Юрий Иванович Мишаткин

Соловушка НКВД

© Мишаткин Ю. И., 2018

© ГБУК «Издатель», оформление, 2018

© Волгоградское региональное отделение общественной организации «Союз писателей России», 2018

Соловушка НКВД

О необычной, счастливой и в то же время трагической судьбе истинно народной певицы Плевицкой я знал довольно много (но далеко не все) из воспоминаний русских эмигрантов первой волны, довоенных публикаций газет Парижа, Берлина, но главная, тайная, тщательно скрываемая от посторонних жизнь Надежды Васильевны осталась спрятанной за семью печатями.

Почти четверть века я, автор ряда книг и пьесы о чекистах, литературной записи воспоминаний начальника Сталинградского УНКВД, добивался допуска к материалам Иностранного отдела ОГПУ — НКВД СССР 1930–1939 годов о Н. Плевицкой и ее муже Н. Скоблине, не раз обращался с ходатайствами в пресс-центр на Лубянке, но неизменно получал отказ: писать об интересующих меня лицах нецелесообразно по оперативным соображениям, материалы составляют государственную тайну, затрагивают частную жизнь и достоинство проходящих по делу лиц, и в соответствии с законодательством подобные сведения не подлежат разглашению.

Прошла вереница лет. Комитет государственной безопасности страны был преобразован в Межреспубликанскую службу безопасности, Агентство Федеральной безопасности, Министерство безопасности, затем в Федеральную службу безопасности России, и я наконец-то получил долгожданные документы.

На обложках серых папок Объединенного Государственного политического управления СССР с грифом «Строго секретно» было выведено каллиграфическим почерком: «ЕЖ-13 — «Фермер», «Фермерша».

Аккуратно пронумерованные, подшитые агентурные сообщения разведчиков-нелегалов из Парижа, Варны, Риги, Нью-Йорка, копии отправленных из Москвы инструкций, приказы с очередными заданиями, справки, вырезки белоэмигрантских газет о шумном политическом процессе 1938 года. Последними в папке были ходатайства о получении советского гражданства бывшего генерала Николая Скоблина и его жены Надежды Плевицкой, чей чарующий, завораживающий голос сохранили старые граммофонные пластинки фирм «Патэ» и «Амур».

Пролог

Горек хлеб изгнанья

И круты чужие лестницы.

Данте Алигьери

Это казалось весьма странным, даже диким, но ко второму году заключения узница одиночной камеры женской каторжной тюрьмы во французском городке Ренн привыкла к несвободе.

Когда от одиночества, чувства безысходности становилось совсем невмоготу, хотелось кончить счеты с жизнью — затянуть на шее поясок халата, осколком оконного стекла перерезать на запястье вены, заключенная № 9202 прогоняла страшное желание. Начинала мерить камеру шагами и восстанавливать в тускнеющей день ото дня памяти пережитое, где были охапки цветов многочисленных поклонников, гром аплодисментов зрительного зала, восторженные рецензии в газетах, журналах, любовь и измена, бегство из объятой Гражданской войной России в пугающую неизвестность, гастроли в странах Европы, Америки, четыре замужества… Одновременно с греющими душу воспоминаниями о радостном, истинном женском счастье всплывало печальное, впрочем, без печали жизнь показалась бы неполной, обделенной. № 9202 старалась не думать о том, что привело к пропаже мужа, а ее на скамью подсудимых и в тюрьму (не желала бередить раны изболевшейся души), гасила все тщательно утаенное от следствия:

«Моя тайна не принадлежит мне, тайну следует позабыть, чтобы не дай бог ненароком не проговориться во сне. Обязана вычеркнуть из памяти все, что знала «Фермерша», — имена товарищей, явки, адреса, пароли и, главное, шифр! Все это должно умереть вместе со мной».

Каторжанка мысленно представляла, что находится в своем любимом загородном доме в Озуар-ля-Ферар, где уютно, до слез все трогательно. В такие минуты приходила необходимая в тюремном одиночестве безмятежность, которая ненадолго помогала забыть о зовущих в могилу мыслях. Единственное, что продолжало мучить, было непроходящее беспокойство о муже: где Коля, что с ним, раз не попал на скамью подсудимых, приговорен заочно, значит, сумел покинуть Францию, быть может, добрался до Москвы?

«Но тогда отчего молчит, не дает о себе знать, не подает сигнал, что товарищи с Лубянки ищут возможность вызволить меня из заключения, тайными тропами, несмотря на войны в Европе, доставить на Родину, как это успешно сделали с Сережей Эфроном?.. Почему Москва набрала в рот воды? Ведь «Фермерша» на допросах и процессе никого и ничего не выдала: ни известных ей адресов-явок, ни шифра — перед Родиной я безгрешна! Другая на моем месте давно ступила бы на тропу предательства, имела бы утешительный приговор, продолжала успешно вести концертную деятельность…»

Вспомнившийся Эфрон, муж поэтессы Цветаевой, тайный сотрудник ОГПУ, благополучно избежал во Франции ареста за участие в похищении (точнее, устранении бывшего агента-чекиста, ставшего невозвращенцем), чуть позже за ним в Москву уехали жена с сыном. По дошедшим слухам, Сергей получил престижный пост в Наркомате внутренних дел. Пребывая в полной изоляции от внешнего мира, каторжанка не могла знать, что в начале осени 1939 года арестовали дочь Цветаевой Алю, спустя два месяца пришли за Сергеем и расстреляли в Орловском централе, сын Георгий (Мур) погибнет в бою в первый год грядущей войны в России, дочь пробудет в заключении и ссылке семь лет…

Заключенная № 9002 отличалась от других обитательниц тюрьмы стойкостью и еще тем, что была единственной иностранкой, русской, эмигранткой. Но главное, получила срок не за банальное воровство, мошенничество, сводничество, торговлю наркотиками, а за шпионаж, участие в покушении на чужую свободу. Известная всему музыкальному миру, сумела в тюрьме сохранить шарм, который на свободе сводил с ума, заставлял совершать глупости многих мужчин, среди которых были даже коронованные особы.

В заключении долго не решалась взглянуть в зеркальце, опасаясь, что испугают появившиеся бледность, новые морщины, увядающая кожа. Радовало лишь похудение, чего безуспешно добивалась на воле.

Она тихо улыбалась, вспоминая взбитые сливки в Риге, рыбные фрикадельки в Мадриде, блины с икрой в русском ресторане в Париже, запеченные в тесте сосиски в Нью-Йорке, жареную осетрину в Берлине, горячий шоколад в Риме… «Знала, что сладкое, мучное вредно, но ничего не могла поделать и не отказывала себе в удовольствии полакомиться…»

Когда все же рискнула посмотреть в зеркало, расстроилась:

«А чего было ждать? Дышу спертым воздухом — прогулки лишь на полчаса, питаюсь одними кашами, картофельным супом, тушеной капустой. Скоро стукнет шестьдесят — годы не в силах скрыть никакой косметикой… Прознай толстушки, что тюрьма способствует избавлению от лишнего веса, и толпами бы повалили в мой Ренн!»

Беззвучно рассмеялась и стала вспоминать день недели и, главное, месяц, число.

«Ноябрь — это точно, а какое число, не скажу… А то, что нынче пятница и завтра суббота знаю без ошибки…»

По субботам в тюремной часовне проходила спевка хора, № 9202 в нем солировала, исполняла песнопения, при этом чувствовала себя приподнято, как бывало на сольных концертах, когда после каждого романса публика неистовствовала, требовала повторения, забрасывала цветами, выносила после концерта из театра к автомобилю на руках…

«Неужели все это осталось в прошлом, никогда уже не повторится?..»

За почти двухлетнее пребывание в тюрьме не получила с воли ни одной передачи, лишь один раз посетил адвокат, не сообщивший ничего утешительного.

«Доложил о неудачных хлопотах по снятию ареста с виллы и находящихся там вещей, чтобы сдать в скупку шубу, получить для меня деньги, необходимые для покупки в тюремном ларьке продуктов. Попытался хитростью выведать номер счета в банке, но я ловко ушла от ответа: адрес банка, счет на мое имя останутся тайной…»

В начале зимы 1940 года, когда Францию оккупировали германские войска, в Ренн с инспекцией женской тюрьмы прибыл обер-лейтенант. Первым делом ознакомился с личными делами обитательниц мрачного здания за высоким забором. Перелистал подшитые в папках документы, и скука, безразличие улетучились, стоило прочесть на деле четкую надпись:

П л е в и ц к а я (Винникова) Н а д е ж д а № 9202 двадцать лет каторги.

«Русская во французской тюрьме? Статья не уголовная, а политическая, такую дают шпионам. Фамилия знакома, надо припомнить, где встречал прежде…»

Немец изъявил желание увидеть русскую, прошел с сопровождающим по длинному коридору, поднялся по узкой лесенке и перешагнул порог никогда не проветриваемой камеры, настоящего каменного мешка.

— Мадам Винникова?

С койки поднялась небольшого роста женщина.

— Правильнее сказать, Плевицкая, как значилась на афишах, Винниковой была до первого замужества в девичестве.

— Обладаю довольно цепкой памятью, и она говорит, что фрау была певицей, которую называли «Русской шпионкой», «Тайным агентом советской полиции».

— А также «Курской соловушкой», — грустно напомнила заключенная.

— Газеты писали, что вы способствовали похищению в центре Парижа высокопоставленного русского генерала, — продолжал обер-лейтенант.

— Не стоит во всем доверять прессе: у репортеров, как правило, богатая фантазия, могли назвать и палачом, колдуньей, виновной в разных грехах, в том числе абсурдных. Журналисты врали без зазрения совести. Вынуждена разочаровать: к шпионажу, похищению не имею касательства, о чем заявляла на следствии и в суде.

Обер-лейтенант потер переносицу, точно будил спящие воспоминания.

— Газеты писали, что исчезнувший генерал был вождем русской эмиграции, главнокомандующим покинувших Россию вооруженных сил, тяготел к Германии, так как был немцем.

— Генерал Миллер, как и его предки, родился в России, являлся, так сказать, обрусевшим немцем. Была с ним хорошо знакома, а с женой даже дружила. — Плевицкая умолкла и подумала, что германец странным образом хорошо информирован о ее прошлом. — Меня можно осудить за любовь к славе, расточительство, наконец за непостоянство в любви или иные грехи, но только не за шпионаж.

Обер-лейтенант изучал заключенную, точно желал разглядеть тщательно скрываемое. Бывшая певица говорила совсем не то, что немец желал услышать, не переступала невидимую черту-границу, за которой прятала сокровенное.

«Умна и хитра как лиса».

Спросил о муже, который избежал ареста, но Плевицкая сослалась на отсутствие информации и подумала, что немец бесцеремонно лезет в душу, спрашивает не из праздного любопытства: «По всему, имеет приказ выведать секреты, надеется услышать то, что осталось неизвестно французам. Буду контролировать каждое свое слово…»

— Отчего вас держат в захолустной дыре, а не в более комфортабельных условиях в Париже? Вы не воровка, не фальшивомонетчица, не содержали притон, были весьма популярны, имели связи в правительстве…

— Пыталась добиться перевода в столицу, но прошения оставили без последствий.

Представитель оккупационных властей задал еще пару вопросов, получил обтекаемые ответы и потерял интерес к русской шпионке.

В конце лета 1940 года Плевицкая подала очередную апелляцию о пересмотре приговора, просила не помилования, а снижения срока и вновь не дождалась ответа.

«Наберусь сил, злости, соберу волю в кулак — ничего другого не остается, не перестану ждать весточки от Коли или товарищей из Москвы…»

Ближе к зиме почувствовала себя хуже — началась бессонница, стало давить в груди, ухудшился аппетит, ослабли ноги, появились боли в суставах. Плевицкая изъявила желание встретиться со священником. Надзирательница доложила начальнику тюрьмы, тот удивился: не была № 9202 на последнем издыхании, чтобы перед уходом в загробный мир каяться. Плевицкая была настойчива, обещала в случае неудовлетворения прошения пожаловаться в Париж. Начальник не желал неприятностей, запросил столицу, и спустя сутки в Ренн прибыл человек с благообразной бородкой, зачесанными на затылок, тронутыми сединой прядями. У начальника тюрьмы приезжий достал из чемодана и облачился в рясу, надел на шею цепь с крестом. Отказался от завтрака и поспешил к русской. Осенил ее крестным знамением и заговорил тихо, вкрадчиво:

— Благодарю рабу Божью за оказанное доверие открыть душу, проститься со всеми греховодными мыслями и чаяниями, которые приходят от неверия во Всеведущего. Дерзость мысли следует умирять, дабы не впасть во искушение, ибо разнузданная, не связанная верой мысль есть острейшее орудие дьявола. Разум от плоти, сила же души — частица духа Божьего, откровения даруется праведному через созерцание. С вниманием выслушаю все, что пожелаете поведать, постараюсь понять и простить прегрешения, кои совершили, в том числе нарушение заповедей, произнесенных Иисусом перед народом в Нагорной проповеди…

— Спасибо за отклик на мой призыв, — смиренно опустила голову Плевицкая. — Безмерно рада видеть и говорить не просто с русским, а слугой Господа нашего.

— Внемлю, сестра, всему, что поведаете. Откройте душу не мне, а Господу нашему на небесах, который все видит и слышит, готов прийти на помощь страждущей в минуту ее печали. Покайтесь в содеянном грехе, тем самым облегчите душу.

— По приговору пробуду тут еще восемнадцать лет. Вряд ли дождусь свободы, видно, помру под чужими небесами. Не раз в жизни оступалась, совершала непозволительные ошибки, шла не туда и не с теми, но в главном старалась быть твердой, не пятиться… В четырех стенах, с дверью под запором время тянется медленно, есть возможность вспоминать, осуждать или оправдывать себя, ведь в многотрудной, отнюдь не праведной жизни бывало все, начиная с полуголодного деревенского детства до признания и славы…

Плевицкая умолкла, точно собиралась с силами перед трудной и дальней дорогой в прошлое.

«Выговорюсь, и чуть полегчает, избавлюсь от непосильного груза. Расскажу о пережитом и, конечно, ни слова о том, что не принадлежит мне — тайну унесу с собой в могилу, чтобы не пострадали курьер «Сильверстов», содержатели явок и, главное, «Фермер», хотя он вне опасности…»

— Простите, батюшка, что моя исповедь будет долгой, но постараюсь не утомить. Итак, раба Божья Надежда Винникова, известная в артистическом кругу и среди почитателей народной песни как Плевицкая и еще «Соловушка», явилась на свет 17 сентября 1884 года в глуши Курской губернии, в деревеньке Винниково, которая дала фамилию многим тамошним крестьянам. Рождение пришлось на день святых Софии, Веры, Надежды и Любови, посему при крещении нарекли Надеждой, но на улице звали Дёжкой…

Глава первая

Солистка Его Величества

Цветут тюльпаны синие

В лазоревом краю,

Там кто-нибудь на дудочке

Доплачет жизнь мою.

А. Ремизов

1

В большой и дружной семье она была последышем. Мать родила семерых, но выпестовать, поставить на ноги, отправить в большую жизнь смогла лишь пятерых.

Радостей в детстве испытала мало, больше было всякой работы по дому, на огороде, в поле. Ласковость матери Акулины Фроловны скрашивала многое, помогала не горевать, забывать об усталости, недоедании, о чем спустя вереницу лет, простившись с уличным прозвищем, вспомнила:[1]

Бывало, сидит моя мать за прялкой и тихо поет, а у самой слезы. Пела она для себя, уходила печаль песни, а я, бывало, выбегу на поляну в вешний день, осмотрюсь кругом на Божий мир, и нахлынет вдруг на душу пресветлая радость, и зальет сердце счастьем. И не знаешь, откуда такое счастье взялось, кого благодарить, какими словами — душа возликует, и сама зальешься радостной песней. А слушают только цветики-травы, светлый простор да птицы щебечут, точно наперегонки славят Того Деятеля Радостей, кто наполняет всю вселенную такой красотой…

Полные хлопот дни начинала в потемках и завершала с заходом солнца, когда ноги от усталости не держали, подгибались, спина не разгибалась, руки каменели, в рот не лез кусок хлеба. Добредя до палатей, валилась точно убитая на лоскутное одеяло. Но услышав за окнами переборы гармошки, вскакивала (куда девалась усталость?) и тайком от матери, сестер убегала на пустошь, где молодежь лузгала семечки, перешучивалась, парни ходили гоголем, девки жеманились.

Наконец все рассаживались на пригорке под кривой березой. Гармонист играл пару-другую прибасок (наигрышей) и переходил к спевке.

Старшие подруги подталкивали Дёжку, дескать, не тушуйся, покажи на что способна — голос ангельский. И младшая дочь государственного крестьянина (в дореформенные времена такие считались свободными, жили на казенных землях, платили ренту) отводила тоскующую по песне душу:

Рассыпался дребен жемчуг, рассыпался,

Подсыпался к красным девкам, к карагоду —

Поиграйте, красны девки, поиграйте,

Пошутите вы, молодушки-молодые,

Приударьте во ладони, приударьте,

Чтоб ревнивые жены выходили,

За собой молодых мужей выводили…

На пустоши все застывали: чистый сильный голос завораживал парней и девушек. Много лет позже повзрослевшая Дёжка довольно часто вспоминала милое сердцу Винниково и песни Курского края:

Хорошо радоваться и горевать с песней наедине, но еще лучше стоять вот так перед толпой и рассказывать людям про горькую долю-долюшку горемычную, о том, как «гуляюшка-голубок, сизы крылья, перья голубок» подслушал тоску девичью, что отдают за постылого…

Стоило умолкнуть, как молодежь, не сговариваясь, в один голос требовала петь еще, и девчушка с пухлым лицом, черными, как спелые ягоды черники, глазами не отказывала.

Ой да на речке, на реченьке,

На пенечке, на камушке,

На беленьком самородушке

Селезень косицы вьет,

А утица купается, серым щеголяется…

Дёжка любила слушать церковный хор в соседнем Осташково — вместе с хоровым пением в сердце входила неуемная радость. А возвращаясь из церкви, неизменно сворачивала в рощу Липовцы, где березы казались невестами в подвенечных нарядах.

Вы комарики-комарики мои,

Комарушки-мушки маленькие,

Всю ночку на лужочку провели,

А мне, молодой, спокою не дали…

Пела, и голос улетал за рощу, холмы, заставлял умолкать и слушать лесную живность, вроде промышляющего в чащобе филина…

Маленький концерт Дёжка завершала песней про спешащего на ярмарку ухаря-купца. В роще, без свидетелей, пелось легко, песни взмывали к небесам и отзывались эхом… Днем из-за нескончаемых работ по хозяйству для песен не находилось времени, как и для учебы, поэтому девушка проучилась в церковно-приходской школе лишь три года, всю жизнь писала с ошибками, не могла проверить приходящие из магазинов счета, правильность гонораров, начисление налогов — все это перепоручала другим, то ли мужу, то ли антрепренеру.

Как-то ранней весной, не дотянув до пятидесяти лет, в одночасье преставился отец Василий Абрамович. Прощаясь с усопшим, мать неутешно причитала:

— И на кого покинул нас, сирот? Как теперь прикажешь одной выводок дочерей поднимать, с хозяйством управляться? Неужто придется с сумой по миру пойти, подаяние просить?

Наплакавшись у гроба и свежей могилы, мать била у киота поклоны Николаю Угоднику, жаловалась на ожидаемую нищенскую полуголодную жизнь, просила совета, помощи и заступничества. И святой на старой, от времени потемневшей иконе внял мольбе — вскоре одна из дочерей вышла замуж и уехала в Киев, другую приняли на работу в красильную мастерскую, третья стала подпаском, за труды получала молоком, сметаной, маслом, четвертая оставалась при матери, а пятая, Дёжка-Надя, твердо решила идти в монастырь.

— Не плети чепуху! Выбрось блажь из дурной головы! Зачахнешь среди монашек иль со свету сживут. За монастырской стеной вовсе не рай, а почти каторга; изволь от зари до заката спину гнуть, как на барщине. Ко всему прочему будешь поститься, неделями, а то месяцами на одном хлебе да воде сидеть, ты же любишь вкусно поесть — от курятины за уши не оттащишь, — увещевала Акулина, но Дёжка стояла на своем.

— Не отговаривайте, маменька, желаю не в роще петь, а в церкви — ничего великолепнее ихнего хора не слышала. Когда гостила в Киеве у сестры, целые дни проводила в храме, не могла наслушаться, как под святыми сводами звучали гимны.

— Погубишь молодую жизнь в монастыре! Схватишься, да поздно станет!

Девушка не поддалась на уговоры.

— Тут горбачусь на поле и в огороде, а в монастыре стану трудиться на Боженьку, лишь ему поклоны бить.

Мать махнула рукой и повела Дёжку в ближайший, в восемнадцати верстах от Винниково монастырь Коренная пустынь, куда богомольцы из многих краев шли поклониться лику Знамения Божьей Матери.

Над монастырским собором плыл чистый и мощный колокольный звон — было воскресенье. Дёжка замерла с открытым ртом. Мать с дочерью узнали, что необходим вступительный взнос за постриженье, затем надо выдержать трехлетнее послушание.

— Вместо денег, которых нет, примите пятерку гусей, мешок гречки и две шали из козьего пуха — сама связала, — предложила игуменье мать.

За глухой монастырской стеной все оказалось совершенно не таким, как мечталось. Среди монашек, послушниц царили жадность, наушничество, воровство, соперничество, гуляли сплетни, случались даже драки. Отрадой стали церковные праздники, и еще ярмарки, куда девиц в черных косынках посылали торговать писанками, ладанками, просвирками, крестиками, собирать в кружки подаяние. На ярмарках все ходило ходуном, пело и плясало, если ссорились, то ненадолго. От разложенного на прилавках товара разбегались глаза, хотелось приобрести и то и другое, примерить сарафан, кокошник, попробовать пирожок с зайчатиной и невиданные финики, винные ягоды, грецкие орехи.

Однажды под вечер в кругу ровесниц Дёжка затянула одну из любимых песен — плач про неразделенную любовь полюбовницы князя. Игуменья послушала и изрекла:

— Больше такое непотребное похабство не желаю слышать. Будешь петь другое, пойдешь в церковь хористкой, раз Бог не обидел голосом и слухом.

Спустя много лет Плевицкая призналась:

И зачем я выросла, лучше бы так и остаться мне маленькой Дёжкой, чем узнать, что и тут, за высокой стеной, среди тихой молитвы копошится темный грех, укутанный, упрятанный. Лукава ты, жизнь, бес полуденный…

2

В церковном хоре пела недолго, виноват в том был цирк, прибывший в Курск и установивший на Георгиевской площади шатер с ареной, лавками для зрителей. В городе запестрели афиши, приглашающие поглазеть на паноптикум, панораму кораблекрушения, громадного питона, зебру, верблюда, пони, акробатов, фокусника, силачей, глотателя огня — факира, танцующих лошадей.

В первый день гастролей цирка Дёжка сменила черное одеяние на цивильную кофту, юбку, выскользнула за ворота и стремглав бросилась на площадь.

Представление настолько заворожило, что к концу его ноги сами привели Дёжку за кулисы.

Грузный, страдающий одышкой хозяин цирка пил квас, вытирал шею платком. При виде малорослой девчушки мсье Мишель (он же Мойша Шварц) ни о чем не спросил — все было ясно и так.

— Вижу, желаешь служить у меня. Сколько лет исполнилось?

— Шестнадцать, — еле слышно произнесла Дёжка.

— По виду меньше, впрочем, сие не столь важно. Что умеешь?

— Петь.

— У меня надо танцевать на коне, ходить по канату, летать на трапеции. Явилась не по адресу, ступай в летний театр, там дают концерты, поют, играют балалаечники и ложкари.

На следующий вечер Дёжка была возле театра с большой у кассы афишей с белозубой, ослепительной красоты женщиной в расшитом сарафане и кудрявым парнем с балалайкой.

Билет на галерку стоил двугривенный. Дёжка поднялась по крутой лестнице под самую крышу, прижалась к барьеру балкона.

Раздался третий звонок. В люстре погасли лампы. Грянул невидимый оркестр. Пополз вверх занавес.

У Дёжки сдавило дыхание: на сцене в два ряда стояли парни и девушки, все разодетые, как на афише. Из-за кулис вышел плюгавый дядька, встал перед хором, взмахнул руками — и полилась песня. Тотчас девушка забыла про монастырь с его строгим уставом, о неизбежном наказании за уход в город, настолько взяла в плен песня в профессиональной обработке, с аккомпанементом…

Когда концерт подошел к концу и все зрители покинули театр, одна лишь Дёжка продолжала сидеть на галерке — ноги точно приросли к полу.

— Уснула аль некуда идти на ночь глядя? — спросила уборщица.

— Мне б работу получить, на любую согласна, лишь бы петь, — призналась Дёжка.

— С этим ступай прямым ходом к хозяйке хора и музыкантов. Не пугайся, что с виду грозная — душу имеет добрейшую. Коль приглянешься — возьмет, а нет — от ворот поворот.

Александра Владимировна Лилина в свое время была запевалой, солировала, позже стала хормейстером, дослужилась до руководительницы хора, точнее, ансамбля, куда входили певцы, танцоры, трио балалаечников, гусляр, дудочник.

— Говоришь, не чураешься любой работы, не станешь от нее бегать? Хорошо, что к лени не приучена. Спой что-нибудь.

— Без гармошки иль балалайки? — удивилась девушка.

— Пой а капелла, что, понятно, сложнее.

«Не буду волноваться», — приказала себе Дёжка и несмело, затем громче затянула «Ехал на ярмарку ухарь-купец».

— Голос довольно сильный, чистый. По тембру смахивает на цыганский. И внешний вид цыганистый, лишь нос подкачал — сильно курносый, — говорила Лилина, разглядывая девушку. — С такими, как у тебя, данными грешно зарывать талант в землю. Беру. Вначале познаешь азы музыкальной грамоты. Не будешь лениться, покажешь усердие и дорастешь до солистки. Как зовут?

— Дразнят Дёжкой, крещена Надеждой, — прошептала девушка, еще не веря в свалившуюся удачу: вместо затхлой кельи оказаться в наполненном пением мире.

Лилина задумалась.

— Про деревенское прозвище забудь, останешься Надеждой. Жить станешь с хористками. Сумеешь проявить характер, поставить себя — не будут обижать. Утром не опоздай на спевку.

3

Номер в гостинице был на четверых. Соседки встретили новую жиличку настороженно, как предупредила Лилина.

— Тебе не в хоре петь, а в школе учиться читать, писать. Рано из родного гнезда выпорхнула, как бы крылышки не опалила, что в твои годы частенько случается.

— Чем госпожу Лилину очаровала? Голосом? А ну возьми верхнее ля. Не желаешь иль не ведаешь, что это такое? — Для хозяйки будешь Винниковой Надеждой, а для нас Дёжкой.

Первую ночь под новой крышей Надя почти не сомкнула глаз, причиной тому был не только храп и сопение хористок, а предчувствие прихода новой жизни, где нет места крестьянской работе, монастырским молитвам…

Утром в летнем театре состоялась спевка-репетиция. Надя послушно, усердно и очень успешно выполняла все, что говорила Лилина, и спустя неделю стала полноправной участницей концертов.

Жизнь хора была бродячей — сегодня выступать в губернском центре, завтра в заштатном городишке, который с трудом отыщешь на карте, и так чуть ли не круглый год с бесконечными переездами. Между концертами сборы в дорогу, тряский, пахнущий потом, дымом вагон третьего класса, постоялые дворы, меблирашки, новые репетиции. За восемь месяцев хор с музыкантами проехал всю Малороссию, побывал на Черноморье, по пути не пропустил ни одной ярмарки. Бывало, выступали под открытым небом по соседству с балаганом, где демонстрировали усатую женщину с острова Мадагаскар, паука с человеческой головой. Петь приходилось под звериный рык, шипение иглы на грампластинке, игру шарманки, повизгивание колеса карусели.

Не зная нот, Надя учила мелодии с голоса, делала заметные успехи и однажды солировала в марше из оперы Л. Мейербера «Пророк». Новой хористке завидовали, в глаза называли «выскочкой», «недотепой», «деревенщиной». Дёжка делала вид, будто не слышит недоброжелателей, не видит косых взглядов, и радовалась пятнадцати целковым в конце каждого месяца. Училась танцевать, чтобы выступать в дивертисменте, поставленном Вацлавом Нижинским, солистом Мариинского театра, в будущем ведущим танцовщиком «Русских сезонов» в Париже.

К концу своего первого сезона Дёжка-Надежда не заболела премьерством (хотя имела большой успех у зрителей — встречали и провожали шквалом аплодисментов, криками «браво»), осталась такой же, какой пришла к Лилиной, — скромной, непритязательной в еде, безразличной к нарядам. Как-то во время исполнения коронного номера «Ухарь-купец», после фразы «И девичью совесть вином залила», горестно взмахнула рукой и, пританцовывая, ушла за кулисы. Зал взорвался. С того дня закрепила походку и повторяла удачный уход.

Стали привычными бесконечные переезды, ночи под разными крышами, питание всухомятку или в трактирах, выступления в народных домах, ресторанах, в цирке.

Среди поклонников Нади Винниковой были не просто состоятельные люди, но баснословно богатые, которые забрасывали цветами, уставляли сцену корзинами с фруктами, дарили отрезы, драгоценности. К чести девушки, она не позволила ни одному поклоннику воспользоваться ее наивностью, неискушенностью. Как попавший из норки на свет зверек, Надя была предельно осторожна, даже пуглива, отметала предложения стать содержанкой, толстосумам давала от ворот поворот, хотя ей льстило внимание солидных мужчин.

Несмотря на успех певицы, Лилина продолжала учить молодую хористку:

— Голос у тебя, как говорится, от Бога, но не для исполнения классического репертуара, тем более арий из опер, а лишь народных песен, романсов…

Бывшая певица посоветовала ни в коем случае не курить, не употреблять спиртное, в мороз закрывать рот шарфом, одним словом, беречь голосовые связки.

Первые большие гастроли прошли в Царицыне. Хор (газеты прозвали его «кафешантанным») пел в ресторане Рахитского, репертуар был очень русским.

…Русская песня — простор русских небес, тоска степей, удаль ветра. Русская песня не знает рабства. Заставьте русскую душу излагать свои чувства по четвертям — тогда ей удержу нет. И нет такого музыканта, который мог бы записать музыку русской души: нотной бумаги и нотных знаков не хватит. Несметные сокровища там таятся — только ключ знает, чтоб отворить сокровищницу. Ключ от песни недалешенько зарыт, в сердце русское пусть каждый постучит…

Трудно сказать, сколько лет Надежда ездила бы по городам и весям, если бы Лилина без памяти не влюбилась в перса и тот не увез руководительницу хора на Кавказ. Оставшись без хозяйского профессионального глаза, хор быстро распался. Наде повезло встретить антрепренера Штейна, который взял молодую певицу в Одессу, где осень и зиму она выступала в парке «Аркадия», а потом в Москве, в саду «Эрмитаж», куда не чурались захаживать банкиры, генералы, сановники.

— Вкладываю в тебя рубль, надеюсь получить два, — признался Наде Штейн, и не ошибся, не остался внакладе.

Стоило состояться на московской сцене дебюту новой исполнительнице народных песен, как по городу разнеслась весть о чудесной певунье из глубинки, почти ребенке.

В первом отделении Надя выступала с небольшим хором, изредка была запевалой, во втором солировала. Завершался концерт под дружные «бис», «браво» — зрители стоя приветствовали рождение истинно русской певицы. Не было ни одной газеты, которая бы не откликнулась на выступления, мастерству Нади дали высокую оценку.

Жизнь сразу изменилась. Забылись завистливые хористки, бесконечные скитания с труппой, можно было ни в чем себе не отказывать, питаться в первоклассных ресторанах, переехать из гостиницы в меблированную с телефоном и ванной квартиру на Арбате, шить наряды у лучшей модистки, приобретать радующие любую женщину безделушки, белье из Франции, отсылать матери в деревню по пятьдесят, а то и по сто целковых…

Все в один голос пророчили ей большое будущее, журналисты (в первую очередь музыкальные критики) награждали Надю лестными эпитетами, соревнуясь с коллегами в проявлении восторга.

«Жаль, мать неграмотна, не то бы прочла, как ее Дёжку расписывают: приеду в деревню и зачитаю, чтоб гордилась. Знаю, станет советовать не терять головы, блюсти себя во всем, не поддаваться всякому искушению, хранить девичью честь…»

Жизнь угораздила меня прыгать необычайно: из деревни в монастырь, из монастыря в шантан. Но разве меня тянуло туда чувство дурное? Когда шла в монастырь, желала правды чистой, но почуяла там, что совершенно чистой правды нет. Душа взбунтовалась и кинулась прочь. Балаган сверкнул внезапным блеском, и почуяла душа правду иную, высшую правду — красоту пусть маленькую, неказистую, убогую, но для меня, и невиданную…

От статей, грома аплодисментов поклонников-почитателей чувствовала себя парящей под облаками — голова кружилась от нахлынувшего счастья. И очнулась лишь после скоропалительного замужества. Танцор Варшавского правительственного театра Эдмунд (он же Эдуард) Мечиславович Плевицкий, статный, красивый, вальяжный, в которого влюблялись чуть ли не все дамы, выбрал в жены не знатную и богатую, не писаную красавицу, а деревенскую, без наследства, тем более счета в банке, скуластую, со вздернутым носом, сочным ртом, раскосыми глазами, смоляной косой простую девушку, зато обладающую внутренним огнем.

Нахлынувшее счастье длилось ровно неделю, затем Плевицкий пропал на целую ночь, спустя несколько дней отлучку повторил. Возвращался невыспавшимся, еле доходил до кровати, пачкал наволочку следами губной помады на щеках и шее, звал каких-то Лолиту, Марию. Надежда с ужасом смотрела на ее несравненного Эдмунда, не могла поверить, что это тот самый красавец с манерами гусара, который недавно казался самым желанным, галантно ухаживал, чуть ли не носил на руках. Сейчас на кровати лежал совершенно чужой, мятый, похотливый незнакомец…

«Как могла клюнуть на внешний лоск, не разглядеть мелкую душонку развратника? Изволь теперь расплачиваться…»

Отоспавшись, муж жаловался на раскалывающуюся голову, требовал шампанского, корил Надю за поклонников, читал скучные нотации, а вечером вновь пропадал.

«У кого-то первый месяц замужества медовый, у меня он горький».

Будучи от рождения решительной, обладая сильной волей, Надя одним махом разрубила все, что связывало с Плевицким, переехала от него в другую гостиницу, в душе все же надеясь, что Эдмунд одумается, перестанет волочиться за танцовщицами, приползет на коленях, попросит прощения.

«Нет! — останавливала себя Надя. — Извинения, клятвы не помогут, измену, предательство не прощу!»

От кратковременного замужества остались горечь, жалость к самой себе и новая фамилия, которая с годами стала известна всему музыкальному миру.

Когда глубокой осенью 1924 года в Берлине после концерта передали записку, не сразу поняла, что пишет Эдмунд. Захотелось увидеть, каким он стал спустя годы, как жизнь изменила его, сухо и строго попросила передать, что не имеет времени и желания встречаться с господином.

4

Концертную деятельность Плевицкая прервала на непродолжительное время, чтобы обновить репертуар. Стала исполнять и нравящиеся публике цыганские песни (не таборные, а псевдоцыганские), душещипательные романсы — многие незаслуженно позабытые.

Выступала с оркестром под управлением Андреева. На гитаре и гуслях играли непревзойденные И. Рябов, А. Зарема, он же Розенвассер, автор популярных, ставших народными песен «Шумел, горел пожар московский», «Черные очи» на стихи Е. Гребенки. Концерты завершала неизменной, любимой публикой «Помню я еще молодушкой была». Познакомилась и спела дуэтом с лирико-драматическим тенором Николаем Фигнером (родным братом бомбистки Веры Фигнер).

Со временем репертуар пополнился знакомыми певице с детства курскими песнями, неизменно исполняла «Славное море, священный Байкал», песни о кандальной дороге за Уралом, удалом разбойнике Чуркине, не сдавшемся врагу гордом крейсере «Варяг». С легкой руки бойкого репортера Плевицкую стали именовать «Соловушкой», точнее, «Курской соловушкой», имя это прижилось, стало кочевать из рецензии в рецензию, «Соловушкой» начал звать даже Федор Иванович Шаляпин, давший ей совет не замахиваться на оперные арии, классический репертуар:

— Вы истинно народная, вот и пойте созданное в народе, а на аристократов плюйте.

Не только в губернских городах, но и в Москве концерты Плевицкой неизменно собирали полные залы, публика требовала повторять понравившиеся песни, романсы, что Надежда делала с удовольствием.

С выступлений возвращалась, не чувствуя усталости, как на крыльях. Следом одевальщица вносила корзины цветов, которым вскоре стало тесно в комнатах. Завистники (у какой актрисы их нет?) называли Надежду «кафешантанной канарейкой», но были вынуждены умолкнуть, когда стало известным высказывание Ф. Шаляпина: «Плевицкая — новая звезда русской эстрады, продолжательница и пропагандистка традиций народного искусства».

Билеты на концерты раскупались сразу, театральные кассы брали, как говорится, с боем. На растущей день ото дня популярности Надежды грели руки перекупщики билетов, заламывающие за них баснословно высокую цену. Перед концертами «Соловушки» пустели ближайшие к театру цветочные магазины.

Как правило, Плевицкая начинала с печальной «Тихо тащится лошадь», про деревенские похороны, и более чем двухчасовое выступление завершала песней про ухаря-купца.

В те годы в Новом Московском общедоступном Художественном театре (будущий МХАТ) работал композитор Илья Сац, он ободрил Надежду, заметив, что она счастливо отличается от сольных певиц:

— У вас, голубушка, все предельно натурально. Поете без наигрыша, точно исполняете не чужой текст, а высказываете сугубо личное, сокровенное, наболевшее, исповедуетесь. Не растеряйте это чувство и способности, не жеманьтесь, держитесь с достоинством, как царица.

На гастролях в Царицыне за кулисы передали визитную карточку.

Надя тут же выскочила в коридор.

— Где он? Нельзя гения заставлять ждать!

Известный тенор прохаживался у доски с расписанием репетиций.

— Простите великодушно! — залепетала Надежда, неловко оправдываясь за появление перед гостем с распущенной косой.

— Полноте, — Собинов притронулся влажными губами к руке певицы. — Вы очаровательны и непричесанная. Посчитал необходимым выразить искреннее восхищение, пришлось нарушить отдых, но пленили искушенного профессионала, который скептичен к разного рода выскочкам. Не признавал в искусстве самоучек, считал, что, как бабочки-однодневки, они быстро сгорают, пропадают с небосвода, но, услышав вас, изменил мнение.

Не слушая благодарностей от смущенной певицы, Собинов дал практические советы в сольном пении, обещал провести пару уроков, на прощание посоветовал:

— Не спалите крылышки в испепеляющем пламени славы. В недалеком будущем ожидайте приглашения в Царское Село, споете для августейшей семьи и государя императора.

Надежда слушала, прижав ладони к пылающим щекам, еще не веря, что видит самого Собинова, слышит обещание быть представленной царю. Но минул месяц, и Плевицкая оказалась в столице и с замиранием сердца приняла приглашение посетить императорский дворец.

Прислали придворную карету с лакеем в красной крылатке, обшитой желтым галуном. С трепетом вошла во дворец, поднялась по лестнице и замерла, увидев лучистый взгляд Николая II…

На вечере присутствовали близкие к престолу московский губернатор Джунковский, генералы Комаров, Плеве, фрейлина Вырубова, князь Голицын, принц Ольденбургский и, что самое главное, супруга царя, их очаровательные дочери-принцессы, наследник престола Алексей — его держал на руках рослый солдат.

Петь перед такой публикой было боязно. Волнуясь, Плевицкая исполнила «Хасбулат удалой», «Пара гнедых» на музыку Я. Пригожина, «Ночи безумные» на стихи Апухтина, «Ямщик, не гони лошадей» Я. Фельдмана и «Ну, быстрее летите, кони», посвященную флейтистом Н. Бакалейниковым Плевицкой. После песни «Вот тройка борзая несется» царь шепнул сидящей рядом супруге:

— От этой песни сдавило горло.

Перед императором, его семьей, приближенными Надя не стала исполнять рассчитанные на невзыскательный вкус «Дышала ночь восторгом сладострастья», «Зингертель, моя цыпочка, сыграй мне на скрипочке», «Лобзай меня»…

Завершила песней «Наша улица, зелены поля» в оранжировке Я. Чернявского (Цимбала), также посвященной ей. Спустя двадцать лет вспоминала:

Я пела то, что было мне по душе. Спела я и песню революционную про мужика-горемыку, который попал в Сибирь за недоимки. Я, быть может, умудренная жизнью, схитрила бы, но тогда была простодушна, молода, о политике знать не знала, а о партиях разных и в голову не приходило, что такие есть. А песня-то про горюшко горькое, про долю мужицкую: кому мне и петь-рассказывать, как не царю своему батюшке?

Что-то подтолкнуло спеть заздравную, чуть изменив слова. Пропоем заздравную, славные солдаты, Как певали с чаркою деды наши встарь. Ура, ура грянемте, солдаты, Да здравствует русский наш сокол-государь! Солнышко красно, просим выпить, светлый царь! Как певали с чаркой деды наши встарь. Ура, ура грянемте, солдаты. Да здравствует русский наш родимый государь!

С последними словами, с поклоном, поднесла хозяину Земли Русской чашу с вином, и царь медленно ее осушил, затем одарил пасхальным яйцом работы Фаберже с портретом всей августейшей семьи.

— Мне доложили, что не учились петь и не учитесь! Оставайтесь такой, какая есть. Много слышал ученых «соловьев», но они пели для уха, вы же поете для сердца. Самая простая песня в вашей передаче проникает в глубины души.

Оценку императора слышали дворцовый комендант В. Войков, врач П. Бадмаев, ктитор Исаакиевского собора Е. Богданович, лейб-медик Е. Боткин, великая княгиня Елизавета Федоровна.

Царь продолжал:

— Рад, что держава моя не иссякла талантами, вы тому пример.

«Он ничем не отличается от публики в проявлении чувств, — отметила Надежда. — Петь для такого ценителя — одно удовольствие».

Расточали комплименты и царица с дочерьми, что в эмиграции очень помогло Надежде в налаживании необходимых контактов с монархистами, оставшимися в живых членами Дома Романовых.

Сезон 1909/10 года прошел блестяще. Концерты состоялись в Крыму, Бессарабии, на Украине, в городах Поволжья, пару раз пришлось петь в Бухаресте, были записи на граммофонную пластинку, съемки в синематографе у режиссера Я. Гардина в лентах «Во власти тьмы», «Крик жизни» (одну из сцен сняли в деревне Винниково, где Надежда затеяла строительство дома-терема).

Смена городов и сцен, новые знакомства, ужины в честь гастролерши, интервью с газетчиками слились в яркое пятно, где ослепительной незабываемой вспышкой было выступление с Шаляпиным. Федор Иванович произнес речь в честь певицы и спел с ней романс «Помню я еще молодушкой была», который Надежда прежде исполняла не в той тональности, неверно делала акценты, излишне драматизировала. Были новые встречи с Собиновым (с ним Плевицкая спела дуэтом «Ваньку-встаньку» А. Даргомыжского), с истинным почитателем и знатоком фольклора великим князем Сергеем Михайловичем, который подарил романсы на стихи внука Николая I Константина «Растворил я окно», «Умер бродяга в больнице военной». Пришлось один раз делить сцену в сводном концерте с прима-балериной Александрийки Матильдой Кшесинской, которая танцевала в весьма фривольных нарядах. Записала новые грампластинки, на одной «Лучинушка», «Липа вековая», «Всю-то я вселенную проехал». Фирма «Патэ» выпустила диск громадным по тем временам тиражом, пластинки быстро раскупили, Плевицкая встречала их в Дании, Америке…

Хвалебные рецензии, почетное звание «Солистка Его Императорского Величества», высокие гонорары казались сном, чудесной сказкой.

«Проснусь однажды, и все испарится словно туман… Если это сказка, пусть завершится счастливым финалом — героиня выйдет замуж за прекрасного принца, станет королевой. А прославления не испортят, не сделают гордой, заносчивой: какой была, такой и останусь…»

Надпись на фотографии:

Моему родному Жаворонку, сердечно любящий ее.

Шаляпин

Журнал «Театр и искусство». 1910. № 28:

Из народной целины выходят Шаляпин, Плевицкая, Горький. Выйдут еще сотни и тысячи народных, оригинальных, органических натур.

Савва Морозов. Журнал «Русское слово». 1912. № 14:

В госпоже Плевицкой теплится светлая искра, та самая, которая из вятской деревни вывела Ф. Шаляпина, из патриархального старокупеческого дома Станиславского, из ночлежек Максима Горького.

Бенуа, либреттист балетов Стравинского:

Имя этого номера («Ухарь-купец» в балете «Петрушка». — Ю. М.) пришло ко мне в голову, когда я услышал популярную песенку Плевицкой, которая в те дни приводила в восторг всех — от монарха и до последнего подданного — своей типично русской красотой и четкостью таланта.

Л. В. Собинов «Рампа и жизнь»:

По-моему, всё имеет право на существование, что сделано с талантом. Возьмем Плевицкую, разве это не яркий талант-самородок? Меня чрезвычайно радует ее успех, и я счастлив, что удалось уговорить Надежду Васильевну переменить шантан на концертную эстраду.

С. Мамонтов. «Русское слово». 1910. 1 апреля:

Н. В. Плевицкая не кончала консерваторий, филармоний, дыхание у нее не развито, голос на диафрагме не поставлен, общее музыкальное образование более чем скудно, а между тем она увлекает самую взыскательную публику, как это редко удается даже певцам, награжденным золотыми медалями. Когда г-жа Плевицкая появляется на эстраде, вы видите простую, даже некрасивую русскую женщину, не умеющую как следует носить свой концертный туалет. Она исподлобья, недоверчиво глядит на публику и заметно волнуется. Но вот прозвучали первые аккорды рояля — и певица преобразилась, глаза загораются огнем, лицо становится вдохновенно красивым, является своеобразная грация движений, и с эстрады слышится захватывающая повесть переживаний бесхитростной русской души.

А. Кутель, критик. 1913:

Она стояла на огромной эстраде в белом платье, облегающем стройную фигуру, с начесанными вокруг головы густыми, черными волосами, блестящими глазами, большим ртом, широкими скулами и круто вздернутыми ноздрями.

Она пела, не знаю, может быть, рассказывала. Глаза меняли выражение, движения рта и ноздрей были, что раскрытая книга. Говор Плевицкой самый чистый, самый звонкий, самый очаровательный русский говор. У нее странный оригинальный жест, какого ни у кого не увидишь: она заламывает пальцы, сцепивши кисти рук, и пальцы эти живут, говорят, страдают, шутят, смеются…

«Ялтинский вестник». 1909. 1 октября:

Артистка правильно выбрала свой жанр — народные песни. Характерная черта артистки — сочетание драматического дарования с вокальным искусством, игра с пением. Только вместе сплетенные эти свойства позволяют артистке так проникаться психологией песни, что она создает полную иллюзию жизни.

Глава вторая

Одиссея Надежды Плевицкой

Подвиг есть и в сраженье,

Подвиг есть и в борьбе,

Высший подвиг — в терпенье,

И в любви, и в мольбе.

А. Хомяков

1

Со временем ухажеров стало столь много, что Надя устала выслушивать признания в любви, предложения руки и сердца. Многим (если не всем) вздыхателям не было никакой веры.

«Желают окрутить деревенскую девушку, считают, запоют соловьем — и я растаю, сдамся. Дудки! В полюбовницы не пойду, и вновь замуж тоже. На мякине не проведут, стала осмотрительнее: не зная броду, не полезу в воду. Сладким речам знаю цену, не верю ни одному слову, мужчины все лгуны», — думала Дёжка, но стоило на горизонте появиться блестящему, с истинно аристократическими манерами галантному поручику Кирасирского полка, сразу забыла, как подло обманул муж.

Поручик Шангин очаровал с первой встречи, затмил всех вьющихся вокруг певицы вздыхателей. Надежда отменила пару репетиций и один концерт. Душа пела от охватившего счастья. Стоило проститься с офицером, как ждала новой встречи, цветов, звонков по телефону, записок. Забылось, как с презрением отзывалась о мужском непостоянстве — новое чувство захватило Дёжку.

Летом четырнадцатого года грянула свадьба. Из собора новобрачные на фаэтоне поехали в загородный ресторан, где собрались близкие люди, родственники Шангина. Было много подарков — меха, вазы, коробки со столовыми сервизами, рулоны кружев, настенные часы, морской пейзаж кисти Айвазовского. Гуляли до утра, провожая белую ночь.

— Выбрали маршрут свадебного путешествия? — поинтересовались у новобрачных. Надежда обернулась к мужу, давая понять, что это решает не она.

— Точно не знаем, — признался Шангин. — Поедем в Европу, как говорится, куда глаза глядят, быть может, остановимся в Швейцарии.

Надежда согласно кивнула, подумала, что наконец-то забудет репетиции, споры с антрепренером.

«Стану обычной женщиной, которой улыбнулось счастье. Трудом заработала право ничего не делать пару недель. Стану наслаждаться бездельем и любить, любить, любить!..» Первую остановку сделали в Праге, где посетили казино, затем покатили в Женеву, поднялись в горы за эдельвейсами. В отель возвращались под утро. Надежда на пороге сбрасывала туфли, бросалась на кровать, чтобы поспать, а вечером снова идти в ресторан, вести пустые разговоры с соотечественниками…

Очередную ночь катались в лодке по озеру, а утром Плевицкая проснулась от прикосновения мужа.

— Извини, что нарушил сон, но обстоятельства требуют срочного отъезда.

— Но нас ждет Лозанна, затем Париж! — капризно напомнила Надежда.

Всегда собранный, умеющий держать в узде эмоции, Шангин на этот раз был непривычно взволнован, говорил отрывисто, глотая слова:

— Началась война. Ее ждали, но не верили, что в нее втянут Россию. Бои ожидаются долгими и кровопролитными. Немцы предъявили ультиматум, потребовали приостановить у нас мобилизацию, министр Сазонов отверг требование, и кайзер объявил войну. Мы обманывались, когда думали, будто война не коснется родины…

— Но вчера на озере никто ни словом не обмолвился о войне!

— Это было вчера, ныне все говорят только о бомбежках с аэропланов, боях в Закарпатье, наступлении германцев.

— Война придет сюда?

— Швейцария соблюдает нейтралитет, мы с Францией, Британией вынуждены защищаться.

Не понимая всего случившегося, Надежда смотрела на мужа широко распахнутыми глазами.

— Поспеши со сборами, иначе закроют границу, мы застрянем в Швейцарии.

— Едем домой?

— Куда еще? — вопросом на вопрос ответил Шангин. — Я офицер, обязан вернуться в часть, чтобы исполнить святой долг. Впрочем, если пожелаешь, оставайся, здесь не будет эпидемий, голода…

— В чужой стране, не зная языка? Ну уж нет!

— Жаль, конечно, что свадебное путешествие приходится прервать. Не отчаивайся, хотя впереди трудное путешествие через несколько стран, главное, не стать интернированными.

Путь домой длился две недели. Не сразу добрались до турецкого порта, где пришлось ждать парохода, затем плыли в Крым. В Ялте пересели в дилижанс. Тряская езда по извилистой, петляющей дороге. Трое суток в забитом пассажирами вагоне…

В Петрограде Шангин облачился в военную форму, умчался в полк и вскоре отбыл на Румынский фронт.

Газеты не уставая трубили о скорой, почти молниеносной победе над германцами, которые пугали газовыми атаками, но минул месяц, другой, и пресса стала сдержаннее, о делах на фронтах писали коротко — хвалиться было нечем. Планы российского командования по отражению нападения агрессоров, успешному продвижению рухнули.

Почти целиком погибла в Мазурских болотах армия генерала от кавалерии Самсонова, сам Александр Васильевич попал в окружение и то ли утонул в трясине, то ли застрелился.

Читая про неудачи на передовой, Плевицкая молила Бога не дать погибнуть мужу. Чтобы круглые сутки не думать о подстерегающей Шангина смерти, развила бурную деятельность, организовала ряд благотворительных концертов в пользу раненых, обратилась к вдовствующей императрице Марии Федоровне, матери царя, с просьбой оказать содействие в отправке в один из полевых госпиталей сестрой милосердия:

Поверьте, это не прихоть, не каприз изнеженной дамочки. Желаю не на словах, а на деле выразить патриотические чувства. Трудностей не боюсь, залог тому — трудовое детство. Согласна работать сиделкой, санитаркой, менять повязки, выносить с поля боя раненых. Вы сами с великим княгинями работаете в лазаретах, чем же хуже бывшая крестьянка, волею судьбы ставшая певицей?

Друзья, знакомые в один голос советовали не делать опрометчивого шага:

— Работа санитаркой найдется в столице. Благотворительные концерты нужнее ухаживания за калеками. За ранеными есть кому присматривать, петь же, как вы, не может никто. Не забывайте, что на фронте гибнут не только от огнестрельных ран, но и от тифа, испанки!

— Не пугайте, не отговаривайте — решила твердо, не отступлюсь, — ответила Плевицкая.

Протекция матери императора возымела действие, Плевицкая сменила концертный наряд на грубошерстное серое платье, косынку с красным крестом и отбыла в прифронтовой Брест.

2

Трудиться пришлось, как другим сестрам милосердия и врачам, под визг шрапнели, стрельбу, артиллерийскую канонаду. Плевицкая стирала грязные бинты, дежурила по ночам возле тяжелораненых, кормила с ложки безруких, купала беспомощных, обрабатывала раны, чистила на кухне котлы.

Почти два тягостных года провела Надежда на фронте. Быстро привыкла к стойкому запаху карболки, ночевкам под открытым небом на подводе. Все, что осталось по другую сторону лазарета, — огни софитов, кокошник на голове, шаль на плечах, гром аплодисментов, букеты поклонников — стало казаться сном. Как-то в дни затишья исполнила в палате выздоравливающих созвучную обстановке песню:

Среди далеких полей на чужбине,

На холодной и мерзлой земле,

Русский раненый воин томился

В предрассветной безрадостной мгле.

Знает он, не дождаться рассвета,

Вражьей насмерть сражен он рукой,

Только раны болят, но не это

Затуманило очи слезой.

«Господи, с радостью я умираю,

За великий народ, за Тебя,

Но болит мое бедное сердце,

И душа неспокойна моя,

Там в далекой, любимой отчизне

Без приюта осталась семья…»

Плевицкая пела и верила, что щемящий душу романс поможет покалеченным быстрее залечить раны, встать на ноги, снова взяться за оружие.

Следующее выступление прошло в австрийском городке, в разбитой снарядом кирхе. Ни рояля, ни пианино, ни баяна не было, пришлось самой аккомпанировать на гитаре. Еще один концерт состоялся на станции в ожидании отправления в тыл вагонов с ранеными. После третьего романса певицу отозвала с импровизированной сцены медсестра.

— Зачем позвала? Мне еще петь. На тебе лица нет: что случилось? — спросила Плевицкая. — Пришел приказ покидать город, надо готовиться к эвакуации?

Медсестра не сразу собралась с силами и пролепетала:

— Новых раненых доставили, один по документам значится Шангиным. Без памяти, живот осколком раворотило, ноги перебиты…

Стало нечем дышать. Надежда стремглав кинулась к дороге, где стояли подводы с ранеными. Муж лежал на носилках, два санитара готовились занести его в вагон. Плевицкая наклонилась над мужем, позвала его, но Шангин не отзывался, пребывая в забытье. Неожиданно открыл глаза, осознанно посмотрел на жену, точно навсегда желал сохранить в памяти, дернулся и затих.

Надежда провела дрожащей рукой по непривычно колючей щеке мужа, и рука замерла: Шангин был холодным…

Похоронили на местном кладбище рядом с могилами других погибших в боях. Наспех сбили крест, на дощечке указали звание, фамилию, инициалы, годы рождения и смерти — между датами уместилась вся недолгая жизнь.

После поминального, по-фронтовому скромного ужина сестра милосердия Плевицкая подала рапорт о желании вернуться в Петроград: было невыносимо остаться там, где все напоминало о супруге.

Путь в столицу пролег через Карпаты, все железнодорожные пути были забиты составами с беженцами. Часто простаивали из-за отсутствия запасного паровоза, топлива.

В одну черную, как воронье крыло, ночь на состав напали бандиты. Надежде удалось спрятаться под лавку. Радовалась, что не надругались, тем более не убили. Похищенного чемодана было не жаль — ничего ценного не везла.

В Киеве пересела в вагон первого класса.

— Отдыхайте, ни о чем не беспокойтесь, я покараулю в коридоре, — предложил сосед по купе, раненный в руку штабс-капитан, и вышел, задвинув за собой дверь.

«Мир не без добрых людей, — благодарно подумала певица. — Дай-то бог, чтоб по пути в водокачках была вода, хватило для топки дров, мазута, никто вновь не напал…»

Впервые за неделю с лишним как следует выспалась. Проснулась — и не увидела попутчика.

«Не прилег, боялся стеснить, воспитание не позволило провести с дамой ночь в одном купе… Невозможно подозревать в чем-то плохом: попался добрый, внимательный. А может, галантность напускная, желает приударить от скуки, от голода к женскому полу?» — подумала Плевицкая и спросила офицера: чему обязана его вниманием?

— Помог бы любой фронтовичке, не только известной певице, — признался штабс-капитан.

— Слышали меня? — удивилась Надежда.

— К сожалению, лишь дважды. Голос незабываем.

Чтобы не вдаваться в воспоминания (певица могла посчитать их лестью), открыл окно, проветрил купе, на первой остановке принес кипяток, с пристанционного рынка вареную картошку, яйца, домашней выпечки калач.

Увидев на столике давно забытую снедь, Надежда без уговоров уплела все. В ответ за заботу сменила штабс-капитану Левицкому повязку, успокоила, что пуля не задела кость, посоветовала держать руку на перевязи.

— Вы правы: ранение сквозное, — подтвердил Левицкий. — Было бы серьезным, уложили на койку. Ранение помогло получить кратковременный отпуск.

— В Питере непременно покажитесь хирургу. Рада, что вскоре все заживет…

Они проговорили довольно долго, чуть ли не до утра.

«Еще одна удача, что не пристает с расспросами: откуда, куда и к кому еду, отчего грустна? Не расточает пошлые комплименты, предупредителен».

Плевицкая оказалась права, давая попутчику лесную характеристику. Левицкий умело, ненавязчиво отвлекал от мрачных мыслей, не позволял скучать, окружил заботой, рассказывал смешные истории, так что, когда состав подкатил к перрону столичного вокзала, стало жаль расставаться.

Левицкий не скрыл, что тоже прощается с неохотой, долго не отпускал руку певицы.

— Осмелюсь попросить о великой милости… Позвольте пригласить на ужин.

— Если это поможет быстрее зарубцеваться ране, подарю вечер, — улыбнулась певица.

Дома приняла ванну, привела себя в порядок и поймала на мысли, что думает о штабс-капитане, с нетерпением ожидает вечера.

«Чем понравился Левицкий? Воспитанностью, сходством с Шангиным? Корректен, не пытался ухаживать, тем более соблазнить…»

Решила, что рада предстоящему свиданию лишь потому, что за проведенное на фронте время изрядно соскучилась по ресторанной сервировке и кухне.

3

Левицкий ожидал возле ресторана. Увидев певицу, бросился навстречу, припал к руке, точно не виделись целую вечность.

«Он совсем не так молод, каким казался в поезде. Виски тронула седина, лоб прорезала морщина. Но на сколько бы ни выглядел лет, я все равно старше…»

В ресторане Левицкий наполнил бокалы редким в войну французским шампанским, произнес тост в честь певицы, следующий был за победу русского оружия. Надежда угощалась салатом, куриной ножкой и вдруг почувствовала угрызение совести, что нарушает траур, согласившись посетить ресторан в обществе малознакомого мужчины. Остаток вечера сидела тихая, как в воду опущенная. Простилась с Левицким у своего дома, поблагодарила, собралась войти в подъезд и услышала просьбу стать его женой.

«Ослышалась? — удивилась Надежда. — Какое замужество, коль свежа память о Шангине, в душе и сердце не зарубцевалась рана?».

Ловко ушла от ответа и порадовалась, что Левицкий не настаивает на немедленном ответе, пригласила на первый после возвращения концерт.

С нового утра началась знакомая предконцертная лихорадка — аренда зала, поиски аккомпаниатора, пошив платья, посещения косметического салона, репетиции. В меблированную квартиру возвращалась поздно издерганной, измотанной, с единственным желанием поскорее снять грим, добрести до кровати.

Однажды консьержка передала корзину цветов. Среди великолепных хризантем нашла записку:

Я от Вас без ума. Ю. Л.

«Юрочка! — обрадовалась Надежда, и усталости как не бывало. — Не хватило терпения, штабс-капитан? Отчего не позвонил? Мой номер легко узнать, впрочем, застать у телефона затруднительно…»

Вспомнила, что Левицкий дал телефон своей матери, порылась в ридикюле, нашла листок, подняла трубку, попросила телефонную барышню соединить и после паузы услышала измененный голос. Сразу бросило в жар.

«Боже, что со мной? Краснею, как глупенькая девица, мечтающая лишь о замужестве? Уж не влюбилась ли — этого только не хватало!..»

Надежда поблагодарила за цветы — Юрий угадал ее любовь к хризантемам, напомнила о приглашении:

— Концерт состоится завтра, в кассе будет оставлена контрамарка. После выступления милости прошу за кулисы.

На следующий день, подъезжая к театру, увидела у служебного входа офицера. Левицкий помог Надежде выйти из ландо, провел к подъезду, растворил дверь.

Плевицкая шла по коридорам, опираясь на крепкую здоровую руку спутника, и словно обрела крылья. Почувствовала себя удивительно легко, как не бывало давно. Прошли настороженность, беспокойство, вызванные опасением выступить после долгого отсутствия в столице не так, как прежде. Уже ни о чем не жалела, не осуждала за предательство памяти мужа. У порога грим-уборной сказала:

— У вас место в ложе, где в мирные времена сидело семейство императора. Коль появится желание аплодировать, сдержите эмоции, иначе привлечете внимание, а я засмущаюсь. После концерта ждите за кулисами.

Зрительный зал встретил недружными хлопками, точно на сцене была дебютантка или совсем неизвестная актриса, а не «Курская соловушка».

«Неужели забыли? — расстроилась Надежда. — Придется освежить память и спеть так, чтобы растрогать даже самых бесчувственных, твердокаменных!»

С первым аккордом гитары пришло спокойствие, желание удивить, очаровать, заставить плакать или смеяться.

Плевицкая пела и изредка смотрела на бледного Левицкого, его лежащую на барьере ложи перевязанную руку. Штабс-капитан был заворожен пением. Лишь после «Ухаря-купца», когда публика взорвалась аплодисментами, очнулся, привстал.

«Где, милейший, ваша сдержанность? Взяла в плен? То-то еще будет впереди!» — принимая цветы и кланяясь, улыбнулась Надежда.

С того вечера они не расставались ни на день.

По утрам Левицкий спешил к Плевицкой, вел ее завтракать, затем сопровождал в деловых поездках, присутствовал на репетициях. На концертах дежурил за кулисами, приносил чашечку дымящегося кофе, булочку. Вскоре Надежда настолько привыкла к постоянному присутствию влюбленного офицера, что, когда Левицкий лег на операцию, почувствовала пустоту. С трудом вытерпела два дня (на свидание в госпиталь не пускали, позволяли лишь передавать фрукты, лакомства), и стоило Юрию появиться на пороге меблированной квартиры, не дала произнести ни слова, бросилась к нему на шею.

— Предложение руки и сердца осталось в силе, — сказал Левицкий и вовремя поддержал певицу, у которой от счастья подкосились ноги.

Свадьба была довольно скромная. Медовый месяц выдался коротким — Юрия ждал фронт, Надежду — гастроли в Воронеже, Липецке.

За первый год супружества свиданий было немного — легко пересчитать по пальцам, то Левицкий приезжал на короткую побывку, то его командировали на столичный оружейный завод для получения новых мортир, снарядов. Расставания прекратились глубокой осенью после свержения Временного правительства. Вместе с возникшим хаосом (многое стало непонятно, даже дико) начал разваливаться фронт, солдаты митинговали, братались с вчерашними противниками, дезертировали целыми полками. Почувствовав свою ненужность, не желая оказаться в плену при наступлении по всему фронту немцев, беспокоясь о жене, Левицкий сорвал с кителя и шинели погоны и поспешил в столицу, где произошел бескровный государственный переворот.

Первый год второй русской революции (позже нареченной социалистической и еще великой) подарил супругам ни с чем не соизмеримую радость — появление на свет маленького Жени, которого спустя полгода пришлось отвезти к родителям мужа в Киев, так как Питер захлестнули голод, холод, по ночам на улицах не смолкали выстрелы, на квартиры так называемых «буржуев» нападали банды грабителей — одним словом, начался беспредел, с чем новая власть, организованная ею милиция и чуть позже ВЧК (Всероссийская чрезвычайная комиссия) не справлялись.

Плевицкая с мужем распродали мебель из карельской березы, ковры — в том числе ценные, персидские, саксонский фарфор, несколько картин. Вырученные деньги ушли на питание, приобретение дров и угля для печки-буржуйки, керосина для ламп.

«Счастье, что удалось сохранить драгоценности, они помогут не протянуть ноги в более трудные дни, — размышляла певица. — Поступила умно, не вложив деньги в недвижимость, не положив их на банковские счета — то и другое прогорело. Лишь бриллианты остаются в цене при любой власти. Еще удачно, что не приходили обыскивать бывшую солистку бывшего императора, не прощупали одежду, тогда, не дай бог, нашли бы зашитые в корсет и пояс камушки, кольца, колье, отправили на расстрел как врага нового строя».

Очень скучала по сыну, тешила себя надеждой, что малютка переживет все невзгоды, вырастет сильным, здоровым, умным, и не ошиблась: сын Евгений прожил довольно долго, внучатая племянница Плевицкой Ирина вышла замуж за художника Юрия Ракшу, окончила Институт кинематографии, издала несколько книг прозы и выполнила святой долг — переиздала воспоминания бабушки.

4

Обыски в первые годы советской власти были явлением обычным, конфисковывали драгоценности, запасы продуктов, производили аресты. После одного из посещений патруля (искали какого-то адмирала) супруги недосчитались двух отрезов шерсти, дюжины ложек, серебряной сахарницы, некоторых носильных вещей, безделушек.

Когда подошли к концу продукты, Плевицкая решила сбыть ювелиру одно колечко, но Юрий воспротивился:

— Еще не пришли черные дни. Пойду служить, ведь по профессии я инженер-путеец. В крайнем случае запишусь в красную милицию, что даст паек, денежное довольствие и, главное, избавит от новых обысков.

Надежда, не пожелавшая сидеть на шее супруга, устроилась в агитотдел Петроградского культпросвета. С бригадой из шести артистов выступала в воинских частях, в красных уголках, на фабриках и заводах, в детских приютах, госпиталях. Платили буханками хлеба, жмыхом, воблой. Принося домой еду, с грустью вспоминала о банкетах, преподнесенных коробках конфет.

Членом агитбригады стал и Юрий, приняв на себя нелегкие обязанности администратора-распорядителя. Самым большим успехом на концертах пользовались народные песни. Стоило ведущему объявить сольное пение истинной пролетарки, курской крестьянки, как солдаты, матросы, рабочие вскакивали с мест, приветствуя певицу из народа.

Левицкий освоил «хитрости» новой профессии, довольно быстро научился своевременно обеспечивать артистов пайками, доставать литеры для проезда, находить временное жилье. После выступлений в пригородах Петрограда артистов ждал Курск, что обрадовало Надежду. В первый свободный от концерта день ринулась в Винниково, обняла сестер, мать, побывала на могилке отца, погоревала на пепелище дома-терема…

Из Курска после утомительного пути агитбригада попала в шумную, никогда не унывающую Одессу. Все как дети обрадовались морю, теплу, изобилию на рынке-привозе рыбы и лишь только приготовились дать первый концерт в клубе табачной фабрики, как недосчитались солистки и администратора — Плевицкую и Левицкого арестовали прямо на бульваре.

На первом допросе рослый с рыжей бородой, в тельняшке под расстегнутой гимнастеркой, подшитых кожей широченных галифе чекист Шульга выслушал жалобы певицы на кишащую клопами камеру, беззаконие.

— Все сказали?

— Нет, далеко не все, — Плевицкая упрямо тряхнула головой. — Еще извольте объяснить, в чем виноваты мы с мужем?

— Интересуетесь? А мне желательно узнать, как давно связаны с монархическим подпольем?

— Пардон, при чем я?

— У поборников возвращения царского строя вы вроде как знамя. Еще бы, крестница свергнутого Николашки Кровавого!

— Во-первых, царь не свергнут, а добровольно отрекся от престола, во-вторых, не была его крестницей, он ценил мое мастерство, и только. О подполье знаю лишь, что в нем водятся мыши.

— Были вхожи к царю и его семейству, услаждали их слух, и не монархистка? Как смели петь кровопийцам, поддерживать братоубийственную войну?

— Я помогала деньгами не военным действиям, а покупала хлеб, мясо, медикаменты раненым, — поправила арестованная. — Слух услаждала не царедворцам, а солдатам на передовой, где, к вашему сведению, работала санитаркой!

Шульга не ожидал встретить отпор и вернул певицу в камеру, но не в прежнюю одиночную, а в общую, с койками в два яруса, где всем заправляла продавщица марафета Аграфена.

«Тут запросто могут придушить во сне, зарезать, — решила Надежда, наслушавшись разговоров соседок, где повторялось «вставить перо в бок». — Увидели бы меня те, кто бросал к ногам цветы…»

Целыми днями и ночами соседки резались в карты, проигрывая с себя все до ниточки.

«Могут сыграть и на меня…» — со страхом думала Надя и обрадовалась, когда снова отвели к Шульге.

— Где прячете нажитые нечестным путем бриллианты? Одним пением не заработали бы. Ваши ценности нужны революции для ее победы во всем мире. Станете упорствовать — расстреляем на ваших глазах мужа, затем вас. С кем из монархистов замышляли взрывы Смольного, Кремля? Не называйте всяких Пуришкевичей, Керенских, кто улепетнул к белякам! Не отрицайте близости к семье бывшего царя!

Шульга не давал арестованной вставить хотя бы слово, рассчитывая подавить волю певицы, сделать послушной, заставить признать даже то, о чем не имела понятия.

«Криком, угрозами не испугаешь, — думала Надежда. — Для него главное — драгоценности, на остальное наплевать».

Когда чекист высказал все обвинения, Плевицкая с полным самообладанием и достоинством ответила:

— От мирной жизни сохранилось лишь это, — и протянула руку с недорогим колечком. — Ко всему, очень далека от политики, тем более заговоров. Что касается семьи императора, то с великой радостью помогла бы ей чем могу, отплатила сторицей за ее внимание к курянке…

Подумала, что поступила благоразумно, хорошо припрятав все, что приобрела до войны, переворота.

«Царящий в стране хаос рано или поздно прекратится, и тогда цена моих брошек, колье, кулонов возрастет во много раз, драгоценности помогут вновь ни в чем не нуждаться — о нынешних временах буду вспоминать, как о кошмарном сне…»

— Что от меня надо, кроме несуществующих бриллиантов, золота?

— Правды! — отрубил Шульга. — Не тяните время, признавайтесь в вине перед властью трудящихся, иначе отправим к праотцам, как осколок проклятого прошлого, где было насилие, бесправие. Такие, как вы, мешаются у нас под ногами, препятствуют строительству светлого царства социализма. Будете изображать безвинную овечку — выведем во двор с муженьком, поставим к стенке. Тот-то взвоете волчицей!

— Не обучена выть, умею лишь петь.

— Увидите нацеленное дуло маузера и завоете белугой!

— Если успели ознакомиться с моим мандатом, в чем не сомневаюсь, значит, видели подпись товарища Луначарского Анатолия Васильевича, наркома просвещения, уполномоченного Реввоенсовета республики. В документе ясно говорится, что командирована в составе агитбригады, всем совучреждениям предписано оказывать всяческое содействие. Вы же арестовали, предъявили немыслимые обвинения, тем самым нарушили продвижение искусства в революционные массы, держите в камере в жутких условиях, пугаете расстрелом.

— Плевал на мандат и на Луначарского! — гаркнул Шульга. — Тут я и Совнарком, и Реввоенсовет, и просвещение, и царь, и Бог в одном лице. Без антимоний запросто пущу в расход! — Чекист взмахнул рукой, точно рубил шашкой полчища врагов, и Плевицкая уже не сомневалась, что имеет дело с фанатиком, надо быть предельно осторожной, играть роль слабой кокетливой женщины, которая увидела в Шульге не чекиста, а просто мужчину.

— Угостите папироской.

Просьба Шульгу ошеломила, он, как загипнотизированный, полез в карман за портсигаром.

— Слышал, что смолить табак певцам вредно.

— Грозили расстрелом, а опасаетесь за мой голос, — удивилась Плевицкая.

Чтобы немного обрести спокойствие, Надежда, как делают заправские курильщики, дунула в мундштук папиросы, примяла его гармошкой, но не закурила.

— Если интересует богатство, должна разочаровать. От былых сбережений в банках, драгоценностей остался один пшик. Банки сгорели, а с ними мои счета, украшения пришлось продать почти даром, дабы не протянуть от голода ноги, последнее, что удалось сберечь на черный день, забрали во время обыска, так сказать, реквизировали. Имела некую недвижимость в виде недостроенной дачи в родной деревне, но односельчане разобрали постройку на дрова, унесли все что могли, оставшееся сожгли.

— Плюю с высокой колокольни на ваше и прочее богатство! Тут у меня, — Шульга хлопнул ладонью по стенке сейфа, — хватит купить с потрохами всю матушку-Одессу с папой-Ростовом! Слышали наш лозунг: «Кто был ничем, тот станет всем»? Это про таких, как я.

«Чего он добивается? Белогвардейкой не считает, буржуйкой тоже, мои кольца, броши не интересуют — богат, как миллионщик. Может быть, интересую как женщина? — подумала Надежда. — Если стану несговорчивой, буду блюсти честь, не вырвусь отсюда с Юрием…»

Некоторое время сидела не шелохнувшись, крепко сжав пальцы в кулачки, уронив на колени папиросу, затем удивительно спокойно сказала:

— Благодарю, что силой не домогаетесь моего к вам расположения, не насильничаете, ждете, чтобы уступила добровольно. Ставлю одно условие: до полуночи я и муж должны получить свободу. — Встала, смахнула с подола табачные крошки. — Прикажите устроить ванну, в крайнем случае душ.

5

Оказавшись за стенами тюрьмы, Надежда и Юрий бросились к своей бригаде, которая без солистки и администратора была в панике. В тот же день покатили в Киев, но произошла смена власти — город взяли белые, артисты застряли в Феодосии — там также со дня на день ожидали прихода петлюровцев.

«Какие еще ждут неприятности? — думала Плевицкая, провожая Юрия на рынок.

Напасти не замедлили грянуть: муж пропал — точно сгинул. Администратора искали целые сутки все актеры, Феодосию обошли, кажется, вдоль и поперек.

— Уехать не мог — дорога перекрыта бандами, не могли и убить, иначе бы нашли труп, — успокаивали Надежду, не пугали, что Юрий мог предаться любовным утехам, забыть обо всем на свете, в том числе о жене.

Надежда продолжила поиски. Зашла в милицию, обошла больницы и, когда собралась попасть к начальнику укрепрайона, потеряла сознание…

Очнулась в лазарете. От охвативших тело жара и слабости не могла пошевелиться. Во рту было сухо, в ушах стоял гул, перешедший в звон, к горлу подступала тошнота.

— Где Юра? — еле слышно произнесла Надежда, но имя мужа ничего не сказало врачам и сиделке. Впрочем, если бы и получила отчет, не услышала его, так как снова впала в забытье. Сознание вернулось спустя сутки. Певица обвела ничего не понимающим взглядом палату. Доктор перехватил взгляд, объяснил, что красные отступили, в Феодосию вошла армия барона Врангеля.

— Забрали всех недолечившихся красноармейцев и совработников. Хотели увезти и вас как сотрудницу комиссариата искусств, но боялись заразиться — напугало, что у вас возвратный тиф… Плевицкая слушала и думала, как долго придется пробыть в больнице, где товарищи по бригаде, отыскался ли Юрий?

«Раз никто не пришел проведать, значит, эвакуировались с большевиками, хорошо, если успел и муж… Надо победить хворь…»

«Испанка» не позволила покинуть лазарет — головокружение, тошнота не проходили. Бессонными ночами Плевицкая убеждала себя, что в подкосившей болезни виновата не подхваченная эпидемия, а разлука с мужем — объявись сейчас в палате Юра, и недомогание как рукой снимет.

— К вам пришли, — доложила сиделка.

Плевицкая чуть приподнялась с подушки.

— Юра, муж?!

— Этого не ведаю, но чин весьма важный.

Важный чин оказался седовласым командиром дивизии. В безукоризненно сшитом мундире с зелеными фронтовыми погонами, такими же пуговицами, с порога рассыпался в комплиментах. Вспомнил, как до междоусобной войны побывал с семьей на одном из концертов Плевицкой:

— Имели ошеломляющий успех. Вас забросали цветами, среди них был и мой букет. Супруга даже всплакнула, услышав романс о женской тяжелой доле… Не мог не проведать, узнав, что приболели. Желаю выразить восхищение талантом, пожелать скорейшего выздоровления, вновь радовать освободителей многострадальной Отчизны от красной чумы. А пока предлагаю перебраться в отдельную меблированную квартиру, понятно, с сиделкой, чтобы быстрее встать на ноги.

Движением руки Надежда остановила полковника.

— Премного благодарю, но долечусь здесь — обслуживают милейшие люди…

Полковник откланялся. Спустя час в лазарет принесли коробку с конфетами, яйцами, пару плиток уже забытого певицей шоколада и букет астр.

— Чем тратиться на цветочки, лучше прислали бы мыло и сахар, — пробурчала сиделка.

Конфеты Плевицкая раздала больным в других палатах, цветы поставила в банку на тумбочке у изголовья.

Наконец настал день, когда позволили выйти на свежий воздух. От слабости пошатывало. Надежда медленно шла по аллее, под ногами лег ковер из опавших листьев. День стоял по-осеннему тихий. Когда в горах прогрохотало, Надежда решила, что подступает гроза, но шум не утихал, приближался.

«Пушки? Обстреливают город?»

Вскоре мимо лазарета потянулись к порту беженцы. Повизгивали колеса подвод, бричек. Ржали смертельно уставшие, некормленные кони. Некоторые люди заворачивали во двор госпиталя, чтоб чуть передохнуть, съесть кусок хлеба, выпить кружку воды, перепеленать детей.

— А вы чего стоите? Или дожидаетесь красных? Тогда не позавидую: мигом пустят в расход, — язвительно предрек доктор.

— Меня и в расход? За что? — отшатнулась Плевицкая.

— Красные быстро найдут причину. Узнают, что навещал полковник, приносил подарки, что остались с врангелевцами, и посчитают врагом. Бегите, мадам, из города, да поскорее: ни вам, ни мне, обслуживающему раненых белых, в России теперь нет места.

Видя, что певица пребывает в нерешительности, врач привел другие веские доводы, по которым Плевицкую в Феодосии ожидает гибель от пули или сабли. Для размышлений не давал времени.

— Но мне не пройти и сотни метров, свалюсь…

— Помогу, не оставлю на съедение варварам.

Надежда проверила, цел ли под платьем пояс с зашитыми драгоценностями, и влилась с начальником госпиталя в поток беженцев.

6

В порту бурлила, гомонила толпа — все причалы забили желающие поскорее попасть на борт. Люди с баулами, тюками, детьми на руках точно обезумели, стоял несмолкающий крик, более похожий на вопль.

Плевицкая потеряла врача, позже, вспоминая о бегстве, оправдывала решение покинуть Родину болезнью, которая сделала ее излишне покорной, поддающейся чужому влиянию, и еще отсутствием рядом Юрия — он бы отговорил уплывать…

Люди брали пароходы штурмом, не обращая внимания на упавших с трапов, раздавленные вещи. Толпа протащила певицу на верхнюю палубу, прижала к переборке.

Рассвет прятался за горной грядой, когда протяжно пропел пароходный гудок и «Держава» медленно отошла от причала, провожаемая гвалтом оставшихся на берегу, со страхом ожидающих вступления в город Красной Армии: 8 ноября начался штурм Турецкого вала, 13-го освободили Симферополь, 15-го из Крыма отплыли в Турцию последние суда с беженцами.

На палубе горели редкие огни, в их свете Надежда видела смертельно уставших товарищей по несчастью, желающих укрыться от шквального ветра. Не по сезону легко одетые пассажиры дрожали, нестерпимо жарко было одной Плевицкой, вскоре жар сменился сильным ознобом. Она села, сжалась в комок…

Сколько часов провела на палубе, Надежда бы не ответила — мир стал нереальным, кружился, светился радужными кругами, затем померк. Очнулась от того, что чуть не захлебнулась от вливаемой в рот воды, чуть отдающей запахом рыбы. Не сразу поняла, почему вокруг незнакомые лица, как с палубы переселилась на койку в каюту, кто помог, что за добрые люди пытаются напоить микстурой, дают какие-то таблетки, и вновь потеряла сознание. В бреду звала Юру, делала напрасные попытки встать. Ненадолго приходила в себя, принимала лекарства и вновь погружалась в сон…

Осознанно взглянула на людей лишь спустя сутки.

— Где мы? — еле слышно спросила Надежда.

— Скоро будем в Турции. Как бы из огня не попасть в полымя.

— Хуже того, что пережили, не будет, — успокоила соседка по каюте. — Плохо, что приплывем в чужую страну, а языка их не знаем…

Пароход миновал береговую кручу, где на ослепительно синем небе белели стены Георгиевского монастыря, оставил позади мыс Фиолент, вошел в Босфор, за которым в легкой дымке показалась бухта Золотой Рог. В полдень «Держава» достигла Константинополя. С неподдельным страхом перед неизвестностью беженцы смотрели на многочисленные минареты, мечети, снующие по бухте юркие лодчонки.

Пассажиры мечтали поскорее ступить на твердую почву, но потянулись утомительные часы ожидания: на борт поднялись турки, прокатилось слово «карантин», на мачте взвился белый флаг. Беженцы заволновались:

— Считают заразными, чуть ли не холерными!

— На пароходе погибнем от тухлой воды!

— Среди нас есть больные, но их просто укачало.

— Спускаем на воду шлюпки!

Турецкие солдаты с трудом справлялись с натиском русских, отгоняли их от борта, гортанно ругались. Вокруг молили:

— Воды! От ржавой живот пучит!

— Дите приболело — имейте сострадание!

Плевицкая на ватных ногах вышла из каюты. Почти рядом с пароходом в дымке купался город, дома с непривычно плоскими крышами громоздились друг на друге. Чтобы не упасть, Надежда вцепилась в висящий спасательный круг. Перед глазами все вновь встало с ног на голову.

— Рано, сударыня, поднялись, надо бы отлежаться. Побереглись бы, вы нужны всей России. Обопритесь, забудьте о церемониях. Кружится голова? Это от слабости, перенесенной качки, спертого в каюте воздуха.

Поддерживал Надежду, не позволяя упасть, худощавый военный в перетянутой портупеей гимнастерке. Говорил чуть грассируя, голос был ласковым, точно обращался к ребенку.

— Позвольте представиться: Николай Владимирович Скоблин, недавно командовал Корниловской дивизией. Буду безмерно рад и дальше помогать.

— Генерал? — всмотрелась в погоны доброхота Плевицкая.

— Генерал-майор, — уточнил Скоблин.

— Не вы ли пристроили меня в каюте?

Скоблин промолчал. Для высокого чина он выглядел молодым: поджарый, строгое узкое лицо, ниточка усов над сжатыми губами, редкие, с пробором волосы, взгляд проницательный.

«От силы тридцать пять или меньше, — на глаз определила певица и грустно улыбнулась. — Фатально «везет» на ухажеров моложе меня, такова, видно, планида — привлекать внимание юнцов, хотя этот Скоблин, похоже, прошел огонь, воду и медные трубы — в тылу невозможно так рано получить звание генерал-майора».

Еще подумала, что это знамение Божье — встретить в трудную минуту доброго, отзывчивого человека.

— Увидел вас лежащую у трапа и отнес в каюту — в свою не мог, там обитаю с тремя кавалеристами и одним банкиром — теснота адская, на койке спали валетом… — Скоблин продолжал поддерживать Плевицкую за локоть.

«Галантен. Не пытается с места в карьер, как принято у военных, ухаживать, — отметила Надежда. — Если бы не он, ночью на палубе схватила бы воспаление легких… Неужели после пережитого наступил покой, улыбнулось счастье? Дай-то Бог, чтобы все не было мимолетным…»

Из справки Иностранного отдела ОГПУ

Скоблин Николай Владимирович. Родился в 1894 г.

Кадровый военный, в звании капитана участвовал в первом Кубанском и Ледовом походах.

В 1919 г. его дивизия была отрезана от переправы на Дону, но точный расчет командира помог сберечь личный состав.

С 1921 г. командовал Корниловским полком Добрармии и позже дивизией. Произведен Врангелем в генерал-майоры. Отступал из г. Орла, умело изматывал противника, вырвался из окружения. Воевал в Таврии, на Перекопском направлении.

Близок к барону, ген. Кутепову. Считается влиятельной фигурой в Российском общевоинском Союзе (РОВС).

Смел, находчив, умен.

В РСФСР остались дальние родственники. Холост…

Резолюция:

Собрать подробные данные о полит. взглядах и пр., в том числе отношении к алкоголю, деньгам, женщинам.

Срочно узнать об оставшихся у нас родственниках генерала.

Зам. нач. ИНО ОГПУ Сергей Шпигельглас

«Гражданская война и военная интервенция в СССР», энциклопедия. М., 1983: К турецким берегам ушло из Крыма 170 судов с 250 тыс. эмигрантов, из них 70 тыс. офицеров, солдат. Всего через Константинополь прошло более 300 тыс. русских людей.

Из репертуара Н. Плевицкой:

Прощай, родимая Москва!

Быть может, больше не увижу

Я, златоглавая, тебя.

Быть может, больше не услышу

В Кремле твои колокола.

Не вечно все на белом свете,

Судьбина вдаль влечет меня,

Прощай, жена, прощайте, дети,

Бог знает, возвращусь ли я?

Из воспоминаний Н. Плевицкой:

На чужбине, в безмерной тоске по Родине, оставалась у меня одна радость:

мои тихие думы о прошлом. О том дорогом прошлом, когда сияла несметными богатствами матушка-Русь и лелеяла нас в просторах своих.

Далека родимая земля и наше счастье остались там.

Грозная гроза прогремела, поднялся дикий, темный ветер и разметал нас по всему белому свету. Но унес с собой каждый странник светлый образ Руси, любви к отечеству дальнему и благородную память о прошлом. Светит такой непогасимый образ и у меня…

Глава третья

Горькая полынь чужбины

Темна твоя дорога, странник,

Полынью пахнет хлеб чужой…

Анна Ахматова

1

Беженцы из России (они стали зваться эмигрантами первой волны), из объятой пожаром революции, Гражданской войны страны попали в бездонный омут зарубежья. Вокруг все оказалось чужим, пугающе непонятным. Угнетало отсутствие дома, безденежье, а с ним неизбежный голод, неопределенность. Мало кто из приплывших сумел отыскать в новом мире свое место, укрепиться в нем, даже разбогатеть, большинство стали влачить нищенское существование. Было трудно не пропасть, не скатиться до воровства, с горя не спиться, в отчаянии не броситься с моста, не пустить себе пулю в лоб, не затянуть на шее веревку…

Мытарства не прекратились с получением от турецких властей жилья в неуютном поселке Галлиполи на пустынном каменистом берегу Дарданелл. Прибывших расселили в дощатых с дырявыми стенами бараках-казармах, построенных в свое время англо-французским десантом. Жить привелось скученно, отчего вскоре начались эпидемии.

Временный (как надеялись прибывшие) лагерь занимал на полуострове неширокую, в полверсты территорию близ устья речки Бьюк-Доре, между проливом и горной грядой. Солнце палило нестерпимо с раннего утра и до заката. Водопровода не было — воду привозили дважды в сутки из Константинополя.

Доре, между проливом и горной грядой. Солнце палило нестерпимо с раннего утра и до заката. Водопровода не было — воду привозили дважды в сутки из Константинополя.

Настояниями Скоблина (точнее, благодаря его генеральскому званию) Плевицкой выделили угловую комнатушку — другие беженцы ютились с малыми детьми в одной комнате по две-три семьи. В бараках резались в карты, ссорились, пили по-черному. Питались испорченными консервами, твердыми как камень сухарями.

Вдова драгунского офицера пожаловалась Плевицкой на невозможность продать или сменять на продукты те крохи былого богатства, которые удалось вывезти из России:

— Сижу как курица на золотых яйцах и пухну с голодухи. Жду, когда выпустят в город, чтобы сбыть ювелиру колечки…

Разговор дошел до Скоблина, и он презентовал вдове пару банок анчоусов и вяленую рыбу.

— А вы, Николай Владимирович, истинный талант, в вас сидит несравненный администратор, — похвалила Плевицкая. — Другие не могут разжиться горбушкой хлеба, крупой, вы же раздобыли деликатесы. Я бы на месте командования поручила вам пост главного интенданта.

— Спасибо за доверие, но предпочитаю остаться тем, кем был и есть, — ответил генерал. — За рыбу и консервы отдал пачку «колокольчиков», которые турки, не раскусив, что эти деньги обесценены, принимают за валюту.

Скоблин имел в виду отпечатанные и пущенные в обращение Деникиным купюры с изображением кремлевского царь-колокола.

— Надо радоваться, что зима тут не столь сурова, как у нас, — продолжала Надежда. — Иначе перемерзли бы без теплой одежды.

— Удивляюсь долготерпению людей: живут в ужасающих условиях, впроголодь, болеют, а не ропщут, не поднимают бунт.

— Против кого бунтовать? Верят, что голод, болезни временны, вскоре вернемся домой, так как большевики не справятся с властью, не победят разруху и удерут за океан.

Скоблин улыбнулся пророчеству неискушенной в политике певицы, по секрету рассказал, что беженцев переселят в Лемос, Бейрут, Александрию, моряков отправят в Бизарет, на острова в Мраморном море.

Плевицкая звала Скоблина «Мой генерал» и была преисполнена благодарности за избавление от бытовых забот, в первую очередь поиска хлеба насущного. Надежда имела смутное представление, где генералу удается добывать пропитание. Соседи по баракам умирали от голода, умерших хоронили в общих могилах, не ставили крестов. Певица была наслышана о бесплодных поисках работы, налетах офицеров и юнкеров на отары овец, воровстве у своих же. Борясь с нищетой, полуголодным существованием беженцы распродавали туркам казенное имущество — местные с удовольствием почти задаром приобретали оружие, патроны, шинели, одеяла, медикаменты. Торговля прекратилась лишь с появлением больных малярией — турки опасались даже прикасаться к вещам «урусов», окружили лагеря кордонами, сквозь оцепление никого не пропускали.

К концу года прокатилась волна отчаяния — несколько человек застрелились, возникали ссоры, завершавшиеся дуэлями на ружьях. Играли и проигрывали последнее, вплоть до жен и невест. Вчерашние гимназистки, курсистки продавали себя туркам, которые были падки на блондинок, высоко ценили заморский «живой» товар…

Накануне 1921 года урезали и без того скудный паек — в сутки на человека приходилось 500 граммов хлеба, 20 граммов сахара, 50 граммов бобов или фасоли, чтобы не возник голодный бунт, добавили 20 граммов кокосового масла. Немного «помогли» французы, приобретя прибывшие из Крыма суда с воинским имуществом, как акт милосердия выплачивали былым союзникам по две лиры в месяц, подарили духовые инструменты для оркестра, который по воскресным дням на плацу услаждал слух.

Плевицкая со Скоблиным прекрасно понимали, что оставаться в лагере — значит обречь себя на гибель.

— У нас страшнее, чем в тюрьме, — пожаловалась Надежда. — Там хотя бы было известно, что заключение временное, здесь же никто не ведает, когда это кончится. Еще полгода, и многие лягут на местном погосте.

— Вы правы. Первое время более или менее поддерживали порядок, — согласился генерал. — Боеспособная год назад армия превращается в сборище самоубийц, алкоголиков, уже не единицы употребляют марафет, курят гашиш.

Он попросил не впадать в отчаяние, напомнил последний приказ Врангеля о грядущем походе в Россию.

— В приказе много выспренного, — заметила Надежда. — Говорится о предназначении беженцев и ничего конкретного, не указал даже приблизительный срок возвращения.

— Считаете, что командование теряет авторитет? Согласен. Нужен новый лидер, кто восстановит нарушенный порядок, соберет в единый кулак всех русских, особенно боеспособных, объединит их. Верю, что на смену Врангелю придет сильный, деятельный человек.

— Кого видите преемником барона?

— Большинство прочат в новые командующие Кутепова.

— Немало наслышана, но больше зналась с его женой.

— Пока за кордоном проявил себя мало — все успехи, победы в прошлом. Был и, надеюсь, остался талантливым организатором, грозой для врагов и нерадивых подчиненных, кто служил спустя рукава, разворовывал казенное имущество. Полагаю, не завтра, так через месяц Кутепов займет пост главнокомандующего.

Далекая от политики Плевицкая заговорила о близкой для нее артистической деятельности, по которой успела изрядно соскучиться, предложила выступить перед беженцами с исполнением патриотических песен, что подняло бы дух, помогло пусть ненадолго забыть о голоде, смертях.

— Вы гениальны не только на сцене! — Скоблин приник к руке Надежды.

— Полноте, — смутилась певица.

2

Известие о концерте в Галлиполи приняли на ура. Бесплатное выступление для раненых, вдов и сирот, а для остальных за умеренную плату, которая передавалась в пользу бедняков, назначили на воскресенье. Срочно переоборудовали под зрительный зал один из бараков — сколотили лавки, соорудили сцену, развесили знамена полков, сшили занавес из выцветших штор.

Надежда Васильевна с трудом отыскала более или менее сносного гитариста (он же балалаечник), разучила с ним ряд романсов, песен.

На концерт пришли, принарядившись, как на праздник: по зрелищу, музыке все изрядно соскучились.

Вначале дети и жены офицеров декламировали стихи русских поэтов, спели непритязательную песенку «Птичка божия не знает ни заботы, ни трудов», хор юнкеров исполнил корниловский гимн на мотив «Как ныне взбирается вещий Олег».

Наконец конферансье объявил Плевицкую, назвав ее «непревзойденной», «великой», «солисткой Его Величества государя всея Руси», и до этого притихшая публика зашумела, возникли крики:

— Царь — хлыщ! Все беды от его нерешительности, бесхарактерности! — Он довел страну до ручки, из-за него Россию затопило море крови!

«Не хватает, чтобы концерт перерос в митинг! — нахмурилась актриса. — Среди публики не только приверженцы покойного царя, но и его ярые противники. Напрасно вспомнили об оценке царем моего пения…» Перекрикивая шум, ведущий концерта продолжал:

— Жемчужина русской эстрады! Великолепная, пришедшая из глубин России-матушки госпожа Плевицкая! Кутаясь в шаль, Надежда сделал шаг к рампе.

— Спою о далекой, но остающейся в наших сердцах Родине, ее полях и лесах, неразделенной любви, о гибели в морской пучине гордого «Варяга», о ревности и страсти, радости и горе. А начну с песни о русских снегах, какие укутали за морем родные просторы. Подала гитаристу знак и тихо, чуть вкрадчиво, точно беседовала с одним собеседником запела:

Занесло тебя снегом, Россия,

Запуржило седою пургой,

И холодные ветры степные

Панихиды поют над тобой!

Последний куплет, последний припев, последний перебор струн — и Плевицкую оглушила тишина.

«Провал?! Отчего тогда не слышу свиста? Неужели впервые не смогла повести за собой публику, взять в плен? Пела не хуже, чем прежде. В чем же дело?..»

И тут зал взорвался. Все повскакивали с лавок, зааплодировали, закричали «браво», ринулись к сцене.

Испуг прошел, на смену явилось вдохновение, какое неизменно сопутствовало в России. Кланяясь, не вытирая выступившие слезы, Плевицкая отыскала взглядом непривычно бледного Скоблина. «Онемел, потерял способность двигаться? А все я, мое мастерство! Молодец, Дёжка, так держать и в будущем! Говорил, что никогда не сдавался, а ко мне попал в плен!»

3

Сама себе удивляясь, все чаще думала о Скоблине:

«Военный по призванию, а не строг, не сух, не безразличен к чужому горю, что большая редкость в наше время. Опекает меня без корысти — не спешит затащить в постель. Неужели влюбился? Странно быть вздыхателем в его годы, положении, впрочем, как поется в одной арии, любви все возрасты покорны… Как личную трагедию воспринимает смерти однополчан, уход эскадры в Тунис. Честен, заботлив, предвосхищает мои желания, даже капризы. Хорошо воспитан — именно такого спутника жизни мечтала заиметь, но один оказался сущим подонком, ловеласом, второй погиб, третий пропал. Неужели наконец-то встретился тот, кто станет всех дороже, с кем вновь почувствую себя слабой женщиной, нуждающейся в подспорье, ласке? Отчего в боях не кланялся пулям, а ныне боится признаться в чувствах или говорить о любви? Частенько молчалив, задумчив, слишком серьезен, будто что-то гложет…»

Плевицкая обладала присущим умным женщинам чутьем, способностью видеть в людях тщательно скрываемое, но генерал продолжал оставаться загадкой.

«Если скрывает наличие детей или жены, поняла бы сразу. Одолевает нечто иное, не личное, более серьезное. Вряд ли долго сможет таиться — сердце потребует сочувствия, понимания, быть может, помощи. Неужели еще не завоевала полного доверия?»

Интуиция не обманула: Скоблин имел тайну, но доверить ее не мог — тайна не принадлежала генералу.

Весной 1921 года Плевицкая и Скоблин наконец-то простились с негостеприимным, не приспособленным для жизни, иссушенным горячими ветрами районом близ Дарданелл, перебрались в Константинополь. Сняли квартиру из двух комнат с кухонькой — Скоблин, не торгуясь, заплатил вперед за два месяца. Закупили впрок продукты, которые хранили в погребе хозяина дома. Надежда как умела готовила завтраки, ужины, обедали в ресторане. Плевицкая не задумывалась, откуда у генерала деньги, когда другие с таким же званием, пенсией вынуждены жить скромно. В квартире постаралась создать уют — окна занавесила шторами, приобрела посуду, хорошее постельное белье. Делала это с удовольствием, чего нельзя было сказать о работе на кухне.

Спали в разных комнатах. Плевицкая засыпала не сразу. Долго всматривалась в потолок, где гуляли причудливые огни от проезжающих машин, отсветы рекламы.

«Как долго мой генерал после ужина будет тактично уходить в свою комнату? Не первый месяц обитаем под одной крышей, а близкими не стали. За все, что сделал, готова одарить лаской, помочь забыться в моих объятиях… Буду ждать, когда пожелает близости…»

Она не ожидала услышать предложения руки и сердца, но раскладывая карты, пыталась по ним прочесть свою судьбу. Наблюдая за Скоблиным, слушая его, в каждой фразе искала подтекст, скрытый смысл и открывала в генерале новые привлекательные черты.

«Кажется, будто знакомы целую вечность, так хорошо понимаю его. Узнаю шаги на лестнице, расцветаю, стоит увидеть на пороге, мне нравится смотреть, как он ест, слушаю чуть ли не с открытым ртом, во всем соглашаюсь… Не представляю, как бы жила, не будь его рядом!..»

И Скоблин украдкой наблюдал за певицей. Генерал видел в актрисе много доброго, душевного. Нравилось буквально все: мягкость, сговорчивость, улыбчивость, бесконфликтность, походка, прическа, голос, глаза. Познавшая в годы популярности роскошь, певица тем не менее была бережлива, но не скупилась, была домоседкой, но любила и рестораны.

«Умеет создавать так радующий уют. Самозабвенно любит искусство — музыка, пение, сцена для нее все», — размышлял Скоблин и не удивился, когда после выступления в кафешантане Надежда предложила официально принять на себя обязанности ее антрепренера.

— Тратите достаточно много времени на организацию концертов, но делаете это за спасибо, безвозмездно, что, простите, глупо: должна оплачиваться любая работа, ваша тем более. Соглашайтесь стать распорядителем выступлений, заключать договоры.

— Какой из меня антрепренер? Оказываю посильную помощь, делаю это с радостью, потому что… — генерал не договорил, запнулся.

Что осталось невысказанным, было не сложно догадаться.

«Попался, голубчик, сам того не подозревая, признался в любви! Слово давно вертелось на кончике языка и готово сорваться!» — обрадовалась Плевицкая.

— Помогаю из преклонения перед большим талантом, — завершил генерал фразу.

«Выкрутился, но неумело, — усмехнулась Надежда. — Если упомянул преклонение, значит, созрел до главного объяснения».

— Обладаю довольно богатым опытом командования, проведения различных военных операций, занимался обеспечением дивизии всем необходимым для ее жизнедеятельности, боеспособности, так что заказывать в типографии афиши, билеты, арендовать залы не сложно. Помогал и буду помогать в меру сил.

«Сейчас предельно искренен, а все же что-то прячет от меня… Разговор об антрепренерстве продолжу позже», — решила певица и вернулась к разговору на одной из прогулок:

— Признайтесь, что взвалили на себя организацию концертов не только из любви к искусству, больше к исполнительнице. Коль очаровало пение, должна была очаровать и исполнительница. Или ошибаюсь?

Скоблин взял руки Надежды в свои, голос его дрогнул.

— Как всегда, правы. С той минуты, как увидел вас на пароходе, потерял голову. Перед вами, поверьте, не трус, но сейчас дрожу, как новобранец, впервые попавший на фронт и ожидающий приказа идти в наступление. Военные во многом грубы — к этому приучает служба, им неведомы высокие слова, поэтому простите, что скажу коротко и просто: осчастливьте, согласитесь стать женой!

Вместо ответа Плевицкая прижалась к генералу, привстала на цыпочки, коснулась губами тоненькой ниточки усов — что-либо говорить было лишним…

4

За короткое время Плевицкой удалось избавиться от не красящего любую женщину положения «двоемужницы», получить развод.

Освещенное церковью бракосочетание и последующее за ним застолье прошли скромно. Пригласили несколько однополчан Николая Владимировича, случайно встреченных однокашников по Военной академии Генштаба, пару бывших соседей по бараку в Галлиполи, знакомую медсестру по работе Плевицкой во фронтовом госпитале в Галиции, аккомпаниатора.

Главными на празднестве стали генерал Кутепов Александр Павлович с супругой Лидией Давыдовной.

— Не думал, что так близко знакомы с генеральской четой, — шепнул жене Скоблин, когда увидел, как щебечут Надежда и Кутепова.

— С генералом встречалась лишь раз, больше с Лидией, — уточнила Надежда. — Знакомы по Петербургу. Пригласила с мужем на концерт, она явилась одна, извинилась за супруга, что слишком занят, но на второе выступление привела за кулисы — он преподнес букет, высказал восхищение… — Было задолго до войны?

— В самый разгар, осенью шестнадцатого, перед убийством Распутина. Вновь встретились лишь здесь. Бросились друг другу в объятия. Нас связывает очень много. Проболтали долго…

— Говорили о Кутепове? — Скоблин не скрывал, что его заинтересовало знакомство Надежды с генеральской четой. — Кутепов личность сильная, талантливая. Блестящий стратег, организатор. Оказывал Врангелю немалую, но не оцененную бароном помощь в объединении разрозненных формирований, ныне правая рука командующего…

В голосе Николая Владимировича певица уловила ревнивые нотки.

— Завидуешь?

— Чепуха! По горло сыт властью, не горю желанием снова командовать даже полком, не говоря об армии, тем более вести на бойню солдатушек! — жестко, даже зло ответил Скоблин.

Надежда поняла, что, не желая того, задела больное место мужа, следует увести разговор в другое русло.

— Одобряешь, что пригласила Кутеповых, попросила оказать нам честь — быть свидетелями в церкви?

— Уговаривала?

— Ничуть, позвонила Лидии, высказала просьбу, и та тотчас согласилась, при этом с большой охотой.

— Генерал был рад?

— Чего не знаю, того не знаю. Но по его виду заметно, что совсем не прочь побывать на бракосочетании.

Скоблин поцеловал Надежде руки, обернулся к гостям, принялся вспоминать незабываемый «Ледяной поход», взятие Царицына…

Женщин интересовало другое. Лидия Давыдовна спешила сообщить известные ей новости: подтвердила гуляющие слухи о скором расселении беженцев, переезде их в иные страны, о вынужденном выходе на панель некоторых жен и дочерей погибших офицеров, открытии в Константинополе фирмы по скупке подержанных вещей, в первую очередь привезенных беженцами из России икон, фарфора, бронзы, ювелирных украшений…

Надежда поддерживала разговор, в то же время размышляла о необычном поведении мужа:

«Был прежде сдержан, сейчас же преобразился — волнуется и не может скрыть. Рад возможности встретиться с начальством в неофициальной обстановке, тем самым сблизиться? Зачем это ему?»

Появились новые гости: вальяжный, с бриллиантом в заколке галстука, с золотыми запонками в манжетах фабрикант-миллионщик Макс Эйтингтон, с ним двое министров Временного правительства и директриса Курской женской гимназии. За столом потеснились, оживились. Сверкали ордена, звенели шпоры, шуршали пышные платья. Один тост следовал за другим, чаще поднимали бокалы за счастье молодых (хотя таковыми Скоблина и Плевицкую можно было считать с натяжкой), пили за свободу порабощенной Родины, истерзанную войной Россию…

В отдельном кабинете русского ресторана можно было разговаривать не повышая голоса — оркестрик играл за дверью в большом зале, музыка не мешала.

«Собрались истинно интеллигентные люди — пьют в меру и, что немаловажно, не просят спеть: на собственной свадьбе это было бы пошло…» — подумала Надежда.

Неожиданно в кабинет ворвалась разухабистая, псевдоцыганская мелодия: официант не закрыл дверь в зал.

— Здесь и цыгане? — удивился Кутепов, но официант разочаровал, ответил, что играют бывшие офицеры-корниловцы.

— Вы тоже корниловец?

— Никак нет, ваше высокопревосходительство! Дроздовец, прибыл морем с первым конвоем! — официант вытянулся в струнку. — За отсутствием приличной работы вынужден прислуживать здесь.

— Не стыдитесь, — успокоил Кутепов. — Не только вам приходится заниматься не соответственным званию.

Официант приободрился, предложил позвать в кабинет музыкантов, желая услужить, посоветовал заказать французский коньяк.

— Не поддельный, прямо из Франции, хозяин ресторации бережет для важных гостей, дерет, правда, не по-божески.

— Несите на пробу пару бутылок, и столько же шампанского, — приказал Скоблин.

Музыканты, узнав, кто посетил ресторан, по какому случаю в кабинете проходит торжество, вошли без приглашения, исполнили «Боже, царя храни».

Кутепов встал, за ним поднялись остальные. Следом за первым куплетом гимна оркестрик сыграл бесшабашную, удалую песню, какую, как правило, исполняют при застольях. Пришлось Плевицкой по-деревенски подпереть голову, запеть:

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка темная была.

Одна возлюбленная пара

Всю ночь гуляла до утра.

А поутру они вставали,

Кругом помятая трава.

Но не одна трава помята —

Помята молодость моя…

Надежда пела не громко, но и не тихо, понимала, что кабацкому романсу с мелодраматическими нотками, надрывом не место на свадьбе. Но гости приняли песню восторженно.

Придешь домой,

А дома спросят:

«Где ты гуляла, где была?»

А ты скажи: «В саду гуляла,

Домой тропинку не нашла».

Она глаза платком закрыла,

И громко плакать начала:

«Куда ж краса моя девалась?

Кому ж я счастье отдала?

«Как бы не накаркать, не оказаться брошенной, как было с первым муженьком…»

Когда настало время последнего куплета, за столом дружно подхватили:

Шумел камыш, деревья гнулись,

А ночка темная была!

Допев, зааплодировали певице — солистке и себе — хору.

«Слава Богу, конфуза не произошло, — порадовалась Надежда. — Напрасно ругала себя, сейчас, как никогда, песня и к месту, и ко времени. Надо отблагодарить оркестрантов…»

Словно подслушав желание певицы, Скоблин выудил из бумажника пару сотен туманов, отдал официанту, тот передал музыкантам.

Свадьба продолжалась. Надежда выслушивала поздравления, пожелания, благодарила за добрые слова и украдкой наблюдала за мужем.

«Ведет себя с Кутеповым на равных. Не лебезит, держится с достоинством, как положено боевому генералу…»

В порыве нахлынувшей нежности, накрыла ладонью руку мужа, но Скоблин этого не заметил, что озадачило Надежду.

За столом одни ругали монархию, бывшего императора за его мягкотелость, нерешительность, даже легкомыслие, приведшие к отречению от престола и как результат к всеобщему в стране хаосу. Кто-то, напротив, с пеной у рта превозносил Николая II, называл его святым. На другом конце стола ратовали за будущее республиканское правительство в освобожденной от большевиков стране, доказывали необходимость объединения беженцев под единым знаменем и командованием, предавали анафеме офицеров, записавшихся в иностранный легион, отправившихся в Африку или Бразилию, но больше поносили тех, кто на родине пошел служить в Красную Армию. Спорили о Врангеле.

— Никак не пойму барона — желает стать ни больше ни меньше диктатором России, в то же время игнорирует наши лагеря, ни разу не посетил их.

— Ошибаетесь — приезжал для формальности один раз, но ненадолго.

— Мы отдаем ему почести словно народному герою. Обещал скорое свержение советской власти, но когда попросили хотя бы приблизительно назвать срок, ушел от ответа, поспешил отбыть. — Каждому бедствующему выделил по две лиры! — Ровно на одну бутылку самопальной водки! Кутепов постарался успокоить спорящих:

— Барон попросил приютить наших людей на Балканах, ждет ответа правительств Югославии и Болгарии, там должны вспомнить, какие в прошлом веке понесла Россия потери при освобождении их от турок. Пока за морем официально приняли лишь одну кавалерийскую бригаду генерала Барбовича. Алексеевцы и дроздовцы уезжают поодиночке и, как правило, во Францию, где их никто не ждет.

— А вы собираетесь ехать? — придвинулась к Кутеповой Надежда и услышала, что генерал покинет Константинополь одновременно с казаками 1-го армейского корпуса, для местожительства наметил Берн.

Плевицкая внимательно прислушивалась к разговорам мужчин, в первую очередь супруга, и размышляла:

«Выпил достаточно, не меньше других, а мыслит трезво… Отчего вздрогнул, когда услышал о перебазировании частей в Европу? Напрягся, кончик носа побелел… Может, желает вернуться к командованию и посему обхаживает Кутепова? А говорил, что по горло сыт армейской службой. Зачем вступает в споры, критикует барона? Желает не отстать от других, понравиться Кутепову, польстить, влезть в доверие?.. Мало говорит, больше слушает, мотает себе на ус, будто старается выведать какую-то тайну».

Плевицкая знала, что среди белого воинства нашлось немало таких, кто перешел на сторону красных, вступил в их армию. Закралось нелепое подозрение.

«Помнится, Брусилов в свое время подписал позорное обращение к русскому офицерству, из-за которого от него отвернулись друзья, даже родственники. Коля его хорошо знал. Неужели муж разочаровался в белой идее, считает борьбу с красными бесперспективной, работает на врагов, а разведчикам хорошо платят…»

Об этом не хотелось думать, в то же время Надежда не могла забыть, что они живут не по средствам. Попыталась себя успокоить:

«Ничего ужасного, что умалчивает об источниках доходов. Было бы несравненно хуже и обиднее, если б скрывал карточные долги или связь с любовницей. Коль ведет двойную жизнь, служит и белым и красным — у первых ворует секреты и продает вторым, долго таиться не сможет, рано или поздно откроется…»

5

Это стало ритуалом — после завтрака Скоблин благодарил за угощение, целовал Надежду в подставленную щеку и уходил по делам. Деятельный, не умеющий бесцельно проводить время, он все доводил до конца. С сослуживцами, однополчанами был тактичен, не срывался на крик или ругань, был настойчив, требователен. С мужчинами тверд, с дамами галантен. Все хвалили генерала за обязательность, дамы заглядывались на поджарого бравого мужчину, завидовали певице, ее удачной партии.

Надежда не сидела сложа руки. Договаривалась с портнихой о новом наряде, хлопотала за неимущих, бездомных, устраивала их на работу, одаривала сирот игрушками, трудилась в благотворительном фонде, но главное, большую часть времени тратила на концертную деятельность. Собрала небольшой оркестрик (двое музыкантов имели диплом Петербургской консерватории, скрипач в свое время солировал в симфоническом оркестре), заказала аранжировку патриотических песен.

Как-то из-за болезни двух оркестрантов и ухода в запой третьего отменила репетицию, вернулась домой раньше обычного и, к удивлению, увидела на пороге мужа.

Скоблин не ожидал встретить жену в неурочный час, смутился, но быстро взял себя в руки, сыграл беспечность, сказал, что встретил давнего доброго друга:

— Не виделись с девятнадцатого. Последний раз беседовали в Царицыне. Был председателем полкового комитета, в Царицыне служил комендантом пригородной станции…

Что еще говорил Николай, Плевицкая не слушала.

«Хорошо, что застала с приятелем, а не с подругой. Было бы до слез обидно узнать, что в самом начале семейной жизни супруг завел любовницу».

— Где Изида?

— Отпустил, — доложил Скоблин. — Служанка закончила все дела, стала не нужна, к тому же мешала беседе с приятелем.

«Чем помешала, ни слова не зная по-русски? — хотела, но не спросила Надежда. — Я изъясняюсь с ней с грехом пополам по-французски…»

Желая польстить жене, Скоблин сказал, что приятель был на одном ее концерте, с той давней поры хранит программку, имеет несколько граммофонных пластинок с записью романсов.

В столовой в нос ударил запах табака, точнее, дыма. Надежда недоуменно посмотрела на мужа: Николай прекрасно знал, что она не позволяет курить дома. Только Скоблин собрался повиниться за гостя, как перед Плевицкой предстал высокий, с маленькой бородкой на остром подбородке, с проницательным взглядом приятель мужа. Генерал не успел представить его, как гость вытянулся по стойке «смирно», щелкнул каблуками:

— Ковальский Петр Георгиевич, к вашим услугам!

— Разница в возрасте не стала помехой, мы сдружились, — добавил Скоблин. — Раньше меня получил погоны поручика, чему, признаюсь, завидовал.

— Но затем ты, Коля, пошел в гору семимильными шагами, — рассмеялся Ковальский. — А я понял, что армия не моя стихия. Безмерно рад, что друг обрел счастье с талантливейшей из русского артистического мира. Должен носить на руках такую жену, сдувать с нее пылинки и славить Господа за то, что познакомил и соединил со столь обворожительной женщиной.

— А вы дамский угодник! Так и сыплете комплиментами, — рассмеялась Плевицкая.

Ковальский понравился сразу, но Надежда затруднялась сказать чем, просто почувствовала полное доверие к Петру Георгиевичу.

«Зачем врут безбожно, будто знакомы давно, дружат чуть ли не с пеленок? Их связывает не прошлое, а иное, вопрос — что…» — думала Плевицкая, когда Ковальский продолжал расточать комплименты. В ответ на восторженные слова пригласила на концерт.

Ковальский опечалился.

— К сожалению, этой ночью покидаю Константинополь. Но в самое ближайшее время вновь появлюсь и тогда не премину насладиться пением. В будущем надеюсь увидеть на сцене во всем блеске, и не где-нибудь, а в парижской «Гранд-опера», миланской «Ла Скала»!

— Те сцены не для меня, я камерная певица, вернее, эстрадная.

— Есть певцы оперные, салонные, вы же истинно народная. Лучшие театры мира ждут вас. Между прочим, господа Шаляпин и Собинов удостоились почетного звания народного артиста республики.

«Заслужили, — порадовалась за старших товарищей по искусству Плевицкая. — И я бы получила подобное звание, останься на родине».

Ковальский сыпал новостями.

Слушая и наблюдая за ним, Надежда отметила, что гость разговорчив — за словом в карман не лезет, ловко прячется под невидимой маской. Не было сомнений, гостя и мужа сдружило какое-то важное дело.

Ковальский вспоминал, как в родном доме на почетном месте, на тумбочке стоял граммофон с трубой, имелось много пластинок, среди них напетые Плевицкой — соловушкой русской эстрады.

— По воскресеньям вся семья усаживалась вокруг граммофона. Отец крутил ручку — заводил пружину, ставил на диск пластинку, и мы часами слушали…

Плевицкая тактично не поинтересовалась, что гостя (кроме встречи с мужем) привело в Константинополь, отчего быстро уезжает — любопытство было неуместным. Когда ужин завершился, Ковальский вопросительно взглянул на генерала, Скоблин кашлянул в кулак, Плевицкая поняла без слов, что мужчинам нужно переговорить наедине, собрала на поднос посуду, унесла в кухню.

«Этот Ковальский ко всем положительным чертам еще и отличный артист: держится уверенно, естественно, словно бывал у нас раньше, умело лжет о дружбе, но меня не провести. Не страдаю присущим женщинам чрезмерным любопытством, но дорого бы заплатила, чтобы узнать, что скрывает».

Оставшись одни, генерал и гость продолжили прерванный приходом хозяйки разговор.

К о в а л ь с к и й: Отдаю должно прозорливости вашей супруги: поняла, что мы не старые друзья. Умна, что большая редкость у профессиональных артистов, работающих в легком жанре.

С к о б л и н: С глупой не связал бы жизнь. Думаете, догадалась о вашей миссии?

К о в а л ь с к и й: То, что мы оба врали про мое прошлое, — без сомнения.

С к о б л и н: Отчего назвали настоящую фамилию, а не псевдо?

К о в а л ь с к и й: Прибыл с документами на свою и с действительной биографией — так решили на Лубянке.

С к о б л и н: На самом деле имели звание штабс-капитана?

К о в а л ь с к и й: Да. В Разведупре присвоили иное. Под пристальным взглядом вашей супружницы чувствовал себя, точно на рентгене или раскаленной сковородке.

С к о б л и н: От Нади сложно что-либо скрыть.

К о в а л ь с к и й: Такие — находка для разведки. С ее талантом стала бы второй Мата Хари, которая также служила актрисой, точнее, танцовщицей.

С к о б л и н: И была расстреляна, как шпионка Германии. Считаете, что моя догадалась, откуда прибыли?

К о в а л ь с к и й: Не сомневаюсь. Лучше не продолжать играть коммивояжера из Варшавы. Вернемся к делу. Товарищи в Москве приветствуют вашу инициативу с вербовкой в среде офицерства, благодарят за последние разведданные.

С к о б л и н: Есть новые, но помучился при шифровке, перенося шифр на лоскуток шелка.

К о в а л ь с к и й: Попросили бы Надежду Васильевну. Была бы незаменимой помощницей не только в шифровке и расшифровке, но и в налаживании нужных контактов, а также вашим прикрытием в поездках.

С к о б л и н: За чужую спину не прятался.

К о в а л ь с к и й: Познакомились со всеми генералами, адмиралами?

С к о б л и н: Многих знал еще в России.

К о в а л ь с к и й: Если супруга вступит в наши ряды, с ее проницательностью своротим горы, у белого движения в эмиграции от нас не станет тайн.

С к о б л и н: Вы упорно толкаете меня на признание Наде в моей деятельности.

К о в а л ь с к и й: Привлечь к работе супругу советуют в Москве.

6

Ковальский стал прощаться с наступлением сумерек. Посетовал на короткое свидание, невозможность подольше побыть у гостеприимных хозяев.

— Пора ехать на вокзал — поезд на Варну около полуночи.

— И мы бы с Колей последовали за вами, — призналась Надежда. — Хорошо жить среди славян и наших, перебравшихся в Болгарию, лучше, конечно, обитать под небом Парижа. Много наслышана о Франции, рассматривала ее столицу на открытках, горю желанием увидеть воочию.

— Дождетесь, скоро в Константинополе нечего будет делать.

Ковальский ушел. Надежда присела на диван с модным журналом. Скоблин принялся договариваться по телефону об очередном выступлении жены. Пора было укладываться, но в дверь позвонили. Открывать пошел генерал.

— Вы?

На пороге стоял Ковальский, глаза его непривычно блестели.

Ни о чем не спрашивая, хозяин отступил, приглашая в квартиру. Забыв, что хозяйка нетерпима к дыму, Ковальский жадно закурил.

«Случилось что-то из ряда вон выходящее», — предположил генерал.

«Отчего не уехал? — удивилась вышедшая в прихожую Надежда. — И чем напуган?»

Ковальский собрался сделать еще пару глубоких затяжек, но ожил телефон. Гость и хозяева одновременно взглянули на аппарат. Трубку подняла Надежда.

Звонила Лидия Кутепова. Извинившись, что подняла с постели, сообщила новость, взбудоражившую всю русскую колонию Константинополя. Кутепова спешила, говорила скороговоркой. Чтобы мужчины оказались в курсе новости, Плевицкая стала переспрашивать собеседницу:

— Ничего не предвещало нападения?.. Стреляли? В генерала Романовского?.. Боже, смертельный исход!.. Где произошло? В нашем посольстве?.. Под вечер? В бильярдной?.. Отчего не вызвали полицию? Желают сами схватить преступника?

Произошло невероятное. В российском посольстве, где временно поселилось много беженцев, выстрелом в упор был убит генерал-квартирмейстер в Ставке Главнокомандования. При убийстве присутствовала Наталья Лавровна Корнилова.

— Убийца ушел черным ходом? — продолжала уточнять Плевицкая. — Но как миновал второй этаж, где полно беженцев? Ушел в город, растворился в людском муравейнике?.. Куда кинулся патруль? На вокзалы и в порт?.. Запомнили, как выглядел убийца?

Надежда слушала и вспоминала бывшего начштаба генерала Ивана Романовского, который приплыл из Крыма с Деникиным и британским дипломатом Холмэном на миноносце «Капитан Сакен».

«Представили после концерта. Начинал тучнеть и лысеть… Носил бородку а-ля кардинал Ришелье… При ходьбе смешно семенил, точно пританцовывая… Но отчего напуган Ковальский? Боится быть обвиненным в убийстве? Он ни в чем не виноват: я тому свидетельница, во время убийства угощался чаем с бутербродами… Опасается, что на вокзале могут арестовать, будут допрашивать и докопаются до истины?.. Решил пересидеть у нас?..»

Словно догадавшись, какие вопросы встают перед певицей, Кутепова рассказала, что британский командующий выставил у посольства усиленный караул, документы проверяют буквально у всех убывающих из города, в первую очередь у лиц европейской внешности.

Стоило разговору прекратиться, Плевицкая пересказала его мужчинам, впрочем, те уже были в курсе всего, а Ковальский сумел побороть испуг.

— Извините, что ворвался на ночь глядя, но больше пойти не к кому. Посижу у вас часок-другой.

— Бросьте! — перебила хозяйка. — Заночуете здесь, не то заграбастают как приезжего, бросят в кутузку, где кишмя кишат тараканы и брр! крысы. Покинете нас и город, когда паника утихнет.

Она ушла стелить на диване и прислушалась к разговору в столовой.

Убийство Романовского оказалось полной неожиданностью. Ковальский признался, что не имеет права рисковать полученными от Скоблина документами и шифровкой — попади они к белым в их контрразведку, и примутся искать источник информаций.

«Стрелял точно не Ковальский, — размышляла Плевицкая. — Такие имеют более важное задание, нежели спускать курок. По всей вероятности, не вооружен, дабы при обыске на границе не арестовали. Не повезло бедняге из-за стечения обстоятельств… Должен вернуться, вопрос: куда? По всему, в Москву, сомнений, что прибыл именно оттуда, нет. Неужели проделал неблизкий путь лишь для встречи с Колей?..»

Ковальский прятался двое суток. Не подходил к окнам, тем более не появлялся на балконе. По совету генерала не брился. Плевицкая раздобыла пенсне, которое делало Ковальского похожим на профессора, шляпу поменяли на котелок. Константинополь покинул не поездом, а на фелюге контрабандистов, делающей рейсы в порты Болгарии.

На гибель русского генерала турецкие (а затем европейские) газеты отозвались короткими сообщениями. О покушении больше говорили в среде русских эмигрантов. Предлагали разные версии — убийство из ревности (Романовский, дескать, отбил у убийцы жену), карточный долг и месть за казненного на Кубани родственника.

Ни Плевицкая, ни Скоблин долго не знали, удалось ли Ковальскому добраться до Москвы. Лишь в конце месяца пришла почтовая открытка с печатью Краковского воеводства. На обороте фотографии католического собора, не слишком разборчивым почерком сообщалось, что Вячеслав здоров, того же желает супругам.

— Он миновал все кордоны! — потряс Скоблин открыткой.

— Рада за вас обоих, — ответила Надежда. — Напрасно причисляют тебя к белопогонникам, к борцам за белое дело. Ты иного цвета. Умоляю быть предельно осторожным, чтоб не проступил ненавистный беженцам цвет большевистского знамени. Кому служить, что делать, ты вправе решать сам. Береги, пожалуйста, себя, ты нужен живым не только Москве, но в первую очередь мне.

Скоблина оглушило услышанное, генерал какое-то время был не в силах говорить. Наконец выдохнул:

— Ты… ты знала?

— Догадывалась. А как познакомилась с «другом юности», сомнения отпали. Забыл простую истину: любящую женщину невозможно обмануть, можно изменить, но не обмануть.

— Прости и не осуждай!

— Я тебе не судья, коль решил помогать Москве, значит, считаешь это нужным. Обещаю не лезть в твои дела, не быть помехой. Ответь лишь на один вопрос: служишь большевикам, чтобы заслужить право вернуться, или еще зачем-то?

— Еще зачем-то, — признался Скоблин. — Желание обрести Родину — само собой. Но не желаю и прозябать на пенсии, быть при тебе вроде альфонса, к тому же нужно думать о старости, чтоб она не оказалась нищенской. Деньги не главное, но и без них жизнь уже не жизнь.

Скоблин стал чуть заикаться, когда признался, что выполняет приказы чекистов не только во имя высокой идеи построения в новой России социализма и коммунизма.

— Мою деятельность оценивают высоко, оплачивают довольно щедро. Давно мечтаю приобрести авто и загородную дачу под Парижем или на побережье. Имеется одно «но»: как на приобретения посмотрят в Москве?

Плевицкая перебила:

— Пусть это не беспокоит. Стану хвастаться гонорарами: поди проверь, сколько получаю за концертную деятельность! Опасайся не товарищей в Москве, а соотечественников — здешних беженцев, кто может позавидовать, поинтересоваться содержимым твоего кошелька… — Она прижалась к мужу — рядом со статным генералом казалась совсем маленькой. — Признаюсь, не смогла бы жить с человеком под одной крышей, делить с ним хлеб, постель и чувствовать, что он скрывает от меня главное. Теперь нас ничто не разъединяет. Постараюсь не только хранить тайну, но и стать помощницей. Не забывай о моей профессии, умении играть различные роли. И еще: хитрым сестрам Евы мужчины частенько выбалтывают секреты. Кстати, считаешь Ковальского причастным к гибели Романовского?

— Конечно нет. Романовского застрелили без ведома Москвы. Винят некоего Мстислава Харузина, служащего посольства, стрелял из непонятной ненависти.

Роман Гуль, бывший командир роты в Добрармии, автор ряда книг:

Его жизнь (Харузина. — Ю. М.) прошла в атмосфере конспирации, подпольных заговоров, интриг. Месяц прятался в Константинополе, затем люди, замешанные с ним в преступлении, пожелали сплавить его с рук, помогли уехать в Анкару под предлогом установления связи с турецким национальным движением.

Из поездки Харузин не вернулся — по дороге его кто-то прикончил.

«Сильверстов» (Ковальский П. Г.) Центру

…Скоблин будет хорошо работать и впредь. С нашими людьми станет контактировать лишь по предъявлении ими визитной карточки. Желает получать месячное содержание в размере 200 амер. долларов. Жена генерала, известная певица, может быть хорошей помощницей, деятельность мужа одобряет…

Решение Иностранного отдела ОГПУ СССР

Генерала в дальнейшем именовать «Фермером», жену «Фермершей». Они наиболее ценное наше приобретение за последнее время.

Выдачу ежемесячно 200 долларов одобряем.

Необходим полный обзор связей нашей агентуры в Константинополе, в первую очередь среди белого генералитета, особое внимание Деникину, Врангелю, Кутепову. Нужны подробные их характеристики, факты зарубежной деятельности, планы на будущее.

Завести на «Фермершу» личное дело и рабочее под наименованием «ЕЖ-13»…

С. Шпигельглас

Из личного дела «Сильверстова» в отделе кадров ИО ОГПУ

Ковальский Петр Георгиевич, родился в 1897 г.

Агентурный номер «ЕЖ-10».

В 1914 г. оставил Одесскую гимназию и перешел в военное училище. С мая 1916 г. прапорщик пограничного Заамурского полка. С начала 1917 г. командир батальона.

Служил на Украине у гетманов Скоропадского, Петлюры.

В Полтаве помог бежать двум арестованным краскомам. В Кременчуге устроил диверсии на ж/д вокзале.

За кордоном с 1921 г., тогда же пришел к советскому представителю в Варшаве с желанием делом заслужить право вернуться на родину.

Успешно выполнял ряд заданий за кордоном. Составил список лиц, знакомых по службе в Добрармии.

Дополнение: находчив, умен, рекомендуется положительно.

Нач. отдела ИО С. Костров

УГПУ Харькова в ОГПУ Москвы

Жена «Сильверстова» передала письмо мужу и обратилась с просьбой об увеличении его жалованья, поскольку обременена большой семьей…

Для сведения: жена закордонного агента получает 250 целковых в месяц.

Приложение: письмо жены «Сильверстова».

Вр. нач. УГПУ Украины и УВО

ОГПУ Москвы в Харьков

Письмо жены «Сильверстова» не передано адресату ввиду его содержания. Считаем необходимым выдать дополнительно 250 руб. Расходы отнести на спецфонд. Впредь письма подобного рода не отсылайте.

Пом. нач. ОГПУ Костров

А. Вертинский. «Дорогой длинною…», Шанхай. 1942:

Говорят, душа художника должна, как Богородица, пройти по всем мукам.

Сколько унижений, сколько обид, сколько ударов по самолюбию, сколько грубости, хамства перенес я за эти годы!.. Это была расплата. Расплата за то, что в тяжелые для родины дни, в годы ее борьбы и испытаний я ушел от нее. Оторвался от ее берегов…

Все пальмы, все восходы, все закаты мира, всю экзотику дальних стран, все, что я видел, все, чем восхищался, я отдаю за один, самый пасмурный, самый дождливый и заплаканный день у себя на родине! К этому я согласен прибавить еще и весь мой успех, все восторги толпы, все аплодисменты, все деньги, которые там зарабатывал.

Глава четвертая

На распутье

1

Тайна, как ничто иное, сблизила супругов. Надежда была несказанно рада, что муж нашел силы открыться ей, между ними уже нет никаких недомолвок, преград.

«Что бы ни было, а долго не смог бы таиться, скрывать секретную деятельность, рано или поздно выдал себя. Хорошо, что произошло сейчас, а не спустя какое-то время. Но отчего пришлось подтолкнуть, а не сам сделал шаг к признанию? Не верил, что умею хранить тайны, могу их выболтать? Плохо же тогда меня знает!»

Признание мужа в довольно продолжительном сотрудничестве с чекистами (точнее, с Госполитуправлением РСФСР, как с февраля 1922 года стала именоваться Всероссийская чрезвычайная комиссия) ни в чем не изменило взаимоотношения супругов. Плевицкая не любопытничала, не лезла к Николаю с расспросами, с каких пор он стал тайным агентом Москвы, сколько платят за работу — со временем муж поведал об этом сам, познакомил с таблицами для шифровки донесений в новую столицу Родины.

— Могу принять шифрование на себя, — предложила Надежда и быстро овладела премудростями шифрования и дешифрования донесений, получаемых инструкций-приказов. Эта работа требовала усидчивости, предельной внимательности: переводить слова в ряд пятизначных цифр было довольно сложно. Для шифровки применялась Библия, изданная в 1920 году в Польше на русском языке: определенные страницы и тексты в Священном Писании христиан имели еле заметные значки — проколы иглой, что было ключом к работе. Цифры симпатическими чернилами переводились на лоскуток шелковой материи и тут же обесцвечивались, чтобы быть проявленными на Лубянке, лоскутки зашивали под подкладку пиджаков курьеров.

Корпя над очередным донесением Центру, «Фермерша» задумалась:

«Если судить по регулярным поступлениям на Колин счет в банке, Москва щедра, иначе бы не смогли перебраться в Париж, снять тут трехкомнатный номер в приличном отеле, разъезжать по городу на такси, обедать в фешенебельных ресторанах и, главное, приобретать для меня концертные наряды. Не будь такого финансирования, пришлось бы, как говорит Коля, потуже затянуть пояски, а чтобы сводить концы с концами, даже заложить в ломбарде драгоценности…»

Когда Европу оглушила инфляция, Москва повысила «Фермеру» и «Фермерше» денежное довольствие.

«Благодаря этому ни в чем не нуждаемся, могу приобрести любой наряд, заказывать красочные афиши, ездить на отдых в Ниццу, не ссориться с антрепренером по поводу гонорара за концерты, со временем купить загородный дом и автомобиль, который при переезде за город будет необходим».

Скоблин мягко предупредил:

— Будем осмотрительнее, не станем сорить деньгами. Покупку дачи и авто объясню получением займа под проценты и повышением твоего гонорара, а с новой шубой, извини, повременим. Что касается дома, буду присматривать, прицениваться, чтобы жить в нем с весны до поздней осени и не дышать в городе бензиновым перегаром, дымом из труб.

В обязанности «Фермерши» отныне входила и переправка, передача из рук в руки донесений, что при гастролях было не сложно. В обусловленном месте и времени Плевицкая встречалась с курьером и после обмена паролями (они бывали не только словесным, но и предметными, вроде свернутого в трубку определенного журнала) отдавала разведданные, взамен получала новую инструкцию.

— За мной как за военным могут вести наблюдение, отмечать все контакты, ты же вне подозрения — у тебя бывает много поклонников, любой зритель может подойти в сквере, чтобы выразить признательность, заговорить в кафе, на вернисаже, — успокоил Скоблин.

В Женеве Плевицкая не могла отойти в магазине от великолепной шубы из шиншилы. Возвращаясь в отель с покупкой, старалась оправдать себя:

«Известной актрисе позволено, даже необходимо хорошо одеваться, примадонна не должна выглядеть бедно и безвкусно одетой: порой встречают не по уму-таланту, а по одежке…»

Муж не осудил за покупку, даже не покачал головой, но Надежда прочла в его глазах сдержанную досаду и пообещала себе отныне перестать быть расточительной.

Словно подслушав размышления, муж сказал, что в Америке можно будет забыть о бережливости, за океаном никто не заглядывает в чужой кошелек.

— Там богатые не бельмо на глазу, это в нынешней России обеспеченный человек считается недорезанным буржуем, врагом социализма, его раскулачивают, отбирают все нажитое, даже отсылают в Сибирь.

На гастролях в Варне, Риге и Праге прошли встречи с посланниками Центра: из Праги в Москву ушли документы (оригиналы и копии), которые рассказывали, кто и как организует антисоветское движение, где в ближайшее время планируется переход границы РСФСР боевыми группами для совершения терактов.

— Не будь твоих гастролей, вряд ли смогли, не привлекая внимания, вырываться из Парижа. Твоя заслуга еще и в том, что таможенники и пограничники не лезут в наш багаж: присутствие в купе первого класса известной певицы исключает обыск, — отметил Скоблин.

В городах, где проходили концерты, Плевицкая умело заводила нужные Центру знакомства, в первую очередь с верхушкой новой организации «Русский общевоинский союз (ВОВС)», преемником почившего в бозе «Русского совета».

Организация во главе с Врангелем день ото дня набирала силы, имела отделения в разных частях света. Цели РОВС были предельно ясны: свержение в России советской власти, образование нового общенационального правительства. Врангель сумел быстро объединить большинство русских эмигрантов, за короткий срок в организацию вошло более 100 тысяч деникинцев, марковцев, колчаковцев, врангельцев, кого Гражданская война оставила без родного очага, ожесточила и кто лелеял надежду вернуться домой, для чего был готов вновь брать в руки оружие, совершать в РСФСР взрывы промышленных предприятий, убивать совработников.

Москва требовала от «Фермера» подробно информировать о всех планах РОВС, давать характеристики на начальников. Шифруя новое донесение, где говорилось о беседах за закрытыми дверями в штабе на улице Колизе в Париже, Плевицкая догадывалась, что на Лубянке вновь похвалят мужа: ни одно важное событие в стане русской эмиграции не миновало его внимания, Москва была в курсе всех планов РОВС. К примеру, стоило Врангелю заявить на заседании, что «мы тут ведем рыцарский счет, все связаны общим обетом», как спустя считаные дни на Лубянке читали полный текст выступления барона об открытии под Парижем Высших военно-инженерных курсов, организации «Общей казны» для финансирования терактов в России. Москву насторожило высказывание Кутепова: «Нельзя сидеть сложа руки и ждать смерти большевизма, его надо уничтожить в самом зародыше, пока он не пустил корни, не дал плодов, не распространился по всему свету».

Впрочем, о РОВС чекисты узнавали не только из шифровок «Фермера» — у ОГПУ, его Иностранного отдела было достаточно информаторов в Европе, но Скоблин все получал из первых рук, докладывал о важных подробностях, разговорах, отсылал копии документов. Благодаря Скоблину в Москве своевременно узнали о назначении П. Шатилова руководителем нового отдела, были в курсе инспекционных поездок, местах перехода границ, даже о болезни того или иного генерала. За считаные дни из Парижа в Москву поступило сообщение, что Кутепов стал главой «Фонда спасения России», который финансировал всю разведывательную работу. К шифровке «Фермер» сделал приписку: «Постараюсь узнать о суммах выплат агентам в России, адреса высылаемых денег».

Благодаря оперативности «Фермера» и его помощницы-шифровальщицы, мимо Москвы не прошло высказывание Врангеля, что «на удочку ГПУ попалась чуть ли не вся наша организация, огромное количество политических деятелей чувствуют, что у них рыльце в пушку, тем самым обнаруживают свою глупейшую роль».

Трудясь над очередным посланием, выводя каллиграфическим почерком цифры, Плевицкая замерла, когда дошла до текста, где «Фермер» сообщал о головокружительной карьере Кутепова, возможности замены им Врангеля.

«Если барон слетит с кресла начальника РОВС, чем это грозит Коле? Не останется ли муж не у дел, не иссякнет ли источник информации? Новая метла может смести приближенных к барону, вместе с другими отстраненными под метлу попадет и Коля, а этого допустить нельзя. Что если через Лидию Кутепову укрепить дружбу наших семей, стать Коле чуть ли не советником нового лидера белого движения? Сильный союзник, даже друг совсем не помешает, а лишь очень поможет в работе…..»

2

За ужином Скоблин сказал:

— Помню, как жаловалась, что засиделась в Париже. Когда выезжали в последний раз?

— Месяц назад были в Варне, выступила перед тамошней русской колонией, — напомнила Надежда.

— Русских немало не только в Болгарии, но и в Берлине.

Плевицкая пристальнее всмотрелась в мужа.

— Собираться в Берлин?

— Да, оттуда съездим в Ригу.

— А когда в долгожданную Америку?

— Ближе к зиме. Мы люди подневольные, подчиняемся приказам, а он требует посетить Прибалтику, в частности древнюю Ригу.

— Если завтра Центр потребует побывать в Эфиопии или на Мадагаскаре, поспешим и туда?

Генерал кивнул.

— С приказами не спорят, их не обсуждают, а выполняют. Надо будет — помчимся на край света. В Берлине у тебя один концерт, в Риге два на лучшей в городе площадке.

— Вновь станешь надолго пропадать?

— Буду уходить лишь на пару часов: принадлежу не только тебе, но в первую очередь Отечеству. Не забывай о предельной осторожности, чье имя бдительность — один неверный шаг, малейшая оплошность приведут к непоправимому.

Скоблин говорил прописные истины, но Плевицкая не перебивала, согласно кивала и думала:

«Мои гастроли — хорошее прикрытие задания, возможность встречаться с курьером: вдали от столичного шума и французской политической полиции, а также эмигрантской разведки, актерская профессия позволяет ездить по городам и весям, никто ни в чем не заподозрит избалованную и обласканную зрителями певицу».

Еще Надежда Васильевна задавала себе вопросы:

«Кто, интересно, на этот раз послан на встречу с Колей? Не снова ли Ковальский? Центр, дабы не назначать пароли, мог закрепить за мужем одного хорошо знакомого курьера. Если прибудет Ковальский, уведу на концерт».

Слушать нравоучения стало скучно, и она напомнила мужу про давно заслуженный ими отпуск.

— Сколько раз собирались на юг Италии — и всегда мешали твои неотложные дела, мои концерты. Давай бросим все, забудем про обязанности и побездельничаем у теплого моря.

— В нашей работе отпусков не бывает, — тихо, но жестко ответил Скоблин. — Как лошади на скачках, мы обязаны бежать, не делать остановок, не сворачивать в сторону, первыми приходить к финишу.

Вступать в спор Надежда не хотела — он мог завершиться ссорой.

«Стану держать нервы в узде, ведь от срывов стареет кожа лица, появляются морщины. Надо беречь себя. Не забывать о Коле, ему приходится труднее — взвалил на плечи сбор сведений, работу в РОВС…»

Надежда тряхнула головой.

— Хватит о делах. Скажи, какой подготовить костюм к поездке? Хотя считается, будто мужчины, в отличие от нас, ничего не смыслят в моде, им лишь бы чисто одеться, но о тебе такое не скажешь, имеешь отменный вкус. Мундир, понятно, оставим в шкафу, наденешь бежевую тройку, макинтош, касторовую шляпу. Включу в репертуар побольше народных, истинно русских песен, цыганщину оставлю на бис. В Берлине и Риге масса тоскующих по родине соотечественников, так что залы будут полными. В первый же день приобрету кружева и найду опытного ювелира, чтоб починил аметистовую заколку. Наконец-то увижу рейхстаг, зоосад Гутенберга, слышала, что он считается лучшим в мире…

Ночью во сне увидела себя со стороны на допросе у Шульги в Одессе, затем на палубе парохода под шквальными ветрами. Проснулась и долго не могла прогнать видение…

3

Берлин встретил мелким холодным дождем, так что встречающие русскую знаменитость репортеры успели изрядно перемерзнуть, прячась под крышей над вокзалом.

— Как разузнали о моем прибытии? — шепнула мужу Надежда, приятно удивленная встречей.

— Заблаговременно дал телеграмму в местное газетное агентство, — ответил Скоблин.

Первое в Германии интервью прошло на вокзале. Плевицкая поблагодарила за внимание, сказала, что считает немцев истинными знатоками и ценителями русского фольклора, песенного искусства. Одарила репортеров обворожительной улыбкой.

— Надеюсь, берлинцы будут приятно удивлены и обрадованы, когда услышат романс на стихи великого Генриха Гейне. А теперь готова ответить на вопросы, только Бога ради не касайтесь личной жизни! Сразу скажу, что счастлива — любима и люблю. Не задавайте и сугубо политических вопросов — я очень далека от политики, в газетах читаю исключительно светскую хронику.

— Но она часто скандальна!

— От скандалов держусь подальше. Не терплю сплетен, перемалывания чужих косточек. К дурно пахнущим так называемым сенсациям отношусь с презрением.

— Не теряете надежды вернуться в Россию?

— Да, как все соотечественники, оказавшиеся за пределами родины. Но желаю вернуться не в старую, раздираемую противоречиями страну, и не в нынешнюю, порабощенную большевиками, а в будущую свободную. — Плевицкая развела руками. — Вот и вынудили коснуться политики!

Скоблин был готов прийти на помощь, радовался, что нет провокационных вопросов о сроке начале крестового похода на Восток, свержения советской власти. Журналисты интересовались деревенским детством певицы, ее встречами с семьей погибшего императора, творческими планами…

В отеле, не распаковывая чемоданы, Надежда уселась в кресло, с победными видом взглянула на Скоблина.

— Ну как? Жду оценки интервью.

— Все было, как говорят в Америке, о’кей. Отвечала умно, была не болтлива, но за словом в карман не лезла. Ловко ушла от ответов на вопрос о прошлых замужествах — как, интересно, про них проведали, от кого? Верно поступила, отделавшись шуткой на вопрос, кто финансирует гастроли, окупает ли кассовый сбор аренду зала, печатанье афиш, оплату услуг аккомпаниатора. Нечего лезть в чужой карман! Одним словом, молодчина, оставайся ею и дальше. Одно упущение: не подготовила и не раздала фотографии, чтобы поместили с рецензиями и что было бы рекламой.

Скоблин умчался на встречу с резидентом Центра, Надежда попросила директора театра показать город.

Берлин под нескончаемым дождем выглядел неприглядно, хмуро, тускло. Сделали остановку у пассажа, приобрела чашку, блюдце с гербом столицы Германии, в небольшом кафе заказала бутерброд и сбитые сливки.

Завернули в театр. Плевицкая осмотрела сцену, осталась ею довольна. Познакомилась с гитаристом, который некогда аккомпанировал Вере Паниной. Упоминание о былой конкурентке чуть опечалило:

«Куда сгинула Верочка? Жива или отдала Богу душу? Нас постоянно сравнивали, отдавали предпочтение то ей, то мне…»

Не стала обедать в театральном буфете — никогда не выступала на полный желудок. Приказала осветителям поставить на софиты фильтры, чтобы лицо выглядело мягче, не подчеркивалась полнота в талии, груди. В гримерке наложила румяна, подсинила веки, уложила на голове косу и расслабилась в глубоком кресле. Когда вошел муж, не шелохнулась, и Скоблин вышел.

Услышав звонок, поднялась, последний раз взглянула в зеркало — осталась довольна собой. «С Богом!» Прошла мимо декораций к кулисам, дождалась последнего звонка, занавес открыли, и Плевицкая шагнула на сцену, встреченная так радующими душу аплодисментами.

Перед публикой певица предстала в темном, без украшений платье. Когда смолкли аплодисменты, кивнула гитаристу, и концерт начался. Вначале исполнила песни курских и воронежских краев, затем романсы на стихи Кольцова, Тютчева, Лермонтова, дяди царя Константина Романова (внука Николая I) «Растворил я окно…», «Умер бедняга в больнице военной…» Между песнями не делала пауз, дабы не позволить публике расслабиться, отвлечься. Исполнила грустный романс «Помню я еще молодушкой была» и запела марш Корниловского полка, зная, что в Берлине проживают корниловцы:

За Родину и свободу,

Если позовут,

То корниловцы и в воду,

И в огонь пойдут!

К удивлению, зал ответил редкими хлопками.

«Совершила ошибку, но какую? Или собралось мало приверженцев незабвенного Лавра Корнилова, много монархистов?»

Следовало исправить оплошность. Надежда попросила у аккомпаниатора семиструнную, сыграла вступительный аккорд и запела походный марш Виленского военного училища — стихи к маршу сочинил тот же великий князь Константин Константинович Романов, одно время инспектор этого привилегированного учебного заведения:

Наш полк!

Заветное, чарующее слово

Для тех, кто смолоду

и всей душой в строю.

Другим оно старо,

для нас все так же ново,

И знаменует нам

и братство и семью!

О знамя ветхое, краса полка родного!

Ты, бранной славою

венчанное в бою.

Чье сердце за твои

лоскутья не готово

Все блага позабыть

и жизнь отдать свою?

И вновь публика отозвалась довольно жидкими хлопками…

«Куда подевался энтузиазм беженцев? Забыли о боях, походах, погибших товарищах, знаменах? Не желают вспоминать прошлое, где было больше поражений, нежели побед?».

Поразмыслив, пришла к выводу, что напрасно исполнила песню на слова близкого родственника царя — в зале мало поборников российского престола, молящихся за упокой венценосной семьи Романовых.

«Позабыла на свою беду, что нынче не девятнадцатый год, когда расстрел царской семьи считался общероссийской трагедией, ныне думают по-иному, считают виновными в разжигании гражданской войны именно Романовых во главе с безвольным, мягкотелым царем. Куда улетучилось патриотическое чувство, о котором Великий князь сказал: «Все блага позабыть и жизнь отдать свою»?..»

Утром заказала у портье свежие русские газеты и опечалилась: пресса не заметила приезда и выступления русской знаменитости. Лишь в одной газете был сдержанный отклик на концерт.

«Странно и дико: на вокзал пришло много репортеров, а написала лишь одна газета, которую таковой назвать сложно — четыре маленькие странички заполняли рекламы мебели, нижнего белья, американской жевательной резинки! Любой некролог занимает больше места, чем сообщение о концерте. Рецензии нужны не мне для удовлетворения тщеславия, а зрителям будущих концертов…»

Газета ни словом не упомянула о патриотическом репертуаре, умении исполнительницы держаться на сцене, проникновенном пении, донесении до слушателей всех нюансов романсов. Когда Надежда пожаловалась мужу на невнимание берлинской прессы, Скоблин постарался успокоить:

— Напрасно расстроилась. Центр русской культуры не здесь, а у нас в Париже, где Дягилев организовывает «Русские сезоны», осели Стравинский, Анна Павлова, Коровин, Глазунов, Марк Шагал, Бенуа. А какая плеяда русских литераторов выбрала местожительством не Берлин, а Париж? Бунин и Аверченко, Мережковский со своей Тэффи, Арцыбашев и Зайцев, Цветаева и Куприн! Это не считая представителей высшего света. Ко многим из вышеназванных журналисты отчего-то относятся с пренебрежением. Так что ты не одна пострадала от невнимания. Что говорить о Берлине, если в славянских Праге, Варне порой также не замечают приезд русских знаменитостей?

Плевицкая согласно кивала и строила планы мести берлинским газетчикам.

«Погодите, господа критики, еще узнаете, что собой представляет Плевицкая! Будете рыдать от моих песен! Коль очерствели душой, лишены чувства прекрасного, черт с вами, пою не для шелкоперов, а для россиян, чья оценка мне дороже статей!..»

4

После накрытого дождевыми тучами Берлина Рига встретила редким в начале осени в Прибалтике солнцем.

Поезд опоздал, местные журналисты разошлись, не дождавшись певицы. Еще больше Надежду и Скоблина расстроил распорядитель концертов — из-за его нерасторопности произошла накладка: вместо запланированного на завтра выступление должно состояться сегодня, мало того — через пару часов.

— С дороги и прямо на сцену? Увольте, только не выступление! Необходимо отдохнуть, выспаться, привести себя в порядок! — взмолилась Надежда.

— Но, мадам, проданы все билеты вплоть до входных и на приставные места, стулья поставили даже в оркестровой яме, — заныл распорядитель, он же директор. — Перенести концерт невозможно! О возврате денег не может идти речи: рижане не простят сорванный концерт, его так ждали, особенно беженцы с вашей родины!

Плевицкая смотрела на плюгавенького, с бегающими глазами человека и с трудом сдерживала гнев.

— Концерт состоится, — наконец пришла к решению. — Публика ни в чем не виновата, ей наплевать, что нерадивый напутал со сроком. Буду петь. Но чтобы не опозориться, необходимо хотя бы часок побыть в одиночестве.

Скоблин хотел возразить, что решение абсурдно, нельзя мчаться с корабля на бал, следует проверить акустику зала, прорепетировать с концертмейстером, настроить привезенную гитару. Но, зная упрямство супруги, промолчал.

В отеле Надежда Васильевна приняла душ, переоделась и ровно на час скрылась в спальне.

Концерт начался без опоздания. На сцену певица вышла жизнерадостной и свежей, никакого намека на усталость, будто не было девяти проведенных в вагоне часов.

Концерт прошел без сучка и задоринки. После исполнения каждой песни певицу награждали шквалом аплодисментов, пышными букетами осенних цветов. В благодарность за прием Плевицкая спела на бис романс про ямщика. Лишь вернувшись в отель, без сил рухнула на постель.

Проспала до полудня следующего дня. Проснулась, когда в лицо ударили солнечные лучи. Вставать не спешила — было лень умываться, заказывать завтрак. Выпростала из-под одеяла руку, провела ладонью по лицу, словно смахивала следы усталости.

«Ни за какие коврижки не стану больше выступать в день приезда! Еще один такой концерт, и отдам Богу душу!..»

Повернулась на другой бок и услышала за дверью голоса. Разговаривали Коля и…

«Ковальский? Здесь? Без предупреждения? Или Коля знал о его появлении?»

Хотелось думать, что курьер прибыл исключительно, чтобы исполнить обещание побывать на концерте, но отбросила эту мысль. Накинула халат. Причесалась, но краситься не стала. Вышла в гостинную.

— Боже, кого вижу? Сколько лет, сколько зим! Здравствуйте, мастер делать комплименты! Не ожидала! Сколько минуло времени с нашего прощания?

— Почти полгода, — напомнил Ковальский.

— А кажется, будто расстались лишь вчера. Не забыть, как с аппетитом уплетали мой ужин. Накормлю и сейчас.

Плевицкая хотела позвонить в ресторан, чтобы заказать в номер обед, но Ковальский положил руку на телефон.

— Не надо, чтобы в ресторане знали, что у вас гость.

— Закажу лишь на две персоны, а официанта не пущу на порог. — Надежда Васильевна хитро улыбнулась, давая понять, что она не профан в конспирации, обернулась к мужу: — Почему не предупредил о госте?

Скоблин виновато ответил:

— Центр не уточнил, когда ждать.

— Приказ отбыть в Ригу получил за час до отхода поезда, — подтвердил Ковальский.

— Как доехали?

— Без происшествий.

— К нам прямо с вокзала?

— Нет, ожидал условленного часа, коротал время в пивной.

— И, конечно, не обедали, а в дороге питались всухомятку?

— Не хотел покидать купе, мозолить пассажирам глаза.

Плевицкая не могла не воспользоваться встречей с человеком, который вчера еще гулял по Москве, забросала вопросами о новостях культурной жизни, премьерах, концертных программах.

Ковальский поднял руки.

— Смилуйтесь, не требуйте невозможного. Я не театрал, далек от искусства, редко выбираюсь даже в кинематограф.

— Вылетело из головы, с кем имею дело. У людей вашей профессии на первом месте работа, точнее, служба, все остальное, в том числе искусство, на десятом.

Заказанный на двоих обед поделили на троих. Ковальский с жадностью набросился на еду.

Плевицкая улыбнулась.

— Люблю голодных мужчин с горящими глазами.

Справившись с едой, Ковальский попросил у Скоблина бритву.

«Бриться на ночь глядя? — удивилась Надежда. — Так поступают лишь истинные французы, когда спешат на ночное свидание».

Ковальский принес извинения хозяйке, снял пиджак. Распорол бритвой подкладку, достал шелковый лоскуток. Плевицкая взяла лоскут, ушла в ванную, выбрала среди флаконов лосьона, шампуня, туалетной воды нужный, смочила лоскут, на шелке проступили колонки пятизначных цифр. Теперь следовало заняться расшифровкой. Крикнула мужу, чтобы принес Библию.

Послание Центра Скоблин прочел дважды — первый раз бегло, вторично — вчитываясь в каждую фразу. Затем сжег листок в тарелке.

— Знаете приказ? — спросил генерал курьера.

— Нет, и не горю желанием: меньше знаешь — больше проживешь, — признался Ковальский.

— Чуть позже составлю отчет, а Надежда Васильевна зашифрует.

— У вас в распоряжении сутки.

— Тогда вечером жду на концерте, — напомнила хозяйка.

— С великим удовольствием, не то не знаю, когда ожидать ваши выступления в Москве, скажем, в парке «Эрмитаж», хотя, думается, это время не за горами.

— Да? Значит… — Плевицкая недоговорила.

— Вы правильно поняли. Речь идет о советском гражданстве. К следующему моему приезду напишите ходатайство в ЦИК Союза о получении гражданства, далее простые формальности и — возвращение домой со всеми правами, обязанностями гражданина Страны Советов.

Плевицкая бросилась к курьеру, расцеловала его. Скоблин был сдержан — лишь пожал руку.

— Куда с нашего горизонта исчез Деникин? — спросил «Сильверстов».

— Отошел от всякой политики, в РОВС ни ногой, даже не звонит. По слухам, пишет очередной том мемуаров, где о себе коротко, больше о потрясших Россию событиях. Выпустил уже два тома «Очерков Русской Смуты». Шустрее пишет Краснов: каждый год выпускает по пять или больше книг.

— Тоже воспоминания?

— Не только, больше беллетристика.

— Краснов интересует мало, другое дело — Деникин, его в Москве ценят за ум и отказ от борьбы с Родиной.

— Живет затворником, видимо, сильно переживает отставку в Крыму, сдачу командования барону.

— Что можете сказать о Туркуле, кто некогда командовал Дроздовской дивизией?

— Уехал в Болгарию.

— Есть возможность привлечь к сотрудничеству?

— Попытка не пытка.

— Что нового?

— К забросу готовят очередную группу, границу перейдет не в Финляндии, а на Востоке, в Маньчжурии. Точное время и место перехода сообщу.

— Дошли слухи, что генерал Миллер инспектирует отделения РОВС. Надо узнать результат инспекций, личный состав отделений.

5

Пока мужчины вели разговор, Плевицкая сидела на диване, поджав ноги, подшивала на платье оборку: работа с иглой помогала сосредоточиться. Вспомнив, что в Константинополе Ковальский курил, позволила дымить и сейчас.

— Благодарю! — Гость ринулся в прихожую за сигаретами, закурил и продолжил разговор.

Услышав фамилию Деникина, Плевицкая напряглась: «Неужели кроме Туркуля желают завербовать и Антона Ивановича? Это вряд ли получится: Деникин — довольно крепкий орешек, об него сломают зубы, служение Отчизне считает главным делом жизни, непримирим к нынешней в России власти, ни за какие коврижки не продастся…»

Как было хорошо известно, Деникин с женой и дочерью вначале проживал в пригороде Женевы, затем в Венгрии и наконец в Париже. Жил скромно. Кроме мемуаров сочинял рассказы, регулярно печатался в русских газетах «Возрождение», «Последние новости». Следом за парой томов «Очерков Русской Смуты» бывший главнокомандующий Вооруженными силами юга России выпустил «Офицеры», «Старую армию». Одно время безуспешно издавал газету «Борьба за Россию». Рассчитывал на читателей на родине, но тираж перехватили на границе советские пограничники. Пенсия и гонорары помогали сводить концы с концами. Гулял слух, будто от невостребованности глушит себя горячительными напитками, но не спился, что случилось с другими, не знающими меры, впрочем, в это было трудно поверить, зная, каким генерал был на фронте.

Надежда отложила незавершенное шитье, собралась отослать гостя в спальню, вызвать официанта, чтобы унес грязную посуду, но Ковальский застегнул пиджак на все пуговицы, откашлялся.

— Глубокоуважаемый Николай Владимирович! Выполняя почетную миссию, имею честь сообщить приказ Генерального штаба Красной Армии, где говорится следующее: генерал Скоблин возвращен на военную службу Российской Федеративной Социалистической Республики, но не в старом звании, которое, как известно, в стране упразднено, а командиром бригады, что равнозначно генералу. Приказ выдадут на руки, когда ступите на родную землю!

Скоблин вытянул руки по швам, где положено быть генеральским лампасам.

— Счастлив служить, сложить за Отечество голову!

— Живите долго-долго, сколько отмерено судьбой. Родина высоко ценит вашу деятельность на благо трудового народа, благодарит за помощь в борьбе с окопавшимися за кордоном врагами!

— Могу вместе с женой ходатайствовать о возвращении?

— Получение серпастого, молоткастого паспорта не за горами.

«Коля безмерно счастлив, — поняла Надежда, видя, как преобразился муж. — Этой минуты ждал, но отчего откладывают решение о гражданстве? Не пришло время? Еще недостойны? Или больше нужны в Европе, нежели дома, а посему держат на привязи? Кем бы стали в Москве? Я, понятно, выступала на разных сценах, а что делал Коля? Служил в новой армии? Но у них хватает своих комбригов, а «Фермер» у чекистов один-единственный, то, что может сделать он, добывая важнейшую информацию, вряд ли сумеет другой, не имеющий нужных связей… А надо ли спешить с возвращением особенно сейчас, когда в России началась непонятная борьба внутри партии, аресты видных деятелей, показательные процессы?..»

О подобном размышлял и Скоблин: «Спешить домой не стоит. Может случиться так, что повторим судьбу тысяч вернувшихся и отправленных за Урал, в Сибирь или поставят к стенке. Складывается впечатление, что на родине ищут заговорщиков где только можно, легко попасть под жернова».

Скоблин не мог не спросить о процессах и увидел, что вопрос гостю не понравился.

Нахмурив лоб, проведя ладонью по усам, тем самым собираясь с мыслями, Ковальский процедил:

— Идет непримиримая борьба, которая не закончилась с полной победой советской власти. Оппозиционеры мешают строительству социализма.

— Возможно ли судить и карать за несогласие? — спросил Скоблин. — Насколько информирован, репрессиям подверглись и невиновные.

— Есть поговорка: лес рубят — щепки летят. Случаются ошибки. Но на одного невиновного приходятся сотни виновных, в том числе те, кто держит за пазухой камень против своего народа.

«Говорит как по писаному, — решил Скоблин. — Прежде изъяснялся по-иному, проще, без лозунгов».

Ковальский продолжал:

— Руководство Иностранного отдела Объединенного государственного политуправления продолжает предотвращать всякие вооруженные вылазки эмигрантов, для чего необходимо быть в курсе планов потенциальных врагов во Франции и соседних с ней странах.

Скоблин слушал, не выражая отношения к сказанному, — трескотня политических фраз интересовала мало, думал о своем:

«Радоваться или нет, что стал комбригом? В старой армии подобного звания не было. Если обвинят в антисоветской борьбе на фронтах, звание не спасет, как не спасли от арестов и репрессий высокие должности оппозиционеров. Не забыть, что не пожелавших вкусить за морем горький хлеб эмиграции и оставшихся в Крыму офицеров расстреляли, утопили в Черном море…»

Словно догадавшись, что беспокоит собеседника, Ковальский успокоил:

— Да, щепок полетело немало, вам же опасаться не стоит — для шумного процесса не подходите — в стране не известны, к тому же лояльны к власти Советов, доказываете это делом.

Скоблин продолжал хранить молчание.

Ковальский умолк, не зная, что еще сказать, сумел ли убедить генерала, надо ли продолжать трудный разговор.

На помощь пришла хозяйка.

— Как скоро у вас отменят продуктовые карточки? Здесь газеты не уставая трубят о начале голода, особенно в Нижнем Поволжье и на Украине.

— Разруха еще не побеждена, — объяснил Ковальский. — Случаются неурожайные сезоны, засуха, не хватает техники на полях и заводах, но паровоз, как поется в песне, «летит вперед, в коммуне остановка».

— В той песне еще поется «в руках у нас винтовка». По мне, лучше бы взялись за лопату, грабли, косы.

— В больших городах открыли магазины Торгсина, где за золото, драгоценные камни можно приобрести все что пожелаешь. Увидите сами, когда приедете.

— Но у меня контракты, если пожелаю их разорвать, придется платить большую неустойку, — призналась певица.

— Вернетесь не завтра, а в недалеком будущем, пока «Фермер» и «Фермерша» нужны здесь, — Ковальский говорил уже не тем торжественным тоном, каким сообщил приказ Генштаба Красной Армии. — Встретят как героев невидимого фронта. Генерал, пардон, комбриг, станет служить в Разведывательном управлении, Надежде Васильевне предоставят для выступлений лучшие сцены городов.

Ковальский приберег главное, как козырную карту, к концу разговора. Достал бумажник, выудил из него сложенный вчетверо листок.

— Извольте получить.

Скоблин развернул листок и чуть не задохнулся — горло сдавила судорога, с трудом выдохнул:

— Боже, не могу поверить!

— Узнали почерк? У вас отличная память, — похвалил Ковальский. — Пишет действительно ваш младший братец, как видите, жив-здоров, был рад узнать, что и вы в полном здравии.

Скоблин жадно читал письмо.

— Спасибо, огромное спасибо! Сняли с души тяжелый камень: с лета девятнадцатого потерял связь с братом, считал его погибшим. Но как не опасались везти письмо через границу?

— Если бы обыскали и нашли, ни в чем бы не заподозрили, решили, что письмо адресовано мне — вашего имени брат предусмотрительно не написал.

— Он в курсе моего сотрудничества с ГПУ?

— Конечно нет. О «Фермере» и «Фермерше» в органах информирован ограниченный круг. Брату сказали, что вы обосновались в Болгарии, отошли от политики, занялись коммерцией. — Ковальский обернулся к Плевицкой: — Имею сюрприз и для хозяйки, извините, что не вручил первой.

Сюрпризом была фотокарточка мальчугана в матроске, берете, с игрушечным корабликом в руках.

Как попавшая из воды на сушу рыба, Плевицкая стала хватать ртом воздух.

— В жизни ваш Женя не столь серьезный товарищ. Непоседлив — в фотоателье с трудом уговорили пару минут посидеть спокойно. Живет по-прежнему в Киеве, воспитывают две тетки.

— Он… он знает, что я жива? Точнее, не он, а тетки? — еле слышно произнесла Плевицкая.

— Конечно, и еще что обстоятельства не позволяют вам увидеться с сыном. Тетки хорошо воспитаны: не спросили ничего лишнего.

«Сильверстов» Центру:

«Фермер» и «Фермерша» вновь произвели хорошее впечатление, не трусливы, в меру осторожны, первый авторитетен у командования РОВС. Передал установку укрепить связи с белой разведкой и контрразведкой, войти в члены штаба. Положение у наших людей весьма выгодное: он заслуженный генерал, хранит заветы Корнилова, последний командир одного его полка, она — известная, почитаемая в эмигрантских кругах актриса… Офицеры РОВС, находящиеся в разных частях Европы, а также Азии, Америки, ждут приказа к началу активных действий, многие фамилии, адреса известны благодаря «Фермеру», который может влиять на подчиненные лица. Одна из положительных его черт — трезвенник.

«Фермерша» благодаря концертной деятельности (печать часто пишет о ней) имеет возможность покидать Париж, выезжать в разные государства, и значит, передавать курьеру собранные сведения. Пение на публике — хорошее прикрытие. Она и больше муж прекрасно информированы о подноготной интересующих ИО лиц в эмиграции…

Резолюция: Отметить краткость, точность отчета. Благодаря профессии «Фермерши» муж может не объяснять поездки по странам, тем самым имеет свободу передвижения. Смешно утверждение, что ген. непьющий: он мог играть роль трезвенника перед курьером, дабы произвести хор. впечатление.

Серебрянский

Из характеристики П. Ковальского

Секретный сотрудник «Сильверстов» толков, решителен. Компромата на него нет.

В подробной автобиографии не указал лиц из его окружения в годы службы у белых, что помогло бы для налаживания связей за кордоном… ИО ОГПУ СССР

П. Ковальский жене в Харьков:

Дорогая Рита! О себе писать не буду, лучше расскажу о дорожных впечатлениях.

В Ленинграде сел на германский пароход «Саксен». Первое, что бросилось в глаза, — немецкая чопорность, вежливость и, что немаловажно при нынешнем положении с продуктами питания, обилие еды в ресторане, то же изобилие в немецких магазинах, лавчонках. 20-го прибыли в Щецин.

Приобрел тебе и дочери обувь, кофточки и свитера — вернусь, вышлю из Москвы посылкой.

О заграничной дешевизме мануфактуры, пищи явная ложь — дрянь стоит дешево, приличные вещи дорого. Догнать и перегнать Европу будет сложно, но возможно…

Справка: Оригинал письма отправлен по адресу, копия в личном деле.

Резолюция: Войти с ходатайством в руководство об объявлении ЕЖ-13 и «Сильверстову» благодарностей, приказ сообщить.

Слуцкий[2]

Глава пятая

За океан и обратно

Нам осталось очень, очень мало!

Мы не смеем ничего сказать.

Наше поколение сбежало,

Бросив дом, семью и мать.

И пройдя весь ад судьбы превратной,

Растеряв начала и концы,

Мы стучимся к Родине обратно —

Нищие и блудные отцы!

А. Вертинский

1

Путь за океан был неблизким и трудным. Пароход пробивался сквозь штормы, встречал ураганы, ложился то на один, то на другой борт, зарывался носом в клокочущую свинцовую муть. Стоило океану успокоиться, измученные качкой пассажиры смогли чуть передохнуть, прийти в чувство. Окончательно успокоенно вздохнули, когда за кормой появилась на каменном островке гигантская олицетворяющая Новый Свет статуя женщины с факелом в поднятой руке.

«Не напрасно ли послали депеши о прибытии в газетные корпорации? Будут ли встречать? Знают ли в Америке певицу Плевицкую или мое имя здесь ничего не говорит?» — беспокоилась Надежда Васильевна.

Все страхи забылись, стоило в порту Нью-Йорк после прохождения таможенного осмотра ступить на высокий пирс, где певица попала в плотное кольцо репортеров и соотечественников.

Журналисты бесцеремонно спрашивали больше о личной жизни, нежели о творчестве, были вопросы на грани пошлости. Надежда Васильевна с трудом сдерживалась, чтобы не взорваться, не ответить нахалам и ловко уходила от политики.

Первую ночь супруги провели в модном отеле «Шерри Незерланд» на бойком перекрестке 59-й и 5-й авеню. С трудом уснули, не помогали таблетки, повязки на глазах.

«На улице неимоверный грохот, свистки, гудки автомобилей, вой сирен, а в номере тихо», — удивилась Плевицкая и утром спросила мужа о непривычной прохладе в жарком июле. Николай Владимирович доходчиво объяснил принцип работы кондиционера, который охлаждал и нагнетал в помещение воздух. — А шум не доносится благодаря толстым стеклам.

После обеда Скоблин засобирался на встречу с резидентом ОГПУ. Надежда Васильевна благосклонно позволила поцеловать себя в щеку, пожелала удачи. Попыталась снова уснуть или хотя бы вздремнуть, но промучалась с часок, встала.

«Как можно жить в подобном каменном мешке, где воняет бензином от тысяч авто? Ни за что бы не жила тут!»

Резкий звонок позвал к телефону.

— С благополучным прибытием, несравненная «Курская соловушка»! — поздоровались в трубке. — Приношу глубочайшие извинения, что не встретил — задержали неотложные дела. Не стану оправдываться, надеюсь, что великодушно простите, постараюсь при встрече замолить вину.

«Кто это? — подумала певица. — Говорит так, словно мы давно хорошо знакомы…»

Собеседник догадался, что Плевицкая не узнала измененный расстоянием голос.

— А я ваш чарующий, неповторимый голос узнаю среди многих, ни с кем не спутаю. Меня вспомните не по голосу, а по игре на рояле.

— Сережа? Сергей Васильевич? — воскликнула Плевицкая.

— Он самый. В Америке именуют Сэржем без отчества — тут так принято, для вас остаюсь Сережей.

Усталости и сонливости как не бывало, и помог этому Сергей Васильевич Рахманинов, чью оперу «Алеко» по мотивам поэмы Пушкина, фантазию «Утес», романсы (в первую очередь «Весенние воды») Плевицкая любила самозабвенно и жалела, что в репертуаре нет произведений талантливого пианиста и композитора, покинувшего Родину сразу после петроградского переворота.

Они не виделись довольно давно. Надежда слышала, что Рахманинов увез за границу партитуру новой оперы «Золотой петушок», но не слышала ее исполнения, работал в шведском артистическом агентстве, дирижировал в Скандинавии.

— Где вы, Сереженька? Нас уже не разделяет океан! Мчитесь ко мне со всех ног! Умираю, как хочется обнять — это не каприз избалованной примадонны, а желание бывшей деревенской девчонки, какой встретили меня в столице!

— И я горю желанием лицезреть великую певунью. Лечу как на крыльях.

Спустя пару часов Рахманинов поднялся на скоростном лифте и увидел бегущую навстречу певицу. Они не могли наговориться. Перебивали друг друга, вспоминали, как Надежда гостила у композитора в Ивановке и хозяин сочинил двенадцать романсов.

— Писал, чтобы поправить денежные дела, — признался Рахманинов.

— И создали шедевры, такие как «Сирень», «Здесь хорошо», — напомнила Плевицкая и пропела:

Поутру на заре по росистой траве

Я пойду свежим утром дышать,

И в душную тень, где теснится сирень,

Я пойду свое счастье искать!

— Как поживает ваша Наташенька? Как здоровье дочек? — поинтересовалась она, закончив пение.

— Младшенькая по-прежнему шалит, а старшая уже на выданье — князь Петр Волконский сделал предложение.

Рахманинов признался, что рассчитывал после турне вернуться в Россию, но революция разгорелась с новой силой, пришлось уехать в Америку, где заключил контракт на исполнение симфоний, камерных композиций, одновременно взвалил на плечи работу в АРА — Американской администрации помощи — все это не позволяет выбраться даже в Европу.

— Чем занимается Наталья Александровна? — поинтересовалась Плевицкая и вспомнила, сколько сложностей пришлось преодолеть композитору, чтобы добиться венчания: без высочайшего соизволения ни один священник долго не желал соединить у алтаря узами брака двоюродных брата и сестру.

— Супруга заботится о доме, позволяя мне целиком отдаться музыке.

— Дочери, надеюсь, не забыли родной язык?

— Младшая учится в местном колледже, за пределами дома болтает по-английски, в семье декламирует Пушкина, Лермонтова, часто вместе музицируем.

— Будет пианисткой?

— Играет для души — хватит в семье одного профессионала.

— Много написали после отъезда?

— К сожалению, нет. Живу на колесах — сегодня в этом штате, завтра в другом.

— Видитесь с Шаляпиным? Читала, что Федя выступал в Америке.

— Встретились на ходу. С мхатовцами беседовал дольше, особенно с Книппер, Станиславским…

За сутки до первого в США выступления певицы композитор преподнес Надежде ноты трех обработанных им русских песен — «Через речку, речку быстру», «Эх ты, Ваня, разудалая головушка» и бесхитростный рассказ про горькую женскую долю-долюшку, о покорном ожидании мужем суда — в мелодии были и страх, и тоска, и отчаянная удаль.

— Так ведь это… — певица недоговорила.

— Угадали. Слова подарили вы, я лишь положил их на музыку, — сообщил композитор.

Разучить новые песни было делом пары репетиций, и на концерте композитор вышел к рампе.

— Вашему вниманию предлагаются посвященные нашей гостье песни. Рождению их целиком обязан госпоже Плевицкой, чей чарующий, истинно народный русский голос, как и душу, она привезла за океан!

Рахманинов сел к роялю, сыграл вступление, и Надежда Васильевна запела:

Белолицы, румяницы вы мои,

Скатитесь со лица бела долой,

Едет, едет мой ревнивый муж домой…

Премьеру новых песен отметили после концерта. От воспоминаний перешли к прочитанным книжным новинкам, фильмам, спектаклям. Но стоило Скоблину заикнуться о русской общине, хозяин насупился, сказал, что не желает влезать в дрязги местных эмигрантов.

Как бы вскользь генерал упомянул об огромном успехе исполнительской деятельности композитора.

— Читали в газетах? А мне не до них, больше пишу ноты, — сменил тему разговора композитор, поведал, что на бис исполняет «Тройку» Чайковского, «Контрабандистов» Шумана и собственный прелюд до-диез минор.

— А «Белолицы» вызвали у публики слезы, — вступила в разговор мужчин Плевицкая.

— Тут заслуга исполнительницы! — возразил Рахманинов. — Эта песня родилась в народной глубинке, мелодию пришлось лишь обработать и записать. Благодарить следует Надю, это она отыскала слова, напела мелодию.

Певица подсела к Сергею Васильевичу, обняла его и тихо спела один из куплетов:

Только было всей моей-то беды,

У соседа на беседе я была,

Супротив холостого сидела,

Холостому стакан меда поднесла…

Два подданных Ее Величества Музыки, двое русских, волею революции оказавшихся за пределами России, не могли знать, что это их последняя встреча. Ни композитор, ни певица больше не свиделись, не вдохнули воздуха Родины.

2

За океаном концерты прошли с триумфом. Русскоязычная публика плакала, бушевала, неистовствовала, не отпускала певицу, требовала петь еще и еще. Плевицкая долго не покидала сцену, исполняла свадебные, кабацкие песни, романсы, баллады. Гастроли опечалила лишь невозможность встретиться с Шаляпиным — в те дни он был в Южной Америке.

«Последний раз обнялись в 1925-м, жаль, не привелось посудачить с моим крестным в искусстве. Не поддержи он и Собинов, осталась бы Дёжкой, служила сейчас в монастыре, в крайнем случае выступала на ярмарке…» Частые переезды из города в город, репетиции, интервью и концерты изрядно изматывали. Отдохнуть удалось лишь во Франции, где певица с мужем приобрели в парижском пригороде Озуар-ля-Феррьер особняк с мезонином, участок с фруктовым садом, небольшим бассейном.

В доме, чем-то похожем на старинный замок, супругов обступала редкая в шумной столице успокаивающая тишина. Благодаря покою Плевицкая осуществила давно задуманное — взялась за сочинение мемуаров о деревенском детстве, приобщении к фольклору, жизни в монастыре, встрече с балаганными артистами. По рекомендации русских литераторов (таких в Париже проживало немало) пригласила в помощники Алексея Ремизова, самобытного писателя, автора книг «Пруд», «Крестные сестры», цикла сказок, легенд, и Ивана Лукаша из газеты «Возрождение». Опытные литераторы выслушали певицу, уточнили факты и укатили, осень и начало зимы не давали о себе знать.

«Как в воду канули, — печалилась Надежда. — А может, запили, что бывает с неравнодушными к спиртному писателями? У меня в гостях не притронулись к мартини и водочке, а у себя наверстали упущенное, сейчас пропивают полученный аванс…»

Писатели объявились, когда Плевицкая махнула на выданные деньги рукой. Первым приехал Лукаш. В свое оправдание ничего не сказал, молча положил папку с рукописью, названной «Дёжкин карагод». Написано было от лица певицы без претензий, очень доверительно. Предисловие сочинил Ремизов, остальное было делом Лукаша, поведавшего за Надежду о Дёжке из курской глубинки, редких в детстве радостях, приобщении к народной песне. Первые главы повествовали о жизни в деревне, семье, далее о первых шагах в искусстве, выступлении в хорах, знакомствах с Шаляпиным, Собиновым, семьей императора, сановниками. Рукопись (ее разбили на два выпуска «Мой путь к песне» и «Мой путь с песней») вскоре стала одним из 1080 русских произведений, опубликованных за полвека в эмиграции.

Надежда Васильевна стала жадно читать, удивляясь и радуясь. Все было удивительно знакомо и в то же время ново. Явилось чувство, подобное тому, когда слушала граммофон с записью своего голоса.

«Будто говорит чужой человек. Видимо, оттого, что смотрю на собственную жизнь со стороны, — поняла певица. — Я при своей малограмотности не написала бы и пары страниц — в одном слове сделала пяток ошибок…»

Щедро расплатившись с писателями (благо их работу и издание финансировал меценат Марк Яковлевич Эйтингон, приходящийся родным братом начальнику Главного разведуправления ОПТУ Н. Я. Эйтингону), Плевицкая передала рукопись в издательство, и вскоре держала в руках пахнущие типографской краской и клеем книжки. Первая открывалась щемящим, ностальгическим предисловием, где автор приглашала читателей в свое Винниково:

Небольшое запущенное озеро в Медонском лесу близ Парижа, излюбленное рыбаками. Они сидят вокруг него с удочками часами, с ангельским терпением ждут улова. Никогда не думала, что буду здесь у озера наблюдать, как французские граждане ловят рыбу, и вспоминать мое дорогое, мое невозвратимое! Вспоминать мое родное село Винниково и наш пруд, обильный всякой рыбой…

Читателей растрогали бесхитростный рассказ о деревенском быте, патриархальной жизни конца минувшего века, десятилетия нового, откровения рассказчицы.

«Придет время, выпущу продолжение, теперь в помощники призову писателей рангом повыше. Поведаю, как ездила с концертами по стране и чужим государствам, о бурных годах двух революций, работе в госпитале, встречах с выдающимися личностями, отъезде в Европу, последнем замужестве». Плевицкая планировала в продолжении мемуаров рассказать о гибели Столыпина от рук террориста, убийстве Распутина (с ним познакомилась в Киеве, провела в обществе Святого старца целый вечер), об аресте в Одессе, пребывании на грани жизни и смерти в лазарете.

3

Очередное донесение Скоблин составлял долго, оно получилось многословным, что осложнило работу шифровальщице.

«Просила быть лаконичным, а размахнулся аж на тысячу слов! В жизни не болтлив, в шифровке же спешит доложить сразу все сведения. Просижу не менее пяти часов…»

Москва требовала предельной сжатости, дабы лоскутки материи с нанесенными на них цифрами были небольшими. Идея взять в союзницу по шифровке Библию принадлежала Плевицкой, Центр это утвердил и с нарочным прислал чуть потрепанный томик, который не привлек бы ничье внимание, в том числе квартирных воров.

Занимаясь тайнописью, «Фермерша» часто хотела сократить текст, но делать это не имела права. Муж всякие советы выслушивал с кислой миной, кивал в знак согласия, а делал по-своему.

Шифровать и расшифровывать поступающие указания, инструкции, приказы было делом кропотливым. Иногда Надежду Васильевну подмывало дополнить сообщение. К примеру, проинформировать о странной смерти Врангеля: по мнению «Фермерши», барону помогли проститься с жизнью, привили скоротечную чахотку, о чем поговаривали в эмиграции. Плевицкая могла порадовать Центр рассказами о ссорах в кругу белоэмигрантов, бесконечных спорах, кому быть новым императором Российской империи.

«Напрасно женщинам отвели в разведке второстепенные роли, тогда как мы куда терпеливее мужчин, прозорливее, обладаем более тонкой интуицией, легче переносим болезни и всякую боль, обладаем цепкой памятью, одним словом, талантливее сильной половины человечества, можем лидировать…»

Она еще раз пробежала составленный мужем текст и решительно вычеркнула несколько слов, отчего шифровка получилась лаконичнее.

«Фермер» Центру:

На ваш запрос о ген. Кутепове сообщаю: генерал от инфантерии, дворянин. Участник трех войн. В Добрармии с начала ее формирования, где прошел путь от командира роты до нач. 1-й пехотной дивизии. Освобождал Новороссийск, где стал губернатором. Командовал армейским корпусом у Врангеля.

Преемник барона в РОВС. В настоящее время РОВС держится на его энергии. Скрытен — никого не посвящает в свои планы. Во всем точен, пунктуален. Живет с женой, сыном-гимназистом. Имеет денщика. Властен, даже деспотичен. Одержим ненавистью к новой России. С его приходом организация стала сильнее, опаснее… Храбр до безрассудства. Обладает сильной волей. Трижды был ранен. Монархист. Его канцелярия на рю де Карма. Бывает на богослужениях в храме на рю Дарю…

Резолюция:

Затребовать у «Фермера» его связи с генералитетом РОВС для вербовки некоторых из них, получения подробных характеристик.

Необходимы обзоры деятельности РОВС за каждый квартал. Нет ли возможности для перехода «Фермера» в их разведку? Верны ли сведения, что ген. Кутепов дальний родственник «Фермера» или «Фермерши»?

Пусть супруги возобновят связи с К., что пригодится в недалеком будущем.

А. Артузов[3]

Запись на полях:

Ген. К. не родственник, был лишь посаженным отцом на их свадьбе.

«Сильверстов» Центру

Направляю прошение ЕЖ-13 в ЦИК о персональной амнистии. Написано симпатическими чернилами «пурген», проявляется аммонием-щелочью. Новый пароль для нового курьера — визитная карточка с оторванным уголком: ЕЖ-13 будет говорить лишь при предъявлении такой карточки…

Заявление

ЦИК СССР

от Николая Владимировича Скоблина

Нахождение в активной борьбе против советской власти показало мне печальную ошибочность моих убеждений.

Осознав эту крупную ошибку и раскаиваясь в своих поступках против трудящихся СССР, прошу о персональной амнистии и даровании мне гражданства СССР.

Одновременно с сим даю обещание не выступать как активно, так и пассивно против Советской власти и ее органов. Всецело способствовать строительству Советского Союза и о всех действиях, направленных к подрыву мощи Советского Союза, которые мне будут известны, сообщать соответствующим правительственным органам. 10 сентября 1930 г. Скоблин

Аналогичное заявление написала «Фермерша».

Подписка

Настоящим обязуюсь перед Рабоче-Крестьянской Красной Армией Союза Советских Социалистических Республик выполнять все распоряжения связанных со мной представителей разведки Красной Армии безотносительно территории.

За невыполнение данного мною настоящего обязательства отвечаю по военным законам СССР.

Б [ывший] генерал

Николай Владимирович Скоблин

Глава шестая

Похищение-1

Когда мы в Россию вернемся… но снегом ее занесло,

Пора возвращаться. Светает. Пора бы и двинуться в путь.

Две медных монеты на веки. Скрещенные руки на грудь.

Григорий Адамович

1

Январское утро 1930 года выдалось в Париже холодным, с леденящим ветром, который чуть ли не валил с ног прохожих. Порывы ветра гудели в проводах, узких улочках, гремели незакрепленными ставнями, раскачивали деревья.

— Надень бекешу и подними воротник.

Скоблин не обратил внимания на слова жены, но Плевицкая была настойчивой:

— Выпал снег, правда, быстро растаял, но улицы покрылись ледяной коркой. В Москве шел бы всю ночь и к утру повсюду лежали сугробы.

— Да-да, — не поднимая головы от тарелки с омлетом, сказал генерал. Встрепенулся, взглянул на Надежду. — Прости, что сказала?

— Нынче стужа, изволь одеться потеплее.

— Ты права, — согласился Скоблин. — Не забудь, вечером идем в ресторан с четой Кутеповых. Будь, пожалуйста, готова к семи.

О посещении ресторана муж сказал мимоходом, как о ничем не примечательном событии, словно с Кутеповыми приходилось ужинать довольно часто.

«Если сумел уговорить всего остерегающегося Кутепова провести вечерок в ресторации, значит, начал выполнять приказ Центра, — подумала Плевицкая. — В неофициальной обстановке легче завязать нужную чекистам дружбу…»

— В будущем предупреждай заранее, когда хочешь взять меня с собой. Для выхода в свет требуется время — дамы не столь скоры на сборы, как военные, им нужно навести на себя лоск.

— Извини, но Кутепов дал согласие лишь вчера, — признался Скоблин. — Выстраивал вечером план своего поведения и забыл предупредить. У тебя впереди целый день для приведения себя в надлежащий вид, впрочем, ты всегда в отличной форме, — лестью Николай Владимирович обезоружил жену. — Сам бы вряд ли принял приглашение, помогла его Лида, она вспомнила о нашей свадьбе, изъявила желание провести вечер с тобой, и муж не смог отказать. Не мне тебе говорить, что вечер может дать много для сближения с начальником, от которого в РОВС зависит все — и планы, и рост организации, и осуществление террора в России. Надо постараться помочь расслабиться, быть откровенным. Давно виделась с его мадам?

— Чаще перезваниваемся, нежели встречаемся. Долго сидим на телефоне, сплетничаем о своем, женском.

— А когда последний раз разговаривала с генералом?

— В соборе на богослужении перебросились парой незначительных фраз.

— Сегодня отведи душу воспоминаниями.

Больше за завтраком не было произнесено ни слова.

Скоблин доедал остывший омлет и размышлял: «Все говорит за то, что Центр нацелился на Кутепова: с некоторых пор, как сообщили в шифровке, генерал точно кость в горле СССР. На Лубянке считают, что он чуть ли не главный виновник взрыва партийного клуба в Леонтьевском переулке, наставлял Бориса Коверду стрелять в Варшаве в полпреда большевиков Петра Войкова, тем самым отомстить за его комиссарство на Урале, руководство убийством царя с семьей. Приложил Кутепов руку и к неудавшемуся покушению на Бухарина… Если судить, как Александр Павлович ведет себя на заседаниях штаба, что требует от подчиненных, похоже, что весьма крепко держит бразды правления, не умаляет заслуг Врангеля».

Скоблин вытер салфеткой губы и произнес не относящуюся к завтраку фразу:

— Рыба тухнет с головы, значит, надо рубить голову.

Плевицкая поняла, что имеет в виду муж, и подумала, что Кутепов не тухнет, а здравствует, находится в зените славы, сравнивать его с рыбой неуместно.

2

Выкуривая после завтрака ароматную тонкую сигару, Кутепов обратился к жене:

— Нынче приглашены на ужин в русский ресторан. Как видишь, послушно выполняю твою рекомендацию не быть бирюком. С нами будет чета Скоблиных.

— Я рада! — воскликнула Лидия Давыдовна. — После их свадьбы мы стали вроде родственниками. — Свидетели на свадьбе не родственники. — Мы подруги.

— Скоблин изъявил желание вернуться в политику, видимо, наскучило лишь организовывать концерты жены, захотел настоящего дела. — В отличие от некоторых в твоем окружении, он не карьерист.

Оценка Скоблина не пришлась Кутепову по душе, но супруге никогда не перечил.

— Ты права, у него немало заслуг. Нет ничего зазорного, что помогает жене, главное, не растерялся в эмиграции, не упал духом. Хорошо, что большую часть жизни вращался не в артистической среде. Я держал его в отдалении и присматривался. Лидия Давыдовна перебила:

— И сейчас милостиво допускаешь к своей персоне? Прими совет: сбрось вечером строгость — в ресторане она будет неуместна и тебе не к лицу. Не будь солдафоном, поухаживай за певицей, которая не теряет шарм, но не забудь и о моем присутствии… — Слушаюсь. — Прошу, а не приказываю.

Кутепов опустил голову, надеясь, что супруга перестанет поправлять, но Лидия точно завелась:

— Позволь сделать еще замечание. В последнее время с головой ушел в свой РОВС и совершенно позабыл о расширении кругозора, приобщении к искусству. Подчиненные судят о начальнике не только по умению командовать, но и по знанию им новинок литературы, новостей культурной жизни. Специально для тебя напрошусь у Плевицкой на посещение ее концерта, буду расспрашивать о новостях в музыкальном мире — изволь слушать, мотать на ус, расширять кругозор.

Кутепов согласно кивнул, не желая вступать в спор, тем более что во всем был согласен с Лидией. Жена продолжала наставлять, превозносить тактичность, воспитанность Скоблина:

— Он не вымаливает, как другие, престижную, высокооплачиваемую должность в твоем РОВС, не пробивается к власти. Имеет немало заслуг, но не кичится ими. А Наденька талантливее десятка певичек, а не отказывается выступать на благотворительных концертах…

«Зачем доказывает несомненное? — подумал Кутепов. — Певица в похвалах не нуждается. А Скоблин, верно, не участвует в дрязгах, не подсиживал тех, кто поднялся выше него, не кичится былыми заслугами. На таких, как он, можно во всем положиться. Стоит подумать о привлечении к более важной работе, доверить какой-либо секретный отдел…»

Лидия не умолкала. Кутепов продолжал слушать вполуха.

«Наговаривает сто бочек арестантов, не останови — будет болтать сутками… Права в одном: стал сухарем, забыл про земные радости, с головой ушел в дела. Последний раз был с Лидией в ресторане полгода назад, когда отмечалась годовщина гибели Корнилова. Сегодняшнее посещение нужно не только, чтобы сделать приятное Лидии, но и пристальней приглядеться к Скоблину: алкоголь быстро развязывает язык, непринужденная обстановка располагает к откровенности…»

Кутепов поблагодарил за завтрак. В прихожей принял от денщика шинель. Пожелал сыну хороших отметок в гимназии и улыбнулся на прощание, чем несказанно удивил членов семьи, привыкшей видеть мужа, отца холодным, не проявляющим ласки.

Но причиной улыбки было не тепло к домочадцам, а воспоминание о скоропалительной два года назад смерти основателя РОВС, его первого командующего. Тогда, при прощании, Кутепов, понятно, не улыбался. В гробу барон возлежал в черкеске. На дубовую крышку с позументом положили шашку, папаху. На подушечки легли многочисленные награды. В ногах приспустили Георгиевский и Андреевский флаги.

Вспомнил, как к денщику барона приезжал ранее неизвестный никому брат, матрос советского торгового суда. Сказал, что желал в Брюсселе повидать близкого родственника, после отъезда гостя Врангель слег с высокой температурой, консилиум обнаружил в организме большое количество туберкулезных палочек. На похоронах Кутепов старался выглядеть печальным, в душе же радовался освобождению кресла главы РОВС. Мечта стать преемником барона осуществилась, под командование перешло около 100 тысяч боеспособных, прошедших огонь, воду и медные трубы противников советской власти. Высокий пост главнокомандующего военизированной белогвардейской организацией в Европе принял как должное.

«Отчего-то считается большим пороком стремление во всем быть первым. Но истинно военный человек может быть тщеславным, желать повышений в звании, должности. Я долго шел к посту главы Союза, ни перед кем не лебезил, не унижался, не раболепствовал, никого не подсиживал…»

Денщик услужливо смахнул щеткой с мехового воротника невидимую пылинку.

«Федор снова ходит по квартире в шерстяных носках, будто в казачьем курене! — с теплотой подумал генерал. — Он и Лидия единственные, кому могу во всем доверять. Жена любит, Федор предан как пес до гроба, в штабе же немало таких, кто с радостью подставит ногу, даже предаст и продаст».

— Нонче поутру у барчука построение, — прошамкал беззубым ртом Федор. — Надобно не опоздать, не то попадет от ихнего дирехтура.

— Слышал, Павел? Мотай на ус, — генерал обернулся к сыну.

— Да, папа.

Старый денщик без памяти любил Павлика, окружил мальчика той нерастраченной нежностью, какой не мог одарить оставшихся на Дону собственных внуков. Как и другие русские на чужбине, тосковал по Родине.

— Накажите барчуку не ехать в гимназию на автобусе — там духота. Пусть пешим идет, — попросил денщик.

— Ты прав, перед занятием полезно дышать свежим воздухом, — вступила в разговор Лидия.

— Да, мама, — вновь кивнул Павлик, произнося слово «мама» по-французски с прононсом, ставя ударение на втором слоге.

Кутепов оглядел Федора с ног до головы, отметил, что денщик изрядно сдал — голос ослаб, по-старчески семенит, сутулится, словно взвалил на плечи мешок овса, глаза слезятся. Немощь вызывала жалость.

«Старость не радость. Жаль, нечем помочь. А горбится не только от немалых лет, согнули известия из России о расказачивании, высылке в Сибирь домовитых казаков с семьями…»

— Павлик, изволь слушаться Федора, — попросила сына Лидия. — Бери пример с отца — никогда не опаздывает. И не забудь про варежки.

— Варежки остались в России, — хмуро поправил генерал. — Здесь их заменили перчатки.

3 Плевицкая с грустью смотрела в зеркало.

«Под глазами снова мешки… Лицо одутловато… Растет второй подбородок. Придется тщательнее накладывать грим не только перед выходом на сцену… В ресторан оденусь без претензий, бриллианты оставлю дома, чтобы никого не смущать… Генерал вроде царька в Союзе. Отчего Центр приказал с ним сблизиться? Уж не желает ли завербовать? Кутепова не купить посулами — амнистией, высоким постом в Красной Армии. Он не продастся за тридцать сребреников, не дрогнет под дулом револьвера, не испугается пыток. Такие крепки как кремень, верны идеалам до последнего вздоха…»

Она перебрала несколько причин, заставивших мужа пригласить начальника с женой в ресторан: «Да, генерал опасен для Советского Союза. Не задумано ли обезглавить организацию, оставить без вожака? Если предположение верно, операция будет сложной, для исполнителей опасной. Но вряд ли взрыв бомбы под авто Кутепова приведет к краху РОВС — погибшему тотчас найдут замену. Не следует забывать о резонансе — пресса поднимает оголтелый вой. Кутепова уважают, отзываются о нем с неизменным почтением, даже восторгом, отдают должное его энергии, организаторским способностям, звериной ненависти к большевизму. Устранение принесет только вред…»

Погруженная в мысли, Надежда Васильевна сидела у трюмо, забыв о своей внешности. Лишь когда часы пробили четыре раза, встрепенулась и принялась за макияж, сооружение прически.

«Справлюсь с волосами лучше парикмахерши, и в выборе наряда не потребуется совет модельера — Бог не обидел вкусом. Сегодня подойдет платье с фламандскими кружевами, буду выглядеть моложе…»

Размышление о наряде помогло забыть об опасениях, Плевицкой стало легко — кажется, взмахнет руками и полетит…

4

Разговор по телефону был коротким: Кутепов и претендент на Российский престол Великий князь Кирилл Владимирович Романов не страдали многословием.

Двоюродный брат покойного Николая II говорил уважительно. Голос в трубке был энергичным. За плечами Романова было лишь пятьдесят четыре года, титул императора принял в 1924-м, женат на двоюродной сестре Виктории, чего не одобрила Русская православная церковь.

Кирилл Владимирович для приличия поинтересовался здоровьем генерала, пожелал успехов на службе и, словно между прочим, спросил о своем родственнике Петре Николаевиче, который был в оппозиции к блюстителю престола.

— К сожалению, мало информирован о Великом князе, — признался Кутепов. — Его очень ценил Врангель и… — Генерал не мог отказать себе в удовольствии напомнить о неприятном: — И признал за ним права на Российский престол.

— Вы же знаете, что это противозаконно!

— Так точно.

Чтобы сменить тему, Великий князь сказал, что закончил читать мемуары Врангеля, считает их, как и автора, мудрыми.

Упоминание ненавистного имени заставило Кутепова вновь вспомнить о более чем странной смерти предшественника:

«Когда приболел, никто не придал значения повышению температуры, ознобу, болям в суставах, сонливости. С опозданием пригласили врачей».

Когда разговор завершился, Кутепов вернулся к делам, приготовился прочесть подготовленные документы, посидел над папкой с бумагами и снова — в который раз! перед мысленным взором возник Врангель в гробу. Кутепов замотал головой, прогоняя видение, попытался вникнуть в первый документ и вспомнил последние слова умирающего барона:

«Желаю хотя бы прахом вернуться на Родину, но когда это исполнится, и исполнится ли?».

Кутепов не мог знать, что прах Врангеля перенесут с кладбища на окраине Брюсселя в русский православный храм в Белграде, вдова и дети покойного не дадут согласие на эксгумацию трупа (дабы определить действительную причину смерти) и барон навсегда останется в чужой земле…

5

Скоблин шагал по бульвару и не замечал бьющего в лицо леденящего ветра. Генерал размышлял о предстоящем вечере: как лучше, незаметнее начать разговор, не сказать лишнего, что насторожило бы Кутепова, тогда вторая — главная встреча уже не состоится?

Очнулся в сумраке храма. Поутру там было малолюдно. Истово крестилась старушка. Отбивал поклоны худой как жердь старик. Ставила свечку девушка в черном платке. Собирал огарки свечей церковный служка.

«Что заставило переступить порог храма? Потребность покаяться в тяжких грехах?»

Скоблин убедил себя, что свернул по привычке: «Не раз приходил сюда с Надей, вот ноги и привели сами…»

Приобрел пару свечей, одну поставил перед иконой Богоматери, другую оставил гореть в руке.

«Если намеченная операция пройдет без сучка и задоринки, попрошу у Всевышнего прощения, покаюсь в содеянном, впрочем, большая часть греха ляжет на непосредственных исполнителей…»

Генерал вдыхал запах ладана, прислушивался к скороговоркой читающему молитву благообразному священнику и обрел умиротворение, какое снисходит на человека в церкви.

«Кутепов оказался в добром расположении духа, когда пригласил в ресторан, а его Лидия, сама того не зная, помогла встрече… Обрадую, что имею сведения о мздоимстве подчиненных, даже казнокрадах, документы представлю позже… Можно пойти и с козырной, сказать, что в штаб прокрался агент Москвы, на такую приманку клюнет обязательно…»

Скоблин знал, что Кутепов способен резко оборвать, обвинить в наушничестве, назвать доносчиком. Была и вторая опасность провалить операцию: начальник мог явиться с охраной.

Со свечи на ладонь скатилась капля воска. Скоблин дунул на огонек и покинул храм, осенив себя крестным знамением, попросив у Бога помощи в неправедном деле.

«Меня извиняет то, что подневолен, выполняю чужой приказ, неисполнение которого грозит карами. Будь на то моя воля, не ввязался в противное чести офицера и совести дело, мало того, воспротивился ему».

6

Небольшой оркестрик играл не громко, впрочем, занятые разговорами посетители ресторана а-ля рюс не слушали музыкантов, и лишь Кутепова привлекло их исполнение.

«Исполняют что-то знакомое, похожее на военный марш, но убей бог не вспомню что. Играют с душой…»

Когда рядом со столиком вырос гвардейского роста официант, генерал нахмурился:

«Выправка военная, по всему, служил в гвардии, нынче гнет спину перед пьянчугами. Такому не водку разливать, не с подносом носиться, а сходиться с врагом врукопашную, идти в штыковую атаку!..»

Сидящий рядом Скоблин делал заказ, советуясь с женой и Лидией Кутеповой.

«Меня не спрашивают, — продолжал размышлять генерал. — Впрочем, Лида знает, что непритязателен в еде…»

Ресторан был полон — ни одного свободного столика.

Юркие официанты, облаченные в косоворотки, подпоясанные кушаками, сновали с подносами. Стоило перед Кутеповым появиться тарелке с закуской, генерал улыбнулся.

«Икра? Это лучше устриц. А водка, если верить этикетке, «Смирновская»… В штабе поперхнутся, увидя, как их начальник, постоянно отказывающийся от банкетов, сидит в накуренном ресторане».

Дамы за столом болтали, точно не виделись вечность. Генералы лишь перебрасывались фразами:

— Под «Смирновскую» прекрасно идут балык и селедочка.

— А грибочки безвкусные, не то что наши маслята, подберезовики.

Дамы между тем перемалывали косточки бывшей прима-балерине Александрийки, бывшей любовнице (точнее, содержанке) погибшего императора Матильде Кшесинской.

«В курсе всех сплетен, — подумал Кутепов. — От жен ничего не скрыть… А певица после свадьбы мало изменилась, видимо, тщательно следит за собой, поддерживает форму. В памяти стерлось многое, но хорошо запомнилось утомительное «сидение» армии в окутанном раскаленным воздухом Галлиполи. Помню и все до одного бои, в коих участвовал, коими командовал, и победные, и пораженческие, последние запали крепче… И свадьбу Скоблина и певицы не забыл. Как посаженный отец произнес положенную речь… Почему поспешили стать под венец? Было совсем не до церковного обряда, началась эпидемия, пошли смерти, а они, точно неоперившиеся птенцы, забыли обо всем. В Турции будущее казалось зыбким, и дико было видеть среди всеобщего хаоса новобрачных со свечами в руках».

Притронулся к виску, который чуть покалывал, приказал себе успокоиться: «Не к месту осуждаю супругов: с моей стороны, бесстыдство сидеть с ними за одним столом и критиковать!..»

Залпом осушил рюмку, скривился: «Конечно, не «Смирновская» — ее бы узнал сразу — это фальшивка, рядом не лежала с фирмой «Смирнов и сын».

Вслух сказал:

— Видно, не скоро удастся вкусить настоящую «Смирновскую» — рецепт ее утерян или держат под большим секретом.

— Слышал, будто секрет изготовления продали за океан наследнички господина Смирнова, — заметил Скоблин.

Кутепов прожевал кусок осетрины.

— Как ни хороша волжская царь-рыба, а свежая, только что выловленная и сваренная на костре в котелке с нужными травками вкуснее. На Волге осетрина пахнет речной водицей, здесь же кухней.

— Следует поблагодарить большевиков за снабжение.

— Они не бессребреники, ничего не делают безвозмездно, за деликатесы берут в Европе оборудованием заводов. Чтоб успешно провести индустриализацию, готовы продать любое национальное достояние: почти за бесценок отдали полотна из Императорской картинной галереи…

Дамы продолжали болтать о своем. Кутепов подумал: «Напрасно моя благоверная хвастается успехами сына, математика ему дается плохо, нет усидчивости, не делала бы из него ангелочка… А имеют ли Скоблин и Плевицкая детей от предыдущих браков? Должно быть, нет, иначе также вспомнили сына или дочь…»

Лидия Давыдовна о чем-то спросила мужа, но Кутепов, занятый размышлениями, прослушал, пришлось жене повторить:

— Помнишь концерт Анны Павловой? Я еще удивлялась, как у нее хватает сил танцевать два отделения.

— Да-да, конечно, — ответил генерал.

Лидия ожидала услышать мнение о концерте. Но что мог ответить Кутепов? Балерину видел один-единственный раз, не будучи специалистом, опасался давать оценку мастерству танцовщицы с мировым именем. Лидия и Плевицкая сообщили, что Павлова успешно гастролировала в Германии, ее приглашали в Гранд-опера. Кутепов кивнул.

Когда в разговоре коснулись русского зарубежья, Кутепов благоразумно промолчал, так как забыл, когда в последний раз открывал роман или повесть.

«Для беллетристики нет и часа — совещания, составление графиков, смотры, инспекции, инструкции, доклады занимают все время… Лида очень хвалит Тэффи, придется прочесть…»

Как мог поддерживал беседу. Дал согласие сопровождать дам в пригород Сент-Женевьев-де-Буа на русское кладбище, поставить свечу в кладбищенской церкви Пресвятой Богородицы.

«Под Парижем нашли упокоение не только прославленные соотечественники, но и простые служивые. Мне нет оправдания: лишь разок посетил кладбище, не удосужился увидеть установленную копию Галлиполийского мемориала с надписью: «Корнилову и всем корниловцам» — жаль, забыли упомянуть Колчака, Алексеева, Маркова, кто также сложили голову за Отечество…»

На маленьком ухоженном кладбище он долго стоял с непокрытой головой у надгробий Романовых, князей Гагариных, Голицыных, Одоевских.

Плевицкая поинтересовалась:

— Отчего лето проводите в душном, наполненном выхлопами бензина, задымленном городе и по нашему примеру не приобретете дом у озера, близ леса? Могу помочь приглядеть виллу за вполне божескую цену.

Кутепова возразила:

— Муж против приобретения недвижимости, говорит, что Франция наше временное местожительство.

— Живет надеждами вернуться в Россию?

— Все надеются на это. А вашей вилле, признаюсь, завидую, говорили, что до большевистского бунта строили в Курской губернии школу и дом для себя. Что с постройками? Национализировали, сожгли? Не стоит жалеть о былом, станем жить будущим, не век же существовать России в тирании? Кого из близких оставили на родине? Надеюсь, не подвергаются репрессиям? — сыпала вопросами Лидия Давыдовна.

Кутепов скривил губы.

Точно догадавшись, что беспокоит генерала, Плевицкая накрыла ладонью руку Лидии.

— Черт с ними, со школой и теремом в деревне: вернемся, и построю новые. Дошли слухи, что в годы ненастья постройки разграбили, унесли даже доски с пола, конек с крыши, рамы и двери. Что касается близких, то остались сестры и сын. Но не будем о грустном, расскажу о последней поездке в Болгарию…

«А певица тактична, — отметил Кутепов. — О себе и прошлом говорит сдержанно. Не болтушка. Сбросила все плебейское, выглядит истинной интеллигенткой…»

7

Не дожидаясь согласия, Плевицкая поведала о гастролях в Болгарии, турне по Америке, не забыла об обеде у четы Рахманиновых. Надежда Васильевна рассказывала, но не забывала отдать должное деликатесам. При этом думала о шифровке Центра:

«О задании в ней ни слова, видимо, приказ курьер передал на словах… Вряд ли решено завербовать Кутепова, переманить на свою сторону. В советских органах сидят не глупцы, прекрасно знают, что Кутепова невозможно купить ни за какие коврижки. Такие, как он, не изменяют принципам. Зачем Коля обхаживает начальника? Желает заполучить с его помощью тепленькое местечко в штабе, тем самым допуск к секретам РОВС? А быть может, Центр желает разделаться с опаснейшим врагом руками мужа?..»

Мысль не на шутку напугала, Плевицкая невольно охнула.

— Что с вами? — участливо спросила Лидия Давыдовна.

Надежда Васильевна пожаловалась, что чуть было не подавилась рыбной косточкой. Помнила, каких ухищрений стоило добиться от Кутепова согласия посетить ресторан. «Вряд ли против Кутепова готовят теракт, иначе первым заподозрят моего благоверного… А Кутепов бесстрашен: явился без охраны, впрочем, ее нет и во время инспекционных поездок, при посещении госпиталя…»

Плевицкая была тщеславна и желала, чтобы в Москве обязательно узнали, что «Фермерша» не только шифрует и расшифровывает донесения, но хитро устроила встречу с Кутеповым, для чего взяла в союзники Лидию Давыдовну.

Вокруг столика раздались возгласы: посетители приветствовали двух генералов, подняли бокалы в их честь и за здравие. Пришлось Кутепову и Скоблину вставать, благодарить.

«Ресторан выбран удачно — завтра весь русский Париж заговорит о дружбе Коли с начальником РОВС, — порадовалась Надежда Васильевна. — В Галлиполи Кутепов был косноязычен, сейчас больше слушает, нежели говорит. Мотает услышанное на ус, присматривается к Коле? Говорят, в бою стоял под пулями противника, не прятался в блиндажи, укрытия, обещал при пленении последнюю пулю пустить себе в лоб… Расположить такого архисложно…»

В отличие от Кутепова Скоблин был напряжен. Обернувшись к Лидии Давыдовне, он стал любезничать, но руки крутили вилку, чуть дрожали, пришлось вилку отложить, руки спрятать под стол на колени.

«Надо помочь успокоиться, — решила Плевицкая. — Отвлечь от мрачных мыслей… Отчего Центр заинтересовался Кутеповым? Опасен, слишком деятелен, придает большое значение забросу диверсантов, планирует новые теракты, вроде убийства в Лозанне Воровского? Неужели коса нашла на камень, терпению большевиков настал конец и на белый террор решили ответить своим? Но убийство приведет к озлоблению, ответному удару!..»

Вспомнила просьбу мужа оставить его ненадолго с глазу на глаз с начальником и обернулась к Лидии:

— Мужчины нас извинят, отпустят почистить перышки.

Подхватила генеральшу и увела в дамскую комнату.

— Ваша инициатива? — спросил Кутепов.

— Что имеете в виду? — словно не понял Скоблин.

— Оставить нас одних?

— Угадали, — подтвердил генерал. — При сугубо мужской беседе дамам делать нечего. Довольно давно подозревал о зреющем за вашей спиной заговоре лиц из ближайшего окружения, но не имел доказательств. Теперь таковые есть, посему считаю необходимым поставить в известность…

Кутепов перебил:

— В РОВС проник агент ЧК? Этого следовало ожидать: проникновение противника в противоположный лагерь не редкость, стоит вспомнить Библию. Если мы засылаем к большевикам своих людей, то и они вправе делать то же самое. Противоборство разведок было, есть и будет. Продолжайте.

— Рядом с вами не обычные завистники или несогласные с тактикой, а предатели, они пустили глубокие корни, и их, как понимаете, следует незамедлительно отрубить, вырвать, не то задушат святое дело. Возникает справедливый вопрос: почему для сообщения я выбрал неподходящее место? Отвечу: у любого, в том числе вашего кабинета могут быть «уши», тому масса примеров. Не придется удивляться, если секретные службы приютившей нас Франции в курсе всего, чем занимаемся.

— Я догадывался, что подслушивают, но приказал помощнику по секретной части полковнику Зайцеву не искать и не убирать микрофоны. Французов не стоит опасаться — пусть слушают сколько желают, против них ничего не замышляем. Что касается чекистов, внимание к нам используем в собственных интересах — подбрасываем дезинформацию, пускаем по ложному пути. — Кутепов выпил глоток сельтерской. — Позвали лишь для того, чтобы доложить о происках Москвы или еще зачем-то?

— Еще зачем-то, — подтвердил Скоблин.

— Выкладывайте.

— Не здесь.

— Считаете, что и тут небезопасно?

— Предосторожность не повредит.

— Похвально, что проявляете бдительность. — Кутепов впился взглядом в собеседника, и Скоблину стало жарко, затем бросило в холод. — Многие, но не я, считают, что вы под каблуком жены, с головой ушли в концертную деятельность. Рад, что это не так, вам дорог РОВС, близко к сердцу принимаете его победы и неудачи, боретесь за чистоту его рядов.

Кутепов сверлил Скоблина острым взглядом, ожидая, что генерал представит неоспоримые факты предательства.

— Чекисты вербуют себе союзников? Кто же клюнул на посулы, продался, как Иуда? Обвинения должны быть подтверждены фактами.

— Вы получите их.

— Документы с вами?

— Никак нет. Завтра воскресенье, в нашем соборе пройдет литургия по генералу Александру Кульберсу.

— Предлагаете встретиться в соборе?

— Там будет слишком многолюдно, лучше вблизи собора.

— Когда?

— В одиннадцать на бульваре Инвалидов.

Для принятия решения Кутепову хватило пары секунд.

— Договорились.

До возвращения дам генералы доели салат, осушили несколько рюмок. Скоблин пожаловался на трудности с организацией концертов, Кутепов посетовал на леность сына. О житейском продолжали говорить и при женах. После одиннадцати Кутеповы засобирались домой. Скоблин предложил заказать такси, но начальник попросил не беспокоиться:

— Русские таксисты любезно обслуживают меня за минимальную плату.

Возле ресторана действительно ждала машина. При виде генералов с женами водитель гостеприимно распахнул дверцу.

— Здравия желаю! Куда прикажете?

— Домой, любезный, домой, — ответила Лидия.

— Весьма признательны за проведенный вечер, — поблагодарил Кутепов, помогая супруге усесться в машину.

Николай Владимирович приложил руку к полям шляпы и, когда машина отъехала, подозвал другое такси, но не сел рядом с Плевицкой, а поспешил к телефонной будке.

«Этот таксофон точно не прослушивается. Если нахожусь под наблюдением агентов внутренней разведки РОВС, решат, что втайне от жены звоню любовнице».

Набрал пятизначный номер. Услышал по-немецки: «Вас слушают, будьте коротки!», четко доложил:

— Он дал согласие! Встречаемся завтра в одиннадцать на пути к русской церкви. Вряд ли прибудет на авто, думаю, будет без охраны. На всякий случай побеспокойтесь, чтобы не было прикрепленной к генералу машины!

— Ясно, — уже по-русски ответили в трубке.

Скоблин успокоенно вздохнул. Снял шляпу, помахал ее перед горевшим лицом.

«Свою миссию выполнил. Завершат другие».

Вернулся к машине, уселся подле жены. По пути к гостинице ни Скоблин, ни Плевицкая не произнесли ни слова. В лифте генерал размышлял: «Интересно, сколько человек прислал Центр? Москва придает большое значение операции и, без сомнения, выбрала опытных для проведения подобных щекотливых дел. Дай-то Бог, чтобы задуманное и спланированное прошло без сбоя».

8

Ночь с субботы на воскресенье Кутепов провел прескверно: сна долго не было ни в одном глазу.

Генерал ворочался с боку на бок, мял под головой подушку, пытался думать об отвлеченном или приятном, гнал дурные мысли… Когда ухищрения не помогли, вспомнил о прописанных в случае бессонницы таблетках.

«К черту фармакологию! Пусть на нее молится Лида. Любые лекарства помогают лишь ненадолго, к тому же организм привыкает к пилюлям, порошкам, микстурам и трудно отвыкает… Отчего не спится? Переборщил со спиртным? Не стоило мешать мартини с водкой… Из ресторана вышел с ясной головой, а Скоблин, по всему, считал, что питаю слабость к выпивке и заказал две бутылки «Смирновской», мартини, дамам ликер — почти все осталось нетронутым…»

Решил не ворочаться, чтобы не разбудить жену. Нестерпимо захотелось подымить, хотя с куревом раз и навсегда простился в конце девятнадцатого года, поддавшись уговорам супруги поберечь здоровье.

«Отвык от табака быстро, отчего же потянуло сейчас? В доме нет сигарет, впрочем, табак есть у денщика, но, кажется, жевательный и не нюхательный… Что мешает уснуть? Не ел ничего острого, жирного, что тяжело для пищеварения, продукты в ресторане высшего сорта, свежие… И давление в норме — в затылке не давит, веки не тяжелы…»

Вспомнил, как Лида просила забыть о делах, отдохнуть на полную катушку. Просьбу постарался выполнить, как умел поддерживал светскую беседу, дамам улыбался, похвалил сервировку стола, мастерство кулинаров…

Пришел к неутешительному выводу: в бессоннице виноваты угар, дым, которые окружали в ресторане.

«Курить вредно, но еще вреднее дышать чужим дымом!.. Что-то непонятное гложет, какое-то недоброе предчувствие…»

Отмел политику с вечными интригами, стал думать о Лиде, сыне, но вместо их образов словно наяву увидел… Плевицкую.

«Давненько по ночам не являлись дамочки! Узнай Лида, кто вспомнился ее благоверному глубокой ночью, и разгорится скандал, на которые жена мастерица — сдержанна лишь при посторонних, дома частенько взрывается, устраивает сцены ревности, хотя поводов не даю… Жена досталась далеко не сахар, но посторонние считали Лиду сущим ангелом — на такую, говорили, только молиться, с такой надо сдувать пылинки, носить на руках…»

Кутепов хмыкнул в усы, перевернулся на правый бок, вытянул ноги и наконец-то погрузился в желаемый сон…

В эти же часы в свою каморку под крышей вернулся поручик Фортунато из бригады шоферов-галлиполийцев, кому было поручено обслуживать Кутепова. Минувший день выдался неудачным, пришлось долго безрезультатно колесить по Парижу в поисках пассажиров. Удалось подвезти лишь парочку молодых, дряхлого старца, толстяка на представление в «Фоли Бержер» и проститутку, спешащую по вызову к клиенту.

«Выручка снова не окупит затраченные бензин и масло… Если дела так пойдут дальше, разорюсь, придется расстаться с машиной, искать иную работенку, что при безработице особенно среди эмигрантов, затруднительно: нас на фабрики и заводы не берут…»

Последнее время едва сводил концы с концами — весь заработок уходил на оплату комнатушки под косым потолком, обед в дешевом бистро и ремонт машины. Скоро станет нечем платить и за квартиру, аренду гаража. Успокаивало лишь то, что бедствует не он один, трудные времена переживают многие соотечественники.

«Отчего клиентов с каждым днем все меньше? — Фортунато снял штиблеты, стянул брюки. — Предпочитают подземку, что значительно дешевле и быстрее — под землей не бывает заторов транспорта, пробок? Имел бы сбережения, занялся коммерцией. Только где взять в долг под божеские проценты одну-две тысячи франков?»

Залез под одеяло, свернулся калачиком — в мансарде не было батареи, из окна веяло холодом. Перед тем как отойти ко сну, бывший поручик Добрармии, кавалер двух орденов, контуженный под Калачом, получивший в Крыму пулевое ранение, подумал:

«Завтра воскресенье, завтра возить Кутепова — платит штаб РОВС. К дому генерала следует прибыть без четверти одиннадцать — Кутепов не терпит опозданий, сам точен как часы…»

Фортунато зевнул и провалился в глубокий сон уставшего за долгий день сидения за рулем человека. Шофер не подозревал, что в его отсутствие в мансарде побывал непрошеный гость, умело справившись с несложным на двери замком. Ничего не похитил, даже не рылся в ящиках комода, лишь перевел стрелку старого будильника на час назад. И неслышно покинул каморку.

9

Кутепов вышел из дома без четверти одиннадцать и нахмурился: автомашины на привычном месте не было.

«Что помешало приехать? Забарахлил мотор, прокололась шина, а запасной под рукой не оказалось? Заболел водитель? Но могли заменить, прислать другое авто. Придется отчитать за разгильдяйство».

Стояла типичная для января в Париже погода с мелким, тающим в полете снежком. Генерал еще раз поискал взглядом машину и быстрыми шагами пересек улицу.

«Бегу вприпрыжку, словно мальчишка — со стороны выглядит смешно…»

Возле афишной тумбы приубавил шаг. Среди приглашений на вернисаж, спектакли, распродажу устаревших моделей одежды не было афиши с фамилией Плевицкая.

«Видимо, делает перерыв в концертной деятельности, готовит новую программу или не любит крикливую рекламу. Но без нее не собрать публику, петь придется перед пустым залом…»

В спину бил ветер, он подгонял, не позволял шагать не спеша.

«Уж позабыл, когда гулял по городу, все в авто да в авто. А Париж, несмотря на ненастную погоду, красив, жаль, нельзя пройтись подольше и подальше — поджимает время».

Кутепов миновал ухоженный скверик, за которым виднелись купола русского собора.

«Черт с ним, с водителем — отменю нагоняй. Будь авто, не получил бы удовольствия от прогулки на свежем воздухе. Не проговориться бы Лиде, что ходил пешим, иначе станет корить за потерю бдительности, пугать опасностью схватить на морозе бронхит. Прогулка не придется по нраву и в штабе — напомнят о происках чекистов, что собачья чушь — лишь полным идиотам взбредет в голову убивать меня в Париже ясным днем…»

Вероятность подвергнуться нападению была столь невероятной и абсурдной, что Кутепов усмехнулся:

«Лишь слабые и трусливые прячут душонки в пятки. Со смертью лицом к лицу встречался не раз, никогда не вымаливал у костлявой снисхождения, не кланялся. Нельзя жить и оглядываться при каждом шаге. Еще никого из наших в Париже не убивали, в других городах случалось, но только не здесь. От чекистов, правда, можно ждать сюрпризов, но не в центре Европы…»

Чуть приубавил шаги возле продавщицы жареных каштанов, невольно обернулся вслед прошедшей мимо курсистке.

«Не постарел, коль обращаю внимание на молоденьких мамзелек!»

Запах каштанов в жаровне перебивал выхлопные газы машин.

В темном пальто, касторовой шляпе Кутепов ничем не выделялся среди прохожих, начальника РОВС можно было принять за клерка, маклера, рантье, но только не за боевого генерала, всю свою сознательную жизнь посвятившего борьбе за свободу Отчизны.

«Напрасно забыл о прогулках перед сном и вчера из ресторана поехали на такси — стоило пройтись, тем более что квартира в пяти минутах, тогда бы не мучила бессонница. Прошагал всего ничего, а чувствую прилив сил, просветление в голове. Решено: с завтрашнего дня в штаб и обратно иду пешим, другое дело посещение военных училищ, смотры, инспекции частей, туда, понятно, на своих двоих не дошагать…»

— Александр Павлович!

Кутепов замер.

Окликнули от стоящей на углу Русселе и Удино легковой автомашины.

Кутепов не шелохнулся: позвавший был не знаком. Человек у машины догадался, что удерживает генерала.

— День добрый! Я от господина Скоблина, к сожалению, он задерживается, за что извиняется. Прошу в машину, — незнакомец подошел к Кутепову, взял его за локоть, крепко сжал.

«Что задержало Скоблина? И чья машина?» — пронеслось у генерала в голове.

— Где Скоблин?

— Ждет вас, точнее, нас. Попросил встретить и доставить до места беседы.

— Я жду документов, а не беседу!

— Будут документы, получите из рук в руки, — успокоил незнакомец уже иным тоном, где пропали нотки уважения к высокому воинскому званию. — Поспешите, иначе привлечем ненужное внимание прохожих.

«Что помешало явиться всегда исполнительному Скоблину? — продолжал задавать себе вопросы Кутепов. — Сам попросил о встрече, назвал место, время, а прислал другое лицо, точнее, лиц!»

Около машины стояли двое.

«Третий за рулем… Какая к черту конфиденциальность, если о встрече известно троим, не считая Скоблина?»

Кутепова держали уже за обе руки, притом так, что было не вырваться. Александр Павлович напрягся, рванулся из сдавивших тисков, но ничего не вышло.

«Насилие? Не потерплю!»

Неподалеку маячил полицейский, Кутепов позвал его, но страж порядка повел себя странно — подошел и вместе с двумя незнакомцами грубо втолкнул генерала в машину.

Все произошло настолько быстро, что никто из прохожих не обратил внимания на случившееся на перекрестке.

Оказавшись на заднем сиденье между дюжими незнакомцами, Кутепов попытался оказать сопротивление, но силы были неравны, борьба недолга и завершилась не в пользу генерала.

«Сам во всем виноват — никто не заставлял отказываться от охраны! Сколько раз напоминали о бдительности, но я не желал слушать! — ругал себя Кутепов за беспечность. — В чьи попал руки, кому встал поперек дороги? Агентам Москвы или своим?»

Машина выехала на Удино, свернула на бульвар Инвалидов и помчалась к загородному шоссе. Двое не позволяли генералу пошевельнуться: голову прижали к груди, на глаза нахлобучили шляпу, плечи сдавили так, что стало трудно дышать.

«Куда везут? На пустырь, чтоб отправить к праотцам, сбросить в Сену? Нельзя отчаиваться, терять присутствие духа! Буду бороться насколько хватит сил… Скоро воскресное богослужение и, когда не явлюсь, организуют поиски…»

Еще что-либо подумать не успел — лицо накрыл платок, в нос ударил запах хлороформа. Сердце забилось сильнее и чаще. В угасающем сознании промелькнуло предостережение врача: «У вас, господин генерал, пошаливает сердечко: успели-таки потрепать моторчик. Думаю, что причина не в чрезмерных любовных утехах, а в службе. Настоятельно советую поберечься от волнений, хотя, как понимаю, при вашей должности это невозможно, тем не менее следите за сердечком…»

Кутепов не придал значения совету.

Сознание покидало. Последнее, о чем подумал генерал, была досада на свою непростительную беспечность, наплевательское отношение к бдительности.

«Мне нет оправдания! Сам полез в волчью яму! Как мог считать Скоблина, этого подлого предателя, подлеца порядочным? И в результате попался на крючок…»

Кутепов еще раз дернулся и обмяк…

— Как долго проспит? — спросил старший в группе Яков Серебрянский.

— Не меньше часа, может, больше, это смотря сколько надышался, — предположил заместитель начальника КРО ОГПУ Пузицкий.

Возле моста Альма машина замерла в веренице остановившегося транспорта.

— Пробка или проверка документов? Не хватает, чтобы заглянули к нам в машину! — нахмурился Серебрянский, но резидент ИНО во Франции Зиновий Волович успокоил:

— Не могли так быстро хватиться пропажи. Видимо, впереди авария, разбирают ее причину. Пока с нами страж порядка, — Волович тронул за плечо сидящего впереди рядом с водителем «полицейского», — опасаться нечего.

— Помогли бы навести порядок! Языком владеете безукоризненно, лучше коренных парижан.

— Меня могут узнать: как-никак второй год тружусь в посольстве, — глухо ответил Арене (он же Альтер), но все же вышел, стал помогать регулировать движение и, когда машины сдвинулись с места, вернулся.

— Как объект?

— Спит точно младенец после мамкиной сиськи.

— Удача, что не поднял крик.

— И не вырвался, иначе с нас сняли бы стружку, понизили в звании, послали служить за Полярный круг.

За городом потянулись перелески, фермы, поля. В машине молчали, вновь заговорили, когда авто замерло у пустынного взморья в районе Трувилля.

— Где пароход?

— На подходе. Наши координаты известны, и время обговорено, ошибка может быть в десяток минут.

— Море неспокойно: поднялся ветряга, штормит. Трудновато будет доплыть, еще труднее вернуться…

Гривастые, с двухэтажный дом волны неудержимо накатывались на берег, разбивались о валуны, ворошили гальку, с шумом возвращались в пучину, чтобы снова понестись на безлюдный пляж, окатить его пе-нойС. еребрянский приподнял с головы спящего Кутепова шляпу, нахмурился, но сидящий с другой стороны генерала Зиновий Волович успокоил:

— Все идет как по маслу.

— Еще накаркаете! — обрезал Пузицкий.

В машине повисла тяжелая тишина.

Пузицкий взглянул на наручные часы швейцарской марки, которые выдали перед отправкой на задание вместе с одеждой, имеющей французские этикетки.

В тягостном ожидании пароходного гудка или звона колокола-рынды прошло полчаса. Торговое судно «Спартак» появилось из-за мыса без сигнала. В миле от берега застопорило ход. Спустили шлюпку с четверкой матросов.

— Волны злее тещи.

— Укачает в такой шторм.

— Нас да, но не матросов.

— Было бы сейчас лето, море не волновалось…

— Тебя не спросили, когда проводить операцию!

Не признаваясь, трое чекистов и водитель мечтали об одном — поскорее сдать «груз».

Шлюпка, наперекор волнам, приближалась к берегу. Гребцы дружно всаживали весла в кипящую воду. Когда дно коснулось гальки, два матроса спрыгнули, стали тянуть шлюпку.

Пребывающего в глубоком сне — точнее, беспамятстве, Кутепова извлекли из машины, донесли до шлюпки, уложили на дно, следом через борт перешагнули Пузицкий и Арене.

— Избавьтесь от машины, — напомнил старший группы. — И снимите номера — они хотя и фальшивые, но могут навести на наш след.

— Слушаюсь, — ответил водитель.

Весла зарылись в волны, шлюпка двинулась к пароходу, на этот раз быстрее — подгонял ветер.

На борту Кутепова унесли в каюту, положили на узкую койку, приставили к пленнику часового.

— Поздравляю! — сказал второй помощник капитана.

— Рано, — возразил Пузицкий. — Вернемся домой — тогда поздравите.

— Пленник спит как убитый.

— Ему ничего не остается, как дрыхнуть. Пусть выспится, а проспится, поймет безнадежность своего положения, станет сговорчивее, перестанет ерепениться. Долго шли к нам?

— Пять суток. Пугали качкой, морской болезнью, но обошлось, иначе бы матросы засмеяли: второй помощник капитана, а от качки мутит, выворачивает наизнанку.

— Давно на «Спартаке»?

— Прибыл перед самым отходом из Ленинграда, до этого плавал лишь в озере на лодке.

— До прихода к нам были…

— Врачом, — признался помощник капитана по политической части.

Пузицкий кашлянул.

— Тогда вам и карты в руки. Будете следить за здоровьем клиента. Станет укачивать — поможете переносить качку, чтоб доставить здоровым…

Ку т е п о в А. П. По одной из версий умер на борту парохода «Спартак» по пути в Новороссийск от сердечного припадка, в чем была виновата передозировка хлороформа — генерал нашел вечное упокоение на дне моря.

«Красная звезда». 1965. 22 сентября:

…комиссар 2-го ранга госбезопасности генерал-полковник запаса Сергей Васильевич Пузицкий блестяще провел операцию по аресту Кутепова и ряда других белогвардейских организаторов и вдохновителей иностранной интервенции и Гражданской войны.

Я н о в и ч В. Б. (Волович Захар Ильич), начальник 2-го (оперативного) отдела ГУГБ НКВД. 1 мая 1936 г. награжден орденом Красного Знамени. 2 мая «Правда» поместила снимок, где он рядом со Сталиным. В середине 1937 г. обвинен в троцкизме, сотрудничестве с Сюрте женераль, американской, японской разведками и расстрелян. Жена Александра Иосифовна (Бурцева) повторила судьбу мужа.

Ф е д о р (фамилия неизвестна) после пропажи генерала жил на пособие безработного. Во время оккупации Франции Германией убил ефрейтора патруля, застрелен.

Ф о р т у н а т о (имя неизвестно) продал такси, переехал в более дешевую квартиру. Долго искал работу. В 1936 г. с группой соотечественников уехал в Испанию, воевал у республиканцев в русском батальоне. По непроверенным данным, погиб в бою.

Ку т е п о в а Л. Д., урожденная Кюст, после пропажи мужа переехала в Ригу, затем в Югославию. Когда газета «Известия» сообщила, что Кутепов бежал с кассой РОВС в Южную Америку, выступила с опровержением. Умерла (приблизительно) в 1943 г.

Ку т е п о в П. А. продолжал учебу в гимназии, затем в кадетском корпусе, университете на отделении славистики. Не верил в гибель отца, утверждал, что тот живет в РСФСР под именем… маршала Тимошенко. В конце 2-й Мировой войны служил в советской военной миссии в Загребе. Получил советское гражданство. По прибытии в Ленинград арестован, судим как враг народа, осужден на 25 лет. Освобожден в 1954 г. Работал в издательском отделе Московской патриархии.

10

Первой забеспокоилась Лидия Давыдовна Кутепова. Когда муж не явился к обеду, затем к ужину, не вернулся утром, генеральша, проведя бессонную ночь, поставила об этом в известность первого заместителя начальника РОВС с конца апреля 1928 года Евгения Карловича Миллера. На ее справедливый вопрос: «Где мой Александр Павлович? Впервые, не предупредив, не явился ночевать!» никто из подчиненных не дал вразумительного ответа.

Когда минуло десять часов, созвали экстренное совещание штаба. За каждым послали порученца, и в осиротевшем кабинете начальника собралось восемь высших офицеров. Возник не очень громкий гвалт — все говорили одновременно, перебивая друг друга, высказывали свои версии случившегося, предлагали способы поисков пропавшего.

— Не вижу причин для паники! Генерал мог засидеться в гостях, в ресторане, наконец в игорном доме, просто забыл позвонить жене, предупредить о задержке.

— Не исключено, что ушел на тайное от супруги свидание: мы все грешны, и он не исключение. Александр Павлович не стар, может иметь на стороне любовную связь! — Чушь! Он примерный семьянин, как никто другой верен супруге!

— Всегда и во всем предельно точен, никогда не опаздывал, так что пропажа более чем странна…

— Если случилось что-то неординарное, то по пути в собор, куда он должен был прийти. — Последней его видела консьержка. — Звонили в больницы? — Ни в одной не имеют понятия о таком больном.

— Пардон, но генерал здоров как бык, докторов обходит за версту, при чем больницы?

— Мог быть доставлен в больницу с потерей сознания, не имея возможности назвать себя… — При нем документы!

— Их могли похитить вместе с часами, кошельком, и в больнице записать как неизвестного.

— Какая больница? Он был всегда бодр.

— Почему говорите в прошедшем времени? Рано хороните.

— Профессор Алексинский обмолвился о сердечной недостаточности генерала…

— Не забывайте, что для Москвы он кость в горле!..

Решили немедленно начать поиски, следствие передать парижской полиции, которая имеет богатый опыт в расследовании любых преступлений. Кое-кто с этим не согласился, утверждал, что можно обойтись собственными силами, напомнил, что в рядах РОВС опытные сыскари, криминалисты. Один из полковников с пеной у рта требовал арестовать подозреваемых, допросить с пристрастием, но ему мягко напомнили, что эмигрантам запрещено вести следствие, тем более карать, к тому же арестовывать некого.

К вечеру понедельника 27 января о случившемся узнал весь Париж, за ним Франция, другие страны. Газеты раструбили в экстренных выпусках с кричащими заголовками о пропаже видного деятеля русского зарубежья, главы антисоветской военизированной организации.

Журналисты сошлись во мнении, что Кутепова украли, вывезут в СССР, станут там пытать.

Русские газеты «Возрождение», «Последние известия» написали, что у чекистов длинные руки, которые могли дотянуться до центра Европы, требовали от французских властей немедленно провести тщательный обыск в советских торгпредстве, полпредстве на рю де Греналь и разгромить змеиное гнездо.

Довольно авторитетные «Эко де Пари», «Либерте» обратились к премьер-министру Андре Пиеринно с предложением прекратить дипломатические отношения с СССР, отозвать французского посла, выслать всех сотрудников советских учреждений.

Нужно изгнать разбойников из их нор! А в главной советской норе — посольстве произвести обыск, который поможет отыскать следы господина Кутепова.

Разрыва отношений с Советским Союзом потребовали депутаты правой и умеренной партий. Премьер-министр промолчал, понимая, как важно для его страны сохранение нормальных отношений со Страной Советов, но, чтобы успокоить членов правительства, отдал приказ приступить к расследованию.

Следствие начали засучив рукава. Выявили очевидцев, видевших в злополучное воскресенье Кутепова у кинотеатра «Севр-Палас» на рю Руссель. Директор католической клиники Святого Иоанна приметил в тот день на перекрестке автомобиль и двух господ, одетых в одинаковые макинтоши и шляпы, а также полицейского, что было странно: на этом месте прежде не выставлялся пост. Неожиданно появившийся блюститель порядка сел в машину рядом с водителем, авто уехало в сторону бульвара Инвалидов. Еще один свидетель, уборщик бульвара, видел, как трое, в том числе полицейский, втолкнули в машину человека с бородкой.

Пропажу Кутепова сравнили с историей Манкиевича, который, в отличие от Кутепова, ничем себя в борьбе с новой Россией не проявил, по всей вероятности, сбежал от кредиторов, а чтобы пустить пыль в глаза общественности, оставил письмо о ложном самоубийстве.

Следователи записали показания, опросили сотню людей, проверили различные версии — от романтического побега Кутепова с молодой любовницей и до возвращения купленного большевиками генерала в Россию.

Следователи считали, что если Кутепов похитил казенные деньги, нежится под солнцем Аргентины, его схватят и доставят в Париж как уголовного преступника. В это мало кто верил, как и в то, что генерала силой увезли на Родину: до России надо миновать несколько государств, столько же границ.

Стало известно, что за пару дней до 26-го неустановленное лицо по подложным документам взяло напрокат машину, которую обнаружили сгоревшей за городом.

Следствие узнало, что незадолго до пропажи Кутепов встретился в Берлине с прибывшим из Москвы бывшим командиром корпуса, генералом Поповым, который попросил беречься, так как против главы РОВС замышляется нечто ужасное.

— Попов или подсадная утка, или честнейший человек, желавший Кутепову добра! — заявил многолетний и неутомимый боец с царской охранкой, затем большевизмом В. Л. Бурцев и, узнав об аресте в Москве Попова, написал в газете:

Какова причина ареста? Только ли встреча с Кутеповым или это предостережение? Считаю, что в пропаже Кутепова Попов не виноват. Генерал оказался в руках агентов большевиков благодаря кому-то из близкого окружения, имеющему многолетнюю крепкую связь с советской контрразведкой.

Заявление ненадолго взволновало русскую эмиграцию, посчитали, что Попов арестован за валютные махинации.

Русский журнал «Часовой» призвал «ответить большевикам поголовным вступлением в РОВС подросшей молодежи, что войдет в историю борьбы с Советами как кутеповский призыв».

Одна из газет напомнила высказывание Кутепова:

Для низвержения советской власти создаются объединения русских эмигрантов, нацеленные исключительно на борьбу с большевиками. Никаких межпартийных споров быть не должно, так как они распылят силы РОВС,

который готов взяться за печатанье антисоветских листовок, прокламаций для распространения внутри России. Одновременно готовится вооруженное восстание, которое начнется не позже весны 1931 года. До успешного выступления уже сегодня направляются в различные регионы СССР специально подготовленные офицеры. Нас ждет беспощадная борьба, только так можно рассчитывать на успех.

Цитату газета дополнила комментарием:

После такого громогласного заявления любой противник постарается поскорее избавиться от генерала, что и было сделано: чекисты опередили намерения Кутепова на целый год, помешали ему выполнить задуманное.

Французское правительство объявило награду в один миллион франков за указание местопребывания видного политика, военачальника объединения русских эмигрантов. Обещанная награда дала результаты: в полицейский комиссариат пришел водитель такси Фортунато с заявлением, что в воскресенье кто-то перевел стрелки его часов, отчего он подал автомобиль к дому генерала с опозданием на час. Показания запротоколировали, но не придали им значения, посчитав, что заявитель просто забыл завести будильник или часы были неисправными.

Желание помочь следствию высказали еще несколько человек: двое оказались умалишенными, состоящими на учете в психиатрических клиниках, один доброхот преклонных лет страдал старческим маразмом, остальные не сообщили ничего существенного, желая просто попасть на страницы газет.

— Нужна нота протеста, притом немедленно, — требовали рядовые эмигранты. — Трудно поверить, что не отыскали ни единого следа Кутепова! Куда смотрит правительство?

За правительство ответил вездесущий Бурцев:

— Нота не поможет вызволить из плена Александра Павловича. Большевики ответят своей нотой, где гневно осудят деятельность на территории Франции антисоветских организаций, имеющих террористические цели.

Пришла весна, и пресса, а с нею читатели стали терять интерес к исчезновению русского генерала, появились новые сенсации, вроде убийства содержанки министра, похищения из частного сейфа банка коллекции бриллиантов, рождения ребенка с двумя головами. Не теряли надежды найти генерала лишь в штабе РОВС, где считали, что Кутепов не погиб, не увезен за пределы страны и отыщется, надо лишь запастись терпением. С пропажей Кутепова РОВС не свернул деятельность, провел ряд военных сборов, отправил в Россию очередных диверсантов, принял в организацию группу соотечественников, проживающих на севере Африки и в Китае. Чтобы никто не посмел заявить, будто обезглавленная организация бездельничает, а штаб напрасно ест свой хлеб, бразды правления поспешили передать генерал-лейтенанту Миллеру, о чем он подписал приказ:

Ввиду безвестного отсутствия председателя Р.О.В.С. генерала от инфантерии Кутепова как первый его заместитель вступил в должность руководителя Р.О.В.С.

Весну 1930 года сменило лето. Надежды на спасение Кутепова рухнули, большинство эмигрантов смирились с потерей Кутепова. Были и недовольные ходом следствия. Чтобы притушить ропот, Миллер громогласно заявил на одном из собраний (потом повторил для прессы), что клянется продолжать святое дело Кутепова, просит русских в Европе не поддаваться панике и всяким провокациям, не верить вздорным слухам, небылицам, которые на руку врагам, желающим произвести раскол в белом движении. Что касается следствия, то новый начальник РОВС перепоручил его полностью Сюрте женераль, надеясь на неограниченные возможности французской полиции.

Как только со дня исчезновения Кутепова исполнилось сорок дней, в штабе заикнулись, что надо помянуть генерала, но большинство воспротивились, продолжая считать Кутепова живым. Это мнение поддержала газета «Известия», опубликовавшая сообщение собственного корреспондента из Амстердама:

По достоверным сведениям, исходящим из кругов, имеющих отношение к правым элементам, виновниками исчезновения Кутепова являются сами белогвардейцы, а именно та часть русских, которые добивались отстранения Кутепова и замены его своим кандидатом.

Есть прямые данные, указывающие, что г. Кутепов, отчаявшись в борьбе с этой частью белогвардейцев и не видя другого выхода, решил уйти с политической арены, выехал незаметно в одну из республик Южной Америки, взяв с собой солидную денежную сумму и любимую даму.

Когда информация дошла до Лидии Давыдовны Кутеповой, она закатила к потолку глаза.

— Боже правый! И как не отсохла рука у писавшего? Как посмели бросить тень не только на Александра Павловича, но и на меня? Бегство с любовницей и казенными деньгами — несусветная чушь!

Кутепова пригласила в осиротевший дом журналистов. Предваряя вопросы, среди которых могли быть и унижающие честь, достоинство хозяйки, заявила, что супруг был исключительно примерным семьянином, отличным отцом, не способным на предательство жены, сына.

— Быть может, бежал от кредиторов? — спросили Кутепову и получили ответ:

— Он не брал ни сантима в долг! Ни у частных лиц, ни ссуду в банке! Для безбедного существования семье хватало генеральской пенсии и жалованья.

Журналист не отставал:

— Но ваш супруг мог играть на бирже, в игорном доме, не ставя об этом вас в известность.

— Терпеть не мог всякие игры на деньги, в том числе карты. Был азартен, но не в игре.

— Кто заинтересован в устранении генерала?

— Большевики, точнее, чекисты.

11

Стоило представителям прессы уйти, как денщик (он сильно сдал после пропажи хозяина, пил целую неделю, еще неделю приходил в божеский вид), доложил о приходе гостьи.

— Не желаю никого видеть! — вспылила Кутепова. — Скажи, что приболела, занята, наконец соври что-нибудь!

— Так ить не простая гостья, а генеральша, — уточнил Федор. — Вроде ваша сердечная подружка, певичка.

Плевицкая не вошла, а ворвалась в гостиную. Бросилась к хозяйке, обняла, зарылась лицом у нее на груди, по-деревенски, как умеют профессиональные плакальщицы, запричитала:

— Да за какие такие грехи тяжкие явилось непрошено горюшко горькое? За что напасти накрыли черным крылом наши головы? И как у извергов только рука поднялась на Александра свет Палыча, как она не отсохла? Как супостаты осмелились пойти на проклятое Богом дело? Нет веры всяким россказням, что пишут газеты! Не хочу слушать домыслы, где один лживее другого! Знаю, ждет антихристов страшный суд и на земле, и на небесах, гореть им в геенне огненной! Знаю, победят силы правды все злое, вернется беспременно Александр Палыч и будет радовать всех нас!..

Плевицкая размазывала по лицу слезы с краской.

— Мой-то Коля ходит точно в воду опущенный! Места себе не находит, с лица спал, сна лишился, все о начальнике печалится. И у меня сердце изболелось, дай, решила, утешу Лидушку, чтоб не одна горе горевала! Поплачь, подружка дорогая, чуток полегчает!.. — продолжала голосить Плевицкая: — Не будем терять надежду на лучшее! Сердце подсказывает, что беспременно увидим дорогого Александра Палыча невредимым, объявится коль не сегодня, так вскорости! Все, кто знал его, и мой Коля в том числе, не перестают молиться за здравие генерала, благодарить за все то хорошее, что сделал обездоленным, лишенным Родины! Припомните мои слова: поплатятся подлые супостаты за содеянное, не будет им покоя ни на этом, ни на другом свете!..

Генеральши рыдали в два голоса, точно стояли у гроба с усопшим, прощались с ним навсегда.

— Верю лишь собственному сердцу, лишь оно одно ни разу не обмануло, предостерегало от необдуманных шагов, предсказывало будущее! И нынче говорит, что вслед за бедами придет долгожданная радость!..

Обнадеживающие слова заставили Кутепову чуть успокоиться. Сквозь всхлипы благодарила:

— Спасибо, милочка!.. Крепилась, чтоб не показать слабость, а сейчас… Спасибо за сердечное участие!

На плач женщин вышли Федор и Павлик. Перепуганный не на шутку мальчик прижался к старому казаку.

Надежда Васильевна заговорила с гимназистом:

— Сделал уроки?

— Осталась математика, — признался Павлик.

— Не любишь этот предмет? А какой учишь с удовольствием?

— Историю России. Сейчас проходим Ивана Грозного и его опричников…

— А родную словесность, стихи, прозу наших классиков?

— Тоже люблю.

— Нынче же пришло роскошное издание русских сказок с иллюстрациями Билибина и случайно купленные сочинения по истории Ишимовой. Кстати, эту книгу уважал сам Пушкин. Скажешь, что давно вырос из сказок? Но их можно перечитывать в любом возрасте, вплоть до старости. Еще подарю мою книгу о детстве в деревне. — Обернувшись к приходящей в себя Кутеповой, добавила: — Если бы не бескорыстная помощь господина Эйтингона, книгу бы не выпустила: типография заломила ошеломляюще крупную сумму, к тому же налоги…

Кутепова поцеловала сына в лоб, напомнила о несделанных домашних уроках и отослала. Затем спрятала лицо в ладони.

— Поплачьте, милочка, не стесняйтесь слез, они очищают душу, — Плевицкая снова заголосила. За многолетнюю жизнь на сцене она научилась многому, в том числе в нужную минуту и в нужном месте выплескивать эмоции, заставлять публику сопереживать.

Кутепова успокоилась, лишь когда денщик поставил на стол чашки, сладости. Всегда строгая, сдержанная генеральша благодарно смотрела на певицу, и та оценила это как победу:

«А ты, милочка, не твердокаменная, и тебя можно растрогать. Во-первых, ты баба, а у нас глаза на мокром месте, и лишь, во-вторых, генеральша… И я расчувствовалась. Хороша же я с потекшей с ресниц тушью, смазанными румянами… Напрасно Коля не советовал выражать сочувствие, говорил, что на это нет приказа Центра. А я в ответ: «Но нет и запрета. В инструкции ни слова, как себя вести в подобной ситуации». Штабисты могут с мадам советоваться, а она выболтает мне… То, что обе ревели по Кутепову как белуги, быстро станет известно в обществе, а это на руку… Играть приходится не только на сцене».

Плевицкая, поглаживая хозяйку по плечу, продолжала размышлять:

«Надо закрепить дружбу, стать к Лидии ближе, чтоб не имела от меня секретов. Влезу в доверие и узнаю, как идет следствие, что удалось выведать французским сыщикам и доморощенным из РОВС… Дорого бы заплатила, чтобы быть в курсе, где Кутепов, что с ним. После того как сделают послушным и можно будет из него вить веревки, подберемся к господину Бурцеву, с его хваткой узнавать похитителей и их помощников… Недалеко от Бурцева ушла и Тэффи: вместо того чтобы продолжать сочинять стишки, романчики, выдвигает собственные версии пропажи генерала. Тэффи еще та птица, с ней держи ухо востро, чем черт не шутит, докопается, кто пригласил Кутепова на свидание… Странный псевдоним Тэффи: от рождения Лохвицкая, по мужу Мережковская…»

Увидев на глазах хозяйки невысохшие слезы, протянула батистовый платочек.

— Полно, голубушка, слезами горю не поможете. Руки опускать не надо, будем жить надеждой на лучшее. Станем молить Всевышнего на небесах, чтобы не оставил раба божьего Александра, был милостив к нему. Теперь вся надежда на Господа, а не на сыщиков, которые…

Плевицкая не договорила — на ум пришла шальная мысль:

«Раз Кутепова не нашли, значит, операция прошла успешно, Центр может отметить не только непосредственных исполнителей акций, а и тех, кто подарил Москве Кутепова. На месте начальства отвалила бы двум «Фермерам» премии, увеличила денежное содержание, которое при нынешнем росте цен не лишнее. Тогда бы расплатились за автомобиль, отдохнули на Корсике, приобрела бы шубу из морского котика, манто, обновила концертный гардероб…»

Как почти все артисты, познавшие славу, убаюканные аплодисментами, читавшие о себе восторженные рецензии, получавшие богатые подношения от поклонников, Плевицкая была тщеславна и пожалела, что на Лубянке не знают, какую важную роль в операции сыграла «Фермерша»:

«Считают, что исполняю лишь обязанности шифровальщицы, прикрываю Колю во время его поездок по Европе. Между тем через Лидию убедила Кутепова забыть о бдительности, поверить в честные намерения Скоблина. Не кто-нибудь, а «Фермерша» была мозгом захвата генерала, дала немало дельных советов, ненавязчиво, щадя мужское самолюбие, руководила мужем, он об этом не догадывался…»

Чуть успокоил вывод: Центр бережет «Фермера» и «Фермершу» как ценнейших закордонных агентов, не дает им опалить крылышки.

«Операция прошла как по маслу, без нежелательных последствий, можно вернуться к привычному укладу, концертной деятельности. Выпущу новую афишу, подновлю репертуар, дам пару интервью — популярность следует подогревать, не позволять остынуть, иначе публика забудет о «Курской соловушке»…

Окончательно справившаяся с волнением Кутепова предложила гостье попробовать пирожные, поблагодарила за то, что Плевицкая одна из первых выразила сочувствие.

— Сослуживцы мужа забыли про семью генерала! Ни разу не пришли проведать, вычеркнули Александра Павловича из своих рядов и памяти, что равнозначно предательству!

— Как продвигается следствие? — певица повернула беседу в нужное ей русло.

— Топчется на месте. Полиция твердит, что нет фактов участия Москвы в случившемся.

— Считаете, причастны чекисты?

— Все говорит за это. Чекистам необходимо рассчитаться с мужем, он сильно досаждал им. Но нельзя убить из-за угла, подложить под авто бомбу — это наделало бы много шума, похищение же прошло без взрыва, стрельбы: был генерал, боровшийся с засевшими в древнем Кремле узурпаторами, и не стало генерала.

— Французы нерасторопны, — согласилась Плевицкая. — Враги действовали чуть ли не в открытую, а полиция не мычит не телится!

Плевицкая ругала полицию, тем самым вынуждая собеседницу выдать известные ей шаги следствия.

«Не теряет надежду увидеть мужа, что похвально. Почему умалчивает о внутренней разведке РОВС?»

— После постигшего несчастья, — продолжала Кутепова, — соратники супруга видны как сквозь увеличительное стекло, во многих разочаровалась. Клялись в верности до гроба, а как исчез, с поспешностью короновали Миллера.

— Кому на руку срочно назначать нового начальника?

— Вопрос к тем, кто курит фимиам Миллеру, ходит перед ним на задних лапках! Муж отдавал Союзу все свое время, не жалел сил, здоровья — и такая неблагодарность!

О Миллере Плевицкая спросила неспроста: Центр запросил информацию о новом главе РОВС, факты его биографии, характеристику, и обрадовалась, когда Лидия Давыдовна заговорила об интересующем лице.

— Очень скрытен — мысли, намерения прячет. Малоразговорчив: при последней встрече лишь приложился к руке и не произнес ни слова. Не бесхарактерен, хороший семьянин. На приемах, банкетах ничего не пьет, видно, бережет здоровье. Недавно отметил шестьдесят третий год. Муж считал типичным штабистом, так сказать, канцелярской крысой, поручал работу с бумагами, отчетами. По слухам, мнителен. Ни с кем близко не сходится, к себе не приглашает, ничьи дома не посещает…

В голосе Кутеповой слышалась недоброжелательность к человеку, заменившему мужа, она не скрывала, что Миллер ей антипатичен.

«Еще немного — и обольет его грязью. Пора сменить тему, — решила Плевицкая. — Как бы не заподозрила в излишнем внимании к Миллеру… Сыграю скуку. Зевну, словно политика навевает сон, далека от моих интересов. А то, что любопытна, так это простительно для представительницы прекрасной половины человечества…»

Тем не менее Надежда Васильевна не спешила перебивать хозяйку, жадно впитывала откровения Кутеповой, которые можно было включить в очередную шифровку…

Из справки ИНО НКВД СССР

Миллер Евгений Карлович родился в дворянской семье 25 сентября 1867 г. Учился в кадетском корпусе, Николаевском кавалерийском училище (окончил по 1-му разряду). Произведен в корнеты, служил в лейб-гвардии в Царском Селе. После Академии Генштаба получил назначение в Финляндский округ. В 1896 г. полковник, штаб-офицер Генерального штаба, позже военный агент (атташе) в Бельгии, Голландии, Риме. В 42 года генерал-майор, с конца 1912 г. начальник штаба Московского округа. В Первой мировой войне начальник штаба 12-й и 5-й армий, командир корпуса на Юго-Западном фронте. Награжден рядом орденов, в том числе иностранными. Весной 1917 г. ранен своими солдатами, арестован. Весной того же года представитель ставки при Итальянском командовании. Переформировал русские войска, находившиеся экспедиционно в Македонии. Осенью генерал-губернатор Северной области (Архангельск), командующий войсками, произведен в генералы от кавалерии.

Покинул Россию в полночь 19 февраля 1920 г. на ледоколе «Минин». С семьей проживал в Норвегии. Приказом Врангеля назначен главуполномоченным по военным и морским делам в Париже…

Из сводки ИНО ВЧК, апрель 1921 г.

Миллер имеет репутацию очень честного человека, не считается ярым сторонником наступательных тенденций. Широкую симпатию создало поведение при эвакуации Архангельска, когда остатки сумм, обмундирования и прочее разделил между эвакуировавшимися…

Резидент в Вене Центру, 30 августа 1922 г.:

Первоисточник: из Болгарии. Совершенно секретно. Степень достоверности: заслуживает внимания.

…Ген. Миллер вел в Югославии переговоры об устройстве для частей белой армии лагеря.

«Фермер» Центру:

…Миллер умен, упрям. Проявляет твердый характер. Бывает неуправляем.

С подчиненными мягок, тактичен. В высказываниях о планах немногословен. Болезненно осторожен. Проживает в Париже на улице Булони с женой Натальей Николаевной (дочерью генерала от кавалерии и Софьи, урожденной Ланской, чья мать в первом браке была женой Пушкина). Дети выросли, живут отдельно.

Первым заместителем РОВС стал ген. Абрамов, вторым — вице-адмирал Кедров, нач. 1-го отдела ген. Шатилов (ему подчинены отделения РОВС в Англии, Америке, Испании, Норвегии, Швеции, Персии). Из прежнего состава штаба остался князь Трубецкой, кому поручена информационная работа. Канцелярия (она же штаб) переехала на рю де Колизе, 29…

Из выступления Н. В. Скоблина на празднестве дней святых Флора и Лавра:

Мне хочется дать доказательства нашей преданности новому главе, работающему в столь трудной и морально тяжелой обстановке. По нашей добровольческой традиции от имени офицеров-корниловцев прошу его превосходительство генерала Миллера зачислить себя в списки нашего полка.

Ответное слово Е. К. Миллера:

РОВС одним своим существованием осознается советской властью как наибольшая угроза и опасность. Мы достигли этого десятилетней верностью заветам основателей и вдохновителей борьбы за Россию.

«Известия». 1930. 3 февраля:

Таинственное исчезновение Кутепова послужило сигналом для неслыханной по разнузданности кампании, направленной против СССР и советского полпредства. «Исчезновение» Кутепова изображается как дело рук Чека, агенты которой якобы «похитили» Кутепова среди бела дня на улицах Парижа. Проведение французским правительством тактики пассивности и потворства, косвенного поощрения хулиганствующей кампании науськивания на дипломатическое представительство СССР невольно создает впечатление, что правительство поддается на провокацию русской белогвардейщины и следует ее указке.

(Без подписи)

Из доклада председателя ОГПУ В. В. Менжинского на Политбюро ЦК ВКП(б), 1930 г.

Операция по ликвидации головки РОВС увенчалась успехом. Похищение и уничтожение генерала Кутепова оперативной группой существенно ослабило военную эмиграцию. Прошу Политбюро отметить участников операции в Париже орденами и именным оружием.

Из закрытого Указа 30 марта 1930 г.

…За выполнение спецзадания наградить начальника 1-го отделения ИНО ОГПУ тов. Серебрянского Якова Исааковича (Бергмана) орденом Красного Знамени.

Из обвинительного заключения 4 октября 1940 г.

10 ноября 1938 г. органами НКВД СССР арестован подозреваемый в шпионской деятельности Серебрянский Яков Исаакович.

Следствием установлено, что Серебрянский, в прошлом активный эсер, дважды арестовывался органами ОГПУ и при содействии разоблаченных врагов народа проник в органы советской разведки.

В 1933 г. Серебрянский был завербован разоблаченным врагом народа Ягодой в антисоветскую заговорщическую организацию, существующую в органах НКВД. По заданию Ягоды установил шпионскую связь с французской разведкой, которую информировал о деятельности советской разведки за кордоном, добывал сильнодействующие яды для совершения террористического акта над руководителями партии и Советского правительства.

В предъявленном обвинении виновным себя признал. На основании изложенного обвиняется Серебрянский Яков Исаакович… в преступлениях, предусмотренных ст. 58 п. 1а УК РСФСР…

7 июля 1941 г. Военная коллегия Верховного суда приговорила Серебрянского Я. И. к расстрелу с конфискацией имущества, жену Полину Натановну за недоносительство о враждебной деятельности мужа к 10 годам лагеря[4].

Песня на стихи эмигранта Конст. Оленина

Спите, орлы боевые,

Спите со спокойной душой,

Вы заслужили, родные,

Счастье и вечный покой.

Долго и тяжко страдали

Вы за Отчизну свою,

Много вы грома слыхали,

Много стонов в бою.

Ныне, забывши былое,

Раны, тревоги, труды,

Вы под могильной землею

Тесно сомкнули ряды.

Глава седьмая

Агония

По трущобам земных широт

Рассовали нас, как сирот.

М. Цветаева

1

Миллер прекрасно знал, что стоит ему пересесть из кресла заместителя в кресло начальника, как тотчас обретет много завистников, даже врагов. Получивший высокий пост не очень удивился, когда жена за ужином назвала мужу несколько высших офицеров штаба, которые считали Миллера недалеким, не способным не то чтобы командовать крупными зарубежными русскими соединениями, но даже стоять во главе полка. Свое мнение недоброжелатели не скрывали.

— Они перемалывают тебе косточки, оплевывают, забрасывают комьями грязи, а ты веришь им! Миллер замахал руками.

— Уволь, пожалуйста, от сплетен! Не желаю знать, кто как и где критикует меня, называет бездарем. Не знаю, как ты, а я не ожидал иного, догадывался, что стоит возвыситься над соотечественниками, станут говорить черт знает что за спиной, окажусь чуть ли не в полной изоляции. Злых на свете куда больше добряков. Невозможно отыскать ни одного командующего — а РОВС по численности, боеспособности целая армия, у кого не имелись бы недоброжелатели, я не исключение.

Свое назначение Евгений Карлович воспринял как подарок судьбы, которая в последнее время была к нему недоброй. Считал, что в большей мере, нежели Кутепов, достоин руководить РОВС. Что касается недругов, то Миллер не стал мстить им, докучать придирками, надеясь, что они одумаются, со временем его признают.

— Я не кисейная барышня, чтобы с томлением в душе ожидать любви, — втолковывал жене Миллер. — Я военная косточка до мозга костей, всякие охи, ахи, тем более сплетни не жалят. На любые вокруг разговоры плюю с высокой колокольни. Сейчас, как никогда прежде, обязан быть твердым, собранным, не распыляться на мелочи, сосредоточиться на главном, а именно на бескомпромиссной борьбе с социалистическим Союзом.

Миллер жил замкнуто (того же требовал от членов семьи), ни с кем не был дружен, откровенен. Если Кутепов без преувеличений считался мозгом РОВС, бесспорным вождем белого движения, то Миллер оставался в тени предшественника на посту председателя. — Презираю подхалимов, карьеристов, выскочек. Не сближаюсь с подчиненными, держу их на дистанции. Не терплю льстецов и посему не имею друзей. Кстати, друзей не может быть много — с меня хватает тебя, впрочем, ты больше чем друг. Другое дело враги, их бывает немало, как открытых, так и скрытых.

Всю сознательную жизнь он жил в наглухо запертом для посторонних собственном мирке. Из дома выходил, лишь когда требовало дело, редко посещал сборища однополчан, не делал визитов (игнорировал даже, ссылаясь на занятость, приглашения великих князей Дома Романовых), отчего пополз слух о слабом здоровье нового руководителя РОВС. Когда обнародовал приказ о восшествии на «престол», многие русские в Париже недоумевали:

— Как мог решиться принять столь ответственный пост при своей осторожности, граничащей с трусостью? В его годы давно пора на покой, в отставку, а он взвалил на плечи непосильный груз! Может быть, все объясняется чрезмерным властолюбием?

Сомневающиеся в работоспособности, организаторском таланте Миллера вскоре с удивлением отметили, что генерал, как ни странно, бодр, не болеет, обладает ясным умом, хорошей памятью, упорством, умеет добиваться выполнения приказов, не терпит разгильдяйства, наушничества. Продолжало смущать лишь, что слишком поспешно заменил Кутепова, когда судьба генерала еще неизвестна.

— Рано списал Александра Павловича из наших рядов, преждевременно похоронил. Труп-то не найден, если на самом деле пленен, то может вырваться на свободу.

— В прошлом Миллер не проявил себя ни в ставке главковерха, ни на посту военного губернатора, ни на дипломатическом поприще.

— Без сомнений, ему кто-то протежирует.

— Даю на отсечение правую руку, что заставят уйти в отставку!

Действительно, Миллер не участвовал в более или менее серьезных сражениях, тем более не одержал ни единой победы на поле брани, имел прозвище «Рассуждающий», на Севере бросил в беде вверенную ему армию. Твердость характера проявил лишь однажды: выведенный из себя бесцеремонным репортером, вызвал нахала на дуэль, но от поединка уклонился.

Скоблин пожаловался жене:

— Имеется немало других, более достойных генералов, с кем бы РОВС быстро окреп, завоевал авторитет у членов правительства приютившей нас Франции. Миллер — серая мышка, а таковые, как правило, недоверчивы, трусливы. Будет крайне сложно подступиться к нему, влезть в доверие, что удалось с Кутеповым.

— Из серой мышки может со временем вырасти крыса, — ответила Плевицкая. — С этой мышкой Центр еще хлебнет горя, мышь покажет зубки.

Удивляя штабистов, Миллер проводил на службе по двенадцать-пятнадцать часов. Знакомился с документами, сводками, рапортами, жалобами, проводил совещания, инспектировал подразделения, даже съездил в ряд стран, где большую часть времени потратил на встречи с коронованными особами. По возвращении подписал приказ об исключении со службы ряда офицеров, обвинив их в бездеятельности, пьянстве, казнокрадстве, участии в сомнительных финансовых махинациях. Подобной прыти от начальника никто не ожидал, и о Миллере вновь заговорили.

— Желает во что бы то ни стало продемонстрировать свою властность — уволил лучших сынов Отечества! Да, они злоупотребляли спиртным, но кто в минуты тоски не прикладывается к рюмке?

— Как не был сколько-нибудь заметной фигурой, так и остался ею!

— Чисткой наших рядов от мздоимцев, алкоголиков и просто проштрафившихся не укрепил РОВС, а нажил новых врагов!

Пунктуальный до педантизма, Миллер гнул свою линию, при этом вел размеренный образ жизни — вставал и ложился в одно и то же время, игнорировал банкеты, выступал с короткими речами. В день подписания первого приказа удивил семью — осушил за ужином полстакана коньяка и скрылся в спальне. В полном недоумении Наталья Николаевна (муж никогда прежде не пил крепкие напитки, держали их исключительно для гостей, которые давно не переступали порога квартиры) пошла следом, нашла супруга на кровати одетым.

Он объяснил:

— Одни пьют с горя, другие с радости. Я позволил выпить за наше будущее. К тому же смертельно устал, изнервничался, захотелось забыться.

Когда пришла старшая дочь, генерал усадил ее с женой перед собой.

— Отныне не только мне, но и вам, сударыни, следует быть предельно осмотрительными, точнее, бдительными, чтобы не дай Бог не повторилась печальная история Кутепова.

— Ты считаешь… — жена не договорила, заломила руки.

— Именно, — подтвердил Миллер. — Враги не дремлют, способны на любую провокацию. Красных ничто не остановит для достижения грязного дела. РОВС многоглавен, как Змей Горыныч, следом за первой головой враги могут пожелать снести вторую, сиречь мою. Не верю, что моего предшественника увезли в красную Россию. Зачем, спрашивается, усложнять задачу? Проще убить на месте, нежели тащить за тридевять земель и морей. Могли подойти к генералу на улице, тем более что Александр Павлович не имел охраны, выстрелить в затылок и труп сбросить в Сену. Москве Кутепов не нужен: суда, тем более открытого, над ним бы не провели, иначе пришлось признаться перед всем миром в совершении бесчестного поступка, коим является похищение.

— Ты в праве остерегаться, — согласилась супруга. — Но при чем твоя семья? Мы не представляем для чекистов опасности, далеки от политики.

— Вы можете стать заложницами. Похитят и потребуют выкуп — мою жизнь, в крайнем случае немедленную отставку. Умоляю, даже приказываю не общаться с малознакомыми, не гулять в одиночку, не отворять дверь даже почтальону. Коль задержитесь по делам, немедленно телефонируйте, куда ушли, когда вернетесь, а покидая дом, оставляйте записки.

Миллер увидел, как насторожились дочь с женой, захотел чуть успокоить, но врожденная холодность даже к близким людям не позволила показать слабость. Миллер смотрел на дочь с женой и в который раз пытался разглядеть в них черты жены Пушкина, которая приходилась супруге бабушкой.

2

От предшественника Миллер перенял все лучшее, в первую очередь умение властвовать, иногда (для пользы дела) даже деспотичность, проявлять непоколебимую решительность.

Рабочий день начинал с просмотра свежей прессы, в том числе большевистской, поступающей с опозданием из Москвы. Делал вырезки заинтересовавших статей, прятал в сейф, где лежало медицинское заключение о скоропалительной смерти Врангеля: Миллер почитал барона с того дня, когда тот сделал его помощником начштаба. Лежали в сейфе акты, рапорты, донесения, касающиеся пропажи Кутепова: все это Миллер хранил, как Скупой рыцарь копил монеты.

«Жаль, враги ничего не сообщают о нынешнем начальнике своего Госполитуправления, как переименовали ЧК, товарище Менжинском, хорошо бы узнать о нем побольше, о семейном положении…»

В сейфе Палач Севера (как Миллера окрестили в Москве) держал и копии своих обращений к правительствам разных стран с требованиями произвести обыски в советских посольствах, где в каком-либо из подвалов могли прятать Кутепова.

«Не соизволили ответить, лишь передали устно, что не имеют права проникнуть на территорию чужого государства. Меня поддержал один Бурцев: речь идет об уважаемом всеми лидере русской эмиграции, дипломатические реверансы неуместны. Бурцев, прирожденный следователь, не уставая твердит, что вышел на след Лубянки во Франции, еще немного, и объявит, что случилось с Кутеповым, кто и как его похитил, куда увезли…»

В одном из отделов сейфа были документы о шведском спичечном короле Иване Крешере, которого нашли убитым в кабинете, причиной смерти называли участие в биржевых махинациях с ценными бумагами, но главное, хранение в собственном банке денег РОВС. Миллер имел все основания считать, что Москва отомстила банкиру за финансирование антисоветской деятельности.

Среди газетных вырезок имелось сообщение о выловленном в Женевском озере трупе Игнаса Рейсса (он же Порецкий), поляка из Галиции, долгие годы работавшего резидентом ВЧК — ОГПУ в Европе. Перед гибелью разведчик разорвал всякие связи с чекистами, опубликовал гневное письмо в ЦК партии, где разоблачил творимые Сталиным беззакония, злодеяния, уничтожение революционеров-ленинцев. Многие, в том числе Миллер, считали, что с Рейссом расправилось ОГПУ.

«Руки у чекистов длинные, дотянутся до любого, в том числе до меня…»

Чего не было в сейфе, так это информации о провалах заброшенных в Совдепию агентов — они бесследно пропали, не выйдя на связь.

«Арестовали при пересечении границы? Перешли на сторону врага, чтобы вымолить прощение?»

Ответов Миллер не имел, в фатальных провалах винил беспечность, неосторожность, игнорирование бдительности, но только не предательство. С этим в штабе соглашались далеко не все, говорили, что Кутепов не допустил бы провалов, коль они произошли, следует тщательно расследовать причины.

«Меня нельзя обвинить в принижении роли Кутепова, он многое умел и многого добился. Но стоим с ним на противоположных полюсах, имеем разные взгляды на стратегию, тактику террора. Я намного старше его, посему обладаю большим жизненным опытом, знанием людей… Не напугает ли именно это чекистов, не подтолкнет ли разделаться так же со мной? Впрочем, если большевикам и стоит кого-либо опасаться, то Скоблина, который вернулся в политику, засучив рукава взялся за «внутреннюю линию» и зорко следит, чтобы в нашу среду не проникли агенты врагов…»

О Скоблине с некоторых пор Миллер вспоминал все чаще:

«Благодаря ему удалось без нежелательных последствий погасить в зародыше вспыхнувший среди штабистов небольшой бунт из-за моего решения реорганизовать отделы, сместить нескольких начальников…»

Ежедневно (иногда по нескольку раз за день) Миллер стал звонить Скоблину, чтобы обсудить дела, получить совет, рекомендацию, и все больше убеждался в аналитическом уме генерала, его организаторских способностях. Тем не менее редко приглашал в кабинет, ни разу не позвал в гости.

«Надо с подчиненными держать дистанцию, даже если они в том же звании, что и я, нельзя допускать, чтобы подумали, будто имею любимчиков…»

Миллер был благодарен Скоблину за предостережение по поводу формирования нового отряда боевиков: Николай Владимирович опасался, что «окно» на границе провалено, группе грозит гибель от пуль пограничников или арест, обратил внимание на плохую подготовку боевиков, посоветовал заменить инструкторов.

«Взвалил за плечи слишком много дел, за что ему честь и хвала. Если бы все были столь же образованны в военном деле, умны, мы бы быстро вернули организации утраченный авторитет, нас щедрее финансировали богатые соотечественники и разведслужбы европейских государств».

Начальник РОВС ценил Скоблина и за участие в германской, затем Гражданской войнах, простил поражение Корниловской дивизии при походе на Москву в составе Добрармии. Если до отплытия из Крыма Скоблин был известен лишь в своей дивизии, то в эмиграции его узнали многие благодаря браку с известной певицей.

«Скоблин вытянул козырную карту — певица помогла росту его авторитета в различных кругах. Мягкостью, истинной интеллигентностью генерал охлаждает излишне горячие головы, кто с пеной у рта требует немедленно идти в Россию, свергать большевистскую власть. Железной логикой доказал, что еще не готовы к броску на Восток, освобождению Отчизны…»

Миллер ставил Скоблина выше многих в штабе.

«Без ненужной суеты, крика, ругани идет по указанному мной пути и не сворачивает в сторону. Выполняет все приказы, того же требует от других. Обладает удивительной памятью, помнит имена чужих детей, дни рождений… С супругой делает добровольные взносы в пользу раненых, сирот, которых немало. Не дожидаясь приказа или просьбы, помог консолидации с анархистами, меньшевиками, эсерами, поддерживает личную связь с новым, пусть не признанным российским императором. Имей я побольше таких помощников, было бы легче руководить разношерстной массой эмигрантов…»

Не к месту вспомнился выскочка Туркуль, кичащийся генеральскими лампасами.

«Что движет бывшего начальника стрелковой дивизии выступать против меня? Желает подсадить, подорвать авторитет, изъять из политической жизни? С весны мутит воду, спасибо Скоблину, не то бы стали с Туркулем врагами. К супруге Скоблина пресса благоволит за открытость, значит, с репортерами общается и Скоблин, надо его попросить убедить разбойников пера не писать о наших неполадках, даже дрязгах: генерал в силах погасить любой конфликт…»

Размышления прервал телефонный звонок. Услышал в трубке знакомый голос и усмехнулся: «Легок на помине».

3

Не интересуясь, чем вызван звонок, Миллер сразу перешел к делу, спросил, как идет подбор кандидатур для заброса морским путем в Россию, все ли хорошо подготовлены, не ждут ли трудности при высадке с рыбачьей шхуны на безлюдный берег близ крымского поселка Коктебель.

— Прошу прощения, но об этом лучше поговорить лично, при встрече, — мягко заметил Скоблин.

«И он считает, что аппарат прослушивается! Если моими разговорами интересуется Сюрте женераль, черт с ним, будет несравненно хуже, если слушают чекисты». — Евгений Карлович не стал настаивать на немедленном докладе, попросил (именно попросил, а не приказал) поскорее явиться в штаб.

В ожидании просмотрел газеты «Правда», «Известия», два номера «СССР на стройке», «Крокодил», «Бегемот». Усмехнулся в усы, прочитав, что весь советский народ успешно выполняет планы пятилетки, в стахановском движении участвуют миллионы. Нахмурился, когда на глаза попали снимки беспересадочного перелета двух самолетов, статьи об учебе трактористок, массовом изучении молодежью винтовки в кружках «Ворошиловский стрелок», борьбе за сплошную в стране грамотность, гигантский урожай зерновых.

Когда на пороге кабинета вырос Скоблин, Миллер поднял от газет голову.

«Дисциплинирован, не чета расхлябанным, кто даже не удосуживается ежедневно бриться».

Предваряя вопросы, которые уже прозвучали по телефону, Скоблин доложил о готовности восьми офицеров влиться в армию каудильо Франко, участвовать в подавлении восстания республиканцев.

— В группе было больше, но трое вызвали серьезные сомнения. Неравнодушны к спиртному, пристрастились к марафету. Признались, что согласились воевать из-за финансовых затруднений. Такие с легкостью предадут: сегодня служат нам, а посули больше долларов — переметнутся к противнику. Мы обязаны посылать лучших, проверенных — для испанцев наши офицеры должны стать примером.

— Гоните шваль в шею! — потребовал Миллер.

Скоблин кивнул.

— Без вашего согласия, точнее, приказа, не мог провести чистку агентуры.

Скоблин сообщил о положении на границе с Испанией, посетовал, что на пограничном пункте сменились жандармы (прежние были подкуплены, беспрепятственно пропускали русских волонтеров), следует искать иные способы проникновения за Пиренеи.

Генерал докладывал и, мысленно представляя карту военных действий в Испании, отчего-то вспомнил связника Ковальского, которого заменили новым…

— Сколько человек потеряно на кордоне? — спросил Миллер и получил вразумительный ответ:

— Слава Богу, ни одного. Наших лишь задержали на сутки и отправили назад: мы легко отделались, но в следующий раз переход может закончиться арестом.

— Как много наших в Испании?

— Затрудняюсь назвать точное число, их адреса, фамилии от вашего покорного слуги хранят в тайне.

— Вас держат в неведении?

— Точно так. Ложная секретность мешает работе, сковывает руки, а недоверие больно ранит.

Миллер сжал кулаки, стукнул ими по столу.

— Черт знает что! Подозревать в двурушничестве вас? Тогда и меня можно обвинять в сотрудничестве с ЧК! Нынче же отдам приказ информировать вас первым о нашей работе за Пиренеями!

— Благодарю за доверие.

— Будем надеяться, что при переходах границы не будет сбоя. Где произошел разрыв цепочки?

— Не исключено, что в испанскую группу затесался предатель. Москва усиленно оказывает безвозмездную помощь республиканцам как вооружением, так и живой силой: из СССР идут пароходы с танками, самолетами, оружием, хорошо зарекомендовавшими себя опытными военнослужащими. Москва препятствует пополнению армий Франко нашими эмигрантами, не желает, чтобы русские, как в Гражданскую, воевали друг с другом.

— Не надо во всех неудачах винить лишь чекистов — для Лубянки будет много чести. Да, враг коварен и преступно его недооценивать. Чекисты давно не те, что были после переворота и развязанной междоусобной войны, за минувшие годы во многом преуспели, стали опытнее — это совсем не безграмотное быдло. Но сомневаюсь, что они контролируют франко-испанскую границу.

— Надо искать предателя в Испании, откуда он информирует Москву о притоке к Франко наших людей. Пока не пущен на дно ни один идущий к берегам Испании советский пароход. Русские вновь стали воевать с русскими: в Андалузии в отрядах республиканцев немало эмигрантов, выходцев из России. Зачем подставляют себя под пули? Желают заслужить право вернуться домой? Я бы не воевал в чужой стране за чужие интересы.

Миллер внимательно слушал и соглашался со Скоблиным, особенно с его советами не распылять силы РОВС, приберечь их к борьбе в России, которая не за горами.

— Кто занимался отправкой группы?

— Капитан Саввин. На границе группу встретил хозяин консервной фабрики. Ни первого, ни второго не следует подозревать в предательстве, и тот и другой проверены и перепроверены.

— Жаль, что группа вернулась, не выполнив приказ, но хорошо, что не потерян ни один человек. Плохо, что о нашей помощи Франко пишет пресса — и так о нас болтают, будто мешаем нормализации отношений Франции с СССР. Найдите подход к газетчикам, вам это будет не сложно — супруга часто дает интервью. Обласкайте бандитов пера, часть их возьмем на содержание, чтобы стали нашим рупором, на подкуп нужных людей не стоит жалеть денег.

Скоблин запоминал все сказанное начальником, чтобы дома конспективно записать и включить в очередное донесение.

— Ваше мнение о причинах наших фатальных неудач?

Скоблин ожидал подобного вопроса, успел к нему подготовиться.

— В досадных промахах виновата, во-первых, спешка с комплектованием групп, халатное отношение к выбору кандидатов к забросу. Анализ последних событий показал, что распыляем силы, посылаем людей в Испанию, тогда как они нужны для отправки в Россию. В отличие от большевиков, которые швыряют деньги для завоевания мира, мы обязаны быть экономными, даже скупыми в трате средств, беречь людей для грядущей войны с поработителями Отечества. Напрасно забыли о контрпропаганде, не критикуем лидеров СССР, начиная со Сталина.

— Сменить штык на перо? Ввязаться в бумажную войну и вместо пулеметов строчить чернилами?

— Штык, притом острый, побережем до нужного времени. Начнем идеологическую битву. В России ширится сеть проводной радиосвязи, «говорящей газеты», как большевики окрестили радио, которое пришло даже в отдаленные села. Подсоединимся к линии связи и станем вещать то, что нам надо. Не следует принижать и роль печатного слова, увеличим тиражи листовок для их отправки в Россию…

Миллер слушал и думал: «Все советы продуманы. Бьет в одну точку. Прав, что забыли о пропаганде наших идей, критике большевистского режима. Но для этого нужны немалые средства. Что ж, прекратим помощь франкистам. Наша касса не бездонная бочка, расточительство пустит РОВС по миру с протянутой рукой. Не будь богатых меценатов белого дела, положили бы зубы на полку. Спасибо германцам, что время от времени отваливают солидные куши…»

С теплотой вспомнил, что среди пожертвователей и супруги Скоблины, точнее жена генерала, делающая отчисления чуть ли не с каждого своего концерта.

«Не первый год помогает строительству православной церкви в пригороде Озуар, настоятель прихода просил поблагодарить дарительницу, что сделаю прилюдно, тем более что настоятель мой близкий родственник…»

Миллер имел в виду мужа старшей дочери Александра Чекана, в прошлом офицера-артиллериста.

— Передайте очаровательной Надежде Васильевне, что она достойна аплодисментов не только за выступления, но и за помощь неимущим, сирым, больным, сооружение храма. Все русские в изгнании бьют талантливой певице низкие поклоны.

Беседу прервал адъютант, напомнивший Миллеру о запланированной поездке в госпиталь.

— Хочу проведать заслуженного ветерана-дроздовца: умирает от старых ран, а родственников нет.

Миллер не добавил, что в госпиталь приглашены представители газет, которые должны написать о милосердии и сердечности начальника РОВС, что, несомненно, поднимет его авторитет.

Генералы распрощались, не подозревая, что разговор продолжится тем же вечером, но уже по телефону.

4

Миллер позвонил довольно поздно в занимаемый Скоблиным и Плевицкой номер отеля. Трубку взяла Надежда Васильевна.

— Очень рад услышать ваш голос! Верю, что супруг передал мою благодарность. Если и другие ненуждающиеся русские будут столь же щедры в помощи соотечественникам и церкви, это станет антибольшевистской акцией. Спасибо за концерты, но еще больше за отчисления в пользу неимущих!

Подобные излияния Плевицкая слышала часто, но одно дело, когда благодарят простые почитатели, и совершенно иное, когда это исходит из уст начальника РОВС. Надежда Васильевна знаком подозвала мужа, дала ему отводную от аппарата трубку.

— Всегда, но особенно сейчас, испытываем трудности, главная среди них ограниченные средства, к примеру, были вынуждены задержать квартплату за снимаемое штабом помещение и, не будь столь добр хозяин дома господин Сергей Третьяков, кстати, внук московского головы, собирателя живописи, пришлось бы съехать.

Скоблин шепнул жене:

— Расположение Миллера дороже любого гонорара!..

Закончив благодарить, генерал попросил передать трубку мужу, что Плевицкая тотчас сделала.

— Прошу извинить за поздний звонок. После нашего разговора поразмышлял и пришел к выводу, что вы во всем правы. Да, пора свернуть помощь Франко, больше внимания уделить контрпропаганде. Завтра подпишу приказ о прекращении нашего участия в войне в Испании.

Обговорив повестку очередного заседания штаба, Миллер вновь стал петь дифирамбы Плевицкой:

— Наша интеллигенция, имею в виду живущих на широкую ногу, в неоплатном долгу. Если не делом, то деньгами могли бы помочь белому движению, брали бы пример с госпожи Плевицкой.

— Скажите это Надежде Васильевне, — попросил Скоблин. — Ей будет приятно услышать из ваших уст.

— Только что это сделал.

— Да? — сыграл удивление Скоблин. — Она передает привет Наталье Николаевне, приглашает посетить наш загородный дом. Обещает истинно русский стол — кулебяку, морс из клюквы, грибочки. Запишите адрес.

— Он известен: однажды посылал к вам порученца с документами. Благодарю за приглашение, дождусь в работе небольшого перерыва. Пока подготовьте проект нового меморандума, у вас он получится не казенным, не сухим.

— Срок?

— Вторник.

— Будет сделано.

Генералы распрощались.

Скоблин положил трубку, то же сделала Плевицкая.

Супруги уставились друг на друга. Взгляд Николая Владимировича был более чем красноречив, и Плевицкая заговорила первой:

— Желаешь услышать оценку своего поведения? Был немногословен, говорил по делу, ничего лишнего. Не переигрывал. Одним словом, не сделал ни единого промаха.

Вдохновленный оценкой, Скоблин стал составлять новое донесение. Помня просьбу шифровальщицы быть лаконичным, писал короткими фразами: не только супруга, но и Москва ценила краткость, деловитость.

Плевицкая оставила мужа корпеть над донесением, ушла в спальню.

«Как бы снова не стал болтливым. Странно: в жизни порой не выжмешь слова, а в донесениях желает выложить сведения с ненужными подробностями… Хорошо, что позволяет редактировать тексты…»

«Фермер» Центру:

…Миллер согласился экономить средства и людей, прекратил оказывать Франко помощь. Вновь выезжает с инспекцией в Болгарию, вряд ли встретится там с Туркулем, последнего можно привлечь на нашу сторону — падок на деньги и женщин. Главную роль в РОВС играет ген. Шатилов, который оказывает на начальника большое влияние. Пока РОВС практически — это Миллер. Шатилов не пользуется авторитетом в отделениях. Открываются новые курсы, каждый на сто человек. Приглашен туда читать лекции. Сообщу пофамильно курсантов с характеристиками.

Ближе к осени «Фермерша» поедет в Сербию, Хорватию, Македонию, где много русских, буду сопровождать. Задерживает очередная годовщина образования Добрармии (16 ноября), десять лет пребывания за границей. Будет торжественное собрание, мое присутствие обязательно.

Ген. Деникина крайне редко видят в Париже. Живет затворником, пишет мемуары.

Некоторые ваши вопросы настолько обширны, что требуют сбора сложного материала, это связано со временем.

При встрече с курьером сделаю подробный доклад о всех группировках в эмигрантской среде, предложу ряд идей, которые должны заинтересовать.

Постановление Центрального Исполкома Союза ССР о персональной амнистии и восстановлении в правах гражданина мне объявили. Настоящим обязуюсь до особого распоряжения хранить в секрете…

Парижский резидент Центру:

«Фермер» сумел раздобыть и переписать доклад РОВС о мобилизационном плане в случае броска в нашу сторону, всего сорок страниц. Я все листы перефотографировал. Когда проявили, оказалось, что получился брак. Пришлось доклад записать тайнописью. Доклад чрезвычайно интересен…

Докладная записка начальника Иностранного отдела ОГПУ СССР

«Фермер» и «Фермерша» стали за последнее время основным источником информации из Франции. Результаты работы нашей агентуры свелись к следующему: во-первых, сумели свести на нет боевые дружины русских эмигрантов, созданных Шатиловым и ген. Фоком; во-вторых, убедили штабистов РОВС в нецелесообразности организации особого террористического отдела; в-третьих, перетянули на свою сторону, сделали почти союзником Завадского, основного агента контрразведки РОВС; помимо передачи дезинформации, разоблачили провокатора, подсунутого французами в РОВС; в-четвертых, информировали о готовящемся убийстве наркома-внудельца т. Литвинова в Швейцарии, дали новые сведения о деятельности РОВС в Румынии.

«Известия». 1934. 18 июля:

Создание НКВД[5] означает, что враги внутри страны в основном разгромлены, что возрастает роль революционной законности.

Дм. Мейснер. «Миражи и действительность». Москва, 1963:

В счастливые для нас минуты мы заслушивались песнями Н. В. Плевицкой, щедро раздававшей окружающим ее молодым воинам блески своего несравненного таланта. Эта удивительная певица, исполнительница русских народных песен, только тогда начинала увядать, высокая и стройная женщина была кумиром русской военной молодежи. Ее буквально и в переносном смысле носили на руках. Она была женой одного из наиболее боевых генералов белой армии… Тогда я еще не мог прочитать интересную автобиографию Плевицкой, где она рассказывает о начале своей жизни, о том, как полуграмотная крестьянская девушка из Курской губернии стирала в одном московском дворе белье…

А. Вертинский. «Дорогой длинною…» Шанхай, 1942:

В парижском ресторане «Большой Московский Эрмитаж» пела Надежда Плевицкая. Каждый вечер ее привозил и увозил на маленькой машине тоже маленький (? — Ю. М.) генерал Скоблин. Ничем особенным он не отличался. Довольно скромный и даже застенчивый, он выглядел скорее забитым мужем у такой энергичной и волевой женщины, как Плевицкая.

Куплеты о Плевицкой, исполняемые в ресторане «Забудь грусть», Рига:

А вот вам баба от сохи —

Теперь в концертах выступает,

Поет сбор разной чепухи,

За выход тыщу получает.

Из репертуара Н. Плевицкой:

В холоде, в голоде скудная, серая,

Грешная хмельной гульбой,

Ты ль это, крепкая, с силою, с верою,

Ныне восстала на бой?

* * *

Вот тройка борзая несется,

Словно из лука стрела.

И в поле песня раздается —

Прощай, родимая Москва!

Резидент НКВД в Париже Центру:

«Фермер» желает отпраздновать юбилей его работы с нами, сказал, чтобы вы со своей стороны оценили его деятельность.

Предлагаю дать месячный отпуск, двести американских долларов и еще столько же наградных.

Я оплатил ему приобретение новой машины, а также лечение на курорте «Фермерши».

Совершенно секретно

Спецсообщение, тт. Ягоде,

Агранову, Прокофьеву, Гай,

Молчанову, Миронову, Паукеру,

Фринковскому, начальникам

оперативных отделов

Иностранный отдел ГУГБ получил сведения, что ген. Миллер в беседе с близкими ему лицами сообщил <…> что при свидании с немецкими журналистами указал, что Германия может справиться с ненавистным коммунизмом коротким ударом по большевистской голове. Если Германия изберет этот путь борьбы, вся эмиграция будет на ее стороне, более того, пусть Германия даст средства, за что эмиграция даст необходимый людской материал. В данный момент РОВС должен обратить свое внимание на Германию, это единственная страна, объявившая борьбу с коммунизмом не на жизнь, а на смерть…

Центр «Всеволоду» (он же «Сильверстов»), в Лейпциг:

Полагаем, что «Фермеру» следует предпринять ряд шагов для закрепления в верхушке РОВС, затем, в зависимости от обстановки, выходить с активными предложениями.

«Фермер» — крайне важный агент для будущих разработок. Подробный анализ его знакомств и связей, взаимоотношения с различными объединениями и группировками может дать исключительно ценный результат. Укажите на уделение максимального внимания лицам, ведущим активную разведывательную работу против СССР, выявлению путей проникновения агентов на нашу территорию, способы связи с ними. В последней шифровке «Фермер» информировал, что на одном из банкетов офицеров Марковского полка встретил недавно человека, нелегально побывавшего у нас. Этому сведению придаем чрезвычайное значение, ввиду того, что в СССР действительно был бывш. командир одного из Марковских полков некто Слоновский Д. А. Отдельным приложением высылаем фотокарточку данного Слоновского. Просим выяснить у «Фермера»: этого ли офицера встретил на банкете?

Глава восьмая

Ностальгия

Где Родина? По мне — корыто,

Где пойло вкусное,

Где щедро, через край

Для поросят моих

И для меня налито.

Вот Родина моя!

Вот светлый край!

Неизвестный автор. 1936

1

С некоторых пор Миллер перестал, как бывало прежде, звать к себе Скоблина, советоваться или звонить вечерами, уточнять что-либо. Мало того, у Евгения Карловича заметно изменился характер — излишне долго размышлял над принятием любых решений, неделями не подписывал приказы. Когда Скоблин тактично напомнил, что несвоевременное выделение средств для учебы диверсантов тормозит работу, оттягивает на неопределенное время заброс группы в Совдепию, Миллер ответил: — Не торопите, надо это обдумать, как и многое другое.

Если раньше генерал частенько просил Скоблина доложить о проделанной работе, то теперь словно забыл о существовании одного из ближайших помощников.

Миллер стал необщительным, больше слушал подчиненных, нежели говорил. И прежде, до занятия важного поста, был малоинициативен, в решениях придерживался осторожности — не зная броду, не лез в воду, тем более в огонь. Теперь напустил на себя строгость, не прощал любую, даже незначительную провинность, к нерадивым применял санкции вплоть до понижения в звании, должности, отчисления из РОВС. Когда Скоблин пожаловался супруге на поведение начальника, Надежда Васильевна успокоила:

— Не вижу причин для волнения. Просто-напросто твой начальник почувствовал вкус власти, ему стало уютно в новом кресле, ведет себя, как некоронованный царек. Радуйся, что не мучает приказами. Хорошо, что не прощает всякие провинности, иначе подчиненные разболтаются, выйдут из повиновения. Мало действует сам? Понял, что не имеет права на ошибки — с него берут пример. Плохо лишь, что рвет старые связи, забыл о прежней с тобой дружбе. Того же поведения придерживается и супруга, видимо, делает это по указанию муженька: точно набрала в рот воды, ничего не ответила на приглашение посетить нас за городом. Не напоминай, иначе будешь выглядеть навязчивым. Подождем, пусть попривыкнет к новому положению, подобреет.

— От него не дождаться даже улыбки.

— Считает, что нельзя быть запанибрата с подчиненными.

— Всякие доброхоты могли нашептать про меня какие-нибудь гадости.

— Не порть напрасно нервы.

— Его словно подменили, — продолжал горячиться Скоблин. — Считали пешкой, случайно пролезшей в дамки, а оказался если не королем, то по крайней мере ферзем.

— В тихом омуте черти водятся.

— Омутом считаешь РОВС? — Скоблин впервые за разговор с женой улыбнулся. — А его чертом? Мы поспешили с сообщением Центру, сделали неверные выводы о Миллере: он вовсе не мямля, обладает, как оказалось, жестким характером, неподкупен, бдителен — без охраны ни шагу.

— Неужели надеялись провести на мякине? Он много пережил, всякое перевидел, не трус, просто осторожен.

Скоблин слушал с вниманием, не в первый раз восторгаясь редким для женщины аналитическим умом, способностью видеть людей точно насквозь, проникать в их сущность.

— Не торопи события, — продолжала Плевицкая. — Побудь некоторое время в тени. Пусть почувствует себя неуютно без твоих советов, участия в делах и сам призовет, приблизит к своей персоне. Вам надо сблизиться, хорошо бы домами, чтобы Миллер забыл об осторожности, даже стал беспечным. Постараюсь сдружиться с мадам Миллер, чтобы через генеральшу подействовать на генерала…

— Центр торопит с завязыванием с Миллером дружбы.

— Попроси товарищей не подстегивать. Сообщи о создавшемся в РОВС положении, новой расстановке кадров, изменениях в структуре.

— Москва считает Миллера крайне опасным из-за непредсказуемого характера, чрезмерной бдительности. Сблизиться, чтобы иметь допуск к святая святых РОВС будет не легко: Миллер не Кутепов.

— Верно, такого труднее заманить в сети.

— Хочешь сказать… Думаешь, повторят операцию похищения? — Скоблин недоговорил.

— Что придется делать — решать не нам, а Москве.

Генерал приник к руке жены.

— Ты как всегда права. Подождем новую инструкцию. Пока подготовим очередное донесение — при появлении товарища из Центра будет слишком мало времени, курьер заспешит домой к празднику.

— Имеешь в виду праздник Троицы: Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого?

— На Лубянке сидят ярые безбожники, никто из большевиков не признает ни Троицу, ни Пасху, ни другие православные праздники, как и саму церковь. На Родине сейчас отмечают дни рождения Маркса, Энгельса, Ленина, победы Парижской коммуны и большевиков в Гражданской войне. Но вернемся к Миллеру.

— Ну нет, — махнула рукой Плевицкая. — Много для него чести. Есть более насущные дела, например, обвинение тебя Федосенко. Не считай это пустяком. К пущенной поручиком сплетне приплетут кучу домысла, лжи, придется оправдываться, а это неприятно. Я не пугаю, а лишь трезво смотрю фактам в лицо.

2

Федосенко был явным неудачником. Офицер-корниловец, он к тридцати годам дослужился лишь до поручика. И не только не был удостоен ни одной награды, но и простой благодарности начальства. Дважды за чрезмерное употребление спиртного сиживал на гарнизонной гауптвахте. Чуть не угодил под военный трибунал за потерю при отступлении из Джанкоя полковой кассы: осталось подозрение, что присвоил немалую сумму. В эмиграции влачил полуголодное существование, порой перебивался с воды на хлеб. Сменил десяток работ и нигде не преуспел, отовсюду был вынужден уйти. Околачивался в Варне, Софии, наконец добрался до Парижа. Дважды был женат и дважды разведен. Влезал в долги и скрывался от кредиторов. Жаловался чуть ли не каждому знакомому на неласковую к нему судьбу. Как-то признался собутыльникам, что из отчаяния, безденежья готов напасть на банк, кредитную контору или ссудную кассу, но не найдет помощника и авто, чтобы улизнуть от полиции. И такой неудачник заявил комиссару полиции, будто оказался свидетелем покушения на генерала Кутепова, запомнил преступников, согласен дать показания.

Федосенко выслушали, заявление занесли в протокол и потребовали изложить все сказанное в письменном виде.

— Это еще зачем? — удивился бывший поручик. — Я все рассказал!

— На суде можете отказаться от показаний, написанное собственноручно будет неоспоримым документом, — объяснили добровольному свидетелю.

Федосенко более часа корпел над заявлением, рвал листы, начинал сначала, в результате показания получились сумбурными, с массой ошибок: то ли Федосенко знал очень мало о пропаже Кутепова, то ли о многом умалчивал, приберегая козыри до суда над Скоблиным, надеясь за доносительство получить изрядное вознаграждение.

Чтобы повысить к себе интерес, подбросил новую сенсацию (от нее у полицейского полезли глаза на лоб), будто знает, кто стоял за спиной П. Горкулова, совершившего покушение на президента Франции.

— Все считают Горкулова монархистом, а он московский чекист. Большевики спланировали убийство вашего президента, чтоб рассорить Францию с русской эмиграцией.

Сенсационное признание стало достоянием вездесущих журналистов скандальной и полицейской хроники, попало во многие газеты, достигло Миллера. Генерал пожелал встретиться с Федосенко и в конце беседы с глазу на глаз стал мрачнее тучи. Приказал собрать членов штаба РОВС и доложил, что если верить поручику, среди похитителей Кутепова был генерал Скоблин.

— Считаю это гнусной ложью, злым наветом на честнейшего, ничем себя не запятнавшего Николая Владимировича. Верю, что подобный вывод сделаете и вы. Тем не менее заявление следует проверить: в любой лжи, как правило, присутствует капля правды. Если такая капля обнаружится в показаниях поручика, мы были и остаемся под контролем чекистов, что равнозначно провалу! Предлагаю провести тщательное следствие собственными силами, без участия французов. Если все окажется ложью, привлечем поручика за злонамеренную клевету к строжайшей ответственности. Прошу высказаться.

Обсуждение заняло немного времени. Члены штаба в один голос заявили, что Скоблин вне подозрений, но чтобы прекратить слухи, поклеп, следует создать комиссию по расследованию доноса.

Скоблин не стал ждать, когда его вызовут для дачи показаний и, пользуясь данной ему властью председателя корниловцев, исключил Федосенко из объединения как интригана.

На Лубянке внимательно читали зарубежную прессу, но об обвинении «Фермера» вначале узнали от руководителя Иностранного отдела ОГПУ Сергея Шпигельгласа, который информировал:

Считаю необходимым провести расследование, кто мог выдать ЕЖ-13, при каких обстоятельствах разглашена гостайна, виновного привлечь к ответственности…

Белоэмигрантская верхушка обсуждает виновность полковника (Скоблин был ошибочно понижен в звании. — Ю. М.), одни считают все ложью, другие верят сообщению…

Шпигельглас предлагал незамедлительно выяснить, от кого Федосенко узнал об истинной роли Скоблина, но в Москве не придали значения случившемуся. Пришлось Скоблину самому выкручиваться из сложнейшего положения.

Николай Владимирович не боялся расследования — репутация его в РОВС была безупречной. И оказался прав: поручику не поверили, следствие прикрыли.

— Все дурно пахнет инсинуацией, желанием врагов внести раскол в наши ряды! — громогласно заявил начальник 1-го отдела РОВС генерал Эрдели. — Невозможно даже подумать, что старейший — не по возрасту, а по сроку службы, заслуженный член нашего Союза занимался грязными делишками, которые зовутся «предательство», пособничал похищению генерала Кутепова!

Все согласились, собрались разойтись, запротестовал лишь Скоблин:

— Настаиваю на суде чести. Именно чести, которая мне дороже жизни. Лишь такой суд может признать мою невиновность.

До суда дело не дошло: узнав о требовании Скоблина, Плевицкая предостерегла мужа:

— Не зарывайся, Коля, не рискуй. Позор, верно, надо смыть, вопрос — как? Суд может глубоко копнуть и докопается до такого, что скрываем.

— Мне нечего опасаться, против меня нет фактов, лишь домысел, пустые слова.

— Я бы поостереглась, не лезла за каштанами в огонь — можешь опалить руки, и не только их.

— Центр настаивал на скорейшей вербовке новых людей, что пытался сделать, к сожалению, имел мало времени для проверки очередной кандидатуры, и случилась ошибка. — Предваряя вопросы, Скоблин рассказал, что встречался и беседовал с глазу на глаз в парке с Федосенко лишь один раз, предложил сотрудничество, обещал хорошо оплачивать работу, но вразумительного ответа не получил.

— В доносе не заикнулся о вербовке, лишь обвинил в похищении, но это голословно.

— Дал аванс?

— Всего сотню франков.

— На купюрах могли остаться отпечатки твоих пальцев.

— Я был в перчатках, — успокоил муж. — Он взял деньги голыми руками, если и были отпечатки, то не мои.

— Поспешил довериться, вначале следовало узнать подноготную этого Федосенко, чем он дышит.

— Поджимало время, показался пригодным для работы. Напрасно все принимаешь близко к сердцу — у меня незыблемый авторитет, боевое прошлое. Если бы Центр напугала поднятая вокруг меня шумиха, нас бы убрали из Парижа, даже Франции, отправили за океан с новыми документами или вывезли в Москву.

— Федосенко будет тебе хорошим уроком, станешь разборчивее в людях.

Проговорили довольно долго. Плевицкая, видя переживания супруга, как могла успокаивала, с трудом скрывая собственное волнение.

— Будем благодарить Бога, что все завершилось благополучно — обвинения сняты, но случившееся урок на будущее.

«Фермер» и «Фермерша» не знали, что на Лубянке с опозданием, но встревожились доносом Федосенко. Терять многоопытного агента, проникшего в штаб РОВС, чекисты не хотели, Скоблину приказали на пару месяцев прекратить всякую связь, уйти в тень и увеличили вознаграждение.

Когда Плевицкая узнала в банке о поступлении на ее счет круглой суммы, поняла, что Москва заботится о ней с мужем, и поспешила поделиться радостью с Николаем Владимировичем:

— Поступление все посчитают гонораром за концертную деятельность. Забудь о страхах, продемонстрируй эмиграции, что плюешь с высокой колокольни на обвинения. Я же стану где только можно утверждать, что это «рука» Москвы, желающая опорочить верного соратника Кутепова. И еще… — Плевицкая нахмурилась, пошевелила губами, мысленно формулируя пришедшую идею: — И еще распущу слух, что ты под прицелом чекистов, враги собираются убрать тебя.

— Поверят ли голословному утверждению?

— Поможем поверить: Лубянка устроит теракт.

— Ложное покушение?

— Именно. Когда узнают, что темные силы пытались рассчитаться с тобой за антисоветскую деятельность, поймут, что непричастен к вербовке спившегося поручика.

3

Покушение на русского генерала, советника Миллера, ближайшего сотрудника Кутепова, всколыхнуло всю белую эмиграцию как в Париже, так и в других государствах. Новость заняла первые страницы газет. В меру таланта репортеры сообщали о нападении на Скоблина с женой:

Покушение на видного русского эмигранта! Неудавшийся теракт в центре Парижа! У Москвы длинные руки! Для советской разведки не существует границ!

Кто следующий после четы Скоблина-Плевицкой?

Более или менее правдивую информацию под заголовком «Несчастный случай с Н. В. Плевицкой и ген. Н. В. Скоблиным» дала 1 марта 1936 года русская газета «Последние новости». Не подписавшийся журналист поведал, что известная всему музыкальному миру певица с супругом, не менее известным деятелем РОВС, стали жертвами автокатастрофы, которую устроили заброшенные в Париж чекисты, к счастью, жизнь пострадавших вне опасности.

Все случилось при возвращении супругов с виллы. Неподалеку от Венсенского зоопарка из-за угла выехал грузовик. Удар в «ситроен» был настолько сильным, что легковую машину с открывающимся верхом почти сплющило. Генерал получил перелом ключицы, лопатки, певица разбила колено, скулу, сорвала на локте кожу. Надежда Васильевна пребывала в шоке: не отвечала на вопросы, взгляд был почти безумным, Николай Владимирович то и дело терял сознание, очнулся лишь в клинике «Мирабо».

Осмотрев раненых, врач обрадовал, что мадам сможет уже завтра вернуться домой, генерала ждет курс лечения, который продлится чуть больше недели — ранения не сложные.

— Кто из пострадавших может дать интервью? — поинтересовались газетчики.

Встретиться с прессой согласилась Плевицкая. Ее привезли в кресле. Усталым взглядом певица оглядела репортеров.

«Слетелись точно мухи на мед. Как же, сенсация номер один, покушение большевиков ясным днем в центре столицы! Пусть пишут, льют воду на нашу мельницу…»

— Воздаю хвалу Господу: от неминуемой гибели меня с мужем спасла иконка Умиление Божье, которую постоянно ношу с собой в ридикюле, она смягчила удар.

— Состоится ли объявленный концерт?

— Спою, дабы не разочаровать публику. Надеюсь, доктора снимут повязки, поставят на ноги. Мечтаю поскорее забыть о черном злодеянии. Пусть большевики не радуются: Коля и я живы, продолжим борьбу с теми, кто лишил нас Родины!

Как обещал врач, на следующий день Плевицкая покинула клинику. Перед выпиской вновь встретилась с журналистами.

— Как считаете: был несчастный случай или наезд подстроен?

— Кто пожелал убить вас с мужем?

— Будет ли найден, привлечен к ответственности удравший после наезда водитель грузовика?

— Есть ли факты, что покушение дело рук чекистов?

— Не отразится ли ранение на вашем голосе?

Плевицкая нахмурилась: среди вопросов были бестактные. Устало вздохнула, чуть поджала губы.

— Причину наезда определит полиция, она же должна заняться поисками злоумышленника. Нет веры, что преступника отыщут — за ним, без сомнения, стоит Московская тайная политическая полиция, в прошлом именуемая ЧК, которая давно желает убрать мужа. Петь буду, в этом убедитесь, если придете на концерт.

— То, что объектом покушения был господин Скоблин, понятно, но при чем вы?

— Для врагов я не представляю ни угрозы, ни интереса, хотели убить Скоблина, я была рядом с супругом.

— Зачем Москве понадобилось устранять генерала?

— По той же причине, по какой расправились с господином Кутеповым.

Плевицкая отвечала короткими фразами и была довольна собой.

«Пока все идет без сбоя. Кажется, убедила, что Коля крайне опасен большевикам. Пресса, а за ней читатели должны поверить в мученическую роль Скоблина, пострадавшего за белое дело, тогда его обвинение полностью рассыплется. Верно поступила, что вышла без косметики, выгляжу измученной; не терплю к себе жалости, но сейчас она необходима. Позировать для снимков не стану, скажу, что не в форме, плохо выгляжу…»

Плевицкая играла роль бедной, оказавшейся на грани жизни и смерти жертвы политической интриги, точно отрепетировала, выверила каждую фразу, даже интонацию, мимику.

«Завтра вся Франция, а за ней Европа, Америка узнают, сколь кровожадны враги русских эмигрантов, посмевшие поднять руку на безгрешную певицу и ее мужа. Начнут соболезновать, поносить злодеев, и в штабе уже не будут судачить о связях Коли с Москвой, его роли вербовщика».

Плевицкая поблагодарила за внимание, сослалась на усталость. В палате проанализировала свое поведение, осталась им довольна: интервью станет бесплатной рекламой и оправданием мужа.

На другой день засобиралась покинуть клинику. Не на коляске, а самостоятельно. Зашла в палату мужа, чтобы проститься, пожелать скорейшего выздоровления, но Николая Владимировича не нашла — кровать была пуста.

— Больной ушел с посетителем в парк, — объяснила сиделка.

Плевицкая была в недоумении.

«Что за посетитель? Уж не из полиции ли, чтобы получить показания? Зачем уходить в парк, когда для беседы есть палата? В парке стужий ветер… Вернется — отчитаю!..»

Если бы Надежда Васильевна знала, кто пришел проведать Скоблина, не стала бы сердиться.

4

— Свалились как снег на голову, — улыбнулся Скоблин, пожимая руку Ковальскому.

— Узнал из газет о случившемся и изменил день встречи, — объяснил курьер Центра.

Он не рассказал, что на этот раз до Парижа добирался с приключениями — на немецкой границе задержали на непродолжительное время, поезд в Париж опоздал на шесть часов. Не признался и что очень устал, не спал более суток.

В далекое путешествие Петр Григорьевич отправился под видом беженца, дескать, напугали репрессии среди разных слоев общества в

СССР, захотел соединиться с ранее потерявшими родину соотечественниками. Биография вновь осталась реальной — учеба в Одесском военном училище до Первой мировой войны, получение чина прапорщика, ранения на фронте в Галиции, награды, участие в обороне Киева, поездка на Дон к Каледину, служба интендантом на станции Царицын, отступление с белыми частями. Дальше шла легенда.

— Могли дождаться моей выписки из клиники, — заметил генерал.

— Нет времени, — признался Ковальский. — Ждут в Берлине и Риге.

— Крайне неосторожно явиться в открытую — вас могли запомнить врачи, сиделки, посетители. Но перейдем к делу, я весь внимание.

— Центр теряется в догадках о случившемся. Газеты твердят о руке Москвы.

— Что и требовалось доказать.

— Хотите сказать…

— Именно. Наезд на авто осуществили согласно плану. Главным разработчиком стала супруга. Это не грузовик столкнулся с моим «си-троеном», а ваш покорный слуга наехал на машину. Выбрал малолюдную улицу, но с прохожими — нужны были свидетели.

— Зачем инсценировали наезд?

— Чтобы подумали, будто на меня охотится ЧК! Все получилось естественно, правдоподобно.

— Рисковали, могло кончиться плачевно.

— Надо было смыть позорящее обвинение в двурушничестве. Надоело оправдываться, доказывать непричастность к сотрудничеству с вами. Потребовал созыва суда чести, но Надя нашла другой способ для оправдания, в данном случае инсценировку покушения. Теперь в штабе перестанут считать виновным в провале диверсантов при переходе границы, примутся жалеть, как жертву чекистов.

— Не исключайте, что сыщиков РОВС заинтересуют счета в банках на имя Скоблина и Плевицкой, происхождение поступающих денег, покупка загородного дома, автомашины, драгоценностей.

— Всем известно, что Надя — высокооплачиваемая актриса, может позволить себе приобретать любые украшения. Мои пенсион и довольствие скромнее, но все же немалые.

Ковальский словно пропустил довод ЕЖ-13 мимо ушей и снова предостерег:

— Извините за нравоучения, но отныне вам придется быть осмотрительнее. Центр советует умерить запросы, не делать дорогие покупки, воздержаться от поездок на курорты, одним словом, не привлекать к себе внимания.

— Супруга собиралась заменить на вилле мебель, теперь откажемся, — согласился Скоблин. — Не стану и приобретать новое авто взамен разбитого, будем довольствоваться такси. Кстати, откуда узнали о загородном доме, не из статьи ли господина Бурцева? Этот доморощенный Шерлок Холмс сует нос куда не следует, рано или поздно прищемят.

— Бурцева следует опасаться, не забывайте, что именно он разоблачил царских агентов Азефа, Малиновского, пробравшихся в руководство социал-демократов, выдавших охранке подпольные типографии, адреса явок. Ныне Владимир Львович издает газетенку и журнал, где с упорством ловит агентов ЧК, указывает на провокаторов и ищет следы Кутепова, обещает это нераскрытое дело довести до конца, найти виновного.

— Я знаком с Бурцевым довольно хорошо, имел с ним беседу, говорил и о коварстве чекистов, вряд ли он подозревает меня.

— Если не Бурцев, то другой начнет искать на вас компромат, что, согласитесь, чревато последствиями. Посему Центр приказывает «Фермеру» и «Фермерше» не сорить деньгами, — Ковальский запрокинул голову, всмотрелся в верхушки деревьев, где покрикивали галки, затем присел на скамейку, знаком пригласил Николая Владимировича присоединиться. — Как удалось не погибнуть под колесами грузовика? Ведь он смял ваш «ситроен» чуть ли не всмятку.

— Вовремя выпал на мостовую и увлек за собой Надю. Все получилось натурально. Чувствую себя вполне сносно, о чем доложил Миллеру.

— Проведал вас?

— В первый же день. Похвастался, что в Болгарии успешно формируются курсы младшего офицерского состава курируемой мной организации «Белая идея». После обучения группа перейдет в Финляндии границу. Маршрут разработал капитан Ларионов, тот самый, кто в двадцать седьмом провел теракт в Ленинградском деловом клубе, от взрыва тогда пострадали совработники. Многим Ларионов импонирует бесстрашием, знанием России, владением советским сленгом, законами конспирации.

Скоблин говорил медленно, чтобы курьер успел все запомнить: со времени последней встречи прошло достаточно много времени, накопились новые разведданные. Сообщил ряд фамилий, звания, даты, географические названия.

«Надюша порадуется, что не придется вновь корпеть над шифрованием», — подумал генерал.

Когда Скоблин умолк, Ковальский спросил:

— Миллер интересовался подробностями автокатастрофы?

— Он тактичен, не пожелал будоражить расспросами.

— Недолюбливаете начальника?

— С чего взяли?

— Из ваших оценок Миллера, наконец факта, что не вы, а он стал начальником. Или встать во главе РОВС нет желания?

— Лишь круглый болван откажется быть королем. Да, рассчитывал, что после Кутепова займу его место, к сожалению, не вышло. Миллер, хоть и в преклонных годах, но переживет нас с вами, за кресло начальника держится обеими руками.

— Подпилим ножки кресла-трона.

— Хотите сказать…

— Центр пришел к решению свергнуть Миллера, тем самым освободить место для своего человека, в данном случае для вас.

— Собрались повторить акцию похищения?

— Это знают в Москве.

НКВД СССР

Главное управление

государственной безопасности

Совершенно секретно

Спецсообщение тт. Ягоде,

Агранову, Прокофьеву, Гаю,

Молчанову, начальникам

оперативных отделов

Иностранным отделом ГУГБ получены сведения, что к ген. Миллеру явилась группа командиров отдельных воинских соединений РОВС… вручили меморандум, суть которого сводится к следующему: к моменту похищения ген. Кутепова главное командование РОВС обладало громадным престижем, имело крупные средства, ознаменовалось активной борьбой с большевизмом. Теперь у командования нет авторитета, борьба не ведется, РОВС потерял среди эмигрантов престиж. Особый комитет по розыску ген. Кутепова истратил много денег, но ничем не помог французской полиции выйти на следы преступников. В меморандуме предлагается провести реорганизацию РОВС. В противном случае лица, подписавшие этот документ, выйдут из организации…

Б. Прянишников. «Незримая паутина», изд. «Посев», 1983:

Действия Скоблина и Плевицкой приняли решительный характер. «Мать-командирша» корниловцев… энергично взялась за Миллера. Нисколько и никого не стесняясь, она говорила галлиполийцам, восторженным поклонникам ее таланта:

— Нужно сменить Миллера. Главнокомандующим должен стать Шатилов…

…Никто не спрашивал, откуда у нее деньги. Известно было, что Скоблин нигде не служил, что его жена давала концерты, а раз так, все в порядке.

Из интервью Е. К. Миллера газете «Возрождение»:

Нам пришлось вкусить всю горечь сознания, что пока не изменится картина взаимоотношения западно-европейских государств с той властью, которая была заинтересована в исчезновении генерала Кутепова, до тех пор нельзя рассчитывать на выяснение преступников и приведение их к ответственности.

«Фермер» Центру:

Миллер получил доклад Завадского, где говорится, что внутри РОВС готовят переворот, цель — смена руководства, руководит переворотом ваш покорный слуга. Миллер не поверил, тем более что я пытался привлечь на свою сторону важные личности из французской полиции. Донос построен так, чтобы настроить Миллера против меня. Лечился от малокровия, впрыскивали сыворотку и после 18-го укола серьезно заболел, чуть не отдал Богу душу. Лежа переписал вам копию доклада Шатилова «Положение на Дальнем Востоке на фоне мировой обстановки». Использовать доклад в печати ни в коем случае нельзя — это угрожает мне провалом…

«Всеволод» Центру:

Имел встречу с «Фермером» и «Фермершей», их доклад прилагаю. Чета выехала в Прагу давать концерт и увидеться с кем нужно. «Фермер» знает, что делается в школе ген. Фока, так как дал туда тридцать своих офицеров.

«Фермерша» провела в Белграде около недели, что помогло выполнить задание…

Сообщения «Фермера» полностью подтвердились, он вплотную подошел к аппарату РОВС, лавирует между Миллером и его заместителями.

Н. Плевицкая. «Мой путь с песней»:

На чужбине, в безмерной тоске по Родине осталась у меня одна радость: мои тихие думы о прошлом. О том дорогом прошлом, когда сияла несметными богатствами матушка-Русь и лелеяла нас в просторах своих. Далеко родная земля, и наше счастье осталось там… Грозная гроза прогремела, поднялся дикий темный ветер и разметал нас по всему белому свету. Но унес с собой каждый странник светлый образ Руси, благодарную память о прошлом. Светит такой негасимый образ и у меня.

Глава девятая

Похищение-2

Ведь только из страстных горений

рождается слово.

И если ты спросишь,

стихам моим веря живым:

«Готова ли дважды гореть?»

Я отвечу: «Готова!»

И русская Муза протянет мне

руки сквозь дым.

Мария Вега

1

Интуиция ни разу не подводила Плевицкую, была верной и доброй спутницей в жизни, помощницей, предостерегала от необдуманных шагов. И на этот раз после расшифровки поступившей из Центра новой инструкции Надежду Васильевну охватило непреодолимое желание умолить начальство в Москве отменить или в крайнем случае приостановить грозящую крахом операцию под кодовым названием «Груз». Плевицкая не задумывалась, отчего возникала тревога, что заставляет паниковать, все мысли заняли поиски ответа на вопрос: как предотвратить несчастье?

«Не сомневаюсь, что обязательно произойдет нечто непоправимое, сулящее мне с Колей большую беду!»

Писать в Москву и слезно просить отложить намеченную операцию было нельзя: Центр бы рассердила необычная просьба «Фермерши», подняли на смех женскую интуицию.

«Как убедить, что я права? Какие привести доказательства?»

Перечитала расшифровку приказа с датой проведения новой операции.

«Остается совсем немного дней. Признаться Коле в недобром предчувствии, попросить, чтобы отговорил Москву от операции, которая завершится крахом? Но Коля, как военная косточка, выполнит любой приказ вышестоящего начальника. Предупреждение о надвигающейся беде посчитает женской глупостью… Пусть все идет так, как запланировано, катится по накатанной, проверенной прошлой операцией с Кутеповым дороге. Все в руках Божьих».

Надежда Васильевна отдала мужу расшифрованный приказ.

— Торопят товарищи. Дело идет к концу, — сказал Скоблин, не сводя взгляда со срока проведения операции — 22 сентября 1937 года. — Кстати, накануне операции пройдет литургия в нашем соборе на рю Дарю в честь 20-летия Корниловского полка. Хорошо, что товарищи не захотели помешать торжествам, пресса будет освещать праздник, упомянет меня, что упрочит мое положение, повысит авторитет.

За пару дней до молебна Николай Владимирович пошел в штаб, дождался, чтобы начальник остался в кабинете один.

— Прикажите адъютанту никого не пускать. Имею конфиденциальный разговор.

Миллер придавил на панели стола кнопку и, когда на пороге вырос гвардейского роста с осиной талией адъютант, сказал:

— Для всех я занят, — обернулся к Скоблину. — Весь внимание.

— Лучше поговорить в комнате отдыха. — Скоблин притронулся пальцем к губам, затем уху, обвел взглядом стены, поднял глаза к потолку.

Миллер понял: кабинет может прослушиваться не только французами, но и большевиками, их тайной политической полицией. Комнатка отдыха находилась рядом с кабинетом — диван с подушкой и пледом, тумбочка с графином, газетами. Хозяин предложил Скоблину присесть.

— Тут точно нет скрытых микрофонов. Грустно, если все наши заседания под контролем, не хочется в это верить. Но, как говорится, береженого сам Бог бережет.

— На Бога надейся, сам не плошай, — произнес другую мудрость Скоблин. — Враги не только за кордоном, но и рядом.

Стоило Скоблину напомнить о вездесущих чекистах, как на лбу Миллера выступил пот.

— Слушаю вас.

Скоблин не спешил начать, смотрел на напряженного начальника и думал: «Не напрасно ли упомянул микрофоны? Кстати, есть ли они тут?»

Николай Владимирович был близок к истине: в недалеком будущем, когда ни Скоблина, ни Миллера не будет во Франции, в штабе РОВС обнаружат микрофоны.

Скоблин кашлянул в кулак и тихо, вкрадчиво заговорил:

— У вас было достаточно фактов удостовериться в моей безграничной преданности нашему делу и вам лично. Никогда и ничего не скрывал, спешу доложить, что имел беседу с представителями германской военной разведки.

— Абвер?

— Точно так. Считает себя обороной от врагов, отражением всяких ударов извне и изнутри рейха, посему так именуется.

— Говорили от имени адмирала Канариса?

— Думаю, встреча произошла по его инициативе.

— Почему избрали вас, а не, скажем, Шатилова, как-никак он первый заместитель.

— Об этом лучше спросить господ из Берлина.

— Где происходила встреча?

— За городом у дюн.

— Если Сюрте женераль проведает, что один из членов моего штаба… Вас вербовали? Сколько предложили за сотрудничество?

— За нужную информацию обещали платить щедро.

— Что им надо, какая информация?

— У нас с ними общий противник.

— Немцы не воюют с Россией, наоборот, пытаются завязать с ней дружеские отношения.

— Это дипломатия, на деле видят в Советской России потенциального врага. Германцы желают получить собранные нами сведения о СССР. Вы мозг нашей организации, вам решать, что ответить на предложение германцев. Если позволите дать совет, то сближение, консолидация с разведкой Германии не только не помешает, а даже очень поможет в финансировании РОВС. Со мной была предварительная беседа, главная с вами впереди.

Миллер прикрыл веки, чтобы ничто не отвлекало.

— Где и когда предлагают встретиться?

«Он слишком быстро дает согласие, — обрадовался Скоблин, — видимо, мечтал о контакте с абвером, получении материальной поддержки!»

— Время встречи назначьте сами. Что касается места… — Скоблин задумался, словно перебирал возможные варианты. — Ни кафе, ни какая-либо квартира не подходят. Безопаснее вдали от городской толчеи и любопытных глаз… Что скажете о моей вилле под Парижем?

Скоблин впился взглядом в Миллера, словно торопил генерала с решением:

«Не тяни, соглашайся! Германцы могущественны, их незримые щупальца пролезают во все страны, чужие правительства, армии, партии. Тебе, как глоток свежего воздуха, необходим богатенький покровитель».

Миллер затягивал ответ, размышлял:

«Германцы считают меня важной фигурой в антисоветской деятельности, раз ищут контакта. Друзья с тугим кошельком весьма полезны…»

Точно очнувшись, спросил:

— Что собой представляют ваши немцы?

— Один, атташе Вернер, служит в посольстве, другой из военных, представился Штроманом, думаю, имеет звание не ниже полковника…

— Мне будет трудно с ними общаться: хотя в моих жилах течет немецкая кровь, но языком владею плохо.

— Господа сносно изъясняются по-русски, — успокоил Скоблин.

Миллер пригладил редкие волосы, пошевелил губами.

«Решает, какой дать ответ, — понял Скоблин. — Если не согласится на предложение, приказ Центра останется невыполненным, в Москве решат, что не имею влияния на начальника РОВС… Неужели насмарку все ухищрения? Надо подтолкнуть!»

Не успел начать убеждать генерала, как тот уточнил:

— Предлагаете провести встречу на вашей вилле? Вокруг нее действительно тихо?

Скоблин с поспешностью ответил:

— Точно так!

— И в какое время?

— Немцев устраивает 22-е пополудни.

Миллер кивнул.

С трудом оставаясь спокойным, ничем не выдавая волнения и радости, Скоблин продолжал:

— Будет хорошо, если встретят нас не у штаба, чтобы не мозолить никому глаза, а, скажем, на углу Жасмен и Раффо — там мало прохожих. С перекрестка поедем ко мне, дорога займет от силы полчаса. Надежда Васильевна подготовится к приезду, накроет стол.

Миллер улыбнулся в усы, напряжение спало.

— И чем собирается потчевать?

— Будут ее коронные расстегаи.

— Не подозревал, что великая певица при всех своих талантах еще и кулинар. Моя благоверная передоверила приготовление пищи кухарке. Передайте супруге глубокую благодарность, но для обеда вряд ли найдется время.

2

Во всем очень пунктуальный, Миллер никогда и никуда не опаздывал, тем более на службу. 22 сентября после легкого завтрака попросил жену заказать невестке с внучкой железнодорожные билеты, предупредил, чтобы к обеду не ждали — много дел. При выходе из подъезда по привычке оглянулся по сторонам и зашагал по рю Колизе, где в доме 29 обосновалось управление, он же штаб РОВС: снимали один из этажей за довольно умеренную плату.

У себя в кабинете вызвал начальника канцелярии Павла Кусонского, сообщил, что отбудет на важное совещание. Затем принялся знакомиться с новыми документами, требующими резолюций, бегло просмотрели свежие номера утренних газет. Ближе к двенадцати вновь позвал Кусонского:

— Не посчитайте за странность, но снова оставляю конверт. Вскроете в том случае, если произойдет что-то неординарное, например, не вернусь.

— Но тогда не стоит идти! — забеспокоился Кусонский.

— Не могу не пойти — обещал. Многие, знаю, считают меня крайне осторожным, но после пропажи незабвенного Кутепова остерегаюсь провокации чекистов. Не забываю, что враги продолжают свои происки, мечтают во второй раз обезглавить РОВС. Повторяю: вскроете конверт в крайнем случае.

Перед тем как отправиться на встречу, Миллер взглянул в зеркало, остался недоволен своим видом: под глазами мешки, лицо чуть отекло.

На улице Евгений Карлович засомневался: верно ли сделал, что отказался от охраны? Убедил себя, что встреча с немцами тайная, никто, в том числе охрана, не должен знать о контакте руководителя РОВС с представителями германского посольства и абвера. Некоторое время простоял у старого каштана, затем двинулся к месту свидания: в сером габардиновом плаще английского покроя, фетровой шляпе генерал не выделялся среди прохожих.

«Дождь, к счастью, не предвидится, день обещает быть ясным… — Евгений Карлович остановился возле продавца газет и увидел брошюру с гороскопом на будущий месяц. — Смешно, что жена верит во всякие расположения небесных светил, подчиняется предсказаниям всяких доморощенных шарлатанов…»

Среди выставленных газет одна была с фотографией Плевицкой в сарафане, кокошнике.

«Снимок излишне отретуширован, в жизни певица полнее. Мы с ней почти ровесники, оба, как два скакуна не первой молодости, закусили удила и не сдаемся старости, оба в боевом строю, каждый воюет на своем фронте… Талантлива от Бога, но хвалят чрезмерно — и „великая“, и „несравненная“, и „божественный ангельский голос“…»

До встречи оставалось минут пять, можно было не спешить, и Миллер водрузил очки, приблизился к газете, где рядом с фото певицы крупным шрифтом было напечатано сообщение о собрании галлиполийцев.

«Следующий юбилей у моих северян-архангелогородцев, надо подготовить поздравительный адрес с речью…»

Он отошел от газетчика, поравнялся с цветочным магазином, решил на обратном пути приобрести букетик.

«Выберу цветы, похожие на растущие на родине, к примеру, садовые ромашки — Наталья оценит внимание. С головой ухожу в работу и забываю об обязанностях супруга, отца, деда…»

Скоблина, стоящего у автомобиля, генерал увидел издали.

«А Николай Владимирович точен, хоть часы по нему проверяй, — похвалил Миллер. — Не лезет куда не надо: другой на его месте сам бы провел совещание с немцами, потом хвалился, что сумел привлечь их к сотрудничеству, а он ничего не предпринял за моей спиной…»

Скоблин поспешил навстречу Миллеру.

— Здравия желаю! — Скоблин взял начальника под руку, но повел не к автомобилю, а за угол. Увидев недоумение генерала, объяснил, что мотор забарахлил, к тому же совсем рядом тихий дом, где никто не помешает. Не позволяя Миллеру вставить слово, заговорил как заведенный:

— Моя Надя будет сожалеть, что остынут расстегаи, не удастся удивить стряпней. Готовит, понятно, не как в первоклассных ресторациях, но вкусно. Сейчас с головой ушла в хлопоты по подготовке очередного концерта, спорит с модисткой о покрое платья, выборе для него материала, ищет новую гримершу. Поет не первое десятилетие, а волнуется, как дебютантка перед выходом на сцену к публике…

Скоблин перешел на скороговорку, что также удивило Миллера: он знал Николая Владимировича сдержанным на слова, больше слушающим, нежели говорящим.

«Отчего взволнован, какова причина? Неужели от того, что не поеду к нему на виллу, не отведаю стряпню жены?»

Сам не зная почему, Миллер послушно пошел со Скоблиным. На бульваре Монморанс оказались возле неприметной в каменном заборе калитке, за которой находилась школа для работников советского полпредства — в сентябре школа пустовала, каникулы длились до 1 октября.

— Прошу, — пригласил Скоблин, но Миллер не спешил войти во двор. Собрался высказать неудовольствие по поводу выбранного для беседы места, но за спиной вырос плотного телосложения человек, который заломил начальнику РОВС руки, толкнул в калитку, где Евгений Карлович попал в руки другого крепыша.

— Как вы смеете! — Миллер рванулся, но его держали с двух сторон крепко — не вырваться.

В доме пленника расторопно обыскали, забрали небольшой браунинг, бумажник с документами, деньгами, часы. Бросили в кресло и профессионально привязали руки к подлокотникам, ноги к ножкам.

3

Прибывшая из Москвы группа (так называемый «летучий отряд», контролируемый самим наркомом и руководимый майором госбезопасности Сергеем Шпигельгласом) постаралась предвидеть любые неожиданности, какие могли помешать операции «Груз», не желали, чтобы Миллер скончался от сердечного приступа, как случилось с Кутеповым из-за передозировки снотворного. Хотя никто из чекистов не был виноват в смерти генерала, все получили нагоняи от начальства, некоторых понизили в звании, должностях.

— Чтобы не повторился досадный промах, выясните, как у Миллера обстоит дело с сердцем, легкими, нервами, пищеварительным трактом. Не страдает ли сосудистыми заболеваниями. Надо все предусмотреть! — строго дал напутствие нарком перед отъездом группы во Францию.

Трое прибыли за сутки до операции. Ночь на 22 сентября 1937 года провели на загородной вилле Скоблина и Плевицкой. Рано утром перебрались в пустующую школу. До появления Скоблина с Миллером (он значился как «Дед») коротали время, рассказывая байки, анекдоты, курили невиданные в России сигареты. Когда все это надоело, Вениамин Гражуль и Григорий Косенко принялись играть в карты.

— Эту актрисулю в газетах взахлеб хвалят без всякой меры: и великая, и неповторимая, и голос как у соловья.

— Слышал, как поет?

— Не приводилось.

— Вернемся — послушаешь грампластинку. Поет — заслушаешься, особенно здорово получаются народные.

— Отчего сидит за кордоном? Вернулась бы домой, получила звание народной, как Шаляпин.

— Забыл, что он стал невозвращенцем!

— В Европе и Америке заработок у артистов не чета нашему, за один концерт отваливают миллион.

— Наша мадам зарабатывает не меньше Шаляпина.

— Приплюсуй к гонорару те деньги, какие органы платят, будет богаче Шаляпина. Думаешь, работает за франки и доллары? Зарабатывает с муженьком право вернуться на Родину, а это подороже деньжат.

— Деньги не бывают лишними, а ей нужны наряды для концертов, дорогие номера в гостиницах снимать, по свету разъезжать…

Время шло к полудню, и троих в школьном здании охватило волнение, какое испытывает охотник, выслеживая дичь.

Привели Миллера. Евгений Карлович был настолько ошарашен случившимся, что на какое-то время лишился дара речи. Тяжело дышал, недоуменно смотрел на напавших. Наконец с трудом спросил:

— Как прикажете все понимать?

— Считайте, что встретились с соотечественниками, которые жаждали увидеть вас, — ответил Шпигельглас.

— Вы из ЧК?

— Точнее сказать, из НКВД.

— Что от меня надо?

— Пока благоразумия, не совершать опрометчивых поступков, не пытаться освободиться от пут, подчиниться требованиям, иначе будем вынуждены применить силу, даже оружие.

— Отвезете в Россию?

Заместитель начальника Иностранного отдела чуть склонил голову, всмотрелся в генерала.

— Не в Россию, а в Советский Союз. Ваша бывшая Россия приказала долго жить, ныне есть Союз братских социалистических республик.

— Что меня ждет?

— Это зависит от вас.

— Расстреляете, как поступили с моим предшественником генералом Кутеповым?

Ответа не последовало: руководитель группы не имел права информировать пленника о причине смерти Кутепова. Не забывая, что «Груз» необходимо доставить живым, здоровым, Шпигельглас поинтересовался:

— Как с сердечком? Не беспокоит? А нервишки не пошаливают?

С чувством достоинства Миллер ответил:

— На здоровье не жалуюсь, беспокоит лишь возраст, с радостью сбросил бы десяток годов, чтоб вернуть былую силу.

— Для того чтобы вырваться из плена? Не надейтесь. И помолодеть не поможем — это не в наших силах, а вот уснуть — пожалуйста. Пара таблеток или укольчик — и будете спать как младенец.

— Обучены врачеванию?

— При необходимости заменю медсестру.

— Уж не Генрих ли, он же Гершель Ягода был учителем? — язвительно спросил Миллер. — В свое время он служил аптекарем, а в бытность наркомом специализировался в изготовлении и применении ядов. Дайте воды.

Гражуль взял бокал, поднес ко рту Миллера, помог напиться.

— Не боитесь, что вместо воды дадим яду?

— Я нужен вам живым, кроме того, армия, фронт научили забыть о страхах.

— С мертвого, верно, какой спрос.

Помня о смерти предыдущего начальника РОВС по пути в Новороссийск от передозировки хлороформа, нового пленного усыпили слабой дозой снотворного. Уложили в большой ящик, который поместили на грузовик «Форд-23». За руль сел Шпигельглас, рядом устроился прибывший из Испании резидент ИНО А. Орлов[6], и машина покатила в Гавр. В порту подъехали к одному из причалов, где пришвартовался советский грузовой пароход «Мария Ульянова», доставивший во Францию тюки бараньих шкур.

К машине по трапу спустился капитан. Отвлекая внимание полицейского, угостил его папиросой.

— Что за груз? — поинтересовался страж порядка, увидев, как на борт понесли продолговатый ящик.

— Дипломатический, документы в порядке, — успокоил капитан и отдал приказ немедленно выходить в море, держать курс на Ленинград.

— Выгрузили лишь шестьсот тюков, — напомнил боцман.

— Есть приказ сниматься с якоря! — резко перебил второй помощник капитана, который появился на пароходе перед отходом в рейс и имел звание капитана госбезопасности. — Уберите с палубы матросов!

4

Спустя час, не завершив разгрузку, «Мария Ульянова» покинула Гавр, а с ним Французскую Республику.

Миллера извлекли из ящика, уложили в каюте на койку. Голова от снотворного раскалывалась, но Миллер не попросил у охраняющего его Станислава Глинского успокаивающую таблетку, впрочем, боль вскоре прошла.

— Отдаю должное вашему хладнокровию, — польстил резидент в Париже, значащийся как «Петр». — Не закатили истерику, не делали попыток вырваться, привлечь к себе внимание истошным криком. Другой бы на вашем месте совершил безрассудный поступок.

— Выдержке, самообладанию меня научила многолетняя армейская служба, — объяснил генерал. — Что касается истерики, то она присуща скорее дамам. Берегу силы, которые пригодятся. Верю, что о подлом похищении уже известно в моем штабе, а завтра о нем узнает вся Франция, следом Европа. РОВС примет меры, чтобы спасти меня.

Первым рассмеялся Шпигельглас, за ним другие чекисты.

— Пошлют в погоню за пароходом быстроходные катера? Объявят тревогу на всем флоте? Не смешите! Для всех вы ушли из дома, затем из штаба и бесследно пропали. Ищи ветра в поле хоть до второго пришествия.

Миллер собрал губы в похожую на гримасу улыбку.

— В штабе прекрасно информированы обо всем, что случилось. Я предвидел, что могу повторить участь генерала Кутепова и информировал сподвижников о всех своих передвижениях.

— Хотите сказать… — Гражуль осекся.

— Вы догадливы, — подтвердил Миллер. — Уходя по делам, каждый раз оставлял записку с указанием когда, куда, с кем и зачем направляюсь. Делал на всякий случай, и такой произошел. Нападение и похищение не станут тайной.

Письмо Е. К. Миллера:

На конверте надпись:

«Вскрыть 22.9 не ранее 23 час.»

У меня сегодня рандеву пополудни с генералом Скоблиным на углу рю Жасмен и Раффо. Он должен вести меня на свидание с двумя неизвестными немецкими офицерами, военным агентом в Прибалтийских странах полковником Штроманом и г. Вернером, состоящим здесь при посольстве. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устроено по инициативе Скоблина. Может быть, это ловушка, на всякий случай оставляю эту записку.

Генерал Е. Миллер 22 сентября 1937 г.

«Возрождение». 1937. 23 сентября:

Заключительную речь на банкете в честь двадцатилетия Корниловского полка произнес генерал Скоблин, в прошлом начальник корниловской бригады, а потом и дивизии. Генерал Скоблин состоит в полку с первого дня его основания. Он один из числа уцелевших героев-основоположников. В его обстоятельной и одаренной речи были исключительно глубокие места. Большое волнение охватило зал, склонялись головы, на глазах многих видны были слезы. На вечере, как всегда, пленительно пела Н. В. Плевицкая.

Сообщение во всех газетах Парижа:

Сенсация! Загадочное исчезновение генерала Е. К. Миллера. Глава РОВС в среду в 12 часов дня покинул Управление на улице Колизе и с тех пор не появлялся.

«Зюрхер Цайтунг». 1937. 23 сентября:

Парижская полиция сообщает, что генерал Миллер, председатель Русского Общевоинского Союза вчера после полудня бесследно исчез. Опасаются, что ген. Миллера постигла та же участь, что и ген. Кутепова, похищенного в 1930 г. и которого с тех пор никто больше не видел. Генерал Кутепов был предшественником ген. Миллера на посту председателя.

1937. 24 сентября:

В четверг ночью нашли новые следы, которые вели в Гавр. Комиссар полиции в Гавре сообщил, что в среду вечером около 16 часов — через несколько часов после исчезновения генерала Миллера, приехал автомобиль

с тремя иностранцами и спустя три часа уехал обратно, но уже с двумя.

Было замечено, что автомобиль остановился рядом с советским пароходом «Мария Ульянова». Как ни странно, этот пароход полтора часа спустя внезапно, без извещения комендатуры порта покинул Гавр.

Как стало известно, пароход идет прямо в Ленинград. В полицейских кругах ставят вопрос: может быть, генерал Миллер был привезен на этот пароход? В настоящее время полиция старается узнать, откуда приехал подозрительный автомобиль и кто находился в нем.

Рапорт в полицейское управление Гавра 25 сентября 1937 г.:

…что касается подозрения, что русский генерал увезен на пароходе «Ульянова», то советское посольство в Париже уведомило: обнаруженный неподалеку от Гавра автомобиль принадлежит посольству. Этот автомобиль с дипломатическим номером привозил четырех человек, а именно: консула СССР, чиновника по торговле, служащего посольства и шофера. Два первых лица перешли на торговый пароход.

«Фермер» Центру:

24 сентября 1937 г. генерал Абрамов Ф. Ф. подписал в Белграде приказ № 1 о своем вступлении на пост начальника РОВС с сохранением за собой должности начальника 10-го отдела и переносе центра Союза в Софию…

Запись на полях донесения:

Не попытаться ли сыну Абрамова пролезть в святая святых РОВС? Там бы он сумел занять нужное нам положение.

Справка

Абрамов Федор Федорович родился в 1870 г.

Казак станицы Митякинской. Учился в Польском кадетском училище, Александровском пехотном, академии Генштаба.

Воевал в Маньчжурии у ген. Куропаткина, был нач. штаба 1-й Донской див.

В январе 1914 г. генерал-майор, спустя год генерал-квартирмейстер, нач. штаба 120-й армии, которой командовал ген. Миллер. В Крыму начальник Донской казачьей дивизии, затем корпуса.

Сын Николай, комсомолец, служил на торговом пароходе и по приказу НКВД в 1937 г. остался в порту Гамбург для встречи с отцом, сближения с ним. Считается способным контрразведчиком.

Во время Второй мировой войны генерал Ф. Ф. Абрамов служил у Власова в КОНР (Комитет освобождения народов России), после войны бежал в Америку, где проживал в пансионате казачьего комитета в г. Фривуд-Эйко. Погиб под колесами автомобиля 8 марта 1963 г.

«Правда». 1937. 30 сентября:

Все отчетливее выяснятся связь Скоблина и Миллера с гитлеровским гестапо, зверская злоба и ненависть, которую питает Скоблин к Советскому

Союзу. Ряд газет приводят заявление директора одного из парижских банков, который сообщил, что Скоблин располагает крупными средствами и часто менял в банке иностранную валюту. Из заявления банкира вытекает,

что источником средств Скоблина является гитлеровская Германия.

Социалистическая газета «Популер» заявляет, что исчезновение генерала

Миллера было произведено с целью поставить во главе белого движения более подходящего для Гитлера человека, что, несомненно, в интересах

той части белой эмиграции, которая завязана с фашистской Германией.

Центр резиденту НКВД в Париже:

У нас достаточно опыта в отношении различных операций, поэтому ни в коем случае ни в какие авантюры и интриги ЕЖ-13 не пустим, и вам категорически это запрещаем.

ЕЖ-13 должен остаться строевой и политической фигурой, имеющей вес и значение в штабе, а не превратиться в мелкого склочника и интригана,

каким бы он неминуемо предстал перед всеми, если бы мы не ограждали

его от участия в интригах.

Председателю НКВД СССР Н. Ежову

За успешное выполнение оперативного задания за кордоном, проявление при этом исключительной находчивости считаю необходимым наградить орденом Ленина т. Шпигельгласа С. М., орденом Красного Знамени тт. Косенко Г. Н., Гражуля В. С.[7]

Начальник ИНО

ГУГБ НКВД СССР

А. Слуцкий

13 ноября 1937 г. вышел Указ ВЦИК (без публикации в печати) о награждении чекистов «За самоотверженное и успешное выполнение специальных заданий Правительства СССР».

«Известия». 1937. 30 сентября:

Фашистские газеты объявили: «Генерал Миллер похищен Советским Союзом. Его погрузили на советский пароход и повезли в Ленинград».

Действительно, как могут обойтись жители Ленинграда без генерала Миллера? Второе, удешевленное издание дела Кутепова состряпано. Газеты пишут о перстне, который «батюшка-царь» пожаловал Плевицкой, о благородстве сына Кутепова, который учится в кадетском корпусе, о кознях злых большевиков. Французы в каждом старом бородатом человеке видят генерала Миллера. Новый модный спорт: охота на бородачей…

Глава десятая

Tertium non datur[8]

…Россия построена заново

Не нами, другими, без нас…

Уж ладно ли, худо ль построена,

Однако построена все ж.

Сильна ты без нашего воина,

Не наши ты песни поешь.

И вот мы остались без Родины,

И путь наш и жалок и пуст…

Игорь Северянин

1

Сразу же после полуночи в номер отеля «Пакс» требовательно постучали.

— Кого принесло так поздно? — Плевицкая привстала, сонно уставилась на дверь спальни.

— Быть может, срочная депеша, — предположил Скоблин. Накинул халат и вышел в прихожую, бурча под нос, что с депешей могли повременить до утра. Распахнул дверь и в царящем в гостиничном коридоре полумраке узнал контр-адмирала Кедрова.

— Прошу извинить, что нарушил сон, но крайне важное дело требует вашего немедленного присутствия в штабе. — Сейчас? — удивился Скоблин. — Именно. Просили поторопиться. — Чем вызвана спешка? Неужели не могли отложить до утра? — Пропал генерал Миллер.

— Евгений Карлович? — с удивлением, даже ужасом, переспросил Скоблин. — Как пропал? Нет ни дома, ни в штабе? Не исключено, что просто где-то задержался… Не хочется думать о худшем, но на ум невольно приходит подобное происшествие с Кутеповым. Не могу сказать ничего плохого о Евгении Карловиче, но, как любой мужчина, он мог уйти на тайное свидание.

— Адюльтер исключен. Господин генерал не безусый юнкеришка. Вы лучше других знаете, что начальник отличный семьянин и очень пунктуален, не опаздывает даже на пару минут.

— Поставили в известность полицию?

— С этим решили повременить. Ограничимся собственными силами, в частности, хорошо зарекомендовавшей себя внутренней разведкой.

— Я полный профан в сыскном деле.

Скоблин размышлял: «Могли видеть меня днем с Миллером? Случайный прохожий? Но он мог ошибиться. Имею железное алиби: передав начальника с рук на руки чекистам, поспешил в модный магазин «Каролина» на улице Гюго, где Надя выбирала наряды, — успокоил себя Николай Владимирович. — В салоне меня, без сомнения, запомнили: не каждый супруг участвует в выборе женских тряпок. Видели и на перроне вокзала, когда провожали мадам Корнилову-Шаперон, или на чаепитии галлиполлийской сходки, где изрядно помозолил глаза… Когда отвез Надю в отель, с полковником Трошкиным и капитаном Григулем посетил мадам Миллер, чтобы поблагодарить за участие в банкете корниловцев: генеральша, конечно, не забыла о визите… Стоит ли оправдываться? Посчитают, что виноват. Буду твердить, что был не последним, кто виделся с Миллером».

— Я встречался с господином Миллером не минувшим днем, а во вторник, в штабе, — мягко сказал Скоблин.

— Вы запамятовали, — не согласился Кедров. — Встреча была именно вчера, точнее, в 12.00 на перекрестке улиц Жасмен и Раффо.

— Откуда такая точность?

Кедров выдержал паузу, точно решал: сообщать источник информации или умолчать о нем? И решил не скрывать.

— О встрече с Евгением Карловичем в среду в полдень на названном пересечении улиц сообщил сам Миллер. Соизволил оставить записку, где указал куда, когда и с кем идет. Попросил вскрыть конверт в случае невозвращения, что и выполнили, к сожалению, слишком поздно.

— Что еще в записке?

— Что встречается с вами и идет на рандеву с господами из германского посольства.

Подобного Скоблин не ожидал, это был удар, и на него следовало ответить ударом.

— Записка написана Миллером? Может, фальшивка?

— Миллером, и оставлена адъютанту. Евгений Карлович имел подозрение, что заманивают в ловушку.

Кедров ждал новых вопросов, но Скоблин какое-то время не мог собраться с мыслями и с поспешностью обдумывал линию поведения.

«Надо наступать и ни в коем случае не отступать ни на шаг! Надо не оправдываться, а обвинять недругов в гнусной клевете, наговоре! Необходимо сохранить репутацию, тогда сохраню жизнь!.. Контролировать каждое произнесенное слово!..»

Пауза затягивалась.

— Считаете записку подлинной?

— Весь штаб и вы в том числе знакомы с почерком генерала.

— Но можно подделать любой почерк.

— Генерал писал в присутствии начальника канцелярии Кусонского.

— Отчего пришли ко мне, подняли с постели, а не информировали полицию?

— Решено не выносить сор из избы.

— Какая мне уготована роль — подозреваемого?

— Свидетеля, — поправил Кедров. — Вас никто ни в чем не обвиняет. По моему мнению, враги подставили вас, и только вы можете пролить свет на ситуацию.

Скоблин слушал и не слышал, смотрел на Кедрова и не видел его.

Полумрак в коридоре не позволил Кедрову увидеть, как побледнел Скоблин, как заострились черты его лица.

«Необходимо перестать паниковать, взять себя в руки! — приказал Николай Владимирович. — Складывается паршиво, от Миллера ждал многого, но не прыти с запиской. Это серьезная улика. Настаивать на чекистской провокации, на желании врагов опорочить меня, убрать с политической арены?..»

Несмотря на прерванный сон, мысли выстраивались в логический ряд. Скоблин ставил вопросы, отвечал на них и пришел к неутешительному выводу: случилось то, чего опасался.

«Обвинение подкреплено запиской — неоспоримым фактом моей встречи с начальником. Жертва покушения дала против меня показания! Если станут дальше тянуть за веревочку, вытянут мое многолетнее сотрудничество с советской разведкой, и не только мое, но и Надино! Начнут допрашивать с применением пыток — в дознании собаку съели, могу не выдержать, сломаться, то же самое ждет Надю. Суда не будет — расправятся за предательство без устройства процесса…»

Он чувствовал себя точно под дулом пистолета или бильярдным шаром, загнанным сильным и точным ударом кия в лузу. Если прежде в боях, на передовой не испытывал страха, удивлял смелостью, хладнокровием, даже молодецкой удалью, то сейчас по телу пробежал неприятный, неведомый раньше холодок с дрожью, ноги стали ватными, во рту пересохло, в висках застучало…

«Поставлен к стенке! Отступать поздно и некуда! Но нельзя терять надежду на спасение, надо бороться до последнего вздоха! Долой отчаяние! Еще ничего не потеряно, я не арестован, не судим, не приговорен!..»

Первое, что пришло на ум, — избавиться от адмирала, вернуться в номер, взять револьвер и по пути в штаб, воспользовавшись глубокой ночью, безлюдьем на улице, застрелить Кедрова. Тут же отбросил такое решение: «Чушь, глупость! В штабе знают, где Кедров, сами послали его ко мне и, не дождавшись, устроят широкомасштабные поиски — будет ясно, кто убил!»

Явилась дикая мысль взорвать в штабе бомбу и в дыму, пламени удрать. «И это ерунда: нет ни бомбы, ни гранаты, а были бы, осколки сразят и меня!»

Последней — также нереальной, была мысль подкупить адмирала: «Предложу сумму, равную годовому его жалованию. Но Кедров неподкупен, стоит заикнуться о деньгах, охватит ярость и за оскорбление застрелит на месте… Даже если продастся, где укрыться от следствия, офицерского суда чести, приговора? В советском посольстве? Но у ворот задержит полицейский!»

— Идти надо немедленно? — поинтересовался Скоблин.

— Да.

— Необходимо одеться.

— Поторопитесь.

Николай Владимирович вернулся в спальню. Когда завязывал галстук, Надежда Васильевна что-то произнесла во сне, Скоблин замер:

«Не дай Бог проснется! Ей ни к чему волноваться, к тому же помочь ничем не сможет…»

Отступил в прихожую, и снял с вешалки легкое пальто: «Нынче тепло, но на пороге осень — неизвестно, под какими небесами окажусь в сезон дождей…»

— Я готов.

Скоблин первым вышел к лифту. Вызвал кабину и вместе с адмиралом поплыл на первый этаж, не догадываясь, что уже не вернется в отель, больше не увидит жену…

2

Штаб РОВС арендовал совсем не комфортабельную, аскетически убранную квартиру из пяти комнат в доме, принадлежащему внуку Павла Михайловича Третьякова.

Подходя к рю Колизе, Скоблин заметил во всех окнах второго этажа свет.

«Не спят, желают съесть с потрохами, — подумал генерал и с опозданием вспомнил, кто проживает на третьем этаже, и воспрял духом. — Счастье не отвернулось! Могли привести для допросов в иное место, а привели именно сюда! Всевышний смилостивился!»

Поднявшись по лестнице, Кедров распахнул перед Скоблиным дверь. В прихожей Николай Владимирович оставил пальто с шарфом, шляпой и проследовал в осиротевший после исчезновения хозяина кабинет, где вокруг стола переговаривались, курили начальники различных отделов, подразделений.

«Не спится шельмам, так вам и надо», — Скоблин не пожал, как делал всегда, руки штабистам, встал у шкафа. Чтобы обрести спокойствие, стал думать о Сергее Третьякове.

«Сделай так, Боже, чтобы Сергей был сейчас у себя, не находился в отъезде, не ночевал у очередной пассии!»

С Третьяковым генерала познакомили Шпигельглас и Ковальский, представили как многолетнего, весьма успешно действующего в центре Европы агента.

«Столкнетесь где-либо — не знакомы. Будет необходимость — обратитесь за помощью к Третьякову, — приказал Шпигельглас и строго добавил: — Лишь в самом крайнем случае».

Сейчас настал именно такой случай.

Как и многие эмигранты, Сергей Третьяков считал захват власти большевиками бунтом, который помешал ему (до семнадцатого года одному из богатейших фабрикантов-текстильщиков в Костромской губернии) стать министром труда и промышленности. При Керенском был председателем Всероссийского объединения фабрик льняного полотна, председателем Высшего экономического совещания. После Октябрьского переворота попал ненадолго в «Кресты», уехал на восток, к адмиралу Колчаку, в конце концов очутился в Европе, отнюдь не с пустыми карманами, успев закрыть в банке счет, прихватить фамильные драгоценности. Носитель известнейшей фамилии приобрел в Париже доходный дом, сам поселился на верхнем этаже, другие сдавал. Скоблину было трудно поверить, что живущий на широкую ногу зять миллионщика Мамонтова работает на внешнюю разведку СССР под фамилией «Иванов», считается весьма компетентным агентом.

«Колоссальная удача, что РОВС поселился в доме нашего «Иванова»! Еще ничего не потеряно, рано читать заупокойную молитву!»

Скоблин не стал ждать вопросов (на некоторые не имел бы четких ответов) и первым пошел в наступление:

— Да, я виделся с Евгением Карловичем! Он спешил домой, я же провожал на вокзале госпожу Корнилову. Перебросились парой незначительных фраз и расстались. Куда и к кому направлялся генерал, не имею понятия. Записка, которую он оставил, явная провокация: нужна экспертиза графолога! О пропаже начальника узнал буквально считаные минуты назад. Никакого свидания, тем более на улице, не назначал — это гнусная ложь!

Первый вопрос задал Кусонский:

— Настаиваете, что записка господина Миллера грубая фальшивка чекистов, имеющая цель дискредитировать вас?

Скоблин поспешил с ответом:

— Правильно поняли.

— И не назначали генералу встречу, чтобы свести его с немцами?

— Конечно нет.

— Извольте познакомиться с запиской, где недвусмысленно говорится обратное. Кстати, Евгений Карлович писал на моих глазах, положил в конверт и приказал вскрыть, если произойдет что-то неординарное.

Скоблин пробежал взглядом записку.

«Доказать, что это фальшивка, не удастся: сверхосторожный Миллер ожидал если не похищения, то покушения, записка выдала меня…»

Сохраняя присутствие духа, не показывая волнения, вернул записку:

— Это инсинуация чекистов. Да, Евгений Карлович желал взять меня на важную встречу с немецкими господами, но передумал. Кстати, тут ошибка: инициатором встречи с немцами был не я, а господин генерал, мне была отведена скромная роль посредника. — Скоблин оправдывался как мог и понимал, что не в силах ни в чем убедить штабистов. «Отвожу обвинения топорно, грубо. Проигрываю — на руках ни одной крупной карты, не говоря о козырных. Еще один-два хода, и положат на обе лопатки, заставят признаться, продулся в пух и прах…»

Далее вопросы задал полковник Мацылев:

— При всем желании поверить вам не удается. Вы последним видели господина генерала, последним говорили с ним и должны, точнее, можете знать, куда, с кем он ушел или уехал, быть может, увезен насильно.

В разговор вступил штабс-капитан Григулис:

— Мы нашли важного свидетеля, который показал, что вчера видел с террасы дома близ советской виллы на бульваре Монморанс, как в дом втолкнули человека плотного телосложения.

— Не заставляйте обратиться в полицию, — жестко приказал обычно мягкий Кедров. — Стоит заявить о происшедшем, как все станет известно бульварной прессе. Настаиваете, что записка фальшивая?

— Точно так. — Скоблин решил говорить короткими фразами, чтобы иметь время на обдумывание ответов.

— Не вы пригласили генерала на встречу?

— Никак нет, — стоял на своем Николай Владимирович. — Повторяю: генерал Миллер рассчитывал взять меня на переговоры, но затем передумал. Признаю, что выполнял приказ по организации тайной встречи с представителями германских властей, был вроде посредника…

Вопросы варьировались, повторялись. Один из допрашивающих потребовал от Скоблина признания вины и тем самым прекращения постыдного разбирательства, которое бросает тень на весь штаб, всю организацию.

«Рано или поздно им надоест толочь в ступе воду, оповестят полицию, и та начнет профессиональное следствие, тогда уже не удастся отрицать неоспоримое, — размышлял Скоблин, с трудом демонстрируя спокойствие, — от многоопытных сыщиков не отобьешься…»

Допрос затягивался, топтался на одном месте.

Скоблин напомнил о полном к себе доверии Миллера, даже дружбе с начальником, приглашении посетить загородную виллу, о приятельских отношениях своей Надежды и Натальи Миллер. Его не перебивали, позволяли высказаться.

Меж тем за окнами начинали робко высвечиваться крыши домов, погасли фонари — приходил новый день, второй после похищения второго начальника РОВС.

«Пора ставить точку — игра заходит слишком далеко, за предательство спросят строго!» — Скоблин перебрал в уме возможности для спасения и выбрал самую простую, о которой не могли даже подумать в штабе, так как для командного состава русской армии честь была превыше всего.

«К черту честь, достоинство! Жизнь дороже чести!» — Николай Владимирович полез в карман.

— Извините, оставил платок в пальто.

Не спрашивая позволения, вышел из кабинета в прихожую, где, на счастье, никого не было. Английский замок открылся неслышно. Дверь не скрипнула на петлях, так же без шума закрылась.

«Схватятся и решат, что сбежал подальше от штаба. Никто не подумает, что остался в доме, лишь сменил этаж! Только бы Сергей был у себя!»

Сергей Третьяков крепко спал, но стук в дверь поднял с постели. Спросонок не спросил, кто явился ни свет ни заря. Повернул в замке ключ, и его с ног чуть не сбил удачливый, высокооплачиваемый советской разведкой закордонный агент «Фермер», он же ЕЖ-13. С этой минуты Скоблин бесследно пропал для РОВС, французской полиции, жены, растворился в окутавшем Париж предрассветном сумраке…

3

Хватились Скоблина спустя пару минут. Когда обеспокоенные долгим отсутствием генерала штабисты вышли в прихожую, увидели лишь сиротливо висевшие пальто, шляпу, шарф. Неуверенность в причастности или участии Скоблина в исчезновении Миллера тотчас пропала, никто уже не сомневался, что Николай Владимирович приложил руку к похищению, быть может, убийству. О побеге поставили в известность полицию, попросили дежурного комиссариата безотлагательно подключиться к поиску русского генерала, так как произошедшее за последние сутки было политической акцией.

В комиссариате полиции возникли сомнения.

— Почему настаиваете на политической версии? Отчего отметаете криминально-уголовную? Могли похитить для получения выкупа, что с некоторых пор стало распространенным явлением. Наконец, генерал мог покинуть Францию по сугубо личным делам, не поставив в известность родственников, сослуживцев.

Члены штаба РОВС были возмущены ответом:

— Если не желаете помочь, оповестим через печать об отказе французской полиции расследовать на вашей территории неординарное преступление, вас обвинят в бездеятельности, нерасторопности.

Комиссар Фурье и многоопытный следователь Машле хорошо понимали, что при успешном завершении дела можно рассчитывать на орден Почетного легиона, повышение в должности, звании.

Сразу были подписаны ордера на обыск занимаемого Скоблиным с женой номера в отеле «Пакс» и арест Плевицкой.

Певица встретила непрошеных гостей в халате, непричесанной, еще сонной.

— Вы за Колей, то есть Николаем Владимировичем? К сожалению, его нет, видимо, поспешил в штаб или куда-либо еще по неотложным делам.

— Извольте одеться и проследовать с нами.

— Куда?

— Пока в комиссариат.

— Но зачем?

— Необходимо допросить. Ознакомьтесь с ордерами на обыск.

Французским языком, несмотря на продолжительное пребывание за границей, Плевицкая владела плохо и попросила пригласить переводчика. Первый допрос состоялся в кабинете Фурье.

— Где, с кем были 22 сентября ближе к полудню и позже?

— С мужем. Именно в двенадцать потащила его по магазинам, чего генерал терпеть не может, я же, признаюсь, питаю слабость. Щадя супруга, оставила его в маленьком бистро «У Каролины», сама же выбирала и примеряла наряды, оплачивала покупки, оставила адрес, по которому следовало их доставить. Затем присоединилась к мужу, выпила чашку кофе.

— Сколько времени ездили по городу?

— Не скажу, так как не ношу часов.

— Кто может подтвердить, что генерал Скоблин был неотлучно с вами?

— Хозяин магазина, гарсон в кафе.

— В вашем номере найдена крупная сумма, а именно семь с половиной тысяч франков. Объясните их происхождение.

— В месяц у меня бывает три — пять концертов, за них платят щедро, как положено звезде первой величины.

— Имеете отдельно от мужа банковские счета?

— Да, это удобно.

— Когда последний раз видели мужа?

— Поздно ночью 22-го: отужинали, уснули, проснулась — и уже не застала. Где он, успокойте сердце жены?

Вместо ответа дали подписать протокол допроса.

— Я свободна? — спросила Надежна Васильевна.

— Нет. Вас ждет женский корпус «Пти Роккет».

Певица охнула.

Арестованную доставили в канцелярию парижской тюрьмы. С «Фермерши» сняли отпечатки пальцев, сфотографировали в профиль и анфас, тщательно обыскали — прощупали каждый шов одежды и отвели в камеру предварительного заключения.

Плевицкая переступила порог нового местопребывания (надеялась, временного), обвела отсутствующим взглядом стены, зарешеченное окно, столик с кувшином, кружкой, Библией на французском языке и вспомнила камеру в Одессе, комиссара Шульгу…

Первую ночь спала урывками, просыпалась от кошмаров. Утром попросила у охранницы снотворное, которое держала в отобранном при аресте ридикюле. Ответ был неутешительный:

— Личные вещи без приказа начальника не выдаются.

Плевицкая присела на жесткую койку и снова принялась искать ответ на вопрос: где Коля, что с ним? Если судить по допросу, мужа ищут и не могут отыскать.

«Буду упрямо стоять на своем, как заведенная повторять, что Коля весь день был неотлучно со мной. Счастье, что избежал ареста! Без сомнения, найдет способ вызволить меня на волю если не собственными силами, то с помощью Центра… Обвинения не предъявили… Что произошло? Провалилась операция? Но Коля сказал, что сдал Миллера товарищам из Москвы. Быть может, из-за отсутствия Коли желают отыграться на мне? Но я действительно не имею понятия, где он, — дорого бы заплатила, чтобы получить возможность связаться…»

Вспомнила о заинтересовавших следователя найденных в номере франках.

«Напрасно не положила в банк — нечего было держать при себе такую сумму, оплачивать номер и всякие покупки в магазинах могла чеками. Изволь доказывать, что деньги заработаны честным трудом… В чем подозревают? Колю — понятно, в похищении Миллера, но меня-то? Быть женой генерала, делить с ним кров, хлеб, постель не преступление, о делах супруга могу не иметь ни малейшего понятия: Коля — кадровый военный, умеет хранить всякие служебные тайны даже от близкого человека… Неужели рассчитывают, что упаду духом, раскисну, ослабею и проговорюсь о местонахождении мужа, его участии в захвате Миллера, а раньше Кутепова? Дудки, господа-мсье! Хоть и принадлежу к слабому полу, но довольно сильна духом, ничего не выболтаю, силой не вырвать ни единой тайны!..»

Уснула, точнее, забылась, но тут же разбудил стук в дверь: настало время обеда. К супу и каше не притронулась, лишь выпила бледный, чуть подслащенный чай, пожевала сухарь.

К допросу вышла подготовленной, успев продумать тактику поведения, ответы на возможные вопросы, чтобы не попасть в расставленные сети.

— В чем, позвольте узнать, подозреваете? — не дожидаясь, когда следователь начнет расспрашивать о деятельности мужа, потребовала Плевицкая.

Машле не стал ничего скрывать.

— Пока ни в чем, обвинять прерогатива суда, я лишь подозреваю — для этого много оснований — в соучастии в похищении русского генерала. В самом акте вряд ли участвовали, преступление совершил ваш муж, со временем узнаем его истинную роль: был ли наводчиком или с другими лицами осуществил пленение господина Миллера.

Надежда Васильевна чувствовала себя прескверно — сказывалась проведенная бессонная ночь. Болел затылок, сдавливало грудь, сильнее билось сердце, теряли чувствительность пальцы рук. Но на вопросы отвечала четко и коротко. Не спешила, продумывала каждое произнесенное слово. Чтобы собраться с мыслями, переспрашивала, словно не поняла или страдала глухотой. Несколько раз удалось перехватить инициативу и самой задавать вопросы, чем сердила Машле: следователь с трудом сдерживал гнев.

Когда Плевицкая в очередной раз ушла от ответа, стала вспоминать последние гастроли в Варне, Бургасе, Машле перебил:

— Кто подтвердит, что муж целый день был с вами?

— Уже перечислила кельнера, модистку, хозяина салона, добавлю консьержа в отеле. Впрочем, искать свидетелей ваша обязанность.

— В салон и магазины вы заходили одна, мужа оставляли на бульваре, и он мог отлучиться, тем более что покупки делали долго. Назовите тех, кто подтвердит, что видел вас с мужем с 12.00 22 сентября.

— Кроме названных господ были, без сомнения, и другие. Но я плохо вижу, очки же на улице и при посторонних не ношу. Многие здоровались в кафе, но лиц, простите, не запомнила.

— Наши сотрудники побывали в салоне и кафе, но никто не подтвердил, что видел вас с мужем.

— Не исключайте, что у свидетелей шалит память или, как я, могут быть близоруки, а занятые обслуживанием клиентов модистки, продавщицы в салоне, кельнер в кафе не обратили внимания на моего спутника.

— Консьержка из соседнего с отелем «Пакс» дома дала показания, что 22-го генерал вернулся позже и без вас.

— Она не узнала его, нагруженного покупками, приняла за другое лицо.

Как могла и умела, призвав в помощницы женскую хитрость, Плевицкая боролась, не сдавалась.

«Пока побеждаю я, а не слуги богини правосудия. Но радоваться рано: следователь и комиссар — крепкие орешки, о них легко сломать зубы, с ними держи ухо востро».

— Где сейчас может быть муж?

— Кабы знать, — ответила певица.

— Генерал Скоблин не пожелал быть допрошенным, точно улетучился. Третьи сутки его безрезультатно ищут в Париже и за пределами столицы.

— За мужа переживаю больше полиции. Неужели тоже похитили?

— Организация русских беженцев во Франции считает, что он элементарно скрылся от следствия, суда и возмездия за совершенное преступление.

— Можете привести и другую версию, — усмехнулась Плевицкая. — К примеру, подозревать в измене мне, уходе к молодой любовнице!

Она смотрела дерзко, без страха. Забылись бессонная ночь в тюремных стенах, пережитые волнения, певица обрела нужные ей спокойствие, силы, уверенность.

«Не сдамся, не сломаюсь, не признаю никакой вины! Если дам слабинку — тотчас погибну. Буду играть роль безутешной, любящей и любимой жены, у которой пропал супруг, его поиски волнуют больше, нежели собственная судьба…»

— Вместо того чтобы подозревать меня черт знает в каких грехах, лучше бы поспешили с поимкой подлых похитителей! Промедление преступно, иначе враги увезут мужа и Миллера в большевистскую Россию, и тогда уже ничего не поможет бедным жертвам.

Плевицкая играла сложную драматическую роль с жаром, взволнованно, больше беспокоилась о муже и Миллере, нежели о себе — так должно было показаться комиссару и следователю, которые слушали русскую певицу с вниманием, отдавали должное ее напористости, выдержке, стойкости и не верили ни единому ее слову.

С первой встречи, с первого разговора с подозреваемой Машле и Фурье считали, что Плевицкая в курсе всего, что произошло. Оба были приверженцами лозунга «Франция — французам», считали, что их страна напрасно пригрела эмигрантов, позволив им заниматься политической деятельностью, а потому полагали, что Скоблин причастен к пропаже Миллера, но, опасаясь разоблачения, бежал от возмездия.

4

К концу третьего часа допроса Плевицкая взмолилась о милосердии, пожаловалась на страшную головную боль, недомогание, и арестованную вернули в тюрьму.

Стоило комиссару и следователю выйти на улицу, как их плотным кольцом окружили падкие на сенсации репортеры издающихся в Париже, других городах Франции и за рубежом газет, журналов. Посыпались вопросы: арест известной певицы заинтересовал всех, каждый журналист жаждал подробностей о причастности Плевицкой к исчезновению русского генерала. Пришлось комиссару и следователю поведать о первых шагах следствия.

— Госпожа Плевицкая, по паспорту Винникова, лишь подозреваемая. Задержана временно, до предъявления обвинения или освобождения. Не теряем надежды выйти на след похитителей, дабы арестовать и предать суду. Надеемся, что русский генерал, руководитель военизированной организации эмигрантов, жив, враги не смогли вывезти его из страны и не захотят от него избавиться. Спустя семь лет после пропажи предшественника господина Миллера история повторилась вплоть до деталей: и первый генерал, и второй исчезли в центре Парижа, не оставив следов.

— Как скоро станет известно, что произошло с русскими генералами?

— Почему говорите о Миллере и не упомянули Скоблина — он ведь тоже пропал?

— Перекрыта ли граница? Контрабандисты легко пересекают ее!

Комиссар и следователь переглянулись: многие вопросы ставили в тупик.

В вечерних выпусках газет на видном месте появилось известие о причастности Скоблина к пропаже Миллера, что может подтвердить жена подозреваемого. Обвинение Скоблина поддержала в интервью старшая дочь Миллера:

— Отец крайне нетерпим к врагам, и те платили ему тем же, всеми способами пытались убрать из политической жизни, теперь могли пойти на крайнюю меру. Что касается генерала Скоблина, то он уже подозревался в сотрудничестве с чекистами. Ныне обвинение подтвердилось и, чтобы не стать в глазах товарищей предателем, Скоблин мог покончить с собой.

На справедливый вопрос, где тело самоубийцы, ответа не было. После паузы дочь Миллера напомнила, что столицу прорезает Сена, во многих местах река глубока, еще под Парижем разветвленные катакомбы — скрыть следы преступления не составит большого труда.

Глава канцелярии РОВС князь С. Трубецкой сделал для печати официальное заявление:

«В нашем Российском общевоинском союзе все беспрекословно доверяли генералу Скоблину, никто не подозревал его в предательстве. Когда возникли слухи о том, что генерал имеет отношение к пропаже начальника, он доказал свою непричастность к трагическому происшествию».

Князь напрямую не обвинял Скоблина в исчезновении Кутепова и Миллера, но и не снимал с него вину.

Газеты соревновались в версиях, где одна исключала другие, обрушивали на читателей фантастические истории. Тем временем следователи допрашивали новых свидетелей. С точностью до минуты стало известно, где, с кем находилась певица в злополучный день, было доказано, что Скоблина не было с женой, генерала видели у занимаемого советским полпредством дома, притом не одного, а с тремя другими лицами, одним из которых был Миллер. Да, певица посетила ряд магазинов, сделала покупки, но никто не видел рядом с ней мужа. Арест банковского счета показал, что за последнее время были большие поступления из Португалии, Албании, где актриса не давала концертов. Стало известно, что при генеральской пенсии и скромной зарплате Скоблин приобрел второй автомобиль, взамен разбитого, полностью рассчитался за загородный дом, обставил его, провел водопровод, газ. Генерал владел пакетом акций на многие тысячи франков.

На первой странице влиятельной «Фигаро» чуть ли не аршинными буквами кричало заявление:

Предатель с помощницей-супругой жили на большевистские тридцать сребреников Иуды! Русский генерал продал совесть, честь, друзей! Скоблин предал человека, который верил ему как самому себе, во всем доверял, тем страшнее предательство!

К следователю попала записная книжка Скоблина, когда ее предъявили Плевицкой, Надежда Васильевна смутилась. В книжке рядом с ничего не говорящими записями на страничке 22 сентября Скоблин записал:

Передать Е. К. о свидании в 12 ч. — поговорим. 3 П 6 7 гри.

Следствие ознакомилось и с дневником Скоблина, различными деловыми бумагами в его доме, в штабе, в том числе перепиской с однополчанами и большим списком членов РОВС, с адресами по округам Парижа, сведениями о численности гарнизона Варшавы, вооружении польской армии, управленческих органах РОВС, сметой расходов по отправке в СССР эмиссаров…

Знакомые с финансовыми вопросами эксперты исследовали приходно-расходную книгу Скоблина и Плевицкой и определили, что расходы во много раз превышали доходы, лишь в 1937 году доходы выразились в 45 тысячах франков, истрачено же было 56 тысяч.

В заведенное дело — оно пухло день ото дня — подшили вырезки из газет, журналов, где упоминались Скоблин, Миллер, Кутепов и Плевицкая.

Русская газета «Вестник» успокаивала читателей:

РОВС пережил еще один удар, но этот удар только закалил нас в борьбе, научил и сплотил то основное ядро, которое составляет его силу.

В колонке главного редактора довольно туманно говорилось, что вторично обезглавленный РОВС поспешно выбирает нового начальника, словно колоду карт тасует возможные кандидатуры, среди претендентов на высокий пост началась грызня. Первым, кого прочили в начальники, был бывший командующий Донским корпусом генерал-квартирмейстер Федор Федорович Абрамов, возглавляющий в РОВС 3-й отдел, вторым — генерал А. М. Драгомилов, но он отклонил лестное предложение. В кресло главы РОВС рвался профессор Академии Генштаба генерал-лейтенант А. А. Грушевич. Четвертым претендентом был А. Н. Архангельский, в свое время служивший при Главном штабе, затем в Управлении командного состава Красной Армии, сбежавший осенью 1918-го к Деникину: служба у врагов, пусть непродолжительная, сильно мешала карьере в эмиграции.

В самом штабе и в различных подразделениях РОВС не понравилась борьба за пост нового начальника:

— Коль рвутся сесть в главное кресло, значит, не верят, что Миллер жив — похоронили Евгения Карловича.

5

Комиссар полиции и следователь посчитали своим главным делом отыскать Миллера (и подозреваемого Скоблина), задержать виновных в похищении.

Машле углубился в результаты обысков дома и гостиничного номера Скоблина, еще раз опросил сослуживцев генерала, жильцов отеля, соседей загородного особняка. Всем задавал один вопрос:

— Считаете ли, что Скоблин с женой сотрудничали с русской разведкой, были многолетними агентами Москвы?

Большинство допрашиваемых ответили отрицательно, просили не чернить преданных делу освобождения России патриотов. Директор банка, где супруги хранили сбережения, жена Миллера, вдова Врангеля утверждали, что Скоблин — ярый монархист, как личное горе переживал гибель царской семьи во главе с Николаем II, боролся с поправшими Родину большевиками, если и оказывал иностранцам какую-либо помощь, то не Москве, а Германии.

Наталья Миллер с сыном заявили, что Скоблин был предан их мужу и отцу, Миллер ценил его за ум, честность, верность.

— Присутствовала при одном их разговоре, — вспомнила Наталья Николаевна. — Господин Скоблин дал согласие стать доверенным лицом мужа, хотя тем самым подвергал свою жизнь опасности. На моего супруга и Скоблина поднялась та же рука, которая ряд лет назад расправилась с Кутеповым: у чекистов крайне бедная фантазия, они копируют свои операции.

Сразу после беседы с женой и сыном Миллера следователь отправился в женскую тюрьму, где встретился с заметно осунувшейся Плевицкой.

— Садитесь, мадам. После последней беседы внимательно проштудировал ваше дело и пришел к выводу, что Плевицкая в курсе всей тайной деятельности мужа, мало того, являлась его сообщницей. Поверьте богатейшему опыту человека, который, как говорят у вас на родине, съел собаку в расследовании всяких преступлений: придет время и станет точно известно, что случилось с господами Кутеповым и Миллером, куда скрылся ваш муж. Не теряю веры, что он понесет наказание за содеянное. Настоятельно советую перестать отрицать вину, тем самым затягивать следствие. За помощь в раскрытии преступления суд, без сомнения, смягчит приговор, посчитает, что были втянуты в противоправное дело, действовали против собственной воли.

— Предлагаете сделку? — спросила Плевицкая. — Торгуетесь? Но вы не продавец, я не покупательница. Да, была сообщницей супруга, но не в совершении преступных дел, а как любящая и любимая жена, разделяла с ним радости и горести. Друг от друга не имели тайн, жили общей жизнью. Позвольте спросить, отчего называете Скоблина преступником, виновным в покушении на жизнь своего начальника? Это может утверждать лишь суд, только он имеет право казнить или миловать.

Плевицкая говорила строго, сухо, вполне убедительно.

— Все свидетельствует против Скоблина и вас, улик предостаточно, — стоял на своем Машле. — Если, как выразились, муж любил вас, отчего покинул в беде, трусливо бежал, не забрал с собой, чтобы не попали в тюрьму?

— Муж не сбежал, его схватили те же подлые враги, которые расправились с господином Миллером.

Допрос шел без участия переводчика — следователь довольно сносно изъяснялся по-русски — лишь порой неправильно ставил ударения, запинался, вспоминая нужное выражение.

«Отчего прежде скрывал, что владеет русским?» — недоумевала Надежда Васильевна.

Машле догадался, что беспокоит арестованную, признался, что детство провел в Вильно, позже жил в Бессарабии, где учился в русской гимназии, рад, что беседа проходит без посредника.

— Разве мы беседуем? — с усмешкой спросила Плевицкая. — Если это не очередной допрос, а, как изволили выразиться, беседа, позвольте откланяться. И еще прикажите, чтобы вернули необходимые для поддержания здоровья таблетки, — не дожидаясь, когда ошарашенный дерзостью следователь вызовет охрану, шагнула к двери, на пороге обернулась. — В одиночестве одолевает тоска, ее чуть скрасит чтение, но в камере лишь Библия на французском языке. Будьте любезны, помогите передать Библию, которая осталась на вилле.

— Можно приобрести новую.

— Старая мне дорога, много лет держала ее у изголовья, читала перед сном.

Просьбу выполнили. Но перед тем как отдать священное писание христиан, Машле перелистал книгу, обратил внимание на карандашные пометки.

«Подчеркивала мудрые мысли?»

Следователю не пришло в голову, что карандаш отмечал страницы и буквы, которые требовались для шифрования.

В первую же ночь, когда за дверью смолкли шаги охранников, Плевицкая во мраке хлебным мякишем тщательно стерла в книге все карандашные пометки. Уснула с чувством выполненного долга. На следующий день написала прошение о позволении взять из дома сугубо женские вещи — белье, чулки, мыло, кремы.

Плевицкую повезли в Озуар ла Ферьер. Двухэтажный особняк из серого камня, с черепичной крышей, усыпанным сухими листьями крыльцом выглядел неухоженно, сиротливо, картину запустения дополняли закрытые ставни.

В сопровождении адвоката Малышевского, следователя и полицейского Надежда Васильевна прошла по бетонной дорожке к дому, дождалась, чтобы сорвали с замка листок с печатью, повернула в замочной скважине ключ. С грустью оглядела гостиную, где на мебели лежал слой пыли.

— Поторопитесь, мадам, — попросил Машле.

Плевицкая не шелохнулась.

— У вас мало времени, — повторил следователь, но певица пребывала в прострации.

Сопровождающие арестованную переглянулись. Машле собрался сказать что-то ободряющее, но слова не понадобились: Плевицкая встрепенулась и беззвучно заплакала. Когда справилась с волнением, созналась, что расчувствовалась из-за встречи с родными стенами, где все напоминает о счастливом, безоблачном прошлом, где были и любовь, и счастье.

Надежда Васильевна прошла в спальню, следователь не отходил ни на шаг.

— Не вижу расчетной книги, она лежала на полке. Еще нет папки с рецензиями на мои выступления.

— Все это приобщено к делу, — успокоил Роше. — Продолжаете считать себя невиновной?

— Конечно, был бы рядом супруг, легко это доказал.

— Не живите иллюзиями: вряд ли увидим господина генерала, который ко всему прочему предал и вас.

Плевицкая не стала защищать своего Колю. Отобрала в гардеробе нужные вещи и лишь затем, резко обернувшись, спросила:

— Считаете, что муж меня бросил, как элементарно бросают нелюбимых, которые мешают любовной интрижке? Я хорошо знаю Николая Владимировича, он способен на многое, но только не на предательство.

Она играла возмущенную особу, нисколько не сомневаясь, что Николай Владимирович благополучно покинул Францию, находится в безопасности, прилагает усилия, чтобы вызволить жену на свободу, и тогда все, что произошло, станет казаться жутким сном…

Надежда Васильевна взяла себя в руки и стала отбирать пузырьки, баночки с косметикой.

— Отчего муж настойчиво добивался встречи с господином Деникиным? Не собирался ли похитить и этого генерала? — гнул свое Машле.

— Не имела привычки совать нос куда не следует, тем более в дела мужа. С Антоном Ивановичем Коля и я не виделись довольно давно: Деникин крайне нелюдим, ведет в Севре замкнутый образ жизни, сторонится политики. Когда предложили возглавить какой-то отдел в РОВС, ответил, что не продает душу дьяволу.

Она обвела взглядом гостиную и пожалела, что не удалось уничтожить в тайнике документы, которые доказывали многолетнее и успешное сотрудничество с разведкой СССР Скоблина и Плевицкой. Хотелось верить, что компрометирующих бумаг в доме уже нет, по приказу резидента НКВД в Париже документы своевременно забрали, они не будут фигурировать на предстоящем суде.

Уже в автомобиле, не отрывая взгляда от проносящихся за окном полей с перелесками, спросила:

— Судя по вопросам, которые задавали, считаете мужа предателем белого движения, банальным похитителем, а меня большевистской шпионкой?

Машле подтвердил и добавил, что все говорит за то, что два русских генерала похищены или убиты по приказу из Москвы, это произошло не без участия мужа певицы.

— Господа Кутепов и Миллер стали главными врагами чекистов, и те избавились от них руками вашего мужа.

— Это домысел, поклеп на честнейшего человека. Суду потребуются факты, а их, как понимаю, нет.

— Факты будут, притом такие, что не сможете опровергнуть, — пообещал следователь.

6

Факты участия Скоблина и Плевицкой в похищении (или устранении) двух начальников РОВС искали не только в занимаемом Скоблиным и его женой номере отеля, на вилле, но и с санкции прокурора республики в так называемом в Париже «Русском доме» — клубе советского посольства, где с некоторых пор заседала комиссия по возвращению русских эмигрантов на Родину. «Русский дом» не имел дипломатической неприкосновенности, и во время обыска изъяли документы, проливающие свет на весьма странную деятельность комиссии, в частности, оплату услуг осведомителей, сведения о военном прошлом беженцев, их политической благонадежности и прочем. О связях Скоблина и Плевицкой с советской разведкой, их контактах с сотрудниками посольства, консульства ничего не было.

С опозданием провели криминалистическую экспертизу принадлежащей Плевицкой Библии на русском языке: на некоторых страницах отыскали следы химического состава, каким пользуются для тайной переписки.

«Жаль, позволил арестованной уничтожить пометки…» — посетовал следователь и, когда поведал Плевицкой о выводе криминалистов, услышал:

— Библию приобрела в книжной лавочке. Книга была подержанной, отметки могли принадлежать прежнему хозяину.

— При вашем высоком достатке и потрепанная книга?

— Искала Библию на русском, как увидела, купила не раздумывая.

У следователя возникли сомнения в выводе криминалистов — те могли принять за шифр простые карандашные пометки. Еще Машле отметил завидные крепкие нервы подследственной: «Воля сильная, мадам не откажешь и в железной логике. Но вряд ли будет долго упорствовать: спесь сойдет, выдержка изменит. Начнет путаться в показаниях и поймет, что проиграла. Подтолкну к чистосердечному признанию».

Он понимал, что имеет дело с сильным противником, но тем дороже победа.

На какое-то время следователь оставил Плевицкую в покое и переключился на расследование странного груза, который, минуя таможню, подняли на борт «Марии Ульяновой». Узнать, что было в ящике, стало возможным после прибытии парохода во Францию.

— Что погрузили на борт? Ящик был довольно большого размера, более полутора метров, почти в человеческий рост, — спросили капитана судна, и получили исчерпывающий ответ:

— В ящике увезли первоклассную, высоко ценимую женщинами французскую косметику. Приобретали оптом по заказу депутатов Ленсовета для подарков работницам-ударницам. Груз отмечен в судовом журнале.

— Пошлина заплачена?

— Конечно, в торговом представительстве имеется квитанция.

— Отчего излишне поспешно, не завершив разгрузку, покинули Францию?

— Отплыли согласно графику.

— Но груз…

— Посчитали, что будет дешевле вернуть шкуры в Ленинград, нежели платить неустойку за просроченную швартовку. Как капитан, обязан беречь валюту, которая принадлежит народу моей страны.

— По какой причине после отплытия не зашли ни в один порт?

— Ни в Данцинг, ни в Гамбург не заходили, чтобы не терять время. Команда не нуждалась в свежих продуктах и пресной воде — запаслись впрок.

— Нами перехвачена радиограмма, переданная Москвой в адрес советского посольства в Париже, где спрашивается: «Грузите ли аэроплан?» Не имели ли в виду под аэропланом господина Миллера?

— Вопрос не по адресу, задайте его отправителю.

Следственная группа возлагала большие надежды на показания Плевицкой, рассчитывала, что русская певица устанет от одиночества, пожелает излить душу, выдаст местонахождение мужа, поведает о его роли в преступлениях. И чтобы ускорить признание, подселили к Надежде Васильевне «наседку».

Плевицкая очень обрадовалась подруге по несчастию, как заведенная стала жаловаться на несправедливый арест, ужасные тюремные условия, короткие прогулки в тюремном дворике, головные боли, участившееся сердцебиение, вспоминала гастрольные поездки по странам, концерты, поклонников…

«Наседка» слушала и ждала, когда русская обмолвится о муже, его тайной деятельности, попросит оказать помощь в передаче на волю записки. Но Плевицкая говорила буквально обо всем, но только не о том, что интересовало следствие, и «наседку» убрали.

— Русская предельно осторожна, — доложила о неудавшейся миссии «наседка». — По-женски хитра, не по-женски мудра. Обладает крепкими нервами, хотя жалуется на всякие недуги. Плачет лишь по ночам. Не устает твердить о невиновности, больше беспокоится о муже, нежели о себе. О политике ни слова, тем более о делах мужа, словно не в курсе их.

Снова очутившись в полной изоляции от мира, Плевицкая часами сидела на койке, устремив потухший взгляд в одну точку на стене. Перестала смотреться в зеркало, не красилась, порой забывала утром причесываться. Лицо приобрело нездоровый землистый цвет. Пожаловалась надзирательнице на боли в животе, тюремный врач поставил диагноз нефрит, что певица восприняла с полным безразличием.

Однажды попросила бумагу, ручку, чернильницу.

— Одумалась! Будет писать признание! — обрадовались в следственной группе.

Два дня с несвойственным ей прилежанием Надежда Васильевна заполняла листы корявыми строчками, но было это не признание в соучастии в похищении, работе на зарубежную разведку, а новые воспоминания, дополнение к двум изданным книжкам. На третий день желание писать пропало.

«Не мастерица сочинять, — поняла певица. — Не надо рядиться в чужую одежку. Прежние воспоминания не записывала, а рассказывала. Тяжелее сочинительства работы нет, легче спеть два отделения, нежели настрочить пару страниц… К тому же рядом нет помощников, да и тюремная обстановка не располагает к творчеству, закрылось рахманиновское издательство «Таир», некому оплатить типографские расходы. Вырвусь на свободу и уговорю самого талантливого из наших русских в Париже записать новые главы, где будет много сенсационного, но ни слова, ни намека на работу «Фермерши»: моя с Колей тайна принадлежит не нам…»

Когда в минуту безудержной тоски, полного отчаяния, безысходности явилась мысль о самоубийстве, Плевицкая тряхнула головой, сжала кулачки, ударила ими себя по коленям: «Прочь! Это дьявол нашептывает на ухо, но я не сдамся! Дождусь суда — приговор должен быть оправдательным!»

7

Прописанные тюремным врачом снотворные таблетки помогали мало — после приема лекарства чуткий сон наступал ненадолго и сменялся изнурительной бессонницей. Чтобы наконец-то уснуть, повторяла про себя строки Клюева:

Я надену черную рубаху

И вослед за мутным фонарем

По камням двора пойду на плаху

С молчаливо-ласковым лицом…

Утром по сигналу одевалась, проглатывала безвкусную осточертевшую овсяную кашу, выпивала жидкий желудевый кофе, жевала булочку и вновь укладывалась лицом к стене.

«Не буду распускаться и паниковать, иначе лишусь рассудка».

В тишине и одиночестве хорошо размышлялось о том, что привело в тюрьму. Плевицкая спрашивала себя: кто виноват в случившемся, что заставило мужа бежать, а ее оказаться под арестом? Было предательство или это рок, судьба? Отчего Коля не позвонил в отель, не предупредил о грозящей опасности, не посоветовал, как ее избежать? Не имел возможности, был далеко от Парижа, опасался звонить, так как телефон прослушивался?

«Напрасно меня с Колей подозревают в измене. Да, мы сотрудничали с Москвой, но это наша родина, выходит, были патриотами. Смотря с какой стороны взглянуть на секретную работу, с одной — шпионаж, с другой — помощь Отчизне в борьбе с происками ее врагов. Рада, счастлива, что моим напарником, партнером, а не только мужем, любовником оказался именно Коля, после бездумной молодости с неудачными замужествами могла опереться на настоящего, сильного, умного мужчину… Следователи неустанно твердят, что Коля большевистский агент, а я его сообщница, но доказать это не могут: ничего компрометирующего при обыске не нашли, крупным суммам в банке есть оправдание, в Колином дневнике ничего не поймут, шифровки Центра после прочтения уничтожены…»

Когда снова вызвали на допрос, обрадовалась возможности увидеть живые лица, отвести душу разговором. В сопровождении охранницы не шла, а, казалось, летела, но стоило войти в комнату, замерла и интуитивно отступила.

За столиком сидела Наталья Миллер, за спиной генеральши стояли Роше, Машле, адвокат Рабле, у окна — комиссар Фурье.

Плевицкая не ожидала увидеть мадам Миллер. Вначале испугалась, затем заулыбалась:

— Боже, Наталья! Спасибо, милочка, что не забыли! Бесконечно благодарна за внимание! Нет слов, чтобы выразить печаль по поводу пропажи господина Миллера! Раз пришли, значит, не верите слухам, поклепу!

Наталья Николаевна не стала ждать, когда Плевицкая закончит благодарить, оправдываться, бросилась к певице.

— Сжальтесь, поимейте сострадание! Где Евгений Карлович? Мне больше не к кому обратиться с таким вопросом! Успокойте израненное сердце известием, что он жив! Пусть в неволе, в заточении, но жив, не казнен в Совдепии!

Надежда Васильевна успела справиться с оторопью, обняла Миллер.

— Хотела бы порадовать, но, увы! к глубокому сожалению, ничего не ведаю о Евгении Карловиче. Если бы знала — не скрыла!

— Готова услышать любое, даже самое страшное. Газеты пишут одно, вокруг говорят другое — не знаю, кому верить!

— Знаю меньше вашего, особенно в последний месяц, когда оказалась брошенной в холодные стены. Днем и ночью молю Всевышнего одарить наших мужей здравием! Верю, что все образуется, Евгений Карлович и мой Коля снова будут рядом! Никто на белом свете не понимает вас, как я, мы в одинаковом бедственном положении, но вы дома, с детьми, я же лишена свободы!

Надежда Васильевна поддержала Наталью Миллер, иначе та, потеряв силы, сползла бы на пол, и продолжала успокаивать:

— Был вещий сон, он поведал, что наши мужья найдутся, пусть не завтра, а позже. Только не надо терять надежду. Наберемся терпения. Пока же заступитесь за бедную, покинутую всеми Дёжку из курской глубинки. У вас колоссальные связи, вхожи даже к коронованным особам, вас уважают, и кому как не вам замолвить за меня словцо!

— Что предпримете, если выпустят?

— Поеду за мужем.

— Знаете, где он?

— Сердце подсказывает, что увезли в Россию и чинят там неправедный суд. Найду, если спрятали под семью замками! Пройду сквозь любую стену. Упаду на колени перед извергами, слезами умою их ноги, стану молить не чинить расправу над пленниками. Пусть посылают в ужасные сибирские лагеря или на Соловецкие острова, лишь бы не лишали жизни!

Все, кто присутствовал при этой сцене, лелеяли надежду, что свидание двух генеральш подтолкнет подследственную к даче показаний, признанию вины, но Плевицкая продолжала жаловаться на охватившее ее горе, жалела попавших в полон генералов.

Когда заплаканная Миллер покинула комнату свиданий, Роше предложил Плевицкой присесть.

— По показаниям свидетелей, певица Плевицкая неравнодушна к деньгам, при любой покупке торгуется, спорит с антрепренерами, когда дело доходит до оплаты ее выступлений. Поэтому обрадую. По нашему запросу сделана ревизия счета господина Скоблина. Оказалось, что сумма его вклада за минувший год удвоилась, так же обстоит и с вашим счетом. Разъясните: от кого и откуда поступили деньги?

— Свой счет знаю, поступления исключительно за выступления, приплюсуйте к ним проценты.

— За два месяца до исчезновения ваш супруг снял со счета восемь тысяч франков. Зачем понадобилась такая сумма?

— Были затраты — ремонт автомобиля, перепланировка виллы, приобретение мебели. Еще справил парадную шинель, зимнее пальто, подбитое медвежьим мехом. Немало денег стоила поездка в Ниццу…

— У вас нашли доллары, лиры, марки. Отчего не сдали в банк?

— Не везде и не все приобретается по чекам, необходимы наличные. Валюта нужна и в зарубежных гастролях.

— Знаком вам господин Эфрон?

— Впервые слышу это имя.

— Так зовут супруга известной в эмигрантских кругах поэтессы Цветаевой. Бывший поручик работал в бюро по возвращению русских на родину, как и господа Кутепов с Миллером, пропал в один прекрасный день, оставив жену соломенной вдовой и сиротами сына с дочерью. По нашим сведениям, Эфрон Сергей, как и генерал Скоблин, работал на спецслужбу СССР.

Роше не сказал, что Эфрон занимался вербовкой русских эмигрантов, склонял их к сбору сведений об антисоветских организациях во Франции, Германии, за что ему обещан советский паспорт, имелись сведения, что Эфрон принимал участие в убийстве бывшего советского разведчика-нелегала, невозвращенца Игнаса Рейсса и ближайшего помощника Троцкого Клементиса.

— Невозможно поверить, что неоднократно встречались с Цветаевой и не были знакомы с ее мужем, — продолжал Роше, крутя в руке сигарету. — Есть прямая связь господ Скоблина и Эфрона — оба занимались противоправной деятельностью в пользу иностранного государства.

Видя, что Плевицкая продолжает упрямо стоять на выбранной ею линии защиты — все отрицать, следователь прекратил допрос. Вызвал охранника, приказал вернуть арестованную в камеру. На прощание «обрадовал»:

— В интересах следствия ваш арест продлен на месяц. Дело довольно сложное, в нем затронуты интересы нескольких государств, Франция обязана сохранить престиж, не вмешиваться в противостояние российской военизированной организации в эмиграции и Советского Союза.

— В чем конкретно меня обвиняют? — не могла не спросить Надежда Васильевна.

— В шпионаже, в пособничестве мужу.

— Жена не обязана показывать против собственного супруга!

— Откуда такие познания в судопроизводстве?

— Мне крайне мало привелось учиться, поэтому занималась самообразованием, как до меня делали писатель Горький, певец Шаляпин, достигшие вершин славы, не имея университетских дипломов. Жаль,

нет мужа, он бы перечеркнул все обвинения.

— Считаете, что господина Скоблина нет в Париже?

— Если бы был, непременно пришел мне на помощь.

«Известия». 1937. 27 сентября:

Белоэмигрант Бурцев заявил в парижской печати: «Генерал Скоблин — это новый Азеф. Я являюсь ярым врагом большевиков, но СССР не имеет никакого отношения к этому делу. Похищение было совершено немцами. Правительственные круги Германии желали избавиться от генерала Миллера, который хотя не был франкофилом, был нейтральным. Что же касается Скоблина, то он находился в тесной связи с русскими белогвардейцами в Берлине и организовал отправку большого числа авантюристов на помощь генералу Франко…»

«Известия». 1937. 28 сентября:

Расследование установило, что Скоблин входил в организацию белогвардейских генералов, занимающихся вербовкой бывших офицеров врангелевской и деникинской армий, проживавших во Франции, Германии и на Балканах, для формирования из них «Русского добровольческого корпуса». Этот корпус должен был влиться в германскую армию «в соответствующий момент». Миллер, как и Деникин, были противниками открытия в Париже вербовочных пунктов. Скоблину было, по-видимому, поручено его германским начальником ликвидировать Миллера, а затем Деникина.

Б. Александровский. «Из пережитого в чужих краях». М.: Мысль, 1969:

Известие об этом аресте поразило всю эмиграцию, как удар грома. Как? Арестована Плевицкая, заставлявшая плакать и рыдать зарубежных россиян своим исполнением песен? Та самая Плевицкая, которая в качестве жены начальника корниловской дивизии ген. Скоблина была неизменной участницей чуть ли не всех банкетов, собраний и праздников, справлявшихся под сводами галлиполийского собрания, и сама участница гражданской войны и галлиполийской эпопеи!

В. Набоков. «Постановщик картины». Бостон, 1943:

Ни разу в ходе расследования она не изменила позиции убитой горем невинности. Французская полиция проявила полное безразличие к делу, хотя и располагала ключами к разгадке, исчезновения русских генералов были чем-то вроде забавного национального обычая. Создавалось впечатление, что Сюрте знало о механизме фокусов исчезновения людей больше, чем позволяла обсуждать вслух элементарная дипломатическая мудрость. Большой сенсации не произошло, русская эмиграция оказалась вне фокуса внимания. По забавному совпадению и германские, и советские агентства печати лаконично сообщили, что в Париже двое русских генералов скрылись с денежным фондом белой армии.

Тасэвэн, секретарь следственной комиссии министру иностранных дел Франции:

Не подлежит сомнению, что около генерала Миллера находились крупные агенты ГПУ. Ничто не доказывает, что Скоблин был единственным и даже весьма важным. Миллер находился в сети, расставленной большевиками.

Бесспорно, его похищение является делом рук ГПУ, которое благодаря большому количеству своих сотрудников-агентов, введенных в РОВС и его ближайшее окружение, не имело особых трудностей для заключения генерала в ловушку.

П. Струве, журнал «Иллюстрированная Россия». Париж, 1937:

Когда Кутепов, вождь в полном смысле, был убран, советское проникновение стало возможным. Достаточно было поставить двух-трех изменников на командные посты военной организации, построенной на позиции безоговорочной дисциплины, в том числе Скоблина, сгруппировать вокруг себя своих же бывших подчиненных, наиболее слепо им верящих. Они использовали этих «товарищей», сделав из них бессознательное оружие Советов. Эта маленькая, но сугубо опасная ячейка скоро распространит свои щупальца.

Глава одиннадцатая

Роль, сыгранная до конца

Из края в край,

Из града в град

Могучий вихрь

Людей метет.

Федор Тютчев

1

Обвинительное заключение занимало семь страниц плотно отпечатанного текста. — Распишитесь в получении и ознакомьтесь. Плевицкая недоуменно взглянула на листы. — Простите, господа, я не читаю по-французски. — Но почти двадцать лет живете в Париже.

— Не все годы, — уточнила Надежда Васильевна. — Тем не менее говорю с грехом пополам, читать, увы, не научилась.

Пришлось обвинительное заключение (а с ним и другие документы) переводить на русский.

Плевицкая Надежда Васильевна, урожденная Винникова, по мужу Скоблина, постоянно проживающая на территории Французской Республики, без подданства предавалась суду присяжных заседателей.

…22 сентября 1937 года проявила себя участницей покушения на личную свободу генерала Миллера Е. К., сделала это с заранее обдуманными намерениями…

Будучи на семь лет старше мужа, Скоблина-Плевицкая имела огромное на него влияние, была в курсе действий мужа, принимала деятельное участие во всех его начинаниях, получала на свое имя шифрованные письма и документы политического назначения. Свидетели называют ее злым гением Скоблина. Экспертиза домашних счетов супругов показала, что они жили значительно шире своих средств, существовали другие, скрытые ими тайные доходы…

В обвинительном заключении деликатно не называлась страна и ее разведка, на которую работали обвиняемая с мужем.

1. При аресте г-жа Плевицкая хотела утаить от властей записную книжку мужа, в которой отмечено свидание с Миллером.

2. Г-жа Плевицкая имела недостаточно легальных средств для того образа жизни, который вела.

3. Из показаний г-жи Плевицкой явствует, что в день похищения ген. Миллера супруги не расставались до 19 час. 30 мин.

4. Г-жа Плевицкая пыталась создать алиби мужу, будто он был с ней в ателье.

5. Поведение г-жи Плевицкой после ареста говорит о ее предварительном сговоре с мужем.

6. Г-жа Плевицкая имела влияние на мужа, была в курсе его дел, не могла не знать о готовящемся покушении на Миллера.

На основании вышеизложенного г-жа Плевицкая-Скоблина (Винникова)

Надежда Васильевна предается суду. Николай Скоблин также предается суду, но заочно, обвиняясь в том, что лишил свободы и держал в заключении ген. Миллера, учинил над ним насилие с заранее обдуманными намерениями…

Суд назначался на 5 декабря 1937 года, обещал быть скандальным, а потому привлек внимание общественности. Проходил в главном вместительном зале Дворца правосудия.

Ровно в час дня вошли председатель суда Дельгорг и заседатели. Ударил гонг. Процесс начался.

Плевицкая сидела на скамье подсудимых за перегородкой, одетая в доставленное с воли кашемировое платье. Одеваясь, с грустью отметила, что изрядно похудела.

Когда ослепили вспышками фотокамер, перестала горбиться, приосанилась.

«В газетах нельзя выглядеть подавленной, тем более виноватой…»

Председатель сделал необходимое предисловие, напомнил, что дело сбежавшего от правосудия Скоблина разберут заочно после вердикта по делу его жены, через переводчика обратился к подсудимой:

— Вам понятно обвинение?

— Да, ваша честь, — ответила Плевицкая. — Но желаю сделать заявление. Прошу исключить из обвинения мое влияние на мужа — это более чем смешно: любая любящая жена в той или иной степени оказывает на мужа влияние, а порой главенствует в семье, делает это тактично, не подрывая авторитет супруга.

В зале возник шум: певица оказалась строптивой, такая не признает вины, не станет вымаливать прощение.

— У вас еще будут возможности делать заявления, пока с ними повремените, — потребовал Дельгорг, но Плевицкая не подчинилась.

— Все пункты обвинения абсурдны, обвинение построено на песке и легко развалится как карточный домик!

Вновь защелкали затворы аппаратов — заявление русской певицы всколыхнуло репортеров.

«Пусть снимают, пусть читатели видят меня несломленной», — пожелала Плевицкая, всем своим видом демонстрируя невиновность.

— Слово предоставляется подсудимой. Расскажите о себе то, что пожелаете, — предложил судья.

— Что именно? — спросила Плевицкая.

— Например, о жизненном пути, который привел в этот зал.

— О себе, начиная с детства, уже поведала в двух книгах. Что касается проведенных в эмиграции годах, рассказала на предварительном следствии.

— Замужем были дважды?

— Четырежды. Последний брак, на счастье, удачный.

— Имеете связь с бывшими мужьями?

В зале вновь поднялся ропот: публику удивило ничем не обоснованное, бесцеремонное вмешательство судьи в личную жизнь подсудимой. Дельгорг это понял, не стал настаивать, перешел непосредственно к деятельности РОВС, но защитник актрисы адвокат Филоненко заявил протест:

— Суд неправомочен разбирать работу эмигрантского объединения, к слову, зарегистрированного и разрешенного во Франции. Высокий суд может лишь определить степень участия моей подзащитной в пропаже генерала Миллера, именно пропаже, а не в похищении, тем более не умерщвлении, так как это не доказано!

— Миллер пропал не по собственной прихоти, неосторожности, а в результате преступных действий неких сил, — уточнил прокурор. — Эти силы незаконно проникли на территорию Франции и осуществили похищение с помощью подсудимой и ее мужа!

Прокурор не согласился с формулировкой обвинительного заключения, где Плевицкая называлась соучастницей, тогда как была активной исполнительницей насилия над личностью, и потребовал вызвать в качестве главного свидетеля советского посла Потемкина Владимира Петровича. Судья проигнорировал требование.

Филоненко не сдавался:

— Прошу обратить внимание на последнее письмо Миллера! Оно недостоверно, это фальшивка, направленная на увод суда в нежелательную сторону! Не было почерковой экспертизы!

Нанятый РОВС адвокат Рибо напомнил, что русская эмиграция в своей основе состоит из остатков союзнических армий, призвал присяжных вынести справедливый вердикт, осудить вдохновителей преступлений:

— В нашей Франции царила и должна царить справедливость, любое преступление не должно быть прощено!

Вновь попросивший слово защитник сослался на показания офицера Добрармии Саввина, утверждавшего, что похищение Миллера — дело рук испанской агентуры, к сожалению, важный свидетель отсутствует.

После перерыва начался допрос обвиняемой.

— На следствии вы заявили, что не знали о подготовке покушения на генерала. Подтверждаете показание?

— Да. Клянусь, что о пропаже, именно пропаже, а не покушении узнала лишь после ареста, — твердо ответила Плевицкая.

— Назовите источники доходов, откуда к вам поступали деньги. Судя по счету в банке, приобретении дома, двух автомобилей, вы жили не по средствам.

— Все финансовые дела вел исключительно муж. Супруг имел генеральский пенсион, получал за службу в РОВС, как мой антрепренер имел прибыль от концертов. Лично я высокооплачиваемая певица, получала хороший гонорар за сольные выступления, запись на грампластинки. Немало драгоценностей вывезла из России, часть продала, деньги положила в банк под проценты.

— Известно, что давали концерты в пользу больных, в частности в Америке, сбор за одно выступление передали детям советских служащих, за что подверглись обструкции в русских газетах Штатов.

— Никогда не забываю про неимущих соотечественниках за рубежом. Помогать деньгами малюткам советских работников в Америке не имело смысла: эти ребятишки живут в обеспеченных семьях.

— Почему в России вас называли «Красная матушка»?

— На моей родине матушками с любовью кличут женщин бальзаковского возраста, прилагательное «красная» значит «радостная», «дорогая», «праздничная». Если заинтересовали мои прозвища, то окрестили еще «Соловушкой».

Несколько человек в зале зааплодировали, пришлось судье призвать к порядку.

На требование рассказать, как подсудимая провела 22 сентября минувшего года, Плевицкая почти дословно повторила то, что показала на предварительном следствии.

— Свидетели утверждают, что Скоблин находился под вашим влиянием, так сказать, был под каблуком. Напрашивается вывод: генерал был простым исполнителем, вы же руководительницей, вдохновительницей противоправных действий.

— Как любая на свете женщина, во имя семейного благополучия, всегда и во всем подчинялась воле мужа. Захватывать в семье власть, верховодить мужем — значит разрушить мирный уклад. Муж опытнее и мудрее меня, имеет высшее воинское образование, способен командовать, вести за собой целые армии и не мог танцевать под дудку слабой, беззащитной жены.

Плевицкая победно взглянула в зал, затем на заседателей и по их реакции поняла, что выиграла в схватке первый раунд.

«А публика явилась из праздного любопытства поглазеть, как судят известную певицу, чтобы увидеть, как от пережитого лишусь чувств, зальюсь слезами — не дождутся!»

— Приглашается свидетель Деникин!

Плевицкая привстала: Антона Ивановича последний раз встречала в Константинополе, куда генерал-лейтенант приплыл из Феодосии на британском миноносце сразу после сдачи командования Врангелю. Деникин запомнился хмурым, насупленным, чем-то или кем-то смертельно обиженным. Сейчас был не в военной форме, а в партикулярном костюме-тройке. Четко печатая шаг, держа на локте трость с монограммой, прошел к кафедре, встал за нее.

— Желаете говорить по-французски? — спросил секретарь.

Бывший главком вооруженных сил юга России ответил:

— Только по-русски.

Допрос важного свидетеля начался с уточнения: состоит или нет генерал в родственных связях с подсудимой?

— Никак нет, — ответил Деникин. — Обвиняемую видел на концерте, слышал на граммофонной пластинке. Что касается заочно судимого генерала Скоблина, то одно время он служил под моим началом.

— Имели со Скоблиным контакты во Франции?

— Встречались редко, от случая к случаю, перебрасывались парой-другой фраз и расходились каждый по своим делам. Последний раз был излишне назойлив, предлагал съездить на инспекцию русской части, но я отказался.

— Чем это объясните?

— Был несимпатичен, чувствовалось, что прячет камень за пазухой, так сказать, человек с двойным дном.

— Подозревали в большевизме?

— Не в принадлежности к партии, а в приверженности ее идеям. Известие, что причастен к пропаже генерала Миллера, кстати, его исчезновение до мелочей похоже на случившееся с генералом Кутеповым, не удивило, лишь убедило, что был во многом прав, подозревая Скоблина.

— Если бы своевременно доложили о подозрениях, он бы давно был судим, сейчас не разбиралась его деятельность, приведшая к трагедии.

— Простите, но я, к вашему сведению, не доносчик! И что бы доложил? Что Скоблин звал поехать, но я не имел на то желания?

— Вы его опасались?

Вопрос не понравился, Деникин ответил вопросом:

— Считаете меня трусом?

— О нет, вы не так меня поняли, — извинился судья и позволил задать вопросы прокурору.

— Как давно отошли от политики?

— С той минуты, как покинул многострадальную Родину.

— Имеете ли доказательства связи Скоблина с политической разведкой другого государства?

— Искать и предъявлять доказательства дело следствия, а сейчас суда. Интуитивно чувствовал, что Скоблин ведет двойную игру. Предвижу вопрос о мадам Плевицкой. Считаю, что если она не помогала мужу в его черных делах, то по крайней мере была о них прекрасно информирована.

Вопросы иссякли. Не глядя по сторонам, с гордо поднятой головой Деникин покинул зал.

Следующим давал показания генерал Шатилов. Он заявил, что считает чету Скоблиных виновными. Без всяких сомнений, жена знала о делах мужа, была его злым гением, быть может, оказывала помощь. Скоблин интриговал, разжигал недовольство деятельностью начальника, желал занять его пост и для этого мог пойти на самые крайние меры, дабы освободить желаемое кресло.

Когда спросили, как часто свидетель встречал Плевицкую с госпожой Кутеповой, где происходили встречи — на прогулках, собраниях, Надежда Васильевна опередила Шатилова:

— Я не дружила с Лидией! Однажды пригласила на концерт, за что она благодарила. На последней случайной встрече на чем свет стоит поносила Шатилова!

На этом первое заседание завершилось. Плевицкую вернули в тюрьму. Публика разошлась по домам, редакциям.

На очередном заседании показания давал необычный свидетель — стоило назвать его имя, как репортеры ринулись занимать выгодные места, откуда снимки получались лучше.

— Господин Беседовский!

Бывший сотрудник советского посольства в Париже, невозвращенец с 1929 года (из посольства на рю де Грегель бежал через забор), был взволнован, то и дело расстегивал и застегивал пуговицу на сюртуке.

— Знали подсудимую?

— Имел удовольствие видеть и слышать на сцене. Как-то о ней проговорился Янович, который у нас считался архивариусом, на самом деле ведал всем аппаратом ОГПУ во Франции. В приватной беседе признался, что деятельность РОВС освещается для Москвы изнутри, у чекистов нет тайн о белоэмигрантском движении, главный осведомитель близок к руководству, мало того, входит в него.

— Назвал фамилию осведомителя?

— Намекнул, что он генерал, а супруга из мира искусств.

— Где Янович? Необходимо вызвать для дачи показаний.

Беседовский развел руками.

— Это невозможно, он покинул Францию сразу после пропажи господина Миллера. В Москве, по моим сведениям, арестован, быть может, уже расстрелян по приказу генерального комиссара госбезопасности Советского Союза.

— Вы живете в Европе довольно давно, что подтолкнуло принять решение не возвращаться на родину?

— Опасался за жизнь детей, жены, свою собственную. Желал обрести реальную, а не призрачную свободу.

В Париже, а следом в Европе Беседовский стал известен после выхода его книги «На пути к термидору», где поведал о работе советских спецслужб, агентах НКВД, внедренных в различные организации и работающих под крышей посольств. Советник полпредства, затем поверенный в делах СССР во Франции (а до этого в Варшаве, Южной Америке, Токио, Харбине) обладал богатой информацией, в том числе секретной, пытался издавать газету «Борьба», создать партию беглецов из России и с радостью принял приглашение участвовать в шумном политическом процессе.

В перерыве публика с жаром обсуждала в коридоре ход судебного разбирательства:

— Русскую певицу загнали в угол, откуда нет выхода.

— Думаете, сознается? Пока все отрицает, держится стойко.

— Глядя на нее, не скажешь, что боится приговора: кокетничает, позирует…

— Играет на публику, как делала всю жизнь. Ныне исполняет роль жертвы. Защищает лишь себя, о муже ни слова. Между прочим, суд менее строг к женщинам, которых мужья толкнули на преступление.

— На ее месте оделась бы скромно, как монашка, она же в котиковой шубке.

— Шубку дали, чтоб не мерзла. Очень бледная, щеки запали, руки дрожат, смиренно держит их на коленях, поза поникшая.

— Все игра!

— Готов спорить на сто франков, что приговор будет строгим.

— Имеете в виду гильотину?

— До обезглавливания дело не дойдет, но каторга обеспечена.

— Если приговорят к десяти годам, это равносильно медленной смерти — столько в заключении не проживет.

— Ей несказанно повезло: военный суд приговорил бы к расстрелу, как сделал в шестнадцатом году с такой же авантюристкой-шпионкой Матой Хари.

— Тогда шла война, судили по законам военного времени.

— Она Иуда женского пола! Продалась не за тридцать сребреников, а подороже!

— Деньги не единственное, что толкнуло к предательству, Скоблин с женой завоевывали шпионажем право вернуться в Россию.

— Все поступки Скоблина несовместимы с честью русского офицера, генерала!

Пока за дверью зала заседаний шли жаркие споры, Плевицкая сидела в специально отведенной комнате. Отказалась от обеда и гадала, долго ли продлится процесс, кого еще пригласят для дачи показаний, каких ловушек ожидать от прокурора?

Свидетелей оказалось немало, среди них офицеры, генералы, адмирал Кедров, полицейский комиссар, начальник Парижской полиции. Все были едины во мнении: Плевицкая виновна.

2

Новый человек появился в зале к концу третьего дня судебного заседания. Отыскал в последнем ряду свободное место и стал внимательно слушать, что говорят свидетели, за судейским столом председатель, на скамье подсудимых обвиняемая.

Надежда Васильевна почувствовала себя неуютно от сверлящего, пристального взгляда. Повела головой и увидела Третьякова[9].

Сергей Николаевич не был похож на бывшего министра Временного сибирского правительства, выглядел как рядовой клерк: неприметный костюм, серый галстук, сорочка в мелкую полоску. Совсем не таким был при последней встрече на вернисаже: в смокинге, лакированных штиблетах, лайковых перчатках, трость с позолоченным набалдашником.

«Настоящий денди!» — подумала тогда Плевицкая, выслушивая восторженный отзыв на свое выступление. Третьяков взял певицу под руку, повел вдоль выставленных полотен. При прощании приложился губами к руке, отпустил пару комплиментов. Поздно вечером, готовясь ко сну, Скоблин словно между прочим сказал:

— Третьяков известен тебе по шифровкам, где значится «Ивановым».

Плевицкая искренне удивилась, муж продолжал:

— Оставили прошлую биографию, так что живет не по легенде.

— Он унаследовал миллионы?

— Точнее, тысячи, — поправил Скоблин. — Среди наших в Париже занимает весьма важное место — Москва его ценит: умен, находчив, сообразителен, заводит нужные знакомства, собирает сведения, главное, вне всяких подозрений у белой эмиграции.

И вот новая встреча, неожиданная и радостная.

«Здравствуйте, Сережа! Раз появились, значит, Центр в курсе моего ареста, суда! Могу теперь ничего не бояться! Спасибо, что пришли, тем самым поддерживаете! Пусть в Москве узнают, что «Фермерша» тверда, умеет хранить тайны!..»

Плевицкая не сводила взгляда с Третьякова, а тот, чуть подавшись вперед, смотрел на нее, словно желал, но не мог произнести успокаивающие, придающие сил, уверенности слова.

Надежда Васильевна невольно приосанилась, как делала перед нацеленными на нее фотокамерами или выходом на сцену.

«Через защитника передаст деньги, чтобы могла расплатиться с адвокатом, приобретать свежие продукты, всякую мелочь. Уже не буду чувствовать себя одинокой — обо мне не забыли!.. Дорого бы заплатила, чтобы поговорить, узнать, что с Колей».

Она убеждала себя, что следом за Третьяковым увидит другие родные лица, быть может, многолетнего курьера, связника Центра Ковальского.

«Напрасно считала, что брошена в беде! Раз Москва прислала на процесс Третьякова, значит, скоро вызволят из тюрьмы — то ли подкупят охрану и организуют побег, то ли придумают другой способ!..»

Забыв, что на процессе это неуместно, улыбнулась.

«Когда Коля рассказал, к какому древнему роду принадлежит «Иванов», кем был до революции, а потом в Сибири, что владеет домом в Париже, где квартирует штаб РОВС, — удивлению не было предела. Что могло привести его к работе на чекистов, как Москве удалось завербовать?..»

Плевицкая продолжала улыбаться и не знала, что Третьяков нарушил строгий закон конспирации: за появление без позволения на процессе ждал нагоняй Центра.

Плевицкая улыбалась и не догадывалась, что Третьяков не признается Центру в посещении суда, по-прежнему исправно будет отсылать на Лубянку освещающие суд над шпионкой ОГПУ — НКВД вырезки из газет, не давая комментариев.

Плевицкая была несказанно благодарна Третьякову за моральную поддержку: когда почти рядом верный товарищ, сподвижник, можно уже ничего не бояться. В перерыве с аппетитом съела обед, поправила прическу, подкрасила губы. Но когда вернулась в зал заседаний, Третьякова не увидела.

«Видно, очень спешил, может быть, на встречу с Ковальским — с отсутствием «Фермера» и «Фермерши» связь не прервалась…» — решила Надежда Васильевна.

Процесс продолжался.

Выступил нанятый РОВС адвокат Рибе, заявивший, что Плевицкая сознательно участвовала в шпионской деятельности, не муж руководил ею, а она им, попросил присяжных не верить слезам актрисы — им грош цена.

Предоставили слово адвокату семьи Миллер Стрельникову, который напомнил, что вдохновительница преступления не должна остаться безнаказанной.

Больше часа выступал защитник Филоненко, вновь попытался доказать невиновность своей клиентки, непричастность ее к пропаже двух генералов, поставил под сомнение все улики. Завершил речь обвинением Кусонского в устранении Скоблина, дабы освободить для себя место в штабе. Заявление взбудоражило публику, чего и добивался адвокат.

Многие вопросы на процессе не поднимались, другие остались без четкого ответа. Зачем советской разведке понадобилось похищать малоинициативного престарелого Миллера, который вскоре добровольно передал бы бразды правления более молодому, сам ушел на покой? Куда делся Скоблин, если сбежал от ареста, то кто этому помог? Откуда и от кого на банковский счет Скоблина поступали крупные суммы? Почему не сказано, на кого работали Плевицкая с мужем, на какое государство? Ни судью, ни прокурора все это не интересовало. Вершители правосудия не акцентировали внимание заседателей на явных оплошностях полиции и пограничной службы.

3

Первыми из-за отсутствия сенсаций заскучали репортеры, затем интерес к процессу потеряли зрители — происходящее в зале Дворца правосудия казалось переливанием из пустого в порожнее. Все ожидали «жареных» фактов, которые могли взбудоражить, заставили бы заговорить, но таковых не было. Скучая, журналисты слонялись по коридору.

Продолжался допрос уже не столь важных свидетелей. Давали показания консьержка, отставные генералы, ночные сторожа, сотрудники РОВС, случайные прохожие, полицейские. Лишь единицы сомневались в вине певицы, среди них вдова Кутепова, приславшая из Югославии в адрес процесса заявление:

Не берусь судить, виновата ли Плевицкая в похищении моего мужа, но они со Скоблиным в свое время приезжали в Ригу, где ругали деятельность, точнее, бездеятельность Миллера… Дружба моей семьи и семьи Скоблина исчисляется почти двумя десятилетиями, проверена, причины вражды актрисы к моему супругу не вижу, ее просто не было…

Суд проигнорировал письмо Лидии Кутеповой. Прокурор заявил, что ему безразличны мотивы преступления, важен сам факт совершения похищения.

— Сообщница Скоблина несет полную ответственность перед законом! Требую для госпожи Плевицкой пожизненного заключения.

Заявление ошеломило не только Надежду Васильевну, но и публику в зале. Все умолкли, возникла тишина, которая зовется «гробовой» или «могильной».

Плевицкая лишилась дара речи, когда о чем-то спросили, не прореагировала. Уставилась в одну точку, как делала в камере. Стоило адвокату наклониться, тронуть за руку, встрепенулась.

— Вам предоставлено последнее слово! Не волнуйтесь!

Плевицкая медленно поднялась. Поправила упавшую на лоб прядь и тихо, без дрожи в голосе произнесла:

— Видит Бог на небесах, что я не виновата! Господь — свидетель всему и может подтвердить, что никогда и никому не только не делала зла, но и не желала, всю себя без остатка отдавала вокалу и мужу!

Опустилась на скамью, снова стала безразличной ко всему. Судья с присяжными покинули зал. Защитник не отходил от Плевицкой, просил не отчаиваться, надеяться на лучшее, обещал при любом приговоре подать кассационную жалобу.

Наконец судья с заседателями вернулись, заняли свои места, и зал тотчас наполнился публикой.

Плевицкая смотрела в пространство. Не могла забыть слов прокурора, с жаром доказывавшего, что Плевицкая с мужем сознательно участвовали в шпионской деятельности, за что получали немалые деньги:

— Не верьте ее слезам, ее простодушной наивности! Перед вами не обделенная талантом актриса, ей ничего не стоит сыграть наивность, беззащитность. Не надо забывать о страданиях сотен тысяч русских в Европе, Америке, Азии, которых подсудимая предавала и продавала! Выразим презрение корыстному предательству!

В зале многие склонялись к мнению, что женщине в летах, известной в артистическом мире, вынесут мягкий приговор.

Присяжным предложили ответить на ряд вопросов:

1. Был ли 22 сентября 1937 года в Париже похищен (лишен свободы) генерал Миллер?

2. Была ли Плевицкая сообщницей похитителей?

3. Была ли проведена акция с целью пленения Миллера?

4. Было ли лишение свободы Миллера совершено с заранее обдуманными намерениями?

5. Был ли Миллер завлечен в ловушку-западню?

6. Принимала ли Плевицкая непосредственное участие в вовлечении Миллера в западню?

Старшина присяжных приложил руку к сердцу.

— На все поставленные вопросы присяжные ответили «да», вердикт вынесен единогласно!

Слово для оглашения приговора взял судья:

— На основании законов Французской Республики, принимая во внимание все уличающие подсудимую факты, Плевицкая, по мужу Скоблина, урожденная Винникова Надежда Васильевна приговаривается к двадцати годам каторжных работ с последующей высылкой за пределы страны, запрещением проживать во Франции в течение десяти лет!

Судья сделал паузу, ожидая, когда публика умолкнет, и продолжил:

— Этим приговором суд предостерегает иностранных подданных от совершения преступлений! Судебные издержки возлагаются на Плевицкую.

Присяжные признали за певицей ряд смягчающих обстоятельств, тем не менее согласились со строгим, даже жестоким приговором.

Спустя полгода Сенатский суд присяжных заочно осудил генерала Н. В. Скоблина.

Среди эмигрантов возникли разговоры:

— Кого осудили — мертвеца или беглеца?

— Почти год прошел со дня пропажи Миллера, а не вышли даже на его след!

— Не суд, а комедия: Скоблину ничего не грозит, так как генерал не вернется во Францию!

— Признали генерала главным виновным, приговорили к пожизненной каторге, не зная, где он!

— Еще, смеха ради, приговорили к уплате судебных издержек!

В Европе не было газеты, которая бы не откликнулась на процесс. Пресса была единогласна в оценке приговора, лишь швейцарская «Потлер» назвала его «злобным, абсурдным, присяжные голосовали не против Плевицкой, а против советской власти, не называя ее, присяжным нужно было нанести удар по красным, распять неуловимого врага, это месть, а не приговор». Известная эмигрантка Нина Берберова записала в дневнике и позже обнародовала его:

И вот я сижу в этом зале, слушаю вранье Надежды Плевицкой, жены генерала Скоблина, похитившего председателя Общевоинского союза генерала Миллера. Она одета монашенкой, она подпирает щеку кулаком и объясняет переводчику, что «охти мне, трудненько нонче-де заприпомнить, что-то говорили об этом деле, только где мне, бабе, было понять-то их, образованных грамотеев…»

Эмигрантский журнал «Русские записки» сообщил:

Судоговорение в процессе Плевицкой, неожиданно суровый приговор выросли в большое событие в жизни русской эмиграции…

Судили, в сущности, тех, кто стоял за Плевицкой, и шансы осуждения довольно равнодушно распространялись между двумя противоположными направлениями. Выбор был поставлен резко: советская власть или русская

эмиграция? Роль парижских агентов советской власти, особенно после буквального повторения трагедии с генералом Кутеповым, представлялась как бы априори — бесспорно — не только для русской эмиграции в целом.

Трудно оспаривать искусственное алиби, которое пыталась отстоять для своего мужа Плевицкая: тут на нее легла главная тень.

Плевицкая платила за тех, кто по тем или иным причинам остался вне пределов досягаемости суда. И защита Плевицкой оказалась делом чрезвычайно трудным. Принуждены были и защитники признать допустимость гипотезы о советской причастности к делу, лишив себя тем самым возможности защищать сколько-нибудь ясно и убедительно противоположную позицию. Но Плевицкая пострадала и за другое обстоятельство, она была «иностранкой», на нее пала ответственность за преступление, совершенное при участии эмигранта во Франции — и преступление не первое…

Строго и сжато — буквально несколько строк в «Известиях» написали о процессе, не давая приговору оценки, ни слова не говоря о невиновности русской эмигрантки, чей голос (живой, не на грампластинке) в стране не слышали почти двадцать лет.

4

Плевицкая торопила с подачей кассационной жалобы о пересмотре приговора, с просьбой сделать его щадящим, сократить срок заключения.

— Не спешите, — посоветовал адвокат. — На решение присяжных апелляции не подаются. Мы проиграли и должны смириться.

— Но я не выдержу двадцати лет каторги! — взмолилась певица. — Отдам Богу душу! Приговор равносилен смертной казни! Идите к министру, к президенту!

Филоненко промолчал. На прощание сказал:

— Проиграли не только мы, но и Генеральный комиссар государственной безопасности СССР Ежов. Неделю назад газеты нашей бывшей Отчизны сообщили о его освобождении от поста наркома внутренних дел. Место Ежова занял некто Берия.

Смена руководства НКВД мало заинтересовала Плевицкую, больше беспокоила собственная судьба. Между тем Ежова вскоре обвинили в заговоре в войсках и органах, проведении терактов против руководителей партии и правительства, подготовке вооруженного восстания и 4 февраля 1940 года расстреляли…

Фамилия нового главы карательных органов была для Плевицкой пустым звуком. Надежда Васильевна не могла знать, что Лаврентий Павлович Берия довольно давно работал в органах, лестью, изворотливостью, хитростью пролез в сердце и душу Сталина, который помог земляку сделать головокружительную карьеру.

Видя состояние клиентки, адвокат попросил:

— Не отчаивайтесь, оставайтесь стойкой, какой были во время процесса. За примерное поведение срок сократят, на свободу выйдете значительно раньше.

— И года не выдержу в тюрьме! — призналась певица. — Не забывайте, что мне не тридцать и не сорок лет!

Она была на грани нервного срыва, истерики, даже потери сознания, если на процессе держалась, то теперь охватила паника.

Адвокат согласился подать кассацию, хотя не надеялся на положительный результат, и оказался прав: пересмотр приговора отклонил министр юстиции Франции Mapшандо.

Новый, 1939 год Плевицкая встретила в провинции, в Аренно, откуда ее перевели в женскую тюрьму Ренн. Две недели певица провела в общей камере с воровками, аферистками и, когда попала в одиночку, обрадовалась:

«Прежде от одиночества лезла на стенку, готова была перерезать себе вены, теперь счастлива, что не слышу ничьих голосов, особенно ругань сокамерниц, их воспоминания о жизни на свободе, глупейшие вопросы. Я перешагнула за полвека и изрядно подустала, невыносимо быть под обстрелом чужих глаз, в тесной душной камере. Редко приходилось остаться в одиночестве, а в нем немало преимуществ, в первую очередь тишина, покой…»

Спустя два месяца одиночество осточертело, даже стало пугать:

«Не с кем переброситься парой слов, пожаловаться на недомогание, устала постоянно видеть голые стены и ни одного человеческого лица — охранница не в счет, лишь приносит еду, в разговор не вступает, видимо, запрещено разговаривать с каторжанками… Если дальше так пойдет, разучусь говорить, даже лишусь голоса…»

Чтобы развеять оглушающую тишину, стала тихо напевать мелодичную «Дунай-речку»:

Дунай-речка, Дунай-быстра,

Бережочки сносит,

Размолоденький солдатик

Полковника кличет:

«Отпусти меня, полковник,

Из полку до дому».

«Рад бы я, рад бы отпустить,

Да ты не скоро будешь,

Ты напьешься воды холодной,

Про службу забудешь…»

Пела, приложив к уху ладонь, прислушиваясь к собственному голосу, который, к великому счастью, остался чистым, звонким.

«Услышали бы Собинов с Шаляпиным, да только нет на белом свете ни первого, ни второго — легли, сердечные, в чужую землицу…»

Погромче затянула «Ехал на ярмарку ухарь-купец», но дверь с лязгом отворилась, рассерженная охранница приказала замолчать, иначе за нарушение тюремного режима отправит в карцер.

Время тянулось, как уставшая, спотыкающаяся при каждом шаге коняга. Порадовали бы письма с воли — разрешалось получать и отсылать в год два послания — и на недоуменный вопрос охранницы, почему не пользуется правом писать, призналась:

— Некому, за пределами тюрьмы не осталось ни одного родственника. Приятели и друзья, а с ними поклонники забыли.

В бессонные ночи напрягала слух, желая услышать голоса за дверью: тишина давила с такой силой, что приходилось прятать голову под подушку.

«Двадцать лет — это сколько же месяцев и дней?»

Убедила себя, что считать ни к чему, на свободу выйдет раньше.

«Наконец увижу Москву, Питер, потом съезжу в милое сердцу Винниково и, конечно, в Киев к сыночку. Я еще спою в новой России для России! Приговор неслыханно суров, это предостережение всем шпионам».

За целый год было лишь одно свидание с адвокатом. Он предложил подписать доверенность на право продажи виллы с участком земли, автомобиля.

— Полученные деньги пойдут на уплату моего гонорара и для улучшения вашего содержания, чтобы оно стало более или менее сносным. Сможете лучше питаться, приобрести мелочи, которые разрешено иметь, вроде косметики, книг.

— Ничего не выйдет с продажей, — ответила Плевицкая. — Вилла и авто принадлежат не мне, а мужу — записаны на его имя. У меня нет ничего из недвижимости, драгоценности конфискованы в счет покрытия судебных издержек, оставшаяся сумма перешла в доход государства.

— Но вы единственная наследница генерала Скоблина, имеете право…

Плевицкая перебила:

— Буду наследовать его имущество, если меня признают вдовой. Суд не посчитал Скоблина умершим, лишь пропавшим или, точнее, сбежавшим. Продайте принадлежащие мне манто, меха, столовое серебро.

— Можно отдать в скупку книги из домашней библиотеки.

Плевицкая замахала руками.

— Ни слова о книгах! В библиотеке тома с дарственными надписями Бунина, Мережковского, Амфитеатрова, Шмелева, Цветаевой, монография о Шаляпине, ноты Рахманинова, много писем ко мне.

Адвокат несмело напомнил, что кроме конфискованных ювелирных изделий клиентка имеет в банке личный сейф. Плевицкая резко перебила:

— Сейфа нет! Ничего ни от кого не скрыла! Обобрали до нитки, стала бедна как церковная мышь!

Владимир Набоков. «Постановщик картин»:

Судебное разбирательство оказалось неубедительным и путаным, свидетели не блистали, и окончательное обвинение в похищении можно было оспорить на законном основании. Несколько последних эпизодов в тюрьме. Кротко сжавшись в уголке. Пишущая слезливые письма с уверениями, что когда их мужья (Миллер и Скоблин. — Ю. М.) стали добычей большевиков, они сделались сестрами. Умоляет разрешить пользоваться помадой. Молящаяся в слезах, рассказывающая о видении — невинности генерала. Шумно требующая вернуть Новый Завет, в котором эксперты с рвением расшифровывают пометки на полях Евангелия от Иоанна…

П. Н. Переверзев, бывший министр юстиции Временного правительства:

Полагаю, в деле Плевицкой есть только косвенные улики, подкрепляющие обвинение. Это даже не улики, а, скорее всего, предположения, и предположения сомнительные, которые нельзя толковать непременно во вред обвиняемой.

Великая княгиня Ольга Александровна Романова из Дании Н. Плевицкой:

С ужасом узнала о постигшем Вас страшном несчастии. Мы все эти дни думаем о Вас, молимся, чтобы Господь послал Вам веру и силы… жалеем, надеемся на скорое освобождение… Правда скоро восторжествует, а великие Ваши страдания искупятся.

«Правда», «Известия». 1938. 9 декабря:

Тов. Ежов Н. И. освобожден, согласно его просьбе, от обязанности наркома внутренних дел с оставлением его народным комиссаром водного транспорта. Народным комиссаром внутренних дел СССР утвержден тов. Л. П. Берия.

Из заявления Н. И. Ежова на суде:

…Есть и такие преступления, за которые меня можно расстрелять… Я почистил четырнадцать тысяч чекистов. Но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил… Не чистил их только лишь в Москве, Ленинграде и на Северном Кавказе. Я считал их честными, а на деле же получилось, что я под своим крылышком укрывал диверсантов, вредителей, шпионов и других мастей врагов народа.

Ирина Ракша, внучатая племянница Н. В. Плевицкой:

До начала тридцатых годов Надежда Васильевна тайно посылала посылки в Россию под Киев многодетной, чудом спасшейся в голод старшей сестре Марии Васильевне. Почему именно ей? Потому что среди четырех детей рос и кудрявый сынок Женя. Правда, посылки эти Марии Васильевне (жене сельского фельдшера) грозили арестом. Да и продать на базаре даже в Киеве дорогие вещи (одежду, обувь), не навлекая подозрений, было невозможно, не говоря о том, чтоб носить. А поэтому посылки тайком от детей и соседей закапывались ночью в саду. До лучших времен, которые, впрочем, так и не наступили…

Странная была эта знаменитость в Париже. Не пропускала церковных праздников. Часто пела на клиросе в русском храме, поддерживала деньгами хор. К праздникам сама пекла гостям «курские оладушки», не желала говорить по-французски, даже хлеб покупала в русской булочной. Не скрывала ненависти к надвигающемуся фашизму и самому Гитлеру в отличие от многих в ее окружении. И ежедневно, ежечасно мечтала, как и ее муж, вернуться в родные места, к родным могилам. Но это ей было не суждено. Она была как оторванный полевой цветок, втянутый в кровавый водоворот. И спасали ее только Вера, Надежда, Любовь да еще народная песня, которую она как крест пронесла над собой до смертного часа.

Газета «Возрождение», Париж, 5 августа 1939 г.:

«Замело тебя снегом, Россия» —

В вашей песне пустые слова,

Русь сильна, ей не страшны стихии.

«Замело», а Россия жива!

Вы по ней панихиду пропели,

Вы, Надежда, без веры, любви,

Вы по трупам прошли к своей цели,

Смерть Иудам — их руки в крови.

Эпилог

Наш век пройдет. Откроются архивы.

И все, что было скрыто до сих пор,

Все тайные истории извивы

Покажут миру славу и позор.

Н. Тихонов

Просьба заключенной № 9202 для администрации женской тюрьмы в тихом Ренне была неожиданной.

— Пожелала встретиться со священником, притом непременно русским? Хочет исповедаться? Странно, не замечали в ней набожности: Библию не открывает, из тюремной библиотеки берет лишь сказки своей родины и стихи, в церкви не молится, только крестится. Где прикажете искать русского священника? — сердился начальник тюрьмы. — Было бы объяснимо, если русская шпионка болела, находилась при смерти, но здорова, насколько можно быть таковой в пятьдесят шесть лет.

Каторжанка действительно, несмотря на пожилой возраст, перенесенные переживания, на здоровье не жаловалась.

О просьбе № 9202 начальник тюрьмы поставил в известность новое (после оккупации немецкими войсками в мае 1940 года Франции) начальство в Париже, и из столицы незамедлительно прислали человека с незапоминающейся внешностью.

Прибывший предъявил документы и, не дожидаясь приглашения, развалился на стуле.

— Где русская певица? У меня слишком мало времени — завтра нужно вернуться.

— Извольте передохнуть с дороги, — предложил начальник тюрьмы. — Имеется комната для приезжающих на свидания родственников…

Приехавший отказался от отдыха, тем более от обеда. Переоделся в рясу, надел крест. В занимаемой заключенной № 9202 камере-одиночке попросил охранницу оставить его с пожелавшей исповедаться. Осенил Плевицкую крестным знамением, дал приложиться к руке и терпеливо выслушал воспоминания о пережитом и прожитом. Когда Плевицкая выговорилась, осторожно заметил:

— Господь наш на небесах в моем лице выслушал смиренный рассказ. Перенесенного вами хватит на несколько жизней. Верю, что не столь грешны, как вас изобразили газеты и, главное, суд. Отпускаю грехи как малые, так и большие, что тяжелым камнем легли на сердце и на душу…

«Священник» говорил вкрадчиво, не спускал острого взгляда с потупившей взор каторжанки.

— Когда сообщили, что желаете очистить душу от скверны, вспомнил, что читал о вашем деле перед войной в русских газетах, в частности, о процессе, обвинении в похищении глубокочтимых рабов Божиих Кутепова и Миллера. Еще тогда удивился обвинению. Сейчас возникло сомнение, что вы были не до конца искренны, не очистили душу признанием вины, не покаялись за греховодную помощь заклятым врагам святого белого дела, умолчали о главном, в чем виноваты и что требует прощения…

— О чем вы, вернее, о ком, батюшка? — удивилась Плевицкая.

— Имею в виду в первую очередь господина Миллера, с кем был знаком, неоднократно встречал на богослужениях в соборе, кто радел за свободу России-матушки, оказывал помощь православной нашей церкви. Покайтесь в содеянном, и на душе тотчас просветлеет, на вас снизойдет благодать.

Было трудно не поддаться обаянию «священника», его плавно льющейся речи, но Плевицкая насторожилась. «Слишком осведомлен о моем деле. Обладает хорошей памятью, помнит все прочитанное о процессе? Или подослан, чтобы выведать то, что скрыла от суда?..»

— Раз читали газетные отчеты о моем процессе, должны знать, что раба Божья Надежда не признала за собой вины, отмела все предъявленные ей обвинения. Суд, как ни старался, не доказал мое участие в указанном преступлении, коим является пленение или похищение господ Кутепова и Миллера, сотрудничество с разведкой большевистской Родины, и значит, предательство в отношении святого белого дела, — Надежда Васильевна закусила губу, нахмурилась, демонстрируя непрощенную обиду на суд, несправедливый приговор. — Целых два года пытаюсь в одиночестве разгадать хитросплетения пропажи двух непосредственных начальников мужа и его в том числе, желаю понять, кто совершил подобный вандализм, отчего вину свалили на меня.

«Священник» продолжал:

— Именем Иисуса Христа отпущу все ваши грехи, но следует поведать о них, дабы очиститься и впредь удержаться от подобных. Греховность искоренима, но противостоять злу собственными силами трудно, даже невозможно, посему приду на помощь. Бог безмерно милостив к каждому кающемуся грешнику…

Тот, кого призвали совершить христианское таинство, выслушать исповедь-покаяние, некогда служил в русской церкви в Болгарии, но за не совместимые со службой Богу проступки был лишен сана, продолжал увещевать каторжанку:

— Покайтесь, и с сердца спадет тяжелый груз, а горе по пропавшему супругу станет не столь мучительным. Верьте, муж жив и ныне также беспокоится, переживает за томящуюся в неволе супружницу. С великой радостью помогу связаться с господином Скоблиным, дабы пришел на помощь…

Сомнений, что перед ней не служитель святого дела, у Плевицкой уже не было, но она продолжала игру, которая стала забавлять.

— Благодарю нижайше, что верите в благополучие моего Коленьки, что он жив-здоров. Денно и нощно молюсь за его здравие, надеюсь, что молитвы дойдут до мужа…

«Священник» пришел к неутешительному для себя выводу: шпионка НКВД крепка как кремень, обладает лисьей хитростью, умеет держать язык за зубами. Все же сделал последнюю попытку:

— Хочу облегчить пребывание в неволе: до ареста вы были богаты, имели сбережения, которые могли хранить в банке. Если доверите номер счета, помогу получить деньги…

«Точно — провокатор, — окончательно удостоверилась певица. — Прибыл не облегчить душу, а влезть в нее, проникнуть в тайные закоулки!»

«Священник» о чем-то спросил, но не дождался ответа: Надежда Васильевна ушла в скрытый мир, куда вход для посторонних был строго запрещен. Плевицкая смотрела на подосланного и не видела его.

Горе-исповедальник понял, что не дождется раскрытия секретов шпионской работы певицы и, не простившись, ушел. В кабинете начальника тюрьмы снял крест, рясу, жадно затянулся сигаретой.

— Напрасно потратил более суток. Актриса ничего и никого не выдала. О муже ни слова, точно похоронила его. Впрочем, известные ей пароли, адреса явок, шифр давно устарели, для абвера не представят интереса.

Гость отбыл в Париж, Плевицкая осталась слушать окружающую ее тишину. Надежда Васильевна слепо смотрела на шершавую стену и мысленно перелистывала страницы пережитого, вспоминала дорогие лица.

«Если Богу будет угодно выпустить меня на свободу, на сцене предстану перед публикой старухой с сеткой морщин на увядшем лице, без зубов, живым скелетом. Так стоит ли гнить, не лучше ли самой прекратить прозябание?»

Тут же сердито тряхнула головой, прогоняя страшные мысли, смахивая все мешающее здраво думать: «Я мыслю, значит, живу, как сказал какой-то мудрец! Прочь планы о самоубийстве! Назло всем, наперекор обстоятельствам буду жить! Нельзя опускать руки. Буду верить, что Москва и Коля обо мне не забыли, ищут способ связаться, помочь обрести свободу, а с нею Родину, тогда увижу наконец-то мою кровинушку, сыночка Женечку! Наберусь терпения, не буду паниковать, отчаиваться. Самое трудное позади, самыми мучительными были арест и первый год неволи. Сейчас время тянется уж не столь медленно, видно, притерпелась… Что если попросить бумагу, ручку и вернуться к сочинению воспоминаний? Теперь поведаю о самом драматическом, даже трагическом. Когда вышла вторая книжка, в один голос советовали писать, точнее, диктовать продолжение, но из-за лени откладывала работу. Сейчас времени хоть отбавляй, жаль, из-за малограмотности наделаю ошибок, а исправить некому, да и не умею писать, рассказывать — да, но не писать»…

Она прикрыла веки, на память пришло сочиненное писателем А. Ремизовым предисловие к воспоминаниям Дёжки из курского села Винниково:

В Святой вечер шел Христос и с ним апостол Петр, просимым странником шел Христос и с верным апостолом по земле… И услышал Петр из дому пение на улицу. Приостановился — там в окнах свечи поблескивали унывно, как пение…

«Как пение…» — прошептала Плевицкая.

И вот в унывное пробил быстрый ключ — вознеслась рождественская песнь: Христос рождается — Христос на земле! И было ему на горькую раздуму за весь народ: «Пропасть и беды пойдут, постигнет Божий гнев!»…

И в ночь над белой Невой — над заревом от печей и труб сиял до небес венец — пусть эта весть пройдет по всей земле! — не из золота, не из жемчуга, а от всякого цвета красна и бела и от ветвей Божия рая неувядаем венец от слов и песен чистого сердца…

«Пропасть и беды не пойдут, а пройдут!» — поправила Плевицкая текст и дрожащим голосом произнесла:

— От всякого цвета красна и бела… — Во фразе была горькая правда о поделенной в семнадцатом году на красную и белую России…

Однажды под утро в чутком сне увидела себя со стороны под лучами софитов на сцене. Гремели ласкающие слух аплодисменты и старинная, исполняемая Дёжкой песня, которую, по требованию советского правительства, прекратило передавать французское радио:

Молись, кунак, стране чужой,

Молись, кунак, за край родной,

Молись за тех, кто сердцу мил,

Чтобы Господь их сохранил.

Пускай теперь мы лишние

Родной земле, родной стране,

Но верим мы: настанет час,

И солнца луч блеснет для нас!

Во сне Плевицкая слышала все оттенки своего бархатного голоса, которому, по мнению знатоков вокала, не было равного. Во сне на смену отчаянию пришла безмерная радость от успеха у публики и неизменного присутствия за кулисами мужа… Впрочем, Скоблин являлся и днем, стоило лишь сомкнуть веки и вызвать дорогой образ. С годами муж не старел, выглядел молодцевато, каким встретила его на перегруженном беженцами из Совдепии пароходе.

«Где ты, Коленька, вспоминаешь ли свою Дёжку-Надюшку, знаешь ли, что живу лишь одной надеждой на встречу с тобой?..»

Надежда Васильевна не могла знать, что после массовых арестов во всех слоях общества новой России (репрессии коснулись и НКВД как в центре, так и на местах) под жернова попали сотни тысяч, одни приговорены к «вышке», другие к лагерю, новый глава НКВД Берия занят «разоблачением, разгромом и искоренением врагов народа». Когда доложили об аресте жены, помощницы генерала Скоблина, Лаврентий Павлович, хищно блеснув стеклами пенсне, изрек с гортанным мегрельским акцентом:

— Провалившийся агент — плохой агент. Если раскрыт, судим, для нас больше не существует. Был агент — нет агента.

О Надежде Васильевне Плевицкой на Родине вспомнили лишь спустя полвека, когда актриса, разведчица уже не нуждалась ни в какой помощи…

Утром 5 октября 1940 года в каторжной женской тюрьме как всегда разносили по камерам завтрак. Заключенная № 9202 не взяла в окошке-форточке миску с кашей, ломоть хлеба, бледный эрзац-кофе. Надзирательница вошла в камеру. Плевицкая лежала возле койки, тело успело окоченеть. Видимо, ночью почувствовала себя плохо, привстала, чтобы дотянуться до кружки с водой, но силы оставили, свалилась на каменный пол.

Покойницу положили в сколоченный из грубых некрашеных досок гроб, погрузили на тележку, отвезли на кладбище близ тюрьмы.

Когда гроб опустили в могилу, забросали землей, могильщик спросил надзирательницу:

— Как записать покойницу?

— У нас значилась под номером. Говорят, была русской певицей и еще шпионкой.

За десять лет до ухода из жизни Плевицкая диктовала воспоминания, где с горечью призналась:

Далеко меня занесла лукавая жизнь.

А как оглянусь в золотистый дым лет прошедших, так и вижу себя скорой на ногу Дёжкой в узеньком затрапезном платьишке, что по румяной зорьке гоняется в коноплях за пострелятами-воробьями. Вижу, как носится Дёжка-игрунья в горячем волнении карагодов…

Певица вспоминала голодное деревенское, такое дорогое детство, когда под окнами в листве шелковицы заливалась какая-то птица, поэтому последние строки получились ностальгически-печальными:

Не привет ли это с родной стороны?.. И не пела ли пташечка на сиреневом кусту у могилы моей матери?

Спасибо, милая певунья. Кланяюсь тебе за песни.

У тебя ведь крылья быстрые, куда вздумаешь — летишь. У меня одно крыло.

Одно крыло, и то ранено…

Вспоминала, диктовала и не ведала, что курскую певунью-соловушку подстрелят на лету, ранеными будут оба крыла…

Существуют разные версии смерти героини романа.

Первая. Н. В. Плевицкая умерла от тоски: птица-певунья не смогла жить в клетке, скончалась от безысходности.

Вторая. «Фермершу» отравили в тюрьме по приказу Иностранного отдела НКВД СССР, тем самым опередив абвер, который хотел допросить советскую шпионку. Уставшая, измученная разведчица-шифровальщица вряд ли выдержала бы изощренные допросы опытных следователей. Плевицкая знала довольно много, могла вывести немцев на законспирированных советских агентов. О более чем странной смерти в Ренне русской каторжанки говорит такой факт: оккупанты эксгумировали труп «Фермерши».

Третья. Писатель, кинодраматург, полковник МВД Гелий Рябов, отыскавший под Свердловском останки расстрелянной венценосной семьи, утверждал:

В 1940 году немцы вошли во Францию и захватили каторжную тюрьму, в которой содержали Надежду Васильевну. В яркий солнечный день ее вывели во двор, привязали к двум танкам и разорвали. Служить советской госбезопасности всегда было небезопасно.

Владимир Набоков в основанном на реальных фактах рассказе придерживался иной версии:

Вскоре после начала Второй мировой войны у нее (Плевицкой. — Ю. М.) обнаружилось непонятное внутреннее расстройство, и когда одним летним утром три немецких офицера появились в тюремном госпитале и пожелали увидеть ее немедленно, им сказали, что она умерла, и, может быть, не солгали.

П. Г. Ковальский после побега Скоблина и ареста Плевицкой был в срочном порядке отозван в СССР и расстрелян 2 ноября 1937 года по обвинению в шпионаже. В обвинительном заключении «тройки» УНКВД по Донецкой области говорилось:

…При использовании по линии Иностранного отдела имеется ряд фактов, подозрительных в проведении им разведывательной работы в пользу Польши. В принадлежности к агентуре польской разведки Ковальский виновным себя не признал. Согласно приказу наркома внутренних дел СССР, Генерального комиссара государственной безопасности тов. Ежова № 00495 осужден.

Последнее сообщение о судьбе «Фермерши» поступило в Москву от советского резидента во Франции глубокой осенью 1940 года:

Перед смертью ее исповедовал православный священник. Есть основания полагать, что исповедь была записана французской контрразведкой с помощью скрытых микрофонов.

«К» (А. И. Куприн? — Ю. М.), Петроград. 1915:

Сейчас в большую силу входит Н. Плевицкая, получившая имя певицы народной удали и народного горя. Карьера удивительна. Прожила семь лет в монастыре. Потянуло на сцену. Вышла замуж за артиста балета. Стала

танцевать и петь в кафешантанах, оперетках.

Какой прекрасный, гибкий, выразительный голос! Ее слушали, ею восторгались. И вдруг запела какую-то старую-старую, забытую народную песню. Про похороны крестьянки. Все стихли. В чем дело, какая дерзость!

Откуда гроб? Люди пришли для забавы, смеха, а слышат:

Тихо тащится лошадка,

По пути бредет.

Гроб рогожею покрыт,

На санях везет.

Что-то жуткое рождалось в исполнении. Сжимало сердце. Наивно и жутко. Наивно, как жизнь, и жутко, как смерть.

В. Набоков. «Постановщик картин»:

Она — знаменитая певица. Не в опере. Стиль — одна десятая цыганка, одна седьмая деревенская барышня — она родилась в крестьянской семье.

Родилась там, где билось географическое сердце России…

Она могла использовать национальный гимн до того, как выдать весь свой ограниченный, но всегда желаемый публике репертуар… При полном отсутствии артистического вкуса, беспорядочной технике, в ужасном стиле особенным успехом пользовалась, когда звучало в ее песнях дикое напряжение, отвага и безрассудство…

Из девиза галлиполийцев:

Помни, что ты принадлежишь России.

Сотрудники иностранного отдела ОГПУ — НКВД СССР, участники похищения генерала Е. Миллера

Post scriptum[10]

Роман-исповедь был завершен, когда в архиве обнаружили ранее неизвестные документы, очень важные для невыдуманного повествования.

Оказавшись 30 сентября 1937 года во внутренней тюрьме на Большой Лубянке, семидесятиоднолетний Евгений Карлович Миллер попросил следователя Н. П. Власова на первом допросе позволения написать жене:

— Надеюсь, будет не очень сложно переправить мое послание в Париж и вручить Наталье Николаевне, по крайней мере, это будет легче, нежели похищать и везти меня в Москву.

— Пишите, — милостиво разрешил следователь.

Миллер еще плохо понимал, что с ним произошло, что ждет впереди, знал, что следует как можно быстрее успокоить супругу, которая напугана пропажей мужа, не находит себе места, потеряла покой, сон. Без предупреждения следователя в письме ни словом, ни намеком не упомянул, где он.

Дорогая Тата,

крепко тебя целую, не могу написать, где я, но после довольно продолжительного путешествия, закончившегося сегодня утром, пишу, что жив и здоров и физически чувствую себя хорошо. Обращаются со мной очень хорошо, кормят отлично, проездом видел знакомые места. Как и что со мной случилось, что я так неожиданно для самого себя уехал, даже не предупредив тебя о более или менее возможном продолжительном отсутствии, Бог даст когда-нибудь расскажу. Пока прошу взять себя в руки, успокоиться, и будем жить надеждой, что наша разлука когда-нибудь кончится. О себе ничего писать не могу.

Скажу лишь, что вышел из Управления около полудня, без пальто, предполагал вернуться через полчаса. Здесь, где я нахожусь, погода отличная, но уже свежевато, мне дали отличное новое пальто, новую фуфайку, кальсоны и шерстяные носки. Я надеюсь, что смогу указать адрес, по которому можешь дать мне сведения о здоровье своем, детей, внуков.

Молю Бога, чтобы вся эта эпопея закончилась благополучно. Горячо любящий тебя…

Слова «когда-нибудь расскажу», «смогу указать адрес» рассмешили следователя. Миллер имел в виду не Лубянку, а советское посольство в Париже, что оно станет посредником между ним и его Натальей Николаевной. Миллер не знал мудрое правило узников — не верь, не бойся, не проси, белый генерал не ведал, что его письмо не покинет тюрьму, останется в следственном деле.

Миллер решил воспользоваться благодушием следователя, попросил отправить в Париж и второе письмо — начальнику канцелярии РОВС генералу П. А. Кусонскому и услышал в ответ:

— Только покороче, и снова ни слова, ни намека, что вы на Лубянке.

Евгений Карлович кивнул, поправил на переносице пенсне и вывел карандашом:

Дорогой Павел Алексеевич,

сегодня прошла почти неделя, когда я, прощаясь с Вами, передал письмо, прося его прочесть, ежели я часа через полтора-два не вернусь. Было у меня какое-то подсознательное предчувствие, что меня НВС (генералу претило писать фамилию, имя предавшего его Скоблина. — Ю. М.) увлекает м. б. на что-то опасное. Но, конечно, ничего подобного происшедшему я не ожидал и в мыслях не имел. Писать Вам о том, что и как произошло тогда во вторник, как и где я нахожусь сейчас, я, конечно, не могу, ибо такого содержания письмо, несомненно, не было бы Вам послано. Совершенно не знаю, что и как произошло в Париже после того, как я «выбыл из строя». Хочу же написать Вам только по вопросам частного и личного характера, касающимся других лиц, совершенно непричастных ни к какой политике…

Далее о незавершенных делах благотворительности, которыми занимался РОВС (пенсии неимущим, пособия сиротам, стипендии), оплате срочных векселей: и в плену бывший начальник РОВС пытался контролировать дела своей организации, издалека руководить ею.

В архиве сохранилось письмо узника лично «господину народному комиссару внутренних дел СССР Н. И. Ежову». Жилец строго охраняемой одиночной камеры № 110 ходатайствовал о возврате отобранных на пароходе карманных часов, снабжении бумагой, письменными принадлежностями для написания воспоминаний о прожитом, участии в сражениях, встречах с выдающимися людьми, о непричастности к инкриминируемым ему делам:

…В моем показании я излагаю все, что у меня сохранилось в памяти. Никакой непосредственной связи с организацией повстанческих движений я не имел и вообще, будучи председателем РОВС, слышал всего о двух крупных повстанческих движениях — в 1930 г. в Восточной Сибири и на Северном Кавказе в 1932 или 1933 году — точно не помню.

Следователь не нашел в написанном новых фактов, имен и спрятал письмо в папку.

Не надеясь на получение ответа, исполнение своих просьб, генерал вновь обратился к Ежову:

…Решился еще раз просить Вас разрешить отправку моей жене хотя бы самого краткого письма с уведомлением, что я жив и относительно благополучен… Я так ярко вспоминаю, как тяжело страдала от неизвестности жена ген. Кутепова, а с ней все мы, хорошо знавшие его, рисуя себе картину всех тех ужасов и физических страданий, которые должны были ожидать его в Москве…

Догадываясь, что на Лубянке (тем более во внутреннем дворе) нет церкви, Евгений Карлович предложил «хитрый» способ своего посещения богослужения.

…В предположении, что заветы Ленина чтутся и соблюдаются его учениками и преемниками, нынешними распорядителями судеб русского народа, в полной власти которых я сейчас нахожусь, решаюсь просить Вашего разрешения мне отговеть на ближайшей неделе в одной из московских церквей по Вашему выбору…

Я могу перевязать лицо повязкой, чтобы никто из прихожан не узнал, да и мой современный облик штатского старика мало напоминает моложавого 47-летнего генерала, каким я уехал из Москвы в 1914 году.

Вновь не получив ответа, ходатайствовал о позволении написать митрополиту Московскому:

…Дабы я мог в чтении Евангелия и Библии найти столь нужное мне духовное утешение и получить сведения по истории церкви, прошу не отказать в доставке просимых мной книг через начальника. Прошу Вашего разрешения на предоставление мне права пользоваться бумагой и пером, чтобы при чтении книг, полученных мною из тюремной библиотеки, делать краткие выписки…

И это письмо осело в архиве — русский генерал остался без последнего духовного утешения. Понимая, что его положение безнадежно, узник сочинил Ежову новое — последнее письмо, в котором слышны горечь, даже гнев:

На этих днях минуло 10 месяцев с того злополучного дня, когда, предательски завлеченный в чужую квартиру, я был схвачен злоумышленниками в Париже, где я проживал, как политический эмигрант по французскому документу, под покровительством французских законов и попечением Нансеновского офиса при Лиге Наций, членом коей состоит С.С.С.Р. Я ни одного дня не был гражданином С.С.С.Р, и никогда моя нога не ступала на территорию СССР. Будучи тотчас связан — рот, глаза, руки и ноги — и захлороформирован, в бессознательном состоянии был отвезен на советский пароход, где очнулся лишь 44 часа спустя — на полпути между Францией и Ленинградом. Таким образом, для моей семьи я исчез внезапно и бесследно 22 сентября прошлого года. Моя семья состоит из жены 67 лет и трех детей 38–41 года. Моя жена по матери своей — родная внучка жены А. С. Пушкина, урожденной Гончаровой и унаследовавшей, как и ее мать и сестры, большую нервность, свойственную семье Гончаровых. Меня берет ужас от неизвестности, как отразилось на ней мое исчезновение, 41 год мы прожили вместе! Первое движение мое потому по прибытии в тюрьму было — дать знать жене, что я жив и здоров и пока что физически благополучен… Не получив никакого отклика, в личной беседе с Вами просил настойчиво связать с моей женой… Я вполне понимаю, что усердие не по разуму Ваших агентов, решивших похитить меня с нарушением всех международных законов и поставивших Вас и все Сов. правительство в затруднительное положение и в необходимость скрывать мое нахождение в С.С.С.Р… Все же не могу не обратиться к Вашему чувству человечности — за что заставляете жестоко страдать совершенно невинных людей — моя жена и дети никогда никакого участия в политике не принимали…

В камере, кроме письменных принадлежностей, имелись книги из довольно богатой тюремной библиотеки. Миллер читал русских классиков, философов и изредка произведения основателя компартии, на кого сослался в письме:

Никогда, ни в какие эпохи самой жестокой реакции ни Радищев, ни Герцен, ни Ленин, с историей которых я ознакомился по их сочинениям, изданным Институтом Ленина и Академией, не были лишены сношений со своими родными. Неужели же Советская власть, обещавшая установить режим свободы и неприкосновенности личности с воспрещением сажать кого-либо в тюрьму без суда, захочет сделать из меня средневекового Ши-льонского узника или второе издание «Железной маски» времен Людовика XIV — и все это только ради сохранения моего инкогнито?

Убедительно прошу Вас посмотреть на мою просьбу с точки зрения человечности и прекратить те нравственные мучения, кои с каждым днем становятся невыносимее. Я живу под гнетом мысли, что, может быть, стал невольным убийцей своей жены и все это вследствие своей неосторожной доверчивости к гнусному предателю, когда-то герою гражданской войны в Добровольческой армии…

Миллер не назвал имя «гнусного предателя», заманившего его в капкан, впрочем, было понятно, кого генерал имел в виду.

Миллер уже не ждал ответов, тем более исполнения просьб об улучшении питания, увеличении времени прогулок или медицинской помощи, написал всесильному наркому, чтобы выговориться, излить наболевшее, выстраданное почти за год неволи в одиночной камере. Генерал опасался лишь одного — погибнуть в застенках под чужим именем, каким значился в тюремных документах: важному арестанту дали ничего не говорящую, широко распространенную в стране фамилию Иванов, имя Петр, отчество Васильевич. Опасения оказались не напрасными.

Судьба секретного узника была решена 11 мая 1939 года. Старый русский генерал не стал, как предполагал, разменной картой в дипломатической игре с европейскими государствами. При раскладе карт на сближение СССР с фашистской Германией Миллеру не нашлось места, новый нарком внутренних дел страны продиктовал дежурному секретарю короткое предписание:

Только лично

Начальнику внутренней тюрьмы

ГУГБ НКВД СССР

тов. Миронову

Предлагаю выдать арестованного Иванова Петра Васильевича, содержащегося под № 110, коменданту НКВД СССР тов. Блохину.

Народный комиссар внутренних дел СССР

Л. Берия

Начальник внутренней тюрьмы выполнил приказ, о чем сделал на предписании приписку:

Арестованного Иванова под № 110 выдал коменданту НКВД 11.V.39.

Миронов

Тут же наискосок надпись красным карандашом:

Одного осужденного принял.

Блохин. 11.V.39

Председатель Военной коллегии Верховного суда страны В. В. Ульрих поторопился с исполнением решения:

Предлагается немедленно привести в исполнение приговор Военной коллегии Верховного суда СССР над Ивановым Петром Васильевичем, осужденным к расстрелу по закону от 1 декабря 1934 г.

В тот же роковой для Миллера день и час составили еще один документ — последний в деле генерал-лейтенанта, начальника РОВС:

А к т Приговор в отношении Иванова, осужденного Военной коллегией Верх. суда, приведен в исполнение в 23 часа 5 минут, и в 23 часа 30 минут сожжен в крематории в присутствии коменданта НКВД Блохина. Н-к внутр. тюрьмы ГУГБ НКВД Миронов

Где развеян прах бывшего корнета лейб-гвардии гусарского полка Его Императорского Величества, последние свои годы стоявшего у руля РОВС, никогда не станет известно.

Спустя 57 лет после убийства тайного заключенного № 110, весной 1996 г. Архиерейский синод Русской православной церкви за рубежом разослал циркулярно всем подчиненным Синоду епархиям и настоятелям церквей:

Слушали: Обращение председателя Русского общевоинского союза, поручика В. В. Гранитова относительно генералов А. П. КУТЕПОВА и Е. К. МИЛЛЕРА, похищенных большевистскими агентами в Париже: ген. КУТЕПОВ 26 янв. 1930 г., а ген. МИЛЛЕР 22 сент. 1937 г. По документам некоторых рассекреченных архивов КГБ установлены данные об их смерти. Преосвященный архиепископ Серафим Брюссельский и Западно-

Европейский недавно обратил внимание на то, что церковное отпевание генералов не было совершено.

Постановили:

Совершить отпевание мученически скончавшихся генералов АЛЕКСАНДРА П. КУТЕПОВА и ЕВГЕНИЯ К. МИЛЛЕРА в Синодальном соборе в Нью-Йорке во время предстоящего Архиерейского собора, вечером в день Усекновения главы Св. Иоанна Предтечи, 29/11 сент. 1996 г.

Издать циркуляционный указ о совершении панихиды по погибшим генералам во всех храмах Русской зарубежной церкви в тот же день или ближайшее воскресенье.

С опозданием более чем на полвека по генералам совершили панихиду, но не в годовщину их гибели, не на могилах.

К глубокому сожалению, но и по Н. Плевицкой и Н. Скоблину не совершили панихид, как не было таковых у других разведчиков-нелегалов, погибших под чужими небесами. «Фермер» и «Фермерша» были крещены, но покинули греховный мир без церковного напутствия. Однако неизмеримая любовь друг к другу, хранимая бережно двадцать лет супружеская верность, служба покинутой Родине позволяют простить никого не предавших, ничего не выдавших.

Пока Плевицкая томилась в тюрьме, Скоблин готовился под Москвой на конспиративной даче к выполнению нового задания за кордоном и тревожился за судьбу жены, о чем не мог не написать осенью 1937 года своему куратору в аппарате НКВД, бывшему резиденту Иностранного отдела в Париже Станиславу Глинскому (Стаху):

Пользуясь случаем, прошу принять запоздалое, но самое сердечное поздравление с праздником 20-летия нашего Советского Союза. Сердце мое сейчас наполнено особенной гордостью, ибо в настоящий момент я весь в целом принадлежу Советскому Союзу, и нет у меня той раздвоенности, которая была до 22 сентября искусственно создана (Скоблин напомнил о похищении Миллера. — Ю. М.).

Сейчас я имею полную свободу говорить всем о моем Великом Вожде Товарище Сталине и о моей Родине — Советском Союзе…

Не пропеть здравицу Сталину Скоблин не мог — в любой газете ежедневно публиковались статьи, письма в честь вождя и учителя народов, и Николай Владимирович включил свой голос в общий хор, пожелал предстать верноподданным.

…От безделья и скуки изучаю испанский язык (готовился к забросу в Испанию. — Ю. М.), но полная неосведомленность о моем Васеньке не дает мне целиком отдаться делу. Верю, что товарищ Сталин не бросит человека…

Как принято у разведчиков-нелегалов, назвал супругу не по фамилии или имени, а зашифровав по отчеству, как звал жену дома.

…Как полагаете, не следует ли теперь проработать некоторые меры, касающиеся непосредственно Васеньки? Я бы мог дать ряд советов чисто психологического характера, которые имели бы огромное моральное значение, учитывая ее пребывание в заключении, и необходимость ободрить, а главное, успокоить. Крепко жму Вашу руку.

С искренним приветом Ваш (подпись)

Скоблин не терял надежды вызволить его Надежду из тюрьмы, верил, что Наркомат госбезопасности (1-е отделение, занимающееся кадровыми разведчиками, действовавшими за рубежом, начальник Леонид Александрович Наумов, он же Наум Исаакович Эйтингон; 3-е отделение политической разведки, где начальником был О. О. Штейн-брюк, 5-е отделение, ведающее белой эмиграцией, руководимое П. Федоровым) обязательно помогут спасти «Фермершу».

Но аппарату НКВД СССР в конце 1937 года было не до провалившегося закордонного агента — в «ежовые рукавицы» попали даже командующие военными округами, члены ЦК, комбриги, маршалы, старые революционеры. Были арестованы и расстреляны, пропали в ссылках 23 тысячи сотрудников НКВД, уничтожены три главных руководителя Разведуправления РККА, курировавшие «Фермера» и «Фермершу», Я. К. Берзин, С. П. Урицкий, И. И. Проскурин. Аресты, допросы, пытки шли без перерывов — одних следователей и судей «троек» сменяли другие, и так без конца… Странным образом ушел из жизни начальник разведки Слуцкий, ожидавший пост наркома внутренних дел Узбекистана. Умершего (убитого?) заменил Шпигельглас, вскоре арестованный, обвиненный в «обмане партии», расстрелянный 12 февраля 1940 года.

«Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы», — философски изрек Сталин. И судьбу Скоблина решил так:

— Следует представить европейской прессе генерала как разочаровавшегося в РОВС, порвавшего с белогвардейцами. А чтобы не решили, будто работал на нас, обвиним его в пропаже Кутепова и Миллера, иначе на нас выльют ушат помоев. Поступим со Скоблиным радикальным методом.

Скоблин в мечтах видел, как встречает свою Надю, заключает жену в объятия, говорит, что все беды позади, старое следует забыть — начинается новая жизнь без шифровок, опасных связей, выполнения заданий, хождения по краю пропасти под занесенным над головой топором…

Супругам не удалось свидеться…

Плевицкую переводили из одной тюрьмы в другую, с более строгим каторжным режимом, Скоблина отправили в объятую гражданской войной Испанию: не напрасно корпел над изучением нового иностранного языка! Одно из заданий «Фермера» (ЕЖ-13) заключалось в выявлении в среде прибывших к генералу, каудильо (глава государства) Баабомде Франсиско Франко русских офицеров из РОВС, это было не сложно — многих Николай Владимирович знал в лицо, не раз встречал в штабе, на церковных службах, на кладбище.

Следы Н. В. Скоблина затерялись за Пиренеями. По официальным данным, погиб в Барселоне во время бомбежки франкистской авиацией, по одной из версий выброшен из самолета сотрудником НКВД при перелете в Испанию, о чем строго, сухо говорит сохранившийся документ:

Париж. Шведу, Яше. 20.09.37:

Ваш план принимается. Хозяин просил сделать все возможное, чтобы прошло чисто. Операция не должна иметь следов. У жены (Плевицкой? — Ю. М.) должна сохраниться уверенность, что 13-й жив и находится дома.

Алексей

«Фермера» вывезли на арендованном на подставное лицо самолете в объятую гражданской войной Испанию с таким расчетом, чтобы к месту приземления не добрался. Так или иначе завершилась жизнь (а с нею военная, разведывательная карьера) белого генерала, он же ЕЖ-13, «Фермер», но Скоблин покинул земной мир раньше жены, и узнай об этом «Соловушка», вряд ли дожила до осени 1940 года.

Новый завет Священного писания от Луки

Святое Благовествование, 23:

Не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших… Вели с Ним на смерть и двух злодеев… одного по правую, а другого по левую сторону.

Иисус же говорил: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают».

Пять пуль для главных чекистов

Часть первая

Пуля в затылок

Самая жестокая тирания та, которая выступает под сенью законности и под флагом справедливости.

Ш. Монтескье

Я — изверг, но все же милосерден — И мучиться тебе не дам.

В. Шекспир

Шифровка

из Сочи 25 сентября 1936 г.

По каналу партийной связи ЦК ВКП(б)

Кагановичу, Молотову, Ворошилову,

Андрееву

Первое. Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение т. Ежова на пост наркома Наркомвнудел. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало с этим делом на 4 года. Об этом говорят все партработники и большинство областных представителей НКВД. Замом Ежова в Наркомвуделе можно оставить Агранова[11].

Второе. Считаем необходимым срочным делом снять Рыкова[12] с НК связи и назначить на пост НК связи Ягоду. Мы думаем, что дело это не нуждается в мотивировке, так как оно и так ясно.

Сталин, Жданов

Приказы

Отправить наркома связи тов. Ягоду в двухмесячный отпуск по состоянию здоровья.

Уволить тов. Ягоду 29 января 1937 г. с поста наркома связи в запас.

Ордер Народного комиссариата внутренних дел СССР

Выдан зам. народного комиссара НКВД 24 марта 1937 г. тов. Фриновскому[13] на производство обыска и арест гр. Ягоды Г. Г. по адресам: Озерковская дача, Малютинский пер., 9.

Народный комиссар внутренних дел СССР,

Генеральный комиссар государственной

безопасности Н. Ежов.

Акт апрель 8 дня 1937 г.

Мы, нижеподписавшиеся, на основании ордера НКВД СССР от 24 марта 1937 г. в течение с 28 марта по 5 апреля 1937 г. произвели обыск у Г. Г. Ягоды в его квартире, кабинете в Кремле, на даче, кладовой и кабинете Наркомата связи CCCP. B результате произведенных обысков обнаружено:

1. Деньги советские 22 997 руб. 50 коп., в том числе сберегательная книжка на 6180 руб.

2. Вина разные, 1229 бут.

3. Коллекция порнографических снимков, 390 шт.

4. Сигареты заграничные, 1107 шт.

5. Костюмы мужские заграничные, 22 шт.

6. Гимнастерки коверкотовые, 32 шт.

7. Беличьи шкурки, 45 шт.

8. Антикварные изделия, 270 шт.

9. К.-Р. троцкистско-фашистская лит., 542 шт.

10. Часы золотые, 5 шт.

11. Фотоаппараты заграничные, 7 шт.

12. Коллекция музейных монет, трубок, 190 шт.

13. Револьверы разные, 19 шт.

14. Шапки меховые, 10 шт.[14]

Из доклада Н. Ежова в Центральном клубе НКВД 8 марта 1937 г.

…Если бы Ягода был твердым и честным большевиком, он бы не потерял доверие товарища Сталина. Ошибки Ягоды имеют глубокие корни. С 1907 г. Ягода находился на службе у царской охранки. Но это еще не все. Немцы сразу пронюхали об истинном характере деятельности Ягоды и подсунули его Дзержинскому для работы в ЧК в первые дни после революции. А это значит, что на протяжении всей жизни Советского государства работал на германскую разведку. Шпионы Ягоды проникали всюду, заняли все ключевые посты. Даже руководители отделов НКВД Молчанов, Горб, Гай, Паукер, Волович — все шпионы!.. Почему Ягода так стремился завоевать популярность? Она была ему нужна, чтобы следовать политике Фуше[15]. Нам нужна чистка и еще раз чистка, у меня нет сомнений, колебаний, нет и слабостей.

Голоса в зале: Вот мерзавец! Как замаскировался, подлец! Как такой мог нами руководить?

1

Случившееся считал недоразумением, которое растает как дым. Верил, что стоит Сталину узнать о лишении свободы заслуженного, удостоенного многими наградами главы карательных органов, генерального комиссара государственной безопасности, затем наркома связи, как тотчас прикажет исправить ошибку.

«Хозяин не мог забыть наше знакомство в Красном Царицыне в 1919-м, когда я был управделами Высшей военной инспекции, он — чрезвычайным уполномоченным ЦК, руководил продовольственными делами на юге республики. Когда доложат, кого посмели заточить во внутреннюю тюрьму Лубянки, возмутится и придет на помощь».

Было реальное опасение, что вскрыли серьезные нарушения по службе, неоднократные превышения властью и оправдаться станет крайне трудно.

«Никто не застрахован от ошибок, их не совершают только бездельники. Согласен на строгий выговор, понижение в звании, даже перевод к черту на кулички, в Тмутаракань. Докажу преданность вождю, партии, правительству…»

В так называемой «дворянской» камере-одиночке для высокопоставленных лиц и иностранцев представил себе, как Сталин отдает приказ немедленно освободить «Ягодку», как в редкие минуты благодушия вождь называл главного чекиста. Выслушивает обещание удвоить количество арестов всех несогласных с генеральной линией партии, правительства, скатившихся до вредительств антисоветчиков, позабыть об отдыхе, сне и всего себя без остатка отдать поиску, осуждению врагов народа. Вождь останется доволен, произнесет: «Нe забывай, кому обязан карьере, наградам, званию. Могу подарить свободу, но могу и придавить, как церковную мышь».

Ярый безбожник, неправославный, впервые неумело перекрестился.

«Господи, если ты есть, заступись за попавшего в переплет безвинного раба твоего! Стану неустанно прославлять, ставить тебе свечи, только приди на помощь, не дай погибнуть!»

Объятый страхом вспомнил, что для получения признательных показаний к арестованным применяют меры физического воздействия.

«Неосмотрительно поспешил подписать приказ, требующий не церемониться с потенциальными преступниками, ввел в штат тюрем заплечных дел мастеров по работе с дубинками, шлангами, иголками, противогазом — стоит побыть в нем с перекрытым шлангом, как любой делался шелковым, признавал дичайшие, взятые с потолка обвинения вплоть до работы на разведку марсиан. Неужели и меня ожидает подобное?»

Чтобы не думать об ожидаемом, от которого встают дыбом волосы, постарался восстановить в памяти последний проведенный на свободе день. Будучи профессионалом, довольно быстро заметил двух «топтунов» в одинаковых габардиновых плащах, фетровых шляпах. Понял, что могут забрать в любое время, но вряд ли арест произойдет на улице на глазах прохожих.

Предусмотрительно собрал в небольшой фибровой чемоданчик то, что позволено иметь в тюрьме — мыло, зубной порошок, пачку чая, полотенце, пару носовых платков, носки. Сделал это вовремя, с ордером явились глубокой ночью 3 апреля 1937 г. Потребовали сдать паспорт, служебное удостоверение, мандат депутата. В автомобиле М-1 повезли по безлюдной столице, игнорируя сигналы светофоров. Зажатый с двух сторон чекистами, уперся взглядом себе в колени. На Лубянке въехали во двор через «черный» вход, предназначенный для арестованных и доставку в столовую продуктов. В длинном коридоре при столкновениях с идущими навстречу ставили лицом к стене. Ввели в одну из комнат, приказали вынуть из ботинок шнурки, забрали поясной ремень, запонки.

— Фамилия?

Не теряя чувство юмора, с иронией подумал: «Ломают комедию! Прекрасно знают меня в лицо, при виде вытягивались в струнку, «ели» глазами. Ныне смеют повышать голос».

— Фамилия!

— Ягода, в метрике значусь Иегудилом.

— Имя, отчество?

— Генрих-Гершель Григорьевич.

— Год рождения?

— 1891.

На лифте подняли на несколько этажей. В приемной невозмутимая секретарша кивком указала на дверь кабинета, где под портретом Сталина восседал Главный прокурор СССР Вышинский[16], чуть в стороне стену подпирал так же давно и хорошо знакомый Слуцкий[17].

Не поздоровавшись и не дожидаясь вопросов, Ягода выпалил:

— Передайте Ежову, что Бог все же существует. Меня сурово наказал именно Бог, а не Ежов.

— Бога нет, — отрезал Вышинский.

— И никогда не было, он миф, легенда для затуманивания мозгов, — добавил Слуцкий, кого Генрих Григорьевич ценил за исполнительность, мастерски проведенные следствия, сложнейшие операции, в их числе похищение в Париже ясным днем, вывоз в Москву начальника Российского общевоинского союза генерал-лейтенанта Миллера.

Слуцкий не горел желанием участвовать в допросе недавнего начальника. He смотрел на Ягоду, боясь встретиться с ним взглядом, крутил в руке папиросу, не решаясь закурить в присутствии главного прокурора.

— Прежде, как и вы оба, был ярым безбожником, считал, что Бога нет, теперь в этом очень сомневаюсь, — добавил Ягода.

Вышинский не был расположен к атеистическому спору, препирательству.

— Ставлю в известность, что обвиняетесь в серьезных преступлениях, носящих сугубо уголовный характер, а также в контрреволюционной деятельности в пользу ряда иностранных государств, организации убийств видных деятелей партии, правительства, в частности товарищей Куйбышева, Менжинского, отца и сына Горьких. Также в покушении на жизнь товарища Ежова посредством яда, приготовление которого освоили до революции, работая фармацевтом в аптеке отца[18].

Ягода криво улыбнулся.

— С подобным успехом можно обвинить в распятии Христа, товарищ прокурор.

Вышинский резко перебил:

— Я вам не товарищ! Держите себя в подобающих арестованному рамках. Признаете предъявленные обвинения?

— Конечно нет. Все сказанное и мной услышанное — ложь.

Вышинский и Слуцкий переглянулись: надежда, что бывший всесильный нарком внутренних дел, затем нарком связи будет сговорчивым, не станет затягивать следствия, не оправдалась.

Ягода исподлобья смотрел на Вышинского: «Не рано ли вступаю в спор, отметаю обвинения? Как бы не рассердить, иначе отплатят за то, что ерепенюсь, поселят в самую грязную, не проветриваемую, не отапливаемую камеру с мокрыми стенами, мокрицами, тараканами, клопами, станут кормить помоями, не давать прогулок, унесут матрац с подушкой, чтоб не отлеживал бока, наконец отдадут костоломам, те сделают из меня отбивную. Уж мне-то прекрасно известно, как добиваются признаний, делают любого послушным, сговорчивым. Стоит согласиться с упущением в подборе кадров, затягиванием следствия, неувеличением числа сексотов. От серьезных обвинений не оставлю камня на камне, разобью в пух и в прах. Пусть узнают, с кем имеют дело, обломают об меня зубы».

Ответил на вводные в протоколе вопросы, уточнил биографию, назвал место последней работы. Начал перечислять правительственные награды, но Вышинский одернул и сказал, что гражданин Ягода специальным указом будет лишен орденов, медалей, почетных знаков. Не мог отказать себе в удовольствии и заявил, что смешно называть банальным шпионом того, кто несколько лет руководил карательными органами, держал в своих руках все нити закордонных агентов, контролировал работу ГУЛАГа, погранзоны, многое другое, что входило в функцию НКВД.

— Будь я на самом деле шпионом, то иностранные спецслужбы наводнили бы страну своими агентами, диверсантами, пролезли во все без исключения наркоматы, Генеральный штаб Красной Армии, для врагов не осталось бы ни одной неразгаданной нашей тайны, зарубежные разведчики чувствовали бы себя в Союзе, как на Монмартре, Пик-кадили, Кайзерплаце. Глупо считать меня продавшимся за тридцать сребреников румынской Сигуранце, германскому абверу, французской Сюрте женераль.

Вышинский «обрадовал»:

— Наряду с вами обвиняются в шпионаже, антисоветской деятельности, попытке развалить органы, продаже за кордон военных тайн, намерении открыть чужим армиям границы и других государственных преступлениях граждане Бухарин, Рыков, еще ряд известных лиц.

Известие оглушило Ягоду. Расширившимися от ужаса глазами уставился на главного прокурора.

«Вот это новость так новость! Никогда бы не подумал, что посмеют забрать «совесть партии», как Ленин назвал Бухарина, прихватят Рыкова, одно время возглавлявшего ВЧК, затем Совнарком. По всему видно, аресты, и мой в том числе, санкционировал Коба, только ему мы по зубам. Бухарин с Рыковым встали у него на пути, серьезные соперники в захвате всей полноты власти, но я-то ему не конкурент, всегда и во всем был послушен, смотрел прямо в рот, на лету ловил приказы, чтоб тотчас исполнить, несмотря на то, что порой были противозаконны, оставлял его руки чистыми, совесть незамутненной».

Вышинский продолжал:

— Знаю вас, как человека здравого, умеющего заглядывать далеко вперед. Должны понять со всей очевидностью, что нет иного выхода, как согласиться с обвинениями.

— При вынесении приговора суд учтет это, — посоветовал Слуцкий.

Ягода воспрял духом.

«Суд будет, не отправят в расход по решению «тройки». При публике, представителях печати, радио, зарубежных акул пера отмету дичайшие обвинения. Пока стану вести себя ниже травы, тише воды, иначе испытаю крутые меры дознания, какие сам ввел, требовал применять к упрямым, не согласным с обвинениями. Не буду отрицать все подряд, признаю мелкие ошибки, например отсутствие контроля за выполнением приказов, нетребовательность к подчиненным. Получу партвзыскание, выговор в учетную карточку. На процессе выступлю с ходатайством провести заседание при закрытых дверях, дабы служебные тайны не стали достоянием любопытных: работа органов не должна разглашаться, дела руководимого мной относительно недавно наркомата должны оставаться за семью печатями».

Радовало, что его делом занимается Слуцкий, кому подписывал приказы на премии, представления на получение наград, выделил служебную дачу в пригороде столицы — должен на доброту ответить добротой.

«Неизвестно, как себя поведет прокурор, что от него ожидать. Знаю его мало, лишь однажды на банкете оказались за одним столом. Не пригубил вина, налегал на ессентуки, попытка разговорить ни к чему не привела… Темная лошадка. Бывший меньшевик, перед революцией по приказу Керенского искал скрывающегося в Разливе Ленина, ранее, в камере Бакинской тюрьмы, сблизился с наглухо закрытым от всех Хозяином. Стреляный воробей, на мякине не провести».

Вышинский пристальней, нежели прежде, всмотрелся в Ягоду.

— В заполненных вами анкетах, автобиографии указывали свой партстаж с 1907 г., но согласно поднятым в архиве документам он на десять лет меньше. Настаивали на получении образования, когда как школу не окончили.

— Среднее образование завершил с довольно высокими оценками.

Прокурор пропустил замечание мимо ушей.

— В свое время Троцкий обвинил вас в применении ядов неугодным, личным врагам. — Вышинский не ждал ответа, считал факт неоспоримым. — В изготовлении отравляющих веществ поднаторели в юности и в сознательные годы испытывали на арестованных, чтобы впоследствии умерщвлять политических деятелей, работников культуры, литературы, кто мешал карьерному росту, знал вашу подноготную.

— С фармакологией завязал задолго до революции, больше ею не занимался.

— Так же инкриминируется убийство отца и сына Горьких, они же Пешковы, товарища Менжинского, на чей пост зарились, не желая ходить в заместителях.

Ягода напомнил, что Вячеслав Менжинский долго и тяжело болел, умер после сердечного припадка, а освободившееся кресло председателя НКВД по закону занял первый заместитель, он же был вторым, заменил скончавшегося позже, по решению Генерального секретаря товарища Сталина.

— Иосиф Виссарионович оценил мои деловые качества, как и моего заместителя Агранова еще при обороне Красного Царицына. Назначению на ответственный пост способствовало членство с лета 1920 г. в коллегии ВЧК, в которую кроме Феликса Эдмундовича входили Менжинский, Кедров, Петерс, Медведь, Лацис и ваш покорный слуга. Между прочим, список утвердил сам товарищ Ленин.

Ягода одернул себя: «Рано вступаю в спор. Прокурор твердо стоит на занятых им позициях, не столкнуть, ни в чем не переубедить — упрям как сто чертей. Если рассержу — отдаст костоломам, чтоб выбили дурь, к предъявленным обвинениям добавят другие, такие же абсурдные, вроде попытки взорвать Кремль, затопить метро, отравить водопровод…»

— По одному с вами делу проходит врач Лечсанупра гражданин Левин. Он показал, что в приватной с вами беседе получил приказ способствовать скорейшему «уходу на тот свет» великому пролетарскому писателю, как прежде поступили с его единственным сыном, за чьей женой смели волочиться, не давали ей прохода, увязались за ней в плавание по Волге.

— С Тимошей, простите, с Надеждой Пешковой, только дружил.

— Смеете называть дружбой склонение к сожительству при живом супруге? Вели себя с чужой женой бесцеремонно, нагло. На пароходе «Максим Горький» заняли каюту по соседству с Пешковой, что рассердило свекра. О личной жизни разговор впереди. Перейдем к погибшему не без вашего участия товарищу Кирову. 1 декабря 1934 г. подослали к нему убийцу, исключенного из партии, озлобленного на все и всех Николаева.

— Подлое убийство не было политическим актом, Николаев приревновал Мироныча к своей жене Мильде Драуле.

Ягода вспомнил, как со Сталиным и секретарем ЦК Ежовым поспешил в Ленинград.

«На вокзале, во время поездки и в городе вождь был угрюм, демонстрировал горе от потери дорогого соратника, но я знал, что он скрывает радость, оставшись без серьезного конкурента на главенствующее место в партии, правительстве. На встрече с Николаевым не стал слушать сумбурные извинения убийцы, опасался, что тот назовет имя человека, приказавшего спустить курок. До начала следствия Николаева с женой, сестрой поставили к стенке, в странной автокатастрофе погиб личный шофер Кирова, который знал подноготную выстрела в коридоре Смольного. Жаль, не могу выложить все известное, назвать стоящего за спиной убийцы, кто двигал им, иначе к прозвучавшим обвинениям добавят роль вдохновителя покушения».

Решил, что если будут настаивать на причастности к гибели Кирова, смерти обоих Горьких, поведает, как Киров предал гласности скрываемое завещание Ленина, в котором Ильич был категорически против избрания Сталина в ЦК, тем более на пост генсека, назвал коварным, злопамятным, и вождь отомстил правдолюбцу руками Николаева.

«Если замаячат лишение гражданских прав, звания, наград, лагерь под Магаданом или на Соловках, поведу себя по-иному, пока буду отрицать белиберду, вроде участия в устранении Кирова».

Прекрасно помнил, как Сталин торопил со следствием, требовал поставить точку в расследовании, обвинил чуть ли не все Ленинградское УКВД в троцкизме, в результате одних чекистов расстреляли, других отправили служить к черту на кулички, третьих завершать свой век за колючей проволокой. На встрече с вождем Николаев рухнул на колени, взмолился: «Меня заставили!».

Сталин изменил Уголовно-процессуальный кодекс, отныне следствия о терактах завершались за десять дней, суды проходили без участия защиты, исключалась подача кассационных жалоб, приговоры приводили в исполнение незамедлительно.

Вышинский назвал другие обвинения, которых с избытком хватило бы пятерым, передал бразды ведения допроса Слуцкому.

— Во время продолжительного времени руководства органами, а это два с лишним года, с вашего попустительства и по вашему указанию несправедливо осуждено много чекистов, более пяти тысяч приговорены к высшей мере наказания. Под маркой борьбы с пролезшими в органы с недобрыми намерениями убрали неугодных лично вам — кто критиковал разгильдяйство, чванство, пьянство, позорное для большевика поведение в быту, работу спустя рукава и многое другое.

Ягода не вникал в услышанное, продолжал размышлять:

«Перед устранением Мироныча, а это полгода моего «восшествия на престол» НКВД, Сталин стал держать всех в строгом ему повиновении, решал единолично, кого карать, а кого миловать, ни с кем ни о чем не советовался. Провел чистку наркоматов, главков, командного состава армии, перешерстил обкомы, крайкомы, райкомы. Об этом, понятно, не проговорюсь, прикушу язык в целях самосохранения, иначе не доживу до суда».

Слуцкий продолжал:

— Опустились морально до такой степени, что в открытую, не скрываясь, изменяли жене. После скоропостижной смерти Максима Пешкова окончательно потеряли совесть; не оберегая чувств осиротевшего отца, на его глазах соблазняли молодую вдову.

Ягода с трудом сдерживался, чтобы вновь не возразить, что ухаживание за красавицей совсем не преступление, за это не судят, за аморалку лишь разбирают в первичной парторганизации. Удивляло, что рядом с серьезными, сугубо политическими обвинениями ставят ухлестывание, заманивание в свои сети оставшуюся без мужа молодую женщину.

«Станут делать акцент на шпионаже, напомню, как на Политбюро Сталин похвалил меня за использование заключенных в прокладке каналов, железных дорог в труднопроходимой местности. Вождь сделал одну поправку: зеки должны трудиться без выходных по двенадцать часов, чтобы перевыполняли план, а в целях поощрения обещать отличившимся сбавить срок. — Простреливая острым взглядом Вышинского, до хруста крепко сцепил пальцы. — Тщательно скрывает, но я-то знаю, что его отец участвовал в подавлении в Польше восстания, сам был меньшевиком, а по заданию Временного правительства пресекал деятельность РСДРП, искал скрывающегося в подполье, объявленного немецким шпионом Ленина… Если станут пугать применением пыток, расскажу о его сотрудничестве с тюремной администрацией в Баку, доносах на сокамерников, то-то закружится как рыба на раскаленной сковороде! Пока держит себя в рамках приличия, не давит, не грозит отправить членов семьи в край вечной мерзлоты за Полярный круг, где от цинги мрут как мухи… Придет время перейду в наступление, обвиню не только прокурора, а и высшее руководство страны в несоблюдении законов, назову зачинщиков репрессий, в которых я был лишь простым исполнителем…»

Продолжал опасаться применения к себе крутых мер, которые ввел в практику для получения признаний: допросы проводить исключительно глубокой ночью, когда у подозреваемого притупляется воля, не делать перерывов, работать по конвейеру — следователи сменяют друг друга, не давать арестованному пить, часами держать в «стойке», упрямых избивать шлангом.

«Пока щадят, но надолго ли? Если иссякнет терпение в возне со мной, запрут в шкаф, где ни повернуться, ни присесть…»

Подписал листы протокола с припиской «с моих слов записано верно». По пути в камеру с трудом передвигал будто налитые свинцом ноги, чувствовал страшную усталость, как после разгрузки вагона угля, рытья глубокой канавы.

2

Свалиться на койку, провалиться в глубокий сон не пришлось. Стоило войти в камеру, увидел Владимира Киршона[19].

— Вот это встреча так встреча! Кого-кого, но вас никак не ожидал тут увидеть, — не скрыл радости Ягода.

Драматург склонил голову на впалую грудь, придержал сползающие из-за отсутствия ремня брюки.

— Рад, что узнали, значит, в неволе мало изменился. Устал от одиночества, невозможности перекинуться с кем-либо парой слов, отвести в беседе душу — следователь не в счет, век бы его не видел, спрашивает полнейшую чушь — с кем из иностранцев и наших эмигрантов якшался, как посмел передать за кордон рукописи, кому рассказывал политические анекдоты, несогласие с политикой, какие имею связи с Троцким…

Если прежде при редких встречах лишь здоровались (Киршон, как и многие, старался держаться подальше от первого чекиста, Ягода считал невозможным при занимаемом высоком положении оказывать внимание бумагомарателю, шелкоперу), то ныне оба не скрывали радости. Киршон усадил Ягоду на койку. Генрих Григорьевич засыпал вопросами:

— Как давно в этих гостеприимных стенах? Какую шьют статью? Имеете связь с волей? Разрешили переписку с родственниками?

Киршон ответил лишь на вопрос об обвинении:

— Сказали, что пособничал врагам, вел антисоветскую пропаганду, огульно критиковал советскую власть, партию, доказывал отсутствие свободы в творчестве, принуждении сочинять агитки, безмерно восхвалять товарища Сталина.

Киршон дрожал, и Ягода постарался его успокоить:

— Ваши патриотические пьесы, их несомненный успех на сценах театров, общественная деятельность, создание вместе с Горьким Союза писателей лучшее доказательство невиновности. Не падайте духом, все образуется. Еще побываю на премьере вашей новой драмы или комедии.

Двое изрядно соскучились по общению, не могли наговориться… Ягода понимал, что с Киршоном встретился не случайно и сказал об этом:

— Я стреляный воробей, на мякине не провести. Догадываюсь, что вам предложили сыграть роль «наседки», разговорить меня, заболтать и выведать интересующие следователей, скрываемые от них фамилии, адреса сообщников. Не осуждаю, информатором согласились стать от безысходности, поверили, что за работу со мной получите привилегии — улучшенное питание, увеличение времени прогулок, даже свидание с членами семьи. Не вы первый, не вы последний, кто вынужден помогать следствию. Те, кто дал поручение влезть ко мне в душу, забыли, с кем имеют дело, я не лыком шит, служил в органах еще при Железном Феликсе, сам вербовал арестованных. Кстати, до революции в тюрьмах, ссылках «наседками» были видные социал-демократы, ныне заслуженные большевики-ветераны.

— Кого имеете в виду?

Ягода не уточнил, надеясь, что не обделенный умом собеседник поймет без подсказки, и спросил то, что волновало:

— Что знаете о моих Иде и Генрихе?

Киршон виновато ответил:

— К великому сожалению, ничего. Меня взяли раньше вас, который месяц не имею никаких сведений с воли.

Они проговорили весь день, продолжили бы диалог и ночью, но следовало подчиниться тюремному распорядку. Перед тем как уснуть, пожелали друг другу, чтобы не разбудили, позволили выспаться.

Утром припомнили общих знакомых, поделились впечатлениями о прочитанных до ареста книгах, увиденных спектаклях. Вечером Кир-шона увели. Зная, что судьба в лице тюремной администрации вряд ли позволит вновь встретиться, обнялись.

Ягода смотрел на металлическую дверь, захлопнувшуюся за драматургом.

«Сейчас, без сомнения, строчит отчет. Не имея ожидаемых Вышинским и Слуцким фактов моей враждебной деятельности, наврет с три короба, чтобы услужить следственной группе, выполнить приказ — представить меня ярым контрреволюционером».

Ягода не ошибся, Киршон написал начальнику 9-го секретно-политического отдела ГУГБ майору Журбенко[20]:

Ягода встретил фразой: «О деле говорить не буду, дал себе слово не затрагивать дела. Начал расспрашивать о своей жене, о Тимоше — Надежде Пешковой[21], что о нем пишут газеты, говорят в городе. Сам говорил мало, преимущественно о личном, смерти, тоске, что у него один путь в подвал, где приводят в исполнение смертные приговоры, что 25 января его расстреляют (Ягода ошибся на два месяца. — Ю. М.).

Говорил: «Если бы был уверен, что останусь жив, всенародно заявил, что убил Макса и Горького, невыносимо тяжело перед семьей и не меньше перед Тимошей. На процессе буду рыдать, что хуже, нежели от всего отказываться».

В полуобморочном состоянии заявил: «Если все равно умирать, лучше заявить на процессе, что никого не убивал — нет сил признаться в этом. — Потом добавил: — Но это значит объединить вокруг себя контрреволюцию, что невозможно». Говоря о Тимоше, упомянул, что передал ей 15 тыс. долларов.

Утверждал, что его обманули, обещав свидание с женой, если бы увиделся с Идой, то все бы перенес, чувствовал себя легче. Говорил, что лучше умереть до процесса. Речь шла не о самоубийстве. Много плакал, жаловался, что задыхается, хочет кричать, вообще раскис, позорно опустился.

«Наседка» знала, что от нее ожидают и постаралась представить Ягоду сломленным, льющим горючие слезы отчаяния. Киршон умолчал, что в более-менее откровенной беседе Ягода не сообщил ничего, что могло бы заинтересовать следователей.

3

С первой минуты ареста Ягода страстно желал встретиться со своим преемником, кому уступил важный, пугающий всех пост.

«Ежов фаворит вождя, его выдвиженец, ныне наделен неограниченной властью. Мы если не дружили, то приятельствовали, в его бытность завкадрами ЦК встречались по служебной необходимости, мило улыбались друг другу, интересовались здоровьем. Должен сейчас согласиться встретиться, позволить высказаться. Выслушает и поверит в мою невиновность. Замолвит за меня словечко Сталину, и я обрету свободу. Лучше, понятно, самому предстать перед Хозяином, лично напомнить, как служил ему верой и правдой, неустанно помогал искоренять левую и правую оппозиции, убирал с его пути неугодных, послушно исполнял все приказы, даже причуды, замел следы устранения Кирова. Обязан по достоинству оценить мой бесценный опыт, который пригодится ему еще не раз…»

Решил отослать вождю письмо. Попросил у тюремщика бумагу, ручку, чернильницу. Постарался быть лаконичным. Писал разборчивым почерком, не лил горючих слез, зная, что Сталин презирает жалких, слабых, молящих о пощаде, милости. Убеждал себя, что вождю не доложили об аресте его «правой руки» в чистке страны от врагов разных мастей.

Водил пером и не ведал, что во внутреннюю тюрьму НКВД попал по прямому указанию Сталина, направившего членам Президиума ЦК уведомление о единолично принятом им решении.

Ввиду обнаруженных антигосударственных и уголовных преступлений наркома связи Ягоды, совершенных в бытность его наркомом внутренних дел, а также после его перехода в Наркомат связи, Политбюро ЦК ВКП(б) доводит до сведения членов ЦК об опасности оставления Ягоды на воле хотя бы на один день, вынужден дать распоряжение о немедленном аресте Ягоды. Политбюро ЦК ВКП(б) просит членов ЦК санкционировать исключение Ягоды из партии, его арест.

Сталин не сомневался, что просьбу (точнее, приказ, который не подлежал обсуждению) примут единогласно. Вождь знал, что стоит ему лишь заикнуться о чем-либо, как все с поспешностью согласятся даже с любой его прихотью.

Ягода в письме признал малозначительные грешки, вроде неоправданного доверия подчиненным, нетребовательности к ним, просил не перечеркивать всю его деятельность, ведь побед, успехов было куда больше неудач. Когда писал, вспоминал, как однажды Сталин философски изрек, что любой, в том числе и он, совершает ошибки, главное, своевременно их исправить. Не забыл в послании напомнить о своем таланте руководителя главного в стране Наркомата, умении заглядывать далеко вперед, сметать железной метлой любую нечисть, вредящую советской власти.

Поставил в конце точку, расписался. Появилось сомнение: дойдет ли письмо до адресата? Прогнал пришедшую на ум мысль: никто не решится что-либо скрыть от вождя, тем более лично ему письмо. Представил, как Сталин знакомится с его посланием из тюрьмы, закуривает любимую трубку, отдает приказ немедленно освободить, и мысленно обратился к кавказскому орлу, как окрестил вождя народный сказитель из Средней Азии.

«Вам, товарищ Сталин, прекрасно известно, что готов не задумываясь отдать за вас жизнь! Радовал известиями об новых репрессиях, очередной чистке, арестах осмелившихся критиковать не только советскую власть, а и вас. Информировал об успехах подведомственных НКВД строек, возводимых зеками, в том числе на базе Соловецкого лагеря центра развития Севера. Верю, что помните, как по вашему устному указанию убрал все руководство Ленинградского управления НКВД, оборвал ниточки, ведущие к раскрытию убийства Кирова. Придите же на помощь безвинно страдающему!»

Верил, что, услышав подобное, Сталин вернет в кабинет на Лубянке, прикажет трудиться с удвоенной энергией, что касается ареста, то он пойдет на пользу первому чекисту, который узнал, как живется за решеткой, что испытывает заключенный.

«У Хозяина на зависть другим отличная память, знает, что именно по моему предложению создано Особое совещание при НКВД, которое в наикратчайший срок без проволочек, участия суда, отправляло за колючую проволоку или на расстрел любого подозреваемого во вредительстве, шпионаже, троцкиста, просто несогласного с генеральной линией партии, индустриализацией, организацией и строительством колхозов. Недругам не удастся измазать меня с головы до пяток клеветой, будто собрал компромат на членов ЦК. Что касается возмутившей Ворошилова, Молотова прослушки их телефонов, то это делалось исключительно в целях предотвращения государственного заговора».

Со всей очевидностью сознавал, что в руках Сталина был обыкновенной пешкой, вождю обязан многим, если не всем, и наградами, и выделением в Подмосковье дачи, и на зависть другим роскошной меблированной квартирой в центре столицы, главное, его расположением. Расплачиваясь за все это, с лета 1934-го по осень 1936 г. работал не покладая рук народным комиссаром госбезопасности, затем Генеральным комиссаром, порой забывая про отдых и сон.

То, что карьера безвозвратно рухнула, понял 7 ноября, когда на трибуне Мавзолея Сталин демонстративно не подал руки. Крах вскоре подтвердила газеты «Правда», опубликовав информационное сообщение:

Ввиду обнаруженных преступлений уголовного характера, нарком т. Ягода отстранен от должности, его дело передано в следственные органы.

Перед тем как отдать написанное охраннику, засомневался: «Убедит ли послание, что не заслуживаю наказания, тем более тюрьмы, что если в доказательстве своей преданности готов поработать подсадной уткой? В отличие от шелкопера Киршона психологически сломаю, сделаю послушным любого нужного следствию».

Справедливо гордился умением влезать в чужие души. Для того чтобы получить признания вины, затуманить арестованному мозги, заставить забыть о чести, гордости, совести, безоговорочно подписать протокол с любой ахинеей, пользовался то кнутом, то пряником.

Стал ожидать нового вызова к следователю и прокурору как манны небесной. Когда снова предстал перед Вышинским и Слуцким сразу перешел к делу:

— Для успешного и скорейшего завершения следствия, воспользуйтесь моей помощью. Не прогадаете.

Вышинский не понял:

— Какую помощь имеете в виду?

— Воздействую на любого ненужного вам, кто не дает признательские показания. Подсадите к самому упрямому, непреклонному, например к Бухарину, который не первый месяц в отказе. С моей помощью быстро станет шелковым, начнет лить горючие слезы раскаяния, бить себя кулаками в грудь и на суд произведет неизгладимое впечатление.

Предложение о желании без принуждения оказать следствию действенную помощь так озадачило Вышинского, что он забыл спросить, каким образом Ягода узнал о содержании в тюрьме Бухарина, как это сведение проникло к нему сквозь стены камеры.

— Не верю в положительный исход предложенного, — высказал сомнение прокурор, — но готов рискнуть. Догадываюсь, что помогать станете не бескорыстно. Что потребуете взамен за оказанную услугу?

У Ягоды был готов ответ:

— Во-первых, исключить обвинение в шпионаже, что согласитесь, глупо после проведения под моим непосредственным руководством и личной разработкой важнейших операций за рубежом, в их числе устранение ярого антисоветчика, главы белогвардейского Российского общевойскового союза генерала Кутепова.

Среди приписываемых себе успехов Ягода назвал и расправу с закордонным сотрудником органов, невозвращенцем Игнасием Порецки (он же Рейсс Людвиг), ликвидацию атамана Дутова[22], Анненкова[23], убийство в Болгарии генерала Покровского[24]. Не смог отказать себе в удовольствии и похвастался руководством при возведении в крайне короткий срок силами зеков Беломорско-Балтийского канала длиной в 227 километров, с 19 шлюзами, плотинами, дамбами, канала Москва — Волга. Мог бы рассказать и о многом другом, чем гордился, за что привинчивал к гимнастерке ордена, но решил не спешить, иначе в ответ на превозношение своих заслуг Вышинский напомнит про неудачу с уничтожением в Мексике кости в горле вождя — Троцкого.

— Перестаньте считать главным террористом, отравителем, виновным в умерщвлении товарищей Менжинского, отца и сына Горьких. Исключите и другие смехотворные, не доказанные, обвинения. — Сделал глубокий вздох и вернулся к предложенному: — Осведомлен, что Бухарин изрядно портит вам нервишки и кровь, отрицая обвинения в свой адрес. Берусь сделать его послушным, склонившим голову. Только не подгоняйте в хвост и в гриву, работа предстоит тонкая, истинно ювелирная, деликатная.

Ягода не обольщался, понимал, что предстоит встреча с довольно сильным противником.

«Такого на мякине не провести. Бухарин тертый калач, тем дороже будет победа. Я не хлюпик-интеллигент Киршон, сделаю объект податливым, как воск. Бухарин не только поднимет лапки, но еще пропоет аллилуя Хозяину, пожелает ему долго царствовать на благо страны, ее народа. — Одернул себя: — Напрасно назвал царем, хорошо, что не вслух. Впрочем, если бы услышал, то улыбнулся в усы: лесть любит каждый, вождь не исключение».

В отличие от других заключенных, Бухарин довольно легко и быстро приспособился к обитанию в новых стенах. Помог этому приобретенный в царское время опыт пребывания в тюрьмах, ссылке в снегу Архангельской губернии.

Каждый новый день заключения Николай Иванович начинал с зарядки, растирания тела влажным полотенцем, поднятием на вытянутой руке табурета, ходьбы на месте, приседаний. Угнетало только вынужденное безделье, отсутствие книг, газет, невозможность писать. Радовали, как ни странно, многочасовые допросы, на которых разбивал все обвинения, вступал в жаркие дебаты, словесные дуэли, из которых неизменно выходил победителем. Когда надоедало спорить, требовал прекратить допрос, что устраивало и изрядно утомившихся Вышинского и Слуцкого.

После очередного многочасового допроса, вернувшись в камеру, к своему удивлению, увидел Ягоду.

— Вот это сюрприз так сюрприз!

Заключил товарища по несчастию в крепкие объятия, чего прежде никогда бы не сделал из-за частых конфликтов с главой НКВД, критики недозволенных законом методов дознания, необоснованных арестов, нарушений Уголовного кодекса и даже Конституции. Бухарин вступал в споры с главой НКВД с трибуны, в печати, ругал за перегибы в работе органов, с некоторых пор ставших государством в государстве. Но встретившись в тюрьме, оба забыли о противоборстве. Николай Иванович опасался, что тюремная администрация подселила чекиста по ошибке, которую быстро исправит, разведут по разным камерам. За дни одиночества возникло мной вопросов, и Бухарин засыпал ими. Интересовало, что писали газеты, передавала радиостанция Коминтерна, кто еще арестован.

Ягода взмолился:

— Пощадите! Сам бы дорого заплатил, чтобы узнать, что происходит на воле. Как и вы, лишен свиданий с родственниками, после ареста не держал в руках газет, не слышал передач радио. Мы с вами в одинаковом положении.

Бухарин понял, что утолить любопытство не удастся, и стал на чем свет стоит ругать Сталина:

— Коба не выносит любую критику в собственный адрес, мстит за нее. При первой же встрече с коварным грузином брошу ему в лицо обвинение в извращении ленинских заветов. Мавзолей построил для отвода глаз, чтобы продемонстрировать любовь к уложенному в хрустальный гроб, на самом деле рад видеть прежнего вождя усопшим, не преданным, как положено, земле. Неоднократно писал ему из тюрьмы, предостерегал от закручивания гаек, увеличения репрессий, роста его культа личности, но ответов не дождался. Самое печальное — не лишение свободы, а отсутствие возможности продолжить работать над новыми статьями — мысли роятся в голове, ищут выхода, просятся на кончик пера, а с него на бумагу. Приходится дискутировать самому с собой.

Бухарин был взволнован, о Сталине говорил с переполняющим гневом.

— Некоронованный диктатор своими сапожищами давит любого, кто смеет ему перечить, сомневаться в гениальности, ставит палки в колеса его арбы. Угрозами готов стереть любого в порошок, лагерную пыль, чтобы добиться беспрекословного подчинения. Несогласным, вроде вашего покорного слуги, затыкает рот, бросает в тюрьму. Из страны, где за создание социалистического государства отдал жизнь сгоревший на работе Ильич, сотворил полицейскую империю страха, народ сделал бесправным, сельчан лишил паспортов, а значит, гражданства, возможность покидать села. Стоило на пленуме обвинить в планомерном уничтожении цвета нации, ее славы и гордости, старую, прошедшую баррикады гвардию, талантливых военачальников, творческую и научную интеллигенцию, как услышал: лес рубят — щепки летят.

Прежде сдержанный в проявлении эмоций, Бухарин кипел, спешил высказать наболевшее.

Ягода старался запомнить каждое слово (как говорится, мотал себе на ус), чтобы услышанное пересказать Вышинскому. Не перебивал, кивал в знак согласия, когда же Бухарин наградил Сталина непечатным выражением, поднял глаза к потолку, приложил палец к губам, но Бухарин проигнорировал предостережение.

— Пусть подслушивают сколько угодно, записывают и докладывают Иосифу! Мне нечего скрывать, говорю то, в чем не сомневаюсь.

С удовольствием и большой радостью повторю где угодно, а при встрече с главным палачом брошу ему в лицо обвинения в узурпировании власти. Коба — вурдалак, чьи руки по локоть в крови безвинных. Немало сил, времени потратил, чтобы защитить оболганных им, за это с Рыковым исключили из партии и механически из членов ЦК. Обозвали вредителями, диверсантами, еще черт знает кем. Попали в колесо террора, который страшнее средневекового. Ввел в практику чудовищные пытки, в результате даже самые закаленные в борьбе с царизмом, с честью прошедшие каторгу, ссылки вынуждены сдаться. Предложил расследовать чинимые беззакония, наказать виновных, точнее, виновного, строго спросить за извращение линии партии.

Поинтересовался, как давно Ягода в тюрьме, сам в заключении с начала 1927 г., после завершения процесса над Пятаковым, Радеком, Сокольниковым[25], обвиненных в диверсиях, измене Родине, убийстве видных политических деятелей. Признался, что его самое большое желание сместить Сталина с поста генсека, отправить подальше из столицы, поручить работу, не связанную с политикой.

Не отдыхая, продолжил клеймить:

— Коба слушал меня, набычившись, кусал черенок трубки. Когда заговорил, напомнил, что с приближением коммунизма обостряется классовая борьба, коварные враги распоясываются, переходят в наступление, следует их без жалости карать. Стало ясно, что с заседания не вернемся к семьям. По совету, вернее, приказу вождя создали специальную комиссию, которая приняла решение о нашем аресте. Пусть не покажется странным, но я простил голосовавших, они полностью зависят от Кобы, имея на то основания — опасаются оказаться на моем и Рыкова месте. Поверьте, но скоро Сталин с помощью пришедшего вам на смену Ежова затопчет любого, кто посмеет ему перечить, сомневаться в его гениальности. Захватив в преступных целях безграничную власть, считает, что ему все позволено. Присвоил право самолично решать чужие судьбы, в чем помогает новый нарком внутренних дел, который смотрит ему в рот, железной метлой расчищает путь к созданию тоталитарного государства…

Бухарин чувствовал себя перед единственным слушателем, как на многолюдном митинге. Не повышал голос, чтоб не привлечь внимание тюремщика за дверью. Говорил убедительно, логично, что прекрасно умел, будучи отличным оратором, пропагандистом. Если пребывая в полной изоляции разговаривал сам с собой, мысленно произносил обличительные речи в адрес того, кто бросил в застенок, то при встрече с Ягодой спешил высказаться.

— Некоронованный властелин Страны Советов карает и станет продолжать карать, если его вовремя не остановить. Государством правит не народ, как записано в Конституции, а мстительный, коварный Держиморда родом с Кавказа. Когда меня увозили из Кремля, гадливо вслед улыбался. Маниакально недоверчив, подозревает в нелояльности каждого, не доверяет даже личной охране, периодически убирает одних, на освободившиеся места ставит других. Вседозволенность позволила расправиться даже с ближайшими родственниками со стороны двух жен, смерть последней весьма странна, как и самоубийство Орджоникидзе — в печати причиной гибели назвали тяжелую болезнь, но, как знаете, это ложь. Когда я возмутился несанкционированными прокуратурой арестами, выносимыми особым порядком «тройками» приговорами, услышал: «Отошлю тебя в органы, там быстро отыщут у тебя факты преступлений». И угрозу выполнил…

Бухарин перешел на скороговорку, стал глотать окончания слов, словно опасался, что перебьют.

Ягода терпеливо ждал, надеясь услышать фамилии оставшихся на свободе заговорщиков, готовых любым способом устранить Сталина, план оппозиционеров устроить восстание для смены власти, связях с Троцким, но Бухарин был предельно осторожен, утаивал многое, в том числе предусмотрительно сочиненное перед арестом обращение к потомкам, которое заставил жену выучить слово в слово. И Анна Ларина сумела пронести текст сквозь десятилетия тюрем, лагерей:

Ухожу из жизни. Опускаю голову не перед пролетарской секирой, которая должна быть беспощадной, но целомудренной. Чувствую свою беспомощность перед адской машиной, которая, пользуясь методами средневековья, обладает исполинской силой, фабрикует организованную клевету, действует смело, уверенно. Ушли в прошлое замечательные традиции ЧК, когда революционная идея руководила всеми ее действиями, определяла жестокость к врагам, охраняла государство от всякой контрреволюции…

В настоящее время в своем большинстве так называемые органы НКВД, это переродившаяся организация безыдейных, разложившихся, хорошо обеспеченных чиновников, которые, пользуясь былым авторитетом ЧК, в угоду болезненной подозрительности Сталина, в погоне за орденами и славой творят свои гнусные дела, не понимая, что одновременно уничтожают сами себя — история не терпит свидетелей грязных дел.

Любого члена ЦК, любого члена партии эти «чудодейственные» органы могут стереть в порошок, превратить в предателя-террориста, диверсанта, шпиона…

С восемнадцатилетнего возраста я в партии, и всегда целью моей жизни была борьба за интересы рабочего класса, за победу социализма. Газеты печатают гнуснейшую ложь, что якобы я хотел уничтожить завоевания Октября, реставрировать капитализм. Это неслыханная наглость, это ложь, адекватная по наглости, по безответственности перед народом была бы только такая: обнаружилось, что Николай Романов всю свою жизнь посвятил борьбе с капитализмом и монархией, борьбе за осуществление пролетарской революции.

Пусть потомки не судят меня строже, чем это делал Владимир Ильич. Мы шли к единой цепи впервые еще непроторенным путем. Обращаюсь к вам, будущее поколение руководителей партии, на исторической миссии которых лежит обязанность распутать чудовищный клубок преступлений, который в эти страшные дни становится все грандиознее, разгорается как пламя и душит партию.

В эти дни уверен, что фильтр истории рано иди поздно неизбежно смоет грязь с моей головы.

Проверил, как супруга запомнила текст, верил, что пусть нескоро, а спустя вереницу лет его послание дойдет до нового поколения граждан страны. Бухарин не забывал, где и кем служил собеседник, и поэтому не был с Ягодой до конца откровенным.

— Отправил Кобе из наших застенок письма, но не достучался до каменного сердца, — продолжал Бухарин. — Напрасно напомнил о нашем с ним дореволюционном сотрудничестве, участии в Октябрьском перевороте, титанических усилиях в борьбе с интервенцией, белыми формированиями, разрухой, голодом. Не лукавя, продолжаю видеть в нем пламенного революционера, обладателя недюжинного ума…

Ягоду не интересовали послания из тюрьмы, их наверняка прочитал не только адресат, а и все члены Политбюро, ЦК — вождь не отказал себе в удовольствии продемонстрировать, как гордый Бухарин снизошел до просьб. Генрих Григорьевич попытался осторожно перевести беседу на интересующую его тему о связи с волей, канале переписки с единомышленниками, Троцким, но Бухарин вернулся к критике Сталина, его ручных ЦК, Политбюро, холопски воплощающих в жизнь любые приказы, даже прихоти генсека.

— Молотов, Каганович, Микоян, горе-вояка Ворошилов, как собачонки, получающие из рук хозяина подачки, ходят перед ним на задних лапках, смахивают с него пылинки, раздувают его культ личности.

Бухарин не умолкал до отбоя. Монолог продолжился на следующий день. Как губка Ягода впитывал услышанное, терпеливо дожидался, когда сокамерник проговорится о руководимом им на воле заговоре, подготовке государственного переворота, помощниках. Не навязчиво стал уговаривать сдаться, признать тщетность борьбы.

Бухарин отмахнулся от неприемлемого, вновь продолжил критиковать Сталина за патологическую мнительность, злопамятность, грубость даже с женой, которая не простила мужу хамства и застрелилась. Николай Иванович за многолетнее, довольно близкое общение с вождем хорошо изучил характер Сталина, считал его закоренелым преступником, идущим по трупам двух жен и их родственников, друзей юности, в их числе земляка-горийца Камо (Тер-Петросяна), удачливого авантюриста, талантливо исполнявшего перед революцией роли жандармского полковника, уличного продавца-балагура, умалишенного, странно погибшего в советское время под колесами грузовика. Бухарин напомнил слова Сталина, что при построении первого в мире социалистического государства приемлемы любые средства, победителей не судят.

Ягода удивлялся железной логике собеседника, его аналитическому уму: «Недаром высоко ценил Ильич. Сколько еще ждать, чтобы от критики перешел к тому, что интересует следствие? Как заставить раскрыть душу, хотя бы на щелочку, сделать сговорчивым с главным прокурором, убедить признать пусть не все обвинения, хотя бы их часть?».

В конце вторых суток общения Ягоду увели. Вновь представ перед Вышинским и Слуцким, стал их отчитывать:

— Напрасно оторвали от работы. Имею дело не с профаном слабохарактерным, а с умнейшим обладателем крепчайшей воли. Не требуйте быстрого результата, поспешность навредит порученному. Играю сердечное сочувствие, но не жалость, которую он презирает. Буду давить на болезненные точки, какими для него являются молодая жена и сыночек, они для него дороже собственной жизни. — Не спрашивая разрешения, развалился на стуле, заложил ногу за ногу, словно находился в собственном кабинете. — Припугну, что упрямство приведет к страданиям его близких, жену отдадут охране для удовлетворения похоти, сына переведут на полуголодное питание.

Обратил внимание, что Вышинский на этот раз не в кителе прокурора, а в двубортном костюме.

«Китель сидел на нем, как седло на корове. А Слуцкому к лицу придуманная мной форма — темно-синяя приталенная куртка с золотым кантом на воротнике и обшлагах, звездами на рукавах, золотым жгутом, синие габардиновые бриджи».

— Бухарин обладает нежнейшей ранимой душой. Безгранично любит жену с сыном, за них готов положить собственную голову на плаху. На новом допросе сообщите о пошатнувшемся здоровье родственников, это поможет ускорить исполнение моей миссии, продолжал Ягода.

Он не сомневался в успехе, который был больше необходим ему, нежели следственной группе, когда Сталин узнает о профессиональной деятельности в тюрьме бывшего первого чекиста, сразу поймет, что большая ошибка держать в заключении непревзойденного мастера работы с подследственными, подобный талант следует использовать на благо советской юстиции. Почувствовал себя на коне, когда убедил прокурора в своих способностях сломать любого, использования не кнута, а пряника. Потребовал чай с баранками или лучше бутербродами. Вышинский не одернул, не указал истинное место, и Ягода получил прекрасно заваренный, янтарного цвета чай в подстаканнике с эмблемой РККА.

5

Обратно в камеру летел точно на крыльях, когда как прежде еле передвигал ноги в тяжелых ботинках без шнурков. Чувствовал в теле зуд от желания немедленно приступить к завершающему этапу операции. Перед дверью с «кормушкой» состроил на лице печальное выражение, словно испытал сильное душевное расстройство.

Бухарин сразу обратил внимание на состояние сокамерника.

— Что произошло? Обвинили в нечто ужасном? Следователям не занимать фантазии, без зазрения совести, которую давно потеряли, могут нарушать любые законы, инкриминировать что им угодно, вроде подсыпания стрихнина в котлы кремлевской столовой, желании продать Дальний Восток японцам, провести подкоп под дачу Кобы.

Ягода не спешил с ответом, смотрел себе под ноги. Выдержал паузу и словно с неимоверным трудом выдавил из себя:

— Не хотел расстраивать, но если настаиваете…

— Меня невозможно ничем опечалить, тем более напугать. От любой страшной вести не зальюсь слезами, не впаду в истерику, не лишусь сознания.

— Если требуете…

— Прошу.

Ягода заговорил не сразу.

— В коридоре столкнулся с вашей Анечкой. Ее вели на допрос или возвращали с него. Мы разминулись, не успели поприветствовать друг друга. Анна выглядела крайне изможденной, под глазами темные круги, губы распухли, на виске спеклась кровь. Шла как не живая, по всей вероятности, перенесла удары резиновой дубинкой, сапогами по жизненно важным местам тела. Остается надеяться, что не пострадали почки, целыми остались ребра. Весьма жаль, если избиение применят и к вашему Юре…

В голосе Ягоды прозвучали слезы. Для достоверности Генрих Григорьевич напомнил, что в его бытность главой Наркомата внутренних дел к женам и даже детям арестованных врагов народа порой применяли дичайшие меры воздействия.

Бухарин мрачнел, к концу рассказа мертвецки побледнел. Чтобы удержаться на ослабевших ногах, отступил, прижался спиной к стене.

— Немедленно заявлю решительный протест! Они не смеют уподобляться фашистам и издеваться над невинными!

Ягода предупредил, что протест ни к чему не приведет, только ожесточит мучителей, они отыграются на Анне с Юрием.

Бухарин стоял на своем:

— Объявлю голодовку, и не простую, а сухую! С этой минуты не возьму в рот не только крошки хлеба, а и капли воды!

Ягода осуждающе покачал головой.

— Станут кормить насильно с помощью зонда, не дадут протестовать, тем более умереть до суда.

— Пусть пытают меня, но не трогают даже пальцем семью! Жена с сыном не отвечают за деяния мужа, отца, это сказал Сталин!

— Как членов семьи врага народа могут без суда разлучить мать с ребенком, отправить их в разные лагеря перевоспитания. — Ягода обнял Бухарина, подвел к койке, усадил. — Времена протестов вместе с крушением царизма канули в Лету. До революции голодовками в тюрьмах добивались улучшения содержания, отмены телесных наказаний. Ныне голодовка приведет только к потере сил, подрыву здоровья, даже летальному исходу: запишут, что сыграли в ящик от сердечной недостаточности.

Бухарин словно ничего не слышал или сказанное относилось не к нему, что встревожило Ягоду.

«Будто оглох и онемел. Неужели увещевания напрасны? Давлю на психику, но он не реагирует».

Чтобы вывести Бухарина из транса, вспомнил доброе:

— Не забыть, как с вами слушали в Большом «Онегина» с Лемешевым в главной роли. Ваша Анна выглядела настоящей царицей среди нафуфыренных, безвкусно одетых жен наркомов, источала молодость, не обращала внимания на завистливые взгляды старших по возрасту жен советских сановников.

Когда под потолком замигала лампочка, предупреждая об отбое, Бухарин не шелохнулся.

«Настала бессонница? — подумал Ягода. — На его месте любой, узнав, что в мясорубку попали близкие люди, не сомкнул бы глаз».

Утром лишь поднял с подушки голову, увидел сокамерника на том же месте, в той же позе, в какой оставил вечером.

«Мучается. Это мне на руку — пусть переживает, приходит к решению сдаться, чтобы спасти близких».

Пожелал доброго утра, ответом было молчание. Застелил койку, умылся. Получил из «кормушки» завтрак. Быстро справился с овсяной кашей, ломтем хлеба, кружкой бледного чая. Вернул посуду и в который раз стал искать причину немилости к себе Сталина (кого про себя и в узком кругу называл Хозяином), потерю в НКВД главного поста, исключения из партии, лишения депутатского мандата, наконец ареста.

«Теперь пограничная школа, трудовая коммуна беспризорников, мост через Тунгуску уже не носят мое имя… Я отнюдь не первый и не последний, чье имя убирают со всех карт, из энциклопедий, названий улиц, площадей. Считают организатором всесоюзной мясорубки по очищению страны от внутренних врагов. Назвали «опричником XX века, подголоском левой и правой оппозиций, скрытым белогвардейцем, чуть ли не исчадием ада», в эту чушь в газетах поверил чуть ли не каждый, привыкнув беспрекословно доверять печатному слову… Скверно, что следователи не желают слушать моих доводов в свою защиту, перекладывают на мои плечи дурно пахнущие чужие делишки… В чем провинился перед Хозяином, отчего стал ему не нужен, даже объявлен врагом?..»

Попытался прогнать все печальное и, подавая пример продолжающему хранить молчание Бухарину, попросил у охранника письменные принадлежности, принялся сочинять самокритичное послание в Кремль.

Я расскажу о себе, своих преступлениях, как бы это ни было тяжело. Впервые в жизни поведаю о себе правду. Всю жизнь ходил в маске…

Масок имел несколько — одна доброжелательная, улыбчивая для расположения к себе, другая подобострастная для вождя, третья безжалостная для врагов…

…Выдавал себя за непримиримого большевика, на самом деле никогда им не был.

Мелкобуржуазное происхождение, отсутствие теоретической подготовки с начала организации советской власти создало у меня неверие в окончательную победу дела партии. Собственного мировоззрения не имел, не было и своей программы. Преобладали карьеристические начала, а карьеру надо было строить исходя из реальной обстановки…

Советская власть укреплялась, я оказался в аппарате бывшего ГПУ и был вынужден исходить из конкретных фактов. Взбираясь по иерархической лестнице, в 1923 г. дошел до зампреда ОГПУ. С этого момента начинаются мои игры в «большой политике», представления о себе, как о человеке, который сумел влиять на политику партии, видоизменять ее. Но это было после смерти Дзержинского, в период открытой борьбы троцкистов с партией. Я внимательно приглядывался к ходу борьбы, заранее определил для себя, что пристану к той стороне, которая победит. Отсюда та особая линия, которую проводил в борьбе с троцкизмом…

Он был не мастер водить пером, все доклады, справки, приказы за него строчили подчиненные, в первую очередь референт, сам ограничивался диктовкой, даже супруге на курорт не писал, а звонил по междугородной линии. Поэтому над письмом в Кремль помучался. После напоминания о пройденном в Гражданскую боевом пути, борьбе с различными вредными элементами написал, как верно служил народу, партии, умолчал о непредотвращенном покушении на Сталина в Гаграх, допущении смерти обоих Горьких, других, не красящих его делах. Перечитал написанное, отдал Бухарину для исправления грамматических ошибок, расстановки знаков препинания.

Николай Иванович бегло пробежал взглядом исписанный лист, расставил недостающие запятые, зачеркнул лишние слова, переделал в нескольких словах буквы «о» на «а» и наоборот, не высказал оценки.

Ягода решил позже вернуться к прерванному на ночь разговору, сгустить краски в рассказе об ожидаемых Анну Ларину мучениях.

После завтрака приготовился продолжить уговаривать сдаться, но не успел — дверь распахнулась.

— Заключенный Ягода на выход!

Генрих Григорьевич расстроился.

«Зачем дергают, отвлекают от работы? Просил дать необходимое время для созревания объекта, изменения им своего поведения на следствии.

Пока обрадую пресечением голодовки. Никто в тюрьме и на воле не обладает моим талантом влезать в чужие души, делать сильного слабым».

6

Ягоду встретили совсем не так, как недавно. Вышинского и Слуцкого точно подменили.

Лишь только Гених Григорьевич придавил стул, собрался попросить чай с бутербродами, как услышал:

— Стоять!

Приказ отдал Слуцкий, который прежде ни разу ни на кого, в том числе на арестованных, не повышал голос, будучи прекрасно воспитанным, высокообразованным, редким в НКВД интеллигентом.

Ягода поднялся, заложил руки за спину. Вышинский протер бархоткой линзы очков, водрузил на переносицу.

— На предыдущих допросах вскользь затронул вашу попытку физически устранить потенциального претендента на пост главы органов товарища Ежова, распылении в его кабинете паров ртути.

У Ягоды дрогнули колени, мокрыми стали ладони.

«Напрасно надеялся, что не вспомнят секретную лабораторию. К прежним обвинениям пристегивают отравления, посчитают причастным к смертям Орджоникидзе, Менжинского, Фрунзе. Но ведь прекрасно знают, что первый застрелился, второй был хроник, умер от неизлечимой болезни, третий отдал Богу душу на операционном столе».

Вышинский продолжал:

— Неопровержимо доказано, что приложили руку к преждевременной смерти единственного сына великого пролетарского писателя, которого с высокой температурой умышленно не отправили в больницу. Максим Алексеевич Пешков мешал вам заманивать в сети его жену, сделать ее своей любовницей.

Ягода с трудом сдержался, чтобы не выкрикнуть:

«Максим разлюбил Надю, и она его! Об этом знали все в их доме, в том числе отец, он же свекор. Супруги собирались развестись, но не хотели расстраивать главу семейства, тепло относящегося к невестке, души не чающего во внучках».

— После устранения сына советского классика, родоначальника метода социалистического реализма подобное преступление готовили совершить с писателем.

Обвинение было более чем серьезным.

«После моего доклада вождю о неблагонадежности Горького, его тайной переписке с зарубежными деятелями, пересылке им своих рукописей, Сталин посчитал Горького не просто неблагодарным, а предателем. Стоящий одной ногой в могиле, дышащий на ладан классик смел критиковать советскую власть, высказывать несогласие со многим во внутренней политике. Смерть избавила его от ареста, меня с Хозяином от вопля на Западе по защите известного всему цивилизованному миру шелкопера, бумагомарателя».

Стоило прокурору упомянуть Максима, как вспомнился апрель 1934 г., когда сообщили, что Пешков после очередного чрезмерного возлияния уснул в парке, промок под дождем до нитки. Известие обрадовало, отдал приказ дать выспаться, в результате сына писателя, молодого спортсмена, помощника отца, исследователя Северных морей, внесли ногами вперед в мертвецкую.

Алексей Максимович тяжело пережил смерть сына, следующим сильным для него ударом была катастрофа 18 июня 1936 г. самого мощного по тем временам многомоторного самолета «Горький» c пассажирами. Две трагедии вскоре привели к остановке сердца. Тотчас на даче в Горках-2 и в московском, подаренном вождем особняке миллионщика Рябушинского провели тщательные обыски, изъяли вплоть до малейшего клочка все рукописи, письма. После ознакомления с конфискатом опасения в неблагонадежности покойного подтвердились, Горький не был лоялен к партии, даже к Сталину. Осмелился беспощадно критиковать многое, что увидел, узнал на Родине после возвращения из Италии: осудил аресты интеллигенции, грубую цензуру, унесший миллионы голод в Поволжье, на Украине, изгнание из страны ученых, философов, насильственное вступление в колхозы сельчан, разрушение храмов, церквей, ссылку в Сибирь зажиточных земледельцев.

Отношение писателя к советской власти окончательно испортилось после посещения на Белом море Соловецкого лагеря особого назначения (СЛОН), бесед с тщательно отобранными, проинструктированными начальством ссыльными. Ягоду удивило, что заядлым врагом стал обласканный властью, окруженный всеобщим почетом, получивший в дар кроме особняка дачи под Москвой и в Крыму, чье имя присвоили Нижнему Новгороду, центральной в столице улице, заводам, фaбpикaм, пароходам; книги издавались огромными тиражами, все в стране театры ставили его пьесы, на киностудии сняли фильмы «Детство Горького», «Мои университеты», инсценировку романа «Мать».

Из найденного при обыске письма Ромена Роллана стало известно, что француз считает смерть Максима странной, это утверждала и первая жена писателя, обвинившая в случившемся НКВД, — дамочку, к большому сожалению Генриха Григорьевича, нельзя было взять за жабры, бросить за решетку, Екатерина Павловна обладала непререкаемым авторитетом в Европе.

Гроб с телом усопшего установили в Колонном зале Дома Союзов. Сталин проигнорировал предсмертную просьбу покойного — предать его земле в родном Нижнем или рядом с сыном. Вождь изрек: «Дневники с крамольными рукописями, письмами сжечь, подобным образом поступить с трупом». Урну с прахом замуровали в Кремлевской стене, когда первая супруга попросила оставить ей щепотку пепла, Политбюро отказало…

Вышинской заметил, что подследственный, как говорится, витает в облаках, и постучал карандашом по столу.

Ягода провел ладонью по лицу, выдавил:

— Подтверждаю только оказание Максиму Алексеевичу помощи в организации его полетов на аэроплане. Он бредил авиацией, я был у него вроде няньки…

Вышинский уточнил:

— И настойчиво спаивали, чтобы сделать алкоголиком, ускорить смерть, тем самым получить полную свободу для связи с его женой.

— Он пил без моего участия, не знал меры в употреблении горячительных напитков.

— Вы пользовались его слабостью, чтобы соблазнять супругу.

Ягода сделал вид, будто пропустил замечание мимо ушей.

— Максим состоял секретным осведомителем, снабжал органы информацией о встречах, разговорах отца, его гостей, содержании получаемых и отправляемых писем. Что касается преждевременной смерти, то в ней виноваты недобросовестные врачи.

Вышинский не согласился:

— Напрасно юлите. От ответственности уйти не удастся. Ваше непосредственное участие в отравлении отца и сына Горьких неопровержимо доказано, из-за вас мир лишился великого писателя и молодого авиатора, отличного семьянина, отца двух дочек. Это не считая шпионажа, подготовки взрыва шлюзов на канале для затопления столицы. Следствие располагает документами, показаниями свидетелей, признаниями проходящих с вами по одному делу помощника Горького гражданина Крючкова, доктора Левина, референта Куйбышева Максимова, секретаря ЦК Буланова, наконец, граждан Рыкова и Бухарина, которые достаточно хорошо осветили ваш истинный облик.

Ягода не поверил, что сосед по камере дал против него показания, но понял, что бессмысленно вступать в спор, прокурор со следователем не станут слушать доводы в невиновности, и решил сыграть раскаяние:

— Признаю, что смерть Максима в некотором роде на моей совести — своевременно не отправил температурившего в больницу. Виноват и в том, что не помешал его отцу сочинять пасквили на советский строй и, главное, на нашего вождя и учителя, не сумел уговорить написать многостраничную, нежели очерк о Ленине, биографию товарища Сталина…

Допрос завершился очными ставкам. На первой личный врач Горького Левин поведал о полученном от Ягоды строгом приказе ускорить переселение пациента в загробный мир, на следующей Крючков дополнил показания лекаря. В ответ Ягода обвинил секретаря писателя в краже и продаже за баснословно крупную сумму коллекционерам писем, полученных Горьким из Европы от известных деятелей культуры, врача назвал виновным в непрофессионализме при лечении больного. Вновь напомнил о своем руководстве карательными органами, самым важным в стране наркоматом, щите и мече революции, строительством каналов, в прокладке автомобильных и железнодорожных магистралей в непроходимой тайге, районах вечной мерзлоты, за что удостоен правительственных наград, получал благодарности вождя.

Вышинский резко перебил:

— Прекратите бахвалиться, совать нам в нос успехи, которые не столь значимы, куда больше совершили вредительства! И забудьте про награды, вас лишили их, как и воинского звания.

Ближе к наступлению нового дня ведущие следствие и подследственный изрядно устали. Ягода сказал, что не следует оставлять Бухарина надолго одного, надо продолжать, как говорится, ковать железо, пока оно горячо, подталкивать Бухарина к капитуляции.

7

Вышагивал по коридору, слышал за спиной «Налево! Прямо!», послушно выполнял команды.

«Шьют кроме вредительств, антисоветчины еще и убийства. Хотят, чтоб на суде предстал этаким вурдалаком, пьющим чужую кровь…»

Считал, что к дичайшим обвинениям приложил руку всероссийский староста Калинин, желающий поскорее убрать того, кто информирован о растрате им казенных денег, приобретении для любовницы — певицы Татьяны Бах дорогого манто из шкурок соболей. Волновало, вскрыт ли сейф, нашли ли компромат на ряд крупных деятелей партии, правительства, в том числе на вождя, это Сталин не простит, припомнит фатальные неудачи с уничтожением заочно приговоренного к смерти Троцкого[26], с упорством маньяка льющего за океаном на Сталина и советский строй ушаты помоев.

«Самое горькое и обидное, что предали те, кто служил под моим началом, кого поддерживал, выдвигал, кому давал дачи, квартиры, выписывал премии, путевки в санатории. А Крючкову с Левиным щедро платил из бездонного фонда за информации о разговорах патриарха литературы, его откровениях в кругу домочадцев…»

Решил не лезть на рожон, зубы показать на процессе.

«Если пойму, что светит большой срок лагеря или тюремного заключения, в присутствии на суде зарубежных журналистов поведаю, как до революции Сталин, тогда Coco Джугашвили, сотрудничал с царской охранкой, выдал ей в Тифлисе подпольную в прямом смысле под домом с входом через колодец типографию, сообщил пути доставки из-за границы «Искры», оружия, тем самым сократил себе срок ссылки. Расскажу, как распутничают наркомы, маршалы. Начну с Клима Ворошилова, погубившего бездарным командованием в Гражданскую под Царицыным целую армию, — лижет вождю пятки, лебезит, сдувает с него пылинки, жена же присвоила конфискованные у буржуазии ценности. Сейчас потирает руки, что с моим арестом прекращен учрежденный за ним негласный надзор. Как другие в Политбюро и ЦК, у кого рыльце в пуху, считает себя неприкасаемым, не подвластным законам…»

— Стоять!

Ягода прекратил передвигать ноги, уперся взглядом в стену, дождался, чтобы отворили дверь. Вошел в камеру в ожидании, что Бухарин бросится навстречу, станет расспрашивать, как прошел допрос, но сокамерник оставался ко всему безучастным.

«Переживает за членов семьи, ломает голову над вопросом, как им помочь. Еще немного, и придет к выводу, что мой совет: сдаться на милость победителей — единственно правильный в создавшейся обстановке».

Спустя час Бухарин обернулся.

— Продолжаете настаивать на признании вины?

От нахлынувшей радости Генрих Григорьевич чуть не пустился в пляс.

«Созрел! Сломался от страха за молодую жену и сына. Я был под конем, но после выполнения задания вновь на коне! За проделанную работенку переведут в комфортабельную камеру с окном, выключением на ночь света, улучшат рацион питания, дадут свидание с женой, главное, получу щадящий приговор».

Бухарин ждал ответа.

— Да и еще раз да! — подтвердил Ягода. — Надо отступить, лишь это спасет близких от мучений. Наши жизни ничто по сравнению с благополучием жен и детей. Не имеем права подставлять их под секиру. — Приблизился к Бухарину, задышал ему в лицо. — Мы в капкане, который ставят на крупных хищников, приходится признать поражение. Станем мудрее, дальновидней и вытащим жен с детьми из трясины, в которую они попали по нашей вине, спасем от тюрем, лагерей и, быть может, от гибели…

Бухарин резко поднялся, бросился к двери, забарабанил в нее.

— Требую встречи с прокурором!

«Кормушка» открылась.

— Доложу, ждите ответа.

Бухарин вернулся к Ягоде.

— В средние века, во время святой инквизиции, ведьм, колдунов отправляли на костер, признание вины считали царицей доказательства. Сталин вернул мрачное прошлое, вскоре и у нас станут сжигать неугодных, рубить им головы. Современный Нерон сказал на Политбюро, что настоящий враг не тот, кто вредит, а тот, кто посмел сомневаться в верности политики партии, ее лидера, подобных следует без проволочек ликвидировать. Коба инициатор принятия беспрецедентного постановления о проведении в мирное время террора, скоро число погибших достигнет астрономической цифры. Нет надежды на честность правосудия, из судов устраивают судилища.

Николай Иванович вновь продемонстрировал отличную память, перечислил многих заслуженных революционеров, старых большевиков, которых репрессировали, кто сгинул после ареста, последними в этом ряду назвал Зиновьева и Каменева[27].

— Но оба признались в приверженности к фашизму, — напомнил Ягода и получил ответ:

— Их вынудил к признанию кровавый грузин, точнее, осетин, нужные показания выбили силой, посулами сохранить жизнь, но подло обманули.

Беседу прервал грохот распахнувшейся двери, Бухарина увели. Ягода стал ломать голову: как следователи воспримут перемену поведения прежде непреклонного, умело отстаивающего свою позицию, разбивающего в пух и прах все предъявленные обвинения? Какие ожидать привилегии за выполнение работы?

Николай Иванович вернулся заметно постаревшим. Как подкошенный упал на койку.

«Уснул, — удивился Ягода. — На его месте после получения очередной на допросе встряски я бы не сомкнул глаз. Не буду торопить события, лезть с расспросами, сам все расскажет».

Прошло довольно много времени, пока Бухарин поднял с подушки голову.

— Поймут ли, простят ли потомки мое вынужденное отступление? Пришлось, как ни было горько, оклеветать себя, признать инкриминируемое вплоть до проведения терактов, планирования уничтожения великого кормчего, тесной связи с Троцким, желания открыть милитаристам наши границы на Западе и Востоке, возродить в стране капитализм. Вышинский обрадовался признанию, угостил чаем с лимоном, чей вкус и запах забыл. Спросил, что теперь ожидает моих дорогих? Получил заверение, что жену с сыном отправят на периферию, обеспечат крышей над головой. — Помолчал, словно собирался с мыслями или устал. — Впервые унизился, испытал стыд за вынужденную ложь, проявление слабости…

Ягода чувствовал себя на седьмом небе.

«Вождь оценит мою помощь следствию, мой талант уламывать, выворачивать наизнанку, делать послушными даже самых упрямых и стойких. Поймет, что я ему необходим, подобреет и милостиво, как подобает державному властелину, вернет свободу».

Забыл, что в присутствии Бухарина следует быть сдержанным, потер ладонь об ладонь. С опозданием вспомнил, что надо прореагировать на услышанное, и обнял Бухарина.

— Не мучайтесь угрызениями совести, не корите себя за сдачу позиций, потомки поймут, отчего оговорили себя, и простят.

8

В очередной вызов к следователю прямо с порога заговорил как заведенный.

— Готов к выполнению нового задания. Как могли удостовериться, способен на многое, другими невыполнимое. Проведу подобную работу с любым нужным вам арестантом, сделаю и его шелковым.

Ожидал услышать похвалу, но Вышинский сказал совершенно иное:

— Прекратите болтать! Предельно кратко, не отвлекаясь, отвечайте на поставленные вопросы.

— Нo я добился того, что следственной группе не удавалось несколько месяцев. Вы обещали…

— Не торгуйтесь, мы не на рынке.

Ягода не узнавал прокурора, всегда сдержанный, немногословный, тот стал грубым, озлобленным, обрывал на полуслове. И Генрих Григорьевич сник, подтвердил и дополнил данные раньше показания. К концу не мог не спросить:

— Как прикажете поступать с Бухариным? Продолжать давить на психику или, раз задача полностью выполнена, переключиться на новый объект?

— Бывший член партии Политбюро, ВЦИК и ЦИК Коминтерна, редактор «Известий», скатившийся до лидера антипартийного правого уклона, брызгавший в статьях, на выступлениях ядом, вновь будет в полном одиночестве, как и вы.

Ягода упал духом.

«Неужели все мои старания пошли насмарку? Неужели мной двигали как простой пешкой, когда она выполнила свою роль, за ненадобностью сбросили с доски?»

Вышинский понял состояние стоящего перед ним.

— За ходом нашего следствия пристально следит товарищ Сталин. Он был возмущен вашей работой в органах спустя рукава, тесной дружбой с преступниками, недозволенными связями с иностранцами, потенциальными шпионами. Вместо того чтобы стойко стоять на важнейшем посту по охране социалистического Отечества от происков врагов, исполнять все возложенные партией задачи, почили на лаврах. Забыли о чести и достоинстве партийца, скромности, в книге о канале посмели поместить свой портрет рядом с вождем. Травили неугодных лично вам, отправляли в могилу всех, кто имел сведения, компрометирующие вас, так сказать, обрубали концы.

Ягода с трудом сдерживался, чтобы не процитировать прокурору его письмо в ЦК и Сталину, в котором тот весьма высоко оценил борьбу чекистов во главе с их начальником против троцкистов, от имени советской юстиции выразил полное согласие с предложением главы НКВД расстреливать уличенных во враждебной деятельности.

«Недавно хвалил меня, превозносил с трибун, в статьях признался, что первый чекист для него пример, сейчас стал перевертышем. Выполняет волю Хозяина, который не простил, что не доказал причастность Зиновьева к убийству Кирова, подготовке государственного переворота, провалил выполнение плана по арестам…»

Согласился, что на службе порой бывал беспечен, нетребователен к подчиненным, не доводил до конца начатые дела, терял бдительность, но если на одну чашу весов положить ошибки, а на другую успехи, перетянет вторая.

— Это все мелочи, — отметил Слуцкий. — Умалчиваете о главном, куда более значительном, чье имя — преступления. Нам известно о вашей вредительской деятельности почти все. Погрязли в антисоветизме, двурушничестве, без санкций бросали невинных за решетку, приказывали держать в камерах-холодильниках, морить голодом, мучить жаждой, выбивать показания с применением силы…

— Выполнял приказы, вам известно чьи.

— Подобных приказов не нашли.

— Приказы получал в устной форме.

— Похвально, что не отправляете товарищу Сталину письма, тем самым не отвлекаете его от проводимой им титанически трудной работы, знаете, что он не терпит, когда к нему обращаются через голову прокуратуры, Наркомата юстиции.

— Я не настолько близок к товарищу Сталину, чтобы отсылать на его имя сугубо личные послания.

Ягода мог бы добавить, что было бы крайне глупо надоедать письмами, прекрасно зная, что ответа не будет, что касается написанного в Кремль послания, оно сочинялось, чтобы подать сокамернику пример.

Слуцкого сменил государственный советник юстиции 2-го ранга Лев Шейнин[28], с кем Ягода прежде часто встречался. Шейнин не поздоровался, занял освободившийся за столом стул. Генрих Григорьевич решил, что следователь получил повышение или понижение, не подозревая, что когда к Слуцкому явились с ордером на арест, он не пожелал попасть в тюремный бокс, испытать то, что испытывают другие заключенные, и отравился.

9

Обвинительное заключение было предельно лаконичным.

1. Участие в заговоре правой оппозиции в 1928 г., данное гр. Рыкову обещание использовать свое положение в ОГПУ для прикрытия своих контрреволюционных действий.

2. Передача гр. Бухарину тенденциозных материалов о тяжелом положении крестьян в деревне.

3. Обсуждение с гр. Томским вопроса создания блока с правыми троцкистами для захвата в стране власти с помощью государственного переворота.

4. Организация кулацких восстаний в 1931 г.

5. Назначение, по указанию правой оппозиции, начальником СПО

(секретно-оперативный отдел. — Ю. М.) члена контрреволюционной организации гр. Молчанова[29].

6. Создание в НКВД контрреволюционной группы.

7. Участие по решению центра в заговоре убийства т. Кирова С. М., поручение гр. Запорожцу[30] не чинить препятствий теракту.

8. Попытки прекратить расследование убийства т. Кирова.

9. Ведение переговоров с немецкими фашистскими кругами о передаче Германии территориальных уступок после осуществления в СССР переворота.

10. Организация покушения, по прямому указанию германских кругов, на жизнь премьер-министра Франции г-на Лаваля[31] во время его посещения

СССР.

Прочитанное ничуть не удивило, все пункты обвинения прежде звучали на допросах.

«Ни одно не подтверждено документами, свидетелями. На процессе запросто разобью», — решил Ягода. Обрадовало, что ни слова об отравлении отца и сына Горьких.

Постарался запомнить прочитанное, но от напряжения в глазах потемнело, буквы стали нерезкими.

Не притронулся к обеду и ужину, это насторожило тюремщика, решившего, что заключенный объявил голодовку протеста, придется кормить с помощью зонда. Выпил из кружки пару глотков остывшего чая.

«Не только мне, а и следователям с Вышинским предельно ясно, что все обвинения притянуты за уши, высосаны из пальца… Но каждый пункт весьма серьезен, тянет на «вышку». Почему после успешно проделанной работы с Бухариным мое положение не улучшили, рацион питания остался прежним, нe дали прогулок? Поручение выполнил на отлично. Что бы ни было, нельзя опускать руки, паниковать. Если Вышинский с судьями не снимут обвинения, во всем разберется Хозяин, вспомнит о заслугах его верного вассала, оруженосца и вернет свободу…»

Вернул посуду с несъеденной едой. Прилег, отвернулся к шершавой стене. Вспомнил протоколы обыска своих квартиры и дачи.

«Ничего, что повредило бы мне, не нашли, цел предусмотрительно оборудованный тайник с важными бумагами. Станут на суде талдычить о шпионаже, подготовке терактов, восстания, умерщвлении двух Горьких, Орджоникидзе, Менжинского, выдам клад, и многим так называемым неприкасаемым в Политбюро, ЦК, наркоматах не поздоровится. Пусть снимут политические обвинения, готов отвечать за растрату казенных денег, неисполнение своевременно решений вышестоящих организаций, плохой контроль за работой подчиненных, злоупотребление спиртным, но только не за антисоветизм».

Размышлял бы долго, но дал знать затянувшийся допрос, очные ставки, веки сомкнулись, и Генрих Григорьевич погрузился в сон.

10

Вышинский прибыл в Кремль, как было принято, раньше назначенного времени. Предъявил у Тайницких ворот удостоверение личности, паспорт, дал проверить содержимое портфеля на предмет отсутствия в нем оружия, взрывчатых веществ, получил заранее выписанный пропуск.

В приемной вождя поздоровался с Поскребышевым. Спустя пару минут услышал разрешение войти. Застегнул пиджак на все пуговицы, поправил узел галстука, отворил дверь.

В довольно просторном кабинете с картой страны, шкафами с книгами Сталин сидел за массивным письменным столом под портретом читающего «Правду» Ленина. Опережая приветствие, спросил:

— Как настроение?

— Прекрасное, товарищ Сталин, — поспешил ответить Вышинский.

— Как продвигается следствие?

— Идет без сбоев.

Сталин предложил присесть, сам вышел из-за стола, стал раскуривать трубку. Облаченный в неизменный френч с накладными карманами, в брюках, заправленных в сапоги из мягкой кожи, прошелся за спиной прокурора.

— Ознакомился с протоколами допросов. Много переливаний из пустого в порожнее, топтаний на одном месте. Следствие неоправданно затянулось, пора передать арестованных в суд. Очень жаль, что преступников нельзя, как в минувшие века, прилюдно казнить на Лобном месте Красной площади. Одно хорошо, что не затронуты попытки физического устранения товарища Сталина, что он стал объектом происков врагов не стоит разглашать. — Подошел к окну, всмотрелся в серебристые во дворе ели, когда обернулся, черты лица изменились, глаза источали гнев. — Шелудивый пес, жидовское отродье Лев Бронштейн посмел в своем паршивом «Вестнике оппозиции» пролаять, будто Сталин из последних сил цепляется за ускользающую из его рук власть, еще немного, и советский полицейский аппарат свергнет его.

Сделал паузу, вспомнив обстрел с берега в Гаграх своего катера, тогда никто не пострадал, но на всякий случай сменил всю команду и личную охрану.

Вышинский, не шелохнувшись, взирал на вождя и думал, что вызов снова проходит ночью, зная распорядок дня Сталина, члены ЦК, Политбюро, наркомы вынуждены чуть ли не до утра сидеть возле «вертушек» прямой связи с Кремлем, с животным страхом ожидать в трубке хриплый голос с грузинским акцентом.

Сталин выбил трубку, стал вновь набивать её листовым табаком «Золотое руно».

— Добавьте в обвинения бытовое разложение, это станет понятно простому народу, заставит его ненавидеть развратников, соблазнителей малолетних девочек и мальчиков, горьких пьяниц. Не жалейте грязи, измажьте ею врагов с ног до головы.

Прокурор обладал цепкой памятью и ничего не записывал за «дирижером» следствия и будущего процесса, что Сталин оценил.

— Бухарин мало покаялся. Хитрит, держит за пазухой увесистый камень, на суде бросит его нам в лицо, покажет зубы, допустить это ни в коем случае нельзя. Главная задача не только провести на должном уровне процесс, вынести единственно возможный приговор, но и заставить подсудимых не распустить на публике языки, безоговорочно признать все им инкриминированное. Каждого, кто сядет на скамью подсудимых, следует держать на коротком поводке, не позволить говорить отсебятину. Беспокоит и Ягода. Он погряз в оппортунизме, почил на лаврах, испорчен властью, какой обладал в бывшем наркомате. От него можно ожидать любого фортеля. По нашему недосмотру, попустительству о нем создали гимн, его портреты вывешивали в кабинетах, на недостатки в органах смотрели сквозь пальцы.

Сталин вытянул из папки донесение нового начальника НКВД Николая Ежова:

В среде бывшего руководства чекистов зрело настроение самодовольства, бахвальства. Вместо того чтобы сделать надлежащие выводы из троцкистского дела и исправить собственные недостатки, Ягода с подчиненными мечтали только об орденах, в аппарате органов царила самоуспокоенность, которой чекисты заразились от Ягоды.

Сталин вернул донос в папку.

— Следует признать, что Ягода начинал по-боевому, засучив рукава, но позже снизил темп, перестал выметать сор из нашей избы. Полностью себя исчерпал как руководитель важнейшего наркомата. С его арестом опоздали, надо было лишить свободы значительно раньше. — Сталин положил на полированную крышку стола внушительного размера кулаки. — Хвастался своим организаторским талантом, умением содержать в надлежащем порядке подведомственные ему лагеря перевоспитания, на деле потерял классовое чутье. — Не делая логического перехода, спросил в лоб: — Сколько преступников предстанет на суде?

— Двадцать один.

Сталин хмыкнул в усы.

— Очко! Первым номером пойдет Бухарин, вторым Ягода, следом остальные. Главным уделить самое пристальное внимание. С Бухариным более-менее ясно, что скажете о Ягоде?

Вышинский предвидел такой вопрос, поэтому подготовил ответ:

— Карьерист каких поискать. Для него нет ничего дорогого и святого, продаст родную мать. Себе на уме, ловко скрывал преступные намерения, и поэтому длительное время не могли разоблачить. Виноват в разбазаривании государственных средств, раздаче подчиненным без оснований и соблюдения очереди квартир, служебных дач. Теснейшим образом был связан с руководителями оппозиции. Сейчас изворачивается как уж. Сделает шаг к отступлению и тут же два в наступление. Как тонущий судорожно хватается за любую соломинку, лишь бы не пойти ко дну. Пытается оправдаться, снять с себя вину или переложить ее на других. В наркомате окружил себя подхалимами, любимчиками, которым за курение ему фимиама как псам бросал в виде подачек премии, повышения спецзваний. Не терпел в свой адрес критики. С неугодными расправлялся круто. Упивался властью. Стряпал липовые дела и того же требовал от подчиненных, чтобы выслужиться перед вами…

Сталин слушал и хмурил лоб. После обвинения в мужеложстве, перебил:

— Достаточно. Вернемся к Бухарину. Приобщите его письма ко мне к делу заключенного 152, под таким номером он содержится за решеткой. Противно не только читать, но и держать в руках послания предателя. Если продолжит еще строчить, не передавайте.

Домой Вышинский вернулся за полночь. Чтобы не будить семью, разулся в прихожей, в носках прошел в кабинет и стал знакомиться с письмами, которые, казалось, хранили специфический запах тюрьмы. Начал с первого, которое Бухарин написал в начале следствия.

Коба! Я после разговора по телефону ушел со службы в состоянии отчаяния… Не потому, что ты пугал — тебе меня не запугать, а потому, что те обвинения, которые мне бросил, указывают на существование гнусной, дьявольской и низкой провокации, которую ведешь, на которой строишь свою политику, которая до добра не доведет. Ты уничтожил меня физически так же успешно, как уничтожил политически. Считаю твои обвинения чудовищной, безумной клеветой, дикой, неумной. Боже, что за адово сумасшествие происходит сейчас! И ты вместо объяснения истекаешь злобой против человека, который исполнен одной мыслью чем-нибудь помочь тащить со всеми телегу, но не превращаться в подхалима, которых много и которые нас губят…

Судя по письмам, задолго до ареста Бухарин понял свою обреченность, что Сталин непременно расправится за критику в свой адрес с серьезным конкурентом на главное место в правительстве, партии.

«Посмел обратиться к вождю запанибратски на «ты», но тот не поверил ни единому слову, — пришел к выводу Вышинский. — Сталин довольно точно назвал его хитрой лисой, которая крутит хвостом, при первом удобном случае больно кусает. Другое дело Ягода, этот всячески желает заработать привилегии, надеется, что за оказанную следствию помощь исключим ему часть обвинений. С подобным надо держать ухо востро, судя по всему, играет роль заблудшей овечки, ведет игру».

Вышинский гордился успешно проведенными под его руководством политическими процессами, имевшими широкий резонанс, которые завершились оглушительными победами. Исполняя приказы вождя, шел на явные нарушения законов, оправдывался, что многие устарели, требовал их отмены или исправления, верил, что новый процесс станет важной вехой в его карьере.

Впился взглядом в следующее письмо, стал выискивать между строк скрытый смысл. Попытался угадать, что могло заинтересовать в нем Сталина, не порвавшего послание, не выбросившего его в мусорную корзину, и увидел на полях карандашные знаки. Напротив упоминания Бухариным французской революции, истребления якобинцев стоял большой восклицательный знак — видимо, вождю понравился намек, ассоциация двух революций — в прошлом в Европе и ныне в СССР, когда пришлось убирать старых революционеров, которые не приняли линию новой власти. В другом письме Сталин подчеркнул признание Бухарина в любви к Кобе.

Могу с гордостью сказать, что все последние годы со всей страстью и убежденностью защищал линию партии, руководство ею Сталиным.

Коба! Не могу не написать тебе, ибо и теперь ощущаю как близкого. Стал питать к тебе такое чувство, как к Ильичу, родственной близости, громадной любви, безграничного доверия как к человеку, которому можно сказать все и все написать.

До чего же ужасно, противоречиво мое здесь положение, ведь любого тюремного надзирателя-чекиста считаю своим, а он смотрит на меня, как на преступника… Мелькает мечта: а почему не могут посадить под Москвой в избушке, дать другой паспорт, двух чекистов, позволить жить с семьей, работать на общую пользу над книгами, переводами под псевдонимом?..

В Наркомате юстиции знали Андрея (в метрике Анджей) Януарьевича всегда строгим и несколько удивились бы, увидев, что губы начальника собрались в улыбку. Причина была проста, Вышинский вспомнил знакомство в 1905 г. в камере Баиловской тюрьмы Баку с мрачным, неразговорчивым грузином с высохшей рукой, по тюремным документам Гайозом Нижарадзе, представившимся Кобой родом из Гори. Часами, поджав под себя ноги, с перекинутым через плечо башлыком, сидел на нарах.

Не сразу Коба сошелся с молодым поляком, меньшевиком, ожидающим суд за участие в забастовке, щедро делившимся продуктовыми посылками, получаемыми с воли от жены Капочки. От скуки стал брать у него уроки эсперанто, но терпения хватило ненадолго. Чтобы поторопить медленно тянущееся время, вступал в споры с эсерами, как должное воспринял почтение к себе уголовников. Спустя почти четверть века два сокамерника встретились, Коба не забыл Вышинского, порекомендовал на службу в советскую юстицию, стал оказывать содействие.

Вышинский перечитал строки Бухарина о желании под новой фамилией, в окружении семьи жить в избушке и сочинять книги, делать переводы.

«Не зная, что умен, посчитал бы за круглого дурака, выжившего из ума. Ишь чего захотел — прожить отведенный судьбой век под столицей с любимыми дитем и женой, заниматься бумагомаранием. Прожектер, витает в облаках. Не осознал, что попал в переплет, в глухой тупик, откуда нет выхода, остается сдаться или разбить себе лоб об стену. Сталин, как всегда, дальновиден, знал, что оставлять неглупого и посему опасного врага на свободе, значит, навредить своему авторитету, иначе Бухарин расшатает его трон, сгонит с него».

Вернулся к чтению.

Здесь я гибну. Режим очень строгий, нельзя громко разговаривать, играть в шашки, шахматы, выходить в коридор, кормить голубей в окошке, что позволяли в царских чертогах…

«О чем мечтает, когда камера глубоко под землей? Вспомнил, как до революции пользовался в тюрьме ежедневными прогулками, навещал в соседних камерах друзей, устраивал с ними шахматные турниры, писал на волю, получал ответные послания!».

Но зато полная выдержка, вежливость, корректность даже младших надзирателей. Кормят вполне хорошо, но камера тесна и круглые сутки горит свет. Натираю пол, чищу парашу, что приходилось делать до Октября, но сердце разрывается оттого, что это советская тюрьма. И горе и тоска мои безграничны…

Снова на ум пришла царская тюрьма, где так же занимался уборкой.

«Интересно, где сегодня встретил вежливых надзирателей? Нынешние не позволяют даже в мелочах нарушать распорядок. Напрасно прежде считал талантливым теоретиком и практиком революционного движения, историком партии, пропагандистом учения Энгельса, Маркса, крупным философом, блестящим полемистом, оратором. В личных письмах показал себя глупцом, надеющимся на несбыточное».

Позабавила в письме приписка:

Прошу кроме И. В. Сталина данное письмо не читать.

Увидел в верхнем левом углу резолюцию:

Вкруговую. И. Сталин

Внизу письма стояли мнения членов Политбюро:

По-моему, писал жулик. В. Молотов

Все жульничество: я не я и лошадь не моя.

В. К а г а н о в и ч, М. К а л и н и н

В следующем письме уже не было фамильярного обращения на «ты».

В галлюцинаторном состоянии говорил с Вами часами. Вы сидели на койке — рукой подать. К сожалению, это был бред. Хотел Вам сказать, что готов выполнить любое Ваше требование без всяких колебаний. Я написал уже (кроме научной книги) большой том стихов — апофеоз СССР[32]. Байрон говорил: «Чтобы сделаться поэтом надо или влюбиться, или жить в бедности». У меня есть и то и другое.

«Не стоило давать бумагу, письменные принадлежности, позволять в камере заниматься сочинительством. Привел высказывание английского поэта, чтобы намекнуть на полуголодные детство, юность Сталина, когда тот сочинял стихи».

Я семь месяцев не видел ни жены, ни ребенка. Несколько раз просил, но безрезультатно, на нервной почве два раза лишался зрения и подвергся припадкам, бреду.

И. В.! Разрешите свидание, дайте повидать Анну и мальчика. Мало ли что будет, дайте повидать моих милых. Если никак нельзя, разрешите, чтобы Аннушка хотя бы прислала свою карточку с ребенком.

«Вот к чему приводит животный страх за близких, беспокойство за их судьбы, готов на любое унижение человеческого достоинства, лишь бы увидеть, обнять. В письмах он иной, нежели на допросах, где разбивал все пункты обвинения».

Пусть Вам не покажутся чудовищными мои слова, что я Вас любил всей душой! Как хотите, так и судите.

«Прекрасно, что перестал становиться в позу оболганного». В конце знакомая приписка:

Весьма секретно, личное. Прошу без разрешения Сталина не читать.

В новом послании к вождю вновь обращался к нему на «ты»:

Пишу возможно предсмертное, без всякой официальщины. Сейчас перевертывается последняя страница моей драмы и, возможно, физической жизни.

Весь дрожу от волнений и тысячи эмоций, едва владею собой. Именно потому, что речь идет о пределе, хочу проститься с тобой заранее, пока еще не поздно, чтобы не было недоразумений. Ничего не собираюсь брать обратно из того, что написал, не намерен ничего у тебя просить, ни о чем умолять. Не могу уйти из жизни, не написав тебе последних строк, ибо обуревают мысли, честное слово, невиновен в тех преступлениях, какие

прозвучали на следствии. Разговариваю с тобой часами.

Господи, если бы был инструмент, чтобы увидел мою расклеванную и истерзанную душу! Мне легче тысячу раз умереть, чем пережить процесс,

прошу дать возможность умереть до суда. Если предрешили смертный приговор, заклинаю заменить расстрел, сам выпью яд — дайте морфий,

чтобы заснул и не проснулся. Дай провести последние минуты, как хочу,

сжалься. Иногда смотрю в лицо смерти ясными глазами, способен на храбрые поступки, так что если суждена смерть, прошу о морфийной чаше

(Сократ), позволить проститься с женой и сыном до суда…

Вышинский удивился: «Смеет на что-то надеяться после изобличивших показаний свидетелей. Пугает актом отравления, чтоб разжалобить, добиться смягчения приговора. Лжет без зазрения совести, будто видит собственную смерть, на самом деле страстно желает остаться в живых».

Я прошу выслать меня в Америку на десять лет, провел бы там смертельную борьбу против Троцкого, перетянул большие слои колеблющейся интеллигенции, был бы фактически анти-Троцким и вел бы дело с большим размахом и энтузиазмом. Можно послать со мной квалифицированного чекиста, в качестве гарантии оставить здесь мою жену, пока не докажу, что бью морду Троцкому.

«Троцкого приплел не напрасно, знает, шельмец, как Сталин его ненавидит, даже во сне видит возлежащим в гробу. Для своего спасения может предложить даже воскресить Ленина».

Готов разоружиться, подтвердить обвинения и показания других, развить их. Есть большая и смелая политическая идея генеральной чистки. Но если есть какие-то сомнения, пошлите меня на 25 лет на Печору, Колыму, в лагерь, где бы поставил университет, институт, картинную галерею, зоо-и фотомузей.

Вышинский осуждающе покачал головой.

«Прожектер, мечтает о несбыточном. На краю могилы витает в облаках, с подобным успехом мог бы предложить перевести под северные небеса Третьяковку, труппу Большого, организовать Заполярную республику, стать ее президентом».

Уже не возмутило новое запанибратское обращение к первому человеку в Союзе — Бухарин имел на то полное право, много лет на равных участвовал со Сталиным в съездах, пленумах, заседаниях правительства, ЦК, неоднократно встречаясь в неофициальной обстановке.

Ты потерял во мне одного из способнейших своих генералов, тебе действительно преданных. Но готовлюсь душевно к уходу от земной юдоли, и нет во мне по отношению к тебе, партии, ко всему делу ничего, кроме великой и безграничной любви. Мысленно тебя обнимаю. Прощай навек и не поминай лихом своего несчастного.

Н. Бухарин

«Не сомневался, что имею дело с неглупым человеком, но не знал, что ко всем своим талантам еще и прозорлив, предвидит собственное будущее. Странно, даже дико читать подобное, видно, сильно скрутило, если вынужден пасть на колени».

Присоединил последнее из тюрьмы письмо к другим и, несмотря на скопившуюся за долгий день усталость, необходимость приклонить голову к подушке, стал набрасывать тезисы своей речи на будущем процессе. Продумывал не только каждую фразу, а и слово, желая, чтобы оно било и в бровь и в глаз, стало понятно миллионам, сказало миру, что гуманное советское правосудие не прощает подлых врагов, и те за антисоветскую деятельность обязаны платить собственными жизнями. Верил, что речь станет классикой, ее будут изучать студенты юридических институтов. Утром, успев соснуть лишь пару часов, поспешил на службу в прокуратуру. Приказал секретарю извлечь из архива старые, с грифом «Строго секретно» документы, чтобы ознакомиться с обращением Генриха Григорьевича к чекистам.

За последнее время ко мне через ЦК, прокуратуру, а также непосредственно поступил ряд заявлений и жалоб на действия отдельных сотрудников, допускающих такие приемы в действии, которые вынуждают обвиняемых давать ложные показания и оговаривать себя и других.

При расследовании оказалось, что подавляющая часть заявлений представляет собой гнусную ложь наших классовых и политических врагов, которые пытаются при помощи клеветы на ОГПУ ускользнуть от заслуженного наказания. За годы борьбы с врагами пролетарской революции сотрудники ОГПУ показали себя стойкими борцами за дело рабочего класса, решительно и беспощадно расправляясь с классовыми врагами. Органы ВЧК — ОГПУ никогда не позволяли себе проявления жестокости или издевательства над врагом — в этом громадная внутренняя сила ОГПУ.

Славным боевым девизом ОГПУ всегда была и остается «Беспощадная борьба с контрреволюцией, но не жестокость в отношении врага». Этим лозунгом неуклонно должны руководствоваться и впредь.

Мы всегда побеждали не применением особых методов при допросах, а силой сознания своей правоты. Партия и рабочий класс не простят, если станем прибегать к приемам наших врагов. Издевательства над заключенными, избиения и применение других физических способов воздействий являются неотъемлемыми атрибутами белогвардейщины. Вместе с тем предостерегаю от ослабления борьбы с контрреволюцией, проявления расхлябанности и беспомощности перед лицом упорного и не сдающегося врага.

Обращение подкреплял приказ «О дисциплине»:

За последнее время значительное количество фактов говорит о проявлении недисциплинированности, а в некоторых случаях о полном отсутствии дисциплины в рядах чекистов. Недисциплинированность начинается с проявления неряшливости, небрежности в ношении формы, пьянстве и распущенности, что неизбежно приводит не только к ухудшению качества работы каждого чекиста, но и к притуплению энергии и бдительности. Традиции железной чекистской дисциплины, выкованной в борьбе с к.-р., подменяются иногда семейственностью.

За год до ареста Ягода напомнил подчиненным о закрытом письме ЦК партии по поводу убийства Кирова, приказал покончить раз и навсегда с оппортунистическим благодушием, так как чем безнадежней положение врагов, тем охотнее они хватаются за крайние средства в борьбе с советской властью.

Как показала проверка, некоторые руководящие работники органов НКВД не извлекли для себя всех уроков убийства тов. Кирова, не положили в основу работы мои указания, не обеспечили требование по охране государственной безопасности. Некоторые руководители органов НКВД привыкли только командовать, не способны сами практически работать, не учат подчиненных им работников. Эти вельможи не годны для работы на боевом посту.

Потребовал улучшить условия труда оперативного состава, не получающих горячей или холодной пищи, даже стакана чаю.

Комнаты для ведения следствия грязные, отсутствуют элементарные удобства — чистые умывальники, полотенца, мыло, нет настольных ламп. В самом здании НКВД, благодаря неумелому внутреннему распорядку, начальники отделений, их помощники, несмотря на перегруженность, вынуждены нерационально тратить рабочее время на получение стакана чаю, бутерброда и т. д.

Забота о подчиненных умилила Вышинского, он стал по-новому относиться к подследственному.

11

Звонок из Кремля заставил прокурора покрыться холодным потом: секретарь Сталина потребовал не отходить от аппарата. У Вышинского сдавило дыхание, рука с трубкой дрогнула.

«Виделись два дня назад. Зачем вновь понадобился? Неужели ждет нагоняй, снятие с поста, перевод с большим понижением на периферию, наконец, самое страшное — переселение в одну из тюрем?»

Холодный пот сменился горячим — лоб запылал.

Прошла минута, другая, показавшиеся Андрею Януаровичу целой вечностью. Наконец в мембране послышался знакомый хрипловатый голос заядлого курильщика.

— Хочу поздравить с успешным окончанием изрядно затянувшегося следствия.

О конце наиболее важного на сегодняшний день следствия говорить было еще рано, но Вышинский не раскрыл рта, прекрасно зная, что вождя нельзя перебивать, тем более поправлять.

— Хватит переливать из пустого в порожнее. Настало время передать арестованных в самый справедливый советский суд. Не будем толочь воду в ступе, обвинения доказаны. Все преступники признали неоспоримые обвинения в контрреволюционной деятельности и прочих преступлениях. Готовы начать процесс?

— Так точно! — ответил Вышинский. — Можно хоть завтра.

— Завтра будет еще рано, Януарыч. — Обращение вождя лишь по отчеству для прокурора стало дороже нового ордена. — Даем два дня, точнее, двое суток, на завершение следствия, составление обвинительного заключения, передачу его в Военную коллегию Верховного суда Союза. Процесс над лидерами Антисоветского правотроцкистского блока и примкнувших к ним начнется 2 марта.

Вышинский понимал, что спешка с открытием суда обусловлена желанием советского Бонапарта (впрочем, французский император выглядел гномом по сравнению с отцом всех народов СССР) укрепить личную власть, авторитет, крепче держать все и всех под неусыпным контролем, продемонстрировать сомневающимся в его праве карать за неповиновение.

— Все понятно? — Сталин не стал ждать ответа, положил трубку, прекрасно зная, что может сказать послушный во всем Генеральный прокурор.

12

Из поступивших и требующих принятия решения документов Сталин вначале ознакомился с письмом наркома внутренних дел Ежова.

Направляем показания гр. Ягоды, полученные в результате продолжительных допросов, предъявления целого ряда улик и очных ставок с другими арестованными. Гр. Ягода до сего времени не давал развернутых показаний о своей антисоветской и предательской деятельности, отрицал свои связи с немцами, скрывал участие в подготовке террористических актов над членами правительства, о чем показывают все близкие к Ягоде участники — Паукер, Волович, Гай[33] и др.

Следует отметить, что на допросах Ягода был вынужден признать свою изменническую связь с немцами, подготовку терактов некоторыми участниками заговора.

К письму была приложена копия последних показаний Ягоды.

В продолжение долгих допросов я тщетно пытался скрыть свою преступную деятельность против советской власти и партии. Надеялся, что мой опыт работы в ЧК дает возможность скрыть от следствия мою предательскую работу либо увести дело к уголовным и должностным преступлениям. Я надеялся, что сообщники, ввиду тех же причин, не выдадут ни себя, ни тем более меня. Но все планы рухнули и поэтому решил сдаться. Мне придется впервые в жизни сказать правду о себе.

Всю жизнь ходил в маске, выдавал себя за непримиримого большевика. На самом деле большевиком в действительном понимании никогда не был.

Мелкобуржуазное происхождение, отсутствие теоретической подготовки с начала организации советской власти создало у меня неверие в окончательную победу дела партии.

Взбираясь по иерархической лестнице, в 1923 г. дошел до зампреда ОГПУ, с этого момента начал влиять на политику партии, видоизменять ее.

Это было после смерти Дзержинского, в период открытой борьбы троцкистов с партией. Я не разделял взглядов и программы троцкистов, но внимательно приглядывался к ходу борьбы, решил, что пристану к той стороне, которая победит.

Сталин отложил прочитанное на край стола.

«Хитрит, шельмец, врет, что разоружился. Был к врагам преступно добреньким, заядлых троцкистов отправлял не на эшафот, а на поселение, прощал непростительное, на предательства смотрел сквозь пальцы. Окружил себя подхалимами, не довел до конца, провалил много важнейших операций. Двурушничал. Сейчас занялся самобичеванием, чтобы разжалобить. Давно следовало омолодить органы и начать с головы, которая, как у рыб, тухнет первой. Засиделся в своем кресле — вредно долго держать на важнейшем посту».

Подчеркнул ногтем фразу: «Всю жизнь ходил в маске», вспомнил, что в романе Дюма-отца на близнеца короля надели железную маску, запрятали в каземат.

«Крутит хвостом, затягивает следствие. Тычит в нос свое мелкобуржуазное происхождение, дескать, не из бывших, а обычный мещанин, каких миллион».

Под бывшими подразумевал дворян, чиновников, служителей культа, жандармов — подобных в одном Ленинграде в 1934 г. подвергли репрессиям одиннадцать тысяч, по стране цифра перевалила за четыре миллиона, пришлось в срочном порядке строить новые лагеря.

Среди доставленных документов был давнишний приказ за подписью Ягоды.

В целях проведения сплошной коллективизации, весеннего сева нанести решительный удар — массовое выселение кулацко-белогвардейского элемента, главным образом из южных районов СССР. Всякую попытку организовать сопротивление пресекать на корню.

«Действовал правильно, когда хотел. Но скрывал невыполнение разнарядки на аресты, за подобное не поглажу по головке, сниму ее с плеч».

Перевернул в настольном календаре листок прошедшего дня — последнего в коротком феврале.

«Вышинский и назначенный председателем Военной коллегии Верховного суда Ульрих[34] исполнительны, хорошо проинструктированы, не подведут».

Время было позднее, наступила глубокая ночь. Ехать в Подмосковье в Зубрилово не стоило, дорога заняла бы час, и Сталин остался в кабинете: в квартире за зубчатыми стенами все напоминало о покойной жене, ее выстреле себе в висок. Достал простыню, одеяло, какое выдают в казарме солдатам, набитую бараньей шерстью подушку — как утверждал народный целитель из Ташкента, шерсть навевала глубокий сон. Постелил на диване, улегся и, чтобы отрешиться от дел, которые мешали уснуть, вспомнил, как дочь каталась на велосипеде, заливисто смеялась.

13

После проверки пропусков, паспортов москвичи и иностранцы входили в Дом Союзов. Рассаживались в Октябрьском зале, где в свое время заседало Благородное собрание, шепотом переговаривались, шуршали свежими номерами газет.

Ровно в 11 утра 2 марта 1938 г. начальник внутренней тюрьмы НКВД, назначенный комендантом судебного присутствия, Александр Миронов объявил:

— Встать, суд идет!

Все в зале послушно поднялись.

На сцену вышли и заняли места за столом под зеленым сукном члены коллегии. Начинающий лысеть, с острым подбородком председатель уткнулся в бумаги.

Два красноармейца с пристегнутыми к винтовкам штыками ввели подсудимых, которые прошли за перегородку. Конвой встал по краям, готовый пресечь попытку общения между собой.

Ягода всмотрелся в заполнившую зал публику, надеясь увидеть Сталина. «Не мог не явиться, для него процесс — захватывающее зрелище. Я бы на его месте не отказал себе в удовольствии лицезреть спектакль-фарс. Где прячется, в какой ложе, за какими шторами?»

Среди зрителей заметил вальяжного Алексея Толстого, в неизменном пиджаке-букле Илью Эренбурга, артиста Ивана Москвина, летчика Валерия Чкалова, кому Сталин хотел поручить руководство НКВД, но легендарный пилот поблагодарил за высокое доверие и отказался от ответственного поста, сославшись на любовь к авиации.

«Должны быть представители прессы не только центральных газет, радио, но и зарубежные разбойники пера. Интересно, что напишут, какими представят нас стране, миру. Без всякого сомнения, обольют с ног до головы грязью, смешают с помоями».

Процесс начался с зачитывания обвинительного заключения. Председатель спросил подсудимых: признают ли себя виновными? За загородкой по очереди вставали, отвечали утвердительно. Лишь бывший заместитель наркома иностранных дел Крестинский заявил, что не был троцкистом, о блоке впервые услышал на следствии, не совершал ни одного вменяемого ему преступления, не работал на германскую разведку. Ответ оглушил членов коллегии, которые были уверены, что интеллигентный высокообразованный обвиняемый хорошо заучил, что говорить.

Первым от шока в себя пришел Вышинский. Прокурор вскочил, точно подброшенный невидимой силой. Занес над головой кулак, будто собрался обрушить его на посмевшего не согласиться с обвинением.

— Как только повернулся язык заявить о невиновности? Во время следствия полностью согласились со всеми предъявленными обвинениями. Ваше признание зафиксировано в протоколе, подписано вами на каждом листе. Что заставило сейчас заявить диаметрально противоположное?

Крестинский с олимпийским спокойствием уточнил:

— Меня вынудили к признанию, сейчас, пользуясь представленной возможностью, говорю правду.

Ответ окончательно вывел Вышинского из спокойствия.

— Отчего лгали без зазрения совести, которую давно потеряли?

— По не зависящим от меня причинам. До суда не имел возможности отмести ложные обвинения.

Крестинский был готов к словесной дуэли со слугой, точнее, рабом, богини правосудия Фемиды, но прокурор и судейская коллегия на какое-то время потеряли дар речи. После затянувшейся паузы, Ульрих объявил перерыв, хотя было преждевременно назначать его, заседание длилось чуть больше часа.

Члены суда покинули сцену, зрители поспешили в фойе, курительную комнату делиться впечатлением об увиденном, услышанном. На сцене под наблюдением бдительной охраны остались лишь подсудимые, которых стало на одного меньше — возмутителя спокойствия увели.

«Что будет с бунтарем? — думал Ягода. — Отказ от обвинений — плевок против ветра, равносилен самоубийству. Правдолюбцу не позавидуешь. Уж не тронулся ли умом? Надеялся, что инцидент выйдет за стены Дома Союзов, попадет в стенограмму, станет известен в мире? Глупец. Стенографисты прекрасно знают, что записывать, а что нет, прессе заткнут рот, публика из страха не будет болтать о случившемся».

Бывшему главе карательных органов было известно, какими способами получают нужные следствию показания и признания вины.

Перерыв затягивался. Наконец заседание возобновилось. Вернувшаяся публика сразу обратила внимание на изменение в облике и поведении Крестинского, который прятал взгляд, сильно сутулился, был не в силах унять в руках дрожь. Получив слово, глухо заговорил:

— Приношу глубочайшее извинение за непродуманное заявление… Без каких-либо оговорок полностью признаю все предъявленные обвинения… Не мог сделать это раньше по причине ложного чувства стыда и царящей в этом зале обстановки… Глубоко сожалею, что не нашел в себе мужества стать честным перед самим собой, партией… Готов понести полную ответственность за измену народу, Родине…

Крестинский с трудом выдавливал из себя слова, делал большие паузы, точно собирался с силами.

Ягода слушал лепет истинного большевика и понимал, что его заставили покаяться, выучить текст раскаяния не только угрозами.

«Сильно приструнили. Работали умело, профессионально — на лице и, без сомнения, на теле не оставили следов. Показали, где раки зимуют, вывернули наизнанку. Не знай его прежде, решил бы, что подменили».

Один из членов суда уточнил у Крестинского:

— Согласны признать и связь с германской разведкой, сотрудничество с ней во время вашей службы в советском посольстве в Берлине, получение за измену большой суммы марок?

Затравленно смотревший Крестинский кивнул.

Ягода продолжал размышлять:

«За короткий перерыв костоломы сотворили из сильного слабого, чтобы впредь не смел плыть против течения, нарушать написанный в Кремле сценарий процесса… Что кроме физического воздействия применили к бывшему дипломату, чтоб он забыл о чести, достоинстве, совести? Пригрозили за ершистость расправиться с семьей?»[35].

— Подтверждаете прежние показания, какие дали на предварительном следствии?

— Полностью, — отрешенно ответил Крестинский.

Ответ удовлетворил членов суда, недовольным остался лишь Вышинский.

— Чем объясните прежнее дерзкое заявление?

— Причина в моем болезненном состоянии и тяжелом впечатлении от оглашенных здесь обвинений.

— Вину отрицали машинально?

— Именно так.

Ягода слушал и понимал, что Крестинский вынужден сдаться по настоянию не кого-нибудь, а самого Сталина. Генрих Григорьевич был близок к истине: когда вождю доложили по телефону об отказе одного из подсудимых признать обвинения, Иосиф Виссарионович рассвирепел:

— Приведите падаль в сознание!

Произошедшее подсказало Ягоде, как ему следует себя вести: «Нельзя лезть в бутылку, иначе, как Крестинский, узнаю на собственной шкуре, что бывает за отказ признать обвинения. Соглашусь с неоспоримым, малозначимым, второстепенным, главное отмету».

Когда настал черед самому давать показания, повел себя не так, как планировал, заявил, что на следствии говорил неправду.

Ульрих потребовал объяснить причину.

Ягода помялся:

— Позвольте не отвечать на данный вопрос.

— Но подтверждаете доказанное на следствии участие в злодейском умерщвлении товарища Менжинского, у которого служили заместителем и кто мешал вашему карьерному росту?

Ягода провел ладонью по ставшему землистым лицу, словно смахивал невидимую паутину.

— Товарищ Менжинский, как хорошо известно, скончался от неизлечимой болезни.

— Говорите громче и в микрофон.

— Прошу не давить и не заходить в вопросах слишком далеко, чтобы с этой сцены от меня не прозвучало нежелательное, чье имя — государственная тайна. Сугубо секретные, не предназначенные посторонним сведения отказываюсь разглашать при заполнивших зал посторонних. Если настаиваете на своем, удалите публику.

Ульрих посовещался с членами суда, вынес решение об удовлетворении просьбы продолжить заседание при закрытых дверях.

Ягода слукавил, когда обещал сообщить нечто важное, вроде засекреченных операций за кордоном, фамилий внештатных сексотов, пароли для связи с законспирированными в других странах агентами. Всего этого, понятно, не разгласил бы, как и не красящие некоторых членов правительства и даже Политбюро, ЦК партии факты их личной жизни — мздоимство, семейственность, приписки в отчетах, родственные связи с так называемыми бывшими, наличие любовниц и многое другое.

«Оставлю разоблачения напоследок, в случае строгого приговора, тогда не поздоровится многим, чьи портреты носят на демонстрациях, печатают в газетах…»

Вышинский напомнил, что когда гражданин Ягода возглавлял НКВД, то имел любовную связь с невесткой Горького, позже вдовой сына писателя. Ягода возразил: Надежду Пешкову не соблазнял и имел с ней лишь приятельские отношения, но прокурор упрямо стоял на своем.

— После скоропалительной кончины Максима Алексеевича Пешкова вы, не скрываясь ни от кого, стали преследовать неутешную вдову, не давали прохода матери двух чудесных малюток, заманили в свои сети, принудили к сожительству. Ваша похотливость стоит в одном ряду с работой на зарубежные спецслужбы, продажей им наших тайн, секретов.

Проигнорировать подобное обвинение Ягода не мог.

— Если бы состоял агентом немецкого абвера, румынской Сигуранце, французской Сюрте женераль, британской СИ-6, то названные организации сократили бы свои штаты до минимума или закрылись за ненадобностью. К чему содержать дорогостоящих разведчиков, когда в Союзе на них работает, поставляет нужную информацию главный в стране чекист? Прошу прощения, но глупо обвинять еврея в тесной связи с фашистами, расистами, которые повсеместно уничтожают иудеев.

Ответ не понравился судьям, что стало видно по их лицам. И Ягода понял, что необдуманно поспешил с критикой обвинения, следует дать задний ход: «Иначе рассержу Ульриха с его коллегией и мне не поздоровится. В мою пользу говорит успешно проведенная работа с Бухариным, которая значительно ускорила открытие суда. Напомню, что в НКВД обладал полной информацией о нашей агентуре в других государствах, наркоматах, главках, республиканских ЦК райкомах, райисполкомах, штабах Красной Армии. Знаю подноготную сильных мира сего и при неблагоприятном приговоре открою, кто доносил на товарищей, сослуживцев, соседей, даже родственников. Стоит обнародовать компромат на крупных политических деятелей, как полетят головы. Сталин поймет, что я ему необходим, без моей помощи ему не убрать неугодных, не удержаться на вершине власти. Таких, как я, не ведут на лобное место, подобных мне властители берегут пуще собственных глаз. Вождь обязательно оценит мое молчание о его сотрудничестве с царской охранкой, тюремным начальством, что помогало получать небольшие сроки ссылок, довольно легко совершать побеги, об участии в разбойничьих нападениях на караваны с товарами на горных тропах. Не захочет, чтобы обнародовал действительные причины самоубийства Орджоникидзе, выстрела себе в висок жены, а также отданном хирургам приказе — зарезать на операции Фрунзе и многое другое. Вернет свободу и скажет: «Пусть все произошедшее с тобой станет хорошим уроком, предупреждением. Не забывай, в чьих руках твоя жизнь. Могу стереть в порошок, могу и помиловать».

Вспомнил, как спешил на загородную дачу вождя, требовал от водителя увеличить скорость, чтобы поскорее обрадовать его известием о том, как во время исполнения приговора Зиновьев и Каменев рухнули на колени, взмолились о пощаде. Сталин выслушал с нескрываемым удовлетворением, отдал распоряжение хозяйственному отделу ЦК выписать Ягоде ордер на занятие двухэтажной дачи с пристройками, гаражом, баней. С того дня Генрих Григорьевич периодически приносил вождю радостные вести о завершении очередных судов с расстрельными приговорами, уничтожениях за границей ярых белогвардейцев или ставших невозвращенцами сотрудников посольств, торговых миссий, представительств, отправке в лагеря на длительные сроки новых арестантов, ужесточении содержания в тюрьмах, перевоспитании трудом лишенных гражданских прав.

Как-то посоветовал вести следствие в ускоренном порядке, не принимать от политических прошений о помиловании, и Сталин утвердил подготовленное постановление. Когда у жены вышла брошюра «От преступлений к труду», с замиранием сердца преподнес сигнальный экземпляр. Вождь не открыл книгу, а на следующей встрече похвалил Иду. Считал, что сам может поделиться с читателями опытом руководства при прокладке каналов, жаль, руки не доходят, иначе вышло бы увлекательное, посвященное, понятно, вождю чтение. Считал себя глазами ушами, кулаками отца и учителя народов, делающим для него и вместо него самую черную работу, помогая держать страну в крепкой узде…

Не к месту и не ко времени в памяти всплыли процитированные однажды Сталиным строки любимого им Шота Руставели:

Из врагов всего опасней враг, прикидывающийся другом,

Мудрый муж ему не верит, воздавая по заслугам.

Захотелось крикнуть в заполненный до отказа зал:

«Я не враг, не прикидываюсь им! Был и останусь верным другом вождю!».

14

Из стенограммы закрытого заседания Военной коллегии

Верховного суда СССР 3 марта 1938 г.

Председатель. Подтверждаете, что в прошлом секретарь Горького, а ныне подсудимый гр. Крючков вместе с вами участвовал в умерщвлении писателя? Я г о д а. Подтверждаю.

П р е д с е д а т е л ь. Кто, кроме вас и Крючкова, приложил руку к данному преступлению?

Я г о д а. Доктор Левин, профессор Плетнев. Спросите Крючкова: куда дел украденные им рукописи Горького?

П р е д с е д а т е л ь. Какие имелись причины для лишения жизни отца и сына Горьких? Я г о д а. Не стоит раскрывать мотивы…

П р е д с е д а т е л ь. Свидетели показали, что вы были заинтересованы в гибели Максима Пешкова из личных интересов, он мешал соблазнять жену, вести аморальный образ жизни. Прежде осужденный бывший руководитель Иностранного отдела НКВД гр. Артузов[36] показал, что вы привлекли его к дворцовому перевороту, имевшему целью изменить государственный строй в стране… Я г о д а. Предъявите показания.

П р е д с е д а т е л ь. Свидетели показали, что вы способствовали передаче Германии больших концессий в Закавказье, обещали гр. Рыкову портфель предсовнаркома, Бухарину пост первого секретаря ЦК партии, сами метили в наркомы обороны, оставаясь наркомом внутренних дел. Подтверждаете? Я г о д а. Это голословное утверждение. Невозможно руководить одновременно двумя важнейшими наркоматами. При мне Рыков и Бухарин не говорили о своих планах продвижения во власти, смещении т. Сталина.

П р е д с е д а т е л ь. Вернемся к гибели отца и сына Горьких.

Я г о д а. Смерти писателю и его сыну желал Крючков, который лелеял мечту стать наследником всех рукописей, писем. Опасаясь, что им будет Максим Алексеевич, ускорил его смерть, для чего спаивал, приучал к быстрой езде на автомобиле, надеясь на катастрофу, советовал совершать полеты в грозу, ожидая, что самолет разобьется. С его отцом я имел теплые отношения, оказывал помощь в решении бытовых вопросов, был его доверенным лицом, советником, почти нянькой.

П р е д с е д а т е л ь. Кроме того, что приложили руки к смерти Пешкова, помогли уйти в загробный мир начальнику ОГПУ.

Я г о д а. Тов. Менжинский имел крайне слабое здоровье, тяжело болел, большую часть времени проводил в больнице.

П р е д с е д а т е л ь. Это вас устраивало, чтобы занять его пост.

15

Во время перерывов в заседаниях подсудимых уводили в комнату, где хранились после демонстраций портреты членов Политбюро, ЦК, знамена, транспаранты. Подсудимые дремали, уронив головы на грудь, чем удивляли Ягоду, который с некоторых пор страдал от бессонницы.

Если во время следствия Генриху Григорьевичу удавалось сохранять бодрость, то с началом процесса чувствовал себя разбитым, пропал аппетит, в затылке появилась тупая боль. Чтобы победить гнетущее состояние, вспоминал, как прекрасно отдыхал на теплоходе под плеск воды Беломорско-Балтийского канала. В плавании летом 1936 г. при любом удобном случае ненавязчиво напоминал Сталину, Молотову, Ворошилову, Кагановичу, Микояну о своем руководстве строительством грандиозного гидротехнического сооружения, памятника коммунизму. Во время прогулок вождя по палубе услаждал его слух байками, анекдотами, в том числе скабрезными, с непечатными выражениями.

Уговорить членов Политбюро покинуть столицу, отправиться в плавание было нелегким делом. Вначале все отказались брать краткосрочный отпуск, чтобы провести его на комфортабельном теплоходе, но сдались настойчивости первого чекиста. После завтрака выходили на палубу в благодушном настроении.

Ягода интересовался впечатлениями, рассказывал, как за какие-то 20 месяцев завершил многокилометровое строительство. Умалчивал о том (это прекрасно было известно каждому), что канал возводили сто тысяч заключенных, которые трудились по 12 часов за обещание досрочно выйти на свободу, что десятки тысяч навсегда остались в наспех засыпанных могилах на берегах. Часто цитировал писателя Бруно Ясенского[37]:

Я знаю, мне нужно учиться,

Писателю у чекистов, —

Искусству быть инженером,

Строителем новых людей.

Расположил к себе, каждого на борту сделал своим союзником, продемонстрировал недюжинные организаторские способности, чтобы плавание стало увлекательным путешествием. Все наперебой благодарили за доставленное удовольствие, не услышал похвалы только от главного, чуть ли не все плавание простоявшего в гордом одиночестве на носу теплохода, носящего его имя. Провожал взглядов шлюзы, попыхивал трубкой. Во время остановок не принимал участия в митингах, лишь один раз выступил с резкой критикой потерявших всякое чувство меры льстецов, восхваляющих одного человека, напомнил о необходимости осваивать богатства Севера.

В Москве пригласил к себе известных литераторов, поручил в наикратчайший срок написать о канале. И Валентин Катаев, и Алексей Толстой, и Михаил Зощенко, и другие прозаики, поэты послушно отложили незаконченные романы, поэмы, сели восхвалять партию, правительство во главе и под мудрым руководством вождя, чьими заботами возведено чудо пятилетки. В панегирике Лев Безыменский захлебывался от переполняющего его восторга:

Я сообщаю, героический Чека,

Что грандиозность Беломорского канала

И мысль вождя, что жизнь ему давала,

Войдут невиданной поэмою в века.

И если коллективом вдохновений

Поэму Беломорского пути

Сумеем мы в литературу донести,

То это будет лучшее из донесений.

Смутило название стихотворения «Донесение», возникала ассоциация с поступающими в НКВД доносами (многие были бездоказательны, обыкновенной местью, желанием с помощью карательных органов расправиться с недругами) на рассказывающих вредные анекдоты, распространяющих клеветнические слухи о народной власти, скрывающих белогвардейское прошлое близких родственников — в последнем сигнализирующие брали пример с пионера Павлика Морозова. Книгу о канале издали за рекордно короткое время, приурочив к открытию ХVII съезда партии. Богато иллюстрированный фолиант открывался портретом Сталина, за ним — Г. Ягоды. В предисловии М. Горький (побывавший на канале и Соловках раньше Сталина с членами Политбюро) отметил лишь один недостаток коллективного труда:

Слишком мало сказано о роли чекистов. Я видел грандиозные сооружения-шлюзы, дамбы и новый водный путь. Меня больше всего поразили люди, которые там работали и организовали эту работу. Я видел воров и бандитов, ныне ударников, которые заговорили человеческим языком, призывая товарищей по работе брать с них пример.

Мне не приходилось раньше видеть ГПУ в роли воспитателя. То, что я увидел, было для меня чрезвычайно радостно.

Авторы книги умолчали, что канал возведен на костях строителей, не упомянули о встречах с зеками — бывшими руководителями, комбригами, профессорами, академиками, творческой интеллигенцией, которые трудились до изнеможения. Ягода ходил гоголем среди делегатов, наблюдая, с каким интересом рассматривают его творение, красовался новеньким орденом Ленина…

Перерыв в судебном заседании затягивался.

Ягода смежил веки, стал вспоминать приятное, вроде получения специального звания, лучшей в поселке дачи, что грело душу, помогало забыть, где находится. Картины прошлого неожиданно затмил Ежов, в его бытность заведующий административными органами ЦК, беспардонно вмешивающийся в дела Наркомвнудела, подрывающий авторитет главы органов, дискредитирующий его в глазах вождя, что привело к унизительному переводу в непрестижный Наркомат связи.

Пожалел, что прилюдно не вступил в спор с Вышинским, когда тот назвал приверженцем троцкизма.

«Относительно недавно Леву (точнее, Лейба) Троцкого ставили рядом с именем Ильича, также называли вождем, сейчас считается исчадием ада, лично мне испортил немало крови, заставил выслушать разносы Хозяина за неспособность расправиться с удравшим в далекую Мексику. Между прочим, троцкистами называли себя Дзержинский, член Политбюро Александр Андреев. Приверженцами Троцкого были более двадцати тысяч коммунистов, когда это узнал Сталин, в сердцах сломал карандаш, запустил им в стену, трехэтажно выругался…»

Из прошлого вернулся к действительности. Скосил глаза на сидящего неподалеку Рыкова, который был занят составлением тезисов своего выступления — Генрих Григорьевич позавидовал нервам Алексея Ивановича. Перевел взгляд на дремлющего Чернова — недавний народный комиссар земледелия также был спокоен, словно находился на скучном профсоюзном собрании.

«Где черпают силы, отчего крепки нервы? Видимо, в отличие от меня спят без задних ног, как насытившиеся материнским молоком младенцы. На кон поставлены наши жизни, а они и в ус не дуют».

Дверь отворилась, на пороге вырос Вышинский. Устремил тяжелый под очками взгляд на подсудимых.

— Извольте ознакомиться со свежей прессой. Все газеты пишут о процессе. Считаю, что вам весьма полезно узнать, как трудовой народ оценивает предательство, требует строго наказать подлых преступников, посмевших устроить заговор против своего народа, социалистического Отечества.

Прокурор пропал так же неожиданно, как и появился.

Подсудимые с жадностью набросились на газеты, Ягоде досталась «Правда». Всю первую полосу занимал отчет о проходящем процессе, снимки сидящих на сцене Дома Союзов членов коллегии, многочисленные отклики представителей различных слоев населения, в том числе известных каждому, горячо любимых артистов кино, театра, писателей, героев безпересадочных перелетов, дрейфа на льдине полюса. Письма в редакцию поступали из разных концов страны, даже из далеких аулов, стойбищ, в каждом звучало требование строго, без жалости наказать отщепенцев, перерожденцев, пособников империалистов, фашистов, кровавых убийц. Написавшие в редакцию клеймили врагов, навешивали на них ярлыки один страшнее другого. Многие слова, даже целые фразы, повторялись, словно их писали под диктовку. В дружный хор обличителей включились Шолохов, Симонов, Пастернак и другие литераторы, артисты, ученые. Отклики завершал перевод поэмы народного сказителя Джамбула Джабаева, восхваляющего непримиримого к преступникам нового главу НКВД:

Раскрыта змеиная вражья порода

Глазами Ежова, глазами народа.

Всех змей ядовитых Ежов подстерег

И выкурил гадов из нор и берлог.

Разгромлена вся скорпионья порода

Руками Ежова, руками народа!

Кто барсов отважней и зорче орлов?

Любимец страны зоркоглазый Ежов!

«Прежде с орлами и барсами сравнивали одного Сталина. Быстро же занявший мое место на Лубянке стал всенародным любимцем, героем поэм! — Губы Ягоды собрались в кривую улыбку, точнее, гримасу. — Когда я стоял у руля наркомата, мои портреты появлялись в газетах рядом со Сталиным. А вот стихов про меня никто не удосужился сочинить».

Одна из газет опубликовала сочиненное киевской школьницей:

Трижды презренные, мерзкие гады

Смертью посмели кому-то грозить.

Нет! Не дождетесь вы больше пощады,

Суд вам один — как собак раздавить!

«Зачем давить бедных собак, они ни в чем не виноваты, четвероногие издавно считаются друзьями человека. Понятно, когда спешат продемонстрировать лояльность к власти работники культуры, науки — каждый дрожит за собственную шкуру, но как подобные слова пришли на ум школьнице, неискушенной в политике? По всему видно, ее рукой водили взрослые».

Среди публикаций выделялся рисунок карикатуриста Бориса Ефимова, брата публициста, фельетониста, академика, депутата Верховного Совета СССР Михаила Кольцова[38]. Художник изобразил нового наркома НКВД в шинели с маршальскими звездами в петлицах, портупеей, крепко сжимающего в «ежовых рукавицах» клубок змей с человеческими лицами, где одно принадлежало Ягоде.

«На снимках Ежова сильно омолодили, убрали морщины, мешки под глазами. Снимали до пояса, чтоб не был заметен карликовый рост, из-за которого он ходит в обуви с высокими каблуками».

Стихи о Ежове того же акына напечатала и «Комсомольская правда».

Великого Сталина пламенный зов

Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов.

Враги ликовали, неся нам оковы,

Но звери попали в капканы Ежова.

Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,

Стоишь ты на страже страны и вождя!

«Ошибся азиатский сказитель — наш карлик не охраняет страну, заботится лишь о Хозяине, на всех других ему наплевать с высокой колокольни…»

Размышления нарушил Рыков, предложивший поменяться газетами. Ягода протянул свою, взамен получил «Труд», где о процессе говорилось теми же знакомыми словами, которые только что прочитал.

16

— Подсудимый Бухарин!

Ягода напрягся, внутренне собрался.

«Сейчас члены суда и Вышинский, а по стенограмме заседания и вождь, станут свидетелями моего триумфа. Увидят и услышат, как профессионал работал с арестованным, без применения силы сломал его, сделал мягким, точно воск, убедил безоговорочно признать предъявленные обвинения. Сейчас в зале услышат кающегося грешника. Жаль, что кроме прокурора никто не узнает, кто вывернул наизнанку главного обвиняемого, любимца Ленина, уговорил пролить слезы раскаяния, бить себя кулаками в грудь, молить о снисхождении».

Генрих Григорьевич приготовился слушать сдавшегося, но из уст недавнего соседа по камере прозвучало совершенно иное, что заставило дернуться, до посинения пальцев сильно сжать перегородку.

«Этого не может быть! У меня приступ галлюцинации! Сплю, и все снится!».

Бухарин встал за микрофон. Провел ладонью по бортам пиджака. Поправил узел галстука — «удавку» вернули перед началом процесса. Всмотрелся в зал и вначале тихо, затем громче заговорил:

— Своевременно ознакомлен с обвинительным заключением. Считаю необходимым заявить, что опровергаю все лживые, не доказанные следствием пункты. Барьер, за которым стою, отделяет не только от публики, но и от моей страны. Необоснованно назван изменником социалистической Родины, вставшим в ряды проклятых предателей, контрреволюционеров. Без наличия положенного судопроизводством адвоката, вынужден защищать себя сам. Не мог входить в правотроцкистский блок по простой причине, что не имел никакого понятия о его существовании. Подобным образом обстоит обвинение в связи с меньшевиками, с одним их представителем имел короткую встречу за рубежом, наш разговор касался не совместной фракционной борьбы с советской властью, а кампании в печати, критики отдельных сторон деятельности властных структур. До выдворения Троцкого из страны был связан с ним исключительно по работе, ни он, ни тем более я не готовили государственный переворот, не сотрудничали с иностранными разведками. Никто за рубежом не являлся моим хозяином, я не исполнял чужую волю. Полностью отвергаю и обвинение в покушении на Владимира Ильича. Не причастен к преждевременным уходам из жизни товарищей Менжинского, двух Горьких, Куйбышева, Кирова — всех их горячо любил, глубоко уважал…

Ягода подался вперед, словно плохо слышал.

«Он тронулся умом! Ведет себя как ненормальный! Где обещание не лезть в бутылку, согласиться с обвинениями?».

Бухарин не выглядел сломленным, раздавленным. У микрофона на сцене стоял хорошо знакомый многим публицист, оратор, партийный теоретик, революционный практик.

Ягода слушал и не верил собственным ушам, не узнавал Бухарина, того, кто согласился не биться лбом о глухую стену, не плыть против течения, избавить близких ему людей от изощренных издевательств.

«Где обещание пойти на попятную, без каких-либо условий согласиться с обвинением? Порет несусветную чушь, поголовно все отрицает! Куда подевался животный страх за благополучие семьи? Я заверил Вышинского со Слуцким, что убедил Бухарина признать любые обвинения, вплоть до его личного участия в распятии Христа, лишь бы жена с сыном вырвались на свободу, но он подло обманул ожидания! Теперь навредит не только себе, а главное, мне».

Обладающий талантом блестящего полемиста, громадным опытом общения с разными слоями общества, умением побеждать в любом споре, Бухарин продолжал наступать:

— В обвинительном акте говорится, что я член шайки разбойников. Но тогда бы был знаком с каждым, находился с ним в тесной связи, я же только здесь узнал о существовании разбойников. Знаю, что ждете от меня раскаяния, но его не будет, да и вряд ли понадобится: признания обвиняемых учитывали лишь в средневековье, тогда это было главным принципом юриспруденции — для вынесения приговоров[39].

Николай Иванович умолчал о грубейших нарушениях в ведении следствия, неприобщения к делу протоколов допросов, применении угроз, запугиваний.

В зале и на сцене никто не шелохнулся, не кашлянул, ни под кем не скрипнуло кресло, взоры всех устремились на Бухарина. Первым справился с оцепенением прокурор. Вышинский вскочил, точнее, подпрыгнул, сверкнул линзами очков.

— Не смейте заниматься очковтирательством! Не прикидывайтесь безгрешной овечкой! Все ваши преступления доказаны неоспоримыми фактами, показаниями многочисленных свидетелей, наконец вами на следствии! Не становитесь в позу несправедливо оболганного! Не пытайтесь обелить себя — черному кобелю не отмыться до бела! — Всегда сдержанный, Вышинский был не похож на себя, лицо стало багровым, он тяжело дышал открытым ртом, точно выброшенная из воды на сушу рыба,

Бухарин оставался спокойным, что давалось ему с трудом.

— Мое признание в конце следствия было вынужденным, полученным в результате незаконных методов, в частности угроз[40].

Что еще сказал Бухарин Ягода прослушал из-за отчаяния — выступление первого в списке подсудимых поставило жирный крест на всей проделанной в камере работе.

«Подвел, подлец, под монастырь! Подставил ногу, шмякнул лицом в грязь! Обвел вокруг пальца. Я во всем виноват — забыл с кем имею дело, не учел, что объект хитрец, даст фору любому, обыграет, оставит в дураках!»

Вышинский обозвал Бухарина мразью, вонючей падалью, разложившимся элементом, зловонной кучей, отребьем, поганым псом — ругательства сыпались как из рога изобилия. Досталось и другим подсудимым, которые могли последовать примеру Бухарина, так же отказаться от прежних показаний, мало того, обвинить следственную группу и генерального прокурора в нарушении законности. Не забывая, что ему внемлют не только в зале, сказанное растиражируют газеты, передадут по радио, завершил выступление заранее заученным:

— Пройдет время, могилы ненавистных изменников зарастут бурьяном, чертополохом, покроются вечным презрением советских людей, всего нашего народа! А над советской страной по-прежнему будет ясно и радостно сверкать светлыми лучами солнце. Будем же продолжать шагать по очищенной от последней нечисти и мерзости дороге во главе с нашим любимым вождем и учителем товарищем Сталиным!

Заполнившие зал привыкли выражать безудержную радость при каждом упоминании имени вождя, раздался шквал аплодисментов, послышались крики:

— Слава великому Сталину!

— Ура товарищу Сталину, вождю и учителю!

Ульрих не тронул колокольчик, чтоб добиться тишины для продолжения заседания. Воодушевленный высокой оценкой своего выступления, Вышинский произнес продиктованное Сталиным, причем запомнил настолько хорошо, что разбуди ночью, повторил бы слово в слово:

— Вся наша необозримая страна от мала до велика ждет одного: изменников и шпионов, предавших врагу нашу Родину, расстрелять как поганых псов. Наш народ требует раздавить проклятую гадину!

Текст вождя Вышинский берег к заключительному выступлению перед вынесением приговора, но посчитал, что сейчас тирада как нельзя кстати.

17

Накануне открытия процесса Сталин приказал провести из Дома Союзов в свой кабинет радиолинию. Поскребышев напомнил, что радиостанция Коминтерна передаст в эфир отчеты о суде, трансляция пойдет и по проводному вещанию, которое можно слушать в домашних динамиках-«тарелках». Вождь перебил личного секретаря:

— В стране и за рубежом услышат далеко не все, что скажут судьи и подсудимые, радио передаст фрагменты, а нам надо знать каждое произнесенное на сцене слово.

Приказ исполнили, и на следующий день вождь стал слушать все, что происходило в Октябрьском зале. Обращал внимание на интонации в выступлениях членов Военной коллегии, подсудимых, радовался, когда в голосах последних звучали страх, отчаяние. Стоило Ульриху объявить об окончании очередного заседания, выключал динамик, ждал доставки расшифрованной стенограммы. На время процесса отменил прежде назначенные заседания, запланированные встречи. Когда Поскребышев напомнил о необходимости поставить резолюции на срочных документах, махнул рукой.

— Потом.

Вождю нравилось, что процесс идет точно по составленному им плану, но стоило услышать, что смеет говорить Бухарин, выругался по-грузински:

— Шени дэда могитхнам!

Ударил кулаком по столу с такой силой, что подскочил подстаканник с карандашами. Соединился по телефону с Ульрихом.

— Немедленно приезжайте!

Председатель суда робко ответил, что до перерыва два часа, и получил приказ заканчивать на сегодня говорильню.

Вскоре смертельно напуганный Василий Ульрих (появилась реальная опасность оказаться в подвале внутренней тюрьмы Лубянки) стоял перед Сталиным. Не предлагая бывшему сотруднику контрразведки ОГПУ присесть, хозяин кабинета бросил вошедшему в лицо:

— Почему не заткнули сволочи рот, позволили говорить о невиновности? Шелудивый пес посмел пролаять при журналистах и иностранцах! Допустили второй непозволительный прокол, первым было выступление Крестинского, но его быстро привели в чувство, поставили на место. Бухарин не Крестинский, его невозможно ничем испугать, надо как следует встряхнуть, дать по мозгам, чтоб не забывал, где находится, что следует отвечать, о чем молчать. С коллегией топчетесь на одном месте, задаете ненужные вопросы, позволили Бухарину распустить язык, источающий яд, заявить о невиновности и стать обвинителем! Он ничего не может изменить, должен приползти на коленях с признанием вины в зубах!

Желая успокоиться, Сталин решил закурить, но пальцы не слушались и табак просыпался на пол, что разозлило еще больше.

Ульрих «ел» глазами вождя. Перед открытием процесса осмелился напомнить о необходимости назначения народных заседателей, но Сталин не пожелал видеть в роли оценщиков деяний подсудимых представителей общественности, назвал местом проведения заседаний не Колонный зал, вмещающий около тысячи человек, а Октябрьский на триста мест.

Ульрих слушал нотацию, понимая, что долго хранить молчание нельзя, иначе вождь придет к выводу, что назначенный им председатель судебной коллегии — тюхтя, мямля, бездарь, которого следует немедленно убрать, заменить другим. И военюрист, собравшись с силами, выдавил из себя:

— Работе очень мешает присутствие в зале посторонних. При них подсудимые излишне болтливы. Считаю — в будущем суды, подобные нашему, делать закрытыми.

Предложение понравилось Сталину.

— Хватит судебной казуистики. Нечего церемониться с не пожелавшим разоружиться врагом. Давно изжил в себе чувство жалости. Пример тому осуждение Каменева — несмотря на то, что мы с ним оба родом из благодатной Грузии, поддержал вынесенный приговор, дал согласие на расстрел.

Положил потухшую трубку на край стола, помолчал.

— Совершили ошибку, не учли, с кем имеем дело. Бухарин сильнее и опаснее Крестинского, не пустозвон, не балаболка, как Троцкий, к нему следовало подойти по-иному, нежели к другим. Чтобы избежать новых нежелательных эксцессов, поспешите с вынесением приговоров.

Простился с Ульрихом, проводил тяжелым взглядом до двери. Вспомнил, как на третий день работы суда никем не узнанный проник в Дом Союзов через служебный вход. В зале устроился в ближайшей к сцене боковой ложе. Спрятался за портьерой. Рассердило, что чекисты, занявшие первые ряды, одетые в одинаковые шевиотовые костюмы и галстуки, бездарно исполняют роль публики — бурными аплодисментами поддерживают выступление прокурора. Выругался про себя, когда Ульрих позволил отдельным подсудимым быть излишне многословными, не заткнул рты.

Насмотревшись и наслушавшись, покинул ложу и здание, нырнул в ожидающую на улице автомашину. Пожалел, что нельзя как обычному гражданину прогуляться по столице, пройтись по Красной площади, которую видит только во время демонстраций, парадов с трибуны Мавзолея. В кабинете записал очередную, достойную мудреца, мысль:

Нынешние диверсанты и вредители, каким бы флагом ни прикрывались, давно перестали быть политическим течением, превратились в безынициативную, безыдейную банду, этих господ придется громить, корчевать беспощадно, как врагов рабочего класса, как изменников Родины.

Прочитал, остался доволен.

«Сформулировал как всегда кратко, четко, предельно ясно, доступно для понимания. Отдам Вышинскому, пусть обнародует на процессе, понятно, не упоминая меня: мудрость существует для того, чтобы других делать умнее, а не для прославления автора гениальных изречений».

18

Ягода понимал, что близок финал процесса, оглашение приговора и начал готовить свое последнее слово. Решил напомнить о главных вехах-этапах в политической деятельности, руководстве с лета 1934 по осень 1936 г. органами по охране завоеваний революции, непримиримой борьбе не на жизнь, а на смерть с врагами социалистической Отчизны.

«Упомяну и о большом партстаже, не забуду сказать о близком родстве с Яковым Свердловым, ссылке[41], службе инспектором Красной Армии, в Ревтрибунале, Наркомате внешней торговли, наконец, что самое главное, в коллегии ВЧК, где был начальником Особого отдела, одним из заместителей Дзержинского… Ткну в нос судьям и звание комиссара 1-го ранга госбезопасности».

Ждал приказа уточнить или дополнить показания, данные на следствии, но Ульрих с Вышинским, считали, что подсудимый Ягода ничего нового сказать не сможет. Воспользовавшись тем, что от него не требуют ответов на новые вопросы, Генрих Григорьевич продолжил вспоминать собственные успехи, победы, которыми гордился и какие перечеркнула характеристика Политбюро:

Тов. Ягода властолюбив, ради достижения цели готов пойти на все. Угодлив перед членами ЦК, Политбюро. Убирал со своего пути любого конкурента. В руководстве придерживался фельдфебельского стиля. Почтителен к вышестоящим по положению.

Нелицеприятную оценку «первому чекисту» дал и почетный гость СССР Ромен Роллан, которому, по приказу Сталина, Генрих Григорьевич устроил прием по высшему разряду.

В дни моего приезда Ягода окружил меня вниманием, которое достойно главы государства, сдувал с меня пылинки, расточал хвалебные слова, а позже назвал загадочной личностью. Полицейские функции Ягоды внушают страх.

Чтобы не сидеть как на иголках за перегородкой на сцене, вспомнил арест Бухарина:

«Желая напугать, объявил голодовку, но лишь вывел из себя Хозяина».

Когда кинооператор включил прожектор и в лицо ударил слепящий луч, прикрыл глаза ладонью…

В окружившем мраке всплыли лица жены, сына, но тут же их заслонила тень Сталина, которая с придыханием спросила:

«Согласен с арестом, отдачей под суд Бухарина и мучает вопрос, почему сам на скамье подсудимых? Засиделся в больших начальниках с неограниченной властью? Главная твоя ошибка в том, что перестал пользоваться хорошо проверенным шантажом, провокациями, забыл, что с заговорщиками, шпионами следует быть беспощадным. Учил тебя виртуозности в проведении политических интриг, но учение не пошло впрок. Осыпал наградами, надеялся, что раздавишь оппозицию, расправишься с Троцким, а вместо этого предавался разврату с чужой женой, присваивал неучтенные во время обысков ценности. Кстати, куда спрятал наворованное?».

Ягода залепетал:

«Отдам все до последней копейки и камушка, только верните свободу! Для вас лез вон из кожи, во всем угождал, на лету схватывал любые пожелания, спешил их выполнить. Что касается ювелирных изделий, это подарки друзей жене на дни ее рождений, ангела. Сжальтесь, не отправляйте на Соловки или в Магадан, выдворите из страны, как поступили с Троцким, уеду к нему за океан в Мексику, исполню ваше самое большое желание, удавлю змею подколодную!».

С опозданием подумал, что об эмиграции заикнулся напрасно, за рубежом много недобитых белогвардейцев, они не замедлят расправиться с инициатором уничтожений, похищений их лидеров.

Убрал с глаз ладони, мыслями вернулся в суд, принялся решать, как повести себя перед вынесением приговора: смиренно преклонить колени или, по примеру Бухарина, отмести обвинения?

«Вряд ли смогу повторить демарш, лишь заикнусь о невиновности, как заткнут рот, передадут костоломам, и те отобьют всякое желание оправдаться…»

В голове завертелся совет Вышинского прилюдно признать все обвинения, тем самым заработать мягкий приговор, но доверия прокурору не было ни на грош.

19

Для последнего слова первым вызвали Розенгольца. С трудом удерживаясь на ослабевших ногах, недавний нарком внешней торговли полностью признал все обвинения в свой адрес, попросил проявить милосердие, в конце речи фальцетом выкрикнул:

— Да здравствует любимый и дорогой товарищ Сталин! — И, безбожно фальшивя, запел: — Широка страна моя родная, много в ней…

Ягода усмехнулся:

«Хорошо, что не затянул «Интернационал», в данной обстановке партийный гимн, тем более из уст беспартийного, был бы неуместен. Пытается играть роль тронувшегося умом, надеется, что отправят не в лагерь, а на лечение в психушку, не знает, что и психов увозят на Колыму, ставят к стенке…»

Ульрих позволил пропеть первый куплет и приказал замолчать.

Остальные подсудимые также каялись. Не попросил пощады лишь Бухарин. Николай Иванович повторил утверждение о своей непричастности к инкриминируемому. Говорил медленно, подбирая слова. Умолчал, что прежде верил в справедливость Сталина, отправил ему несколько писем, в последнем просил заменить расстрел умерщвлением ядом, позволить увидеться с женой, сыном, но вождь вновь не посчитал нужным ответить. В зале и за судейским столом ожидали новую зажигательную речь, но подсудимый под номером один всех разочаровал, был лаконичен, выступление завершил признанием:

— Прекрасно знаю, что приговор вынесен до начала процесса, известно, каким он будет, никто и ничто не в силах его изменить…

Ягода подумал:

«Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться о своем приговоре, ему действительно светит высшая мера. Сам несговорчивостью напросился на пулю. Следует отдать должное стойкости — не сломила даже будущность членов семьи…»

Что-либо еще подумать не успел.

— Подсудимый Ягода! Вам предоставляется последнее слово.

Генрих Григорьевич поднялся.

«Если верно предположение, Сталин в курсе происходящего на суде. Неужели забыл, что именно я выступил с предложением присвоить каналу его имя, делал за него грязную работу, не боялся испачкать рук?».

Ягода стоял перед микрофоном и молчал.

— Будете говорить? — спросил Ульрих.

Ягода проглотил заполнившую рот слюну.

— Граждане судьи! При… — Голос сорвался. — Уважаемые граждане судьи! Принимаю с существенными оговорками, поправками прозвучавшие в мой адрес обвинения. — Откашлялся, облизнул губы. — Многие обвинения отвергаю, например, вхождение в число руководителей правотроцкистского центра. Не виновен и в преждевременных смертях отца и сына Горьких, Менжинского, Фрунзе, Кирова, Куйбышева, видных большевиков. Не был шпионом, наоборот, не покладая рук, засучив рукава, забывая об отдыхе и сне, яростно боролся, и того же требовал от чекистов, со шпионами разных рангов.

С опозданием понял, что полное отрицание обвинений выглядит неубедительно, даже глупо, ведь многие нарушения законности подтвердили документы, свидетели. Следует признать незначительную часть, чтоб получить тюремное заключение на пару-тройку лет или ссылку. Желая быть услышанным в последнем ряду зала, перегнулся через перегородку.

— Главная моя вина в том, что бывал нетребовательным к подчиненным, не добивался точного, своевременного исполнения приказов. Из-за мягкости характера не был строг тогда, когда это бывало необходимо, не сумел правильно расставить кадры — ответственные посты поручил малоспособным, неинициативным, не давал ходу талантливым следователям, розыскникам, аналитикам, криминалистам, обладателям организаторских талантов. С неоправданным опозданием осуществлялись аресты вредителей. Не сразу распознал сущность оппозиционеров, троцкистов, недобитых белогвардейцев…

Не хватило воздуха, сделал несколько глубоких вздохов.

«Не перегибаю ли палку, не слишком ли сильно бью себя в грудь, излишне много лью слезы? Пора напомнить о заслугах».

— Работал под непосредственным контролем товарища Дзержинского, научился у него непримиримости к врагам. Меня хорошо знал товарищ Ленин, он лично подписал мои мандаты члена коллегии ВЧК и наркома внешней торговли. Всего себя без остатка отдавал строительству важнейших строек пятилетки, автомобильным и железнодорожным магистралям в тайге, тундре. При моем участии как руководителя проложены каналы, которые украсили Сталинскую эпоху, стали достойными памятниками социализма. — Набрал полную грудь воздуха, привстал и громче закончил: — Прошу послать на самый трудный участок любого строительства, докажу делом преданность партии Ленина — Сталина!

Пожалел, что в его следственном деле нет экземпляра газеты «Правды» с восторженной статьей, где назван неутомимым воином революции, способным решать любые задачи[42]. Понял, что настало время похвалить суд: лесть любого делает добрее, покладистее, в данном случае может смягчить приговор.

— Советский суд самый демократичный, справедливый, отличается от буржуазного тем, что опирается не на догмы, а на законы, руководствуется революционной целесообразностью. Наша страна стала могучей, как никогда прежде, избавляясь с моей помощью от шпионов, диверсантов, террористов и другой нечисти. Прошу при вынесении приговора это учесть. Моя жизнь, мой опыт еще пригодятся советской власти, родной партии!

И, не делая паузы, выкрикнул:

— Товарищ Сталин, простите, если сможете!

Ульрих вернул его на место, и Ягода убедил себя, что просьба дойдет до Хозяина, он простит своего верного раба, который готов за него лечь костьми, пойти в огонь и в воду.

20

Заключительное в процессе заседание завершилось поздним вечером.

Члены Военной коллегии гуськом покинули зал для вынесения последнего в стране гласного приговора: отныне приказом наркома Николая Ежова вводился так называемый особый порядок судопроизводства — приговоры назначались без участия суда, родственникам приговоренных сообщали, что их близкие получили столько-то лет лишения свободы без права переписки, что означало расстрел[43].

Двадцать два человека отвезли в находящуюся относительно недалеко от Дома Союзов внутреннюю тюрьму НКВД в Варфоломеевском переулке. В камере Ягода не присел — достаточно насиделся на процессе, стал мерить шагами узкую комнатушку.

«Сталин в курсе всего происходившего на процессе, — размышлял он. — Мало того, как опытный капитан, он рулил судом, направлял его по нужному ему курсу. Успели доложить о моем к нему обращении? Каменное сердце должно дрогнуть, подобных мне не отправляют в лагерь за Полярный круг. Почти два десятилетия карал врагов Хозяина. Без меня чекисты станут топтаться на одном месте, как слепые котята тыкаться носами в оперативные дела, будут совершать ошибку за ошибкой».

Задолго до рассвета (в отсутствие часов и окна в камере было невозможно определить время) принесли завтрак, но еда вызвала лишь тошноту.

— Собирайтесь!

Ноги точно приросли к полу. С неимоверным трудом сделал первый шаг.

Поездка по пустынным улицам заняла считаные минуты. Оказавшись вновь на сцене за перегородкой, удивился, что публики в зале не уменьшилось.

— Встать, суд идет!

Члены Военной коллегии не выглядели усталыми, сонными, бодрым был и Ульрих. Председатель раскрыл папку с гербом золотого тиснения, без всякого выражения зачитал вердикт:

— «Являясь активными участниками заговорщической группы под названием «Правотроцкистский блок», действовавшей по прямым заданиям разведок иностранных государств, проведя изменническую деятельность, провоцируя военные нападения на СССР…»

Как положено, все слушали стоя.

— «…имея своей конечной целью свержение существующего в СССР социалистического общегосударственного строя…»

Преамбула приговора почти дословно повторила обвинительное заключение.

Ягода с нетерпением ожидал услышать главное — кого решено поставить к стенке, кого отправить на десятилетия за колючую проволоку, кого за недоказанностью вины оправдать.

«Если не выпустят на свободу, согласен на любой, даже максимальный срок, лишь бы не высшая мера…».

— «…на основании вышеизложенного подсудимый Плетнев[44] приговаривается к 25 годам, подсудимые Раковский[45] и Бессонов[46] соответственно к 20 и 15 годам тюремного заключения, с конфискацией лично им принадлежащего имущества… Остальные обвиняемые на основании вышеизложенного приговариваются: по статьям 58-1а (измена Родине. — Ю. М.), 58-2 (вооруженное восстание. — Ю. М.), 58-7 (вредительство. — Ю. М.), 58-8 (террор. — Ю. М.), 58-9 (диверсии. — Ю. М.), 58–11 (контрреволюция. — Ю. М.)…»

«Шесть страшных статей, каждая расстрельная», — успел подумать Ягода, прежде чем страх сковал его тело, и не ошибся.

— «…к высшей мере наказания — расстрелу».

Мир перед Ягодой померк, на голову опустился, придавил потолок. Горло сдавил невидимый обруч.

«Я ослышался! Произошла слуховая галлюцинация!»

Очнулся не под лепным потолком с люстрами, а в камере с лампочкой под проволочной сеткой. Как подкошенный свалился на койку, зарылся перекошенным гримасой лицом в подушку. Стало невозможно о чем-либо думать, мысли путались, натыкались друг на друга, бежали наперегонки, не позволяли сосредоточиться.

«Немедленно, не откладывая ни на минуту писать Сталину прошение о помиловании! Один он в целом Союзе может изменить приговор! — Вспомнил, как однажды вождь сказал, что когда, минуя Верховный Совет, на его имя приходят жалобы, просьбы, бросает их в корзину. — А я обращусь в Президиум! Заявлю о чудовищной ошибке. Меня нельзя ставить в один ряд с другими подсудимыми! Я был почти маршал, а маршалов не расстреливают!».

В прошении решил указать о полученных правительственных наградах, но вспомнил, что специальным указом лишен орденов, медалей. Надеялся, что его письмо не потонет в потоке различных документов, так как всё поступающее в высокую инстанцию аккуратно регистрируется, получает номер, и в положенный срок дается ответ. На ум пришли поэтические строки:

Легкой жизни просил я у Бога,

Легкой смерти бы надо просить.

«Если приговор продиктован Сталиным, его не изменят. Другое дело Президиум Верховного Совета, который вправе рассмотреть прошение, принять решение. Стану ползать на коленях, биться лбом об пол, пойду на любые унижения, лишь бы сохранить жизнь! Надо поспешить — приговоры особо важным осужденным исполняют незамедлительно».

Нарушая тюремные правила, забарабанил в дверь.

— Письменные принадлежности!

Охрана знала, что арестантам позволено подавать различные прошения, и передала в «кормушку» лист бумаги, чернильницу-невыливайку, ручку с пером. Продолжая находиться в полуобморочном состоянии, Генрих Григорьевич тем не менее помнил, что прошение должно быть лаконичным, не отнимать у читающих много времени, и вывел в правом верхнем углу:

В Президиум Верховного Совета СССР — от приговоренного к в. м. Г. Г. Ягоды.

В середине листа написал:

Прошение о помиловании

В центр листа легли четыре предложения:

Вина моя перед Родиной велика. Не искупить ее в какой-либо мере. Тяжело умирать. Перед всем народом и партией, стоя на коленях, прошу помиловать меня, сохранить жизнь…

Г. Ягода

13.11.1938 г.

Остался доволен написанным, не зная, что подобные, но более многословные прошения в ЦК партии, Политбюро, Сталину подали все без исключения приговоренные, Бухарин написал даже два. Все лелеяли надежду на замену смертной казни тюремным заключением, отправкой в лагеря, расположенные в краю вечной мерзлоты или на архипелаге Соловецкие острова.

21

Отклики на процесс:

Смерть предателям Родины! Тульская правда

Грозен гнев народа. Вечерний Харьков

Да будут прокляты имена врагов. Новости Урала

Трудовое, пролетарское спасибо нарком-внудельцам и товарищу Ежову за

избавление от подлых троцкистов, бухаринцев и прочей нечисти.

Путь к коммунизму

Никогда не сбудутся подлые мечты предателей, желавших продать Отчизну капиталистам. Граждане Союза единогласны в желании раздавить источающих яд двуногих змей.

Известия

Шпионы, вредители заплатят за свои черные дела собственной кровью. Сталинградский трактор

Проклятье презренному фашистскому отродью. Нижняя Волга

Очистим Советскую Родину от поганой нечисти! Заря Востока

Шпионы и предатели страны

Заслуживают одного — расстрела.

Таков у нас незыблемый закон,

Закон борьбы закон простой и властный,

Как дважды два он в Кодекс был внесен

И утвержден единогласно.

А. Безыменский

Как безобразен вид врагов, средь нас ходивших!

За матерей нам стыдно, породивших

Столь небывало гнусных псов!

Гнездо шпионское раскрыто!

Демьян Бедный

Всегда будем помнить и не забывать, что капиталистическое окружение завидует нашей неудержимой поступи к вершинам коммунизма, готовится всадить советским рабочим, крестьянам ножи в спины.

Из резолюции митинга на фабрике

«Трехгорная мануфактура»

Подлые враги посмели замахнуться на свободу и независимость нашей

Родины, на справедливый приговор ответим отличной учебой, шефскими

концертами в воинских частях, на заводах, фабриках.

Из выступлений на собрании

студентов, преподавателей

Ленинградской консерватории…

Отщепенцам бухариным, рыковым, ягодам не удастся подорвать мощь Советской Отчизны! Изменникам нет пощады!

Лозунг, висящий у стадиона «Динамо»

22

Ночью с 14 на 15 марта приговоренных к высшей мере наказания по одному вывели из камер, спустили в подвал, чьи толстые стены, низкий сводчатый потолок заглушали любые звуки. Каждого встречал сотрудник для особых поручений, начальник комендатуры НКВД Василий Блохин, облаченный поверх коверкотовой формы в кожаный до пола фартук, перчатки с раструбами, которые легко отмывались от крови.

Первым доставили Бухарина, который успел написать жене:

Милая, дорогая моя Аннушка, ненаглядная моя! Что бы ни прочитала, ни услышала, что бы обо мне ни говорили — переживи все мужественно и спокойно. Тебя ждет огромное испытание, умоляю, прими все меры, натяни все струны души, но не дай им лопнуть. Ты самый близкий, самый дорогой мне человек, и прошу всем хорошим, что было между нами, сделай величайшее усилие, напряжение и помоги себе и домашним пережить страшный этап. Я в громадной тревоге за тебя, если бы тебе разрешили написать мне, передать несколько успокоительных слов — тяжесть свалилась бы с моей души. Распространяться о своих чувствах сейчас неуместно, но за этими строками увидишь, как безмерно, глубоко тебя люблю.

Бухарин не мог знать, что его послание на несколько десятилетий осядет в архиве — Сталин скажет, что большевики не почтальоны, чтобы осуществлять переписку мужа с женой. Николай Иванович не мог даже подумать, что только спустя полвека, пройдя лагеря, ссылку его вдова прочитает это письмо, как и обращенное к вождю, начинающееся фразой: «Коба, зачем тебе моя смерть?» Сталин не порвал пахнущее тюрьмой письмо, спрятал в папку, присоединив к гневному письму Ленина, смертельно обиженному грубостью соратника-грузина в отношении Н. Крупской.

Василий Белов приказал Бухарину повернуться лицом к стене.

Вытянул из кобуры маузер с самовзводом — оружие верой и правдой служило много лет, ни разу не подвело, не дало осечки.

Поднял револьвер на уровень плеча, мягко нажал спусковой крючок… Когда труп унесли, ввели Ягоду.

Генрих Григорьевич безропотно позволил завязать себе глаза и, не дожидаясь приказа, повернулся спиной к расстрельщику.

Не к месту и не ко времени вспомнил, как вместе с Ежовым наблюдал за свершением казней, получал от созерцаний ни с чем несравнимое удовольствие. Подумал: «Может, и Хозяин смотрит сейчас в «глазок», как лишают меня жизни?». И выкрикнул, сорвав голос:

— Да здравствует товарищ Сталин!

И по-волчьи завыл, и выл бы долго, но пуля в затылок заставила умолкнуть навсегда.

23

В ночь на 15 марта Сталин довольно поздно завершил все намеченные дела.

Улегся в жесткую по-солдатски постель. Постарался отрешиться от всего, что мешает уснуть, но лишь стала обволакивать дремота, под самым ухом грохнул выстрел. Дернулся, не сразу понял, что выстрел приснился, вспомнил о завершившемся политическом процессе, который готовил лично, давал по его ведению необходимые указания, отредактировал текст приговора, передовую статью «Правды», в которой расстрелянных назвал сворой взбесившихся собак.

Некоторое время вершитель всех в стране судеб лежал не шевелясь, смотрел в потолок воспалившимися за день глазами.

«Все произошло согласно плану, как было задумано. Нельзя миндальничать с отщепенцами, перерожденцами, посмевшими нам перечить, не соглашаться, сомневаться в нашей гениальности, в которую верит весь народ, назвавший своего вождя вторым солнцем в поднебесье, горным орлом, мудрейшим из мудрейших».

До утра было далеко, можно было продолжить прерванный сон.

«Напрасно сделал процесс открытым, впредь подобную ошибку не повторю. Будем выносить приговоры без присутствия публики, тем более представителей прессы, иностранцев, исключим обжалование, станем ставить к стенке незамедлительно, как произошло в данном случае».

24

Начальник 12-го спецотдела НКВД Шевелев расписался в акте об исполнении приговора. Промокнул написанное пресс-папье, присоединил к документам процесса. Потянулся, разогнув затекшую спину, затем поднял трубку телефона, отдал приказ отвезти трупы казненных в крематорий, пепел захоронить на полигоне НКВД близ дачи Ягоды, на территории совхоза «Коммунарка».

На следующий день все газеты страны опубликовали информацию о приговоре и его исполнении, отклики рабочих, крестьян, интеллигенции, военнослужащих, деятелей культуры, искусства с одобрением.

Довольно скоро в переводе с немецкого языка вышла книга Лиона Фейхтвангера «Москва. 1937», написанная после посещения писателем СССР, беседы со Сталиным. Фейхтвангеру позволили посетить процесс над Пятаковым, Радеком, привлеченных по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» — суд мало чем отличался от последующего. Книгу отпечатали внушительным тиражом в рекордно короткий срок.

Весь процесс представлялся мне какой-то театральной инсценировкой, поставленной с необычайно жутким, предельным искусством… Невероятно, чтобы люди с их рангом и влиянием вели работу против государства, которому они обязаны своим положением и постами, чтобы они опустились в то авантюрное предприятие, которое им ставило в вину обвинение. Сталин, обуреваемый чувством неполноценности, властолюбия, безграничной жаждой мести, хочет отомстить всем, кто его когда-либо оскорбил, и устранить тех, кто в каком-либо отношении может стать опасным.

Книга, которую вождь очень ждал, рассердила. Обласканный немец раскритиковал советский строй, культуру, искусство первого в мире социалистического государства, с иронией отметил, что «на каждом шагу в столице, даже в музее на выставке западно-европейского искусства, вывешаны портреты усатого человекам с невыразительной внешностью, слишком часто называемого великим, горячо любимым светочем, учителем, даже божеством, чуть ли не вторым Христом».

Другой почетный гость Советского правительства, в будущем лауреат Нобелевской премии по литературе, Андре Жид издал в Европе книгу «Возвращение из СССР» (1936), которую на русский язык не перевели, мало того, автор был объявлен фашистом за критику царящих в Советской стране нравов и, главное, замечаний о главе правительства, партии. Все его книги тотчас изъяли из библиотек.

Посещавший все заседания процесса Илья Эренбург сделал в потаенном дневнике запись об увиденном, услышанном в Доме Союзов, который издал лишь после смерти Сталина:

Они (подсудимые. — Ю. М.) рассказывали чудовищные вещи, я их не узнавал. Не знаю, как… Ежов добился такого поведения… Вышинский блистал знанием древней истории и уверял, что за две тысячи лет до Бухарина древние римляне загадочно отравляли неугодных сограждан, добился от Николая Ивановича «признаний», что он будто еще в 1918 г. намеревался арестовать Ленина, воскликнул: «Проклятая помесь лисицы со свиньей!»…Сталин не только хотел очернить и убить Бухарина, он хотел уничтожить память о нем.

В прессе Европы, Америки появилась скупая информация о прошедшем в Москве процессе, причиной тому было более важное событие — вторжение немецких войск в Австрию.

* * *

Судьбы вершителей чужих жизней, которые вели следствие и последний в стране открытый политический процесс, оказались трагическими.

А. Я. Вышинский после смерти Сталина лишился всех постов, был отправлен представителем СССР в ООН. 20 ноября 1954 г. скоропостижно скончался от острого нарушения коронарного кровообращения в пригороде Нью-Йорка Гленкове. Супруга, Зинаида Андреевна, утверждала, что мужа убили. Похоронили в Кремлевской стене за Мавзолеем.

В. В. Ульрих умер в 1951 г. в полном одиночестве в номере гостиницы «Метрополь».

А. А. Слуцкий перед отъездом в Узбекистан, где должен был работать наркомом внутренних дел республики, умер 17 февраля в кабинете Фринковского.

Л. Р. Шейнин, после войны помощник главного обвинителя СССР на Нюрнбергском процессе военных преступников, арестован в 1951 г., в заключении пробыл 25 месяцев. Все члены семьи Ягоды подверглись репрессиям.

Жену Иду Леонидовну Авербах постановлением Особого совещания осудили на 5 лет ссылки в Оренбург и 5 лет лагеря, но 16 июля 1938 г. расстреляли.

Сестру Лидию выслали в Астрахань, где вскоре расстреляли. Вторая сестра — Фрида Фридлянд-Ягода погибла в Таниковском лагере, третья — Розалия Шохер-Ягода — в тюрьме.

Отец, Григорий (Гершен) Филиппович (Фишелович), напомнил Сталину о том, что до революции прятал в своем доме подпольную большевистскую типографию, но ответа не дождался.

Вместе с женой Хасей Мовевзон выслали на 8 лет к Каспийскому морю, но свой срок они не отбыли по причине смерти… Лишь только в стране прошли массовые митинги, собрания в поддержку приговора, 4 июня умерла мать вождя — Екатерина Георгиевна Джугашвили, урожденная Геладзе (в узком кругу Кэке). В Тбилиси ждали на похороны единственного сына покойной, двух ее внуков, внучки, но никто из них не прибыл проститься. Сталин опасался мести родственников, сгинувших в ГУЛАГе, старых большевиков — свидетелей своего участия в разбойничьих нападениях на купеческие караваны на горных тропах, помощи земляку другу детства Семену Тер-Петросяну в похищении перевозимых банками мешков с деньгами[47]. Старую мать вождя предали земле у церкви Святого Давида на горе Мтацминда неподалеку от грота с могилами Александра Грибоедова и его супруги княгини Нино Чавчавадзе.

Спустя более полувека, в феврале 1988 г. Пленум Верховного суда СССР отменил приговоры в отношении Бухарина, Рыкова, других десяти осужденных с ними за отсутствием в их действиях состава преступления.

Что касается многоликого Януса, «чистильщика» Г. Г. Ягоды, прокуратура не внесла протест по его делу, приговору, первого чекиста не реабилитировали по причине многочисленных нарушений законности.

Часть вторая

Пуля в переносицу

Владыка! Вам венец и трон Дает закон — а не природа; Стоите выше вы народа, Но вечный выше вас Закон.

А. Пушкин

…Прикажите положить тела

Пред всеми на виду и с возвышенья

Я всенародно расскажу про все

Случившееся. Расскажу о страшных

Кровавых безжалостных делах,

Превратностях, убийствах по ошибке,

Наказанном двуличие, и к концу

О кознях пред развязкой погубивших

Виновников.

В. Шекспир

Секретарь ЦК ВКП(б) Л. Каганович

наркому тяжелой промышленности С. Орджоникидзе.

9 сентября 1936 г.

Главная наша последняя новость — назначение Ежова. Это замечательное, мудрое решение нашего родителя назрело, встретило прекрасное отношение в партии и в стране. У Ежова наверняка дела пойдут хорошо — он крепко, по-сталински взялся за дело.

Д. Шепилов, зав. отделом ЦК

И вот мы у грозного, всемогущего наркома внутренних дел Ежова. Перед нами маленький, щуплый человек, к наружности которого больше подходило русское слово «плюгавый». Личико тоже маленькое, нездоровое, с желтоватой кожей. Каштаново-рыжеватые волосы торчат неправильным бобриком и лоснятся. На одной щеке рубец. Плохие, с желтизной зубы, и только глаза запомнились надолго: серо-зеленые, впивающиеся в собеседника буравчиками, умные, как у кобры. В ходе беседы тяжело, натурально кашлял. Ходили слухи, что чахоточный.

Из доклада Н. Ежова на Пленуме ЦК ВКП(б)

23 февраля 1938 г.

За несколько месяцев не помню случая, чтобы кто-нибудь из хозяйственников или руководителей наркоматов по своей инициативе позвонил и сказал: «Что-то мне подозрителен такой-то, займитесь этим человеком». Таких фактов не было, чаще всего, когда ставишь вопрос об аресте вредителя, троцкиста, некоторые товарищи пытаются защитить этих людей.

Из резолюции Пленума ЦК ВКП(б)

Продолжить и завершить реорганизацию аппарата Главного управления государственной безопасности, сделав его подлинно боевым оружием, способным обеспечить возложенные на него партией, Советским правительством задачи по обеспечению общественной безопасности в нашей стране.

Н. Ежов И. Сталину

20 августа 1938 г.

Посылаю на утверждение 4 списка лиц, подлежащих суду: на 313 208 человек, на 200 военных работников, на 15 жен врагов народа. Прошу санкции осудить всех к расстрелу[48].

Шифротелеграмма прокурора СССР А. Вышинского прокурорам страны

Ознакомьтесь в НКВД с оперативным приказом Ежова за № 0044. Соблюдение процессуальных норм и предварительные санкции на аресты не требуются.

Н. Ежов И. Сталину 23 ноября 1938 г.

Я не справился с работой огромного и ответственного наркомата, не охватил всей суммы сложнейшей разведывательной работы. Вина моя в том, что вовремя не поставил эти вопросы по-большевистски перед ЦК ВКП(б). Довольствуясь отдельными успехами, замазывая недостатки, барахтался один, пытаясь выправить дело. Во многих случаях политически не доверял работникам, затягивал вопрос об арестах, выжидал, ошибался во многих работниках, рекомендовал не тех, кто заслужил право на ответственные посты, сейчас они разоблачены как шпионы. Моя вина в том, что проявил недопустимую для чекиста беспечность в деле решительной чистки охраны членов ЦК и Политбюро. В особенности эта беспечность непростительна в деле затяжки ареста заговорщиков по Кремлю. Несмотря на эти большие недостатки и промахи в работе, при повседневном руководстве ЦК НКВД разгромил много врагов. Даю большевистское слово, обязательство перед ЦК ВКП(б), перед тов. Сталиным учесть все эти уроки в своей дальнейшей работе, исправиться и на любом участке, где ЦК сочтет необходимым меня использовать, оправдать доверие ЦК.

Н. Хрущев

Сталин пригласил меня на ужин в Кремль, в свою квартиру. Я пошел, там был Молотов, еще кто-то. Сел за стол, Сталин сказал, что решено арестовать Ежова, этого опасного человека, сделать надо сейчас. Он явно нервничал, что случалось редко, но тут он проявил несдержанность.

1

Арест не стал неожиданностью, Николай Иванович ожидал его со дня на день, даже с часу на час с конца 1938 г. Поэтому более менее спокойно встретил чекистов в кабинете.

Увезли на машине М-1 с зашторенными окнами. Сидел между двумя сержантами, которые за всю дорогу не проронили ни слова, с горечью отметил, что конвоируют не офицеры, что должно бы быть при его звании. Во дворе НКВД СССР пересадили в фургон с надписью «Хлеб», повезли по загородному шоссе на спецобъект № 110 в особую Сухановскую тюрьму для наиболее важных государственных преступников.

За довольно долгий путь вспомнил поездку в черном лимузине в Кремль 26 сентября 1936 г. к временно заменяющему Сталина Кагановичу. Лазарь Моисеевич встретил с распростертыми объятиями, зачитал адресованную членам Политбюро телеграмму вождя о необходимости срочно назначить Ежова наркомом внутренних дел.

— Поздравляю от всей души! Желаю плодотворной, полезной партии и народу службы на важнейшем посту по охране завоеваний революции!

Ежов обещал приложить все силы, умение на новом поприще. Умолчал, что о руководстве карательными органами стал мечтать, когда, по указанию Сталина, контролировал ход следствия по делу троцкистско-зиновьевского «объединенного центра», давал указания следователям, как вести допросы, добиваться нужных показаний, признаний, позже рулил процессом.

Вернувшись из отпуска, Сталин вызвал к себе.

— Имеешь хороший опыт руководства в комитете партконтроля, это и стало решающим в твоем новом назначении. Ягода потерял классовое чутье, полностью себя исчерпал как чекист, тем более глава внутренних дел. Из-за его попустительства, недобитые враги распоясались, расплодились, смеют вести подрывную работу, создают новую оппозицию, делают подкоп под нашу партию. За то, что вовремя не принял надлежащих мер, и убрали Ягоду, в ближайшее время арестуем, осудим. Верю, что не скатишься, как он, по наклонной дорожке.

Ежов вытянулся по стойке «смирно».

— Клянусь оправдать высокое доверие!

Иного ответа Сталин не ждал.

Ежова подмывало спросить: кто, кроме упомянутого в депеше из Сочи Якова Агранова, станет заместителем, можно ли самому предложить нужную кандидатуру или она уже подобрана вождем?

Сталин догадался, что волнует собеседника.

— Прежнего заместителя Прокофьева переводим в Наркомат связи, но ему место не там, а на нарах. Вторым замом станет Матвей Берман[49].

Ежов обрадовался:

«Хорошо, что не навязал Льва Бельского[50], он нахрапист, ведет себя в главке милиции как царек. Жаль, нельзя попросить в замы Фриновского[51] — волевой комкор, засиделся в Управлении пограничной и внутренней службы, мне предан безгранично».

На прощание вождь пожелал успехов на новом месте.

— Берись за работу засучив рукава, с крепко сжатыми кулаками, держи врагов в «ежовых рукавицах», — Сталин улыбнулся придуманному образу, который, благодаря карикатуристу Борису Ефимову, изобразившему в «Правде» Ежова в перчатках с шипами, стал известен каждому в стране. Главный печатный орган поспешил окрестить нового наркома «любимцем народа, обладателем величайшей бдительности, железной воли, владеющим тончайшим пролетарским чутьем, огромным организаторским талантом, недюжинным умом».

Из Кремля на новую службу, в новый кабинет с окнами на площадь Дзержинского, летел как на крыльях. Покачивался на кожаном сиденье позади водителя, охранника, потирая ладонь об ладонь.

«Сейчас, без сомнения, весь аппарат дрожит как осиновый лист, хотя не из трусливых, не раз стояли под пулями. Всем не терпится узнать мой характер, груб или нет, требователен или прощаю ошибки».

У служебного подъезда охранник услужливо распахнул дверцу машины, затем подъезда. Прошел мимо замерших проверяющих пропуска, удостоверения — порадовало, что его знают в лицо, информированы о том, кто стал их начальником. Решил позже взгреть: обязаны проверять документ у каждого, не взирая на лица, звания, занимаемый пост.

На лифте поднялся на третий этаж. Вошел в кабинет, куда изредка наведывался, когда там восседал предшественник. Хмуро обвел взглядом стены, мебель и изрек стоящему за спиной помощнику:

— Здесь все дышит зловонным запахом врага.

Приказал начальнику хозчасти выделить другой кабинет и спустя полчаса стал обживать комнату в левом крыле здания. Не понравился цвет штор, и их тотчас сменили, то же самое произошло с чехлами на стульях. Потребовал заменить портрет Дзержинского на портрет Сталина.

Продиктовал первый приказ о вступлении на пост начальника и об усилении охраны членов Политбюро, маршрутов их поездок, загородных дач.

Затребовал в отделе кадров личные дела начальников отделов, решив узнать об отношении сотрудников к спиртному, их семейном положении, внебрачных связях и прочем, что следовало бы знать о подчиненных.

В полдень собрал руководящий состав. Всматривался в рассевшихся за большим, как в кабинете Сталина, столом, точно желал в каждом увидеть что-то скрываемое.

— С этой минуты наркомат переходит на военное положение по причине вражеского окружения. Чем успешнее народное хозяйство и выше становится благосостояние трудящихся, тем злее, хитрее, коварнее вражеское отродье, готовящееся всадить нам нож в спину. Озлобленные остатки эксплуатировавших в прошлом народ, недобитые белогвардейцы, оппозиционеры, троцкисты совершают не только пакости, клевещут на советскую власть, но и не упускают любую возможность навредить. — Покосился на услужливо поставившего на стол откупоренную бутылку с минеральной водой ессентуки, хрустальный стакан и продолжил: — Несмотря на малый рост, имею довольно длинные цепкие руки, острый взгляд — не потерплю малейшего проявления разгильдяйства, халатности! — Сжал пальцы рук во внушительные кулаки. — Железной метлой в наикратчайший срок выметем всех, кто путается у нас под ногами! Чистку начнем с наших рядов, по имеющимся неоспоримым сведениям, мразь пролезла и в ряды чекистов. — Как вождь, стал говорить о себе в третьем лице. — Станем не только понижать в звании, должности, но и гнать из наших рядов в три шеи, отдавать под суд и без жалости карать, карать, карать! Все свободны.

Стараясь не греметь стульями, чекисты покинули кабинет.

Ежов похвалил себя: «Дал верную установку, правильно припугнул, чтоб не разоружались ни на день, ни на час, оставались бдительны даже во сне, осознали, что время Ягоды прошло безвозвратно, пришло новое, куда серьезней, ежовское».

На следующий день начал, как обещал, чистку. В столице и по всей стране прошли аресты заслуженных чекистов, кто работал еще при Дзержинском и Менжинском[52], секретарей обкомов, крайкомов, республиканских ЦК, директоров крупных производств, совхозов, хорошо знавших Ленина старых большевиков, командиров Красной Армии. Ежедневно за подписью Ежова выходили грозные приказы по НКВД:

До сего времени по контрреволюционному элементу не нанесено полного оперативного удара. За развал работы, отсутствие бдительности в борьбе с контрреволюцией, за связь с врагами народа арестовать, предать суду…

Далее шла разнарядка на аресты. В приказах, директивах не уставал требовать «резкого усиления изъятия антисоветских элементов». Маховик репрессий заработал, как хорошо смазанный агрегат. Ежов показывал подчиненным пример и трудился рьяно, с вдохновением, вникая в самую суть любого вопроса, решая каждую сложную ситуацию.

Не покидал кабинет порой до полуночи, а иногда, по примеру вождя, оставался на Лубянке всю ночь. С трибуны, в печати не уставал требовать смести, вырвать с корнем путающихся под ногами перерожденцев, семимильными шагами идти к коммунизму.

Почувствовал себя на седьмом небе от счастья, когда Сталин похвалил за проведение на должном уровне процесса над членами Параллельного антисоветского троцкистского центра. Кроме Радека и Сокольникова всех приговорили к смертной казни. Курировал так называемый «заговор маршалов», где на скамье подсудимых оказались прославившиеся в Гражданскую военачальники — М. Тухачевский, В. Шмидт, И. Якир, И. Уборевич, которых впоследствии расстреляли[53].

Для получения на следствии и закрытых судах признательных показаний приказал неукоснительно пользоваться высказыванием вождя:

Возникает вопрос: почему социалистические органы государственной безопасности должны быть гуманны по отношению к бывшим агентам буржуазии и заклятым врагам рабочего класса и колхозников? Методы физического воздействия должны рассматриваться как допустимые и правильные.

Сталин одобрил и предложение нового главы НКВД о привлечении к уголовной ответственности с 12 лет сыновей, дочерей, внуков врагов народа. Стоило арестованным родителям узнать об указе, самые стойкие, чтобы уберечь своих дорогих чад от лагеря, подписывали признания в совершении дичайших преступлений, вели себя на судах ниже травы, тише воды.

Другой важной инициативой нового главы НКВД были репрессии в отношении бывших белых офицеров (в том числе не принимавших участия в формированиях Врангеля, Краснова, Деникина, Юденича, Каппеля), чиновников царской России.

Чтобы ускорить, упростить исполнение приговоров, осужденных раздевали догола, умерщвляли по пути в фургонах выхлопами автомобильного газа. Об этом стало известно заведующему политико-административными органами ЦК Осипу Пятницкому[54]. Старый подпольщик бросил в лицо Сталину:

— Творимое вашим Ежовым чудовищно, противозаконно! Он вершит приговоры как настоящий палач!

Сталин не мог простить нарушившему ход собрания, обернулся к первому чекисту, и тот поспешил доложить, что на гражданина Пятницкого давно имеется дело о сотрудничестве с царской охранкой, принадлежности к троцкизму. Вождь удивился:

— Почему не даете ход компромату?

Пятницкого забрали прямо на заседании, больше большевика никто не видел.

Николай Иванович оказался на высоте и в деле главного прокурора страны Н. В. Крыленко: благодаря пыткам, тот признался в заговоре против Ленина, подготовке с Бухариным государственного переворота, и бывшего в революцию наркомом по военным и морским делам, Верховного главнокомандующего Красной Армии пустили в расход. По совету Ежова приняли резолюцию о пресечении малейшего проявления антисоветизма; ужесточении содержания в лагерях, тюрьмах, аресте любого по малейшему подозрению или доносу, несмотря на заслуги, занимаемый пост, звание; увеличении времени содержания в карцере.

Ретивость Ежова вновь понравилась Сталину, для нового наркома ввели специальное звание «Генеральный комиссар госбезопасности», город Сулимов на Северном Кавказе переименовали в Ежово-Черкесск, Николай Иванович получил орден Ленина «за выдающиеся заслуги в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий», его выдвинули в депутаты Верховного Совета, включили в Политбюро.

Николай Иванович окончательно уверился в своем могуществе, исключительности, когда на демонстрации 7 ноября вождь поставил рядом на трибуне Мавзолея. Расцвел от счастья, прочитав в «Известиях» поэму о себе безграмотного акына, которую перепечатали многие газеты, передали по радио, положили на музыку, включили в школьные учебники по литературе. Ежов перечитывал зарифмованные строки и сомневался: не слишком ли много елея, не перегнул ли азиатский сказитель палку с восхвалением до небес?

«Сталин может приревновать, что для меня чревато последствиями. Следует приструнить сочинителей, чтоб приубавили пыл».

Поразмыслил и успокоился:

«Без согласия Сталина поэму не напечатали бы, по всему, главный цензор дал добро».

2

Машина мчалась по загородному шоссе. Ежов сидел не шевелясь.

«Кто подложил свинью, подставил ногу и нашептал Сталину про мою ненужность, посоветовал убрать с глаз долой? Неужели забыл, как помогал оставаться властелином, на должном уровне провел суды над прихвостнями, схватывал на лету его желания, избавил от начальника охраны Кремля Карла Паукера, который, на свою беду, был информирован о многих тайнах личной жизни так называемых «неприкасаемых» и поэтому стал опасен?».

Стоило услышать из уст Сталина, что Агранов неискренен, был близок с Ягодой, не справляется с делами в УНКВД Саратова, арестовал бывшего замнаркома: понимал, что это следовало сделать значительно раньше, до того, как Яков Саулович неосмотрительно подарил Маяковскому револьвер, а затем хвастался пулей, извлеченной из тела поэта-самоубийцы.

Гордился расправой над разведчиками-нелегалами, сотрудниками советских посольств, консульств, торгпредств, посмевших стать невозвращенцами: проконтролировал уничтожение близ Лозанны резидента НКВД Игнасия Порецки (он же Натан Рейсс, Людвиг)[55], убийство при переходе франко-испанской границы бывшего начальника Восточного сектора Иностранного отдела, резидента на Ближнем Востоке Георгия Атабекова[56]. Смерть ожидала и Вальтера Кривицкого[57], предупредившего Рейсса о грозящей ему опасности. Он успел отправить в адрес европейских газет открытое письмо Сталину, членам ЦК:

До сих пор шел с вами, больше не сделаю ни одного шага рядом. Наши дороги расходятся. Тот, кто сегодня молчит, становится пособником Сталина и предает дело рабочего класса и социализма.

Не желаю больше жить милостями таких, как Ежов. День правды ближе, чем думает господин из Кремля. История сурова, «гениальный» вождь, отец народов, солнце социализма ответит за все свои поступки. Невинно убиенных и оклеветанных реабилитируют. <…>

Победа пролетарской революции освободит человечество от капитализма, а Советский Союз от сталинизма.

Одновременно с рассылкой письма Порецки вернул в Москву орден Красного Знамени.

Немало попортила крови Ежову и разоблачающая статья Кривицкого.

Ни один палач на свете не сделал столько для своего господина, сколько сделал для Сталина Ежов. Список ежовских жертв включает почти 80 членов Военного совета, большинство членов сталинского ЦК, его контрольной комиссии, членов ВЦИК, Совета труда и обороны, всех начальников ОГПУ, массы послов и высших дипломатов, 16 тысяч офицерского корпуса, почти весь состав редакций «Правды», «Известий», множество писателей, артистов, музыкантов, режиссеров, большинство руководителей комсомола — цвет поколений, которые ожидали максимальной лояльности от Сталина.

Остаюсь за границей, надеюсь содействовать реабилитации десяткам тысяч так называемых «шпионов, агентов гестапо», которые были преданными борцами за дело рабочего класса. Ежов и его помощники не останавливаются ни перед чем, чтобы убить меня и тем самым заставить молчать[58].

Ежов прочел строки предателя, выругался:

— Проницательный гад! Как в воду глядит, чувствует, что дни его сочтены.

Николай Иванович надеялся, что статья не дойдет до вождя, иначе обличающие слова, бьющие не в бровь, а в глаз, вызовут у Сталина приступ гнева, тогда не поздоровится в первую очередь руководителю карательными органами, не сумевшего вовремя убрать автора письма. Но после очередного доклада о проделанной работе как в стране, так и за ее пределами, вождь спросил:

— Почему ничего не слышу о Кривицком? Думаешь, забыл о нем? Плохо думаешь о товарище Сталине. От него невозможно ничего скрыть, заруби это на носу. Не только твой наркомат имеет в Европе информаторов. Прочел паршивый бюллетень — клеветнику нет места на земле[59].

Чтобы замолить вину, Ежов робко напомнил об успешном раскрытии очередного заговора военных, аресте родственников эмигрантов, доставке из Франции архива Троцкого. Сталин не дал договорить, остановил жестом руки.

— Зачем хвастаешься победами и молчишь о поражениях? Последних больше. Не хочешь расстраивать? Ошибаешься, имеешь дело с каменным, точнее, стальным человеком.

Настроение вождя после определения своего характера изменилось в лучшую сторону. Сталин похлопал Ежова по плечу, сверху вниз посмотрел на малорослого собеседника.

— Трудись за троих и делай на гимнастерке дырочку для нового ордена.

Ежов поблагодарил, поспешил не к себе в кабинет, а домой. Сбросил в прихожей шинель, приказал кухарке готовить праздничный обед. На недоуменный вопрос жены Евгении Соломоновны и приемной дочери, какой отмечают праздник, ответил, что новый, не указанный в календаре. За столом шутил, делал жене и девочке комплименты, расточал улыбки. А вскоре стал вдовцом: супруга не пожелала повторить участь жен Калинина, Молотова (которых с молчаливого согласия мужей посадили) и отравилась люминалом.

Похороны прошли без публикации некролога, соболезнования группы товарищей, оркестра, речей у гроба на кладбище. Когда над Ежовым сгустились тучи, к прочим обвинениям добавили отравление супруги. На очередном секретариате ЦК был оглушен уничтожающей критикой. Чуть не лишился сознания, когда Сталин предложил немедленно укрепить руководство органов.

— Считаю, что товарищ Берия прекрасно зарекомендовал себя на работе в Закавказской ЧК и на посту первого секретаря ЦК Грузии. Пора ему потрудиться в столице в Центральном аппарате НКВД. Верю, оправдает доверие. Решено в помощь для укрепления сил наркома внутренних дел назначить Берию первым заместителем.

Ежов съежился, убрал голову в плечи, отчего стал еле виден за столом. Тело пронзило холодом, и он с ужасом подумал:

«Это начало моего конца! Еще недавно вождь хвалил за проведение суда над Бухариным, Ягодой и другими, отправку новой партии врагов куда Макар не гонял телят — за это положено осыпать наградами, а не вешать на шею своего коварного земляка, который подставит мне ногу».

Опасения оправдались довольно скоро, хотя Николай Иванович успокаивал себя, дескать, ничего ужасного не произошло, можно поработать в новом наркомате, которым в свое время руководил сам Дзержинский. Не забывал слова Сталина: «Берия станет в органах твоей правой рукой, даже двумя руками».

«Именно двумя руками ударил под дых, пинком под зад вышвырнул с Лубянки, в конце концов арестовал…».

3

В одиночной камере Сухановской тюрьмы (названной по находящемуся неподалеку имению князей Волконских) Ежов получил разрешение написать Берии. Решил быть предельно лаконичным, ни в коем случае ни на что не жаловаться, ничего для себя не просить, тем более не вымаливать, желая, чтобы бывший заместитель вспомнил о томящемся в неволе недавнем своем начальнике, проявил сострадание.

Л а в р е н т и й! Несмотря на суровость выводов, которые заслужил и принимаю по партийному долгу, заверяю тебя по совести, что преданный партии и т. Сталину остаюсь до конца.

Твой Ежов

Отдал написанное охраннику, вспомнил, как в конце 1938 г. все центральные газеты в отделе «Хроника» поместили сообщение о назначении Л. П. Берии наркомом внутренних дел в связи с болезненным состоянием Ежова. Заполучив желаемый пост, а с ним колоссальную власть, Берия первым делом убрал почти всех начальников отделов, на освободившиеся места посадил хорошо зарекомендовавших при совместной работе на Кавказе, преданных ему. Меркулова назначил своим первым заместителем, Кобулову выделил кабинет начальника экономического отдела, Гоглидзе послал руководить Ленинградским УНКВД, Церетели стал начальником охраны, пост наркома НКВД Грузии отдал Рапаве.

Уволенный со своего поста покидал кабинет, а с ним и здание смертельно обиженным. Ни с кем не простился. Собрал в портфель личные вещи и переселился в непрестижный Наркомат водного транспорта в старой части столицы, в особняк дореволюционной постройки…

Не забывал, как незадолго до прощания с Лубянкой, в последний раз встретился со Сталиным. Догадывался, что ожидает нагоняй за допущенные ошибки, приготовился сыграть роль кающегося грешника, осторожно напомнить о своей преданности, как не боялся испачкать руки грязной работой, но вождь не позволил открыть рот.

— Знаю, имеешь много доносов, компромата на членов Политбюро, ЦК, крупных номенклатурных работников. Скольких можешь упрятать за решетку?

— Полный список представлю через час! — отчеканил Николай Иванович.

Ответ не понравился.

— Не спустя час, а немедленно.

Был готов покинуть кабинет, но Сталин задал новый вопрос:

— И на меня есть компромат, и меня можешь арестовать?

Ежов остолбенел, с трудом произнес:

— Н-икак н-ет!

Пулей вылетел в приемную. Всех, кто был взят, как говорится, на карандаш, хранил в памяти, мог перечислить в любое время суток, даже будучи разбуженным. Написал столбцом фамилии, напротив каждой — вину, которая позволяла арестовать, судить. В первую очередь указал тех, кто сомневался в гениальности вождя, обвинял его в работе перед революцией тайным осведомителем полиции, странных легких побегах из ссылок, выдаче охранке адреса подпольной типографии в районе Авлабар в Тбилиси, приложении руки к смертям Орджоникидзе, Фрунзе, Куйбышева.

Список получился довольно большим. Сталин бегло просмотрел его и спрятал в стол.

— Можешь быть свободным.

Свободным стал и от должности, которая наводила на всех неописуемый страх. В новом наркомате чувствовал себя рыбой, выброшенной на сушу из воды. Не стал знакомиться с членами коллектива, принимать дела. На ежедневных «летучках» сидел ко всему безразличный, безучастный. Молча ставил на документах резолюции, подписывал приказы. Нет-нет да и косился на «вертушку» с гербом, ожидая звонка из Кремля, но аппарат молчал. Как мог успокаивал себя, что Сталин сильно занят, минует неделя-другая, вызовет к себе, вернет на Лубянку. Вспомнилось торжественное собрание в Большом театре по случаю 20-летия органов безопасности.

Ждали вождя. «Приболел, простудился на декабрьском морозе? Не хочет появляться кашляющим, чихающим?» — искал причину опоздания, точнее, задерживания Хозяина.

Когда стало нельзя дальше тянуть с открытием, на трибуну поднялся Микоян.

— Наркомвнудельцы во главе со сталинским наркомом товарищем Ежовым стойко стоят на линии огня, занимают передовые позиции в борьбе с врагами нашей Родины. Партия поставила во главе карательных органов верного сталинского ученика, у него слова не расходятся с делом. За последнее время НКВД разгромил подлые шпионские гнезда иностранных разведок, очистил страну от врагов народа, спас жизни сотен тысяч тружеников, заводы, фабрики от разрушений. Учитесь у товарища Ежова сталинскому стилю работы, как сам он учится у товарища Сталина. Сегодня НКВД и в первую очередь товарищ Ежов являются любимцами советского народа.

К восхвалению себя привык, произносимое слышал прежде не раз, читал в газетах. Знал, что с докладом предварительно ознакомился и одобрил Хозяин. Смотрел в зрительный зал не шевелясь, даже не моргая, отчего походил на скульптурный бюст. Чувствовал себя в приподнятом настроении, точно взошел на вершину горы, сверху вниз взирая на копошащихся у подножья людишек…

В перерыве, когда сцену готовили к концерту, члены президиума собрались в правительственной, бывшей царской ложе и произнесли тост во славу НКВД, его руководителя, появился Сталин.

Словно не замечая главного на собрании, приказал Маленкову:

— Подготовить к январскому пленуму доклад о непозволительных, грубейших ошибках при исключениях из рядов партии. Первичные организации необоснованно сокращают ценные кадры, которые следует беречь. Произошел перегиб с чисткой. Еще неправильно выгонять с работы, тем более арестовывать родственников репрессированных. ЦК должен взять аресты под свой контроль.

Ежов внутренне возмутился:

«Кого арестовывать — прерогатива органов, а не ЦК. Отчего обратился с этим делом не ко мне? Неужели это очередные происки Берии, который нашептывает про меня всякие гадости, убеждает в ненужности?».

Понял, что Сталин опоздал не случайно, это мрачное предзнаменование, начало своего конца, вбивание в гроб первого гвоздя. Вскоре опасение подтвердило постановление Политбюро «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствий», в котором отмечалось, что в органы проникли подлые шпионы, они извращают советские законы, проводят необоснованные аресты, следственные дела ведутся по упрощенной схеме, полученные признания задержанных не подкрепляются документами, необходимо ликвидировать «тройки»», как не оправдавшие себя. Постановление перечеркнуло чуть ли не всю деятельность НКВД, все, что Ежов строил, подобно опытному архитектору.

О крахе карьеры со всей очевидностью стало ясно на вечере памяти Ленина: впервые сидел не в президиуме, а в амфитеатре. Смотрел не на сцену, а себе под ноги.

Второй ощутимый удар получил при избрании членов и кандидатов в члены ЦК. Когда назвали фамилию Ежова, Сталин обернулся к главе карательных органов.

— Что думаешь о себе? Достоин опять стать членом ЦК или тебе там не место?

Ничего не оставалось, как взмолиться:

— Товарищ Сталин, я верой и правдой…

Вождь не дал договорить:

— Признавайся, готовил с заговорщиками покушение на товарища Сталина?

Для оправдания не нашел слова. Затряс головой, стал заикаться:

— Это ложь, оболгали!

— Не ври! Щадил врагов, спасал их от заслуженного наказания, предупреждал об обыске, давал возможность уничтожить уличающие их документы. За последнее время преступные элементы расплодились, как грибы после дождя, готовят нам удар в спину, а ты ловишь мух, в носу ковыряешь, в ус не дуешь, в потолок поплевываешь!

Сталин достал трубку, коробку листового табака, но вспомнил, что в театре не положено дымить, добавил к сказанному, что следует временно сбавить темп репрессий, иначе страну охватит эпидемия страха, это отразится на стахановском труде. Отметил, что стоящий перед ним и дрожащий как осиновый лист пигмей сам положил голову под топор, посмев сосредоточить в своих руках карательную власть, что недопустимо. Ни к кому не обращаясь, высказал очередную мудрую мысль:

— Вредно надевать на макушку нимб божества, незаслуженно ходить в ореоле героя, которому все дозволено, что его нельзя тронуть даже пальцем, дать по шее или пинка под зад.

Ежов понял, что стал не нужен, даже опасен, так как знает слишком много, в том числе о Хозяине, а от подобных, как правило, избавляются, как было с тем, кого сменил на Лубянке. Вспомнилась цитата: «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить».

«Неужели слова Оттело относятся ко мне?».

4

— Мавр сделал свое дело… — вслух повторил Ежов, и стены камеры заглушили слова.

Подумал: по какой причине увезли из столицы, не посадили во внутреннюю тюрьму или в Бутырку, Лефортовскую, где был бы всегда под рукой у следователей? Вспомнил, что Ягоду взяли так же весной, в ожидании суда просидел довольно долго, неужели и ему столько же мучиться? Прошлый процесс готовили тщательно, подследственных научили правилам поведения на суде, проинструктировали, что говорить, о чем умолчать, подобную работу могут провести и сейчас.

В памяти вновь всплыло роковое заседание ЦК с безжалостной критикой в свой адрес. Сталин огласил письмо начальника Ивановского УНКВД, старшего майора Журавлева, обвинявшего Ежова в потворстве врагам, утаивании важных документов, упущениях в охране членов правительства, нарушении процедур следствий, перегибах, наконец антисоветизме. Было ясно, что донос писался под диктовку, быть может, самого вождя. Не дали выступить в свою защиту. Пришлось тут же настрочить заявление:

Прошу ЦК ВКП(б) освободить меня от работы по следующим мотивам…

Мотивами назвал пошатнувшееся здоровье, необходимость лечиться, потерю большевистской бдительности, развал агентурно-осведомительской сети, засорение Иностранного отдела предателями, продавшими Родину и честь за тридцать сребреников.

Все это вместе взятое делает совершенно невозможным мою дальнейшую работу в НКВД. Прошу освободить от работы в Наркомате внутренних дел.

Расписался, поставил число, подумал и приписал обещание исправиться.

«Повинную голову не секут. Сталин поймет, что я ему еще пригожусь пусть не в органах, а на другом, не менее ответственном, посту».

Передал заявление секретарю вождя Александру Поскребышеву, и на следующий день 24 ноября 1938 г. курьер доставил выписку решения Политбюро за подписью И. Сталина:

Рассмотрев заявление тов. Ежова с просьбой об освобождении его от обязанностей наркома внутренних дел СССР и принимая во внимание мотивы и болезненное состояние, не дающее возможность руководить большим наркоматом, ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Удовлетворить просьбу тов. Ежова об освобождении его от обязанностей народного комиссара внутренних дел СССР.

2. Сохранить за тов. Ежовым должность секретаря ЦК ВКП(б), председателя комиссии партийного контроля.

Последний пункт ободрил:

«Не выбросили на помойку как ставшую ненужной вещь, не вышвырнули на панель как продажную девку. Лучше рулить водным транспортом, нежели стать безработным». Опасался куда худшего.

5

На вторые сутки пребывания в камере стал беспокоиться.

«Почему не выводят на допрос? По какой причине затягивают предъявление обвинения? Кто станет вести мое дело? Из столицы увезли из опасения, что верные мне люди помогут совершить побег…»

Вспомнил, как избежал ареста, перешел границу начальник Дальневосточного УНКВД Люшков[60], инсценировал свое утопление в Днепре нарком внутренних дел Украины Успенский.

«Первый преспокойно проживает сейчас в Китае, якшается с удравшими за кордон беляками, живет на подачки японской разведки, строчит в тамошние газетенки статьи о сталинских репрессиях, а второму не помогли даже документы на новую фамилию, схватили, судили и расстреляли… Как газеты объяснят мой арест, или получили приказ промолчать о пропаже известного в стране Генерального комиссара безопасности, дескать, был да сплыл, развеялся как дым?»

Желая прогнать навевающие печаль мысли, стал думать о приемной дочери Наде.

«Малышка интересуется, отчего не приезжаю с подарками, Евгению вряд ли вспоминает — смерть матери скрыли, сказали, что уехала… Живет с няней в Расторгуево, или уже выселили, а дачу передали Берии — он давно зарился на выделенный мне дом в Подмосковье?»

Смежил веки и увидел покойную супругу, гуляющую с девочкой по лесной просеке, собирающих в лукошко грибы… Открыл глаза, и видение пропало, вернулось гнетущее состояние, которое не покидало в Наркомате водного транспорта, где, чтобы убить время, складывал бумажные кораблики, выстраивая их на столе.

В один из бесцельно проводимых на новой службе дней, на пороге кабинета появились два чекиста.

«Молокососы, выдвиженцы комсомола, — определил с первого взгляда. — Странно, что явились ясным днем, когда принято брать исключительно ночью, видимо, это новшество Лаврентия — новая метла метет по-новому».

Вывели из кабинета, провели мимо перепуганной секретарши. В Сухановской тюрьме заперли в боксе размером с узкий платяной шкаф. Во мраке и духоте простоял довольно долго, когда выпустили, стал жадно хватать ртом воздух.

— Раздевайтесь.

Расшнуровал туфли, стянул брюки, косоворотку, нижнюю рубашку, кальсоны, носки.

— Догола! — приказал по штатному тюремному расписанию контролер, для заключенных — вертухай.

Николай Иванович остался без трусов. Проводящий обыск прощупал в одежде каждый шов, вывернул наизнанку карманы, отодрал высокие каблуки и успокоился, не обнаружив спрятанных лезвий, денег, наркотиков.

— Лицом к стене, раздвинуть ноги! — Надзиратель пошарил в ягодицах, разрешил одеться. Ежов потянулся к сложенному на лавке нижнему белью, но услышал:

— Надеть тюремное!

Застиранные, изрядно поношенные красноармейские кальсоны, галифе, гимнастерка, обувь на ребристой резиновой подошве пахли хлоркой.

— Следуй!

Ежов сделал пару шагов и чуть не упал, ноги запутались в болтающихся тесемках кальсон. Придерживая обеими руками спадающие из-за отсутствия ремня галифе, стараясь не потерять большие по размеру туфли, вышел в коридор, из него попал в бывшую монашескую келью — два метра в ширину и пять в длину, поднятое к стене с петлей и замком деревянное ложе. Собрался присесть на табурет, но в затылке возникла тупая боль, перед глазами все поплыло, ноги подкосились…

Когда вернулось сознание, сквозь застилающий глаза туман увидел склонившегося тюремщика.

«Следил в глазок на двери, чтобы пресечь совершение в порыве отчаяния членовредительство. Исполняет мой приказ — не допускать акций протеста, с нарушителями не миндальничать, строго наказывать за малейшее нарушение правил содержания».

За ночь боль немного утихла, туман рассеялся. Утром заставил себя проглотить пару ложек крутой каши, съесть корочку хлеба, выпить несколько глотков бледного чая. На день койку вновь подняли и заперли. Уселся на табурет в ожидании вызова, чтобы узнать, какое предъявляют обвинение.

6

Тем временем в квартире Ежова на Остоженке в Большом Кисельном переулке, а также на даче проходили обыски. Искали компрометирующие хозяина материалы, которые доказали бы его преступную деятельность. Профессионально обшарили буквально все, на кухне заглянули в банки с крупой, распороли матрацы, обшивку диванов, перелистали каждую книгу, простучали стены в поисках тайников. Залезли в импортный холодильник, радиоприемник, телефоны.

Ближе к вечеру руководитель обыска капитан госбезопасности, помощник начальника 3-го спецотдела НКВД СССР Шепилов написал рапорт на имя полковника Панюшкина[61]:

Докладываю об обнаруженных при производстве обыска в квартире арестованного по ордеру № 2950 от 10 апреля сего 1939 г. Ежова Николая Ивановича…

Шепилов выкурил папиросу и стал перечислять изъятые вещдоки: наличные деньги, драгоценности, ордена, антиквариат — список получился довольно большим. Для капитана и его подчиненных обыски были привычным делом, их проводили даже в выходные и праздничные дни, за что получали отгулы. Работали четко, быстро, порой за одну ночь удавалось обработать два, а то и три объекта. Расстраивались, если не находили антисоветскую литературу, иностранную валюту, прочее, что помогло бы осудить хозяев квартир, дач.

В письменном столе обнаружен пакет с бланками «Секретариат НКВД», пули — две от нагана и одна от кольта. Пули сплющены после выстрелов. Каждая завернута в бумажку с надписью карандашом «Зиновьев, Каменев, Смирнов». По-видимому, пули после приведений в исполнение приговоров. При осмотре книг обнаружено 115 контрреволюционного содержания, авторы — враги народа, а также заграничного, белоэмигрантского содержания на русском языке. Изъяты вальтер калибра 6,35 и браунинг, которые были спрятаны в разных местах. При производстве обыска также изъяты различные материалы согласно протоколу обыска…

Под «различными материалами» имелись в виду грампластинки иностранных фирм звукозаписи с песнями эмигрантов — Вертинского, Шаляпина, Плевицкой, книги Троцкого, Бухарина, Рыкова, сборники стихов Есенина, Клюева, повести Бунина, Мережковского, Теффи. Изъятию подвергся альбом с фривольными иллюстрациями к «Золотому ослу» Апулея, «Декамерону» Боккаччо.

Когда в рапорте и акте поставили последнюю точку, расписались приглашенные понятые, Шепелев спрятал листы в портфель. Подумал, что на этот раз изъято мало, начальство может решить, что обыск проведен невнимательно, проглядели важное. Как доказать, что работа на квартире продолжалась шесть часов, почти столько же потратили на дачу? Вспомнил, что в жилищах писателей Бабеля, Киршона, Артема Веселого, Бориса Корнилова, Бориса Пильняка, военачальников документы с книгами вывозили на грузовиках, замучились листать каждый том в поисках спрятанных между страниц писем, записок. У Эйзенштейна и Довженко отыскали кое-какой компромат, но кинорежиссеров отчего-то не тронули, видимо, предосудительное не тянуло на арест или оба имели высоких покровителей.

В те часы, когда у Николая Ивановича проходили обыски, Ежов был не в силах приподнять с подушки раскалывающуюся от нестерпимой боли голову, шевельнуть рукой. Приглашенный в камеру санитар проверил пульс, сунул под нос пузырек с нашатырным спиртом, спросил, случались ли прежде припадки, но не получил ответа. Ежова отнесли на носилках в медсанчасть. Заболевший был рад улечься на койку с панцирной сеткой, как следует отоспаться. Плохо было лишь одно — отсутствие радиоточки с динамиком, чтобы узнать, информирована ли страна о его аресте. В полдень осмотрел врач, выписал несколько таблеток и, потеряв всякий интерес к пациенту, дал указание вернуть в камеру.

На первую встречу со следователем вывели к концу недели. Увидел начальника следственной части НКВД СССР комиссара госбезопасности 3-го ранга Богдана Кобулова. Несмотря на знакомство с бывшим начальником, не поздоровался, с места в карьер спросил о связях покойной жены с агентами иностранных разведок, дружбе с изобличенным в антисоветской деятельности писателем Исааком Бабелем[62].

— Хорошо известно, что гражданка Ежова — Гладун теснейшим образом общалась с этим шелкопером, посмевшим в насквозь лживой повести «Конармия» принизить героическую роль маршала Буденного, чем нанес вред пропаганде Гражданской войны. Подтвердите, что жена была любовницей антисоветчика, клеветника, распутника.

Ежов ответил, что супруга поддерживала с названным писателем исключительно служебные отношения, была бы жива, отмела клевету.

Кобулов пропустил замечание мимо ушей.

— Бабель отослал свою законную супругу в Париж, чтобы крутить шашни с гражданкой Гладун, кроме нее имел другие внебрачные связи. Вашу жену, в девичестве Файгельберг, сделал вначале очередной любовницей, затем пытался завербовать, но, к чести женщины, она не встала на преступный путь и отравилась.

Ежов вновь стал доказывать невиновность Евгении.

— Смешно слышать о любовной связи супруги с Бабелем, зная, какой красавицей была моя Женя и каким уродом писатель.

— Согласно агентурным данным, — продолжал Кобулов, — ваша жена была неразборчива в связях, имела интимную близость с иностранцами и Шолоховым, с ним предавалась любовным утехам в номере гостиницы «Националь». Не пытайтесь это отрицать, воркования любовной парочки прослушивались и фиксировались. Не приняли надлежащих мер, когда болтун с Дона смел ругать коллективизацию, высылку чуждых советской власти казаков, прославил в романе белогвардейщину.

Обвинения в адрес Шолохова Ежов услышал впервые, как и об измене жены — запись разговора в гостинице говорила, что встреча была всего одна, разговор был сугубо деловым и касался выступления романиста перед городским женсоветом, о чем не замедлил сказать. Ответ не понравился.

— Нагло лжете! Расшифровка записей разговоров показала, что встреч при закрытой двери было несколько, и все продолжительные. Есть показания близкой подруги покойной об избиении вами жены из ревности. Кстати, Бабель подтвердил имеющиеся факты насчет Гладун[63].

Кобулов перечислил другие обвинения — все были малозначительными, касались больше не Ежова, а других лиц, ни одно не могло быть причиной ареста.

Николай Иванович слушал и размышлял:

«Исаака взяли вполне обоснованно за болтливость, несдержанность на язык. Порой загибал такое, что уши вяли. Ленив, смог сочинить только две пьесы, пяток рассказов да запрещенную «Конармию». Следовало не арестовывать, а приструнить, хорошенько взгреть. Кобулов хочет унизить меня как мужчину, представить обманутым мужем…»

Ежов радовался, что не испытывает ударов кулаков, резиновой дубинки, сапог — избиения применялись для получения необходимых показаний, приводили к нужному результату.

«Щадят, рука не поднимается наградить синяком вчерашнего главного начальника. Крутые меры в дознании могут быть впереди, никто из лишенных свободы, в том числе и я, от них не застрахован…»

Оказавшись в камере, пожалел, что не владеет придуманным еще в минувшем веке способом переговоров соседей по камерам с помощью стука в стену, впрочем, если бы и знал специальную азбуку, не смог бы воспользоваться ею — сам приказал обить стены камер проволочной сеткой, проложить войлоком, зацементировать, чтобы исключить любое общение арестованных.

7

Вновь неделю не выводили из камеры. Казалось, о нем забыли. Между тем сочинялось, утверждалось постановление о привлечении гражданина Н. И. Ежова к уголовной ответственности.

Я, ст. следователь Следственной части НКВД СССР, ст. лейтенант государственной безопасности Сергиенко, рассмотрев поступившие материалы на Ежова Николая Ивановича 1895 г. р., из рабочих, русского, с низшим образованием, состоявшим членом ВКП(б) с 1917 г., судимого в 1918 г.

Военным трибуналом Запасной армии республики и осужденного к одному году тюремного заключения (условно), занимавшего пост народного комиссара Водного транспорта СССР, проживавшего в Москве, н а ш е л:

показаниями своих сообщников, участников антисоветской, шпионско-террористической заговорщической организации, гр. Фриновским, Евдокимовым, Дагиным и материалами расследования Ежов изобличается в изменнических, шпионских связях с кругами Польши, Германии, Англии и Японии.

Запутавшись в многочисленных связях с иностранными разведками, передаче им охраняемых СССР тайных сведений, Ежов перешел к широкой изменнической работе, возглавил в 1936 г. антисоветский заговор в НКВД и установил контакт с нелегальной военно-заговорщической организацией РККА. Конкретные планы госпереворота Ежов строил в расчете на помощь Германии, Польши и Японии, систематически передавал им совершенно секретные экономические военные сведения, широко проводил подрывную, вредительскую работу в советских, особенно военной наркомвнудельческой, организациях, предполагая пустить их в действие, подготовил на 7 ноября 1938 г. путч во время демонстрации на Красной площади.

Через внедренных заговорщиков в аппарат Наркомвнудела, дипломатические посты за границей, стремился вызвать военный конфликт; в Китае желал ускорить разгром китайских национальных сил для захвата страны японскими империалистами, подготовить нападение на Советский Дальний Восток.

Руководствуясь статьей 31 УПК, постановил:

привлечь Ежова Н. И. по ст. 58-1а, 58-5, 19–58, пп. 88–76, 136 г, 154а, ч. 2 УК РСФСР к уголовной ответственности и приступить к следственному производству. Мера пресечения — содержание под стражей.

Кобулов не сделал в составленном с опозданием постановлении исправлений, дополнений, в верхнем левом углу вывел: «Утверждаю», расписался.

8

На очередном допросе Ежова встретил новый следователь, представившийся Сергиенко. — Ознакомьтесь с постановлением.

Николай Иванович пробежал лист с отпечатанным текстом, вернулся к началу.

«Почему к уголовной ответственности? Я не карманник, не вскрывающий сейфы «медвежатник», не разбойник с большой дороги. Мое дело сугубо политическое. Обвинение шито белыми нитками, бездоказательно. Нет изобличающих показаний свидетелей или их держат под сукном, приберегают к суду? Потребую очной ставки с упомянутой тройкой, при мне лгать не повернется язык».

Вернул постановление.

— Обвинения не имеют ко мне отношения.

Сергиенко не был расположен выслушивать возражения, тем более вступать в спор. Старший лейтенант имел приказ в наикратчайший срок получить признательные показания как Ежова, так и других, проходящих с ним по одному делу.

— Советую не отрицать неоспоримо доказанное, в частности предательство народу, правительству, партии, не вести бесцельную дискуссию. С капитаном Родосом не допустим затягивания следствия, завершим его в наикратчайшее время.

Услышав знакомую фамилию, Ежов приободрился.

«Это большая удача! Борис Родос неоднократно выполнял мои личные деликатные поручения. Причем со всеми поручениями справлялся безукоризненно, за что неоднократно радовал его путевками для всей семьи в наш ведомственный санаторий, выделил трехкомнатную квартиру на улице Горького, выписывал крупные премии — за добро заплатил добром».

Сергиенко перебрал в папке бумаги, вернул в стакан письменного прибора карандаш, перевернул на календаре листок прошедшего дня, на новом сделал какую-то запись.

«Аккуратист и чистюля, — отметил Николай Иванович. — И я во всем соблюдаю порядок, не терплю расхлябанности».

Вошел Родос, Сергиенко вскочил перед старшим по званию, собрался доложить о начале следствия, но капитан остановил:

— Можете быть свободным. Допрос проведу я.

Сергиенко послушно покинул комнату.

Родос занял место за столом, стал сверлить взглядом небритого, с запавшими глазами, заметно похудевшего, выглядевшего ниже своего и без того маленького роста недавнего начальника, чьего гнева справедливо побаивались на Лубянке все без исключения. Выудил папиросу из пачки «Беломора», смял гильзу гармошкой.

«Получает весьма приличное денежное содержание, всякие к нему добавки, мог бы смолить сигареты, какие из загранкомандировок привозят сотрудники, — подумал Ежов. — Не поздоровался, при Сергиенко не захотел выдать довольно близкое со мной знакомство».

Ежов ожидал услышать ободряющие слова, совет не падать духом, ошибку с арестом вскоре исправят, за необоснованный арест извинятся, виновные понесут наказание, но услышал совершенно иное. Родос собрал на переносице брови, изменился в лице.

— Как стоишь, сволочь? Руки по швам, мразь поганая! Не отводи глаз! Рот без позволения не открывать! Станешь говорить, лишь когда я позволю. Либеральничать не стану, за малейшее вранье, отказ отвечать обломаю рога! Забудешь, как зовут мать родную, жену и дочь, как крещен сам! Будешь не рад, что родился и небо коптил!

Ежов не узнавал Родоса.

«Боже, что с ним произошло? Словно вывернули наизнанку, вижу совершенно другого человека. Ведь он прекрасно воспитан, высокообразован, настоящий интеллигент, раньше смотрел мне в рот, старался во всем угодить, а сейчас… Видимо, комната прослушивается, и он вынужден играть несвойственную ему роль».

Еще что-либо подумать не успел, Родос вышел из-за стола, сильным ударом свалил на пол.

— Скоро завоешь у меня белугой! Станешь ерепениться, раздавлю как гниду!

Ежов закрывал лицо руками, глотал собравшуюся во рту солоноватую от крови слюну, каждый вздох отдавался в груди болью.

«Вот и узнал силу кулаков. Разбиты нос с губой. Если отобьет легкие, заработаю чахотку. Лишь бы не пострадали почки, тогда стану инвалидом… В применении на допросах крутых мер повинен я сам, требовавший не цацкаться с арестованными».

С трудом поднялся…

«Сергиенко обращался на «вы», этот тыкает, словно мы ровесники или он намного старше меня…»

— Стой прямо и отвечай коротко. Подтверждаешь, что бывший предсовнаркома, член Политбюро Косиор[64] рука об руку с тобой работал на польскую разведку, передавал в Варшаву сведения о военном потенциале Союза, охране западной границы?

— Подтверждаю, что по долгу службы неоднократно встречался с иностранцами, в том числе польскими дипломатами, в Кремле познакомился с их послом. С товарищем Косиором никаких дел не имел, в том числе преступных.

— С какими разведками сотрудничал?

Ежов понял, что необходимо стать покладистым. Чтобы вернуться в камеру на своих ногах, без переломов костей, внутреннего кровоизлияния, он должен покорно соглашаться со всем, что ему предъявляют, и он сказал то, что Родос желал услышать:

— С французской Сюрте женераль, румынской Сигуранце, немецким абвером.

— Забыл назвать японскую и польскую разведки.

— Прошу простить, упустил разведку Коста-Рики, Нигерии, Малайзии, острова Пасхи.

— Не смей шутить! Кого вовлек в преступную деятельность? Отвечай как на духу, ничего не скрывая. Без тебя известно почти все, хочу понять, насколько осознал свою вину, желаешь загладить ее чистосердечным признанием. Называй фамилии!

— Бухарин, Ягода, Пятаков, Крестинский, Антонов-Овсеенко, Примаков, Рыков.

— Принимаешь меня за идиота? Все перечисленные казнены. Их останки превратились в прах. Не желаешь стать доносчиком, выдать дружков? Перечислил исключительно тех, кто не может ни подтвердить, ни опровергнуть твое показание. Доносительство не позор, а святая обязанность любого советского человека. Сам это утверждал в речах, статьях, требовал расширять сеть сексотов, иметь их во всех слоях общества, в каждом учреждении, предприятии, воинском подразделении, даже в колхозной бригаде. О твоей скрываемой и не ставшей тайной подрывной деятельности дал подробные показания бывший наш торговый представитель в Германии, твой заместитель по контрразведке, Семен Жуковский. — Родос нашел в папке нужный документ, зачитал его: — «По распоряжению Ежова, на Мещанской улице успешно функционировала химическая лаборатория, созданная еще Ягодой. Получаемые сильнодействующие, не оставляющие в организме следов яды испытывались на арестованных, все подопытные скончались». — Капитан поднял на Ежова глаза. — Кого из членов правительства планировал лишить жизни?

— Никого. Спутали меня с Ягодой, это он, а не я, баловался ядами.

— Правой рукой в преступных деяниях Ягоды, затем твоих был Абрам Слуцкий, который не в силах нести тяжелый груз вины перед народом покончил с жизнью. Его кабинет занял Шпигельглас[65], который по приказу неоднократно открывал на границе «окна» для беспрепятственного перехода на нашу территорию вражеских агентов, — не замечая, Родос стал обращаться к допрашиваемому на «вы». — Вернемся к лаборатории. Полученный яд цинично употребили для устранения собственной жены, чтобы избавиться от опасного свидетеля своих преступлений, к тому же Гладун мешала вам общаться с любовницей.

Чудовищную, касающуюся уже не его, а жены ложь Ежов не смог стерпеть.

— Евгения умерла от ошибочно принятой большой дозы снотворного. Любовниц после женитьбы не имел, был верен супруге.

— Что тогда скажете о переданных в больницу конфетах? Умершая лакомилась ими до того, как отдала концы.

— Конфеты куплены моим шофером в кондитерском отделе Елисеевского магазина. Я к коробке не прикасался.

— Вам мало было подопытных арестантов, проверили действие яда на жене. К чему было приобретать подарок в магазине, когда в продуктовом киоске больницы Лечсанупра имелся богатый ассортимент конфет?

У Ежова был готов ответ: присланная мужем коробка для больной была дороже купленной в больнице. Забота супруга помогла бы справиться с недугом, но Николай Иванович промолчал, зная, что Родоса не удастся ни в чем переубедить.

9

Допрос затягивался, в нем принял участие вернувшийся Сергиенко. Ежов затруднялся сказать, сколько времени стоит перед следователями. Когда левую ногу свела судорога, чтоб устоять, закусил нижнюю губу. «Когда ноги перестанут держать, свалюсь мешком, впрочем, сделать это не позволят, получу удары, чтоб пришел в себя… А Родос с Сергиенко бодры — по очереди ходят пить кофе или что-нибудь покрепче».

Чтобы не потерять способность мыслить, вспомнил, как на даче отмечался перевод из северной столицы в Москву Михаила Литвинова[66].

«Распили бутылку армянского коньяка. Собрались откупорить новую, как позвонил Берия, предложил прислать для удовлетворения похоти молоденькую балерину, не болтушку. Поблагодарил за заботу, отказался. Еще раз удостоверился, что заместитель зарится на мое место, желает прибрать к рукам бразды правления органов. Надеется, что положу себе в постель танцовщицу и он доложит не терпящему разврата Хозяину о моем моральном разложении. Пожаловался Литвинову, что, судя по всему, служба на Лубянке завершается. Литвинов признался, что если ему станет светить арест, то застрелится, чтобы избежать позора, свое решение он исполнил…»

Родос задал очередной вопрос, но от удара по голове Ежов стал плохо слышать.

«Действует по известной схеме — вначале битьем вывести из привычного состояния, затем задобрить… Обвинения чудовищны, Родос сам в них не верит, подобные предъявляли Бухарину с Ягодой и остальным в их группе…» — Как посмели хранить доносы на товарища Сталина, обвинения вождя в выдаче царской охранке членов подпольного комитета, типографии, наушничестве на сокамерников? Как не отсохли руки, когда прятали грязные поклепы в сейф, что собирались делать с ними?

Ежов ответил, что хотел с помощью опытных графологов отыскать авторов анонимных доносов, привлечь их за клевету на вождя. Родос не поверил.

— Желали доносы предать гласности, тем самым подорвать непререкаемый авторитет товарища Сталина. Сколько заслуженных чекистов отдали «тройкам» на растерзание?

— Точную цифру назвать затрудняюсь, что-то около четырнадцати тысяч. Все репрессированы во время всесоюзной чистки. Наркомвнудел не остался в стороне по избавлению органов от пролезших к нему вредных элементов. Между прочим, врагов следует не считать, а жечь каленым железом, как учит товарищ Сталин.

— Не смейте произносить имя вождя, тем более называть его товарищем: для таких, как вы, он не товарищ! Не поверю, что все четырнадцать тысяч чекистов были исключительно врагами.

— Неукоснительно выполнял директиву Политбюро. Поднимите списки репрессированных, на каждом резолюция о согласии на расстрел или отправку для исправления в лагеря.

— Чья резолюция?

— Вы запретили произносить фамилию[67].

Не надеясь на успех, Ежов попытался убедить, что был обычным послушным исполнителем чужой воли — понятно чьей.

«Не я решал, кого оставить в живых, кого отправить к праотцам. Если следствие не исключит хотя бы части обвинений, выброшу козырь, от него не поздоровится многим высокопоставленным лицам, чьи портреты размещены на обложках школьных тетрадок. Волосы станут дыбом от перечисления растратчиков государственных средств, получателей крупных взяток, смотрящих сквозь пальцы на творимые безобразия в промышленности, сельском хозяйстве, науке, культуре, делающих приписки в отчетах, беззастенчиво лгавших. Перечислю преступления уголовного характера тех, кто считается ангелами, почти святыми. Но не буду спешить преждевременно открывать свои карты, иначе осведомленность ударит по мне, заткнут рот, выбьют мозги… Рано или поздно Сталин поймет, что без моей помощи ему не победить оппозицию как внутри страны, так и за ее пределами, не усидеть на троне. Верного пса можно за провинность отстегать, но не отправлять на живодерню…»

Неожиданно Родос устроил перерыв в допросе — чаепитие, поинтересовался личной жизнью известных артистов. Николай Иванович с готовностью утолил любопытство, поведал о разврате исполнителей главных ролей в фильмах, спектаклях, смене любовников и любовниц, беспробудном пьянстве, закулисных интригах.

«О жареных фактах в жизни других могу рассказывать часами. Пусть наслаждаются сплетнями с душком, лишь бы не брали дубинку, на теле не появлялись синяки, ссадины, на голове шишки, впрочем, могут избить, не оставляя следов, чтобы на суде предстал целым, невредимым».

После светской беседы (говорил Ежов, Родос с Сергиенко внимали) допрос возобновился. Николая Ивановича радовало, что нет вопросов о драгоценностях, не найденных при обысках.

«Если спросят, отвечу, что не имею понятия, куда дела жена, иначе к обвинениям добавят присвоение принадлежащих арестованным ювелирных безделушек».

Стоило вспомнить супругу, как ее имя прозвучало вновь.

— Не умно оправдались в непричастности к смерти Гладун. Расправились с женой, когда почувствовали с ее стороны угрозу разоблачения своей преступной деятельности, связей с подданной Германии гражданкой Стеффорн, которой во время любовных в постели утех выбалтывали государственные тайны.

Следователь имел в виду Петрушеву, закадычную подругу жены, которая вышла замуж за немца и уехала в Баварию. Златокудрая, с прекрасной фигурой, она нравилась не только Ежову, но гостья не делала попыток что-либо выведать.

— Также имеются данные о вашем позорном, противоестественном влечении к мужчинам, участии в оргиях.

Ежов не знал, как опровергнуть чудовищное обвинение.

«Следом за гомосексуализмом пришьют подготовку взрывов метро, мостов, туннелей, отравление пищи в кремлевской столовой, открытие шлюзов канала для затопления столицы, прочую несусветную чушь, в которой прежде обвиняли других».

— Перейдем к вашему руководству комиссией партийного контроля в старом ЦК. На хлебные посты назначали исключительно по знакомству, так сказать, по блату, в результате на командные должности попадали недостойные, компрометирующие советскую власть, партию. В загранкомандировки отправляли политически незрелых, которые стали невозвращенцами.

Очередные обвинения, как ни странно, порадовали Ежова.

«Пусть льют ушаты грязи, лишь бы забыли о мужеложстве».

— При вашем активном участии внутри органов зрел заговор, который, благодаря бдительности честнейших большевиков-чекистов, был своевременно предотвращен. На первом допросе бывший нарком Украины Успенский рассказал о вас довольно много нелицеприятного, высветил мелкую душонку…

Известие об аресте Успенского опечалило.

«Предупредил, что вместе со мной попал под обстрел, посоветовал скрыться, жаль, что не удалось. О его показаниях против меня следователь врет безбожным образом, Успенский даже под дулом пистолета не стал бы меня топить».

Родос, словно услышав мысли стоящего перед ним, зачитал отправленную Ежовым в Киев Успенскому шифрованную депешу.

— Желание уберечь предателя от ареста не сработало. Успенского взяли тепленьким при переходе границы. Как проведали о данном товарищем Сталиным указании взять врага за шиворот? Посмели прослушивать телефон вождя, узнали, что арест на контроле у секретаря ЦК Украины, члена тамошней «тройки» товарища Хрущева?

«Если следствие располагает моей депешей, ее расшифровали, то ничего не остается, как признать попытку спасти товарища», — решил Николай Иванович.

10

Два грузина — точнее, осетин и мегрел — общались исключительно на родном гортанном языке, один называл другого Кобой, Сосо, второй — собеседника Лаврентием.

— Плохо выглядишь, Лаврентий. Опять всю ночь провел с очередной любовницей? Умерь пыл, иначе помрешь в объятиях примадонны театра или студенточки.

— Мамой клянусь, на общение с женщинами нет времени. Много работы, редко вижусь даже с Серго, внучками — уезжаю на службу, когда спят, возвращаюсь, снова вижу спящими.

— Раз говоришь, что работы выше головы, хвастайся успехами.

— В последнем квартале перевыполнили план по изъятию врагов. Расплодились как тараканы. Впечатление, что прячутся за каждым углом. Берем одних, на смену сразу появляются новые.

— Это неоспоримый закон диалектики — освободившееся место не бывает долго пустым. Забудь, по крайней мере на время, о женщинах, уделяй больше внимания непосредственно работе. Врагов как внешних, так и внутренних пока еще много, если всех не переловишь, всадят нам с тобой ножи в спины. Давно знаешь «Ежевичку»? Был сладкой ягодой, стал ядовитой.

— Познакомился в тридцать втором, когда он перебрался из Средней Азии.

— Что скажешь о нем? Хочу проверить твою наблюдательность.

— Упрям. Гнет свою линию. Не слушает ничьих, кроме твоих, советов. Излишне горд. Хитер, себе на уме. К подчиненным требователен. Сильно комплексует из-за карликового роста. Встретил меня настороженно, увидел опасного конкурента. Будет нелегко сломать.

— Верю, справишься со своими орлами. Только не переусердствуй, когда станете добывать признания.

— Сделаем шелковым. Все подпишет, на коленях ползать будет, со слезами молить о пощаде.

— Не забудь, имеешь дело со стреляным воробьем.

— Как все смертные боится боли. Когда назначать суд?

— Про суд забудь. Хватит играть в демократию, соблюдение законности, будоражить страну нашими сугубо внутренними делами. Не повторим прошлых ошибок с говорильней на сцене Дома Союзов, трескотней о процессе в газетах, по радио. Суд проведем закрытым. Гласность вредна, накажем виновного без лишнего шума.

— В народе возникнет нежелательный вопрос: куда делся нарком с большими звездами в петлицах?

— Разговоры пресечем на корню. Народ должен трудиться, а не задавать вопросы. До Ежова тысячи сменили шикарные кабинеты на тюремные камеры, бараки лагерей, мундиры и костюмы — на арестантскую робу, ресторанные деликатесы — на баланду, и разговоров не было. Не мне тебя учить, как поступать с болтунами. Народ понимает, что железной метлой сметаем с нашего пути препятствующих походу к коммунизму семимильными шагами, повышению благосостояния трудящихся, развитию индустрии, получению высоких урожаев.

Сталин чуть шевельнул здоровой рукой и завершил трескучую тираду:

— Встречался с главным на сегодняшний день арестантом?

— Много для него чести. Пусть общается с ведущими его дело. Докладывали, что ведет себя, как попавшая в мышеловку тварь.

— Полностью себя исчерпал. Следовало убрать значительно раньше. Ягоду окрестил Ягодкой, его Ежевичкой, а как называть тебя? Мушмулой, Мандарином, впрочем, последнее подходит лишь к китайскому императору.

— Желаю оставаться Лаврентием.

— Могу звать Князем, ведь в твоих жилах благородная кровь князей Дадиани.

— Это Нино унаследовала княжеский титул, а я чистокровный крестьянин.

— Что с родственниками заключенного?

— Жена чувствовала, что ожидает дорогого муженька и предусмотрительно лишила себя жизни, иначе оказалась бы сейчас по соседству с мужем.

— Сделал любовницей?

— Не успел, дорогу перешли Шолохов и одесский жид Бабель. Прежняя жена Титова[68] сейчас замнаркома земледелия, с бывшим мужем связи не имеет.

— Имел дочь.

— Не родную, взял из приюта, вернули туда, сменили фамилию на Иванову.

— Когда служил под началом Ежова, он опирался на тебя, на кого теперь сам опираешься?

— На хорошо зарекомендовавших себя по совместной работе в Грузии.

— Картвелы?

— Не все. Меркулов кацап, Кобулов тоже, но родом из Тбилиси, Гоглидзе вырос близ Кутаиси, Деканозов из Баку.

— А где корни Ежова? В анкетах, автобиографии нет данных, где родился, кем были родители. Своевременно убрали из водного транспорта, иначе бы совершил диверсии, пустил на дно пароходы, корабли. Прикажи не чесаться с ним, не толочь воду в ступе. Вина ясна. После вынесения и исполнения приговора дадим в печати пару строк, чтоб народ знал — партия не цацкается с преступниками, кем бы они не были, даже маршалами, планомерно избавляется от балласта, на освободившиеся посты ставит кристально чистых, как ты. Шучу, один я знаю о твоих слабостях, где главная — любвеобильность. Рад, что положительных черт больше.

— Как часто присылать материалы следствия?

— Не забивай мне голову, не мешай рулить державой на шестой части суши. Если мало обвинений для вынесения приговора, покопайся в прошлом преступника, все мы не ангелы и в чем-либо грешны, он в первую очередь.

11

Ежов в одиночке Сухановской тюрьмы чувствовал себя глухим из-за отсутствия связи с внешним миром. Больше всего мучило неведение о происходящем на воле, дорого бы заплатил за информацию о том, как в стране восприняли исчезновение руководителя важнейшего наркомата меча и щита Отчизны, чьи портреты печатали газеты, радио передавало посвященные ему песни. Николай Иванович не мог знать, что в городах и весях о нем не смолкают разговоры:

— Сильно проштрафился бывший первый чекист, раз взяли за шкирку.

— Ядовитого гада надо раздавить.

— Как пить дать поставят к стенке, кроме как на тот свет дороги для него нет.

— Слышал, в тюряге о стену голову себе разбил, оно и правильно, знает, что ожидает пуля или петля на виселице.

— Лишился рассудка, забыл, как зовут.

— Не расстреляют, как было с другими врагами, учтут заслуги.

— Откуда такое вражье взялось? Не иностранец, а русский, нашим хлебом вскормлен.

— Тихой сапой пролез в чекисты, стал у них самым главным.

— Видать, хитрец, каких поискать, потому и не могли долго раскусить, вывести на чистую воду.

— Говорят, от фашистов получал громадные деньги, чуть ли не миллион, щедро платили и недобитые белогвардейцы, которые за рубежом мечтают вернуть в стране царскую власть.

Со временем разговоры о бывшем наркоме двух наркоматов смолкли, Ежову перестали перемывать косточки. Между тем Николая Ивановича продолжали допрашивать, он ловко уходил от вопросов, выкручивался, лгал. За хорошо заваренный чай с баранками развлекал Родоса и Сергиенко пикантными подробностями из личной жизни артистов, писателей, музыкантов. Когда одолевала сонливость, начинал говорить невпопад, путал имена, возвращали в камеру.

В ставших привычными стенах радовало, что перестали запирать на день койку, позволяли отлеживать бока, набираться во сне новых сил. Вспомнил, как перед казнью Бухарин забрасывал Сталина письмами, и попросил письменные принадлежности. Надзиратель передал просьбу начальнику, тот следователям, а те решили, что их подопечный созрел, желает написать признание, поэтому выдали бумагу, ручку, чернильницу.

Николай Иванович не стал жаловаться на необоснованный арест, условия содержания, просить разобраться с его делом, вернуть свободу, а напомнил о своем успешном руководстве важнейшими стройками, за что неоднократно был удостоен правительственных наград.

От прежнего руководства НКВД получил в наследство много хозяйственных объектов на Колыме, Индигирке, в Норильске, лесные массивы Наркомлеса для заготовки, вывоза древесины силами заключенных.

В НКВД также передали строительства оборонного значения — Байкало-Амурскую, Улан-Уде-Паушскую, Сорока-Плясецк, Ухта-Печерскую железнодорожные магистрали, Архангельского судостроительного завода, пороховых, целлюлозных заводов. Наркомвнудел занялся строительством гидротехнического узла в Куйбышеве…

Осуществил полный контроль над армией, без моего согласия не назначался ни один командующий. Выявлял врагов — в одном 1937-м представил список на 138 высших командиров с предложением пустить их по первой категории, подобных списков было около 40 с более 45 тысячами

фамилий. За время моего руководства органами репрессированы 34 бригадных комиссара, 362 комбрига, столько же корпусных комиссаров, комкоров, флагманов флота, 3 маршала[69]. В лагерях, тюрьмах сидит миллион триста тысяч человек, за 1937 г. за шпионаж осудили почти 100 тысяч человек.

Прочитанное возмутило Кобулова.

— Вместо того чтобы сознаться в царившей по его вине бесхозяйственности, скверной организации охраны лагерей, потворстве «отказникам», применении ручного труда при добыче драгметаллов, что привело к смерти зеков, присваивает чужие успехи!

Родос уточнил:

— Приструнить, как поступали с подобными ему?

Кобулов погасил в себе вспышку гнева.

— Повременим с «мясорубкой», никуда она от него не денется. Напомните его положение, пусть перестанет вилять, хвастаться липовыми успехами. Крепче натяните узду, чтоб не брыкался.

Приказ выполнили, Ежов понял, что поступил опрометчиво, следует вести себя благоразумнее, иначе применят жесткие меры. Смиренно склонил голову, точно клал ее на плаху.

— Прошу извинить, что отнял у вас время на знакомство с моим опусом. Готов дополнить данные показания, признать свое двурушничество. Обещаю сотрудничать со следствием, дать нужные показания, повторить их слово в слово на суде. Согласен с обвинением, что не выполнял важнейшие директивы ЦК по борьбе с теми, кто пытался сделать подкоп под фундамент государства, призывал в союзники империалистов, оппозицию.

Кобулов не поверил ни единому слову.

— Хватит пустых слов. Пишите, ничего не упуская. Вначале о долголетнем сотрудничестве с германцами, поляками, румынами, затем о планировании крупных диверсий, терактов.

Подал знак Родосу, и капитан продиктовал:

— «Заявляю, что являюсь главным вдохновителем и руководителем антисоветской заговорщической организации, готовящей государственный переворот, убийство товарища Сталина…»

— Если можно чуть медленнее, — попросил Ежов. — Не поспеваю.

Родос продолжал:

— «Признаю, что вел подрывную деятельность среди гражданских лиц, в войсках, органах, лишал свободы заслуженных, истинных патриотов социалистического Отечества, продавал гостайны спецслужбам Польши, Румынии, Германии, Англии, Швеции, Норвегии, Японии, последней планировал безвозмездно отдать Дальний Восток, Камчатку, Сахалин».

Николай Иванович водил пером, хотел посоветовать диктующему включить в число сотрудничащих с ним разведки Ямайки, Новой Зеландии, но опасался, что шутку не поймут.

— «Стремясь к захвату всей полноты власти, готовил с сообщниками вооруженное восстание в столице и на местах, арестовывал верных партии коммунистов. В карьеристских целях устранял неугодных лиц, кто мог разоблачить мое предательство». Поставьте подпись, число, год.

Ежов выполнил требуемое и попросил устроить встречу с Берией.

— Зачем? — удивился Кобулов.

— Это скажу лично моему бывшему заместителю.

— А Господь Бог не нужен? Можем помочь встретиться с чертями в аду.

— Если встреча не состоится, на суде прозвучит мое заявление о невиновности, докажу, что обвинения шиты белыми нитками, везде видны грубые швы, высосаны из пальца и рассыплются, как домик из карт. Еще заявлю, что оговорил себя, письменное признание написал после применения угроз, силового воздействия.

— Надеетесь, что суд состоится?

— Как прежний, на котором осудили моего предшественника.

Кобулов и следом за ним Родос, Сергиенко рассмеялись Не понимая причину такой реакции на свои слова, Ежов добавил:

— Мне нечего опасаться, пытать не станете, на суде перед общественностью, прессой должен предстать без следов насилия.

Кобулов сменил смех на трехэтажное ругательство. Угрозу из уст Ежова услышал впервые, понял, что если он исполнит свое обещание, суд придет к выводу о бездарно, неквалифицированно проведенном следствии, виновные получат нагоняи, могут быть уволены, даже арестованы.

Ежов продолжал:

— Выполните просьбу, и на процессе предстану кающейся овечкой, иначе откажусь от письменного признания.

У Ежова не было ни капли сомнения, что Сталин и Берия держат под контролем следствие, но до вождя не достучаться, другое дело Берия, который вывернется наизнанку, лишь бы угодить Хозяину в проведении суда.

«Лаврентий поймет, что осуждение меня рикошетом коснется его, на процессе поведаю такое, что ему не поздоровится. В уме ему не откажешь, поймет, что буду ему полезен, подобными мне профессионалами не бросаются. Напомню, с какой теплотой встретил на Лубянке, как работали рука об руку, плечом к плечу, выделил в Подмосковье двухэтажную дачу, необходимые средства для ремонта другой, близ Сухуми. Первым делом потребую заменить Родоса, посмевшего распускать руки. Обещаю признать превышение власти, несдержанность с подчиненными. Предложу взять негласным консультантом органов — без моей помощи ему не справиться с громадным объемом работ, одно дело рулить чекистами, сохранять безопасность в маленькой республике и совершенно иное в целой стране».

Он верил, что просьбу обязательно выполнят.

«Пораскинут мозгами и передадут Лаврентию мое желание пообщаться с ним. Поднявшийся на недосягаемую высоту не пошлет меня к черту или подальше за то, что хочу оторвать от работы, встретиться!»

12

В камере постарался если не уснуть, то хотя бы задремать, но лишь приложил голову к подушке, как раздался приказ выйти.

На Лубянке подняли в предназначенном для начальства лифте, ввели в кабинет, где уже ничего не напоминало прежнего хозяина — вся мебель новая, заменен даже портрет Сталина.

Берия встретил, сидя в кресле за столом, поблескивая линзами пенсне. Ежов не знал, как теперь обращаться к бывшему заместителю — на «ты» или официально — по имени и отчеству, с упоминанием звания. Пауза затягивалась, первым ее нарушил Берия.

— Зачем просил о встрече? Что желаешь сказать? Хочешь пожаловаться на содержание в тюрьме? Получил то, что заслужил, лучшего жилья, питания, обхождения не достоин. Ты на общих правах с другими арестантами. Прими совет — сбрось маску, разоружись, отрекись от смердящего троцкизма, продолжай признавать враждебность к советской власти и народу, которых предал. — Лаврентий Павлович подвинул на край стола папку с золотым тиснением щита и меча на обложке. — Садись, в ногах правды нет.

Ежов уточнил:

— Правды нет и в кулаках, которыми выбивают признание.

Берия усмехнулся.

— Молодец, что не потерял чувство юмора. Люблю шутников, но не на службе. Выглядишь браво, цвет лица здоровый, не скажешь, что некоторое время провел без чистого воздуха.

— Лишен свободы необоснованно, с нарушением законов.

— Думаю иначе. За тобой тянется шлейф грубейших преступлений перед народом, партией, лично товарищем Сталиным. На руках не хватит пальцев, чтобы все перечислить. Не вертись, словно рыба на раскаленной сковороде, не пугай тем, что выложишь правду на суде, соглашайся со всеми без исключения обвинениями, не тяни резину, береги наше и свое время, оно невосполнимо и работает против тебя.

По выражению лица Берии было не трудно понять, что хозяин кабинета не рад встрече с бывшим начальником, но проигнорировать его просьбу не мог, арестованный может выполнить на суде угрозу. Но главное, Сталину не понравится, что не выслушал проштрафившегося наркома, тот мог сообщить нечто важное. Вождь произнесет сквозь сжатые, желтые от частого курения зубы:

«Обязан выслушать, он много знает и не должен все тайны унести в могилу. Не получив аудиенции, попросит ее у меня. Не перекладывай свою непосредственную работу на мои плечи. Если устал служить, назначу директором винзавода в Сухуми или поручу руководить реконструкцией озера Рица».

Берия снял пенсне, протер бархоткой, вернул на переносицу.

— Наш великий кормчий назвал тебя виновным в попустительстве врагам, проявлении к ним преступной мягкости, оставлении на свободе наиболее опасных, вредных. Ты позволял газетам захваливать себя, композиторам сочинять в твою честь гимны, поэтам посвящать поэмы. Самоуспокоился, почил на лаврах, окружил подхалимами, лизоблюдами. Убрал из наркомата истинных патриотов, честнейших работников, которые не пожелали танцевать под твою дудку, одних отослал на периферию, других бросил за колючую проволоку, третьих наградил пулей. — Откупорил бутылку с боржоми, налил минеральную воду в хрустальный фужер. — Выпьешь? Вода моей родины излечивает даже от хандры, продлевает жизнь, но тебе не поможет из-за упрямства. Мало написать признание, надо расширить его, произнести на суде. Если не хочешь сыграть в ящик, сними с души камень греха.

— Каяться не в чем. Вы лучше других знаете, что оболган, не виноват ни в чем предосудительном, в том числе подготовке заговора, попытке убить нашего вождя. Трудился по охране завоеваний революции не покладая рук, не жалел сил, забывая о сне и отдыхе. Меня высоко ценил товарищ Сталин, удостаивал высокими наградами, ставил другим в пример за колючие, в шипах, «ежовые рукавицы», которыми душил преступные элементы, антисоветчиков. Не задумываясь отдам за него жизнь, но не желаю прощаться с ней, имея позорное клеймо врага народа.

Ответ не понравился Берии.

— Не хвастайся успехами, которых кот наплакал, не лги о верности вождю. Бумагомаратели создали тебе дутую славу. Скатился в омут предательств. Допускал перегибы. Провалил такую важную политическую акцию, как раскулачивание, расказачивание, в результате масса кулаков, белых казаков остались на свободе, на Восток погнал честных хлеборобов, теперь некому стало сеять, собирать урожай.

— Неукоснительно выполнял постановления партии, указания товарища Сталина. За безукоризненно исполняемую работу выдвинули в заведующие отделом ЦК, включили в состав Центральной комиссии по чистке парткадров, на XVII съезде избрали в оргбюро.

— Судорожно карабкался к вершинам власти, убирал со своего пути конкурентов.

— Благодаря титаническим усилиям, очищал страну, партию от балласта. С моей помощью раскрыты многие враждебные группировки как внутри страны, так и за ее пределами. О моей деятельности высоко отозвался даже британский посол в Союзе, в перехваченной депеше в Лондон назвал главу НКВД сильной фигурой в советской политике.

— Это говорит не в твою пользу. Британец узнал, что готовишься свергнуть товарища Сталина, занять его место и похвалил. За одну лишь службу империалистам, полученные от них тридцать сребреников Иуды заслужил встать к стенке. Зачем организовал внесудебное особое совещание? Хотел подмять под себя юстицию, самому посылать на плаху? Лишь за один месяц по твоей прихоти расстреляли более трех тысяч, планировал значительно увеличить число уничтожаемых. Если станешь все отрицать, ссылаться на плохую память, предъявлю разнарядки на аресты за твоей подписью. Проводил не просто террор, а большой террор…

— Когда число репрессированных стало астрономическим, позволил заметить товарищу Сталину, что подобными методами вскоре будем полицейским государством, в тюрьмах, лагерях не останется ни одного свободного места, в ответ услышал: «Это не твоя забота. Партия все берет на себя».

— Сейчас партия взялась за тебя, кого в песне назвали недремлющим наркомом.

Берия имел в виду неофициальный гимн чекистов.

Мы Дзержинского заветы

Ярче пламени храним,

Мы свою Страну Советов

По-дзержински сторожим.

Эй, враги, в личинах новых

Вам не спрятать злобных лиц,

Не уйти вам от суровых

От ежовских рукавиц.

Не пролезть ползучим гадам

В сердце Родины тайком,

Всех заметит зорким глазом

Наш недремлющий нарком!

Берия продолжал:

— Упростил производство следствий, вместо того чтобы исправить многочисленные ошибки, выгораживал врагов, глушил себя водкой.

— Перебрал лишь один раз на поминках жены.

— Обрадую: из обвинений исключили сотрудничество с немцами.

— Сделали это после заключения с германцами пакта о дружбе, ненападении?

Берия приподнял левую бровь: осведомленность находящегося в полной изоляции удивила.

О приезде (точнее, прилете) в Москву министра иностранных дел Германии Иоахима фон Риббентропа, подписании им с Молотовым договора об активизации германо-советских экономических связей и, главное, о ненападении, Ежов узнал от арестованного значительно позже него начальника 3-го секретно-политического управления НКВД Леплевского, столкнувшись с ним в душевой. Воспользовавшись промашкой охранника, оставившего арестантов без присмотра, Леплевский поведал об арестах руководящего состава ряда наркоматов, разделе с Германией Западной Украины, части Польши, Прибалтики.

Берия догадывался, что Ежов не выдаст источник информации, и спросил:

— Кто втянул в заговор, кого сам в него вовлек? Не пытайся врать, будто был слеп, не ведал, с какими змеями имел дело, сейчас эти подонки, выродки тебя топят. Почему не пьешь боржоми? Или желаешь полакомиться мандаринами? — Берия выбрал в вазе крупный плод, источающий такой запах, что у Николая Ивановича закружилась голова. — Напиши новое расширенное, подробнее прежнего признание, перечисли поименно всех из банды. Вспомни, как на процессе признали вину Радек, Раковский, и за это их не отправили, как других, на расстрел. И ты останешься живым, если склонишь голову перед самым гуманным в мире советским правосудием. Учтем курирование политических процессов, контроль над сооружением плотины ДнепроГЭС, метрополитена в столице, дорог в тундре, дадим свидание с дочерью, которая по тебе сильно скучает.

О приемной дочери Берия упомянул как бы случайно, но это был продуманный ход, который должен сделать арестанта сентиментальным, заставить прекратить вступать в споры, сдаться на милость победителя. Но Ежов не поверил обещаниям, прекрасно зная цинизм, патологическую любовь к вранью своего бывшего заместителя, его способность говорить одно и делать диаметрально противоположное.

— Стань покладистым, и тебя с дочкой не тронут даже пальцем, получишь десять лет, через год напишешь кассацию, приговор пересмотрят, изменят на домашний арест. Зачем просил о встрече? Хотел пожаловаться, что-либо попросить, просто встретиться с вчерашним коллегой? — И не дожидаясь ответа, уже иным тоном приказал: — Ступай!

Берия нажал кнопку на панели стола, вызвал помощника, тот передал подследственного конвоиру. Оставшись один, очистил мандарин, вспомнил, как мальчишкой воровал у соседей подобные дары субтропиков, хотя в собственном саду деревья были усыпаны оранжевыми плодами.

13

За проведенные в заключении месяцы Ежов стал легче переносить многочасовые, проходящие исключительно по ночам, допросы. Перестали раздражать, навевать тоску шероховатые стены, стойкий запах карболки, не гаснущий круглые сутки свет, безвкусная однообразная еда. Вспомнил, что узники царских казематов для сохранения здоровья, крепости духа делали гимнастические упражнения и стал бегать на месте, приседать.

«Не отменено применение к несговорчивым мер физического воздействия. Если начнут истязать, сколько выдержу? После ударов дубинкой, резиновым шлангом, вонзания иголок под ногти, стану калекой, инвалидом, в конце концов испущу дух, причиной смерти объявят порок сердца. Можно ожидать пытку концентрированным раствором соли — заставят насильно выпить и замучает жажда…»

Не знал, сколько времен выделено на раздумья, стал анализировать каждое слово, сказанное Берией, Родосом, Кобуловым и пришел к неутешительному, в сложившейся ситуации единственно возможному решению — сдаться, тем самым получить небольшой срок, уберечь дочь от прозябания в приюте.

«Ничего другого не остается, как согласиться с частью инкриминированного, тем более что следователи не настаивают на признании всех без исключения обвинений. Если такие крепкие орешки, как Бухарин, закаленные в боях, пропахшие порохом командармы во главе с маршалом слезно каялись, били себя в грудь, то и мне не зазорно поступить подобным образом. Правда, обливавших себя грязью на процессах все равно казнили, но времена кардинально изменились, сейчас Сталину уже не к чему проливать кровь недавних его помощников. Попробую поверить Берии, что он не настолько беспринципен, чтобы беззастенчиво лгать мне прямо в лицо. Прав, что надо отступить, иначе получу пожизненное, из Сухановки попаду в край вечной мерзлоты, заболею цингой и сыграю в ящик».

В размышлениях прошли день и ночь. В иное время обрадовало бы, что не выводят из камеры, не слышит угроз, не видит опостылевших рож, но сейчас возникшая в многочасовых допросах пауза насторожила, даже испугала.

«Почему не вызывают? Возникли более важные, безотлагательные дела, стало не до меня? Кобулов убыл в срочную командировку и приказал без него не продолжать следствие? Сталин посчитал, что достаточно поиграл со мной в кошки-мышки, продемонстрировал свое могущество и приказал спустить дело на тормозах, рассыпать обвинения, как карточный домик?..»

На вторые сутки неизвестности впервые после ареста вывели в маленький, огороженный глухими стенами дворик, где надышался свежим воздухом, полюбовался небом за проволочной сеткой. Другой приятной неожиданностью было разрешение пользоваться тюремной библиотекой. Ежов не был книгочеем, изредко листал лишь журналы «Огонек» «Крокодил», в тюрьме же с несвойственной ему жадностью перечитал знакомую по урокам литературы в школе «Капитанскую дочку», взялся было за «Братьев Карамазовых», но осилил лишь пару страниц и понял, что Достоевский не по зубам, слишком сложен. Буквально проглотил романы Жюля Верна, Майн Рида.

Чтение помогло не думать о суде, приговоре. Не отрывался бы от книг круглые сутки, но требовалось соблюдать распорядок дня, в точно назначенное время укладываться на койку.

Тюремная библиотека комплектовалась из книг, конфискованных при обысках. Кроме трудов Ленина, Маркса, Энгельса, сборников статей Сталина имелись собрания сочинений многих русских и зарубежных классиков. Николая Ивановича заинтересовал первый том «Истории Гражданской войны» под редакцией Горького, Кирова и по недосмотру не замазанных на титульном листе тушью фамилий казненных Бубнова, Эйдемана, Крыленко, Пятницкого. Отметил ошибки, неточности, отсутствие упоминаний ряда командующих фронтами, армиями, описаний некоторых битв, в их числе поражений Красной Армии, преувеличение роли Сталина, что не удивило, зная, что вождь приложил руку к каждой странице рукописи, вычеркнул, по его мнению, лишнее, сделал дополнения.

В свое время в наркомате знакомился с делами Бабеля, Киршона, Андрея Веселого, Пильняка, Мандельштама и решил в Сухановке познакомиться с их творчеством, но произведения репрессированных были изъяты из тюремного библиотечного фонда.

Подумал, что это сделано напрасно — в тюрьме книги не оказали бы вредного влияния на арестантов, сочинениям врагов народа самое место за решеткой.

Вспомнил, что в Российской империи некоторые политзэки писали в неволе стихи, даже повести — жена называла несколько фамилий, запомнил лишь Радищева. Захотел сам сочинять — свободного времени предостаточно, имеет богатую событиями биографию, есть о чем поведать, может получиться захватывающая книженция, но вовремя себя одернул.

«Не мое дело водить пером, к тому же многое из пережитого не подлежит разглашению. А рассказ о детстве, юности работе на Путиловском, армейской службе в нестроевой части вряд ли заинтересует. Ко всему прочему пишу с ошибками, с трудом давались даже письма жене. На свободе видный писатель записал бы, обработал мой устный рассказ».

Не взял в руки и «Тихий Дон», который прежде лишь бегло пролистал — не мог забыть неудачу с осуществлением ареста автора романа, отправки певца казачества на Колыму за пусть недоказанную службу у батьки Махно, прославление белых генералов. Шолохова люто возненавидел, включил в число своих личных врагов после получения рапорта о посещении писателя в гостинице собственной женой. Занимаемый автором романа номер прослушивался, была зафиксирована критика перегибов в коллективизации, расказачивании, продразверстки, кровавого подавление Вешенского восстания, насильственного вступления в колхозы, обобществления личного скота, арестов верных советской власти земляков, среди них прототипа главного героя романа Григория Мелихова. Когда доложил Сталину о предосудительных, антисоветских высказываниях певца Дона, надеялся услышать приказ взять вольнодумца за жабры, но услышал диаметрально противоположное:

«Хочешь расправиться с любовником супруги моими руками? Желаешь отомстить за то, что жена предпочла тебе писателя? Что касается недозволенной болтовни, ею страдают многие, червоточину можно отыскать в любом, даже в нас с тобой. Прелюбодействие не подсудно, за него не арестовывают, а дают лишь партвзыскание. Если станем за измену жен мужьям и мужей женам лишать свободы, в тюрьмах окажется половина живущих в стране».

Отказавшись от идеи сочинять, стал продумывать свое выступление на процессе. Составил два варианта: первый в случае получения максимального срока со слезной мольбой о снисхождении и второй после оправдательного вердикта с высказыванием глубочайшей благодарности судьям, вождю.

«Понятно, промолчу, что действовал исключительно по указке Хозяина, неукоснительно выполнял его волю, тем самым вынужденно нарушал законы. Соглашусь, что излишне поспешно принимал непродуманные решения. Бывал жесток, но к этому призывала суровая необходимость, революционная бдительность. Да, карал, под молот попадали невиновные, но действовал согласно любимой Сталиным поговорке «Лес рубят — щепки летят».

Решил, что выступление должно быть коротким, убедительным, запоминающимся.

«Открытие суда задерживается неспроста, видимо, мало собрано доказательств вины».

Не в первый раз представил, как Сталин осознает, что без «ежовых рукавиц» ему не удержать единоличную власть, отдает приказ доставить к нему первого чекиста. В Кремле просит забыть о недоразумении с арестом, перенесенных в тюрьме неудобств, возвращает к прерванной работе на Лубянку, предлагает с новыми силами, рвением продолжить искоренять заговорщиков, шпионов, разгребать авгиевы конюшни, безжалостно давить посмевших сомневаться в правильности политики партии. На прощание крепко жмет руку, что делал далеко не каждому, добавляет: «Лаврентий не справился с руководством, отправим обратно в Грузию».

На Лубянке освобожденного встречают аплодисментами, криками «ура!». Он обнимает не отрекшихся от начальника, тех же, кто предал, отдает на растерзание «тройке»…

Отбросил все мрачное, что окружало после ареста, постарался думать лишь о добром, не зная, что за время заточения многих сподвижников нет не только на свободе, а и в живых. Бесследно пропал выдвинутый в коменданты Кремля Паукер, отправлен на Дальний Восток и сгинул Дерибас, погибли многолетний руководитель Иностранного отдела Артузов, начальник Восточного отдела НКВД Бокий, командир латышских стрелков Берзин, ближайшие помощники — Молчанов, Гай, Агранов, Лацис, Мессинг, упрятан в психиатрическую больницу Сольц…

Закончив продумывать речь, вернул в библиотеку книги — желание читать пропало.

14

С конца 1939-го и начала следующего года Сталин стал чаще, нежели прежде, вызывать к себе Берию, но не в Кремль, а на дачу в Немчиново близ Кунцево.

Каждый вызов пугал Лаврентия Павловича — было неизвестно, чем обусловлена встреча и, главное, как завершится, вернется ли на службу и в семью или прямым ходом отправят в Бутырку. По пути в Подмосковье чувствовал сухость во рту, в груди участилось сердцебиение.

На этот раз вождь был в редком для него благодушном настроении. Встретил приветствием:

— Гамарджоба, амханаги Лаврентий!

Предложил выпить присланное из Грузии молодое вино, закусить гурийским козьим сыром, мамалыгой, пучком тархуна, маринованной травой джон-джоли. Вспомнил совместно проведенный отпуск на озере Рица. Поругал скверную погоду, запоздалое на юге цветение мимозы, похвастался успехами в школе детей. Разлил вино, в свой бокал добавил воды из графина. Поинтересовался выполнением плана добычи на приисках золота, ходом прокладки Байкало-Амурской магистрали. Взял земляка за пуговицу на пиджаке.

— Как давно держишь у себя Ежова?

— Почти год, точнее, девять месяцев.

— За подобный срок женщина рожает, а ты чешешься. Почему не передаешь дело в суд, тянешь резину? Место Ежова давно на скамье подсудимых.

Берия виновато потупил взор. Сталин продолжал отчитывать:

— Думал, из-за крайней занятости забыл о Ежове? Плохо думал. Почему не докладывал о ходе следствия?

— Считал излишним напоминать о враге.

— Как видишь, больше тебя думаю о неоправдавшем доверия, скатившемся в болото предательства. Хватит держать на казенных харчах, предоставлять бесплатное жилье.

— Кого назначить председателем суда?

— Ульриха. Прекрасно показал себя на прошлых процессах.

— Когда открывать суд?

— Как можно скорее. О процессе ни слова в печати, гласность в данном случае вредна, иначе возникнет мнение, что плохо работали с кадрами, выдвигали на важнейшие командные посты не тех, кто это заслуживал. Не должно быть ни у кого сомнений в верности нашей политики. Сейчас не тридцать седьмой и не тридцать восьмой годы, когда газеты публиковали отчеты, даже стенограммы процесса, отклики на него трудящихся, радио транслировало из Дома Союзов заседания. Время внесло коррективы, осуждение, наказание врагов проведем без огласки, дадим лишь пару строк об исполнении приговора.

Сталин взял из коробки папиросу, разломил, мундштук выбросил в корзину, табак пересыпал в трубку, примял пальцем с желтым от никотина ногтем, чиркнул по коробку спичкой.

— Знаешь, кто был первым коммунистом? Иисус Христос. — Сделал глубокую затяжку дымом и добавил: — Ежов отработанный материал.

Берия встал, но Сталин остановил.

— Зачем сменил в кабинете портрет, чем был плох Дзержинский? Решил польстить товарищу Сталину, дескать, молишься на него, а не на первого чекиста?

Берия не нашел, что ответить, внутренне сжался.

«Как узнал? Ни разу не был на Лубянке. Или на самом деле обладает способностью видеть все и всех насквозь, предвидеть события, от него невозможно ничего скрыть?».

Вождь продолжал попыхивать ароматным дымком.

— Верни Феликса на прежнее место, убери мой лик. Товарищ Сталин незримо присутствует везде, в твоем наркомате тоже…

15

Пауза в следствии закончилась, Ежова вновь стали вызывать на допросы. Теперь его делом занимался майор Анатолий Эсаулов, так как Родос отбыл в Зауралье инспектировать лагеря, Сергиенко готовил материалы для передачи дела в суд, у Кобулова после повышения — стал одним их заместителей наркома — забот на службе прибавилось.

На первой встрече с новым следователем Николай Иванович попробовал прощупать его, узнать характер и потребовал исключить из обвинений шпионаж.

— Согласитесь, крайне неразумно навешивать подобное на человека, который был самым информированным в НКВД, несколько лет держал в руках все нити закордонной разведки, знал в лицо каждого агента-нелегала, имел о них полную информацию, начиная с псевдо-новых фамилий, адресов местожительства. Если работал на врагов, сдал бы агентуру, оголил Иностранный отдел, оставил его без своих людей за кордоном. Глупо и смешно считать и развратником, беспробудным пьяницей того, кого ставили в пример, называли «железным наркомом», слагали о нем песни. — Николай Иванович не отказал себе в удовольствии и процитировал сложенные казахским акыном строки:

В сверкании молний ты стал нам знаком,

Ежов, зоркоглазый и умный нарком.

Великого Ленина мудрое слово

Растило для битвы героя Ежова.

Великого Сталина пламенный зов

Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов!

Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,

Стоишь ты на страже страны и вождя.

— Прекратите! — потребовал Эсаулов. — Здесь не место стихам. Имеются ваши признания в шпионаже, выдачи зарубежным спецслужбам наших глубоко законспирированных нелегалов, проведении без ордеров обысков, арестов.

— Был вынужден себя оболгать, вынудили обстоятельства, точнее, настоятельные требования ваших предшественников. Зафиксированные в протоколе и собственноручно написанные признания даны под сильным психологическим давлением, о чем непременно заявлю на суде.

Эсаулов остался невозмутим.

— Смели приписывать себе чужие успехи, даже подвиги. Всеми способами пытались пролезть в члены Политбюро, ЦК, к цели шли по трупам мешающих карьере. В кресле главы НКВД расшатывали государственный строй, разлагали подчиненных. Готовили переворот. Грубейшим образом исказили факты биографии, тем самым обманули партию. Кто на самом деле по национальности?

— Русский.

— Снова беззастенчиво лжете. По матери вы литовец, кроме родного языка владеете польским, быть может, немецким, что помогало в общении с представителями абвера. С покойной женой-еврейкой общались на идише, что доказывает присутствие в ваших жилах и жидовской крови.

— Супруга действительно была еврейкой, но языка своей нации не знала, разве что фразу: «А зохен вей», что значит «Боже мой».

— Получили типичное буржуазное воспитание. Папаша был не крестьянин, хлебопашец, как писали в анкетах, а владел борделем, эксплуатировал проституток, богател благодаря их труду. В июне тридцать седьмого скрепили подписью приказ с грифом «Совершенно секретно», поставили перед подчиненными следующую задачу. — Майор зачитал: — «Начать безотлагательно поиски кулаков, уголовных элементов, которые избежали ареста или совершили побеги из ссылок, мест поселения; названных отправлять в лагеря перевоспитания сроком на 10 лет. Особое внимание поимке беглецов политического характера, таких переводить на ужесточенное содержание, наказывать телесно, экзекуциям подвергать и женщин, а также малолетних детей врагов народа — чекист обязан забыть о жалости». — Эсаулов поднял от документа голову. — Зачем нагружали чекистов не свойственной им работой, делали ищейками, отвлекали от полного искоренения страны от шпионов, заговорщиков, оппортунистов, троцкистов, бухаринцев, рыковцев, прочей швали?

Ежов возразил, мол, родители были чистокровными русскими, отец мастеровым, мать белошвейкой, в их местечке никто не имел понятия о доме терпимости. Действительно, владеет польским языком, но никак не немецким и еврейским.

Майор перебил:

— Вы давали лимиты на аресты, требовали выполнять и перевыполнять план?

— Мою инициативу одобрил товарищ Сталин.

— Не смейте упоминать имя вождя и учителя! Согласно вашим приказам, за довольно короткое время в одном Азербайджане расстреляно больше тысячи, три тысячи осуждены на различные сроки без права переписки, что это значит, не мне вам объяснять. Подобное беззаконие происходило повсеместно во всех краях, республиках страны. К погибшим следует приплюсовать поляков, перешедших границу после оккупации их страны немцами.

— Это были в основном агенты германской разведки, имеющие задание закрепиться у нас, со временем вредить.

Эсаулов обрадовал:

— Готово обвинительное заключение. Полностью изобличены в измене, шпионаже, продаже наших военных секретов империалистическим государствам, превышении своих полномочий, подготовке заговора, имевшего целью свергнуть в СССР законную власть, установить в стране фашистское правление.

Ежов не знал, радоваться окончанию затянувшегося следствия или пугаться открытию суда, вынесению приговора.

«Кто еще со мной сядет на скамью подсудимых? Кого назначат прокурором? Выпадет удача, если окажется хорошо знакомый, с кем работали рука об руку. Не посмеют засудить того, кто беззаветно предан партии, Сталину, очистил органы от работающей по старинке старой чекистской гвардии, не признающей новых методов в работе. Для безопасности страны я сделал несравненно больше всех предшественников вместе взятых. Меня невозможно списать, как ненужный балласт!».

Убеждал себя, что Берия выполнит обещанное, за покаяние приговор будет щадящим, зачтут проведенные в тюрьме дни и выпустят на свободу.

Ночи проводил в бодрствовании. Засыпал лишь под утро. Однажды увидел сон — орава улюлюкающих мальчишек дразнила за карликовый рост недомерком, заморышем, шибзиком. Слышать подобное было обидно до слез… Расквасил одному обидчику нос, другого свалил ударом головы в живот, досталось и третьему. Дрался с остервенением. Подоспевший отец с трудом увел домой… Проснулся, как от толчка, продолжая сжимать кулаки, и уже не сомкнул веки, не желая вновь оказаться в прошлом…

Продолжал верить в лучшее.

«Я родился под счастливой звездой, в рубашке, счастье не обходило стороной, арест — досадное недоразумение. Впервые повезло в двадцатом году — за увиливание от отправки на фронт не попал под Ревтрибунал, а оказался в школе радистов. Несказанно везло и позже, судьба была благосклонна. На процессе станет ясно, что виноват лишь в честно исполняемых приказах, даже прихотей, первого человека державы, за что же судить?».

Ответа не находил.

16

Раньше обычного разбудили 3 февраля 1940 г.

Торопливо оделся, заправил койку, умылся. Проглотил с трудом лезшую в горло кашу. Уселся на табурет в ожидании вызова.

«Зачем подняли так рано? Для конвоирования в суд? Но суды, как правило, начинаются не раньше десяти утра…»

В этот день в Баренцевом море ледокол освободил из ледового плена пароход «Иосиф Сталин».

В этот день металлурги завода имени Сталина в столице Осетии Сталинири отправили вождю телеграмму с выражением благодарностей за награждение стахановцев орденами.

В этот день на Московском автозаводе ЗИС состоялось расширенное совещание хозяйственного актива и митинг по случаю выпуска 10 000-й машины.

В этот день в Большом академическом театре оперы и балета перед открытием занавеса оркестр и хор исполнили ораторию Арама Хачатуряна о Сталине.

В этот день артист Михаил Геловани в гриме Сталина вышел на съемочную площадку киностудии Мосфильм.

В этот день в Сталинабаде в торжественной обстановке открыли воздвигнутый на главной площади монумент Сталину.

В этот день живописец И. Тоидзе завершил портрет «Молодой Сталин читает Шота Руставели», написанный по заказу картинной галереи им. Третьякова.

В этот день «Комсомольская правда» поместила стихотворение Льва Ошанина:

Пусть любые нас разделяют дали,

Пусть к мечте ведут еще года,

Но паролем счастья слово «Сталин»

В молодых сердцах горит всегда.

Газета «Труд» напечатала строки Семена Кирсанова о главной площади страны:

Тут песней партия прославлена,

Тут сердце трудовой Отчизны,

Товарищи, мы видим Сталина,

Мы видим солнце нашей жизни!

В этот день вождь проснулся как обычно поздно и вспомнил о необходимости проконтролировать учебу сына и дочери, особенно Василия, который стал приносить в дневнике плохие отметки.

В этот день в 10.00 председатель Военной коллегии Верхового суда СССР, армейский юрист Василий Ульрих объявил открытым судебное заседание. Надежда Ежова рухнула, процесс оказался закрытым, вместо просторного зала Дома Союзов — комната Сухановской тюрьмы, вместо журналистов, кинооператоров, фотографов с магниевыми вспышками по бокам два солдата с винтовками со штыками.

«На прежних процессах судили большими группами, сейчас одного меня, чем это объяснить? — насторожился Николай Иванович. — Напрасно приготовил защитительную речь, напрасно ждал, что она попадет в газеты, прозвучит по радио, станет известна всей стране и за рубежом…».

Суд начался с уточнений личности подсудимого, года его рождения, нации, места прописки, других необходимых для протокола данных. Ежов, отвечая, отметил, что Ульрих мало изменился после последней с ним встречи.

«Лишь больше полысел. Все такой же медлительный, лениво цедит слова, словно суд его не касается. Относительно недавно заискивал, смотрел в рот, гнул спину, знал, что в любой момент могу приказать арестовать, отдать костоломам. Не смотрит в мою сторону, в глазах холод…»

— Признаете себя виновным?

«Ожидает, что исполню роль кающегося грешника. Не дождется. Лаврентий обманул, снова показал свою подлую душонку, устроил судилище…»

Не дождавшись ответа, Ульрих повторил вопрос.

Ежов дернул головой.

— Признаю не полностью, не все статьи. Прошу исключить из обвинений шпионаж, террор. На предварительном следствии настаивал и продолжаю это делать, что даже в мыслях не вредил своему народу, родной партии, не препятствовал любимой Родине идти семимильными шагами к вершинам коммунизма. Также не продавал государственных тайн, не якшался с зарубежными разведками, не был у них на содержании, никого не убивал, не входил в число заговорщиков, не пытался сместить законную власть, устроить переворот.

Ульрих перебил:

— Отвечайте коротко «да» или «нет». Признаете предъявленные обвинения?

— Нет, — твердо ответил Ежов.

Члены суда недоуменно переглянулись, Все привыкли видеть прекрасно подготовленных к процессу подсудимых, заучивших, что говорить, как себя вести. Плюгавый карлик посмел плыть против течения, демонстрировать неповиновение. Три военных юриста и секретарь поняли, что на этот раз быстро завершить суд не удастся. Разбираться в причине поведения подсудимого не стали, следовало быстро, без проволочек (как неоднократно делали прежде) вынести продиктованный в Кремле приговор. Запретить Ежову при отсутствии у него адвоката говорить не имели права, подсудимый мог защищать себя сам.

— Во время следствия мне затыкали рот, не позволяли доказать свою непричастность к шпионажу, террору, заговорщической деятельности, сейчас опровергаю это. Перед вами не преступник. В течение многих лет руководил непримиримой борьбой с врагами разных мастей, теперь же ошибочно причислен к ним, стал козлом отпущения за чужие грехи. Настаиваю, что не организовывал государственного переворота, не был его зачинщиком, наоборот, делал все от меня зависящее для раскрытия преступлений, выявления вредных элементов. Своевременно докладывал Центральному комитету о неблаговидных поступках, вредительствах гражданина Ягоды, доказал его вину в умерщвлении видных деятелей партии, культуры, ряде других преступлений. При моем непосредственном участии прошло следствие и осуждение группы военачальников, другие процессы. Я, а никто другой, подготовил, курировал осуждение правотроцкистов во главе с Бухариным, подал докладную записку на имя товарища Сталина с предложением оздоровить руководящие партийные, советские кадры в республиках, областях, краях. Если был тем, кем назван в обвинительном заключении, зачем тогда информировал высшую инстанцию о пролезших в партийный аппарат, органы врагов? На следствии утверждалось, что действовал в карьеристских целях, но это было мне совершенно не нужно, так как имел широкие, почти безграничные полномочия на главном в НКВД посту, входил в правительство, был членом Политбюро…

Ежов ожидал, что ему прикажут быть лаконичным, не затягивать процесс, и спешил вылить все накопившееся, резал правду-матку, удивлялся своей смелости — прежде таким был лишь с подчиненными, ругая за промашки, недоработки, при разносе доходил до площадной ругани.

— Забывал об отдыхе, даже о сне, неустанно выявлял врагов, пресекал их деятельность. При моем руководстве во всех слоях общества — крестьянстве, рабочем классе, интеллигенции — вычищены сотни тысяч противников народной власти. В моем наркомате за халатность, неисполнение приказов осудили ряд чекистов[70]. Признаю, что из-за ненормированной, изнуряющей, адской работы невольно совершал ошибки, но ни одна не была направлена на подрыв государственного строя, смену правительства…

Ежов старался не пропустить ничего из заранее продуманного.

— На прошлых политических процессах ни один осужденный не обмолвился о моей антисоветской деятельности, хотя для этого были возможности. Весь советский народ считал кристально честным, не потакающим ни левым, ни правым. Клевета в мой адрес чудовищна, чего стоит обвинение в желании отравить работающих в Кремле? Сам чуть не умер, когда почувствовал сильное недомогание от обнаруженных в кабинете паров ртути. Что касается жены, то оплакиваю её, любил и продолжаю любить…

Напомнил, что двадцать пять лет находился под неусыпным наблюдением партии, в прессе, на радио отмечались его скромность, чистоплотность, кристальная честность, верность семейным традициям, позволял себе употреблять алкоголь лишь после работы.

— Не могли газеты, журналы, радио превозносить извращенца, развратника. Клянусь дочерью, что был верен покойной жене, не имел при ее жизни и после смерти на стороне любовных связей. Когда подло убили товарища Кирова, доложил в ЦК, что чекисты Ленинграда пытаются замазать дело, Ягода выгораживает виновных. Ложь не нужна ни вам, ни мне. Никогда не шел против собственной совести, убеждений. Сердце обливается кровью, когда слышу в свой адрес поклепы…

На непроницаемом лице Ульриха проступило недовольство затянувшимся выступлением, и Ежов пришел к решению прекратить отметать все без исключения обвинения, признать малозначительные. Каяться не собирался, помня, что на прошлых процессах подсудимые наперебой били себя в грудь, но это не помогло сохранить жизни.

— Корю себя за слепоту, доверчивость, в результате которых пригрел отщепенцев, перерожденцев, совершавших преступления за моей спиной.

Сделал глубокий вдох, и громче продолжил:

— Прошу Военную коллегию удовлетворить ряд просьб: а) если буду осужден, обеспечить матери нормальную старость, воспитать дочь; б) не репрессировать родственников, так как они ни в чем не виноваты; в) тщательно разобраться с делом Журбенко[71], которого считаю честным, преданным делу Ленина ― Сталина; г) передать Сталину, что никогда не обманывал партию, тысячи знают о мой честности, скромности.

Вспомнил, как перед расстрелом Ягода провозгласил здравицу в честь вождя, решил докричаться до Хозяина:

— Товарищ Сталин, все случившееся со мной стечение трагических обстоятельств! — Зная, что документы суда с записью его выступления незамедлительно лягут на стол Хозяина, впился взглядом в его портрет за спинами членов коллегии. ― Хочу умереть необолганным, с вашим именем на устах, в бою с подлыми врагами!

Члены коллегии удалились для вынесения приговора.

Минуты ожидания показались Ежову вечностью. С трудом сдерживал участившееся дыхание, сердцебиение, дрожь в кистях рук.

«Все что угодно, только не высшая мера! Пусть десять, даже двадцать лет изоляции в одиночке, только не пуля!».

Когда трое судей с секретарем вернулись, Ежов окаменел, лишь забегали глаза.

Ульрих раскрыл папку с тиснением герба СССР и зачитал приговор, четко произнося каждое слово:

— Военная коллегия Верховного суда Союза ССР приговорила: Ежова Николая Ивановича подвергнуть высшей мере уголовного наказания ― расстрелу с конфискацией лично ему принадлежащего имущества. Приговор окончательный и на основании Постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 г. приводится в исполнение немедленно.

Ульрих не задал обязательный вопрос ― понятен ли Ежову приговор? Закрыл папку, вышел из комнаты, следом последовали члены коллегии[72].

17

Часы показывали первые минуты 4 февраля, когда Ежова спустили в подвал.

Встретил профессиональный расстрельщик, бывший учитель сельской школы в Эстонии Пэтер Магг. В благодарность за премии, путевки в дома отдыха оказал бывшему главному начальнику услугу ― завязал Николаю Ивановичу глаза.

Поднял не дающий осечек наган.

Прицелился в переносицу «железного наркома».

Мягко спустил курок[73].

В февральскую полночь 1940 г. с обильным снегопадом, под завывания метели в Лефортовской тюрьме в дело № 510 подшили последний документ:

С п р а в к а

Приговор о расстреле Ежова Николая Ивановича приведен в исполнение в г. Москве 4.2.1940. Акт хранится в Особом архиве 1-го Спецотдела НКВД СССР.

Нач. 12-го отд. лейтенант госбезопасности К р и в и ц к и й

…В Древней Греции у правящих страной тиранов было традицией избавляться от палача, который знал слишком много, поэтому был весьма опасен.

* * *

В конце зимы 1940 г. появились слухи о «железном наркоме». Утверждали, будто Ежов избежал ареста, сумел удрать в Германию, где консультирует абвер. По другой версии, лишился ума, в одиночной камере привязан к койке, чтобы во время припадка не разбил голову о стену. Ходили разговоры, что перевыполнявший сталинскую программу «Большой чистки» в лагере на Колыме отказывается от пищи, его кормят насильно.

Город Сулимов переименовали в Ежово-Черкесск в честь предсовнаркома РСФСР, но тот вскоре был объявлен врагом народа, и на картах появился Черкесск.

Пароход «Николай Ежов» получил новое имя «Феликс Дзержинский».

Незавидной была судьба у работавших с бывшим наркомом.

Л. П. Берия занимал в НКВД главный пост до декабря 1945 г., после смерти Сталина стал первым заместителем председателя Совета Министров страны. Был членом Президиума ЦК партии, летом 1953-го арестован, приговорен к смертной казни, расстрелян в конце того же года.

Б. З. Кобулов дослужился благодаря протекции Берии до заместителя министра внутренних дел, арестован вместе с шефом, поставлен к стенке.

В. Т. Сергиенко стал начальником следственной части ГУГБ НКВД, наркомом Украины, в начале Отечественной войны попал в окружение, скрывался в оккупированном врагами Харькове, в 1946 г. назначен начальником лагеря ГУЛАГ, в 1954-м уволен из органов, лишен звания генерала.

Б. Родос после расстрела Ежова работал на Лубянке, в 1956 г. приговорен к смертной казни, на XX съезде КПСС Н. Хрущев сказал: «Родос никчемный человек с куриным кругозором, буквально выродок».

А. А. Эсаулов получил звание генерал-майора, был начальником секретариата Особого совещания, в 1952 г. уволен в запас, спустя два года умер.

Что касается близких Ежову людей, мольба «железного наркома» пощадить их не была услышана: мать, Антонина Антоновна, умерла после ареста сына, брата Ивана расстреляли 21 января 1940 г., сестра после 10 лет заключения умерла в Москве, приемная дочь выросла в детском доме Пензы с новой фамилией, спустя много лет, сославшись на закон от 18 октября 1991 г. о реабилитации всех жертв политических репрессий, подала прошение о применении закона к отцу:

Ежов был продуктом господствующей тогда системы кровавого диктатора. Вина отца в том, что не нашел в себе силы отказаться от рабского служения Сталину, и вина его перед советским народом ничуть не меньше вины Сталина, Молотова, Кагановича, Вышинского, Ульриха, Ворошилова и многих других руководителей партии, правительства.

Военная коллегия Верховного суда России в июне 1998 г. рассмотрела прошение, провела тщательную проверку дела Ежова, вынесла решение:

За недоказанностью исключить из приговора вменяемые гр. Ежову эпизоды шпионажа в пользу иностранных разведок и организацию убийства жены. Все другие пункты обвинения считать доказанными, посему гр. Ежов Н. И. реабилитации не подлежит.

Часть третья

Пуля в лоб

Одну милость прошу у читателя: да будет мне позволено не чувствовать отвращения к этим людям, которые так низко дают себя губить.

Тацит о терроре Нерона

В. М е н ж и н с к и й, п р е д с е д а т е л ь О Г П У

Огромная, напряженная работа проделана национальными кадрами выращенных, воспитанных и закаленных в огне боев под руководством тов. Берии, сумевших в исключительно сложной обстановке политически правильно разрешить поставленные задачи, личным примером зарядить сотрудников, передать им свой организационный опыт, оперативные навыки.

Л. Б е р и я И. С т а л и н у

2 февраля 1940 г.

Вношу предложение, жду Вашего решения.

1. Арестовать решением Особого совещания НКВД, заключить в исправительно-трудовые лагеря нелегально проживавших уголовно-преступные элементы.

2. Решением Военной коллегии Верховного суда СССР расстрелять профессиональных бандитов, грабителей, имеющих неоднократные судимости.

Резолюция: «За И. Ст.»

И з п р и к а з а н а р к о м а Л. Б е р и и

Дело польских офицеров рассматривать в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания[74].

И з п о с т а н о в л е н и й В е р х о в н о г о С о в е т а С С С Р

Берия Л. П. назначается заместителем председателя Совета Народных Комиссаров СССР с оставлением на посту наркома внутренних дел.

…присвоить звание Генерального комиссара госбезопасности;

…назначить заместителем председателя Государственного Комитета Обороны, поручить курировать оборонную промышленность;

…за успехи в производстве вооружения, боеприпасов присвоить звание Героя Социалистического Труда;

…за планомерную и своевременную депортацию жителей Северного Кавказа, прислуживавшим оккупантам, наградить орденом Суворова 1-й степени;

…назначить председателем Спецкомитета, ответственным за «Урановый проект» по использованию внутриатомной энергии урана, развитие научно-исследовательских работ, развертывание геологических разведок, создание сырьевой базы в нашей стране, Болгарии, Чехословакии.

3 а п и с к а в П р е з и д и у м Ц К

Предлагается амнистировать 2,5 млн заключенных и подследственных,

прекратить дела «врачей-отравителей», вредительства в авиационной промышленности, Главном артиллерийском управлении. Запретить применение

к арестованным мер принуждения, физического насилия. Так же реабилитировать гл. маршала авиации А. А. Новикова, А. Н. Шакурина, брата А. Кагановича, членов Еврейского антифашистского комитета. Отменить ограничения на прописку в большинстве городов пограничных местностей. Закрыть

20 строек, где трудятся заключенные, сформировать национальные армии,

учредить национальные ордена (Шота Руставели, Т. Шевченко и т. д.). Рекомендуется наладить нормальные отношения с югославским руководством,

объединить Германию…

Зам. Председателя

Совета Министров СССР Л. Берия

У к а з П р е з и д и у м а В е р х о в н о г о С о в е т а С С С Р

26 июня 1953 г.

Ввиду того, что за последнее время вскрыты преступные антигосударственные действия Л. П. Берии, направленные на подрыв Советского государства в интересах иностранного капитала, рассмотрев сообщение Совета Министров СССР по этому вопросу, постановил:

1. Лишить Л. П. Берию полномочий депутата Верховного Совета СССР.

2. Снять Л. П. Берию с постов заместителя Председателя Совета Министров СССР, министра внутренних дел.

3. Лишить Л. П. Берию всех присвоенных ему званий, а также орденов, медалей и других почетных наград.

4. Дело о преступных действиях Л. П. Берии передать на рассмотрение Верховного суда СССР.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР К. Ворошилов

В П р е з и д и у м Ц К К П С С

29 июня 1953 г.

«Об организации следствия по делу о преступных антигосударственных, антипартийных действиях Берии».

1. Ведение следствия поручить Генеральному прокурору СССР.

2. Обязать т. Р. А. Руденко в суточный срок подобрать соответствующий следственный аппарат, доложить его персональный состав в Президиум ЦК КПСС и немедленно приступить к выявлению и расследованию фактов враждебной антипартийной, антигосударственной деятельности Берии через его окружение.

П о с та н о вл е н и е о п р о и з вод с т ве о б ы с к а

30 июня 1953 г.

Генеральный прокурор СССР Руденко, рассмотрев следственные материалы о преступной заговорщической деятельности Л. П. Берии и приняв во внимание, что у него могут быть документы и предметы, имеющие значение для дела, на основании ст. 175, 184 УПК РСФСР

Постановил:

1. Произвести обыск у Лаврентия Павловича Берии в служебных кабинетах, на городской квартире по ул. Качалова, 28, и на даче (объект № 100 ― Сосновка).

2. Производство обыска поручить заместителю Главного военного прокурора, генерал-майору юстиции Китаеву и начальнику следственной части по особо важным делам Главной военной прокуратуры полковнику юстиции Кульчицкому.

Генеральный прокурор Р. Р у д е н к о

1

Все произошло настолько неожиданно, что на какое-то время он потерял способность слышать, видеть, шевельнуть рукой. Когда очнулся, удивленно уставился на сковавшие запястья стальные наручники. В отсутствие отобранного пенсне, близоруко обвел взглядом комнату отдыха при кабинете Маленкова на втором этаже Кремлевского корпуса № 17. Попытался что-то сказать стоящим рядом командующему Московским округом противовоздушной обороны генерал-полковнику Москаленко и его первому заместителю генерал-лейтенанту Батицкому, но в горле пересохло. Не попросил воды, лишь провел языком по губам.

Сознание возвращалось медленно.

«Это жуткий сон! Сейчас проснусь и вернется реальность, все станет на привычные места… Мог ожидать чего угодно ― землетрясения, извержения вулкана в центре Москвы, поглотившего столицу наводнения, упавшую на землю Луну, но только не арест!».

Покосился на столик с телефонами: не будь наручников и двух генералов позвонил бы на Лубянку (с некоторых пор улицу Дзержинского), сообщил о вопиющем факте, по тревоге поднял верные маршалу, министру МВД, Генеральному комиссару государственной безопасности части внутренних войск, Кремль взяли штурмом.

— Сдайте имеющиеся при вас личные вещи, ― потребовал помощник Маленкова Дмитрий Суханов.

С трудом выдавил из себя:

— Все, начиная с носового платка и кончая пенсне, отобрали. Оружия никогда не носил, личный револьвер храню в кабинете в сейфе. ― Перестал горбиться, распрямил спину. ― Требую предъявить ордер на арест. Со всей строгостью ответите за противоправные действия. Как посмели заковать? Как поднялась рука на старшего по званию?

Ответом было молчание. Два генерала и вернувшийся маршал Жуков продолжали следить за каждым движением арестованного, готовые пресечь любую его попытку позвать на помощь личную охрану, водителя персональной машины или в порыве отчаяния подбежать к окну и выброситься в парк с серебристыми елями.

Берия не терял самообладания, терпеливо ждал, как дальше развернутся события.

«Предали те, кто навязывались в друзья, превозносили меня до небес, называли после Иосифа великим. Ко всему, без сомнения, приложили руки мой выдвиженец, оказавшийся подонком, Рюмин и бывший министр Игнатьев — жаль, не успел своевременно раскусить, изолировать того и другого, а с ними Хрущева с Маленковым. Как мог проглядеть подлых заговорщиков, ведь обладаю прекрасно развитой интуицией, чутьем, по одному запаху определяю врагов?..»

— Снимите ремень.

«Опасаются, как бы не повесился, ― скривил губы Берия. ― Не дождутся. Чудовищно, непостижимо, что во главе предавших Булганин, который с моей помощью стал министром обороны. Поведение Хрущева можно было предвидеть, показал себя во всей красе, облил нечистотами. Остальные трусливо, не глядя на меня, молча проголосовали за арест…»

Одновременно с Берией размышлял и Булганин: как сохранить в полной тайне арест, место заключения обладавшего почти безграничной властью, непререкаемым авторитетом? Отправить в обычную тюрьму, входящую в систему МВД, «лубянского маршала» ни в коем случае нельзя — милиция, чекисты, военнослужащие дивизии имени Дзержинского не позволят посадить за решетку своего начальника. Наконец остановил выбор на Московской гарнизонной гауптвахте, где в середине войны десять суток по приказу Сталина провел его Василий за любовную связь с женой кинорежиссера Романа Кармена, беспробудное пьянство. Отдал указание немедленно заменить на гауптвахте весь караул, поставить во дворе бронетранспортер, обустроить камеру так, чтобы узник не причинил себе увечий, оплести проволокой отопительную систему. Вспомнил о сыне, беременной невестке, двух внучках задержанного и приказал отвезти их на спецдачу МГБ в Барвихе. Не дожидаясь санкции прокурора, лишили свободы начальника секретариата МГБ Людвигова, начальника охраны министра Саркисова, ряд других сотрудников министерства, Совета Министров, кто был близок с Берией.

Пока Булганин ломал голову над нелегкими вопросами, отдавал устные и по телефонам приказы, указания, Берия продолжал сидеть не шелохнувшись, опустив голову на грудь. Со стороны можно было подумать, что дремлет, на самом деле с поспешностью искал выход из создавшегося положения.

«Меня спасут. Первое, что предприму, — сотру в порошок посмевших замахнуться, обвинить в несуразной чуши. Предателей спасет лишь одно ― если одумаются, попросят прощения, извинятся за содеянное. Вчера лили на мою голову елей, называли реформатором, гениальным политиком, смело исправляющим ошибки покойного вождя, во всем угождали, а сегодня достали из-за пазухи заранее припасенный камень, кинули в меня! Испугало, что стал единственным реальным претендентом на пост главы государства. Как мог проглядеть зреющий за спиной заговор, не пресек его на корню?».

Время, казалось, остановилось. Лишившись и часов, не знал, сколько времени прошло после ареста, как давно сидит под присмотром генералов.

Наконец комендант Кремля Спиридонов с двумя офицерами вывели за руки во внутренний двор. Втолкнули в автомобиль ЗИС-110. Положили на заднее сиденье, чем-то накрыли голову, чтобы у ворот часовые не увидели, кого увозят. Трясся, зажатый с обеих сторон, и гадал: какая ждет тюрьма — Сокольническая, она же «Матросская тишина», Сухановская, Лефортовская или Бутырки?

«Там в тюрьмах меня знают охранники, стоит увидеть в незавидной роли арестованного и не позволят посадить в камеру… Исключается внутренняя тюрьма на Лубянке, где не первый месяц сидит Абакумов — его дело застопорилось, Иосиф потерял интерес к свергнутому им министру госбезопасности…»

Привезли в не подведомственные внутренним войскам МГБ Алешинские казармы. Из машины не вывели, а выволокли. В гарнизонной гауптвахте спустили в подвал. Заполнили анкету, сфотографировали, взяли отпечатки пальцев. Отобрали шнурки от ботинок. Отвели в душевую. Наличие лысины исключило стрижку под ноль.

Ввели в десятиметровую комнатушку с пристегнутым к стене «вертолетом» ― широкой доской с тонким матрацем, подушкой, у двери с текстом Устава Вооруженных сил Советской Армии.

Берия осмотрелся.

«Тут порядки должны быть иными, нежели в обычных тюрьмах ― питание лучше, дают ежедневные прогулки, позволяют за собственные деньги пользоваться буфетом».

К наступлению отбоя охранник опустил «вертолет», принес пахнущее после дезинфекции карболкой одеяло, миску вареной картошки, посыпанной репчатым луком, приправленной подсолнечным маслом, ломоть серого хлеба. Лаврентий Павлович ни к чему не притронулся, продолжал надеяться, что совершившие страшную ошибку одумаются, примчатся, упадут в ноги, станут молить пощадить, не гневаться, простить. Очень хотелось забарабанить кулаками в дверь, потребовать немедленной встречи с прокурором, позвонить сыну.

Прижался мокрым от выступившего пота лбом к серой, навевающей тоску стене, прокрутил в памяти минувший день 26 июня, произошедшее в кабинете, который до марта занимал Сталин, а теперь заселился толстопузый, с обвислыми щеками, глазами-кнопками Маленков…

«Наложил от страха в штаны, для него с Хрущевым, Булганиным, Микояном я стал крайне опасен. Напрасно преждевременно раскрыл карты, выдал намерение провести повсеместно демократические реформы, первым делом возвратить из лагерей репрессированных, помириться с Тито, позволить немцам объединить два их государства».

Возле пребывающего при последнем издыхании Сталина с трудом сдерживал переполняющую радость от наступления давно желаемого ― стать в стране первым лицом.

Вернувшись в столицу, первым делом поздравил Молотова с 63-ле-тием, обрадовал известием об освобождении из тюрьмы супруги Полины Жемчужиной, по приказу Сталина лишенной свободы за чрезмерную любовь к новому государству евреев, дружбу с его премьером Голдой Мейер: несвойственную доброту, сердечное участие проявил, чтобы сделать Молотова ручным.

Сразу после похорон развил бурную деятельность, добился принятия ряда важнейших, истинно революционных постановлений ― закрыл фальсифицированное дело врачей, выпустил на свободу два с половиной миллиона лагерников и миллион находившихся под следствием, запретил применять на допросах физическое воздействие, строго наказал бывшего министра Игнатьева, ограничил права Особого совещания, передал ГУЛАГ в ведение юстиции, отобрал у МГБ руководство строительством каналов, дорог на Дальнем Востоке. В народе это приняли на ура, чего нельзя было сказать о членах Политбюро, ЦК, которые были противниками борьбы с культом личности, опасаясь, что всплывет их потворство сталинским преступлениям, участие в них.

Секретному узнику гауптвахты пришлось, как ни было горько, признать, что его врагам удалось соблюсти строгую конспирацию, переманить на свою сторону, сделать союзниками генералов и даже маршала, не говоря о членах Политбюро, ЦК.

2 Первой ступенькой к безграничной власти была речь на трибуне

Мавзолея на траурном митинге. Произнес в микрофоны обязательные в подобной ситуации слова скорби. Смотрел сверху вниз на заполнивших Красную площадь горожан, воинские части, прибывшие со всех концов страны, делегации, приспущенные флаги, знамена с лентами из черного крепа. Старался сохранять на лице скорбное выражение. Выступил первым, что говорило ― теперь он первое лицо в осиротевшем государстве.

После внесения под орудийные залпы гроба в Мавзолей, в кремлевском кабинете достал бутылку чистой как слеза чачи, залпом осушил полстакана, не захмелел от желания поскорее начать рулить державой. Подобное чувство испытал в 1938-м, став наркомом внутренних дел СССР, руководителем разведки, контрразведки, милиции, ГУЛАГа, после войны к ним прибавились атомная промышленность, добыча урана, испытание сверхмощного ракетного оружия, водородной бомбы.

Когда доложили, что лучший друг детей и физкультурников, учитель всех народов, родоначальник побед, специалист языкознания лишился дара речи, способности двигаться, чуть не пустился в пляс. Этого как манны небесной ждал с последнего партийного съезда, на котором Сталин, преодолевая старческую немощь, еле доплелся до трибуны, произнес самую короткую в своей жизни речь. Стало ясно ― дни вождя сочтены, дама с косой встала у него за спиной, смерть не в силах отсрочить даже лучшие в мире доктора.

Первого марта доложили, что с минувшего вечера ужин Хозяина остается нетронутым: никого, в первую очередь исполняющую обязанности служанки Валентину Истомину, не вызывал, не просил принести свежую почту. Охрана в растерянности, не решается без позволения войти в комнату. Примчался на дачу, в прихожей снял обувь, в носках прошел в гостиную, где нашел Сталина хрипящим на полу возле дивана, зрачки под рыжими ресницами взывали, молили о помощи. На предложение охраны немедленно вызвать врачей приказал не паниковать, ничего страшного не произошло, вождь отлежится, выспится. Воздал хвалу Господу на небесах за то, что тот наконец-то забрал к себе того, кому боялся смотреть в одутловатое лицо с маленьким лбом, редеющими на макушке волосами, жесткими усами. Строго наказал охране никому и ничего не сообщать. По дороге в Москву размышлял:

«В последнее время перестал доверять даже мне, чуть ли не каждого рядом с собой подозревал в предательстве. Считал, что его хотят отравить, даже начальник личной охраны Власик продался врагам[75]. Убрал много лет верой и правдой служившего ему Поскребышева. Проживи еще месяц, расправился бы и со мной, припомнил давнишнее сотрудничество с мусаватистами, меньшевиками на Кавказе…»

Утром следующего дня уже с членами Политбюро вновь приехал к пребывающему при последнем издыхании. Перепугал академика медицины Виноградова предупреждением, что тот головой отвечает за жизнь вождя. Изъял из сейфа умирающего ворох документов. Продиктовал текст правительственного сообщения о болезни, выправил медицинский бюллетень. Отдал ряд указаний МГБ, прокуратуре, Генеральному штабу, вызвал сына и дочь Хозяина…

Воспоминания на время затмили желание связаться с верными ему людьми, по тревоге поднять внутренние войска, арестовать (или убить при попытке к бегству) тех, кто посмел упрятать под замок.

«Все так прекрасно начиналось! Со смертью диктатора для меня наступила новая эра, вокруг все стали стелиться ниже травы, угождать, зная, что могу любого скрутить в бараний рог, как же проглядел зреющий заговор?».

Заговорщики вышли из подполья 26 июня. В этот ставший черным для Лаврентия Павловича день он проснулся поздно, позавтракал в одиночестве и поехал в Кремль на внеочередное заседание Президиума. Поздоровался с каждым за руку, обратил внимание, что все вокруг прячут от него глаза. Пока другие рассаживались за длинным столом, мерил кабинет шагами, затем развалился на стуле, стал рисовать чертиков, птичек. Приготовился выступить, но произошло такое, что если б были на голове волосы, то стали дыбом.

Маленков откашлялся, заговорил почти скороговоркой, глотая окончания слов:

— По поручению Президиума ЦК КПСС необходимо остановиться на важном, принципиальном вопросе, имеющем большое значение для укрепления и сплоченности партии, Советского государства. Берия неверно, не по-марксистски понимает роль личности, мешает, даже вредит нашему неумолимому движению к полному построению социализма, укреплению обороноспособности страны. В последнее время стал крайне опасен, может натворить черт знает что, вплоть до бунта, восстания…

Следом и другие обвинили в противостоянии партии, желании поставить себя выше ЦК, правительства, бесконтрольных действиях. Обвинений было много, одно серьезней другого, катились как снежный ком.

Впился взглядом в Георгия Максимилиановича:

«Как язык поворачивается говорить подобное?».

Не выдержал, перебил:

— Что болтаешь? Кому я опасен. Не тебе ли?

Маленков стушевался, за него ответил Хрушев:

— Ты, Лаврентий, стал вести себя недопустимо вызывающе, не как большевик, а как карьерист, ко всему прочему морально разложился.

В разговор вступил Ворошилов, обвинил в давнишней связи с мусаватистами[76].

— В молодости сотрудничал с их разведкой, был тайным осведомителем. Выдал честнейших большевиков в подполье. В последнее время допускал грубейшие ошибки по выдвижению кадров, натравливал националистов против русских.

Булганин сделал поправку:

— Не ошибки, а предательство!

Не смолчал и Микоян:

— Одновременно с арестами невиновных пытался продвинуть вредный указ об изменении срока заключения.

Берия прокрутил головой — воротник стал тесен, затруднял дыхание.

«Сговорились! Ополчились против меня! Заранее распределили роли, кому что говорить!»

— Берии не место не только в правительстве, Президиуме ЦК, но и в партии. Нельзя оставлять на свободе, иначе захватит исполнительную и законодательную власть, использует МГБ для осуществления государственного переворота. Проявил либерализм при изменении политики в отношении западных областей Украины, Прибалтийских республик. Самое постыдное — прослушивал кабинеты высших должностных лиц.

Берия все ниже опускался над столом, чуть ли не касался его подбородком. Рядом с чертиками, птичками выводил: «Тревога! Тревога!». Очень хотелось вскочить, заткнуть всем рты, разбить в пух и прах дичайшие обвинения.

«Какой к черту переворот? Чушь собачья. Даже круглый болван, недоумок не планировал бы государственный переворот и перед ним на десять суток покинул поле будущей битвы, улетел в ГДР для наведения там порядка».

Слово снова взял Хрущев, внес предложение — на ближайшем пленуме поставить вопрос об освобождении Берии от занимаемых им постов.

Булганин добавил, что необходимо немедленно арестовать. С поспешностью, перебивая друг друга, заговорили другие за столом:

— Правильно!

— Своевременно! Давно пора!

Маленков позвал ожидающих за дверью военных во главе с заместителем министра обороны Жуковым. С револьвером в руке маршал приказал Берии выйти, тот не шелохнулся, сохраняя видимость спокойствия, хотя внутри все кипело. По щекам гуляли желваки. Кончик хищного горбатого носа побелел. Лаврентию Павловичу очень хотелось сильно ударить кулаком по столу, трехэтажно выругаться, но вместо взрыва возмущения поднялся, вышел в соседнюю комнату, где подвергся обыску, остался даже без пенсне. Напомнил о близорукости, но начальник политотдела полковник Зубов ответил с усмешкой:

— Зрение имеете отличное, пенсне носите для форса.

3

В очередной раз проделал в камере путь от одной стены до другой.

«Как зверь в клетке. Какую ждать каверзу? Станут судить на закрытом процессе или удавят без суда? Вряд ли решатся удушить или отравить, как тогда объяснят смерть второго лица в государстве?».

Не мог знать, что в этот час члены Президиума с женами слушают в Большом оперу Юрия Шапорина «Декабристы», в свое время запрещенную вождем за крамольное, по его мнению, либретто, опасение, что публика станет ассоциировать самодержавие с современностью, решит так же совершить восстание против власти.

Не терпелось узнать: что станут инкриминировать? Но вместо встречи со следователем, первого допроса увезли к метро «Новокузнецкая» на улицу Осипенко, в штаб Московского военного округа противовоздушной обороны, где у ворот стоял танк для отражения возможной атаки. Провели под аркой в замкнутый двор, ввели в построенное еще в XVIII в. здание, в бункер центра боевого управления, способного выдержать даже атомный удар. Новая десятиметровая камера — так называемая «губа», предназначалась для проштрафившихся на службе или за пределами части военнослужащих.

Вторую ночь так же провел в бдении. Как колоду игральных карт тасовал прошедшие события:

«Поспешил с проведением коренных изменений. Напрасно не скрыл властолюбие, которое перенял у Сталина. Несокрушимая воля перепугала тех, кто пил за мое здоровье, желал долгих лет жизни, счастья, курил фимиам. Не обеспечил себе тылы, сломя голову рвался занять освободившееся кресло вождя. Хрущев хранил против меня за пазухой увесистый камень и в нужный момент бросил, свалил с ног, сплотил вокруг себя недовольных мной…»

Понимал, что необходимо беречь силы для допроса, доказательств своей невиновности, постарался уснуть, но роившиеся в голове мысли не дали забыться. Утром пришел к выводу, что нельзя сидеть сложа руки, надо предпринять необходимые для освобождения шаги. Приходилось признать, что теперь его жизнь целиком зависит от Маленкова и подпевал, послушно исполняющих его волю. Бросился к двери.

— Желаю написать товарищу Маленкову!

Охранник доложил начальству просьбу арестанта, ему выдали письменные принадлежности, и Берия стал писать, делая грамматические, синтаксические ошибки.

Дорогой Георгий! Я был уверен, что из той большой критики на Президиуме сделаю необходимые для себя выводы и буду полезен в коллективе. Но ЦК решил иначе. Считаю, что ЦК поступил правильно. Всегда был беспредельно предан партии Ленина — Сталина, своей Родине, был активен. Работал в Грузии, в Закавказье, в Москве в МВД, старался подбирать кадры по деловым качествам, принципиальных, преданных партии. Это же относится к Специальному комитету, Первому и Второму главным управлениям, занимающихся атомными делами и управляемыми снарядами. Прошу простить если что было не так за последние пятнадцать лет большой напряженной совместной работы…

Сделал паузу, чтобы передохнуть. Решил, что Маленков, без сомнения, покажет письмо товарищам, те пораскинут мозгами и поймут, что совершили большую ошибку, следует ее немедленно исправить. Верил, что соратники не потеряли совесть, и похлопотал за близких родственников:

Георгий, если сочтете возможным, не оставь без внимания семью (жену и старуху мать), сына Серго, которого знаешь[77].

Когда выводил слово «жена», рука дрогнула.

«Маленков поймет, что пекусь не о законной жене, а о Ляле, в Президиуме не осуждают за внебрачную связь, лишь завидуют, что имею молодую любовницу».

Письмо получилось без слезных жалоб, тем более рыданий, унижений. Не умолял вернуть свободу или перевести под домашний арест, сменить камеру на благоустроенную с душевой кабиной, радиоточкой, окном. Выразил беспокойство не собственной судьбой, а матери преклонных лет, у которой известие об аресте сына скажется на здоровье.

Передал написанное охраннику и простился с оцепенением, которое охватило в Кремле.

«Георгий не замедлит с ответом, у него и других в Политбюро рыльце в пуху, как у забравшейся полакомиться в курятник лисы. Каждый в чем-либо виноват, одни ставили подписи в расстрельных списках, другие в войну нахапали без всякой меры трофеев, третьи содержат наложниц. Знают, что если не вытащат из тюрьмы, обнародую их грешки».

Впервые пожалел, что Сталин умер, остался без сильного покровителя.

«Будь сейчас жив, никто бы не посмел даже пальцем тронуть его земляка, доверенное лицо».

Сомкнул веки и во мраке, точно наяву увидел восковое лицо с глубокими оспинками, прической «ежик», одутловатыми щеками, маленьким лбом, мясистым подбородком. Встречаться с вождем, тем более покойным, не было ни малейшего желания, поэтому поспешил разомкнуть веки.

«В свои последние месяцы стал крайне мнительным, опасался отравления, выстрела из-за угла, заминирования особняка, кабинета. В предательстве подозревал даже преданных ему Власика, Поскребышева. Проживи подольше, убрал бы и меня… Слепо верил одному лекарю-шарлатану из Индии. При простуде залезал в бурку, чтобы как следует пропотеть. Приносимую еду заставлял дегустировать специально назначенному для этого человеку. Не жаловался на здоровье, если признавался в недугах, то только Истоминой — то ли кухарке, то ли любовнице. Выглядел выжившим из ума, одряхлевшим. Я собирался его при таком состоянии сделать ручным, чтобы двигать как фигуру на шахматной доске».

Приказал себе беречь нервы, думать лишь о приятном.

«Нервы пригодятся. Даже в наитруднейшем, пиковом положении находил спасительный выход, отыщу его и сейчас, как было до революции, когда обвинили в сотрудничестве с мусаватистской разведкой, и ныне выйду сухим из воды… Свалю вину на покойного, напомню о его требованиях пустить в расход всех до одного перешедших к нам поляков, арестовать, засудить видных военачальников, депортировать в Среднюю Азию народы Кавказа и прочее, что не красит диктатора. Если Хрущев не даст в моем деле задний ход, расскажу, как он с головы до ног перемазался кровью, когда руководил на Украине парторганизациями. Припру к стене его выдвиженца Серова[78], заставлю признаться, как вместе с Никитой уничтожил в архиве компрометирующие их расстрельные списки с собственными резолюциями, поменяюсь с ними местами…»

От подобных планов с души спадала тяжесть, которая давила, затрудняла дыхание. В радужных мечтах видел себя не просто рядом с членами Президиума, а на месте председателя.

Находясь за глухими стенами, глубоко под землей, не мог знать, что в столицу из Киева срочно переведен, назначен Генеральным прокурором Роман Руденко, 2 июля состоялся внеочередной Пленум ЦК КПСС, на котором Берию смешали с грязью, обозвали авантюристом, мразью, подлецом, негодяем, буржуазным перерожденцем, продажной шкурой, матерым врагом, фашистским заговорщиком.

Из секретной стенограммы Пленума ЦК М а л е н к о в. Берия не коммунист, а карьерист. Х р у щ е в. Он провокатор.

М а л е н к о в. Вскоре после смерти т. Сталина мы начали убеждаться, что Берия, в преступных целях пользуясь нашим стремлением к единству, дружной работе, развил активную деятельность, чтобы поставить МВД над партией, правительством. Он приходил с предложением предпринять через МВД шаги к нормализации отношений с Югославией… пытался амнистировать воров-рецидивистов. Хотел использовать охрану членов Президиума ЦК для контроля над ними. Разговоры по телефону с членами Президиума прослушивались и докладывались Берии. Известно, что ведал специальным комитетом, занятым атомными делами, и стал игнорировать ЦК и правительство в важнейших вопросах. Без ведома ЦК принял решение организовать взрыв водородной бомбы. Надо было разгадать и разглядеть Берию во всей его красе, увидеть его как нарушителя, подрывника единства ЦК. Когда убедились, с кем имеем дело, предъявили ему обвинения. Фактов отрицать не мог, но стал трусливо прятать концы. Мы пришли к выводу, что нельзя с таким авантюристом останавливаться на полпути, решили арестовать как врага партии, народа. (Го л о с а: «Правильно!» (Бурные аплодисменты.)

Разоблачив и изгнав перерожденца, наш ЦК будет еще более сплоченным, монолитным. Принимая крутые меры, руководствовались убеждением, что так же поступали Ленин, Сталин. (Бурные аплодисменты.) Хорошо, что после смерти Сталина понадобилось лишь три месяца, чтобы разглядеть подлинное лицо авантюриста и, невзирая на его положение, единодушно отсечь эту гадину, большой нарост на здоровом теле. (Аплодисменты.)

Х р у щ е в. Берия был большим интриганом при жизни т. Сталина. Этот ловкий человек крепко впился грязными лапами и навязывал свое мнение т. Сталину, умело сеял сомнения в решении ряда вопросов, показывал в нехорошем свете того или иного нашего товарища, нервировал т. Сталина, восстанавливал его против того или другого. Ловкость, нахальство и наглость основные его качества… Когда мы неотступно дежурили у постели Сталина, то я сказал Булганину: «Сталин безнадежно болен, умрет, что будет после? Тревожит, что Берия станет всеми способами рваться на пост министра внутренних дел, чтобы захватить позиции в государстве, установить шпионаж за членами Политбюро, подслушивать, следить, создавать дела, интриговать, и это приведет к плохим последствиям».

Б у л г а н и н. Был такой разговор.

Х р у щ е в. Нельзя допустить это, иначе всем нам гибель. Берия добился при жизни т. Сталина разобщения членов политбюро ЦК. Если разобрать, какие заговоры были раскрыты внутри страны за время деятельности Берии, то, за исключением липовых, дутых, ни одного… Считаю позорным дело с врачами, грузинское. Признаю, что водил притворную дружбу с Берией, но для того, чтобы разоблачить его происки. Он против каждого источал яд. Идет, бывало, с правого бока Маленков, я с левого, что-то обсуждаем, но ничего путного от него не слышали, одни гнусности. Имеем дело с заговорщиком, провокатором.

М о л о т о в. С тех пор как он приехал в Москву, перестали собирать пленумы, съезд затянулся на 13 лет. Переворота он не сделал, но отравлял атмосферу, интриговал. Т. Сталин не всегда ему верил, была допущена слабость и с нашей стороны… Этот человек дышит не нашим духом, он чужой партии, другого корня, антисоветский.

Т е в о с я н (министр металлургической промышленности. — Ю. М.). Мерзавец, возражал, чтобы наряду с именами Маркса, Энгельса, Ленина называли имя Сталина.

М и к о я н. Берии удалось ловко, всеми правдами и неправдами, пробраться в доверие к т. Сталину, стать его главным информатором, особенно в его последние годы, когда тот уже не мог заниматься делами. Было известно, если Берия против решения, оно будет провалено. Прикидывался дружком то одного, то другого. О его интригах я узнал от Серго Орджоникидзе. Он меня спрашивал: «Не понимаю, почему Берия из Тбилиси дает Сталину неправильную информацию и Сталин ему верит». Не оправдываю себя за чересчур мягкое отношение. Кроме интриганства и вероломного натравливания одних на других, главным его оружием было двурушничество. Доверие, каким пользовался у Сталина, высокое положение вызывали большие затруднения, чтобы его распознать. В ходе обсуждения выяснился авантюристический облик, стала явной опасность заговорщической угрозы. Это привело к принятию единодушного решения о полной его изоляции… Он собирался использовать МВД в неблаговидных целях, для борьбы против коллективного руководства, создания культа собственной личности. Говорил, мол, надо восстановить законность, у нас много арестованных, их следует освободить, НКВД сократить, охранников послать на Колыму, а когда дело дошло до работы, поступил наоборот.

М а л ы ш е в (министр танковой промышленности, судостроения. — Ю. М.). Я работал под руководством Берии. Когда шел к нему, не знал, выйду министром или попаду в тюрьму. Стиль руководства у Берии диктаторский.

Ш а т а л и н (секретарь ЦК КПСС. — Ю. М.). Согласен с показаниями начальника охраны Берии полковника Саркисова. Известны многочисленные связи Берии со всевозможными случайными женщинами. Он сожительствовал со студенткой Института иностранных языков Майей, впоследствии она забеременела, сделала аборт. Сожительствовал с 18—20-летней девушкой Лялей, от Берии у нее родился ребенок, с которым она живет на даче начальника управления кадров МВД[79]. Саркисов признался, что, по указанию начальника, вел список женщин, с которыми сожительствовал (смех в зале). Впоследствии список уничтожили, в нем были фамилии, адреса, номера телефонов более 25 женщин. Год назад в результате связей Берии с проститутками он стал сифилитиком.

Б а г и р о в (первый секретарь ЦК Азербайджана. — Ю. М.). Доклады убедительно, с исчерпывающей полнотой раскрыли лицо, подлинные методы вражеской работы международного провокатора, авантюриста большого масштаба. Это хамелеон, злейший враг нашей партии, был настолько хитер и ловок, что я на протяжении тридцати лет его не раскусил. Объясняю это моей излишней доверчивостью, притуплением бдительности к двурушнику и подлецу[80].

Документы Пленума на долгие годы спрятали за семью печатями, в газетах появилась информация об исключении Берии из рядов партии, как врага советского народа, передаче его дела о преступных действиях на рассмотрение Верховного суда СССР. По стране загуляла частушка:

Берия, Берия,

Вышел из доверия,

И товарищ Маленков

Надавал ему пинков.

Никто не сомневался, что разоблачен крупный шпион, по которому давно плачут тюрьма и веревка, считалось, что если в газетах объявлен врагом, значит, виновен. Подписчики Большой советской энциклопедии нашли в очередном томе листок с требованием вырвать страницу со статьей о Берии. Новый Генеральный прокурор за одни сутки подобрал группу следователей, 30 июня возбудил дело, спустя пять дней подписал санкцию на арест Берии, который при ознакомлении с ордером возмутился:

— Запрятали в подвал невиновного! Восемь суток держали за решеткой без предъявления обвинения. Немедленно подаю жалобу на грубое нарушение законов!

Угрозу не исполнил, прекрасно зная, что жалоба ни к чему не приведет, ее даже не зарегистрируют.

4

На первую встречу с важным арестантом Руденко шел, как на праздник, ведь предстояло начать следствие, после завершения которого светило получение улучшенной планировки многометражной квартиры в центре столицы (быть может, в одной из сталинских высоток), награды, главное, повышение личного авторитета в правительственных кругах.

Руденко знал Берию по его портретам, книге о дореволюционном движении на Кавказе. С помощником Цареградским с любопытством рассматривал доставленного из камеры грузного человека с непропорционально большой головой, одетого в побывавшем в употреблении, застиранном солдатском обмундировании с отрезанными пуговицами. Насмотревшись, сказал:

— На основании вскрытых антигосударственных действий, Верховный Совет Союза утвердил Указ о лишении гражданина Берии Л. П. полномочий депутата, всех присвоенных ему наград, снятии с поста министра внутренних дел. Дело будет передано на рассмотрение Верховного суда СССР.

Берия поинтересовался, в чем конкретно обвиняется, и получил ответ:

— В заговорщической деятельности против партии, правительства, государства. Намерены поведать о совершенных преступлениях?

— Преступлений не совершал.

Ответ не удивил Руденко, прокурор был достаточно наслышан о твердом характере подследственного, его упрямстве, умении отстаивать собственную точку зрения.

Цареградский принялся заполнять анкету, задал ряд обязательных вопросов, записал ответы.

— Место рождения?

— Село Мерхеули Сухумского района Грузии.

— Дата рождения?

— 1899 год.

— Образование?

— Строительный техникум.

— Партийность?

Не дожидаясь ответа, Цареградский вывел: «Исключен из рядов КПСС».

— Социальное происхождение?

— Из крестьян.

— Прежде судились?

— Нет.

— Состав семьи?

— Отец умер, мать в Тбилиси, жена Нина Теймуразовна Гегечкори, сын Серго с семьей проживал со мной, еще имею сестру Анну.

Остальные графы в анкете следователь заполнил не спрашивая.

Рост — средний.

Фигура — полная.

Плечи — опущены.

Шея — короткая.

Цвет глаз — карий.

Нос — прямой.

Рот — большой.

Губы — толстые.

Уши — овальные, большие.

Особые приметы — плешивость.

Берия следил, как следователь пишет.

«Предъявили первые обвинения, будут и другие, какие прозвучали в Кремле. Могут обвинить во всех смертных грехах, так сказать, навешать собак… Останься Иосиф жив, не посмели бы тронуть даже пальцем…»

Он лукавил: вождь перед смертью стал крайне недоверчив ко всем в своем окружении, приходилось демонстрировать рабскую преданность до гробовой доски, ненавязчиво напоминать, что каждый властелин имел верного ему вассала — Иван Грозный Малюту Скуратова, Наполеон главного полицейского Фуше, Гитлер Гиммлера, у советского властелина должен быть его единственный в Политбюро земляк. Пугало, что Сталин перестал реагировать на лесть в свой адрес, все дальше отстранял от себя.

«Чтобы не говорили о его скверном характере, не слышал от него грубого слова».

Руденко «обрадовал», что суду предаются и недавние подчиненные Берии, министр государственной безопасности Меркулов, министр внутренних дел Грузии Деканозов, ряд других высокопоставленных сотрудников МВД, МГБ.

«Одного меня судить не решаются, нужна группа, чтоб процесс выглядел внушительно, как было до войны…»

— Уже допрошен ряд свидетелей, другие обвиняемые. Последние вначале не желали признаваться в содеянном, сваливали всю вину на других, в частности на вас как на их непосредственного начальника, но быстро одумались, перестали отрицать неоспоримое. — Руденко налил из графина в стакан воды, но пить не стал. — Начнем с организованной вашими предшественниками, понесшими справедливое возмездие гражданами Ягодой, Ежовым, токсикологической лаборатории по изготовлению и применению сильнодействующих ядов, не оставляющих в организме следов. Лаборатория успешно функционировала и при вас. Проходивший по делу Еврейского антифашистского комитета профессор Майрановский показал, что согласно вашему указанию испытывал получаемые препараты на осужденных. Подтверждаете?

— Подобные опыты проводили до меня, при мне таковых уже не было.

— Имеются документы за вашей подписью с большими списками лиц, подлежащих наказанию по 1-й категории, то есть смерти от ядов.

— За годы руководства наркоматом, затем министерством визировал массу документов, иногда из-за перегруженности работой не вникал в суть.

— Кроме убийств осужденных умертвили жену маршала Кулика, сгноили в тюрьме родственников Орджоникидзе. Могу назвать и другие фамилии погибших согласно вашим приказам. Имеются факты избиений арестованных.

Руденко говорил, не глядя на Берию. Вспомнил об отсутствии у подследственного каких-либо пристрастий — безразличен к крепким напиткам, не курит, не ездит на охоту, ничего не коллекционирует, имеет слабость лишь к женскому полу — не знает меры в овладении понравившихся девушек. Непредсказуем, порой необуздан, все решения принимал, ни с кем не советуясь, требовал точного исполнения своих приказов. Часто взрывался, переходил на крик, ругань. В МВД, Совмине, главках, даже в Политбюро побаивались получившего небывало большую власть. Характеристику дополнил немало лет проработавший с ним бок о бок Всеволод Меркулов, давший нелицеприятную оценку тому, благодаря которому перед войной и с весны 1943-го по март 1946 г. исполнял обязанности наркома государственной безопасности:

Считает всех ниже себя, старался дискредитировать каждого, кто приходился ему не ко двору. Делал подчиненным колкие, грубые замечания, нецензурно ругался. Не упускал случая унизить, делал это ловко, для него было важно выиграть во что бы то ни стало, даже нечестным путем… Накануне похорон Сталина предложил мне отредактировать его речь, на похоронах был весел, шутил, выглядел окрыленным. Это дает основание сделать вывод, что не любил т. Сталина, желал ему смерти, чтобы развернуть преступную деятельность.

Подобные показания о Берии дали и другие арестованные. Руденко не знакомил с ними Лаврентия Павловича, приберегал для нанесения сокрушительного удара, чтобы полностью обезоружить.

— Отчего не вижу своего адвоката? — спросил Берия. — Имею полное право на защитника.

Прокурор напомнил, что на политических процессах присутствие адвокатов исключено, защитников не имели Ежов, Тухачевский, командующие армиями, комбриги, тысячи других подсудимых.

Берия не стал спорить.

«Рано вступать в бой, дождусь открытия суда. Напомню, как развалил скверно пахнущее дело врачей-отравителей, поставил жирный крест на липовом мегрельском деле, освободил массу заключенных, за короткое время исправил ошибки Иосифа. Открою глаза на бездарность, лизоблюдство Хрущева, Ворошилова, прочих, кто смахивал со Сталина пылинки, возвеличивал, воспевал покойника — никого не пощажу!».

Вновь подумал, что останься вождь жив, не позволил бы обидеть, тем более упечь за решетку того, кто назвал его вдохновителем революции в Закавказье, написал книгу. Книга пришлась ее герою по душе, изрек: «Дайлан карги цигни» (очень хорошая книга. — груз.). Угостил хванчкарой, взял с собой в отпуск на озеро Рица, предупредил: «Умерь временно пыл, не перехвали. Пока хватит одной твоей книги. Обещаю стать редактором следующей».

Руденко обратил внимание, что подследственный не слушает его, не ответил на очередной вопрос, и повысил голос:

— Также обвиняетесь в необоснованных арестах без санкций прокурора, расстрелах без вынесения приговоров. Имеются документы за вашей подписью с требованиями очистить Грузию от бывших меньшевиков, их родственников, начиная с дышащих на ладан родителей и кончая внуками.

«Глубоко копают, — опечалился Берия. — Если вытащили на свет мои приказы 30-х годов, найдут и более поздние…» Пожалел, что по примеру Хрущева своевременно не почистил архивы, не уничтожил документы, характеризующие его с неприглядной стороны.

— На одном из протоколов допроса имеется ваша резолюция, она же приказ: «Добиться признания любыми способами, не бояться испачкать рук». На жалобе директора Тбилисского института Маркса — Энгельса — Ленина Бедии о неполучении им гонорара за книгу, написанную за вас, начертали: «Взять в работу, за то, что смеет требовать». Бедию арестовали, судьба его не известна. В распоряжении следствия имеются и другие подобные указания расправляться с неугодными, применять к ним меры физического воздействия. Созданный в Грузии террор перенесли в Москву и на всю территорию страны.

Руденко, не познакомив с названными документами, продолжал:

— Следствие располагает показаниями хорошо известного вам гражданина Шарии[81], он обвиняет вас в бонапартистских, диктаторских замашках, осквернении памяти товарища Сталина — на одном совещании посмели заявить, что МГБ и милиции необходим единый руководитель, имея в виду себя, не должно быть двух руководителей партии и советской власти, хватит одного. На что намекали, утверждая, что вскоре грянут глобальные события, по сравнению с ними, нынешние покажутся мелочными? Имели в виду восстание, свержение власти, уничтожение членов правительства? Зачитывается показание работавшего с вами в Грузии гражданина Мамулова: «Среди сотрудников МВД Берия насаждал мнение, что наше министерство необходимо превратить во второй после Политбюро правительственный центр, прекратить согласовывать с партийными органами свои действия, назначения на руководящие посты».

Закончив зачитывать документ, Руденко вернул его в папку.

— Неопровержимые факты говорят о данном вами приказе подчиненным собирать компромат на видных политических деятелей, искать в их биографиях уязвимые места, которые пригодятся для арестов.

К концу пятого часа допроса прокуpop уступил место за столом Цареградскому. Следователь по особо важным делам приободрился, потер ладонь об ладонь. Не позволяя Берии вступать в споры, даже вставить хотя бы слово, засыпал обвинениями. Вначале ошарашил известием, что гражданка Нина Теймуразовна Гегечкори обвиняется в содействии мужу по организации антисоветского заговора, возрождении в стране капитализма, тесных связях с потенциальными шпионами-иностранцами.

До этой минуты Берия надеялся, что супругу не приплетут к его делу. Забыл, что сам частенько ругал подчиненных за излишнюю возню с ЧСИР — членами семей изменников Родины, СОЭ — социально опасными элементами.

Цареградский «обрадовал», что лишен свободы и главный конструктор засекреченного КБ, доктор технических наук, полковник, сын подследственного, не сообщил, что не тронули невестку — внучка Горького Марфа Максимовна неприкосновенна. Чтобы сломать Нино, сына на ее глазах вывели на инсценированный расстрел во двор Бутырки, где солдаты произвели залп холостыми патронами, мать лишилась чувств. Но следователь об этом также умолчал.

— Что с внучками? Как понимаете, они мне не безразличны, — спросил Берия, и получил ответ:

— На свободе — мы не звери, не лишены чувства сострадания. Примите совет, перестаньте затягивать следствие, увиливать. Вашу преступную деятельность подтвердили все без исключения проходящие по делу, в их числе гражданин Гоглидзе.

— Каким способом получили нужные показания? Угрозами, обещанием сохранить жизнь, получить щадящий приговор?

— Гоглидзе ходил в ваших первых заместителях, был доверенным лицом, за его услужливость повысили до генерал-полковника, представляли к правительственным наградам, выписывали крупные премии. Рассказанное им о вас не нуждается в проверке. — Следователь зачитал фрагмент показаний: — «Берия неоднократно давал указания не церемониться с арестованными, не жалеть кулаков». — Цареградский пропустил несколько абзацев и зачитал далее: — «Берия говорил: «Набейте как следует ему морду, возьмите в тиски, чтоб ни охнул, ни вздохнул, выложил все, что скрывает». Арестованных не просто избивали, а пытали своеобразным способом — запирали зимой в неотапливаемую камеру, пол посыпали льдом, заталкивали на сутки в бокс, где невозможно шелохнуться.

Тише, нежели прежде, Берия ответил:

— Все это несусветная чушь! Мои руки и совесть стерильно чисты. Не удастся навесить высосанные из пальца обвинения.

Цареградский осуждающе покачал головой.

— Глупо отрицать явное, суд воздаст по заслугам, ответите по всей строгости закона.

5

Предъявленное для ознакомления показание свидетеля заставило задохнуться, на какое-то время забыть, где находится.

Писала Ляля, тут не было никаких сомнений, ее почерк узнал бы сразу среди сотни других, ни с кем не спутал.

«И бедняжку принудили оболгать меня! Мало обвинять в измене Родине, шпионаже, добавили соблазнение малолетней, изнасилование!».

Детским почерком Валентина Дроздова написала на имя Генерального прокурора СССР.

Хочу просить Вас учесть злодеяние, которое совершил Берия 4 года тому назад надо мной. Только теперь узнала лицо этого чудовища. Однажды шла по М. Никитской, из машины вышел старик в пенсне, с ним полковник в форме МГБ. Старик стал меня рассматривать, я испугалась, убежала. На следующий день пришел полковник, оказавшийся Саркисовым. Обманным способом увел меня в дом, стал говорить, что понравилась его товарищу, он добрый, очень большой работник, любящий детей, поможет спасти больную маму от смерти. Пришел старик в пенсне, т. е. Берия, очень ласково поздоровался, попросил не плакать, маму вылечат. Я поверила, что это добрый человек. Мне было 16 лет, я училась в 7-м классе. Потом Берия схватил меня, отнес в спальню и изнасиловал. Трудно описать состояние после случившегося. Три дня меня не выпускали. Враг народа Берия разоблачен, он лишил меня радости детства, юности, всего хорошего в жизни советской молодежи. Прошу Вас учесть при разборе всех его злодеяний моральный облик развратника, растлителя детей.

Прочитанное ошеломило. На душе стало гадко, особенно от строк о насильственном удержании Ляли на трое суток.

«Мы любим друг друга, трудно сказать, кто сильнее. После первого свидания сама не пожелала вернуться домой, было ей не шестнадцать, а почти девятнадцать, училась не в седьмом классе, а в институте. С ней помолодел на четверть века, чувствовал себя на седьмом небе от нахлынувшего счастья, когда взял на руки дочь. Были настоящей, пусть неофициальной семьей. О Ляле и ребенке знали в Президиуме, министерстве, Политбюро, и никто не осуждал…»

Реакция подследственного на заявление потерпевшей обрадовала следователя, но возникло опасение, что Берия, возмущенный прочитанным, станет агрессивным, неуправляемым или замкнется в себе, из него станет невозможным вытянуть ни слова.

Лаврентий Павлович перечитал строки дорогой ему женщины.

«Писала под диктовку, все слова чужие, Ляле не принадлежат… Не могла попасть в особняк на Малой Никитской, где постоянно проживает с семьей Серго, гостит Нино — было бы неосмотрительно приводить девушку себе в дом…»

Стало противно держать в руках гнусную ложь, и заявление вернулось к Цареградскому.

Признание гражданки Дроздовой подтвердил и существенно дополнил Рафаэл Саркисов[82]. Цареградский зачитал несколько абзацев показаний:

Будучи приближенным к Берии, хорошо знал его личную жизнь. Могу охарактеризовать, как развратную. Известны многочисленные его связи со случайными женщинами. Через некую Субботину познакомил с ее подругой, работавшей в Доме моделей манекенщицей, женой военного атташе, таким образом был превращен им в сводника. Берия сожительствовал со студенткой Института иностранных языков, впоследствии она забеременела, сделала аборт. В Тбилиси сошелся с гражданкой Максимашвили, родившей от него ребенка, которого, по его указанию, сдали в детский дом. Мне известно, что имел интимную связь с женой Героя Советского Союза (ее телефон 18-72-55). По его указанию исправно вел список женщин, с которыми он сожительствовал, впоследствии список уничтожил. Год назад его жена сказала, что в результате неразборчивых связей муж заболел сифилисом…

Показания Берия выслушал спокойно — после заявления Ляли поклеп близкого сотрудника не удивил.

«Как у Рафаэла не отсохла рука писать подобное? Мало назвал соблазненных, мог увеличить цифру до тысячи… В Лялином заявлении много нестыковок, нет положенной регистрации документа с печатью, пишет о четырехлетней давности, что проверить нельзя. Бедняжку вынудили лгать. Кто диктовал, не Руденко ли, послушно исполняющий приказы сверху?».

Он не знал, что будет сражен на суде выступлением Ляли, которая слово в слово повторит написанное, показание дополнит ее мать.

Я дала Берии пощечину за чудовищное преступление, сказала, что напишу Сталину о совершенном им с дочерью, но он ответил, что жалоба вернется к нему. Тогда обещала пожаловаться сыну Сталина, в ответ услышала, что тот пьяница, его не допускают к отцу.

Допрос вновь закончился перед рассветом. Возвращаясь в камеру, Берия решил впредь быть сдержанным, показывать зубы и когти лишь при дичайших обвинениях, какими являются шпионаж, подготовка государственного переворота, желание расчленить страну, сделать ее капиталистической, колонией западных государств…

6 После бессонной ночи не мог сомкнуть глаз. Словно в пасьянсе раскладывал обвинения, разбивал ложные, соглашался с неоспоримыми. Потребовал письменные принадлежности, несмотря на то, что не получил ответ на первое послание, вновь стал писать Маленкову.

«Его испугала перспектива не только потерять тепленькое местечко, а и оказаться арестованным, что я непременно сделал бы, но он с его окружением опередил. Не буду просить немедленного освобождения, замены тюрьмы домашним арестом. Призову к проявлению сочувствия».

Дорогой Георгий! Из той большой критики на Президиуме сделал для себя выводы, чтобы вновь стать полезным коллективу. Но ЦК решил иначе. Всегда был беспредельно предан партии Ленина — Сталина, своей Родине, активен в работе в Грузии, в Закавказье, в Москве, в МВД, Совете Министров CCCP, вновь в МВД. Всего себя отдавал работе, старался подбирать кадры по деловым качествам, принципиальных, преданных партии. Это же относилось к Специальному комитету, Первому и Второму главным управлениям, занимающимся атомными делами, управляемыми снарядами. Прошу простить, если что было не так за 15 лет большой и напряженной работы…

По сравнению с первым новое письмо получилось многословным, но это не смутило, верил, что Маленков познакомит с посланием соратников.

Подверг свои действия суровой критике, крепко осуждаю себя. В числе других товарищей энергично взялся за работу с единственной мыслью, сделать все возможное, поддержать делами новое руководство ЦК и Правительства. Внес, по совету т. Хрущева Н. С., ряд заслуживающих внимания политических практических предложений по реабилитации врачей, арестованных по так называемому мегрельскому делу в Грузии, возвращении неправильно высланных, ликвидации паспортного режима, исправлению искривлений линии партии в национальной политике, карательных мероприятий в Литовской ССР, Западной Украине и Белоруссии. Поведение мое на заседании Президиума ЦК и Совмина часто было недопустимым, вносило нервозность, иногда доходило до грубости и наглости с моей стороны, тут, безусловно, виноват и заслуживаю всякого осуждения. В отношении товарищей, с которыми работал, всегда старался быть принципиальным, требовательным, чтобы порученные им дела выполнялись, как требуют интересы партии. Кроме помощи руководящим товарищам в МВД, требований лучше организовать борьбу с врагами Советского государства как внутри страны, так и вне ее, у меня ничего не было. Все ценное в моей жизни связано с совместной работой с тобой, с 1938 г. по наведению порядка в МВД, приему и сдаче дел, укреплению кадрами, напряженной работе во время войны в Государственном Комитете Обороны, когда тебе поручили организовывать выпуск самолетов и моторов, а мне вооружение. Позже совместная работа в оперативном бюро Совнаркома СССР по организации народного хозяйства, что сплотило нас…

Подумал, Маленкову будет приятно узнать, что его деятельность в прошлом не забыта, с удовольствием прочитает хвалебную оценку своей работы, следует только не переборщить, впрочем, сладкое сладким не испортить.

Особо должен отметить нашу совместную, активную, многолетнюю работу по созданию атомного оружия, управляемых снарядов по системе «Комета», «Беркут». Никогда не забывал твое товарищеское отношение ко мне, когда вылетел в 1948 г. в район Семипалатинска Казахской ССР, где успешно завершилось испытание атомного оружия…

Рука онемела, но продолжил лить на бумагу елей.

У меня всегда была потребность с тобой советоваться. Видел в твоем лице старшего, опытного партийного деятеля большого масштаба, талантливого, энергичного и неукротимого, прекрасного друга. И когда не стало товарища Сталина, не задумываясь назвал тебя председателем правительства. В дальнейшем убедился, что именно ты успешно поведешь правительство вместе с руководящим коллективом.

Подумал, что нельзя превозносить одного Маленкова, следует упомянуть и тех, кто окружает Георгия. Начал со старейшего в Президиуме многолетнего члена партии Молотова.

Вячеслав Михайлович! У меня всегда было прекрасное отношение к Вам, высоко ценил, считал верным учеником Ленина, соратником Сталина, вторым лицом в государстве. Если спросить мою семью о Вас, скажут много хорошего. Не знаю ни одного случая, чтобы меня можно было упрекнуть в плохом отношении к Вам. Не раз говорил, что тот, кто ссорит Молотова со Сталиным, совершает чудовищное преступление. Очень часто т. Сталин называл сводниками Г. М. Маленкова, меня, Вас и Микояна.

Не заметил ошибку-описку, назвав соратников сводниками, и обратился к Ворошилову:

Климент Ефремович! В начале войны т. Сталин сильно обругал меня, назвал политическим трусом, когда я предложил в тяжелые времена назначить вас и Буденного командующими фронтами, а чуть позже назначения провел. Часто говорил с товарищами о необходимости назначить вас председателем Президиума Верховного Совета, и только теперь это проведено.

К Хрущеву обратился запанибратски на «ты», считая, что это не станет шокировать Никиту, напомнит об их дружески отношениях:

Никита! Если не считать последнего случая на Президиуме ЦК, где ты меня крепко и гневно ругал, с чем полностью согласен, мы всегда были большими друзьями. Гордился, что ты прекрасный большевик и прекрасный товарищ, что говорил и т. Сталин. Твоим отношением дорожил…

Не каялся, ничего для себя не просил, тем более не вымаливал, не сваливал совершенные ошибки на обстоятельства, вынужденное исполнение приказов — не уточнил чьих.

«Если обвинят в расстрелах в начале войны в Орловском централе контриков во главе с эсеркой Марией Спиридоновой, отвечу, что это было необходимо, иначе неудержимо наступающие немцы могли освободить арестованных, сделать их знаменем в антисоветской пропаганде. А напомнят про депортацию малых народов Кавказа, Крыма — айсор, турок-месхитинцев, сошлюсь на Сталина, потребовавшего не чесаться с выселением».

Радовало, что не вспоминают о расстреле перед войной беженцев из оккупированной Польши, не упоминают тайный вывоз из Вены Рауля Валенберга, занимавшегося спасением из концлагерей евреев, — похищение видного дипломата наделало в Европе немало шума, пришлось выкручиваться, лгать, что к пропаже шведа не имеем отношения…

Настала очередь обратиться к Кагановичу и Микояну:

Лазарь Моисеевич и Анастас Иванович! Вы оба знаете меня давно, всегда видел с вашей стороны принципиальное отношение, помощь в работе, дружбу.

Нельзя было обойти менее крупных личностей, таких как Первухин и Сабуров[83]:

Товарищи Первухин и Сабуров говорили, что у меня было привилеированное положение при жизни Сталина, действительно, когда работал в Грузии, вождь и ЦК поддерживали меня.

В последнем абзаце обратился ко всем в Политбюро:

Пошлите на любую, самую маленькую работу, со всей энергией буду трудиться в любом крае, колхозе, на стройке. Умоляю, не лишайте быть активным строителем на любом маленьком участке нашей славной Родины, убедитесь, что через 2–3 года крепко исправлюсь, буду вам полезен.

Непроизвольно повторил фразы из письма Бухарина, пытавшегося перед вынесением приговора вымолить у Сталина прощение, забыл, что вождь не прореагировал на послание. Прочитал написанное, вычеркнул несколько слов и снова обратился к Маленкову:

Дорогой Георгий! Прошу простить. Я хотел делать лучше в пределах своих возможностей.

Расписался и сделал приписку:

Прошу извинить, что пишу не совсем связно в силу своего состояния, из-за слабости света и отсутствия очков.

Отдал письмо охраннику. От сознания хорошо выполненной работы почувствовал удовлетворение.

«Теперь, без всякого сомнения, освободят. Посчитают, что достаточно наказан за попытку претендовать на занятие главного в руководстве страной поста».

На новом допросе поинтересовался ответом на свое послание и услышал:

— Те, к кому обращались, считают ниже своего достоинства вступать в переписку с врагом народа, заговорщиком.

Берия внутренне сжался.

«Знают, что мне известна их подноготная, тщательно скрываемое. Желают заткнуть рот, чтобы не посмел выложить о них правду».

Вновь попытался докричаться до сильных мира сего. В новом письме промолчал о своих заслугах, дружбе с теми, от которых теперь зависела жизнь. Очередное послание стало криком души тонущего, судорожно хватающегося за соломинку, чтобы не пойти ко дну. На этот раз обратился не к кому-либо конкретно, а ко всем в Политбюро.

Со мной хотят расправиться без суда и следствия, умоляю не допустить это, прошу немедленно вмешаться, иначе будет поздно. Настоятельно умоляю назначить самую ответственную, строгую комиссию для тщательного расследования моего дела. Зачем посадили в подвал? Умоляю вмешаться, и убедитесь, что абсолютно чист, честен… Кроме укрепления мощи страны, единства великой партии не имел других мыслей. Свой ЦК и свое Правительство любил, поддерживал. Верю, все обвинения будут сняты. Что за спешка, притом подозрительная? Разве будет плохо, если реабилитируют?

Не терял надежду, что новое письмо приведет к желаемому результату, и не мог знать, что послание не только не поможет обрести свободу, а, наоборот, возмутит членов Политбюро, ЦК. Хрущев предложит, и его единогласно поддержат, больше не давать арестованному бумагу, письменные принадлежности:

«Нечего отнимать у нас время всякими писульками врага».

Лаврентий Павлович успокаивал себя тем, что верные друзья, которые не жалея рук аплодировали ему на собраниях, выбирали на банкетах тамадой, называли великим, восторгались его умом, организаторскими способностями, не бросят в беде, придут на помощь.

«Они многим, если не всем, обязаны мне, особенно Молотов, которому вернул его Полину. На добро ответят добром. Не посмеют недругам расправиться без суда — сейчас не довоенное время».

7

Следствие шло и в воскресные, и праздничные дни. Были выслушаны свидетели, проведены очные ставки с проходящими по делу министром государственной безопасности Грузии А. Рапавой, его заместителями Г. Церетели, Н. Рухадзе[84], генералом армии В. Меркуловым, начальником управления МВД генерал-полковником С. Гоглидзе, первым заместителем Берии генерал-полковником Б. Кобуловым, министром МВД Грузии В. Деканозовым, министром МВД Украины П. Мешиком, начальником следственной части по особо важным делам генерал-лейтенантом Л. Влодзимирским.

Уголовное дело росло, вскоре составило 39 томов и 4 из архива ЦК партии. Вышел указ о порядке и месте проведения процесса, в судебном разбирательстве исключалось: участие у подсудимых адвокатов, обжалование приговора, подача ходатайств о помиловании или снижении наказания. Процедуру Особого судебного присутствия разработали в 1934 г. после убийства Кирова. В составе суда (маршал И. Конев, генерал армии К. Москаленко, представители партии Н. Михайлов, профсоюзов Н. Шверник, М. Кучава, Министерства юстиции К. Лунев, Московского городского суда Л. Громов) лишь двое были профессиональными юристами. Несмотря на то что до ареста все подсудимые имели высокие воинские звания, в члены суда не вошел никто из Военной коллегии.

На полуночные встречи со следственной группой Берия приходил, как на бой. Отмел обвинения в моральном разложении, совращении, изнасиловании женщин, в их числе несовершеннолетних, раздачи любовницам государственных квартир, дач. Заявил, что все названные гражданки, за исключением Дроздовой, были секретными сотрудницами органов. Обладая прекрасно развитой интуицией, хитростью, очарованием, присущими женскому полу, они влезали в доверие к потенциальным врагам, влюбляли их в себя, и те, расслабленные после любовных утех, выбалтывали служебные тайны. Не согласился с обвинением о многолетнем сотрудничестве с зарубежными спецслужбами, получении от них крупных сумм за продажу военных тайн.

— Если бы подобное произошло, мы проиграли бы Отечественную. Имей германский абвер своим агентом меня, члена Госкомитета Обороны, враги с минимальными потерями захватили бы Ленинград с Москвой, Кавказ с лакомой для них нефтью, дошли до Тихого океана. Вынужден напомнить, что руководимые мной разведка и контрразведка предотвратили много вражеских операций, успешно действовали в тылу немцев, проникли в СД, в гестапо, не позволили устранить «Большую тройку» на конференции в Тегеране, своевременно информировали Генштаб о стратегических планах вермахта. Именно чекисты после войны добыли в американской атомной промышленности сведения о производстве бомб. В результате Союз стал обладать сверхмощным оружием. Повторяю: будь Генеральный комиссар внутренних дел, затем маршал, Герой, глава МГБ шпионом, наша страна превратилась бы в колонию Третьего рейха, исчезла со всех карт как самостоятельное государство. Обвинения притянуты за уши. Признаю лишь досадные перегибы в выселении народов Кавказа, подавлении в лагерях бунтов, но на эти акции получал добро вождя. Согласен, что порой был груб, но за вспыльчивость не судят, как и за чрезмерную любовь к прекрасной половине человечества. Обвинения сочинили мои злейшие враги, которых испугала перспектива увидеть меня у штурвала власти.

Подумал, что недругов очень устроила бы его преждевременная смерть, как произошло со Сталиным, не страдавшим гипертонией, атеросклерозом сосудов головного мозга, тем не менее скончавшимся буквально за несколько дней. Сознавал, что если станет грубить, с ним тихо расправятся, задушат во время сна подушкой, в печати сообщат, будто был сердечником, не жильцом на свете, и народ поверит, как слепо верит всему напечатанному в газетах, произнесенному по радио или с трибуны.

С грустью вспомнил, каким гоголем ходил после внесения гроба с телом усопшего Иосифа в Мавзолей к мумии Ленина.

«Я процарствовал всего сто дней, но и за этот недолгий срок сделал довольно много, на что другим понадобились годы. Прекратил дело врачей, липовый мегрельский заговор, выпустил из лагерей свыше миллиона имевших срок до пяти лет, привлек к ответственности виновных в гибели Михоэлса[85], запретил применять любые пытки во время следствий, ограничил права внесудебного Особого совещания, заморозил нерентабельные, бесперспективные строительства каналов, туннеля под Татарским проливом, прокладку дороги на Игарку — всего не перечесть…»

Не хотел себя чувствовать связанным по рукам и ногам, с забитым кляпом ртом, был готов в любую минуту пойти в наступление, нанести ответные удары. На очных ставках с трудом сдерживал возмущение, когда недавние ближайшие сотрудники лили на него ушаты помоев. Генералы, руководители крупных подразделений в союзных и республиканских министерствах прятали глаза, заученно называли бывшего начальника деспотом, мстительным диктатором, вероломным, требовавшим использовать провокации, фальсифицировать документы, силой добиваться признаний, не жалеть на допросах кулаков и ног. Было неимоверно тошно слушать из уст клявшихся в верности вчерашних подчиненных:

Берия крайне жесток, в Грузии отправлял за решетку или на расстрел всех, не согласных с его действиями, методами, знающих его черное прошлое.

Под черным прошлым имелись в виду сотрудничество с мусаватистской контрразведкой, выдача врагам большевистского подполья.

Неоднократно отдавал приказы на аресты руководящих лиц, хотя для этого не было оснований, компрометирующих материалов. На допросах зверски избивал арестованных, считал их до суда виновными. Наиболее ценное из конфискованного при обысках присваивал, остатки передавал для реализации по низким ценам в спецторг НКВД…

Услышав подобное, терял выдержку, разбрызгивая слюну, доказывал абсурдность показаний. Не в силах успокоиться, заявил, что все без исключения аресты видных деятелей партии, правительств Абхазии, Аджарии (тогда Аджаристана), Осетии проводились исключительно согласно устным приказам Сталина, который не желал оставлять потомкам в архивах следы своих расправ с неугодными. Отмел обвинение в сотрудничестве с мусаватистами, на службу к ним пошел по заданию большевистского подполья, чтобы предупреждать товарищей о намечающихся облавах, арестах. Что касается жестокости, то это была обычная требовательность к подчиненным. В ответ на жаркую речь получил оригиналы собственных приказов с фразами: «В расход сволочей. Нечего церемониться, пусть не коптят небо». Заявил, что данные слова принадлежат Сталину, он лишь процитировал их, подобные резолюции ставили все без исключения члены Президиума ЦК, Политбюро, добавляя в адрес подлежащих уничтожению площадные ругательства.

Упомянув вновь вождя, вспомнил, как для завоевания у него полного доверия приставил к его матери приживалку, поселил во Дворце наместника Кавказа графа Воронцова (в советское время Дом пионеров), организовал в Гори музей Coco Джугашвили — над лачугой, где родился вождь, возвели мраморный шатер. Все это помогло переводу в столицу, получению должности заместителя Ежова, затем начальника союзного НКВД. Первым делом пристроил родную сестру кухаркой в загородный дом Сталина, что позволило приезжать в любое время, быть в курсе разговоров Хозяина.

На очередной очной ставке Гоглидзе, дополнив показания, сообщил, что бывший начальник с лисьей хитростью, змеиной изворотливостью влез в душу Сталина, стал его советчиком, нашептывал, кого следует убрать, кого повысить, заботился о возвеличии личного авторитета, карьерном росте.

Берия до боли крепко сжал кулаки.

«Маймуна! (обезьяна. — груз.). У самого рыльце в пуху! Стоит потрясти как следует, и на свет явится такое, что волосы встанут дыбом. Прав лишь в одном: я был самым доверенным лицом вождя, ездил с ним не только на курорты, а и на международные конференции, начиная с Тегеранской и кончая Берлинской. Умело скрывал ото всех, что боюсь его гнева, стоит оступиться, повторю участь Ягоды, Ежова…»

Заскрипел зубами, втянул голову в плечи.

«И этот вешает на меня собак, обвиняет во всех смертных грехах. Слишком поздно узнал, что на самом деле представляют из себя так называемые «верные друзья». Верну власть и немедленно разжалую Гоглидзе и подобных ему хамелеонов в рядовые, выгоню из органов в три счета, переодену в робу зэка, отправлю к черту на кулички. Курили фимиам, превозносили до небес, пели до хрипоты здравицу, а сейчас втаптывают в грязь».

Когда Гоглидзе увели, поинтересовался у следователя судьбой жены.

«Хотя давно не поддерживаю с Нино супружеских отношений, пусть считают отличным семьянином».

Руденко пропустил вопрос мимо ушей, продолжал перебирать в папке бумаги.

«Нино давно вычеркнула меня из своей жизни — гордость, княжеская кровь не позволили простить измены, тем более рождение на стороне дочери. А Серго с женой, без сомнения, волнуются, где я, что со мной…»

От размышлений о семье перекинулся к более важному.

«Хрущев с Маленковым не могли допустить, чтоб кресло покойного снова занял грузин. Не успело тело Иосифа остынуть, бросились с поспешностью делить теплые местечки. Напрасно повел себя слишком смело, не подумал о последствиях, не распознал, кто стоит рядом со мной и кто прокрался за спину, чтобы нанести удар исподтишка…»

Потряс головой, чтобы сбросить все печальное, даже страшное и вновь подумал о Сталине:

«Не имел достаточно времени для расследования истинной причины его смерти. Диагноз «инсульт» вызывает большие сомнения, есть вероятность, что помогли уйти из жизни — сделали инъекцию в вену, подсунули таблетку. Незадолго до кончины сильно перенервничал, когда доложили, что сыграл в ящик комендант Кремля генерал Костынкин. Прежде ничья смерть для него не являлась трагедией, после известия о гибели в немецком плену Якова, на лице не дрогнул ни один мускул… Перед тем как положить в хрустальный саркофаг, следовало провести эксгумацию трупа…»

8

Для весьма секретного разговора, чтобы избежать подслушивания, Хрущев, Маленков и Молотов выбрали Тайницкий сад Кремля.

Х р у щ е в. Нельзя допустить, чтобы в стране даже отдельные люди встретили приговор в штыки, встали на защиту обвиняемых — не будем исключать подобное, хотя это маловероятно. Дадим в печати мелким шрифтом короткую статейку в десять строк. Если бы своевременно избавились от Лаврентия, сейчас не ломали головы, кого назначить судьями, когда начать процесс.

М о л о т о в. Он не может пропасть бесследно, довольно важная птица, известен чуть ли не каждому, начиная со школьников.

М а л е н к о в. Отступать поздно, следует довести дело до логического конца. Знаю исполнительных, опытных юристов, которые не подведут, проведут суд без сучка и задоринки.

Х р у щ е в. Ныне не сталинское время, но суд будет вновь закрытым, без любопытной публики, так сказать общественности, тем более без представителей прессы. Конечно, было бы лучше не арестовывать и просто задушить гадину, в некрологе написать, что не выдержало сердце, устроить пышные похороны, урну с прахом запрятать в Кремлевской стене, и дело с концом.

М а л е н к о в. Он недостоин лежать даже в земле, тем более оказаться по соседству с известными личностями.

М о л о т о в. Все помнят, как нес гроб Иосифа, первым выступил на похоронах. Вопрос, не где захоронить, а как изъять из жизни без лишнего шума, чтобы страна встретила приговор с удовлетворением?

X р у щ е в. Если объявим шпионом, многие не поверят, зная, что он руководил поимкой шпионов. Сколько времени просиживал штаны в НКВД?

М о л о т о в. Много. Начал с ответственного секретаря «чрезвычайки» в Баку, был зампредом Закавказского ГПУ.

Х р у щ е в. Не забуду, каким гоголем, задрав нос, ходил после кончины Иосифа. Нас считал мелкими сошками. Радовался, что оказался в двух шагах от вершины власти. Закружилась голова, возомнил себя новым вождем, развернул небывалую деятельность, запретил носить на демонстрациях наши портреты, дескать, это несовместимый с коммунистическими принципами культ личности. Интриган высшей пробы. Опоздай с арестом, упрятал бы за решетку нас. Страшно подумать, что могло произойти, успей он поднять войска.

М о л о т о в. Сидели бы сейчас в Лефортовской, хлебали баланду.

Х р у щ е в. Следует в его деле поставить точку. Опасен даже лишенный свободы.

М о л о т о в. Не сгущай краски, сбежать не сможет.

М а л е н к о в. Спокойно вздохнем лишь после исполнения приговора.

Х р у щ е в. На обыске набралось одиннадцать мешков документов, среди них компромат на каждого из нас. Мало обвинить в шпионаже, предательстве, добавим бытовую распущенность, соблазнение малолетних.

М о л о т о в. Необходимо изъять из протоколов следствия и суда все лишнее, что не следует знать потомкам[86].

М а л е н к о в. Кто станет рулить процессом? Предлагаю маршала Конева — прекрасно зарекомендовал себя при командовании фронтами в войне, руководстве войсками Варшавского Договора, Группой наших войск в Германии.

Х р у щ е в. Согласен, не подведет, обязан нам многим — в сорок втором за хаотичное отступление понизили в звании, от ареста спас Жуков, взял к себе замом, нa недавних похоронах доверили нести подушечку с орденами покойного.

М а л е н к о в. Груб, типичный солдафон.

Х р у щ е в. Это не помеха, а даже лучше — в точности выполнит все полученные инструкции.

М о л о т о в. Не советую делать из Лаврентия «Синюю бороду», полового гиганта, акцентировать внимание на его личной жизни, вернее, внебрачных связях.

X р у щ е в. Ошибаешься, это обвинение будет понятно и возмутит каждого гражданина, клеймо развратника усилит его вину.

9

Со дня ареста он не имел прогулок на свежем воздухе, не получал с воли продуктовых передач, не было и свиданий с близкими родственниками. Почти полгода не читал газет, не слышал передач радио, не имел понятия, как в стране восприняли его арест.

На очередном допросе пожаловался, что его не пожелал выслушать ни один член Политбюро, ЦК, не имеет адвоката, что является грубейшим нарушением закона.

— Также кормят из рук вон плохо, пища отвратительная. По этой причине в знак протеста объявляю голодовку.

Заявление не испугало Руденко.

— Будем кормить насильно с помощью зонда, процедура весьма болезненная.

Протест продлился день, вечером Берия с жадностью набросился на перловую кашу, прежде с трудом лезшую в горло, прозванную на флоте «шрапнелью», попросил добавку. Ha допросе завел разговор о своей личной жизни:

— Признаюсь, что имел любовниц, но их было ничуть не больше, чем у других. Все любовные связи проходили исключительно по согласию обеих сторон. Последние годы хранил верность Дроздовой, родившей мне дочь. Не был насильником, тем более садистом, совратителем малолетних.

Руденко обещал вызвать на суд Дроздову, чтобы та подтвердила свои письменные показания, что обрадовало Берию.

«Процесс состоится! He задушат в камере, не застрелят при попытке к бегству. На публике, в присутствии представителей массовой информации от обвинений не оставлю камня на камне!».

Прекрасно понимал, что судьи с прокурором — пешки в игре, станут послушно действовать по подсказке Кремля.

«Буду до суда сдерживать эмоции — если продолжу огрызаться, грубить, упрячут в шкаф, где невозможно пошевелиться. Замучают бессонницей, поставят на сутки в «стойку», узнаю силу дубинки, кулаков».

Руденко вернул к реальности.

— Обыски особняка и дачи выявили несколько тысяч рублей, иностранную валюту, облигации 3-процентного займа, много золотых изделий, живописные полотна, холодное оружие прошлого века. Где наворовали?

Берия ответил, что советские дензнаки получил в виде зарплаты, премий, в том числе Сталинских, валюта предназначалась для оплаты зарубежной агентуры, ювелирные безделушки принадлежат жене и невестке, старинное оружие, картины подарили сослуживцы.

Руденко не поверил:

— Деньги не включали на обысках в протоколы изъятия, присвоены и взяты из Спецхрана изделия из драгметалла, из Германии, Австрии привезены картины — на всех стоят штампы музеев.

Следующие вопросы касались массовых арестов — лишь в одном 1937 г. свободы лишились около миллиона, в следующем цифра была чуть меньше, под расстрел попадали чуть ли не ежедневно десятки, а то и тысячи.

Берия не подтвердил своих санкций на проведение казней. На другие обвинения ответил уклончиво. Радовался, что не затрагивают свертывания в Третьем рейхе перед войной контрразведывательной работы в связи с заключением договора с Германией о дружбе, взаимовыгодной торговли: на поступающих из стран Европы донесениях об усиленной подготовке вермахта к войне на Востоке оставлял резолюции: «Полнейшая чушь!», «Строго спросить с провокаторов за дезу». Радиограммы из Токио от Рамзая[87] и из Берлина от группы антифашистов[88] о стягивании Германией войск к границам СССР назвал ложными, провокаторскими. За сутки до вероломного нападения на совещании заявил: «Отдельные сотрудники-нелегалы за кордоном смеют сеять преступную панику, желают столкнуть нас лбами с Германией, за что понесут наказание». На счастье Берии, следствие не имело понятия о многих сторонах его деятельности, в том числе приказе Сталина на третий день Отечественной срочно связаться с высшим командованием вермахта, предложить, точнее, попросить приостановить наступление, за это отдать Прибалтику, часть Украины, Бессарабию, Букавину, вернуть союзнице Германии Финляндии Карельский перешеек. Когда стал связываться с болгарским послом в Москве, чтобы тот помог встретиться с фон Шеленбергом[89], вождь отменил приказ.

«Несказанно повезло, что тайные переговоры не состоялись, иначе бы сейчас обвинили в потворстве оккупантам, что куда страшнее бытового разложения», — подумал Лаврентий Павлович.

10

Комендант штаба ПВО Хижняк внимал Москаленко. Генерал говорил по-военному короткими, рублеными фразами:

— Глаз с него не спускать. Еще тот гусь. Можно ожидать любой каверзы. Задача — не допустить, чтобы наложил на себя руки, совершил членовредительство. Бритву не давать, брить станешь ты.

Хижняк слушал и хмурился.

«Активного участника Отечественной делают обычным тюремщиком. Поручение унизительно для майора внутренних войск…»

Генерал продолжал инструктировать:

— В камере дежурить по очереди со сменщиком.

Получив разрешение быть свободным, Хижняк отправился к важному подопечному. По пути в подвал стал вспоминать, когда и где впервые увидел разжалованного маршала.

«Дело было на траурном митинге прощания со Сталиным. Я имел приказ следить на площади за порядком. Он стоял на трибуне Мавзолея, на брови надвинута шляпа, уши топорщатся, глаза блестят, точно у сыча ночью. Речь толкал с грузинским акцентом…».

Вошел в камеру, уставился на Берию, который выглядел совсем не браво — лицо одутловатое, щеки отвисли, под глазами мешки, нос как у хищной птицы.

— Имеются просьбы?

Берия скривил губы.

— Жалоб предостаточно. Камера тесная, нет окна. Ночью не гасят свет. Еда пресная, чай — помои. Требую…

Хижняк перебил:

— Можете просить, но не требовать. Вы не в санатории с усиленным питанием, номером люкс с видом на море. Ешьте что дают. Метража комнаты вполне хватает для проживания одному. Свет горит постоянно согласно инструкции.

Хижняк поставил в центре камеры принесенный стул, уселся, заложил ногу за ногу.

— Мы не знакомы, — напомнил Берия. — Как прикажете величать?

— Майором, гражданином майором. — Хижняк уставился взглядом в стену, давая понять, что не расположен вести беседу, но заключенный это не понял, засыпал вопросами:

— Какая стоит погода? Льют дожди или посыпал первый снег? Нельзя ли получать еду из ближайшего ресторана за мои деньги, которые изъяли при аресте?

Хижняк не ответил, пропустил мимо ушей и другие вопросы. Когда захотелось курить, достал из портсигара папиросу, но не стал нарушать запрет на курение на посту, вдохнул запах табака. Пожалел, что нельзя похвастаться дома жене, в чьем обществе провел дежурство — не поверит, что был приставлен к всесильному до ареста маршалу, способному любого скрутить в бараний рог. Вечером сдал пост конопатому младшему лейтенанту, готовому также пресечь любую попытку арестанта разбить голову о стену, проткнуть горло вилкой, тем самым избежать суда.

Утром следующего дня Хижняк вернулся в камеру, молча просидел положенные часы.

— Когда ожидается суд? — не выдержал Берия. — Почему тянут с его открытием?

Хижняк остался нем. После дежурства получил приказ съездить в особняк на углу Качалова и Малой Никитской, привезти подследственному его цивильную одежду. В опустевшем доме отыскал гардеробную с платяными шкафами. При виде парадного мундира с золотыми погонами усмехнулся. Снял с плечиков-вешалки серый костюм, достал с полки свежую сорочку, из ящика туфли. В гарнизонной гауптвахте отдал все Берии, приказал переодеться. Лаврентий Павлович с несвойственной ему поспешностью сбросил осточертевшее тюремное одеяние, облачился в костюм, пошитый лучшим в столице портным, почувствовал себя уверенней.

«На суде, перед вершителями закона, репортерами, фото- и кинооператорами должен выглядеть опрятным… Наплевать, что сильно похудел после ареста и одежда сидит мешковато… Костюм не помят, не требует глажки, как и рубашка… Нет галстука, шнурков на туфлях, поясного ремня, все это получу перед тем, как сесть на скамью подсудимых».

11

И з п р о т о к о л а д о п р о с а Б. К о б у л о в а[90]

В о п р о с. Подтверждаете, что выполняли преступные распоряжения непосредственного начальника Берии, в октябре 1941 г. под вашим командованием в Тамбове, Саратове, Куйбышеве расстрелян ряд лиц?

О т в е т. Подтверждаю, но на самом акте не присутствовал.

В о п р о с. Предъявляется за подписью Берии приказ о расстреле 25 человек, хотя приговора суда не было.

О т в е т. Документ адресован не мне.

В о п р о с. Почему говорите неправду?

О т в е т. Не имею намерений обманывать следствие.

В о п р о с. По какой причине арестованных сотрудников центрального аппарата НКВД Кедрова, Голубева подвергали перед расстрелом пыткам?

О т в е т. О применении пыток слышу впервые.

Д о п р о с С. Го г л и д з е[91]

B о п р о с. Сколько человек осудила «тройка» за критику работы Берии, несогласие с его методами?

О т в е т. Цифру назвать затрудняюсь, большинство признались в террористической деятельности.

В о п р о с. Согласовывали с Берией меру наказания лицам, занимавшим перед арестом ответственные посты?

О т в е т. Безусловно. Берия был информирован по каждому делу, давал указания по их проведению, назначал сроки окончаний, иногда лично участвовал в допросах, следственных мероприятиях.

Д о п р о с В. Д е к а н о з о в а[92] В о п р о с. Как охарактеризуете работу Берии?

О т в е т. Отрицательно. Себялюбец, лицемер, карьерист. Добился снятия председателя ГПУ Грузии, всячески его дискредитировал, стал заместителем председателя ГПУ Закавказской федерации. Интриган. Втирался в доверие к вышестоящим, расположил к себе секретаря Закавказского крайкома Орджоникидзе, льстил, его именем назвал сына. Став секретарем ЦК компартии республики, руководил и НКВД Грузии. Ни одно задержание не проходило без его указания, арестованных подвергали избиению.

Зачитываются показания свидетеля шофера Деканозова: «Почти 14 лет я обслуживал Деканозова, на протяжении этого времени он систематически сожительствовал с разными женщинами, постоянных не имел, часто менял их, брал пример с начальника Берии». Зачитываются показания сотрудника МВД т. П. Мирошникова:

«Мешик[93] фальсифицировал мое дело, применял в присутствии Берии ко мне меры физического воздействия, выбивал с согласия начальника нужные им показания, допрос вели без перерывов конвейерным способом в течение трех суток, держали все время на ногах. Когда опухли ноги, Деканозов цинично показывал кулак, говорил: «Вот где твоя советская власть!» По приказу Берии учинили жестокую расправу над близкими родственниками Орджоникидзе — брата Популия расстреляли, его жену осудили на 10 лет ИТР и вскоре расстреляли, та же участь постигла другого брата».

Д о п р о с С е р г о Б е р и и

В о п р о с. Что можете показать по существу предъявленных обвинений?

О т в е т. Ни я, ни отец не являлись участниками антисоветской изменнической группы, не имели целью захватить власть, ликвидировать советский строй, реставрировать в стране капитализм. Отец не мог встать на путь предательства Родины. В о п р о с. Расскажите о вражеской деятельности Л. П. Берии.

О т в е т. Со мной отец не говорил о работе, тем более о планах. Не верю, что маскировался под государственного деятеля. Однажды услышал от него: «Нет людей, кто бы работал на совесть, есть только те, кто трудится из-за страха».

П р и о б щ е н и е к д е л у п о к а з а н и й Н. Г е г е ч к о р и

«Считаю себя абсолютно невиновной перед советским обществом, партией. Прошу вернуть меня в семью, к сыну, маленьким внучкам, нуждающимся в руках бабушки. Если мое общение с людьми, как опозоренной, всеми презираемой нецелесообразно, обещаю дома соблюдать тюремный режим. Если позволят зарабатывать на хлеб, со всей добросовестностью выполню порученную работу. В отношении Л. Берии буду исходить из решения, которое вынесут советский народ и его правосудие. Если прокурор найдет, что я в какой-то мере причастна к враждебным действиям, прошу ускорить вынесение приговора и его исполнение. Только быстрая смерть избавит от страданий, будет проявлением высшей гуманности и милосердия по отношению ко мне».

12 В костюме почувствовал себя уверенней, даже сильнее. От многодневного пребывания в замкнутом пространстве сон стал чутким, прерывистым, от багрового накала лампочки слезились глаза.

Копил силы для опровержения на суде обвинений, в их числе полной чуши — шпионажа, сотрудничестве с фашистской Германией, буржуазными государствами, отравления неугодных, подготовки государственного переворота.

Гадал: кому поручат вершить правосудие, предъявят ли новые обвинения или ограничатся прозвучавшими на следствии, на каком приговоре станет настаивать прокурор?

«Раз переодели, суд может начаться уже сегодня. Желают, чтобы на скамье подсудимых под объективами фотографов, кинооператоров, на глазах у публики выглядел опрятным, каким знают по портретам, видели на трибунах…»

Опечалило, что не вернули пенсне, считал, что с ним выглядит строже и грозно.

«Опасаются, что разобью линзы, осколками порежу себе вены. Не знают, что презираю слабовольных, тем более самоубийц, буду бороться до последнего вздоха, удара сердца».

Открытие судебной процедуры подтвердило полученное для ознакомления обвинительное заключение: Берия Л. П. обвинялся в антисоветской, изменнической деятельности, совершении ряда крупных государственных преступлений. Суду также предавались: В. Н. Меркулов, В. Г. Деканозов, Б. З. Кобулов, С. А. Гоглидзе, П. Я. Мешик, Л. Е. Влодзимирский.

Несколько раз перечитал текст, впитал в себя каждое слово, даже букву, не зная, что на заседании Президиума ЦК Генеральному прокурору свыше дано указание доработать обвинительное заключение, заседания суда провести без участия прокурора, адвокатов, исключить подачу подсудимыми кассационных обжалований, ходатайств о помиловании.

18 декабря 1953 г. к 10 часам на втором этаже штаба MBО, в одном из кабинетов вдоль стены расставили семь стульев, напротив поставили длинный стол для восьми судей, из Бутырской тюрьмы доставили шестерых, седьмой — главный подсудимый был, как говорится, под боком, рядом в бункере.

Хижняк проверил, как на подопечном сидит костюм, посоветовал застегнуть пиджак на все пуговицы.

Стоило Лаврентию Павловичу увидеть знакомое помещение, как понял, что процесс будет закрытым. Расстроился, что его выступление не выйдет за пределы стен, никто в целом свете не узнает, как докажет свою невиновность. На понуро сидящих рядом не смотрел, на их приветствия не ответил.

Первым допросили Гоглидзе, который признал малую часть обвинений:

— Виноват, что слишком доверял подчиненным, и они подвели под монастырь, был нетребовательным, спускал на тормоза дела, глубоко не вникал в них. Слепо верил и подчинялся непосредственному начальнику, закрывал глаза на его противоречащие законам приказы. Сам инициативу не проявлял. При обысках, арестах ничего не присвоил, все конфискованное передавалось для реализации нашим сотрудникам в спецторг министерства. Сейчас многое из своей работы увидел в новом свете. Не знал о грубейших нарушениях следствий. Искренне рад, что полностью изобличен, пригвожден к позорному столбу мой начальник, пришел конец его авантюрной деятельности.

Берию ничуть не удивило услышанное — арест вывернул Гоглидзе наизнанку, сделал жалким. Подобным образом повел себя и Кобулов.

— Берия подлым образом воспользовался моим к нему доверием, оказался подлецом, опорочил мою жизнь. Он карьерист, каких трудно отыскать, бонапартист, что резко высветилось после смерти товарища Сталина, чье кресло он желал занять. Лицемерный двурушник, все годы носил маску единодушия с партией. По долгу службы был вынужден выполнять его противозаконные задания. Он подлец, я возмущался его поведением на службе, в быту, скрываемым антисоветизмом, каюсь, что своевременно не разоблачил. Прошу поверить, что в отличие от него я не преступник, не враг, а лишь потерявший бдительность в партийном, административном, уголовном порядке.

Берия слушал с чувством омерзения.

«И этот говорит не о себе, а обо мне, и свою вину сваливает на меня — два сапога пара. Пригрел на свою голову на груди ядовитых змей, если бы раскусил, прямым ходом отправил в Магадан…»

Обвинений не признал и Деканозов. Как и выступавшие перед ним подсудимые, говорил о многочисленных преступлениях Берии, что уже не удивило Лаврентия Павловича, себя винил лишь в упущениях в работе…

— Берия крайне властен, злобен, устранял со своего пути любыми способами каждого конкурента, начал с Ежова. Расталкивал локтями, шел напролом к диктаторской власти. Интриговал, не признавал мнения коллектива. Все вопросы решал единолично.

За судейским столом слушали с вниманием — сказанное подтверждало, дополняло обвинительное заключение. И читая это на лицах членов специального судебного присутствия, Деканозов продолжил:

— Берия неоднократно требовал применять к арестованным физическое воздействие, которое существенно ускорит следствие, заставит его фигурантов признать все без исключения обвинения. Лично наблюдал, как резиновой палкой избивал женщину…

Выступление затягивалось, и председатель Конев спросил:

— Продолжительное время состояли в заместителях гражданина Берии, были его правой рукой, отчего закрывали глаза на творимое беззаконие?

Деканозов с поспешностью согласился:

— Полностью правы! Прошу учесть, что был лишь исполнителем его воли.

У Берии внутри все кипело:

«Они сговорились! Говорят под копирку, стараются перещеголять во лжи друг друга!»

Влодзимирский не был оригинальным, также признал только исполнение приказов, незнание их преступности.

— Когда на следствии рассказали об истиной роли Берии, волосы на голове стали дыбом. Что касается избиений арестованных, начальство это даже поощряет, приветствует.

«И он топит, дует в ту же, что и другие, дуду, — скривил губы Берия. — Забыл дружеское к нему отношение, плюнул в душу».

От выступивших не отстал Мешик. Отмел обвинения в измене Родине, участии в террористических актах (в протоколе записали: «К покушениям причастен Берия»), ничем не вредил народу, партии, правительству.

— Берия продолжал «ежовскую» политику, привнес в нее рукоприкладство, вседозволенность, что растлевало следственный аппарат, требовал не копаться, побыстрее передавать дела в суд.

Ничего нового Лаврентий Павлович не услышал, впрочем, и не ждал. Приободрился, когда поднялся Меркулов.

«Наконец-то прозвучит правда, Всеволод выведет лгунов на чистую воду. Верен мне до гроба, готов даже заслонить собой от пуль».

Еще со времен совместной службы в Грузии Меркулов ходил в любимчиках, Берия высоко ценил его, считал своим самым способным учеником, мог на него во всем смело положиться, а когда дождался перевода в столицу, забрал с собой, сделал помощником, затем первым заместителем, наконец уступил пост наркома. Карьера Меркулова росла как на дрожжах — член ЦК партии, депутат Верховного Совета двух созывов, комиссар государственной безопасности 1-го ранга, генерал армии. Продвижению чуть было не помешало нежелательное социальное происхождение — рождение в семье потомственного дворянина, женитьба на дочери царского чиновника.

Берия ждал высокую оценку своей деятельности, разгром прозвучавших обвинений, но услышал от Всеволода совершенно иное.

— Гражданин Берия имел связь с родственником жены, эмигрантом, лидером грузинских меньшевиков. В одном из писем в Париж предложил вести совместную антисоветскую работу на Кавказе, которая приведет к отторжению Грузии, Армении, Азербайджана, автономий горских народов от Советского Союза, точнее, России, которая поработила нации, эксплуатирует их труд, сделала бесправными рабами.

Меркулов смотрел себе под ноги, говорил глухо, голос то и дело срывался.

«Сильно напугали, — оправдывал Берия Всеволода. — Пригрозили расправиться с членами семьи, которые ему дороже всего на свете, и впервые проявил слабость, сдался на милость победителей. Вынудили показывать против меня».

Меркулов продолжал:

— Испытываю неимоверный стыд, что сотрудничал с врагом, работал по его указке. Верил ему как самому себе, считал честным большевиком, истинным патриотом. Только после ареста и на суде понял, что человек с подобным нравственным обликом не имел права занимать пост крупного государственного деятеля, носить партбилет. За свою близорукость готов нести ответственность…

Один из членов суда напомнил Меркулову о его приказе увеличить во всех слоях общества число агентов-осведомителей, зачитал цитату из доклада обвиняемого:

Сравниваю работу агентурной сети сексотов с сетью рыболова, который десять раз закидывает невод и на одиннадцатый ловит щуку. Мелкую рыбешку бросает обратно в воду, забирает только крупную. Чем больше сеть и меньше в ней клетки, тем больше улов. Так же обстоит дело с осведомителями.

Член суда Шверник уточнил, что в сексоты вербовали даже министров, крупных военачальников, первых лиц республик. Конев потребовал подробнее рассказать о преступлениях главного подсудимого, и Меркулов с несвойственной ему поспешностью поведал, что по вине Берии в органах происходили грубейшие нарушения законности, аресты без санкций прокурора, расстрелы без суда, убийства из-за угла заподозренных в попытке передать в ЦК, Сталину рапорт-донос о неблаговидных поступках руководителей НКВД, превышении ими власти.

Берия до крови закусил губу.

«Говорят, чтоб узнать человека, надо съесть с ним пуд соли, я съел с ним куда больше и не увидел его истинного нутра. Подлости, поклепа мог ожидать от любого, но только не от Всеволода, доверял ему самое сокровенное, а он запросто предал».

Конев продолжал задавать вопросы:

— Подтверждаете зреющий в руководстве МГБ заговор, имеющий целью захватить в стране власть, ликвидировать советский строй?

Меркулов не замедлил с ответом:

— Если и был заговор, участия в нем не принимал. О заговоре впервые услышал во время следствия. Советскую власть люблю беззаветно, при необходимости отдам за нее жизнь.

— На протяжении многих лет состояли в теснейшей связи с гражданином Берией, покрывали его преступления, смотрели сквозь пальцы на творимые с его ведома беззакония, мало того, лично оказывали помощь во вредительствах. Весной этого года выпустили из мест заключений сотни тысяч уголовных элементов — убийц, воров, насильников, фашистских наймитов для осуществления с их помощью переворота.

Меркулов поспешил оправдаться:

— Амнистия осуществлена с согласия правительства, Политбюро, считали ее необходимой для тех, кто осужден по дутым обвинениям, отбыл половину срока, не имел нарушений лагерного режима. Если не изменяет память, из исправительно-трудовых лагерей выпустили чуть больше миллиона человек, в их числе беременных женщин, с детьми до двух лет, осужденных за мелкие кражи и хулиганство, хозяйственные, бытовые преступления, несовершеннолетних. Четырехстам тысячам прекратили следственные дела за недоказанностью вины или не представляющих опасности для государства. Не были освобождены контрреволюционеры, совершившие крупные хищения, военные преступники. Позволю напомнить, что указ об амнистии вышел за подписью Председателя Президиума Верховного Совета товарища Ворошилова.

Берия похвалил Вячеслава:

«Забыл лишь упомянуть, что выпускались на свободу по согласованию с Министерством юстиции и Генпрокурором. Напрасно подумал о нем плохо, поставил на одну доску с другими на нашей скамье. Выглядит неважно, видимо, мучают приступы, на службе пытался скрыть свое состояние, опасался, что отправим в отставку».

13

21 декабря, в 74-ю годовщину рождения Сталина, секретарь суда записал в протоколе:

Д о п р о с гр. Л. П. Б е р и и

У обвиняемого уточнили анкетные данные, потребовали рассказать о связи с проживающим в Париже родственником, сотрудничестве с мусаватистами, которым выдал в Баку активистов большевистского подполья.

Берия ответил, что все без исключения родственники никогда не покидали Родину, в Париже три десятка лет проводит в изгнании двоюродный дядя жены, с кем не знаком. Что касается работы у мусаватистов, то к ним внедрился по приказу партийного комитета, чтобы спасать от ареста товарищей, позже подобным образом связался с меньшевистской разведкой в Грузии. Не отказал себе в удовольствии и напомнил, что подпольную в Баку группу «Гумет» организовал не кто-нибудь, а Сталин, тогда Джугашвили. Вождя упомянул не случайно, а чтобы прекратить копание в прошлом, ткнуть в лица судьям давнее знакомство, перешедшее в крепкую дружбу с лежащим сейчас в Мавзолее.

«Скверно, что в заполненной при поступлении в тюрьму анкете не указали мои правительственные награды, участие в партийных съездах, международных конференциях, начиная с Тегеранской и кончая Берлинской, многое другое, чем справедливо горжусь».

Вновь прозвучали обвинения. В одном из них говорилось, что методично истреблял неугодных ему, беспредельно преданных народу, партии.

— Для вас не было ничего святого. Считали себя некоронованным владыкой, даже Богом, всех вокруг пигмеями, мелкими сошками. Не слушали ничье мнение, подчинялись одному товарищу Сталину, точнее, пресмыкались перед ним, лебезили. Отчего во время пребывания в Кутаисской тюрьме в 1920 г. не приняли участия в голодовке-протесте политзаключенных?

Берия понял, что суд начал довольно глубоко копать в прошлом, но это не испугало — по примеру Сталина, предусмотрительно уничтожил в архивах все не красящие себя документы.

— В тюрьме не голодал по причине болезни желудка, если бы перестал принимать пищу, заработал язву.

Некоторые вопросы повторялись. Суд интересовали ошибки при обороне в Отечественную Кавказа, воодруженный немецким альпинистом флаг со свастикой на вершине Эльбруса, санкционирование ряда убийств, преждевременные смерти видных политических деятелей, в их числе Жданова. От прошлого суд перешел к более близкому — желанию простить двурушничество, предательство клики Тито — Ранковича. Берия старался отвечать предельно кратко, ловко уходил от наиболее опасных для него вопросов.

«Толкут воду в ступе. Хорошо еще, что не затрагивают моральное разложение, изнасилование школьниц. Если заикнутся о совращениях, отвечу, при ненормированном рабочем дне даже в воскресенья и праздники, на любовные утехи не оставалось времени, служба отнимала все силы, что связь с женщинами не наказуема».

Когда затронули вопрос о присвоении художественных ценностей из музеев Европы, заметил, что найденный в его доме антиквариат, который крупные военачальники вывозили из побежденного Третьего рейха целыми вагонами, подарен сослуживцами в дни рождений,

— Лично я ничего не украл. А трофеи на то и трофеи, чтобы принадлежать победителям.

Среди подарков самым дорогим считал обычный, ничем не примечательный глиняный кувшин, с которым женщины Мерхеули ходили за ключевой водой.

«В навязываемые грехи не поверит любой здравомыслящий. Легко оправдаюсь, но могут не позволить высказаться, не включить ответ в протокол. Придется с оговорками признать незначительное, вроде ошибки в подборе кадров, излишнюю доверчивость подчиненным, создание второй семьи. Сыграю роль заблудшей овцы, точнее, барана, которому Сталин связал руки и ноги, без его позволения не мог самостоятельно сделать даже шаг».

— Признаете пособничество в убийствах?

Председатель не уточнил, кого именно, и Берия воспользовался упущением:

— Признаю руководство в устранении Троцкого, за что получил благодарность вождя и в подарок от него ящик кахетинского вина.

Не забыл, как Сталин торопил с расправой над его смертельным врагом. Иосиф дышал в лицо табачным перегаром: «Сколько прикажешь терпеть Льва — Лейбу? Ему давно место не в Мексике, а в могиле! Обещал покончить еще в прошлом году». Поклялся, что клеветнику недолго коптить небо, будет уничтожен в самое ближайшее время, и подослал Маркадера, который втерся Троцкому в доверие, обрушил на его голову ледоруб.

За судейским столом зачитали справку о проведении массовых арестов, резолюций главы органов на расстрельных списках «за», уничтожении перед Отечественной в Катыни польских офицеров.

Вместо аргументированного ответа Берия спросил:

— Отчего ни разу не упомянули бедного Михоэлса, замечательного артиста, режиссера, руководителя Еврейского театра, подло убитого в Минске? Я раскрыл подоплеку преступления, строго наказал виновных. Разве это не доказывает мою планомерную, бескомпромиссную борьбу со всякого рода беззаконием? А недавнее освобождение видных ученых-медиков, привлечение к уголовной ответственности допустивших фальсификацию следственных дел, не показывает, что был поборником соблюдения закона?

Конев потребовал отвечать по существу и перешел к вопросу связей подсудимого с заправилами фашистской Германии в первые дни Отечественной, желании отдать оккупантам значительную территорию страны.

Берия с трудом сдержался, чтобы не огласить комнату криком:

«Не было связи! Нет показаний болгарского дипломата Стаманова, кто по моей просьбе, выполняя данный мне Сталиным приказ, должен был организовать тайные переговоры с немцами, предложить отдать им древний Львов, Закарпатье за прекращение наступления! К счастью, в последний момент Иосиф отменил решение».

Вместо ответа на обвинение, напомнил о своей заслуге в смягчении наказаний, сокращении сроков пребывания в тюрьмах, лагерях осужденным за бытовые правонарушения, проведение глобальных демократических реформ, высоко оцененных не только в стране, а и за рубежом.

Конев спросил:

— Отчего, имея в своем распоряжении при обороне Кавказа целую армию, не использовал и ее, в результате немцы заняли несколько автономных республик, областей? Будучи представителем Ставки Государственного Комитета Обороны, халатно отнеслись к своим обязанностям, своевременно не ввели в бой на перевалах дивизии НКВД, заменили русского командующего армией грузином. Пытались открыть врагу дорогу через Главный Кавказский хребет, что привело бы к захвату немцами Закавказья с богатейшими запасами нефти, марганцевой руды.

Берия объяснил, что держал вверенные ему войска в резерве для наступления, дивизии не имели артиллерии, танков, авиации, предназначались для борьбы с «пятой колонной» из числа турок-месхетинцев и крымских татар, которым немцы поручили спровоцировать восстание мусульманского населения. Одновременно занимался выпуском боеприпасов, самолетов, моторов к танкам. Не только не дезорганизовал оборону, а заставил оккупантов отступить с большими потерями.

Ответ не удовлетворил Конева.

— Немцев не пустили в Закавказье не благодаря, а вопреки вам. Свободолюбивые малые народы встали на защиту аулов, вы же проводили время в беспробудном пьянстве, распутничали с медсестрами. Сразу после освобождения Кавказа загоняли горцев в теплушки, увозили в пустынные районы Средней Азии, где сосланные гибли уже не от пуль оккупантов, а от голода, жажды, болезней.

Берия вновь возразил:

— Представители некоторых народов посмели встретить оккупантов с распростертыми объятиями, как самых дорогих гостей, накрыли им богатые столы, стали оказывать помощь в поимке партизан, наконец преподнесли Гитлеру скакуна арабских кровей.

Конев не стал дальше слушать.

— Зачитывается докладная записка за вашей подписью на имя товарища Сталина.

Учитывая предательство проживающих в Крыму жителей татарской национальности против советской власти и исходя из нежелательности дальнейшего проживания их на пограничной окраине СССР, НКВД вносит на Ваше усмотрение проект выселения всех татар с занимаемой ими территории.

Конев добавил, что в безлюдные районы Казахстана ушли эшелоны не только с крымчанами, но и с болгарами, греками, ингушами, ахалтекинцами, айсорами.

Был оглашен рапорт:

Подготовка операции по выселению чеченцев и ингушев завершается. Взято на учет подлежащих переселению 459 486 человек, включая проживающих в Дагестане, г. Владикавказе.

— За успешное проведение депортации ваши заместители Серов и Круглов[94], тогдашний нарком госбезопасности Меркулов, начальник СМЕРШа Абакумов получили незаслуженно ордена Суворова 1-й степени, без награды не остались и вы.

— Депортация проводилась по указанию Сталина, решившего строго наказать коренные народы Кавказа, посмевших встретить оккупантов как долгожданных освободителей от крепостничества.

— Имея в своем распоряжении сто тысяч бойцов дивизий НКВД, преступно не использовали их в боевых операциях, а заставляли заниматься не свойственным им делом — выселением мирных жителей.

Берия вновь возразил, что с немцами успешно справились вверенные ему войска, закрыли перевалы, преградили путь горным стрелкам. А водружение на вершине Эльбруса флага со свастикой — обычный пропагандистский трюк. Как можно обвинять в бездарности командование, когда частям вермахта не удалось перейти горную гряду Кавкассиони, предавшие советскую власть народы получили по заслугам.

Не дослушав возражений, Конев продолжал обвинять:

— Ваш доклад о большевистских организациях Закавказья и созданная на его основе книга не что иное, как плагиат, за вас писали ученые, чтобы скрыть это, сгноили действительных авторов.

— Много сил и времени потратил не только на написание книги, но и издание ранних статей, выступлений Сталина.

Конев перебил:

— Это была неприкрытая лесть. Чтобы окончательно задобрить вождя, с его помощью получить в столице высокий пост, восстановили его родительский дом, организовали музей. Добившись pacпoлoжeния, стали плести интриги, готовить государственный переворот.

Берия сжал зубы.

«Перестану вступать в споры, приберегу возражения на последнее слово, перед вынесением приговора. Как всплыла история создания книги, авторство Бедии, который лишь помогал в сборе материала, проверял цитаты? Я его не сажал, сам погряз в меньшевизме. Чем ворошить прошлое, вспомнили бы исправленные мной ошибки Ежова, очищение органов от балласта малоинициативных, малообразованных, коррумпированных — действовал согласно высказыванию вождя, что смерть одного или тысячи простая статистика…».

Длившиеся по восемь часов с короткими перерывами судебные заседания не утомляли, Лаврентий Павлович радовался, что обходят острые вопросы, вроде визирования большого числа расстрельных списков, уничтожения осенью 1941 г. в Бутырках генерала Штерна, дважды Героя Советского Союза Смушкевича, заместителя наркома обороны Проскурова, в Орловском централе видной эсерки Марии Спиридоновой, мужа поэтессы Цветаевой Сергея Эфрона, выполнявшего в Париже задания Иностранного отдела Разведывательного управления.

«Если все же спросят, отчего поставили к стенке, точнее, у ямы за городом, сошлюсь на реальную опасность сдачи врагам Орла, отсутствие возможности эвакуировать заключенных, которых бы освободили немцы».

Пожалел, что не упоминают его гордость — руководство атомным комитетом.

«Моя роль, мои заслуги в создании сверхмощной бомбы, выпуске нового оружия, разработке урана огромны. Благодаря моей инициативе, в Америке выкрали документы, которые помогли довольно быстро построить на Урале атомный реактор. Никто другой, а я настоял на вербовке американского атомщика Клауса Фишера, помог активно сотрудничающих с нами Леонтине и Морису Коэн избежать электрического стула. Напомню, что при моем руководстве органы переиграли абвер, в чем согласился Канарис и за крах своих спецслужб оказался вздернутым на фортепианной струне…»

Строя линию защиты, не вникал в суть задаваемых вопросов.

«Настанет минута, и ткну судьям в нос свои заслуги. В контроле во время войны за строительством аэродромов, авиационных заводов, прокладкой шоссейных и железных дорог, добычи хрома, никеля, олова, молибдена, вольфрама, наконец золота, миллионов кубометров древесины».

Отбросил совершенные ошибки, даже провалы, вспомнил удачи, победы. Вместо ответа на очередной вопрос заговорил о своих наградах, высшем воинском звании, но Конев приказал отвечать по существу, напомнил, что орденов и маршальских погон лишен специальным указом.

Набычился, опустил плечи.

«Конев типичный служака, привык к муштре, требовать беспрекословного выполнения своих приказов. Если продолжу отрицать все обвинения, вступать в спор, удалит с процесса, заседание пойдет без моего присутствия».

Не к месту и не ко времени на ум явилась песенка, услышанная на республиканском пионерском съезде:

Сегодня праздник у ребят,

Ликует пионерия.

Сегодня в гости к нам пришел

Лаврентий Палыч Берия.

Непритязательная песенка прежде смешила, на суде не вызвала даже улыбку.

«Не я разжигал культ своей личности, наоборот, запретил переименовывать города, давать им свое имя, позволил лишь, чтобы Бериевскими назвали в Тбилиси площадь и район. На последней Первомайской демонстрации не разрешил нести портреты членов Политбюро, что возмутило Ворошилова, Микояна, Хрущева. Не был ангелом, но не был и дьяволом».

Когда вопросы иссякли, присел, стал похож на уставшую от длительного полета нахохлившуюся птицу.

14

— Подсудимым предоставляется право заявить ходатайства.

Пятеро за перегородкой воспользовались возможностью, от выступления отказались Гоглидзе и Берия.

Мешик попросил приобщить к его делу подписанные им документы о розыске, ликвидации банд ОУН[95], действовавших после войны на Западной Украине, в Закарпатье, во Львове, где ясным днем убили публициста Ярослава Галана.

— Я разработал много операций, которые пресекли деятельность бандеровцев, что доказывает мою непричастность к сотрудничеству с прихвостнями фашистов, ратовавших за создание так называемой самостийной, без большевиков и москалей Украины. Затребованные из архива приказы, рапорты подтвердят мои слова, снимут обвинение в предательстве.

После недолгого совещания суд отклонил ходатайство.

Меркулов обратился непосредственно к Берии.

— Вы признались мне в конце сорок первого года, что приказ о расстреле двадцати пяти исходит непосредственно от Сталина. Я был вынужден не сомневаться в целесообразности любого вашего указания. Говорю это не для оправдания или желания снять с себя вину и свалить ее на вас, а чтобы стала известна истина.

Деканозов сумбурно рассказал о создавшейся в Грузии после смерти Сталина обстановке. Конев остановил:

— Это не имеет отношения к рассматриваемому делу.

Кобулов повторил просьбу Мешика приобщить непрозвучавшие на следствии документы, которые подтвердят его невиновность, но Конев не удовлетворил ходатайство.

— Нет времени копаться в архивах, тем самым затягивать суд.

Влодзимирский внес предложение занести в протокол его воинское звание, исключить из обвинения фразу «Доверенное лицо гражданина Берии».

Председатель поправил:

— Были не просто доверенным, а самым доверенным, исполняли любую его прихоть. Переходим к допросу свидетелей.

Свидетелей был немного. Первый — начальник Львовского управления МВД Тимофей Строкач[96] процитировал отправленную им в адрес июльского Пленума ЦК «телегу» на Берию.

«Кипит от злобы. Не может простить, что выгнал в шею из органов за бездеятельность, пьянки. Восстановиться помогло согласие сочинить на меня поклеп», — подумал Лаврентий Павлович.

Строкач обвинил бывшего начальника в пресечении любого совета для улучшения работы, мстительности, позволении униатской церкви открыть соборы, отказе усилить борьбу с националистическим подпольем.

Следующим давал показания бывший министр государственной безопасности и внутренних дел Белоруссии Михаил Баскаков.

— Берия неоправданно уволил из органов республики наиболее талантливых, заслуженных, а заменил их послушными ему.

Начальник кадров министерства генерал-лейтенант Борис Обруч-ников[97] стал утверждать, что все ошибки, недочеты в работе совершались исключительно по вине Берии.

В предельно коротком выступлении начальник 1-го спецотдела МГБ Александр Кузнецов рассказал, как Берия собирал по крупицам, копил компрометирующие материалы на видных деятелей партии, сотрудников министерств, главков, даже членов правительства.

Заместитель министра госбезопасности генерал Сергей Савченко пожаловался на сокращение Берией аппарата, что отрицательно сказалось на работе, нарушило связь с глубоко законспирированными агентами и с резидентами МГБ, числящимися помощниками атташе, что привело к невозвращению последних на Родину, выступлению в зарубежной печати с дискредитирующими советскую власть статьями.

— Подобное происходило еще до войны, когда подсудимый возглавлял НКВД. В результате его преступных действий, лишились преданных, закаленных в боях разведчиков. Стоило лишь заикнуться о вредности чистки, как грозил несогласных передать костоломам и те выбьют дурь.

Еще один свидетель, начальник УМВД Владимирской области (прежде министр внутренних дел Литовской ССР) генерал Петр Колпаков обвинил Берию в дезорганизации органов, в результате активизировалось националистическое подполье в Прибалтике.

Приглашенный для дачи показаний начальник 1-го управления МВД генерал-майор Александр Коротков[98] подтвердил развал Берией разведывательной работы, сокрытие перед войной от ЦК, правительства донесений от разведчиков из различных стран о планах Германии перейти границы СССР.

Лаврентий Павлович сидел не шелохнувшись, ничем не показывая возмущения, понимал, что за критику свидетелей удалят из суда, а за дверью как следует взгреют, не оставляя на теле следов.

Обвинения катились словно снежный ком.

Берию назвали виновным в убийстве старого большевика, члена Президиума ВЧК, коллегии ОГПУ Михаила Кедрова; мести семье Серго Орджоникидзе, чьих родственников отправил за решетку, откуда никто не вышел; получении ложных показаний, планировании захвата власти. Конев подытожил показания свидетелей, материалы следствия:

— В антисоветских, изменнических целях гражданин Берия протянул свои щупальца во все слои общества, государственные структуры, активизировал деятельность буржуазно-националистических элементов в союзных республиках, сеял вражду между народами нашей страны, в первую очередь с великим русским…

«Вряд ли текст написан им, — подумал Берия. — Читает, как дьяк над покойником… — И сразу одернул себя: — Какой к черту покойник? Цыганка нагадала, что ожидает долгая жизнь, к тому же все в моем роду долгожители, пример тому мать».

Маршал продолжал:

— Тщательно маскируя преступную деятельность, глумился над арестованными, клеветал, интриговал, требовал похищать людей.

Конев спешил, следовало завершить процесс к назначенному в Кремле сроку.

15

Берия ждал окончания суда, в то же время с леденящим душу страхом боялся последнего заседания. Гнал навязчивую мысль, что от приговора не стоит ждать ничего хорошего, он предрешен, написан, утвержден еще до открытия процесса.

«Хрущев и его окружение хотят во чтобы то ни стало избавиться от опасного свидетеля их закулисных интриг, борьбы за власть. Вряд ли Хрущев, Маленков, Булганин одумаются и поймут, что перегнули палку с арестом, осуждением их сподвижника, с кем бок о бок проработали десяток лет, добивались расположения, вспомнят совместное участие в съездах, пленумах, застольях… Предали анафеме, поставили у позорного столба, связали руки те, кто лез обниматься, желал крепкого здоровья, успехов в труде и личной жизни, предлагал переименовать Сухум в Берьевск или Берьевград…»

По ночам вновь стала одолевать бессонница, но не пожаловался на нее, опасаясь, что тюремный эскулап пропишет яд. От отбоя и до подъема ворочался с боку на бок на жесткой койке. Однажды в дремоте привиделась Нино. Сощурила миндалевидные, горящие как два уголька глаза, посмотрела так пристально, что пробрала дрожь.

«Зачем пришла без приглашения? — спросил Берия. — Хочешь выразить сочувствие, но знаешь, что не терплю жалости, тем более к себе. Мы чужие друг для друга, оформил бы развод, чтоб записать дочь на свою фамилию, дать ей мое отчество, но не хочу получить партийное взыскание за развал семьи, создание новой».

Давно вычеркнул Нино из числа родственников, близкими считал только Серго, невестку с внучками и, конечно, Дроздову с дочерью. Чаще, нежели прежде, думал о сыне, которым гордился: в семнадцать лет поступил в разведшколу НКВД, воевал на Кавказе, зимой 1943-го в Тегеране на Международной конференции трех государств союзников обеспечивал прослушивание, перевод разговоров за закрытыми дверями президента США и премьер-министра Англии.

Вспомнил сына, и на душе потеплело, забыл про капкан, в который попал. Не мог знать, что подающего большие надежды в науке молодого ученого 26 июля заперли на спецдаче НКВД, затем увезли в Лефортовскую тюрьму, перевели в Бутырскую, желая сломить, допрашивали ежедневно, точнее, еженочно, Серго настаивал на невиновности отца. Его лишат орденов, разжалуют в рядовые, заменят фамилию на Гегечкори, вышлют на Урал, где станет работать в закрытом институте ракетно-торпедного вооружения, на свободу выйдет лишь спустя одиннадцать лет в 1964 г. В Киеве продолжит трудиться в НИИ «Комета», затем напишет книгу «Мой отец Берия» (перевод выйдет во Франции под названием «В коридорах сталинской власти»), уйдет из жизни 12 октября 2000 г.

16

— Судебные действия объявляются завершенными. Подсудимым предоставляется право произнесения последнего слова.

Впервые за время процесса в голосе Конева прозвучали живые нотки — маршал не скрыл радость, что непривычная для него работа подошла к завершению, осталось подписать приговор. Председатель и члены судебной коллегии предвидели, что подсудимые вновь станут отрицать свою вину, посчитают себя козлами отпущения, все грехи свалят на бывшего начальника, и не ошиблись.

С. А. Г о г л и д з е. Я был вынужден выполнять приказы Берии, несмотря на то, что они шли вразрез с законами, грубо нарушали их, в результате отправлял на расстрел невиновных. Не мог разобраться в созданном в НКВД — МГБ нездоровом климате. Участвовал в репрессиях, смотрел сквозь пальцы или закрывал глаза на применяемые в дознании недозволенные методы, но не имел контрреволюционного умысла. Прошу глубокоуважаемый суд изменить классификацию моих действий на статью о должностных преступлениях.

Б. З. К о б у л о в. Во время процесса убедился, что Берия злейший враг нашего социалистического государства, народа-победителя. Мое несчастье в том, что принимал Берию за честного человека, не знал, что исполняю указания преступника, который занимал высокий пост. Прошу суд переквалифицировать обвинения в мой адрес с предательства на обычные уголовные.

В. Г. Д е к а н о з о в. Признаю, что был одним из ближайших сотрудников Берии. Главные черты его характера — карьеризм, честолюбие, выпячивание своей роли в руководстве государством. Действительно совершал некоторые прозвучавшие на процессе преступления. Признаю свое моральное разложение, но некоторые факты сильно преувеличены. Прошу суд учесть, что контрреволюционных преступлений не совершал, и осудить по иным статьям Уголовного кодекса.

Л. Е. В л о д з и м и р с к и й. О совершавшихся в НКВД, затем МВД преступлениях впервые узнал на следствии и здесь на процессе. Подтверждаю свое участие в глумлениях над арестованными, но это было согласовано с Берией. Прошу суд объективно оценить собранные в отношении меня доказательства вины, изменить квалификацию обвинения.

П. Я. М е ш и к. Полностью, безоговорочно признаю свое пособничество в ряде прозвучавших обвинений. Не знал, что Берия враг. Готов понести самую суровую кару, но прошу снисхождения. Судите только за то, в чем действительно виноват. Прошу, чтобы приговор в отношении меня не отразился на семье, которая ни в чем не виновата.

B. Н. М е р к у л о в. Статья о контрреволюционных преступлениях предъявлена мне неправильно. Произошло роковое стечение обстоятельств. Участвовал в составлении списков людей, подлежащих расстрелу, и верил, что пишу фамилии явных врагов, кому нет места среди нас на земле. Считаю, что совершил лишь должностные преступления. Стыжусь за близость к Берии. Много сделал для него, считал, что имею дело с честным человеком, лишь сейчас понял, что человек с таким нравственным обликом не имел права состоять членом партии, быть государственным деятелем. Хорошо, что своевременно разоблачен, иначе нанес бы непоправимый вред социалистической Родине. Прошу не переносить вашу справедливую ненависть с Берии на меня, снять контрреволюционную статью, осудить по иным статьям Уголовного кодекса.

Берия слушал однодельцев, которые говорили точно по общей шпаргалке.

«Отчего так изменились, что никого не узнаю? Каждый считает необходимым обвинить меня, будто сами ангелы, но без крылышек. Сваливают с больной головы на здоровую, топят, желают выйти чистенькими. Послушать свидетелей, подсудимых, и возникает вывод, что я один исчадие ада».

— Подсудимый Берия, вам предоставляется последнее слово.

Занятый размышлениями, Лаврентий Павлович не прореагировал на сказанное маршалом, пришлось Коневу спросить:

— Будете говорить или отказываетесь?

Берия поднялся. Сжал пальцами перегородку. Чуть подался вперед. Заговорил непривычным глухим голосом с резким, нежели прежде, грузинским акцентом, что случалось при сильном волнении.

— Товарищи! — Запнулся, поправился: — Граждане судьи! Уже имел возможность сказать, в чем признаю вину, а в чем нет. Сейчас вынужден повторить. Долго скрывал недолгую службу в мусаватистской контрразведке, так как опасался, что не поверят в выполнение задания подпольного комитета по проникновению в логово врагов для спасения товарищей от облав, арестов. Виноват в бытовом разложении, но прошу поверить, что горячо люблю одну-единственную женщину, мать моей дочери, имею к обеим высокое чувство…

Умолк, чтобы вспомнить продуманное, ничего не упустить.

— Признаю совершенные в работе перегибы, нарушения социалистической законности, применение к арестованным физических мер воздействия. Прошу поверить, что при этом не имел контрреволюционных целей. Не жалея сил и времени, делал все от меня зависящее для процветания страны, народа, победы над фашизмом, результативной борьбы с врагами Отечества…

Говорил тихо, не командным голосом, выработанным за годы руководства, вновь напомнил о личных заслугах, наградах.

— Всегда, не задумываясь, был готов умереть за Родину, положить голову на алтарь Отечества. Неукоснительно своевременно и точно выполнял все без исключения приказы партии, Верховного Главнокомандующего, за что бывал неоднократно удостоен правительственными наградами, в их числе Звезды Героя Соцтруда. Каюсь, что по моему прямому указанию прослушивались квартиры и кабинеты видных деятелей партии, правительства, армии. Так жe винюсь, что отдавал приказы арестовывать и отправлять в исправительные лагеря невиновных.

Помнил, что членов суда не следует утомлять длинным выступлением, надо быть предельно кратким.

— Не снимаю с себя вину за недостаточно хорошую оборону Кавказа. Что касается водружения флага со свастикой на вершине Эльбруса, то это обычная пропагандистская акция нацистов, провокация. При сотрудничестве с врагами, оккупанты захватили бы Закавказье, в том числе родину товарища Сталина, надругались над его отчим домом.

Сделал паузу, пожалел, что нет времени разбить другие обвинения.

— Прошу при вынесении приговора проанализировать все мои действия, которые названы преступными, не считать контрреволюционером того, кто воевал, укреплял советскую власть, ее обороноспособность, безопасность, применить заслуженную мной статью Уголовного кодекса.

Не уточнил, какую именно статью. Посчитал, что при отсутствии адвоката сказал почти все, что хотел. Радовало, что не перебили, не приказали увести, отдать костоломам за отказ безоговорочно признать обвинения, как бывало на довоенных процессах. Получив приказ председателя вернуться на место, похвалил себя, что не был жалким, судорожно цепляющимся за соломинку, от напряжения не вспотел, иначе имел бы неприглядный вид, удачно, что выступил последним, сказанное в финале процесса крепче врежется в сознание членов суда.

— Суд удаляется для вынесения приговора!

17

За месяц до начала процесса во все партийные организации страны (в том числе те, где на учете состояло несколько человек) поступило закрытое письмо ЦК КПСС об изменниках Родины, злодеях начала второй половины XX в. За неделю до завершения процесса центральные газеты поместили официальное сообщение, в котором скупо разъяснялась причина ареста, привлечения к ответственности видных чекистов во главе с Берией.

С целью подрыва колхозного строя и создания продовольственных затруднений в нашей стране, Берия всяческими способами саботировал, мешал проведению разных мероприятий партии и правительства, направленных на подъем хозяйства колхозов и совхозов, на неуклонное повышение благосостояния советского народа. Пробравшись с помощью преступных методов на соответствующие посты в Закавказье и Грузии, а затем МВД СССР и вынашивая в изменнических целях захват власти, Берия и его сообщники учинили расправу с неугодными для них людьми, не останавливаясь перед актами беззакония и произвола, подлым образом обманывая партию и государство.

Следствие установило и такие факты, когда заговорщики совершали террористические убийства лиц, со стороны которых опасались разоблачения. Берия и его сообщники совершили ряд изменнических актов, пытались ослабить обороноспособность страны.

Судебная коллегия заседала недолго, когда вернулась, подсудимые выстроились в два ряда.

— Именем Союза Советских Социалистических Республик 23 декабря 1953 г. специальное судебное присутствие Верховного суда СССР…

Берия стоял в первом ряду, чуть в стороне от соседей. Не сводил прищуренного взгляда с Конева, который громко, четко произносил каждое слово. Успокаивал себя, что известному каждому в стране крупному руководителю, после смерти Сталина первому человеку в государстве, много лет возглавлявшему разведку, создателю атомной промышленности, смертоносного оружия приговор будет щадящим.

— …Рассмотрев в закрытом судебном заседании, без участия сторон — обвинения и защиты, в соответствии с законом от 1 декабря 1934 г. по обвинению…

Подсудимые слушали, боясь пропустить хотя бы слово.

— …Берия Лаврентий Павлович, 1899 года рождения, уроженец села Мерхеули Сухумского района Грузинской ССР, до ареста занимающий должность заместителя Председателя Совета Министров СССР и министра внутренних дел СССР…

Берия вновь пожалел, что нет Сталина.

«Доживи до сегодняшнего дня, не позволил бы глумиться над земляком, сподвижником! Скрутил бы в бараний рог всех, кто смеет обвинять. Иосиф высоко ценил меня за то, что расчищал ему дорогу к безграничной власти, сметал с пути неугодных, посмевших сомневаться в его гениальности…»

— …Судебным присутствием установлено, что, изменив Родине и действуя в интересах иностранного капитала, подсудимый Берия сколотил враждебную Советскому государству изменническую группу заговорщиков, ставившую своей преступной целью использовать органы Министерства внутренних дел против коммунистической партии и правительства СССР. Суд установил, что на протяжении многих лет Берия и его соучастники тщательно скрывали и маскировали свою враждебную деятельность. Подсудимый Берия, подготавливая захват власти и установление контрреволюционной диктатуры, начал усиленно продвигать участников заговорщической группы на руководящие должности как в центральном аппарате МВД, так и в его местных органах…

«Несусветная чушь! — возмутился Берия. — К власти кроме меня рвались и другие. Во мне увидели опасного конкурента, имеющего все шансы для победы. Люто возненавидели, когда с открытым забралом вступил в бой с бездарями, неспособными руководить даже женой».

— …В своих антисоветских целях Берия и его сообщники предприняли ряд преступных мер для того, чтобы активизировать остатки буржуазно-националистических элементов в союзных республиках, посеять вражду и рознь между народами СССР и в первую очередь с великим русским народом…

Приговор занимал более десяти листов, его подписали все члены судебного присутствия, скрепил печатью секретарь полковник юстиции Мазуров.

Берия ждал, когда Конев закончит оглашать вводную часть, где все знакомо по обвинительному заключению.

— …Действуя как злейший враг советского народа, подсудимый Берия, с целью создания продовольственных затруднений, всячески саботировал, мешал проведению важнейших мероприятий. Готовясь захватить власть, подсудимый Берия и его сообщники, используя служебное положение, установили шпионаж и слежку за руководителями Коммунистической партии и Советского правительства. Установлено, что тщательно скрывая и маскируя свою преступную деятельность, подсудимый Берия и его соучастники совершали террористические расправы над людьми, со стороны которых опасались разоблачений, лично избивали, истязали арестованных невинных людей, вымогали у арестованных ложные показания о якобы готовящихся террористических актах против Берии…

«Снова голая, ничем не прикрытая гнусная, скверно пахнущая ложь! — подумал Берия. — Давно известно, что неоднократно покушались на меня, а не я на других, убили личного секретаря, я чудом остался цел».

— …Судом установлено, что в сентябре 1941 г. подсудимый отдал письменное распоряжение о расстреле без суда 25 арестованных по списку, совершал тайные похищения и убийства людей…

«Судят целую группу, а в приговоре фигурирую пока я один», — с горечью отметил Лаврентий Павлович.

— …Вплоть до своего ареста Берия поддерживал и расширял тайные связи с иностранными разведками. Действуя как иностранный шпион, использовал в своих преступных целях и других агентов иностранных разведок, поддерживал связь с контрреволюционными грузинскими меньшевиками-эмигрантами, агентами ряда иностранных разведок, предпринял преступные меры к ослаблению советской разведки против гитлеровской Германии. Так, в 1942 г. предпринял в тайне от Советского правительства попытку установить связь с Гитлером, пытался начать с ним переговоры и предлагал уступить гитлеровской Германии Украину, Белоруссию, Прибалтику, Карельский перешеек, Бессарабию, Буковину…

«Простые люди пропустят факт сотрудничества с неизвестным им мусаватом, но ни за что не простят связь с фашистами, желании отдать им значительную территорию Родины. Суд родит ненависть ко мне всего народа».

— …Берия с помощью соучастников пытался открыть врагу перевалы через Главный Кавказский хребет, что должно было привести к иностранной оккупации Закавказья…

«За оборону Кавказа награжден, а ко дню Победы стал Героем! Благодаря моему командованию, пресекли все авантюры абвера, в том числе попытку спровоцировать малые народы на выступления против Союза. Скверно вооруженные, с «трехлинейками», в обмотках вместо сапог, тоненьких шинелишках, необстрелянные бойцы тем не менее преградили немцам путь к нефти!»

— …Судебным следствием установлены также факты иных деяний Берии, свидетельствующих о его глубоком моральном падении…

«Все же решили ворошить грязное белье, обвиняют в разврате, чтобы представить насильником, половым гигантом, обладателем гарема!».

— …Судом установлено, что Берия совершал изнасилования женщин, заманил обманным путем в свой особняк 16-летнюю школьницу Дроздову В. С. и изнасиловал ее, угрожал ей и матери физическим уничтожением в случае, если они обратятся с жалобой на него…

Упоминание о любимой заставило сильнее биться сердце. «Напрасно надеялся, что к делу не пристегнут Лялю, точнее, меня к ней. Изнасилование не доказано, лишь имеются письменные показания так называемой потерпевшей — известно, как получают подобное. При всем желании не мог приводить девушку к себе в особняк, где постоянно проживают сын, невестка с внучками, куда наведывается Нино…».

— …Виновность установлена подлинными документами, вещественным доказательствами, собственноручными записями подсудимого, показаниями многочисленных свидетелей и потерпевших…

«Документов кот наплакал, им нет веры, все свидетели — мои недоброжелатели, завистники, патологические трусы, желающие спастись наговором. Считал судей если не мудрыми, то по крайней мере умными, как же могли выдать за правду явную ложь, поставить все с головы на ноги?..»

— …Суд считает доказанной виновность подсудимого Берии, руководствуясь статьями 319, 920 Уголовно-процессуального кодекса

РСФСР… По совокупности совершенных им преступлений приговаривается к высшей мере уголовного наказания — расстрелу[99], с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества.

Берия стал терять устойчивость, ноги подкосились, и не схватись он за перегородку, рухнул бы на пол…

Когда вернулась способность слышать, двигаться, подался вперед, точно хотел ринуться на судей, но на пути стал солдат, и Берия плюхнулся на стул, стал с жадностью глотать воздух, чувствуя, как по телу растекается могильный холод.

18

В камере без сил опустился на койку. Обхватил голову руками, принялся раскачиваться из стороны в сторону.

Очнулся, когда вошел Хижняк, услышал требование сдать костюм, сорочку, туфли, надеть прежнее солдатское обмундирование и выйти. Послушно заложил руки за спину, сцепил пальцы, покинул камеру.

С идущим следом Хижняком и присоединившимся начальником штаба ПВО, заместителем командующего ВВС генерал-полковником Батицким спустился по крутой лестнице в подвал с нависшим над головой сводчатым потолком.

Механически передвигал ноги и гадал: «Куда ведут? Только не в Бутырку, где для исполнения приговоров имеется специальная комната, иначе вывели бы из здания, посадили в фургон».

При очередном шаге оступился, чуть было не растянулся на полу, но бдительный Хижняк вовремя поддержал.

— Стоять!

Замер перед деревянным щитом с кольцом. Левая щека задергалась в нервном тике. Лицо осунулось до такой степени, что изменились черты лица, стал не похож на свои известные в стране каждому портреты.

Хижняк хотел завязать приговоренному глаза полотенцем, но Батицкий остановил:

— Отставить!

— Так ведь инструкция…

— Пусть взглянет в лицо смерти.

Хижняк затолкал полотенце в карман. Подошли генерал Москаленко, Руденко, Шверник. Первый покашливал в кулак, второй мял в руке папиросу, третий прятал взгляд, не скрывая, что заплатил бы дорого за возможность не присутствовать на процедуре.

Батицкий достал парабеллум.

— Позвольте сказать, — попросил приговоренный чужим, несвойственным ему голосом, в котором стал сильнее слышен грузинский акцент.

Батицкий грубо перебил:

— Все уже сказано, добавить нечего.

В отсутствие пенсне все вокруг было нерезким, поэтому не увидел, как генерал поднял револьвер на уровень плеч.

Выстрела не услышал. Пуля в лоб отбросила к щиту. Сполз, уткнулся лицом в холодный каменный пол.

Приглашенный врач констатировал смерть.

А к т

1953 года декабря 23 дня

Сего числа в 19 часов 50 минут на основании предписания председателя специального судебного присутствия Верховного суда СССР от 23 декабря 1953 г. за № 003 мной, комендантом специального судебного присутствия генерал-полковником П. Ф. Батицким, в присутствии Генерального прокурора, действительного государственного советника юстиции Р. А. Руденко и генерала К. С. Москаленко, приведен в исполнение приговор специального присутствия по отношению к осужденному к высшей мере наказания — расстрелу Берии Лаврентию Павловичу.

Спустя полчаса (как отметили во втором акте) казнили остальных. Новый акт подписал врач, председатель суда свою визу не поставил.

Тела завернули в брезент, отнесли в машину, отвезли для кремации, акт подтвердил сожжение останков Кобулова, Меркулова, Деканозова, Мешика, Гоглидзе, Влодзимирского. О предании огню тела Берии в акте не сказано.

На следующий день центральные, республиканские, областные, районные газеты опубликовали официальное сообщение «В Верховном суде СССР»:

Виновность всех подсудимых в предъявленных им обвинениях была полностью доказана на суде подлинными документами, вещественными доказательствами, собственноручными записями подсудимых, показаниями многочисленных свидетелей. Изобличенные доказательствами подсудимые Л. П. Берия, В. Н. Меркулов, В. Г. Деканозов, Б. З. Кобулов, П. Я. Ме-шик, С. Гоглидзе, Л. Е. Влодзимирский на судебном следствии подтвердили показания, данные им на предварительном следствии, и признали себя

виновными в совершении тяжких государственных преступлений.

Приговор является окончательным и обжалованию не подлежит. Приговор

приведен в исполнение.

* * *

В архиве сохранился акт изъятия сберегательных вкладов Л. П. Берии на сумму 363 тыс. рублей — зарплата заместителя Председателя Совета Министров СССР составляла 8 тыс., плюс не облагаемая налогом доплата 20 тыс., в свое время получил две Сталинские премии по 100 тыс. рублей…

На Западе пристально следили за политической жизнью в СССР после скоропостижной, весьма странной смерти многолетнего главы партии, правительства. Газеты, журналы, радио Европы, Америки сошлись во мнении, что завершившийся закрытый процесс не доказал виновности семерых, отметили, что на процесс не допустили представителей средств массовой информации, пришлось довольствоваться крайне скудной информацией из-за «железного занавеса». Родились различные слухи, по одному — Берию не казнили, он благополучно бежал в Южную Америку, по другому — труп Берии утопили в ванне с серной кислотой, по третьему — прах отвезли на Каширку в совхоз им. Ленина, удобрили им землю в теплице с клубникой, которую выращивали для столовой Кремля.

Сын Берии утверждал, что следствия и суда нe было, отца убили во время штурма 26 июля 1953 г. особняка на Малой Никитской близ площади Восстания.

Когда подъехали, во внутреннем дворике находились два бронетранспортера и солдаты. Сразу бросились в глаза разбитые стекла в окнах отцовского кабинета. Все произошло, насколько понимаю, неожиданно и мгновенно. Внутренняя охрана нас не пустила. Когда возвратились к машине, услышали от одного охранника: «Видел, как на носилках выносили кого-то, покрытого брезентом». Спешили вынести рядового охранника? Сомнительно.

По мнению Серго Лаврентьевича, на процессе отца заменил загримированный двойник, в своей книге поведал, как подбросили журнал «Вокруг света» со снимком прогуливающегося в Аргентине по Буэнос-Айресу отца.

Секретарь ЦК партии Грузии А. Мирцхулава (освобожденный Берией из тюрьмы в марте 1953 г.) не стал дожидаться окончания суда, вынесения приговора над земляком, отправил Н. Хрущеву докладную записку:

Считаю нецелесообразным дальнейшее пребывание в Грузии близких родственников врага народа Берии. Прошу дать указание Министерству внутренних дел Союза ССР об их выселении с территории Грузинской ССР.

В последний день 1953 г. генеральный прокурор отправил министру внутренних дел С. Круглову письмо:

Принимая во внимание длительное совместное проживание и тесные родственные связи врагов народа со своими семьями, учитывая социальную опасность лиц, находящихся в близких отношениях с врагами народа, Прокуратура СССР и Министерство внутренних дел СССР считают необходимым запретить членам семей и близким родственникам врагов народа проживание в городах Москва, Ленинград, Тбилиси и других режимных местностях. Указанные лица будут взяты под надзор органов МВД.

По поручению Президиума ЦК, 30 родственников Берии (в их числе 80-летняя мать, сестры) выслали в отдаленные районы Казахстана, Красноярского края. Под железную метлу попали и ближайшие сотрудники казненного, на 5 лет отправился в тюрьму начальник охраны Р. Саркисов, расстреляли первого секретаря компартии Азербайджана, в прошлом наркома внутренних дел республики Багирова.

Жена Нино Гегечкори 10 лет провела в ссылке на Урале, трудилась на химзаводе, заболела лейкемией, в 1964 г. с сыном поселилась в Киеве, где умерла в 1992 г.

Следователя Цареградского уволили из прокуратуры за полученные взятки, Генеральная прокуратура это не подтвердила и не отрицала.

Роман Руденко почти 30 проработал на посту Генерального прокурора, пережил двух Генеральных секретарей партии, был единственным прокурором Героем Социалистического Труда, почетным доктором прав Берлинского, Пражского университетов, кандидатом в члены ЦК КПСС, с 1951 г. депутатом Верховного Совета Союза, кавалером шести орденов Ленина, его имя носил Свердловский (Екатеринбургский) юридический институт.

Спустя тридцать лет после процесса, участники ареста и исполнители приговора Берии Н. Москаленко, П. Батицкий, В. Юферов напомнили о своих заслугах в проведении операций в Кремле и бункере штаба ПВО:

Считаем целесообразным и своевременным обратиться в Центральный Комитет с надеждой положительного решения вопроса о присвоении нам звания Героя Советского Союза за совершение подвига при выполнении чрезвычайного задания партии.

Отдел административных органов ЦК КПСС наградил претендентов на Золотые Звезды орденами Красного Знамени. Руководивший арестом Берии К. Жуков ничего для себя не попросил.

В начале XXI в. родственники семерых казненных обратились с ходатайством о реабилитации мужей, отцов, дедов. Главная военная коллегия Верховного суда РСФСР вынесла определение:

Вина всех осужденных, инкриминированных им судом преступлений доказана, содеянное ими квалифицировано правильно, мера наказания соответствует характеру и степени общественной опасности совершенных преступлений, осуждены правильно.

Позже решение чуть исправили.

Приговор Специального судебного присутствия в отношении В. Г. Деканозова, П. Я. Мешика и Л. Е. Влодзимирского изменить, считать осужденными к 25 годам лишения свободы, исключить дополнительное наказание в виде конфискации имущества.

Приговоры Кобулову, Гоглидзе, Меркулову и Берии остались без изменения.

Часть четвертая

Пуля между глаз

Несколько веков была у нас пословица: «Не бойся закона, бойся судьи». Но мне кажется, пора эту пословицу вывернуть: «Не бойся судьи — бойся закона».

А. Солженицын

Из послужного списка Меркулова Всеволода Николаевича

Родился в 1895 г. в г. Закаталы Азербайджанской ССР.

Член ВКП(б), ЦК партии, депутат Верховного Совета СССР 1-го и 2-го созывов.

Учился в Петроградском университете на физико-математическом факультете. Служил с 1917 г. в армии рядовым, прапорщиком в Царицыне, Новочеркасске, воевал на Украине. Комиссован по болезни. Работал в школе слепых в Тифлисе.

В органах с 1921 г.: пом. уполномоченного Грузинской ЧК, зам. председателя ГПУ Аджарской АССР, зам. начальника ГРУ НКВД СССР, 1-й зам. наркома внутренних дел. В 1941 г., 1943–1946 гг. нарком (министр) государственной безопасности СССР, комиссар ГБ 2-го ранга.

Почетный сотрудник ВЧК — ГПУ, награжден орденами Ленина, Кутузова 1-й ст., Суворова 1-й ст., Красного Знамени, девятью медалями, двумя именными маузерами.

Жена Лидия Дмитриевна 1902 г. р., сын Рэм 1924 г. р.

И з д о к л а д н о й з а п и с к и

тов. Сталину, Молотову, Берии

25 мая 1941 г.

Основываясь на донесениях нашего закордонного агента[100], война между

Советским Союзом и Германией маловероятна. Германские военные силы, собранные на границе, имеют приказ показать Советскому Союзу решимость действовать, если их к этому принудят. Гитлер рассчитывает, что т. Сталин будет сговорчивым, прекратит интриги против Германии, даст рейху больше товаров.

Народный комиссар госбезопасности СССР В. М е р к у л о в

А. К у з н е ц о в[101] С т а л и н у

Рассмотрев работу прежнего руководства КГБ, отмечены ошибки т. Меркулова в необоснованном прекращении преследования троцкистов во время войны.

П о с т а н о в л е н и е П о л и т б ю р о ЦК ВКП(б)

(принято опросом) 23 августа 1946 г.

Из акта приема и сдачи дел Министерства госбезопасности устанавливается, что чекистская работа велась неудовлетворительно, министр т. В. Н. Меркулов скрывал от ЦК факты о крупных недочетах, что в ряде иностранных государств работа провалена. Ввиду этого Пленум ЦК ВКП(б) п о c т a н о в л я e т: вывести тов. В. Н. Меркулова из состава членов ЦК ВКП(б) и перевести в кандидаты членов ЦК ВКП(б).

Из п о с т а н о в л е н и й П р е з и д и у м а ЦК ВКП(б),

С о в е т а М и н и с т р о в C C C P

Назначить т. В. Н. Меркулова с февраля 1947 г. зам. начальника Главного управления советским имуществом за границей при Министерстве внешней торговли СССР;…назначить в апреле 1947 г. начальником Главка ГУСИМЗ;…назначить в октябре 1950 г. министром Госконтроля СССР;…уволить 17 сентября 1953 г.

И з в о с п о м и н а н и й H. X р у щ е в а

Раньше я с уважением относился к Меркулову, он был культурный человек, нравился мне, поэтому сказал товарищам: «Тот факт, что являлся помощником Берии в Грузии еще не свидетельствует, что он его сообщник. Берия занимал высокий пост, сам подбирал себе кадры. Люди верили ему, поэтому нельзя рассматривать всех, кто у него работал, как его соучастников по преступлениям». Прокурор Руденко сказал, что Меркулова надо арестовать потому, что следствие по делу Берии без Меркулова затрудняется, окажется неполным. ЦК разрешил арестовать Меркулова. К моему сожалению, он был связан с Берией в преступлениях, и сам сел на скамью подсудимых.

1

Новость была настолько невероятной, что показалась бредом.

«Подобного не может быть! Это провокация!»

Меркулов сидел, не в силах шелохнуться. Неслыханное известие сообщил личный осведомитель, внедренный на престижную службу в Кремле.

— Взяли прямо на заседании Президиума ЦК. На его даче и в особняке на Малой Никитской провели обыски, отключили телефоны, здания блокировали. Сына с беременной невесткой и внучками держат на спецдаче. Одновременно арестованы начальник его охраны Саркисов, ближайшие сотрудники Надирая, Людвигов…

Меркулов не замечал, что покрывается липким потом, рука с трубкой телефона онемела.

— Куда увезли? — с трудом выдавил из себя Всеволод Николаевич, из предосторожности — аппарат мог прослушиваться — не назвал фамилию главного арестованного.

— Место содержания держат в строжайшей тайне. Осведомитель обещал при поступлении новой информации незамедлительно проинформировать.

Трубка умолкла, но Меркулов продолжал крепко сжимать ее, не в силах разжать пальцы. Обладая способностью предвидеть если не все, то многое, на этот раз был ошарашен новостью, которая не могла присниться даже в кошмарном сне — выше арестованного министра внутренних дел и первого заместителя Председателя Совета Министров был только Генеральный секретарь партии.

«Крепко держал бразды правления всей державы, имел громадную, безграничную власть, никто не смел даже подумать о нем плохо. Кто подставил подножку? Если взяли с помощниками, водителем, возьмут и его приближенных доверенных лиц, даже приятелей, друзей, к последним отношусь я!»

Смежил веки, и как на экране появились разрозненные, чуть мутные страницы пережитого. Гордился прекрасной памятью, помнил массу фамилий, званий, даже номера телефонов, даты проведенных операций, которыми руководил или принимал в них участие и, конечно, незабываемые встречи со Сталиным, полученные от него приказы, поручения. Когда в начале 1941 г. контрразведку передали Наркомату обороны, понял, что вождь это сделал из опасения, что спецслужбы попадут под контроль Берии. Понятно, не возразил и обрадовался, когда с первыми наступлениями немцев Сталин изменил свое решение, вернул контрразведку в введение НКВД. Хвалил себя за то, что поступил так же дальновидно, не вступившись за вызванных из зарубежья и арестованных, прекрасно зарекомендовавших себя разведчиков, согласился с мнением первого в стране человека, что нелегалы работали из рук вон плохо, расслабились в чужих странах, обуржуазились или перевербованы другими разведками, стали двойниками. He забыл, как в 3 часа ночи 22 июня 1941 г. на срочно созванном совещании потребовал от подчиненных немедленно перестроить оперативную работу, оснастить забрасываемых в тыл противника новейшими радиостанциями, так как прежние громоздки, радиограммы следует передавать короткие, что исключает пеленгацию противником. Сталин кивком дал понять, что советы верны. После окончания битвы под Москвой убедил вождя не изымать разведку из ведения ГРУ. Не забывал oxoту на Андрея Власова[102]. Вначале было невозможно поверить в предательство командующего 2-й ударной армией, члена партии с 1930 г., кавалера нескольких орденов, но на стол легло открытое письмо бывшего генерала «Почему я встал на путь борьбы с большевиками», где каждое слово источало яд. Власов возглавил созданный под эгидой немцев Комитет освобождения народов России, сформировал из пленных Русскую освободительную армию — к середине 1943-го в ней стало 90 батальонов, не считая 600 тыс. эмигрантов, националистов, хильфсвиллингов (добровольных помощников), полка донских казаков. Мириться с подобным было преступно, и Меркулов занялся засылкой в РОА разведчиков для ведения контрпропаганды. Провели работу с женой другого предателя, близкого Власову комиссара Жиленкова, в письме мужу супруга обрадовала, что не репрессирована, благополучие ее и детей целиком зависит от мужа, отца, за содействие в уничтожении начальника ждет прощение. В оперативных документах Власов именовался «Вороном», захватить предателя удалось лишь после Победы.

Меркулов постарался вычеркнуть из памяти расстрел в Катынском лесу 14 тыс. польских офицеров, чиновников. Стоило немцам занять Смоленщину и обнаружить массовое захоронение, эксгумировать трупы, как растрезвонили на весь мир о чудовищном злодеянии большевиков, советская сторона поспешила назвать это гнусной провокацией, дескать, поляков убили сами немцы, желающие свалить содеянное на противника. Чтобы не разжигать дурно пахнущее дело, Меркулов — тогда 1-й заместитель наркома, приказал упрятать подальше документы о Катыни с пометкой «Вскрытию не подлежит».

Всеволод Николаевич пытался забыть и другие «проколы», вроде провала работавшего на НКВД не за деньги, а по велению сердца сотрудника гестапо Вилли Лемана. Когда в 1942-м ценнейший сотрудник остался без связи, к нему направили агента, но тот был схвачен, на допросе выдал явку, пароль и, главное, самого разведчика: Меркулов долго не мог себе простить, что своевременно не раскусил связника, оказавшегося слабовольным, трусливым. Более крупное поражение произошло в 1945 г. — шифровальщик советского посольства в Канаде передал американцам материалы по проникновению чекистов в атомную лабораторию Лос-Анджелеса, это привело к аресту глубоко законспирированного физика Клауса Фукса, приговоренного к 14 годам заключения и спустя несколько лет обмененного на разоблаченного в Союзе американского шпиона.

Меркулов потряс головой, желая прогнать все неприятное. Успокоил себя, что арест Берии ни в коем случае его не коснется, и поспешил на службу в Министерство государственного контроля.

Спустя пару дней окольными путями дошло известие, что в Лефортовскую тюрьму посажены сподвижники по работе в органах Богдан Кобулов, Сергей Гоглидзе, Владимир Деканозов, Павел Мешик, Лев Влодзимирский, которые так же платили Берии собачьей верностью за его покровительство, продвижение по службе.

«А куда запрятали Лаврентия? По всей вероятности, в Суханов-скую, предназначенную для высокопоставленных заключенных. Не исключено, что задушат в камере за то, что знает слишком много о членах правительства, ЦК. Чуть ли не на каждого имеет компромат, мог по тревоге поставить в ружье верные ему внутренние войска, милицию с чекистами, тогда бы пролилось море крови…».

Резко ухудшилось настроение, а с ним и без того плохое здоровье — появились отдышка, головная боль, тяжесть в груди, участилось сердцебиение.

«Надо бы лечь в больницу, но если решено взять и меня, придут и в палату, снимут даже с операционного стола…»

Стало не до выполнения обязанностей министра, отменил назначенные совещания, перестал вызывать на ковер подчиненных с отчетами о проделанной работе.

«Если остаюсь на свободе последние дни, даже часы, надо сделать упреждающий шаг — атака лучше защиты».

Не стал вызывать стенографистку и самостоятельно написал письмо в ЦК, надеясь отвести от себя удар.

…Как-то Берия в Тбилиси вызвал меня и сказал, что враждебно настроенные к нему люди пускают слухи, будто он работал в 1919 г. в Баку в мусаватистской разведке. На самом деле у врагов работал по заданию партии, об этом имеются документы в партийном архиве. Мне необходимо съездить в Баку, привезти документы, иначе враги сами разыщут, тогда он ничем не сможет доказать свою правоту. Я верил Берии, что у него немало врагов, не было сомнений в правоте рассказа. В Баку в партийном архиве нашел папки с документами за 1919 г., в которых упоминался Берия. Это были протоколы Бакинского комитета партии, в них ничего не говорилось о работе Берии в «Гумете»[103]. Берия ознакомился с документами и спрятал в свой сейф. В Москве как-то подняли вопрос о егo службе у мусаватов, товарищ Сталин потребовал объяснений. Я сделал набросок его объяснений. Папки должны храниться в личном архиве Берии или среди бумаг товарища Сталина.

Посчитал, что поступил правильно, упомянув о сейфе Берии, без сомнения он вскрыт, нашли папку, где на обложке написано: «Личный архив тов. Берии № 2 (дело «Баку»). Вскрыть только по личному распоряжению т. Берии».

«Письмо докажет мою готовность ничего не скрывать. Занявшие командные высоты как в партии, так и во власти будут рады моей помощи в изобличении Лаврентия, которого ненавидят звериной ненавистью, в то же время побаиваются, и поэтому поспешили свергнуть».

Второе письмо написал на имя Маленкова и Хрущева, покаялся в близости по службе с врагом, кому был обязан во всем безропотно подчиняться.

Хотя вы сказали, что мне не инкриминируется близость к Берии, счел необходимым рассказать, когда и как возникла эта близость, в чем она заключалась, как развивалась. Мне были известны отрицательные черты характера Берии, но не подозревал его в политической нечестности, не думал, что окажется врагом партии и народа, авантюристом худшего пошиба, буржуазным перерожденцем, агентом международного империализма. Это было убедительно доказано на Пленуме членами Президиума. Хочу проклянуть день и час моего знакомства с Берией, с этим авантюристом, запятнавшим биографии сотен честных людей.

Хочу сказать Президиуму ЦК, что на протяжении всей моей жизни был честен перед партией, Родиной, товарищем Сталиным и теперь так же чист перед нынешним руководством Центрального Комитета.

Письма отдал курьеру для отправки в Кремль. Решил при встрече с адресатами убедить их, что не ведал об антипартийной деятельности Берии, подготовке им государственного переворота, проглядел истинное нутро врага.

«Покаялся достаточно убедительно, не должен отправиться следом за Лаврентием за решетку — повинную голову не кладут на плаху».

Ответа или вызова в ЦК ждал несколько месяцев. Как мог успокаивал себя, что триумвирату сейчас не до переписки или беседы с министром Госконтроля.

«Сейчас в Кремле ломают головы, как поступить с арестованными, с главным соперником на верховную власть, при этом не запачкать рук, чтобы страна не посчитала мстителями».

Убеждал себя, что письма не выбросили в мусорную корзину, прочитают и поймут, что Меркулов полностью открестился от своего бывшего шефа, гневно осудил его.

2

С ордером пришли 18 сентября двое в гимнастерках со знакомыми эмблемами на рукавах, малиновыми петлицами, серебряными погонами. За спинами чекистов с ноги на ногу переминался взятый понятым дворник.

Меркулов почувствовал облегчение и даже обрадовался концу мучительного ожидания ареста, с плеч точно свалился тяжелый груз. Отдал паспорт, служебное удостоверение, партийный билет, два именных револьвера с запасными обоймами, подаренную Буденным шашку, позволил защелкнуть на запястьях наручники, подумал о жене с сыном:

«Вернутся с дачи и не попадут в опечатанную квартиру. Где найдут над головой крышу? Никто не осмелится дать кров. Удачно, что семья отсутствует, иначе Лида переволновалась бы, могла лишиться чувств, Рэм получил бы душевную травму, став свидетелем увода отца…»

Наблюдал за ходом обыска, как листают книги, снимают с полок буфета посуду, протыкают спицей матрацы, подушки, обивки дивана, кресел, простукивают стены, составляют опись забираемых правительственных наград, наличных денег, сберегательных книжек, писем, прочих документов. Понимал, что обыск предварительный, позже будет более тщательный.

В автомобиле, зажатый с двух сторон лейтенантами, гадал, куда везут — окна «Победы» были плотно зашторены. Когда машина остановилась и его вывели, Всеволод Николаевич узнал двор главного корпуса Бутырской тюрьмы.

В помещении по приему заключенных переоделся в потерявшие цвет солдатскую гимнастерку, галифе, тапочки с ребристой подошвой. Вывели в коридор. Из-за отсутствия ремня, подтяжек придерживал обеими руками сползающие штаны, шагать мешали свисающие до пола штрипки кальсон.

Стоило оказаться в кабинете, как узнал переведенного в столицу из военной прокуратуры Киева полковника юстиции Успенского и нового Генерального прокурора СССР Романа Андреевича Руденко. Собрался поздороваться, но Успенский опередил:

— Фио?

Меркулов скрыл улыбку.

«Глупей вопроса не бывает. Знает меня довольно давно. Наши пути неоднократно пересекались, на поминках по Сталину я хотел закурить, что делаю в минуты крайнего волнения, попросил у него папиросу, он с лакейской услужливостью протянул коробку сигарет, чиркнул зажигалкой. А с Руденко встречался относительно недавно в Совмине, сейчас делает вид, будто незнакомы».

Не дождавшись ответа, Успенский повысил голос:

— Назовите фамилию, имя, отчество!

Меркулов сильнее сжал сцепленные за спиной пальцы рук.

— Вам это прекрасно известно. Не затягивайте формальностей, помните, что сейчас полночь, вас ожидают семьи. — После паузы добавил: — Признателен новому Генпрокурору за оказанное внимание генералу армии.

— Вы уже не генерал, — поправил Успенский.

Меркулов возразил:

— Высокое воинское звание заслужил безупречной службой по охране завоеваний революции, борьбой с внешними и внутренними врагами Отчизны. Снять генеральские погоны вправе только Президиум Верховного Совета.

— За указом дело не станет. За попытку с гражданином Берией подорвать мощь государства, антисоветскую деятельность в интересах иностранного капитала, двурушничество будете не только разжалованы в рядовые, но и лишены правительственных наград, полномочий депутата.

— До указа я остаюсь тем, кем являюсь.

Успенский принялся заполнять анкету арестованного — все графы были знакомы Меркулову — не раз читал подобные. На каждый вопрос следователь получал предельно лаконичный ответ. Вызвали фотографа, тот сделал снимки Всеволода Николаевича в профиль и анфас.

До этого хранивший молчание Руденко подал голос:

— Ознакомьтесь с постановлением о привлечении к ответственности за активное участие в группе заговорщиков, совершении ряда государственных преступлений.

Меркулов нахмурился.

«Шьют 58-ю, в ней несколько пунктов, какие навесят? Первый пункт предусматривает высшую меру, при смягчающих обстоятельствах лишение свободы на десять лет, конфискацию личного имущества».

Прокурор продолжал:

— Служили подлым врагам социалистического Отечества. Еще в Тбилиси поддерживали теснейшую связь с гражданином Берией, ходили с ним в одной упряжке, выполняли его преступные приказы, даже прихоти.

Меркулов перебил:

— С каких пор дружба стала преступлением? Во все времена она только приветствовалась.

— Гражданин Берия за ваше лакейское преклонение продвигал по службе, осыпал наградами. Благодаря его заступничеству, избегали за провинности выговоров, даже понижений в звании.

— Дружба начальника и его подчиненного — не причина для ареста.

— В бытность главой Наркомата безопасности принимали рьяное участие в проведении в годы войны массовых репрессий.

— Если имеете в виду выселение в Среднюю Азию народов Кавказа, то исполнял директивы Генерального штаба, приказы Верховного Главнокомандующего, за что удостоен награды. Что касается тесной связи с Берией, то еще весной направил в адрес руководства страны, партии докладные записки, в которых осудил его.

— Эти документы следствию не известны. Как посмели скрыть от партии свое дворянское происхождение, что отец в царской армии носил звание капитана?

— Дворянами не были ни отец, ни мать. Офицерское звание отец заслужил в боях Первой мировой войны. К вашему сведению, в империалистической я был рядовым.

— В старой армии вас комиссовали по болезни, каким же образом, будучи нестроевым, «белобилетником», стали генералом?

— Вопрос не ко мне, а к покойному товарищу Сталину, который завизировал указ.

Меркулов отвечал четко и захватил инициативу, отчего Руденко с Успенским почувствовали себя неуютно и поспешили прекратить допрос.

Покидая следственную группу, Меркулов поинтересовался: когда планируется суд, будет он открытым или, как с осуждением Ежова, Тухачевского с комбригами, закрытым, без присутствия прессы, публики? И еще: что с Абакумовым? Три года назад летом 1951-го его отстранили от должности министра, исключили из партии, против него возбудили уголовное дело, избрали меру пресечения — содержание под стражей. Судьба Виктора Семеновича не безразлична. Жив или расстрелян?

Ответа не дождался.

3

Металлическая лестница вела на нижний этаж. Ступеньки гудели под ногами. Миновав пару пролетов, Меркулов с тюремщиком оказались в длинном, казавшимся бесконечным коридоре с рядом дверей.

— Стоять!

Всеволод Николаевич перестал передвигать ноги, повернулся лицом к стене. Конвоир отодвинул засов, повертел ключом в замочной скважине.

— Проходите!

Меркулов отметил, что назван на «вы», тюремщик оказывает уважение генералу, пусть арестованному. Переступил порог камеры. Дверь за спиной захлопнулась.

Прежде Всеволоду Николаевичу неоднократно приходилось посещать различные подведомственные НКВД — МГБ места содержания лишенных свободы, участвовать там в допросах лиц, лишенных гражданских прав, даже фамилий (многие числились под номерами). Видел животный страх, слышал мольбу поверить в невиновность — в тюрьмах маршалы, академики, министры-наркомы, командующие армиями, писатели становились жалкими, раздавленными, особенно после применения к ним крутых мер дознания.

Осмотрелся. Узкая, поднятая к стене и запертая на замок железная койка с набитыми соломой матрацем, подушкой. Тронутая ржавчиной раковина с водопроводным краном. Источающая запах хлорки параша, от которой слезились глаза. Наглухо привинченный к полу столик, подле табурет. На потолке под проволочной сеткой лампочка с багрово-красным накалом. Шероховатые, выкрашенные в унылый серый цвет стены.

«Bce предельно аскетично, ничего лишнего, — отметил Меркулов. — Как долго пробуду тут? Когда завершится следствие, начнется суд? Но суда может не быть, приговор вынесут втихую, как случилось с Ежовым…»

Осмотрел стены в надежде прочитать сделанные прежними жильцами надписи, но ничего не нашел. Вспомнил, что, согласно подписанному им приказу, строжайше запрещено пачкать госимущество тюрем, за нарушение виновные запираются на сутки в карцер-шкаф, где невозможно даже сесть.

В дверях отворилась «кормушка», появились миска с жареной рыбой, картошкой, ломоть хлеба, кружка бледного чаю. Подумал, что могли бы кормить получше, на отобранные при аресте деньги принести еду из ближайшей городской столовой. К рыбе и картофелю не притронулся, лишь осушил кружку.

Уселся на табурет, смежил веки. Дождался, когда тюремщик отопрет, опустит койку. Разделся, улегся. Уснуть не позволил свет над головой, но стоило накрыться одеялом, за дверью приказали:

— Руки и голову не закрывать!

Понял, что опасаются, как бы под одеялом не лишил себя жизни, а лампочка скрыта сеткой, чтобы не разбил и не порезал осколками вены. Выпростал руки из-под одеяла, положил на грудь. Приказал себе отрешиться от всего:

«Необходимо беречь силы для продолжительных допросов. Нельзя перед следственной группой предстать вялым, позволить воспользоваться моей слабостью. Ко всему прочему после инфаркта бессонница приведет к обмороку, инсульту, даже остановке сердца, что обрадует Руденко с Успенским, освободит их от возни со мной».

При пошатнувшемся здоровье сохранял ясность ума, твердость характера, умение отстаивать собственную точку зрения. Однажды осмелился возразить вождю, чем поверг в неописуемый ужас членов Политбюро. Сказал, что не согласен с решением отобрать у ГРУ войсковую разведку, это сделает работу СМЕРШа менее эффективной, на какое-то время парализует деятельность опытнейших нелегалов за рубежом. В ответ услышал, что среди агентуры появились двойники, двурушники, сотрудничающие с противником, многие сотрудники Центрального аппарата малограмотны, их следует немедленно послать на фронт. Возразил, что провокаторы и двойники уже понесли заслуженную ими кару, что касается отправки чекистов на передовую, то это оголит органы. Верно, что у части чекистов лишь среднее или незаконченное высшее образование, но большинство прекрасные практики. После тяжелой паузы Сталин согласился с доводами. После того заседания вождь стал прислушиваться к советам Меркулова, в разгар Отечественной вернул в кресло руководителя НКВД.

Оказавшись после войны в Госконтроле, пожаловался Берии на понижение, но тот успокоил, напомнил, что Госконтролем прежде руководил любимец вождя Лев Мехлис. Меркулов учился у Лаврентия работе с людьми, восторгался его организаторским талантом, даже хитростью. Всеволод Николаевич был обязан обладающему почти безграничной властью многим, если не всем — и продвижением по службе, и поселением в квартиру улучшенной планировки в центре Москвы, и получением дачи, премий, орденов, путевок в привилегированный санаторий. И когда узнал об аресте шефа, мир померк, земля под ногами зашаталась.

C леденящим душу страхом понял, что придут и за ним, следует подготовиться, на допрос явиться во всеоружии, чтобы разбить обвинения, не оставить от них камня на камне, на любой удар ответить более мощным. Как кадровик, вникающий в каждую строку, даже слово в анкетах, биографиях, перебрал все наиболее значимое, сделанное за службу, чем гордился, за что получал благодарности, протыкал на мундире дырочки для орденов.

«С конца тридцать восьмого, когда стал первым замом наркома, руководил советизацией Латвии, выявлял во Львове и всей Западной Украине враждебные элементы. Получив в подчинение перед войной весь наркомат, курировал наиболее важные участки, такие как разведка и контрразведка, секретно-политическое управление, следственная часть, оставил Берии милицию, пожарных, пограничников, лагеря. Это под моим руководством пресекли в Тегеране покушение немцев на «Большую тройку». Благодаря мне проникли в американские атомные лаборатории, добыли информацию о производстве мощнейшего оружия! Все это невозможно изъять из послужного списка!»

Закончил строить линию защиты, забылся чутким сном, но тут же был разбужен тюремщиком, который поднял и запер койку. Утром более внимательно, нежели ночью, оценил окружающее.

«В отсутствие окна свежий воздух подается через вентиляционную трубу… Табурет привинчен к полу, что исключает разбивание им заключенным головы… Вода из крана отдает ржавчиной, не буду брать в рот, чтобы не получить заворот кишок… Чем заняться, чтобы убить время? Хорошо, если позволили бы пользоваться местной библиотекой, слышал, что тут она богатая, собрана из конфиската… Надо добиться разрешения писать — новую пьесу, понятно, в подобных, не располагающих к творчеству обстановке и условиях не создам, но смог бы записать тезисы защиты…»

Водить пером по бумаге было давнишней страстью. В отличие от прежних начальников в органах, Госконтроле, кому помощники, референты писали доклады, всевозможные отчеты, справки все делал сам. Хотя рабочие дни порой длились по 15 часов, урвал время от сна и довольно быстро сочинил трехактную пьесу.

«Чем я хуже признанных драматургов Афиногенова, Катаева, Булгакова, Алексея Толстого, Тренева, чьи опусы ставят в театрах? Не боги горшки обжигают».

Получилась драма с непритязательным сюжетом: главный инженер электростанции проявил политическую близорукость, принял на работу сына репрессированного, который имел от немцев задание не допустить перед их приходом уничтожения станции. Главный герой разоблачил шпиона, сам взорвал свое детище, чтобы оно не досталось врагам.

Сознавая, что рукопись далека от совершенства, как говорится, сыра, диалоги затянуты, образы схематичны, показал пьесу Николаю Погодину, чьи «Аристократы», «Кремлевские куранты», «Человек с ружьем» широко шли в стране, были экранизированы. Профессионал многое убрал в рукописи, добавил, переписал, в результате «Инженер Сергеев» увидел свет рампы в филиале Малого театра. Должность автора не позволяла ставить на афишах свою фамилию, и заменил ее псевдонимом — Вячеслав Рокк. На премьеру откликнулась вся столичная пресса, критики назвали спектакль шедевром театрального искусства. Пьесу поставили в других театрах страны, так как была актуальна, являлась первым произведением об Отечественной, любимым зрителями детективом. Успех радовал, особенно отзыв вершителя всех судеб, почитателя МХАТа, Большого театра вождя.

— И я в молодости грешил сочинительством, но вовремя одумался, бросил слагать стихи. Ты, конечно, не Шекспир и не Островский, но сумел написать нужную, главное, своевременно призывающую к соблюдению бдительности вещь.

Вспомнил оценку Сталина и решил пересказать ее следователям — слова покойного стоили дорого, важнее любого ордена. Собрался попросить у охраны письменные принадлежности, но был выведен из камеры.

4

Успенский начал допрос в отсутствие Генерального прокурора, который утолил любопытство, увидев Меркулова в новой для него ипостаси, и до поры до времени оставил арестованного в распоряжении следователя.

— В личном архиве гражданина Берии обнаружены два ваших к нему письма. Весьма странно, что получатель хранил их в сейфе наряду с более важными документами. Можете ознакомиться.

Меркулов узнал свои послания. Первое на бланке заместителя председателя ГПУ Аджаристана отослано в 1938 г., когда Берия готовился к переезду из Тбилиси в Москву.

Глубокая просьба, не забудь меня. Прошу взять с собой. Не переоцениваю себя, полагаю, что справлюсь с любой порученной тобой работой. Ни в чем не подведу. Это моя самая большая просьба.

Берия не замедлил удовлетворить просьбу верного вассала, который был предан ему до гроба, устроил перевод в столицу, назначил начальником отдела главка НКВД, позже рекомендовал Сталину на пост наркома госбезопасности, сам стал руководить МВД, закадычные друзья вновь оказались в одной упряжке.

Второе письмо было датировано весной 1953 г., когда Меркулов перенес инфаркт, служба в Госконтроле тяготила.

Хочу предложить тебе свои услуги, прошу располагать мной, как посчитаешь целесообразным. За последнее время многому научился в руководстве людьми, учреждением, сумею работать лучше, чем прежде.

Ответа полуинвалид (как Всеволод Николаевич с грустью называл себя) не дождался, после смерти Сталина дел у Берии стало выше головы, все время занимала подковерная борьба по захвату власти.

Меркулов вернул письма следователю, спросил:

— Что с членами моей семьи? Как понимаете, их судьба мне не безразлична.

— Ваших ближайших родственников нет в столице, — «обрадовал» Успенский. — Они лишены служебной квартиры, московской прописки, отправлены на родину вашей матери.

У Меркулова имелись и другие вопросы — что инкриминируют, как долго продлится следствие, будет ли процесс открытым, кто еще кроме Берии сядет на скамью подсудимых.

«Не исключено, что Лаврентия держат по соседству со мной, даже за стеной моей камеры».

Успенский пропустил вопросы мимо ушей, продолжил допрос.

— Что можете показать о преступной деятельности гражданина Берии?

— К сожалению, не могу удовлетворить ваше любопытство, ни один факт его преступной деятельности мне не известен.

— Но вы работали с ним бок о бок, в Грузии, затем в Москве, встречались ежедневно не только на службе, а и в домашней обстановке. Как охарактеризуете ступившего на путь предательства партии, правительства, народа?

— Считал и продолжаю считать опытнейшим руководителем союзного масштаба, лидером, талантливым политиком.

— Забыли добавить интриганом, самолюбивым, лицемером, карьеристом, агентом вражеских разведок, сначала германских, последнее время империалистических государств. Наконец, нечистоплотным в быту, развратником, похотливым совратителем несовершеннолетних девушек.

— Это полностью лживое обвинение, опорочить Берию не удастся.

— Согласно показаниям бывшего министра внутренних дел Грузии, перед войной полпреда Союза в Германии, до ареста заместителя министра иностранных дел гражданина Деканозова, вы неоднократно исполняли преступные приказы Берии, проводили не санкционированные прокуратурой аресты, измывались над невинными, оболганными. Были доверенным лицом предателя, руководителя заговора. Вас он называл ласково Меркулич, поручил оказывать помощь любимой им футбольной команде тбилисского «Динамо», и вы создали ей истинно царские условия…

В комнату вошел сухопарый, болезненно худой, с впалой грудью, нездоровой бледностью майор Андреев из военной прокуратуры. Меркулов не отказал себе в удовольствии и съязвил:

— Граждане следователи решили работать в упряжке? Опасаются, что один со мной не справится?

Андреев уселся рядом с Успенским.

Меркулов продолжал:

— Горд, что имею дело с превосходящими силами противника, тем радостнее будет победа. В начале войны абвер с СД были опытнее нас, о крепкий орешек врагов ломали зубы, проигрывали по всем статьям. Но к Сталинградскому сражению многому научились, захватили у врага инициативу. Так произойдет и сейчас.

Андреев ударил костистым кулаком по столу.

— Не смейте сравнивать советское законодательство с фашистским! Не заговаривайтесь!

— Каждому из вас около тридцати лет, видимо, участвовали в войне, по крайней мере в заключительном ее этапе, но вряд ли бывали на передовой, я же, как показывает моя анкета, не убегал от опасностей, на фронте не кланялся пулям, снарядам, и ныне нельзя ничем испугать.

Меркулов не успел договорить — Андреев с Успенским хором гаркнули:

— Заткни рот!

Андреев вытер выступивший на лбу пот, Успенский сжал кулаки. Некоторое время оба приходили в себя от дерзости подследственного. Первым успокоился Успенский.

— Фактов вашей преступной деятельности предостаточно. Свидетели и другие подследственные, среди них прекрасно известный вам Серго Берия, заявили о вашем участии в заговоре.

Меркулов чуть подался вперед.

— И его взяли? Неужели только за родственные связи с отцом? Знаю Серго с пеленок, вырос на моих глазах, не поверю, что показывал против меня.

— Его показания высветили прятавшегося под маской антисоветчика, вознамерившего устроить государственный переворот.

— Серго предельно честен, не способен клеветать. Устройте очную ставку, пусть в моем присутствии повторит то, что я услышал.

— Не смейте ничего требовать! Забыли, где и в качестве кого находитесь? Глупо становиться в позу невинного. Вас станут судить за попытку подорвать устои социалистического государства, советской власти. Имели с Берией бонапартистские замашки, уверяли в преданности партии, неукоснительном следовании ленинско-сталинской внешней и внутренней политики, на самом деле кощунственно издевались над памятью основателя нашего государства, смели критиковать его, желали поставить органы выше законной власти, сделать Берию диктатором.

— Обвинения высосаны из пальца, взяты с потолка, продукт больной фантазии. Нет ни одного изобличающего меня факта.

— За фактами дело не станет, их предостаточно, каждый тянет на высшую меру наказания. Начнем с начала войны. В октябре сорок первого с вашего ведома расстреляли гордость нашей армии, ее цвет — видных военачальников, которые могли бы руководить отражением наступающего врага.

— Расстрел был санкционирован Берией, его приказ найдете в архиве.

— Имеются другие расстрельные списки с вашими пометками об исполнении.

— Расстрелы проводили не по моей прихоти, самоуправству, а исключительно по решению «троек».

Следователь проигнорировал замечание.

— Начиная с тридцать седьмого года вместе с Берией создали в стране и в органах тотальный террор, фальсифицировали материалы следствий, расправлялись с неугодными, применяли к ним меры физического воздействия.

Простить беспардонную ложь Меркулов не мог.

— Никогда и ни на кого не поднимал руки. За провинности, нарушения тюремного распорядка помещали в карцер, и только.

5

Допросы следователи проводили по очереди, когда уставал один, его сменял другой, успевший перекусить, даже вздремнуть. Часто протоколы завершались строками: «От обвинения отказывается», «Ставить подпись отказывается», «Отвергает приведенные факты».

К наступлению рассвета от многочасового стояния у Меркулова подкашивались ноги, в голове мутнело, все вокруг теряло очертание, голоса становились невнятными.

«Еще немного, и свалюсь как подкошенный…» — подумал Всеволод Николаевич и напомнил следователям о перенесенном втором инфаркте, что от конвейера, «стойки» испустит дух, в следствии придется поставить точку.

— На вашем месте подобного мне хронически больного берег бы для суда. В мою бытность министром каждому посетителю предлагал присесть, секретарь приносил чай или кофе, бублики или ватрушки. Не прошу угощений, но будьте милосердны, сделайте перерыв…

Успенский не позволил договорить:

— Вместо бубликов получите петлю на шею, вместо ватрушек семь граммов свинца! Не давите на жалость, не ссылайтесь на скверное здоровье, к неразоружившимся врагам жалости быть не может. Переходим к действовавшей под эгидой НКВД спецлаборатории.

Следователь имел в виду засекреченную лабораторию в Варфоломеевском переулке, где проверяли качество пищи столовой Кремля для выявления отравляющих веществ, но, главное, проводили опыты над людьми.

— Арестованный по делу Еврейского антифашистского комитета Майрановский признался, что химики испытывали различные яды на приговоренных к высшей мере наказания. Искали препарат, который вызывал бы желание выдать тщательно скрываемое. Исследования прекратили после убийства Михоэлса, закрытия еврейского театра, прекращения антиеврейской кампании. Майрановского осудили за должностные преступления, халатность.

Меркулов ответил, что об опытах слышит впервые. Успенский вновь перебил:

— Не лгите! Лаборатория работала под вашим и Берией контролем. Требовали от ученых получить моментально действующий яд, не оставляющий в организме следов.

Ответа Меркулов не имел, и поведал об успешном в Голландии устранении Коновальца[104]. Кровавого оуновца взорвали с помощью подаренной ему Судоплатовым[105] коробки конфет. Совершившего акт возмездия искали в Европе разведки всех в стран, но спецагент сумел уплыть во Францию, оттуда перебраться в Барселону и возвратиться в Москву. В конце рассказа вернулся к затронутому следователем вопросу о лаборатории, передал слова Берии, что у работы химиков большое будущее, следует спешить с опытами, иначе обгонят за рубежом.

Следователи остались довольны ответом и перешли к участию допрашиваемого в убийстве жены участника обороны Царицына, осужденного в 1942 г. за сдачу Керчи, потерю 150 тыс. бойцов, маршала, Героя Советского Союза Г. И. Кулика. Меркулов был прекрасно осведомлен о судьбе маршала, которого специальное судебное присутствие Верховного суда понизило в звании, но по указанию Сталина, летом 1950 г. Военная коллегия Верховного суда «за изменнические намерения, террористические угрозы» приговорила к расстрелу[106].

— Вопрос не по адресу, — парировал Меркулов. — Жену Кулика устранили по решению высшей инстанции, вам понятно какой, вернее, чьей. Симонич-Кулик обвинили в шпионаже. Пытались склонить к агентурной работе, но получили отказ. Считаю, что расправа была неоправданной ошибкой.

Успенский хмыкнул, Андреев потер ладонь об ладонь: следователи представили, как доложат начальству о признании Меркулова, выслушают одобрение о проделанной работе.

Меркулов нахмурился. «…Пока нет очных ставок с Лаврентием и другими однодельцами, лишь зачитывают их показания, которые могут быть фальсифицированы… Во время следования из камеры в допросную и обратно ни разу ни с кем не столкнулся, неужели содержат в другой тюрьме?»

В тот же день, научившись спать, точнее, дремать на табурете, увидел во сне Маленкова. Вчерашний единомышленник, товарищ по совместной работе в ЦК, правительстве обозвал нецензурным выражением, злорадствовал, напомнил, что пост главы карательных органов с давних пор проклят: Дзержинский умер в 49 лет не от застарелого туберкулеза, а после укола камфоры; рвущийся к власти Сталин избавился от первого чекиста, не согласного с вождем по многим вопросам; Менжинский скончался от паралича сердца, в печати сообщили, что злодейски умерщвлен главарями правотроцкистского блока; завершили жизни на плахе Ягода с Ежовым. «Подобное ожидает и тебя со старым другом, земляком, с кого сдувал пылинки, — добавил Маленков. — Считали себя всесильными, кому все дозволено, в результате для каждого в стране стали подлыми предателями, помрете с несмываемым клеймом врагов народа».

6

От допроса к допросу обвинений становилось все больше, каждое новое серьезней предыдущих. В одном Меркулов обвинялся в планомерном уничтожении перед войной цвета Красной Армии — командующих армиями, округами, дивизиями, начальников военных академий, флотоводцев.

Всеволод Николаевич продолжал отбиваться:

— Аресты высшего командного состава произошли до моего перевода в Москву.

Следователи настаивали на своем.

— В начальный период Отечественной стали первым заместителем наркома внутренних дел, затем наркомом, и репрессии возросли. Что касается осужденных по вашему указанию особым совещанием при НКВД, многие умерли от пыток до суда. Среди погибших дважды Герой Советского Союза, генерал-лейтенант, начальник ВВС Яков Смушкевич[107], обвиненный в подготовке покушения на товарища Сталина, попытках расправиться с членами правительства, видными деятелями партии, отдать японцам Дальний Восток с Курилами, немцам подарить Прибалтийские республики, Западную Украину, румынам вернуть Молдавию, финнам Карелию. Не пытайтесь вновь ссылаться на приказы товарища Сталина, обелить себя. Берия показал, что расстрельные списки составляли именно вы, он их лишь утверждал.

Меркулов подумал: стоит ли выгораживать Лаврентия, когда он топит? Можно ли часть вины переложить на шефа, которому это уже не повредит? Стараясь четко произносить каждое слово, даже букву, сказал:

— Признаю, что некоторые расстрельные списки имеют мою подпись, Берия требовал не затягивать расправ над врагами, расстрелы считал необходимыми в сложившейся тогда обстановке — немцы неудержимо пёрли к Москве.

Успенский зачитал полученный в архиве документ по обвинению в шпионаже Мерецкова[108] и видного ученого в области вооружения Винникова.

— Вы руководили следствием по их фальсифицированному обвинению, костоломы выбивали признания в принадлежности к контрреволюционной организации. Пытки не помогли доказать вину и осудить.

— Повторяю, в пытках не участвовал, мои руки и совесть чисты.

— Названными лицами занималось непосредственно ваше министерство. Берия показал… — Следователь отыскал в папке нужный лист, зачитал: — «Меркулов играл главную роль в осуждении Мерецкова, применял к нему пытку лишением сна».

Меркулов внутренне сжался.

«Удар под дых, самое печальное, что получил его от Лаврентия. На удар следует отвечать ответным. Знаю о шефе такое, что волосы станут дыбом. Но не потеряю человеческого достоинства, не брошу в него камень».

Следователи ждали ответа и услышали не такой, какой надеялись.

— Берия запамятовал, я в допросах названных лиц не участвовал, присутствовал лишь один раз пару минут. С делом маршала и ученого разобрались, обоим по приказу товарища Сталина вернули свободу.

— В показаниях Берии говорится буквально следующее: «Меркулов периодически докладывал мне, как продвигается дело Мерецкова, Винников хвастался, что раскрыл планируемую смену правительства. Считаю Меркулова основным виновником в проведении необоснованных расстрелов».

Было трудно поверить, что это слова человека, с кем съел пуд соли, кому верил как самому себе, кто дарил дружбу, в ответ получал преданность. Слышать подобное было и больно, и горько. Попытался убедить себя, что беспардонную клевету за шефа сочинили, шефа знает много лет, работал с ним рука об руку, был неразделим, как сиамский близнец.

«Излишне прямолинеен, порой груб, но всегда честен, по крайней мере со мной. Неспособен оклеветать друга, свалить на него свою вину. Тверд, непреклонен, характер истинно грузинский, точнее, абхазский, еще точнее, мегрельский. Иным бывал лишь с вождем — одна любезность. Даже стоя на плахе, не брошу в него камень».

Долго хранить молчание было нельзя, и Всеволод Николаевич заговорил:

— Произошла досадная ошибка, в протоколе записано не то, что произнес. Что касается необоснованных арестов, ошибки неизбежны, когда в срочном порядке валят лес, летят щепки, под топор попадают здоровые, не предназначенные для рубки деревья.

По непроницаемым лицам следователей было невозможно узнать, согласны ли Успенский и Андреев с доводами.

Успенский вернулся к вопросу о казни осенью 1941 г. на Волге военкомов, отрицать это было глупо, следствие располагало документом с предложением Меркулова применить высшую меру наказания к перечисленным субъектам, росчерком «З а Л. Б е р и я», припиской «И с — п ол н е н о, с т а р ш и й м а й о р И. П а р кул о в».

Было нестерпимо больно вспоминать проколы в работе, провалы за кордоном агентов, неудачи с вербовкой членов правительств, разведок европейских государств, и Меркулов набычился, уставился взглядом себе под ноги. Чтобы не думать о печальном, стал вспоминать завершившиеся победой операции, вроде убийства в Мексике Троцкого, захвата в Северной Италии после Победы Андрея Власова с его штабом РОА и многое другое, чем справедливо гордился.

7

Имея на то все основания, считал, что всему, чего достиг, обязан Берии, Сталину, затем своему таланту руководителя, аналитическому уму, способности добиваться поставленных задач.

«Лаврентий и Хозяин считали меня их воспитанником, всемерно поддерживали, ставили другим в пример, что рождало завистников, готовых при первом удобном случае вонзить в спину нож, что и сделали. Останься Лаврентий на свободе, a Хозяин жив, тюрьма, камера, допросы не привиделись бы даже в кошмарном сне».

Если Берию знал с 1921 г., когда впервые переступил порог Грузинского ЧК, то Сталина впервые увидел после переезда в Москву. Встреча глубоко врезалась в память, со временем ничуть не потускнела.

Незадолго до наступления 1939 г. Берия привез на ближнюю дачу в Волынском, где вождь порой жил месяцами. Когда машина замерла у шлагбаума, рва с мостком, охрана, прекрасно зная Берию, все равно дотошно проверила документы главы НКВД и сопровождающего его.

Сталин встретил на крыльце особняка в закрывающей лоб шапке-ушанке, подшитой мехом шинели, бурках. Пригласил на прогулку подышать настоянным на хвое морозным воздухом, размяться после тряски в автомобиле.

— Позволь представить моего нового заместителя, так сказать, свою правую руку, — начал Берия. — Товарищ Меркулов родом с нашего Кавказа, служил в Тифлисе, Батуми, мать грузинка.

— Знаком с его анкетой, — признался Сталин. — Между прочим, евреи считают нацию по матери, согласно этому товарищ Меркулов — грузин.

Вождь двинулся по очищенной от снега аллее, следом зашагали приезжие.

— В обед угощу присланными из Имеретии джон-джоли, тархуном, лобио, сулугуни, вином из взращенного под благодатными небесами Сакартвело винограда. Не жалко было покидать родину?

Вопрос относился к Всеволоду Николаевичу, но тот не успел ответить.

— В ссылках в Сольвычегорске и Туруханске Нарымского края, — продолжал Сталин, — сильно скучал по Гори, старинной крепости, родительскому дому.

Следующий вопрос прозвучал по-грузински: вождь захотел проверить, как выдвиженец знает язык своей родины.

— Что больше уважаешь — мукузани, цинандали, или твиши? Хванчкары, к сожалению, нет.

— Все сорта вин хороши, батоно, — ответил Меркулов.

Сталин похвалил, что не забыл язык матери. Меркулов признался, что учит грузинскому жену с сыном, но им плохо даются гортанное «к», ударения в словах.

— Мать навещаешь?

— Перевез в Москву, но здесь чувствовала себя плохо, пришлось вернуть на родину.

— А моя дэди лежит в Тбилиси на горе Мтацминда.

Упомянув мать, Сталин стал строже. После паузы Берия принялся перечислять основные вехи биографии своего заместителя, но Сталин перебил:

— Надеюсь, станет служить, как подобает чекисту, без страха и жалости к врагам, с ненавистью к ним в своем горящем сердце.

Как бы между прочим сообщил, что приказал передать главку Главсевморпуть новую дачу Папанина в Гаграх, устроить в особняке гостиницу для полярников. Поздравил Берию с переводами на языки союзных республик его книги о зарождении в Закавказье большевистских организаций и главенствующей в них роли сына горийского сапожника, бывшего семинариста.

— Будем ждать выхода книги на европейских языках, попросим наших послов ускорить это. Продолжай сочинять, со временем станешь, как я, академиком.

Они продолжали идти мимо корабельных сосен, высокого забора со рвом, колючей проволокой. Сталин с непривычным для него благодушием разговорился, Берия и Меркулов кивали в знак согласия с вождем. Монолог хозяина дачи прервался с появлением Светланы.

— Почему не в школе? — спросил отец.

— Скоро каникулы, на дом уже ничего не задают, — оправдалась девочка.

— До зимних каникул, как и до Нового года, целая неделя.

— Уже выставили оценки за четверть.

— Пятерок много?

— Кроме алгебры и геометрии.

— И я в твои годы не был силен в точных науках. Родители знали это и послали учиться на священника. Но нелюбовь к математике не помешала в жизни. Хорошо, что отдаешь предпочтение гуманитарным наукам. Без знания родного языка, литературы, истории человеку грош цена.

Желтые в крапинку глаза вождя потеплели. Светлана убежала. Глядя ей вслед, Берия заметил:

— Быстро растет. Храню снимок, где ей восемь лет, держу ее у себя на коленях. Не успеем оглянуться, станет невестой.

Сталин хмыкнул в усы.

— Не позволим рано встать под венец. Надо окончить институт и лишь потом создавать семью.

— Представляю, как станешь ревновать ее к мужу.

— Отдавать со временем дочерей в другие руки — участь всех отцов, с этим приходится мириться. Тебе, имея сына, подобное не понять.

— Все больше приобретает черты матери.

Сталин мгновенно стал строгим, в сузившихся глазах мелькнул нездоровый блеск: Меркулов понял, что Берия совершил недозволенное, вспомнив Надежду Аллилуеву, покончившую с собой после застолья по случаю очередной годовщины революции, не простив мужу грубых слов в свой адрес. Всеволод Николаевич слышал разговоры про предсмертное письмо, которое вдовец поспешил уничтожить.

Берия втянул голову в воротник пальто, словно опасался удара. От-став от продолжающего шагать вождя, уставился бегающими глазами ему в спину. Не оборачиваясь, Сталин заговорил:

— Как скоро очистишь страну от врагов разных мастей? С внешними и невозвращенцами справился более-менее успешно. Но за нашей спиной остаются те, кто держит за пазухой камень. За халатность выгоним из органов, вернем на Кавказ, сделаем духанщиком или сторожем на кладбище.

Берия наигранно рассмеялся, дескать, оценил шутку.

Меркулов сдержал дыхание, понял, что Сталин не бросает слов на ветер, стоит лишь шевельнуть пальцем, и с любого, даже с казавшегося всесильным Лаврентия, слетит голова.

— Когда избавишь трудовой народ и любимую им партию от подлых предателей, двурушников, перерожденцев, пролезших на руководящие посты? Ни один преступник не должен гулять на свободе. Засучи рукава и расправься с остатками троцкистов, бухаринцев, зиновьевцев, которые после потери лидеров не прекратили свои черные делишки. Сколько подобных врагов уже посадил за решетку, отправил в расход?

Берия поспешил с ответом:

— Точную цифру доложу завтра.

Меркулов хранил в памяти многие цифры, в том числе и количество арестованных не только за минувший месяц, а и за квартал, даже за год, но не стал подсказывать шефу, чтобы вождь не посчитал того несведующим.

— Нe интересует всякая шушера из числа жуликов, карманников, аферистов, растратчиков. Займись политическими, которых, как вредные для урожая сорняки, следует выкорчевать.

— Во все республики, края отправлена разнарядка на аресты. План успешно выполняется, даже перевыполняется. В Сакартвело на свободе не остался ни один меньшевик, приверженец Троцкого, Бухарина, Зиновьева. Вычистили и посмевших критиковать советскую власть, высказывать сомнение в верности политики партии, кто мешал идти семимильными шагами к вершине коммунизма, путался у нас под ногами.

— Не перегни палку, не хватай без разбора чуть ли не каждого подвернувшегося под руку, иначе останемся без интеллигенции, писателей, станет некому прославлять вождя, Страну Советов, звать на трудовые подвиги, дocpoчное выпoлнение пятилеток… Если оставишь без сочинителей, заставлю самого писать стихи, романы, в отсутствие артистов петь, танцевать. Уберешь всех художников — возьмешь в руку кисть.

Трое сделали круг вокруг особняка, в который Сталин заселился после гибели жены, навсегда простившись с дачей в Зубрилово, где все навевало грустные воспоминания о Надежде. Забыв о приглашении отведать присланные дары Грузии, вождь скрылся за дверями особняка, оставив гостей под порывами ледяного ветра со снежной крупой. При возвращении в столицу, Берия и Меркулов не проронили ни слова, каждый гадал: доволен ли Хозяин беседой, новым заместителем наркома?

Меркулов навсегда запомнил и последнюю встречу со Сталиным в конце 1946 г. Вождь не вышел навстречу из-за стола, не поздоровался, не предложил присесть, спросил, прекрасно зная, каким услышит ответ:

— Как долго ходишь в наркомах, ныне в министрах государственной безопасности?

— Три с лишним года, товарищ Сталин! — отрапортовал Всеволод Николаевич. — Дважды с перерывом занимал этот пост. Первый раз перед войной, второй в ее разгар.

— Рано или поздно любой, занимающий важный в государстве пост, самоуспокаивается, начинает лениться, теряет работоспособность, почивает на лаврах, за что следует незамедлительно снимать или пересаживать в другое кресло. Это касается и тебя. Засиделся на Лубянке, пойдешь в Министерство внешней торговли, станешь искать в Европе и возвращать в Союз украденное немцами наше культурное достояние, экспонаты музеев, — Сталин сделал многозначительную паузу, давая понять, что следующее указание наиболее важное. — Уже отыскали в Германии «Сикстинскую Мадонну» Рафаэля, другие сокровища Дрезденской галереи, частных коллекций, в том числе принадлежащих Герингу, Гитлеру, последний был не только любителем живописи, но и сам баловался малеванием пейзажей. Найдешь и доставишь все на Родину, одновременно вывезешь не пострадавшее в бомбежках оборудование заводов Круппа, фабрик «Кодак», «Лейка». Особое внимание технологии производства ракет ФАУ, которым немцы забрасывали Лондон. Подтверди делом истину, что на каком бы посту чекист ни работал, везде остается чекистом. Готовься к новой встрече с поставленной нами на колени Германией прекрасной Веной.

Сталин повертел в руке карандаш, вернул в стакан письменного прибора, устремил взгляд в полированный стол. Меркулов покинул кабинет.

«Пронесло. Ехал в Кремль и не знал, выйду один или увезут под конвоем, — подумал он, расстегнув крючок на ставшем тесным воротнике френча. — Мог приказать арестовать за потерю доверия, ставшим неугодным, как поступил с Ягодой и Ежовым, Тухачевским и Якиром, Блюхером и Рыковым, десятком военачальников, государственных деятелей. Если бы был верующим, поспешил в церковь, поставил свечку за спасение».

Двинулся по заглушающей шаги ковровой дорожке мимо замерших на посту молодцеватых чекистов, продолжал слышать хрипловатый, с кавказским акцентом голос: «И на новом месте будь непримирим к врагам. Не теряй бдительности. Как прежде служи верой и правдой. Остаешься в звании генерала армии со всеми привилегиями».

На Лубянке стал готовить передачу дел Виктору Абакумову. Дома не сказал жене о переводе. В кабинете на диване утопил лицо в подушку. Нервы были натянуты как струна. Незаметно для себя уснул. Во сне, словно из тумана выплыл низкорослый, с рыжей шевелюрой угрюмый незнакомец. «Я — сапожник Джугашвили Виссарион, в Гори и в Осетии, откуда родом, меня знает каждый, а ты кто такой?»

Меркулов не успел представиться, как сапожник и сон пропали.

«Привидится же подобное!» — удивился Всеволод Николаевич. Отца вождя лицезрел на найденном сотрудниками Тбилисского института ИМЭЛ выцветшем снимке. Когда находку показали Сталину, тот взглянул мельком, не подтвердил, что на фото его родной отец. Родителей не упоминал ни устно, ни письменно. Мать не проводил в последний путь на мемориальное кладбище возле церкви Святого Давида близ грота с прахом Грибоедова и его супруги княгини Нино Чавчавадзе. Старая Екатерина Геладзе — Кэкэ, как ласково ее звали, перед смертью очень хотела обнять единственного сына, внуков Якова (до 1921 г. проживавшего с бабушкой), Василия, внучку Светлану.

Последний раз Меркулов увидел изрядно постаревшего Хозяина в октябре 1952 г. на созванном после большого перерыва XIX съезде КПСС. Сталин сидел в последнем ряду президиума в гордом одиночестве. Когда предоставили слово, под гром аплодисментов поднявшихся с мест делегатов, медленно прошел к трибуне. Жестом остановил овацию. Выступил предельно кратко, желал убедить всех, что в семьдесят четыре года еще полон сил, не потерял способность держать в руках державу, рулить ею, спустя пять месяцев c 1 на 2 марта свалился без сознания.

8

Из п р о т о к о л а д о п р о с а гр. В. Н. М е р к у л о в а

28 ноября 1953 г.[109]

В о п р о с. С вашего ведома и попустительства осенью 1941 г. совершена несанкционированная судом расправа над видными советскими военачальниками, приведшая к гибели невинных, оболганных.

О т в е т. Приказ на расстрел давал не я.

B о п р о с. Также совершили подлог, подписав заключения о причастности каждого казненного к шпионажу, что не было доказано в процессе следствия.

О т в е т. Я только подписывал ордер на проведение конфискации личного имущества, обвинения констатировала внесудебная «тройка», она и выносила приговор.

В о п р о с. Причастны к вопиющим беззакониям, грубейшим нарушениям сроков предварительного содержания под стражей. Имеются неопровержимые многочисленные факты произвола как на службе, так и в отношении находящихся под следствием. Некоторые лишались свободы на довольно длительное время без вынесения приговоров. При вашем попустительстве в органах царил произвол. При проведении обыска в кабинете ответработника, секретаря Совмина Ордынцева, из сейфа пропали невключенные в акт изъятия облигации на большую сумму и золотая брошь.

О т в е т. Как услышал об этом, приказал провести тщательную проверку вопиющего случая, который не подтвердился.

В о п р о с. Долгое время скрывали преступные замыслы, цели. Угрожая расправой, требовали от подследственных давать нужные показания, признаваться в том, что не совершали. Во время работы в ГУСИМЗе[110] присвоили немало ставшего собственностью государства трофейного имущества, как то: старинное оружие, полотна живописи, ювелирные изделия, часть их раздарили нужным вам лицам, друзьям.

О т в е т. Ничего не прикарманил. Весь конфискат сдавал по акту. Дарил знакомым лишь то, что в Вене, Берлине приобретал на личные деньги, обменивал на получаемые спецпайки. Знаю, что во время обыска квартиры, дачи не обнаружено ничего полученного нечестным способом.

В о п р о c. Во время службы в Грузии, точнее, в Аджарии, затем в Москве установили лимиты на количество проводимых арестов, ссылок, расстрелов, требовали неукоснительно выполнять их, лично глумились над подследственными.

О т в е т. Мои руки и совесть чисты.

В о п р о с. Давали «тройкам» указания, как поступать с тем или иным, диктовали приговоры. Расскажите о репрессиях в отношении близких родственников товарища Орджоникидзе.

О т в е т. К аресту, ссылке брата Орджоникидзе не имею отношения, так как в 1937 г. меня не было в столице. Константина Орджоникидзе осудило на 5 лет особое совещание за распространение клеветы, будто Серго умер не от паралича сердца, как сообщили в печати, а подло убит. Впоследствии брату покойного увеличили срок, после его отбытия оставили во Владимирской тюрьме.

В о п р о с. Секретарь председателя ГПУ Грузии Арутюнов скончался после избиений, но успел написать товарищу Сталину, назвал вас с Берией кровожадными, безжалостными палачами.

О т в е т. Письма не видел.

В о п р о с. Уточните, как умер Орджоникидзе.

О т в е т. Нарком тяжелой промышленности добровольно ушел в иной мир в феврале 1937 г. за неделю до открытия Пленума ЦК, отказавшись отдать на заклание крупных командиров производства. Буквально накануне узнал об аресте брата, расстреле друзей, что и подтолкнуло к роковому шагу. Кстати, после гибели наркома взяли всю его охрану, сторожа дачи, изъяли личный архив.

В о п р о с. Над вами длительное время шефствовал гражданин Берия, были его доверенным лицом. Часто брал с собой в поездки, на отдых, поэтому о фигуранте знаете много. Расскажите о его внебрачных связях, сожительствах со школьницей, студентками, актрисами, женами арестованных. Назовите фамилии наложниц.

О т в е т. О своей личной жизни Берия не распространялся, я считал бестактным влезать в нее. Ни одну любовницу не знал, Дроздову таковой не считаю, она жена, пусть неофициальная, он любит ее, она платит ему тем же. Был лишь в курсе его конфликта с Нино Гегечкори.

В о п р о с. Не покрывайте развратника, соблазнителя, растлителя малолетних.

О т в е т. Наличие любовницы, даже нескольких, не является преступлением. Не считаю бывшего начальника морально разложившимся, насильником.

В о п р о с. Не отрицайте неоспоримое, подтвержденное потерпевшими. Изнасилование недостигших половой зрелости карается весьма строго. Берия полностью признал предъявленные ему обвинения в наличии любовниц, рождения от них детей.

О т в е т. У него лишь один ребенок вне брака, дочку подарила Валентина Дроздова, которая давно не школьница. Любовь обоюдная, нарушений законности и морали нет.

В о п р о с. Ваш друг Берия погряз в разврате до такой степени, что сожительствовал даже с сотрудницей иностранной разведки, болел венерическими болезнями, заражал женщин. Вы знали о таких вопиющих фактах, скрывали их.

О т в е т. Берия женат, имеет сына, любимых внучек, о связях с женщинами на стороне, тем более болезни, ничего не известно.

В о п р о с. Вместе с Берией создали специальную группу во главе с гр. Кобуловым, которая периодически измывалась над арестованными. Подтверждаете применение пыток?

О т в е т. Любые меры физического воздействия запрещены. Повторяю: рукоприкладство мне претит, распускающих руки следователей наказывал понижением в звании, лишением премий, путевок в санатории.

В o п р о с. Что можете сказать о бывшем министре внутренних дел Украины Мешике, под вашим непосредственным руководством он работал довольно долго, позже трудился в 1-м главке СНК СССР, которое занималось испытаниями атомной бомбы.

О т в е т. Мешик обеспечивал охрану режимного предприятия, работающих над атомным проектом НИИ, КБ, руководил строительством, укомплектованием секретных объектов, участвовал в испытаниях, за что вместе с другими удостоен Сталинской премии, ордена Ленина.

В о п р о с. Какие государственные секреты он продал за рубеж и кому?

О т в е т. Мешик патриот, не мог торговать тайнами, тем более военными.

B о п р o c. Не выгораживайте врагов. В бытность министром на Украине Мешик противопоставил МВД партийному аппарату республики, голословно обвинил кристально честных руководителей, присвоил для устройства личной дачи здание детского сада, для увеселительных прогулок по Бугу использовал пожарный катер.

О т в е т. Руководящий аппарат имел различные льготы, привилегии. Мешик пользовался служебной дачей и не нуждался в захвате детского сада. Катером пользовались многие партработники с семьями.

B о п р о с. Почему скрыли, что отец Мешика был левым эсером, тетка удрала в Польшу? Желали выгородить друга?

О т в е т. Я с ним не дружил, отношения были деловыми.

В о п р о с. Неоднократно покрывали нарушения законности, вопиющие факты взяточничества, казнокрадства, моральную нечистоплотность подчиненных, закрывали глаза на подобные преступления Мешика и Берии. Первый по вашему указанию собирал компромат на различных лиц, добивался, чтобы арестованные давали порочащие их и других материалы. Шла конвейерная система допросов — в течение нескольких суток подследственным не позволяли отдохнуть, тем более уснуть, избивали ногами, ремнем, пытали электрическим током.

О т в е т. Подтвердить услышанное не могу. Мешик предан нашему делу, при его непосредственном участии в режимных городах Арзамас-12, Челябинск-39, Красноярск-26, Свердловск-48 успешно прошла работа над атомным проектом.

B о п p о с. Не пытайтесь обелить врага, с кем пропустили через «мясорубку» честных граждан. Так называемые «громкие» дела не передавали в следственную часть, судьбы арестантов решала исключительно «тройка». На расстрелы посылали списочным составом. Вместе с Мешиком, генералом Мильштейном[111] отдали приказ коменданту Сухановской тюрьмы Блохину пустить в расход без решения суда жену маршала Кулика.

О т в е т. Время тогда было крайне напряженное, не до получения санкции прокурора, суда, я лишь дал согласие на арест, но не на расстрел.

В о п р о с. Что можете показать о Василии Иосифовиче Сталине, обвиняемом в антисоветской пропаганде, злоупотреблении служебным положением в ВВС МПВО[112]?

О т в е т. Названного арестовали, когда не я руководил карательными органами. С Василием Иосифовичем встречался один раз, поэтому охарактеризовать не могу.

В о п р о с. Нежелание сотрудничать со следствием отразится на приговоре.

О т в е т. Настаиваю, чтобы вопросы касались лишь меня.

Записано с моих слов правильно. В. М е р к у л о в.

Допрос окончен в 05 ч. 20 мин.

9

Он набрался терпения и ждал обязательных в любом следствии очных ставок со свидетелями и проходящими с ним по делу. Больше других хотелось увидеть Лаврентия. Верил, что пребывание в неволи не сделало его слабым, он не сдался, прочитанные следователями показания сфабрикованы, грубая подделка. Но на очередном допросе встретился не с тем, кого ожидал, а с Кобуловым, в последний год войны 1-м заместителем наркома госбезопасности.

— Проводится очная ставка. Гражданин Кобулов, повторите показания о враждебной, антипартийной, антисоветской деятельности гражданина Меркулова.

Богдан Захарович не смотрел в сторону земляка, ровесника, с которым одновременно пришел в Грузинскую ЧК. С поспешностью, от волнения неправильно ставя в словах ударения, с сильным акцентом вылил на Меркулова ушат помоев. Слушать подобное от человека, с кем немало пережито, выпито, было мерзко. Тот, кто прежде клялся в дружбе до гроба, расписался на листах протокола и был уведен.

Меркулов стал искать причину поведения Богдана.

«Настолько сильно изменился, что сразу не узнал. Глаза бегали, руки дрожали, как у карманника, которого схватили на месте преступления. Видимо, пригрозили в случае отказа оговорить меня стереть в лагерную пыль всех родственников, начиная с престарелых родителей и кончая маленькими детишками. Ожидал предательства, но только не от него. Напрасно обрадовался при виде знакомого лица. И такого обнимал, пил за его здоровье, делился с ним самым сокровенным?».

— Как имели возможность удостовериться, против вас и недавние сослуживцы, так называемые друзья. В отличие от вас они идут навстречу следствию, не затягивают его, не посчитали зазорным стать на колени перед самым справедливым, гуманным в мире правосудием.

Меркулов продолжал размышлять: «Богдан был предельно честен. Как же мог потерять честь, совесть, достоинство и скатиться до лжи? Вряд ли беспокоится только о семье, хочет сохранить собственную шкуру…»

Еще подумал, что, судя по всему, напрасно ждать суда, оправдательного приговора, если отметет лживые наговоры, выскажет все, что думает об аресте, следствии, уже не выйдет на свободу.

«Суд, точнее, пародию на него, сделают закрытым, как прежде было с Ежовым, маршалами, генералами, расправятся в тюремном подвале. В печати в двух строках сообщат, что страну избавили от нового заядлого врага — помесь троцкиста и фашиста».

Когда прочитал показания против себя Мешика, Деканозова, Влодзимирского, появилось желание немедленно вымыть руки, смыть прилипшую к ним с протоколов грязь.

— Как видите, о вашей роли в подготовке государственного переворота, превышении власти следствие информировано подробно. Дополните показания, — посоветовал Успенский.

— Есть подобное от Берии?

— Да, притом подробные, рассказывающие и о ваших преступных деяниях. Все подтверждено документами. Следствие можно закрыть, дело передать в суд, один вы задерживаете начало процесса.

— Так будет суд?

— И весьма скоро. Признания нужны в первую очередь вам, чтобы облегчить участь.

— Примеряете метод кнута и пряника? Вначале стращали карами, теперь умасливаете.

Успенский не прореагировал на замечание.

— Крайне глупо, нелогично продолжать отрицать неоспоримое. Считал вас умным, умеющим смотреть далеко вперед. Другие оказались благоразумнее, тот же Берия с готовностью признался, что зимой сорок первого года собирался заключить тайное перемирие с фашистами, за прекращение их наступления отдать часть Украины, Белоруссии, Карельский перешеек, румынам вернуть Молдавию. Дополните эти показания, расскажите о вине перед Отчизной тех, с кем трудились бок о бок, плечом к плечу.

— Роль доносчика претит. Доносительством потеряю уважение к себе.

— Упрямство отразится на приговоре.

— Значит, суд состоится? Назначен день открытия? Определено место проведения?

— Со временем узнаете. Пока сообщу одно: суд будет закрытым и не в Доме Союзов — негоже усаживать на скамью подсудимых там, где недавно стоял гроб с телом дорогого вождя. К тому же нельзя отвлекать народ от выполнения и перевыполнения производственных планов.

10

Если прежде допросы были изнуряющими, длились по десять-пятнадцать часов, проходили исключительно в ночное время, ближе к зиме стали короткими и дневными. Всеволод Николаевич перестал опасаться применения силы, кормления пересоленной селедкой и отключения воды в кране, чтобы не позволять утолить жажду.

В камере склонял голову на грудь, смыкал веки, чтобы ничего не отвлекало и размышлял, ставил вопросы, искал на них ответы. Волновало, что после ареста не было ни одной очной ставки с шефом, которого уважал за цепкий ум, недюжинный талант руководителя, умение принимать смелые, порой неожиданные, но оказывающимися единственно верными решения. Меркулов научился у шефа требовательности к подчиненным, умению выводить врагов на чистую воду и многому другому.

Брал с него пример даже в мелочах — одно время носил пенсне, хотя не жаловался на зрение. При любой представившейся возможности, выступлении с трибуны, статьи в прессе, разговорах превозносил его чуть ли не до небес. Чувствовал себя на седьмом небе от счастья, когда тот приглашал на ужин, брал с собой в поездки, посещения села Мерхеули близ Сухуми, где известному всей стране земляку оказывали поистине царские почести. Не только в Абхазии, а и по всей Грузии называли наряду с вождем великим с того дня, когда к всеобщей радости картвел, мегрел, гурийцев, кахетинцев, месхетинцев, сванов значительно сократил им план сдачи сельхозпродуктов, уменьшил налоги. Имя Берии получили в республике совхозы, колхозы, главная площадь в Тбилиси, один из районов города, большой завод. Крайне редко выступал перед большой аудиторией, объяснял это отсутствием ораторских способностей и занимаемым постом в органах, исключающим гласность.

Справедливо считался «отцом» водородной бомбы, после смерти Сталина добился реабилитации врачей, обвиненных в умерщвлении видных деятелей партии, правительства. Закрыл так называемые громкие дела, вернул из лагерей более миллиона, ратовал за нормализацию отношений с Югославией, объединение двух Германий, прекращение войны в Корее. Закрыл нерентабельные стройки коммунизма, в первую очередь прокладку канала в Средней Азии, второго Волго-Донского. Лишил партийные органы былой власти, передал ее областным, городским исполкомам, что не могло не возмутить партийную верхушку.

Меркулов решил непременно напомнить на суде все доброе, что Берия совершил после смерти Сталина:

«Вытащу из омута лжи, в который бросили недруги. Представляют развратником, помесью Дон Жуана и Синей Бороды, измазали с ног до головы дегтем. Да, он не ангел с крылышками за спиной, но и не дьявол во плоти, пороки имеет каждый, он не исключение… Скажу о реформаторских шагах в политике, сельском хозяйстве, промышленности, которые сделали страну, народ богаче, счастливее, сильнее…»

В ставших привычными тишине и одиночестве вновь продумывал выступление на суде.

«На память грех жаловаться, слово в слово повторю то, что сохраню в уме. Не буду тыкать в лицо судьям многолетнюю службу, организацию и руководство СМЕРШем, многое другое. Но не смогу не напомнить о личном вкладе в приближение Победы. Сумею убедить в невиновности Лаврентия — выйдя на свободу, он спасет меня…».

Надежда снова увидеть небо, обнять жену, сына была призрачной, но он не терял ее, надеялся на лучшее.

11

Проснулся от прикосновения к руке, лежащей согласно тюремной инструкции поверх одеяла. Открыл глаза и увидел склонившегося над собой надзирателя.

— Простите, что нарушил сон. Не могу нe поблагодарить за вашу ко мне доброту, стану помнить до скончания своего века.

Меркулов всмотрелся в вертухая, попытался вспомнить, где, когда, при каких обстоятельствах встречался с ним.

Догадываясь, что заключенный ворошит память, тюремщик пришел на помощь:

— Я капитан запаса, в войну служил в СМЕРШе. В Закарпатье весной сорок пятого командовал отрядом «ястребков». При захвате схрона бандеровцев получил ранение. В госпитале вы вручили Красную Звезду, пожелали скорейшего выздоровления, возвращения в строй. Когда узнали, что моя жена в больнице, дочь под присмотром соседей, дали отпуск домой. Вторично увидел вас во Львове на совещании, сидели подле начальника Управления Воронина.

Меркулов перебил:

— Вы Куканов с редким именем Макар?

— Так точно, товарищ генерал армии. Имеете просьбы? Выполню в меру своих сил и возможностей.

Всеволод Николаевич приложил палец ко рту, затем к уху. Куканов успокоил:

— Камера не прослушивается, другое дело общие, где арестанты в общении между собой порой выбалтывают то, что скрывали от следователей. Желаете что-либо передать на волю?

— Спасибо, но всех родственников выслали из столицы.

— Но остались верные вам люди. Записку не вынесу, не нарушу инструкцию, все передам на словах.

— Когда начнется суд?

— День еще не назначен, думаю, в течение декабря после утверждения обвинительного заключения. Защитника не ждите, адвокаты в вашем деле исключены.

За время пребывания в полной изоляции, Меркулов соскучился по новостям, которые после ареста произошли в городе, стране, мире. Куканов мог утолить любопытство. Радио с прессой набрали в рот воды, ничего не сообщали о следствии высокопоставленных чекистов во главе с маршалом. Куканов и Меркулов не могли знать, что в день ареста Берии вышел не подлежащий оглашению указ, в котором фигуранты обвинялись в преступных государственных действиях, а в секретном постановлении Президиума ЦК КПСС назывались заговорщиками. Куканов смог лишь сообщить об аресте, увольнении из армии генерал-лейтенанта Василия Сталина, которого встретил в коридоре тюрьмы.

— Этого следовало ожидать, — прокомментировал сообщение Меркулов. — В часы прощания с отцом он громко заявил, что вождь скончался не из-за неизлечимой болезни, потребовал строго наказать убийц. И несдержанного на язык правдолюбца изъяли из общества. Дорого бы заплатил, чтобы узнать, что творится на олимпе власти, кого сняли, кто занял освободившиеся места.

Они проговорили до подъема. На прощание Куканов сказал, что сдает дежурство и на службу вернется через сутки. Меркулов попросил проверить сообщение Успенского о высылке семьи — следователь мог солгать, чтобы сделать больно, подтолкнуть к полной сдаче. Спустя день и ночь Куканов принес горькую весть.

— Заходил по сообщенному вами адресу. В дом, понятно, не вошел. Во дворе разговорился с выгуливающей собачонку старушкой. Пожаловался на Рэма Меркулова, который взял у сына и не возвращает книгу. Божий одуванчик посочувствовала, дескать, книгу уже не вернуть, всех Меркуловых увезли, вначале отца семейства, следом жену с сыном, в квартиру вселились новые жильцы.

Меркулов сжал зубы.

Понимая, что творится в душе генерала, Куканов постарался отвлечь от печального известия, рассказал о редкой для Москвы снежной зиме, громадных на улицах сугробах, пуске новой линии трамвая, людской давке на станциях метро, остающихся висеть с 7 Ноября портретах Сталина, Хрущева, Булганина, Маленкова. Меркулов вспомнил, что перед 1 Мая Берия запретил вывешивать на зданиях, нести на демонстрации портреты первых лиц государства, партии, назвал это отрыжками культа личности, мол, не следует кого-либо превозносить, ставить выше трудового народа, руководителей надо уважать, но не носить как святых угодников на Крестном ходе, поинтересовался, остался ли у руля МГБ Круглов.

— Выскочка. В органы попал по партийному набору. Первое, что сделал — увеличил емкость лагерей, организовал новые для содержания особо опасных. Станет, без сомнения, мстить Берии за то, что тот убрал его из министерства, понизил в должности. Кстати, где содержат Берию, не у меня ли по соседству?

— В наших стенах его нет, иначе увидел или проболтались бы приставленные к нему тюремщики. Думается, держат в ином месте при полной секретности, опасаются, как бы сподвижники не устроили побег.

Куканов простился, не подозревая, что это его последняя встреча с генералом, после завтрака в камеру принесли ворох одежды, приказали переодеться, вывели во двор к фургону без окон. Машина покатила к станции метро «Новокузнецкая», на улицу Осипенко, к старинному зданию, где обосновался штаб Московского военного округа.

12

В переоборудованную в зал судебного заседания комнату первым ввели Меркулова, следом скамью подсудимых заняли пятеро, последним в сопровождении конвоира появился Берия. Всеволод Николаевич с трудом признал шефа в человеке с одутловатым лицом, опущенными плечами, без неизменного пенсне.

«Сильно изменился, видимо, сказались проведенные под арестом месяцы, изнуряющие допросы, перенесенные унижения. Странно, что пополнел на тюремных харчах».

Берия кивком поздоровался с сидящими за перегородкой, занял крайний стул.

Специальное судебное присутствие Верховного суда СССР начало работу 18 декабря в 10 утра. За пару дней до слушания в ЦК утвердили обвинительное заключение, вышел Указ Президиума Верховного Совета CCCР о процедуре суда, разработанной двадцать лет назад, 1 декабря

1934 года, — без адвокатов, подачи ходатайств о помиловании, кассационных обжалований приговоров. В состав членов суда не включили ни одного представителя Военной коллегии, хотя все подсудимые перед арестом имели высокие воинские звания.

Председатель маршал Конев представил членов суда, огласил судебное заключение на основе 18 томов уголовного дела, к которым приобщили 4 папки с документами из архива ЦК КПСС. Первым в списке подсудимых стоял Берия, вторым Меркулов, что удивило Всеволода Николаевича:

«Нарушили алфавит, согласно ему после шефа должен идти Влодзимирский, за ним Гоглидзе, Деканозов и лишь затем я с Мешиком».

Следом за Берией Меркулов назвал фамилию, имя, отчество, год рождения. На вопрос «Признаете себя виновным?», повторил ответ шефа: «Нет». Получил приказ сесть, впился взглядом в того, с кем прошагал вереницу лет, у кого учился, с кого брал пример. Берия был в мешковато сидящем костюме, без галстука, и Всеволод Николаевич вспомнил Лаврентия на большом в полный рост портрете (рядом с собой и Абакумовым): художник изобразил шефа в полном параде с золотой медалью «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда, погонами маршала. «Внешне изменили дурная пища, лишение прогулок на свежем воздухе. В глазах решимость бороться, не сдаваться».

Первым допросили Гоглидзе, который обвинил во всех преступлениях подчиненных, которым слишком доверял, отказался подтвердить свое участие в арестах без ордеров группы грузинской молодежи. Что касается пропажи после обысков имущества арестованных, то ничего себе не присвоил, весь конфискат передан в спецторг для реализации по сниженным ценам сотрудникам аппарата НКВД. Не признал обвинения в сотрудничестве с изменниками, которые планировали захватить власть, ликвидировать советскую власть.

Ответы на вопросы членов коллегии заняли (как зафиксировали в протоколе) 15 минут. Столь же недолгими были выступления Деканозова, Кобулова, Мешика, Влодзимирского. После перерыва настала очередь Меркулова.

— Признаете себя виновным в предъявленных обвинениях? — спросил Конев и услышал:

— Нет! — Чуть ли не по слогам, чтобы стенографисты могли записать, Всеволод Николаевич четко произнес: — Со всей категоричностью заявляю, что не виноват в предательстве народа, партии. Не был антисоветчиком и заговорщиком, не изменял Родине, всю сознательную жизнь защищал Отчизну как от внутренних, так и от внешних врагов.

Конев потребовал говорить по существу, но Меркулов продолжил настаивать на своей невиновности:

— Не совершал террористических актов, не способствовал им. Все до одного обвинения — грубейшая ошибка следствия, прокуратуры.

Я оказался жертвой поклепа и роковых обстоятельств. Не могу признать того, чего не было. Слова «враг» и «я» несовместимы.

— С каких пор стали послушным орудием в руках Берии, действовали по его указке?

— Мы дружили двадцать лет.

— Рабскую верность называете дружбой? За беспрекословное выполнение приказов непосредственного начальника были осыпаны наградами.

— Ордена, медали получал не по прихоти Берии, а от имени правительства.

— Факты свидетельствуют о вашей слепой преданности подсудимому. В 1949 г. в его 50-летие, без всякой меры превозносили с трибуны, написали лживую биографию, где преувеличили заслуги.

— Подобное делал не один я, а вся пропаганда страны.

— Сохранился ордер за вашей подписью на проведение ареста видного сотрудника НКВД Кедрова-младшего, позже расстрелянного без суда.

— Кедрова лишили свободы по прямому указанию Политбюро. Что касается расстрела, к нему не имел касательства.

— Подсудимый Берия показал на следствии, что расстрельные списки составлялись вами. Вопиющим примером грубейшего беззакония, самоуправства является дело ученого Велахова. В течение довольно продолжительного времени по вашему указанию из него выбивали признание в шпионской, контрреволюционной деятельности. Несколько раз продлевали срок содержания под стражей. Объявленная Велаховым голодовка протеста рассмешила, приказали ужесточить допросы. Когда стало ясно, что принятые меры не приведут к желаемому, отправили на расстрел. В деле Велахова сохранилось его письмо на ваше имя, несчастный жаловался на избиения резиновой палкой, поджег тела папиросами, долгое пребывание в неотапливаемом карцере.

На вопрос «Признаете обвинения?» члены суда не дождались ответа, в протоколе записали: «Молчит».

Слово взял председатель профсоюзов Грузии Кучава:

— Перед войной в тайне от правительства осуществляли через дипломатических курьеров переписку подсудимого Берии с эмигрантом, дядей его супруги, лидером меньшевиков Евгением Гегечкори.

Не требуя ответа, Кучава уступил место первому секретарю Московского обкома партии Михайлову.

— Зачем ориентировали оперативных работников на расширение агентурно-осведомительной сети? Хотели чуть ли не каждого гражданина сделать cексотом, превратить страну в жандармскую империю, населенную исключительно доносчиками?

Вопрос нельзя было проигнорировать, и Меркулов напомнил, что привлечение к работе секретных агентов практикуется спецслужбами всего мира, без агентуры не удалось бы своевременно предотвратить ряд терактов, заговоров, захватить бывших немецких наймитов-полицаев. Когда за судейским столом вновь заговорили о расстреле двух Кедровых[113], Всеволод Николаевич ответил, что дела отца и сына он не контролировал, кто занимался двумя чекистами, не помнит.

Конев рассмеялся.

— Смешно слышать о худой памяти. До старости далеко, склероз не заработали. Напрасно ссылаетесь на забывчивость, тем самым затягиваете процесс. Берите пример с других подсудимых, они ведут себя разумнее вас.

Меркулов решил прекратить настаивать на своей невиновности, тем не менее ответил:

— Я предельно искренен, никогда не лгал и сейчас говорю чистую правду. Что касается отца и сына Кедровых, они шантажировали имеющимся у них компроматом кристально чистых видных деятелей партии, правительства.

Допрос затягивался, топтался на одном месте. Конев нахмурился.

— Показания свидетелей, признания подсудимых, неопровержимые факты уличают вас в желании задушить советскую власть, социалистическую страну сделать капиталистической.

Члены специального судебного присутствия поняли, что Меркулов крепкий орешек, его невозможно расколоть, об него легко сломать зубы. Конев потерял интерес к бывшему генералу армии, перестал вести с ним словесную перепалку. Меркулов пришел к решению сыграть роль кающегося грешника, к этому подтолкнули признания сидящего в стороне от других в гордом одиночестве Берии.

— Признаю справедливую в мой адрес критику. Согласен с предъявленными обвинениями. Большинство вопросов касались бывшего маршала, 1-го заместителя председателя Совмина, наркома-министра внутренних дел, в прошлом Председателя Совета Народных Комиссаров, члена Госкомитета обороны гражданина Берии. Готов рассказать о нем все без утайки. Знакомы довольно давно, точнее, с 1922 г., оба были молоды, каждому чуть больше 23 лет. Занимаемый им в ЧКОГПУ пост его не устраивал, он стремился к большему. Считал всех ниже себя, не упускал любого случая, чтобы дискредитировать, унизить, делал колкие замечания, нецензурно ругался, самые безобидные «дурак», «ни к чему не способен» и тому подобные. Эти выражения то и дело срывались с его языка.

Все в комнате затаили дыхание.

— Неоднократно наблюдал за ним во время игры в шахматы. Для Берии крайне важным было выиграть любой ценой, как Ноздрев у Гоголя, воровал у соперника с доски фигуры…

Всеволод Николаевич не был мстительным, но после того как шеф свалил свою вину на подчиненных, в их числе на самого ему близкого, преданнейшего, не мог смолчать.

— Культурность и грамотность у Берии крайне невысокие, не мог написать без ошибок несколько строк, даже слов. К вершине власти шел напролом, сметал со своего пути каждого, кто путался под ногами, мог быть конкурентом. — В горле пересохло, голос охрип. — Накануне похорон товарища Сталина приказал написать ему речь для произнесения на траурном митинге. Одобрил текст, ничего не вычеркнул, не добавил. После внесения гроба в Мавзолей, на поминках, был взбудоражен и весел, шутил, что доказывает нелюбовь к покойному, не скрывал радость от ухода вождя в иной мир.

Умолк, облизнул губы, ниже склонился за перегородкой, отделяющей скамью подсудимых от членов суда.

— Это все, что желаете заявить? — спросил Конев.

— Так точно.

— Отчего умолчали о планах вместе с гражданином Берия установить в стране диктатуру, возродить капитализм, посеять между народами вражду и прочем, что нашло отражение в обвинительном заключении? Ничего не сказали о применении в тюрьмах пыток, интриганстве, похищениях и умерщвлениях неугодных, сборе клеветнического материала на руководящих работников Совета Министров, Политбюро, ЦК партии, сотрудничестве с иностранными разведками. Пытались скрыть от следствия и сейчас от суда связи с эмигрантами, германским абвером, желании уступить врагам Прибалтику, Буковину, Молдавию, прочие обширные территории. Ни словом не обмолвились о попытках с гражданином Берией открыть в Отечественную оккупантам перевалы Главного Кавказского хребта.

Маршал объявил перерыв. Подсудимых вывели, рассадили по разным комнатам под присмотром лейтенантов. После окончания перерыва в зал вернули одного Берию.

13

Меркулов дорого бы заплатил, чтобы присутствовать на допросе шефа, услышать задаваемые ему вопросы, оценить ответы.

«Снова прозвучат высосанные из пальца, взятые с потолка обвинения, и Лаврентий будет отбивать удары, защищаться, вновь пытаться снять с себя если не все обвинения, то хотя бы большую их часть».

Комната, куда привели, как и камера, не имела окна, стены были голыми, у двери замер лейтенант.

«Совсем еще мальчишка, недавно стал бриться. Имеет приказ пресечь любую мою попытку совершить членовредительство, что приведет на больничную койку, остановит процесс. Если курящий, то мучается, вынужденный выполнять устав, запрещающий дымить на посту…»

Сам Всеволод Николаевич бросил смолить табак перед войной, когда услышал от врачей неутешительный диагноз о своем здоровье. Не курил и Берия, не переносящий запах табака — перед встречей с начальником чекисты тщательно полоскали рот кофе, жевали дольки лимона.

Кроме как на лейтенанта, смотреть было не на что, и Меркулов стал думать о сыне:

«Позволили Рэму продолжить в Тбилиси учебу или сунули в руки лом, послали прокладывать дорогу, с топором валить в тайге лес? Неужели всю жизнь станет носить несмываемое клеймо сына врага народа?»

Стал гадать: как проходит допрос Лаврентия, унижают ли судьи человеческое достоинство главного подсудимого?

«Кроме «злейший враг народа», «заговорщик», «антисоветчик», «изменник», «интриган», «насильник-совратитель», могут обозвать бонапартистом, иезуитски хитрой лисой, пытавшимся макиавеллевскими подлыми приемами захватить власть, навесить и другие обидные ярлыки».

Меркулов не мог знать, что к прежним обвинениям Берии добавят саботаж важнейших мероприятий партии, правительства по подъему сельского хозяйства, покровительство изобличенным в измене Родине, попытках вернуть немцам Кёнигсберг, финнам Карелию, японцам Курильские острова с Сахалином.

«На месте Лаврентия, чтобы умаслить судей, смягчить приговор, признался бы в неразборчивых связях с женщинами, чье число, по утверждению следствия, перевалило за сотню — за это получают партийный выговор, но не срок».

Меркулов не догадывался, что шеф признал службу в контрразведке мусаватистов, куда был внедрен подпольным комитетом для получения сведений о намечающихся арестах, облавах, настаивал, что беззаветно предан советской власти, не только не дезорганизовывал оборону Кавказа, а, наоборот, прикладывал усилия для преграждения пути наступающим немецким горным стрелкам, попросил тщательно проанализировать всю его работу, применить статьи Уголовного кодекса, которые действительно заслужил…

Наконец всех подсудимых вернули в зал, и Всеволоду Николаевичу предоставили возможность произнести перед вынесением приговора последнее слово. Меркулов постарался быть лаконичным.

— Мне неправильно предъявили статью о контрреволюционной деятельности. Произошло чудовищное недоразумение. Признаю, что совершал ошибки, но их не бывает только у бездельников. По долгу службы беспрекословно выполнял приказы начальника, прошу суд принять это во внимание.

— У вас все? — спросил Конев.

Меркулов вытянул руки по швам.

— Да, ваша честь.

После последних слов других подсудимых, члены специального судебного присутствия Верховного суда СССР удалились. Вердикт был написан, утвержден в Кремле за несколько дней до процесса, тем не менее судьи заседали почти пять часов. Подсудимые надеялись получить максимум 10 лет изоляции от общества с правом подачи спустя год ходатайства о досрочном освобождении.

Конев и семеро членов суда с секретарем встали за столом шеренгой.

Маршал раскрыл папку.

По совокупности совершенных преступлений все приговаривались к высшей мере уголовного наказания — расстрелу с лишением воинских званий, орденов, конфискацией всего лично им принадлежащего имущества, приговор окончательный и обжалованию не подлежал.

Маршал закрыл папку с гербом золотого тиснения на обложке.

В возникшей тишине стало слышно, как в оконное стекло бьется проснувшаяся в конце года муха.

— Судебное заседание объявляется закрытым.

Начальник конвоя приказал приговоренным выйти, первыми покинули комнату Меркулов и Гоглидзе, следом, чуть замешкав, остальные.

Меркулова успокаивало одно: расстрельщик — профессионал, свое дело знает в совершенстве, не промахнется. Надежда полностью оправдалась — пуля попала между глаз. Смерть наступила мгновенно.

* * *

В Государственном архиве Российской Федерации хранятся лишь вторые экземпляры протоколов процесса конца 1953 г., причем копии не подписаны. На последних листах — печати Военной коллегии Верховного суда СССР, надпись «Верно», росчерк секретаря полковника юстиции А. Мазура, по-видимому, документы размножались для рассылки членам Президиума ЦК.

В папке с грифом «Совершенно секретно» распоряжение Конева о немедленном исполнении приговора, фамилия Берии в нем отсутствует.

Архив хранит акты о расстреле 23 декабря 1953 г в 21.20 только шестерых (!), кремации трупов. Документ не завизирован врачом.

В тюремной анкете Берии лишь одна его фотография анфас, без пенсне.

Спустя полгода после казни ЦК КПСС утвердило постановление о запрете членам семей расстрелянных проживать в столице, крупных городах, взятии родственников под надзор органами МВД, на оригинале приписка: «Указание т. Хрущева».

И последнее. Бывший заключенный Владимирского централа Р. Пименов опубликовал в сборнике «Минувшее» (M., 1992) воспоминания, где утверждал, что в 1954 г. его соседом по камере был бывший секретарь Берии, затем помощник Меркулова генерал-лейтенант Степан Мамулов (Мамулян). Однажды на прогулке среди ходивших по кругу арестантов он увидел Меркулова. Всеволод Николаевич спрятал лицо в поднятый воротник. Надзиратель понял свою оплошность, вернул всех в камеры. Возникают справедливые вопросы:

Могли вместо Меркулова расстрелять другого, а Всеволода Николаевича содержать в тюрьме под другой фамилией?

Не заступился ли за бывшего генерала армии кто-то из высшего партийного руководства?

Отечественная история еще полна неразгаданных тайн.

Часть пятая

Пуля в сердце

У чекиста есть только два пути — на выдвижение и в тюрьму.

И. Сталин

И з л и ч н о г о д е л а А б а к у м о в а В и к т о р а С е м е н о в и ч а

Родился в Москве в апреле 1908 г.

Отец рабочий, мать швея.

Учился в церковно-приходской школе. Работал грузчиком.

Член ВКП(б) с 1930 г.

1932 г. — практикант экономического отд. ОГПУ.

1934 г. — уполномоченный Главного управления трудовых лагерей мест заключений.

1938 г. — временно исполняющий обязанности нач. УНКВД Ростовской обл., с апреля 1939 г. нач. УНКВД Ростовской обл.

1940 г., февраль — зам. наркома внутренних дел СССР, куратор ГУ милиции, пожарной охраны. Присвоено очередное звание старшего майора государственной безопасности. Проводил в Эстонии очистку республики от антисоветских, социально опасных элементов.

1943 г. — нач. ГУ контрразведки СМЕРШ.

1946 г., май — решением Политбюро ЦК ВКП(б) за № 1151/1У назначен министром государственной безопасности СССР.

1950 г. 9 мая — присвоено воинское звание генерал-полковника.

И з с л у ж е б н о й х а р а к т е р и с т и к и

Активен, исполнителен, работает интенсивно, в вопросах ориентируется быстро, кругозор развит. Имеет влечение к оперативной работе. Дисциплинирован.

Л. Б е р и я И. С т а л и н у 7 марта 1944 г.

В соответствии с Вашим указанием представляю проект Указа Верховного Совета СССР о награждении орденами наиболее отличившихся участников операции по выселению чеченцев, калмыков, ингушей, карачаевцев, калмыков, крымских татар, абазинцев, турок-месхитинцев и др. в количестве

650 тыс. в восточные районы СССР… наградить орденом Суворова 2-й ст.

Виктора Семеновича Абакумова.

Резолюция: «С о г л а с е н. И. С т а л и н».

С п р а в к а

По сообщению Украинского CMEPШа, 12 мая 1945 г. в районе г. Праги

задержан предатель В л а с о в, который на автомашине направлялся в сторону союзников. Нашим войскам сдалась дивизия в кол. 10 тыс. человек,

дано указание начальнику Управления СМЕРШа генерал-лейтенанту Острову доставить Власова под усиленной охраной в ГУ. Из Парижа доставлены

29 генералов Красной Армии, комбриги, бригадный врач, находившиеся в

плену у немцев[114].

В. А ба к ум о в

И з д о к л а д н о й з а п и с к и з а м. м и н и с т р а М В Д

И. С е р о в а

…В целях карьеры Абакумов уничтожит любого, кто встанет у него на пути… Неприятно вспоминать многочисленные факты самоснабжения Абакумова во время войны за счет трофеев. Когда немцы находились под Москвой, он делом не занимался, был как мокрая курица, его трусость восприняли подчиненные. Ходил по городу, выбирал девушек легкого поведения, уводил их в гостиницу.

Под руководством Абакумова созданы невыносимые условия работы МГБ и МВД. Ради личного престижа готов идти на антигосударственные дела, чувствует, что они вскроются и старается убрать знающих эти факты. Прошу комиссию ЦК разобраться с делом, которое Абакумов создал против меня, чтобы свести личные счеты.

Товарищ Сталин! Прошу Вас поручить проверить приведенные факты, уверен, вскроются отрицательно влияющие на Министерство…

И з д о к л а д н o й В. M e р к у л о в а

28 июня 1951 г.

Используя против меня «шахурнинское» дело, Абакумов стал министром

Госбезопасности СССР, обманным путем вошел в доверие к т. Сталину, перестал считаться с членами Политбюро. В процессе приемки дел всячески старался найти против меня какие-либо материалы, а не найдя, вынужден был извращать факты. Я не имел возможности защищаться, опровергнуть ложь, так как аппарат МГБ был в руках Абакумова. Он ненавидел меня, писал на меня кляузы т. Сталину в ЦК. Считаю Абакумова мерзавцем и карьеристом, рискуя

оказаться жертвой какой-либо провокации, два года не подавал ему руки.

1

О том, что со дня на день, даже с часу на час выйдет постановление о его снятии с поста руководителя министерства, придется покинуть кабинет на Лубянке, а с ним службу в органах (как не раз бывало с другими главами НКВД), Абакумову стало ясно в начале июля 1951 г.

Моложавый, с богатырским разворотом плеч, статный, неизменно привлекающий внимание женщин, не ведал, что попал в немилость к вождю благодаря «шибздику» (так Сталин называл серые личности), доносчик накатал на начальника «телегу» самому вождю. Имея на то основания, Абакумов считал, что обладает прекрасной интуицией, но даже в страшном сне не могло присниться, что над головой сгустятся тучи, разразится гроза с оглушительным громом, ослепляющей молнией. Весной вдохновитель всех побед, живой Бог на земле стал реже вызывать, крайне редко звонил, разговаривал предельно кратко, бросал трубку, не прощаясь. Когда возникла острая необходимость срочно переговорить по неотложному делу, помощник вождя ответил, что товарищ Сталин занят. Вскоре узнал, что причиной отказа во встрече стал пигмей среди рослых сотрудников министерства.

Незаметный, прячущийся за чужими спинами, старающийся лишний раз не попадаться начальству на глаза, Михаил Дмитриевич Рюмин терпеливо копил злобу на руководство за то, что оно держит на непрестижной должности, не включает в списки представляемых к правительственным наградам, ни разу не выписывало премию, не улучшает жилищные условия, в отпуск отправляет исключительно зимой, о путевках в ведомственный санаторий приходится лишь мечтать. Считал себя обиженным начальством, униженным нищенской (по сравнению с другими сотрудниками МГБ) зарплатой, вынужденным просиживать брюки на рассмотрении мелких дел.

«Не допускают до серьезных расследований, которые помогут выдвинуться, заявить о себе громко. Сколько можно пребывать в тени менее способных, даже бездарных, быть зависимым?»

Обиду вымещал на арестованных. На допросах распускал не только руки, а и ноги — бил в пах, давил каблуками пальцы. Терпел, в ожидании своего часа до весны 1951, пока не случилось непоправимое, что могло перечеркнуть всю жизнь — в служебном автобусе забыл папку с секретными документами, заработал строгий выговор, лишился квартальной премии. Понял, что дальше ждать нельзя.

«Сейчас или никогда! Могут начать копаться в моем прошлом и узнают, что тесть служил в армии Колчака, брат с сестрой обвинялись в воровстве, отец в прошлом кулак. Надо упредить удар, нанести его первым, иначе уволят со службы с волчьим билетом, исключат из партии, даже арестуют».

Дома попросил жену принести графинчик, выпил пару рюмок. Быстро захмелел, похвастался, что скоро зарплата возрастет в несколько раз, в петлицах мундира появятся звезды, станет ездить на персональном авто с охраной, получит всякие привилегии.

— Все без исключения в министерстве станут гнуть передо мной спину, ходить на лапках, лебезить, лизать не только пятки, а и повыше!

Утром Рюмин проснулся с головной болью.

— Что вчера наболтал?

Супруга успокоила:

— Всякую чепуху.

В министерстве открыл дело профессора, доктора медицинских наук, видного кардиолога Якова Гиляриевича Этингера и его сына студента. Благодаря их показаниям, арестовали ответственного секретаря Еврейского антифашистского комитета поэта Фефера и ряд других подозреваемых в антисоветской деятельности, связях со спецслужбой нового государства Израиль, желании отторгнуть от СССР благодатный Крым, создать на полуострове Еврейскую республику и прочих преступлениях. С подследственными не церемонились, добиваясь признания в умерщвлении видных деятелей правительства, партии, не давали спать, пить. Дело пришлось прекратить в связи со смертью Этингера — согласно медицинскому заключению профессор умер «от паралича сердца, тромбоза коронарной артерии, атеросклероза, грудной ангины».

В связи со смертью подследственного не на допросе, не пришлось доказывать, что не были применены недозволенные методы следствия. Листая в скоросшивателе документы, вспомнил, как резко оборвал 64-летнего профессора, когда тот пожаловался на холод в камере, приступы грудной жабы:

— Заслужил мучения за то, что загнал в могилу заслуженных людей!

Близоруко щурясь из-за отсутствия отобранных очков (было опасение, что может в минуту отчаяния порезать себе вены разбитыми линзами), Этингер с хрипами в груди с трудом произнес:

— Прошу нижайше простить за замечание, но дал клятву Гиппократа постоянно заботиться о сохранении здоровья пациентов, никому не желал смерти. В меру сил, знаний ставил на ноги любых, в их числе высокопоставленных больных, возвращал их к трудовой деятельности.

Профессора увели в тюремную медсанчасть, откуда после составления акта о летальном исходе унесли в мертвецкую, а затем увезли на кладбище, захоронили в безымянной могиле, Рюмин подписал справку о прекращении дела.

«Раз сыграл в ящик, на покойника можно свалить все обвинения — никто их не опровергнет. Коллеги считают меня неспособным на решительные поступки, лишенным аналитического мышления, не имеющим необходимой в деле жилки. Что ж, докажу ошибочность мнения, совершу шаг, на который у других кишка тонка».

Записался на прием к помощнику Маленкова Суханову. В назначенный час сидел как на иголках на краешке стула перед хозяином кабинета.

— Долг фронтовика, коммуниста, юриста, чекиста, просто советского патриота заставил доложить о творимых в МГБ безобразиях, точнее, вредительствах, фактах антисоветизма.

— Короче, — потребовал Суханов. — Кого конкретно обвиняете?

Рюмин многозначительно поднял глаза к потолку, указал пальцем себе на ухо.

Хозяин кабинета увел Рюмина в комнату отдыха. Соблюдая предосторожность, открыл кран, чтобы шум воды не позволил скрытому микрофону (если такой имеется) зафиксировать разговор.

— Пишите все, что считаете нужным. По древу не растекайтесь, одни только факты.

— На чье писать имя?

— Сами знаете.

В приемной Рюмин вытер обильно выступивший на лбу пот, заполнил убористым почерком два листа, остался недоволен, порвал, написал заново.

Совершенно секретно.

Тов. С т а л и н у И. В.

от старшего следователя МГБ

Р ю м и н а М. Д.

В ноябре 1950 г. мне было поручено вести следствие по делу арестованного доктора медицинских наук, профессора Этингера. На допросах он признался, что является убежденным еврейским националистом, вынашивал ненависть к ВКП(б) и Советскому правительству. Воспользовавшись тем, что ему было поручено лечить тов. Щербакова[115], делал все, чтобы сократить последнему жизнь. О его показаниях я доложил заместителю начальника следственной части тов. Лихачеву, и вскоре нас вызвал тов. Абакумов, он запретил допрашивать Этингера в направлении и вскрытия его деятельности и замыслов по террору. На последних допросах Этингер отказался от своих признательных показаний, хотя его враждебное отношение к ВКП(б) неопровержимо подтвердилось материалами секретного подслушивания и показаниями единомышленников. Я продолжал допрашивать, и он стал восстанавливать прежние показания, о чем ежедневно писал для руководства справки.

Тов. Абакумов дал указание прекратить работу с Этингером, дело по его обвинению положить на полку.

Считаю своим долгом сообщить, что тов. Абакумов имеет наклонность обманывать правительственные органы путем замалчивания серьезных просчетов в работе ГБ. Министерством государственной безопасности в разное время арестовывались агенты американской и английской разведок, многие до ареста являлись негласными сотрудниками МГБ и двурушничали. В следственной части по особо важным делам систематически и грубо нарушается постановление ЦК ВКП(б) и Советского правительства о работе органов МГБ в отношении фальсифицирования протоколов допросов, которые составлялись нерегулярно, необъективно. Тов. Абакумов ввел в практику нарушение других законов, проводил линию принуждений силой в даче показаний, нередко искажающих действительность. Наиболее полную картину даст проверка дел и передопроса арестованных.

Тов. Абакумов не всегда честными путями укреплял свое положение, он является опасным для государства, тем более на таком участке, как Министерство государственной безопасности. Он опасен еще и тем, что внутри Министерства на наиболее ключевые посты поставил «надежных», с его точки зрения, людей, которые, получив должности из его рук, растеряли свою партийность, превратились в подхалимов, угодливо выполняют все, что хочет тов. Абакумов.

Рюмин расписался в конце, поставил число, отдал рапорт и стал ждать оценки доноса. Суханов бегло просмотрел написанное, спрятал в папку.

— Не нужно ли привести еще факты враждебной деятельности Абакумова? — робко спросил Рюмин.

— Это лишнее, — отрезал Суханов. — Товарищ Сталин во всем признает краткость, в статьях, речах предельно лаконичен.

2

Сталин читал и красным карандашом ставил на полях восклицательные и вопросительные знаки, букву N. Жирной чертой подчеркнул «двурушничал», «замалчивал серьезные просчеты», «имеет наклонность обманывать правительственные органы», «подхалим», «силой принуждения», «искажал действительность». Хмыкнул в усы, ладонью с рыжими волосами погладил донос. Больше для себя, нежели для стоящего у стола помощника, произнес:

— Молодец этот Рюмин. Угадал нашу оценку деятельности, точнее, бездеятельности Абакумова. Решение снять его с весьма ответственного поста витало в воздухе, сидело на кончике пера. Своевременно сигнализировал о наносящем вред. Следует вырвать с корнем мешающий росту полезных растений сорняк. Рюмин развенчал непосредственного начальника, долгое время скрывающего свое истинное нутро, лизоблюда, потерявшего желание работать. Рюмин предвосхитил наше решение почистить министерство, начиная с протухшей головы, вымести сор из МГБ, заменить неспособных способными, на кого могу смело во всем положиться. Абакумов потерял чекистскую хватку, тормозит работу.

Вождь достал приложенную к доносу справку.

Справка

Рюмин Михаил Дмитриевич.

Родился в 1913 г.

Образование 8 классов, курсы бухгалтеров.

Перед войной сотрудник планово-финансового отд. строительства канала Москва — Волга.

Во время Великой Отечественной войны младший лейтенант контрразведки Архангельского военного округа.

С 1944 г. в ГУКР СМЕРШ. С мая 1945 г. в МГБ СССР.

Поднял голову на помощника.

— Почему нет сведений о наградах? Не имеет? Это упущение исправимо. Абакумов в войну проявил себя хорошо, руководимый им СМЕРШ переиграл абвер по всем статьям, а в мирное время самоуспокоился, перестал глубоко вникать в суть дел. Сделал министром, чтобы усмирил ретивого Лаврентия, в чьи руки попало слишком много власти, что весьма опасно не только для их обладателя. — После паузы вернулся к Рюмину. — Благодаря ему проведем в МГБ чистку кадров и незамедлительно поощрим, что вполне заслужил.

— Наградить? Каким орденом?

— За правительственной наградой дело не станет. Пусть поработает начальником следственной части по особо важным делам, справится — еще повысим.

— Как прикажете поступить с Абакумовым?

Вождь изрек не задумываясь:

— Посадим под домашний арест. Специально созданная комиссия досконально проверит его работу, на основании выводов Политбюро примет решение.

Сталин взял любимую, хорошо раскуренную трубку, набил листовым табаком «Золотое руно» (название напоминало Колхиду, где греки-аргонавты отыскали руно), примял пальцем, зажег спичкой. Затянулся дымом и поставил точку в решении судьбы Абакумова:

— Генерал, отныне бывший, совершил непозволительные ошибки. Первая — взял в жены некоренной в стране национальности, попал под ее тлетворное влияние, стал потакать еврейским националистам, желающим отторгнуть Крым, не поспешил с закрытием их театра, газеты, журнала. Вторая — ставил палки в колеса правосудию при осуждении отравителей в белых халатах, отправивших на тот свет заслуженных работников ЦК, правительства.

На следующий день, 4 июля 1951 года, Абакумова сняли с поста главы ГБ за недостаточную активность в разработке «дела врачей», непринятие надлежащих мер по пресечению зреющего заговора сионистов, прочие преступления.

3

Со службы на квартиру Абакумова проводили два младших лейтенанта, что обидело Виктора Семеновича.

«Унизили, прислав молокососов! Генерал-полковник достоин, чтоб сопровождали не ниже майоров».

В Корпачном переулке подняли на второй этаж самого благоустроенного в районе дома с лифтом, высокими потолками, балконами, лоджиями, охраной в подъезде. Дверь отворила жена Антонина, которую удивило, что супруг уходил на службу улыбчивым, а вернулся сгорбившимся, с потухшими, запавшими глазами, заметно постаревшим.

В прихожей Абакумов расшнуровал ботинки, в тапочках прошел в кабинет. Жена догадалась, что произошло неординарное, отступила к стене. Виктор Семенович оценил тактичность супруги.

«Умница, ни о чем не спрашивает. Лучшей спутницы жизни не найти. Как положено жене чекиста, все понимает без слов, обладает прекрасной интуицией… — Сел за письменный стол, подпер голову руками. — Не я первый, кто испытал отставку. Сложившаяся ситуация похожа на довоенную, когда Берия настучал Сталину на своего начальника, обвинил во всех мыслимых и немыслимых грехах, убрал с пьедестала, сам поднялся на него. Не удивился бы, если в моем смещении принял участие интриган провокатор Лаврентий, обидно, что подставила ногу мелкая сошка… Что ожидать после домашнего ареста? Заточения в ведомственную внутреннюю тюрьму, чтоб был под боком следственной группы или отправления подальше от столицы в Сухановскую?..»

Поднялся, с трудом переставляя словно налитые свинцом ноги, дошагал до спальни. Не раздеваясь, рухнул на широкую кровать из карельской березы.

«Неужели началась новая чистка органов и я первый в ней? Не могу поверить, что вождь смахнул меня, как шахматную фигуру, с политической доски. Какие предъявят обвинения?»

Увидел замершую в дверях бледную Антонину.

«Что ожидает ее и малютку? Выселят из квартиры, но куда? Так называемые друзья сразу отвернутся, не ударят пальцем о палец, чтобы помочь оставшимся без мужа, отца…»

В детской захныкал сын, и, хотя был под присмотром няни, Антонина поспешила к проснувшемуся. Когда вернулась, позвала ужинать.

— Извини, но не хочется, вот от чая не откажусь, — ответил Виктор Семенович. — Накорми скучающих в прихожей.

— Это твоя новая охрана?

— Отнюдь.

— Хочешь сказать… — Антонина прикрыла ладонью рот. — Это недоразумение, ошибка! Немедленно позвони в Кремль!

— Телефон без сомнения отключен.

Антонина решила проверить, подняла трубку и не услышала гудков.

Абакумов встал, подошел к широкому окну с пуленепробиваемыми стеклами, увидел возле дома черную «Победу».

«Не пропустят ни одного гостя, меня не выпустят за порог».

Почувствовал себя в капкане.

12 июля 1951 г. два лейтенанта повезли Абакумова в ЦК партии, где на внеочередном заседании приняли постановление с грифом «Совершенно секретно» о сложившемся в Министерстве государственной безопасности неблагополучном положении.

ЦК ВКП(б) получил заявление старшего следователя следственной части по особо важным делам МГБ СССР т. Рюмина, в котором он сигнализирует о неблагополучном положении по ряду весьма важных дел и обвиняет в этом министра государственной безопасности Абакумова. Комиссия в составе тт. Маленкова, Берии, Шкирятова, Игнатьева, проверила сообщенные т. Рюминым факты. На основании результатов проверки Комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) установила следующее:

1. В ноябре 1950 г. арестован еврейский националист, проявивший резко враждебное отношение к советской власти, врач Этингер. При допросе без нажима признал, что при лечении т. А. С. Щербакова имел террористические намерения, принял меры к тому, чтобы сократить его жизнь.

ЦК считает показания Этингера заслуживающими серьезного внимания.

Среди врачей существует законспирированная группа лиц, стремящихся при лечении сократить жизнь руководителей партии и правительства. Однако министр госбезопасности Абакумов, получив показания Этингера, признал их не заслуживающими внимания, прекратил дальнейшее следствие. При этом, пренебрегая предостережением врачей МГБ, поместил серьезно больного арестованного в заведомо опасные для его здоровья условия (в сырую камеру), вследствие чего 2 марта 1951 г. Этингер умер в тюрьме. Таким образом, погасив дело Этингера, Абакумов помешал ЦК выявить группу врачей, выполняющих задания иностранных агентов по террористической деятельности против руководителей партии, правительства.

2. В августе 1950 г. арестован бывший заместитель гендиректора акционерного общества «Висмут» Салиманов. Крупный государственный преступник, изменив Родине, выдал американцам важные сведения. Абакумов скрыл от ЦК ход следствия, не мог дать вразумительных объяснений, таким образом, обманул партию и в этом деле.

3. В январе 1951 г. в Москве арестованы участники еврейской антисоветской молодежной организации. При допросах некоторые признались в террористических замыслах, однако по указанию Абакумова признания были исключены из протоколов. Следовательно, и по этому делу Абакумов обманул партию.

4. В МГБ грубо нарушается порядок следствия, согласно которому допрос арестованного должен фиксироваться, оформляться в протоколе, сообщаться в ЦК. В МГБ укоренилась неправильная практика составления обобщенных протоколов на основании накопленных следователем заметок, черновых записей. Эта вредная и антигосударственная практика привела к безответственности работников аппарата МГБ, дает возможность скрывать от партии положение дел. Таким образом, Абакумов не только обманывал партию, но и грубым образом нарушил постановления ЦК ВКП(б) и правительства.

5. ЦК считает нужным отметить, что, будучи вызванным в Политбюро, а затем в Комиссию ЦК, Абакумов стал на путь голого отрицания фактов, пытался вновь обмануть партию, не обнаружил понимания совершенных им преступлений, не проявил признаков раскаяния.

На основании вышеизложенного ЦК ВКП(б) постановляет: снять В. С. Абакумова с работы министра государственной безопасности СССР, исключить из рядов ВКП(б) и передать его дело в суд.

4

Старший майор в коверкотовой гимнастерке с нашивками на рукавах, серебристыми погонами предложил хозяину квартиры ознакомиться с постановлением и ордером на обыск и арест.

Гор. Москва.

1951 года июля 12 дня

Мы, начальник следственной части по особо важным делам МВД СССР, рассмотрев имеющиеся материалы в отношении А б а к у м о в а В и к т о р а С е м е н о в и ч а 1908 г. рождения, уроженца Москвы, русского, гражданина СССР, быв. министра государственной безопасности, руководствуясь ст. 110, 145, 58-1б

п о с т а н о в и л и:

В. С. Абакумова, проживающего по адресу: Москва, Колпачный пер… подвергнуть аресту и обыску.

Абакумов обнял Антонину, порадовался, что она не льет слезы, тем более не закатывает истерику (что на ее месте сделала чуть ли не любая), в детской поцеловал посапывающего во сне сына, вернулся к ожидающему майору.

— Можем ехать.

Отвезли не в тюрьму, а в Союзную прокуратуру, где Генеральный прокурор встретил арестованного как совершенно ему не знакомого, на приветствие не ответил, сесть не предложил.

— Уполномочен информировать, что против вас возбуждено уголовное дело, обвиняетесь по статье 58-1б УК РСФСР. Мера пресечения — содержание под стражей.

Названная статья была прекрасно известна любому в стране взрослому, часто применялась с 1937 г., расшифровывалась как измена Родине.

«Статья — удав, мне предназначена роль кролика для скармливания ненасытной змее», — подумал Виктор Семенович.

Вернули в автомашину, вновь оказался между двумя не проронившими ни слова лейтенантами.

«Вижу молодцев впервые — в министерстве не попадались на глаза. Выпускники нашей школы. Горды порученным делом, считают, что, участвуя в аресте генерал-полковника, выполняют важное государственное задание».

Абакумов посмотрел в щелочку зашторенного бокового окна, увидел большую букву «М», над станцией метро, затем мелькнул Казанский вокзал, за ним пожарная каланча, и понял, что везут в Сокольническую тюрьму, больше известную как «Матросская тишина».

«Поселят почти в центре столицы, чтобы был под рукой у следователей».

В приемном отделении прошла обычная процедура — опись отобранных вещей, фотографирование в профиль и анфас, составление словесного портрета.

Р о с т — высокий.

П л е ч и — опущенные.

Ц в е т в о л о с — темно-русый.

Г л а за — карие.

Л и ц о — прямоугольное.

Л о б — высокий.

Б р о в и — дугообразные.

Н о с — широкий.

Р о т — большой.

Г у б ы — толстые.

П о д б о р о д o к — прямой.

У ш и — большие, овальные.

Присутствующий при заполнении анкеты комендант тюрьмы рассматривал поступившего, которого раньше видел лишь на собраниях. Сейчас арестант не был похож на прежнего — сутулился, лоб влажный, по щекам гуляли желваки. Комендант вспомнил, как генерал входил в зал — не шел, а нес себя, на всех смотрел свысока, демонстрируя свою значимость.

«При его появлении все вставали, вытягивались в струнку. На любого наводил страх, каждого мог скрутить в бараний рог, отправить к черту на кулички. Без сомнений, жрал исключительно икорочку, балык, осетрину, крабов, анчоусы, мидии, что входит в спецпаек больших начальников, а другим даже не снится. Пил вина из Франции, где лучшие в мире шампанское, коньяк… У меня попробует баланду… Не забыть приказать срезать с одежды пуговицы, иначе может от желания избежать суда, исполнения приговора лишить себя жизни, за что мне влетит первому. Раз его дело на контроле у Генпрокурора, вести будет его первый заместитель К. Мокичев. Если посмеет показать гордыню, нарушить распорядок, объявить голодовку, то покажу ему кузькину мать».

Комендант позавидовал чужой пышной шевелюре, решил, что за подобным арестантом нужен глаз да глаз.

5

— Следуйте!

Абакумов (отныне в тюремных документах «заключенный № 15») заложил руки за спину, вышел в казавшийся бесконечным коридор. По металлической лестнице спустился на пару этажей, оказался у двери с глазком и «кормушкой».

— Заходите!

Виктор Семенович переступил порог камеры с двухъярусной койкой. Дверь за спиной захлопнулась, в замке дважды прокрутился ключ, лязгнул засов, и очередной житель Сокольнической тюрьмы МВД присел на панцирную койку, вспомнил пророческие слова друга отца:

«Нe страшно ли, Витек, на высоте? Не закружится ли головушка? Гляди, падать будет больно, костей не соберешь».

Ответил, что при любом ударе устоит, высоты не боится, в обиду себя не даст, сам свалит любого, вставшего на пути.

Абакумов смотрел в одну точку на стене, прокручивал в голове минувший день и еще не знал, что одновременно с ним прямо из кабинетов забрали заместителей, ряд сотрудников рангом пониже. Абакумов еще не ведал, что по указанию вождя началась тщательная проверка всех подразделений МГБ. Вскоре 42 тысячи чекистов уволят за непрофессионализм, арестуют за несоблюдение законов, нарушение дисциплины, прежде судимых (пусть давно умерших) дальних родственников, принадлежность жены к некоренной в стране нации, прочие провинности.

Потянулись чередой дни и ночи заключения. Абакумов испытал одиночество, сумел привыкнуть к лишенной всякого вкуса еде, подъемам в 6 утра, отбоям в 22.00, обязанности следить за чистотой.

На первый допрос вывели только на четвертые сутки лишения свободы.

Следователь познакомил с копией заявления Рюмина Сталину.

— Подтверждаете приведенные в письме факты преступной лояльности к ярому врагу гражданину Этингеру, запрещение его допрашивать долго и в ночное время суток, так как профессор мог выболтать нечто вредящее вам?

Абакумов ответил:

— Этингер был большой сволочью. Его антисоветские откровения с сыном, благодаря прослушиванию камеры, зафиксированы. Профессор показал себя еврейским националистом. Когда стало известно о его непричастности к смерти неизлечимо больного Щербакова, я потерял к нему интерес. Указаний следственной группе, как вести допросы, тем более улучшить тюремное содержание, не делал. С Этингером встречался лишь один раз, задал пару вопросов, получил обтекаемые ответы.

— Известно из показаний ваших бывших сотрудников, что когда узнали о помещении подследственного в холодильник, что ускорило летальный исход, никак не прореагировали, мало того, приказали перевести в Лефортово, где содержание более строгое. Желали поскорее избавиться от опасного вам арестанта?

— Противоречите себе. Вначале обвинили в лояльности к преступнику, теперь вините в противоположном, желании поскорее отправить на тот свет. К слову, во всех тюрьмах одинаковое содержание, в помещениях нормальная температура.

Поведение Абакумова не понравилось Мокичеву, но он не повысил голос, не поставил стоящего перед столом на положенное ему место, не потребовал не вступать в спор.

— Заявление товарища Рюмина изобличает вас не только в ошибках при руководстве органами, а и в грубых нарушениях законов.

Абакумов перебил:

— От ошибок никто не застрахован, их совершает любой, но ошибка ошибке рознь. Я не исключение, в молодости был излишне горячим, невыдержанным, обманывал любящих женщин. За это несу ответственность лишь перед самим собой. Статья 58-1б подходит к врагам Родины, шпионам, предателям, террористам, контрреволюционерам, но не к большевику со стажем в четверть века, орденоносцу, организатору и многолетнему руководителю СМЕРШа, затем главе органов государственной безопасности, имеющему ряд благодарностей, в их числе товарища Сталина. Был и остаюсь верным заветам товарища Дзержинского, готов умереть за свободу социалистической Родины, своего народа. Всю трудовую деятельность находился под контролем партии, ее ЦК. Если бы был врагом, в самый разгар Отечественной не поручили создать новую структуру контрразведки, после войны не приказали руководить сплоченными, прославившимися подвигами чекистами Союза. На посту министра МГБ верой и правдой служил…

Мокичев позволил подследственному высказаться, ведущий протокол не фиксировал затянувшийся монолог, и Абакумов попросил разрешения обратиться с письмом к товарищу Сталину.

— Пишите, — разрешил следователь.

Послание вождю Виктор Семенович постарался сделать предельно лаконичным, не покаянным, как ожидали следователь и незримо присутствующие Берия с новым министром госбезопасности Игнатьевым. Абакумов водил пером по бумаге и надеялся, что Хозяин не забыл, как он беспрекословно исполнял все его поручения (в их числе нарушающие Уголовный кодекс и Конституцию), на лету схватывал любое желание; вождь мудр, поверит в невиновность смещенного главы карательных органов, поймет абсурдность обвинений.

Aбакумов не терял достоинства, не жаловался на содержание в тюрьме и необоснованный арест, понимая, что лишение свободы, исключение из партии, снятие с одного из важнейших в правительстве постов произошло с согласия адресата. Узник № 15 верил в торжество справедливости, что вождь прочтет письмо, прикажет срочно вернуть боевому генералу свободу, а с нею партбилет, служебный кабинет на Лубянке, за перенесенные переживания повысит в воинском звании, вручит погоны маршала.

Начал письмо с объяснения судьбы умершего профессора.

…Не давал указаний профессору отказаться от показаний. При наличии каких-либо конкретных фактов, мы бы с Этингера шкуру содрали, я этого дела не упустил бы. Должен прямо сказать Вам, товарищ Сталин, что я не являюсь человеком, у которого не было бы недостатков. Заверяю Вас, что отдаю все свои силы, чтобы честно и послушно проводить в жизнь те задачи, которые Вы ставили перед органами ЧК…

На ум пришли обращенные к Ленину строки Маяковского:

«Вашим, товарищ, сердцем и именем думаем, дышим, боремся и живем». Зная, что вождь высоко ценит поэта-глашатая, чуть изменил цитату:

…Я живу и работаю, руководствуясь Вашими мыслями и указаниями, товарищ Сталин. Стараюсь твердо и настойчиво решать вопросы, которые ставятся передо мной. Дорожу большим доверием, которое Вы оказываете мне за время моей работы в органах особых отделов и СМЕРШа, в МГБ СССР. Понимаю, какое большое дело Вы мне поручили, горжусь этим, работаю честно и всего себя отдаю, как подобает большевику, чтобы оправдать Ваше доверие. Заверяю Вас, товарищ Сталин, что какое бы задание ни дали, всегда готов выполнить его в любых условиях. У меня не может быть другой жизни, как бороться за дело товарища Сталина.

Подписался. Похвалил себя, что не унижался, не вымаливал свободы, доброго к себе отношения. Отдал письмо следователю и стал ждать ответа, но проходили день за днем, неделя за неделей, а письмо словно кануло в Лету. Не мог знать, что послание не понравилось вождю, мало того, вызвало вспышку гнева. Сталин отдал приказ применить к не признающему вину самые строгие меры.

— Смеет продолжать считать себя главой органов! Пишет «работаю», «дорожу» в настоящем времени!

Узник «Матросской тишины», не ведал, что в его квартире (площадью 300 квадратных метров, для чего отселили соседей, на перепланировку потратили 800 тыс. государственных рублей) проведен тщательный обыск.

В опись изъятия вошли: рулоны ткани, столовое серебро, десятки мужских и женских наручных часов, около ста пар обуви, золотые запонки, вазы, фарфоровые сервизы, мебельные гарнитуры, автомобиль «линкольн», полторы тысячи книг, многое другое. Вce конфискованное передано в распоряжение Совета Министров СССР — документ подписал Сталин[116].

В ожидание вызова на новый, уже не предварительный допрос, волновался о судьбе Антонины и сына, не хотелось думать, что их также лишили свободы, содержат за стеной, впрочем, «Матросская тишина» не предназначалась для малолетних заключенных, детей отправляли в специальные приюты.

6

Сталин смял письмо со штампом Союзной прокуратуры, печатью канцелярии тюрьмы, номером, датой регистрации, бросил в мусорную корзину.

«Знал, что упрям как осел, но не до такой же степени. Сколько следаков ни учил, не научились дoбивaтьcя от арестованных пocлyшaния, дачи нужных показаний, признаний вины. Придется как следует взгреть… Не стоило поднимать вопрос о смерти Щербакова, обвинять в нем профессора — умершего погубила водка, чрезмерное возлияние, и еще женщины… Угораздило же помереть в праздник Победы — удрал из санатория «Барвиха», спешил к праздничному столу, не успел выпить последнюю в жизни рюмку… Следует объединить дела врачей-отравителей и сионистов, и те и другие порхатые жиды…»

Нажал кнопку на панели стола, вызвал помощника.

— Соедините с Игнатьевым.

Когда в трубке услышал голос министра МГБ спросил:

— Как продвигается дело лекарей? Не чешитесь, того же требуйте от подчиненных. Ваши чекисты не видят дальше собственного носа, преступно не выполняют директиву ЦК, за это по головке не погладим и лишим головы. Если в самое ближайшее время не соберете неопровержимые факты действия убийц в белых халатах по указке Израиля, окажетесь там, где сейчас Абакумов.

Не стал ждать ответа, бросил трубку.

«Абакумов юлит, пускает пыль в глаза, пытается захватить в следствии инициативу. Пусть посидит сутки в холодильнике, затем в сильно протопленной камере, на собственной шкуре испытает прелесть пытки».

Соединился с Берией, не опасаясь, что разговор прослушивается (что было с аппаратами других членов правительства, ЦК, Политбюро), тем не менее заговорил по-грузински:

— Почему сидишь сложа руки, поплевываешь в потолок, считаешь в небе ворон, вместо того чтобы заняться Абакумовым? Давно должен был дать признательные показания, бить себя в грудь, каяться. Засучи рукава, обломай ему рога — тебя этому не учить. Пусть сознается в шпионаже не важно какого государства, потворстве империалистам, израильскому «Джойту», желании погубить русский народ, развалить органы. Кстати, как на Лубянке восприняли смену у них руководителя?

— Ходят как в воду опущенные, — доложил Берия. — Каждый дрожит как осиновый лист за собственную шкуру, боится, что карающий меч опустится на него.

— Мало прошерстили нежелающих испачкать рук, работающих в белых перчатках, утративших бдительность. Помоги Игнатьеву вымести железной метлой оставленный Абакумовым мусор, заменить старые кадры новыми. С Абакумовым не тяни резину, не толчи воду в ступе.

— Ты прав, Сосо, как всегда прав.

— Давно не докладывал о строительстве тюрьмы для привилегированных. Сегодня, как никогда прежде, она необходима. На сколько будет мест?

— На пятьдесят, при необходимости расширим, устроим в камерах добавочные койки, там, где сидели четверо, поселим в два раза больше, как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Сталин потерял интерес к новой тюрьме.

— Поговорим о Михоэлсе. Считают великим артистом, хотя обычный шут, кривляка, незаслуженно получивший звание народного.

— Ты сам приказал дать ему почетное звание и позже присудил Сталинскую премию, — напомнил Берия.

— И товарищ Сталин может совершать ошибки, он не семи пядей во лбу, как считают все. Напрасно бросили под колеса машины, следовало избавиться иным способом. Нашли виновных?

— Сидевший за рулем скрылся. Гибель артиста и его спутника списали на обычную автомобильную катастрофу и нетрезвость двоих прохожих.

Сталин хмыкнул в усы.

— Английские и израильские газеты посмели нас обвинить в гибели. Но хватит о покойнике. Поспеши, как сказал, с Абакумовым.

Арестованный первый чекист был опасен еще тем, что мог сболтнуть, чей был приказ устранить Михоэлса, что Абакумов и сделал в тюрьме после смерти Сталина.

Получил срочное задание Сталина организовать с помощью работников МГБ ликвидацию Михоэлса и его друга, фамилию которого не помню[117]. Когда артист поехал в Минск, доложил И. Сталину, он сразу дал указание провести ликвидацию под видом несчастного случая. Вечером 7 января Михоэлс выехал из Москвы в крайне подавленном состоянии. Мрачное настроение объяснялось арестами его друзей и знакомых. Было решено в ночное время ликвидировать наездом грузовой автомашины, создать правдоподобную картину несчастного случая.

Узнав из доклада об успешно проведенной в Минске операции, Сталин приказал представить к правительственным наградам непосредственных исполнителей, начиная с генералов Цанава, Огольцова[118].

7

Приказ вождя Берия не замедлил передать ведущему следствие, выкроил в рабочем дне часок и проконтролировал работу Рюмина. Остался доволен, дал указание, чтобы Абакумов предстал перед судом без синяков. Угостился в кабинете начальника тюрьмы коньяком, закусил ломтиком лимона.

— Скоро заберем у тебя № 15, переведем в Лефортовскую. Радуйся — станет меньше хлопот.

На следующий день Абакумова в ручных кандалах увезли в новое здание, продолжили добиваться признаний. Стали бить резиновыми дубинками по наиболее болезненным местам тела. Требовали выдать все связи с иностранными разведчиками, поведать о подрывной работе в военной контрразведке СМЕРШ. После очередной экзекуции Абакумов, сплюнув сгусток крови, — произнес: — Послушать вас, выходит, что всю войну я работал исключительно на немцев. Кто же тогда руководил поимкой шпионов, предотвращал диверсии, покушения на товарища Сталина, боролся с предателями Родины власовцами, за что удостоен правительственных наград, благодарностей вождя?

Вместо ответа «забойщики» применили сыромятные ремни, но избиение не привело к желаемому следователям результату. За упрямство, отказ признать все предъявленные обвинения, Абакумова лишили прогулок, приобретения в тюремной лавке продуктов, чтения книг, перевели в камеру, где от пронизывающего тела холода зуб на зуб не попадал, чтоб не замерзнуть, приходилось ходить, делать приседания, растирания. Следующими наказаниями были долгое пребывание в полнейшей темноте, непозволение спать. Абакумов подумал, что подобные пытки применяли и к Ягоде:

«На процессе над ним побывать не пришлось, очевидцы рассказали, что в Доме Союзов выглядел бодрым. Ежова до его ареста встречал неоднократно, неужели и он испытал то, что ныне приходится переносить мне? Кто дал указание глумиться, распускать руки, нарушать закон, запрещающий применения пыток?».

Он лукавил, в бытность главой органов не раз приказывал подчиненным не бояться испачкать руки, смотрел сквозь пальцы, когда показания брались, как говорится, с потолка или в результате применения крутых мер.

Конец 1951 г. заключенный № 15 встретил, продолжая сохранять стойкость, не подписывая фальсифицированные протоколы, требуя адвоката и разрешения снова написать Сталину, подать жалобу в Генеральную прокуратуру на нарушения в отношении его законности. В ответ заместитель министра Рюмин подписал постановление о предъявлении гражданину В. С. Абакумову обвинений:

Принимая во внимание, что следствием собраны доказательства, обличающие гр. Абакумова в том, что он:

а) вынашивал изменнические замыслы, стремясь к высшей власти в стране, сколотил в МГБ СССР преступную группу из еврейских националистов, с помощью которых обманывал и интриговал ЦК ВКП(б), собирал материалы, порочащие отдельных руководителей партийных органов;

б) опираясь на своих сообщников, проводил вредительскую, подрывную работу в области контрреволюционной деятельности;

предъявить гр. Виктору Семеновичу Абакумову обвинения в совершении

преступлений, предусмотренных ст. 58-7, 58-8, 58–11 УК РСФСР.

Пытки ужесточились, перерывы между ними стали короче. Абакумов не кричал от боли, лишь стонал сквозь крепко сжатые зубы, упрямо настаивал на невиновности, демонстрировал компетентность в вопросах юриспруденции, поправлял следователей, когда те совершали ошибки в применении статей Уголовного кодекса, неверно формулировали обвинения.

В начале 1952 г. Виктор Семенович понял, что уже не стоит ждать ответа на письмо Сталину, вождь проигнорировал послание того, кого во время войны неоднократно ставил другим в пример, продвигал, поощрял, а теперь упрятал за решетку.

«Судя по всему, не понравилось, что свой арест я назвал досадным недоразумением, не раболепствовал, не пал перед ним на колени».

Кандалы (их снимали лишь на ночь) мешали двигаться, приходилось между допросами сидеть на табурете.

«Отчего талдычат о еврейском заговоре, в который сами не верят? Долго пыток не выдержу, сведут в могилу…»

Добился разрешения вновь написать, но не Сталину, а Берии и Маленкову, веря, что они непричастны к аресту сподвижника. Заполненные мелким почерком листы стали криком исстрадавшегося.

Со мной проделали что-то невероятное. Первые восемь дней держали в темной, холодной камере, в течение месяца спал всего час-полтора в сутки, кормили отвратительно. На всех допросах стоит сплошной мат, издевательства, оскорбления, насмешки и прочие зверские выходки. Бросали со стула на пол. Ночью схватили и привели в карцер, размером 2 метра, с трубопроводной установкой, без окон. В этом страшилище без воздуха, питания (давали кусок хлеба и две кружки воды в день) провел несколько суток. Установка включалась, холод все время усиливался, отчего много раз впадал в беспамятство. Такого зверства никогда не видел и о наличии в тюрьмах холодильников не знал. Этот каменный мешок может привести к смерти, увечью, страшному недугу. Меня чудом отходили, вспрыснув сердечный препарат, положив под ноги резиновые пузыри с горячей водой. Все время спрашивал: «Кто разрешил проделывать это со мной?». Получил ответ: «Руководство МГБ». Путем расспросов узнал, что виноват Рюмин.

Прошу вас, Л. П. и Г. М.! 1. Вернуть меня к работе, мне нужно лечение. 2. Если пытка будет продолжаться, то избавьте от Рюмина. Верните жену и сына домой, буду за это вечно благодарен. Жена человек честный и хороший.

Уважающий вас В. С. Абакумов

Письмо первым прочитал Рюмин.

— Сволочь! Смеет обвинять меня! Смешно — желает вернуться в безвозвратно потерянное кресло. Обращается к глубокоуважаемым нe по фамилиям, а по их инициалам. Имеет нахальство жаловаться на плохое содержание в каземате!

Письмо не передали по адресу, подшили в дело заключенного № 15 и продолжили добиваться признания предъявленных обвинений. После очередного допроса с пристрастием потерявшего сознание Абакумова отнесли в санчасть. Полковник медицинской службы Яншин бегло осмотрел не подающего признаков жизни пациента в мундире с отпоротыми знаками отличия. Собрался писать акт о летальном исходе заключенного, но тот открыл глаза.

Яншин задал дежурный вопрос:

— На что жалуетесь?

Ответа не дождался, дал таблетки пирамидона, кальцекса и настрочил справку:

Заключенный № 15 еле стоит на ногах, не может передвигаться без посторонней помощи. Бледен, губы и слизистые с цианотическим оттенком. При пальпации спины болезненность мышц в области межреберных промежутков. Стопы гиперемированны, пастозны. По состоянию здоровья нуждается в переводе из карцера в камеру.

В конце справки сделал заключение:

Допрашивать лишь в положении лежа и только в течение 2 часов.

Диагноз рассердил Рюмина.

— Эскулап превышает свои полномочия, лезет не в свое дело — не ему решать, сколько часов допрашивать. Передайте ведущим допросы, чтоб не переусердствовали, подследственные должны быть способны давать показания, а не отлеживать бока в медсанчасти. Следствие изрядно затянулось. Меня торопят на самом верху, и буду гнать в хвост и в гриву подчиненных.

8

В палате Абакумов отоспался, полакомился наваристым супом, рыбными котлетами, компотом. Возвратившись в камеру, был приятно удивлен: металлическая койка не была, как принято, поднята на стену. Виктор Семенович доплелся на ослабевших ногах до ложа, свалился на пахнущий карболкой тощий матрац. Стал ждать приказа встать, но не услышал стука в дверь и провалился в глубокий сон, в котором откуда-то выплыл Сталин, каким увидел его в мае 1946 г.

Вождь взял за пуговицу на парадном мундире, снизу вверх всмотрелся в рослого генерала, словно желал пролезть к нему в душу. Абакумов стоял ни жив ни мертв, внутри все трепетало, когда вождь заговорил, сдержал дыхание.

— Хорошо проявил себя в войну, заслуженно получал награды, за короткое время пресек подрывную деятельность диверсантов, фашистских холуев и прочей нечисти. СМЕРШ оправдал свое название, «дарил» смерть не только шпионам.

Сталин имел в виду украинских, прибалтийских националистов, ратовавших за создание с помощью немцев у себя самостийных государств, служивших оккупационной власти полицаев, предателей разных мастей, забрасываемых за линию фронта в советский тыл диверсантов.

Предателями Сталин считал и насильственно угнанных немцами в Европу, рабски трудившихся на заводах, полях гражданских лиц, освобожденных из плена военнослужащих, подвергшихся тщательной проверке, как будто процеженных сквозь сито.

— Решено назначить тебя главой государственной безопасности, где кроме главных обязанностей осуществлял бы твердый контроль над всем внутри страны. Сменишь Меркулова, он засиделся в кресле министра. Имеешь значительный опыт в борьбе с немецкими спецслужбами, не позволил им провести значительное разведывательное мероприятие. Выпестованный тобой СМЕРШ полностью выполнил свою задачу, в мирное время необходимость в нем отпала, поэтому реорганизуем, контрразведка войдет в министерство на правах Третьего главного управления. Верю, на новом посту продолжишь проявлять рвение, активность. Не повтори ошибки предшественника, который самоуспокоился, представил крайне слабый, недоработанный план реорганизации органов, необоснованно прекратил преследование троцкистов. Обладаешь хорошей хваткой. На новом поприще первым делом приструни так называемых «героев», которые кичатся дутыми подвигами на полях брани, возомнили себя маленькими вождями, имею в виду генералов, даже маршалов, Укажи их истинные места, а станут ерепениться, возьмешь за шиворот, встряхнешь как следует. Самым строптивым дашь пинка под зад, а мы специальным указом сорвем с их мундиров погоны и награды. — Вождь покосился на звезды на погонах Абакумова. — Недолго походишь в генералах, послужишь хорошо, и сделаем маршалом…

— Встать, на выход!

Абакумов поднялся, моля Бога не испытать снова рукоприкладство, вернуться в «шкаф».

В знакомой комнате для допросов встретили два новых следователя и прохаживающийся у них за спинами (перенял эту привычку от вождя) Рюмин.

— Имеется ряд вопросов. Извольте дать вразумительные, исчерпывающие ответы. Начнем с хорошо знакомого вам академика, главного хирурга института Склифосовского, гражданина Юдина. Он замешан в руководимом маршалом артиллерии Вороновым заговоре, имеющим цель свергнуть руководителей правительств, партии, передать власть Жукову.

Эстафету в допросе принял второй следователь.

— Неоспоримо доказано, что Юдин завербован Интеллиджен Сервис, когда был в Лондоне на съезде Королевского хирургического общества. Разработчиком вербовки являлись вы. На конспиративных встречах с Юдиным шельмовали высшее руководство страны, лидеров партии, это зафиксировано в показаниях арестованного.

— Юдин лжет бессовестным образом. Встречался с ним в присутствии других, приватных бесед не было. Требую очной ставки с медиком, считаю, что вынудили под сильным давлением дать против меня показания. Обвинение голословно, ничем не подкреплено. Снова берете на вооружение клевету, провокацию, шьете дело белыми нитками.

— На службе в министерстве окружили себя ничем не проявившими сотрудниками, так сказать, балластом, они стали участниками сионистского заговора, который возглавляли вы. Кстати, бывшие ваши заместители, начальники управлений, сотрудники секретариата МГБ исключительно евреи.

— Евреи среди руководящих сотрудников министерства лишь Броверман и Шварцман. Не поверю, что они или кто-либо другой принимал участие в заговоре, так как никакого заговора не было и в помине, его выдумали после политических осложнений с Израилем. — Абакумов улыбнулся. — Если не верите анкетным данным подозреваемых, считаете, что утаили национальность, разденьте догола — отсутствие обрезаний, убедит, что имеете дело с православными.

Ответ позабавил следователей и Рюмина. По намеченному ими плану, следующий вопрос должен был быть о главной обвиняемой по делу Еврейского антифашистского комитета, Полине Семеновне Жемчужиной, получение компромата на ее супруга Молотова. Один из следователей приготовился спросить Абакумова о роли Вячеслава Михайловича в антисоветском заговоре (ссылаясь на фальсифицированные показания его жены), но Рюмин заговорил об ином. Подойдя к Абакумову, прострелил его острым взглядом.

— Отчего скрыли донесение секретного агента «Француженка», о том что Юдин ругал площадной бранью товарища Сталина (рука сексота не поднялась записать эти слова), обещал сделать все от него зависящее, чтобы ускорить смерть вождя и учителя наших народов?

Абакумову удалось сохранить спокойствие, насколько позволили неутихающие боли в пояснице и спине.

— И об этом слышу впервые. Не мог физически знакомиться со всеми поступающими документами.

Рюмин взорвался:

— Скажете, что ничего не знаете и о так называемом Союзе за дело революции, в который входили неоперившиеся старшеклассники, дети репрессированных, возомнивших себя последователями пресловутых бомбистов-народовольцев?

— Глупые юнцы занимались болтовней, не совершили ничего противозаконного, — ответил Абакумов, в свое время быстро разобравшись в дутом деле «заговорщиков», приказал родителям как следует отлупить своих чад, за то, что попытались играть с огнем.

Рюмин гнул свое:

— Как посмели выпустить антисоветчиков?

— Повторяю, школьники не совершили ничего предосудительного, не причинили никакого вреда, занимались только пустыми разговорами. На допросах выглядели жалкими нашкодившими котятами, лили слезы раскаяния. Терять на них время посчитали лишним. — Абакумов переступил с ноги на ногу — стоять стало трудно. — Если был, по вашему мнению, врагом, то в эти застенки попал бы значительно раньше, не проработал много лет верой и правдой по защите завоеваний революции. Обладающий великим умом товарищ Сталин давно бы раскусил и не награждал, не ставил другим в пример, не считал своим способным учеником…

Последнюю тираду Виктор Семенович произнес в надежде, что слова дойдут до вождя.

9

Он старался беречь силы для многочасовых, изнуряющих допросов, где вопросы повторялись или варьировались. Привыкнув к ограниченному пространству, одиночеству, готовился к борьбе со следственной группой во главе с получившим повышение, ставшим заместителем министра Рюминым.

Когда устал строить план перехода от защиты к нападению, постарался отвлечься. Смежил веки и увидел себя как бы со стороны полным сил, энергии, деятельным, проводящим совещания, летучки, отдающим приказы, утверждающим планы операций, выслушивающим доклады, знакомящимся со сводками, распекающим нерадивых за ошибки, подписывающим приказы, ставящим резолюции на документах, разговаривающим по телефону. После затянувшегося трудового дня, как правило, осушал стакан крымской мадеры (кем-то названной «дамским коньяком»), выкуривал папиросу «Тройка», мчался в персональном бронированном ЗИМе мимо вытягивающихся в струнку на перекрестках постовых к семье. Наскоро ужинал, включал радиолу, ставил пластинку с «Венским вальсом» Штрауса, узнавал от Антонины домашние новости, в детской поправлял одеяльце на посапывающим во сне сыне и шел в спальню, чтобы в 8 утра вновь вернуться на Лубянку.

У дома № 2 охрана услужливо отворяла дверцу автомобиля, затем служебный подъезд. Поднимался в предназначенном начальству лифте. Входил в кабинет с лепным потолком, выходящими на площадь окнами, никогда не топленным мраморным камином, зеркалом в простенке, барельефом Сталина. Выслушивал от помощника распорядок очередного дня, прочитывал сводку за прошедшие сутки. Так бывало изо дня в день, часто и в праздники, воскресенья. Закончив лишь четыре класса, тем не менее глубоко, всесторонне оценивал самую запутанную, казалось, неразрешимую тупиковую ситуацию, предвидел многое, что не умели сотрудники с высшим образованием, мыслил аналитически. Обладая феноменальной памятью, хранил в уме сотни фамилий, дат. Удивлял женский пол галантным обхождением, пользовался неизменной взаимностью. В бытность заместителем наркома внутренних дел курировал пожарную охрану, внутренние и пограничные войска. В начале Отечественной Сталин доверил руководство особыми отделами. Спустя два года был назначен начальником нового Главного управления контрразведки, Наркомата обороны, с легкой руки Сталина получившего наименование «Смерть шпионам» (СМЕРШ). Виктор Семенович скрывал переполняющую его радость, оттого что заполучил громадную власть и подчинение напрямую лишь вождю. Поднялся на вершину пика непримиримой борьбы двух мощнейших разведок и контрразведок — советской и германской, последняя забрасывала за линию фронта свою агентуру из числа завербованных пленных, одни немедленно приступали к работе, другие вживались в новую обстановку, чтобы действовать позже, третьи спешили сдаться. С победой в Сталинградской битве СМЕРШ переигрывал абвер в первую очередь при контрразведывательной деятельности в немецком тылу. К концу войны занимался фильтрацией освобожденных из лагерей, побывавших в плену военнослужащих Красной Армии, угнанных в Германию гражданских лиц, выявлял служивших во власовской армии, немецкой вспомогательной полиции старост, сотрудников оккупационной администрации, кто добровольно или по принуждению служил врагам.

При любых, даже опасных обстоятельствах оставался спокойным, демонстрировал подчиненным завидную выдержку. На одном из собраний отчитал сотрудника, проявившего на фронте малодушие, граничащее с трусостью, передал его в трибунал, в другой раз отправил под расстрел посмевшего присвоить отобранное у пленного обручальное кольцо. Строго спрашивал за липовые отчеты, протоколы. Неоднократно выезжал на передовые, не прятался от артобстрелов, налетов вражеских бомбардировщиков, справедливо хвастался, что СМЕРШ в курсе буквально всего планируемого ведомством адмирала Кана-риса. Гордился полководческими наградами — орденом Кутузова 1-й степени, двумя орденами Суворова 1-й и 2-й степени, умалчивал, что один получил не за подвиги на фронте, а за депортацию коренных народов Северного Кавказа. Сразу после Победы было присвоено звание генерал-полковника, спустя год сменил Меркулова на посту министра госбезопасности, что никого не удивило: кому еще руководить чекистами, как не создателю СМЕРШа, во всем удачливому, и главное, любимчику Сталина?

Приятные воспоминания грели душу, помогали забыть об экзекуциях, перенесенных унижениях, изрядно затянувшемся следствии.

Абакумов не догадывался, что о его отказе давать точные ответы на поставленные вопросы знает Берия, который недолюбливал ретивого генерала. Лаврентий Павлович знакомился с поступающими из тюрьмы документами, передавал их Сталину и как-то услышал:

— Почему не установлены связи Абакумова с иностранцами? По какой причине не работают с его женой? Следствие тянется со скрипом, как телега с несмазанными колесами, ленивой клячей. Поторопи Игнатьева.

Берия произнес: «Карги, батоно» (Хорошо, господин. — груз.), и из своего кремлевского кабинета позвонил Игнатьеву. Не поздоровавшись, передал указание вождя, от себя добавил, что за невыполнение у многих полетят головы, и первым ее потеряет новый главный чекист.

Следствие завертелось с новой силой, Абакумова стали выводить из камеры каждую ночь, порой и днем. Допросы длились по 10–15 часов, следователи сменяли друг друга. Как зафиксировали в протоколе 28 апреля 1952 г., допрос занял 14 часов. Вопросы повторялись или варьировались. Подследственный отвечал уклончиво или вступал в спор, разбивал обвинения, не оставлял от них камня на камне.

В о п р о с. По какой причине недопустимо затягивались сроки проведения следствий?

О т в е т. Это делалось по оперативным соображениям, например, весьма сложное дело генерала Телегина и с ним восьми человек. Нe было возможности завершить в назначенный срок, требовалась более тщательная работа, нежели та, что была с Жуковым.

В о п р о с. Вашими сотрудниками систематически нарушались оформления протоколов. С какой целью грубо нарушали инструкцию?

O т в е т. Инструкция устарела, пора было ее отменить.

В о п р о с. Голословно отрицая служебные преступления, подтверждаете свою враждебность к ВКП(б), Советскому государству? Когда намерены разоружиться, рассказать правду о подрыве мощи страны?

О т в е т. Преступлений против партии и государства не совершал, ничего добавить не могу…

10

Новые протоколы допросов Сталин просмотрел бегло, без прежнего интереса, посчитал, что не найдет ничего нового, и оказался прав — № 15 не изменил своего поведения, продолжал не признавать обвинений.

«Упрям, сволочь. Возятся с ним довольно долго и все не могут расколоть. Как таких бездарных следователей держат на службе? Давно пора разжалованного генерал-полковника как следует встряхнуть, чтобы не затягивал без того затянувшееся следствие».

Кроме знакомства с новинками художественной литературы, журнальной периодики, вождь с удовольствием читал следственные дела, которые порой бывали увлекательнее иных детективов, имели захватывающий сюжет, исключением оказались протоколы допросов Абакумова, в них не было ожидаемых разоблачений видных деятелей партии, правительства.

«На него почему-то не действуют пытки. Не понимает, что только признание избавит от мучений. Когда вступал на пост главы НКВД должен был знать, что подобные ему, обладающие государственными тайнами, не засиживаются в своем кресле, даже умирают не своей смертью».

Вождь умел добиваться многого, но с Абакумовым оказался бессилен, приходилось признать свое поражение. Достал из папки адресованное Берии и Маленкову письмо.

«Перестал писать мне, взывать к справедливости, просить сострадать. Осознал, что ответа не дождется. Теперь обращается через мою голову к Лаврентию и Максимилиану, не догадывается, что именно они ставили ему палки в колеса, топили и убедили отправить за решетку».

Письмо, как и предыдущее, было написано не слишком разборчивым почерком, приходилось разбирать чуть ли не каждое слово.

«Впрочем, где в камере взять пишущую машинку? И вряд ли умеет печатать, на службе диктовал, ручку брал только, чтобы ставить резолюции, подписывать приказы».

Приблизил письмо к глазам, потерявшим былую зоркость.

«Дочь с врачами настоятельно советуют обзавестись очками, но в них стану выглядеть немощным, что сильно скажется на авторитете…»

Новое послание из Лефортовской тюрьмы было значительно короче предыдущего:

Прошло больше года, а меня по-прежнему беспрерывно допрашивают, ставят странные, нелепые и просто провокационные вопросы.

Например: почему я добился расстрела Вознесенского, Кузнецова и других «ленинградцев»? Вы должны знать, как все было. Следователь Рюмин в курсе, что такие вопросы решал ЦК, но почему-то спрашивал.

Продолжают мучить, называют «узурпатором». Приводят умопомрачительные показания разных лиц, многие сидели в холодильнике и поэтому лгут. О страшилище-холодильнике я писал в прошлый раз.

Еще раз прошу Вас о жене и ребенке. Верните их домой. У жены плохое здоровье, ребенку нужен воздух, иначе можно погубить и ее и моего дорогого единственного сына.

Сталин шевельнул плечом.

«Вновь просит о семье, заботится о ее благополучии, что трогательно. Если сердце болит о родственниках, значит, ослаб, этим непременно надо воспользоваться. Не знал, что хороший семьянин, ходили разговоры будто имеет массу любовниц, перещеголял в этом Лаврентия. Как сквозь тюремные стены просочилось известие о высылке жены и сына? Подсказала интуиция? Дам нахлобучку Игнатьеву, чтоб пресекал проникновения в тюрьму всяких новостей».

Отложил письмо, наморщил лоб.

«Возьмем на вооружение его беспокойство о жене и сыне. Пусть женушка подтолкнет к решению не тянуть резину, прекратить сопротивляться. Докладывали, что выслали в Тбилиси, надо срочно этапировать обратно».

Чтобы размять ступни, колени, прошелся по кабинету, где не было ничего лишнего — портрет Ильича с газетой «Правда» в руках, книжный шкаф, письменный стол и приставленный к нему другой для приглашенных. Давая периодически работу ногам, на совещании прохаживался за спинами сидящих, и все замирали, чувствовали себя точно под прицелом.

«Эмигрант Мережковский довольно точно выразился, что трудно, но при сильном желании возможно войти в чужую душу. Постараюсь влезть в душу Абакумова, сыграть на его болезненных струнах».

Представил, каким станет разжалованный генерал, когда произойдет задуманное, и мстительно улыбнулся.

11

Согласно незыблемым тюремным правилам, заключенные не должны знать, кто содержится с ними по соседству, тем более иметь контакты с другими узниками — встречи возможны лишь на очных ставках.

Нарушение инструкции произошло, когда Абакумова вели с допроса. Неожиданно впереди появились женщина в кофте с вытянутыми рукавами, сером мятом платье и идущий следом конвоир. Виктор Семенович замер, точно уперся в глухую стену.

«Антонина? Забрали как ближайшую родственную душу, связавшую свою жизнь с моей? Но она совершенно не в курсе моих дел, при ней никогда не заводил разговоры о работе. А где сын? Остался в камере?»

Дорого бы заплатил, чтобы хоть одним глазом увидеть сына, иметь возможность обнять, услышать, как лопочет. He хотел думать, что, как и других детей репрессированных, отправят в приют, лишат фамилии, дадут новую…

И Антонина Николаевна увидела мужа, и у нее ноги точно приросли к полу, затем ослабли, подкосились, и, не поддержи ее конвоир, упала бы…

Абакумов собрался произнести ободряющие жену слова, но голос пропал.

— Шагай!

Тюремщики развели супругов — приказ устроить мимолетную встречу был исполнен.

Впервые после лишения свободы Абакумов испытал сильнейшее волнение.

«Как давно арестовали? Что инкриминируют, неужели только родство со мной? Где сын?».

Машинально передвигал ноги и вспоминал жену жизнерадостной, с ребенком на руках. По небритым щекам крепкого как кремень, не знающего жалости к врагам, обладающего сильной волей покатились слезы. Рукавом вытер лицо, но слезы не иссякли…

Когда Сталину доложили, что его указание выполнено, он спросил:

— Каков результат? Сломался?

Игнатьев признался, что арестант № 15 продолжает не подписывать протоколы допросов, ведет себя вызывающе.

Сталин перебил:

— Слишком у тебя засиделся. Хватит кормить казенными харчами, предоставлять бесплатное жилье. Не будем ждать признания, без них получит то, что заслужил.

12

Рюмин был в отчаянии. Надежда, что после как бы случайной встречи с женой Абакумов сдастся на милость победителей, не оправдалась.

Чтобы пережить неудачу, решил закурить, стал искать по карманам папиросы и вспомнил, что бросил смолить табак сразу после выдвижения.

Вызвал машину. По пути в тюрьму, покачиваясь позади водителя и охранника, продумывал ход очередного допроса и при встрече с № 15 сразу перешел к делу.

— Во время обыска вашей квартиры и дачи изъят обширный компромат на весьма авторитетных, влиятельных, известных всем в стране лиц. Для какой надобности хранили, как собирались использовать? Желали опозорить уважаемых товарищей, сделать личными, послушными лишь вам сексотами?

Рюмин не назвал фигурирующие в документах фамилии, чтобы они не попали в протокол или были услышаны за стенами тюрьмы: заместитель министра лучше других знал, что комната для допросов прослушивается.

Абакумов усмехнулся.

«Берия должен быть мне благодарен за то, что не дал ход датированному сорок шестым годом заявлению изнасилованной им старшеклассницы. Предусмотрительно скрыл и донос на Маленкова о выпуске бракованных самолетов руководимой им авиационной промышленности. Если бы разгласил документы, то не я, а они сейчас сидели на нарах. Отчего забыли об оказанной услуге, не приходят на помощь?».

Спросил о другом:

— Почему закрываете глаза на неоспоримые успехи организованного и руководимого мной СМЕРШа, участии в важнейших операциях?

Ответ был неутешительным:

— Не преувеличивайте свои заслуги, они не столь значимы, большинство сфальсифицированы. Если и были крупицы удач, то перечеркнули их вредительством, превышением власти, антипартийностью, антисоветизмом, наконец нечистоплотностью, неразборчивостью в связях в личной жизни.

На лице допрашиваемого появилось недоумение, Рюмин пояснил:

— Меняли любовниц, имели внебрачные сексуальные контакты, принуждали отдаваться жен, сестер, дочерей арестованных. На вас лежит не прощенная вина и за репрессии в отношении освобожденных из немецких концлагерей, отправку малых народов Северного Кавказа, Калмыкии в Восточную Сибирь. Вам ли говорить об успехах? Кстати, иудеи, к которым принадлежит ваша жена, в девичестве Орнальдо, изменников вроде вас забивали камнями.

Абакумов поправил:

— Камнями в Израиле в далеком прошлом наказывали лишь неверных жен.

Замечание рассердило Рюмина.

— От неверных жен ушли недалеко, во многом перещеголяли их. Жаловались в письмах на пытки, а сами физически воздействовали на арестованных, чем подрывали авторитет органов.

— За годы службы не имел выговоров, даже замечаний, неукоснительно исполнял все указания ЦК, Политбюро, товарища Сталина. Что касается физического воздействия, то выполнял директиву 1939 г., требующую от чекистов не быть гуманными к врагам.

Абакумов продемонстрировал отличную память, почти дословно процитировал депешу Сталина, что вновь не понравилось Рюмину, который с трудом сдержался, чтобы не влепить допрашиваемому пощечину, не врезать кулаком в скулу, не ударить коленом в пах. Удерживало присутствие следователя и секретаря, которым не следовало видеть, как заместитель министра дает волю гневу. Рюмин не стал пререкаться, вступать в спор без всякой надежды на свою победу и отправил № 15 в камеру, на прощание «обрадовал»:

— Переводитесь в Бутырку, она ближе к месту моей службы, дорога туда займет значительно меньше времени, сэкономленные часы смогу тратить на более важные, нежели ваши, государственные дела.

13

Начальник медсанчасти Бутырской тюрьмы провел осмотр заключенного, сделал запись в медицинской карте:

Больной ходит пошатываясь, пользуется поддержкой окружающих либо опираясь на стены и предметы. Жалобы на боли в сердце, иррадирующие в левую руку, отеки ног, слабость, быстрое утомление. Обследование указывает на наличие кардиосклероза и атеросклероза с возможным склерозом коронарных сосудов; выявленная ЭКГ недостаточность миокарда может быть отнесена за счет общей астении; постельный режим и диетпитание не требуются; пациент работоспособен (до 6 часов), противопоказана только ночная работа.

Под ночной работой имелись в виду многочасовые допросы после захода солнца и до рассвета. О поступившем арестанте сделал запись и помощник начальника тюрьмы:

Согласно распоряжению министра государственной безопасности Союза

ССР т. С. Д. Игнатьева, 15 ноября 1952 г. арестованный № 15 помещен в

камеру № 77, по соседству других заключенных нет. В целях конспирации эта часть коридора огорожена, у двери выставлен круглосуточный пост из

числа наиболее проверенных надзирателей, которые предупреждены, что

№ 15 может прибегнуть к самоубийству, необходимо вести особо тщательное наблюдение. Для конспирации к № 15 прикрепили умеющего держать язык за зубами, вызов врача к арестованному производить лишь в экстренных случаях.

Согласно указаниям министра № 15 закован в наручники, которые снимают только во время принятия пищи, в дневное время с руками за спиной, в ночное с руками на животе…

На имя заместителя министра государственной безопасности генерал-полковника Гоглидзе из Бутырок поступил рапорт.

Согласно врачебному заключению арестованного № 15 разрешено допрашивать не более 4 час. и только в дневное время. При таком положении, учитывая поведение № 15, невозможно от него получить признание вины в совершенных преступлениях. Целесообразно применить острые методы.

Рюмин поставил перед ведущими дело Абакумова задачу добиться получения ответов на ряд вопросов:

1. Почему № 15 в свое время никак не прореагировал на заявление врача Кремлевской больницы Л. Тимащук[119], которая еще в августе 1948 г. сигнализировала о неправильном лечении Жданова, наличии в Лечсанупре Кремля чрезвычайно опасной группы профессоров-террористов?

2. Почему № 15 не принял мер, когда узнал в 1945 г. от закордонной агентуры о предательстве клики Тито — Ранковича?

Абакумов ответил на вопросы:

1. В конце августа 1948 г. отправил на имя тов. Сталина секретное донесение, в котором доложил о заявлении доктора Тимащук о переносе т. Ждановым инфаркта миокарда, предложении ей главы Санупра Кремля Егорова и академика Виноградова изменить заключение, не указывать действительный диагноз.

2. В 1945 г. стратегическая разведка не входила в функции ГУКР СМЕРШ, которым тогда я руководил, к разоблачению клики не мог иметь отношения, этой проблемой занимался исключительно ЦК ВКП(б).

Виктор Семенович подошел к окну с решеткой, забеленными стеклами, радуясь, что получил возможность видеть дневной свет, по которому изрядно соскучился в «Матросской тишине» и Лефортовской тюрьме.

Несмотря на совет тюремного врача, на новый допрос вывели вновь глубокой ночью. Делом заключенного № 15 занялся бывший секретарь ЦК комсомола Зайчиков. Виктор Семенович поздоровался и не отказал себе в удовольствии съязвить:

— Стать следователем для бывшего депутата Верховного Совета СССР — понижение.

Зайчиков удивился:

— Мы незнакомы, ни разу не встречались, как узнали о депутатстве?

— На лацкане вашего пиджака остался след от значка, ботинки иностранной фабрики, подобную обувь продают исключительно в закрытом торге народным избранникам.

Удивленный прозорливостью подследственного, Зайчиков упустил из виду, что перед ним человек, почти два десятилетия прослуживший в органах.

Чтобы расположить Абакумова к себе, угостил его принесенными из дома бутербродами с колбасой, чей запах, вкус чуть не лишили Абакумова сознания.

— Садитесь.

— Благодарю. Ваш предшественник и Рюмин держали на ногах или запирали в шкаф.

— Видел вас в Колонном зале на юбилее Горького и в Большом в правительственной ложе на балете «Лебединое озеро».

— К сожалению, пришлось покинуть театр после первого акта, поступил срочный вызов на службу.

— Моя дочь мечтает стать солисткой балета, боится пополнеть. Вашему ребенку это не грозит, у вас сын от второй жены…

— Сведение точное.

— Первая супруга настрочила на вас донос, обвинила в различных смертных грехах, в их числе критика политики партии, ее руководства.

— С бывшей женой давно не поддерживаю связей. Что с Антониной? Продолжают держать в Лефортовской, разлучили с сыном?

— Вопросы не по адресу.

Зайчиков не имел права сообщать, что жену собеседника отправили в Сретенскую тюрьму, что для Антонины хуже неволи разлука с сыном. Чтобы Абакумов перестал спрашивать, предложил стакан хорошо заваренного чая с долькой лимона, надеясь, что растопит в подследственном лед недоверия к следователю.

— С удовольствием поболтал бы в иной обстановке. Совершу непозволительное, за что могу понести дисциплинарное наказание, но верю в вашу порядочность, что не выдадите. Подследственный начальник секретариата МГБ Броверман активно сотрудничает, дал против вас весьма обширные, не требующие проверки, показания. — Зайчиков зачитал: — «По приказу Абакумова собирал, систематизировал документы о деятельности белоэмигрантов в Китае. Начальник собирался создать впечатление, как говорится, пустить пыль в глаза, будто преуспел в полном уничтожении на Дальнем Востоке врагов, захвате японской лаборатории по выращиванию микробов чумы, холеры. Все это приписывал одному себе, отставив в стороне действительных исполнителей операции». — Зайчиков посмотрел на Абакумова и продолжил: — «Мой непосредственный начальник помог уйти от возмездия тысячам агентам иностранных разведок, немецким полицаям, власовцам». Подтверждаете?

— Действуете по принципу — чем невероятнее ложь, тем ей больше верят. Какие тысячи шпионов? Если бы было так, эти тысячи врагов после войны подняли в стране восстание, захватили целые области, отвергли от Союза, как желали бандеровцы, Украину. От кары смогли уйти единицы, поиски их успешно завершены, ныне на Львовщине, в Закарпатье не осталось ни одного «лесовика», все их схроны ликвидированы.

— Заявление голословно, следствие располагает документами, показаниями свидетелей, в данном случае чистосердечным признанием вашего подчиненного. Имеются неоспоримые факты подготовки под вашим руководством государственного переворота. Как распределили в правительстве, министерствах портфели?

— Это полнейшая чушь, сами не верите в сказанное.

— Что можете показать об аресте видного специалиста по минно-торпедному оружию, лауреата, профессора Леонида Гончарова, его смерти в результате неоднократных избиений?

— Доложили, что скончался, и только.

— На постановлении об его аресте стоит ваша подпись.

— В то время аресты были многочисленными, помнить все не могу. На наиболее важные санкции давал товарищ Сталин.

— Визы товарища Сталина нет.

— В подобных случаях были устные указания.

— Сохранилось письмо жены Гончарова вождю народов. Отчего не поставили женщину в известность, что она стала вдовой, поздно и напрасно просить освободить мужа? Между прочим, немцы с их педантичностью после смерти в тюрьме, концлагере заключенных информировали их родственников о печальном событии.

— И присылали счет за кремацию трупа.

Уточнение не понравилось следователю.

— Вернемся к Гончарову, которого, по вашему приказу, в тюрьме «разматывали». До революции он имел звание капитана 1-го ранга, в двадцатом был арестован за контрреволюционную деятельность, в тридцатом вторично лишен свободы за вредительство, осужден на десять лет.

Абакумов вновь продемонстрировал осведомленность:

— И вскоре освобожден, как выдающийся специалист в своей области.

Зайчиков настаивал на своем:

— Он сознался в передаче американцам секретных сведений о вооружении советского флота.

— После физического воздействия мог признаться даже в шпионаже для марсиан.

Зайчикову надоело спорить.

— Не забывайте, где находитесь! Хватит обелять себя. Смели присваивать имущество арестованных, в частности дачу Гончарова, его автомобиль «оппель-олимп», деньги, золотые часы и прочее. В акте обыска вашей рукой сделана приписка: «Вышеперечисленное конфисковать, как нажитое нетрудовым путем в результате преступной связи с иностранной разведкой». За все совершенное мало расстрелять, достойны четвертования.

Абакумов встал, привычно заложил руки за спину.

— Беседа по душам не привела к желаемому вам результату. Прикажите увести.

Зайчиков привстал со стула.

— Не смей командовать! Заткни вонючий рот!

Вышел — точнее, выбежал из-за стола и, будучи на голову ниже Виктора Семеновича, не дотянулся кулаком до лица Абакумова. Удар пришелся в кадык. Подследственный задохнулся, стал судорожно хватать ртом воздух. Вокруг все завертелось в неудержимом хороводе, стало меркнуть, покрываться мраком, и Абакумов мешком свалился на пол.

14

Очнувшись, увидел склонившиеся над ним незнакомые лица — одно с козлиной бородкой, второе в роговых очках.

— Лежите, батенька, и не пытайтесь встать, тем более говорить. Покой и еще раз полный покой, иначе откажет сердечко.

— Имел удовольствие встречать вас на приеме в Кремле. Были с прелестнейшей спутницей. За одним с вами столом сидел товарищ Ярославский[120] и военный с большими звездами на золотых погонах. Знали вас с коллегой по портретам в газетах, сейчас рады оказать посильную помощь.

В отсутствие в позднее время тюремного врача, Зайчиков вызвал из камеры двух академиков, лауреатов, авторов фундаментальных трудов по медицине и велел привести в сознание заключенного № 15.

Абакумов следил, как у него проверяют пульс и радовался, что не видит Зайчикова.

«Испугался, что на его глазах испущу дух, придется нести ответственность за рукоприкладство… Удостоверился, что не отдал концы, и смылся. Век бы его больше не видеть… Жаль, не успел перехватить руку и самому как следует врезать…»

— Вы, батенька, молодец, что не поддались даме с косой. Чем прежде болели? Хронический сердечник?

Абакумов хотел привстать, но академики удержали, продолжили массировать грудную клетку. Следовало поблагодарить за оказанную помощь, но вместо голоса вырвался хрип.

— Ради всего святого не двигайтесь! И молчите.

Виктор Семенович шевельнул кистью руки, давая понять, что обещает быть послушным. Один из академиков обратился к безучастному санитару:

— Весьма странно, что кроме пирамидона и кальцекса в вашей аптечке больше ничего нет.

Санитар поправил:

— Еще бинт с ватой имеются да йод с нашатырем.

Не позволяющим возразить тоном академик приказал:

— Извольте немедленно отнести больного в медицинский пункт, утром врач окажет пострадавшему профессиональную помощь.

Санитар в свое время окончил краткосрочные курсы ветеринаров, недолго поработал на конезаводе, где кастрировал жеребцов, на службу в тюрьму попал по рекомендации заместителя министра, кому вылечил породистого кота. Считал, что без помощи врача способен поставить на ноги любого больного, и перебил осмелившегося давать советы:

— Не учи, старый хрыч! В Гражданскую подобных тебе недобитых осколков прошлого без лишних разговоров рубил сплеча — из одной вражины делал двух.

Наделенные высокими научными званиями сникли, вобрали головы в плечи.

В медчасти Абакумов пробыл до утра.

Явившийся на службу врач бегло осмотрел, вынес решение, что № 15 может продолжать участвовать в следственных мероприятиях, и Виктор Семенович на ставших ватными ногах, придерживаясь за стену, проковылял в камеру. Порадовался, что койка не заперта. С непрекращающейся болью в затылке, тошнотой, свалился на тоненький матрац, в который врезалась панцирная сетка. На ум пришло мудрое изречение: «Не зарекайся от сумы и тюрьмы».

«Сума меня обошла стороной, а тюрьма нет. Заикнись кто-либо прежде, что буду арестован, закован, избит, поднял бы на смех…»

Чтобы не думать о случившемся, попытался восстановить в памяти облик жены, но вместо Антонины увидел супругу Молотова, начальницу главка легкой промышленности. Согласно агентурным данным, Полина (в девичестве Перл Карповская) покровительствовала Михоэлсу, добилась присуждения ему звания народного, лауреата, получения ордена. Сексот донес, что изменяет супругу, ведет дружбу с израильским послом Голдой Майер, общается с ней на идиш, активно сотрудничает с Еврейским антифашистским комитетом, исправно посещает синагогу, пропагандирует еврейские коллективные хозяйства кибуц, считает их прогрессивнее колхозов. Когда Абакумов передал вопиющие факты вождю, Сталин вынес приговор:

— Такая жена нашему Молотову не нужна.

Жемчужину тотчас арестовали, взяли и почти всех ее подчиненных, двое поспешили признаться в любовных связях с 53-летней начальницей, под диктовку следователя написали подробности интимных встреч. Положение обманутого мужа пошатнулось, Молотов лишился доверия Сталина, масло в огонь подлило предложение Вячеслава Михайловича ослабить цензуру, провести в стране коренные перемены. Абакумов знал о ненависти Хозяина к советским евреям, для которых жена его ближайшего соратника стала чуть ли не знаменем. Во время исключения Полины из партии, Молотов вместе со всеми членами Политбюро проголосовал «за». Полина держалась с завидным достоинством. Виктор Семенович спросил совета, как поступить с проштрафившейся упрямицей? И услышал:

— Обвини в коррупции, получении взяток, чтобы потянуло на пять лет лагеря.

Ставший соломенным вдовцом Молотов палец о палец не ударил для спасения супруги, со дня на день сам ожидал ареста, но Сталин лишь снял с поста министра иностранных дел, из первого заместителя Председателя Совета Министров сделал простым замом, передал Жемчужину особому отделу МГБ, которое выслало обвиненную в Кустанайскую область.

«Со дня ареста Полины минуло почти три года, где она, что с ней?».

Находясь в полной изоляции, Абакумов не мог знать, что Жемчужина выйдет на свободу лишь в конце 1952 г., но вскоре будет снова арестована — Сталин задумает сделать Молотова очередным врагом народа, для чего необходима была его теснейшая связь со шпионкой Израиля. Смерть диктатора спасет супругов Молотовых от скамьи подсудимых, приговора и высшей меры наказания.

15

Приближался к концу 1952 г. — восемнадцать месяцев пребывания заключенного № 15 в тюрьме. Все чаще Абакумова стали мучить острые боли в желудке. Попросил заместителя министра внутренних дел генерал-полковника Серова разрешить пользоваться тюремным ларьком, где продавались диетические продукты. Поступил приказ выделять № 15 по 50 рублей в месяц из фонда оплаты услуг сексотов. «Доброта» объяснялась рапортом тюремного врача о прогрессирующей у № 15 гипертонической болезни 2-й стадии, миокардиотрофии, вегетодистонии, что подследственный с подобными нарушениями здоровья может не дожить до суда.

Второй приятной новостью было прекращение допросов в ночное время. При встречах со следователями Абакумов держался из последних сил, вновь отметал дичайшие обвинения. Привыкнув, что следователи, как правило, не отвечают на его приветствия, перестал здороваться. Закладывал руки за спину, расслаблялся, чтобы выдержать многочасовую «стойку».

«Необходимо выдержать и не свалиться, не лишиться сознания. Мучителей хлебом не корми, позволь насладиться моей слабостью, беспомощностью… Опять начнут уговаривать, стращать, заставлять признать вину, за это обещают перевести в камеру с вентиляцией, снять наручники, выдавать улучшенное питание, прекратить измываться…»

На этот раз он ошибся: подписать признание не предложили. Следователь забубнил себе под нос:

— Вы опозорили высокое воинское звание присвоением трофеев из музеев, квартир жителей Германии, Австрии, хранящегося в банках драгметалла. Были нескромны в быту, показали подчиненным плохой пример, сменив жену на более молодую, отхватили громадную по метражу квартиру, когда некоторые молодые чекисты проживают в общежитии.

Абакумов перебил:

— Вы спутали меня с заболевшей вещизмом, приобретательством администрацией советской оккупационной зоны. Из командировки в Берлин привез пару «железных крестов», кортик и кружку для пива. Свой продуктовый паек обменял на фотоаппарат «Лейка». Что касается жен, первая супруга оказалась бесплодной, не могла порадовать рождением наследника, пришлось развестись, новая жена подарила долгожданного сына. Квартира действительно большая, я такую не просил, тем более не требовал. В общежитии селились исключительно молодые, холостые.

— Можем устроить очную ставку с генералом Барановым, он повторит свои показания о вывозе вами из Германии миллиона рейхсмарок, золотых слитков, подкупе членов Военной коллегии для вынесения нужных вам приговоров.

— Военная коллегия неподкупна.

— Имеются неоспоримые факты о превышении вами власти, мздоимстве, беспробудном пьянстве.

— Удивительно, как бумага выдержала вранье.

— Что заставило исключить из СМЕРШа борьбу с иностранными шпионами, тем самым оставив врагов из-за рубежа вне компетенции контрразведки?

— Это инициатива товарища Сталина. Создаваемое новое подразделение военной разведки вначале носило название «СМЕРИШ», то есть «Смерть иностранным шпионам», но Иосиф Виссарионович решил не разделять шпионов на иностранных и отечественных, включил СМЕРШ в Наркомат обороны. Признаю, что бывал резок с подчиненными, но старался изжить это в себе. Между прочим, начальником СМЕРШа назначил сам товарищ Сталин, подчинялся только ему, одно время ходил в заместителях наркома обороны.

— И поспешили убрать других заместителей. Не удалось расправиться только с маршалами Жуковым и Василевским, оба оказались вам не по зубам. — Следователь говорил, уткнувшись в бумаги на столе, словно боялся встретиться взглядом с Абакумовым. — Затягивали открытие процесса над евреями, желавшими отторгнуть от РСФСР Крымский полуостров, добивались, чтобы процесс стал закрытым.

— Каким быть процессу, решало Политбюро.

Следователь словно не слышал, что говорит Абакумов, продолжал:

— После Победы без санкции прокурора, не согласовав с командованием Группы наших войск в Германии, арестовали заслуженных генералов.

— Аресты прошли согласно указанию товарища Сталина. Новиков и другие генералы осмелились принижать выдающуюся роль Верховного Главнокомандующего в войне, назвали генералиссимуса неспособным повести в бой даже роту. В соответствии с приказом товарища Сталина провели негласный обыск квартиры и дачи Жукова в поселке Рублево. Обнаружили целый склад привезенных из Европы вещей, которые не увидишь в антикварных магазинах, а только в экспозициях музеев. Все по акту передано управляющему делами Совета Министров, себе ничего не взял. Проштрафившегося, потерявшего скромность Жукова отправили командовать Уральским военным округом.

Следователю надоело выслушивать отрицания обвинений, он вызвал конвоира, приказал увести бывшего генерала. Перед тем как покинуть комнату, Абакумов поинтересовался:

— Отчего довольно давно не вижу Рюмина? Привык с ним спорить. Если приболел, желаю скорейшего выздоровления.

Виктор Семенович слукавил, Рюмин его ничуть не интересовал, наоборот, был рад не вступать в словесные перепалки со сделавшим ошеломляющую карьеру мелким чиновником министерства.

16

В перерывах между допросами Абакумов размышлял, анализировал обвинения, находил весомые аргументы в свою защиту. Самым печальным было то, что все свидетели и однодельцы точно сговорились и обливали друг друга ложью, надеясь, что она спасет их. Понимал, что за время руководства органами, СМЕРШем стал обладателем сведений о личной жизни, слабостях высокопоставленных лиц, это и привело в застенки.

«Напрасно надеяться на объективность суда, слуги закона станут действовать по указке вождя. В моем положении виноваты Берия, затем Рюмин, обвиню их в предвзятости, мстительности… Стоило засомневаться в виновности так называемых «убийц в белых халатах», не дать ход доносу кремлевской врачихи, как сам попал под топор… На лету хватал и в точности выполнял все указания, желания Хозяина, считался его любимчиком, и в результате стал не только ему ненужным, но и врагом… На суде не позволю заткнуть рот, напомню, как в войну внедряли агентов в немецкие разведшколы, перевербовывали фашистскую агентуру, вели радиоигру с противником, дезинформировали абвер, что привело к Победе. Сталин не должен забыть, как СМЕРШ превзошел все его ожидания…»

С горечью признавался себе, что совершал проступки, ошибки, которых приходится стыдиться. Оправдывало лишь то, что не имел иного выхода, как без малейшей тени сомнения исполнять полученные свыше приказы, работал часто со связанными руками, без позволения Кремля не мог сделать самостоятельно даже шага, выполнял противозаконное.

Не питал иллюзий, но и не терял надежды, что суд не пройдет по шаблону 1937–1938 гг.

Мотнул головой, желая смахнуть неприятные мысли, и в который раз восстановил в памяти победы, которыми справедливо гордился, доброжелательное к себе отношение вождя, чьим величием был загипнотизирован.

«Он вращает ручку гигантского жернова, перемалывает в лагерную пыль неугодных. Все делает чужими руками, сначала Ягоды, затем Ежова, Берии, Меркулова, моими…»

Удивился, что посмел критиковать человека, который вне всякой критики…

«В этом вина тюрьмы, в ее стенах в голову приходят подобные мысли».

17

Объяснений происходящему Абакумов не находил — в первую неделю марта 1953 г. о заключенном № 15 забыли, перестали не только выводить на допросы, очные ставки, но и будить, приносить в положенное время еду, менять постельное белье, отводить в душ. Виктор Семенович спросил в открытую «кормушку»:

— Отчего нарушают распорядок дней?

Ответом было молчание.

6 марта тюрьму с раннего утра огласили звучащие из репродуктора во внутреннем дворе траурные мелодии. Один навевающий тоску марш сменялся другим, и так весь день.

Абакумову все стало ясно.

«Не помню, чтобы серьезно и надолго болел, жаловался на здоровье. Выглядел вполне бодрым, полным сил, ничего не говорило о скором конце. Впрочем, за минувшие два с лишним года, как мир для меня ограничили стены камеры, мог подхватить неизлечимую болезнь. Было чуть больше семидесяти, не так уж много…»

Не знал, как теперь себя вести — печалиться уходу из жизни отца народов или радоваться, что после смерти вождя следствие прекратится, извинятся за причиненное «беспокойство», выплатят за все месяцы ареста зарплату, премиальные, доплату за трудовой стаж, секретность, положенные генералу армии льготы, вернут на Лубянку, главное, соединят с семьей…

«Оглушили тюрьму траурными маршами, чтобы заключенные пролили море слез. Но многие, если не все, сидят по прихоти покойного и обрадуются смерти кавказского деспота…»

Трубы, литавры, барабаны смолкли к наступлению ночи и вновь зазвучали утром.

В отсутствие сигнала отбоя, простившись с кандалами, забыв о болях в коленях мерил камеру шагами. Вспоминал, какой безжизненной была у вождя высохшая в юности рука, как Сталин проглатывал окончания слов, смотрел на собеседников исподлобья, нахмурившись.

«При простуде, кашле надевал бурку, надвигал по брови папаху, чтобы обильный пот помог выздоровлению. Пригласил индийского шарлатана-лекаря, наградил Сталинской премией, отечественных медиков считал бездарными врачевателями, молившихся не на него, а шестиконечной звезде Давида…»

Появилась мысль, что скончаться мог в результате покушения, но тут же прогнал предположение, посчитал его глупым.

«Охраняли так, что муха не могла пролететь. Всех, кто бывал допущен к нему, тщательно обыскивали, нельзя было пронести даже перочинный нож, не говоря про огнестрельное оружие. Дачу окружали двойной ров, забор под током, а ближний лес заминирован…»

Спустя три дня тюремный двор и здания окутала тишина.

«Похоронили, как принято, на третьи сутки, — понял Абакумов. — Где предали земле? На Новодевичьем подле жены или рядом с матерью в Тбилиси? Для покойного я был его личным охотником, высматривающим добычу, настигающим ее, приносящим, точно борзая, к ногам хозяина…»

Вспомнил, как Сталин перестал вникать в хозяйственные, оборонные, международные, даже текущие дела, резко ограничил допуск к себе посетителей, месяцами не покидал загородную так называемую ближнюю дачу близ деревень Кунцево и Волынское. Волновал вопрос: кто займет в партии, правительстве освободившееся на олимпе место, кому достанется трон? Точно колоду карт перетасовал членов Политбюро, ЦК, пришел к выводу, что достойного стать новым вождем нет.

В конце марта вновь вызвали на допрос, услышал новые, менее значимые по сравнению с прежними обвинения:

— Во время обыска вашей квартиры и дачи обнаружен чемодан с корнями женьшеня, несколько горжеток из чернобурых лисиц, дефицитная мануфактура иностранных фабрик.

Абакумов напомнил о своей высокой заработной плате, премиях, доплатах за выслугу, что лечебные корни привез друг с Дальнего Востока для матери, меха и отрезы приобретены в служебных командировках в Берлин, Вену. Собрался предложить приобщить к делу изъятые из личного сейфа документы, которые рассказывали о мздоимстве, моральной нечистоплотности представителей высшего эшелона власти, но не позволили открыть рот.

— Прекратите твердить о невинности, даже святости! В вашем положении это глупо. Давно пора признаться в государственной измене.

Абакумов почти дословно повторил то, что уже показывал и зафиксировано в протоколах:

— Обвинения дичайшие, высосаны из пальца, взяты с потолка. Если и виноват, то лишь перед супругой, которую из-за занятости на службе надолго оставлял одну, был невнимательным, еще перед сыном за невозможность дарить ему в полной мере отцовскую любовь. В мою вину, измену Родине не верите, стали заложником в грязной, дурно пахнущей политической игре. Имеется единственная возможность спасти себя от позора, а именно закрыть дутое дело, вернуть меня к активной деятельности на благо Отчизны.

Следователь имел достаточно большой опыт в проведении допросов, но с Абакумовым оказался беспомощным, разоруженным подследственным, не знал, как поступать после изгнания своего бывшего начальника Рюмина из МГБ, лишения его поста заместителя министра, тем более после неожиданной для всех смерти Сталина.

— Увести № 15!

Абакумова вернули в камеру. Виктор Семенович не ведал, что Берия воспользовался возникшем в стране вакуумом, развил небывало бурную деятельность, стал первым заместителем Председателя Совета Министров и членом Президиума ЦК партии, министром внутренних дел, поспешил закрыть мегрельское дело, освободил врачей и их родственников, привлек к уголовной ответственности применявших к арестованным меры физического воздействия, запретил носить на демонстрациях портреты как умершего вождя, так и стоящих у власти, добился амнистии для сотен тысяч, в число которых не попал томящийся в тюрьме два года генерал армии, организатор и руководитель СМЕРШа, дважды с перерывом начальник НКВД. Среди революционных указов были указы о закрытии дорогостоящих строек коммунизма, прекращении финансирования оборонных предприятий. Берия добился проведения мирных переговоров в Корее, где война шла третий год, восстановления разорванных отношений с Югославией, реабилитации членов Еврейского антифашистского комитета, поднял вопрос об объединении ГДР и ФРГ, доказал, что Соломон Михоэлс (Вовси) убит по приказу Сталина и лишил исполнителей покушения полученных ими наград. «Лубянский маршал» (как за глаза прозвали Лаврентия Павловича) готовился провести в жизнь и другие преобразования, но был арестован. Незадолго до этого вспомнил про Абакумова.

— Как поживает разжалованный генерал? Обжился в тюрьме, камера стала родным домом? Следствие недопустимо затянулось.

Следственную группу укрепили опытными работниками, вскоре они собрались представить обвинительное заключение, но Берия потерял интерес к бывшему начальнику СМЕРШа, главе МГБ с начала мая 1946-го по июль 1951 г.

19

Один день сменялся другим, недели собирались в месяцы. В жизни заключенного № 15 ничего не менялось, разве что стали крайне редко допрашивать. Абакумов решил, что появились более важные заботы, его дело отодвинуто на задний план.

Шел к концу 1953 г., со дня ареста Абакумова минуло два с лишним года, все это время Виктор Семенович не видел неба, мир для него ограничивался четырьмя тюремными стенами.

До наступления 1954 оставалась одна неделя, когда под дверью камеры появился клочок «Правды» с набранным мелким шрифтом официальным сообщением «В Прокуратуре СССР». Абакумов стал читать и чуть не задохнулся: за измену Родине, организацию антисоветской заговорщической группы, совершение терактов, попытку установить в стране господство буржуазии, шпионаж специальное судебное присутствие Верховного суда СССР приговорило к расстрелу Берию, министров МВД Украины, Грузии, Госконтроля, заместителя министра МВД, двух начальников Управления и следственной части МВД.

Абакумов протер глаза и удостоверился, что ничего не мерещится.

«Мог ожидать самое невероятное, но только не подобное!»

Чьих рук дело, кто убрал Лаврентия не только из вершителей власти, а и лишил жизни? Стал опасен для многих в ЦК, правительстве, Политбюро, мог запросто сгноить любого. Теперь в высшем эшелоне возникнет борьба не на жизнь, а на смерть за занятие места лидера.

Абакумов был близок к истине — активность Берии напугала членов нового правительства, руководства партии, арестованного, затем казненного назвали изменником, шпионом, развратником, насильником, совратителем малолетних бедняжек — последнее должно было возмутить каждого в стране.

С опозданием заметил на клочке надпись карандашом: «Уничтожьте». Выполнил совет, порвал газету на мелкие кусочки, спустил в унитаз.

Если Сталин был для Виктора Семеновича непререкаемым авторитетом, кому безоглядно верил, то Берию скрыто ненавидел, старался как можно реже с ним встречаться. Знал, что стоит Лаврентию ополчиться против него, и несдобровать удачливому генерал-полковнику, сделавшему в войну головокружительную карьеру, прощай мечта стать маршалом. Для Абакумова не было тайной, что Берия возомнил себя великим стратегом, политиком, чуть ли не пупом земли, способным единолично руководить державой. Абакумов не забыл, как став по решению Сталина руководителем СМЕРШа частенько чувствовал устремленный на себя хищный взгляд за линзами пенсне.

«Тихой сапой рыл мне яму и в конце концов столкнул в нее. Нашептывал Хозяину о моей ненужности, дескать, мавр сделал свое дело, мавр может уйти. И вождь принял к исполнению подсказку. Хотя о покойных принято отзываться или хорошо, или ничего, желаю Лаврентию гореть в аду на костре, вариться в котле…»

Размышляя о Берии, не мог не вспомнить его выдвиженца Рюмина.

«Лаврентий двигал им словно пешкой и дал ход накатанной на меня «телеге».

20

На третий год неволи Абакумов потерял всякую надежду проститься с опостылевшей камерой, получить долгожданную свободу. Настроение улучшилось, если бы узнал, что Рюмин ненадолго пережил Берию, был выгнан из министерства, посажен в Бутырку, по приговору Военной коллегии расстрелян в глубоком подвале. Руководил расстрелом начальник внутренней тюрьмы МГБ Миронов. Уйдя в отставку, он признался:

Меня вызвал заместитель министра полковник Рюмин и предложил подобрать двух надежных физически сильных сотрудников для выполнения важных оперативных заданий. Объяснил, что будем применять меры физического воздействия к арестованным, приказал избить резиновыми палками Абакумова. Сам Рюмин ударов не наносил, говорил, что надо бить сильнее.

Рюмина могли лишить свободы, разжаловать, арестовать, осудить и расстрелять значительно раньше, после получения Маленковым докладной Берии:

Рюмин с ведома и одобрения Игнатьева[121] ввел в широкую практику применение мер физического воздействия к необоснованно арестованным, фальсификацию следственных материалов.

Ближе к осени 1954 г. первому секретарю партии Хрущеву доложили, что Абакумов снова просит позволения написать в ЦК. Никита Сергеевич набычился:

— Что может сообщить нового? Станет жаловаться на скверное содержание за решеткой? Снова обелять себя, напропалую врать, будто ни в чем не виноват? Долго с ним возимся, пора в его деле ставить точку. Недалеко ушел от Берии, одного с ним ягодка, с предателем действовал заодно. Пусть подотрется бумагой вместо сочинения письма.

Извлекли подготовленный eще в феврале 1953 г. проект обвинительного заключения Абакумова, хранивший сделанную Сталиным правку:

Проведя подрывную деятельность, Абакумов и его помощники Леонов,

Кoмаров[122]…

Сталин вычеркнул слова «и его помощники».

…игнорировал распоряжения Центрального Комитета, касающиеся обнаружения связей с иностранной разведкой врага народа Кузнецова и участников группы предателей, действовавших в партии и советском аппарате…

Сталин добавил «в Ленинграде».

…Преследуя преступные цели, они…

Сталин вычеркнул «они», заменил на «он».

…организовал расследование по делу Кузнецова и его последователей в таком ключе, что эта изолированная группа не имеет зарубежных связей, дело является локальным, настаивал, что среди арестованных нет и не может быть людей, связанных с зарубежными странами…

Сталин добавил «шпионами».

Результатом враждебной деятельности Абакумова, Леонова, Комарова шпионская деятельность группы Кузнецова не была расследована, следственное дело изъято. Обвиняемый Абакумов вместе с другими проходящими по этому делу…

Сталин вписал фамилии Шварцмана, Бровермана[123]…

…саботировали расследование преступной деятельности арестованных американских шпионов и еврейских националистов, действовавших под прикрытием Еврейского антифашистского комитета. После неверных поверхностных допросов арестованных, в ходе которых их шпионская активность не была вскрыта в полной мере, а вопрос террора вообще не поднимался, расследование было остановлено и в течение длительного времени не возобновлялось.

Проект обвинительного заключения не был реализован.

Спустя два месяца после внесения тела усопшего вождя в Мавзолей, к прежним обвинениям Абакумова добавили разбазаривание государственных средств, злоупотребление властью, фальсификацию дела руководства Министерства авиационной промышленности, командования ВВС, Полины Жемчужиной, убийства Михоэлса.

Заместитель министра государственной безопасности Серов потребовал от следственной группы завершить возню с № 15 в три недели. На допросе новый главный прокурор Р. Руденко не успел задать Виктору Семеновичу первый вопрос, как Абакумов спросил:

— Как могло произойти, что дело казненного Берии и с ним группы лиц вела гражданская прокуратура? Ведь Берия и другие осужденные были кадровыми военными, пусть после ареста лишенные званий?

Руденко не смог скрыть недоумение: как, находясь в полной изоляции, № 15 узнал о закрытом процессе, про который в печати была лишь краткая информация о приговоре и его свершении?

Абакумов догадался, какой вопрос мучает прокурора и объяснил:

— Не забывайте, где и кем я служил. Многолетняя работа в органах научила быть в курсе многого тщательно скрываемого. Кстати, за какие заслуги стали генпрокурором?

Вместо ответа Абакумов услышал:

— Какие имели отношения с гражданином Берией — дружеские, приятельские, служебные?

— Официальные. Ни разу не приглашался к нему в особняк, не участвовал с ним в застольях, не звал к себе в гости.

— Берия оказывал вам всемерную поддержку, опекал, в ответ выполняли его поручения даже личного характера, одним из первых вступили в преступную банду.

Руденко был намного моложе Абакумова, это позволяло Виктору Семеновичу обращаться к собеседнику на «ты».

— Чем напрасно терять время, прикажи полечить меня — после пребывания в холодильнике мучает сильный кашель, поднялась температура, как бы не заработать туберкулез. Еще позволь пользоваться тюремной библиотекой, иначе разучусь читать.

— Желаете «Краткий курс», сочинения товарища Сталина с томом «Вопросы ленинизма», Устав внутренней службы? Эти книги во внутренней тюрьме МГБ. Что касается медицинской помощи, то получите ее, стоит только перестать упорствовать, признать участие в заговоре. Сразу улучшим содержание, передадим опытным врачам, они избавят от недомогания, кашля, собьют температуру. Что можете показать об отравителях в белых халатах?

— Но врачей выпустили, сняли с них все обвинения!

Руденко вновь удивился информированности Абакумова. Надежда, что стоящий перед ним признает хотя бы малую часть обвинения и представится возможность похвастаться Хрушеву, Маленкову одержанной победой, пропала.

К пятому часу допроса у Генерального прокурора стало покалывать в висках, в ушах возник гул.

«Поднялось давление, будь оно неладно!».

Приказал вернуть подследственного в камеру.

У порога Абакумов произнес:

— Ваш предшественник Рюмин сутками держал на ногах под слепящей лампой, не позволял даже дремать, пить, если сваливался на пол, давали волю кулакам, сапогам. Ты же ведешь себя как истинный интеллигент. Извини за фамильярность, но я старше тебя и по возрасту и по званию.

— Согласно указу вы лишены воинского звания.

— Звание и награды вправе отнять только суд. До процесса, приговора остаюсь генералом.

21

Абакумов пришел к выводу, что проживи Сталин еще год, и арестанта № 15 расстреляли бы, следует быть благодарным подковерной борьбе в Кремле.

В первой декаде декабря 1954 г., к удивлению заключенного № 15, принесли его костюм, сорочку, туфли. Виктор Семенович с удовольствием сбросил опостылевшую тюремную робу, переоделся. С грустью отметил, что сильно похудел — пошитый в спецателье костюм из привезенного из Лондона отреза стал мешковат.

«Сидит как на корове седло, выгляжу смешно. Радует лишь, что облачусь в туфли, а не в белые тапочки, в каких кладут в гроб. Ясно, что готовят к доставке нa суд, где должен выглядеть опрятно. Где состоится процесс? Вряд ли в Доме Союзов, так как последовавшие за осуждением Ягоды, Бухарина и с ними других суды прошли тайно, без публикаций стенограмм, присутствия публики. Ягоду, Ежова, Тухачевского, генералов, комбригов отправили на расстрел сразу после вынесения приговоров, подобным образом, без сомнения, расправились с Лаврентием и его однодельцами».

Облаченного в штатскую одежду вывели из камеры в гулкий от шагов коридор. Подняли в кабине лифта. Во дворе усадили в фургон с надписью на кузове «Xлеб». Привезли на Ленинградский вокзал, поместили в вагон с боксами, зарешеченными окнами. Соседом оказался сотрудник министерства из протокольного отдела Шварцман, который не был расположен к беседе с бывшим начальником, за время пути не проронил ни слова.

В городе колыбели революции посадили в одиночную камеру неизвестной Абакумову тюрьмы…

«Если судить по подтекам на стенах, взбухшей на потолке побелке, то здание старое, быть может, знало народовольцев. — Подумал: «Какими материалами обладает суд, как прозвучит обвинение, кого вызовут в качестве свидетелей? Уже не следователям, а членам суда выскажу все, что продумал. Понятно, будут верить не мне, а свидетелям, заучившим что говорить, фальшивым документам. Бороться с наветами, наговорами, откровенной ложью станет нелегко. Рассчитывать на помощь адвоката не придется — его не будет, стану защищаться сам, докажу, что главное обвинение в организации заговора несостоятельно».

Объективности ждать не приходилось, суд не изменит того, что год с лишним назад решил Хозяин. Понимал, что для новых правителей опасен тем, что знает гораздо больше всех вместе взятых.

Да, заблуждался, осознанно нарушал законы, но делал это в условиях крайней необходимости, выполняя волю Хозяина. Верил, что не повторят приговоры конца 1953 г., тем более довоенные, надеялся получить пять, от силы десять лет лишения свободы, с учетом службы на фронте, наград, хорошего поведения за колючей проволокой, наличия малолетнего ребенка на свободу выйдет раньше.

В ленинградском каземате правила содержания были иными, нежели в Москве, здесь позволяли пользоваться тюремной библиотекой, свет в камере по ночам не гopeл, койки на день не запирали к стене, ежедневно выводили на прогулки в маленький с высокими стенами дворик, главное, не надевали кандалы.

Виктор Семенович вышагивал от двери до окна и обратно, делал гимнастические упражнения, при исправно работающей вентиляции дышал полной грудью. Сочинял защитительную речь. Пользовался возможностью после отбоя бодрствовать, читал сатирические рассказы Аверченко и удивлялся, каким образом сочинение эмигрировавшего писателя оказалось в тюрьме, из послесловия узнал, что проникнутая злобой к СССР книга «Дюжина ножей спину революции» понравилась Ленину, он порекомендовал переиздать новеллы: «Талант надо поощрять».

Оболганному, попавшему в страшный маховик политических интриг, ему не терпелось поскорее вступить в бой не на жизнь, а насмерть с затеянной против него в Кремле грязной игрой.

Желание исполнилось 14 декабря. В середине зимы, в поздний, серый тусклый рассвет привезли в Дом офицеров Ленинградского военного округа, где четыре года назад Кузнецов с товарищами выслушали расстрельный приговор.

Выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР под председательством генерал-лейтенанта юстиции Зайдина, членов суда генерал-майора юстиции Сюльдина, полковника юстиции Борисоглебского, с участием государственного обвинителя Руденко считалась открытой, однако в небольшом зале сидели лишь десять человек в одинаковых двубортных костюмах, салатного цвета сорочках, галстуках в крапинку. Стенограмма имела гриф «Совершенно секретно». Не было фотографов, кинооператоров, представителей прессы.

Абакумову в вину ставили сокрытие преступлений, соучастие в заговорщической группе Берии, уничтожение видных государственных деятелей, избавление преступников от заслуженной ими кары. С Виктором Семеновичем на скамью подсудимых сели генерал Леонов, полковники Лихачев, Комаров, Броверман, Чернов, как и Абакумов, содержащиеся в тюрьме не под своими фамилиями, а под цифровыми литерами.

Абакумов выслушал обвинительное заключение, на лице не дрогнул ни один мускул. На вопросы ответил четко, не сгибался, хотя сильно ныла поясница, ослабли ноги.

— Виновным себя не признаю. Мое дело сфабриковано Берией и Рюминым. Заключили под стражу в результате происков первого и ложного доноса второго. В тюрьме, в тяжелых условиях нахожусь почти три года, испытывая избиения,

Предъявил ряд ходатайств, в их числе приобщить к делу его докладные записки в ЦК, Совмин о расследовании преступной деятельности фигурантов «Ленинградского дела», свои приказы о ликвидации недостатков в работе следственного аппарата министерства, постановления директивных органов о сокрытии не им, а предшественником Меркуловым ряда материалов.

— Требую расследовать применения ко мне в период следствия мер физического воздействия.

Председатель перебил:

— Требовать не имеете права!

Абакумов пропустил замечание мимо ушей.

— В связи с отсутствием адвоката вынужден защищать себя сам, поэтому прошу, не перебивайте, не затыкайте рот. Вызовите в качестве свидетеля курировавшего в министерстве следственную часть Огольцова[124], приобщите документы, которые подтвердят мою невиновность.

«Пусть покопаются в архиве, выудят старые протоколы, постановления, приказы, директивы ЦК, Политбюро, резолюции Сталина, Берии и поймут, что был со связанными руками, вынужденно выполнял приказы свыше».

Члены суда после короткого совещания вынесли решение отказать в удовлетворении ходатайств, коллегия полностью согласна с обвинительным заключением, председатель приступил к допросу главного подсудимого.

— Чем руководствовались в так называемом «Ленинградском деле»?

Абакумов ответил:

— Выполнял постановление ЦК о привлечении Вознесенского к судебной ответственности за утрату служебных документов.

— Говорите неправду, за названную провинность Вознесенского лишь освободили от занимаемой должности.

— Поднимите стенограмму процесса, поймете, что прав я, а не вы.

— Обвиняетесь в необоснованных, без достаточных к тому оснований арестах. По вашим указаниям, для получения признаний в несовершенных преступлениях, подследственные подвергались избиениям.

— Я не приложил к этому делу рук в прямом и переносном смысле, все делали «забойщики». Как подсудимый не обязан давать квалификацию чужим действиям, это прерогатива суда. Повторяю, был только исполнителем указаний Сталина. Не толките воду в ступе, не спрашивайте одно и то же.

Председатель привстал.

— Лишаю вас слова! Если еще раз посмеете назвать не относящееся к делу лицо, прикажу вывести, процесс продолжится без вашего присутствия.

Угроза была серьезной, Виктор Семенович больше не произносил имя покойного вождя, не ссылался на него.

Судьи спешили, подсудимому не позволили задавать вопросы, тем более вступать в спор, потребовали при ответах не растекаться, отвечать предельно кратко. Не вызвали, не допросили ни одного свидетеля.

Руденко заявил, что вина Абакумова неоспорима, к обвинению добавил мегрельское, авиационное дела, желание скомпрометировать Маленкова. Говорил с непривычной для него скороговоркой, глотал окончания слов.

— Суд слушает необычное дело. Сидящему на скамье подсудимых в свое время доверили вести борьбу с врагами советского народа, а он использовал доверие в преступных целях — пытался повернуть острое оружие диктатуры пролетариата — органы государственной безопасности — против Советского государства.

Вернувшись на место, принялся обмахиваться листом с конспектом выступления.

— Подсудимый Абакумов, вам предоставляется последнее слово.

Виктор Семенович снова поднялся. Пристально всмотрелся в сидящих за столом, покрытым зеленым сукном, словно хотел достучаться до совести каждого, призвать к справедливости.

— Со всей ответственностью заявляю, что обвинения сфабрикованы, лживы от начала до конца. Презренный Рюмин докатился до абсурда, признав меня за главаря еврейской контрреволюционной организации. Одни обвинения в отношении меня прекращались, на смену им появлялись другие. Мне вменяются все недостатки органов ЧК, скопившиеся за длительный период ее истории. Государственный обвинитель ругает за допущенные перегибы, промахи. Ошибки, как и у каждого, были, я их не скрывал. Прозвучало утверждение, будто я использовал особое совещание для расправы с неугодными, но я никогда не был председателем этого органа.

От волнения из памяти улетучилась заученная защитительная речь. Виктор Семенович перескакивал с одной мысли на другую, говорил сумбурно, повторялся.

— Меня оклеветали, оговорили. Заключен под стражу в результате происков личных врагов, в частности бывшего генпрокурора, который разоблачен, понес заслуженное наказание…

За судейским столом недоуменно переглянулись: как при полной изоляции подсудимый информирован о Рюмине? Неужели сквозь тюремные стены проник рапорт подполковника госбезопасности Гришаева:

Рюмин оформлял аресты ответственных работников МГБ, прокуратуры, по национальности евреев, не имея на них компромата. На справедливые замечания сказал, что аресты проводятся по личному указанию товарища Сталина.

О моральном облике, деловых качествах (точнее, об их отсутствии) Рюмина сообщил оперативный секретарь министерства Бурлак:

Рюмин малограмотный человек, спрашивал, как пишется то или иное слово, какие надо ставить знаки препинания. Имел маленький словарный запас, создалось впечатление, что не прочитал ни одной книги. Часто выпивал, о предстоящей выпивке не стеснялся говорить при подчиненных.

Подобную нелицеприятную оценку дал и заместитель начальника следственной части по особо важным делам МГБ полковник Федотов:

Рюмин недалекий, полуграмотный эгоист, обманщик, способный осветить любой факт в выгодном ему свете. Давал указания, а когда было невыгодно их подтвердить, отказывался от своих слов.

Неизвестно, каким образом к заключенному № 15 попали сведения о конце недолгой, ярко вспыхнувшей и быстро угасшей карьере халифа на час, о ком Главная в стране газета в набранной мелким шрифтом информации сообщила:

В Верховном суде СССР:

2—7 июля 1954 г. Военная коллегия Верховного суда СССР рассмотрела в судебном заседании дело по обвинению М. Д. Рюмина в преступлении,

предусмотренном ст. 58-7 Уголовного кодекса РСФСР.

Судебным следствием установлено, что Рюмин в период его работы старшим следователем, затем начальником следственной части по особо важным делам бывшего Министерства государственной безопасности, стал на пути фальсификации следственных материалов, на основе которых были созданы провокационные дела, проведены необоснованные аресты советских граждан, в том числе видных деятелей медицины.

Как показал на суде свидетель, Рюмин применял запрещенные советским законом приемы следствия, принуждал арестованных оговаривать себя,

других лиц в совершении тягчайших государственных преступлений. Привлеченные по этим делам полностью реабилитированы.

Учитывая особую опасность вредительской деятельности Рюмина, тяжесть последствий совершенных им преступлений, Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Рюмина к высшей мере наказания.

Абакумов спешил высказаться:

— Три года нахожусь в тяжелейших условиях, неоднократно был избит. Виновные лишь в близком родстве со мной жена и маленький ребенок длительное время также содержатся в тюрьме. Ничего на службе не предпринимал без согласования с ЦК. В течение трех с лишним лет заставляли признать, будто бы «смазал» террористические намерения юношей и девушек, которых за создание глупой организации следовало поручить родителям примерно наказать, но никак не арестовывать.

Последнее слово затягивалось и Абакумов сам поставил точку в выступлении:

— Считаю, что суд обязан во всем досконально разобраться, вынести справедливый, оправдательный приговор. Повторяю: был подло оклеветан, оговорен.

Опустился на стул, продолжая ожидать если не оправдательный приговор, то по крайней мере щадящий:

«Должны учесть многолетнюю службу на самом сложном и опасном участке борьбы с внутренними и внешними врагами. Начинал со скромной должности практиканта ОГПУ и дорос до генерал-полковника МГБ, что по армейским меркам равнозначно званию маршала. Был счастлив, когда, минуя звание старшего лейтенанта госбезопасности, стал капитаном. Обязаны принять во внимание правительственные награды, благодарности Сталина».

Члены Военной коллегии Верховного суда Союза покинули зал и, вскоре вернувшись, вынесли вердикт:

— За измену Родине, совершенные вредительства, теракты, участие в контрреволюционной организации Виктор Семенович Абакумов приговаривается к высшей мере наказания.

Смертный приговор получили и остальные, лишь Чернов и Броверман отправились в лагерь соответственно на 15 и 25 лет.

Приговоры привел в исполнение в тот же день начальник внутренней тюрьмы подполковник Таланов, о чем написал в рапорте:

Сообщаю, что приговор от 19 декабря 1954 г. в отношении осужденного к высшей мере наказания — расстрелу Виктора Семеновича Абакумова,

1908 г. рождения приведен в исполнение в Ленинграде 19 декабря 1954 г. в 12 час. 15 мин. При исполнении приговора присутствовал Генеральный прокурор Союза ССР, действительный Государственный советник юстиции т. Р. А. Руденко.

При виде наведенного на него револьвера Абакумов крикнул:

— Я все-вce напишу в Политбюро!

Хотел что-то добавить, но пуля пробила сердце, отбросила к стене.

* * *

У жены Антонины Смирновой после ареста от переживаний пропало молоко, администрации тюрьмы пришлось заботиться об искусственном питании ребенка. Когда вышла на свободу, лишенная квартиры, прописки, yexaла на периферию. Неоднократно обращалась к Н. Хрущеву с просьбой устроить на работу, ответов не дождалась, умерла от опухоли в мозге.

Иван Александрович Серов семь лет проработал главой МВД Украины, весной 1954 г. возглавил КГБ СССР, спустя четыре года стал начальником Главного разведуправления Генштаба Вооруженных сил страны. Карьеру сломал некий полковник ГРУ, работавший на ЦРУ, МИ-6. В начале 1963 г. лишили звания Героя Советского Союза, исключили из партии, отобрали награды. Согласно изданной в Англии книги, летом 1990 г. Серов застрелился в Арбатском переулке.

Сергей Никифорович Круглов 5 марта 1953 г. стал первым заместителем Берии, после ареста занял пост, пробыл на нем три года, исполнял обязанности заместителя министра строительства электростанций, работал в Совнархозе г. Кирова. Болел, получил инвалидность. В 1959-м его лишили генеральской пенсии, переселили в небольшую квартиру, исключили из партии. В июне 1977 г. попал за городом под поезд.

Про Абакумова вскоре забыли. Вспомнили лишь спустя 40 лет. Военная коллегия Верховного суда РСФСР рассмотрела в судебном порядке старое дело, прежнюю меру наказания оставила без изменения. Через три года Генеральная прокуратура России опротестовала приговор. Президиум Верховного суда РФ изменил Абакумову наказание на 25 лет заключения в исправительно-трудовом лагере, исключил конфискацию имущества, сняты обвинения в измене Родине, сионистском заговоре. Спустя сорок лет после расстрела дело Виктора Семеновича пересмотрели, переквалифицировали на ст. 193-17б УК РСФСР — злоупотребление, превышение властью при особо отягчающих обстоятельствах. Сын Виктора Семеновича летом 1996 г. обратился с ходатайством о признании его жертвой политических репрессий, просьбу удовлетворили.

Прошлое быльем не поросло

Отпуск на один день

1

Стоило ранним сентябрьским утром 1940 г. железнодорожному составу из Берлина замереть на пограничной станции Негорелое, пассажирам пройти таможенный осмотр вещей и всем едущим в Москву пересесть в другой поезд, чьи колесные тележки подходили к ширине рельс на территории СССР, как Марк Шлосберг остановился в коридоре у окна.

Когда поезд покинул новую границу с оккупированным Германией польским генерал-губернаторством, переводчик немецкой военной делегации не вернулся в купе. Жадно всматривался в перелески со стаями носящихся над ними грачей, поля со стогами убранной ржи, стреноженных в поле коней, будки путевых обходчиков. Одиночество нарушил худощавый полковник в накинутом на плечи мундире, с тлеющей сигаретой в руке. — Любуетесь покинутой родиной? Сколько лет не видели Россию?

Шлосберг понял, что собеседник знаком с его личным делом в Министерстве иностранных дел, где говорится, что переводчик родился в Царицыне, ребенком увезен в Швейцарию родителями, обрусевшими немцами, в рейх переехал пять лет назад.

— Страну, где появился на свет, помню смутно. Отец мудр — предвидел крах Российской империи, отречение от престола царя, его гибель, междоусобную войну, разруху и предусмотрительно спас семью. — Остались в России родственники?

— Имелись две тетки, вряд ли живы — сейчас им было бы за восемьдесят. Покойный отец писал в Царицын, переименованный в Сталинград, но ответа не дождался, видимо, старушки опасались репрессии из-за наличия родственников в капиталистической стране. — Не жаль потери родины? — Чувство ностальгии неведомо. Полковник похвалил: — Слышу речь истинного немца. — Фольксдойч, — поправил Марк. Полковник пропустил замечание мимо ушей.

— У вас внешность истинного арийца. За проведенные в другой стране годы Россия, без всякого сомнения, сильно изменилась, не узнаете даже Москвы.

— Не имел удовольствия видеть русскую столицу, — c сожалением признался Шлосберг.

— Кем себя больше считаете — русским или немцем?

Вопросы стали докучать, но Марк не показал неудовольствия.

— Конечно немцем. Потомки пустили в России корни eще при царствовании Екатерины, которая была чистокровной немкой. Родным языком был и остается язык Шиллера, Гете. Русский не забыл благодаря отцу, он заставлял слушать радиостанцию Коминтерна, читать выписываемую советскую прессу, разговаривать с ним исключительно на языке страны, где родился.

— Как удалось приобрести берлинский акцент, ведь в Германии проживаете относительно недавно?

Вопрос был с подвохом, Шлосберг сослался на мать, которая много времени уделяла воспитанию в истинно германском духе, следила за речью сына, поправляла, когда делал в словах неверные ударения, неточно строил фразы.

Шлосберг вспомнил, сколько часов корпел над учебниками, словарями, вгрызался в сложные немецкие склонения, как эмигрант из фатерлянда поправлял погрешности в произношении, обучал непереводимым, понятным лишь берлинцам выражениям. Припомнил и как попал на престижную службу в рейхсминистерство и однажды переводил беседу начальника отдела с сотрудником советского посольства, еженедельно составлял обзор газет «Правды», «Известий», «Красной звезды», благодаря лингвистическим способностям, сделал успешную карьеру, стал главным в группе переводчиков, оказался включенным в военно-промышленную делегацию по закупке в СССР стратегически важного сырья.

Полковник увидел в поле колосящейся ржи косарей и рассмеялся:

— Цивилизация совершенно не коснулась этой азиатской страны, орудия производства, как в каменном веке!

Марк мягко заметил, что значительная территория России расположена в Европе, но полковник пропустил замечание мимо ушей, принялся критиковать большевиков:

— Превозносят до небес, молятся на еврея Карла Маркса и его дружка Энгельса, сделали из них идолов, богов. Бездарно обрабатывают богатейшую землю — немцы выращивали бы ежегодно по два урожая злаков, овощей, плохо добывают руду, нефть, которыми Господь обидел Германию. Русские — бездельники, ленивы, придется взять в руки хлыст, заставить трудиться до седьмого пота. Отстали от всего мира на целый век, на вооружении имеют доисторическую трехлинейную винтовку со штыком, конницу считают эффективнее танков. На военных учениях Красной Армии с трудом скрывал смех при виде тачанки с пулеметом, солдат в ботинках с обмотками, офицеров в сапогах с парусиновыми голенищами, странные, называемые буденовками, головные уборы.

Марк напомнил, что согласно газетным сообщениям Красная Армия перевооружается, проходят испытания нового танка, плавится больше стали, разрабатываются сорта брони, на аэродромах, полигонах проходят учебу немецкие пилоты, танкисты.

Полковник повысил голос:

— Чепуха! Русским нечему учить воинов рейха. Посылаем своих офицеров, чтобы увидели потенциального противника, распознали уязвимые места его обороны, разведали местонахождение складов оружия. Благодаря заключенному фон Риббентропом пакту о ненападении, мы смогли проникнуть в святая святых русских тайн, на производящие оружие заводы, увидели устаревшее вооружение, побывали на аэродромах, командных учениях-маневрах. Что касается заключения долгосрочного на десять лет пакта о дружбе, ненападении, торгового соглашения, то это сделано для отвода глаз, чтобы развязать нам руки перед схваткой, для получения дешевых хлеба, нефти, угля, руды, которые после военных действий на Востоке станут трофеями.

Полковник был предельно откровенен, не опасался, что сказанное им дойдет до посторонних ушей — в международном вагоне ехала лишь делегация. Марк слушал с предельным вниманием, особенно когда полковник стал вспоминать сопровождение в минувшем году рейхсминистра иностранных дел в Москву.

— Прилетели на транспортном «Конкорде», с аэродрома отправились в посольство. Наскоро перекусили, как оказалось, совершенно напрасно — в Кремле угощали по высшему разряду, с истинно славянским гостеприимством и широтой, столы буквально ломились от красной и черной икры, лососины, других давно нами не виданных деликатесов. Молотов был предельно любезен, как говорится, лез из кожи, чтобы понравиться герру Иоахиму Риббентропу, чего нельзя сказать об усатом кавказце, который больше слушал, нежели говорил, к концу провозгласил тост за здоровье фюрера.

Полковник сообщал любопытные подробности, в их числе наблюдения о вожде советского народа.

— Сталин недвусмысленно выразил надежду на тесные взаимоотношения его державы с нашей, согласился разграничить сферы влияний в Европе, был рад присоединению Западной Белоруссии, Западной Украины, городов Дрогобыча, Самбора и, главное, древнего Львова, в недавнем прошлом Лемберга, новой границе по Нареву, Висле, Сану, вводу своих войск в Бессарабию. Риббентропу удалось усыпить бдительного Сталина, исключить вступление СССР в войну нa стороне Британии, фюрер назвал пакт договором с сатаной, дабы со временем задушить его.

Не делая логического перехода, полковник попросил переводчика устроить экскурсию по русской столице.

«Это подвох, прекрасно знает, что я не бывал в Москве», — подумал Марк, и дал согласие с помощью путеводителя по городу, карте-схеме показать достопримечательности.

Полковник посетовал, что ограничен во времени, придется довольствоваться поверхностным знакомством с древним городом, и вернулся к воспоминаниям:

— Все в нашей делегации были обрадованы, когда Сталин заявил, что не допустит ослабления пострадавшей в результате Версальского договора Германии, обещал не предавать партнеров. Гитлера назвал фюрером, а не канцлером, отметил, что германская нация любит своего вождя. В Берлин вернулись на щите, как победители, сумевшие перетянуть Советы на свою сторону. Сталин и его окружение не догадываются, что пакт необходим в первую очередь нам, без русского сырья невозможно начать большую войну, которая приведет к победе Третьего рейха, он станет сильнейшим в мире государством. Первый шаг к мировому господству сделали 1 сентября, разбомбив Варшаву, Гдыню, Краков, захватив Верхнюю Силезию…

«Чем объяснить его болтливость? — спросил себя Марк. — Стало скучно, нашел во мне внимательного слушателя и захотел почесать языком? Про агрессивные планы Германии поговаривают чуть ли не на каждом углу».

Словно подслушав размышления переводчика, полковник сказал:

— Следом за захватом Польши, Франции настанет очередь России стать германской колонией, большевики рухнут на колени, взмолятся о пощаде.

Выговорившись и оставшись довольным собой, полковник вернулся в купе, оставив переводчика смотреть на проносящиеся за окном села, поля, леса.

2

Состав прибыл на Белорусский вокзал точно по расписанию на рассвете, когда москвичи видели предутренние сны. Членов делегации встретили сотрудники германского посольства, отвезли в комфортабельную гостиницу «Метрополь».

Марку достался узкий, как пенал, номер с высоким потолком, дубовым шкафом с громадным зеркалом, тумбочкой с телефоном. Не распаковывая чемодан, отворил форточку в окне, выходящем на Большой театр, и в комнату проник запах бензина. На перекрестке, в отсутствие проезжающих машин, позевывал в кулак постовой в белом шлеме. В листве деревьев чирикали воробьи, на мостовой ворковали голуби — все навевало покой.

Марк снял и бросил на кресло пиджак, оттянул узел галстука и прилег на неразобранную постель. Не уснул, даже не задремал, вспоминал, что приказ сопровождать делегацию стал для него громом средь ясного неба — мог ожидать всего, но только не поездки в Москву. Появилось незнакомое чувство, которому не было названия, чувство не покидало все время пути, окрепло в белокаменной…

В начале девятого в номер без стука вошли двое из делегации, удивились, что переводчик продолжает отдыхать.

— Приношу извинения, но прихватило сердце, — пожаловался Шлосберг. — Приступы случались и прежде…

О заболевшем поставили в известность дежурную по этажу, та поспешила позвонить администратору, который вызвал «скорую». Члены делегации пожелали переводчику скорейшего выздоровления и отбыли по делам. Прибывшие вскоре врач и санитар уложили заболевшего на носилки, внесли в машину с красным крестом на кузове, где Шлосберг попал в крепкие объятия кряжистого человека с тронутой сединой бородкой.

— С прибытием! С благополучным прибытием! Признаюсь, не ожидал увидеть тебя. Хвалю, что нашел довольно простой способ избавиться от опеки. Сколько мы не виделись?

— Три года, — напомнил Марк и поздоровался: — Здравие желаю, товарищ комиссар!

— Больше, почти четыре, простились в зоопарке Гуттенберга у клеток с рычащими тиграми. За минувшие годы ничуть не изменился, не постарел.

— Как узнали, что оказался в Москве? Отъезд был столь поспешным, что не успел информировать.

— Было кому сообщить номер твоего поезда, могли встретить на границе, проводить в столицу, но не стоило светиться у твоих германцев. — Мои шефы станут интересоваться, куда отвезли, как себя чувствую.

— Днем им будет не до тебя, вечером свяжутся с больницей, там сообщат, что приболевший гражданин Шлосберг прошел ряд процедур, скоро выпишут.

«Скорая» не свернула на площадь Дзержинского и далее на Лубянку.

— Переводчик германской военной делегации, как понимаешь, не должен переступать порог нашей конторы, — сказал комиссар. — К тебе много вопросов, главный — командование рейха готово нарушить договор, начать агрессию?

— Да и еще раз да, — ответил Марк. — О планах вермахта говорит не только информация из рейхсканцелярии. Издан для солдат карманный немецко-русский разговорник с фразами: «Где переправа? Укажите адрес райкома, коммунистов. Где прячутся красноармейцы?» В витрине ателье личного фотографа Гитлера Генриха Гофмана вывешана карта нашей страны, берлинцы восприняли это как намек на скорые военные действия на территории СССР, так же было перед захватом Судетской области Чехословакии, Польши, Франции, вступления в страны Балкан. В ряды вермахта призваны даже проживающие в Голландии, Финляндии, Норвегии, Словакии фольксдойч. Уже назначен срок вторжения в Союз — середина мая будущего года.

Комиссар не перебивал, не требовал уточнить, дополнить тот или иной факт — позже разведчик подробно все изложит на бумаге. Слушал и опасался, что в Кремле могут посчитать сообщение новой дезинформацией, как было с отчетами других работающих за рубежом разведчиков, которых срочно отозвали и арестовали. Радовало, что Марк пока не знает (если доходили слухи, не верил им) о репрессиях на Родине, уничтожении высшего военного командования, руководителей разведки, творческой интеллигенции.

Марк продолжал:

— Гитлер назвал Россию своим идеологическим противником номер один. Войну с нами рассматривает как войну на уничтожение. Дословно выразился так: «Война на Востоке будет резко отличаться от войны на Западе. На Востоке жестокость необходима, коммунистическая Россия должна быть ликвидирована за пять месяцев». К нашим границам перебросят около тридцати дивизий под командованием фельдмаршала фон Бока. Наши крупные города облетят и заснимут для последующей бомбардировки самолеты дальнего действия «Фокке-Вульф-200»…

Марк порой переходил на скороговорку, словно опасался, что комиссар не даст договорить.

— Для новой агрессии выделят 120 дивизий, не считая двадцати танковых, десятка моторизованных. Вермахт считает, что ему будут противостоять лишь пятьдесят советских дивизий, которые разбить, окружить раз плюнуть. Гитлер способен на любые авантюры, почти бескровные победы на Западе убедили его, что подобный успех ожидает и у нас.

Видя волнение собеседника, комиссар положил Марку на плечо руку.

— Наш бронепоезд, как поется в песне, стоит на запасном пути. Снижен призывной возраст, для некоторых категорий военнообязанных срок службы увеличен до трех лет, трудовую неделю сделали семидневной, строятся новые истребители, штурмовики, пикирующие бомбардировщики, созданы средний и тяжелый танки.

Комиссар мог привести цифры роста оборонной промышленности, но увидел, как Марк напрягся, когда машина помчалась по загородному шоссе.

— Руководство предоставляет тебе отпуск сроком на один день.

Последние километры до подмосковного поселка оба молчали, лишь когда «скорая» затормозила у мостка через обмелевшую речушку комиссар сказал:

— Свободен до двадцати ноль-ноль, извини, больше ни часа дать не могу.

Марк ступил на укатанную дорогу и поспешил к дому с голубыми ставнями, старым скворечником на высоком шесте. Прошел тропинку, где по обе стороны росли астры, поднялся на крыльцо с ползущими на ступеньках муравьями. Звонок не работал, пришлось стучать в дверь.

— Иду! — ответили в доме, и к горлу Марка подступил комок.

На пороге вырос старик в рубашке навыпуск, очками на лбу.

— Здравствуй, батя!

Старик близоруко сощурился, опустил очки на глаза.

— Здравствуй! — повторил Марк и обнял отца.

3

Отец не находил места, накрывал на стол, ронял на пол вилки, нарезал хлеб, спешил на кухню к керосинке, где на сковородке жарились котлеты, предлагал сыну отдохнуть с дороги. Марк не выдержал:

— Хватит крутиться как белка в колесе, присядь. Не голоден я и не устал. Рассказывай, как жили без меня. Скучали?

— Не без того, — признался старик. — Про внука не скажу, а я по ночам все вспоминал, как ты рос. На память не жалуюсь, хотя годы уже немалые, но лучше внука почти все даты в учебнике истории помню, не забыл всякие формулы по химии, при случае прихожу Сережке на помощь. Исправно веду счет дням, как ты отбыл в командировку. Не растерял и силенок — самолично перекрыл на крыше черепицу, дымоход прочистил, за домашней живностью слежу — яйца не переводятся круглый год. Дрова, правда, не я, а внук колет, я лишь складываю в поленницу. Стараюсь избавлять Сережу от всяких дел по хозяйству, чтоб не отвлекался от учебы. Увидишь сына, удивишься, как вымахал, меня перерос, скоро бриться станет…

— Решил, куда поступать, в какой институт?

— Хочет пойти по твоим стопам, тоже стать переводчиком, но не простым, а военным. Кроме английского в школе взялся самостоятельно изучать немецкий, переживает, что не с кем практиковаться в разговорной речи. Упорный, пока все уроки не сделает, из-за стола не встает, а получит «посредственно», ходит как в воду опущенный. В спортивной секции мускулы наращивает, в тир стрелять ходит…

Старик рассказывал о внуке с нескрываемой любовью, принес похвальные грамоты, значки «Ворошиловский стрелок», «Готов к труду и обороне», сообщил, что подписался на облигации нового займа. После паузы спросил:

— Ждать после финской и с японцами новой войны?

Марк не ушел от ответа:

— Партия, правительство делают все возможное, чтобы не допустить войны, по крайней мере отодвинуть ее приход, встретить во всеоружии.

Старик кивнул.

— Добро, коли так. — Всмотрелся в сына сквозь линзы очков, покачал головой. — Рано тебя седина тронула, виски совсем белые. А у меня плешь лишь на макушке. — Тряхнул головой, растрепал редеющие рыжеватые волосы.

Когда на обеденный стол легли тарелки с пышущими жаром котлетами, салатом, хлебница, хозяин с опозданием вспомнил о главном.

— Приезд отметить положено.

Перед Марком появились графинчик, пара рюмок.

— Знакомая наливочка.

— Моего изобретения, — похвастался старик. — Рецепт держу в секрете, унаследовал от твоего деда. — Кашлянул в кулак и робко задал трудный для себя вопрос, который мучил со дня отъезда сына: — Извини за любопытство. То, что проживал далече от нас, понятно. Порой смотрю на географическую карту, которая в комнате Сережи, и думаю: «Куда сына забросило, в какие края, под чье небо?». Кабы знал, где проживаешь, на сердце полегчало бы.

Марк накрыл ладонью руку отца.

— Спроси другое и полегче.

Старик не замедлил воспользоваться советом:

— Надолго к нам?

— До вечера.

— Чего так? Когда ждать насовсем?

— Это зависит не от меня.

— Семьей обзавелся?

— Моя семья ты и Сережа. Глупо в мои годы снова жениться.

Старик приободрился.

— Не скажи. Твои годы не ахти какие большие. Отец родил меня в пятьдесят, равняйся на деда. — Увидел смущение сына и сменил тему разговора. — Зарплату твою с премиальными и доплатой за выслугу лет получаем исправно, ни в чем не нуждаемся. В праздники от тебя всегда передают приветы, жаль, что на словах, куда дороже было бы письмо.

— Нельзя писать.

— К моему шестидесятилетию получил от тебя в подарок трубку, не возьму в толк, зачем купил, ведь знаешь, что смолю папиросы.

Курительная трубка, как понял Марк, была «проколом» товарищей, тем не менее следовало поблагодарить, что не забыли юбилей отца.

Старик продолжал:

— Пригласили в райисполком, предложили переехать в Мытищи, в квартиру с газом, паровым отоплением, ванной, но я отказался, иначе бы не нашел меня с Сережей.

Марк рассмеялся.

— Чудак! Адрес сообщили бы.

— Негоже бросать еще крепкий дом, где выросли я, ты, Сережа, откуда твою мать, затем мою сноху свезли на погост.

Старик с сыном смотрели друг на друга, не могли наглядеться.

— Как с урожаем яблок? Частенько вспоминал их вкус, запах, хруст на зубах. — Марк обернулся к окну, в который заглядывали ветви.

— Антоновка народилась на зависть соседям, — похвастался отец. — Компоты сварили, варенья впрок сготовили. Одно плохо — приходится бороться с прожорливыми гусеницами, спасу на них нет.

Старик рассказал, как ездит в столицу за продуктами, мануфактурой, которых не найти в сельмаге, про выписываемые из года в год «Красную звезду», внуку «Комсомольскую правду».

Марк прошелся по дому, в комнате сына присел за письменный стол. Полистал учебник «Конституция СССР», тетрадь с алгебраическими примерами. Отец за спиной сказал:

— Сейчас примусь за обед. А после усядемся, как бывало, вокруг самовара, почаевничаем. Я заварю целебную липу, ты наколешь щипцами кусковой сахар. Потом Сережа натаскает из колодца воды, истопит баньку, и вволю напаришься.

Марк не стал огорчать отца, признаваться, что насладиться домашней банькой ему не придется. Откинулся на гнутую спинку стула, сомкнул веки, и с плеч свалилась тяжесть, которую носил все годы в Германии. Мысленно вернулся в детство, когда мать провожала в школу, отец желал хороших отметок, после уроков подправлял забор, играл с дворовым псом, делал домашние задания и вечерами со всей семьей слушал патефон, где звучали старинные романсы…

Отец решил, что сын задремал, на цыпочках вышел. Марк открыл глаза, вспомнил о неработающем звонке. В известном месте достал ящик со слесарными инструментами, но не успел приступить к работе, как входная дверь распахнулась, в дом влетел — именно влетел, а не вошел подросток с пухлым от учебников портфелем. Увидел рядом с дедом отца, замер как вкопанный.

— Обнимайтесь уж и целуйтесь, — сказал старик, и глаза его наполнились слезами…

После посещения сельского погоста Марк отведал приготовленный отцом обед и около восьми вечера простился. У мостка ожидала машина, в этот раз «эмка».

— Приказано доставить на служебную квартиру, — доложил водитель.

На Арбате Марка встретили комиссар и стенографистка. Не теряя времени, приступили к работе. Марк дополнил присланные донесения важными деталями, подробно рассказал то, что в шифровках писал предельно кратко. Комиссар слушал не перебивая, восторгаясь памятью закордонного агента.

Под утро «больного» переводчика доставили в больницу, откуда Марк позвонил в посольство, обрадовал, что чувствует себя вполне хорошо, ждет выписки, готов приступить к своим обязанностям.

Спустя пять дней немецкая военная делегация вернулась в Германию.

Закончился год, наступил новый 1941-й, и в 3 часа 33 минуты 22 июня пехота, механизированные, танковые части вермахта без объявления войны перешли границы Советского Союза, эскадрильи люфтваффе обрушили на города Белоруссии, Прибалтики тысячи бомб.

Марк читал «Особую папку» верховного командования, где говорилось, что группы армий «Юг», «Центр», «Север» — более 5 миллионов человек, около 50 тысяч орудий, 5 тысяч самолетов, более 4 тысяч танков, штурмовых орудий глубоко вклинились на советскую территорию.

Марк слушал по радио выступление захлебывающего словами министра пропаганды Геббельса и спрашивал себя: как могло случиться, что агрессия для Родины оказалась неожиданной, почему мы отступаем? Ведь неоднократно информировал о плане «Барбаросса», что война на пороге. Ответа разведчик не находил.

4

Весной 1945 г. в окнах, на балконах Берлина забелели флаги из простыней, скатертей — столица Третьего рейха сдавалась на милость победителей, которые под шквальным артиллерийским, пулеметным и автоматным огнем, бомбами прошагали пол-Европы. К концу первой декады мая защитники города, в их числе мальчишки из фашистской молодежной организации «Гитлерюгенд», мобилизованные старики стали вылезать с поднятыми руками из подвалов, подземных коммуникаций. Сдающиеся в плен выстраивались в колонны и шагали в фильтрационные пункты, где проходили проверку, выявлялись офицеры абвера, СД, СС, министерств, охранники концлагерей.

11 мая из британской зоны явился на советский контрольный пункт штатский, потребовал немедленной встречи с сотрудником СМЕРШа[125].

— Прошу не терять время — оно невосполнимо.

Незнакомец говорил на чистейшем русском, что не могло не насторожить старшего сержанта, и он доложил начальнику:

— Сильно странный фриц попался, по-нашему шпарит так, будто всю жизнь провел под Курском. Замашки, выправка не военного.

— Веди, погляжу, чтo за птица, — приказал капитан.

Сержант козырнул и привел человека в мятом, испачканном известью костюме. Занятому составлением отчета капитану было не до беседы, знал, что, как до него делали другие немцы, доставленный станет утверждать, будто не состоял в нацистской партии, не служил в армии, но услышал иное.

— Здравствуй, Сережа! Рад, точнее, счастлив видеть тебя. Форма очень к лицу. Как поживает дед? Надеюсь, в полном здравии?

Капитан встал, подался вперед.

— Папа?

— За время нашей последней встречи ты заметно возмужал, но я бы узнал среди тысяч, — признался бывший переводчик Имперского министерства вооруженных сил Марк Шлосберг, он же М-90, он же Шаталов.

Место погребения неизвестно

Военная коллегия Верховного суда СССР работала исключительно по ночам, когда столица засыпала, но бодрствовал недремлющий вождь, который мог позвонить в полночь или под утро. 1 февраля 1940 г. «тройка» — председатель Василий Ульрих, судьи Дмитрий Кандыбин, Василий Буканов собрались вновь.

— На повестке дела сорока человек. Если потратим на рассмотрение каждого даже по пятнадцать минут, домой вернемся лишь под утро. Поэтому приказываю быть предельно краткими, — изрек Ульрих. Не имея юридического (и даже школьного) образования, он почти четверть века пребывал на командных постах юстиции и умер в неуютном номере гостиницы «Метрополь», который заменял аскету-холостяку квартиру.

За годы службы Ульрих вынес массу приговоров, начиная от высылки на пять — десять лет, до высшей меры — расстрела, который исполнялся тотчас, не успевали на приговоре высохнуть чернила. Вечно угрюмый, точно на кого-то обиженный, он посылал на смерть маршалов, писателей, колхозников, рабочих. Имел патологическую привычку лично присутствовать при казнях. Брал маузер и спускал курок. Желание приводить приговоры в исполнение объяснял просто: «Чтоб рука не отвыкла от оружия». Когда Сталин перевел Ульриха в Военно-юридическую академию на скромную, непрестижную должность начальника курсов, попытался впервые возмутиться: «Но я же генерал-полковник! Академию же возглавляет простой полковник! Нонсенс!»

— Не растекайтесь по древу, тем более не задавайте лишние вопросы. Ничего не уточняйте и не пытайтесь втолковать что-либо подсудимым! — вторил Ульрих, чувствуя желание скорейшей расправы с новой партией врагов.

— Не станем топтаться на месте, провернем приговоры в темпе, чтоб пораньше вернуться домой, — успокоил Буканов. — Кто сегодня первый?

Первым был публицист, писатель, главный редактор журналов «Огонек», «Крокодил», депутат Верховного Совета СССР, академик Михаил Кольцов, написавший зачитываемый всеми «Испанский дневник». У обвиняемого уточнили фамилию, возраст, место рождения, и Ульрих произнес:

— Расстрелять!

— Полностью согласен, — с поспешностью сказал второй из «тройки».

— Жаль, нельзя повесить, — кашлянул третий. — За антисоветскую деятельность, работу на три иностранные разведки, желание совершать теракты следует вздернуть, отправить в ад следом за старшим братцем.

Кандыбин имел в виду историка, декана МГУ Г. С. Фридлянда.

Кольцов собрался спросить, знает ли о приговоре товарищ Сталин, так как фанатично верил вождю, кому честно служил вместе с братом карикатуристом Борисом Ефимовым. Ответа не было. Когда первого в списке увели, Буканов похвастался:

— Управились быстрее, нежели думали.

Следующим был человек, которого в театральном мире называли гением, реформатором сценического искусства, создателем актерской школы. Его воспели в стихах Маяковский, Багрицкий, Пастернак, Ахматова, о нем восторженно отзывались Чехов и Горький, Блок, Луначарский. Организатора высокоталантливых коллективов, постановщика многих спектаклей, воспитавшего немало артистов, звали Всеволод Эмильевич Мейерхольд.

Их камеры Бутырской тюрьмы, где пробыл с 20 июня 1939 г., его привезли на Лубянку, подземным переходом провели в Военную коллегию, находящуюся позади памятника первопечатника Ивана Федорова.

О чем думал Всеволод Эмильевич? Вспоминал ли неосмотрительно рассказанные анекдоты, бесследно пропавших друзей, получивших несмываемое клеймо «враг народа», супругу, незавершенную постановку спектакля и, главное, причину своей несвободы? Когда пришел к выводу, что не совершил ничего предосудительного, успокоился. Перед следователем предстал уверенным, что произошло недоразумение, сейчас извинятся и отпустят, даже предложат автомашину. Учтиво поздоровался, попросил позволения сесть, но ответа не дождался и, чтоб не думать о печальном, восстановил в памяти недавнюю театральную конференцию. Уже опальный, лишенный созданного им театра, он был рад увидеть Яблочкину, Таирова, Михоэльса, Завадского, Штрауха, Берсенева, других корифеев сцены, кого любил, с кем конкурировал, спорил до хрипоты. Встав за трибуну, услышал в зале гул: все были шокированы видом режиссера — всегда безукоризненно одетый, элегантный, с неизменной «бабочкой», был без пиджака. Заговорил с жаром, высказал наболевшее, выстраданное. Если бы взглянул на президиум, то заметил, как за ним исподлобья наблюдает новый заместитель Молотова, вчерашний верховный прокурор страны, академик, «брошенный» Сталиным на культуру Андрей Вышинский. Мейерхольд говорил о том, что волновало, и не ведал, что супруга Зинаида Райх отправила в Кремль гневный протест о закрытии театра, смелый, но безумный шаг приведет к страшному — неизвестные выколют актрисе глаза, чтобы глазная сетчатка убитой не сохранила изображение убийц. Детей от первого брака с С. Есениным выгонят в прямом смысле на улицу.

После затянувшейся паузы, следователь поднял голову, всмотрелся в высокого, сутулившегося человека с острыми чертами лица и приказал конвоиру увести арестованного.

В камере Мейерхольда продержали пару суток, затем вновь привели к следователю. Отныне допросы проходили ежедневно, длились по многу часов. От режиссера требовалось беспрекословное признание обвинений, которые были не просто смехотворны, надуманны, как говорится, высосаны из пальца, но и дики, к примеру, участие в шпионаже в пользу Японии, Англии, принадлежности к троцкизму, дружба с врагами народа — Рыковым, Бухариным, Радеком, убийцами отца и сына Горьких, заражение чумой Москва-реки, отравление продуктов кремлевской столовой, организация подрывной антисоветской деятельности в среде театральных работников.

Мейерхольд понимал, что даже одно обвинение тянет на расстрел, и отметал все предъявленное, что выводило следователя из привычного состояния.

— Хватит, тварь, вешать нам лапшу на уши! Подписывай, что среди заговорщиков были известные деятели литературы, музыки, сцены!

Не дождавшись требуемого, следователь размахнулся и ударил резиновым прутом. Мир перед Всеволодом Эмильевичем померк.

Следующий удар отбросил к стене, распластал на полу, в грудь вонзился сапог чекиста.

Избиения продолжались и в следующие дни, точнее, ночи. Как ни странно, Мейерхольд быстро привык к пыткам, перестал возмущаться беззаконием.

Однажды, вновь оказавшись на полу, проглотил собравшуюся во рту кровь, напомнил, что, как и следователь, военнослужащий, имеет звание почетного красноармейца, добавил, что избиением можно любого сделать злодеем.

Следователь не знал, как уломать несговорчивого подследственного, признавал свою беспомощность в выбивании признаний. Не помогало обещание дать свидание с женой, получать продуктовую передачу: о том, что Зинаиды Райх уже нет в живых, умолчал.

Поединок продолжался несколько месяцев, измученный пытками, лишением сна режиссер написал письмо Берии, Вышинскому, Молотову:

Меня клали на пол лицом вниз, резиновым прутом били по пяткам и по спине, когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам… Когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-синим кровоподтекам снова били, боль была такая, что, казалось, что на чувствительные места ног лили крутой кипяток (я кричал и плакал от боли), меня били по спине, по лицу… Следователь все время твердил, угрожая: «Не будешь писать, будем бить опять, оставим нетронутыми голову и правую руку, остальное превратил в кусок бесформенного окровавленного, искромсанного тела». И я все подписал 16 ноября 1939 г. Я отказываюсь от своих показаний, выбитых из меня…

Режиссера унижали больше кулаками и ногами, нежели словами, несмотря на то, что он «вместе с партией проклял иуду Троцкого, объявленного пройдоху из породы политических авантюристов, способных на подлые диверсии, убийства из-за угла».

Мейерхольд облил грязью Троцкого, зная, что не повредит ему, тот недосягаем за океаном в Мексике, и не догадывался, что 20 августа 1940 г. щупальца советской разведки дотянутся до несдавшегося изгнанника — агент НКВД апьпинштоком проломит Льву Давидовичу голову[126].

Письмо не дошло до адресатов, осталось в деле подследственного.

В последний месяц заключения Мейерхольд ничего не писал, не подписывал протоколы допросов, на обвинения отвечал: «Этого не было». Все отрицал и на суде, который продлился считаные минуты.

Когда Ульрих для порядка спросил: «Признаете себя виновным?», выкрикнул:

— Нет и еще раз нет! Происходит нечто ужасное, необъяснимое!

Председатель перебил:

— Ваша вина неоспорима.

Режиссер захлебывался словами:

— Я жил вне политики. Занимался исключительно созданием театра, воспитывал артистов! Меня хорошо знает Станиславский, пригласивший поставить у него оперу! В обвинительном заключении полно ошибок, начиная со звания — я заслуженный, а не народный!

Ульрих подал знак конвойному, и тот заломил подсудимому руки, зажал рот.

— Решением Военной коллегии Верховного суда Союза гражданин Мейерхольд Всеволод Эмильевич, он же Карл Казимир Теодор, бывший подданный Пруссии, приговаривается к расстрелу. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит.

В ту же глухую февральскую ночь оборвалась жизнь и Михаила Кольцова, шестью днями раньше расстреляли Исаака Бабеля, наркома земледелия, кандидата в члены Политбюро Роберта Эйхе.

Спустя пятнадцать лет расследовали убийство З. Райх, опросили работников искусства, те рассказали и о гениальности мужа погибшей. Когда генеральный секретарь Союза писателей А. Фадеев осторожно напомнил Сталину о Мейерхольде, заметил, что все не верят в его виновность, получил ответ:

— Думаете, мне хочется верить в виновность? Пришлось поверить.

О расстреле режиссера в печати, понятно, не сообщалось. Родственники получили справку, что имярек осужден на десять лет лагерей без права переписки — что скрывалось за этими словами, прекрасно было известно.

Первые публикации о расправе над Мейерхольдом появились во времена оттепели, но многое остается неизвестным, например, дата убийства — в органах назвали 17 марта 1942 г., причину смерти «упадок сердечной деятельности», нет сведений и о месте погребения.

Кровь на признании виновности

В Сталинграде в последний раз командующий Приволжским военным округом побывал в конце весны 1937 г. Газеты, радио не сообщили о прибытии прославленного военачальника, инспекция войск Михаилом Николаевичем Тухачевским по понятным причинам не афишировалась.

После разбора маневров маршал (недавний заместитель наркома обороны) собрался в обратную дорогу.

Литерный состав отошел от вокзала в полночь, когда на город опустилась желанная прохлада.

Тухачевский стоял у открытого окна, вдыхал кисловатую горечь полыни, чабреца, ковыля и прочих степных трав, хорошо знакомых по конным и пешим походам в империалистическую и Гражданскую войны: начал службу в 1912 г. командиром роты, дослужился до капитана, в 1919-м стал командармом и был рад, что в ЦК не ведают о его непролетарском происхождении.

26 мая маршал прибыл в Москву и лишь ступил на перрон, как оказался арестован, его тщательно обыскали, изъяли именное оружие.

Тухачевский оставался спокойным, нервы не выдержали, лишь когда с кителя сорвали нашивки, петлицы со звездами и, главное, ордена. — Не вы награды давали, не вам их забирать! Арестованного ударили в скулу.

— Занимаетесь боксом или имеете опыт кулачных боев? — спросил маршал, вытирая кровь.

Чуть раньше под Киевом взяли командира танкового соединения Д. Шмидта, который возмутился:

— Это беззаконие: согласно неотмененному положению, командирам гарантирована неприкосновенность от неармейских органов! Где санкция наркома обороны товарища Ворошилова?

Следующим лишился свободы командующий Киевским округом Ион Якир, попытавшийся вступиться за товарищей и услышавший от Ежова:

— Напрасно хлопочите за предателей.

Дело заговора в высшем руководстве Красной Армии хранит много тайн, документы долгие годы были недоступны, на папках стоит гриф «Совершенно секретно. Хранить вечно».

Сообщение об аресте, предании суду Военной коллегии крупных военачальников появилось в печати 11 июня 1937 г., чуть позже сообщили о расстреле заговорщиков. Лишь спустя 60 лет стало известно, что послужило причиной расправы.

Главным обвинением было сотрудничество с германской разведкой, в чем Сталина убедил президент Чехословакии Бенеш, передавший документы о выдаче Тухачевским и его окружением вермахту военных секретов. Это было провокацией, документы фальсифицировало ведомство адмирала Канариса, руководство СД во главе с Гейдрихом, цель — дискредитировать краскомов. Сталин с Ежовым поверили сфабрикованной лжи, что зафиксировало постановление Политбюро:

ЦК ВКП(б) получил документы, изобличающие члена ЦК ВКП(б) Рудзутака и кандидата ЦК ВКП(б) Тухачевского в участии в антисоветском троцкистско-правозаговорщицком блоке и шпионской работе против СССР в пользу фашистской Германии. В связи с этим Политбюро ЦК ВКП(б) ставит на голосование членов и кандидатов ЦК предложение об исключении из партии Рудзутака и Тухачевского и передачи их дела в Наркомвнудел.

Арестованных избивали, заместитель начальника 5-го особого отдела ГУБ НКВД З. Ушаков (Ушимирский) не жалел кулаков.

Когда рука уставала, за выбивание показаний принимались другие, в их числе помощник наркома НКВД Фриновский.

Следователи требовали от маршала признания обвинений, упрямство арестованного выводило из себя.

— У нас любой подписывает признание! Не желаешь чернилами, напишешь кровью!

Тухачевский часто терял сознание, перестал закрывать лицо, скорчившись, лежал возле изразцовой печи[127].

«Забойщики» делали перерывы, чтобы позволить объектам прийти в себя, стать способными отвечать на вопросы, держать в руке ручку. Ушаков с помощниками уходили в буфет подкрепиться бутербродами, рюмкой коньяка, возвращаясь, принимались за привычное дело, работали в четыре, шесть пар рук, ног. Ежов торопил, ему и Сталину позарез были нужны признания. Избиения из ночи в ночь привели к тому, что Тухачевский дрожащей рукой написал:

…Еще в 1928 г. я был втянут Енукидзе в правую организацию, в 1934 г. лично связался с Бухариным, с немцами и установил шпионскую связь с 1925 г., когда я ездил в Германию на учение и маневры… При поездке в 1936 г. в Лондон Путна устроил мне свидание с Седовым (сыном Троцкого. — Ю. М.)… Я был связан по заговору с Фельдманом, Каменевым, Якиром, Эйдеманом, Енукидзе, Бухариным, Караханом, Пятаковым, Смирновым, Ягодой, Осипяном и рядом других…

Маршал осознал безвыходность своего положения, а чтобы не погибнуть под сапогами, кулаками, дожить до суда, на котором собирался поведать о провокации, способах добывания показаний, подписывал полнейшую чушь, что передавал немцам и начальнику польской дефензивы информацию об укреплениях на западной границе, численности войск, вооружении.

— О поляках пишите подробнее, Польша зарится на Союз, наш потенциальный враг. Только будьте аккуратнее, не пачкайте протокол.

Совет был не напрасным: с разбитого лица Тухачевского на листы скатывались капли крови. Следователь не подозревал, что спустя более полувека следственное дело № 96781 извлекут из архива и на признательном показании Тухачевского обнаружат бурые пятна, после биологической экспертизы оказавшиеся человеческой кровью. Изнуряющими допросами с применением силы следователи добились, что подследственные признали все инкриминированное им. Сломленные командармы прекратили бороться, одни смирились с судьбой, другие подписывали в надежде спасти семьи, третьи писали под диктовку в расчете, что на процессе откажутся от вынужденных признаний, поведают правду.

Вождь ежедневно знакомился с материалами следствия и на очередном заседании Политбюро сообщил, что заговорщики планировали свергнуть не только товарища Сталина.

— Хотели ни много ни мало установить в стране военную диктатуру. Чтобы товарищ Сталин не помешал подлому плану, убить его с соратниками. Двурушники рядились в патриотов. Мы пригрели у себя на груди ядовитых змей, окружили их почетом. Враги желали поставить у власти националистическое, подобно германскому, правительство, рассчитывали на помощь немцев, обещали им отдать чуть ли не всю Украину. Допустить подобное нельзя, следует раздавить гадов.

Следователи спешили с передачей дела в суд, в помощь Ушакову выделили Леплевского. Нарком НКВД приказал воздержаться перед процессом от пыток, которые разрешены специальным постановлением ЦК, Политбюро как необходимые меры физического воздействия для ускорения следствия.

1 июня 1937 г. на расширенном заседании Военного совета, перед 20 командармами (остальные отсутствовали по уважительной причине — аресту) выступил К. Ворошилов:

— Скажем сердечное спасибо органам Наркомвнудела за раскрытие армии контрреволюционной, хорошо законспирированной фашистской организации. Считаю, и вы поддержите меня, судить предателей, шпионов должны военные, то есть трибунал.

На Пленуме Верховного суда создали специальное судебное присутствие, включили в него начальника генштаба Б. Шапошникова, командармов П. Дыбенко, Н. Каширина. С подсказки Сталина составили обвинительное заключение. Перед открытием политического процесса Андрей (точнее, Анджей) Януарьевич Вышинский встретился с арестованными, долго убеждал написать покаянные письма на имя вождя, обещал смягчение приговоров, главное, сохранение жизни.

Покаяния Сталин читал с удовольствием и злорадством, на письме Тухачевского начертал «Подлец и проститутка!» Ворошилов добавил: «Совершенно точное определение», Каганович приписал: «Мерзавцу, сволочи и б… одна кара — смертная казнь». Молотов был краток: «Я за», Мехлис, Микоян, Хрущев подчеркнули жирной линией слово «за». Сталин спешил убрать свидетелей своих конфузов при обороне Царицына, в польской кампании, опасался, что прославленные герои Гражданской войны объединятся против того, кто вычистил из армии десятки тысяч[128], провозгласил себя великим стратегом. Сталин умело дирижировал следствием, затем судом, дергал членов процесса, словно марионеток, и те послушно исполняли приказы.

Суд был скорый, судили без участия защиты, приговор не подлежал обжалованию. Подсудимые обвинялись в измене Родине, террористических актах, контрреволюционных выступлениях. Стенограмма заняла всего несколько страниц, в нее вошли последние слова Тухачевского:

У меня была горячая любовь к Красной Армии, горячая любовь к Отечеству, которое защищал с Гражданской войны. Что касается встреч, бесед с представителями немецкого генерального штаба, их военным атташе в Москве, то они носили официальный характер, происходили на маневрах, приемах. Немцам показывалась наша военная техника, они имели возможность наблюдать за изменениями, происходящими в организации войск, их оснащении.

До прихода Гитлера к власти наши отношения с Германией были взаимно заинтересованными… Я всегда, во всех случаях выступал против Троцкого, точно так же против правых.

Тухачевский признал лишь упущения в боевой подготовке, медленной реконструкции железнодорожных узлов, строительстве оборонных объектов, формировании новых частей, что ничуть не ослабило армию.

Тухачевский говорил, а судьи прятали от него взгляды, не догадываясь, что четверо из них — Блюхер, Алкснис, Белов, Дыбенко, вскоре сами сядут за перегородку. За столом мог быть начальник ГУ РККА Я. Гамарник, «совесть армии», как его называли, но он не поверил в чудовищные обвинения, отказался войти в члены суда и застрелился. Почти все судьи, кроме Буденного, Шапошникова, Ульриха, впоследствии были расстреляны: Блюхер умер от побоев во время следствия, Горячев, подобно Гамарнику, избежал ареста, застрелившись. Лишь В. Примаков подтвердил на процессе обвинения, в последнем слове обличил других подследственных, не пощадил никого, надеясь, что получит помилование. Лили слезы, клялись в любви к Родине, Сталину Фельдман, Корк.

Начавшийся 11 июня 1937 г. в 9 утра суд завершился после обеда. Ульрих зачитал приговор, всех восьмерых приговорили к расстрелу, лишению воинских званий, наград, конфискации лично им принадлежащего имущества.

В 23.30 приговор привели в исполнение во внутреннем здании НКВД СССР. Казнь поручили провести комендантy Военной коллегии Верховного суда Игнатьеву и коменданту Блохину. По непроверенным данным, расстрелом руководил маршал Блюхер, ставший вскоре врагом народа. Расстрел прошел под шум мотора грузовика, чтобы заглушить выстрелы. Ворошилов рассказал приближенным, что в последние мгновения Тухачевский крикнул: «Да здравствует товарищ Сталин, коммунизм!» надеясь, что казнь простая инсценировка, как было в прошлом, когда петрашевцев помиловали у виселиц, вождь пришлет фельдъегеря с указом о замене расстрела тюрьмой. На рапорте-акте об исполнении приговора сохранилась чья-то резолюция:

Надо проводить воспитательную работу среди приговоренных, чтобы они в столь неподходящий момент не марали имя вождя.

Сталину было мало расправиться с талантливыми командармами, гордостью армии, кого ревновал к успехам, славе. Жену Тухачевского, Нину Евгеньевну Гриневич, расстреляли в Акмолинском лагере летом 1941 г. вместе с женами Уборевича, Гамарника. Умерла в лагере мать маршала Мавра Петровна. Погибли братья — майор запаса Николай, военинженер Александр, сестры Софья, Ольга, Елизавета, Мария дождались реабилитации в 1957 г. Чудом уцелели дочери, отправленные в астраханский детприемник, затем в детский дом под Свердловском для родственников репрессированных. Выжила любимая маршалом Юлия Кузьмина, вышедшая на волю в день Победы.

Сталин решил замести свои следы по командованию процессом, из девяти судей (среди них ни одного профессионального юриста) семеро повторили участь приговоренных ими. Вождь не тронул лишь бывшего унтер-офицера С. Буденного и командарма Б. Шапошникова, до революции полковника, несколько дней не дожившего до Победы. Неизвестно, при каких обстоятельствах уничтожили подписавших приговор, не тайна лишь дата убийства маршала В. Блюхера. В справке медчасти Лефортовской тюрьмы сказано: «Японо-немецкий шпион умер 11 ноября 1938 г. от закупорки легочной артерии». Если против Тухачевского с товарищами выдвинули обвинения, против Блюхера их не было, как и не было самого суда.

Не дожидаясь окончания процесса, приговора, Сталин разослал во все республики, области телеграмму, где о подсудимых говорилось, как уже о мертвых:

В связи с происходящим судом над шпионами и вредителями ЦК предлагает организовать митинги рабочих, где возможно крестьян, а также митинги красноармейских частей и выносить резолюции о необходимости применения высшей меры репрессии. Суд должен быть окончен сегодня ночью. Сообщение о приговоре будет опубликовано завтра.

11. VI.1937. Секретарь ЦК С т а л и н

Черное клеймо германского шпиона стояло на имени Тухачевского до 1957 г., когда Главная военная прокуратура пересмотрела дело «Красных маршалов», за отсутствием состава преступлений всех реабилитировали, восстановили в партии — посмертно.

«У Сталина уже нет хороших полководцев», — изрек Гитлер, считая советского вождя бездарным стратегом в обороне Царицына, войне с Финляндией, радуясь, что чужими руками уничтожил цвет высшего советского командования.

Достигший высочайших успехов в борьбе с Колчаком, Деникиным, Тухачевский изведал радость побед и горечь поражений, подавлял Кроштадтский и Тамбовский мятежи, был бесстрашен под неприятельскими пулями, справедливо считался выдающимся полководцем. Характер был сложный, противоречивый, но не был дьяволом в человеческом обличье, как рисовали его перед войной. Жил, воевал в условиях тотальной диктатуры, с его талантом, умом выжить оказалось невозможно.

Член суда Семен Буденный пережил многих, признался, что Тухачевский не был заговорщиком, осудили невиновного:

— Но он сам во всем признался, я не мог усомниться в выводе следствия.

Воздушный пират

На демонстрацию трудящихся на главной в стране Красной площади автор впервые попал 1 мая 1960 г. Колонна приближалась к Мавзолею, когда к Хрущеву подошел военный, что-то сказал, и Никита Сергеевич изменился в лице — сообщение было не из приятных. Спустя считаные дни зарубежные печать, радио, захлебываясь, обвинили СССР в уничтожении случайно залетевшего в Россию, заблудившегося в полете из-за неблагоприятных погодных условий американского самолета, гибели летчика. Посольство США в Москве поспешило подать ноту протеста, в ответе Министерство иностранных дел СССР сообщило, что самолет преднамеренно нарушил государственную границу, пилот не пострадал.

1

Он обладал безупречной репутацией, имел отличный послужной список, несколько наград за успешно выполненные задание в наитруднейших условиях. К новому полету отнесся спокойно, веря, что оно, как и прежние, завершится получением долгожданного повышения в звании, денежного содержания.

Попав на военно-воздушную базу Пешевар в Северном Пакистане, где сходились границы Индии, Афганистана, Китая и Советского Союза, не сразу привык к перепадам температуры — то страшная жара с горячим пыльным ветром, то по ночам пронизывающий тело холод. Сделал ряд учебных полетов вдоль границы с СССР, поднялся на 20-километровую высоту над озером Ван, Тегераном, южной кромкой Каспийского моря.

Полностью доверял своему U-2 (за черный, антирадарный цвет прозванный «Черная леди»), мысленно подсчитывал, сколько получит долларов после выполнения задания, как в Штатах обрадует свою Барбару увеличением их счета в банке, что позволит приобрести ранчо.

В ожидании вылета скучал у ангара. Следил, как ветер поднимает со взлетной бетонной полосы клубы пыли, бесшумно вращается решетчатая антенна кругового поиска, слушал доносящийся из репродуктора марш, хлопанье на ветру флага, пронзительный грохот садившегося стратегического бомбардировщика Б-52. Подошел к U-2, погладил фюзеляж сверхсекретного самолета, способного пребывать в полете без дозаправки более 10 часов, на недоступной радарам, тем более ракетам, высоте в 7 тыс. километров.

Приказ на вылет поступил, когда Гарри Пауэрс в костюме для полета в стратосфере, белом шлеме с номером «29» решил, что проведет день на земле.

Полковник Шелдон тщательно проверил, как закреплены у пилота длинноствольный бесшумный револьвер, кинжал, спросил, не забыты ли золотые монеты, советские деньги и валюта других стран (все это должно помочь в случае вынужденного приземления для подкупа), на месте ли своеобразный «талисман» — серебряный доллар на цепочке. Похвалил за сохранение олимпийского спокойствия, напомнил, что после полета, посадки в Норвегии ожидает слава, провозглашение национальным героем. Пожелал хорошей погоды на маршруте, впрочем, если встретится гроза — это к лучшему, разряды молний помешают чужим радарам запеленговать самолет.

U-2 выкатился из ангара. Пауэрс занял место в кабине, пристегнулся, включил турбину, которая заревела, как раненый зверь, прогрелась, и самолет двинулся к взлетной полосе. В стартовой книге аэродрома появилась запись: «Взлет U-2 в 7.30 утра». Цель полета знали лишь полковник Шелдон, Пауэрс и в ЦРУ, для всех остальных самолет исследовал верхние слои атмосферы.

Самолет пробил облака. Горизонт округлился, небо приобрело сиреневый цвет из-за разряженного воздуха. Путь лежал над горами Гиндукуша, ледниковыми хребтами, мимо Памира — крыши мира, далее над территорией СССР, над местами, где, по мнению разведки, находились базы советских суперракет, стартовые установки запуска спутников, лунников. Пауэрс сфотографировал интересующие Пентагон объекты — заработала вмонтированная в фюзеляж аппаратура, производящая съемку с высокой разрешающей способностью, позволяющей запечатлеть предметы размером в 1–2 метра. Спустя 10 лет Пауэрс (с разрешения ЦРУ) опубликовал историю своего полета, парашютирования, последующих за этим событий.

Я услышал что-то вроде глухого взрыва, увидел оранжевую вспышку. Машина начала падать, подумал, что отваливаются крылья и хвост. Очевидно, ракета не попала непосредственно в самолет, взрыв произошел рядом, машину настигли осколки, взрывная волна. Это случилось на высоте 68 тыс. футов, был сбит в 25–30 милях южнее Свердловска, когда я шел по точно отмеченному на карте маршруту. Самолет начал падать, я был прижат центробежной силой к приборному щитку, не мог воспользоваться катапультой. Открыл «фонарь», выбросился из самолета. Забыл сдернуть шланги кислородной системы, они удерживали меня, пришлось приложить усилия, чтобы парашют раскрылся.

2

Приземление произошло на поле совхоза, тотчас к Пауэрсу заспешили местные жители, помогли избавиться от шлема, парашюта. Поинтересовались, кто он, ответ был на чужом языке, немедленно позвонили в райцентр, откуда вскоре прибыли оперативные сотрудники. Пауэрса обыскали, изъяли 70 тыс. советских дензнаков, валюту, золотые монеты, пару часов, шесть колец, компас, крупномасштабную карту CCCP, флягу с водой, пистолет калибра 7,7 мм, две сотни патронов, кинжал, бинокль, компас и лоскуток шелка с текстом на нескольких языках: «Я американец, мне нужна пища, убежище, помощь. Не сделаю вам вреда, не имею злых намерений против вашего народа. Если поможете, вас за это щедро вознаградят». Тщательно осмотрели местность, где нашли парашютиста (не исключали, что он был не один). На площади в десяток километров отыскали части турбины, фюзеляжа U-2 (носящего имя «Локхид»), обрывки топографической карты, мотки спутанной магнитной ленты, фотопленку.

Из Свердловска Пауэрса вместе с рапортом начальника подразделения, которое сбило нарушителя границ, отправили в Москву.

Докладываю, что приказ об уничтожении самолета-нарушителя государственной границы СССР, вторгшегося в пределы нашей Родины 1 мая 1960 г., выполнен. При входе самолета в зону огня на высоте свыше 20 тыс. метров был произведен пуск ракеты, разрывом которой цель уничтожена. Поражение наблюдалось при помощи приборов, а через промежуток времени визуально зафиксировали падение обломков самолета, спуск на парашюте летчика…

На допросе в столице Пауэрс повторил свое имя, звание — скрывать их не имело смысла — при задержании отобрали пропуск с фотографией. В анкете задержанного зафиксировали, что подданный Соединенных Штатов Америки, состоящий на службе в военной авиации, родился в августе 1929 г. в штате Кентукки, учился в колледже, окончил летную школу, имеет звание лейтенанта, женат на Барбаре Грей, ни в какой партии не состоит, протестант.

Пауэрс отвечал предельно скупо, как научили перед полетом, некоторые вопросы игнорировал.

— Откуда летели, какую имели цель полета?

— Из Пакистана в Турцию для исследования верхних слоев атмосферы, но сбился с пути по вине приборов.

— При вас была булавка в металлическом чехле. Для какой цели предназначалась?

Пауэрс выслушал перевод вопроса с олимпийским спокойствием.

— Чтобы вынуть занозу.

— Булавка содержит сильнодействующий яд. Отчего не совершили акт самоубийства, чтоб избежать арест?

Ответом было молчание.

— Глупо и наивно объяснять перелет в более чем в две тысячи километров от места пересечения границы неисправностью аппаратуры или своей ошибкой. Имеется ряд опровергающих ваши объяснения вещественных доказательств.

К работе подключились другие следователи. Состоялись допросы свидетелей приземления американца, ряд экспертиз, другие действия, какие требовал процессуально-уголовный закон. Так как подследственный был иностранец, документы составлялись на русском и английском языках.

Пауэрс был совсем не так прост, как могло показаться. Имея неплохую подготовку в ЦРУ, вел себя со следователями предельно осторожно, тщательно анализировал вопросы, продумывал каждый ответ. Удостоверился, что не будут применять меры физического воздействия и чуть успокоился, продолжил сваливать вину на неисправность самолета, настаивать, что сбился с курса.

Пауэрс не знал, что Госдепартамент сделал официальное сообщение о пропаже самолета, принадлежащего Национальному управлению по аэронавтике. В ЦРУ надеялись, что U-2 взорван вместе с пилотом, факт шпионского полета уничтожен. Но 5 мая на сессии Верховного Совета СССР делегатов проинформировали о проникновении в глубь страны и сбитом ракетой самолете-нарушителе. За океаном поспешили оправдаться, дескать, пилот потерял в полете контроль над управлением из-за нехватки кислорода, лишился сознания, в результате попал на чужую территорию. Ложь повторила врученная МИДу СССР нота посольства США в Москве с требованием немедленно освободить пилота для его возвращения на родину.

Следствие шло в ускоренном темпе. Между прочим, следователи сообщили Пауэрсу, что у него на родине он объявлен пропавшим без вести.

— Ваше правительство будет вынуждено признать шпионский характер полета. Для подтверждения нарушения границы сейчас в нашей столице в парке имени Горького на всеобщее обозрение выставлены обломки U-2, ваши документы, личное оружие. Состоялась пресс-конференция для аккредитованных у нас журналистов, в их числе американских. Вce смогли убедиться и поведать своим читателям об агрессивной роли полета. Наше правительство подало ответную ноту протеста не только США, но и Пакистану, на чьей территории базируется американский аэродром для совершения провокационного вторжения в советское воздушное пространство.

Первое признание Пауэрса было в членстве в масонской ложе и что политикой не интересуется, о Советском Союзе знает крайне мало, сейчас видит, что русские толковые, рассудительные, не пугают расстрелом. Откровения объяснялись опасением услышать требование выдать военные тайны, тем самым нарушить контракт, заключенный с разведывательным управлением, подписку о неразглашении. Если выболтает то, что не следует знать посторонним, тем более русским, на родине будут ждать десятилетия тюремного заключения, штраф в 10 тыс. долларов. Признался лишь, что числился в подразделении «10–10».

— Уточните задачи подразделения, — потребовал следователь и получил ответ:

— Изучение погоды.

Один из следователей поправил:

— И сбор информации, в частности действий советских радиостанций, местонахождений ракетных площадок. Об этом говорят записанные вами сигналы радиолокационных станций противовоздушной обороны, сделанные фотографии. Шпионское предназначение самолета доказывает и отсутствие на нем опознавательных знаков, указывающих на принадлежность какому-либо государству. Кстати, по какой причине не включили блок подрыва самолета, когда тот был подбит?

Пауэрс вновь промолчал. Как ни странно, свыкся с потерей свободы, камерой с решетчатым окном, прогулками в тюремном дворике, непривычной едой, допросами. Приободрился, когда разрешили написать жене, отцу. Много времени проводил за чтением переведенных на родной язык книг классиков русской литературы…

Следствие длилось пять недель. Протоколы, заключения экспертов, прочие материалы (в том числе фотографии места приземления, обломков U-2) составили восемь томов на русском и английском языках.

3

17 августа 1960 г. с раннего утра столицу обложили низкие тучи, шел проливной дождь, почти ливень. Но непогода не остановила имеющих пропуска москвичей и иностранных журналистов, членов дипломатического корпуса, юристов разных стран явиться к 10 часам в Колонный зал Дома Союзов[129].

Открытый судебный процесс по делу Пауэрса начался в точно назначенное время. Обвинительное заключение утвердил Генеральный прокурор СССР, исполняющий на суде функции государственного обвинителя, Р. А. Руденко.

— Встать, суд идет! — объявил комендант.

Следом за заполнившей зал публикой, встал за перегородкой одетый в темный костюм, белоснежную сорочку, галстук в полоску подсудимый. Когда председатель Военной коллегии генерал-лейтенант Борисоглебский разрешил всем сесть, Пауэрс стал искать взглядом жену и отца, нашел, улыбнулся близким родственникам, затем посмотрел на Гринева, кому городская коллегия адвокатов поручила роль защитника.

Секретарь процесса зачитал обвинительное заключение, слово взял председатель.

— Подсудимый Пауэрс, понимаете, в чем вас обвиняют?

— Да, ваша честь, — ответил летчик.

— Признаете себя виновным?

— Точно так.

Борисоглебский предоставил слово Генеральному прокурору, тот обратился к подсудимому:

— На предварительном следствии вы признались, что в полете над определенными объектами включали аппаратуру. Подтверждаете?

— Исполнял приказ.

— Не знали о предназначении аппаратуры?

— Прежде ни разу не видел эти приборы.

— С таким же успехом могли нажать кнопку сброса атомной бомбы.

Пауэрс пожал плечами.

— Мой самолет не предназначался для транспортировки ядерного оружия.

— Вам предъявлено обвинение в воздушном шпионаже, который во всех странах мира, в том числе и вашей, карается самым строгим образом. Согласно американскому законодательству, за содеянное оказались бы приговорены к казни на электрическом стуле или тридцати годам тюремного заключения. В карте, найденной в обломках самолета, некоторые участки маршрута помечены карандашами различных цветов. Поясните это.

— Синим отмечены точки, где следовало включать съемочную аппаратуру, красным места, которые интересовали мое начальство, коричневый означал сокращенный маршрут.

— На проявленной фотопленке засняты обширные районы СССР, в том числе встреченные на пути аэродромы, бензосклады, крупные промышленные объекты Южного Урала. Дешифровка принятых самолетом импульсных сигналов показала, что они принадлежали наземным станциям системы локационного обеспечения противовоздушной обороны СССР. Это еще раз доказывает совершение вами шпионских заданий. Что касается полуавтоматического десятизарядного пистолета и патронов к нему, то он предназначался для стрельбы не только по диким зверям, которых могли встретить при вынужденной посадке, а и по людям. Ваш самолет не имел опознавательных знаков для сокрытия своей национальной принадлежности, что нарушает международное право.

Отрицать услышанное было бы глупо, и Пауэрс решил вновь не компрометировать Штаты. Вместо ответа на поставленные вопросы и подтверждения обвинений попросил убрать направленные ему в лицо слепящие прожектора кинооператоров. Просьбу удовлетворили, Пауэрс повторил, что виноват лишь в том, что, исполняя приказы начальства, не ведал о последствиях.

Руденко не принял оправдание.

— Нажимая в кабине бездумно кнопки, рычаги, могли сбросить атомную бомбу. Для какой цели имели при себе булавку с ядом?

— На тот случай, если окажусь арестованным.

— Перед полетом вас пугали пытками в СССР?

— Нет.

— Вас пытали на допросах?

— Ко мне относились вполне гуманно.

Во время перерыва в заседании подсудимому предложили пообедать, но Пауэрс отказался, размышлял, как себя вести дальше, главное, каким будет приговор. После перерыва трибуну занял адвокат Гринев, выступление начал с вопросов к клиенту.

— При задержании оказали сопротивление?

— Нет.

— Сознавали опасность полета над чужой территорией?

— Нет. Подписывал контракт без колебаний.

Больше вопросов защитник не имел и уступил трибуну прокурору. На этот раз Руденко был многословен, поинтересовался найденными во время обыска деньгами, часами, золотыми монетами, получил ответ:

— Все это держал для оплаты пищи, воды.

Руденко уточнил:

— И для подкупа советских людей, что не удалось, первые же встреченные после приземления разоружили, передали в руки властям. Повторите цель полета. Впрочем, это предельно ясно после изучения сделанных вами снимков, где запечатлены ракетно-пусковые площадки. Сознаетесь в нарушении суверенитета нашей страны?

— Да.

— Не приходило на ум, что полет может вызвать военный конфликт между нашими государствами?

— Об этом следовало думать тем, кто послал меня в полет.

Председатель пригласил к микрофону встретивших Пауэрса на земле работников совхоза, которые повторили прежние показания, но умолчали о найденном втором парашюте советского производства[130].

Выступили эксперты, первый показал, что подсудимый состоит на службе в военно-воздушных силах США, второй доложил об обследовании обломков самолета, которые не имели опознавательных знаков, третий эксперт подтвердил, что специальная аппаратура самолета предназначалась исключительно для разведывательных целей. От подсудимого потребовали подтверждения выводов. Летчик хранил молчание, чтобы не проговориться о том, что суду не следовало знать, что могло не понравиться ФБР. Считал, что и так сказал слишком много, указал на карте проделанный над СССР путь, назвал номер своего подразделения, признался на следствии в нарушении границы, нескольких часах полета над чужой территорией, сделанных на карте пометках, включении аппаратуры для съемки. На многие вопросы отвечал предельно коротко или уходил от них.

На третий день процесса адвокат посоветовал клиенту высказать сожаление о своих действиях, об отсутствии враждебных чувств к СССР, ее народам, правительству, заявить, что отрекается от агрессивных замыслов своих работодателей, Пауэрс ответил, что готов раскаяться, но не будет критиковать, поносить свое правительство.

За трибуну вновь встал Руденко в мундире со звездами в петлицах и с золотыми пуговицами. Выглядел, как всегда, собранным, строгим.

— Товарищи судьи! Настоящий судебный процесс разоблачает совершенные не только подсудимым преступления, но и вскрывает агрессивные действия правящих кругов США, направленных против мира, безопасности народов. Пауэрс стал штатным летчиком-шпионом, готовым совершить любое преступление во имя американской военщины. Он не просто шпион, а тщательно вымуштрованный преступник. Именно пауэрсы готовы сбросить атомные и водородные бомбы на беззащитные города, как сделали это в Хиросиме, Нагасаки в Японии. Пусть приговор послужит строгим предупреждением всем, кто попирает общественные нормы международного права, суверенитет государств, провозглашает политику холодной войны и шпионажа. Пусть приговор явится также предупреждением прочим пауэрсам, кто по указке своих хозяев попытается подорвать дело мира, покуситься на неприкосновенность великого Советского Союза!

Прокурор поддержал обвинение, попросил применить к подсудимому исключительную меру наказания. Последнюю фразу произнес повышенным голосом, в зале и за судейским столом возникла тишина, не скрипнуло ни одно кресло. Насладившись произведенным эффектом, Руденко продолжил:

— Но учитывая чистосердечное раскаяние подсудимого в совершении преступления, не настаиваю на применении к нему смертной казни. Прошу приговорить к 10 годам лишения свободы.

В ложе, где за процессом внимательно, не пропуская ни одного произнесенного на сцене слова, наблюдали сотрудники американского посольства, послышался вздох облегчения — секретарь посольства, пресс-атташе ожидали более строгого приговора.

После перерыва слово снова взял адвокат. В начале выступления он признался в своем весьма сложном положении при защите обвиняемого. У защиты не имеются возражения в оценке вменяемых преступлений. Перечислил смягчающие обстоятельства — бедность семьи, воспитание в преклонении доллару. В конце напомнил, что Пауэрс молод, отправляясь в полет, не имел понятия об истинной цели, был дезинформирован о жизни Союза, попросил применить мягкое наказание…

— На основании вышеизложенного прошу быть гуманными, смягчить приговор.

Председатель предложил подсудимому выступить с последним словом.

Летчик встал, крепче, нежели прежде, вцепился в перегородку.

— Признаю, что совершил тяжкое преступление, за него заслуживаю наказание. Прошу суд взвесить все обстоятельства, принять во внимание, что побудило совершить преступление. Советские люди считают меня своим врагом, но не питаю к ним никакой вражды. Прошу высокий суд судить меня не как врага, которым никогда не был. Глубоко осознаю свою вину, сожалею о ней, глубоко раскаиваюсь. — После паузы добавил: — Прошу учесть, что полученная во время полета секретная информация не достигла своего назначения.

— Суд удаляется для вынесения приговора! — объявил Борисоглебский.

Прошло несколько часов, пока члены Военной коллегии вернулись на свои места. Председатель зачитал приговор, в нем говорилось, что подсудимый является активным секретным агентом Центрального разведывательного управления США, выполнял шпионское задание, направленное против Советского Союза, с ведома своего правительства вторгся в воздушное пространство СССР, с помощью специальной аппаратуры собирал составляющие военную тайну сведения стратегического характера, тем самым совершил тяжкое преступление. После преамбулы прозвучало:

— Оценивая все обстоятельства данного дела, учитывая чистосердечное признание своей виновности, искреннее раскаяние в содеянном, исходя из принципов гуманизма, Военная коллегия вынесла решение: Гарри Пауэрса лишить свободы на десять лет, с отбыванием первых трех лет в тюрьме.

Летчик чуть обмяк — приговор оказался смягчающим, совсем не таким, которого опасался. В тот же день получил свидание с женой, отцом.

Пауэрс пробыл в тюрьме только два года. 10 февраля 1962 г. в Берлине на мосту Глинке-Брюкк его обменяли на задержанного в результате предательства в Северной Америке полковника Рудольфа Абеля (Фишера), в течение девяти лет руководившего советской разведывательной сетью. Донесения в Москву шли за подписью «Марк» (ушел из жизни на 68-м году, в 1971 г.).

Пауэрса на родине несколько недель тщательно допрашивали, собирались возбудить уголовное дело за невыполнение приказа, неприменение при аресте яда, непозволительно много выболтавшего на процессе, заклеймить как предателя.

На протяжении нескольких лет Пауэрс работал в фирме «Локхид», в 1977 г. погиб в катастрофе вертолета. Спустя полвека Пентагон посмертно наградил пилота Серебряной звездой «За мужество и отвагу, проявление исключительной преданности и храбрости перед лицом вооруженного врага».

Сталинградский чекист

Смутное предвоенное время

Из личного дела Н. Магуры:

«1938 г., ноябрь, арестован, лишен спецзвания.»

Весь 1937-й и следующий год все газеты страны и радиостанция «Коминтерн» обрушивали на читателей и слушателей известия о процессах над врагами трудового народа, подлыми заговорщиками, пытавшимися уничтожить советскую власть, руководителей партии, правительства, отравивших Горького с сыном, мешающих выполнению грандиозных планов пятилетки, желающих продать за рубеж военные секреты, открыть армиям империалистов границы, ведущих антисоветскую пропаганду, готовящих теракты, взрывы электростанций, заводов, шахт, мостов.

На митингах, собраниях единогласно приветствовались вынесенные преступникам приговоры с высшей мерой наказания, выступающие призывали быть бдительными, беспощадными к подлым отщепенцам, шпионам, диверсантам. С трибун провозглашалась здравица отцу народов, великому вождю и учителю товарищу Сталину, первому чекисту Николаю Ежову, его «ежовым рукавицам», которыми генеральный комиссар государственной безопасности сметал заклятых врагов с пути строящего социализм народа, идущего семимильными шагами к вершине коммунизма. Высоко оценивалось возведение домен Магнитогорска, плотины электростанции в Запорожье, верфи в Комсомольскена-Амуре, тоннелей московского метро, канала Москва — Волга, прокладывание в Сибири железной дороги, добыча на рудниках Заполярья ценных металлов, на приисках Колымы золота, заготовка в тайге древесины. Народ не ведал, что гигантские новостройки — дело рук миллиона заключенных, что в стране не прекращаются аресты[131].

Капитан госбезопасности Николай Магура был осведомлен о массовых репрессиях, приговорах на процессах «параллельного антисоветского, троцкистского центра, над Ю. Пятаковым и другими подсудимыми, правотроцкистского блока над Н. Бухариным, А. Рыковым, смещенным начальником НКВД Г. Ягодой, антисоветской военной организации в Красной Армии во главе с маршалом М. Тухачевским, рядом командармов, командующих корпусами, флагманами флотов. Для Магуры не было тайной, что на основании секретного Постановления ЦК ВКП(б) узаконено применение на следствии к подозреваемым мер физического, морального воздействия для получения признания вины. Вынесенные приговоры, длинные списки подлежащих аресту шли на утверждение Сталину, возвращались с резолюцией «за».

«Поступающие из столицы разнарядки на новые аресты увеличиваются из месяца в месяц — цифры стали астрономически высокими. После пропажи на Лубянке, в республиканских, областных управлениях многих товарищей чистка обязательно придет к нам в Сталинград», — догадывался Николай Степанович, когда до него доходили сведения об арестах, самоубийствах, казнях заслуженных бойцов армии Дзержинского, сотрудников Разведуправления РККА, Иностранного отдела ОГПУ — НКВД[132].

1

Два незнакомых Магуре чекиста — младший лейтенант и сержант появились без стука в дверь, не получив у хозяина кабинета позволения войти, не представившись. Первый из вошедших был приземист, и Николай Степанович невольно вспомнил Ежова, которого за малый рост за глаза называли Карликом. Второй из оперода[133], в синей фуражке с красным околышем, смотрел мимо Магуры на портрет Дзержинского. — Гражданин Магура Эн Эс?..

— Товарищ Магура, — поправил Николай Степанович и в ответ услышал: — Тамбовский волк тебе товарищ!

— Извольте обращаться к старшему по званию и возрасту на «вы», — потребовал капитан государственной безопасности.

— А господином не хочешь зваться? Был да сплыл товарищ, теперь ты лишенный всех прав арестованный, подследственный. — Гражданских прав лишает лишь суд.

— Будет тебе ужо суд. А на твой возраст наплевать с высокой колокольни — старше годами уже не станешь. Сам снимешь из петлиц шпалы или желаешь, чтобы мы их сорвали? — Не в вашей компетенции лишать звания, — Магура сделал попытку встать, но его остановил окрик:

— Сидеть! Не шабуршись, иначе за сопротивление прямым ходом отправим к праотцам! — Для доказательства серьезности своего обещания лейтенант направил на хозяина кабинета вороненый пистолет.

В верхнем ящике письменного стола Магуры лежал наградной, с табличкой на рукоятке малый маузер, достать его и выбить пулей у лейтенанта оружие было делом пары секунд. Но вместо этого капитан госбезопасности потребовал прекратить угрозы, сбавить тон.

Лейтенант переложил оружие в левую руку, протянул листок.

— Читай, коль грамотный.

Листок был ордером на арест Магуры Николая Степановича.

«Полнейшая чушь», — подумал Магура, потянулся к телефону, чтобы соединиться с начальником управления, но сержант опередил, не позволил поднять трубку, лег грудью на стол, накрыв аппарат.

— Имеешь табельное оружие? Немедленно сдать! — не дожидаясь выполнения приказа, лейтенант обошел стол, свободной рукой открыл ящик, достал маузер, прочел надпись на рукоятке, хмыкнул в чуть пробившиеся на губе пшеничного цвета усы.

— Встать! Руки за спину!

Магура не выполнил приказа, остался сидеть.

— Обязан поставить в известность об аресте начальника управления.

— Некого извещать. Был да сплыл твой начальничек. Пробравшийся тихой сапой в наркомат, подколодная змея гражданин Шаров сейчас дает признательные показания о своей враждебной деятельности, службе за деньги империалистам, в частности япошкам, дискредитации советской власти. Конец пришел твоей деятельности, настало время ответить по всей строгости закона за преступления против трудового народа.

Обвинение в сотрудничестве с самураями было настолько нелепым, диким, что Магура улыбнулся, это окончательно вывело лейтенанта из привычного состояния.

— Напрасно лыбишься! Скоро станет не до смеха — умоешься кровью. Признавайся в пособничестве подлым врагам, вредительстве оборонной промышленности, продаже иностранцам за тридцать сребреников Иуды наших секретов, подготовке убийств членов правительства, руководителей партии Ленина — Сталина.

Николай Степанович дополнил обвинения:

— Забыли добавить подготовку взрыва Кремля, затопление станций метро, отравление столичного водопровода.

Лейтенант перебил:

— Заткни пасть! Иначе узнаешь кузькину мать, станет не до шуток, завоешь белугой, будешь слезно на коленях молить о пощаде, не делать калекой, оставить живым. Подобных тебе быстро ломаю, делаю послушными, подписывающими все предъявленные обвинения.

— Даже бредовые, высосанные из пальца, взятые с потолка? Если успешно добивались признаний, отчего ходите в младших лейтенантах?

— Служу не за ромбы и шпалы в петлицах, не за денежное довольствие и спецпаек. Не жалею сил, времени и давлю, как кровососов-клопов, подлую антисоветскую нечисть. — Лейтенант словно выступал на митинге или на занятии политучебы — слова отскакивали от зубов как пули. — Мне куда сподручнее ставить к стенке, стрелять в поганые рожи троцкистов, бухаринцев, рыковцев, прочих предателей, нежели языком трепать. Сдавай удостоверение, выворачивай карманы, признавайся перед обыском, где прячешь оружие, компрометирующие тебя документы.

— О проведении обыска в ордере не сказано, — заметил Магура.

Ответ не понравился лейтенанту, и, побагровев, он так сильно сжал зубы, что раздался скрежет.

— Выходи! Руки за спину! При неподчинении, шаге влево или вправо стреляю на поражение!

«Судя по предупреждению, служил в охране лагеря, — понял Магура. — За бдительность, убийство нарушившего правила зека получал внеочередной отпуск, премию».

Отдал служебное удостоверение, поднялся из-за стола, покинул кабинет. Лейтенант шел первым, сержант замыкал шествие. Встречающиеся в коридоре, на лестнице сотрудники управления молча уступали дорогу. Трое спустились в подвал, где находилась внутренняя тюрьма.

— Стоять! Лицом к стене!

Магура дождался, чтобы отворилась железная, с форточкой дверь, вошел в камеру для содержания до суда подследственных, услышал за спиной лязг ключа в замке, вспомнил начало осени 18-го, когда был арестован врангелевской контрразведкой, попал в ее тюрьму. Она также находилась в подвале. К счастью, в заключении пробыл мало, обрел свободу благодаря ротмистру Синицыну — он же «Альт». Если в первом случае арестовали враги, ныне бросили за решетку свои…

2

Не успел Магура осмотреться, куда попал, как потребовали расписаться в ознакомлении с ордером.

«Так спешили с арестом, что позабыли про инструкцию, — понял Николай Степанович, выводя на бланке свою фамилию с инициалами. — Непростительная оплошность — не провести обязательный обыск задержанного. За это светит не только нагоняй, выговор, но и лишение ежемесячной и ежеквартальной премий, даже понижение звания. Арест, без сомнения, санкционировал Ежов, но из-за большой занятости ордер подписал его заместитель».

Чекиста вывели из камеры, в комнате с единственной лавкой приказали раздеться.

— Догола? — уточнил Николай Степанович и услышал:

— Останешься в чем мать родила в Москве, в Лефортовской или особой Сухановке.

Пока снимал портупею с ремнем, гимнастерку, брюки, ботинки, сержант с контролером не спускали глаз. Раздетым Магура почувствовал себя крайне неуютно и стал наблюдать, как контролер (минувшим днем обедал с ним за одним столом в служебной столовой) с равнодушным спокойствием, словно видит арестованного впервые, прощупывал в одежде швы. Ничего не найдя, отложил в сторону ремень с портупеей, часы, расческу, подаренную закордонным агентом авторучку, бумажник, отвинтил с гимнастерки знак «Почетный чекист». Когда собрался отрезать пуговицы, Николай Степанович попросил не делать этого.

— Обещаю не глотать пуговицы, тем самым не совершать самоубийства.

Контролер положил ножницы, и капитан порадовался, что в поисках недозволенного не шарят в волосах, не заглядывают в рот и раздвинутые ягодицы, не требуют переодеться в изрядно поношенное, с запахом хлорки обмундирование, обуться в кирзовые опорки. Из изъятых вещей назад получил лишь носовой платок. Расписался об изъятии в канцелярской книге и был возвращен в камеру с голубыми стенами, отчего почувствовал себя словно в купе вагона первого класса.

«Не хватает на окне вместо решетки занавесок, проносящихся пейзажей, мягкого дивана, столика с бутылкой ессентуки, позванивающей в стакане ложки».

Вновь в памяти всплыл 1919-й, одиночная камера.

«С той поры минуло целых два десятка лет, а ясно помню, как Синицын вызволил из плена, спас от расстрела».

Присел на узкую койку с панцирной сеткой и тонким, набитым соломой матрацем. Осмотрел новое местожительство. Водопроводный кран с ржавой раковиной. Параша. Столик, табурет. Под низким потолком забранное решеткой окно с забеленным стеклом. Цементный пол.

«Впервые попал в камеру задержанных при нашем НКВД, отсюда на допросы приводили ко мне в кабинет. Как долго пробуду тут, когда выпустят с извинениями? За последние полтора года число арестов значительно увеличилось, суды, «тройки» для вынесения приговоров трудились не покладая рук, чуть ли не круглые сутки, и ничего удивительного, что я попал под метлу. От ошибок никто не застрахован, но в нашей работе они непростительны, так как касаются судеб, даже жизней».

Еще подумал, как в зимнее время, при отсутствии в камере радиатора отопления арестованные переносят холод? Неужели отсутствие источника тепла сделано умышленно, чтобы не попадающие от мороза зуб на зуб арестанты быстрее признавались в грехах? Предъявивший ордер бросил в лицо стандартные обвинения. Будут и новые, также нелепые.

Забылся он в чутком сне ближе к полуночи, но тут же был разбужен, приведен в оставшийся без хозяина кабинет начальника управления, где под портретом Берии стоял знакомый лейтенант. Не предложив присесть, он сразу перешел к делу.

— На основании решения коллегии Наркомата внутренних дел Союза ССР обвиняетесь в преступной связи с ярым врагом социалистического государства гражданином Шаровым, выполнении его преступных заданий, направленных на уничтожение советской власти, дискредитацию органов по защите завоеваний революции, подрыв к ней доверия трудового народа.

Прибывший для чистки руководящего состава Сталинградского УНКВД (позже Магура узнал, что фамилия лейтенанта Аксинов) был молод, стеснялся своего возраста, для придания себе солидности отращивал усы, которые на беду их хозяина росли плохо.

— Вы пособник мирового капитализма, изобличенного и казненного Ягоды и гражданина Шарова, который втянул своих подчиненных, в их числе вас, в антисоветскую организацию внутри местного управления НКВД. Вместе с выявленными врагами, имеющими своей целью свергнуть законную, завоеванную в кровавых боях советскую власть, пытались сделать СССР придатком, колонией загнивающего империализма.

Не делая пауз, чтобы передохнуть, лейтенант продолжал:

— Как и другие преступные элементы в органах, вы саботировали выполнение постановлений ЦК партии, правительства. Также совершали должностные преступления, необоснованно освобождали от неотвратимого наказания троцкистов, бухаринцев, прочую шваль, мечтающую поработить первое государство рабочих и крестьян в мире, реставрировать дореволюционную форму правления, вредили неудержимому походу трудового народа к вершинам социализма.

Магура слушал вполуха. Аксинов почти дословно цитировал обличающие врагов статьи в газетах, радиопередачах, речи на митингах.

Когда Аксинов вылил на меня и на арестованного весь свой гнев, Николай Степанович заметил:

— Совершили непростительную оплошность — забыли обвинить в тесном сотрудничестве с разведками Румынии, Японии, Барбадоса, Гватемалы, Гвинеи.

— Вы не покидали страну, не побывали за кордоном, не имели контактов с представителями названных стран, — лейтенант продемонстрировал знакомство с анкетными данными и личным делом Магуры. — Могли завербовать в Союзе.

— Еще упустили обвинения в минировании Волги, подкопе в Кремле для взрыва кабинета товарища Сталина, прочих преступлениях.

Аксинов пронзил капитана острым взглядом.

— Прекратите шутить, в вашем положении шутки неуместны.

— Вы первым стали шутить, навешали смехотворные преступления, товарищ Шаров…

— Гражданин Шаров, — поправил Аксинов.

— Товарищ Шаров, — повторил Магура, — преданный Родине, партии, народу коммунист. Никого, в том числе меня, не втягивал в антисоветскую организацию, не требовал выполнять преступные задания, подрывать авторитет советской власти, доверия народа к нашему комиссариату.

— Я не намерен вступать в бессмысленный спор, дискутировать, для этого нет ни времени, ни желания…

— Прошу не быть голословным в обвинениях, подкрепить их неоспоримыми фактами, в наличии которых сомневаюсь, все, как говорится, писано на воде вилами. Вас прислали для выполнения в Сталинграде лимита на аресты?

— Никакого лимита нет.

— Не лукавьте… Квартальные лимиты на выявление в городе и области потенциальных врагов народа поступают регулярно, цифры неоправданно завышены.

Аксинов поспешил сменить неприятную для него тему разговора, пододвинул к Магуре на край стола лист, ручку.

— Пишите.

— Что? — уточнил Магура.

— Признание, чистосердечное признание, суд учтет его, снизит наказание.

— Разве суд будет? Информирован, что приговоры по политическим обвинениям, как правило, выносят внесудебные «тройки».

— Хватит трепать языком! Пишите!

— Напрасно надеетесь, что оклевещу себя, навешаю несовершенные преступления…

Лейтенант повысил голос:

— Не заставляйте применить меры воздействия!

— Станете пытать голодом, жаждой, заставлять сутки напролет проводить на ногах в «стойке», лишите сна, арестуете членов моей семьи, наконец изобьете резиновой дубинкой?

— Последнее полностью исключено — на суде должны предстать без синяков. Если не измените принятую ложную тактику непризнания обвинений, не будете помогать следствию, суда не дождетесь.

— Не дожидаясь суда, приговора, задушат или расстреляют? Подобные расправы над упорно и упрямо не признающими обвинения применялись неоднократно и могли произойти с Шаровым, другими товарищами.

— Шаров с прежними руководителями отделов управления игнорировали, саботировали приказы, указания Центра.

Магура понял, что лейтенант проговорился: вместе с начальником управления взяли и его заместителей, ряд сотрудников, что ставит под угрозу сохранение безопасности не только в области, а и во всем Нижневолжском крае.

Аксинов догадался о сделанных подследственным выводах:

— Чистка кадров областных, республиканских управлений назрела, стала крайне необходима. На смену уволенным, отправленным в отставку или, как вы, арестованным придут молодые, ничем себя не запятнавшие, которые безоглядно преданы партии, народу, товарищу Сталину, готовы сложить головы в борьбе с подлыми внешними и внутренними врагами. Между прочим, в связи с арестом вы лишены не только спецзвания, но и партбилета.

— Исключение из партии не проводится в отсутствие члена ВКП(б).

— Виновных в тягчайших государственных преступлениях исключают в их отсутствие.

Аксинов вызвал конвоира, чтобы вернуть Магуру в камеру. Перед тем как покинуть кабинет, Николай Степанович попросил позволения позвонить домой.

— Жену с сыном, без сомнения, волнует мое невозвращение со службы, хочу успокоить, что жив, здоров, скоро увидимся.

Аксинов рассмеялся:

— Напрасно надеетесь на встречу. Что касается звонка, любой контакт подследственного с волей строжайше запрещен. Даже если он произошел бы, вряд ли ваша семья обрела бы спокойствие, когда узнала, что их муж и отец обвинен в тягчайших государственных преступлениях. — Лейтенант погасил под редкими усами улыбку. — Советую безотлагательно признать все предъявленные обвинения, иначе дорогих вам людей как ЧСИР[134] ожидают выселение из занимаемой ими квартиры, лишение прописки, отправка по этапу, куда Макар не гонял телят. От вас целиком зависит, останутся ли Людмила Сигизмундовна и Денис на свободе.

Магура польстил:

— Отдаю вам должное: хорошо подготовились к беседе, узнали имена моих близких родственников.

— Изучил ваше личное дело, — признался Аксинов, — познакомился с автобиографией, послужным списком, приказами о поощрениях, премиях, правительственных наградах. Читал и удивлялся: что заставило скатиться в трясину предательства? Активный участник революции, Гражданской войны, установления советской власти, орденоносец и при всем этом антисоветчик.

— Врагом посчитал Фриновский. Кстати, по какой причине ордер подписал он, а не генеральный комиссар госбезопасности?

— Товарищ Ежов загружен делами, занят руководством наркомата, выполнением обязанностей секретаря ЦК партии, председателя комитета партийного контроля, наркома водного транспорта. Дел выше головы, тем не менее крепко держит штурвал, постоянно в курсе всех дел, в их числе изгнание вас из органов за несовместимую со званием чекиста деятельность. Знакомы с ним?

— Был представлен вместе с группой ветеранов органов, когда он сменил на Лубянке Ягоду.

Аксинов посчитал беседу завершенной (следом должен был состояться допрос), приказал вернуть арестованного в камеру.

Из сталинградской газеты «Борьба»

Подлые, со звериным оскалом враги родного социалистического Отечества, его трудового народа осмелились пролезть во все слои общества —

на заводы, фабрики, в армию, область культуры, даже в органы защиты завоеваний революции, доблестные органы безопасности, милицию. Крепче сомкнем ряды, совместными усилиями перекроем подонкам кислород, не позволим дышать нашим воздухом, поганить собой родную землю, задушим клубок ядовитых змей, как это успешно делает своими «ежовыми рукавицами» сталинский нарком товарищ Ежов.

На крупнейшем на Нижней Волге металлургическом комбинате «Красный Октябрь» выявлены расхитители народного хозяйства, на тракторном заводе им. Дзержинского обезврежены вредители. В городских, краевых учреждениях ряд сотрудников отданы на справедливый советский суд за грубые нарушения дисциплины, расхищение социалистической собственности, скрывающие наличие за границей родственников и прочие преступления.

3

Прежде Магура спал, как правило, крепко, без сновидений. Сны стали непрошено являться после ареста. Вначале были сумбурными, мутными, часто обрывались. Но на третьи сутки пребывания в одиночной камере стали резче, яснее, запоминались после пробуждения.

Сны возвращали, уводили в прошлое, помогали вновь пережить многие события. Снова, как летом 1917-го, с жаром выступал на митингах с призывами не подчиняться Временному буржуазному правительству, прекратить братоубийственную империалистическую войну; на третью ночь социалистической революции шагал по безлюдным улицам Петрограда с живописными полотнами; пресекал отъезд офицеров в формируемую генералом Калединым и атаманом Красновым белогвардейскую армию; захватывал банду грабителей продуктовых складов; организовывал в Царицыне уездную ЧК, в глубинке края руководил районным комитетом искусств; работал в подполье оккупированного армией «черного» барона Врангеля города; играл на железнодорожном разъезде роль контуженого, онемевшего, чуть не был расстрелян за Хопром в казачьем хуторе; плыл в Саратов с награбленными разгромленной бандой ценностями; искал царский перстень с бриллиантом; арестовывал пробравшегося в штаб округа вражеского разведчика; выселял за Урал кулаков; проводил в селах продразверстку, организовывал колхозы; предотвращал диверсии при строительстве в Сталинграде тракторного завода…

Реставрация прошлого проходила под утро, воспоминаний бывало много, отчего не удавалось за ночь набраться сил. Просыпался от настойчивого стука тюремщика. Заново пережив дорогое прошлое, не жалел, что не выспался.

В ожидании, когда в «кормушку» на двери передадут миску с баландой, ломоть хлеба, кружку жидкого чая, умывался, растирал грудь полотенцем, делал зарядку, застилал койку и продолжал беспокоиться о Людмиле и Денисе: «Что с ними? Остались без жилья, оказались без крыши над головой? Люду уволили с работы в цирке? Дениса исключили из комсомола? Могли для моего устрашения, желания сделать послушным лишить родственников свободы. Когда увижу, смогу обнять?.. Обвинения шиты белыми нитками, их легко опровергнуть, разбить, не оставить от них камня на камне, но вряд ли станут слушать веские доводы о невиновности. Если бы Валерий Чкалов принял предложение Сталина возглавить органы, не было бы массовых репрессий — так называемых чисток, не шли бы политические процессы…».

Вышагивал по узкой камере — шесть шагов от стены до стены, размышлял, ставил вопросы, искал на них ответы.

«Устроят ли очную ставку с Шаровым или он увезен для расправы в столицу? Не исключено, что не сдал при аресте личное оружие, не стал ждать приговора и покончил с жизнью».

Последнее не было фантазией. Николай Степанович знал подобные примеры, тем не менее не терял надежды увидеть начальника на свободе живым. Но вместо очной ставки на новом приводе к следователю услышал повторение совета (равнозначного приказу) признаться в измене народу, партии.

— Это поможет завершить следствие, вам избежать высшей меры наказания, получить сокращенный срок пребывания в лагере. Берите ручку и, не растекаясь мыслью по древу, пишите предельно кратко.

— Ничего писать не стану, — ответил Магура.

Аксинов настаивал:

— За вас эту работу сделаю я, вам останется лишь поставить подпись.

— Не впервой принуждаете, шантажируете, провоцируете?

Следователь с трудом сдержал переполняющий его гнев, не терял надежды сломать упрямство арестованного:

— Что ж, сами вынудили применить меры воздействия.

Магуру отвели в новую камеру без койки, табурета, раковины, параши. Из-за отсутствующего в окне за решеткой стекла в камеру проникал ноябрьский мороз. Николай Степанович присел на корточки, но тут же поднялся — с каменного пола, от стен веяло холодом, который проникал под одежду, тело стало терять чувствительность.

«Скоро от лейтенантом принятых строгих мер воздействия превращусь в сосульку, затем в глыбу льда. Заработаю воспаление легких и дам дуба».

Чтобы не замерзнуть, стал растирать руки, щеки, делать приседания, шагать на месте. Вскоре к пытке холодом прибавилась заунывная мелодия, от которой заболела голова. Магура обвел камеру взглядом, увидел вентиляцию, понял, откуда идет трансляция музыки.

«Надо во чтобы то ни стало выдержать, иначе сойду с ума».

Крепко зажал ладонями уши, но назойливая какофония проникала сквозь пальцы, рождала нестерпимую боль в ушах. Вскоре с раскалывающийся головой потерял чувства времени, реальности, перестал сознавать, где находится, что с ним происходит.

А. Чуянов, секретарь Сталинградского обкома ВКП(б), И. Сталину

Считаю необходимым информировать о серьезной тревоге, которую вызывает положение дел в работе органов НКВД по Сталинградской области.

Довольно длительное время во главе УНКВД стоит гр. Шаров, прикрывавший врагов в старом составе бюро обкома ВКП(б), горкома, Астраханского окружкома, которые были разоблачены и изъяты в процессе хода партийной конференции. Прошу создать специальную комиссию, которая тщательно проверит грубые нарушения законности. Прошу Вас ускорить решение вопроса о назначении нового начальника областного управления НКВД.

Резолюция: Г. Маленкову (зав. отделом руководящих парторганов ЦК ВКП(б). — Ю. М.). Разобраться.

И. Сталин

4

Магура очнулся от звенящей тишины. Отнял от ушей руки, с трудом разжал ставшие тяжелыми веки. Вокруг все стало нерезким. Потряс головой. «Дьявольская музыка страшнее мороза. Кто и где придумал подобную пытку? Кажется, немцы в их так называемых лагерях перевоспитания. Знал ли Шаров, что фашистский метод приняли у нас на вооружение для добывания показаний?»

Над головой был чисто побеленный потолок со свисающей лампочкой.

«Совсем как в госпитале, куда попал после ранения на погосте, где Червонный прятал награбленное…»

Скосил глаза и увидел человека в белом халате.

— Пришли в себя, вернулось сознание? На наше общее счастье, обладаете крепким организмом. В бессознательном состоянии звали Людмилу, Дениса, ругали какого-то лейтенанта.

Магура нахмурился: «Следует контролировать себя даже в бреду, чтобы в беспамятстве не выболтать не подлежащие разглашению служебные тайны».

Неожиданно врача сменил Сергей Горелов.

— Оставьте нас одних.

Врач послушно отступил в коридор. Горелов наклонился над капитаном.

— Как себя чувствуете?

— Хорошо, почти хорошо, — ответил Магура и уточнил: — Терпимо. Проваляюсь денек и полностью оклемаюсь.

Горелов покачал головой:

— Поваляться в медсанчасти не придется. Получил приказ доставить вас на новый допрос, где попытаются получить нужные показания.

— Не добьются. Что с моими?

— Денис продолжает посещать уроки в школе, Людмила Сигизмундовна от переживаний за вас не находит себе места, но вынуждена проводить в цирке репетиции, чтобы ее скакуны не забыли трюков.

— Как считаешь, не выбросят ли жену с сыном из квартиры на улицу?

— Изрядно разозлили своей несговорчивостью московского лейтенанта. Планировал поскорее завершить следствие, получить признательные показания и от неудачи рвет и мечет. Может отомстить, лишить свободы ваших близких, что не раз делали с родственниками репрессированных.

— Кого взяли вместе с комиссаром?

— Арестовали почти всех начальников отделов, ряд сотрудников не только управления, а и райотделов области. Обвинения стандартны, написаны под копирку — шпионаж, вредительство, приверженность троцкизму, участие в заговоре, подготовка терактов.

Когда Магура настоял на том, чтобы принесли его одежду, Горелов приказным, не терпящим возражений тоном сказал:

— С новыми документами покинете город, край, тем самым избежите новых допросов и, главное, пыток. Поселитесь под Тарусой у моих родственников. Когда поиски прекратятся, докажете в Центральном аппарате свою невиновность.

Магура положил руку на плечо молодого товарища:

— Побег исключается, он явится признанием мной вины, желанием избежать трибунала. К тому же подставит тебя под удар за содействие в побеге. Не стоит класть голову под топор, в данном случае карающий действительных врагов меч. Исполняй приказ.

В кабинете бывшего начальника управления Николай Степанович вновь оказался лицом к лицу с Аксиновым, который сразу перешел к делу:

— Одумались, взялись за ум, осознали свое положение, пришли к единственно верному решению, признаете обвинения, раскаиваетесь? Если хотите избежать возвращения в холодильник, из которого живым не выйти, вынесут ногами вперед, садитесь и пишите.

Магуру пошатывало на ослабевших ногах. Тихо, но четко произнес:

— Повторяю на понятном вам русском языке: виновным себя ни в чем не считаю.

Лейтенант сжал кулаки, заскрежетал зубами, лицо покрылось пятнами, прострелил разжалованного капитана ненавидящим взглядом.

— Увести падлу, иначе порву ему пасть!

«Выглядит хорошо воспитанным, а пользуется жаргонными словечками», — подумал Магура.

По пути в подвал попытался познакомиться с конвойным:

— Откуда родом?

Ответом было молчание. Новой попытки разговорить тюремщика не делал. В знакомой камере вспомнил о древнем, известном еще декабристам способе общения с заключенными товарищами.

«Не исключено, что моими соседями являются сослуживцы».

Постучал в одну, затем в другую стену. Прижался ухом к стене, но ответного стука не услышал.

«Даже если бы соседи отозвались, я не знаком с тюремной азбукой».

В обед в «форточку» на двери поставили миску с ломтем хлеба. Стоило отправить в рот первую ложку, как поперхнулся — уха из селедки была пересолена, не лезла в горло.

— Лопай быстрее и возвращай посуду, — потребовал разносчик еды.

«Новая пытка, на этот раз жаждой», — понял Николай Степанович. Чтобы проверить догадку, открыл кран, вода не полилась. Вылил уху в парашу. На ужин была жареная, снова сильно пересоленная сельдь, пришлось проглотить лишь хлеб.

Рапорт

Докладываю, что согласно приказу в камере № 4 был перекрыт водопровод, но арестант ни разу не попросил пить. Ведет себя спокойно, претензий на содержание или просьбы не высказывал…

5

— Можете присесть, — предложил Аксинов и услышал в ответ:

— Насиделся, лучше постою.

— В ногах нет правды.

Магура уточнил:

— Правда отсутствует и в следствии. Вновь станете уговаривать навесить на себя результат вашей богатой фантазии, за отказ грозить всякими карами? Не теряйте драгоценное время, оно невосполнимо.

— Время действительно ценится высоко. Для вас каждый его час может оказаться последним.

— Не пугайте, я пуганый.

— Раскрываю карты. У меня на руках исключительно козырные, у вас одни шестерки. Признание уже не нужно, за вас его сделали другие подследственные, которые, в отличие от гражданина Магуры, мыслят здраво, осознали, что лишь признанием сохранят себе жизнь. Неоспоримо доказано, что вместе с бывшим начальником управления вы входили в преступную группу заговорщиков, продавали врагам секреты нашей оборонной промышленности, препятствовали выполнению планов пятилетки, спасали от арестов преступников, пропагандировали троцкизм. Обвинений более чем достаточно, каждое подходит к расстрельной статье Уголовного кодекса. Предъявленные обвинения признали все проходящие с вами по делу, в том числе гражданин Шаров. Без применения мер физического воздействия бывший комиссар госбезопасности 2-го ранга поведал о вербовке вас, привлечении к антисоветской подрывной деятельности.

— Предъявите показания.

— Протокол вместе с подписавшим его отправлен в Москву. Вместо гражданина Шарова подарю встречу с сослуживцем Долгополовым, который помогает следствию, дает признательные показания. Пример его поведения поможет вам взяться за ум, которым не обделены.

Божьей милостью сыщика привели в камеру к Магуре, который заключил Бориса Ивановича в крепкие объятия. Со времени их последней встречи старый сыскарь изменился в худшую сторону: стал сильнее сутулиться, лицо осунулось, посерело, острее стали скулы, под глазами за линзами очков появились темные круги, взгляд потух.

«Ничего удивительного — возраст далеко за семьдесят, — оправдал заметно постаревшего коллегу Николай Степанович. — В его немалые годы все ровесники давно на пенсии, копаются на огородах, нянчат внуков, даже правнуков. А он не жалуется на подорванное здоровье, верой и правдой помогает бороться с преступностью, как мальчишка лезет под пули, шефствует над молодыми чекистами, передает им свой богатейший опыт».

Желая морально поддержать Долгополова, солгал:

— Выглядите вполне браво.

— Не лукавьте, — попросил Борис Иванович. — Я не дама, которая млеет от комплиментов.

— Давно лишены свободы?

— Пошла вторая неделя, как вижу небо за решеткой.

— Кого еще взяли?

— Столкнулся по пути на допрос с начальниками отделов. Имел очную ставку с оперативником из Котельниково. Думаю, свои кабинеты сменили на камеры и другие товарищи.

— Что инкриминируют?

— Обвинения стандартны, подобные, без сомнения, предъявлены и вам. Лично мне пришили верную службу в царской полиции, борьбу перед революцией с большевистским подпольем, в годы Гражданской сотрудничество с врангелевским сыском.

— Но в полиции занимались исключительно уголовниками.

— Не замедлил заявить об этом, но посчитали, что пытаюсь скрыть участие в преследованиях, арестах социал-демократов.

— Надеюсь, разбили ложные обвинения?

— Ничуть. Не пожелали слушать, когда продолжил доказывать абсурдность обвинений, испытал унизительное избиение до полусмерти — работали резиновой дубинкой. Понял, что коль продолжу упрямиться — переломают руки, ноги, стану инвалидом. Назвали скотиной, подонком, маразматиком, вонючим осколком прошлого, даже фашистом. Выслушал в свой адрес и площадную брань, угрозы применить более страшные меры воздействия. Чтобы не испытать позорного насилия, которое не перенесу, был вынужден подписать признание в реставрировании в стране царской империи, желании свергнуть советскую власть, устроить покушение на командующего военным округом, подорвать авторитет органов ЧК — ГПУ — НКВД, сотрудничестве с румынской разведкой — сигуранцей, немецким абвером, британским «Интеллидженс сервисом» и прочей несусветной чуши. Все перечисленное легко опровергнуть, посадить следователя в лужу, доказать ложность обвинений.

Магура жестом остановил Долгополова, приложил палец к губам.

— Нас не подслушивают, не записывают, — успокоил Борис Иванович. — В комиссариате внутренних дел еще не переняли опыт немцев, не обзавелись нужной аппаратурой для фиксирования разговоров заключенных. — После паузы в затянувшемся монологе виновато добавил: — Непростительно заболтался, слишком много уделил внимания собственной персоне и не поинтересовался о вашем деле. Кстати, меня поселили к вам, сделали подсадной «уткой» неспроста. Приказали приложить усилия и убедить признать все предъявленное, за это обещали прекратить избиения, щадящий приговор. Как понимаете, не стану выполнять приказ. Что касается рукоприкладства, испытания на себе силы дубинки, то сумею избежать продолжения над собой глумлений.

Беседа продолжалась бы долго, но Долгополова увели. При расставании Магура пожелал Борису Ивановичу сохранить крепость духа, стойкость, не отчаиваться, верить, что справедливость, закон обязательно восторжествуют. Сыщик согласно кивал, но на лице собеседника капитан прочел, что не верит он в благополучный для себя исход. Долгополов долго не отпускал руки Николая Степановича, повлажневшими глазами не отрываясь смотрел на своего ученика.

«Словно прощается навсегда, мы больше не увидимся», — подумал капитан.

Медицинское заключение

Мы, нижеподписавшиеся, удостоверяем, что арестованный гр. Долгополов Б. И. 1888 г. рожд. скончался в результате совершенного им акта самоубийства, как то повешения на решетке окна в камере с помощью разорванной простыни.

6

О самоубийстве Долгополова Магура узнал от охранника, который нарушил строгую инструкцию, запрещающую служащим внутренней тюрьмы любые контакты с заключенными.

— Попало мне по первое число, — пожаловался тюремщик. — Выговор схлопотал, могли и погнать со службы. А все за то, что не уследил, допустил смертоубийство, поздно вынул из петли. Унесли вашего знакомого не на кладбище, где хоронят усопших, а за город, на тайный погост.

Николай Степанович мысленно простился с Долгополовым, пожелал, чтобы земля ему стала пухом.

«Прослужили бок о бок два десятка лет, многому научился у профессионала. Дружили, несмотря на разницу в возрасте. Не перенес вынужденного признания в несуществующих преступлениях, петля из разорванной простыни помогла избежать новых пыток».

Тюремщик продолжал:

— Вы меня, понятно, не помните! Я вас весь свой век не перестану благодарить. Я Афанасьев, вы настояли на том, чтобы выделить мне с семьей квартиру, сыну путевку в пионерский лагерь.

Магура продолжал вспоминать Долгополова.

«Был одинок как перст. Супруга умерла при родах, вторично не женился, оставался вдовцом. За безупречную многолетнюю службу представили к награде, но в Москве из-за шквала репрессий было не до периферийного сотрудника».

— Говорите, чего надо, выполню все в точности — я ваш должник, — предложил тюремщик.

— Спасибо, — поблагодарил Магура. — Не стоит совершать запрещенное, это для вас чревато последствиями.

Афанасьев уточнил, чем может быть полезным:

— Могу приносить нормальную еду и, коль понадобится, лекарства.

Магура вновь поблагодарил за заботу и согласился лишь на получение новостей, которые передают по радио, публикуют в газетах.

— Не зная, что происходит в стране, мире, чувствую себя глухим.

В конце 1938 года Магуру перестали выводить на допросы, очные ставки. Николай Степанович терялся в догадках о причине.

«Пытаются собрать необходимый для осуждения компромат, которого нет? Не желают признаться в необоснованности ареста и продолжают копать? Или случилось нечто такое, что стало не до меня?»

Все объяснил Афанасьев.

— В московских газетах напечатали заинтересующее вас сообщение, — придвинувшись к Магуре, шепотом процитировал прочитанное: — «Тов. Ежов Н. И. освобожден согласно его просьбе от обязанностей наркома внутренних дел с оставлением его народным комиссаром водного транспорта. Народным комиссаром внутренних дел СССР утвержден тов. Л. П. Берия».

Новость была настолько ошеломляющей, что Николай Степанович привстал с койки.

Охранник продолжал:

— То же самое передали по радио. Лично у меня нет веры, что Ежов сам попросил об отставке. По всему, заставили, вынудили. Все в управлении приветствуют назначение нового наркома, хвалят его не-дюжий ум, хватку, полученный во время службы в Грузии опыт борьбы с врагами Отчизны, успехи в руководстве Главным управлением безопасности Союза. Меньше года пробыл в заместителях и уже глава органов. Говорят, для укрепления кадров перевел с Кавказа в Москву ряд своих земляков, с кем прежде работал, заменил ими многих на Лубянке.

«Новая метла выметает из избы сор, — понял Магура. — Пройдет очередная чистка опытных чекистов, кто работал с Дзержинским, Менжинским, обвинят в совершении грубых, непростительных ошибок, промахах в работе, беспечности, отсутствии инициативности, даже служебных преступлениях, отправят в отставку или, как меня, бросят за решетку»[135].

Нового руководителя карательных органов Магура увидел впервые, когда того по рекомендации Сталина назначили заместителем наркома НКВД и с первого дня на новом поприще развил бурную деятельность. О представителе малочисленной на Кавказе народности мегрел Николай Степанович узнал довольно много.

Выдвиженцу вождя было около сорока лет. В Баку окончил техническое училище. По его утверждению, выполняя задание партии, внедрился в мусаватистскую разведку. В 1920 году переехал в тогда еще не советскую Грузию, где приняли за шпиона Советов, арестовали. Вернувшись в Баку, чудесным образом стал начальником секретно-политического отдела АзЧК, затем заместителем председателя. Спустя два года в Тифлисе получил пост первого секретаря крайкома, затем ЦК республики, начальника Закавказского ОГПУ. После покушения (погибли спутники, он не пострадал) сблизился с приехавшим на юг в отпуск Сталиным. Издал под своей фамилией сочиненную другим автором книгу, в которой возвеличил до небес вождя, вывел его главным в дореволюционном движении в Закавказье.

После перевода в Москву приложил немало сил, чтобы стать членом ЦК партии, по воле вождя в целях укрепления органов попал на Лубянку, получил звание комиссара государственной безопасности 1-го ранга. Кроме выполнения основных обязанностей, ведал охраной членов ЦК, Политбюро. Добился, что Сталин стал брать с собой в поездки к Черному морю, где осушал с ним кахетинское молодое вино «Маджари», отводил душу, разговаривая с собеседником на гортанном родном языке. Сумел подобрать ключ к поднявшемуся на небывалую высоту земляку, играл роль верного ему до гроба слуги, оруженосца. Поспешно исполнял любые его приказы, даже прихоти.

Находясь в полной изоляции от внешнего мира, Магура не мог знать, что Берия, как говорится, закручивает гайки. Для потепления политического климата исправляет ошибки предшественника — позволил узникам ОЛП (отдельных лагерных пунктов) играть в настольные игры, получать книги. Добился принятия постановления ЦК о введении прокурорского надзора над следствием, отменил лимиты на аресты, упростил расследования — добывание признаний без показаний свидетелей и экспертиз, получения вещественных доказательств. Осудил подлоги, фальсификацию документов, извращение законов, привлечение к уголовной ответственности невиновных. Не был знаком Николай Степанович и с шифрованной, разосланной Берией всем в стране секретарям республик, крайкомов, областей телеграммой о разрешении применять к неразоружившимся врагам народа методы физического воздействия. Сталин оценил рвение Лаврентия Павловича, его мудрость, интуицию, умение своевременно принимать важные решения и сделал кандидатом в члены Политбюро.

Магура давал оценку очередному главному начальнику органов:

«Судя по всему, хитер, характер взрывной, далеко не сахар. Подобострастен с каждым, кто выше его по положению, лебезит перед членами правительства, ЦК, Политбюро. Злопамятен, обладает цепкой памятью, знает не только имена, отчества нужных ему людей, но и дни их рождений. Способен трудиться чуть ли не круглые сутки, того же требует от починенных. Рабочие дни строит по примеру Сталина, завершает их в полночь. К спиртному равнодушен, хотя детство, юность провел в богатой виноградниками Абхазии, но может осушить пару бутылок и не захмелеть. Имеет слабость к женской половине человечества…»

Афанасьев не стал мешать размышлениям капитана и покинул камеру. Одиночество Магуры продлилось недолго, вскоре Николай Степанович вновь увидел Аксинова, на этот раз не в кабинете начальника управления, а в своей камере.

— Чем объяснить ваше появление в неуютных стенах? Желаете лицезреть, в каких нахожусь условиях? Будете продолжать уговаривать признать высосанные из пальца, притянутые за уши, взятые с потолка обвинения? Прекрасно знаете, что имеете дело с ни в чем не виновным. Если к другим подследственным применяли угрозы, силу и добивались нужного, со мной потерпите поражение, ожидает полный крах. Как успели удостовериться, я крепкий орешек, об меня сломаете зубы.

После затянувшейся паузы лейтенант тихо произнес:

— Был связан по рукам и ногам, выполнял приказ во что бы то ни стало добиться признания.

— Это удалось с покойным Долгополовым. Но полученным от него путем угроз и пыток признаниям грош цена. На суде Добро-полов в связи с добровольным уходом из жизни не подтвердит свои прежние показания, которые дал в результате недозволенных методов дознания.

Аксинов не скрыл удивления.

— Как узнали об акте самоубийства?

— Новости иной раз проникают сквозь стены.

Лейтенант вновь помолчал.

— Не мне вам объяснять, что любой приказ необходимо в наикратчайший срок в точности, без тени сомнения в его верности выполнить. Примите искренние извинения за перенесенное, которое был вынужден применять, и благодарность.

— За что благодарите?

— Уберегли меня от сильных и действенных мер воздействия — сутками держать в «стойке», лишать сна, ломать пальцы. Спасибо, что не позволили стать палачом.

— С чем еще, кроме извинении и благодарности, явились?

— Пришел проститься. Срочно отозван в столицу, где ожидают понижение в звании или разжалование, перевод в Тьмутаракань, даже десять лет заключения без права переписки. Что это значит, вам прекрасно известно

— За то, что провалили в Сталинграде следствие?

— За это в первую очередь. Главное, что был выдвиженцем попавшего в немилость товарища Ежова, служил ему верой и правдой, готов пойти за ним не только в огонь и воду, а и на смерть. Считаю, имея на то основания, что Николай Иванович недолго просидит в кресле наркома водного транспорта и повторит горькую судьбу своего предшественника на посту главы НКВД. Следом за ним полетят головы, лишатся спецзваний, свободы, получат ярлыки врагов народа многие в органах, в том числе я.

— Вы честно исполняли приказы, это не преступление.

— Исполнение большинства приказов, как в случаях с Шаровым, Долгополовым, вашим, преступны. Не поминайте лихом. От души желаю, чтобы как можно скорее оказались на свободе, арест стал досадным недоразумением, вспоминался как жуткий сон.

Аксинов собрался по привычке приложить руку к козырьку фуражки, но вовремя вспомнил, что он без головного убора. Протянуть же руку старшему по званию посчитал нарушением субординации и вышел из камеры.

«Жаль, если пострадает за Ежова, попадет под жернова, которые перемелют в порошок, точнее, в лагерную пыль», — пожалел лейтенанта Магура.

Неделю заключенного камеры № 4 не выводили на допросы, очные ставки — о подследственном капитане госбезопасности точно забыли, видимо, как посчитал Магура, в управлении появились более важные, нежели он, заботы. Николай Степанович перестал получать информацию о происходящих в стране событиях. Когда знакомый тюремщик вновь заступил на дежурство, рассказал, что пресса пишет о перевыполнении планов на производстве, в колхозах, призывает вставать в ряды стахановцев, героическим трудом делать родину самым мощным в мире государством. Газеты сообщали об успешной подписке трудящихся на очередной заем, возведении новой электростанции, подготовке к сверхдальнему перелету четырехмоторного самолета, награждении орденами группы известных артистов, рождении в московском зоопарке слоненка. О конце карьеры Ежова ни слова, словно не он ряд лет возглавлял карательные органы, не его пресса превозносила до небес, высоко оценивала беспощадную борьбу с врагами, не он своими «ежовыми рукавицами» душил источающий яд змеиный клубок врагов, как это изобразил в газете карикатурист Борис Ефимов[136].

Афанасьев, не боясь потерять службу за грубейшее нарушение тюремных правил, угостил Магуру давно не виданными им домашней выпечки пирожками, вареными яйцами, колбасой — от запахов у капитана закружилась голова.

С того дня чуть ли не круглые сутки Николай Степанович готовился к встрече с новым следователем, которому поручили вести дело. Когда устал ждать, следом за лязгом отворенной двери раздался приказ выйти с личными вещами.

— Личных вещей нет, мыло и полотенце казенные, — ответил Магура и услышал:

— Следуйте! Не останавливаться, руки за спину!

Арестованный и конвоир поднялись на второй этаж здания, построенного купцом-промышленником Голдобиным, у кабинета начальника управления остановились. Получив разрешение войти, тюремный охранник с Магурой переступили порог.

— Заключенный номер четыре доставлен!

Моложавый майор в ладно сидящей коверкотовой гимнастерке с нашивками на рукавах и ромбами в петлицах стоял у сейфа.

— Присаживайтесь.

Капитан ответил:

— Спасибо, вволю насиделся.

— Стоя трудно разговаривать, — показывая пример, майор первым придавил стул за столом. — Здесь, согласитесь, куда уютнее, нежели под запором. Внимательно ознакомился с вашим делом и был в полном недоумении: как, не имея на то неоспоримых оснований, лишили свободы и звания? Твердо убедился, что все обвинения ложны, надуманны. Поступили разумно, не подписав признание вины. О вас узнал довольно много не только из личного дела, автобиографии, послужного списка, приказов о поощрениях, наградах. Куда больше поведали сослуживцы, в один голос дали вам прекрасную характеристику.

С опозданием майор вспомнил, что стоящий перед ним не знает, с кем встретился и представился:

— Воронин Николай Иванович[137]. Решением Центрального комитета партии, приказом наркома внутренних дел Союза назначен начальником Сталинградского управления. Позже познакомимся поближе. Сейчас незамедлительно отправляйтесь домой к родным, которые будут рады обнять мужа и отца.

— Реабилитирован? — спросил Магура.

Воронин поправил:

— Реабилитация бывает после осуждения, вы же не были судимы. Данной мне властью освобождаю от необоснованного ареста. Что касается возвращения спецзвания и соответственно должности, то это не в моей компетенции, назначают на посты, повышают или понижают в званиях исключительно на Лубянке. Надеюсь, в рядовых походите недолго. Опыта, хватки вам не занимать. Подобные вам в органах на вес золота, особенно в нынешнее совсем не простое время, когда… — Воронин недоговорил, но Магура понял, что новый начальник имеет в виду обезглавливание республиканских, областных управлений, чистку их кадров. При прощании Воронин протянул лист.

— Это письмо вашей супруги, вместе с ее продуктовыми передачами его задержали.

Дорогой Коля! Мы с Денисом продолжаем верить, что произошла ошибка, все образуется, восторжествуют правда, справедливость, законность. За нас не беспокойся, сын продолжает успешно учиться, я не позволяю скучать в стойлах своим артистам, готовлю с ними новую программу. Обнимаем, целуем.

Людмила

7

При встрече с мужем, отцом домочадцы не сдержали слез радости. Но вскоре Людмила Сигизмундовна была вынуждена уйти в цирк для проведения плановой репетиции, иначе дончаки и арабских кровей рысаки могли забыть трюки, уроки дрессуры, а Денис поспешил в ближайший гастроном за продуктами для праздничного стола.

Оставшись в одиночестве, Николай Степанович первым делом смыл с себя в ванной тюремный запах, переоделся во все чистое и жадно набросился на газеты, чтобы узнать о событиях, которые произошли в стране и мире за время его ареста. Страницы «Правды», «Известий», «Красной звезды» заполняли отклики трудящихся на осуждение и казнь видных военачальников, посмевших продать империалистам за тридцать сребряников Иуды честь и совесть, секреты обороны СССР. Рабочие, колхозники, служащие работники культуры призывали не терять бдительность, разоблачать, не давать спуску как внешним, так и внутренним врагам, пели хвалу руководителям партии, правительства, великому вождю, отцу и учителю всех народов Сталину, его мудрым высказываниям на съезде:

Некоторые деятели зарубежной прессы болтают, что очищение советских организаций от шпионов, убийц и вредителей, вроде Троцкого, Зиновьева, Уборевича, Каменева, Якира, Тухачевского, Розенгольца, Бухарина и других извергов, поколебало будто советский строй, внесло разложение. Это пошлая болтовня.<…>

Нет такой пакости, на которую не были бы способны изменники Родины — крушение поездов с человеческими жертвами, отравления рабочих, террор, вывод из строя предприятий, поджоги и диверсии — вот на что идут в угоду и по заданию германской и японской разведок, чтобы подорвать мощь первого в мире государства рабочих и крестьян.

Заголовки-призывы кричали с газетных страниц:

Долг каждого стать добровольцем НКВД!

Врагам не скрыться под масками!

Подлая банда получила по заслугам!

Проклятие шпионам, раздавим гадов!

Собакам — собачья смерть!

Стереть с лица земли фашистских лазутчиков!

К хору присоединился откликающийся на любое политическое событие Демьян Бедный:

Как безобразен вид врагов, средь нас ходивших.

За матерей нам стыдно, породивших

Столь небывало гнусных псов!

От баснописца, поселенного в Кремле за поэтическую поддержку решений партии правительства, не отстал Александр Безыменский:

Шпионы и предатели страны

Заслуживают одного — расстрела,

Такой у нас незыблемый закон,

Закон борьбы, закон простой и властный,

Как дважды два он в кодекс был внесен

И утвержден единогласно.

Печать, радио заполнили сообщения о успешном освоении Арктики, дальних беспосадочных перелетах, выпуске нового танка КВ (Клим Ворошилов), возведении домен, мартен, рекордных плавках, прокладке туннелей, высоких урожаях, героическом труде, приближающим наступление коммунизма, обострении международного положения, разделе Чехословакии, тяжелых боях в Монголии с японцами, заключении с Германией долгосрочного договора о дружбе, ненападении активизации экономических связей, принятия в состав СССР трех Прибалтийских государств…

За время пребывания Магуры в одиночной камере состоялось много событий, пресса умалчивала лишь о продолжающихся в различных слоях общества репрессиях. Все газеты помещали портреты Сталина и его верных сподвижников маршала Ворошилова, Берии, давшего свое имя московскому метро Кагановича, Молотова.

Чтение утомило. Николай Степанович уснул, уронив голову на грудь, не почувствовал, как вернувшийся с покупками Денис довел до кровати. Проснулся вечером. Вышел в столовую и увидел Сергея Горелова.

— Прошу простить, что вынужден нарушить празднование печальным известием: Борис Иванович приказал долго жить — вытащили из петли.

— Знаю, — признался Магура.

Горелов не спросил, каким образом смерть старшего товарища стала известна в полной изоляции, вспомнил, что даже в дореволюционном прошлом с воли в тюрьмы сквозь стены проникали сведения.

Николай Степанович достал из буфета графинчик, пару рюмок.

— Помянем. Пусть земля будет ему пухом.

Молча выпили. Тяжелую паузу нарушил хозяин квартиры.

— Бориса Ивановича похоронили на секретном кладбище для получивших «вышку», умерших в заключении. Наступит время, и на его могиле, как и на других безвинно погибших, поставят памятник. — Магура вернул графинчик с рюмками на их прежнее место. — Как тебе удалось избежать ареста за близкое со мной знакомство?

— Сам удивляюсь, — признался Горелов. — Требовали на вас компромат, когда поняли, что не получат, отстали.

— Кого еще из наших взяли?

— Всех заместителей Шарова, некоторых начальников отделов. Увели даже директора столовой управления. Обвинили в желании отравить руководство. Бесследно пропали редактор областной «Борьбы», ряд руководителей производств.

Возникшую гнетущую тишину нарушил голос из «тарелки» радио:

— Продолжаем концерт по заявкам. По просьбе проходчиков шахты 4-бис «Донбассуголь» передаем песню «Синий платочек» в исполнении Клавдии Шульженко[138].

Песня было неуместна при воспоминаниях о сыщике, и Магура выключил радио. Когда вернувшаяся Людмила Сигизмундовна принялась готовить праздничный обед, зазвонил телефон ― Николая Степановича срочно вызывали в управление.

— Извините, что не даю после всего пережитого как следует отдохнуть, насладиться обретенной свободой. ― Воронин усадил Магуру на покрытый белым чехлом стул. ― Для вас не секрет, что управление за последнее время лишилось ряда сотрудников, оставшимся приходится трудиться за троих не покладая рук, забывать о сне. Не имею права оставлять в резерве многоопытного, прошедшего огни, воды и медные трубы, а посему приступайте к службе.

Николай Степанович напомнил о своем увольнении из органов, разжаловании, и услышал в ответ:

— Данной мне властью возвращаю в строй. Бессилен вернуть звание, пока походите в рядовых. За время вашего ареста произошли весьма важные события. Товарищ Берия не только заменил своими земляками многих на Лубянке, но и дал санкции на аресты ряда чекистов за совершение фальсификаций уголовных дел, убрал даже Фриновского[139]. Все это сделано по прямому указанию товарища Сталина, который заявил, что после разгрома банды Ягоды, при Ежове в органах буйно выросли «сорняки», их следует незамедлительно выполоть, прежнее руководство Комиссариатом внутренних дел запутывало, тянуло следствие, выгораживало врагов. Желая выслужиться, не имея на то веских оснований, санкционировало аресты много невинных. Надеюсь, черная, трагическая и позорная для органов полоса больше не повторится. Поедите в глубинку области, в Заволжье, для укрепления там местного отделения, работы непочатый край.

Выписка из приказа Сталинградского УНКВД

4. С сего числа направить рядового т. Магуру Н. С. в райцентр Ленинск в штат местного отделения милиции.

8

Начальник районного отделения милиции носил редкое имя Африкан, был скуласт, с богатырским разворотом плеч, с лихо закрученными, как у Буденного, пегими усами. Спрятав в ящик стола выписку из приказа, спросил:

— Имеется вопрос: отчего при своих немалых годах ходишь в рядовых?

Магура ответил, что еще недавно носил звание капитана госбезопасности, руководил 2-м отделом управления.

Африкан перестал сутулиться, по-новому стал смотреть на присланного в пополнение личного состава и с обращения на «ты» перешел на уважительное «вы».

— За какие провинности вас разжаловали?

Магура называл главные причины ― дружбу с бывшим начальником управления, отказ признать дутые обвинения в антисоветизме.

— Ясненько, ― нараспев произнес Африкан. ― Что ж, послужите у нас. Район не маленький, больше Швейцарии, граничит с Астраханским краем и Казахстаном, есть где разгуляться преступным элементам от конокрадов до мелкого жулья. Вместе с десятком милиционеров придется постоянно быть начеку, не терять бдительности, сохранять в округе надлежащий порядок, пресекать нарушения Уголовного кодекса, бороться со всякой шантрапой, в том числе с любителями залить за воротник, дающими в подпитии волю кулакам. Скучать, считать в небе ворон не придется, трудимся не покладая рук, забывая о выходных и праздниках. ― Африкан подергал ус. ― Имеете семью?

— Да, жена и сын старшеклассник.

— Поступили осмотрительно, что не привезли с собой. Вас обеспечим крышей над головой, а семью, извините, негде поселить. С жильем туговато, который уж год не можем приступить к строительству крайне необходимой двухэтажки для молодых специалистов — врачей, учителей, они вынуждены селиться в частном секторе. Как устроитесь, отдохнете с дороги, введу в курс наших дел.

— Готов немедленно приступить к службе.

— Ясненько, ― Африкан повторил свое любимое словечко. ― Коли так, ступайте на рынок, там что ни день, даже час происходят разные нарушения. Оружие имеете?

— Оно всегда при мне.

— Надеюсь, не придется применять. Но имейте под рукой, держите, как говорится, порох сухим.

Рынок располагался на одной из площадей поселка. Торговля шла на крытых прилавках, в ларьках, с подвод и прямо с рук. Продавцы не уставали хвалить свой товар, покупатели торговались. В гомон голосов врывалось кукареканье петухов, кудахтанья кур, гогот гусей, хрюканье поросят, ржание коней, блеяние овец. Магура невольно вспомнил базар в казачьей станице, погибшего там Калинкина, и другой, в Царицыне, где сыграл роль арестованного военспеца, совершил побег для внедрения в банду Червонного.

Стоило сменившему гимнастерку на сорочку Николаю Степановичу влиться в толпу, как его стали хватать за руки, предлагать приобрести по дешевке грабли, шматок сала, связку сушеных грибов, корзину груш, почти новую поддевку, уздечку. Получив отказ, продавцы отставали.

Магура походил среди рядов, купил пару яблок, себе и сыну ручной вязки шерстяные носки. Приценился к фарфоровой вазе и почувствовал проникновение в карман чужой руки. Не стал спешить с задержанием щипача. Боковым зрением проследил, как вор передал похищенный бумажник малолетнему дружку, и схватил обоих за шивороты рубашек, приподнял над землей.

— Ой, больно! ― пожаловался один.

— Отпусти, дяденька! ― взмолился второй.

Магура отвел задержанных в райотдел, сдал дежурному и вернулся на рынок, чтобы продолжать пресекать правонарушения. К концу дня составил акт на чернявого, с бегающими глазами, не имеющего справки колхоза на право продажи мандарин кавказца ― конфискованные цитрусы передал в детский сад. Пресек драку. Задержал бабку с четвертью самогона, в доме нарушившей монополию государства на производство и сбыт спиртосодержащих напитков уничтожил аппарат со змеевиком, зелье вылил в выгребную яму. По жалобе граждан на недовес картофеля запретил пользоваться при продаже корнеплодов испорченными весами.

Вечером начальник райотдела разрешил до утра быть свободным, дал провожатого, и тот привел к дому под железной кровлей, с наличниками ажурной резьбы, скворечником на длинном шесте, греющимися на крыльце кошке с котятами. Дородная хозяйка встретила квартиранта как хорошо знакомого, пригласила отужинать. Магура с аппетитом уплел горку пышущих жаром, политых янтарным медом блинов, осушил кружку густой сметаны, поблагодарил. Умылся у рукомойника, растерся гофрированным полотенцем и в угловой светелке утопил тело в перине. Сомкнул веки и тотчас уснул, увидев во сне, как вместе с другими вызванными в столицу ветеранами органов представлялся новому заместителю наркома.

На Лубянке, получившей новое название — улица Дзержинского, Берия занял кабинет на третьем этаже. Первым делом приказал повесить больший портрет Сталина, поставить на стол, как у вождя, лампу с жестяными листьями вокруг абажура, накрыть чехлами стулья, провести прямую телефонную связь с кремлевским кабинетом главы партии. Робкое возражение коменданта здания, что это положено лишь Ежову, резко перебил:

— Не сметь открывать рот без моего позволения, тем более перечить!

Поблескивая линзами пенсне, обвел острым взглядом (словно прицеливался перед нажатием курка) вызванных с периферии заслуженных, с громадным стажем работы чекистов и заговорил с характерным для родившихся на Кавказе акцентом:

— НКВД не выполнил поставленных ему товарищем Сталиным конкретных задач, в этом несомненная вина проникших в органы, примкнувших к оппозиции и с опозданием выметенных железной метлой врагов. Еще не обнаруженные, не обезвреженные, они продолжают вредить, устраивают теракты, убивают из-за угла кристально честных большевиков, ставят нам палки в колеса, тянут страну в трясину антисоветизма троцкизма. Не унимаются, не собираются складывать оружия и империалисты с фашистами за рубежом, они копят силы, держат за пазухой камень, чтобы бросить его в нас, засылают в страну шпионов, вербуют в свои ряды слабовольных советских граждан. Поэтому слишком рано праздновать победу, почивать на лаврах. Великий и мудрейший, полный гениальных идей наш вождь и учитель требует не давать коварным гадам спуску.

Назначенный в НКВД для укрепления карательных органов Сталиным и послушными ему ЦК, Политбюро, Берия снял пенсне, протер платком, вновь водрузил на переносицу. Магура вспомнил, что выдвиженец и земляк вождя обладает отличным зрением, пенсе носит для шика, солидности.

Берия говорил командным тоном, требующим беспрекословного и точного исполнения приказов.

— Следует прекратить хвастаться старыми заслугами, которые не столь значительны, не забывать, что свора врагов ни на минуту не прекращает источать яд. ― Налил в стакан с мельхиоровым подстаканником из бутылки боржоми, выпил и продолжил: ― Все в нашей громадной стране, от доярки, хлебороба и до металлурга, педагога, ученого, писателя, трудятся, вдохновленные сталинским гением, стальной волей вождя, его мудрым учением. Каждый от октябренка и пионера обязан блюсти бдительность.

Лаврентий Павлович был не в мундире с малиновыми петлицами и золотыми звездами, а в партикулярном костюме, при галстуке. Выйдя из-за стола, подошел к выстроившимся чекистам, спросил у убеленного сединой:

— Знатные сапоги, видно, что сшиты по заказу, из чистого хрома. Подобную обувь носят только высшее командование РККА и недобитые белые генералы, которые коптят небо за кордоном. ― Вернулся на свое место, взял тонко отточенный карандаш и ткнул им в стоящую по стойке смирно чекистскую гвардию. — Хватит стрелять по воробьям, тратить предназначенные для других нужд патроны, нужно охотиться на крупную дичь, безжалостно бить ее. Не забывайте ― зарубите у себя на носу, пользуйтесь в работе непотерявшим злободневности призывом Горького: «Если враг не сдается ― его уничтожают». ― Не делая логического перехода, спросил: ―Что болтают в народе о пресловутом завещании Ленина, распространяемом врагами с целью расколоть общество? Нельзя прощать досужий вымысел, гуляющие грязные сплетни. Следует жестоко, без чувства жалости наказывать распространителей злобной лжи. Не прекращайте внушать всем, что горячо любимый народами, почитаемый ими как родной отец товарищ Сталин всегда был и остается главным руководителем, созданной им и Лениным партии, верным учеником покойного Ильича, который высоко ценил его.

Возмущения переполняли Берия, с каждой новой произнесенной фразой он повышал хриплый голос и в конце перешел на крик:

— Задавим, растопчем, задушим горлопанов, посмевших тявкать из-за угла, будто Ленин перестал доверял Сталину, предлагал сместить его с поста Генерального секретаря партии.

Магура слушал и невольно вспоминал гуляющую по стране частушку:

Добрый вечер, дядя Сталин,

Очень груб ты, нелоялен,

Завещанье скрыл в кармане.

Размноженный от руки текст завещания с заголовком «Письмо съезду» с оглядкой передавали из рук в рук лишь хорошо проверенным, не способным на донос. Один экземпляр, написанный печатными буквами, обнаружили при обыске квартиры бывшего члена запрещенной партии социалистов-революционеров и вместе с конфискованными фотографиями, документами, лег на стол Николая Степановича. Завещание с разоблачением, нелицеприятной критикой в адрес Сталина появилось, когда Ильич потерял сон, паралич сковал правые руку и ногу, затруднилась речь.

Обладая прекрасной памятью, Магура дословно запомнил горькое, предельно честное письмо Ильича, особенно его обвинение Сталину:

Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью… Сталин слишком груб. Этот недостаток становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который лоялен, более вежлив, менее капризен…

Пока Магура прокручивал в памяти тщательно скрываемое от всех в стране письмо покойного вождя, Берия вновь налил и осушил стакан целебного напитка.

— За относительно короткое время моей работы в союзном комиссариате госбезопасности с сожалением отметил наличие в кадрах балласта, который тянет наш корабль ко дну. Некоторые сотрудники важнейшего в государстве органа при его руководстве марионеткой, пропойцей, бабником Ягодой на своих ответственных постах сбавили темп работы, поплевывали в потолок, вместо того чтобы закатив рукава дни и ночи, без сна и отдыха отыскивать и давить, как кровососов-клопов, шпионов-террористов, вредителей-троцкистов, которых еще предостаточно. Имевшим неограниченную власть и право карать, но потерявшим чекистскую хватку — не место в наших рядах ― зарубите это у себя на носу! Не следует бояться партийных функционеров, требующих соблюдения законности, они, как щенки, должны ходить перед чекистами на задних лапах, смотреть им в рот, иначе сменят теплые кабинеты на бараки, нары в Магадане!

На лбу и лысине Берии выступила испарина.

— Недоработок масса. К примеру, далеко не во всех школах педагоги потребовали от учащихся замазать в учебниках тушью портреты репрессированных военачальников, эту вонючую, смердящую падаль. В ряде библиотек преступно не изъяты книги оголтелых, люто ненавидящих страну Советов, покинувших родину эмигрантов, таких как Бунин, и прочей бездарности, далекие от поэзии кабацкие стихи Есенина.

Магура продолжал слушать, изредка косясь на окно, за которым невдалеке находилась Красная площадь, вспоминал оценку Берии, которую ему дали хорошо знающие его по совместной службе на Кавказе:

«Обладает проницательным умом, твердым характером, сильной волей. Умеет быстро и часто безошибочно принимать важные решения, требует точного выполнения всех своих приказов. Циник, любитель женщин. Карьерист делает нежелательных ему козлами отпущения, обвиняет их в различных перегибах, злоупотреблениях, превышении властью и иных грехах. Не скрывает радости от полученного права вершить чужими судьбами».

Знакомство с чекистами хозяин кабинета завершил приказом:

— Вернувшись к себе, потребуйте включить в репертуар хоров грузинскую песню «Сулико». Пластинку с этим гениальным народным произведением часто ставит на граммофон наш вождь и учитель. Песню должны слушать все в стране.

Берия вернул карандаш в письменный прибор.

— Все свободны!

Сказано было с намеком, что свободы мог лишиться любой (что и случилось) и за любую малейшую оплошность на службе, от наказания не спасут ни прежние заслуги, ни правительственные награды.

Л. Берия[140] ― И. Сталину Вношу на Ваше усмотрение следующие предложения:

1. Арестовать и решением Особого совещания НКВД заключить в исправительно-трудовые лагеря сроком на 8 лет нелегально проживающих в Москве и области 5―7 тысяч человек уголовно-преступного элемента.

2. Решением Военной коллегии Верховного Суда СССР расстрелять 300 профессиональных бандитов, грабителей, имеющих неоднократные судимости…

3. Радикально обновить, омолодить оперативный аппарат НКВД, убрать из него представителей иностранных национальностей и тех, кто в прошлом состоял в других партиях, неправильными методами вел следствия.

4. Арестовать депортированных из западных областей Белоруссии, Украины после раздела Польши.

5. Значительно расширить права Особого совещания при НКВД СССР при вынесении внесудебных приговоров. Резолюция: ― «За». И. Ст.

9

Рабочие дни Магуры длились 12―14 часов, порой без перерывов, сутками. Кроме сохранения порядка, участвовал в несвойственных для сотрудника милиции делах ― охотился на забежавшего из леса в районный центр облезлого волка, требовал от владельцев мотоциклов не будить жителей по ночам тарахтением моторов, пресекал самовольное подключение к электросети, вызывал ветеринара при получении заявления о заболевшей сапом корове, составлял акты, рапорты.

— Не бережете себя, трудитесь на износ, ― пожалела квартиранта хозяйка. ― Спозаранку и до полуночи на ногах. Так скоро лишитесь здоровья.

Магура поблагодарил за выглаженную форму, а на совет вызвать из города семью ответил, что жена даже на день не может оставить без присмотра и репетиций своих коней, иначе они забудут исполнения на манеже трюков. Что же касается сына, он заканчивает 9-й класс, готовится к экзаменам.

Наскоро перекусив, Николай Степанович заспешил в райотдел за получением очередных заданий. Первым было расследование жалобы пенсионерки Грязновой на ее соседа.

— Нечист он на руку. Тюрьма по нему давно сохнет ― не дождется, когда упекут за решетку. Первый шаромыжник в районе ― так и норовит стибрить у меня что ему приглянется. Намедни уворовал лучшую хохлатку, которая неслась каждый Божий день, зарится на лопату с новым черенком, веревку. Требую примерно наказать, чтоб перестал тянуть руки к чужому добру. Посадите в кутузку, иначе от похищения кур перейдет к грабежу на большой дороге.

Перебить словоохотливую женщину не удавалось, она не умолкала.

— В тюрьме ему самое место! Пусть посидит за то, что посмел полакомиться моими курами.

Магура оглядел подворье, остановил взгляд на собачьей будке, из которой выглядывал кудлатый одноухий пес, чья морда была в птичьих перьях.

— Чем кормите своего сторожа?

— Незачем переводить на псину еду, ― ответила жалобщица. ― Сытому ему грош цена, с полным желудком обленится, станет дрыхать, перестанет охранять дом. Должен завсегда оставаться голодным, злым, любого постороннего облаивать, не позволять зайти во двор, тем более уворовать.

Николай Степанович сделал шаг к будке, но хозяйка остановила:

— Побереглись бы, чтобы не остаться без пальца или целой руки. У моего Кабыздоха клыки острые, что ножи.

Магура не внял совету, опустился перед будкой на корточки, погладил собаку и вынес решение:

— Сосед не виноват в похищении кур. Будете продолжать морить четвероногого голодом, лишитесь других домашних птиц.

Покидая двор, услышал, как жалобщица, не выбирая выражений, на чем свет стоит поносила пса.

Следующим было обвинение продавца картофеля за непомерно высокую цену. Мужик с пудовыми кулаками оправдывался:

— Не спекулянт я, право слово. Доставил картошку, по-белорусски бульбу, из далекого Гомельского края. Туда трое суток пути, обратно столько же. Сильно потратился на погрузку, оплату дороги, выгрузку. Не могу продавать себе в убыток, не хочу остаться без портков, пойти нищим по миру.

Магура посоветовал:

— Если не желаешь, чтобы из-за отсутствия покупателей товар сгнил, сбавь цену.

Продавец почесал затылок, согласился сбыть картофель по более низкой цене. Стоило пронестись по рынку известию о подешевевших корнеплодах, за белорусской рассыпчатой картошкой выстроилась длинная очередь.

Заглянувший на рынок Африкан пожаловался Магуре:

— Не нахожу себе места, сна лишился. Причина ― местный универмаг, точнее, воровство в нем. На прошлой неделе привезли для реализации по ордерам передовикам дефицитные отрезы бумазеи, ситца, кофты, женские чулки, резиновые сапоги и галоши, без которых в распутицу, в непролазной грязи шагу не сделать. Быстро все распродали, деньжата заперли в сейф, чтобы утром отвезти в городской банк. На следующий день сейф оказался пустым ― выручку точно корова языком слизала. Замки на сейфе и на входной двери в полном порядке. Завтра ожидается поступление позарез нужных народу электрических лампочек, детской обувки, швейных иголок, парусиновых дождевиков ― как бы снова не допустить грабеж и не оказаться с носом. Самое верное — не оставлять выручку на ночь, отвезти ее в Сталинград, но банк открывают лишь утром. Что делать?

— Захватить преступников на месте кражи.

— Это как?

— Распустим слух о продаже нового дефицита. Новость дойдет до злоумышленников, они не замедлят повторить удачно проведенную кражу, явятся в торговое учреждение, где попадут в руки представителей закона.

— Поймаем на живца?

— Именно.

Африкан крякнул:

— Хитро. Поспешу с выбором исполнителей.

— Арест проведем лишь мы двое.

— А справимся? Зарящихся на народные деньги может быть целая банда.

— Вряд ли. Захват пройдет при соблюдении строжайшей тайны — никто в поселке не должен знать об операции.

На следующий день у прилавков универмага выстроились очереди имеющих ордера на покупку.

— За пару часов выполнили месячный план выручки, ― радовалась заведующая и в конце рабочего дня на глазах бухгалтера, счетовода спрятала пачки купюр в сейф, вместе с сотрудниками покинула магазин, навесила на входную дверь амбарный замок.

На смену вечерним сумеркам пришла ночь, вскоре в целях экономии электроэнергии на площади и центральных улицах погасли фонари. Луна скрылась за облаками, и райцентр погрузился в густой, как черничный кисель, мрак.

В полночь у универмага появился человек. Отпер замок, вошел в здание. В бухгалтерии так же своим ключом открыл сейф. Переложил в сумку деньги, собрался покинуть универмаг, но путь преградил Магура, перед закрытием магазина оставшийся в подсобном помещении-складе среди тюков, ящиков.

Задержанный точно одеревенел и онемел, не в силах был сделать даже шаг ― ноги точно приросли к полу, не мог произнести ни слова ― стоял с открытым ртом. Вернуть вору способность говорить и двигаться помог подоспевший Африкан. Направив луч карманного фонарика на пойманного, он не скрыл удивления:

— Вот кого никак не ожидал встретить, вот кто смеет тянуть руки к государственным деньжатам!

— Знаете его? ― спросил Николай Степанович.

— Как облупленного. Торгашов Емельян. Экспедитор универмага и по совместительству водитель фургона, привозит с городской базы товар. А еще ― полюбовник заведующей. ― Начальник райотдела вплотную приблизился к втянувшему голову в плечи преступнику. ― Теперь ясно, отчего целы все замки, не взламывали, не применяли для открытия отмычки ― Анфиска дала ключи.

Начинающий приходить в себя вор, переступил с ноги на ногу.

— Не шебаршись! ― приказал Африкан. ― От меня ни один уголовник не давал стрекача. Где прежде уворованное?

Экспедитор, он же шофер, с трудом выдавил:

— Потратил… Купил мотоцикл, кожанку и часы… А Анфиска свою долю бережет к нашей свадьбе, только напрасно надеется охомутать ― стара для меня, да и рановато мне идти в мужья. ― С каждой фразой преступник ниже опускал голову.

— Еще не нагулялся? ― спросил Африкан. ― Теперь на десяток годов простишься со свободой и бабьей лаской, станешь тянуть срок в сугубо мужской компании.

Магура предложил отвести задержанного в райотдел для составления протокола и снятия показания, а самому пойти к организаторше краж, и Африкан согласился, понимая, что подчиненный обладает большим опытом в расследованиях куда более сложных дел.

Несмотря на позднее время, заведующая универмагом не ложилась спать ― в окнах одного из богатых в райцентре домов горел свет. На настойчивый стук в металлическую калитку на крыльцо вышла молодящаяся женщина неопределенных лет и обожгла Магуру сердитым взглядом.

— Кого черт принес? Какого лешего будите?

— Хорошо, что одеты. Следуйте в милицию, где ожидает новое местожительство в лице камеры временного содержания, а за ней тюрьма, ― «обрадовал» Николай Степанович.

Спесь с Анфисы тотчас слетела.

— Это как, это почему, с какой стати?

— По обвинению в организации кражи в крупном размере государственных средств. Примите добрый совет: не пытайтесь отрицать вину, в эти минуты прекрасно известный вам гражданин Торгашов дает чистосердечные признания, рассказывает о вашей главенствующей роли в организации и проведении преступлений в руководимом торговом предприятии. Не заставляйте проводить обыск на предмет изъятия похищенных денег, сдайте их добровольно, и суд примет это к сведению при вынесении приговора.

Анфиса продолжала, точно попавшая из воды на сушу рыба, стоять с открытым ртом. Наконец придя в себя, достала из ящика комода, выложила на стол пачки радужных денежных купюр.

Из рапорта в Областное управление НКВД:

Также считаю необходимым отметить нового сотрудника подведомственного мне райотдела тов. Магуру Н. С., который лично задержал ряд нарушителей статей Уголовного кодекса РСФСР, в том числе:

«домушника», пробравшегося в отсутствие хозяев в их дом и забравшего содержимое сундука; похитителя теленка из колхозной фермы; преступную шайку из двух человек, дважды присвоивших денежную выручку местного универмага; затеявших драку у пивного ларька; разбившего окно в доме тещи; промышлявших на рынке карманников; самогонщицу, варившую и торгующую зельем; обезвредил взбесившуюся собаку.

Прошу решить вопрос о присвоении работнику правоохранительных органов заслуженного им звания сержанта.

10

Прилетевшая из калмыцких степей буря нагрянула на Заволжский поселок неожиданно. Скрылось солнце, потемнело небо. Сильные порывы ветра свалили несколько столбов, отчего умолкли радиорепродукторы, сорвали с нескольких домов крыши, сломали в парке скульптуры девушки с веслом и колхозника со снопом, в клочья порвали рекламу «Брось кубышку ― заведи сберкнижку!». Горячий песок залеплял глаза, хрустел на зубах, люди спешили загнать в сараи купавшихся на улицах в пыли гусей, кур, самим прятаться в домах.

«О стихийном бедствии наверняка стало известно Людмиле с Денисом, беспокоятся обо мне», ― подумал Магура и поспешил на почту отправить семье телеграмму.

Шел спиной к неутихающим сильным порывам вет-ра, изо всех сил стараясь не упасть, и замер при виде антенны на крыше одного из домов. Вспомнил, что Сталинградский радиоузел вещает не только по проводам, а и в эфире, и чтобы узнать, что творится в городе, области, какие бедствия нанесла песчаная буря, постучал в дом, попросил воспользоваться приемником.

— Заходьте, господин полицейский, простите, товарищ милиционер, ― с сильным иностранным акцентом, неправильно ставя в словах ударения, пригласил хозяин и посетовал, что областной центр молчит, вместо передач из Сталинграда сплошной треск.

Магура включил приемник (он был настроен не на средние волны, на которых вещала областная радиостанция, а на короткие), и из динамика вырвалась немецкая речь

— О чем иностранцы болтают? ― спросил Николай Степанович, хотя довольно прилично владел немецким языком — изучил его с помощью жителя городского района Сарепта, который во времена царствования императрицы Екатерины Второй заселили выходцы из Германии, а теперь их потомкам.

— Не могу знать, пан, ― признался хозяин. — С рождения Боженька одарил лишь родным языком, позже не очень хорошо научился говорить по-русски.

— Поляк?

— Точна так, ― по-военному четко ответил обладатель приемника. — Родом из Кракова. Когда лишился работы, а с нею крыши над головой, перешел границу, попал в Белоруссию. На родине ничего не удерживало ― ни семьи, ни близких родственников не имею. Получил статус беженца, местожительством определили ваш район.

Магура перевел шкалу настройки на средние волны ― радиостанция Сталинграда онемела. Извинился за вторжение и покинул дом. Шагал и думал: «Почему солгал, будто не владеет немецким? Перед моим появлением слушал Берлин, торопился открыть мне дверь и забыл сменить диапазон и волну».

У встреченного сержанта милиции поинтересовался эмигрантом, узнал, что тот мастер по ремонту часов.

— Имеет истинно золотые руки. В два счета запросто устраняет поломку любых часов ― от настенных «ходиков», с «кукушкой» до наручных с карманными. Справился, вернул ход и тем часам, что на здании райисполкома, теперь как прежде каждый час звучат колокольчики. Обслуживает и соседние районы.

В песчаную бурю лишилась связи с городом и почта.

— Ни одна машина в областной центр не ушла, ― пожаловались почтовики. ― За время ненастья скопилось много неотправленной корреспонденции.

Стол на почте был завален посылками, бандеролями, заказными письмами, сверху лежало послание часовщика в Истринский район Подмосковья, город Дедовск некоему Маркелову Стефану. Конверт хранил следы клея.

«Изготовители забыли наложить клей или часовщик исправил оплошность? С кем переписывается, если жаловался на отсутствие родственников?»

Магура решил позже получить санкцию прокурора на вскрытие корреспонденции. Увидев кипящий на электрической плите чайник, поднес письмо к вырывающейся из носика струе пара и расклеил конверт. Развернул занимающее лист послание ― часовщик сообщал о приобретении им шерстяного двубортного костюма, хвастался хорошими заработками, желал крепкого здоровья, всяческих успехов в труде и в личной жизни. Николай Степанович собрался вернуть письмо на его прежнее место, когда на внутренней стороне конверта заметил проступившие от воздействия пара колонки многозначных цифр.

После составления и подписания акта об изъятии корреспонденции, Магура с захваченным по пути начальником райотдела вернулся к поляку.

— Желаете починить часики? ― спросил мастер. ― Позвали бы, и я сам пришел за прекратившими ход.

— Пойдешь, гнида фашистская, под конвоем, как арестант! — перебил Африкан. ― Швах твоей шпионской деятельности. Больше не будешь вынюхивать наши оборонные тайны.

— Где таблица шифрования и средство тайнописи? ― спросил Магура.

Часовщик пошатнулся, словно получил сильный удар, с трудом устоял на ослабевших ногах, еле слышно выдавил из себя:

— Под цветком…

Поляк имел в виду цветущую на подоконнике герань.

Магура вытащил растение из горшочка, где на дне лежал пакетик из клеенки, и на свет появился восковой листок с рядом цифр, буквами латинского алфавита.

Африкан не скрыл охватившую его радость:

— Теперь раз плюнуть прочитать шифровку!

Магура поправил:

— Гражданин эмигрант сам расшифрует свое донесение. Только помощь следствию поможет ему сохранить жизнь.

— Да, именно так! ― заспешил, глотая слова, часовых дел мастер. — Помогу прочитать это и продиктую прежние ― помню все тексты! Здесь количество самолетов на военном аэродроме в Гумраке, месторасположение строительства в Ахтубинске городка для квартирования прибывающей стрелковой части, марка стали, которую варят на металлургическом заводе «Красный Октябрь», выпуск на тракторном танкеток!

— Кто такой Маркелов, которому адресовали письмо с шифровкой―? Не могу знать. По всей вероятности, выполняет функцию почтового ящика, поступающие ему письма передает в немецкое торговое представительство в Москве.

— Как давно сотрудничаете с абвером?

— Завербован в тридцать пятом году.

— В Союз заброшены с группой?

— Точно так! В числе пятерых, знаю места их оседлости. Подробно опишу внешность, имена и фамилии, какие получили перед отправкой в Россию!

Доставить арестованного в управление Африкан поручил Магуре.

— Свидитесь с семьей, побываете в родных стенах — это вам награда за службу или премии.

В город автомашине пришлось пробиваться сквозь поднимаемые ветром облака пыли. В управлении лишь только Магура заполнил положенные при сдаче арестованного документы, вещественные доказательства его преступной деятельности, как был вызван к Воронину.

— Возвращайтесь на прежнее место службы, ― обрадовал начальник УНКВД. ― Вкручивайте в петлицы ромбы, продолжайте руководить отделом. И постарайтесь, я понимаю, будет нелегко, вычеркнуть из памяти арест, следствие.

Выписка из приказа ГУНКВД СССР Считать приказ № 058/бис недействительным, т. Магуре Н. С. вернуть спецзвание капитана госбезопасности.

Верно. Нач. канцелярии

Состав специального назначения

Из личного дела Н. Магуры:

«1942, август, руководил вывозом из прифронтового Сталинграда архива УНКВД».

С каждым днем, даже часом фронт неумолимо приближался к Сталинграду. Горожане стали малоразговорчивыми, заметно повзрослевшие дети забыли о шалостях, играх. Все вслушивались в строгий голос диктора Левитана, зачитывающего из вывешенных на улицах радиорепродукторов сводки Совинформбюро.

На прицепленных к трамвайным вагонам платформах везли ящики с боеприпасами. На западных окраинах города устанавливали бетонные надолбы, сваренные рельсы ― «ежи», которые должны были остановить танки противника.

В райвоенкоматах формировались рабочие батальоны, каждый боец получал винтовку, десяток патронов, пару гранат. Многие предприятия, в первую очередь оборонные, перешли на двухсменную или круглосуточную работу. На центральных улицах появись зенитные орудия. Витрины магазинов, окна в квартирах заклеивали крест-накрест бумажными полосами.

В жаркое к середине лета небо поднялись аэростаты ПВО для заграждения от вражеских самолетов, корректировки с высоты огня артиллерии. На вокзал один за другим прибывали эшелоны из захваченных врагом районов с заводским оборудованием, эвакуированным населением.

В один из дней город наполнился мычанием коров, которых гнали с Украины, из Белоруссии.

С наступлением поздних сумерек и комендантского часа на улицах, площадях кроме патрулей было не встретить даже бездомную собаку. Настороженную тишину нарушали только гудки паровозов, пароходов. В целях соблюдения светомаскировки в жилых кварталах в ночное время суток выключалась электроэнергия. Резко сократилась норма выдачи хлеба, крупы, сахара, жиров.

Газета «Сталинградская правда» опубликовала очередное постановление городского Комитета обороны о строжайшем запрещении населению покидать город ― для эвакуации нет причин, следует бороться с паникой, пресекать распространяемые вражескими элементами слухи о скорой сдаче Сталинграда и его края противнику.

Шла вторая половина августа 1942 года.

1

Магура расписался в ознакомлении с приказом и нахмурил сросшиеся на переносице брови:

— Какая командировка, когда забот по горло, работы выше головы? Надо контролировать маскировку теплоэлектростанции, водоочистительных сооружений, хлебозавода. Необходимо завершить следствия и передать в трибунал дела дезертиров, погромщиков, допросить налетчиков на сберкассу, проверить охрану номерных цехов тракторного завода, ход высылки из области лиц немецкой национальности, сдачу гражданами радиоприемников, продолжить поиск изготовителей поддельных продуктовых карточек.

Николай Степанович мог привести и другие требующие незамедлительного исполнения дела, но начальник секретариата управления заговорил сам:

— Все перечисленное исполнит ваш заместитель.

— Но он тоже направляется в Саратов! ― напомнил Магура.

— Согласно штатному расписанию в руководимом вами отделе достаточно опытных оперативников, есть кому завершить дела, — давая понять, что разговор окончен, начальник секретариата опустил усталый взгляд в бумаги на столе, и Магуре не осталось ничего другого, как покинуть кабинет, успокаивал себя:

«Поездка короткая, займет от силы четверо суток… Отчего посылают именно меня, а не менее загруженного делами? Неужели начальник Управления решил наградить прогулкой в соседнюю область, дать отмененный всем с начала войны отпуск?»

Сергея Горелова не было на его рабочем месте, вместо него Николай Степанович нашел записку: «Продукты на всю группу получил. Уехал контролировать погрузку спецгруза. С. Г.»

Николай Степанович достал из шкафа подготовленный для командировок чемоданчик со сменой нижнего белья, фонариком, мыльницей, парой обойм для револьвера, коробком спичек, пакетом с бинтом. Позвонил домой, трубку взял Денис.

— Позови маму.

— Ее нет, ― опечалил сын. ― Уехала к кавалеристам учить новобранцев верховой езде.

— К ужину не ждите, уезжаю ненадолго.

Пожелав сыну получить долгожданное звание «Ворошиловский стрелок», попросил не забывать делать по утрам гимнастику. Запер кабинет, отдал ключ дежурному и поспешил на станцию Сталинград-Товарная. Горелова нашел возле санитарного вагона с флагом с красным крестом.

— Погрузка закончена, ― доложил Сергей.

— Нежелательных свидетелей, надеюсь, не было?

— Так точно. На всякий случай в целях маскировки спецгруз внесли на накрытых простынями носилках, словно это раненые.

— Когда отправление?

— Паровоз обещали пригнать к закату, в крайнем случае ночью.

— Большой спецгруз?

— Занял все купе, для сопровождающих свободным осталось служебное.

— Подхарчился?

— Не успел. Выдали двадцать брикетов овсяной каши, пять банок свиной тушенки, сухари, два каравая хлеба, фунт сахара.

Неспешную беседу прервала вышедшая из вагона Клава Мальцева. Старший сержант была в белоснежном халате, каштановые волосы скрывала косынка.

— Здравие желаю! Поспешите переодеться, товарищ майор должен выглядеть врачом, старший лейтенант санитаром, точнее, медбратом. Титан наполнен, щепок для растопки достаточно, будем в дороге чаевничать.

Магура с Гореловым заняли в служебном купе верхние полки, одну из нижних предоставили девушке. Пользуясь полученной возможностью, Николай Степанович решил впервые с начала войны как следует выспаться. Улегся на расстеленном тонком матраце и, перед тем как провалиться в царство Морфея, вспомнил, что в восемнадцатом году так же ехал в единственном в составе вагоне с членами агитбригады.

Из приказа УНКВД Сталинградской обл.

Для эвакуации архива в количестве 2043 единиц командировать в г. Саратов с 19 августа 1942 г. тт. ст. майора Магуру Н. С., ст. лейтенанта Горелова С. С., сержанта Мальцеву К. А.

2

Магура проснулся на рассвете. За окном над далеким горизонтом поднимался оранжевый шар. Мимо проносились редкие перелески, прорезанные балками пустоши, под полом перестукивались колеса. Чекист понял, что проспал отправление. Порадовался, что набрался необходимых сил, может вновь проводить на ногах круглые сутки.

Чтобы не разбудить Горелова с Мальцевой, неслышно ступая, покинул купе. Прошел в конец вагона, открыл дверь, чтобы вволю надышаться отсутствующими в городе запахами раздолья и, к своему удивлению, увидел позади санитарного вагона другой.

«Прицепили ночью, что не должно было быть, мы едем без сопровождения».

Стоило перейти в неизвестно каким образом появившийся вагон, как в грудь уперлось дуло карабина.

— Стоять! Ни с места! Руки в гору! На охраняемый объект посторонним вход строго запрещен! ― Молоденький, с пушком на верхней губе солдат передернул засов.

Магура понял, что лезть в карман за удостоверением нельзя — солдат может выстрелить, и выполнил приказ.

— Что за объект?

— Не твое дело!

На голоса в тамбур вышел военный с кубиками в черных петлицах.

— Кто будете?

— Возьмите удостоверение, оно в левом нагрудном кармане, ― предложил Николай Степанович.

Лейтенант раскрыл красную книжицу с золотым теснением «НКВД СССР», поспешил вернуть, вытянулся по стойке смирно.

— Прошу простить за задержание.

— Не извиняйтесь, ваш подчиненный действовал правильно, ― успокоил Магура. ― Как оказались прицепленными к нам?

— Начальник станции решил, что раз мы с вами из одного ведомства, оба направляемся по одному маршруту, можем следовать совместно.

— Что везёте?

— Точнее будет сказать, кого. Сопровождаем осужденных по различным статьям Уголовного кодекса РСФСР и находящихся под следствием врагов народа, последних из Саратова отправят в столицу. Приговоренных ожидает этап за Урал.

— Сколько человек в конвое?

— Со мной трое.

— Почему так мало?

— Личный состав сильно поредел, многие ушли в действующую армию. Каждый оставшийся вынужден работать за троих.

— Много зеков?

— Как говорится, семь пар нечистых и столько же других, из них двое женского пола.

Так называемые «столыпинские» вагоны для транспортировки арестантов рассчитаны лишь на 24 заключенных. Лейтенант догадался, что подумал старший майор, и пояснил:

— Вместо поездки в тесноте в товарной теплушке с двумя этажами нар, дырой в полу вместо туалета, наши едут в истинно царских условиях.

Увидев шедшего по вагону Магуру, заселившие боксы арестанты прильнули к решеткам. Один из них остановил чекиста:

— Тоже спешите в Сибирь-матушку? С радостью для вас потеснимся.

Николай Степанович обернулся на голос и узнал Непейводу.

— Не забыл, как после тухлой воды в камере у себя в кабинете потчевали свежей из графина. Век буду помнить, и как на допросе дали курнуть.

— Как сидится? ― перебил Магура.

— Не впервой видеть небо за решеткой в крупную клетку, Рад, что избежал высшей меры ― приняли во внимание, что не принес вреда советской власти.

— Не успели, ― поправил чекист.

Непейвода пропустил замечание мимо ушей.

— Еще учли, что лично отправил к праотцам германца Яшку Дубкова, не дал ему стрелять ракетами, за это вместо пули получил двадцать годков зоны.

Слушать разглагольствования у Магуры не было ни желания, ни времени. Последний бокс занимали две женщины: одна спала, отвернувшись к стене, другая, с копной нечесанных седых волос, тихо, но внятно произнесла сквозь сжатую вставную челюсть:

— А от меня не услышите радости от встречи, тем более благодарности. ― Учительница музыки (она же Хорек) опалила Магуру ненавидящим взглядом. ― Век бы вас больше не видеть! Ни о чем не жалею ― свои годы прожила не напрасно, оказывая посильную помощь моему дорогому фатерлянду, которого люблю, как любила бы, лелеяла собственных, к сожалению не рожденных, детей Раз судьбе стало угодно снова нас столкнуть, извольте сообщить мой маршрут, что следует ждать.

— Вас ожидает Москва, завершение следствия, трибунал, ― ответил Магура. ― Приговор зависит от вашего благоразумия. Поможете выйти на скрывающихся до поры до времени в нашем тылу других агентов абвера, и положенную в военное время за шпионаж высшую меру наказания заменят отправкой за колючую проволоку.

— Пребывание в лагере на Севере, в краю вечной мерзлоты, не заходящего летом и не всходящего зимой солнца равносильно пытке. Лучше пуля в сердце, нежели голодать, болеть цингой, дистрофией.

— Вид у вас вполне бодрый, дождетесь победы.

«Хорек» скривила узкие губы:

— Чьей победы? Уж не вашей ли? После массовых репрессий выселений малых народов Кавказа, Крыма, уничтожения комсостава, не-завершения перевооружения, позорной сдачи территорий, громадных людских потерь на фронтах о победе может мечтать лишь круглый дурак, лишенный мозгов идиот! Сo дня на день непобедимые армии вермахта под фанфары войдут в Сталинград, следом захватят Москву, Ленинград, двинутся к Уралу. В войну вступят союзники Германии Турция с Японией, они оккупируют Закавказье, Дальний Восток.

Хорек долго бы брызгала слюной, но Магура не стал слушать, вернулся в санитарный вагон, сожалел, что отсутствие радио, свежих газет не позволяет узнать положение на фронтах.

От Советского Информбюро

В течение ночи 20 августа наши войска вели бои с противником в районе юго-восточнее Котельниково, а также в районе Пятигорска. В районе Клетской наши войска предприняли несколько контратак. На других участках фронта никаких изменений не произошло.

Из информационной сводки главного командования вермахта

В междуречье Волги и Дона южнее Сталинграда 19 августа взяты штурмом позиции противника. Авиация нанесла удары по железной дороге и тыловым коммуникациям.

Из письма немецкого солдата

На этих днях падет Сталинград и решится дело с Россией. Дела у нас идут как по маслу. Сталинград будет полностью уничтожен. Пленные очень забитые, необстрелянные вояки, которые должны были отстоять город, но это им не удастся.

3

На первой остановке Клава спрыгнула на щебенку насыпи, заспешила к пристанционному рынку, где на прилавке был выставлен нехитрый товар. Не торгуясь приобрела соленые огурцы, пару пучков моркови, горку яблок, домашней выпечки пирожки, репчатый лук, помидоры.

— Бери, милая, заодно и махорку ― прошу недорого, насквозь курящего пробирает, голова светлеет, ― предложила торговка.

— Спасибо, не курю, ― отказалась девушка.

— Так твои мужики с удовольствием употребят и станут за заботу благодарить.

— Моим мужикам, особенно раненным в грудь, запрещено дымить, к тому же у многих руки в бинтах ― не свернуть самокрутку. Скорее бы довезти до стационарного госпиталя.

Торговки заспешили, перебивая друг друга:

— Бери все без оплаты!

— Самосадом, как оклемаются, всласть накурятся!..

— Овощи и фрукты помогут быстрее зарубцеваться ранам!

Не дожидаясь согласия, наотрез отказавшись от оплаты, торговки нагрузили сержанта всем, что принесли для продажи. Клава принялась благодарить, но ее не слушали.

— Может, наших мужей и сыновей, которые нынче воюют, тоже угостят.

Девушка оставила на прилавке пять червонцев, бегом вернулась к вагону, возле которого Горелов беседовал с мужчиной неопределенных лет в нелепом летом кожаном пальто, портфелем в одной руке, саквояжем в другой.

— Изъясняйтесь короче и понятнее, ― потребовал старший лейтенант.

Мужчина заспешил:

— Прошу вашего содействия, верю, что встретил имеющего доброе, отзывчивое к чужому горю сердце, поможете попавшему в весьма затруднительное положение.

— Что нужно от меня?

— Довезти до Саратова. Вторые сутки маюсь на станции. На проходящие поезда не продают билетов, впрочем, для приобретения не имею литера. Буду безмерно благодарен, если возьмете с собой, готов заплатить сколько потребуете. Назовите сумму.

Горелов нахмурился.

— Предлагаете взятку?

Мужчина затряс головой:

— Ни в коем случае! Лишь оплатить любезно оказанную услугу, ― не дожидаясь согласия, жаждущий как можно скорее покинуть станцию, выронил банкноты с портретом Ленина. Побледнел, присел на корточки, стал с поспешностью собирать рассыпавшиеся купюры.

Горелов потребовал предъявить документы. Мужчина залепетал нечто невразумительное, попятился. Пришлось Сергею крепко взять его за локоть, обыскать. Из пиджака на свет появились паспорт, из саквояжа в банковских обертках тугие пачки сторублевок.

— Откуда подобное богатство?

Желающий уехать потерял дар речи. После приказа: «Следуйте!», с трудом передвигая ноги, двинулся к зданию станции.

В вагон Горелов вернулся довольно скоро. Не успел отдышаться, как состав тронулся. Не дожидаясь расспросов поведал, что сдал задержанного в линейное отделение милиции.

— Заведовал местной сберкассой. Клялся всеми святыми, родственниками, собственным здоровьем, что казенные деньги не похитил, а сберег от бомбардировки, но веры ему нет.

Под протяжный гудок паровоза Клава соорудила салат, пять румяных, еще теплых пирожков Горелов отнес машинисту и кочегару.

— Сколько пробудем в пути? ― поинтересовалась Клавдия.

— Затрудняюсь назвать точное количество часов, — признался Магура. ― Все зависит от наличия необходимого топлива, исправности водокачек, поломки и ремонта паровоза, наконец от иных обстоятельств.

— Какие еще обстоятельства? ― удивился Сергей.

— Непредвиденные. Надо быть к ним готовыми.

Телефонный разговор Сталина с 1-м секретарем Сталинградского обкома и горкома ВКП(б) А. Чуяновым.

— Как готовы встретить наступающие немецко-фашистские войска, желающие с ходу взять Сталинград?

— Обстановка, товарищ, Сталин, тревожная. Но промышленность работает с огромным напряжением, выполняя фронтовые заказы. Народ относительно спокоен, налеты вражеской авиации встречает без паники, население подготовлено к обороне, чувствует себя уверенно. Прибывшие с запада эвакуированные постепенно отправляются на восток страны.

— А как идут дела на фронте?

— Командование собирает отходящие части и соединения, укрепляет фронтовую линию обороны. Резервов, особенно танковых, недостаточно.

— Успокаиваете Сталина, рисуете все в розовых красках, но утекают трусы, паникеры, не оказывается решительное сопротивление противнику! Завтра немцы сядут вам на шею и удушат. Требую немедленно вернуться из Астрахани командованию и аппарату военного округа и заняться обороной города. А вам поручаю нещадно бороться с дезорганизаторами и паникерами.

4

Голые пустоши сменили перелески, небольшие поселения. Колеса вагона вели свою нескончаемую песню, которая клонила ко сну. Увидев, что подчиненные клюют носами, уронили головы на грудь, Магу-ра подумал: «Пусть поспят, точнее, подремлют — могут ожидать бессонные сутки».

Сам Николай Степанович ночью не сомкнул глаз. Ранним утром на разъезде, когда паровоз с двумя вагонами загнали на запасные пути, пришел к железнодорожному начальству. Болезненно худой, с впалой грудью, осунувшимся лицом, красными от недосыпания глазами, в висящем как на вешалке мундире, начальник разъезда спокойно выслушал требование не задерживать госпиталь на колесах. Небольшими глотками осушил кружку воды. Вытер губы, шею и произнес:

— Неукоснительно выполняю приказ о беспрепятственном пропуске в Сталинград воинских эшелонов с пополнением, вооружением для защитников города. Не вы одни застряли у нас, на соседних путях десятый час стоит состав с артистами городских театров, экспонатами музея, археологическими находками, прочим культурным добром.

Магура напомнил, что раненые дороже перечисленного.

— Согласен, ― устало ответил железнодорожник, ― посему отправим при первой же возникшей возможности.

Разговор перебил грохот проходящего мимо очередного состава с накрытыми брезентом танками, орудиями, и чекист не стал настаивать на выполнении своего требования.

Прошли часы томительного ожидания, лишь после заката два вагона покатили к Саратову, вновь застучали колеса.

В арестантском вагоне Хорек подсела к соседке.

— Довольно давно делим с вами эту камеру, а не удосужились познакомиться. Это упущение не делает чести интеллигентным людям.

— Почему решили, что я не из простолюдин? ― спросила вторая заключенная.

— Я прекрасный физиономист, чем справедливо горжусь, еще наблюдательна, ни единая мелочь не ускользает от внимания. Стоит лишь взглянуть на человека, тем более провести с ним бок о бок несколько часов, как он становится ясен, безошибочно определяю его возраст, профессию, другие важные данные.

— Научили этому в абвере?

— Как вы об этом догадались?

— Слухами земля, в данном случае внутренняя тюрьма, полнится. Толстые стены не помеха для проникновения сведений. Всему контингенту зеков быстро стало известно, что камеры пополнились немецкими агентами, Так называемыми «сигнальщиками» во главе с их руководительницей.

— Резидентом, ― поправила Хорек. — Раз моя профессия и деятельность в стане врагов перестала быть тайной, представлюсь, Клаузе Матильда. Отчество у немцев называть не принято. До недавних пор, точнее, до своего ареста, весьма успешно оказывала родному фатерлянду действенную помощь в приближении победы великой Германии.

— За что лишились свободы?

— Временно, недолог день и час, когда Советский Союз, этот колосс на глиняных ногах развалится, падет на колени перед мощнейшими армиями вермахта, сыскавшими славу при захвате стран Европы, и я удосужусь заслуженной награды, буду купаться в лучах славы. Но наша беседа дала нежелательный крен, больше говорим обо мне, нежели о вас.

— Что желаете узнать?

— В первую очередь за что арестованы, в чем обвиняетесь, по какой проходите статье Уголовного кодекса, наконец как звать-величать.

— Татьяна Николаевна Рыбакова.

— И это все?

— Хватит этого.

— Верно ли, что в Красной прослужили комиссаром больше двадцати лет?

Рыбакова сжала губы, Хорек продолжила расспросы:

— Верно ли, что награждены орденом Боевого Красного Знамени, почетным оружием, как револьвером, так и шашкой, знакомы со многими командармами, членами правительства, ЦК партии вплоть до усатого грузина?

Не дождавшись ответа, Хорек присела на край полки.

— Неразговорчивы от рождения и по характеру или я не внушаю доверия? Мы с вами в одинаковом положении, обе под следствием, обеих везут неизвестно куда. Напрасно за мою откровенность платите неблагодарностью. Будет сложно пребывать нам под одной крышей.

Рыбакова перебила:

— Разъехаться при всем желании нам не удастся, придется терпеть присутствие друг друга. Не ставьте себя и меня на одну доску. Вы подлый, заклятый враг всего советского народа, и значит, лично мой.

— Но вы…

— Да, арестована, могу быть осуждена, репрессирована, но не перестаю горячо любить Отчизну, готова погибнуть за ее свободу.

Давая понять, что не желает продолжать разговор, Рыбакова отвернулась. Стерпеть сказанное было для мадам выше ее сил, и она вылила на соседку переполняющий гнев:

— Вы… вы потерявшая разум фанатичка! Напрасно питаете надежду, что Сталинград не захватят, ваша страна выстоит в смертельной схватке! Город существует последние дни, даже часы, будет сметен с лица земли артиллерией, бомбовыми ударами с воздуха, превратится в груду развалин!

Приказ штаба 6-й армии, 19 августа 1942 г.

Русские войска будут упорно оборонять район Сталинграда. Они заняли высоты на восточном берегу Дона западнее Сталинграда и на большую глубину оборудовали здесь позиции. Следует считаться с тем, что они, возможно, сосредоточили силы, в том числе танковые бригады, для организации контратак. Поэтому войска могут встретить сопротивление в сторону наших северных флангов. В результате сокрушительных ударов последних недель у русских уже не хватит сил для оказания решительного сопротивления.

6-я армия имеет задачей овладеть перешейком между Песковаткой и Трехостровской. Обеспечивая себя с севера, она наносит удар по обе стороны от Вертячего. Одновременно часть сил проникает в город…

Командующий армией, генерал-полковник Паулюс

Приказ ставки вермахта

В итоге мощного наступления противник отброшен на Кавказ и Дон, а центральная часть России отрезана от районов Кавказа, имеющих жизненно важное значение для дальнейшего ведения войны. При этом противнику нанесены громадные людские потери. Я позабочусь о том, чтобы усилить боевые части, сменить фронтовых солдат, непрерывно сражавшихся на передовой линии на протяжении полутора лет…

Адольф Гитлер

5

Первым гул, похожий на надоедливое, на одной ноте пение комара услышал дымящий папиросой в тамбуре у открытой двери молодой конвоир. Гул приближался, становился громче. Стоило высунуться из вагона, как в высоком, жарком небе рядовой увидел самолет. Достигнув железнодорожной линии, тот спикировал на короткий состав.

«То ли «Фоккевульф», то ли «Мессермитт», ― определил солдат и бросился в вагон. — Налет!

Что-либо еще крикнуть не успел — рядом с вагоном, подняв гору песка, взорвались несколько бомб, крышу пробила пулеметная очередь.

Пролетев над составом, вражеский самолет сделал круг и вернулся. Сбросил новую порцию бомб, от одной сцепка с санитарным разорвалась, и «столыпинский» вагон свалился под откос.

Довольный успехом, самолет с крестами на фюзеляже и крыльях скрылся в горячем мареве.

— Тормози! ― приказал Магура машинисту. Не стал дожидаться, когда состав прекратит свой бег, спрыгнул на насыпь, побежал к лежащему на боку тюремному вагону, из которого выбирались лейтенант с двумя конвоирами. ― Где арестованные? ― Были в своих боксах, — ответил лейтенант. ― Вывести, если живы.

Подследственные пострадали мало, с полученными во время падения синяками, ссадинами, ушибами их вызволили из мест заключения, последними вытащили женщин.

— Всю свою жизнь был безбожником, а сейчас верю, что Бог есть, — признался, растирая ногу, Непейвода. ― Не будь защиты Бога лежал бы бездыханным.

— Меня благодари, ― буркнул грузный, с мускулатурой атлета или грузчика арестант. — Это я за всех нас обратился к Всевышнему на небесах, упросил о ниспослании милости, умолил сохранить наши грешные души.

— Откуда знаешь молитвы?

— Еще в раннем детстве обучен молитве «Отче наш», а как подрос, запомнил другие, кои произносил в храме при различных православных обрядах, таинствах.

— Уж не попом ли был?

— Не был, а остаюсь им до своего последнего часа. Рукоположен задолго до охвативших святую Русь богохульств, гонений на верующих и их пастырей, варварских разрушений храмов или устройств в них конюшен, ссылок слуг Божьих на явную погибель в края вечной мерзлоты, на острова в Северном море.

— За что загребли?

— Проведали, что в годы междоусобной Гражданской, когда брат шел на брата, отец на сыновей, служил в армии барона Врангеля, призывал белое воинство не жалеть живота своего для скорейшего освобождения попранной безбожниками святой Руси, возвращения прежних уклада, власти, царствования Дома Романовых…

К пережившей вместе со всеми налет, бомбежку, крушение вагона Хорьку вернулась речь, и с не скрываемым сарказмом она ответила священнослужителю:

— Забыли добавить, что истово вдохновляли паству на ратные подвиги, сами брали в руки оружие, отправляли к праотцам краснозвездных ворогов.

Неподалеку переговаривались два арестанта.

— Надо поскорее, не теряя времени, пока охрана не очухалась, дать драпака.

— Шагу не успеешь сделать, как схватишь пулю. У солдат приказ: в каждого, кто пойдет на побег, стрелять без предупреждения.

Бежать предлагал своему шефу и Непейвода:

— Берем ноги в руки, и поминай нас как звали, ищи ветра в поле. Прощай следствие, приговор, здравствуй воля-волюшка.

— И куда собираетесь замелькать пятками? ― спросила старуха. ― Вокруг на сотни километров ни жилья, ни, главное, воды. Лично я не горю желанием, не устраивает перспектива помереть от жажды или быть загрызенной гиенами.

— К вашему сведению, гиен в Поволжье отродясь не было.

Не слушая возражений, Хорек, продолжала настаивать на невозможности побега:

— Он полностью исключен, по крайней мере для меня. При не малых годах, больных ногах — далеко уйти не удастся.

Поблизости беседовали Магура и Горелов:

— Не было печали, изволь теперь возиться со свалившимися нам на головы зеками, ― жаловался Сергей. ― Что с ними делать?

— Доставить до места их назначения.

Николай Степанович покосился на сидящих близ железнодорожных путей пассажиров тюремного вагона и остановил взгляд на Рыбаковой. Подошел, присел рядом.

— Здравие желаю, товарищ комиссар.

— Знаете меня? ― удивилась Татьяна Николаевна.

— Встречал в начале января двадцатого при освобождении Царицына.

— Штурм города помню, а вас, извините, нет.

— Вы шли в наступлении в первых рядах, вели за собой моряков Волжской военной флотилии, были в кожанке, с маузером.

— Представьтесь.

— Сотрудник Сталинградского управления НКВД, старший майор госбезопасности Магура. Странно, что не знал о вашем аресте.

— Ничего удивительного, в ваш город под конвоем доставили в начале этой недели из Ростова.

— Что инкриминируют?

— Обвинили, что после окружения части двое суток провела в тылу противника, была завербована немецкой разведкой, передала дивизионную кассу, секретные документы, государственные награды. Не поверили, что все уничтожила. Еще в близкой связи с мужем-антисоветчиком, заговорщиком, троцкистом, в выполнении его преступных заданий.

— Но ваш супруг комбриг, орденоносец скоропостижно скончался перед войной, похоронен с воинскими почестями.

Рыбакова поправила:

— Не умер в результате неизлечимой болезни, как писали в газетах, передали по радио, а застрелился. Предвидел арест, закрытый суд, ложность обвинений, приговор и не захотел умереть с тавром врага народа, повторить судьбу маршала Тухачевского, группы видных военачальников и свел счеты с жизнью.

Магура решил сменить тему трудного для собеседницы разговора:

— Прекрасно выглядите, несмотря на пребывание в душном помещении, без прогулок на свежем воздухе.

— Не льстите и не лгите, — потребовала Рыбакова. — За месяц ареста, транспортировки из одиночной камеры в ваш Сталинград выгляжу не лучшим образом, постарела на десяток лет. Но хватит обо мне. Что собираетесь предпринять в создавшейся ситуации?

— Завершить маршрут, доехать до пункта назначения, сдать в Саратове спецгруз и спасшихся при налете.

Магура не сообщил, что вынужден пойти на грубое нарушение инструкции, поселить рядом с секретным архивом не просто посторонних лиц, а арестованных. Приказал освободить в санитарном вагоне для новых пассажиров несколько купе — папки с документами перенести в соседние.

Во время заселения Хорек высказала свое недовольство:

— Заявляю решительный протест: отказываюсь ехать в тесноте, как селедка в бочке! Требую предоставить приемлемую для моего возраста жилплощадь!

— В тесноте — не в обиде, — ответила Клава, Горелов добавил:

— Не протестуйте, радуйтесь, что остались живы.

Магура пригласил Рыбакову в служебное купе, предложил занять свободную нижнюю полку. Машинист дал гудок, и короткий состав продолжил свой бег.

Непейвода зашептал Хорьку в ухо:

— Без вас я бы запросто покинул вагон на ходу. Конвойный — молокосос, прибить такого раз плюнуть, придушу голыми руками, как куренка.

— Охранников двое, с ними их командир, — напомнила старуха и услышала в ответ:

— Второй занят чисткой оружия, лейтенант гостит у чекистов.

— Не люблю повторять, но приходится — мне далеко не уйти, к тому же, даже если удастся достигнуть и перейти линию фронта, что маловероятно, нас встретят не с распростертыми объятиями.

— Это почему?

— Мне не простят провала группы, вам не сойдет с рук невыполнения задания по наводке ракетами авиации на главные в Сталинграде оборонные объекты.

— Пусть об этом у вас голова не болит. Предстанем перед начальством в лучшем виде, настоящими героями.

— Каким образом?

— Вернемся не с пустыми руками, а с бесценным для немцев трофеем. Я глазастый и сильно умный, от меня даже маломальская мелочь не ускользает, все запоминаю, беру на карандаш. Катим по рельсам в санитарном вагоне, а в нем ни единого раненого. Дело явно нечистое. Везут совсем иное, которое для отвода глаз выдают за покалеченных в боях.

— Что конкретно имеете в виду?

— Пошевелил мозгами и скумекал, что отправляют из ставшего прифронтовым Сталинграда очень ценное.

— Например?

Непейвода с придыханием ответил:

— Золотишко и бриллианты из подвалов банка! На них желают купить у союзничков за океаном оружие, боеприпасы, продовольствие и прочее, в чем страна ныне нуждается.

Хорек оскалила вставную челюсть.

— Не смешите! Золото, изделия из драгоценного металла, бриллианты давно вывезены с куда большей, нежели сейчас, охраной. При моем слабом зрении я зорче вас. Не укрылось что соседние купе чуть ли не до потолка заполнены папками. Чекистский архив для абвера несравненно дороже золота.

Непейвода слушал германского резидента в Сталинграде с открытым ртом, и, видя к себе внимание, Хорек продолжала:

— Каждый документ советских органов безопасности намного ценней драгоценного металла, ювелирных украшений, даже короны российских императоров. За доставку архива чекистов абвер осыплет почестями, повысит в звании.

— Так не будем чесаться! Захватим этот самый архив и поспешим с ним к хозяевам.

— Документов довольно много, чуть ли не весь вагон, двоим их не унести. К тому же нам не справиться с шестью врагами.

Не получив согласия на завладение архивом, Непейвода перестал делиться с резидентом своими планами, тем более признаваться, что хочет первым делом уничтожить свое следственное дело, чтобы немцам не стало известно, как глупо был арестован и, желая сохранить себе жизнь, выдал остающихся на свободе подельников-«сигнальщиков». С трудом дождался, когда безлюдные за окном равнины сменили выбежавшие к дороге поселки, наступили сумерки и обратился к охраннику:

— Живот схватило — нет сил больше терпеть. Поимей сострадание, отведи в сортир. — Состроил на лице такую гримасу, что солдат сжалился:

— Выходи.

Непейвода дошагал до туалета, скрылся в нем. Спустя пять минут конвоир постучал в дверь.

— Кончай свое дело!

Не дождавшись ответа, рванул ручку, сорвал на двери внутреннюю задвижку и был втянут в туалет, оглушен ударам кулака.

— Одним защитником мачехи-Родины меньше, — пробурчал Непейвода, забрал не подающего признаков жизни карабин. Собрался так же, без лишнего шума избавиться от второго солдата, но из служебного купе вышла Рыбакова. Встала у окна, достала папиросу, примяла мундштук гармошкой, чиркнула спичкой по коробку, закурила, жадно затянулась и с опозданием заметила Непейводу. Некоторое время они смотрели друг на друга, первым заговорил руководитель «сигнальщиков».

— Не спится, захотелось подымить? И я бы с громадным удовольствием курнул, да только вначале непременно надо мою мадаму освободить. Знаю, что и вас ожидает приговор с серьезными статьями, каждая тянет на расстрел. Теперь избежите суда, пули, переселения в могилу. Вначале совместными силами уберем второго солдатика, затем его командира — с одной винтовкой, понятно, будет трудновато это выполнить, но вооружимся пушкой лейтенанта, вторым ружьем и прикончим чекистов. Не мне вас учить, как разделаться с врагами — в минувшую войну, чай, не только проводили политбеседы, призывали воевать за построение светлого царства социализма, а и лично отправляли противников на тот свет.

Непейвода прижался к стене, чтобы пройти мимо Рыбаковой, но лишь поравнялся с комиссаром, как Татьяна Викторовна вырвала у него карабин, и спящий вагон разорвал выстрел — пуля ушла в потолок. Тотчас в коридоре появились Магура, Горелов и Мальцева, следом лейтенант с конвойным. Рыбакова подтолкнул дулом опешившего Непейводу:

— Принимайте.

Перед тем как сникшего, понуро опустившего голову отвели к другим арестантам, Магура поинтересовался у него: отчего после освобождения от конвоира не покинул вагон? Непейвода признался, что одному ему было нельзя бежать:

— Немчура не простила бы, что бросил мадам, посчитали главным виновным в провале операции, невыполнении задания.

Над пришедшим в сознание солдатом склонился заключенный, сообщивший, что ряд лет проработал в Кремлевской больнице, где лечил привилегированных пациентов.

— За что попали в разряд врагов народа? — поинтересовался лейтенант.

После затянувшейся паузы врач ответил:

— Вместе с коллегами был в курсе, что нарком тяжелой промышленности, член ВЦИК, Политбюро Серго Орджоникидзе и супруга Сталина Надежда Аллилуева умерли не от неизлечимых болезней, как об этом сообщили газеты, а застрелились, командарма Михаила Фрунзе зарезали на операционном столе по приказу вождя, сына Горького, супругу Генриха Ягоды отравили. Всех знавших об этих преступлениях репрессировали. Подобное ожидало и меня, пришлось спасаться от ареста, бежать из столицы. Под чужим именем врачевал в Задонской глубинке. В первый день войны изъявил в военкомате желание быть призванным работать в госпитале, но документы признали фальшивыми, меня лишили свободы.

Магура подал лейтенанту знак не мешать, не отвлекать доктора от выполнения им своего профессионального долга и поблагодарил Рыбакову за находчивость,

— На моем месте подобным образом поступил бы любой советский гражданин, — ответила комиссар и, давая понять, что благодарность неуместна, выбросила в окно докуренную папиросу, вернулась в купе. Тем временем Клава Мальцева успокаивала пришедшего в себя раненого.

— В твои годы любая рана заживает быстро, к утру вернешься в строй.

Охранник не успел повиниться в том, что позволил сбить себя с ног, лишить сознания, главное, отобрать оружие, как с тендера паровоза в вагон вошел кочегар, да не один, а с перемазанной с головы до ног угольной пылью, выглядевшей негритянкой девчушкой.

— Пошел после набора на разъезде воды шуровать углем и чуть лопатой ее не задел — зарылась, как мышь, в антраците.

На вопрос, сколько ей лет, «заяц» ответила: «Семь» и уточнила:

— Весной стукнуло, вскорости в школу идти.

— Отчего бежала от получения знаний, куда держала путь?

Клава вытерла платком девочке лицо и получила ответ:

— Школа обождет, сяду за парту когда всех фашистов победим.

— Далеко направлялась?

— Туда, где война идет.

— Так она же в противоположной стороне. Мы не на фронт, а в тыл едем.

Девочка не поверила, взглянула на Магуру, которого признала старшим, и Николай Степанович подтвердил:

— Точно так.

Старший майор вспомнил восемнадцатый год, когда на крыше агитвагона обнаружили фокусника. В памяти сохранился и беспризорник, высаженный из состава в том же году на разъезде 204-й километр.

«Где ныне старший политрук Павел Рукавишников, на каком фронте? Последний раз встретились при вручении ему ордена Боевого Красного Знамени за участие в боях с японцами в Монголии».

Клава Мальцева продолжала беседовать с «зайчишкой».

— Сейчас твои мать с отцом места себе не находят, сна лишились в поисках дочери.

Девочка мотнула головой.

— Не ищут. Мамка померла, а батя воюет. Жила у соседки, с рассвета и до заката копалась на ее огороде, коз доила, воду из колодца таскала.

— На фронте собиралась отца искать?

— Ага. Еще помогать выхаживать раненых, еду им готовить — я рукастая, не смотрите, что мала.

— Пошли.

— Куда?

— Умываться и ужинать. Давно не ела?

Девочка кивнула.

В отдел народного образования г. Саратова

Прошу зачислить в вверенный вам детский дом оставшуюся без попечения родителей гр. Шашко Марию Ивановну, семи лет. Ст. майор госбезопасности Магура Н.

6

От резкого торможения охранники с лейтенантом не удержались на ногах, в заполненными документами купе развалились горы папок, в служебном Горелова отбросило к стене, арестованные попадали на пол.

Короткий состав проехал полсотни метров и замер. Из трубы паровоза продолжали вырываться клубы дыма, у колес шипели струи пара.

Магура спрыгнул на насыпь, добежал до паровоза, поднялся по лесенке в будку, где, не дожидаясь расспросов, машинист произнес:

— Замешкайся я чуток, не тормозни вовремя, и на одну душу стало бы меньше — рабу Божьему под колесами вышел бы полный карачун.

Машинист имел в виду стоящего на путях перед составом с поднятой рукой человека в ситцевой косоворотке, заправленных в резиновые сапоги холщовых штанах, с удочками и ведром у ног. При виде спешащего к нему военного бросился навстречу.

— Я, это самое, сижу у запруды, жду, когда клюнет, а они возле моста промеж себя болтают не по-нашему. Сами в одежде, какую в Красной все носят, но сразу скумекал, что дело нечисто. Решил поспешить в село, предупредить о вражинах, тут, на счастье, вы подвернулись.

Из несвязного рассказа Магура понял, что речь идет о двоих в армейском обмундировании, говорящих на чужом языке.

— Успокойтесь, — попросил Николай Степанович рыбака, но сам не мог унять охватившее его волнение.

— Немчура, сомнений нет! Ведут себя нахально, будто ничего и никого не опасаются.

— Вас заметили? — перебил Магура, и когда рыбак затряс головой, спросил: — Что они делали?

— Провод от моста тянули, потом перекур устроили.

— Снимайте сапоги, рубашку и головной убор, — потребовал чекист.

Рыбак послушно выполнил приказ, Магура переоделся, переобулся в сапоги, нахлобучил на голову соломенную шляпу, свою одежду отдал Горелову. Похвалил себя за то, что утром не побрился. Засунул за спиной под пояс, накрыл полой рубашки малый маузер.

— Я с вами, — потребовал Горелов и услышал в ответ:

— Остаешься за старшего при грузе. Со мной пойдет старший лейтенант.

Начальник конвоя приложил руку к козырьку фуражки:

— Есть пойти с вами!

— Кстати, как вас зовут?

— Романом Гучковым.

— Захватите автомат с запасным диском.

Перед тем как зашагать по шпалам, Николай Степанович взял удочки, поднял ведро, извинился перед их владельцем за то, что лишает его удовольствия половить рыбу.

До речки было рукой подать, и вскоре Магура с лейтенантом наблюдали из зарослей камыша за двумя незнакомцами возле каменной опоры железнодорожного моста. В расстегнутых гимнастерках, с закатанными рукавами, они вели неспешный разговор.

Николай Степанович напряг слух. Вновь пригодилось изучение немецкого, не напрасно корпел над учебниками, словарем, практиковался в разговорной речи.

— И долго будем, как говорят русские, ждать у моря погоды, считать в небе галок? — спросил долговязый с топорщащимися ушами.

Второй вместо ответа сам задал вопрос:

— Не забыл за годы проживания в Германии родной язык?

Первый нахмурил брови.

— Русский мне не родной. Пользовался им по необходимости, вынужденный жить среди чуждого мне народа. Дома с мутер изъяснялся исключительно на языке фатерлянда.

— Как давно проживал в России?

— Со дня рождения и до возвращения на родину предков, которые поселились в начале минувшего века в пригороде Царицына в немецкой колонии Сарепта.

— Как приняли у нас?

— Вначале недружелюбно, — настороженно. Не сразу удалось изменить к себе отношение, трудно вживался в новую обстановку.

— В нашу группу включили из-за знакомства с Поволжьем?

— Не только, но это было главенствующей причиной. Удостоверились в искренней верности идеям национал-социализма, фюреру.

— Задаю вопросы не из праздного любопытства. Делаем общее дело, связаны одной веревочкой, чтобы полностью доверять напарнику, надо о нем знать многое. Так что не обижайся на расспросы.

— Чем вести допрос, поспал бы.

— Удивительно, но после бессонной ночи с полетом, прыжком усталости не чувствую, нет желания приклонить голову.

— Пользуйся предоставленной возможностью отдохнуть, набраться необходимых сил.

— Будь я вместо тебя главным в группе, подорвал бы мост и поспешил в Сталинград для выполнения следующего задания.

— Мало сокрушить мост, тем самым нарушить по нему движение, следует и пустить под откос спешащий в осажденный Сталинград с людским подкреплением, техникой эшелон. Пока на север идут составы с эвакуированными семьями высокопоставленных партийцев.

— Кстати, не боишься, что в Сталинграде, который ты исходил вдоль и поперек, столкнешься со старым знакомым?

— Со времени моего отъезда в Германию прошло почти десять лет, за эти годы все знавшие меня разъехались по другим городам или не узнают. Не стоит опасаться и проверки, документы, как и у тебя, сделаны безукоризненно, «белый билет» об освобождении от службы, справка о тяжелой форме туберкулеза, не к чему придраться.

— Пора перекусить, но консервы не лезут в горло…

Когда двое замолчали, Магура приказал лейтенанту:

— Разделимся, я пойду к диверсантам, ты по моему сигналу — это будет песня, поможешь пленить врагов.

— Могут оказать сопротивление, — предположил лейтенант.

— Этого не допустим, пресечем.

Николай Степанович нахлобучил по самые брови шляпу и вышел из зарослей камыша, стал с беззаботным видом насвистывать себе под нос, до тех пор пока путь не преградил диверсант с черными петлицами на гимнастерке.

— Стой! Куда прешь?

— К клеевому месту, вчера под закат бросил там подкормку, — признался старший майор госбезопасности. — Желаю прийти домой с полным ведерком карасей, а коль повезет, то и с сомом весом с пяток килограмм — он за корягой прячется. Супружница сготовит такую наваристую ушицу, что от нее за уши не оторвать, к такому случаю припрятал шкалик.

Казалось, Магуру было не остановить, долго бы болтал о своем увлечении, но сержант перебил:

— Хватит языком трепать! Веди на свое заветное место, погляжу, как там клюет, желаю сам половить. Последний раз сидел с удочкой на озере перед войной. — Услышал за спиной шаги, обернулся к подходившему напарнику: — После еды всухомятку полакомимся рыбным супом.

— Для ушицы непременно требуются перец, укроп, — напомнил Магура.

— Сойдет и без пряностей, — перебил сержант.

— Не задерживайся, — попросил напарник.

— Не беспокойся, — успокоил любитель рыбной ловли. — Обладаю отличным слухом, задолго до подхода к нам состава услышу его. — Подтолкнул «рыбака». — Шевели ногами.

Магура двинулся по течению реки, желая подальше увести от моста. Шел и, словно не получил приказа не болтать, не умолкая хвастался своими уловами, набирающим день ото дня вес хряком, хорошим урожаем на огороде помидоров, получением в сберкассе по выигравшей облигации полсотней рубликов, намерении съездить в город за дефицитными электрическими лампочками и иголками для швейной машинки. Спутник на этот раз не перебивал, позволял высказаться. У первой на пути запруды Магура принялся насаживать на крючок червя, стоило справиться, сержант отобрал удочку.

— На летних каникулах в гимназии чуть ли не целыми днями пропадал на рыбалке. К фрау Ильзе возвращался с полным садком форелей.

Магура слушал и размышлял:

«Форель водится лишь в реках альпийских районах Швейцарии или гористых в Германии. Проговорился, и что проходил учебу в гимназии, которых у нас нет. Ильзу назвал фрау».

Сержант скинул сапоги, снял галифе, оставил на берегу ремень с кобурой, ступил в реку. Когда вода достигла колен, забросил крючок с насаженным червем, устремил взгляд на поплавок из бутылочной пробки. Спустя пяток минут спросил:

— Почему не клюет? Врал, будто тут много рыбы?

В ожидании ответа, обернулся и при виде направленного на себя маузера выронил удочку, которую унесло течение. Не в силах произнести ни слова, округлившимися глазами уставился на дуло револьвера.

— Рыбалка отменяется, — «обрадовал» чекист.

Не дожидаясь приказа, немец поднял руки, вернулся на берег.

Магура вспомнил о лейтенанте: «Маскируется умело. Ни разу не заметил его присутствия, не слышал шагов». Откашлялся и пропел куплет песни, которую в фильме «Истребители» исполнял артист Марк Бернес:

Пройдет товарищ все фронта и войны,

Не зная сна, не зная тишины,

Любимый город может спать спокойно,

И видеть сны и зелень средь весны.

Тотчас из подступающего к реке леса с кустами ежевики вышел лейтенант.

— Ловко вражину взяли, моя помощь не понадобилась.

— Свяжи покрепче.

— Чем?

— Его ремнем, и не спускай с него глаз.

Николай Степанович вернул маузер за спину под рубашку и по протоптанной тропе поспешил к оставшемуся подле моста немцу. Тот не скрыл удивления при виде одного вернувшегося рыбака. Магура опередил вопрос:

— Сильно азартен ваш товарищ. Стоило взять в руки удочку, сразу позабыл про все на свете, с поплавка глаз не сводит, рад-радешенек, что дорвался до любимого занятия.

Старший в диверсионной группе нахмурился:

— Придется как следует взгреть за то, что посмел забыть о деле.

— Каком деле?

— Охране моста.

— А зачем его охранять — чай никуда не сбежит, никто на него не позарится, не уворует! — Магура ослепил собеседника белизной зубов. — Позавидуешь вам, работенка легче легкого — позевывай, считай от скуки в небе галок.

Немец не был расположен слушать болтовню рыбака, решил не ждать, когда напарник вволю порыбачит. Сделал пару шагов к тропе, на третьем шаге от подсечки чекиста распластался, утопил лицо в песке. Обезоружив и крепко стянув ремнем руки за спиной, Магура позволил встать.

— Где заряд, под какой опорой?

Ответа Николай Степанович не дождался, — плененный еще не пришел в себя от случившегося.

«Допрос придется отложить, сейчас он ни к чему не приведет, — решил старший майор. — Впрочем, признание не нужно, место намеченного взрыва укажет ведущий к динамиту провод».

Просвистел вновь мелодию из фильма, когда появились лейтенант и конвоированный им диверсант, вместе со вторым врагом повел всех к железнодорожным путям. Дошагал до состава, приказал машинисту с кочегаром поднимать на паровозе пары, наверстать увеличением скорости упущенное вынужденной остановкой время. Под полом вагона вновь запели свою песню колеса.

Магура не стал ждать прибытия в Саратов, передачи диверсантов в местное Управление НКВД и провел предварительный допрос. Первый арестованный отказался отвечать на вопросы, назвал лишь свое имя Курт и с гордостью звание унтер-фельдфебеля. Второй оказался разговорчивым, с поспешностью, боясь, что его тут же расстреляют, стал сваливать вину на напарника:

— Все расскажу, ничего не скрою! Не я, а Курт в нашей группе главный! Я при нем вроде пешки! Приказано после крушения состава с мостом спешить в Сталинград. Курту, как получившему контузию и ставшему инвалидом, устроиться работать на судоверфь, поджечь на слипе строящиеся бронекатера, уберечь от уничтожения плавучие краны, которые пригодятся после захвата города. Мне не сидеть сложа руки, крушить на железной дороге стрелки, водокачки, семафоры, тем самым нарушать эвакуацию заводского оборудования. Еще встретиться на конспиративной квартире с резидентом «Хорьком», войти к нему в подчинение…

«Свидешься с ним значительно раньше, буквально сегодня, точнее, сейчас» — подумал Магура.

Диверсант спешил высказаться:

— Приказано также сеять среди населения панику, встретить приход в город 6-й армии вермахта.

Магура перебил:

— Когда ее ожидать?

— Уже в этом месяце. Перед захватом города бомбовые удары превратят его в сплошные развалины, что полностью исключит любое сопротивление обороняющих, потерь в наших рядах.

Магура решил на первой же станции связаться по телефону со своим управлением, сообщить о предстоящей бомбежке.

А. Воронин, нач. Сталинградского УНКВД[141] 23 августа над Сталинградом стал нарастать гул. Безоблачное небо стало мрачным от громады в несколько сотен бомбардировщиков и штурмовиков. Каждый нес до 4 тонн зажигательных, осколочными и фугасных бомб. Возникающие на пути самолетов аэростаты воспламенялись. Взрывы бомб сотрясали город, разрушали районы в шахматном порядке, квадрат за квадратом. Умолкали подавленные массированными ударами зенитные батареи. Горели, рушились Дома культуры школы, институты, театры. Город превратился в кромешный ад. Смерть разила людей в квартирах, на улицах, в подвалах. Все коммуникации — водопровод, канализация, электросеть, телеграф, телефонные линии выведены из строя. По сообщениям постов ВНОС над Сталинградом зарегистрировано более 2 тысячи вылетов самолетов. Вражеская армада прилетала челночно — отбомбившись, уступали место другим, сами отправлялись заправляться на аэродромах новым смертоносным грузом и вылетали вновь. Город от Балкан до Зацарицынского района горел, над развалинами клубились черный дым, копоть, в воздухе висела кирпичная пыль. Раздуваемое ветром пламя охватывало дома, перебрасывалось с улицы на улицу. На Волге из пробитых осколками танкеров вылилась, запылала нефть. Горели на рейде и пристани пароходы, баржи, катера. Пережившие бомбежку граждане строили баррикады, ставили на улицах каменные надолбы. Городской комитет обороны объявил Сталинград на осадном положении.

Свидетельство очевидца:[142] В 12.30 23 августа сирена опередила гудки паровозов, оповестила о нападении. Нарастал приближающийся глухой рокот. Над левым берегом Волги эскадрилья бомбардировщиков совершила правый разворот и вышла к острову Крит и центру города. Самолеты летели на высоте около двух тысяч метров, напрягаясь от тяжелой, под широкими крыльями ношей. Запоздало ударили зенитные орудия, небо покрылось рваными клочьями черных разрывов. Гул самолетов и орудийных раскатов растворился в сплошном грохоте разорвавшихся бомб. Самолеты безжалостно засыпали Сталинград термитом, толом, шли волнами. Подожженный со всех сторон город запылал, стал сплошным дымным костром. Огонь охватил целые кварталы Беснующиеся языки необузданного пламени, подгоняемые ветром, перекидывались через узкие улицы, облизывая дома. Черные смерчи взметали копоть, сажу, пыль. Ошалевшие горожане закрывались ладонями от искр. Никто не пытался спасти свое добро, не гасил огонь. Какой-то старик с иконой просил у Бога защиты.

С рассвета авиация продолжила жестоко бомбить и жечь город.

Целые кварталы отданы на потеху безжалостному огню, который выметал из подвалов насмерть перепуганных людей. В жарком пламени, задыхаясь от дыма, горожане искали спасения за Волгой.

Из дневника Верховного командования вермахта Фюрер приказал покончить в Сталинграде со всем мужским населением, которое с проникнутым коммунистическим духом особенно опасно.

7

Магура не узнавал ставший ему родным один из красивейших на Нижней Волге город. За дни массированной бомбежки Сталинград превратился (особенно в Центральном, Зацарицынском и Краснооктябрьском районах) в сплошные развалины. На месте широких проспектов, зеленых скверов, площадей, набережной, жилых кварталов дымились, чадили груды камней.

На улицах лежали поваленные фонари, телеграфные столбы с сетками спутанных проводов, тлели потерявшие в огне листву тополя.

Раскаленный воздух наполнили гарь, пыль. Волгу покрыла вылившаяся из танкеров воспламенившаяся нефть.

Повсюду попадались сброшенные с самолетов листовки с призывами прекратить бессмысленное сопротивление, сдаться победителям. На кладбища везли погибших, много убитых оставалось под руинами. Нескончаемая вереница горожан с детьми, спасенным в пожарах жалким домашним скарбом тянулась к паромной переправе, чтобы попасть в Красную слободу, игнорируя строгий приказ Верховного главнокомандующего не поддаваться панике, не сметь покидать город.

С пригорода, с устья Мечетки, где оборону держали ополченцы рабочих батальонов, доносились глухой гул, взрывы.

Разбивая гусеницами асфальт, булыжную мостовую с грохотом катили Т-34, за танками грузовики тащили пушки.

В продуктовых магазинах после разрушения хлебозавода вместо буханок по карточкам выдавали пшено.

Разрушенная прямым попаданием бомбы насосная станция прекратила подачу питьевой воды, за ней приходилось спускаться в Куцый овраг к робко сочившемуся ручью.

В вывешенных возле Драматического театра имени Горького «Правде», «Красной звезде» (местная газета не вышла — типография сгорела) о бомбардировках, варварском разрушении Сталинграда ничего не сообщалось.

Магура, Горелов и Мальцева поспешили доложить о выполнении задания, но на Республиканской близ площади им. 9 Января нашли лишь стену здания со слепыми оконными глазницами. Постовой милиционер с грустью рассказал:

— Пара фугасок пробила крышу, от зажигалок все охватило огнем. К счастью, никто из сотрудников не пострадал.

— А что с подследственными во внутренней тюрьме? — спросил Горелов.

— Было не до вражеских элементов, следовало вынести чуть ли не в тонну весом сейфы. Все спасенное увезли в Кировский район, где нашему наркомату выделили новое здание.

По пути к сменившему адрес управлению трое чекистов посетили свои квартиры, узнали, что родственники не пострадали, готовятся отплыть не на теплоходе «Иосиф Сталин»[143] в верховье, а на менее комфортабельном пароходе в Астрахань.

На попутном грузовике чекисты добрались в южный район, отыскали уцелевшее от бомбежек здание, куда вселилось управление. Сдали акт о приемке Саратовским УНКВД архива, отчеты о командировке. Следом Магура написал рапорт на имя Генерального комиссара государственной безопасности, наркома внутренних дел СССР, Председателя Совета народных комиссаров, с конца июня 1941 года члена Государственного Комитета Обороны Берии. Ходатайствовал о необходимости пересмотра дела, возвращении свободы арестованным в результате досадных ошибок активной участнице Гражданской войны, орденоносца, армейского комиссара, начальника 1-го отдела штаба армии Рыбаковой Татьяне Викторовны и заслуженному врачу Уканову Борису Васильевичу.

Спецсвязью рапорт отправился в Москву в Главное управление НКВД СССР. Ответ не замедлил поступить, был не письменным, а устным. Позвонивший в Сталинград 1-й заместитель наркома Меркулов[144] Всеволод Николаевич с характерным акцентом для родившегося и долго проживавшего на Кавказе, не выбирая выражений, грубо отчитал старшего майора за непозволительную для чекиста доброту к ярым врагам, приказал впредь не сметь отрывать наркома от важных государственных дел.

В логове волчьей стаи

Из личного дела Н. Магуры:

«1942 октябрь, 1943 январь,

преподавал в школе абвера под Варшавой»

Кольцо окружения в Сталинграде 6-й германской полевой армией неудержимо сжималось. После неудачи с прорывом в город танковой армии фельдмаршала фон Манштейна, краха регулярного снабжения по воздуху крайне необходимых продовольствия, боеприпасов, горючего, положение осажденных стало критическим — на передовой умирали уже не от ран, а от дистрофии, обморожения, дизентерии.

Блиндажи стало нечем топить, в печурки пошли снарядные ящики, деревянные настилы, нары. Руины на улицах, завалы на дорогах препятствовали танкам пробиться к линии фронта. Морозный ветер обжигал, был не в силах выдуть сладковатый запах неубранных разлагающихся трупов. Резко снизился паек, в котелки пошла отваренная конина, съедали редких в развалинах кошек, собак.

Гитлер приказал остановить наступление противника: «Я знаю 6-ю и ее командование и не сомневаюсь, что в трудной ситуации мои верные солдаты проявят чудеса храбрости. Сделаю все возможное, чтобы вызволить вас из беды».

Во многих частях сжигали штабные документы, чтобы они не попали в руки русским.

Штаб армии из станицы Голубинской переехал в Гумрак, затем в центр города в здание универмага.

В министерстве имперской пропаганды прекратили готовить фильм о победном приходе вермахта к русской реке, за которой начиналась Азия, отменили награждения новой медалью «За взятие Сталинграда». Рейхминистр Геббельс дал указание не освещать в прессе события на Волге в розовом свете, подчеркивать ожесточенность боев (обороняющиеся окрестили бои «крысиной войной»), считать битву величайшей, которую прежде не видел мир, чаще передавать в эфире патриотическую «Песню о Восточной кампании».

Мы стоим на страже Германии,

Держим вечную вахту,

Солнце восходит на Востоке,

Призывая миллионы на битву.

Чтобы подбодрить, Берлин обрадовал известием о успешном запуске пролетевшей около 200 километров ракеты «Фау», от немцев и союзников скрыли, что конструктор Вернер фон Браун обещал завершить испытания нового оружия лишь к лету следующего года.

1

Магура не поинтересовался у Эрлиха, как в трагическое для 6-й армии время Сигизмунду Ростиславовичу удалось получить два места в отлетающем на Запад транспортном самолете. Чекист догадывался, что добиться этого было не просто, видимо, помог приказ Берлина: поскорее получить отчет об проведенной за Волгой операции. Николай Степанович посчитал неуместным проявлять любопытство.

Под завывания бьющего в грудь и желающего сбить с ног ветра Эрлих с Магурой прошли по очищенной от снега взлетной полосе к неповоротливому на земле двухмоторному Ю-52. Встали у трапа в цепочку улетающих, когда подошла очередь, Эрлих предъявил листок с печатью прячущему лицо в поднятый меховой воротник утепленной шинели офицеру, тот взял под козырек фуражки с фетровыми наушниками.

«Разрешение на полет подписал, быть может, сам Паулюс, — решил Николай Степанович. — Помогла принадлежность Эрлиха к абверу. Кто же вы, Сигизмунд Ростиславович? Как и я, майор или подполковник? Если так, то бывший штабс-капитан белого воинства у немцев сделал блестящую карьеру».

Покидающие осажденный город поднялись по дюралевой лесенке в самолет, расселись вдоль бортов у иллюминаторов, косились на стоящие в проходе носилки, видимо, с высокопоставленными ранеными. Никто не расстегнул верхнюю одежду, не снял головного убора.

— От силы три часа, и прибудем в пункт назначения, — успокоил спутника Эрлих и поправился: — Если, правда, благополучно минуем линию фронта, не попадем под снаряды советских зенитных орудий, не окажемся сбитыми «Ястребками».

Магура мог ответить: «Не накаркайте беду», но вместо этого попросил прекратить общаться по-русски, что может насторожить пассажиров, предложил перейти на немецкий.

Эрлих согласно кивнул, сделал комплимент:

— У вас акцент истинного баварца.

После паузы Магура спросил то, что следовало узнать раньше:

— Почему в Заволжье сбросили именно вас, а не более молодого, не хромающего?

— Выбор обусловлен тем, что в девятнадцатом году не раз бывал в тех краях, знаком с обстановкой.

До запуска двигателей, пробежки самолета, поднятия в воздух все в «Юнкерсе» хранили молчание, лишь когда вышедший из кабины штурман обрадовал, что благополучно миновали занятую противником территорию, пассажиры простились с нервным напряжением и заговорили.

— Третий с краю Паулюс, — продемонстрировал свою осведомленность Эрлих и указал на военного с погонами капитана. На недоумение

Магуры добавил: — Сын командующего 6-й армией, один из его близнецов, Эрнст[145], второй, Фридрих, служит на Аппенинском полуострове. Генерал-полковник предусмотрительно отсылает отпрыска из «котла», тем самым спасая от плена, сохраняя ему жизнь.

Сын командующего вертел в руке кожаный портсигар, но не решался закурить.

Гул моторов убаюкивал, Магура сомкнул веки и перед тем, как уснуть, вспомнил приказ фюрера регулярно снабжать по воздуху попавшую в наитруднейшее положение на Волге армию, но вместо продовольствия, медикаментов, теплого обмундирования, топлива пробившийся в Сталинград самолет доставил сотни молитвенников, ящик с хорватскими медалями и девиц для поднятия у окруженцев настроения, возвращения им боевого духа. Эрлих позавидовал крепким нервам соседа — сам Сигизмунд Ростиславович не мог даже задремать.

Магура проспал заправку в Праге, новый взлет, продолжение полета и был разбужен Эрихом.

— Подлетаем.

За иллюминатором Магура увидел извилистую с мостами реку, проспекты, площади, соборы.

— Милости прошу в Берлин, — считая, что чекист мало или ничего не знает о столице Третьего рейха, Эрлих проинформировал: — Город возник довольно давно, точнее, в ХIII веке на Шпрее, ныне соединенной каналами с Эльбой и Одером. При первой представившейся возможности настоятельно советую посетить местные музеи, их экспонаты много поведают о прошлом Германии и ее главном городе. Не пропустите картинную галерею, где сможете лицезреть полотна Рембрандта. Рубенса, Тициана, в египетском зале очарует каменное изваяние царицы Нефертити. Обязательно совершите пешую прогулку, насладитесь Бранденбургскими воротами, ратушей и, конечно, рейхстагом.

Магура не признался, что незадолго до Отечественной провел в Берлине день, мельком видел город из окон такси.

Эрлих продолжал демонстрировать свою осведомленность:

— Величественный рейхстаг стал известен всему цивилизованному миру после поджога здания врагами рейха.

— Нацистами, — поправил чекист. — Целью их провокации были устранение политических противников — коммунистов, укрепление своего шаткого положения, установление в стране тоталитарного режима, проведение массовых репрессий.

Эрлих обиженно отвернулся.

На аэродроме сына Паулюса встретили супруга с дочерью, одного из полковников — адъютант, раненых — санитары. Эрлиха с Магурой приветствовал невзрачный, с незапоминающейся внешностью фельдфебель, что обидело Сигизмунда Ростиславовича, считающего, что он достоин сопровождающего более высокого ранга.

На БМВ прилетевших доставили в штаб-квартиру абвера. Эрлиха проводили в главное здание, Магуру ждало соседнее, где в полуподвале дымил сигаретой штатский с укутанной шарфом шеей. При появлении Магуры он притушил сигарету в пепельнице и пронзил вошедшего острым взглядом.

— Фамилия, имя?

— Сырещиков Николай, — представился Магура.

— Возраст?

— Сорок пять лет.

— Звание?

— До большевистского переворота на Мировой и затем Гражданской войнах был штабс-капитаном.

Немец чуть придвинулся к стоящему перед ним и выстрелил новыми вопросами:

— Сколько шпал или ромбов имели в петлицах? Какой стаж верной службы в государственной безопасности при Наркомате внутренних дел СССР?

— Носил погоны, которые в Красной отменены.

— Скрещивали на полях сражений оружие с немецкими и австрийскими войсками?

— Не только с ними, больше с большевиками, вероломно захватившими на родине власть, поработившими, узурпировавшими народ.

— Как при массовых репрессиях в стране удалось остаться на свободе?

— Обзавелся новыми документами, целых два десятилетия скрывался в российской глубинке, где никто не знал о моем прошлом.

— Имеете семью?

— Не желал при моем шатком положении подвергать опасности жену, детей и остался холостым.

— Почему следом за сотнями тысяч соотечественников не покинули страну, не стали эмигрантом?

— Помешали уехать на чужбину ранение с контузией.

— Чем подтвердите все сказанное?

— К моему глубокому сожалению, ничем, придется вам просто поверить. Если, как ошибочно считаете, был заброшен НКВД для внедрения в германские вооруженные силы или абвер, чекисты непременно снабдили не вызывающими сомнений в достоверности документами, в их числе метрикой о моем рождении, удостоверением о награждении офицерским Георгиевским крестом, коем удостоили и не участвовавшего ни в одном сражении, принявшего с семьей мученическую смерть император Николай Второй.

— В ваших жилах течет кровь иудеев?

— Отнюдь, как у православного, чистая славянская.

Начавшаяся вполне мирно беседа стала походить на допрос, и, опережая новый вопрос Магура высказал просьбу:

— Позвольте присесть.

Немец усмехнулся:

— Согласно российской поговорке — в ногах нет правды. Не желаете ли и смочить горло?

Николай Степанович отказался от предложения и попросил перейти с немецкого на русский:

— Как могли удостовериться, слабо владею языком великих Гейне, Шиллера.

— Не прибедняйтесь, говорите как коренной тиролец — С каким присланы заданием? Какой получили в НКВД приказ? Пролезть лисой в германские спецслужбы, собирать и передавать о них своему начальству информацию? Говорите правду, одну лишь правду и ничего кроме нее. Не уводите беседу в сторону! Не усугубляйте свое и без того незавидное положение. О вас известно много, но далеко не все. Признавайтесь о своей истинной роли. Не заставляйте применять меры дознания, которые быстро развяжут язык, заставят стать правдивым.

— Будете пытать? Жечь каленым железом, ломать суставы, хлестать ремнем, вкалывать иголки под ногти?

— У вас устаревшие сведения о методах получения нужных сведений, признания в виновности. Мы не в средневековье, за минувшие столетия дознания в корне изменились.

— Стали более изощренными?

— Мои руки были и останутся чистыми. Вас передадут мастерам добиваться признаний у самых упрямых. Между прочим, в эти минуты гepp Эрлих пишет отчет, указывает о попытке НКВД внедрить вас в наши секретные службы. Майор отлично справил с ролью спасающего после ареста свою шкуру и доставил нам многоопытного, обладающего ценнейшей информацией чекиста.

— Пусть Сигизмунд Ростиславович повторит это при мне, — потребовал Магура, и допрашивающий обрадовал:

— Такая возможность представится. Сырещиков, без сомнений, псевдоним.

«Ведет себя так, словно загнал меня в тупик», — размышлял Магура, и вспомнил наставления начальника Сталинградского УНКВД: «В стане врагов станете обладать правом самостоятельно, без чьей-либо подсказки принимать любые решения, не будет лишь права на провал».

Абверовец продолжал втолковывать:

— Кроме сообщения о полученном задании, способах связи со своим начальством, поведаете о расположении, численности войск на различных фронтах, стратегических планах советского командования, пытающего блокировать на Волге 6-ю армию вермахта.

— К нашему общему сожалению, даже прискорбию, приходится признать, что окружение армии завершится со дня на день, Паулюсу поможет лишь чудо.

Вывод не понравился абверовцу, на впалых щеках задвигались желваки, веки сузились до щелок.

— Полнейшая чушь! Утверждение, как говорят в России, написано на воде вилами! На ваше утверждение русские отвечают: «Старуха обманулась».

Магура не отказал себе в удовольствии и поправил демонстрирующего знание поговорок противников:

— Бабка надвое сказала.

Абверовец пропустил замечание мимо ушей и вернулся к допросу.

— Какой имеете стаж пребывания в партии большевиков? Думаю, немалый.

Николай Степанович покачал головой.

— Был и остаюсь монархистом. С большевиками боролся и продолжу это делать не на жизнь, а на смерть.

— Как избежали возмездия незнающих жалости чекистов? Как удалось спастись от репрессий, не замерзнуть в заполярном лагере, не быть расстрелянным за участие в белогвардейских формированиях?

— Бог помог своему верному рабу. Все дни минувших двух десятков лет чувствовал себя словно на иголках, ежечасно ожидал разоблачения.

Свою легенду Магура заучил крепко, разбуди глубокой ночью, сонным слово в слово, без запинки расскажет новую биографию.

Когда затянувшийся допрос утомил немца, он оставил Магуру в четырех голых стенах и ушел отдохнуть, вернувшись, признался:

— Не имею времени для возни с вами. Обладай хотя бы парой часов и вы бы признались в намерении вторично поджечь рейхстаг, взорвать шлюзы на Шпрее и затопить Берлин. Поэтому передаю специалисту, умеющему заставить любого прекратить скрывать преступные намерения, стать предельно искренним, как на исповеди, выложить все, что пытался скрыть.

В полуподвал вошел худой, как жердь, человек в халате, который висел на нем точно на вешалке. Закатив Николаю Степановичу рукав, вколол в плечо иголку шприца. Вскоре у Магуры начали слипаться веки, слабеть ноги, невидимая тяжесть навалилась на плечи, в голове помутнело, вокруг все стало нерезким, во рту появилась сухость, в ушах возник гул. Чтобы не упасть, отступил, прижался спиной к стене.

«Не поддаваться инъекции! Не терять сознание, контроля над собой», — приказал себе чекист. Сквозь непрекращающийся монотонный гул услышал:

— Говорите правду, только чистую правду, ничего кроме нее! Ваша настоящая фамилия, звание.

Магура сдержал сильное желание выполнить требуемое и с неимоверным трудом выдавил из себя:

— Сырещиков, штабс-капитан российской армии…

— Сколько лет посвятили службе в НКВД?

Николай Степанович чуть было не произнес ставшим чужим, не подчиняющимся языком: «Четверть века», но сумел ответить иное:

— Ненавижу советские карательные органы всеми фибрами.

— Как завербовали герра Эрлиха, вынудили его стать на путь предательства, работать на советскую контрразведку?

Магура вновь подавил в себе требующие выхода слова: «Довольно легко и быстро», и ответил:

— Не я завербовал его, а он убедил меня вернуться после вынужденного долгого перерыва к бескомпромиссной борьбе с большевистским игом.

Хотя со стен и каменного пола веяло холодом, абверовец снял длиннополый кожаный с утепленной подкладкой плащ.

— Как давно знакомы с герром Эрлихом?

— С лета девятнадцатого, когда в Сталинград, тогда Царицын, вошла армия барона Врангеля.

— Какие имеете награды? Без сомнения, среди них ордена Ленина, Красного Знамени.

— Горжусь офицерским Георгиевским крестом 4-й степени, которым удостоен за захват без людских потерь с пластунами и казаками австрийского городка. В Гражданскую никого уже не награждали, считалось невозможным давать ордена, медали в междоусобной войне.

Чтобы Сырещиков сбился, некоторые вопросы повторялись.

— Назовите полученные задания. Когда намечена встреча с законспирированным в Германии советским резидентом? Какой адрес явочной квартиры?

Ответы были предельно ясными.

— Имел не задание, а страстное желание вместе с великой Германией, под руководством фюрера продолжить прерванную на десятилетия бескомпромиссную борьбу с прогнившем советским строем. О рези-денте слышу впервые. Кроме Эрлиха в Германии нет знакомых.

С каждой произнесенной фразой, даже словом язык заплетался сильнее, мысли путались, не выстраивались в логический ряд, и чтобы не произнести лишнее, Магура сполз на пол, закатил глаза, бессильно разбросал в разные стороны руки.

— Привести в чувство! — приказал абверовец. Санитар наградил впавшего в обморок парой звонких пощечин, пнул в бок носком сапога. Когда это не привело к желаемому, предложил вколоть допрашиваемому под ногти иголки. Не получив согласия, покинул подвал.

Оказавшись на койке, Николай Степанович расслабился и уснул. Проснулся со свежей головой, готовым продолжать отметать любые обвинения, доказывать свою лояльность к Германии, ее вождю и увидел склонившегося над собой Эрлиха.

— Славу Богу живы! Безмерно рад, даже счастлив, что выдержали весьма неприятное испытание. Проверка благонадежности, как понимаете, была необходима, ее проходит каждый при поступлении на службу в одно из подразделений абвера, в данном случае «Цепелин-Норд». Знаю, что провоцировали, убеждали, будто я, как Иуда Искариот, выдал вас с потрохами. Смею заверить, что веду в отношении вас честную игру, в руках нет крапленой колоды карт.

Магура не поверил утверждению:

«Врет, будет несказанно рад, если я сыграю в ящик, не станет свидетеля его предательства».

Из рапорта

Согласно приказу осуществил проверку благонадежности перебежчика, бывшего военнослужащего старой русской армии, подозреваемого в попытке внедриться в наши спецорганы. Подозрение не подтвердилось, объект правдив, достоин полного доверия. Прекрасный знаток психологии души славян, условий жизни у противников. Обладает хорошими военными знаниями. Имею всe основания считать, что может быть привлечен к нашей деятельности.

2

— Нас ожидает Варшава. Поезд в столицу бывшей суверенной Польше, ныне генерал-губернаторства, отходит через пару часов. Прошу не задерживаться со сборами в дорогу, — поторопил Эрлих.

— Вещами, как знаете, не обременен, — ответил Николай Степанович.

В железнодорожном составе заняли двухместное купе, радуясь, что не будет соседей.

— Вагон-ресторан отсутствует, придется питаться всухомятку, — Сигизмунд Ростиславович выложил на столик банку балтийских шпрот, кружок колбасы, булку.

После наступления ранних в январе сумерек на потолке не зажегся плафон, Эрлих объяснил это экономией во всем рейхе электроэнергии и необходимостью маскировки состава, предотвращения бомбардировки самолетами противника.

Поезд нигде не задерживался, проносился мимо полустанков, разъездов и утром замер на перроне Варшавского вокзала. Встретивший ефрейтор провел к БМВ на привокзальной площади, занял место за рулем, и машина покатила к загородному шоссе.

— В учебном заведении абвера ваш покорный слуга займет пост заместителя начальника, вас же, — губы Эрлиха собрались улыбку, — как активного непримиримого борца с Рабоче-Крестьянской Красной Армией ожидает преподавание. Станете обучать курсантов всему, что им необходимо за линией фронта в тылу противника, что поможет избежать разоблачения, ареста.

Старинное, похожее на рыцарский замок с башенками, вращающимся под ветром флюгером, принадлежащее покойному премьер-министру страны маршалу Юзефу Пилсудскому здание пряталось в глубине парка перед конюшней, гаражом, участком для игры в гольф, превращенном в стрельбище, учебную полосу препятствий с отрезком рельс на шпалах для закладки мин.

Магура поселился не в превращенной в казарму зале, где некогда проходили балы, а в узкой комнатушке под крышей. После представления начальнику школы Николая Степановича ожидало знакомство с курсантами. Каждый вызываемый делал шаг вперед, четко называл фамилию, имя, год рождения, место проживания перед войной, звание в Красной Армии. На требование обосновать свое участие в бескомпромиссной борьбе с советской властью, технократами Кремля отвечали скупо:

— Хочу освободить попранную коммуняками Отчизну, даровать народу свободу.

— Требуется отомстить большевикам за высланных в Сибирь родичей.

— Строго спросить с кремлевской клики за отобранные в коллективизацию земельного надела, скота.

Магура понимал, что одних на службу немцам привело желание избежать трибунала за оставление без приказа передовой, другие хотели спастись в плену от сводящих в могилу голода, дизентерии, нестерпимой жажды, вшей.

— Не испытываю к подопечным симпатии, — признался Магуре Эрлих. — Почти все страдают патологической трусостью, заботит лишь стремление ценою предательства сохранить жизнь

Николай Степанович посетил стрельбище, где наблюдал, как курсанты овладевают автоматом, винтовками, револьверами разных систем, пулеметом, стреляют по мишеням, бросают гранаты, учат приемы борьбы. Присутствовал на уроках по изучению рации, азбуки Морзе, передач в эфир радиограмм, шифровании текстов. Внимательно приглядывался к каждому, задавал различные вопросы, оценивал правдивость ответов. Во время перемены вместе со всеми пообедал в столовой, не забыл похвалить кулинарные способности повара, прежде работавшего в первоклассном ресторане при Ленинградской гостинице «Англетер», где повесился Сергей Есенин. Съел тарелку наваристого борща, пару котлет с гарниром, осушил кружку компота из сухофруктов. На первом занятии (в присутствии страдающего одышкой начальника школы Краузе — альбиноса с обесцвеченной не только шевелюрой, а и бровями, ресницами, даже зрачками) — рассказал курсантам о правилах отоваривания в магазинах за линией фронта продуктовых карточек, прописке, ценах на рынках, в городском транспорте, кинотеатрах.

— Настоятельно советую, даже приказываю, накрепко все запомнить, как говорится, зарубить у себя на носу, иначе малейшая ошибка завершится провалом, приведет к аресту. Нe сметь сорить выданными деньгами, не зная меры злоупотреблять алкоголем, который развязывает языки, ведет к потере бдительности, самоконтроля, заставляет сболтнуть лишнее. Не увлекаться женским полом, что приведет к невыполнению задания. Стараться ничем не привлекать к себе внимания, в первую очередь патрулей, несмотря на то, что в ваших документах будет не к чему придраться. Тем, кто страдает разговорами во сне научиться хранить молчание и по ночам держать язык за зубами.

— Как этого добиться? — спросили из заднего в классе ряда.

Вместо ответа Магура дал важные советы по внедрению в новую обстановку, способах получения ценной информации с помощью завербованного, падкого на деньги комсостава Красной Армии, сборе сведений о местонахождении оборонных предприятий.

Учил самому элементарному, что курсантам было прекрасно известно. В результате знакомства с учащимися, бесед с ними составил на каждого характеристику:

«Трус. Готов продать даже родную мать, лишь бы спасти собственную шкуру. В первом же бою бросил оружие, поднял руки, упал перед победителями на колени, слезно молил о пощаде. Готов любому выше его по положению лизать пятки… Этот обладает довольно сильной волей. Неразговорчив, как говорится, сам себе на уме — ответы на вопросы пришлось вытягивать клещами… Самый рослый, с отличной мускулатурой, богатырским разворотом плеч. Работал в Одесском порту грузчиком. Хитрец, солгал не моргнув глазом, будто рядовой, образование лишь четыре класса. Документы младшего комсостава, комсомольский или партийный билет предусмотрительно уничтожил перед пленением…Отрастивший пшеничного цвета усы в полон попал тяжело раненным. Не так прост, как пытается казаться, умышленно ставит в словах неправильные ударения — играет простачка… Самый молодой, переспрашивает, отвечает после пауз, чтобы подготовить в уме нужный ответ».

Одни курсанты в беседах с новым преподавателем лебезили, старались ему понравиться, завоевать расположение, другие замыкались при известии, что Сталин считает всех без исключения попавших в плен предателями Родины, заслуживающих немедленного расстрела, ареста членов семей. К концу первой недели на новом для себя поприще Магура освоился со своими обязанностями, получил я благодарность начальника школы, чем Эрлих не замедлил воспользоваться.

Майору Г. Краузе

Считаю необходимым и своевременным безотлагательно повысить в должности нового инструктора Н. Сырещикова, который за короткое время службы проявил себя в обучении курсантов с самой лучшей стороны, талантливым преподавателем во вверенном вам учебном заведении. Зам. начальника спецшколы «Цеппелин-Норд» С. Эрлих

3

С некоторых пор Магура взял себе за правило перед сном совершать прогулку, дышать морозным воздухом. Выходил из здания, где не выветривался запах эрзац-табака, которым в курилке дымили курсанты. На безлюдной аллее ничего не отвлекало от размышлений. Подходя к оранжерее, услышал за спиной хруст снега. Резко обернулся и встретился со взглядом курсанта Кудрявого, подумал: «Какой болван дал ему при голой, как бильярдный шар, голове подобную кличку-псевдо?».

— Желаете поговорить без свидетелей? Имеете вопросы, просьбы, жалобы? Я весь внимание.

Курсант потоптался, кашлянул в кулак…

— Простите, что нарушил одиночество. Я узнал вас. Вспомнил, где и когда, при каких обстоятельствах увидел впервые. Не забыл и настоящую фамилию: сопровождавший сержант называл вас капитаном Магурой.

Николай Степанович напрягся.

— В тридцать пятом году мне стукнуло четырнадцать, — продолжал курсант. — Проживал с родителями в комуналке в районе Сарепты Сталинграда, близ немецкой кирки. Вы были в коверкотовом мундире со знаком «Почетный чекист». Пришли с ордером на арест соседа. Пока он, смертельно побледневший, дрожащими руками одевался, обратили внимание на значки ГТО и КИМ на моей куртке. Поинтересовались, в каком учусь классе, кем после окончания школы собираюсь стать, посоветовали подать документы в военное училище. Попросили напиться, наблюдая за ходом обыска.

Магура не показывал yдивлeния от осведомленности курсанта. Когда тот умолк, спросил:

— Как вас зовут? Обращаться по кличке, согласитесь, не очень удобно.

— Кирилл Крапилин, — ответил курсант.

— Давно лысы?

— Как вышел из немецкого лагеря. За время пребывания за колючей проволокой, шевелюра стала колтуном, в ней завелись кровососы, пришлось побрить голову.

— В Красной были не рядовым?

— Так точно. В связи с военным положением досрочно выпущен из пехотного училища в звании младшего лейтенанта. На фронте пришлось принять командование сильно поредевшим полком.

— Где пришлось воевать?

— Под Москвой и Тулой.

— Как оказались в плену?

— Попал в окружение. Сутки прятался в колхозном хлеву, пока скотник не выдал немцам. — Крапилин нахмурился — вспоминать, тем более рассказывать о пережитом было больно, и после затянувшейся паузы признался: — Чтобы не попасть под расстрел за принадлежность к комсоставу, не сыграть в ящик от дизентерии, не отдать концы от нестерпимой жажды, дал согласие вербовщику: учиться на диверсанта.

— Готовят к забросу с группой? Когда намечена отправка?

— В самое ближайшее время.

— Известно, куда?

— Под Архангельск, заставили выучить на крупномасштабной карте всю область. Должен встретиться с резидентом, войти к нему в подчинение. Полетят еще пятеро, у каждого своя точка. Одновременно со мной парашютирует некий Крот из раскулаченных терских казаков, сосланных в Казахстан, откуда бежал в начале войны. Признался, что люто ненавидит бесовскую советскую власть, готов голыми руками придушить каждого вставшего у него на пути коммуниста, любому большевику перегрызет горло. После приземления отправлю ублюдка на тот свет, чтоб не смердил.

Магура положил руку на плечо Крапилина.

— Приговор ему вынесет трибунал, от возмездия военный преступник не уйдет.

Предсказание чекиста не исполнилось, Крот не полетел за линию фронта, не совершил прыжок, не выполнил задания, не отомстил советской власти за конфискацию дома, земельного надела, скота, ссылку семьи в аул на краю азиатской пустыни, не был арестован, не предстал перед судом, не выслушал приговор. Утром после подъема Крот не покинул свою койку, остался лежать, уткнувшись лицом в подушку. Дежурный по казарме стянул с него одеяло, пнул кулаком в бок, Крот не шелохнулся, остался недвижимым.

— Братцы, да он того-этого, — заикаясь, произнес дневальный и получил совет от надевающего галифе, наматывающего портянки соседа:

— Дерни за ногу и перестанет дрыхать.

Дневальный отступил, испуганно оглядел курсантов.

— Кажись, мертвяк.

— Не пори чушь, он здоровее нас всех вместе взятых.

Дневальный настаивал на своем:

— Право слово, не дышит.

Койку обступили, один из курсантов взял упавшую к полу руку:

— Холодная. И пульса нет.

Повисла тишина, к которой подходило определение «могильная».

Все были не в силах отвести взглядов от высунувшегося изо рта кончика языка и уставившегося в потолок застывшими зрачками. Не сразу раздались голоса:

— Вышел полный карачун.

— Отбросил копыта.

— Теперь на ином свете.

— Точнее, в загробном мире.

— Но не в раю, туда ему путь заказан.

Не сразу справившись с охватившем оцепенением, дневальный поспешил доложить начальнику о чрезвычайном происшествии. Через несколько минут в спальню вошли Генрих Краузе с преподавателями.

Майор уставился на умершего:

— Немедленно пригласить врача!

— Герр доктор отбыл в Варшаву, — сообщил Эрлих. — Вернутся завтра. Считаю…

Краузе перебил:

— Он необходим для констатации факта смерти! Только он может зафиксировать летальный исход! — С опозданием заметил столпившихся курсантов и сорвался на крик: — Всем разойтись!

Неуспевшие одеться курсанты пулей вылетели из спальни.

Некоторое время Краузе собирал на узком лбу морщины, ломал костяшки пальцев, наполняя комнату хрустом.

— Кто может определить причину смерти?

— И без врача и экспертизы ясно, что смерть насильственна, — ответил Сигизмунд Ростиславович.

— Почему так считаете? Имеете к подобному выводу неоспоримые факты?

— Преставившийся ни разу не обращался в наш лазарет за помощью, про таких русские говорят: «Здоров как бык»: на подобных ему можно пахать. Умер не от разрыва сердца, заворота кишок, кондрашки.

Начальник школы не понял:

— Что есть «кондрашка»?

Эрлих объяснил:

— Нарушение мозгового кровообращения.

— На каком основании делаете такой вывод?

За Эрлиха ответил Магура:

— Покойного перед убийством крепко держали за руки, не позволяя вырваться, о чем говорят синяки на запястьях. Рот предусмотрительно, чтобы не кричал, не позвал на помощь, заткнули подушкой, на которой остались следы слюны.

— Но голова Крота не под подушкой.

— Это сделали после удушения, — объяснил Николай Степанович.

— Какова причина убийства?

— На этот вопрос ответит следствие и убийцы, если будут най-

дены!

— Считаете, что совершивших преступление было несколько?

В разговор вступил Эрлих:

— Один бы не справился с обладателем завидной мускулатуры,

способным противостоять насилию.

Кончик носа майора от напряжения побелел.

— Мы профаны в криминалистике, не можем провести следствие,

к тому же нет времени для поисков виновных. Остановимся на выводе, что смерть явилась в результате своевременно не обнаруженной неизлечимой болезни, иначе весь педагогический персонал посчитают виновным в гибели курсанта, не способным предотвратить убийство.

Каждого понизят в звании вплоть до разжалования в рядовые, отправят на Восточный фронт в Сталинградскую мясорубку. Поэтому советую, нет, приказываю об истинной причине произошедшего держать языки за зубами.

Эрлих собрался заметить, что с гибелью Крота очередной заброс к противникам под угрозой срыва. Краузе догадался, что волнует заместителя.

— Заброс не отменяется, пройдет в назначенные день и час. У нас достаточно прекрасно подготовленных к работе в тылу противника людей, любой из них заменит выбывшего из строя и вместо него успешно выполнит задание.

Из медицинского акта

Комиссия в следующем составе <…> рассмотрела труп мужского пола.

В результате патологоанатомического исследования сделан не подлежащий сомнению вывод — скончавшийся имел ряд весьма серьезных, застарелых, при жизни своевременно не обнаруженных неизлечимых недугов, которые привели к летальному исходу.

4

При новой встречи с Крапилиным Магура спросил:

— Ваша заслуга в устранении Крота? Не забыл, как собирались при приземлении устранить его.

Курсант дернул головой:

— Сильно жалею, что опередили меня, не я разделался с падалью, не я совершил справедливое возмездие над смердящим, поганившим землю ублюдком.

— Чем объясните свою ненависть к задушенному?

— Зловреднее подонка не встречал. Болтал, что руки чешутся поскорее отправить к праотцам красных командиров, начиная с лейтенантов и кончая командующими армиями, фронтами. Поделился страстным желанием полной мерой отомстить большевикам за перенесенные им с семьей мучения. Собирался первым делом отравить в порту водопровод, чтоб моряки умерли в страшных мучениях, эсминцы, линкоры подводные лодки, бронекатера не вышли в море. Призналась мразь в намерении совершить ряд диверсий на электростанциях, подкараулить и застрелить адмирала флота. Чистый фашист, для него на свете не было ничего святого. Начальство школы непременно примется искать исполнителей казни.

— Ошибаетесь, Краузе решил скрыть причину смерти, чтобы не обвинили в неспособности руководить, не быть смещенным с поста, отправленным в действующую армию под пули, снаряды. Задушенного срочно заменят, чтобы не сорвать очередной заброс.

— Уже.

Магура не понял:

— Что уже?

— Уже заменили. Вместо убитого полечу я. Место приземления родина Ломоносова на Северной Двине в Архангельской области. Сбросят с неким по кличке Старик, хотя возраст около тридцати, необщительный, мрачный, как говорится, темная лошадка.

— Постарайтесь узнать его маршрут.

— Корпел над изучением карты Мурманского края, видимо, приказано разведывать маршруты караванов британских и американских судов, доставляющих в Россию вооружение, боеприпасы, военную технику, обратно увозящих руду, прочее стратегическое сырье. По его наводке немецкие субмарины торпедируют корабли союзников России, авиация разбомбит, потопит суда.

Магура поинтересовался: крепкая ли у собеседника память?

Вопрос удивил Крапилина:

— Ни разу не подводила, стихи запоминаю сразу после прочтения, держу в голове номера телефонов, адреса, даты.

— Сообщите в Архангельское управлении НКВД о намеченных местах забросов, внешних данных, заданиях парашютистов, и прочее, что поможет задержать диверсантов на местах их приземления, а при оказании сопротивления ликвидировать.

— Проще вам записать все и мне доставить.

— Не исключено, что перед отлетом вас тщательно обыщут или потеряете донесение во время прыжка. Передадите сведения устно.

— В Наркомате внутренних дел могут решить, что имеют дело с дезинформатором.

— Попросите связаться с Главным управлением контрразведки, сообщить, что выполняете поручение Посадкого, и сомнения в вашей правдивости отпадут.

— Странным наделены псевдонимом.

— Я родился в старинном посаде на Нижней Волге, помнившем Разина с Пугачевым.

Утром Крапилина и четырех курсантов увезли в Варшаву, затем в столицу Финляндии, пересадили на транспортный самолет, который пересек границу СССР.

Незадолго до позднего в январе бледного рассвета Крапилин и Старик приземлились на опушке леса. Сорвали с голых ветвей дубов полотнища парашютов и вместе с комбинезонами, шлемами закопали в промерзшей земле.

— В городе наши пути разойдутся, — предупредил Старик и на вопрос, куда дальше он двинет, зло огрызнулся: — Не твое дело! Меньше будешь знать — больше проживешь.

На дороге дождались спешащий в город грузовик с расшатанными бортами, за пару пачек махорки водитель согласился подвезти, пустил к себе в кабину.

— Будь вы не из госпиталя, одним табачком не отделались, за проезд заплатили консервами, какие выдают раненым при выписке.

Старик сомкнул веки, уронил голову на грудь, всхрапнул, и Крапилин позавидовал спокойствию соседа — у самого нервы были натянуты, как тетива на луке.

Двое покинули машину на окраине Архангельска, пересели на дребезжащий на стыках рельс трамвай. Сошли в центре города. Старик поправил на плече лямку вещевого мешка и, не попрощавшись, затерялся среди прохожих. Крапилин остановил мужчину в телогрейке:

— Как добраться до Управления НКВД?

Прохожий попятился и скрылся за углом, пришлось вопрос повторить женщине, которая произнесла: «Окстись…» и так же поспешила убежать.

«Пугает название наркомата, — понял Крапилин. — После массовых перед войной арестов, политических процессов, народ как черт от ладана шарахается при упоминании карательных органов».

Прошел одну, другую улицу, миновал чахлый сквер с шапками снега на лавках и оказался у районного отделения милиции. Стоило войти в подъезд, как остановил дежурный сержант.

— По какому делу?

— Об этом доложу вашему начальнику, — ответил Крапилин.

— Придется чуток обождать, старшой совещание-«летучку» проводит.

— Некогда ждать.

Крапилин легко отыскал нужный кабинет, постучал в дверь, услышал разрешение войти и предстал перед худощавым капитаном.

— Чего надо?

— Помогите связаться с чекистами, лучше с самым у них главным, — попросил Крапилин.

— Зачем?

— Имею весьма срочное и важное сообщение.

— Выкладывай мне.

— Доложу лишь начальнику контрразведки.

— А самого товарища наркома не нужно? Коль посмел оторвать от неотложных дел, говори, кто будешь.

— Я сброшен немцами минувшей ночью в вашей области.

Капитан решил, что ослышался, посетитель пожаловался на вытащенный шаромыжником кошелек, на шумных соседей, попросить помочь найти карманника. Но Крапилин вновь повторил:

— Я шпион, точнее, диверсант. Прибыл с заданием германской разведки доставить обосновавшемуся у вас радисту батареи, совершить ряд терактов, в частности, повредить в порту краны, поджечь нефтехранилище.

До капитана с опозданием дошло услышанное. Отпрянув, как от сильного удара в грудь, выхватил из ящика стола постоянно находящийся там револьвер, взвел курок.

— Руки в гору! Иначе отправлю прямиком без пересадки на тот свет!

Перед тем как выполнить приказ, Крапилин снял с плеча и положил на пол у ног вещевой мешок.

— Сдать оружие!

— Пистолет и к нему патроны в сидоре, — ответил Крапилин.

Капитан знал, что первым делом надо обыскать назвавшегося шпионом, прощупать у него воротник для удаления ампулы с моментально действующим ядом, но в целях самосохранения (от свалившегося как снег на голову врага можно было ожидать подсечки и удара в пах, что приведет к лишению сознания) остался на безопасном для себя расстоянии за столом. Подумал: «Не приврал, не похож на безумца, который выдает себя за Наполеона или инопланетянина».

— Позвольте опустить руки.

Капитан пропустил просьбу мимо ушей.

«Если верно утверждение матери, что я родился в так называемой сорочке и мне в жизни уготована счастливая судьба, то сейчас мне несказанно повезло. В Управлении дни и ночи напролет, забывая про сон и отдых, ищут засланных к нам германских шпионов-лазутчиков, диверсантов, в сети попадает одна мелкая рыбешка-шушера, вроде карманников, домушников, спекулянтов, редко удается поймать на крючок уголовников более высокого ранга: медвежатника, картежного шулера, изготовителя фальшивых продуктовых карточек. Пока никому у нас не удалось захватить настоящего шпиона, я буду первым!»

Крапилин нарушил размышления милиционера:

— Прошу поторопиться, иначе потеряем время и второй парашютист покинет Архангельск с областью, его следы затеряются.

Капитан продолжал ломать голову в поисках ответа на вопрос: как поступить, что предпринять, чтобы возникшую ситуацию использовать для личной пользы?

«Арестую вражину и перестану опасаться отправки на фронт. Стану купаться в славе, меня провозгласят героем, начнут ставить другим в пример, напишут про подвиг во всех газетах, передадут по радио, удостоят долгожданной награды, не меньше Боевого Красного Знамени или — чем черт не шутит? — золотой Звездой Героя, повысят в звании — минуя майора, сразу стану подполковником, переведут в областное управление или в Москву…»

Радужные мечты уводили далеко, и капитан расцвел в улыбке, нo тут же ее погасил:

«Узнают, что это не я проявил геройство, с риском для своей жизни захватил шпиона, а он сам сдался, и прощай почет, орден, новое звание, всего это не видать, как собственных ушей! — Капитана обдало холодом, затем жаром, стало трудно дышать, пришлось расстегнуть верхнюю на рубашке пуговицу. — «Удача сама лезла в руки, и нельзя допустить, чтобы утекла, как вода сквозь пальцы, остаться с носом несолено хлебавши, заслуга достанется другим! Впервые выпала крупная козырная карта, и грех не воспользоваться ею».

С поспешностью стал решать, как опередить тех, кто вместо него использует немецкого шпиона в личных корыстных целях.

«Ни в коем случае нельзя допустить добровольную сдачу врага. Следует представить дело таким образом, будто выявил я, бесстрашно подставлял себя под пули, проявил при захвате находчивость. Фашистский наймит не должен это отрицать».

Пока капитан морщил лоб в размышлении, Крапилин терпеливо ждал, чтоб начальник райотдела милиции поднял трубку телефона, связался с сотрудниками контрразведки, и те незамедлительно примут надлежащие меры к задержанию Старика, пока тот не успел покинуть Архангельск, главное, выполнить поручение преподавателя Посадского, написать все известное о школе, ее курсантах, планируемых местах новых забросов.

Капитан продолжал искать ответ на вопрос: как стать победителем, героем? Когда нашел возможное при создавшейся ситуации решение, выстрелил в стоящего перед столом, целясь в левую часть груди. Подумал, что хорошо бы также не опасно для жизни ранить себя из оружия распластавшегося на полу (будто враг оказал вооруженное сопротивление), жаль для этого нет времени — за дверью по коридору грохотали шаги спешащих на выстрел в кабинете начальника сотрудники отделения.

Рапорт

Докладываю, что сего 21 декабря 1942 г. проявляя обязательную при военном положении бдительность, лично мной без чьей-либо поддержки уничтожен парашютировавший на территории нашей области германский агент. Тем самым своевременно пресек планируемые врагами крупные диверсии, убийства, направленные на подрыв героической борьбы монолитного советского народа, ее Красной Армии с проклятыми фашистами. При задержании подлый враг оказал яростное сопротивление, посему ничего не оставалось, как застрелить его.

При сем прилагаю вещи убитого, как то: пистолет системы ТТ, патроны в количестве 40 шт., фонарик, батарейки к радиостанции, продуктовые карточки, деньги в сумме 190 тыс., 5 золотых колец, кулон, документы на имя Брыканова.

Капитан Р. Пазулин

5

Магура часто вспоминал Сталинград, у чьих стен разгоралось с каждым днем, даже часом усиливающееся сражение — битва за освобождение родного города, окружение армии противника являлась даже во сне. Когда приходила пресса, как немецкая, так и эмигрантская на русском языке, Николай Степанович первым делом искал на страницах и жадно впитывал в себя новости о битвах на Нижней Волге. Жалел, что газеты «Ангриф», «Фелькишер беобахтер» крайне скудно, буквально в нескольких предложениях информировали об окруженной 6-й армии. Имперская пропаганда умалчивала о сжимающемся вокруг Сталинграда кольце, гибнущих от пуль, осколков, голода, мороза тысячах немецких, румынских, итальянских, хорватских солдатах или ограничивалась общими, ничего не объясняющими фразами. Нацистские печать, радио убеждали читателей, слушателей, будто в городе на границе с Азией все обстоит благополучно, воины фюрера дни и ночи успешно и мужественно отбивают яростные атаки русских, не посрамят славы германского оружия, удерживают позиции, вскоре прорвут окружение, перейдут в наступление, и следует свято верить в сокрушающую врагов мощь Третьего рейха. Сводки с Восточного фронта в эфире завершал, как правило, бравурный марш — гремели литавры, грохотали барабаны, пели трубы.

Магура сожалел, что нельзя поймать в приемнике волну Московской радиостанции Коминтерна, послушать зачитываемую диктором Юрием Левитаном сводку Совинформбюро — за тонкой стеной комнаты проживал завхоз — интендант школы, который не замедлил бы доложить начальнику, что сосед нарушает запрет, смеет слушать передачу противника. Об истинном положение удерживающей Сталинград армии чекист узнал от коллеги-румына, до которого чудом дошло из «котла» письмо брата. Удивляло не только то, что послание близкого родственника поступило из окруженной армии, но как письмо миновало строгую военную цензуру, почему его не изъяли за откровенность, честность?

Унтер-офицер румынской армии сообщал брату:

Наше положение крайне тяжелое, даже трагическое — хуже быть не может… Радуюсь каждым прошедшим суткам, что не ранен, не убит.

Голод усиливается. Паек уменьшается с каждым днем. Забили и съели всех лошадей, в «котел» попали даже убитые осколками, минами.

Я похудел настолько, что стал похож на обтянутый кожей скелет, ты меня уже не узнаешь, если останусь в живых, что маловероятно… Нет сил хоронить погибших от ран, дистрофии, трупы выносим из блиндажа и оставляем на дьявольском морозе в сугробах…

Вчера осталось 15 снарядов, считаное число гранат. Сильно мучаемся от отсутствия табака, который заглушал бы голод… Против нас воюют лишенные воинских званий за различные провинности так называемые штрафники, которые должны кровью искупить вину. Плохо вооруженные, они не ведают страха, идя в атаки. В кольцо, которое русские стянули вокруг нас, попало около 100 тысяч…[146]

Разговоры о оказавшейся в наитруднейшем положении 6-й полевой армии, которая в начале Второй мировой войны вошла в Париж, оккупировала Францию, вели не только преподаватели школы абвера. Собравшись после занятий в курилке или перед отбоем в казарме курсанты до хрипоты спорили, делали прогнозы об исходе затянувшемся на берегу Волги сражении, приходили к неутешительному выводу, что вермахт с союзными войсками-сателлитами терпит второй (после неудачи с захватом Москвы), швах, никогда прежде Германия не испытывала подобных потерь в людской силе, военной технике.

О вредных, разлагающих, роняющих престиж высшего командования разговорах курсантов Эрлиха проинформировал тайный осведомитель, исправно докладывающий о всем происходящем в школе. Когда доносчик высказал совет незамедлительно принять к болтунам самые строгие меры (вплоть до передачи виновных в гестапо, фельдполицию, СД[147]), Сигизмунд Ростиславович резко перебил:

— Не твое дело, как нам поступать! Знай свое место!

О доносе Эрлих не поставил в известность своего непосредственного начальника, рассказал только Магуре.

— Приходится констатировать, что некоторые наши подопечные весьма непатриотичны, критикуют пригревшую и спасшую их от неминуемой гибели Германию.

Николай Степанович спросил:

— Как считаете, сколько продержится 6-я, когда выбросит белый флаг?

— Думаю, довольно скоро. Точную дату капитуляции не назовет даже сам Господь со своими мудрейшими пророками. Армия Паулюса на последнем издыхании, дни ее сочтены.

— Не верите имперскому радио, вбивающему в сознание слушателей, что поражение Германии у русской реки полностью исключается?

Эрлих передернул плечами.

— Любой в рейхе, от старца до подростка, знает о беспардонной лжи колченогого Геббельса.

— Как часто слушаете Московское радио?

— Изредка, и только глубокой ночью.

— А я, к моему глубокому сожалению, лишен такой возможности.

— Опасаетесь, что узнают о нарушении запрета слушать вражескую пропаганду? Кстати, один курсант похвастался, что его близкий родственник служит в охране Сталина, это заинтересовало Краузе, он не замедлил сообщить это в Берлин.

— Станут готовить новое покушение на главу советского государства, Верховного главнокомандующего?

— Не исключено.

— Несмотря на то, что прежние попытки завершились крахом?

— Герр адмирал, желая поднять пошатнувшийся авторитет руководимой им разведки и угодить фюреру, будет вновь пытаться уничтожить советского лидера, каких бы ни стоило абверу средств, сил и жертв. Надеется, что с устранением Сталина в рядах противников тотчас возникнет паника, которая приведет к прекращению сопротивления, красные маршалы с генералами падут перед вермахтом на колени, станут слезно молить о заключении перемирия, согласятся на безоговорочную капитуляцию.

— Чушь, притом собачья.

Эрлих докурил сигарету, затоптал окурок в снег. Вернувшись в здание, предстал с другими преподавателями перед Краузе, который приказал всем быть готовыми к отчетам, срочно составить учебные планы на ближайший квартал, предложения по улучшению воспитательной работы.

— Из Центрального управления абвера к нам прибывает инспектор. С часу на час его самолет совершит посадку в Варшаве. Гость весьма важный, наделен неограниченными полномочиями. Имеет право не справляющихся со служебными обязанностями понизить в звании, уволить со службы, разжаловать в рядовые, даже передать в трибунал. Успокаивает, что с полковником Гансом Кребсом я знаком, нахожусь с ним в приятельских отношениях, что должно сказаться на его оценке работы школы, в отчете не укажет наши досадные просчеты, ошибки, недоработки.

Стоило начальнику произнести фамилию инспектора, Магура внутренне сжался. Сразу вспомнил, как перед войной в Сталинграде велось наблюдение за помощником военного атташе германского посольства в Москве, как Кребс посетил городской парк культуры и отдыха

«Конкордия», где не встретился с агентом, вечером получил заснятые чертежи выпускаемого на заводе «Баррикады» новейшего оружия, как чуть было не оказался ограбленным в трамвае, в районном отделении милиции был вынужден оставить фотокассету с пленкой.

«Наша встреча у дежурного по отделению длилась считаные минуты, вряд ли Кребс запомнил меня. Тем не менее лучше не попадаться ему на глаза: хотя считается, что береженного оберегает сам Бог, на Всевышнего надейся, а сам не плошай».

Начал думать, что предпринять для исключения встречи и пришел к решению скрыться от инспектора в медицинской части школы.

«Из опасения заразиться, Кребс не войдет в палату. Как попасть на больничную койку? Как поднять температуру? Выйти из здания легко одетым, надышаться морозным воздухом, простудиться, загрипповать? Но с обычной простудой не положат в изолятор, предложат перенести недомогание на ногах. Нужна более серьезная хворь».

Вспомнил, как в детстве, чтобы пропустить в церковно-приходской школе уроки Закона Божьего выпил крепкий отвар махорки. Решил повторить — раздобыл пачку табака, заварил крутым кипятком, дал отстояться и залпом осушил целую кружку.

Вскоре к горлу подступила тошнота, зрение помутнело, перед глазами все поплыло, в животе возникла резкая боль. С трудом добрел до кровати и лишь улегся, как в мансарду вошел Эрлих.

— Что с вами? На лице ни кровинки — краше кладут в гроб. Будь мы не в центре Европы, а в экваториальной Африке, подумал бы, что схватили тропическую лихорадку.

Сигизмунд Ростиславович поспешил привести врача, который с порога засыпал вопросами:

— Чем прежде болели? Не наследовали ли недуг от родителей? Что ели? — не дожидаясь ответов, оттянул преподавателю веки, посчитал на запястье пульс, послушал стетоскопом биение сердца и приказал отнести заболевшего в медчасть. Отсутствие пациентов с серьезными диагнозами, отсутствие практики приведет к потери квалификации. За последнее время пришлось лишь вырвать зуб, поставить компресс, вправить вывихнутую руку и раздавать таблетки жалующимся на плохой сон, расстройство желудка.

Магура пропускал болтовню мимо ушей.

«Как долго продлится инспекция и мне отлеживать бока? Вряд ли Кребс задержится у нас, наверняка постарается скорее вернуться в Берлин, справить в кругу семьи сочельник, встретить Рождество — до церковных праздников и наступления нового сорок третьего года остаются считаные дни».

Отключился после того, как из пальца и вены взяли для анализа кровь, проглотил пилюлю, запил водой порошок — среди лекарств было вызывающее глубокий сон. Проснулся вечером с тяжелой головой. Отказался от диетического ужина. Санитар успокоил:

— Скоро оклемаетесь. А наш народец рад-радешенек, что из-за вашей болезни отменили часть уроков. Пока спали, о вашем здоровье беспокоилось начальство.

Исполняющий обязанности санитара курсант имел в виду Эрлиха, который вскоре появился в палате.

— Безмерно рад видеть в сознании.

«Врет без зазрения совести, как сивый мерин», — подумал Магура.

Эрлих продолжал источать елей:

— Выглядите вполне здоровым — сон пошел на пользу, вернулся присущий лицу цвет. Преподаватели просили передать, что ждут вашего возвращения в наш дружный сплоченный коллектив. Соболезную, что оказались единственным из пользующихся услугами нашей столовой, кому довелось съесть недоброкачественную еду и отравиться.

Магура перебил:

— Как проходит инспекция?

— Напрасно ожидали получить за плохую работу разнос, выговоры, прочие наказания. Кребс всем доволен, высоко оценил меткую стрельбу, минирование на полигоне, обещал похвалить деятельность школы в Берлине.

Сигизмунд Ростиславович поведал, что Кребс приятно удивил прекрасным владением русского языка. Перед строем учащихся произнес короткую речь без навязших в ушах лозунгов, провозглашения славы фюреру. Призвал неустанно набираться необходимыми знаниями, навыками, которые пригодятся во вражеском тылу, исключат провал, арест. Заверил, что вермахт в самое ближайшее время одержит новые победы на всех фронтах, в первую очередь на Восточном в Сталинграде, где германские войска с союзными временно попали в наитруднейшее, но не безнадежное положение. Героически обороняющейся 6-й армии, отбивающей бесконечные атаки противника окажут помощь в снабжении продовольствием, боеприпасами, теплым обмундированием, топливом для танков, автомашин. Кольцо окружения прорвут в самое ближайшее время. Обещал отличившимся при выполнении заданий награды, почет. Присутствовал на занятии по изучению германской библии «Майн кампф». Продегустировал в столовой борщ, отбивную. Не пригубил шнапс и французский коньяк. Как бы между прочим сообщил, что часто приглашается на важные совещания в Имперскую канцелярию, где с глазу на глаз беседует с фюрером, который, зная, что Кребс ряд лет провел на службе в России, интересовался характером, привычками русских.

Эрлих почти дословно, демонстрируя отличную память, процитировал высказывание Кребса, напомнившего, что вместе с немцами, итальянцами, словаками, испанцами, румынами Сталинград, обороняют и около 50 тысяч хиви — бывших советских военнослужащих, одних в германские вооруженные силы привело желание не помереть в плену, другие были добровольцами.

Магура впитывал в себя услышанное и пришел к решению не признаваться бывшему штабс-капитану Добровольческой apмии, ныне майору вермахта, в причине своего переселения в больничную палату. Когда узнал, что Кребс завершил инспекцию, заявил доктору, что чувствует себя вполне удовлетворительно.

— Боли в желудке прекратились, прошла и тошнота, вернулся аппетит. Горю желанием вернутся в строй борцов с красной чумой, продолжать служить пригревшей меня великой Германии.

В сочельник и Рождество слушал по радио выступления Геббельса, призывающего соотечественников в тылу и на фронтах забыть о чувствах сострадания, человеколюбия, не жалеть сил в сокрушении мирового еврейства до полного уничтожения, исполнять священный долг перед фатерляндом, мобилизовать все силы на тотальную войну. Об окруженной и попавшей в катастрофическое положение, находящейся на последнем издыхании 6-й армии рейхсминистр пропаганды, рейхсляйтер не обмолвился.

Ф. Паулюс К. Цейцлеру, нач. генерального штаба сухопутных войск на Восточном фронте

Армия голодает и мерзнет, солдаты раздеты, разуты, а танки превратились в груду бесполезного металла. Если в самое ближайшее время не получим продовольствие, в результате истощения возникнет резкий скачок смертности.

Ф. Паулюс своей армии

Наша воля к победе непоколебима, а Новый год наверняка принесет нам избавление. Я пока не могу сказать, когда это случится, но наш фюрер никогда не нарушал своего слова, не нарушит его и сейчас.

Гитлер Ф. Паулюсу

От имени немецкого народа шлю вам и вашей доблестной армии самые сердечные пожелания и успехов в Новом году. Хорошо понимаю все сложности вашего положения, а героизм ваших войск вызывает у меня глубокое уважение. Вы и ваши солдаты должны вступить в Новый год с твердой уверенностью, что вермахт сделает все возможное, чтобы вызволить вас из беды. Ваша стойкость послужит примером для германских вооруженных сил.

6

С каждым днем копилка сведений о готовящихся к новым забросам новых диверсантов пополнялась. Зная, карты каких областей СССР, планы городов изучили курсанты, Магуре стали известны места будущей деятельности. Ценные сведения было необходимо незамедлительно переслать в советскую контрразведку для ареста диверсантов на местах их приземлений, при первых шагах на советской территории задержка с доставкой информации в Главное управление НКВД приведет к растворению выпускников школы на необозримых просторах

России, совершению ими терактов, покушений, взрывов. Все это Магура высказал Эрлиху.

— Сведения неполные, — напомнил Сигизмунд Ростиславович. — Не известны анкетные данные забрасываемых, их звания в Красной, обстоятельства пленения, какой овладели в школе профессией, кто станет минером-подрывником, кому поручен сбор разведанных о дислокации вооружении, численности Красной Армии, кому прикажут заняться вербовкой антисоветски настроенных граждан. Это пригодится на допросах во время следствия и сейчас хранится в личном сейфе Краузе.

— Предлагаете взломать стальной несгораемый шкаф? Начальник тотчас поднимет тревогу, вызовет службу безопасности СД, гестапо, СС.

— Сейф не пострадает, останется в полной целости и сохранности.

— Каким образом планируете проникнуть в сейф, не имея ключа? Или способны заменить «медвежатника»?

— Проникнет в сейф без поломки замка не ваш покорный слуга, а имеющий большой опыт в данном деле специалист высокой квалификации. Для него не составит труда открыть любой сложный замок с секретами.

— Гарантируете, что ваш мастер выполнит поручение и не проболтается?

— Гарантию сохранения вкладов дают банки, которые порой разоряются и не возвращают клиентам деньги Я не банк, но могу поручиться за исполнителя: из знакомства с ним выяснил, что умеет держать язык за зубами.

В ближайшую субботу Краузе вновь уехал из Сулеювек, сделав себе за правило в выходной день отдыхать от службы в польской столице, и Эрлих вызвал нужного курсанта, который не смотрел на преподавателей, сверлил взглядом пол. Поднял голову лишь после вопроса:

— Правда или врут, будто ты лучший в стране «медвежатник»?

Обладатель шрама на щеке поправил:

— Не в стране, а во всей Европе. Могу соревноваться с любым моей профессии и выйду победителем.

— Хвастаешься, набиваешь себе цену?

— Проверьте. С малолетства имею тягу к механике — руки чешутся от желания разобраться в ней. Вскрыл почти сотни замков, запоров, запросто справлюсь с самым сложным. Стоило соседям потерять ключи, в два счета открывал дверь квартир. За считаные секунды справился с поломанным замком на воротах склада мануфактуры, за что одарили отрезом дефицитного шевиота и для матери крепдешина. Когда про мой талант проведали уголовники, открывал для них в учреждениях, банках, сберкассах ящики с деньгами.

— Как часто бывал арестован, какие получал сроки?

— Загребли на месте преступления всего один раз, получил пятерочку за посягательство на государственную и частную собственность. Вышел досрочно по мобилизации.

«Медвежатник» не горел желанием рассказывать об аресте, следствии, суде, жизни в лагере, тем более о коротком пребывании в штрафном батальоне, сформированном из числа уголовников и лишенных воинских званий за нарушения устава, обязанных кровью на передовой искупить свою вину. В первом же бою почти весь батальон полег под шквальным огнем, артналетом, бомбежкой. «Медвежатник» уцелел чудом, тяжело контуженный, с потерей слуха, заикаясь, попал в плен. Чтобы в голом поле, окруженном рядами колючей проволоки, не сыграть, как говорится, в ящик (умерших от ран, голода, дизентерии, жажды сбрасывали в ров, который утрамбовывали гусеницами танков), согласился на предложение вербовщика учиться в школе абвера.

Догадываясь о причине вызова, «медвежатник» поделился знаниями.

— Существуют сейфы с различными замками, к каждому стальному шкафу нужен индивидуальный подход, как к девушке. Швейцарского производства, как правило, с хитрецой, чтобы ее разгадать, приходится изрядно попотеть, поломать голову. Изготовленные на отечественных заводах куда проще, с такими никакой возни, на вскрытие не трачу много времени и сил, подобные открываю без специальных инструментов, почти голыми руками и простой отверткой. Для меня сейфы, что консервные банки.

То, что он не врет, что все им сказанное — чистая правда, курсант (он назвался Федором, опустив псевдоним-кличку, которую ему присвоили в школе) доказал открытием запертой двери кабинета начальника. Первым переступил порог и двинулся к стоящему в нише массивному, похожему на шкаф сейфу с позолоченной на дверце ручкой, эмблемой фирмы-изготовителя. Впился взглядом в агрегат, ласково провел ладонью по стенке.

— Посеяли ключ?

Не дожидаясь ответа, собрал узкие губы в хитрую улыбку, и Николай Степанович понял, что имеет дело еще с тем гусем, которого на мякине не провести, он уже догадался, что преподаватели желают заглянуть в сейф в отсутствие его хозяина.

— Довольно старой конструкции. Возраст за полвека… Весом с тонну, — то ли размышляя вслух, то ли информируя наблюдающих за его действиями преподавателей, произнес курсант. — Сигнализация отсутствует. Сварочный аппарат не возьмет, и тол с динамитом ему что ставить мертвому припарку. Открывается не набором цифр, а ключом с особой бородкой.

Не скрывая, что сильно соскучился по работе — руки чешутся от желания поскорее притупить к делу, Федор потер ладони.

— Прошу не мешать сосредоточиться, не стоять за спиной. Не успеете выкурить по сигарете, как поручение будет выполнено.

Магура и Эрлих покинули кабинет. В приемной проскучали недолго, через считаные минуты были приглашены вернуться.

— Принимайте работу. — Федор отступил от сейфа, и преподаватели увидели на полках открытого несгораемого шкафа стопку папок, не заполненные, но с печатями, подписями «военные билеты» без фотографий, различные удостоверения, справки, ордена Красной Звезды, Боевого Красного Знамени, медали «XX лет РККА», «За отвагу», значки ГТО, «Ворошиловский стрелок», МОПР, алые, черные, зеленые, голубые петлицы с треугольниками, кубиками, ромбами, красные и желтые нашивки о тяжелом и легком ранении, ременные пряжки с пятиконечными звездами, зеленые и медные пуговицы для гимнастерок. Отдельно лежали перетянутые резинками пачки червонцев, пятерок, трешниц, рублей. С советскими дензнаками соседствовали дойчмарки — то ли принадлежащие хозяину сейфа, то ли предназначенные отличившимся курсантам перед их уходом в увольнение.

Магуру заинтересовали личные дела курсантов и особенно утвержденный в главной квартире абвера график отправки агентов за линию фронта в ближний и дальний советский тыл, места оседания. Эрлих передал чекисту «Лейку», и при свете зажженных настольной лампы, люстры Николай Степанович дважды заснял каждый документ. Завершив съемку, приказал Федору вернуть папки на их прежнее место, запереть сейф.

— Закрыть куда проще открывания, — опередив приказ никому, ни в коем случае, даже под пыткой не проговориться о сделанном, увиденном, держать язык за крепко сжатыми зубами, Федор успокоил: — Имеете дело не с болтуном. У меня всякие тайны и секреты немы, как покойники в могилах…

Перед тем как закрыть и запереть сейф, Федор впился взглядом, не в силах его оторвать, в пачки радужных купюр, которые притягивали, просили, даже требовали не оставлять их в заточении в непроглядном мраке, духоте, выпустить на свободу, позволить снова быть нужными, даже необходимыми людям, переходить из одних рук в другие.

— Можешь вернуться в казарму, — разрешил Эрлих. — За оказанную услугу получишь внеочередное увольнение, съездишь в Варшаву, только не напивайся, как извозчик, до потери сознания.

— Знаю свою норму, всегда остаюсь на крепких ногах, не допускаю, чтобы оказался в свинячьем виде.

Эрлих тщательно стер отпечатки пальцев взломщика, протер платком ручку, дверцу сейфа, выключил настольную лампу, люстру, последним покинул кабинет, запер за собой дверь. Когда вернулся Краузе, доложил начальнику, что за время его отсутствия в вверенном ему учебном заведении не произошли нарушения дисциплины, тем более чрезвычайные происшествия.

В свободный от занятий день учащиеся играли в карты, слушали на патефоне пластинки, гоняли шары на бильярде, вечером смотрели последний выпуск киножурнала «Дас рейх» и музыкальную комедию с участием любимицы всех мужчин красавицы Марики Рёкк.

Краузе остался доволен докладом, поблагодарил за cлyжбу и ушел переодеваться, сменить штатскую тройку и туфли на мундир, галифе, сапоги. По пути в свою комнату завернул в кабинет, чтобы приложить выигранные в казино деньги к хранящимся в сейфе. Дважды покрутил в замочной скважине ключом (с ним не расставался ни на минуту, носил на груди на цепочке), и брови поползли на узкий лоб, тело покрылось липким потом, дыхание сперло: увесистая пачка советских купюр сильно похудела, на полке оставались лишь дойчмарки и пара мелких банкнот из числа предназначенных для выдачи отправляемым в тыл противника для вживания в новую обстановку, подкупа нужных людей, получения от них информаций.

«Прекрасно помню, что из Берлина прислали миллион двести тысяч рублей, они не могли испариться, растаять, невозможно было украсть — сейф не взломан, его замок в полной сохранности!»

Дороже пропавших денег были личные дела курсантов с автобиографиями, анкетами, обязательствами сотрудничать с германскими спецслужбами, фотографиями в профиль и анфас, присвоенными кличками-псевдонимами и, главное, намеченными местами забросов. Краузе дрожащими руками перебрал, пересчитал папки и успокоенно вздохнул.

«Всевышний на небесах милостлив ко мне, не позволил вместе с русскими деньгами пропасть не предназначенным для глаз посторонних, тем более противника, сверхсекретным документам. За преступную халатность, беспечное отношение к служебным обязанностям моя карьера лопнула бы как мыльный пузырь, разжаловали бы в рядовые, отправили на Восточный фронт в мясорубку. Прощай тогда спокойная, далекая от сражений служба в глубоком пылу…»

С облегчением вытер лицо.

«Пропавшую русскую валюту, понятно, жаль, придется ее возместить из собственного кармана. Главное, что все до одного документы в неприкосновенности, позарившийся на рубли не подозревал о их ценности — точнее, бесценности».

Мысль, кто же присвоил советские деньги и каким образом похититель проник в сейф, не давала покоя, но не стал ломать голову в поисках ответов.

«Ни одна душа на свете, тем более начальство, не должна узнать, что злоумышленник унес казенные рубли и, значит, имел возможность быть в курсе дат, времени, мест заброса, адресов явочных квартир, паролей для встреч с нашими глубоко законспирированными резидентами».

Когда чуть успокоился, развязал узел галстука, который сдавливал горло.

Из приказа

3. Согласно представлению майора Эрлиха преподавателя Сырещикова Н. считать с сего числа старшим преподавателем с соответственным повышением денежного довольствия. 4. Удовлетворить просьбу Эрлиха С. о представлении ему внеочередного отпуска сроком на 3 суток.

Краузе

7

Очередное свидание Магуры с Эрлихом прошло вновь поздним вечером на аллее в парке возле скульптуры одного из мифологических богов греческого Олимпа — изваяние стояло с шапкой снега на голове с венком.

— Пришел прощаться. Постараюсь этой же ночью уехать в Берлин—. Как удалось получить отпуск? — поинтересовался Николай Степанович.

— Сослался на требующие немедленного разрешения семейные дела.

— Насколько я информирован, женой, детьми вы не обзавелись.

— Но могу иметь дальних родственников, седьмая вода на киселе, о которых не посчитал нужным указать в анкете.

Магура передал фотокассету Эрлиху, тот успокоил:

— Передам из рук в руки вашему коллеге, и он отправит дальше куда и кому надо.

— Повторить номер берлинского телефона?

— Не надо, на память не жалуюсь.

Сигизмунд Ростиславович отбыл в Варшаву и перед наступлением рассвета попал на борт отлетающего в Берлин самолета.

В столице Третьего рейха у здания аэровокзала отыскал телефонную будку, набрал пятизначный номер, стоило услышать в трубке: «Вас слушают!», произнес:

— Примите заказ на ужин на десять персон в вашем ресторане.

Глухой голос ответил:

— Ошиблись в наборе последних цифр.

За несколько минут до десяти утра Эрлих уселся за столиком некогда фешенебельном ресторане «Ам-цоо», в военное время превращенном в обычное кафе, точнее, пивную. В это раннее время в зале уплетали сосиски и запивали их пенящимся в глиняных кружках с крышками пивом лишь два посетителя, громко обсуждающих прелести некоей играющей в недоступность кокетки Греты.

Эрлих сделал официанту заказ и уставился на кадушку с чахлой камелией, затем в витрину, за которой проносились автомашины. Когда официант поставил на стол тарелку с парой сосисок, тушеной капустой и кружку баварского темного пива, Эрлих, собравшийся позавтракать, чуть не выронил из руки вилку при виде вошедшего Синицына.

«Какого черта явился именно в «Ам-цоо»? В городе немало других заведений общественного питания. При ротмистре, ставшем в Германии майором, встреча с резидентом НКВД невозможна».

Не желая, чтобы служивший в Царицыне переводчиком британской военной миссии, а во Второй мировой войне адъютант атамана Краснова увидел бывшего штабс-капитана врангелевской контрразведки, Сигизмунд Ростиславович закрылся лежащей на столике биржевой «Берзен цайтунг», но остаться незамеченным не удалось. Синицын снял фуражку, перекинул через руку шинель и направился прямо к столику с Эрлихом.

— Желаю здравствовать, — не спрашивая согласия, не дожидаясь приглашения присесть рядом, Синицын придавил напротив Сигизмунда Ростиславовича стул. — Мы не виделись с весны минувшего года, а ничуть не изменились, рад видеть по-прежнему бодрым. Земля слухами полнится, наслышан, что совершили вояж за Волгу, весьма успешно выполнили ответственное задание, за что удостоены Крестом за военные заслуги и ныне продолжаете успешную педагогическую деятельность.

Эрлих нахмурился:

«Какой болван проболтался, где побывал, чем награжден? По-прежнему молодцеват, каким был в Царицыне. Продолжает служить — точнее, прислуживать атаману или от Краснова перешел на иную службу, занял тепленькое местечко возле высокопоставленного начальника? Шустрый малый».

Встреча со старым знакомым делала невозможным контакт с резидентом советской разведки, передачу ему кассеты с фотопленкой. Эрлих отодвинул тарелку с завтраком, собрался извиниться за невозможность пообщаться, сослаться на неотложные дела, но лишь привстал, как услышал:

— Любите получать подарки?

Вопрос был настолько неожиданным, что Эрлих опустился на стул. Когда до сознания дошло, что был произнесен пароль, после затянувшейся паузы ответил обусловленной фразой:

— Люблю сам делать подарки.

Вновь помолчал и не мог не спросить:

— Еще в Царицыне вы…

Синицын подтвердил:

— Да. Службу в советской разведке начал после организации ВЧК, позже переименованной в ОГПУ, НКВД. Завидую, что вам после Гражданской дважды посчастливилось ступить на родную землю, мне подобная возможность, к сожалению, не представилась. Но не теряю надежду увидеть, каким за прошедшие десятилетия стал мой Ярославль.

Эрлих не отказал себе в удовольствии и за свое проявление растерянности съязвил:

— Страдаете ностальгией? Мне она чужда.

Ответ Синицына был резким:

— В чужих краях по Родине тоскуют даже птицы.

Эрлих сделал вид, будто прослушал замечание или оно было сделано не в его адрес, и отдал кассету.

— Засняты весьма важные документы, когда пленка достигнет адресата?

Синицын ушел от ответа.

— Довольно скоро.

Эрлих не спросил, (хотя очень хотелось), каким образом пленка минует линию фронта и поступит на Лубянку, и предложил отметить встречу, заказать бутылку шнапса, но Синицын отказался.

— Крепкие напитки употребляю лишь в крайнем случае и исключительно в случае необходимости, для пользы дела.

Эрлих вспомнил, что довольно часто в Царицыне встречал ротмистра не только подшофе, а и вдрызг пьяным.

«Неужели играл роль любителя залить за воротник? Если это так, то театральный мир потерял талантливого артиста».

— Как получили разведанные? — поинтересовался Синицын, Эрлих ответил:

— В этом заслуга моего протеже, нового преподавателя школы Сырещикова, который вам и в НКВД известен под иной, полученной при рождения фамилией.

Синицын остался невозмутимым. Центр своевременно проинформировал Альта о внедрении в школу абвера разведчика.

Когда в «Ам-цоо» вошел озябший на промозглой погоде полицейский, Синицын простился, облачился в шинель, надел фуражку, покинул бывший ресторан.

До завершения окружения 6-й германской армии, начала контрнаступления Красной Армии на всех фронтах, пленения (вместе со всеми членами штаба во главе с командующим) около 100 тысяч немецких, румынских, итальянских, словацких солдат, офицеров оставалось десять суток.

Сообщение германского верховного командования

В районе Сталинграда наши войска вот уже несколько недель мужественно держат оборону, отбивают мощные атаки пехоты и танковых частей наступающего со всех сторон противника, при этом большевики несут большие потери.

Ф. Паулюс Гитлеру

Мой фюрер! Ваши приказы относительно снабжения армии продуктами не выполняются. Просим принять решительные меры в самое ближайшее время, ситуация очень серьезная.

По случаю годовщины взятия Вами власти 6-я армия приветствует своего фюрера. Над Сталинградом еще развевается флаг со свастикой. Пусть наша борьба будет нынешним и будущим поколениям примером того, что не следует капитулировать даже в безнадежном положении, тогда Германия победит. Хайль, мой фюрер![148]

Гитлер Паулюсу

Уже теперь весь немецкий народ в глубоком волнении смотрит на Сталинград. Как всегда в мировой истории и эт бует нее напрасной. Заповедь Клаузевица будет выполнена. Только сейчас германская нация начинает осознавать всю тяжесть этой борьбы и готова принести ради нее — самую большую жертву. Мысленно всегда с Вами и Вашими солдатами. Ваш Адольф Гитлер

Прошло пять лет

Магура открыл две оконные рамы, вдохнул дурманящий запах буйно цветущей весной 1947 года в Сталинграде сирени и лишь собрался вернуться за письменный стол, как доложили, что некий гражданин просит о встречи с подполковником. — Сильно упрямый и упорный. Лишь вы ему нужны, и никто другой. — Пропусти, — разрешил Николай Степанович.

Дежурный по управлению проводил прихрамывающего, с глубоким шрамом на щеке гражданина к подполковнику. Посетитель собрался поздороваться, но Магура опередил:

— Память подсказывает, а она ни разу не подводила, что вижу бывшего курсанта германской школы, мастера по вскрытию сейфов. Зовут Федором. Что привело ко мне? Федор набычился, глухо произнес: — Устал, опостылело жить под чужой фамилией: — Желаете оформить явку с повинной? — Виновным себя не считаю. — Так уж?

— Провинился перед Отчизной и своим народом лишь в том, что не сложил в боях голову, попал контуженым в плен и, чтобы выжить, учился у врагов на диверсанта. Но ни одного их задания не выполнил. — Чем занимались после заброса?

Вместо ответа Федор положил перед чекистом на стол ордена Красной Звезды, Красного Знамени, Славы 3-й степени, «в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», медали «За отвагу», «За освобождение Минска», «За взятие Кенингсберга», «За освобождение Праги», «За победу над фашистской Германией», гвардейский знак и стопку наградных удостоверений, военный билет.

— Можете проверить и перепроверить — все честно заслужил в боях. Но на чужую фамилию, какой наградили немцы, отняв ту, с какой, родился, жил до пленения.

Магура просмотрел удостоверения, прочел в военном билете запись о присвоении звания младшего лейтенанта, получении двух ранений, и сомнения в правдивости бывшего курсанта, мастера высокой квалификации по вскрытию без ключа сейфов пропали. Чтобы окончательно удостовериться в честности «медвежатника» задал вопрос:

— Когда парашютировали?

Федор ответил:

— Спустя трое суток после вашего отбытия из школы.

— Как удалось избежать ареста? Диверсантов встречали на местах их приземлений?

— Спас не Бог, а ошибка летчиков, совершивших мой сброс не в намеченной точке, а за сотню от нее километров, в другом крае, где незваного гостя с неба никто не ждал. Согласно инструкции избавился от комбинезона, шлема, сжег парашют, выбросил оружие, боеприпасы. В ближайшем городе пришел в военкомат, предъявил справку о выписке после ранения из госпиталя, изъявил желание вернуться в действующую армию, продолжать изгонять оккупантов с родной земли.

— Но справку могли признать фальшивой, — заметил полковник. — Вместо фронта попали бы куда Макар не гонял телят или согласно законам военного времени расстреляли.

Федор кивнул.

— Могли, но было не до проверки справки, следовало выполнять план по призыву, срочному укомплектованию поредевшей в боях дивизии. Перед отправкой на фронт отослал односельчанам, чьи мужья, сыновья, братья защищали Родину, почтовые переводы, не забыл и собственную мать, которая получила извещение о моей пропажи без вести.

— Где раздобыли деньги, судя по всему, немалые? — поинтересовался Магура.

Губы Федора впервые за беседу тронула улыбка.

— В сейфе герра Краузе. Воровством не считаю, совершил реквизицию купюр, присвоенных немцами в захваченных ими советских банках, сберкассах. На фронте таскал ранцевый дульнозарядный миномет, фугасный огнемет с опорной плитой, напарник снаряды. Крушили вражеские передовые линии, наступающую немецкую пехоту, огневые точки противника. Дошагал до Златы Праги, где встретил Победу… После демобилизации не мог с чужой фамилией вернуться домой к родительнице, поселился в Камышине.

— Вернулись к прежней профессии, вновь работали «медвежатником»?

— Со старым завязал раз и навсегда, к прежним делишкам возврата нет. Тружусь на заводе старшим мастером по ремонту сложной аппаратуры, считают, что имею золотые руки. — Федор провел ладонью по лицу, точно стирал с себя прошлое. — Несколько раз приходил к вашему НКВД, но опасался, что за пребывание в плену, тем более учебе в немецкой разведшколе, увезут на суд, припаяют десяточку с лишением гражданских прав на пять годов.

Федор не признался, что опасался встречи с чекистами, которые не стали бы его слушать или не поверили ни единому слову, боевые награды посчитали чужими, присвоенными, документы к ним фальшивыми. За сдачу в плен, учебу во вражеской диверсионной школе, «Цепеллин-Норд» без проволочек, лишних разговоров отправили за Полярный круг в край вечной мерзлоты, где коротким летом не заходит солнце, в остальное время года круглые сутки непроглядная темень, в бараке соседями были бы власовцы, полицаи, бандеровцы, служившие у немцев калмыки, крымские татары, ингуши, прочие националисты. Переступил порог областного Управления НКВД лишь увидев выходящего из М-2 бывшего преподавателя разведшколы, для которого открыл сейф.

Магура догадался, какие чувства испытывает собеседник, что волнует и даже пугает его, и успокоил:

— Напрасно не явились сразу после возвращения к мирной жизни. Репрессии исключались полностью — в плен попали раненым, о чем с присущей немцам пунктуальностью зафиксировано в вашем досье. После заброса не выполнили задания, вернулись в армию, честно исполнили долг советского патриота, приближали Победу. Верю, что завязали с прежней профессией, не применяли свои способности в преступной деятельности.

Федор проглотил подступивший к горлу комок, облизнул сухие губы, Николай Степанович наполнил стакан струей воды из сифона. Федор с жадностью выпил, заговорил с привычным ему хрипом в голосе:

— Рад, что не обвинили в пособничестве фашистам, службе у них, нарушении данной присяги, не назвали военным преступником. Раз поверили в невиновность, помогите вернуть фамилию, с какой родился — не желаю больше жить под придуманной в школе абвера… отчего не могу поехать к матери, для которой сгинул в военной круговерти.

Магура успокоил:

— Считайте, что просьба удовлетворена. После моего поручительства в паспортном отделе милиции, выпишут новый, серпастый, молоткастый с настоящей фамилией, в военкомате исправят в наградных, и сможете ехать на родину, обнять мать.

Шарик, поздравляю, я балбес! Вот и внесла правки!!!

Герр бургомистр Сталинграда

Животный страх, страстное желание во что бы то ни стало избежать ареста, который по законам военного времени приведет к расстрелу или повешению, придавали силы, и Дьяков, не чуя под собой ног, точно обрел крылья, не бежал, а летел. Когда в спину ударил, заглушил вырывающий из груди хрип паровозный гудок, ускорил бег.

Стоило перрону закончиться, спрыгнул на железнодорожные пути, перед приближающимся, яростно пыхтевшим паром, стреляющим из трубы выхлопами дыма маневренным паровозом.

Черный от копоти ОВ — «овечка» приближался, и Дьяков не вовремя, не к месту вспомнил одутловатое лицо, бесцветные глаза с рыжими ресницами, прокуренный голос оберштурмбанфюрера[149] Мюффке:

«Вам несказанно повезло. Другой на вашем месте потратил бы много времени, усилий, чтобы доказать свою верность рейху, заслужить доверие великой Германии. Вы же за довольно короткий срок заняли весьма почетный пост бургомистра Сталинграда, который, к сожалению, превратился в груду развалин, но, надеюсь, при вашей энергии, умелом руководстве, город восстановят. Тогда с удовольствием поздравлю с награждением новой медалью «Защитник Сталинграда».

Дьяков собрался перешагнуть рельсы, но нога подвернулась, и он рухнул на шпалы.

1

Даже после перенесения сильного волнения Дьяков, как правило, засыпал быстро, спал без сновидений — не разбудить даже орудийным залпом под ухом. Сны стали являться в феврале 1943 года в хуторке за Доном.

Вновь, как летом 1941, совершал во снах побег из лагеря под Архангельском, вяз в болотистой, засасывающей жиже, обходил буреломы, без сил валился на промерзшую землю с чахлой травой, с жадностью глотал вяжущую рот морошку, пережевывал грибы-сыроежки, ночи проводил на пахнущих смолой ветках пихты. Достигал проложенной в тайге узкоколейки, дожидался состава с древесиной, на ходу поезда вскакивал на платформу.

На разъезде умывался у водокачки, знакомился с потерявшим на финской войне ногу. Когда после осушенной поллитровки калека отключался, забирал у собутыльника «белый билет», медаль «За отвагу» и спешил на запад к неумолимо наступающим немецким армиям.

При проверке документов предъявлял книжку об инвалидности, позванивал на груди медалью, угощался папиросой и продолжал путь к линии фронта. Дожидался перерыва в артобстреле, полз по изрытой воронками обугленной земле, молил Всевышнего о милости, просил не позволить погибнуть.

Встречался с немцами, захлебываясь словами, убеждал, что перед ними пострадавший от советского строя, всю жизнь лелеющий мечту отомстить ненавистной власти большевиков за высылку родителей за Урал, свое исключение из института, арест, получение срока. Умалчивал, что был судим не по 58-й статье, как враг народа, контрреволюционный заговорщик, вредитель, а как обычный уголовник из воровской шайки «домушников».

Сны о пережитом не позволяли как следует отдохнуть, набраться новых сил, вернуть уму ясность. Во сне сердце билось учащенно, тело покрывалось липким потом. Дьяков безуспешно пытался прогнать воспоминания, ворочался в постели, мял подушку, сбрасывал на пол одеяло и, просыпаясь, разражался трехэтажным ругательством. После подобных ночей с видениями прошлого портилось настроение, давило в висках, чувствовал себя прескверно, как было при первой встрече с Отто Мюффке.

Оберштурмбанфюрер СС пронзал острым взглядом, словно желал увидеть в перебежчике им утаенное.

Дьяков отвечал на вопросы и опасался, что не сможет убедить в своем желании помочь великой Германии разгромить Красную Армию, безжалостно расправиться с ненавистными комиссарами, партийцами, уничтожить советскую власть. Мюффке могло надоесть вести допрос и отправить за колючую проволоку к пленным, которые от голода, незаживших ран, эпидемии тифа мрут как мухи. И он заспешил, перешел на скороговорку, глотал окончания слов, что окончательно вывело из себя Мюффке, переставшего понимать выглядевшего жалким русского.

— Чем докажите, что говорите правду, не лжете, не желаете ввести меня в заблуждение?

Дьяков взмолился:

— Прошу пока поверить на слово! Делом, верной службой докажу честность своих слов, намерений. Когда ваши армии придут на Север, захватят Архангельскую область, документы ГУЛАГа подтвердят правдивость мною сказанного.

Мюффке перебил:

— Что есть «гулаг»?

Дьяков поспешил объяснить:

— Сокращенное наименование Главного управления лагерей, руководящего местами заключения приговоренных по различным статьям Уголовного кодекса. В рейхе имеются подобные места для совершивших преступления перед государством, нацией.

Чтобы расположить к себе немца, завоевать его доверие, Дьяков заговорил по-немецки:

— Являюсь непримиримым противником коммунистического строя большевизма, советской власти, клики Сталина.

Родная, не очень правильная речь в устах русского удивила Мюффке.

— Где овладели языком фатерлянда?

— У немецких колонистов, чьи потомки во время царствования императрицы Екатерины Второй поселились в Царицыне в его районе Сарепта. Еще в институте.

— К какому принадлежите сословию, кем считаетесь — рабочим, крестьянином, интеллигентом?

Лгать Дьякову было не впервой:

— Ни тем, ни другим, ни третьим. Отец был потомственным дворянином, я унаследовал это почетное звание. Выдавал себя за мещанина.

Мюффке продемонстрировал осведомленность:

— Ленин также скрывал свое дворянство, принадлежность к привилегированному классу и текущую в его жилах немецкую кровь. Большевистской пропаганде хватило ума не объявлять вождя пролетарием или крестьянином с мозолями на руках.

Мюффке перестал цедить слова сквозь сжатые зубы, внешне изменился, уже не выглядел строгим, с непроницаемым лицом, взгляд потеплел. И Дьяков не замедлил воспользоваться этим, принялся с жаром рассказывать, как мстил советской власти, исковеркавшей ему жизнь, лишившей родителей, не позволившей завершить учебу в институте, загнавшей за колючую проволоку к «зекам». Действовал согласно мудрому совету: «Чем невероятнее ложь, тем ей больше верят». Врал напропалую, зная, что его нельзя проверить.

— На металлургическом заводе в одну из плавок добавил кой-чего, и вся номерная сталь пошла насмарку. Вовремя уволился, иначе узнали бы чьих рук брак, кто вредитель, и кормил бы в могиле червей. Ha элеваторе поджег зерно — чадило целые сутки. Отослал несколько анонимок в НКВД, обвинил секретарей райкомов, горисполкома, начальника военкомата в антисоветской деятельности, троцкизме, и всех загребли под гребенку, отправили куда Макар телят не гонял. Планировал подорвать мост, пустить под откос состав с тракторами, но не имел динамита. На выборах в Верховный совет писал на…

Мюффке наморщил лоб:

— Что есть «пошла насмарку»? Кто есть Макар, куда он вел молодых коров?

— Это непереводимые русские выражения.

— Говорите яснее. Какой имели срок заключения?

— Двадцать лет с последующим лишением гражданских прав, отправке в отдаленный район Сибири, вроде Туруханска, куда до революции сослали Сталина.

— За террористическую деятельность положен расстрел. Как смогли выйти на свободу?

— Помогла война. Стоило Красной Армии замелькать перед вашими войсками пятками, половину охраны лагеря отправили на фронт. Оставшимся стало не до службы, опасались, что взбунтуемся. Воспользовался этим и дал стрекача, то есть ушел в побег. — Не желая распространяться о себе, стал делиться сведениями о Сталине: — Ныне он вроде царя и живого Бога. Получил важнейшие посты Председателя Государственного Комитета Обороны, Главнокомандующего, хотя не имеет воинского звания, в армии ни дня не служил. Не удивлюсь, если вскоре станет маршалом[150].

Мюффке добавил:

— В прошлую мировую войну ему было около 35 лет — возраст призывной, тогда на фронт посылали и досрочно освобождаемых из тюрем, его отчего-то не забрали.

Дьяков позволил себе поправить, точнее, уточнить:

— В царское время политические осуждённые не подлежали призыву из опасения, что станут вести в армии разлагающую агитацию против правительства, звать прекратить братоубийственную империалистическую войну, повернуть штыки против офицеров буржуазии.

— Откуда познания биографии Сталина?

— В институте зубрил «Краткий курс истории ВКП(б)» с фактами политической деятельности вождя.

Мюффке пристальней всмотрелся в собеседника.

— Где родились?

— В Ростове.

— Национальность казак?

— Никак нет. Подобных мне называют иногородними.

Мюффке не случайно задал последний вопрос — Гитлер принял предложение барона фон Клейста привлечь эмигрантов из России, в первую очередь воинственных казаков, к тесному сотрудничеству с рейхом, сделать их союзниками и из выходцев с Дона, Терека сформировали полк «Платов», несколько конных эскадронов «Юнгшульц», десять дивизий волонтеров.

— Казаки не нация, — осмелился заметить Дьяков, — а сословие, этническая группа.

— Атаман Краснов утверждает, что казаки — потомки древних готов, принадлежат к арийской расе.

Перешедший в беседу допрос утомил Мюффке, и Дьякова увели.

2

В подвале школы среди поломанных парт, старых учебников, порванных карт Дьяков долго ломал голову над поиском ответа на мучащий вопрос: отчего непримиримого врага советской власти встретили совсем не так, как надеялся, не с распростертыми объятиями и лишили свободы? Мерил шагами место заточения, поглядывал в узкое, под низким потолком оконце на двор со спортивной площадкой. Когда устал ходить, сел на пол, прижался спиной к стене. Глаза стали слипаться — сказались бессонная ночь, волнения, и провалился в царство Морфея.

Разбудил удар в бок сапогом — ефрейтор в мышиного цвета форме приказал встать. Дьяков вскочил, подобострастно улыбнулся. К ногам упал ворох обмундирования без знаков отличия. С радостью сбросил с себя пропахшую потом, порванную одежду. Расторопно влез в новые штаны, застегнул латунные пуговицы на черной куртке с буквой «П» на белой повязке на рукаве. Порадовало, что на расстрел не поведут: «К праотцам отправили бы в старом тряпье».

Ефрейтор отступил в коридор.

— Шнель!

Дьяков скрепил за спиной пальцы рук, переступил десяток ступенек, прошел мимо висящих на стене расписания уроков, плаката «Знание — сила» и увидел Мюффке — тот был при полном параде, в до блеска начищенных ботинках, с «Железным крестом» на отглаженном мундире.

— Здравие желаю! — поздоровался Дьяков, в ответ Мюффке лишь кивнул. Трое миновали двор, дошагали по безлюдной улице до городской площади, где согнанные жители испуганно жались друг к другу, отводили взгляды от помоста со столбом, перекладиной, свисающей веревочной петлей.

Дьяков точно уперся в глухую стену. Ноги одеревенели, приросли к мостовой. Тело обдало жаром, лоб, ладони стали мокрыми, по груди потекла струйка пота.

«Петля для меня, мне в ней висеть!»

Ефрейтор подтолкнул Дьякова, но он не шелохнулся. Мюффке понял причину объявшего перебежчика ужаса, успокоил:

— Вам доверена весьма ответственная и почетная миссия по приведению в исполнение приговора. Докажите, что пришли к освободителям России от большевистского рабства с чистыми помыслами, благородной целью отомстить за перенесенные унижения.

С плеч Дьякова точно свалился тяжелый груз. Вернулась способность двигаться. Глубоко вздохнул, рукавом вытер мокрое лицо и на полусогнутых ногах поднялся на помост. «Напрасно перетрусил, чуть от страха не наложил в штаны».

Привели давно не брившегося человека в мятой гимнастерке с петлицами, с глубоко запавшими глазами, засохшим кровоподтёком в углу рта, слипшимися волосами, со связанными руками.

«По виду мой ровесник, — определил Дьяков. — Судя по кубикам, нашивке на рукаве, старший лейтенант, политрук».

Мюффке протянул лист.

— Зачитайте.

Дьяков откашлялся и изменившимся, ставшим сиплым голосом огласил приказ населению не сметь скрывать прячущихся красноармейцев, сообщать местопребывание работников партийных, советских органов, сдать имеющееся на руках оружие, не противодействовать оккупационной власти — за неисполнение расстрел. Завершался текст приговором большевистскому комиссару. После каждой фразы Дьяков делал многозначительную паузу, чтобы произнесенное дошло до сознания горожан. Читал и косился на Мюффке.

«Лицо каменное. Спокоен, словно все происходящее для него привычно. Почему не сам огласил приказ с приговором — по-русски говорит вполне прилично, лишь в некоторых словах неправильно ставит ударения».

— Исполняйте! — поторопил оберштурмбанфюрер.

Дьяков, еле сдерживая в руках дрожь, на подогнувшихся в коленях ногах подошел к политруку.

«Нельзя показывать слабость, иначе не примут на службу — трусливые им ни к чему…».

— Помочь встать на табурет?

— От пособника фашистов, их холуя, прихвостня помощь не приму, — ответил приговоренный.

Дьяков вспомнил, что пятерым предводителям восстания 1 декабря 1825 года на эшафоте на головы надели мешки, у одного тогда оборвалась веревка, пришлось вешать повторно. Подумал: «И этому надо бы набросить мешок».

Накинул на шею приговоренного петлю, затянул ее. Когда политрук поднялся на табурет, ногой выбил под ним опору. Отступил на пару шагов и в накрывшей площадь настороженной тишине услышал приказ человека с фотоаппаратом:

— Станьте поближе к виселице! Необходимо сделать контрольный снимок.

3

Мюффке наполнил свою рюмку, Дьякову плеснул в граненый стакан. — Немецкий шнапс не конкурент русской водке — меньше градусов крепости, не тот вкус. Зато обладает немаловажным преимуществом — от него не бывает головных болей, нет похмелья. Конечно, водке далеко до французского коньяка, но в нашем захолустье не отыскать волшебного напитка из Прованса.

Оберштурмбанфюрер СС осушил рюмку несколькими глотками, после каждого причмокивал от удовольствия, Дьяков опрокинул в себя шнапс, не опьянел и попросил позволения задать вопрос.

— Спрашивайте, — разрешил Мюффке.

— Зачем пригласили фотографа? К чему запечатлевать казнь?

— Если захотите по-лисьи вильнуть хвостом, уличающие в работе палача фотографии станут достоянием чекистов, и, как говорят русские, вам не сносить головы, прямым ходом отправитесь в могилу… Вам теперь остается лишь верой и правдой служить великой Германии.

— Сомневались в моей честности и отрезали все пути назад? Но я сам предложил свои услуги.

— Снимки доказывают приход с честными намерениями, как говорят у вас, не прячете камень под… за… — Мюффке замялся, вспоминая нужное слово, и Дьяков пришел на помощь:

— За пазухой.

— Именно так. Один, как вы перебежчик, с пеной у рта клялся в ненависти к советской власти, а оказался подосланным Наркоматом внутренних дел для внедрения в абвер.

— Ожидать новых проверок?

Мюффке ушел от ответа, оставил Дьякова допивать остатки шнапса. «Далеко немецкому пойлу до нашей белоголовки, тем более горилки», — успел подумать Дьяков перед тем, как голова отяжелела, веки слиплись. Проснулся от пинка в бок.

— Хватит дрыхнуть! — приказал незнакомец в такой же черной форме. — Опохмеляйся и бери ноги в руки, чеши за мной.

— Не сметь тыкать! Мы совместно гусей не пасли.

От строгого командного голоса Дьякова разбудивший сник:

— Ты… вы… Грязнов я, точнее, Кнапп. Не желаю носить кацапскую фамилию отца, Кнапп до замужества была мутер.

— Кем, где служите?

— Секретарем управы. Повезло заиметь в подчинении сильно грамотных, иначе не справился бы с делами, учиться привелось лишь четыре годочка, пятым был коридор…

— Как с начальным образованием попали в управу?

— Помогла матушкина кровь. Для фольксдойча не важно сколько учился, главное, принадлежность к немецкой нации, арийцам. Подобных мне новая власть привечает, выдвигает в начальники. Увидят мое усердие, исполнительность, верность родине покойных деда с бабкой по материнской линии и сделают главным в управе.

— Справитесь?

— Эка трудность — приказы отдавать да подписывать всякие бумаженции! За пару месяцев поднаторел, могу… — Сотрудник управы не договорил, хлопнул себя ладонью по лбу. — Заболтался и позабыл, зачем пришел. Спешу обрадовать назначением на важный пост. Отныне вы комендант лагеря пленных. Работенка не пыльная. Живые трупы, мрут как мухи, не успеваем сбрасывать в овраг. Это к лучшему — чем больше мертвяков, тем меньше забот.

Кнапп-Грязнов привел Дьякова за город на огороженный колючей проволокой пустырь. Под открытым небом с безжалостно палящим солнцем мучились от жажды несколько сотен оборванных, грязных, с незаживающими ранами пленных, изголодавшихся настолько, что все чахлые травинки, листья одинокого тополя были съедены.

— Прежде за пленными присматривали немцы, — проинформировал Кнапп. — Теперь передали управе. Ломали голову, что делать с подобным стадом, герр Мюффке посоветовал поставить комендантом вас.

Дьяков не знал, радоваться ему или нет должности коменданта лагеря, тем не менее решил поблагодарить Мюффке за оказанное доверие. Печалило только малое количество охранников.

— С семерыми трудно соблюдать надлежащий порядок, будет невозможно подавить бунт, ловить совершивших побег.

Кнапп успокоил:

— Пусть об этом голова не болит. Доходягам не до бунта, тем более побега, у всех на уме лишь чем бы набить брюхо и утолить жажду. Вскоре нашим хозяевам надоест заботиться о пропитании пленных, перестанут снабжать гнилой брюквой и попавшие в полон пачками станут протягивать ноги. Оставшихся в живых пустят в расход, за ненадобностью лагерь прикроют, и вы получите более важный пост.

Приступая к исполнению своих обязанностей, Дьяков первым делом познакомился с охранниками, которые в мирное время тянули сроки или скрывались от призыва в армию. Все семеро произвели тягостное впечатление.

«Быдло, способно только обворовывать квартиры, лезть в чужие карманы, срезать кошельки. Надо быть к ним предельно строгим, требовательным, добиваться беспрекословного исполнения приказов, пресекать на корню разгильдяйство. Отыщу среди пленных слабых духом, сломавшихся, готовых за ломоть хлеба, кружку воды, тем более обещание сохранить жизнь, выявить скрывающихся коммунистов, политработников, командный состав, жидов. Главное, ни на минуту не терять бдительности, иначе получу в бок «перо». Доверия никому пока нет, за каждым нужен глаз да глаз».

Он провел с поступившими в подчинение инструктаж. Перечислил кары, которые незамедлительно ожидают провинившегося, посмевшего не выполнить приказ. Напомнил, что за хорошую службу положены денежные премии в марках, после победы отличившиеся в борьбе с большевиками получат земельные участки, дома, высокооплачиваемую работу. Семеро слушали с безразличными, ничего не выражающими лицами, отчего Дьяков с трудом сдерживался, чтобы не разразиться трехэтажным ругательством, не двинуть кулаком каждому по скуле.

«Бараны с куриными мозгами! Как могли таким доверить охрану пленных? Не имели других, не столь недалеких? При любом по их вине чрезвычайном происшествии не поздоровится в первую очередь мне».

В конце нравоучительной речи Дьяков приказал на дежурствах смотреть в оба, не дремать в ночное время, освещать с вышек прожекторами улегшихся на земле, главное, не сметь заливать глотки спиртным. Старался говорить понятным языком, употреблял жаргонные словечки, матерные выражения, которых наслушался в заключении. Отпустив на посты, почувствовал усталость.

«Легче выгрузить платформу антрацита, нежели вдолбить что-либо в их чугунные лбы. Мои слова для них пустой звук. Привыкли подчиняться грубой силе. Надо держать в так называемых «ежовых» рукавицах, как при жизни поступал с народом Ежов».

Удивился, что не к месту и времени на ум пришел бывший нарком НКВД, чьи портреты в конце 1938 года пропали со страниц газет, стен кабинетов, их престали носить на демонстрациях. Чуть позже печать, радио объявили первого чекиста злейшим врагом, которого казнили, он повторил участь миллиона им репрессированных. Решил познакомиться со своим хозяйством, посмотреть на пленных, но раздумал выходить на солнцепек. Снял куртку, прилег на койку и лишь начал дремать, как раздался робкий кашель вернувшегося охранника, который несмело, сбивчиво заговорил:

— Значит, это самое… Так что желаю…

— Перестань мямлить! — прикрикнул Дьяков.

Охранник протянул помятый, с бурыми пятнами билет члена ВКП(б), орден Красной Звезды.

— Это самое… С мертвяка снял. Они ему уже ни к чему… Стал раздевать, разувать — обувка мне в самый раз, одежка командирская целая, коль постирать — носить не переносить, и нашел документ под стелькой ботинка, а орден в кармане гимнастерки.

Партийный билет был выдан Нижнечирским райкомом Агапову Сергею Ивановичу, 1922 года рождения, орден имел шестизначный номер.

— Не ленюсь и каждому умершему заглядываю в рот, — признался охранник.

— Зачем? — удивился Дьяков.

— Чтобы снять золотые коронки, но покойнички молодые, зубы имеют здоровые.

Дьяков повертел орден, полистал слипшиеся странички партбилета.

— По какой сидел статье, какой тянул срок?

Охранник замотал головой:

— Бог спас от ареста, суда и тюряги.

— Дезертир?

— Не, «белобилетник». Как пришли немцы, высказал желание служить им. Оказали доверие, прислали сюда. Оружие не выдали, да оно и ни к чему — тех, кто в загоне, можно как скот гонять палкой или кнутом.

— Отличаешь рядового от комсостава?

— Запросто. Но командиров не осталось, немцы их сразу распознали по петлицам, нашивкам, хромовым сапогам и увели на расстрел, с ними жидовское отродье, которое выдало себя чернявостью. Остались только солдатики и сержанты.

— Среди них могут скрываться лейтенанты, капитаны, майоры, даже комбриги, переоделись и выдают себя за рядовых. Найдешь таких, получишь деньжат. Сколько в лагере человек?

— Не сосчитать — мрут как мухи, успевай только вывозить, чтоб не смердили.

Дьяков подумал: «Сдал не все, что нашел на трупах. Потрясти как следует, и на свет явится немало снятого с умерших. Принес, чтобы продемонстрировать бескорыстность, честность, а сам наверняка прикарманивал деньги, наручные часы, обручальные кольца. Не так уж прост, как пытается казаться, глаза выдают хитреца, которого на мякине не провести».

4

Дьяков засучил рукава, развил бурную деятельность. Первым делом занялся вербовкой агентов. Выгреб из сейфа ворох отобранных у пленных удостоверений личности, записных книжек, писем, фотографий родных. Выбрал военный билет Парыгина Максима Николаевича 1889 года рождения.

«Как могли призвать в действующую имеющего за плечами более полвека прожитых лет? Выполняли план по мобилизации и брали не глядя на преклонный возраст, болезни, даже наличие инвалидности?»

За колючую проволоку не пошел из опасения подхватить инфекцию, кровососущих насекомых — давно не мывшиеся пленные, без всякого сомнения, завшивели. В ожидании Парыгина уставился на вырезанный из журнала, приколотый к стене портрет Гитлера.

«По слухам, как и Сталин, малообразован, тем не менее стал вождем, главнокомандующим, народ Германии его боготворит…».

Доставленный выглядел жалко: одна линза в очках отсутствовала, другая с трещиной, душку заменял обувной шнурок. Болезненно худой, с впалой грудью, Парыгин не знал, куда деть руки, смотрел себе под ноги.

— Где и кем работали до армии?

Пленный робко поправил:

— Простите, не работал, а служил искусству. Концертировал, играл в оркестре, порой солировал.

— Каким владеете инструментом?

— Виолончелью басо-тенорова регистра.

— Как очутились в плену?

— Мобилизовали для рытья траншеи против танков. С горожанами трудился напрасно — одни танки обошли ров, другие его легко преодолели. Лег на землю, закрыл голову руками, простился с белым светом, но поднял удар сапога.

У музыканта дрожали не только ноги, а и нижняя челюсть.

— Кто из окружающих в плену имел командирское звание, состоял в партии?

— Обратились не по адресу. Со мной никто не общается, воспитание не позволяет подслушивать чужие разговоры, лезть в чужие души.

— Если не хотите помереть от дистрофии, сыпного тифа, станете докладывать обо всем услышанном, за это получите хлеб, кашу с тушенкой, чистую воду.

В виде аванса за будущее наушничество Дьяков открыл банку консервов, отрезал от буханки хлеба толстый ломоть. Упpaшивать музыканта не пришлось — Парыгин забыл о выученных в детстве незыблемых правилах поведения при принятии пищи, без помощи вилки, ложки быстро очистил — даже вылизал банку, собрал со стола в ладонь, отправил в рот крошки.

— Не слышу согласия стать моими ушами и глазами, — поторопил Дьяков.

Музыкант икнул:

— При безвыходном положении, в которое попал, готов выполнять любое поручение.

— Приказ, — поправил Дьяков.

Когда завербованного увели, стал подыскивать следующего осведомителя. Остановился на кандидатуре младшего интенданта, до войны заместителя директора мебельной фабрики. Новая вербовка также не потребовала много времени, тем более усилий. Приведенный прямо с порога начал бить себя кулаком в грудь, клясться здоровьем жены, детей, что не брал в руки оружия — в кобуре хранил папиросы и спички. Стоило Дьякову заикнуться о выявлении среди пленных комсостава, коммунистов, евреев, перебил:

— Укажу всех нужных! От меня не скроется ни один враг Германии. Что касается детей Давида, отыскать их легче легкого. Прикажите всем в строю спустить портки, и у кого обрезание, тот порхатый жид.

Дьяков заметил, что обрезание мужской плоти новорожденным младенцам практикуют и мусульмане.

— И их к ногтю! — выдохнул интендант.

Дьякову понравилась готовность не только выявлять врагов рейха, а и желание расправиться с ними. Накормил, дал выкурить сигарету с эрзац-табаком и представил, как обрадуется Мюффке известием об очистке лагеря от недостойных жить, как похвалит. Спросил облизывающего губы:

— Что заставляет люто ненавидеть все советское?

— Причин много, — ответил интендант. — Первая — необоснованный арест свекра, реквизиция его квартиры со всем нажитым имуществом, накоплений в сберкассе. Вторая — непродвижение меня на службе, оставление на унизительной должности заместителя, наконец отказ в приме в партию.

— Как не выгнали со службы в шею, оставили на свободе близкого родственника репрессированного?

— Никто не знал о родстве с арестованным — супруга не сохранила девичью фамилию, носила мою.

— Если вы противник советского строя, зачем лезли в партию?

— Это необходимо для карьеры. Без партбилета в кармане не стать директором.

Некоторое время пристально (как делал Мюффке) Дьяков разглядывал интенданта, затем изрек:

— Связь со мной держать через охранника. Найдете что доложить — шепнете ему.

— Слушаюсь, герр комендант! — гаркнул интендант.

Дьяков отпустил завербованного, не зная, что следующий раз увидит его с расколотой головой в луже крови — осведомитель чем-то выдал свою роль, и пленные рассчитались с предателем.

5

Дьяков с помоста обвел взглядом выглядевшую жалко толпу, поднял руку. Дождался, чтобы возникла тишина, и заговорил насколько мог громко:

— Граждане бывшего Советского Союза, кого деспот Сталин с его холуями в ЦК, наркоматах, маршалами погнал умирать за призрачный социализм! От имени и по поручению немецкого командования поздравляю с окончанием бесправного, рабского прозябания под пятой кремлевской банды во главе с инородцем-кавказцем! На собственной шкуре испытали бездарность командиров, комиссаров, что привело в неволю. Каждый из вас стал свидетелем тщетности остановить неудержимо наступающие армии Третьего рейха во главе с их вождем Адольфом Гитлером. Благодарите его и Всевышнего на небесах, что не сложили головы за бесовскую власть антихристов, посмевших крушить храмы, сжигать иконы, запрещать молиться, крестить младенцев. Безвозвратно кануло время, когда у сельчан отнимали скот, дары полей, сгоняли в колхозы, заставляли гнуть спины у сохи, рабочим у станков!

Сделал паузу, удивляясь своему красноречию: «Не знал, что обладаю ораторским талантом».

— Как безмозглых, послушных кнуту баранов, вас гнали под пули. Со школьных лет затуманивали мозги, внушали, что родная армия несокрушима, непобедима, если грянет война, сражения пройдут исключительно на территории противника. На деле хваленая Красная Армия мелькает пятками, сдает город за городом. Недолог день, когда доблестная, не знающая поражений Германия и ее союзники итальянцы, румыны французы, венгры, австрийцы, финны, влившиеся в вермахт русские эмигранты и пережившие расказачивание жители Дона, Терека войдут в белокаменную Москву, промаршируют по брусчатке главной площади, выбросят на свалку из мавзолея протухшую мумию Ленина.

Вытер платком мокрый лоб — пот выступал не от пекла, а от напряжения: «Необходимо, чтобы каждый ясно осознал свое положение, для сохранения жизни пошел служить во вспомогательные, затем строевые части».

Откашлялся в кулак, продолжил:

— Часы бесовской советской власти сочтены! Вместе с вами более шестьсот тысяч военнослужащих сдались на милость победителей. Большинство изъявили желание принять участие в освобождении Отчизны от партийцев, чекистов, свергнуть присвоившего себе звания вождя, учителя, отца народов усатого грузина. Все были свидетелями, как немцы мощным ударом разбили пограничные части, на аэродромах уничтожили краснозвездные самолеты, ваши перепуганные командиры подло бросили подчиненных, в результате вы оказались в позорном плену.

Облизнул высохшие губы.

— Не советую готовить побег, во-первых, он невозможен, во-вторых, для Сталина и его клики вы нарушители присяги, посмевшие сдаться противнику и поэтому заслуживаете расстрела.

Решил, что хватит пугать карами, пора переходить к главному.

— Единственная возможность избежать смерти от голода, ран — перейти на службу к несущим свободу от большевистского рабства, вступить в бой с позорно отступающими остатками Красной Армии и не знающими жалости комиссарами, которые делали из вас пушечное мясо. Вступившие в создаваемые из пленных формирования, получат хорошее питание, денежное довольствие, после победы земельный надел, дом, высокооплачиваемую работу.

Вспомнил, чтo немцы окрестили следящих за соблюдением порядка на оккупированной территории, участвующих в патрулировании —

«хиви» от немецкого hilfswilligen, то есть «желающий помочь». Собрался поставить в затянувшейся речи точку, предложить выйти к помосту согласных принять предложение, но не успел раскрыть рот, как из толпы раздалось:

— Заявляем решительный протест преступному отношению к военнопленным, приводящему к массовым смертям. Когда раненым, больным окажут крайне необходимую медицинскую помощь? Когда нас перестанут держать под открытым небом?

Дьяков был готов к вопросам, имел ответ.

— Вы вне закона! Ваш горячо любимый Советский Союз отказался подписать Женевскую конвекцию о гуманном отношении к пленным! Осмелившийся задать вопросы и не боящийся последствий продолжил:

— Германия член Международного Красного Креста и обязана выполнять принятые на себя обязательства по отношению к захваченным военнослужащим противника. Требуем улучшить питание, выдать медикаменты, провести санобработку, что поможет избежать эпидемию сыпного тифа.

Терпению Дьякова настал конец. Сжал кулаки, шагнул к краю помоста.

— Кто смеет тявкать?

Из тесной толпы вышел худой, как жердь, военнопленный в гимнастерке без одного рукава.

— Военюрист второго ранга Кутявин.

— На гражданке служил адвокатом? — уточнил Дьяков. — За немалые деньжата спасал от наказаний убийц, растратчиков, воров? Или был следователем, на допросах избивал подследственных, делал их калеками, навешивал статьи Уголовного кодекса? А может, как прокурор, судья пачками приговаривал к «вышке»?

— Не был ни адвокатом, ни следователем, тем более судьей. Работал юрисконсультом на заводе, разрешал производственные споры. Будучи мобилизован, занимался дезертирами, самострелами, желающими с передовой попасть в тыл, госпиталь.

— Подобных лично расстреливал?

— Приговоры выносил трибунал, исполняли специально назначенные.

Дьякову надоело спорить, он повторил призыв вступать в казачьи национальные дивизии, приказал остаться принявших предложение, остальным разойтись. Когда к помосту вышли лишь семеро, помрачнел.

«Напрасно потратил время, силы. Мюффке посчитает меня бездарным, не способным выполнить поручение — стать вербовщиком, агитатором».

Когда семерых отвели мыться, переодеваться в чистое продезинфицированное обмундирование, вызвал старшего охранника.

— Садись, в ногах правды нет.

— Насиделся в «Крестах», — мрачно пробубнил грузный, как неотесанная каменная глыба, подчиненный. — Нынче правды нигде не сыскать.

— Запомнил посмевшего высказать жалобы, требования?

— У меня глаз, что алмаз острый. Руки чесались заткнуть падле рот.

— Представлю такую возможность.

Дьяков не отказал себе в удовольствие лицезреть, как военный юрист расплатится за предъявление требований, и пошел к балке. Впереди вышагивал охранник, за ним еле передвигал ноги юрист, замыкал шествие комендант. У оврага остановились…

— Молись, коль верующий, — предложил приговоренному охранник. — Только сдается, что безбожник, как все коммуняки.

Дьяков почувствовал сильное, прежде неведомое желание вновь совершить казнь. Достал подаренный Мюффке парабеллум. Направил дуло на юриста, нажал курок. Пленный свалился раньше, нежели звук выстрела долетел до ближайшего чахлого леска. На обратном пути Дьяков не шел, a точно летел, окрыленный убийством врага.

6

На очередном отчете о проделанной работе Дьяков предусмотрительно умолчал о смерти за последние несколько суток полсотни пленных. Оберштурмбанфюрер выслушал и доверительно сообщил, что Гитлер решил выпустить на свободу лиц украинской, тюркской национальностей, как наиболее пострадавших при большевистском правлении.

— Фюрер принял предложение фельдмаршала фон Клюге сформировать из них вспомогательные части вермахта, которые займутся наведением порядка, вылавливанием партизан в занятых нами районах. После доказательства верности рейху, на их основе создадим армию, и не одну. — Мюффке догадался, что комендант скрыл сокращение числа пленных, успокоил: — Происходит естественный отбор — слабые уступают место сильным, их используем на не требующей ума, тем более интеллекта, расчистке завалов, мощении дорог, заготовке древесины, рытье котлованов.

Дьяков дополнил:

— И разминировании оставленных противником взрывных устройств.

Мюффке по-новому посмотрел на коменданта. Дьяков воспользовался возросшим к себе вниманием, добавил:

— Еще посылать впереди регулярных немецких частей бывших красноармейцев, чтобы пули доставались им, а не воинам рейха. Также провести тщательное процеживание пленных, отыскать знатоков иностранных языков, в первую очередь немецкого, назначить их переводчиками. Для рытья канав и фундаментов, замешивания цемента использовать малообразованных.

Губы Мюффке тронула улыбка.

— В награду за инициативность обрадую: собирайте чемодан, нас ждет поездка в Минск. Взяли его бескровно, противник оставил город в полной сохранности. Позже, правда, распропагандированные желторотые юнцы совершили подрыв ряда зданий, за что понесли заслуженное наказание. На новом месте продолжите поиски среди пленных и местного населения согласных служить Германии.

Дьяков польстил оберштурмбанфюреру:

— Восторгаюсь вашим знанием моего языка, богатым словарным составом, произношением.

Мюффке расцвел.

— Это заслуга родителей, пригласивших для обучения меня выпускницу Смольного института благородных девиц. Мать с отцом мудро предвидели, что со временем Германия увеличит на Востоке крайне необходимое ей жизненное пространство. Настояли, чтобы окончил славянское отделение университета с углубленным изучением русского языка, истории, географии России, обычаев населяющих ее народов. Среди преподавателей были эмигранты, в их числе профессор Струве, пару лекций прочитал господин Керенский.

7

В Минске Мюффке с Дьяковым приступили к отбору и зачислению в формируемую «Русскую народную национальную армию» пленных и прибывших из разных стран Европы эмигрантов, в свое время покинувших Россию. В свободное время Дьяков знакомился с городом. Постоял возле сброшенного с постамента у Дома Советов памятника Ленину. На рынке, где шла торговля поношенной одеждой, посудой, табаком-самосадом, иголками, разговорился с желающим приобрести ювелирные изделия обер-лейтенантом, похваставшимся медалью за штурм Москвы…

— Награду назвали «Мороженое мясо», имея в виду застывавшую в жилах на морозе кровь, отмороженные конечности. Повезло не повторить участь тысяч оставшихся не захороненными под русской столицей.

Следующей остановкой на пути на Восток был древний Смоленск. Дьяков зашел в уцелевший от бомбежек, артобстрелов Успенский собор, увидел огороженное близ иконостаса место, где в 1812 году стоял Наполеон, копию привезенной Владимиром Мономахом из Греции реликвию Русской православной церкви икону Божьей Матери. Вернувшись в гостиницу, признался Мюффке:

— Удивительно, что большевики не сровняли с землей собор, как поступили с другими культовыми зданиями, начиная с величественного храма Спасителя в Москве, построенного на народные пожертвования в честь победы в войне 1812 года. В тюремной камере и в бараке лагеря моими соседями были церковнослужители, среди них архиерей и патриарх, наслушался рассказов о сбрасывании с колоколен, отправке на переплавку колоколов, надругательств над мощами, сжигании икон. Для Сталина и его шайки нет ничего святого.

Мюффке вновь продемонстрировал осведомленность:

— Советский вождь случайно не стал священником. Мать отправила в духовное училище, затем в семинарию. Перед выпуском исключили за нарушение режима, неявку на экзамены. Не произойди это, получил бы приход, дослужился до грузинского каталикоса. Кстати, фюрер его высоко ценит, признался, что многому у него научился, в частности захвату власти, созданию своего культа личности.

Дьяков постарался запомнить услышанное, чтобы при случае блеснуть эрудицией. Мюффке заметил внимание к себе, поделился другими фактами биографии Сталина:

— Возведенный в ранг живого божества, убрал со своего пути всех конкурентов к безграничной власти, в их числе ближайших соратников Бухарина, Рыкова, выслал за океан, чужими руками расправился с Троцким. Отправил на paccтрел старых большевиков, руководителей карательных органов Ягоду, Ежова. Приказал засудить крупных военачальников. Довел до самоубийства земляка Орджоникидзе и вторую жену. Провел чистку во всех слоях общества. — Оберштурмбанфюрер выудил из портсигара сигарету, но не закурил, лишь вдохнул запах табака. — У фюрера со Сталиным много общего. И тот и другой родились в беднейших семьях с пьющими отцами. Детство провели на периферии в маленьких, далеких от столиц городках. И первый и второй рано потеряли отцов, занялись политикой. Не получили высшего образования, оказались арестованными, попали в тюрьмы. Оба упорно поднимались на вершину власти, возглавили партии, государства, ныне Главнокомандующие вооруженными силами своих стран. И Гитлер, и Сталин значительно расширили свои территории, Фюрер присоединил к рейху Австрию, Чехию, оккупировал Балканские страны. Советский лидер получил земли Польши, Закарпатье, древний Лембер, переименованный во Львов, три Прибалтийских государства, Бессарабию. Гитлер руководит вермахтом, оставаясь ефрейтором, Сталин ни дня не служил в армии, не имеет даже звания рядового. Не женаты, Гитлер холост, Сталин дважды вдовец.

Дьяков не мог не отметить начитанность Мюффке. Удивляла его щепетильность, нежелание (как поступали многие высшие офицеры) обменивать на дефицитные продукты, приобретать по дешевке у населения ювелирные украшения, антиквариат, неприхотлив в быту — не требовал благоустроенного, хорошо протапливаемого, с ванной жилья.

Продолжая отбор в формируемую армию, расписывая чуть ли не райскую в ней жизнь, обещая хорошее денежное довольствие, Дьяков с сожалением отмечал, что только предельно истощенные соглашаются служить, от безысходности, чтобы покинуть лагерь, выжить. Встречались, правда, и горящие желанием отомстить за репрессии, аресты родственников, реквизицию жилья. Дьяков выполнял функцию секретаря, задавал вопросы, заносил ответы в анкеты.

Мюффке при вербовке говорил мало, больше слушал, оценивал кандидатов вступления в РННА.

Отобранных увозили на станцию Осиповка, пропускали через дезинфекционную камеру, наголо стригли, переодевали в черную форму, кормили, и начиналась интенсивная учеба — строевая подготовка, изучение немецкого оружия от автомата, револьвера до гранат различных систем, стрельба по мишеням. Дьяков рассказывал о прошлом России, историческом пути русской нации, многовековой тесной дружбе родины с Германией, немецкой крови в жилах членов императорских семей, драматурге Фонвизине, других немецких деятелях отечественной культуры, искусства. В сознание курсантов вбивал, что главные их враги — большевики, для которых нет ничего святого, идет справедливая война с проклятыми Богом фанатиками, и каждый должен стать активным участником борьбы.

Мюффке сообщил о взятии в плен тяжело раненного генерал-лейтенанта Лукина, которому пришлось ампутировать ногу.

— Питали надежду, что в благодарность за оказание квалифицированной медицинской помощи примет командование одной из частей РННА, что значительно поднимет ее авторитет. Но в ответ на предложение о тесном сотрудничестве ответил бранью. Стало ясно, что имеем дело с очередным фанатиком, кому прямой путь в газовую камеру или в печь лагеря Аушвиц близ Кракова.

8

Весна 1942 года запозднилась, была сырой от частых затяжных дождей, что осложнило посевную кампанию. При отсутствии лошадей (одних увели с собой отступившие части Красной Армии, других конфисковали оккупационные власти) женщины лопатами перекапывали поля. Дьяков наблюдал за согнувшимися в три погибели.

«Двужильные наши бабы — где только черпают силы? Если погода улучшится, через пару-тройку месяцев рожь, пшеница встанут стеной, колосья начнут гнуться под тяжестью зерен. Придется круглые сутки оберегать от партизан, которые обещали сжечь уpoжaй, чтобы он не достался немцам».

Подумал, что его хозяева поступили неосмотрительно, отправив на передовую партию пленных, сменивших лагеря на вступление в германскую армию, некоторые не замедлили перейти к противнику.

«Мне вновь несказанно повезло не попасть на бойню, где одни полегли, другие побросали оружие, отступили и их вернули за колючую проволоку».

Выводы, факты тревожили и Мюффке.

— Поспешили бросить в бой необстрелянных. Большинство мобилизованы в первые дни войны, плохо обучены противником и нами, в результате погибли или трусливо бежали.

Дьяков мысленно поблагодарил начальника за то, что тот оставил при себе, иначе кормил бы сейчас собой червей в воронке от снаряда.

Мюффке поручил продолжить формирование.

— Необходимо пополнить поредевшие батальоны. После выполнения займетесь организацией в населенных пунктах самоуправления, назначение лояльных нам старост.

— Один вряд ли справлюсь, — признался Дьяков, но Мюффке успокоил:

— Руководить всем станут полковник Генерального штаба РККА, адъютант Тухачевского Боярский и политкомиссар Жиленков[151].

О названных Дьяков был наслышан, первый сдался в плен под Харьковом, обещал служить верой и правдой, второй был секретарем райкома партии, членом Московского горкома партии, бригадным комиссаром военного совета армии, автором плана создания прогерманского российского правительства. В общении с ниже его по званию, вел себя напыщенно. Когда Дьяков узнал, что поступает к нему в подчинение, помрачнел:

«Неужели мои заслуги пошли насмарку? Потратил столько времени, сил на формирование бригады, обучение курсантов, и теперь изволь ходить в шестерках? — Успокаивало лишь, что новые начальники имеют высокие звания, которые требуют беспрекословного им подчинения. — С Боярским постараюсь сойтись поближе, стану льстить — лить елей. Сложнее придется с Жиленковым — стоило поселить его в бывшем Доме колхозников, высказал претензии на бедно меблированную комнату, пресную еду, отсутствие денщика. Мою работу посмел назвать малоэффективной, потребовал больше внимания уделять критике всего советского, делать упор на бездарности, малообразованности Сталина».

Стоял перед инспекторами навытяжку, всем своим видом демонстрировал готовность без промедления исполнить любой приказ. Подобострастие пришлось Жиленкову по нраву, он подобрел, сменил командный тон, признался, что в Смоленске долго не задержится.

— С часу на час ожидаю вызова в Берлин, где надеюсь попасть на прием к герру Гитлеру — имею что предложить фюреру. Пока займусь собранным сбродом, чтобы в бою продемонстрировали немцам, на что способны истинные русские патриоты.

Чтобы закрепить знакомство, Дьяков принес Жиленкову чистейший пшеничный, не отдающий сивухой самогон. После осушения бутылки, у одного из создателей и руководителей «Русской освободительной армии» (РОА), позже Комитета освобождения народов России (КОНР) развязался язык.

— Шнапс осточертел, уже не лезет в горло. Скучаю по родимой водочке!.. Не представляешь, каким громадным авторитетом пользовался у членов партаппарата, штаба округа. Все поголовно заискивали, напрашивались в друзья — знали, что вскоре перейду в ЦК, светит место в Политбюро… Носил в петлицах шпалы… Сталина видел часто на расстоянии вытянутой руки… С Ворошиловым, Буденным на приемах-банкетах сиживал за одним столом. Перед приездом сюда имел продолжительную беседу с главным у немцев идеологом Розенбергом… До конца войны стану генералом, а после непременно маршалом…

Дьяков поддакивал изрядно захмелевшему Жиленкову, который попал в плен под Вязьмой сонным, в постели с медсестрой из разряда ППЖ — походно-полевых жен. Успел уничтожить партбилет, выдал себя за рядового шофера, некоторое время возил немецкого интенданта, но кто-то выдал, и чтобы не подавиться пулей, не надышаться смертельным газом, пошел на сотрудничество с вчерашними противниками. Опьянев, потеряв над собой контроль, Жиленков говорил то, что трезвым тщательно скрывал.

— Немцы поинтересовались, что толкнуло предать советскую власть, которая выдвигала, награждала. Было трудно постоянно лгать, лукавить, носить маску партийного функционера, исполнять роль сталиниста, с трибуны, в печати восторгаться успехами в выполнении планов пятилетки, мощью, непобедимостью армии, крепкой дружбой народов, до небес превозносить усатого грузина-деспота, демонстрировать верность до гроба партии, энтузиазм, непоколебимую веру в построение социализма и призрачного коммунизм. Не делай все это, оказался бы в одной могиле с Тухачевским, Якиром, другими военачальниками, опасался выдать, чем дышу, что думаю на самом деле…

Осоловело смотрел сквозь Дьякова, затем уронил голову на стол, уткнулся лицом в тарелку с квашеной капустой. Проснулся через час.

— Что я спьяну наболтал?

— Ничего существенного, — успокоил Дьяков.

— Забудь, что слышал, иначе простишься не только со службой, а и со свободой, даже жизнью.

Когда поступил приказ школе перебазироваться в торфяной поселок близ Орши, срочно сформировать четыре пехотных батальона, Жиленков отбыл в Берлин.

9

Боярский потребовал провести строевой смотр, проверить боевую подготовку каждого курсанта, усилить критику насквозь прогнившего советского строя, рассказывать о выселении за Урал семей работящих казаков, репрессиях во всех слоях общества. На каждом занятии вбивать в головы об отсутствии в стране свободы слова, печати, закрытии церквей, соборов, профанации выборов в Верховный и местные Советы с единственными кандидатами, с заранее известным результатом, критиковать культ личности Сталина, послушных вождю, во всем с ним согласных членов ЦК, Совнарком, бездарность высшего командования Красной Армии. Делать упор на убийстве деспотом, грузинским вурдалаком собственной жены, доведении им до самоубийства Орджоникидзе, расправе с Троцким, вынесении смертных приговоров старым революционерам, знающим его бандитское прошлое, сотрудничестве с царской охранкой. Рассказывать о расстрелах маршалов, комбригов, что обезглавило армию, уничтожении главных чекистов Ягоды, Ежова.

— Еще о бунтах малых народов Кавказа, крымских татар, калмыков, — подсказал Дьяков и мысленно обругал себя: «Кто тянул меня за язык? За то, что перебил, выругает».

Но Боярский не приказал заткнуть рот и продолжил инструктаж:

— Особое внимание тем, чьи родственники арестованы, кого за социальное происхождение не принимали в институты, кто не имел хорошо оплачиваемую работу, квартиру. Подобные были вынуждены скрывать ненависть к большевикам, и теперь станут вашей опорой. He исключено, что некоторые примутся врать, будто они родственники репрессированных. Тут следует не хлопать ушами, отделять ложь от правды, это не сложно — вы стреляный воробей, на мякине не провести. — Боярский пригладил усы и завершил инструкцию приказом: — Ваша наиглавнейшая задача — воспитывать непримиримых борцов с красной сволочью.

Дьяков пожаловался:

— Для обучения меткой стрельбе, рытья окопа, бросаний гранат ограничены временем, на передовой в первом бою недосчитаем плохо обученных. Разрешите задать вопрос?

— Спрашивайте.

— Что сообщать о будущем России? В казарме поговаривают, что бывший Союз, как битая мужиком баба, ляжет под немцами, станет бесправной колонией рейха, народ будет ходить на задних лапах, как выпрашивающая у хозяина мозговую косточку собачонка.

Боярский хмыкнул:

— Надеюсь, вы так не думаете. Рад, что все высказали мне, а не в гестапо. Советую не забивать голову сомнениями и рассказывать подопечным, как большевики с иудеями в ЦК свергли Временное правительство, казнили без суда царя с семьей, пролили море крови. В союзники к немцам пошли, чтобы помогать сокрушить советскую власть…

Боярскому нравилось, как преподаватель школы с открытым ртом внимает, но благоразумно не процитировал строки из библии национал-социализма «Моя борьба», в которой Гитлер заявил: «Конец еврейского господства в России будет и концом самой России как государства». Боярский также умолчал, что фюрер категорически против образования в захваченной стране национальных республик с собственными правительствами — по генеральному плану «Ост» вся власть в оккупированных областях передается германской администрации, страна разбивается на имперские комиссариаты, центр страны получит название «Московия». С богатых черноземом, лесами, полезными ископаемыми территорий изгонят большую часть населения (оставшихся онемечут), освободившиеся земли заселят германские колонисты. Все это Дьякову с курсантами не следовало знать. Завершая речь перед единственным слушателем, инспектор протянул лист:

— Завтра проведем процедуру принятия присяги.

Дьяков пробежал взглядом текст:

В борьбе против общего врага на стороне германской армии и ее союзников клянусь быть верным и беспрекословно повиноваться вождю и главнокомандующему освободительных армий Адольфу Гитлеру. Я готов во имя этой клятвы не щадить себя и свою жизнь.

Дождавшись, чтобы Дьяков впитал в себя прочитанное, Боярский попросил выполнить его личную просьбу.

— Готов исполнить! — гаркнул Дьяков.

Боярский помялся.

— Желаю презентовать при встрече супруге подарок, понятно, не грошовую безделушку, а нечто ценное. За содействие в приобретение помогу в продвижении на службе. С обладателями вещичек расплачусь дойчмарками, продуктами.

Дьяков владел десятком золотых червонцев с профилем последнего царя, тремя кольцами с бриллиантами и не раздумывая впился бы зубами в глотку каждому, кто посмел отнять это. Чтобы закрепить знакомство, завоевать полное доверие инспектора, принес ему не драгоценности (чтобы не заподозрил в мародерстве), а пачку купюр с портретом Ленина.

— Что суешь? — удивился Боярский.

— Сторублевки, — ответил Дьяков. — Тут ровно сто тысяч.

Боярский вскипел:

— Неверно меня понял! Имел в виду ювелирные изделия из драгоценного металла высокой пробы. Советским деньгам сейчас грош цена. Ныне высоко ценятся дефицитные сахар, тушенка, хлеб, соль, керосин, спички. При голодном существовании, жизни на грани смерти, чтобы не сыграть в ящик, не переселиться на кладбище, увидеть детей бездыханными, люди готовы за консервы, буханку, маргарин, лекарства снять с себя последнюю рубаху, не говоря о драгоценных цацках, золотых коронках.

Дьяков сделал вид, будто решает сложную задачу, наморщил лоб, почесал затылок.

— Обнищал народ. Bce ценное успели обменять на провиант, медикаменты или лишились во время обысков. Но постараюсь исполнить приказ.

— Просьбу, — поправил Боярский и в знак дружеского отношения, положил руку на плечо Дьякова.

10

Новость принес Мюффке:

— Как говорят русские, в нашем полку прибавление. Ряды РННА пополнились весьма ценным приобретением, которому можно доверить армию из числа пленных, местного населения, казаков, что поможет приблизить победу, сокрушить советский строй. Нам был крайне необходим именно такой волевой, имеющий опыт в командовании крупным военным соединением, обладающий авторитетом, непременно чистокровный русский, ненавидящий все советское, начиная со Сталина и его бездарными маршалами, генералами. И такой нашелся. Лучше не найти — кадровый военный, с девятнадцатого года прошел путь от рядового до генерал-лейтенанта, был советником в Китае у Чан Кайши, относительно недавно командовал 2-й ударной армией.

— Имеете в виду Власова Андрея Андреевича? — угадал Дьяков.

Мюффке кивнул и продолжил:

— Сделал блестящую карьеру, служил в штабе Ленинградского округа, командовал дивизией, механизированным корпусом. Дважды награждался орденом Ленина. Любимец вождя. Чудом избежал ареста, ликвидации в числе других военачальников, гибели в Волховских болотах, где в «котел» попала его армия. Осознал безнадежность положения, предложил нам свои услуги.

Дьяков впитывал сведения о Власове, который разразился письмом-меморандумом с призывом к ОКВ[152] опереться на русских (в частности, на пленных и эмигрантах) в борьбе с советской властью, поспешить с созданием национальной армии, которая поможет уничтожить насквозь прогнивший коммунистический строй, вернуть крестьянам отобранную в коллективизации землю, даровать народам свободу вероисповедания. Вскоре Дьякову стало известно, что 42-летний Власов любвеобилен — в Китае соблазнил жену Чай Канши, заложницу, несовершеннолетнюю китаянку, на родине оставил родившую ему дочь Ульяну Осадчую, в начале войны отправил законную супругу Анну в эвакуацию, на фронте заимел несколько ППЖ — Агнессу Подмазенко, продавщицу Военторга Марию Воронову, поспешил жениться (не будучи разведенным) на миллионерше Бильберг.

Генерал пришелся немцам ко двору как нельзя кстати. Гитлер давно планировал получить полное господство над русской территорией вплоть до Урала. Для выполнения задуманного были необходимы помощники-исполнители из числа перебежчиков, изъявивших желание служить peйху, с высокими званиями пленные, о которых Гитлер сказал:

Славяне призваны работать на нас. Когда перестанем в них нуждаться, они смогут преспокойно умирать.

Обязательные прививки, система здравоохранения для них излишни. Нежелательно и размножение славян. Образование для них опасно. Вполне достаточно, если смогут считать до 100. Каждый образованный человек — будущий враг. Мы оставим им только религию, как средство отвлечения. Что касается пищи, то ее получат лишь для поддержания жизни. Мы — господа, мы превыше всего.

Дьякову было известно и признание Власова в его «Открытом письме»:

Мой народ втянут большевиками в войну за чуждые ему интересы англо-американских империалистов. Большевизм и, в частности, Сталин главные враги русского народа. Первая и святая обязанность каждого честного русского человека принять участие в борьбе против Сталина и его клики.

В болотах я пришел к окончательному выводу, что мой долг в том, чтобы призвать русский народ к борьбе за свержение власти большевиков, за прекращение кровопролитной, не нужной русскому народу войны, к борьбе за создание новой России[153].

11

Боярский горел желанием встретиться с Власовым и выехал в Берлин. Дьяков свободно вздохнул.

Одно дело подчиняться немцам и иное так же служащим Германии соотечественникам.

Смирился с контролем Мюффке, его требованием ежедневно отчитываться о проделанной работе, присущей немцам пунктуальностью (точнее, дотошностью). Ценил оберштурмбанфюрера за сдержанность — ни разу не слышал от него окрика, грубого в свой адрес слова.

«Уважает меня, но за что? За исполнительность, проявление собачьей верности, ненависти ко всему советскому, желание поскорее прижать к ногтю большевиков с их армиями, чекистами, прихлопнуть, раздавить, как в камере Домзака, лагерном бараке, поступали с тараканами, клопами».

Чтобы укрепить свой авторитет, похвастался шефу, что завербовал в осведомители нескольких курсантов, те исправно докладывают обо всем происходящем в их среде. Мюффке выслушал как всегда спокойно.

— Насколько информирован, у русских подобные носят название «стукач». Сколько их? — Трое. — Немного, точнее, мало.

— Каждый стоит десяти. Поселил в разных концах казармы, что позволит держать под наблюдением все подразделения. — Каковы результаты?

— Проинформировали, что большинство не горят желанием вернуться на фронт, хотят нести службу во вспомогательных или полицейских частях. Один курсант признался соседу по койкам, что при первой возможности перейдет к противнику. — Как вы прореагировали?

— Сдал в СД. Чтобы не возникли нежелательные разговоры на утреннем построении, зачитали приказ о направлении пропавшего курсанта в родную ему Полтаву для укрепления местной полиции.

Мюффке собрал губами нечто похожее на улыбку, Дьяков поспешил воспользоваться хорошим настроением начальника.

— По пока не уточненным данным, другой курсант скрывает звание старшего лейтенанта, членство в партии, выдает себя за рядового, малограмотного, ведет разлагающую агитацию, призывает обратить оружие против немцев. — И этого передадите в имперскую службу безопасности?

— Никак нет, в воспитательных целях расстреляем на глазах у всех курсантов.

Дьяков скрыл, что один «стукач» во время учебного марш-броска по пересеченной местности напоролся на штык, другого завербованного обнаружили в клозете задушеным. Чтобы случившееся не стало обсуждаться в среде курсантов и на свет не выплыли действительные причины смертей, гибель первого посчитали случайной, у второго нашли болезнь сердца.

Он продолжал хвастаться успехами подопечных в боевой подготовке, а на кончике языка вертелись вопросы, которые нельзя было задать: отчего немецкие преподаватели оскорбляют национальное чувство курсантов, называют Советский Союз не государством с богатой историей, традициями, географическим пространством, а Остланд, заселенным полудикими народами унтерменш? Почему газеты, радио утверждают, что восточное пространство (в первую очередь края с плодородными землями, курорты Крыма, Кавказа) заселят представители германской расы — культургеры, станут управлять туземцами? Зачем памятка для отбывающих на Восток солдатам требует относиться к населению как к лишенным всяких прав рабам, вести себя с побежденными полновластными хозяевами? Ведь это полностью перечеркивает у курсантов уважение к немцам?

Свои вопросы Дьяков благоразумно не задал и выслушал распоряжение Мюффке выявить тех курсантов, кто вызывает даже малейшее сомнение в лояльности, при первом же удобном случае может перейти на сторону противника.

— Считаете… — Дьяков недоговорил, но начальник понял, что хотел спросить подчиненный.

— У русских имеется выражение «Береженного охраняет сам Бог», но не следует во всем и всегда надеяться на помощь Всевышнего, надо самому не совершать ошибок или, как говорят у вас… — Оберштурмбанфюрер замялся, забыв нужное слово, пришлось Дьякову прийти на помощь.

— Не оплошать.

— Не оп-ло-шать, — по слогам повторил Мюффке. — Ваш язык сильно засорен, следует очистить от ненужного, мешающего его понять, сделать короче, проще.

Дьяков не напомнил, что другие народы — в их числе немцы, обогатили собственную речь многими исконно русскими словами, даже целыми выражениями. Мюффке вновь оценил внимание к себе собеседника.

— Мы нacтyпaли бы знaчитeльнo быстрее и успешнее, с малыми потерями в живой силе, если бы из национальных формирований татар, чеченцев, грузин, калмыков, казаков и прочих народов создали армию.

Дьяков согласился, не догадываясь, что идею Мюффке весной 1943 года воплотит в жизнь Власов, с согласия немцев собрав под своей эгидой РОА — «Русскую освободительную армию».

12

Из дневника Дьякова

…Попади эта тетрадь с размышлениями, выводами, критикой к Мюффке, и мне не поздоровится, снимут лычки с погон, понизят в звании за то, что смел заносить на бумагу неподлежащие разглашению сведения, даю не-

лицеприятную оценку событиям, начальству. За подобное нарушение могут не только выгнать в шею со службы, а и передать в незнающую жалости СД. Успокаивает, что в тетрадь не заглянут посторонние глаза. Пишу по причине отсутствия близкого друга, кому могу смело доверить сокровенные мысли.

…После успешного побега из ИТР, кроме как к немцам, идти было некуда, лишь они одни могли защитить, спасти от нового ареста, нового приговора, чье имя «вышка»…

…Служить наследникам рыцарей Тевтонского ордена, которые воевали с народным ополчением Александра Невского, в империалистическую с Россией, в Гражданской помогали Петлюре в создании самостийного государства, а на деле хотели подмять под себя Украину, пошел из желания отомстить советской власти за высылку родителей, исключение из института, вынужденный приход в банду, арест, осуждение, отправку туда, где летом не заходит солнце, зимой круглые сутки стоит непроглядный мрак. Чувство самосохранения привело к сильным хозяевам жизни, за которыми будущность всего человечества. Исправно несу службу, чтобы не отправили под снаряды, где в первом бою схватил бы пулю, осколок, оторвало голову и кормил собой червей…

…Рад, что остаюсь холостым. Иначе переживал бы за жену, детишек, которых мстительный НКВД не замедлил сгноить. Остался один в семье — отец с матерью без сомнения отдали Богу души в сибирской глухомани или пустынной Средней Азии…

…По слухам, Власова прибрала к рукам, женила на себе (по требованию СД) богатая немка, вдова генерала. Благодаря ей Андрей Андреевич стал вхож в высшее общество, якшается с высокопоставленными в рейхе лицами. Добивается, пока безуспешно, встречи с Гитлером. Может, по его примеру и мне подыскать себе фрау с крупным счетом в банке, поместьем, связями, которые помогут стать ближе к командованию РОА?

…При любом удобном случае (не только на занятиях) внушаю подопечным бессилие Красной Армии, бездарность ее командиров, начиная от рот, полков, главкомов и кончая Сталиным, который назвал попавших в плен достойными презрения предателями Родины, обещал им неминуемую казнь. Превозношу до небес полководческий талант фюрера, расписываю райскую жизнь после нашей победы…

…О начале войны узнал 22 июня на вечернем построении отрядов. Вместе с другими зеками ожидал окончания переклички, приказа разойтись по баракам, но «кум» кашлянул в кулак и изменившимся голосом произнес:

— Сегодня рано утром фашистская Германия без объявления войны, подло нарушила границы Советского Союза, вероломно вторглась на нашу территорию, бомбила села, города…

Все в строю замерли, сдерживая дыхание. В возникшей тишине стало слышно гудение роя комаров-кровососов.

— Родину ожидают тяжелые испытания. На полях сражений в эти часы гибнут сотни тысяч защитников Отечества. В тяжелые для Отчизны дни, каждый из вас должен…

Комендант недоговорил, из нашего строя выкрикнули:

— Мы лишены вместе со свободой гражданских прав, выходит, никому ничего не должны!

Комендант продолжил:

— Среди вас есть такие, кто ошибочно винит в аресте, осуждении не свое нарушение законов, а советскую власть…

— И еще главного пахана, усатого кавказца! — вновь перебили выступающего.

Комендант постарался (по крайней мере внешне) остаться невозмутимым.

— Подло нарушившие договор о мире, вторгнувшиеся на советскую территорию захватчики получат отпор, будут уничтожены. В своем выступлении по радио нарком иностранных дел товарищ Молотов сказал, что — победа будет за нами, враг будет разбит, наше дело правое. Чтобы приблизить победу, призываю трудиться по-стахановски, перевыполнять дневные нормы рубки, погрузки древесины. Это станет вашим вкладом в борьбе с агрессорами.

Коменданта снова перебили:

— Пусть топор с пилой трудятся, они железные, им все нипочем!

Комендант сжал пальцы в увесистые кулаки.

Я знал крутой нрав скорого на расправу нашего главного «пахана» и ждал, что он ринется к строю, ударом в скулу свалит посмевшего перебивать, станет бить его ногами, прикажет бросить в карцер, после пошлет на болотистый участок, где даже самые выносливые быстро сваливались полумертвыми или их затягивала трясина. Но комендант обвел нас тяжелым взглядом и приказал разойтись.

Стоило мне войти в барак, как оглушил гул голосов. Одни приветствовали начало войны, считали, что Союзу наступил конец, как говорят немцы, швах, названная в песне всех сильней Красная Армия сдастся мощнейшей Германии. Другие радовались, что с поражением СССР придет долгожданная свобода. Третьи считали, что наши армии погонят фашистов назад к границам.

Жаркие до хрипоты споры не смолкали всю ночь, в них не принимали участие лишь два комбрига, полковой комиссар и также бывший командующий военным округом. Утром они подали рапорты о желании рядовыми принять участие в борьбе с оккупантами. Заявления не успели отослать в Управление лагерей, как поступил приказ срочно отправить в столицу имеющих командирские звания. Позже узнал, что освобожденным вернули в петлицы ромбы, шпалы, даже маршальские звезды, правительственные награды…

…Крайне редко употребляю спиртное, в застольях никогда не дохожу, как иные, до свинячьего состояния, но вчера допился до положения риз. Причина уважительная — получение знака отличия 2-го класса, учрежденного для восточных народов, оказавших действенную помощь германским властям. Пришлось отметить награду, выставить сослуживцам батарею бутылок первоклассного самогона. Медали, конечно, рад, плохо, что она увеличила число моих завистников…

…Близко ни с кем не схожусь — не верю в бескорыстную мужскую, тем более женскую, дружбу. Мужчины могут предать, женщины изменить. Те и другие, когда встает вопрос об их благополучии, тем более сохранении жизни, способны продать даже родных отца и мать…

…Перед Мюффке и другими офицерами хожу, словно бобик на задних лапах, подобострастно сгибаюсь в поклоне, изображаю уважение, преданность, и выше меня в звании чувствуют свое превосходство, всесильность, отвечают благосклонностью. Никто не заподозрит, что презираю всех, кому вынужден подчиняться, перед кем приходиться униженно лебезить, забывать о собственной гордости, чести, достоинстве…

…Для затуманивания мозгов курсантам, ведения антисоветской пропаганды очень помог приказ противников № 227, согласно ему каждого проявившего на фронте трусость, посмевшего оставить позиции ждет трибунал, попавшие в плен считаются изменниками Родины, подлежат расстрелу. Зачитал приказ на плацу, от себя добавил, что подобным устрашением Сталин безуспешно пытается остановить паническое отступление своих армий, массовую сдачу в плен. Сделал упор на требовании Верховного Главнокомандующего арестовывать, карать и членов семей осмелившихся перейти на сторону противника. Сообщение произвело нужный эффект, все уяснили, что большевики карательными органами уготовили родственникам. На лекциях, практических занятиях, на стрельбище, уроках рукопашной борьбы, колке штыком, рытье окопа курсанты стали исполнительнее, дисциплинированней. На нашу мельницу пролило воду и создание на советских фронтах второй линии, где заградотряды останавливали отступающих, отправляли их в штрафные роты, гнали в наступление под шквальный огонь, требовали искупать вину кровью…

…Снова вспомнил громогласное обещание фюрера, что поход на Восток пройдет молниеносно (как было с захватом Франции, других государств Европы), война в СССР завершится за две недели, но прошел почти год, а конца кровопролитным сражениям не видно. Произошли досадные неудачи с захватом Москвы, безрезультатно топчемся у стен Ленинграда. Нe нахожу объяснений: отчего хорошо обученный, имеющий богатый опыт во многих сражениях, не знающий поражений, одержавший много побед немецкий солдат в России не может выполнить указаний любимого фюрера?..

…Следом за осуждением перед войной маршала Блюхера (обвиненного в заговоре, шпионаже в пользу Японии) под расстрел отправили главного теоретика маневренной войны также маршала Тухачевского и с ним ряд командармов, комкоров, комбригов. Красная Армия лишилась своих полководцев. Отчего Сталин оголил высший командный состав, ставил к стенке

талантливых стратегов? В результате ежедневно гибнут сотни тысяч бойцов со звездочками на фуражках, пилотках. Странно, что при этом сопротивление нам не только не утихает, наоборот, с каждым днем нарастает…

…С нетерпением, как собственный день рождения, ожидаю взятие двух столиц — так называемой «колыбели революции» и нынешней белокаменной. После парадного прохода войск вермахта по Невскому проспекту, брусчатке Красной площади, выноса из мавзолея и сожжения трупа Ленина Германия примется за Англию с США…

…Странно, что для Сталина не послужили горькими уроками проигранная война с Финляндией, неудачи в стычках с Японией в Монголии, Красная завязла в снегах Карельского перешейка, малочисленная армия финнов дала горе-воинам Советов по зубам, показала ей, где зимуют раки. Бессмысленные стычки с япошками должны были дать Сталину понять, что ему не тягаться с немцами и их союзниками, после панических отступлений ничего не остается, как сдаться на милость победителей. Он же, с кавказским упрямством, забыл о жалости к согражданам, ни в грош не ценит их жизни и продолжает посылать под пули, бомбы, снаряды…

…Неудержимое наступление, захват оставляемых противником населенных пунктов пьянит — в иной день сводка сообщает о продвижении на десятки километров. С подобными темпами 6-я и 4-я танковые армии, гренадеры элитной дивизии СС «Викинг» согласно стратегическому плану «Блау» вскоре достигнут на Волге ненавистного фюреру города (за ношение им псевдонима советского вождя), возьмут Москву, двинут к богатому нефтью Кавказу. Выполнению этого плохо помогают румыны, словаки, венгры, испанцы, французы, которых немцы откровенно презирают за бездеятельность, трусость, при появлении у них над головами в небе краснозвездных самолетов в панике бросаются в укрытия…

…Продвижению на Восток препятствует нестерпимая, доходящая до 50 градусов жара. Воинов фюрера мучает жажда — при отступлении противник отравлял колодцы, водоемы, бензином поливал не успевшее вывезти зерно. В станицах, хуторах, где в Гражданской почти все казаки воевали с большевиками, немцев встречают с распростертыми объятиями хлебом-солью, песнями, и очень жаль, что на проявление дружелюбия победители отвечают мародерством…

…Из Берлина прислали ноты и текст гимна РОА, приказано разучить, петь в строю.

Отступают небосводы,

К низу клонится трава,

То идут за взводом взводы

Добровольцы из РОА.

Шаг ровней и тверже ногу,

Грудь вперед, тесней ряды.

Мы пробьем себе дорогу,

Где не торены следы.

День грядущий для нас светел,

Пусть извилисты пути,

Каждый сам себе наметил,

С кем, куда, зачем идти.

Нету к прошлому возврата,

В сердце кровь кипит ключом,

Все мы — русские солдаты,

Счастье Родине несем.

Какой умник сочинил далекие от поэзии вирши? Удивляет, что в них не говорится, с кем мы воюем, ни слова, кто наш враг, куда и зачем идем…

…Одна белоэмигрантская газетка в Париже сообщила, что Антон Иванович Деникин[154] резко выступил против призыва руководителей РОВС вступать в их армию разбросанных по странам Европы, Азии соотечественников, оказывать действенную помощь в войне с Россией. Прославленный в боях генерал считает, что на службу к немцам идут обманутые пропагандой прохвосты, которым не дорога Отчизна. Власова обозвал гнусным предателем, немецкую печать обвинил в презрении к славянам, в том числе к русской нации, призывах колонизировать захваченную территорию, наконец, к физическому истреблению поголовно всех, кто смеет оказывать сопротивление. Легендарный генерал занял антигерманскую позицию, категорически отверг предложение немцев принять командование формируемых из пленных частей. Генерал не верит (и убеждает других) в победу германцев, не скрывает свою ненависть к фашистам. Оккупировавшие Париж не простили бывшему главкому отказ служить им, изъяли из продажи, библиотек написанные им мемуары, запретили покидать столицу и Францию. В отличие от Деникина, другой русский генерал, точнее — атаман, Краснов[155] тесно сотрудничает с немцами, собирает под свое знамя казаков, заручился поддержкой главного идеолога национал-социализма Альфреда Розенберга, развил бурную деятельность — строчит воззвания, редактирует газету, часто выступает перед любой аудиторией, отправляет казаков не только для подавления партизан Белоруссии, Украины, Югославии, но и забрасывает за линию фронта, при этом продолжает пописывать романчики.

13

Новый приказ Дьяков воспринял спокойно, так как был готов к нему.

— Собирайте чемодан. Благодаря неудержимому наступлению меняем местожительство Следом за сыскавшей заслуженную славу за взятие Парижа 6-й полевой армией под командованием генерал-полковника Паулюса двинемся на Восток, где увидите свои тихий Дон и матушку Волгу.

«Жаль прощаться с уютным номером Смоленской гостиницы, Дома терпимости, обедами, ужинами в офицерской столовой», — с грустью подумал Дьяков.

Мюффке продолжал:

— Встреча с известным вам Сталинградом явится наградой за службу рейху. — Оберштурмбанфюрер СС был знаком с анкетой подчиненного, тем не менее спросил: — Город — ваша родина?

— Никак нет, — ответил Дьяков. — На свет явился в станице на Хопре.

— В Сталинграде остались друзья, однокурсники?

— Во время учебы ни с кем близко не сходился.

— Город хорошо изучили?

Дьяков не замедлил продемонстрировать познания о городе, растянувшемся на десяток километров на правом берегу. Поведал, что Сталинград один из крупнейших в Нижнем Поволжье промышленный центр с металлургическим комбинатом, тракторным заводом, рядом предприятий, фабрик, институтов, портом, районом Сарепта, с времен царствования Екатерины Второй населенным выходцами Германии.

Мюффке слушал с вниманием, и Дьяков продолжил:

— В прошлых веках городская крепость неоднократно вставала на пути завоевателей, отражала нападения, выдерживала многодневные штурмы, блокады. Во время бунтов-восстаний под предводительством Степана Разина и Емельяна Пугачева являлась перевалочной базой для перехода войск с Волги на Дон и обратно. В Гражданской войне большевики во главе со Сталиным не удержали город — он тогда звался Царицыным, сдали его Кавказской армии барона Врангеля.

— Отчего этому городу, а не родине Сталина Гори дали имя советского вождя?

— Царицын крупнее грузинского поселения, которого трудно отыскать на географических картах.

Выслушав рассказ и ответы на вопросы, Мюффке сказал:

— К Волге, где смоем с себя дорожную пыль, отправимся после того, как самолеты люфтваффе превратят город в сплошные руины.

Бомбардировка прошла в полдень 22 августа после форсирования Дона танковой дивизией, пехотными подразделениями. Эскадрильи 4-й воздушной армии фон Рихтгофена заполнили небо над Сталинградом. Вначале для устрашения жителей оглушил вой сирен, затем сбросили тонны фугасных и зажигательных бомб. Город запылал, дома рушились, по реке поплыла растекающаяся из танкеров горящая нефть.

Мюффке поделился известными ему фактами: до массированного налета в Сталинграде проживало около 600 тысяч, немало было беженцев, видимо, многие погибли[156]. Чтобы избежать паники, остановить бегство за Волгу, в первую очередь военнослужащих, милицию, Сталин запретил всем, в том числе женщинам, детям, эвакуироваться, приказал минировать оборонные предприятия, защищать носящий его имя город до последнего патрона. Довольно скоро 16-я танковая дивизия достигла реки, за которой простиралась Азия. Воины фюрера запели «Волжскую песню» Франца Листа, добавив слова: «Стоит солдат на Волге». Продвижению танков генерала Гота, гаубиц, орудий затрудняли ставшие непролазными после дождей дороги.

Дьяков впитывал услышанное, ведь Мюффке рассказывал о городе, который за годы учебы в нем стал почти родным, исходил не только центр, а и окраины Спартановку (прежде носящую название Портяновка, где бурлаки меняли портянки), Балканы, Бекетовку, немецкую слободу Сарепту.

Мюффке продолжал делиться известной ему информацией, давать оценку событиям:

— Бомбардировка Сталинграда, вступление в развалины — не просто очередная победа, она главная в Восточной кампании. После беспрепятственного занятия Сталинграда наших воинов ожидают заслуженный отдых, награды. Сталин посрамлен в очередной раз, как говорится, посажен в лужу, в этом несомненная заслуга 6-й армии, о которой фюрер сказал: «С подобной армией я могу смело штурмовать даже небеса». Следует в дальнейшем использовать полученный опыт почти бескровного взятия города.

Мюффке сиял, точно начищенный кофейник, словно командовал, принимал личное участие в захвате Сталинграда, продолжая рассуждать:

— Раз город превращен в сплошные руины, нас ожидают трудности с подысканием над головой крыши. Видимо, придется селиться без удобств, тем более комфорта, в брезентовых палатках…

Дьякову было незнакомо чувство сострадания, ничуть не жаль погибших под бомбами, хотя среди них могли оказаться однокурсники, преподаватели института. Горевал лишь по наверняка разрушенной на набережной белокаменной беседке-ротонде, где назначал свидания, киоску по продаже спасительного в летнюю жару эскимо на палочке, подкрашенной сиропом газированной воды.

Мюффке продолжал:

— Наконец исполнится мечта попробовать волжского осетра, деликатесную черную икру, омуля.

Дьяков не поправил шефа, что омуль водится далеко от Волги, на Байкале.

— Не знаком пока со стратегическими планами ОКВ, — признался Мюффке — по всем данным, из Сталинграда армии двинутся на север для нового штурма Москвы, а также на юг, в благодатные по климату, с целебными источниками, экзотичными фруктами курорты.

Дьяков думал об ином:

«За минувшую неделю курсантов поубавилось. Прежде проживавших в Нижнем Поволжье, Калмыкии отправили туда для подрывов мостов, эшелонов, нарушения телефонной и телеграфной связи, сбора разведанных об оборонных предприятиях для их уничтожения с воздуха…»

Мюффкет не прекращал откровения:

— Обещал моей Марте привезти шкурки соболя, куницы для пошива шуб. Надеюсь не позднее зимы попасть за Урал в богатую пушниной Сибирь и отправить посылку…

Дьяков согласно кивнул, размышляя о своем:

«Хотя очень хочется увидеть, каким стал Сталинград, спокойнее и в безопасности оставаться в тыловом Смоленске».

Перспектива оказаться в развалинах недавно красивого города пугала, сделала неразговорчивым. Развязывать язык приходилось на политзанятиях.

14

Очередной урок начался с устрашающей информации об особых отделах Красной Армии, безжалостно расправляющихся с каждым рядовым, командиром, которые оставляли позиции, не выполнили приказ стоять насмерть.

— Сделавший хотя бы один шаг назад для комиссаров, чекистов не только презренный трус, а и изменник Родины. С подобными долго не возятся, с такими разговор короткий — становись к стенке или у выкопанной могилы, захлебывайся семью граммами свинца. Особисты из заградотрядов не задумываясь отправляют на расстрел даже раненых, считая их самострелами, желающими покинуть фронт, спастись от гибели в госпитале. Вурдалак Сталин, чьи руки по локоть в крови, считает вас не только дезертирами, а своими личными врагами, дал указание при аресте не проводить следствий и отправлять на тот свет. У вас нет иного выхода, как, чтобы не попасть в лапы к комиссарам, убивать этих фанатиков, не уяснивших для себя, что их песенка спета. В самые ближайшие дни, даже часы над Сталинградом взовьется флаг со свастикой…

Во рту стало сухо, пришлось осушить стакан воды. Прежде Дьяков считал, что не обладает ораторским талантом, но с курсантами стал красноречив, не лез в карман за словом. Для имеющих лишь начальное образование или окончивших ФЗУ говорил упрощенным языком, подыскивал понятные слова. Дьяков был информирован о многом, но далеко не обо всем. Не знал, что на защиту Сталинграда встали около 40 тысяч бойцов, рабочие батальоны, из Сибири спешит подкрепление, что генерал-полковник Фридрих Паулюс поторопился обрадовать фюрера новой крупной победой, а набранное по указанию имперского министра пропаганды Геббельса в типографиях сообщение о падении большевистского оплота на Волге — не более чем блеф.

Откашлялся в кулак.

— Имеются вопросы?

Хор голосов ответил:

— Никак нет!

Дьяков объявил перерыв. В столовой угостился запеканкой, жареной дыней, вместо эрзац-кофе выпил компот из вишни. Когда перемена закончилась и вернулся в класс, на столе лежала написанная печатными буквами записка.

Разве Германия может победить с командующим ефрейтором?

Дьяков сжал зубы.

«Кто посмел напомнить о полученном Гитлером в прошлой мировой войне звании? Желает уязвить вермахт, которым руководит и не имеющий элементарных военных знаний, опыта? Писало не малограмотное быдло. Может замутить курсантам мозги, и тогда критика всего советского может пойти насмарку».

С трудом сдерживался, чтобы не выплеснуть переполняющий гнев.

«Догадывался, что далеко не все курсанты горят желанием вступить в бой с Красной. Как отыскать держащего камень за пазухой? Если не найду, он сагитирует других в первом бою побросать оружие, с повинной перейти к противнику. Такого Мюффке не простит — за плохую воспитательную работу отправят рядовым на фронт. Верно утверждение, что в семье не без урода, впрочем, школа — не семья. Но кто та ядовитая змея, от которой жди смертельного укуса? Успокаивает, что провокационный вопрос задан в письменном виде, его никто не услышал, значит, могу не отвечать», — думал Дьяков, всматриваясь в сидящих перед ним курсантов.

Желание продолжить занятие пропало. Вызвал обладателя хорошей дикции и громкого голоса, поручил зачитать последнюю сводку с фронтов, информацию об успешной борьбе с партизанами Белоруссии, Украины, создание новых казачьих формирований, удравшем из Москвы Сталине с его правительством, антисоветских выступлениях на Северном Кавказе, в Башкирии, Чувашии, республиках Средней Азии, голоде со случаями людоедства в СССР. А сам, развалясь на стуле, вытянул ноги и стал думать о встрече со Сталинградом:

«Если весь жилой фонд после бомбежки превращен в груду камней, придется город отстраивать заново, для этого потребуется не один год упорного труда. Впрочем, о восстановлении речь не пойдет — Гитлер люто ненавидит все связанное с именем Сталина, пожелает, чтобы город исчез с лица земли, а его название со всех карт».

15

На сборы дали пару часов. Дьяков с чемоданом и ранцем вышел на плац к выстроившимся курсантам. С крыльца, над которым свисал алый стяг со свастикой в круге, Мюффке произнес короткую, напутственную речь. Пожелал успешного пути, высказал надежду, что честной службой каждый отплатит за сохранение ему жизни, доверия оружия. В конце произнес здравицу фюреру, после ответного хора голосов «Зиг хайль!» обрадовал:

— Никому не придется подставлять голову под пули. Станете полицейскими, посредниками между населением Сталинграда и немецкой администрацией, будете следить за соблюдением порядка, выявлять врагов рейха, находить и изымать спрятанное оружие, руководить работой по благоустройству города. Служба в полиции ответственна и почетна.

Мюффке подал знак, музыканты небольшого оркестра заиграли марш, курсанты зашагали к вокзалу, где заселили два вагона. Стоило составу тронуться, обергрупенфюрер пригласил Дьякова в свое купе.

— Если бы в этой стране своевременно изменили принятую во всей Европе ширину железнодорожной колеи, мы ехали бы с комфортом, на мягких сиденьях, с вентилятором.

Будучи в приподнятом настроении, Мюффке похвастался успехами дочери в музыкальном училище, сына в конноспортивной секции. Признался, что в русском языке много непонятных выражений, испытывает трудности в установлении в словах ударений и перешел к политике:

— Большевики после захвата власти совершили ряд непростительных ошибок — запретили другие партии, провели террор, названный чисткой кадров, выслали из страны цвет нации: талантливых ученых, писателей, философов, уничтожили опытных руководителей производств, командующих военными соединениями вплоть до армий. Репрессии коснулись и интеллигенции, в первую очередь творческой. Крестьяне стали крепостными, гнули спины за эфемерные трудодни — при отсутствии паспортов лишились возможности покидать колхозы. Культ Сталина достиг астрономического размера, вождя провозгласили живым Богом. Выборы превратились в формальность, в бюллетенях для голосования стоял один кандидат.

Дьяков внимал, хотя для него рассказанное не было новостью, и думал:

«Поведал бы, что нас ожидает в Сталинграде. Газетам и имперскому радио грош цена, врут без зазрения совести, которую давно потеряли. Приукрашивают события, факты, замалчивают важное, в том числе яростное сопротивление противника, наши потери. Не верю, что Сталинград взяли легко, защитники сдали город без боя, удрали за Волгу, тем самым спасли свои шкуры…»

Позже узнал, что сопротивление не прекратилось, в руках противника остались узкая полоса правого берега, северный и южные районы, большинство сельских, цеха металлургического завода «Красный Октябрь». Во время обороны под ружье встали тысячи рабочих, бои шли не только за каждую улицу, но и за каждый дом. Гитлер на традиционной встрече со старой гвардией в мюнхенской пивной похвастался: «Я хотел взять носящий имя Сталина город на Волге и захватил его с помощью малочисленных штурмовых отрядов, у противника остался лишь небольшой участок».

«Нагло врет или от него скрыли правду», — подумал Дьяков.

Мюффке продолжал откровенничать, и собеседнику приходилось прилагать усилия, чтобы под убаюкивающий перестук колес не задремать — начальник не простил бы этого.

Железнодорожный состав оставлял позади сожженные села, где остались одни печные трубы, поля с неубранными злаками, изрытые гусеницами танков, колесами автомашин дороги. Повсюду были следы войны. О прошедших боях говорили сваленные столбы со спутанными проводами, разбитые семафоры, превращенные в груды камней полустанки, смердящие близ путей тела погибших, последнее заставило Мюффке умолкнуть. Дьяков не замедлил этим воспользоваться, прилег и тотчас уснул.

Проснулся от умолкнувшего, переставшего баюкать стука колес. Занавески на окне не колыхались, прекратилось и поскрипывание неплотно закрытой двери — состав замер на небольшой станции. Решил размять ноги, разжиться у встречающих поезда торговок овощами, фруктами, домашней выпечки пирожками, печеной картошкой, попить молока, но рядом с путями гуляла лишь отощавшая собачонка. Гудок паровоза заставил вернуться в купе. Мюффке не спросил, отчего пришел с пустыми руками, предложил распить присланное из Крыма шампанское.

— Ему, понятно, далеко до созданного во французской провинции Шампань. — Штурмбанфюрер произнес тост за здоровье величайшего полководца Гитлера. Для фюрера захват Сталинграда — лучший подарок.

Дьяков предположил:

— Очередную победу, как и мы, отметит откупориванием бутылки.

Мюффке не согласился:

— Фюрер трезвенник, не берет в рот ни капли алкоголя, презирает любителей крепких напитков. Еще вегетарианец, не употребляет в пищу мясо, рыбу.

Осушили стаканы без удовольствия — крымский напиток был теплым. Мюффке приказал Дьякову проверить, как себя ведут, чем занимаются будущие сотрудники городской полиции. К возмущению Дьякова, в соседнем вагоне шла игра в карты, дым стоял коромыслом — курили буквально все, от многих разило перегаром.

«Мать-перемать! — выругался про себя Дьяков. — Нельзя надолго оставлять без присмотра. Где раздобыли спиртное? Отберу карты, чтобы не проиграли не только деньги, а и казенное обмундирование, оружие. Удачно, что Мюффке не видит свинячье состояние полицаев, иначе взгрел бы за то, что при посадке не удосужился провести обыск, не изъял самогон. Жаль, нельзя примерно наказать — от меня самого пахнет за версту».

Приказал на остановках не покидать вагон, в ответ с верхней полки заметили, что необходимо подышать чистым воздухом.

Дьяков пропустил замечание мимо ушей.

— Машинист может не дать гудок к отправлению и отстанете от состава, что равносильно дезертирству.

— Вопросик имеется. Какого лешего везут в Сталинград, коль после бомбежки в нем ни домов, ни жителей?

— Пострадали не все строения, жителей, правда, поубавилось, но они остались.

— Теперь город станет зваться Гитлербургом или Фюрербергом?

— В отличие от тщеславного Сталин, который из болезненного самолюбия переименовал древний Царицын, присвоил свое имя многим другим городам, поселкам, совхозам, заводам, проспектам, площадям, учебным заведениям, фюрер не позволил дать свое имя даже родному в Австрии городку Бреунау, запретил ставить себе памятники.

— Чего делать в пустом городе, коль жителей осталось раз-два и обчелся?

Вопросы раздражали Дьякова.

— Удрало лишь начальство с семьями. Простым людям Сталин запретил эвакуироваться, обещал, что Сталинград не будет сдан, и подло обманул — сотни тысяч полегли под бомбами, обстрелами. Дел у вас будет выше головы, станете пресекать правонарушения, искать, арестовывать скрывающихся большевиков, совработников, партаппаратчиков. Сидеть сложа руки, поплевывать в потолок не придется.

На новой остановке состав простоял час, пропуская эшелоны с пушками, машинами-вездеходами, танкетками. Немало времени потеряли у взорванного и ремонтирующего моста, из-за расчистки путей от сожженных теплушек, взорванных паровозов.

16

Дьяков не узнавал Сталинград, где три года учился в педагогическом институте, два пробыл в воровской шайке, полгода просидел в Домзаке в ожидании суда. Один из красивейших на Волге город стал сплошными развалинами, редкие, чудом устоявшие дома остались без крыш, стены иссекли осколки, пули. Деревья стояли обугленными, с сожженной листвой. Это было результатом нескольких массированных бомбежек, артиллерийских обстрелов, прохода танковой дивизии. Казалось, город обезлюдел, и не сразу Дьяков приметил возившуюся в груде камней в поисках домашнего скарба женщину.

Прибывшие оставили позади здание вокзала (от него уцелела лишь одна стена), неработающий фонтан с разбитыми скульптурами крокодила и ведущих хоровод пионерами, здание Музея обороны Царицына, дошли до универмага, где остановил патруль в нелепых в жару касках с рожками. Дьяков предъявил предписание о перебазировании выпускников Смоленской школы в Сталинград, узнал адрес комендатуры и привел отряд на угол улиц Ладожской и Чапаева. В здании Дьяков попросил дежурного доложить о себе начальнику и услышал: — Герр генерал занят, ждите!

Из кабинета доносился рассерженный голос, употребляющий крепкие выражения.

«Пусть покричит и успокоиться, не стоит попадать под горящую руку», — решил Дьяков.

Дверь отворилась, в приемную вылетел, как пробка из бутылки, майор. Дьяков вытянулся, взял под козырек, но получивший нагоняй не ответил на приветствие, промчался мимо.

Высокий и худой, как жердь, генерал Линник встретил неприветливо, после представления Дьяковым не предложил ему присесть, демонстративно уткнулся в бумаги на столе, лишь после пары минут поднял голову, бесцветными глазами уставился на вошедшего. — Что задержало? Ожидал вас с вашими людьми вчера.

— Опоздали по независящим от нас обстоятельствам, — доложил Дьяков. — Простаивали из-за ремонта путей, моста, водокачки.

Страдая от жары и духоты, Линник расстегнул на гимнастерке пуговицы, демонстрируя впалую грудь. Дьяков собрался добавить, что в задержке виноваты поиски в Смоленске исправных вагонов, но генерал не позволил открыть рот:

— Должен был прибыть герр Мюффке, отчего не вижу обергруппенфюрера?

— Почувствовал себя плохо, дала о себе знать язва желудка. Ушел в госпиталь. — Опережая новые вопросы, на которые могло не найтись четких ответов, демонстрируя рвение, дал совет: — Считаю, следует переименовать улицы, убрать с них имена опозоривших звания немцев Клары Цеткин, Розы Люксембург, Вильгельма Тельмана, врагов рейха Буденного, Ворошилова, тем более Сталина.

— И кем заменить?

— В богатой истории великой Германии немало великих, достойных поклонения, прославления личностей.

— Например?

— Генрих Гейне, Рихард Вагнер, Бетховен, Шиллер, Гёте, Кант, Hицше, Гегель, фон Гинденбург, Бисмарк и… — Дьяков сделал многозначительную паузу, — и конечно Гитлер.

Взгляд Линника стал заинтересованным.

— Со сменой табличек с разрушенных домов можно не спешить. На повестке иные, требующие немедленного решения дела. Сколько у вас людей?

— Сорок два.

Линник покачал головой.

— Мало. Город довольно большой, растянулся на километры. С таким количеством полицейских невозможно сохранять порядок.

— Каждый из моих полицаев стоит троих.

Комендант налил из графина в стакан воды, залпом выпил, скривился — вода была теплой, остатки вылил себе на грудь.

— Сталинград знаком?

— Так точно, до войны проживал здесь.

— Вашей команде выделен этаж в бывшей школе. Кровати, постельное белье и прочее необходимое для проживания найдете в покинутых жильцами уцелевших домах, в первую очередь в квартирах высокопоставленных советских служащих. Советую поспешить, иначе опередят солдаты, справедливо считающие, что победителям принадлежит все. Подробно о службе узнаете позже, когда смоете с себя дорожную пыль.

— Советуете искупаться в реке?

— Ни в коем случае! Берег нашпигован минами, неразорвавшимися снарядами, отдельные участки еще остаются в руках противника, выбить его дело ближайших дней.

На прощание Линник обрадовал, что полицаев ожидает приятное времяпровождение у русской реки. Благоразумно умолчал, что под контроль оккупационной власти взяты только несколько городских и ближайших к Сталинграду сельских районов, малочисленное население игнорирует регистрацию, не выходит на расчистку завалов, руин, ремонт водопровода, канализации, захоронение трупов, не сдает имеющееся на руках оружие, за последнее время произошли нападения на патрули, со склада похищены ящики консервов, подожжена цистерна с горючим, появились листовки с текстом Советского Информационного бюро, каждую прокламацию завершает призыв: «Смерть фашистским оккупантам!»

17

Устроившись с жильем, наскоро подкрепившись сухим пайком, Дьяков с подчиненными приступили к исполнению своих новых обязанностей. К полицаям присоединились «Бульбаши» из националистического общества «Тарас Бульба», они стали нести охрану пленных в созданных в Гумраке, Городище лагерях. С русскими сослуживцами украинцы вступали в жаркие, чуть не доходящие до драк споры, утверждали, что «москали» угнетали их нацию, не позволяли стать самостийными, отныне с помощью немцев запретят повсеместно говорить на кацапском языке. От украинцев не отставали русские, которые критически отзывались чуть ли не обо всем, что попадало им на глаза.

— Не там немцы вывесили свой стяг, надо на крыше театра, чтобы издалека всем стал виден.

— Куда ни кинешь взгляд, повсюду плакат с солдатом, а текст не по-нашему.

— Кормят сытно, но одними консервами — уже в рот не лезут. Негде нормальной шамовкой брюхо набить — ресторан не про нас, лишь для офицеров.

— За людей не считают, на приветствия не отвечают, словно мы пустое место, понукают как скотину.

Дьяков приказал прекратить болтовню, пригрозил карами. В первый свободный вечер, когда спала жара, прошелся по знакомым местам, одолевал горы битого кирпича, обходил завалы, глубокие воронки, оставшиеся от домов лестничные пролеты. Шагал по осколкам стекол, из-за отсутствия сгоревшего моста спустился в овраг с речушкой Царица. Отыскал чудом уцелевший, пригодный для управления полиции дом. Для своего кабинета выбрал комнату, в чьи окна заглядывали ветви сирени, назначил дежурных, распорядился наладить телефонную связь, раздобыть работающий на бензине движок для выработки электроэнергии. Отправляя на первое патрулирование, проинструктировал:

— Ворон в небе не считать. Глядеть вокруг в оба. У каждого горожанина, за исключением детей, проверять документы. Вызвавших хотя бы малейшее подозрение доставлять сюда, разобраться, что из себя представляет задержанный, по какой причине не эвакуировался, не имел ли на то приказ НКВД, где и кем прежде трудился, не служил ли в армии.

Оставшись в одиночестве, решил быть с подчиненными предельно требовательным, не прощать разгильдяйства, — тем более неисполнения приказов, наказывать за малейшую провинность.

«Следует сделать все возможное, чтобы стать непререкаемым авторитетом не только для полицаев, горожан, но и нового начальства».

К концу дня патруль доставил двоих, не имеющих документов. Приказал из первого выбить признание в сотрудничестве с советской военной разведкой, сборе сведений о расквартированной в городе немецкой армии, уязвимых местах обороны. Лично познакомившись со вторым, представителем нации, которую наряду с цыганами немцы люто ненавидели, не считали за людей, объявили вне закона, после так называемой «Хрустальной ночи»[157] отправляли в специально созданные лагеря, гетто, умерщвляли в газовых камерах, сжигали в печах.

— Пархатый жид? — спросил Дьяков. — Почему на куртке нет положенного лоскутка с шестиконечной звездой иудейского царька Давида? Решил скрыть принадлежность к вонючей нации? Таких, как ты, за версту чую. Живо спускай портки!

— Простите, зачем? — робко спросил приведенный.

— Обрезание подтвердит нацию, чьи представители распяли Христа. Верно поступают немцы, что давят ваш проклятый род, как мерзких насекомых.

Задержанный еле слышно произнес:

— Осмелюсь поправить. Согласно священному писанию, мудрейшей библии, основателя христианства, проповедника царства божьего Иисуса. Христа распяли на Голгофе римляне, приговор утвердил римский наместник Понтий Пилат. Могу снять брюки и убедитесь, что перед вами не еврей. Мать чувашка, отец мордвин, оба, а значит, и я, православные.

Дьякову не понравилась начитанность стоящего перед ним.

— Заткни поддувало! Кем и где работал?

— Услаждал слух ценителям музыки. После окончания консерватории исполнял в кинотеатре перед началом вечерних сеансов мелодии из фильмов, позже служил в симфоническом оркестре.

— На чем играл?

— На самом большом смычковом инструменте — контрабасе, на котором играли непревзойденные виртуозы, в их числе наш соотечественник маэстро Кусавицкий.

— Покажешь свое умение. Если соврал, не сносить головы.

— К сожалению, при отсутствии инструмента продемонстрировать мастерство не удастся. Контрабас погиб от прямого попадания бомбы в мой дом, принял предназначенную мне смерть.

Дьякова удивляла выдержка музыканта:

«Не пугает перспектива быть застреленным или попасть в душегубку, в которой немцы выхлопами газа уничтожают неугодных. Другой на его месте pyxнул бы на колени, бился лбом об пол, слезно молил о пощаде, а этот не теряет человеческого достоинства».

Неожиданно пришла идея организовать оркестр.

«Найду других музыкантов, чтобы радовать победителей. А остальным пленным построю концентрационный лагерь по примеру тех, которые после прихода Гитлера к власти, особенно с началом войны, выросли как грибы после дождя».

Раздумья завершил решением:

— Будет тебе инструмент. Радуйся, что повезло встретить меня, другой бы без лишних разговоров отправил к праотцам.

Настрочил ордер на вселение музыканта в общежитие. Секретарь (в недалеком прошлом «медвежатник», мастер по вскрытию сейфов) напомнил об обеде, обрадовал, что раздобыл куренка, остается его сварить. Дьяков уже предвкушал удовольствие от наваристого бульона, когда на пороге появился незнакомец с закрученными усами, одутловатым лицом, лысая голова походила на бильярдный шар.

— Здравие желаю, ваше благородие! Разрешите представиться: Кравец Фрол Африканыч, подъесаул «Волчьей сотни» 10-го кавалерийского полка Его императорского Величества! Имел честь в прошлой войне служить под командованием их Высокопревосходительств генералов Мамонтова, Шкуро. Повсеместно, не жалея сил, рубал красную сволочь на Дону и здесь на Волге. Опосля затаился, сменил документы. Скрывался почитай целых два десятилетия, что помогло избежать ареста, суда, приговора. Как манну небесную ждал и наконец дождался прихода избавителей от большевистского ига.

Дьякову надоело слушать болтовню.

— Короче! Ближе к делу.

Бывший подъесаул поперхнулся.

— Как законопослушный, верноподданный, верующий спешу сообщить, что без всякого сомнения вас сильно заинтересует. Имею адреса мамаши двух красноармейцев и сотрудника облисполкома, а также местонахождение картин местного музея. За оказанную услугу позвольте открыть комиссионный магазин по скупке у населения ювелирных цацек, продаже их господам немецким, румынским офицерам.

Дьяков хмыкнул:

«Вряд ли немцы станут тратить свои дойчмарки. За понравившиеся им вещи не заплатят ни пфеннига, на правах победителей заберут в качестве трофеев».

Строго приказал:

— Не торгуйся, мы не на базаре! Садись и пиши согласие на сотрудничество с полицией, исполнение всех ее поручений.

— Вербуете в агенты?

— В наше время ничего не дается дешево, тем более бесплатно, за все надо платить. Станешь хорошо служить, получишь разрешение на открытие лавочки.

Бывший подъесаул нацарапал расписку, вывел свою фамилию и, как после непосильной работы, вытер вспотевший лоб.

— Напишешь адреса, фамилии всех известных врагов рейха. Чтобы не засветиться, не выдать сотрудничества, не сметь являться в полицию, найдем иной способ связи, — приказал при прощании Дьяков.

В конце дня произошла еще одна встреча — не спрашивая у секретаря позволения, в кабинет ввалилась грузная, тяжело дышащая дама.

— Вы тут главный?

— Угадали, — подтвердил Дьяков.

— Верится с трудом, слишком молоды.

— Начальников назначают не по возрасту, а за умение руководить.

Дамочка плюхнулась на стул и затараторила как заведенная:

— Не могла усидеть в своих чудом уцелевших стенах — в тело точно впилась сотня иголок. Все два с лишним десятилетия, начиная с вероломного захвата бандой Ленина власти в Петрограде и затем во всей империи, не теряла надежды, что низвергнут бесовскую советскую власть. И дождалась.

Посетительница могла говорить долго, даже бесконечно, пришлось Дьякову перебить:

— С чем явились?

Дама пропустила вопрос мимо ушей.

— Ожидая немцев, лишилась сна, извелась вся. Как увидела первого освободителя расцвела, от неописуемой радости чуть не пустилась в пляс. Мысленно поблагодарила покойную мутер за то, что произвела на свет.

Терпению начальника полиции пришел конец, Дьяков встал, ударил кулаком по крышке стола, это подействовало — дамочка заговорила о цели прихода.

— Требую выделить благоустроенную, непременно трехкомнатную квартиру в центре города, с ванной, балконом, кладовкой, паровым отоплением. Не помешает наличие лифта. Обязательно с телефоном. Осточертело ютиться в коммуналке с пьющими соседями, общей кухней, желаю жить по-человечески.

— А дворец не желаете? — не мог не съехидничать Дьяков. — Позавидуешь вашему аппетиту.

— Я заслужила комфорт.

— Чем?

— Перенесенными мучениями, вынужденным скрыванием своего происхождения, принадлежности к германскому роду баронов, уходящему корнями в Средневековье.

— Фольксдойч?[158] — уточнил Дьяков.

— Точно так, герр начальник. Жила с русской фамилией покойного мужа. А родилась Шлосберг, чем горжусь. Назвали Мартой, но благоразумно сменила имя на Марию.

— Родители живы?

— К сожалению, нет. Первым преставился отец, следом мать, урожденная Шварцкопф. Оба похоронены на лютеранском кладбище под Саратовом, в бывшей Покровской слободе, ставшей столицей «Республики Немцев Поволжья» Энгельсом. Без всякого перехода баронесса спросила: — Когда выпишут ордер на новую в центре города квартиру?

— Обратились не по адресу. Раздача жилплощади не входит в компетенцию полиции, к тому же жилой фонд города сильно сократился.

Шлосберг (по паспорту Федорова) с открытым ртом уставилась на начальника полиции и после затянувшейся паузы потребовала назначить ее главным врачом областной больницы.

— Вы доктор? — спросил Дьяков и получил ответ:

— Младший медперсонал, точнее, санитарка.

Дьяков усмехнулся.

— В скромности вас не обвинить, нахальства, самомнения избыток. Требуйте уж сразу пост главы горздрава.

Претендентка на многокомнатную со всеми удобствами квартиру и должность главврача больничного комплекса подскочила точно ужаленная. Обожгла Дьякова ненавидящим взглядом и прошипела сквозь сжатую вставную челюсть:

— Буду жаловаться генералу Паулюсу!

И пулей вылетела из кабинета.

18

Низкорослый, с непропорционально большой головой полицай переминался на кривоватых ногах, покашливал, не знал, куда деть руки, глаза бегали по сторонам. Дьяков не вспомнил фамилию стоящего перед ним, про себя назвал «Лопоухим».

— Что надо?

Полицай невнятно, точно рот был забит едой, произнес:

— Стало быть…

— Рождай быстрее! — потребовал Дьяков.

От окрика Лопоухий вздрогнул, окончательно потерял дар речи, положил на край стола пару сережек, цепочку с кулоном, браслет с бирюзовыми камешками, пачку сторублевых ассигнаций.

— Что это?

Лопоухий набрал полную грудь воздуха, выдохнул:

— Посчитал долгом, обязанностью!

Дьяков перебрал ювелирные изделия.

«Не стоит спрашивать, где взял, ясно, что прикарманил при обыске. Наиболее ценное наверняка утаил. Если как следует потрясти, на свет явятся золотые монеты дореволюционной чеканки, еще кой-чего. Опасался, что за не включение в протокол изъятия взгрею, и решил сдать мелочь. Деньгам грош цена — у нас они не в ходу, другое дело золотишко, оно всегда и везде в цене. — Смахнул принесенное в ящик стола. — Видно, ограбил не одну квартиру, забрал то, что горожане берегли на черный день. Ругать не стану — испокон веку победители набивали себе карманы».

«Лопоухий» вновь стал топтаться, и Дьяков спросил:

— Есть еще что доложить?

— Ага, то есть точно так. Как прикажете поступать? Снова приносить, что найду?

— Приноси, за исключением денег.

— Только вещички?

— Ерунду оставляй себе.

— Чашки-тарелки с гербами на донышках — ерунда?

— Дорогой антиквариат после бомбежек превратился в черепки. — По недоуменному выражению на лице полицая Дьяков понял, что слово «антиквариат» тот услышал впервые. — Ищи цацки, какие дамочки на себя навешивали, понятно, не из самоварного золота.

— Слушаюсь.

— Свободен.

«Лопоухий» помялся.

— Это самое… Возле сберкассы, вернее, что от нее осталось, лежит целехоньким железный ящик размером со шкаф.

Дьяков напрягся. Лопоухий это заметил, продолжил:

— Сильно тяжелый — с места не сдвинуть. Попытался открыть, но понял, что самому не справиться.

— Где сейф?

— Чего?

— Шкаф где?

— Близохенько, почитай рядом. Чтобы никто не унес, закидал сором.

Дьяков подошел к полицаю и, четко выговаривая каждое слово, чтобы они врезались в голову подчиненного, произнес:

— О шкафе молчок, никому ни слова. Держать язык за зубами, рот на замке. Как стемнеет, отведешь к находке.

— К чему ждать ночи? Идемте сейчас.

— Днем вокруг любопытные глаза.

С трудом ждал наступления сумерек. Не в силах усидеть, мерил кабинет шагами, стоило смежить веки, словно наяву видел искрящуюся россыпь драгоценных камней, колец, золотых часов, брошей. Знал, что в банках (быть может, и в сберкассах) хранятся не только деньги, а и украшения из драгметалла для их продажи в магазинах Ювелирторга.

Стоило Сталинграду погрузиться в темноту, «Лопоухий» повел Дьякова и прежде неоднократно судимого секретаря управления полиции (утверждающего, что для него вскрыть любой сейф равносильно открытию консервной банки) к развалинам. По пути «медвежатник» похвастался, как обчистил в Москве торговое представительство Мексики:

— На дворе тогда тоже была ночь. На посту у особняка позевывал мильтон. Стукнул его по темечку и беспрепятственно проник в здание. За считаные минуты набил карманы валютой разных стран, и был таков — ищи ветра в поле. Для меня брать сейфы раз плюнуть.

— Много награбастал, богатым был улов? — поинтересовался «Лопоухий».

Специалист по вскрытию сейфов ушел от ответа, не признался, что не воспользовался похищенным, не потратил ни цента, франка, лиры, марки, так как был арестован, пришлось тянуть новый срок. В очередном на пути завале Дьяков наступил на доску с торчащими гвоздями и чуть не пропорол себе ногу. Трехэтажно (чему научился в тюрьме и исправительной колонии) выругался.

— Тут, — наконец обрадовал «Лопоухий» и вместе со специалистом по вскрытию сейфов принялся разгребать битый кирпич. Дьяков молча наблюдал, как пыхтят двое. Вперед шагнул, лишь когда под ботинками полицаев раздался глухой звон. Включил фонарик, присел на корточки, коснулся дрогнувшей рукой стенки несгораемого шкафа с эмблемой завода-изготовителя, медной ручкой на дверце.

— Показывай, на что способен, — потребовал начальник полиции.

«Медвежатник» приступил к знакомому ему делу, Дьяков с нетерпением ожидал, когда откроется чугунный шкаф весом чуть ли не в тонну, и не скрыл радости, когда услышал:

— Принимайте работенку.

Дверца неслышно отворилась, Дьяков нащупал на полке пачку лощеной бумаги. «Неужели одни обесцененные советские деньги?»

Луч фонарика осветил облигации, на которые подписывались все трудящиеся, билеты лотереи Осовиахима, марки профсоюзных взносов Дьяков не поверил в крах своей надежды разбогатеть, чуть ли не с головой влез в сейф и вытащил пудреницу, тюбик помады…

19

Из рапорта коменданту Сталинграда генералу Линнику (перевод с немецкого)

…Так же считаю необходимым доложить, что с 23 октября по 3 ноября сего 1942 г. городская полиция успешно осуществила ряд важнейших операций по сохранению надлежащего порядка, пресечению преступлений, как похищений военного имущества, краж личной собственности, антигерманских выступлений лиц местного населения.

За минувший период: оштрафовано 43 горожанина, арестовано сроком до 2 суток за нарушения комендантского часа, застрелено за попытки избежать задержание — 14, в тюрьму отправлены скрывающиеся бывшие военнослужащие армии противника — 9 человек, изъято у населения 47 единиц стрелкового оружия, ящик гранат, пулемет системы Дегтярева.

Под наблюдением полиции ежедневно без выходных проходит планомерная расчистка улиц, дорог, к работе привлечено все трудоспособное население с 14 по 60 лет. Рабочей силы не хватает, прошу выделить пленных числом. 50.

Минерами обнаружено несколько неизвестных ранее минных полей, о чем сообщено.

Пресечены попытки румынских солдат вынести из армейских складов для продажи обмундирование.

Согласно гляйхшалунгу[159] изъяты и уничтожены все приносящие вред советские книги, в первую очередь сочинения Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, членов ЦК Политбюро, «История ВКП(б)», произведения Горького, писателей-евреев Эренбурга, Багрицкого, Маршака, Кассиля, Барто, Каверина, Светлова, др. жидов.

В городскую полицию приняты прежде служившие в белых армиях и кого большевиками подвергали репрессиям, арестовывали, ссылали, пострадавшие от коллективизации, расказачивания, у кого реквизировали земельные наделы, домашний скот, жилье, насильственно сгоняли в колхозы.

Считаю необходимым:

1. Начать выпуск на русском языке газеты, где разъяснялась бы политика великой Германии на занятых ею территориях, публиковались постановления местной власти, подвергалось критики все советское.

2. В связи с неисправностью водопровода организовать снабжение военнослужащих лечебной водой из ближайшего к городу источника, горожане продолжат пользоваться водой из Волги.

Прошу содействовать в прикреплении командного состава полиции к офицерской столовой.

Хайль Гитлер!

Нач. полиции Дьяков

20

— Переодевайтесь в парадную форму, будете представлены командующему, — приказал Мюффке.

Дьяков заметил, что в кителе жарким летом станет выглядеть нелепо, даже смешно, но Мюффке напомнил о гимнастерке.

— В ней с расстегнутым воротником, закатанными рукавами сейчас ходит вся 6-я армия.

В автомашине Дьяков уселся позади Мюффке, занявшего место рядом с водителем. Крышу машины заменял брезент камуфляжной расцветки, окна — в их числе лобовое, были сняты, отчего водителя и пассажиров продувал ветерок.

По обеим сторонам дороги тянулись развалины — уцелевшие дома были без крыш, со слепыми глазницами вместо окон. То и дело встречались поваленные столбы с сеткой спутанных проводов, сгоревшие ларьки, черные от копоти тополя с иссеченными осколками, пулями стволами. На полях недавних сражений стояли задравшие к небу или бессильно опустившие в землю стволы пушек, искореженные, с сорванными гусеницами танки, в окопах, траншеях лежали тела убитых.

«При пекле начнут смердить, — подумал Дьяков и похвалил себя за организацию силами горожан очистку Сталинграда от трупов, сброс их в балки. — Стал бы чесаться, и эпидемия косила немцев, чего мне не простили бы».

Миновав пригород, машина выкатила на изрытый гусеницами танков грейдер. Мюффке сообщил, что командование армии базировалось в поселке Песковатка, затем переехало в станицу Голубинскую, наконец на станцию Гумрак.

Езда укачивала, клонила ко сну, но на короткое время вздремнуть не позволяли роившиеся в голове размышления:

«Мюффке держит меня на коротком поводке, контролирует чуть ли не каждый шаг. Лишил самостоятельности, возможности проявлять инициативу… Отчего штаб армии не в Сталинграде? Опасаются контрудара противника, желающего даже ценой больших с его стороны потерь вернуть себе дорогой для Сталина город?.. После представления командующему обрадую его, что моя полиция пополнилась казаками не только из среды эмигрантов, но и местных. Надо быть готовым к получению нагоняя, нахлобучки за совершенные ошибки, понижению в звании, даже снятию с поста…»

Испепеляющее солнце коснулось гряды холмов, когда прибыли на станцию к сооруженным бункерам, блиндажам с ходами сообщений. Мюффке продемонстрировал свою осведомленность:

— Строительство командного пункта дело рук 71-й дивизии, сыскавшей заслуженную славу за бескровное взятие во Франции фортов Вердена. Все здесь построенное получило название «Гортманштад», по фамилии командира дивизии. — Не оборачиваясь к шагающему следом Дьякову, перешел на командирский тон: — Не проговоритесь об увиденном по пути сюда плачевном состоянии города, иначе испортите Паулюсу радужное настроение после победного взятия его армией Сталинграда.

Дьяков не вникал в услышанное, задавал себе вопросы и на многие не находил ответов:

«Продолжают ли после моего отъезда очищать город от трупов, чинить водопроводную систему, канализацию, ремонтировать электросеть? Или пользуются отсутствием начальника, поплевывают в потолок, сидят сложа руки? Какие нужно принять меры, чтобы исправно выходили на работу, честно выполняли ее?»

Мюффке продолжал:

— Вчера с большим опозданием прибыл эшелон с подкреплением, но положиться на него нельзя. Венгры, румыны, мадьяры, испанцы, сербы патологически трусливы, для них главное — вкусно и сытно поесть, выпить, набить карманы трофеями.

Дьяков согласно кивнул и вспомнил приехавших из Львова (которому вернули прежнее имя Лемберг) украинцев.

«Люто ненавидят все русское, нас презрительно называют кацапами. Считают, будто по вине России на Украине произошел страшный мор. Будет неимоверно трудно добиться от самостийных соблюдения дисциплины, выполнения приказов».

У шлагбаума предъявили документы, оставили машину, нырнули под сетку, скрывающую от советских самолетов командный пункт 6-й армии. У одного из бункеров Мюффке окликнул полковник Адам:

— Рад видеть в полном здравии!

Бывшие однокурсники военного училища обнялись.

— После нашего расставания весной произошло много событий, — стал вспоминать Мюффке, — среди них не только молниеносное продвижение вермахта на восток, штурм Москвы, взятие Сталинграда, но и твое назначение адъютантом командующего.

— Быть помощником генерал-полковника, так сказать, его правой рукой не только почетно, но и налагает большую ответственность, — заметил Адам.

— Догадываюсь, что кроме выполнения своих прямых обязанностей выполняешь и сугубо личные поручения начальника, в курсе всего, что происходит за пределами штаба, вплоть до чем кормят солдат. Как давно при Паулюсе?

— Приказом отдела кадров ОКВ[160] переведен к нему первого марта из группы армий «Юг».

— Отчего скоропостижно скончался ее командующий? В пятьдесят три года фон Рейхенау был здоров, бодр, жизнерадостен.

— Случился инфаркт. Последнее время генерал-фельдмаршала преследовали фатальные неудачи, они продолжились и после кончины — самолет с усопшим при посадке врезался в ангар.

В беседе приятелей для Дьякова было много непонятного.

«Мало времени в школе, затем в институте уделял немецкому языку, надо больше практиковаться в устной речи. Трещат как заведенные, не знал, что Мюффке болтлив».

Решил не мешать начальнику и Адаму, стал отступать, но Мюффке остановил, представил товарищу:

— Мой весьма способный ученик. Верен национал-социализму. Прекрасно показал себя на службе.

Адам остался невозмутимым, даже безразличным.

— Отлично знаком с местными условиями, — продолжал Мюффке, — ему легче, нежели немцу, общаться с населением. Благодаря ему соблюден надлежащий в городе порядок.

— Вынужден разочаровать, — остановил Адам, — аудиенция отменяется. У командующего нет ни единой свободной минуты. Чуть ли не сутки напролет проводит совещания, связывается с дивизиями, диктует радиодонесения в Берлин, отдает различные команды, выезжает на передовую, посещает в полевых госпиталях раненых.

Разговор прервал вышедший из бункера покурить Паулюс, полковник с обергруппенфюрером СС поспешили к нему, забыв про Дьякова, который с интересом стал разглядывать командующего.

«Высок, сухопар. Худоба не болезненная, полученная в наследство от родителей. Сутулится, точно на плечи легла тяжелая ответственность. Взгляд острый. Ни единой на груди награды, нашивки. Гладко выбрит. За глаза зовут Кункаторотм — медлителем. Пошел 51-й год. Опытный штабист, один из разработчиков оперативного плана нападения на Союз «Барбаросса». По слухам решителен, смел, щепетилен — мог, но не пристроил сына на безопасную службу в тылу, взял с собой на Волгу…»

О командующем Дьяков знал довольно много, но далеко не все. Не подозревал, что вскоре Паулюс осчастливит его беседой.

21

Ничуть не расстроило возвращение в город ни с чем, наоборот, был рад, что беседа с Паулюсом не состоялась.

«В целях личной безопасности лучше держаться подальше от обладающих властью, высоким званием, чтобы при их плохом настроении не попасть под горячую руку. Представление Паулюсу могло мне выйти боком — не сумел бы ответить на какой-нибудь его вопрос, и посчитал неспособным, недостойным руководить городской полицией».

В управлении получил подброшенную записку: неизвестный доброжелатель сообщал адрес, где прятались неуспевшие покинуть Сталинград военнослужащие Красной Армии.

Сидят, как сурки, в подвале, наружу даже носа не высовывают.

Знают, что ваши полицейские их мигом заграбастуют за то, что смели стрелять в освободителей от большевистской каторги. Пусть теперь ответят за службу в бесовской армии, которая замелькала пятками. Для них жаль тратить пули — они пригодятся в боях при взятии Москвы, для них сойдет на шею пеньковая намыленная веревка…

Подписи не было. В расклеенных по городу извещениях было сказано, что за помощь оккупационной власти выплачивается вознаграждение, выдаются дефицитные продукты. Видимо, аноним не расписался по привычке, как делал прежде, когда отправлял в партийные, советские, правоохранительные, чекистские органы доносы на соседей, сослуживцев. Дьяков приказал свободным от патрулирования полицейским прекратить резаться в карты, следовать за ним.

По указанному адресу отыскал строение, в крыше которого зиял пролом от прямого попадания бомбы.

— Ни единой живой души. Все жильцы погибли или эвакуировались, — предположил старший в патруле, но Дьяков не поверил. Заприметил вход в подвал, но лишь сделал несколько шагов к уходящей вниз шаткой лесенке, как выстрелы заставили распластаться на земле, стреляли, к счастью, не прицельно, иначе городская полиция лишилась своего начальника.

— Выходи! Бросай оружие! — крикнул самый горластый полицейский, в ответ из подвала вылезли две смертельно напуганные женщины.

— Они не послушаются!

— Не выйдут, своими ушами слышала, как порешили в плен не идти, лучше смертышку принять.

— Сколько их? — перебил Дьяков.

— Трое солдатиков и с ними ихний командир, — поспешила ответить женщина, другая добавила:

— Сильно изранены, кто в ноги, кто в грудь и голову.

— Отчего не проинформировали полицию, кто у вас прячется?

Женщины виновато потупились.

— Который уж день боимся высунуть на улицу нос.

— Не взыщите, поимейте сострадание.

У Дьякова не было времени выслушивать оправдания, и он повторил приказ выходить, обещал сохранить жизни.

Из подвала раздался глухой голос:

— Русские фашистам не сдаются!

— Мы тоже русские, — успокоил Дьяков, в ответ услышал:

— Холуй ты, немецкий прихвостень, утерял право считаться русским!

Дьяков обещал оказать раненым необходимую медицинскую помощь и был перебит:

— Лучше погибнуть, нежели пойти в плен!

«Имею дело с фанатиками, — понял начальник полиции. — Брать измором, ожидать, когда в подвале кончится еда, вода, выйдут с поднятыми руками? Сколько придется ждать — сутки, двое? Жаль, не придется отличиться перед начальством и сдать живыми лично мной захваченных».

Обернулся к утопившим лицо в землю полицейским.

— У кого есть граната?

— Я завсегда при себе держу, — старший в патруле отдал противопехотную «лимонку», Дьяков бросил ее в подвал. После взрыва некоторое время продолжал лежать и встал, лишь когда из подвала не раздавался даже стон.

22

С сознанием выполненного долга, радуясь, что в управлении всем стало известно, как начальник проявил находчивость, смелость, Дьяков оседлал в кабинете стул и принялся сочинять рапорт Линнику об уничтожении проникшего в город подразделения противника. Приказал доставить написанное в комендатуру и вспомнил о женщинах, посмевших прятать у себя красноармейцев.

Первой вызвал на допрос молодую. В ожидании просмотрел поступившие из Берлина номера газеты «Доброволец», которую редактировал ставший начальником организационно-пропагандистского отдела «Русской национальной армии» (РНА) Жиленков. На первой странице рядом с портретом атамана Краснова крупным шрифтом были напечатаны главные цели, задачи КОНРа:

а) свержение сталинской тирании, освобождение народов России от большевистского ига, возвращение порабощенным отнятых у них гражданских прав;

б) заключение почетного договора о содружестве с Германией;

в) создание в стране новой свободной государственности без большевик-эксплуататоров.

Автор «Манифеста» щедро обещал соотечественникам (называл их братьями, сестрами, используя обращение Сталина в его выступлении по радио 3 июля 1941 года) ликвидировать принудительный труд, создать каждому материальное благополучие, обеспечить культурный уровень жизни, безвозмездную передачу земли в частную собственность, уничтожение прежних долговых обязательств, ликвидацию колхозов и совхозов, предоставление творческой интеллигенции возможность свободно творить, бесплатное образование, медицинскую помощь, свободу религии, совести, собраний, печати, освобождение из заключения политических узников.

Дьяков отложил газету.

«Словесная трескотня. Легко наобещать с три короба, куда сложнее выполнить обещанное».

Размышления прервал дежурный:

— Привел.

— Введи, — приказал Дьяков.

Доставленная была настолько напугана, что не могла переступить порог, ноги точно приросли к полу, пришлось дежурному подтолкнуть. Дьяков не спешил начинать допрос, разглядывал молодую женщину с крутыми бедрами, высокой грудью, косой под платком, здоровым румянцем на щеках, игривой ямочкой, чуть прикрывающей колени ситцевой юбке на стройных ногах.

«Кровь с молоком. На лице ни капли косметики. Брови словно две сложившие крылья ласточки. Дрожит как банный лист. Не знает, куда деть привычные к работе руки. Из глубинки, как говорится, от сохи».

Решил проверить свою наблюдательность.

— Казачка?

Молодая женщина кивнула, с трудом выговорила:

— Древнее нашего рода в хуторе не сыскать. Блюдем законы, обычаи предков.

— Родом с Дона?

— Из-под Калача.

— Как попала в Сталинград?

— Мобилизовали рыть траншеи, потом направили на фабрику шить для солдат гимнастерки. Как стали бомбить, хотела вернуться домой, но не имела пропуска…

— Муж в армии? Добровольно пошел служить или по повестке? В каком звании? За близкое родство с врагом рейха тебя положено арестовать.

— Нет мужа, — тихо произнесла казачка. — Была замужней, стала вдовой. Сложил мой Ваня головушку на проклятущей войне. В похоронке не сказано, где погиб, предан земле.

— Дети имеются?

— Не успели завести.

Дьяков задержал взгляд на вырезе в кофточке казачки.

— Хочешь за провинности не быть арестованной, остаться на свободе?

Казачка вновь кивнула.

— Но это надо заслужить, сама понимаешь, как…

Казачка напряглась, до синевы крепко сжала губы.

Дьяков запер дверь. Подумал, что кабинет не самое удобное место для любовных утех, но не вести же молодуху в общежитие. Подошел к съежившейся женщине.

— Сама разденешься или помочь?

23

Дьяков не мог поверить собственным глазам, настолько удивительным было увиденное. Казалось, спит, стоит проснуться, и все пропадет растает, как дым. Смотрел на полотна и не мог отвести от них взгляда.

— Да это вторая Третьяковская галерея!

Принесший произведения живописи скромно потупил взор.

— Местная картинная галерея была довольно богатой, имелись картины, скульптуры многих известных мастеров как России, так и мира. Экспонатам могли позавидовать Эрмитаж, даже Лувр. Спасти удалось далеко не все, большинство погибло.

— Тут и старые полотна, — заметил Дьяков. — Им сотня лет.

— Больше, некоторые созданы в XVII веке.

— Вы настоящий герой, — похвалил Дьяков. — За спасение шедевров достойны премии, даже ордена.

— Не мог допустить, чтобы безвозвратно потерялись пейзажи, портреты Репина, Сурикова, Айвазовского, Мане, рисунки Леонардо да Винчи.

— Вы искусствовед?

— Нет, заведовал хозяйственной частью.

— Завхоз? — уточнил Дьяков.

Собеседник обиделся:

— В штатном расписании значился заместителем директора.

— Не боялись сгореть, спасая картины?

— Огня не было. Обвалились крыша и две стены, залы засыпали осколки стекол.

— Кто помог вынести?

— Никто. Сотрудников в начале бомбежки как ветром сдуло, спрятались в бомбоубежище.

Дьяков поднял одно полотно, прочел в нижнем правом углу подпись «Вяч Шишков», другая картина хранила имя Васнецова.

«Сколько все это может стоить? Понятно, не в рублях. Коллекционеры с тугими кошельками не пожалеют денег, выложат за подобные сокровища миллионы».

В виде премии выписал завхозу консервы, пакеты сухого молока, яичного порошка, брикеты горохового супа, предложил служить в полиции интендантом. Не откладывая, в тот же день отнес картины в комендатуру, которая поселилась в чудом сохранившемся Доме Советов на площади имени 8-го Марта. Линник воспринял находку спокойно, даже безразлично. Приказал передать уполномоченному по сбору трофеев для отправки в Берлин.

— В столице специалисты определят, что ценное и достойно быть выставлено в музеях фатерланда, а что не стоит ни гроша. Между прочим, в искусстве прекрасно разбирается Герман Геринг, в замке Корин-хал у рейхсминистра чуть ли не все стены увешаны доставленными из оккупированных стран картинами, старинным оружием. Считает себя профессиональным коллекционером, подобная любовь к искусству мне не понятна.

«Типичный солдафон. Профан в искусстве, — оценил коменданта Дьяков. — Ничего не смыслит в живописи, для него имена великих художников, скульпторов — пустой звук».

В отличие от генерала, Мюффке не скрыл охватившую его радость от преподношенного рисунка Леонардо да Винчи. Вцепился в застекленный шедевр, точно его могли отнять, долго всматривался в чуть выцветшие на листе линии.

«Угодил, — обрадовался Дьяков, скрыв от начальника, что не удержался от соблазна, оставил себе небольшого формата картину Пикассо, которого воевавший в республиканской армии Испании однокурсник назвал гением. — А я после продажи Пикассо, безбедно проживу до конца жизни».

24

Дьяков не узнавал Мюффке. Всегда сдержанный в проявлении чувств, эмоций, флегматичный, больше слушающий собеседника, нежели говоривший, оберштурмбанфюрер с багровым лицом, сжатыми кулаками наступал на начальника полиции.

— Вас мало разжаловать в рядовые, отправить на передовую! Следует сдать в СД, где знают, как поступать с провинившимся! По вашей милости вынужден выслушивать в свой адрес нарекания от командующего! Где были, куда смотрели, когда ясным днем враги безнаказанно совершали теракты — сыпали песок в цистерны с бензином, соляркой, поджигали транспорт, похищали оружие? Что ожидать завтра: взрыв штаба, покушения на Паулюса?

Дьяков стоял не шелохнувшись, вытянув руки по швам, «ел» глазами начальника.

«Ни в коем случае не перечить, не защищаться, иначе он окончательно выйдет из себя. Буду безропотным, набравшим в рот воды. Когда вволю накричится и остынет, осторожно напомню, что в функции полиции не входит охрана складов военной техники, у нее иные обязанности».

Выплеснув накипевшее, Мюффке залпом осушил стакан воды и скривился — вода была теплой.

«Следует покаяться, — решил Дьяков. — Начальство любит кающихся грешников, но язык не поворачивается признать несправедливые обвинения».

— Что намерены предпринять для исправления ошибок, тем самым избавить меня от выслушивания новых нареканий командующего?

Дьяков доложил, что гараж, склады горючего, прочие военные объекты отныне будут взяты под усиленную охрану, увеличится число патрулей, особенно в ночное время, пройдет облава на непрошедших регистрацию, ужесточатся меры к нарушителям порядка, комендантского часа.

Мюффке одобрил, сообщил, что вскоре в Германию для работы на фабриках, заводах, ремонта пострадавших на фронтах танков, орудий, сбора на полях урожая отправится первый эшелон сталинградцев.

— В фатерлянд поедут исключительно здоровые, молодые, а имеющие редкую группу крови станут донорами для наших раненых.

Дьяков заметил, что отъезд рабочей силы будет сопряжен с трудностями — вряд ли найдется хотя бы один, пожелавший добровольно покинуть родину, стать подневольным рабом.

— Приказ трудно выполнить, — согласился Мюффке. — Чтобы не ловить уклоняющихся от поездки, силой не загонять в вагоны, объявим, что трудиться предстоит на Украине. 3аймитесь безотлагательно составлением списка отправляемых, раздачи им повесток. Следом, после тщательного, всестороннего медицинского обследования, в Германию уедут сироты из приюта, которых не успели эвакуировать, а также дети погибших родителей. Полностью здоровых, без отклонений в психике, имеющих нордическую внешность — желательно голубоглазых блондинов, усыновят, удочерят бездетные семьи.

Железнодорожный состав с гастарбайтерами ушел на Запад в середине октября. Уезжающих провожали родственники, на перроне играл духовой оркестр. Раздавались пожелания счастливого пути, просьбы написать о прибытии и, главное, присылать посылки, часть заработанных денег.

Дьяков смотрел на молодые лица в окнах вагонов.

«Ни отъезжающие, ни провожающие не догадываются, что прощаются если не навсегда, то надолго — рабочие руки рейху нужны не на месяц, не на год. Не имеющие профессии станут рыть котлованы, замешивать бетон, пасти скот, не разгибать спину на полях. Способных к обучению ожидают сборки мин, торпед, оружия. Работа предстоит многочасовая, до седьмого пота, сваливающая от усталости с ног. Самые красивые девушки станут обслуживать в борделях приезжающих в отпуск солдат»

Следом в Германию увезли сотню малышей. Сопровождать поручили учительнице немецкого языка, которой вменялась обязанность обучать будущих юных граждан Третьего рейха разговорной речью чужого для них языка.

25

Полицейский передал начальнику «Почетную грамоту за стахановскую работу, досрочное выполнение планов пятилетки». — А где сам передовик производства? — спросил Дьяков и услышал: — Тут, упирался, не желал идти, пришлось применить силу.

Недавний бригадир плавильщиков металлургического комбината «Красный Октябрь» был немолод — время посеребрило виски, сделало редкими волосы, лицо избороздили глубокие морщины.

— Сколько лет гнул спину на большевиков? — задал первый вопрос Дьяков. — Как работалось за гроши во имя сказки о социализме? — Трудился для своего народа, — поправил сталевар.

— И в результате каторжного труда заработал лишь грамоту, которой можно подтереться в сортире. Как давно ютишься с семьей в халупе?

— Не в халупе, а в трехкомнатной квартире с балконом, еще завод выделил за городом десять соток, где выращивал овощи, картошку.

— И это помогло не умереть от голода? Как при нищенской зарплате семья сводила концы с концами? — Деньгами не обижали, выдавали и премии за скоростные плавки. — Изрядно попортил себе легкие у мартен и домны?

— На здоровье не жалуюсь, ежегодно проходил процедуры в профилактории, получал путевки в санаторий. — При обороне города состоял в рабочем ополчении?

— Все наши в него записались.

— Скольких убил?

— Не считал.

— Почему не выполнил приказ Сталина стоять насмерть, не сметь сдавать город?

— Мало нас было, не имели военного опыта.

— Почему вместе с другими не удрал за Волгу?

— Не желал покидать родной Сталинград.

— Коммунист?

Металлург не замедлил с ответом:

— Нельзя мне в партии — крещеный, верующий, исправно отмечаю все православные праздники. Еще имею слабость — прикладываюсь к рюмке.

— За участие в рабочем ополчении следует немедленно отправить под расстрел, но… — Начальник полиции сделал многозначительную паузу: — Но помогу сохранить жизнь, за это вернешься к привычному делу, станешь снова варить высокосортную сталь.

— Так ведь не работает «Красный», бои в цехах шли, домна потухла, мартена взорвана.

— Трудиться станешь в Германии, где крайне необходимы подобные тебе специалисты высокой квалификацией. Будешь ни в чем не нуждаться, получать высокую, не чета прежней, зарплату, сытно питаться, поселишься в благоустроенной квартире.

Дьяков перечислял блага, ждал ответа, но стоящий перед столом хранил молчание, сверлил взглядом пол.

«Молчание — знак согласия», — порадовался Дьяков.

Металлург поднял голову.

— В предатели зовешь? Напрасно запел соловьем! Плевал я на большой заработок, жратву, жилье! Не дождешься, чтоб работал на твоих поганых фашистов!

Дьяков понял, что имеет дело с распропагандированным большевиками патриотом Советского Союза.

— Что ж, сам ускорил свой конец, — сквозь крепко сжатые зубы процедил Дьяков. — Не буду тратить на тебя пулю, она пригодится в бою. Закопаем живьем и распустим слух, будто укатил в Силезию варить крупповскую сталь, помогать немцам приближать победу. Жена с товарищам тебе этого не простят, проклянут, как в свое время был проклят Иуда. Еще…

Договорить не успел — мозолистые руки бригадира плавильщиков сжали горло. Стало трудно дышать. Все вокруг поплыло, помутнело, потеряло резкость. Сквозь застилающую глаза пелену увидел в дверях полицейского. Собрал последние силы, с хрипом выдавил:

— Стреляй!

Выстрела не услышал. Пальцы на шее ослабли. Сбросил с себя обмякшее тело металлурга. Встал, шатаясь, на ставшие ватными ноги.

«Не поспей помощь, дал бы дуба… Спасителя щедро отблагодарю — молод, выглядит неоперившимся птенцом…»

Когда отдышался, окончательно пришел в себя, спросил:

— Сколько стукнуло лет?

— Восемнадцать, — был ответ.

— В полицию поступил прямо со школьной скамьи?

— Так точно. После окончания юнкерского училища имени Великого князя Михаила Михайловича.

Дьяков не скрыл удивления.

— Кто такой?

— Внук императора Николая Первого, муж внучки Пушкина графини Меренберг де Торби. Перед отъездом сюда успел положить цветы на его могилу на кладбище в Ривьере.

— Каким ветром занесло во Францию?

— Родители эмигранты. Отец штабс-капитан Добровольческой армии, между прочим, в девятнадцатом служил в Царицыне.

— Граф, князь?

— Почетный дворянин. Преклонный возраст, болезни не позволили папá принять участие в освобождении России, благословил меня сделать это за него.

— Участвовал в сражениях?

— Пока не привелось.

— Стрелял только на полигоне и в тире?

— По живой цели сейчас впервые.

Юноша все больше нравился Дьякову.

— Пойдешь ко мне адъютантом?

Молодой полицейский помялся.

— Благодарю за лестное предложение, но желаю отомстить в бою поработившим родину, вынудившим родителей покинуть родные места, жить под чужими небесами. Надеюсь перейти в комплектуемые атаманом Красновым армии.

«Ни разу еще не брился, — отметил Дьяков. — На губах не высохло молоко матери, не вкусил все прелести жизни. Жаль, если погибнет в свои молодые годы. Таким, горячо любящим Отчизну, ненавидящим большевиков предстоит заново строить Россию под протекторатом Германии. Необстрелянный, не нюхавший пороха, а не растерялся. Другого на его месте после первого в жизни убийства вывернуло бы наизнанку, а он спокоен, словно это для него плевое, привычное дело».

26

Мюффке успокоил:

— Задание простое. Под вашим контролем свободные от патрулирования должны приступить к сбору у населения теплых вещей. Армии вскоре станут необходимы меховые тулупы, валенки, шерстяные носки, шапки-ушанки, все это поможет пережить вторую в России зиму с морозами, метелями, снегопадами, не отморозить конечности, не получить воспаление легких и остаться в строю.

«Шестая остается зимовать в Сталинграде, — понял Дьяков. — Планы изменились, наступление отменяется, точнее, откладывается».

Мюффке продолжал:

— У жителей возникнет справедливый вопрос: «Зачем нужна теплая одежда?». Ваши люди ответят, что собранное отправят на Север. Пусть советская разведка доложит в Кремль, что верховное командование Германии готовит наступление на Мурманск, планирует взятие Кольского района, Архангельска, Вологды и перебросит туда остатки своих войск.

— Дезинформируем противника? — уточнил Дьяков.

Мюффке похвалил.

— Приятно иметь дело с сообразительным собеседником.

Дьякову стало ясно, что мечты по пути к Москве прогуляться по Саратову, Куйбышеву, Ярославлю рухнули.

«Посмел назвать задание легким, будто выполнить его раз плюнуть. Но как и, главное, где отыскать теплую одежду, если на пожарах под развалинами вместе с хозяевами домашней утвари, скарба погибли и носильные вещи, а оставшиеся в живых жители тщательно прячут зимнюю одежду?»

Позже узнал, что на складах в Миллерово, Тормосино, Песковатки скопилось много утепленных шинелей, гетр, подшлемников, перчаток. Доставить это по воздуху (вместе с боеприпасами, продуктами питания) в оказавшийся в плотном кольце окружения Сталинград не позволяли советская авиация, обстрел из зенитных орудий. Большинство транспортных самолетов не долетали до места назначения, были сбиты, или сбрасываемые тюки попадали в руки противника.

По приказу Дьякова полицейские обошли уцелевшие дома, землянки с требованием сдать зимнюю одежду. При ответах, что такой нет, проводили тщательные обыски. Вскоре одну комнату в управлении почти до потолка заполнили полушубки, дохи, тулупы, подшитые ребристой резиной валенки, заодно прихваченные платки, носки из козьего пуха. На осторожный вопрос Дьякова к Мюффке, отчего необходимые в морозы суконные брюки, кальсоны, шарфы, зимние каски не поступают из Германии, начальник полиции получил ответ:

— В Третьем рейхе, как и во всей Европе, иная, в отличие от России, ширина железнодорожной колеи, немецкие поезда не пройдут к Волге.

Дьяков знакомился с описью конфискованного и понимал, что докладывать о выполнении приказа рано. Закурил сигарету «Юнгрунд» (табак заменяли пропитанные никотином листья капусты), вспомнил махорку, которую выдавали зекам за выполнение плана рубки леса.

«С радостью нацеплю на грудь медаль, подобную той, которой награждали переживших зиму сорок первого и названную солдатами «Мороженое мясо», имея в виду обмороженные конечности. Медалька поднимет мой авторитет. Следующей наградой будет орден за взятие Сталинграда, хотя не принимал участия в штурме города, но осуществляю соблюдение в нем необходимого порядка… Поговаривают, что днями поступит новое сверхмощное оружие — электрический пулемет с несколькими стволами, делающий в минуту две тысячи выстрелов. Идут слухи и о прилете к нам фюрера, тогда придется забыть о сне, отдыхе, заняться восстановлением гостиницы, вылавливанием для дорогого гостя осетров, чтобы при виде икорки у вождя потекли слюнки».

При сборе одежды полицейские прихватывали тюлевые занавески, гардины, вилки с ложками. Конфискованные флейту и поломанную настольную лампу преподнесли начальнику.

— На кой леший это мне? — удивился Дьяков.

Но полицейские заверили, что дудка станет услаждать слух, а подобную лампу видели в кино на столе у Сталина.

— А что делать с кроличьей женской горжеткой?

Полицейский кашлянул в кулак.

— Одарите ею бабенку, которая станет у вас следить за чистотой.

27

Мюффке слушал очередной отчет о проделанной полицией работе с безразличным выражением на лице, словно доклад его не интересовал. Когда Дьяков умолк, заговорил, растягивая слова, делая между ними паузы:

— За последнюю неделю большая часть транспортируемых к нам вооружения, продовольствия, боеприпасов не доходит до пункта назначения из-за диверсий партизан, подрыва ими путей, составов. Все же поступающие бензин, горюче-смазочные материалы пропадают у нас. Если это не прекратить, танки, автомашины не сдвинутся с места, самолеты не покинут аэродромы.

«Куда он гнет? — подумал Дьяков. — Желает обвинить полицию в бездеятельности, неспособности охранять армейское имущество, попустительстве похитителям?» Мюффке продолжал:

— Необходимо как можно скорее найти, обезвредить преступников, тем самым прекратить утечку дефицитного, даже бесценного топлива.

— Искать похитителей не придется, все они известны, — обрадовал Дьяков. — Прикажите, и схватим их. Но при этом возникнет нежелательный скандал. Последнего Мюффке не ожидал услышать. — Какой скандал? — Воруют и сбывают горожанам топливо наши союзники, нечистые на руку румыны, венгры, итальянцы, в чьих жилах течет зовущая к воровству цыганская кровь. Как изволили верно отметить, сейчас бензин, керосин на вес золота, вот и сливают их из цистерн, продают горожанам для заправки ламп, керосинок.

— Чем покупатели расплачиваются?

— Золотыми крестиками, обручальными кольцами, реже советскими дензнаками, которые продавцы надеются на родине обменять в банках.

Не желая вступать в конфликт с союзниками, Мюффке приказал поручить охрану немцам.

«Принятые меры не исправят положение, — подумал Дьяков. — Воровство не искоренить, им теперь станут заниматься земляки Мюффке».

Присвоение на обысках всего более-менее ценного продолжалось. В станичных церквах, городском храме пропали иконы. Из двух театров растащили реквизит, костюмы. Дворец пионеров лишился красок, кистей, инструментов для моделирования, спортивного инвентаря. Библиотеки остались без альбомов, репродукций, фолиантов — командование армии на все это смотрело сквозь пальцы.

В Драматическом театре имени Горького состоялось торжественное собрание, посвященное взятию Сталинграда, в число приглашенных попал и начальник полиции. После исполнения гимна Третьей империи, короткого доклада Линника (Паулюс остался в ложе) состоялся концерт. Прилетевшая из Берлина певица спела пару песенок и на бис любимую всеми в зале «Лили Марлен», пятеро девиц станцевали канкан, в финале оркестр сыграл «Германия, Германия превыше всего».

Дьяков не смотрел на сцену, он устремлял свой взгляд на Паулюса.

«Болезненно худ… Любящий отец — одного из сыновей-близнецов держит при себе, другой служит в Италии… Жена румынская аристократка, кажется, баронесса… Не имеет опыта командования большим воинским соединением… Гуманно относится к пленным — отменил казнь советских партработников, комиссара…»

После концерта все устремились в буфет. Дьяков осушил стакан шампанского.

«Где раздобыли? Вряд ли доставили из Франции, видимо, крымского разлива», — подумал, смакуя напиток.

Неподалеку Мюффке беседовал с Адамом, увидев начальника полиции, подозвал его. В ответ на приветствие полковник спросил:

— Местный?

— Не совсем, — признался Дьяков. — Учился здесь.

— Где и кого?

— В педагогическом институте на учителя истории и географии.

— Друг хвалил вас за инициативность, верность национал-социализму.

Оберштурмбанфюрер добавил:

— Благодаря ему в городе соблюдается порядок, пресечены саботаж, воровство, у населения изъято оружие, арестованы военнослужащие, работники советских учреждений, лица иудейской и цыганской наций.

Дьяков вытянулся в струнку, прижав руки по швам.

— Рад служить великой Германии, ее фюреру!

Ответ понравился Адаму.

— У вас хорошее произношение.

— Это заслуга учителей. Практиковался в разговорной речи у выходцев из фатерлянда, колонистов, попавших в тюрьмы, лагерь. Пользуюсь любой возможностью для увеличения словарного запаса.

— Помню, как не удалось представить вас командующему. Посодействую встрече.

Адам не забыл про обещание. Дьякова вызвали в штаб на следующий день. После проверки у входа документов главный полицейский прошел в приемную. Встал возле красочного плаката с изображением солдата в каске. Через десять минут услышал:

— Проходите.

Отдернул черный мундир с белой повязкой на рукаве, отворил дверь, увидел Адама, затем склонившегося над столом с крупномасштабной картой Паулюса. Адъютант командующего что-то сказал начальнику, но Дьяков от напряжения прослушал. Стоило Паулюсу поднять голову, обдало холодом. Ставшим чужим голосом произнес приветствие, в ответ Паулюс заговорил, глотая окончания слов:

— Докладывали, что не имеете замечаний, это похвально. Гражданская полиция, в отличие от армейской, справляется со своими обязанностями. — Паулюс пронзил Дьякова острым взглядом и задал странный вопрос: — Что означает ваша фамилия? У русских все фамилии имеют определенный смысл.

Дьяков удовлетворил любопытство генерал-полковника:

— Фамилия происходит от греческого «диакон», как в православном духовенстве именуют прислуживающего в церкви священника.

— Фамилия подходит к прислуживающему рейху. Пригласил, чтобы обрадовать назначением на пост бургомистра Сталинграда со всеми вытекающими из этого правами и обязанностями.

Дьяков вновь вытянулся в струнку.

— Не пожалею сил и жизни для победы над коммунизмом, всемирным еврейством, сталинским игом!

Паулюс положил руку на плечо новоиспеченного бургомистра.

— Надеюсь, под вашим руководством город залечит полученные раны, будет восстановлен жилой фонд, на полную мощность заработают и станут выдавать продукцию заводы, фабрики. Для поднятия духа населения, отдыха военнослужащих откроют кинозалы, театр. Без сомнения, столкнетесь с неизбежными трудностями, но верю, справитесь с ними. Необходимо в наикратчайший срок завершить регистрацию трудоспособного населения для восстановления до наступления холодов энергоснабжения, водопровода.

«Моя догадка, что армия зазимует у Волги оправдалась», — понял Дьяков, и радость от получения повышения пропала.

По изменившемуся выражению лица бургомистра Паулюс догадался, что расстроило русского, и успокоил:

— Обещаю содействовать в ваших делах.

Командующий вернулся к столу с картой, и Дьяков понял, что аудиенция завершена. Попятился к выходу, следом в приемную вышел и поздравил с назначением Адам.

— У немцев есть правило отмечать радостные события под звон бокалов.

Дьяков поспешил с ответом:

— Подобный обычай есть и у русских. Чтобы отметить назначение приглашаю в ресторан.

Адам перебил:

— Благодарите не меня, а обергруппенфюрера, это он порекомендовал сделать вас главой Сталинграда. Ручался, что прекрасно проявите себя — знакомы с обстановкой, имеете опыт в руководстве, доказали верность рейху, будучи славянином, легко найдете общий язык с населением.

— Кто займет в полиции освободившееся кресло начальника?

— Пусть это не беспокоит. Предложите достойного кандидата, прислушаемся к вашему совету.

28

К работе в новой должности Дьяков приступил засучив рукава, желая доказать свой талант руководителя. Забывал про отдых, даже сон, рабочий день порой длился пятнадцать часов. Первым делом решил кадровый вопрос — забрал к себе из полиции наиболее способных, проверенных, на кого можно во всем смело положиться, включил в штат отбывших прежде сроки за растрату фабричных денег и спекуляцию мануфактурой. Для устрашения населения приказал установить на площади Павших Борцов виселицу, срочно отпечатать и распространить в находящихся под контролем немцев Центральном, Зацарицынском и Краснооктябрьском районах грозное предупреждение, за невыполнение каждого пункта обещался расстрел. Потребовал ускорить сбор, вывоз в Германию зерна, скота, фуража. Контролировал сдачу теплой одежды. Осчастливил своим присутствие открытие школы, где с большим опозданием начались занятия в 5—8-х классах, запретил пользоваться учебником истории СССР, дал указание вырвать из хрестоматий родной литературы страницы с произведениями советских писателей, замазать тушью на географических картах название «Союз Советский Социалистических Республик», зачеркнуть названия городов Ленинград, Сталино, Сталинабад, Сталинири, из изучаемых иностранных языков оставить один немецкий. Назначил старост в близлежащие к областному центру поселки.

После инспектирования лагеря военнопленных, нагоняя охране за несвоевременный вывоз трупов, собрался вернуться в город, но доложили, что один из содержащихся за колючей проволокой просит о встрече с бургомистром.

— Кто такой, как фамилия, в каком звании?

Получил ответ:

— У нас все без фамилий и имен. Этот вроде из комсостава, утверждает, будто знаком с вами.

Добивавшийся встречи предстал босым, в измазанной варом, бензином, еще чем-то гимнастерке, на которой отсутствовали рукав, пуговицы, в петлицах знаки отличия. Без ремня, тощий, с впалыми щеками на сером лице, пленный обеими руками придерживал спадающие галифе. Едва держась на готовых подкоситься ногах, хрипло произнес:

— Здравствуй, Илья.

— Обращайся, как положено, на «вы», — потребовал Дьяков. — Мы с тобой гусей не пасли.

— Гусей, верно, не пасли, — согласился пленный, — а учились на одном факультете, курсе и группе. Вместе сдавали экзамены и зачеты, проходили практику в школе, пионерском лагере. Часто сидели рядом на лекциях и семинарах. Даже ухаживали за одной девушкой.

Дьяков всмотрелся в пленного.

— Коняев Кирилл?

Изможденный кивнул:

— Рад, что узнал.

— Какое имел в армии звание?

— Как имеющий высшее филологическое образование был политруком.

Дьяков подумал: «Вид ужасный — краше кладут в гроб, душа еле держится в теле. Станет слезно молить, чтобы в знак прежних приятельских отношений даровал жизнь, свободу».

Пленный попросил иное:

— Прояви милосердие, сострадание, дай указание, чтобы поили не болотной, а чистой водой, раненых обеспечили перевязочным материалом, медикаментам и главное…

Дьяков перебил:

— Похвально, что заботишься не о себе, а о других. Начну с первой просьбы. До Волги отсюда далековато, да и река полна разлагающихся трупов. Водопровод с фильтрационной водой сюда не провести, посему пейте, что дают, а не желаете — помирайте от жажды. Что касается лекарств, бинтов, ваты, они предназначены победителям, на врага их тратить не собираемся. — Не увидел реакции на сказанное и продолжал: — Чем беспокоиться о посторонних, лучше подумай о себе и стоящей за твоей спиной даме с косой, готовой утащить в могилу. В знак старого знакомства, прикажу улучшить тебе рацион, сменить завшивевшую одежду. За это станешь докладывать о готовящихся побегах, скрывающих командирские звания, членство в партии.

— В стукачи зовешь? — тихо, но внятно спросил однокурсник. — Хочешь, чтобы забыл о чести, совести, человеческом достоинстве и стал доносчиком?

Дьяков поправил:

— Моими ушами и глазами в лагере, что сохранит жизнь, не позволит стать мертвяком.

Однокурсник повернулся к Дьякову спиной и, нетвердо ступая, шатаясь, двинулся к баракам.

«Ни в коем случае нельзя его оставлять в живых, — понял Дьяков. — Может проболтаться, что в институте я был активным комсомольцем, членом факультетского бюро, для карьеры стремился вступить в партию, на семинарах, экзаменах по истории ВКП(б), получал исключительно отличные оценки, на собраниях и в стенгазете прославлял Сталина, призывал давить врагов как внутренних, так и внешних. Эти не красящие меня факты могут стать известны немцам, и мне наступит швах…»

Обернулся к начальнику лагеря.

— Вычеркни его из числа пленных. Немедленно, не теряя времени.

29

Доставленный был в длиннополой, с широкими рукавами, черной рясе, монашеском клобуке, на груди на цепочке висел крест.

Дьяков не спешил начинать допрос, который должен был походить на обычную беседу, рассматривал священнослужителя.

«В его одеянии летом исходит пóтом, но терпит. Лет за пятьдесят, но выглядит моложе. Отчего не эвакуировался? Не успел или не пожелал оставить свою паству?»

— Давайте знакомиться. Я бургомистр, а как именовать вас — батюшкой, иереем?

— Лучше святым отцом.

— Как давно наставляете прихожан на путь истины, призываете не нарушать заповеди Божьи?

— Служу Господу нашему третий десяток лет. Начал псаломщиком, после окончания духовной семинарии и академии рукоположен в священнический сан семь лет тому архиереем, назначен в местный приходский причт.

— Рады небось, что место вашей службы выстояло при бомбежках и штурме города?

— Господь наш на небесах не позволил погибнуть месту свершения христианских обрядов, публичного и частного богослужения. Как мученические страдания Спасителя и Бога нашего Иисуса Христа, его искупительная миссия закончились победой над происками дьявола, так будет и ныне в тяжелую для народа годину.

«Куда он клонит? — подумал Дьяков. — Не имеет ли в виду под дьяволом Германию, ее вождя?»

— Темные, наводящие смуту, ссоры, страх силы во главе с демоном и сатаной будут беспременно сокрушены, о чем говорится в Священном писании и Евангелии, Новом Завете. Господь обезоружит всех творящих злодеяния.

«Опасно мыслит. Если подобное произносит в храме, он большевистский пропагандист», — пришел к выводу Дьяков, и сменил тему беседы.

— Трудно руководить храмом?

— Церковью, — поправил поп. — Главный храм епархии, кафедральный собор, кой заложен в начале нынешнего века в память чудесного спасения в железнодорожной катастрофе императора Александра Третьего и нареченный именем святого князя, небесного защитника русских земель от иноземных захватчиков Александра Невского, взорван в тридцать втором году.

— Забыли добавить, что храм подло уничтожили богоотступники, христопродавцы, безбожники, посмевшие свергнуть законную в стране власть, рушащих культовые здания, ссылавших попов, монахов на Соловки, в Магадан. Свою революцию построили на лжи, мол, людей эксплуатируют. В Гражданскую по их вине погибли семьдесят миллионов. Породили голод, репрессии. Страной стал править бандит, который в молодости грабил, за что сидел в тюрьмах, был неоднократно сослан.

Дьяков подумал: надо ли предложить попу присесть, но пришел к выводу, что пусть постоит.

«Прикажу не сметь упоминать с амвона, что Александр Невский побеждал иноземцев (в их числе немецких рыцарей), желающих поработить гордых русичей. В первый же церковный праздник непременно предать проклятию — анафеме большевиков с их правительством, лишить врагов надежд на спасение, обречь их на вечную погибель».

Размышления прервал настоятель церкви:

— Смиренно молю о милости. Прикажите вернуть церковную утварь и, главное, похищенные иконы.

— Кто похитил?

Священник помялся

— Имена посягнувших на преподношения прихожан, писанные иконописцами, лики святых мне не ведомы. Все были, как бы на одно лицо, в одинаковой форме.

— В какой?

— В немецкой

— Как смеете обвинять в воровстве спасителей от рабства? Победители имеют право на трофеи, контрибуцию. Много прихожан?

— Поубавилось, одни погибли, другие эвакуировались. На смену им с немцами пришли православные украинцы, казаки и уехавшие в Гражданскую в дальнее Зарубежье бывшие соотечественники. По воскресеньям, особенно в праздники, под святые своды собирается почти все оставшееся население от мала до велика.

— Когда ближайший ваш праздник?

— Из числа великих двунадесятых 14-го октября Покрова Пресвятой Богородицы

— Не только по праздникам, а и в будни провозглашайте славу, желайте новых побед германским армиям.

— Простите, но православная церковь всегда была вне политики.

Дьяков пропустил замечание мимо ушей.

— Отныне станете постоянно прославлять Германию, спасительницу угнетенных большевиками народов России. Отказ посчитаем за проявление враждебности к новой власти, что приведет к печальному для прихожан закрытию церкви, а вас к аресту.

— Но…

— Никаких возражений. В каждой проповеди, при принятии исповедей, в простом общении с прихожанами внушайте беспрекословное подчинение германской администрации, выполнение всех ее приказов. Что касается великих праздников, обязательно включите в их число день рождения Адольфа Гитлера, даты провозглашения его канцлером, избрания президентом, главой государства, главнокомандующим.

— Считаете, что немцы пробудут в Сталинграде до рождения Гитлера?

Вопрос не понравился Дьякову, был с подвохом.

— Освободители от красной чумы пришли в Россию навсегда, внушите своей пастве. Еще станете обливать грязью засевших в Кремле сатанистов, продавших души дьяволу, сбросивших с маковок церквей кресты, отправивших на переплавку колокола.

Дьяков посчитал, что поп уяснил требования, станет призывать верующих к смирению, послушанию, непротивлению, тем самым окажет помощь в соблюдении порядка, держанию горожан в узде. От завершения хорошо выполненного дела почувствовал себя приподнято.

«Умею логически мыслить и передавать свои мысли другим, — похвалил он себя и принялся строить планы. — Обладаю даром убеждения, хорошим стилем в письме, все это поможет сочинять рассказы, повести, даже романы, которые издадут не только на родине, а в переводах на другие языки. Мне есть что поведать читателям. К своим годам узнал, увидел, пережил немало, жизненного материала хватит на несколько томов. Первую вышедшую из печати книгу посвящу Гитлеру, вторую рейхсминистру пропаганды Геббельсу. В описании военных действий много места уделю героизму, мужеству, смелости германских воинов, гениальности высшего командования, бездарности советских военачальников, трусости красноармейцев. Сочинять закончу к взятию

Москвы — задержка с приходом армий рейха в советскую столицу мне на руку, есть время поработать над рукописью, которая поднимет мой авторитет на небывалую высоту, поможет карьере».

Радужные мечты грели, и с удвоенным энтузиазмом написал обращение к горожанам, веря, что инициативу оценят не только Паулюс, Адам, Мюффке, а и в Берлине.

Сталинградцы!

Дьявольские ЧК, ГПУ, НКВД вселяли своим бесчеловечьем в ваши сердца страх, всячески издевались. Ужасы большевистских застенков ждут своего разоблачения. Сталин и его звериная клика заставляла вас рабски трудиться, жить хуже, чем во время крепостного права. Интеллигенция уничтожалась лишь за то, что не могла быть равнодушной к страданиям своего народа. На костях и крови репрессированных палачи возводили гигантские стройки. Каторжные царские тюрьмы по сравнению с советскими концентрационными лагерями кажутся санаториями.

Большевики принесли Россию в жертву своим безрассудным теориям о всемирной революции. Вопреки пакту о ненападении сконцентрировали у границ отборные дивизии, но Адольф Гитлер опередил нападение, чтобы решительно и окончательно вместе с капиталистами уничтожить коммунистов. Да погибнет СССР, да живет новая Россия!

Немцы пришли с благими намерениями, кормят 5 миллионов пленных, в то время как комиссары расстреливают раненых немецких солдат, выкалывают им глаза, отрезают уши. Остатки своих войск заставляют защищать «отца народов» Сталина, пролившего больше народной крови, нежели Волга несет воды.

Безжалостный вождь в Кремле издал приказ, по которому расстрелу подлежат оставившие позиции, а командующий Ленинградским фронтом Жуков предписал расстреливать и семьи сдавшихся в плен.

Сталин окружил себя исключительно жидами во главе с демонами: интриганом Лазарем Кагановичем, Львом Мехлисом, Львом ТроцкимБрон-штейном, кавказским евреем Берием, Ярославским-Губельманом и другими, захватившими все руководящие посты в партии. В музыке главенствует еврей Ойстрах, в печати еврей Кольцов-Фридлянд, в литературе евреи Эренбург, Кассиль, Бабель, Мандельштам, Инбер, Барто, Маршак. Карательные органы в руках евреев: Гершеля, Ягоды, Аронова-Соренсона, Бермана, Когана, Слуцкого.

Большевистская пропаганда — радио, газеты беззастенчиво лгут, будто немецкие военнослужащие насилуют женщин, отрезают уши. Мы не сжигаем дома мирных жителей, как по приказу Сталина делают с радушно встретивших армии рейха. Наоборот, немцы эвакуируют жителей на своих машинах из прифронтовой зоны в безопасный тыл. В отличие от советской авиации немецкие самолеты бомбят исключительно военные объекты. Немцы не убивают из-за угла, как партизаны, а открыто борются только на фронтах.

Гражданская власть в лице бургомистра древнего Царицына верит, что жители города и всего края отрекутся навсегда от большевистских извергов, которые бесчеловечно относились к простым людям, делали их своими бессловесными рабами.

Дьяков аккуратно вывел в конце подпись, отдал листы помощнику для отправки в типографию. Собрался отметить выполненную работу возлиянием, но полицейский заставил забыть о выпивке.

— Сам я безбожник, а моя краля, которую присмотрел в городе и частенько навещаю, исправно посещает церковь, особенно по воскресеньям. Пытался убедить, что религия — опиум для народа, Бога нет, но не желает слушать. Нынче голову повязала платком, и у меня возникло сомнение: а не спешит ли к полюбовнику? Надумал проверить и, коль застукаю на измене, накостыляю обоим, чтоб неповадно стало обманывать. Двинулся следом, а как она вошла в церковь, решил поглазеть, отчего народец сюда как мухи на мед слетается. Огляделся — вокруг одно бабье, большинство старухи. Появился поп, ну ругать немцев, называть их разбойниками, антихристами, пожелавшими закабалить русский народ, Гитлера осмелился назвать главным преступником рода человеческого, выродком, кому за творимое гореть в гиенне огненной, вариться в аду в котле. Досталось и творимой бесчинства и жестокость немецкой армии. В конце речи призвал не выходить на работу, не исполнять приказы поработителей, дескать, вскоре явившиеся в Россию с мечом чужеземцы от меча и погибнут, напомнил сказанные Сталиным по радио в начале войны слова: «Враг будет разбит, наше дело правое, победа будет за нами».

Что еще рассказывал полицейский, Дьяков не слушал — сообщение ошарашило. Бургомистр заскрежетал зубами, трехэтажно выругался, приказал немедленно доставить виновного, чтобы примерно наказать — прилюдно вздернуть на пока пустующей на площади виселице. Но задуманное исполнить не удалось — отправленные в церковь полицейские вернулись ни с чем.

— Нет нигде попа. Повсюду искали, но не нашли. Как сквозь землю провалился, никто не знает, куда подевался.

Вскоре стало известно, что священнослужитель вместе с попадьей переправился на левый берег Волги, стал недосягаем для свершения наказания.

30

Из дневника Дьякова

Снова не с кем посоветоваться, высказать наболевшее, сокровенное, что мучает, требует выхода. Впрочем, из предосторожности, самосохранения нельзя никому открыть душу. Посему доверяю размышления, наблюдения, выводы дневнику…Далеко не все в Сталинграде и близлежащих к городу райцентрах, станицах, хуторах безоблачно, как, захлебываясь, вещает на берлинском

радио его главный рупор Геббельс. Во-первых, часть города с рядом сельских районов не подчинены оккупационной власти. В самом Сталинграде удалось захватить, удерживать в своих руках лишь 3ацарицынский и часть Краснооктябрьского районов. В руках противника остаются на севере Спартановка, весь левый берег с Заволжьем, отдельные участки правого…

…Участились невыходы многих горожан на работу. Те же, кто берет в руки лопату, лом, носилки трудятся спустя рукава, из-под палки. Не подгоняй, не стращай карами — разбежались бы по домам, точнее, по землянкам, которые вырыли и заселили, оказавшись после бомбежек без крова…

На окраинах города порой возникают перестрелки, артобстрелы. Противник цепляется за узкую полоску берега, по всему, копит силы, ожидает прибытия подкрепления, чтобы перейти в наступление, вернуть утраченное…

…Необъяснимо — дети, у которых не высохло на губах молоко матерей, кому коммунистическая пропаганда затуманила мозги в пионерских организациях, сделала фанатиками, борются с нами наряду со взрослыми. Одни в глубинке области вступили в партизанские отряды, другие завербованы чекистами, собирают, передают за линию фронта сведения о нашей обороне, расположении батарей, количестве в них стволов, калибре пушек.

…В относительно недалеком от Сталинграда Котельниковском районе довольно продолжительное время партизаны совершали налеты на полицейский участок, даже комендатуру, расквартированную румынскую часть — «мамалыгинцы» (так горе-союзничков прозвали за любовь к кукурузной каше) потеряли шесть солдат. Подожжен сарай с фуражом, похищен пулемет. Бандиты настолько обнаглели, что безбоязненно в ночное время суток явились в райцентр за продуктами, лекарствами и до наступления рассвета возвратились в приютившую их ложбину близ хутора Киселевка.

Патологически трусливые, ленивые союзнички большую часть времени проводят в изготовлении и употреблении самогона. Пришлось немцам срочно укомплектовывать гарнизон своей частью, которая имеет опыт в уничтожении бандитских формирований, называющих себя народными мстителями. В результате Курмоярский партизанский отряд под командованием некого Ломакина взяли в плотное кольцо. Разгорелся бой с применением минометов. На неоднократные предложения сложить оружие и этим сохранить себе жизнь, бандиты ответили яростным огнем, который прекратился лишь с наступлением сумерек. Немцы решили, что все враги погибли, не опасаясь пуль, двинулись к ложбине. Увидели разбитый взрывом пулемет, убитых партизан и собрались отпраздновать победу, как вдруг над бугром с гранатами в обеих руках поднялся мальчишка. Немцы не успели залечь, от взрывов погибли четверо, столько же получили тяжелые ранения. О своих потерях помалкивают, не желают признаться, что гранаты бросил сопливый 14-летний Мишка Романов, которого ровесники дразнили «Дубком». Рассказывают, был щуплым, маленького роста, носил пионерский галстук, быть может, успел вступить в комсомол, не знающие жалости большевики обрекли на смерть почти ребенка…

Специально в день 20-летия Октябрьской революции в глухом придонском хуторе Аверинском — Вербовке Калачевского района расстреляли группу пацанов, трупы сбросили в силосную яму. По причине занятости не присутствовал на казни, из документов узнал, что арестовали 17 мальчишек возрастом от 9 до 13 лет, возмездие не избежали девять. Приговор санкционировал комендант хутора обер-лейтенант Фридрих Гук. О преступлениях детишек поведал присутствовавший на допросах, экзекуции и казни переводчик, его рассказ дополнил староста хутора.

Все виновные учились в Ляпичевской семилетке. В начале войны раздобыли пару винтовок, патроны, научились стрелять. Спасли бежавшего из временного лагеря пленных раненого лейтенанта, выхаживали его. Сочинили, размножили от руки листовку с призывом к землякам не выполнять приказы захватчиков, прятать от них зерно и все съестное. Подожгли склад с горюче-смазочными материалами и еще долго бы вредили, но при попытке украсть у офицера сигареты буквально за руку схватили мальчишку. На допросе с применением ремня, кулаков юный ворошка назвал имена создавших отряд мстителей ровесников. Следует отдать должное детишкам — никто на следствии и казни не пролил ни слезинки[161].

В самом Калаче-на-Дону довольно продолжительное время активно действовали подростки во главе с Иваном Цыгановым. С первых дней войны он просился в армию, но из-за своих малых лет неизменно получал отказ. В отличие от хуторских мальчишек с дружками прошел в школе начальную военную подготовку. Смышленого паренька начальник укрепрайона попросил разузнать, захватили или нет враги небольшой на реке островок. Задание было выполнено, за ним последовали другие. Когда в станицу пришли наши, Цыганов с его командой перерезали провода связи, оставляли на дороге в Ильевку доски с набитыми гвоздями, отчего автомашины прокалывали шины, убили зашедших в лес двух австрийцев. Не сразу стало известно, что неуловимые вредители, убийцы — безусые мальчишки. Вместе с главарем взяли четырех и всех, понятно, расстреляли. Считаю, что совершили непростительную ошибку, следовало в воспитательных и устрашающих целях казнить на глазах у согнанных калачевцев, чтобы впредь никому не стало повадно вредить, тем более убивать освободителей из советской каторги…

…23 декабря в районе Дар-горы Сталинграда, у базара, неподалеку от церкви, не утруждая себя сооружением виселицы, повесили на суку развесистой груши агентов НКВД, военной разведки противников парня Сашу Филиппова, девушку Марию Ускову и неизвестного, не пожелавшего назвать себя и безымянным отправившегося на тот свет. Испытал прежде неведомое, ни с чем другим несравнимое удовольствие от лицезрения, как девушка и двое парней закачались в петлях. Было неоспоримо доказано (арестованные подтвердили обвинения), что неоднократно выполняли задания своего начальства, переходили линию фронта, добывали сведения о нашей оборонительной системе в пригородах Ельшанки, Купоросной балки, уточняли местонахождения минных полей, батарей, численности танков. Будучи местными, прекрасно ориентировались на местности. Филиппову было около 15 лет, невысок, широкоплеч, черноглаз, с упрямым взглядом. Обучался сапожному делу. Окончил 7 классов, без сомнения, комсомолец. Ускова старше, трудилась в гвоздильном цехе лесопильного завода, где получила травму руки. Выследил троих дезертировавший из Красной и поступивший на службу в полицию, за усердие наградили хромовыми сапогами. Захваченных допрашивали несколько дней, точнее, суток. Избивали до полусмерти, не позволяли сомкнуть глаза даже на пару минут, не давали ни капли воды. Со связанными за спинами руками поставили на порожние ящики, накинули, затянули на шеях петли. Я ждал, что если не парни, то девушка попросит оставить ее в живых, но она не проронила ни слова. Тела казненных долго не снимали, затем бросили в одну из воронок, которых не счесть, забросали мерзлой землей. Чтобы противник узнал о гибели своих разведчиков и прекратил посылать на явную смерть новых агентов, отпечатали, распространили листовку об акте на Дар-горе. В целях недопущения проникновения к нам шпионов, потребовал усилить бдительность, тщательно проверять каждого выдающего себя за беженца, ищущего родственников, желающего разжиться продуктами питания, не имеющего аусвайса со специальной в нем отметкой. Радует, что мои хозяева оценили успехи руководителя города по пресечению враждебных действий противника[162].

31

Забот у бургомистра стало выше головы, с каждым днем они увеличивались. Самым сложным для выполнения оставалось проведение мобилизации трудоспособного населения для расчистки дорог, завалов, руин. Выгонять на работу удавалось от силы два десятка сталинградцев.

Дьяков отчитывал нерадивых сотрудников за невыполнение поручений, бездеятельность, работу спустя рукава, подписывал различные приказы, отчеты, униженно просил коменданта не выключать в общежитии по ночам свет, увеличить выдачу бензина для потрепанной легковой автомашины.

Линник отказывал, ссылался на нехватку топлива, необходимость экономить его и электроэнергию или игнорировал ходатайства, не отвечал на них. Много времени отнимали организация ремонта, то и дело выходящего из строя котла бани, рейды по изъятию у населения трех подконтрольных районов города[163] продуктов, снабжение гарнизона водой из источника (вода в реке стала непригодна для питья — в Волге разлагались трупы), уничтожение завшивевшего обмундирования или дезинфекция его. К неотложным делам относились и контроль над деятельностью полиции, принятие новыми сотрудниками присяги, чей текст поступил из Берлина:

Клянусь перед Богом святой клятвой, что в борьбе с большевистским врагом моей родины буду беспрекословно подчиняться верховному главнокомандующему всеми вооруженными силами Адольфу Гитлеру и в любое время готов отдать свою жизнь.

Вторую присягу — более эмоциональную, сочинил атаман Петр Краснов:

Обещаю и клянусь Всемогущим Богом, перед Святым Евангелием, что буду верно служить вождю новой Европы и германского народа Адольфу Гитлеру, бороться с большевизмом, не щадя своей жизни до последней капли крови.

После изрядно затянувшихся рабочих дней Дьяков, еле передвигая ноги, возвращался в узкую, как пенал, комнатушку, валился на койку и тотчас засыпал. Из ночи в ночь снилось одно и то же — вздернутый политрук, раскачивающиеся на ледяном ветру три разведчика. Просыпался, как от толчка в бок. Чтобы успокоиться, вспоминал приятное, например казачку, которая безропотно отдалась, при уходе прижимала к высокой, колыхающейся при ходьбе груди банки тушеной говядины, яблочного джема-конфитюра, буханку хлеба.

«Зовут Клава. Проживает в Калаче, точнее, за станицей в хуторе, с выданным пропуском вернулась под родную крышу. Если бы имел свободный от службы денек, заехал к ней, как говорится, на чаек, понятно, не с пустыми руками».

Долго предаваться воспоминаниям не удавалось — требовали немедленного исполнения неотложные дела — проведение в управе занятия по изучению германской библии «Моя борьба» Гитлера, получение на вещевом складе и раздача служащим зимней одежды, поиск типографской машины и рулона бумаги для печатания постановлений, проверка работы тюремных стражников, очистка берега реки от всплывающих и разлагающихся трупов.

До позднего зимой рассвета лежал с открытыми глазами.

Очередной день принес знакомство со ставшим известным всей Германии асом, капитаном Германом Графом[164], сбившим в воздушном бою 20 советских самолетов, награжденным лично фюрером бриллиантами к «Рыцарскому кресту». Национальному герою устроили пышный прием. Летчик вел себя скромно. Стоило Дьякову начать говорить в его адрес хвалебные слова, перебил, предложил чокнуться бокалами, принялся расспрашивать о водящейся в Волге рыбе. В тот вечер стало известно, что Главное управление сухопутных войск (ОКВ) приказало 6-й армии готовиться к долгосрочной обороне. Гитлер учел горький урок минувшей зимы, позволял Паулюсу отсидеться в городском тепле и с приходом весны завершить Восточную кампанию, поставить СССР на колени.

Установленный на Ладожской улице у комендатуры громкоговоритель оглушал район бравурными маршами, в их числе «Поднимем выше наш флаг» на слова возведенного в ранг святого мученика, погибшего в уличной драке в 1930 году Хорста Весселя.

Напротив Илиодорова монастыря[165] порывы ветра рвали закрывающий пролом разрушенного дома транспарант, пропагандирующий войска СС.

Из труб землянок в низкое небо тянулись дымки.

На элеваторе в поисках горелого, перемешенного с землей зерна копались старики, дети.

На площади им. 9 Января в доте румыны жарили конину.

В лазарет поступали обмороженные, проклинающие русскую зиму солдаты.

На заброшенном Алексеевском кладбище росло число свежих захоронений (могилы православных покойников теснили евангелисты, католики), на могилы скончавшихся от ран ставили наспех сколоченные кресты с фамилиями, именами, званиями, вешали каски.

В пополнения несущих оборону частей направлялись необстрелянные, плохо или совсем не обученные воевать конюхи, шоферы, снабженцы-интенданты, писари, повара, которые для сохранения жизни сдавались в плен. Чтобы прекратить этот позор, Паулюс подписал приказ:

Все мы знаем, что если армия прекратит сопротивление — большинство ждет верная смерть от вражеской пули либо от голода и страданий в сибирском плену. Тот, кто сдастся в плен, никогда не увидит своих близких. У нас только один выход — бороться до последнего патрона, несмотря на усиливающиеся холода и голод.

Командующий благоразумно умолчал о резком сокращении рациона питания — теперь в сутки военнослужащие получали 50 грамм хлеба, литр бобового супа без жиров, пару сигарет из эрзац-табака.

32

Наступившее полуголодное существование ничуть не беспокоило

Дьякова. Предвидя это, он предусмотрительно припрятал продукты, которые при длительном хранении не теряли вкусовых качеств, не портились. Как и многие в армии, верил, что гарнизон и части на линии фронта будут регулярно снабжаться продовольствием по железной дороге или воздушным путем, залог тому обещание фюрера не бросить в беде свою героическую 6-ю. В возникших трудностях бургомистр винил зиму с ее трескучими морозами, снегопадами.

«Немцы не привыкли к нашим холодам, когда плевок замерзает налету. Паулюс обнадежил, что Красная Армия выдохлась и уже не будет сражаться с прежним ожесточением. Напомнил, что Гитлер назвал 6-ю армию крепостью на Волге, это обязывает каждого пресекать любые попытки противника вернуть себе утраченное. Для того чтобы прекратить гуляющие среди военнослужащих разговоры о готовящемся русскими штурма Сталинграда, его окружения, перевел свой штаб в центр города в здание универмага».

После решения вопроса о запасе продуктов для личного употребления, Дьяков стал думать о сохранении ценностей, которые собрал за время службы, и зашил золотые ювелирные украшения, червонцы дореволюционной чеканки под подкладку тулупа. Вернулся к исполнению своих обязанностей — обеспечение штаба, казарм, лазарета теплом, использование пленных и перебежчиков в заготовке топлива — рубке деревьев, сборе поломанной мебели для сжигания в печурках в блиндажах, забой отощавших лошадей, передача конины полевым кухням, контроль за шитьем маскировочных халатов из парашютного шелка, ремонт движков радиостанций. Вместе с медперсоналом провел дезинфекцию по уничтожению расплодившихся у военнослужащих насекомых-паразитов, заставлял население расчищать от снега дороги, убирать сугробы у дотов, универмага. Закрывал глаза на пропажу домашних животных, догадываясь, что собак и кошек употребили в пищу. Ежедневно, даже ежечасно ожидал вызова с отчетом к командующему.

«Не хвастаясь, доложу об успешной подготовке к зиме, которая по народным приметам ожидается затяжной, суровой. Попрошу увеличить штат сотрудников магистрата из числа изъявивших желание служить новой власти пленных».

Пожалел, что фюрер не внял просьбе Паулюса увести армию от Волги, двинуться к крайне необходимым рейху богатейшим запасам нефти, и с приходом весны исправить досадную неудачу минувшего сорок первого, войти в Москву.

«Прими к исполнению здравый совет нашего командующего, и в новом году я гулял бы под пальмами цветущей Абхазии, вдыхал соленый запах Черного моря, объедался плодам субтропиков, на набережной Баку слушал прибой волн Каспия».

Понимал, что это мечты, и сильнее ненавидел Сталинград, где вынужден зимовать среди руин.

«Если бы город не переименовали, он остался Царицыном, Сталин не потребовал бы его удержать любой ценой, во что бы то ни стало, вцепиться зубами за кромку берега, не посылал армии на убой. Усатый грузин, точнее, осетин, не смирился, что противник захватил носящий его имя крупнейший на Нижней Волге город. Для Гитлера взятие Сталинграда — главная победа в войне. Посему один вождь станет упрямо пытаться вернуть утраченное, другой не выпустит его из своих рук. Оба властелина из тщеславия согласны потерять свои армии, лишь бы не проиграть. Стоит двум диктаторам столкнуться лбами, и — извержение Везувия, даже всемирный потоп покажутся шутками. — Позавидовал предусмотрительно покинувшему город Мюффке: — Сейчас не мерзнет, не испытывает никаких трудностей, блаженствует в кругу семьи, в нейтральной Швейцарии на берегу Женевского озера. И я бы мог оказаться вдали от войны, проститься с позорной, унизительной ролью шавки, которая вынуждена ходить перед хозяевами на задних лапах, сбыл бы ценности, приобрел виллу, стал хозяином поместья».

Отослал в штаб представление на награждение ряда сотрудников учрежденной лично Гитлером новым орденом за взятие Сталинграда — себя в списке поставил первым.

«Побрякушка на груди заставит каждого с уважением смотреть на обладателя награды».

Перед наступлением Рождества Христова распорядился отыскать елку, игрушки заменить свечами, за неимением ничего лучшего выдать каждому сотруднику пачку галет.

Праздник в армии ожидали с нетерпением, но его изрядно испортил противник — в 8 утра 24 декабря, после артподготовки он начал наступление в районе Мышкова. Несмотря на это, на следующий вечер в штабе собрались за столом с яствами, бутылками (по понятной причине отсутствовал традиционный для сочельника жареный гусь), шампанское заменил коньяк «Мартель». Все это даже не снилось на передовой промерзшим до костей солдатам, офицерам, давно не видевшем горячей пищи, утолявшим голод размоченными сухарями и жмыхом. В блиндажах нестройный хор пел знакомую каждому с детства рождественскую песенку:

Тихая ночь, светлая ночь,

Христос-спаситель, ты пришел!

О, счастливое, святое

Милость несущее Рождество!

За праздничным столом в штабе Дьяков оказался единственным русским, православным среди католиков, евангелистов, протестантов. Собрался было произнести тост за победу фюрера, как из радиоприемника раздался бодрый голос:

— Говорит далекий от фатерлянда Сталинград! Я веду свой репортаж из города, которого Сталин назвал неприступной крепостью, приказал отстаивать до последней капли крови и который сдал доблестной, не знающей поражений германской армии. Большевистский вождь вновь посрамлен, как говорится, посажен в лужу. Снова продемонстрировал бездарность советского командования. Я стою на берегу покрытой льдом крупнейшей русской реки Волги, где граничат Европа и Азия, вижу на посту доблестного немецкого солдата с неизменным в руках автоматом. У защитника цивилизации от варваров волевое лицо потомка легендарного Зигфрида, он полон решимости в любую минуту открыть огонь по врагам, впрочем, их нет, они с позором бежали…

— Выключите этот бред! — потребовал Паулюс. — Подручные герра Геббельса вновь врут, выдают желаемое за действительное, пудрят доверчивым слушателям мозги!

Приказ исполнили — приемник умолк. За столом вновь возникли разговоры. Гомерическим хохотом встретили сообщение о поступлении ящика хорватских медалей, когда как в составе 6-й армии всего сотня хорват. К полуночи, когда тарелки и бутылки опустели, начали расходиться. В общежитие Дьяков добрался бегом, подгоняемый ледяным ветром, опасаясь поскользнуться, разбить лоб, вывихнуть ногу. Спешил поскорее оказаться в тепле и не обращал внимания на не смолкающую, ставшую привычной канонаду.

33

Это было не просто нарушение дисциплины, а более серьезная провинность. При свете карбидной лампы (электричество экономили) Дьяков вчитался в отобранную у полицейского листовку с готическим шрифтом.

Мертвые говорят живым. Где бы ни были, в доте или блиндаже, на отдыхе или на посту, днем или ночью, мы, ТЕНИ СТАЛИНГРАДА, следуем за вами по пятам. Нас было 240 тысяч таких же солдат, как и вы. Теперь мы в могиле, но и здесь не нашли себе покоя. Бессмысленна наша смерть. Придайте же ей последний смысл ― выслушайте предостережение.

Мы не верили, когда внутренний голос нашептывал: «Один Гитлер виноват в злосчастной войне. Это он хотел ее и нашей смерти!» Неверие стоило нам жизни. Но Сталинград разоблачил Гитлера как врага Германии, его стратегия привела нас в могилу. Внутренний голос твердит вам: «Освобождайтесь от Гитлера, и война кончится». Верьте этому голосу, так вам говорят тени Сталинграда.

«Сочинили, отпечатали за линией фронта, ― понял бургомистр. ― Пропагандистская стряпня немецких антифашистов в Советском политуправлении, занимающемся контрпропагандой, разложением наших войск, подталкиванием их к сдаче в плен».

Не глядя на дрожащего как банный лист полицейского, спросил:

— Как эта пакость попала к тебе?

— Подобрал, ― еле слышно произнес виновный.

— Где?

— На улице, валялось в снегу…

— Умеешь читать по-немецки?

— Никак нет.

— Зачем тогда поднял?

— Чтоб в нужнике подтереться.

«Не врет, ― понял Дьяков. ― Малограмотное быдло, вряд ли осилил начальную школу, для него немецкий равносилен китайскому. Не дам хода находке, чтобы начальство не обвинило в недогляде за подчиненными, незапрещении им брать листовки врагов».

Сброшенная с советского У-2 прокламация была не первой, попавшей к Дьякову. В прежней со стихами Иоганеса Бехера бывшие депутаты рейхстага, социалисты Отто Гротеволь, Вильгельм Пик призывали земляков прекратить сопротивление, от имени советского командования гарантировали каждому сложившему оружие сохранение жизни, оказание медицинской помощи, питание.

Гитлер разжег пожар войны, с циничной откровенностью объявил захват и насилие над другими странами свой целью. В результате миллионы немецких солдат истекают кровью. Фюрер призывает к беспримерным злодеяниям в оккупированных странах, кровавому террору по отношению к собственному народу.

Вы не должны молчать, чтобы не стать соучастниками предательства заветов Христа и святой церкви. От вас зависит, чтобы одновременно с приговором человечества Гитлеру не был вынесен приговор нашему народу.

Свергнув Гитлера, проложите путь в новое будущее!

На глазах совершившего непозволительное разорвал листовку, клочки сжег в пепельнице.

— Понял, как надо поступать с вражеской гадостью? Чтобы от нее даже пепла не осталось. И проследи, чтобы другие не смели брать в руки.

Оставшись в одиночестве, подумал, что листовка сочинена довольно умно — бьет, как говорится, не в бровь, а в глаз.

«Советские агитаторы приняли на вооружение немецкие методы разложения противника — сбрасывание листовок с призывами сдаваться, последовать примеру старшего сына Сталина лейтенанта Якова Джугашвили и племянника Молотова. Имперское радио чуть не круглые сутки рассказывало по-русски о несущей Германией закабаленным народам России свободе, о разврате, мздоимстве, беспробудном пьянстве членов ЦК, Политбюро, генералитета, но когда Москва стала глушить передачи, а у всех граждан изъяли приемники, прекратило вещание».

Дьяков погрыз сухарь, запил его кипятком и не мог не вспомнить о припрятанных продуктах, в том числе плитках шоколада, кубиках бульона, телячьей тушенки, сахаре-рафинаде.

«Жаль, нельзя полакомиться — сотрудники могут увидеть, что жру, и доложат начальству о моем запасе провианта, который исключает ловлю одичавших кошек, собак и даже каннибализм».

34

Двое довольно долго бродили в развалинах, проваливались в сугробы. Первым выдохся начальник охраны управы.

— Тут сам Бог ноги сломит. Даже если бы знали адрес, не найти табличек с названием улиц, номерами домов. Будем искать до скончания века, пока не замерзнем, не потонем в снегу.

— Прекрати ныть! ― приказал Дьяков, но сопровождающий не унимался. — Битый час бродим, а не встретили ни одной живой души.

Солнце тускло светило за пеленой низко опустившихся над развалинами облаков. Ветер гнал поземку, залеплял лица. Дьяков уже подумывал несолоно хлебавши вернуться в управу, как запахло дымом, и он увидел торчащую из сугроба трубу. Чтобы попасть в землянку, пришлось откапывать занесенную снегом дверь.

— Кого черт принес? — спросил греющийся возле печурки старик в драном овчинном тулупе.

— Простите за вторжение, нарушение вашего уединения, ― не дожидаясь приглашения, Дьяков присел на снарядный ящик. — Чего надо?

— Познакомиться с бывшим подполковником царской, затем Добровольческой и Кавказской армиями. Если гора не удосужилась прийти к Магомету, сам Магомед вынужден явиться к горе. Старик хмуро оглядел Дьякова с ног до головы.

— Это я гора, а вы Магомет, точнее, Мухаммед, пророк, основатель ислама? Много на себя берете. Какого лешего явились?

— Поговорить с господином Шереметьевым, кавалером офицерского Георгиевского креста, непримиримым борцом за освобождение Отчизны от поправшей ее большевистской своры, ряд лет вынужденным скрывать свое боевое прошлое, звание, жить с чужими документами, под чужим именем. Старик резко перебил: — Как узнали настоящую фамилию?

— Случайно. Считаю за честь видеть представителя древнейшего графского рода, чьи предки с мечом отстаивали свободу матушки-России. Не получив ответа на вопрос, старик повторил его: ― Как проведали обо мне? ― Из документов местного НКВД. ― Насколько осведомлен, здание чекистов на Республиканской, а также архив погибли в августовской бомбежке.

— Нашли в развалинах донос на ярого борца с советской властью Шереметьева Юрия Ивановича поступил в органы в середине минувшего лета, когда чекистам стало не до скрывающегося два десятка лет белогвардейца. Буквально вчера. Из глубокого уважения к вашему возрасту, званию, заслугам посчитал невозможным вызвать в управу и пришел сам. Имеется вполне деловое предложение, которое, без сомнения, заинтересует. Примите его и смените эту не приспособленную для проживания землянку на благоустроенное жилье, станете получать продуктовый паек, денежное довольствие.

Шереметьев перебил:

— Что потребуете взамен? Не поверю, что вы альтруист, бескорыстно делающий добро. Желаете задобрить, точнее, купить?

Дьяков изобразил на лице обиду.

— Ни в коей мере! Верю, что имею дело со здравомыслящим, умеющим трезво смотреть на события. Представляю счастливую возможность вернуться в строй, к активной деятельности, продолжить прерванную борьбу с ненавистным советским строем. Нам крайне обходимы такие, как вы, прошедшие в Гражданскую огни, воды и медные трубы, хлебнувшие лиха, опытные, с громадной практикой военные специалисты.

— Зовете воевать на стороне вероломно напавших, сжигающих на своем пути города и села, безжалостно убивающих детей и женщин, отправляющих в гетто и печи инородцев, превративших Сталинград в сплошные руины?

Шереметьев выстреливал обвинения, словно пули, отчего Дьяков невольно отшатнулся.

— Те, кому прислуживаете, попрали все мыслимые законы, ведут себя, как дикари! Если бы мог сбросить с плеч груз прожитых годов, вернуть утраченные здоровье, силу, непременно вступил в священную борьбу с оккупантами!

Направляясь на поиски и встречу с бывшим полковником, Дьяков не исключал, что может получить отказ в сотрудничестве, ссылку на немалый возраст, старческие хвори, но услышал совершенно иное, чего не ожидал.

— Коль упомянули мой род, — продолжал Шереметьев, ― должны знать, что никто из моего рода не предавал Отчизну, не шел в услужение к иноземцам, не стал наемником, не воевал против собственного народа. Чтобы отстоять свободу, независимость, цельность родного государства, Шереметьевы не ведая страха участвовали на полях брани в смертельных схватках. Предки гибли, но ни один не стал всеми презираемым предателем. Вы позабыли, что кто с мечом приходил в Россию, тот от меча и погибал. Так было в прошлые века, так повторится ныне!

Дьяков с горечью понял, что напрасно покинул теплый кабинет, мерз под осатанелым ветром, увязал в сугробах, подвергал себя опасности получить воспаление легких, попасть в госпиталь, дать, как говорится, дуба, не стоило надеяться заиметь помощника, консультанта, советчика.

«Крепкий орешек, об него запросто сломаю зубы, а с ним и шею. Зная его прошлое, не подумал бы, что он патриот. Его опасно иметь рядом с собой, тем более у себя за спиной — запросто всадит нож под лопатку. От него следует держаться подальше, еще лучше как можно быстрее избавиться».

Приказал:

— Одевайтесь.

— Я, как видите, одет, — ответил Шереметьев.

— Утеплитесь — при морозе в сорок с лишним градусов от переохлаждения проститесь с жизнью.

— С жизнью мне рановато прощаться, многое не успел сделать, в том числе не задавил, как гниду, смердящего немецкого холуя, фашистского прихвостня!

Дьяков не успел открыть рот, чтоб отдать приказание начальнику охраны управы заломить старику руки, связать, как Шереметьев выхватил гранату. Бургомистр инстинктивно присел, перевернул стол, накрылся им. От грохота взрыва заложило уши. Когда слух вернулся, поднялся из-под спасшего, принявшего на себя осколки стола. Под низким потолком стелился, таял дым, поэтому не сразу разглядел лежащего на земляном полу скрюченного начальника охраны.

«Повезло погибнуть не мучаясь. А где старик? Шустрый для своих лет, за считаные секунды до взрыва покинул землянку ― ищи теперь ветра в поле. Будет плохо, если в управе узнают, что бургомистр упустил врага, забыл о бдительности, которую сам не уставая требует соблюдать».

35

Встреча 1943 года отличалась от прежних новогодних праздников.

31 декабря в управе появился моложавый майор из санитарного отдела комендатуры, ошарашил известием, что имеет приказ Линника провести инспекцию лазарета.

— Есть сведение, что в ревире оказывают медицинскую помощь гражданским лицам, понятно, не безвозмездно.

«Повезло, что обвинение проверит не сотрудник СС или СА, те дотошные, глубоко копают, их не обмануть», — порадовался Дьяков и стал убеждать офицера, что в госпитале проходят излечение от ран, обморожений исключительно военнослужащие.

— Проверим, ― сказал как отрезал майор.

В расположенный близ кладбища госпиталь Дьяков прежде ни разу не заглядывал, считал, что медицина не входит в его компетенцию, подумал, что если на больничной койке найдется хотя бы один русский, бургомистру не поздоровится. Чтобы расположить к себе инспектора, задобрить, угостил чаем, галетами, бутербродами с маргарином. Оставил майора лакомиться и ушел отдавать распоряжение немедленно вышвырнуть на улицу любое щедро заплатившее за лечение гражданское лицо. Вернулся к чаевничающему, в беседе стал тянуть время. Когда доложили, что приказ выполнен, повел инспектора по пахнущим гноем, пóтом палатам. Майор читал на койках таблички с фамилиями, званиями, диагнозами, не прореагировал на жалобы о плохо заклеенных оконных рамах, однообразную пищу, никому из раненых не пожелал скорейшего выздоровления, возвращения в строй. Посчитал свою миссию выполненной, вернулся в комендатуру.

«Пронесло!» ― успокоенно вздохнул Дьяков и нахмурился, когда узнал, что в госпитале остался бывший директор рынка, которому за круглую сумму сделали операцию по поводу язвы желудка.

— Но я его нигде не видел, куда делся? ― удивился бургомистр и получил ответ:

— В мертвецкой. Не имели времени вывезти и придушили подушкой. Отнесли в холодную, куда важный гость не сунул бы носа.

Дьяков с интересом взглянул на ведающего отоплением здания.

«Достоин похвалы, поощрения за то, что спас меня от получения выговора».

Обещал за смекалку включить в новый список награждаемых медалью, вместо благодарности услышал:

— Побрякушкой сыт не будешь. Мне бы посущественнее, чем можно живот набить.

Истопник получил банку балтийских шпрот, пачку маргарина, сухари. Отдавая премию, Дьяков посоветовал все быстрее съесть.

— Не смей обменивать на золотишко. Попадешься при сделке на глаза жандармам, и не сносить головы — за утаивания драгоценного металла от рейхсбанка поставят к стенке.

36

Стрелки часов приближались к полуночи.

Дьяков решил дважды отметить наступление Нового года, вначале по московскому, затем по берлинскому времени.

Зажег свечу. Мысленно пожелал себе в 1943-м самого хорошего, в первую очередь не схватить пулю или осколок, не свалиться с сыпным тифом, не лечь завернутым в тонкое одеяло (за отсутствием гроба) в с трудом вырытую в каменной земле могилу, остаться целым и невредимым. Выпил за свое здоровье, благополучие неразбавленный спирт, запил водой, крякнул, закусил холодной тушенкой. Почувствовал разливающуюся по телу приятную теплоту. В голове просветлело, но после опрокинутых в себя пары рюмок, все вокруг помутнело. Опустил голову на грудь, смежил веки.

Когда проснулся и протер глаза, стрелки часов показывали половину второго.

«Проспал!»

Включил радиоприемник, повертел ручку шкалы настройки, отыскал Московскую станцию «Коминтерна», услышал вкрадчивый, очень душевный голос:

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поет мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза…

Нежная, чуть грустная мелодия была знакома.

«Музыка популярной у сентиментальных немцев песни про Лили Марлен, а слова новые».

Придвинулся к динамику.

Ты сейчас далеко-далеко,

Между нами снега и снега,

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти — четыре шага…

Невесело усмехнулся:

«На фронте до смерти не четыре, а куда меньше шагов».

Представил, каково сейчас в окопах, блиндажах, и поежился, точно его до костей пронзил холод…

«Гитлер успокоил 6-ю, обещал не оставить попавшую в беду армию, ежедневно присылать до сотни транспортных самолетов с крайне необходимыми провиантом, боеприпасами, но сквозь кольцо окружения удается пробиться единицам, остальных сбивают при подлете… Танки фельдмаршала Манштейна по пути к нам встретили сильное сопротивление, глубоко завязли в снегах. Трусливые итальяшки разбиты наголову. План прорыва из «котла» потерпел полный крах…»

После концерта диктор Левитан зачитал свежую сводку Совинформбюро:

В течение ночи на 1 января наши войска южнее Сталинграда в районе Среднего Дона продолжали вести наступательные бои. В заводском районе города наши части продвинулись вперед, заняли два квартала.

Юго-западнее Сталинграда наши войска преследовали противника и овладели несколькими населенными пунктами, заняли выгодные позиции. Немцы понесли огромные потери.

«Как и немецкая, советская пропаганда нагло, беззастенчиво врет, преувеличивает свои успехи, уменьшает наши. Но страшно, если в сводке хотя бы десять процентов правды…»

Вспомнил свое короткое посещение передовой, когда над заснеженной равниной с советской стороны неслась старинная тирольская песня, в ответ немцы кричали: «Давай „Катюшу“!». Стоило зазвучать призыву прекратить напрасное сопротивление, появившийся офицер приказал шквальным огнем заглушить передачу. Когда стрельба из всех видов оружия прекратилась, противник включил громкое тиканье часов, сообщил, что каждые семь секунд на фронте гибнет немецкий солдат. Передача завершилась бравурным танго, которое на осажденных подействовало угнетающе. Было больно присутствовать при забое и варке отощавшей вьючной кобылы. Запомнилась своеобразная художественная выставка ― врач Курт Ройбер представил на обозрение однополчан свои картины, среди них на обороте карты портрет Богоматери с младенцем Иисусом на руках. Блиндаж с вернисажем стал местом паломничества, святилищем, куда солдаты с капелланом приходили молиться.

Дьяков вновь налил в алюминиевую кружку спирт. Настроил приемник на волну Берлина, послушал новогоднее послание Гитлера Паулюсу:

От имени всего немецкого народа шлю вам и вашей доблестной армии самые сердечные пожелания успеха в новом году. Я хорошо понимаю всю сложность вашего положения, героизм ваших войск вызывает глубокое уважение. Вы и ваши солдаты должны вступить в новый год с твердой уверенностью, что вермахт сделает все возможное, чтобы вызволить вас из беды. Ваша стойкость послужит примером для германских вооруженных сил.

Передали и ответ Паулюса:

Мой фюрер! Ваши проникновенные и твердые слова встречены войсками с огромным энтузиазмом. Мы оправдаем ваше доверие. Можете быть уверены, что все, начиная с седовласого генерала и заканчивая безусым пехотинцем, будут стоять до конца, и тем самым внесем свой вклад в победу над врагом.

«В обращении фюрера ничего конкретного, сплошная словесная трескотня, а командующий слепо верит всем обещаниям, ― отметил Дьяков и не в первый раз задал себе вопросы: ― Когда прорвут окружение, придет долгожданная помощь? Когда в армии перестанут голодать, умирать не от пуль и осколков, а от дистрофии? Когда прекратим экономить боеприпасы, замерзать без теплого обмундирования, топлива? Когда прекратится кошмар, в который попали?» Ответов ни на один вопрос не находил и выключил приемник.

Свеча слабо освещала комнату. Сквозь тонкие стены проник нестройный хор, фальшиво поющий неизвестно кем из коллаборационистов сочиненную песню.

Дорогой открытой, печалью повитой,

В дыму и огней батарей,

В походах и битвах с одною молитвой

О счастье России своей.

Кто верит, кто смеет, в ком кровь пламенеет,

Кто гнет и позор не забыл,

Те спаяны вместе великою местью

За пепел родимых могил.

Мы горем платили за то, что любили,

За муки отцов и детей,

Мы им не простили, позор не забыли

Страданьем задушенных дней.

В сплоченных колоннах идут легионы

На бой на великую месть

Несут миллионы на светлых знаменах

Свободу народу и честь.

Не быть нам рабами! На битву с врагами

Готовы и ночью и днем.

Сквозь тучи и пламя народное знамя

Мы твердой рукой понесем.

Дьяков подумал, что автор текста допустил непростительную ошибку, не упомянув вермахт, Гитлера.

«В другой было о пригревшем нас германском народе: «Канули в вечность черные годы, годы тюрем, страданий и слез, свободно вздохнули народы ― германский народ жизнь нам принес».

Маршеобразную, походную песню сменила другая, со знакомым мотивом:

Широка страна моя родная,

Много тюрем в ней и лагерей.

Я другой такой страны не знаю,

Где так сильно мучили людей.

Усмехнулся: «Странно, что не горланят «Гоп со смыком» или «Мурку».

Свеча догорела и погасла. «Стало как в могиле», — дал определение возникшему мраку.

Вновь включил приемник. Из динамика вырвался голос рейхсминистра имперской пропаганды:

— Из всех на свете грандиозных битв следует выделить сражение

под Сталинградом. Оно самое значительное в нашей истории. То, что

там делают наши гренадеры, минеры, артиллеристы, летчики, зенитчики и многие другие — неповторимо!

В патетическом экстазе Геббельс сравнил окруженную на Волге армию с героической смертью под Фермопилами два с половиной тысячелетия назад трехсот спартанцев.

— С тех пор минули столетия, но и по сей день принесшие себя в жертву вызывают восхищение, служат примером выполнения высокого солдатского долга. Борцы Сталинграда выстоят! Этого требуют от них закон чести и приказы командования. Закон чести, и только он спасет наш народ от варваров! Мы еще не в силах по достоинству оценить подвиг 6-й армии, гигантская битва превзошла все происходившие в Первой мировой войне, не говоря о походе Наполеона. Не забывайте мудрые слова нашего фюрера: «Считаю ситуацию в Сталинграде благоприятной. Мое решение остается неизменным, 6-я армия будет стоять там, где стоит. Я не уйду с Волги».

Грохнули, забили дробь барабаны, запели трубы, литавры, прозвучали куплеты песни «Он был моим боевым другом», затем немецкий, румынский и хорватский гимны, в заключение «Песня Восточного фронта»:

Мы стоим на посту, охраняя Германию,

И несем свою трудовую вахту.

Не случайно солнце встает на востоке,

Оно зовет миллионы на великую битву!

Некоторое время Дьяков сидел не шелохнувшись. Наконец тяжело поднялся, отдернул закрывающее окно суконное одеяло, и в комнату проник бледный рассвет. Вспомнил фразу из оперной арии Онегина «Что день грядущий мне готовит?». Подумал: «А что грядущий год готовит лично мне? Впрочем, не стоит заглядывать в будущее, ведь любой день, даже час на войне непредсказуем, события могут поворотиться совершенно иным, чем ожидал, боком. Бессмысленно пытаться угадать, что ожидает в сорок третьем».

37

Дьяков был в недоумении.

«Ждал очередного приказа, но совсем не такого. Почему выбор пал на мою кандидатуру, посылают именно меня, когда в штабе имеются обладающие опытом, высокопрофессиональные, высококвалифицированные переводчики?».

По лицу бургомистра полковник Адам понял, что волнует вызванного.

— Одного переводчика после ранения отправили для излечения на родину, второй неосмотрительно съел что-то несвежее, страдает сильными болями в желудке. Выбрали вас, так как русский язык вам родной, немецким владеете удовлетворительно. Будет легко общаться с парламентерами, узнаете, что предлагает их командование.

На станцию Котлубань два советских офицера и сержант прибыли рано утром 8 января. На трубе сыграли «Внимание, слушать всем», но с немецкой стороны огонь не прекратился, пришлось вернуться ни с чем. Вторую попытку связаться с противником сделали спустя сутки.

На присланном из штаба американском «Виллисе» троих довезли до передовой, проводник провел через минное поле. Когда достигли ряда проволочных заграждений, сержант замахал белым флагом, в ответ из немецких окопов крикнули:

— Рус, иди сюда!

Парламентеры миновали бруствер, спустились в вырытый ход сообщения. Встреченному офицеру объяснили цель своей миссии. Выполнили требование сдать револьверы, позволили завязать себе глаза. По обледенелой, скользкой, как каток, тропе прошли в блиндаж. Потянулись томительные минуты ожидания, они прекратились с появлением майора и Дьякова.

— Желаю здравствовать, ― поздоровался бургомистр. ― Изрядно замерзли? Согласитесь, это лучше, нежели оказаться разорванным на клочья миной.

Старший парламентер не удивился чистой русской речи, протянул коробку выданных перед уходом на задание генеральских папирос «Люкс», спросил:

— Из пленных?

Дьяков ответил:

— Никак нет.

— Давно немчуре служишь, точнее, прислуживаешь? Сколько платят? Тридцать сребряников Иуды или меньше? ― Офицер не стал ждать ответа, закурил. Чтобы не выслушивать новые оскорбления, Дьяков решил захватить в беседе инициативу.

— Какова цель переговоров?

— Переговоров не будет, ― ответил офицер.

— Что в ультиматуме?

— Не суй нос куда не положено. Ультиматум командования Красной Армии адресован не тебе. Могу лишь сказать, что всем прекратившим сопротивление, сдавшим оружие гарантировано сохранение жизни, нормальное питание, обмороженным и раненым оказание квалифицированной медицинской помощи, после войны возвращение на родину… Сдача окруженной армии в плен позволит ей избежать гибель от голода, болезней, ран.

Майор выслушал от Дьякова перевод.

— Командующий германской армией в курсе появления парламентеров, но не изъявил желания встретиться с ними. Ультиматум уполномочен получить я.

Русский офицер передал прошитый суровой ниткой, скрепленный сургучовой печатью пакет. Майор козырнул, прищелкнул каблуками, пожелал парламентерам[166] благополучного возвращения и с переводчиком-толмачом поспешил в центр Сталинграда на площадь Павших Борцов в универмаг, куда переехал штаб армии.

Вильгельм Адам не пожелал выслушать отчет о выполнении задания, не расспросил, как прошла встреча с парламентерами, и увел Дьякова к командующему. Паулюс встретил их с хмурым выражением на лице, не взял пакет, приказал перевести документ, что бургомистр, делая паузы для поиска нужных слов, выполнил. Начал тихим голосом, но осмелел и заговорил громче.

— «Части Красной Армии полностью окружили плотным кольцом 6-ю и 4-ю танковую армии… Все попытки ваших войск получить помощь не оправдались… Германская транспортная авиация с продовольствием, боеприпасами, горючим несет огромные потери… Ваше положение тяжелое, испытываете голод, болезни, холод… Вы, как командующий, понимаете, что нет возможности прорвать окружение, дальнейшее сопротивление не имеет смысла…»

Дьяков почувствовал во рту сухость ― стало трудно говорить, но не попросил глоток воды, чтобы смочить горло. Облизнул губы и продолжал:

— «При безнадежной для вас обстановке, во избежание напрасного кровопролития предлагаем прекратить сопротивление, передать в наше распоряжение весь личный состав, вооружение, имущество… Гарантируем офицерам, унтер-офицерам, солдатам жизнь и безопасность, а после войны возвращение в Германию либо в другую по желанию страну… Раненым, больным обмороженным окажут медицинскую помощь. Сохраняется военная форма, личные вещи, ценности, офицерскому составу холодное оружие…»

Дьяков переводил и украдкой посматривал на командующего. Бледное лицо Паулюса ничего не выражало, было непроницаемым. Стоило бургомистру произнести фамилии, занимаемые посты, звания подписавших ультиматум представителя Ставки Верховного Командования Красной Армии генерал-полковника артиллерии Воронова, командующего войсками Донского фронта генерал-лейтенанта Рокоссовского, как Паулюс резко повернулся спиной к адъютанту и переводчику. После затянувшейся паузы произнес:

— Передайте всему личному составу армии запрещение впредь принимать парламентеров. При их появлении выслушивать, ничего не предпринимать, тем более не передавать мне, и отсылать назад. И еще, ― генерал-полковник пожевал губами, ― скрыть от солдат и офицеров ультиматум, который я отверг.

— Но ультиматум стал известен чуть ли не каждому в аПаулюс удивленно приподнял левую бровь. ― Да, известен, ― повторил адъютант. ― Его полный текст неоднократно звучал в громкоговорителях противника, отпечатан ими на сброшенных с самолетов на наши позиции листовках.

Прошла тягостная минута тишины, пока командующий снова заговорил:

— Запишите мой призыв к армии. «Враг пытается подорвать наш моральный и боевой дух. Не следует верить никаким заверениям противника. Необходимо стойко отражать атаки. Деблокирующая армия уже на подходе к Сталинграду. Наша задача продержаться до прорыва к нам танков Манштейна»…

Паулюс вновь отвернулся, дал понять, что вопрос об ультиматуме исчерпан, возвращаться к нему он не намерен. В тот же день штаб переехал в глубокий, с низким сводчатым потолком подвал, который надежно спасал от бомбардировок, обстрелов противника.

Адам вывел бургомистра в прихожую.

— Как поняли, капитуляция невозможна, командующий ее не приемлет, не желает о ней даже слышать.

— Наш аэродром в Питомнике захвачен, — напомнил Дьяков.

— Временно, — поправил адъютант, по совместительству начальник управления кадрами армии. ― Прием и отправку самолетов продолжили в Гумраке. ― Демонстрируя отличную память, процитировал последнюю радиограмму начальника Гитлеру: ― «Над Сталинградом развевается флаг со свастикой. Пусть наша борьба будет для нынешнего и будущего поколений примером того, что не следует капитулировать даже при безнадежном положении. Германия победит».

Дьяков подумал:

«Напрасно не воспользовались контактом с противником и не договорились о временном прекращении военных действий для перегруппировки частей, укрепления обороны. Верно поступили, отметя предложение сложить оружие, лично для меня плен равносилен пеньковой веревке на шее. Воронов с Рокоссовским выполнят обещанное, обеспечат немцев с союзниками пищей, медицинской помощью, я же, как добровольно сотрудничавший с противником, буду без лишних разговоров расстрелян или, что всего вероятнее, стану болтаться на виселице».

От подобной перспективы Дьякова обдало холодом, затем жаром, стал невнимательно слушать Адама.

— Герр командующий поступил как всегда верно, проигнорировав ультиматум. Фюрер обещал не оставить нас в беде, разорвав кольцо окружения. Это повторил по радио Геббельс, который не бросает слов на ветер.

Дьяков с трудом погасил возникшую на губах улыбку — была прекрасно известна цена словам колченогого имперского министра пропаганды, народного просвещения и продолжал размышлять:

«Судя по всему, настало время позаботиться о сохранении собственной жизни. В плену вряд ли удастся выдать себя за словака ― я слишком примелькался в городе. Избежать казни не помогут ни выбритая голова, ни отращенные борода с усами. Следует катить в российскую глубинку, где никто не знает бургомистра Сталинграда».

Вспомнил о припасенных документах старшего лейтенанта, орденоносца, комиссованного после лечения в госпитале.

«Необходимо найти умеющего держать язык за зубами хирурга, который за кругленькую сумму сделает мне на теле след пулевого или осколочного ранения. В глубоком тылу, вдали от войны стану прихрамывать, обзаведусь палкой, буду носить на груди иконостас наград участника сражения у Волги, заслуженного ветерана окружат почетом…».

Радужные планы, мечты уводили далеко от реальности, отчего Дьяков непроизвольно смежил веки, но тут же поспешил открыть глаза, чтобы Адам не подумал, будто его рассказ усыпляет бургомистра. Обрадовало предложение выйти на свежий воздух, и возле стены универмага увидел ряд свежих могил с крестами и касками на них.

«Почему захоронили у штаба? Не пожелали утруждаться, уносить подальше, попадать под шальные снаряды, пули?»

Адам заметил интерес собеседника к маленькому кладбищу.

— Ближе к весне, когда земля отмерзнет, перезахороним на главной здесь площади, предварительно, понятно, уберем могилы защитников Царицына. Рассказывали, что прежде Сталинград был одним из красивейших, благоустроенных городов Поволжья, жаль, что от былого ничего не осталось. Кстати, почему в честь Сталина переименовали этот город?

Дьяков утолил любопытство полковника:

— Два десятилетия назад Сталин был одним из руководителей обороны Царицына от белогвардейцев, но, как и ныне, позорно сдал город противнику.

Адам рассмеялся.

— И за поражение город получил имя усатого кавказца?

Бургомистр продолжал информировать:

— В его честь появились города Сталино, Сталинири, Сталинабад, сотни поселков, районов, площадей, проспектов, заводов, фабрик, колхозов, совхозов, даже детских садов.

— Тщеславный советский вождь…

— Фюрер, в отличие от Сталина, пример скромности, запретил присваивать свою фамилию, точнее, псевдоним, даже родному ему в Австрии Браунау-на-Инне.

Дьяков напомнил, что молодежная нацистская организация носит имя «Гитлерюген», на что полковник парировал:

— В Советском Союзе имеется подобная детская организация «Юные ленинцы». Но мы отвлеклись, Германия смогла преодолеть на пути к Востоку ужасное русское бездорожье, пережила зиму сорок первого, победоносно дошла до Волги, достигла границы с Азией, и ей не страшны новые испытания, преодолеет и их.

38

Из записок Дьякова

…Не с кем поговорить по душам, быть откровенным, вылить наболевшее, приходится все копить в себе. Никому ни в чем нельзя довериться, поэтому размышления заношу в заветную тетрадь…

…Над Сталинградом, и значит, надо мной, с каждым часом, даже минутой сгущаются тучи. Не только я перестал верить обещанию Гитлера прийти на помощь 6-й, все в армии считают его слова пустым звуком.

…При очередном посещении штаба снова увидел Паулюса. За последнее время он сильно изменился, заметно постарел, выглядит уставшим, похудел — мундир висит, как на вешалке, нетвердо ступает — шаркает ногами, горбится, точно на плечи лег тяжелый груз, чье имя ответственность за армию. От рядовых до полковников считают его виновным в создавшемся положении. Вместо того чтобы засучить рукава, забыть о сне, отдыхе, собрать в кулак все силы, пробиться из окружения, стал заботиться о спасении от пленения или гибели сыночка-наследничка, майора, с поспешностью отправил отпрыска из Сталинграда в безопасную Германию…

…Адам передал для ознакомления не только меня лично, а и для использования в работе с подчиненными текст одного из последних выступлений Гитлера:

На жертвы противника не стоит обращать внимания. Русские не доживают до старости, зачем же делать им прививки от болезней, эпидемий? Не давать им мыться. Пусть сколько угодно пьют и курят. Никакого образования — оно не пойдет им на пользу. Научить не грамоте, а языку жестов.

После похороненного под Москвой блицкрига заговорил о необходимости новых жертв:

Мировое господство может быть достигнуто только собственной кровью. Если эта война будет нам стоить четверти миллиона убитых и ста тысяч калек, потери восполним ростом рождаемости, новое поколение немцев возродится в созданных мной в России поселениях.

Познакомился с личным переводчиком командующего Борисом фон Нейдхардом. Милейший, прекрасно воспитанный, из обрусевших немцев, в 30-х годах семья переехала в Ригу, когда Латвию присоединили к СССР, с родителями вернулся на родину предков. У нас с ним возникла обоюдная симпатия, оба любим Толстого, ненавидим лизоблюда коммунистов Шолохова, писателей-жидов, считаем Сталина кровожадным вурдалаком. Оба верим, что захват европейской части России (ее юг, Кавказ оккупирует союзная Турция, Дальний Восток возьмет Япония) завершится к середине, в крайнем случае, к концу сорок третьего года. Страна станет одной из колоний Третьего рейха, бедную на полезные ископаемые Германию будет исправно, регулярно снабжать не только хлебом, прочими продуктами питания, а и рудой, нефтью, углем, драгоценными металлами, чем сказочно богаты Сибирь, Закавказье, Заполярье…

…Военная цензура бдит — не пропускает письма без тщательной их проверки, изымает или вычеркивает в тексте подрывающие престиж рейха строки с жалобами на невыносимый мороз, скудное питание, критику командования. Анализ посланий из нашего «котла» неутешительный, в половине сквозит скептицизм, цинизм в отношении затянувшейся войны, в остальных сомнения в победе, лишь в незначительной части одобрение войны на Востоке…

…Узнал, что Паулюс не обрадовался пожалованному ему «Рыцарскому кресту» с дубовыми листьями, назвал награду мишурой…

…Плененному генерал-майору Крупенникову, исполнявшему обязанности командарма 3-й армии, солгали, будто захвачен и его сын, и желая сохранить ему и себе жизнь, генерал выложил план операции «Сатурн», другие важные сведения получили от попавшего в наши руки раненным генерала Привалова…

…Услышал стихи со строкой «Ужас глядит из пустых оконных глазниц» — написано точно про Сталинград Фридрихом Шиллером, который, словно из могилы, увидел, каким стал город на Волге. Греющийся у костра начальник финансовой части армии оберцайместер сделал замечание процитировавшему: «Опасно мыслите. За подобное ожидает не разжалование в рядовые, куда серьезнее наказание»…

…С каждым новым днем увеличивается работа для похоронных команд — убитых, замерзших, умерших от ран становится все больше. Трупы на ручных тележках, запряженных горожанами санях вывозят из засыпанных окопов, блиндажей. Ставшие на морозе каменными, тела опускают в неглубокие могилы, с трудом вырытые в мерзлой земле…

…Радио Берлина сообщило, что из-за нехватки на военных заводах металла с Бранденбургских ворот сняли, отправили в переплавку медные барельефы, население послушно сдает оловянную посуду. В знак солидарности с терпящей на Волге лишения армией в столичных ресторанах посетителям предлагают блюда полевых кухонь…

…В пробившемся к нам сквозь сильнейший заградительный огонь, не будучи сбитым советским истребителем, транспортном самолете оказались ящики перца. Солдаты грустно шутят: «Будем использовать приправу как слезоточивое средство в рукопашном бою с красноармейцами».

…Гуляют слухи о скором прорыве к нам элитного танкового корпуса СС, прибытии по воздуху свежей дивизии СС, но в это мало кто верит.

Стало не хватать не только бензина, смазочных материалов для машин, танков, но и обычного топлива для слабо сохраняющих тепло печурок, в огонь для согрева идет буквально все — снарядные, патронные ящики, дощатые настилы в блиндажах, столы, нары. От свирепых морозов плохо спасают тонкие шинельки, брезент, в который заворачиваются солдаты…

…Расплодились питающиеся трупами крысы. В борьбе со вшами побеждают насекомые-паразиты. Участились в армии психические расстройства, случаи самоубийств, предвестники тифа — почерневшие губы…

…Один престарелый, дышащий на ладан горожанин, признался, что за свою долгую жизнь не знал подобной нынешней суровой зимы. Круглые сутки не снимаю с себя тулуп, даже сплю в нем, тулуп не только греет, но и радует хранящимися в нем драгоценностями, которые помогут безбедно встретить старость, немало оставить в наследство детям, внукам…

…По ночам нарушаю запрещение и слушаю передачи Москвы. Нахожу нужную волну, уменьшаю звук, приникаю ухом к приемнику, впитываю в себя сводки Совинформбюро, обзоры «Правды», «Красной звезды». Хочется верить, что в отличие от имперского вещания, которое замалчивает или приукрашивает события на фронтах, советское радио объективно…

…Участилось число самострелов — ранение в правую руку, что позволяет с передовой попасть в спасительное тепло госпиталя. Вскоре командование раскусило причину странных ранений и уклоняющихся подобным способом от службы, чтобы стало неповадно другим, расстреливают…

…Четырехмоторный «Фокке-Вульф» так перегрузили ранеными, что при взлете самолет задрал нос, рухнул на аэродроме с оглушительным грохотом, взорвался…

…Штат моего управления и полиции пополнился перебежчиками, в первую очередь обиженными советской властью крымскими татарами, вначале их использовали в качестве грубой рабочей силы, затем доверили оружие. Пришло пополнение из числа донских, терских, уральских казаков, эмигрантов, кто в свое время сражался в армиях Деникина, Краснова, Врангеля, Юденича, барона Унгерна…

…Сознаю, что поступаю крайне опрометчиво, делая записи — попади они на глаза к начальству, и мне за откровения, критику не поздоровится, не сносить головы. Тем не менее продолжаю записывать мысли, наблюдения, размышления, давать оценку событиям, людям. После окончания войны рукопись пригодится для создания повести или романа о пережитом. Да, в мечтах вижу себя писателем, автором пользующихся неизменным успехом у читателей книг, которые не залеживаются в магазинах, не пылятся на полках библиотек, раскупаются с боем, изучаются в школах на уроках литературы как классика…

…Поинтересовался у Адама (прилагаю усилия для завоевания у него авторитета), как отметил юбилей. «Чей?» — спросил полковник. «Рейхсминистра люфтваффе, рейхсмаршала Германа Вильгельма Геринга». Адъютант командующего крякнул: «Спасибо, что напомнили. Из-за массы свалившихся дел из памяти вылетело пятидесятилетие нашего толстяка. Пошлем радиограмму с пожеланиями побед его авиации, счастья в семье, крепкого здоровья. Он собирался навестить нас, но фюрер категорически запретил лететь в Сталинград, подвергать себя опасности — самолет могут сбить, рейх лишится нациста номер два…»

39

Дьякова постоянно, даже по ночам, не позволяя уснуть, мучили вопросы: «Как выйти невредимым из ожидающей всю армию мясорубки? Как не попасть в руки чекистов, контрразведчиков? По какой причине Паулюс со своим штабом наплевал на безопасность и переехал в самый центр города, поселился буквально в сотне метрах от Волги, где на кромке берега укрепился противник, которого никак не можем сбросить в реку»? Решил продемонстрировать бесстрашие, своим примером убедить, что не стоит опасаться разгрома. Но кольцо окружения не-удержимо сжимается, попытки прорвать его извне или изнутри завершаются неудачами. С каждым часом увеличивается число погибших от пуль, дистрофии, мороза, появляются новые кресты на могилах… Сколько еще продлится кошмар?

Вдали от передовой Дьяков не опасался схватить пулю или оказаться подкошенным осколком, не испытывал мороз в хорошо отапливаемой казарме-общежитии, запас продуктов позволял не иметь понятия о чувстве голода, не класть, как говорится, зубы на полку.

Со второй половины января, когда командованию армией стало не до деятельности бургомистра и его управления, перестал проводить совещания, не требовал от сотрудников отчетов, не диктовал, не подписывал приказы, постановления, директивы, не ругал подчиненных за отсутствие инициативы, невыполнение поручений, откровенную бездеятельность. Радовало лишь, что начальство перестало вызывать на ковер, где мог получить взбучку, выговор.

Дьякова охватили прежде неведомые апатия, безразличие. Часами безучастно сидел в кабинете за столом или лежал на диване. Смотрел перед собой в одну точку. Не реагировал на зуммеры полевого телефона, хотя на другом конце провода могли быть Адам, звонивший из Германии Мюффке или сам Паулюс. Заглядывающие в кабинет сотрудники считали, что бургомистр дремлет с открытыми глазами, и не догадывались, что начальника мучают неразрешимые вопросы: что предпринять при наступлении советских войск, как спастись от пленения, главное, как сохранить жизнь?

«Ураганный обстрел наших позиций становится все интенсивнее, но несмотря ни на что 6-я при нехватке боеприпасов, техники продолжает сопротивляться. Сколько дней еще выстоим? Как скоро сузится кольцо окружения? Уже никто в армии не верит в обещанную Берлином помощь. Судя по всему, спустя неделю, от силы две брошенная на произвол судьбы Гитлером и верховным командованием 6-я прекратит свое существование?[167] Что тогда станет со мной? Как беглого зека, добровольно служившего немцам, наверняка поставят к стенке или, что более вероятно, вздернут на виселице».

Когда большинство сотрудников прекратили являться на службу, понял, что пришла пора и самому спасать собственную шкуру, что каждый проведенный в Сталинграде день, даже час могут оказаться для него последними.

«Смертельно опасно сидеть с опущенным руками, как говорится, ждать у моря погоды, обманывать себя, что беда, чье имя плен, обойдет стороной. Подчиненные, как убегающие с тонущего судна корабельные крысы, опередили меня, попрятались в норах или покинули город, последую и я их примеру».

Не стал затягивать выполнение решения.

«Сейчас никому нет дела до бургомистра, никто не станет его искать».

Знал, где на фронте образовалась брешь, и глубокой ночью при непроглядном мраке покинул Сталинград. Обходил дороги, подгоняемый метелью шел по полям, сквозь редкие перелески, проваливался в воронки, застревал в сугробах. Молил Бога помочь не наступить на мину и к утру, выбившись из сил, добрался до небольшого хутора в глубинке Калачевского района. Отыскал нужный дом-пятистенок. Поднялся на обледенелое крыльцо, постучал в дверь. Когда на пороге выросла хозяйка, глухо произнес:

— Здравствуй, Клава. Надеюсь, не прогонишь незваного гостя.

40

Молодая казачка в платке из козьего пуха всмотрелась в стоящего перед ней. Узнала главного в Сталинграде полицейского, охнула, отступила, и Дьяков шагнул в дом, плотно закрыл за собой обитую изнутри клеенкой дверь.

— Здравствуй, Клавдия, — повторил Дьяков. — Позволишь у тебя отогреться? Промерз до костей, не чувствую ни рук ни ног. Напоишь чайком? Лучше с укрепляющим здоровье целебным чебрецом.

Клавдия смотрела на Дьякова широко распахнутыми глазами. Лишь когда бывший полицмейстер снял тулуп, стянул высокие до колен унты, несмело произнесла:

— Заходьте.

Дьяков улыбнулся.

— Я вроде уже зашел.

С Клавы сполз на пол платок, расплетенная на ночь коса накрыла покатые плечи.

— За время нашего расставания заметно похорошела, — польстил Дьяков.

Клава зарделась:

— Скажете тоже!

— Чистая правда. Так примешь на постой?

На вопрос казачка ответила вопросом:

— Остались без крыши над головой?

— Вся армия лишилась крова и с нею свободы.

— Ждала, чтоб немчуре дали пинка под зад, и дождалась. И в старые времена приходящие к нам вороги оказывались убитыми или плененными. Отчего немцев ничему не научило прошлое?

Дьяков с интересом, точно увидел впервые, всмотрелся в казачку.

«Смелая. За словом в карман не лезет. Говорит, как заправский агитатор. С ее темпераментом и язычком на митингах выступать. При знакомстве была сильно напугана, дрожала как банный лист, слова не вытянуть».

Решил умерить казачке пыл.

— Советская власть лишила твоих сородичей всего нажитого и свободы, угрозами сгоняла в колхозы, запретила верить в Бога, домовитых с семьями ссылала в тайгу, служивших прежде в белых армиях расстреливала, твоего муженька послала под пули.

— Он добровольно ушел Родину защищать, силой не тащили, — поправила Клава.

Дьяков не стал переубеждать, властно взял за плечи, притянул к себе, и женщина затрепетала в сильных мужских руках.

Они проснулись одновременно, когда в окна заглянул поздний рассвет.

Дьяков сладко потянулся, губы собрались в блаженную улыбку. Безвозвратно пропало все, что волновало, пугало, лишало сна, спокойствия. Не оборачиваясь к лежащей рядом, спросил:

— Как жилось после возвращения из города?

— Как всем, — ответила казачка.

— А точнее?

— Не жили, а выживали.

— Снова трудилась в восстановленном немцами колхозе, доила ко-ров, выхаживала телят?

— Некого стало доить и выхаживать — опустели стойла, вражины угнали весь скот, как колхозный, так и личный, не погнушались курями и гусями. Не оставили на подворьях и ни одного порося. Из живности не тронули только собак и кошек.

— Голодала?

— Зубы на полку не клала. Приберегла кой-чего на черный день.

— Немцы выгоняли рыть окопы?

— Румыны у нас стояли, еще итальяшки.

— Приставали?

— Не без того. Стоило пойти за водой иль отправиться на реку белье полоскать, ходу не давали. Отбивалась, как и чем могла, хуторян на помощь звала.

— Бомбили вас?

— Уберегли Бог и ангелы небесные.

Вопросы у Дьякова иссякли, настала очередь спрашивать Клавдии.

— К нам надолго?

Дьяков ушел от прямого ответа.

— Погощу, если не прогонишь.

Не признался, что ему нет резона задерживаться в хуторе, дождется, когда военные действия утихнут, и уедет туда, где его никто не знает.

«В городе и районах намозолил всем глаза — каждой собаке известен. Не стоит Клаве узнавать, что я у нее временный гость, пусть считает, что ее одиночеству пришел конец».

Успокоил, что не будет нахлебником:

— Станем питаться самым лучшим, что есть на рынке.

— Это как?

— За советские червонцы и ювелирные побрякушки высокой пробы, которые ценятся во все времена, приобретешь все что угодно. На первый раз продашь или сменяешь лишь пару сережек и обручальное кольцо, чтобы решили, будто с себя сняла, в следующее посещение рынка понесешь кулон и часики.

Пожалел, что нельзя вынести на рынок золотые коронки.

«Примут за мародершу, снявшую золото с трупов. Купюр выдам мало, чтобы не привлекла внимание, не возник вопрос откуда у молодухи столько денег. Немецким маркам теперь грош цена, пригодны лишь для разжигания печи. В ход снова пойдут рублики, трешки, пятерки, червонцы, которых у меня предостаточно».

Нестерпимо потянуло закурить, но погасил желание — дым выдал бы присутствие в доме мужчины. С опозданием обратил внимание на наступившее утро. Прогнал с себя сонливость, рывком покинул кровать, с поспешностью оделся.

— Ты… вы… — заговорила и осеклась Клавдия, не зная, как обращаться к тому, с кем провела ночь. — Куда засобирались?

Дьяков не ответил, сам спросил:

— Где у тебя можно схорониться? Могут заглянуть в дом соседи, а меня не должна увидеть ни одна живая душа. Чердак, по вашему, под-ловка, отпадает, под крышей быстро превращусь в сосульку.

— Лучше переждать время в подполе. Только там среди бочек, банок, свеклы с луком да картошки неуютно.

— Согласен провести день без комфорта.

Клавдия ступила на холодные половицы, на кухне сняла половик, подняла крышку.

— Поешь. Я быстренько на стол накрою. Оладушки с каймаком — чистое объедение.

Дьяков резко перебил:

— Не до еды!

Взял в охапку тулуп, шапку, унты, подхватил вещевой мешок и пересчитал ступеньки подпола. Крышка над головой закрылась. Бывшего бургомистра окружил мрак. В нос ударил спертый воздух с кислым запахом квашеной капусты.

41

Вначале сидел, затем лежал на тонком матраце. Гнал от себя невеселые мысли о тупике, крае бездны, в которую попал из-за слепой веры в могущество Германии. Ругал себя за то, что опрометчиво считал, будто после окончания войны будет достойно вознагражден за службу победителям, получит высокий пост в правительстве колонии Третьего рейха, в мечтах видел себя главой гражданской власти Москвы или Ленинграда, которому вернут прежнее название, город снова станет столицей.

«Напрасно лез из кожи, демонстрировал немцам собачью верность, ненависть к большевикам, беспрекословно, без тени сомнения выполнял все приказы, не боялся испачкать руки в крови».

Как мог стал убеждать себя, что для паники нет причин.

«От неудач, поражений, вынужденных отступлений, оставления позиций, попадания в кольцо окружения не застрахована ни одна на свете армия. Гитлер недооценил противника, его способность собраться с силами, для возвращения любимого Сталиным и ненавистного фюрером города. Распропагандированные, ни в грош не ценящие свои жизни, бездумно подставляющие себя под пули, закрывающие телами амбразуры дотов красноармейцы фанатичны, одержимы. Освобожденный город потребует от противника массу забот, до меня никому не будет дела…»

Вернул себе спокойствие, от скуки захотел заняться чтением, но в доме кроме брошюры об уходе за крупнорогатым скотом, справочника полевода, школьных учебников для седьмого класса других книг не было. Чтобы не замечать медленно тянущееся время, вновь порадовался своими сокровищами. Вытащил из мешка пачки денег, из-под подкладки тулупа завязанные в чистые портянки обручальные и с каменьями кольца, цепочки, кулоны, серьги, золотые червонцы с портретом последнего российского императора, коробку из-под конфет с коронками. Нежно погладил ценности, и на душе потеплело, перестал ломать голову над решением вопроса о собственной судьбе. Чтобы не перебирать в уме варианты ожидающего будущего, которое представлялось неясным, раскрыл предусмотрительно раздобытые документы умершего в госпитале капитана — военный билет (фотокарточку прежнего владельца заменил своей), справку о комиссовании, назначении инвалидности, две книжки — на орден Красной Звезды и медаль «За отвагу».

«Любой станет оказывать уважение тяжело раненному орденоносцу. Как ветеран получу всякие привилегии, начиная с пенсии и кончая квартирой вне очереди».

Пожалел, что не удалось раздобыть орден Ленина из платины и золотую звезду Героя, но тут же отдернул себя:

«Нельзя зарываться, следует быть скромнее, иначе могут устроить проверку получения высокого звания».

42

Стоило задремать на жестком, напоминающем лагерные нары ложе, как над головой открылась крышка, в подпол заглянула Клавдия.

— Проголодались? Пришло время обеда. Отведайте борща с курятиной. В ужин угощу яичницей-глазуньей — с трудом удалось уберечь от оккупантов одну несушку.

Устав от одиночества, Дьяков обрадовался возможности пообщаться. Уплетал за обе щеки наваристый борщ, слушал разговорившуюся, хозяйку.

— Итальяшки, которые сменили в хуторе немцев, вначале вели себя культурно, угощали шоколадом, позже стали распускать руки, норовили щипнуть, облапить. Варила любимые ими макароны. После Нового года, когда не стало даже сухарей, не чурались есть конину. Как ударили крещенские морозы, нельзя было смотреть на вояк без смеха — напялили на себя всякое тряпье — головы обвязали по-бабьи, ноги в ботинках и сапогах сунули в корзины, чтоб на льду не разбить лбы или чего поважнее. Сильно истощали, остались одна кожа да кости — краше в гроб кладут. Позже увидела бедняг усопшими — некому похоронить, по пути к станице почитай на каждом шагу убитые. Коль не предать земле начнется мор…

Дьяков вспомнил, что в Сталинграде из казачки было не вытянуть слово:

«Сейчас не узнать, говорит не умолкая, как заведенная».

Монолог явно затянулся, и Дьяков перебил:

— Чем языком трепать, сходила бы в райцентр, узнала, что там творится.

— Нынче идти?

— Попозже, когда все утихнет. Станешь держать уши и глаза открытыми, доложишь, что увидишь и услышишь. Потом отправишься в город разузнать, заработала ли железная дорога, стали ли ходить пассажирские составы.

Взгляд Клавдии потух.

— Надумали уехать? Аль худо у меня и со мной?

Дьяков мог резко и грубо потребовать не задавать глупых вопросов, но не стал обижать казачку, не признался, что задерживаться в чудом уцелевшем в войну хуторе с десятком дворов ему нет резона, за предоставленный кров сполна расплатился лаской.

«Неглупа, сама поймет или подскажет женская интуиция, что наше расставание неизбежно».

Доверие молодой, здоровой женщины с крутыми бедрами, волнующе колыхающейся при ходьбе грудью, чувственными губами льстило.

После затянувшейся паузы Клавдия спросила:

— Чего вас ожидает, когда советская власть возвернётся?

Ответом было молчание. Клавдия не прекратила расспросы:

— Знаю, что бабьи советы для мужиков пустой звук, негоже женщинам встревать в ваши дела. Но дам от души добрый совет: из дома ни шагу.

— Не выдержу долго жить без свежего воздуха, — признался Дьяков.

— Выходите подышать, размять ноги ночью, когда все хуторяне бока отлеживают, храпака дают. Хотя моя хата в стороне от дороги, все же поосторожничайте. Говорят, береженного сам Бог бережет, но на Всевышнего надейся, а сам не плошай. Ныне Боженька занят встречами на небесах душ погибших. Отдавших жизни за свободу Родины определяет в райские кущи, немчуру отсылает в ад, чтоб черти варили в котлах. — Клавдия с опозданием вспомнила, что вновь заболталась и прикрыла рот ладонью.

До ужина Дьяков спал. Дождался полуночи и покинул пятистенок. На крыльце жадно задышал, не в силах надышаться воздухом с запахами ближайших к хутору озерка, леса. Смотрел на прояснившееся, полное крупных звезд небо с круглолицей луной. Устав за минувший день лежать или сидеть, обошел дом с дворовыми постройками, заглянул на огород. Если в тесном подполе тишина давила, то на воле успокаивала, казалось, война безвозвратно канула в прошлое или ушла за тридевять земель. Не замечал, что от холода стынут ступни ног. Широко распахнутыми глазами смотрел вокруг, точно видел все впервые или в последний раз, желал запомнить. Прислушивался в надежде уловить привычные для казачьего хутора лай дворовых собак, крики петухов, но ночь была глухой до звона в ушах — ни шороха, ни скрипа калитки, ни тем более шагов, покашливания.

Когда верхушки голых деревьев тронул робкий рассвет, вернулся в дом. Приказал себе ничем страшным не забивать голову, перестать искать ответы на мучающие вопросы, не заглядывать в туманное будущее и стал думать о Клавдии.

«Мало платил лаской и благодарностью за то, что сделала для меня. Без мужских рук одной трудно вести хозяйство, но тут я плохой помощник — ничего не смыслю в ремонтных делах, не умею обращаться с пилой, рубанком, топором, никогда не держал в руках серп, вилы, косу, считал, что физический труд — удел исключительно дуболобых, ни на что иное не способных. Могу лишь вскопать на огороде грядки — работой лопатой овладел на зоне…»

Клавдия позвала завтракать, Дьяков наскоро перекусил, не перекинувшись с хозяйкой даже парой слов, не смотря на замершую со скрещенными на груди руками — желание провести утро в постели с женщиной пропало, стало не до любовных утех.

43

Клавдия вернулась из Калача-на-Дону полная впечатлений. Выложила из кошелки давно невидимые хуторянами сахар, пачку грузинского чая, кулек гречневой крупы, банку рыбного филе. Собралась пожарить яичницу с салом-шпигом в розовых прожилках, но Дьяков властно потребовал:

— Докладывай!

Клава опустилась на табурет.

— Жадность людей губит. Стоило увидеть, что продаю иль обмениваю на продукты, вмиг глаза загорелись. Золото стало дороже всего на свете…

— В следующее посещение рынка приобретешь съестное за деньги, нельзя мелькать с изделиями из драгметалла, — решил Дьяков.

— Немецкие марки уже не в ходу, берут только советские червонцы и пятерки.

— Будут деньжата. Вначале помнем, чтобы выглядели не новыми, побывавшими во многих руках.

Дьяков имел в виду пачку отпечатанных в рейхе советских купюр с портретом Ленина, водяными знаками…

«Немцы основательно подготовились к войне. Не только увеличили выпуск вооружения, провели мобилизацию, обучение новобранцев, резервистов, но и освоили печать иностранной валюты, чтобы наводнить ею другие страны, подорвать в них экономику, финансовую систему».

Клавдия продолжала рассказывать, что в полон попало не сосчитать сколько немцев, делилась увиденным, услышанным:

— Налаживается мирная жизнь. Снова заработали райком, исполком, райсоветы, почта, аптека. Взрослым и детишкам выдали продовольственные карточки, начали ремонт школы. Пленные засыпают на дорогах воронки, устанавливают столбы для телефонной связи, восстанавливают водопровод, ремонтируют хлебопекарню. На митинге станичников призвали трудиться по-стахановски для приближения победы…

Дьяков мрачнел — казачка не замечала изменения настроения поселившегося у нее, сыпала ему соль на душевную рану.

— Для старых и малых настал праздник. Намучились при румынах, итальяшках. Ждут писем с фронта от отцов, сыновей, братьев. Старушки крестятся на портреты заступника от ворогов товарища Сталина. В клубе показывают кино «Свинарка и пастух», обещают привезти про парад на Красной площади. Радио на столбе горланит песни…

Дьяков с неимоверным трудом сдерживался, чтобы не приказать заткнуться.

— Ходят разговоры, будто заарестовали самого главного немчуру. Наши военные гордятся погонами, у одних они зеленые со звездочками, у других позолоченные. Пленные хоронят своих убитых, из-за нехватки тягловой силы впрягаются в подводы. Стоит вскорости на Цимле и Дону тронуться льду, всплывут утонувшие, и работы похоронщикам прибавится…

Дьяков перестал слушать и думал, что с каждым новым днем, даже часом вокруг него сужается круг, еще немного, и так сдавит, что не позволит вздохнуть. Рано или поздно в хутор в поисках дезертиров и скрывающихся вражеских солдат нагрянет патруль.

«Хотя обзавелся документами, к которым невозможно придраться, но для спокойствия их лучше не предъявлять».

Пришел к твердому решению — не позднее пары суток покинуть курень гостеприимной Клавдии.

«Хватит прятаться, сидеть, как мышь в норе. До пропавшего бургомистра никому нет дела, никто не ищет его. Пришла пора покинуть хутор, а с ним и область. Уйду не простившись, чтобы не видеть Клавкиных слез».

На крыльце кто-то стал сбивать с обуви снег, затем постучал в дверь. Дьяков пулей слетел в подпол.

— Ктой-то? — спросила Клавдия и услышала в ответ:

— Касьян.

С председателем сельсовета Клавдия не виделась с минувшего лета, слышала, что тот ушел к партизанам, воевал с оккупантами. Впустила в дом, пригласила к столу.

— Откушайте, чем богата.

Касьян расстегнул доху, снял шапку.

— Благодарствую, но для рассаживания нет времени. Дело прежде всего. Колхоз наш возрождается, каждая пара рук на вес золота, особенно твои, лучшей у нас доярки, телятницы. Приступай к работе.

— Так некого доить и выхаживать — опустели стойла, — напомнила казачка…

— Будут тебе новые коровы с телятами. Из Зауралья к нам спешит эшелон с рогатым скотом. Приставали вражины?

— Один прижал к стене, распустил руки, но дала ему коленом промеж ног, взвыл, согнулся в три погибели, больше никто не лез.

— Хорошо, что домогался один, было бы больше, не отбилась от насильников.

— Стоит мне сильно разозлиться, силенки прибавляются, защищаюсь всем, что под руку попадет, в ход идут зубы, ногти.

— Это точно, баба в ярости страшнее самого злющего зверя.

Голоса стихли, но Дьяков продолжал сидеть не шелохнувшись. Успокоенно вздохнул, лишь когда крышка приподнялась и услышал:

— Повезло, что дядька Касьян не рассиживался и не угощался, иначе увидел бы две тарелки, пару ложек с вилкам и понял, что в доме еще кто-то есть.

44

Чего Дьяков никак не ожидал, так это появления прежде неведомой боязни замкнутого пространства — клаустрофобии. Стали давить стены, потолок опускался, дыхание сдавливалось. С нетерпением ожидал прихода ночи, чтобы на пару часов покинуть осточертевшее место добровольного заточения, насладиться пьянеющим свежим воздухом наступающей весны.

«Хватит быть затворником. Пора покидать хутор, отыскать подальше от Сталинграда берлогу, залечь в нее, переждать смутное время, чтобы бургомистра посчитали пропавшим в горниле войны».

Еще что-либо подумать не успел — за спиной раздалось поскрипывание снежного наста и голос:

— Не спится? В ваши далекие от старости годы бессонница не должна мучить.

Дьяков как ужаленный дернулся, резко обернулся и увидел женщину в пуховом платке.

— Или наскучило делить постель с Клавкой, которая холодна и бесчувственна, как бревно? Оно понятно — нет опыта в любовных делах, лишь считаные денечки побывала в женах, не обучена, как надо мужика ублажать.

Дьяков всмотрелся в откровенно насмехающуюся над ним казачку:

— Какого лешего ночью гуляете?

— Захотела увидеть, что за мужик у соседки поселился, кого она себе в постель затащила.

— Ну и как?

— Для бабы в самый раз — не сосунок, который не знает толка в любовных утехах, не дряхлый старец, сможете любую осчастливить.

— Как узнали, что квартирую у Клавдии?

— Сильно изменилась товарка. Не ходит, а плывет лебедушкой. У меня глаз острый, наметанный, а нюх, что у борзой. Сразу распознала, что заимела счастье в штанах. Решила усмотреть, кто у нее под бочком.

— Зачем?

— К себе на огонек зазвать. Хватит Клавке одной тобой пользоваться. Выпьем за знакомство, закрепим его близким общением. Обещаю подарить удовольствие, какое прежде ни разу не испытывали. Докажу, что я куда жарче и опытнее неумехи Клавки.

Дьяков не спешил давать согласие или отказываться от заманчивого предложения.

«Плюет на женские гордость, скромность, не позволяющие первой делать шаг к личным отношениям. Завидует соседке, устала одной спать».

Пристальнее всмотрелся в тронутое морозом лицо с призывно вздрагивающими пухлыми губами, выбивающуюся из-под платка на лоб каштановую прядь, блестящие карие зрачки.

«Глупо не провести остаток ночи в новых объятиях».

Взял женщину за локоть, почувствовал, как он вздрогнул.

— Веди.

Казачка заспешила.

— Мой курень близехонько — отсюда в двух шагах. На крыльце не оступитесь — одной ступеньки нет, некому починить…

К Клавдии Дьяков вернулся под утро и не застал хозяйку.

«Куда, не предупредив, ушла ни свет ни заря?»

Не сбрасывая тулуп, не сняв шапки, зачерпнул кружкой в ведре, но утолить жажду не успел, глянул в выходящее на развилку дорог окно и увидел ведущую людей Клавдию. Схватил свой мешок, распахнул дверь на подворье и, словно на крыльях, сломя голову понесся к подступающему к хутору лесу.

Бежал, не чувствуя под собой ног. Дышал прерывисто с хрипами. Спешил поскорее и подальше уйти — ни о чем ином не думал, способность размышлять вернулась позже, когда ноги подкосились, и он без сил свалился на землю.

«Мог ожидать всего, но только не предательства Клашки! Мурлыкала у меня на груди, как насладившаяся сметаной кошка, и вдруг решила сдать со всеми потрохами. Считал, что влюбилась по самые уши, а она подставила ногу, вырыла яму. Чуть замешкайся я и повязали бы по рукам и ногам, увезли в Сталинград, без лишних разговоров вздернули в центре города на глазах у толпы. Все-таки я родился в рубашке, удача ни разу не покидала, не оставит и сейчас».

Не сразу пришел к неутешительному выводу, что к предательству любовницу толкнула жгучая, не простившая измены мстительная ревность.

«Слышал и удостоверился в правоте, что в гневе женщины перещеголяют любого мужчину — тут им нет равных. Проследила, как познакомился с соседкой, ушел к ней и поспешила донести…»

45

В ближайшем к городу поселке Городище (прежде не бывал в нем, и значит, никто не мог узнать) приобрел на рынке-толкучке подержанные галифе, сапоги, гимнастерку, фуражку. Переоделся в развалинах, снятую одежду забросал щебнем. Привинтил к кармашку орден Красной Звезды, гвардейский знак, на другую грудь медаль «За отвагу». Пожалел, что не может пришить нашивки о ранениях — красную о тяжелом, желтую о легком.

«Любая женщина носит при себе иголку с нитками и не откажется помочь».

Вышел на грунтовую дорогу, остановил «Студебекер», попросил подбросить в город. Уселся в кабине и, чтобы дорога показалась короче, завел беседу:

— Давно рулишь? А я мальчишкой завидовал всем водилам, от любой автомашины было не оторвать.

Шофер попался разговорчивый.

— До войны водил поливочную, в армии грузовик и пару месяцев «Катюшу». В январе пересел на «американца», который с яичным порошком, сгущенкой союзнички шлют из океана вместо открытия Второго фронта.

— Так всю войну и крутишь баранку?

— Начал службу в стрелковом батальоне, под Можайском узнал почем фунт лиха. А как проговорился, кем работал на гражданке, направили в автобазу, сказали: «Стрелять есть кому, a с шоферами полная запарка, некому водить даже командира дивизии».

— И пересел на легковушку?

— Дали разбитый драндулет, настоящую колымагу. Семь потов сошло, пока довел до ума. В награду за безаварийную езду выдали эту.

Когда машина миновала пригород, от которого остались лишь печные трубы, Дьяков попросил высадить. Но избежать проверки документов не удалось, путь преградили двое с автоматами. Дьяков сыграл радость.

— Здравие желаю! Из 64-й? И я в родимой воевал, выходит, однополчане, сражались плечо к плечу. Осточертело в госпитале пить горькую микстуру, глотать таблетки, подставлять задницу для уколов. Не стал ждать, когда в город пойдет машина, решил добраться на своих двоих. Не терпится увидеть Сталинград, за который пролил кровушку.

Один из патрульных, видимо, старший перебил:

— Документ!

Вместо выполнения приказа Дьяков не позволяющим возразить голосом потребовал:

— Обращайтесь к старшему по званию согласно устава!

Патрульные вытянулись по стойке «смирно».

— Ныне каждый советский патриот обязан не жалеть собственной жизни, — продолжал Дьяков, — встать на защиту родного Отечества от немецких полчищ. Не мог, как член партии Ленина — Сталина, как офицер отлеживать бока. Хотя врачи посчитали инвалидом, добьюсь возвращения в строй, чтобы мстить подлым врагам за гибель отца, брата, пропавшую семью.

— Можете следовать, — разрешил патрульный.

Дьяков поднял воротник.

«Пронесло. Хотя к документам не придраться, но лучше не рисковать и не предъявлять. Хорошо, что предусмотрительно отрастил усы с бородкой, не срезал закрывающие лоб пряди. В таком виде никто не узнает бургомистра. Для окончательной маскировки хорошо бы забинтовать голову, закрыть повязкой глаз».

Чтобы не столкнуться с горожанами, прошел к вокзалу сквозь руины, где мог подорваться на мине, которые вместе с неразорвавшимися снарядами, гранатами встречались на каждом шагу.

От вокзала остались лишь стены с окнами-глазницами, ставшее скелетом здание просматривалось насквозь. На путях стоял санитарный состав, из другого выгружали продукты, медикаменты, строительные материалы для восстановления жилого фонда. Желающие уехать терпеливо ждали пассажирских поездов.

Из уважения к петлицам и наградам очередь пропустила Дьякова к кассе. Протянул в окошко военный билет, справку госпиталя, деньги.

— Мне в Свердловск.

— Будет лишь на Липецк, — ответила кассирша.

— Выписывай. Там пересяду на уходящий к Уралу.

Чтобы не мозолить глаза, скрылся за углом. Приобрел у торговки бумажный фунтик с жареными тыквенными семечками, когда сгрыз, развернул клочок газеты с карикатурой Гитлера, стихами:

Фюрер выл, визжал, рычал,

Фюрер сроки назначал:

«Взять к седьмому Сталинград—

Закачу я в нем парад!..

— Что за дьявольское чудо?

Фюрер в бешенстве вопит.

— Город крепостью стоит!»

Дни бегут, летят недели —

Фюрер вздор в эфире мелет.

Сталинградская припарка

Греет крепко, греет жарко —

В клещи огненные взят,

Заметался черный гад.

Сроки русские настали —

Он отведал русской стали,

Той, чье имя Сталинград!

Дьяков усмехнулся в усы.

«Врут стихи — не выстоял город, не стал крепостью, позорно сдался противнику, почти полгода пробыл под пятой немцев и моим руководством».

На оборотной стороне газетного огрызка был снимок — машина с ракетной установкой производила огненный залп.

«Вот она какая, легендарная «Катюша». Хорошо, что вижу в газете, а не наяву, когда от ракет не уберечься…»

В ожидании прибытия и отправления нужного состава присел у стены на свой мешок. Смежил веки, расслабился. Пропали долго не покидавшие настороженность, страх, но вздремнуть не позволило урчание в желудке.

«Почти сутки во рту не имел даже крошки. Обладаю деньгами без счета, а приходится класть зубы не полку, голодать. Ничего не остается, как терпеть до первой остановки поезда — на полустанке, разъезде приобрету вареную картошку, яйца, лук, даже хлеб, молоко».

Вспомнил чем кормила хлебосольная Клавдия, облизнулся.

— Господи! — раздалось над головой. — Не верю своим глазам, неужто супостат не снится? Переоделся, личину сменил, но я его в любом обличии признаю! До смерти не забуду, как над людьми изгалялся, врагам прислуживал, хуже фашиста был!

Крик поднял Дьякова на ноги. Женщина в куцем, не по росту пальто с лысеющим воротником из меха неизвестного зверя не унималась, сжимала пальцы в кулачки, наступала на Дьякова, опаливала его ненавидящим взглядом:

— Фашистский прихвостень, немецкий холуй! Как только такую мразь земля держит? Первейший убивец! Не сосчитать, сколько на нем греха, скольких безвинных вогнал в могилы, спровадил на тот свет! Считала, что сгинул ирод, попал за свои прегрешения в ад кромешный, в гиенну огненную, а он живехонек! Ответишь за все сотворенное, понесешь заслуженную кару!

Дьяков затравленно огляделся — на крик со всех сторон сбегались люди. За спиной бывшего бургомистра было то, что осталось от здания вокзала после его переходов из одних рук в другие. На площади прохаживались патруль и милиционер. Впереди тянулся перрон. И Дьяков с небывалой для него скоростью понесся, точно на крыльях. Все помыслы были уйти от погони. Топот преследователей, страх придавали силы, убыстряли бег. В спину били крики:

— Держи вражину!

— Стреляй в падлу!

— Живым возьмем!

Когда перрон закончился, Дьяков спрыгнул на железнодорожные пути. Оглушил гудок приближающегося локомотива. Сделал пару шагов, споткнулся об рельсы, растянулся на шпалах. Последнее, что увидел, была пятиконечная красная звезда на закопченном маневренном паровозе…

Книги, основные публикации, пьесы, сценарии Ю. Мишаткина

В ночном. Рассказ (газета «Молодой ленинец», Тбилиси)

1957

Соната Бетховена. Сценарий (Одесская киностудия)

1960

Боец остается в строю; На реке Тишанке; Земляки

Веры Рыбачек. Сборник (Сталинградское книжное изд-во)

1961

Где море встречается с небом. Сборник рассказов (Сталинградское книжное изд-во).

Все мы капитаны. Документальные рассказы (журнал «Молодая гвардия»; Сталинградское книжное изд-во).

Эй, бей, турумбей! Рассказы о Гайдаре (журнал «Молодая гвардия»; Изд-во «Советская Россия», Москва).

Строгий выговор. Рассказ (журнал «Дон», Ростов н/Д)

1962

Рассказы о смелом всаднике (Волгоградское книжное изд-во).

Письма без марок (журнал «Молодая гвардия»; Нижне-Волжское книжное изд-во).

Три рассказа о Ленине (Изд-во «Детский мир», Москва).

Птицы покидают гнезда; У моря свои законы. Рассказы (журнал «Дон», Ростов н/Д).

Товарищи девчонки. Сборник; Есть у нас беспокойное племя (Изд-во «Молодая гвардия»).

Сам барабан не забарабанит. В сборнике Взвейтесь кострами синие ночи (Волгоградское книжное изд-во).

1963

Выше нос, капитан! Маленькие повести (Нижне-Волжское книжное изд-во).

Кругоскоп (сост. Л. Кассиль). Сборник (Изд-во «Молодая гвардия», Москва).

Письма без марок (Нижне-Волжское книжное изд-во)

Птицы покидают гнезда. Сборник рассказов (НижнеВолжское книжное изд-во).

Лесная ягода. Рассказ (журнал «Нева», Москва).

У моря свои законы. Рассказ (журнал «Вожатый»).

Разведчик с Южного фронта. Рассказ; «Лазорев цвет» в гостях у М. Шолохова (газета «Пионерская правда»).

Над нами всегда небо. Документальные рассказы (журнал «Юность», Москва)

Самый главный карандаш. Рассказ (журнал «Мурзилка», Москва)

1964

Письма без марок (Изд-во «Молодая гвардия», Москва).

Клятва Аркадия Гайдара (Изд-во «Малыш», Москва).

Подарок Ильича. Сборник рассказов (Нижне-Волжское книжное изд-во).

Месяц падающих листьев; Молчун; Запах кедровых рощ. Рассказы (предислов. А. Маркова); У истока (Изд-во «Молодая гвардия», Москва).

Ленинский карандаш (Изд-во «Малыш», Москва)

1965

Пятеро на берегу. Сборник рассказов (Нижне-Волжское книжное изд-во).

У моря свои законы. Сборник рассказов, маленькая повесть (предислов. С. Сартакова) (Изд-во «Молодая гвардия», Москва).

Добрая граница. Рассказ (журнал «Мурзилка», Москва).

Командир заставы (газета «Пионерская правда», Москва).

Зорька. Сборник (Нижне-Волжское книжное изд-во)

1966

Кому что интересно. Рассказы, маленькая повесть (Нижне-Волжское книжное изд-во).

Сигнал бедствия. Невыдуманные рассказы (Изд-во «Советская Россия», Москва).

Вашу руку, капитаны! (журнал «Детская литература»).

Каток в Кремле. Рассказ; Оляпка. Сборник (Пермское книжное изд-во, Пермь)

1967

Старая контузия. Рассказ (журнал «Цирк и эстрада», Москва)

1968

Котька Галкин великий выдумщик. Три истории для читателей не старше 16 лет (Изд-во «Молодая гвардия», Москва).

Расстрелян в полночь. Приключенческая повесть (Нижне-Волжское книжное изд-во).

Я навсегда остался в детстве. Рассказ о Мише Гришине с его стихами и дневником (Нижне-Волжское книжное изд-во).

Львы засыпают на рассвете. Правдоподобная история о путешествии по морям и рекам (Нижне-Волжское книжное изд-во)

1973

И помнит мир спасенный (баллада о Сталинграде). Пьеса (Волгоградский театр юного зрителя)

1975

Тайна подлежит разглашению. Пьеса (Волгоградский театр юного зрителя).

Мудрец без бороды. Пьеса (Волгоградский театр кукол)

1976

Трое суток перед казнью. Историческая повесть (НижнеВолжское книжное изд-во)

1977

Схватка не на жизнь. Приключенческая повесть (Нижне-Волжское книжное изд-во).

Строгий выговор. Рассказ; Хрестоматия по внеклассному чтению в начальных классах (Изд-во «Просвещение», Москва)

1978

Невольник чести. Пьеса (Волгоградская областная филармония)

1979

Крах тайного общества. Повесть. В сборнике «Волгарята» (Нижне-Волжское книжное изд-во)

1980

Особо опасны при задержании. Приключенческая повесть (Нижне-Волжское книжное изд-во)

1981

Спасенный Веласкес; Перстень последнего императора. Повести (газета «Вечерний Волгоград»)

1982

По острию клинка; Тайна подлежит разглашению. Повести (газета «Вечерний Волгоград»).

Щит и меч Сталинграда. Лит. запись воспоминаний нач. Сталинградского управления НКВД А. Воронина (Нижне-Волжское книжное изд-во)

1983

Письма-треугольники. В сборнике «Волгарята» (Нижне-Волжское книжное изд-во).

Ленинский карандаш. В сборнике «Жизнь Ленина», том 5 (Детгиз, Москва)

1984

Место провокации Берлин. Повесть (газета «Вечерний Волгоград»).

Уходила девочка в разведку. Жизнь такая, как надо. Документальные рассказы. В сборнике «Волгарята» (Нижне-Волжское книжное изд-во)

1985

Охота на фельдмаршала. Повесть (газета «Волгоградская правда», Нижне-Волжское книжное изд-во)

1986

Девочка на Солдатском поле. В сборнике «Волгарята» (Нижне-Волжское книжное изд-во)

1987

Клятва Аркадия Гайдара (Кемеровское книжное изд-во)

1990

Нас не сломить. В сборнике «Родной земли душа и память» (Нижне-Волжское книжное изд-во)

1995

Бессмертник, опаленный войной. 15 сталинградских новелл (Нижне-Волжское книжное изд-во).

Лазорев цвет. В сборнике «Волгарята» (Нижне-Волжское книжное изд-во).

Даже смерть не разлучит. Маленький роман, повести, рассказы (Комитет по печати, Волгоград)

1996

Крах юного бизнесмена. В сборнике «Волгарята» (Нижне-Волжское книжное изд-во)

1997

Двум смертям не бывать (Комитет по печати, Волгоград).

По острию клинка. Приключенческий роман (Комитет по печати, Волгоград).

Атаман Синичка. Маленькая повесть. В сборнике «Волга-рята» (Нижне-Волжское книжное изд-во)

1998

Заступник земли русской. О князе Д. Донском; В крови горит огонь желанья. О русских романсах»; Исповедь души. О. Ф. Шаляпине; Лики на доске; Об иконописцах; Цыгане шумною толпою. О дружбе Пушкина с цыганами;

Я пел не жалея себя. О. А. Вертинском; Нестареющий вальс, Я песне отдал все сполна. О. Л. Утесове. Сценарий фильмов («Волгоградская студия телевидения)

2002

Рыцарский меч Сталинграда. Повести, новеллы, документ. рассказы (Изд-во «Принт», Волгоград).

Письма без марок. В сборнике «Свет Сталинграда» (Изд-во «Издатель», Волгоград)

2004

Тайное общество; Долой косички. Повести, сказка, новеллы (Изд-во «Издатель», Волгоград)

2005

Осколок у сердца. Документальные повести, рассказы, очерки (Изд-во «Принт», Волгоград)

2006

Невольник чести беспощадной. Рассказы, этюды, повесть о Пушкине; Соловушка НКВД. Роман-исповедь (Изд-во «Издатель», Волгоград)

2009

Ушли, чтобы остаться. Рассказы, исторические очерки, документальные повести, воспоминания (Изд-во «Издатель», Волгоград)

2012

Оставь страх за порогом. Роман приключений в 2 книгах (Изд-во «Издатель», Волгоград)

2014

Оставь страх за порогом. Серия «Военные приключения» (Изд-во «Вече», Москва)

2015

Без права на провал. Роман (изд-во «Вече», Москва)

Примечания

1

Здесь и далее: Плевицкая Н. Дёжкин карагод: Мой путь к песне. Мой путь с песней. Париж: Таир, 1925.

2

А. А. С л у ц к и й – комиссар госбезопасности 2-го ранга, в органах с 1928 г. Был начальником отдела, пом. начальника экономического управления ОГПУ. С. 1935 г. начальник Иностранного отдела.

3

Артур Христофорович Артузов (Фаручи) в ВЧК с декабря 1918 г. Помощник начальника Секретно-оперативного управления, начальник Иностранного отдела, одновременно зам. начальника 4-го Разведуправления Генштаба РККА. Арестован в мае 1937 г., расстрелян в августе того же года. На стене камеры оставил надпись: «Честный человек должен убить Сталина».

4

Приговор не был приведен в исполнение. По ходатайству начальника 4-го управления НКГБ П. Судоплатова Серебрянского освободили, назначили начальником отдела 4-го управления (вербовка агентуры для глубокого оседания в Европе, США). В 1946 г. подал в отставку, с августа 1946 г. на пенсии по выслуге лет. Вернулся в органы в 1953 г., пом. начальника 9-го (диверсионного) отдела и вновь арестован с женой за участие в т. н. «бериевском заговоре», подготовке государственного переворота. В марте 1956 г. на допросе у следователя генерал-майора Цареградского умер от сердечного приступа. Прежний приговор Военной коллегии Верховного суда СССР по вновь открывшимся обстоятельствам отменен в мае 1971 г., дело за недоказанностью обвинения прекращено, Серебрянский Я. И. реабилитирован.

5

В общесоюзный Наркомат внутренних дел (НКВД) включили ОГПУ СССР. Наркомом стал Г. Г. Ягода, его первым заместителем Я. С. Агранов, вторым Г. Е. Прокофьев. Оперативный аппарат ОГПУ вошел в Наркомат внутренних дел в качестве Главного управления государственной безопасности СССР.

6

А. О рл о в (Лев Фельдбин) бежал с женой, дочерью летом 1938 г. через Канаду в Америку. Умер 7 апреля 1973 г. в Кливленде.

7

С. Шпигельглас участвовал в устранении перебежчиков, троцкистов во Франции, Швейцарии, Испании. Не выполнил приказ Сталина по ликвидации Троцкого. Арестован в ноябре 1938 г. по обвинению в «обмане партии», срыве ее поручений. Расстрелян 12 февраля 1940 г. Реабилитирован в 1956 г., дело прекращено в связи с отсутствием состава преступления. Г. Косенко, капитан госбезопасности, резидент НКВД в Париже под фамилией Кислов до ноября 1938 г., отозван и расстрелян в Москве в 1939 г. Репрессий избежал В. Гражуль, после войны издал книгу «Тайны галантного века».

8

Третьего не дано (лат.).

9

С. Н. Тр е т ь я ко в успешно работал на советскую разведку. Приобретя в доме № 29 на рю Колизе несколько квартир, одну сдавал Торгпрому, другую РОВС – та и другая прослушивались. Осенью 1942 г. немцы заселили принадлежавший Третьякову этаж и обнаружили в вентиляционной трубе микрофоны – провода вели в квартиру хозяина. Третьякова арестовали, отправили в концлагерь Ораниенбург под Берлином и расстреляли 16 июня 1944 г.

10

После написанного (лат.).

11

Агранов Я. С., первый замнаркома внутренних дел, комиссар государственной безопасности 1-го ранга, партийный псевдоним «Сорензон». С мая 1937 г. начальник Саратовского УНКВД. Арестован, расстрелян.

12

Рыков А. И., член Политбюро, ЦК, до 1930 г. глава сов. правительства, создатель в 1917 г. советской милиции, первый нарком внутр. дел, возглавлял СНК СССР, РСФСР, нарком связи СССР. Приговорен к расстрелу, посмертно реабилитирован.

13

Фриновский М. Н., командарм 2-го ранга, начальник ГУ пограничной и внутренней охраны, нарком ВМФ. Расстрелян в 1940 г.

14

В акте 130 пунктов, не забыты нижнее женское белье, верхняя одежда, отрезы сукна, ковры, мебель и пр., все перечисленное передано для реализации по пониженной цене в закрытый магазин для сотрудников аппарата НКВД.

15

Ф у ш е Ж о з е ф, министр полиции Франции при Наполеоне. Вступил в тайный союз с Англией.

16

В ы ш и н с к и й А. Я., бывший меньшевик, прокурор, член коллегии Наркомата просвещения, акад. АН СССР. Главный обвинитель на политических процессах. С 1940 по 1953 г. министр иностранных дел.

17

С л у ц к и й А. А., комиссар госбезопасности 2-го ранга, один из заместителей Ягоды, зам. начальника 7-го отд. ГУГБ НКВД (разведка).

18

По другим сведениям, Гирш Фишелович Иегуда был еще гравером, часовщиком, в Нижнем Новгороде у него одно время служил будущий председатель ВЦИК Яков (Арон) Свердлов, на чьей племяннице женил сына, что способствовало карьере Генриха.

19

К и р ш о н В. М., русский драматург. Сталин высоко оценил его пьесу «Рельсы гудят». Выступал на XVI съезде партии, делегат I съезда писателей с решающим голосом. Расстрелян 28 августа 1938 г., посмертно реабилитирован.

20

Журбенко А. С., расстрелян 26 февраля 1940 г.

21

Пешкова Н., вдова сына М. Горького, вторично вышла замуж за академика Н. Луппола, арестованного в 1939 г., сидевшего с Н. Вавиловым в саратовской тюрьме, где умер от истощения.

22

Дутов А. И., в 1918 г. на Урале с казаками вступил в армию Колчака, после разгрома бежал в Китай.

23

Анненков Б. В., в 1918 г. поднял в Омске восстание, воевал в Семиречье, Казахстане, эмигрировал в Китай. Судим в 1927 г., расстрелян.

24

Покровский В. Л., штурмовал Екатеринодар, командовал корпусом, дивизией, жестоко расправлялся с пленными. Эмигрировал, убит в 1923 г.

25

Пятаков Г. Л., зам. председателя Госплана, зам. наркома тяжелой промышленности, зам. председателя ВСНХ. Расстрелян. Реабилитирован посмертно; Радек (Соболевский) С., секретарь Исполкома Коминтерна, приговорен к 10 годам заключения, погиб в тюрьме. Реабилитирован посмертно; Сокольников (Бриллиант) Г. Я., 1-й зам. наркома лесной промышленности, второй зам. наркома тяжелой промышленности, председатель нефтесиндиката. Убит сокамерниками в мае 1939 г. Амнистирован в 1988 г. за отсутствием состава преступления.

26

Троцкий (Бронштейн) Л. Д., политический и государственный деятель, убит в Мексике 20 августа 1940 г. агентом НКВД Рамоном Меркадером, освобожденным из тюрьмы спустя 20 лет. На Кунцевском кладбище в Москве на могильной плите выбито: «Герой Советского Союза Лопес Рамон Иванович».

27

Зиновьев (Радомысльский) Г. Е., пред. Петроградского Совета, пред. Исполкома Коминтерна. Выведен из членов ЦК, исключен из партии в 1927 г., вторично лишился партбилета спустя 5 лет. Осужден по делу «Московского центра» к 10 годам. Расстрелян в 1936 г.; Каменев (Розенфельд) Л. Б., пред. Моссовета, первый зам. пред. Совнаркома, пред. Совета труда, обороны. Осужден по делу «Московского центра» на 15 лет. В 1936 г. расстрелян, реабилитирован посмертно.

28

Шейнин Л. Р., в годы войны выполнял в Иране, Анкаре секретные задания, позже расследовал гибель С. М. Михоэлса. Автор многих повестей, рассказов, пьес, киносценариев детективного жанра.

29

Мол ч а н о в Г. А., помощник Ягоды, расстрелян.

30

З ап о р оже ц И., зам. нач. УНКВД Ленинградской обл., переведен на Дальний Восток, расстрелян.

31

Л а ва л ь П., во Второй мировой войне сотрудничал с оккупировавшими Францию немецкими войсками, в 1946 г. бежал в Испанию, коллаборационист, казнен как изменник.

32

Рукописи не найдены, видимо, уничтожены или пока недоступны исследователям, на свободе Бухарин не признавался в поэтических сочинениях.

33

П ау ке р К. В., нач. оперативного 12-го (охрана) отд. Расстрелян 14 августа 1938 г.; В ол о в и ч З. И., старший майор госбезопасности, расстрелян тогда же; Га й (Штоклянд) М. И., зам. нач. Особого отд., нач. НКВД Восточно-Сибирского края. Арестован 1 апреля 1938 г.; расстрелян 19 июня 1938 г. Все трое посмертно реабилитированы.

34

Ульрих В. В., военный юрист (без юридического образования). Руководил рядом политических процессов, в последние годы жизни генерал-полковник, преподаватель Военно-юридической академии.

35

В конце 70-х гг. XX в. бывший нач. санитарной части Лефортовской тюрьмы НКВД Розенблюм дал показания: «Крестинского доставили к нам в бессознательном состоянии, он был избит, вся спина сплошная рана».

36

Артузов (Фраучи) А. Х., с 1918 г. нач. контрразведки ГПУ, один из разработчиков операции «Синдикат-2», руководитель ИО ОГПУ, корпусный комиссар, почетный чекист. Осужден в особом порядке, приговорен к высшей мере наказания. 21 августа 1937 г. перед казнью вывел кровью на стене камеры: «Честный человек должен убить Сталина». Реабилитирован посмертно.

37

Ясенский Б., польск. и рус. писатель, автор поэмы «Слово о Якобе Шеле», романов «Я жгу Париж», «Заговор равнодушных», «Человек меняет кожу», рассказов. Член Французской компартии, секретарь Международного объединения пролетарских писателей, правления Союза писателей. Расстрелян 20 октября 1941 г., реабилитирован в 1955 г.

38

Кольцов (Фридлянд) М. Е., обвинен в сотрудничестве с иностранными разведками, проведении терактов. По приговору Военной коллегии Верховного суда расстрелян 1 февраля 1940 г.

39

Судебный отчет по делу антисоветского правотроцкистского блока. – М., 1938.

40

Газета «Нью-Йорк таймс», 18 марта 1938 г.: «Бухарин знал, что обречен на смерть и проявил мужество, гордость и дерзость. Первым на суде не унизился, в речи не было напыщенности, язвительности. Говорил спокойно, с убедительной силой. Произвел впечатление великого человека, не испытывал стыда и поведал собственную версию событий».

41

Согласно документам Госархива РФ, Ягода Г. Г. до революции состоял в партии анархо-коммунистов, в РСДРП вступил в апреле 1917 г. Родство со Свердловым заключалось в женитьбе на его племяннице. Ссылка была на два года в 1902 г. в Симбирск (Ульяновск).

42

Генерал милиции, профессор В. Некрасов в книге «Тринадцать железных наркомов» (M., 1999) утверждал: «Ягода был человек умный, Феликс Эдмундович ему доверял. Ягода был хорошей рабочей лошадкой, много трудился, быстро схватывал суть дела. Правда, писал с большим количеством ошибок».

43

В числе погибших много сотрудников Центрального аппарата НКВД – два зам. наркома – Я. Агранов, Г. Прокофьев, начальники отделов: шифровального В. Кишкин, экономического Л. Миронов, секретно-политического Г. Молчанов, оперативного К. Паукер, корпусные комиссары Разведуправления, участники закордонных операций Р. Пиляр, С. Пузицкий, Г. Сыроежкин, тысячи других бойцов армии Дзержинского.

44

Плетнев Д. Д., профессор, из Владимирской тюрьмы написал наркому Берия: «Обвинительный против меня акт фальсифицирован. Бессилием и обманом вынудили признание… допрашивали по 15–18 часов, бессонница, душение за горло, угроза избиением привели к расстройству психики. Готов кричать на весь мир о невиновности». В заявлении на имя К. Ворошилова пожаловался: «Я заключен фактически на пожизненное заключение в тюремную могилу, применяют ругань, угрозы смертной казни, таскание за шиворот, пытки недосыпанием, доведен до паралича. Коченею в окружении лжи, пигмеев, червей».

45

Раковский X. Г., заявил в тюрьме: «Просил о помиловании, теперь требую пересмотр дела с описанием всех тайн «мадридского двора» – советского следствия. У нас стряпают дутые дела, процессы из личной политической мести».

46

Бессонов С. А., советник советского полпредства в Германии. Вместе с одно-дельцами, лидером левых эсеров М. Спиридоновой, ее мужем, женой Каменева (сестрой Троцкого), тридцатью немецкими антифашистами-эмигрантами – всего 153 заключенных Орловского централа расстреляны в Медведовском лесу 11 сентября 1941 г.

47

О полной приключений жизни Камо – отправке похищенных денег за границу, приобретении и транспортировке оружия, исполнении ролей уличного продавца кинто, жандармского офицера, негоцианта, аресте, побеге из психиатрической клиники см.: Мишаткин Ю. Ушли, чтобы остаться. – Волгоград: Издатель, 2009.

48

В архиве сохранились 383 подобных списка с резолюциями членов Политбюро «За».

49

Б е рм а н М., комиссар госбезопасности 3-го ранга, нач. ГУЛАГа. Расстрелян 7 марта 1939 г.

50

Б е л ь с к и й Л., расстрелян в феврале 1940 г.

51

Ф р и н о в с к и й М., расстрелян в феврале 1940 г.

52

При Н. Ежове репрессировали каждого третьего чекиста, начиная с бывших заместителей Ягоды: по мнению Сталина, они знали слишком много, должны были унести тайны в могилы.

53

За 1937–1938 гг. расстреляли 3 маршалов, 13 командармов, 154 комдива, 25 корпусных комиссаров, 16 армейских комиссаров, много комполков.

54

П я т н и ц к и й (Таршис) О. А. (Иосиф [Осип] Аронович), член компартии с 1898 г., Боевого партцентра в Москве, член ВЦИК СССР, ЦК ВКП(б), Исполкома Коминтерна, Моссовета. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

55

Прокуратура СССР отказала в реабилитации разведчика, посчитав виновным в присвоении казенных денег. Жена издала в Париже мемуары «Смерть советского агента».

56

Ат а бе ко в Г. (Арутюнов), при жизни выпустил книгу «Советский террор».

57

В Лондоне в 1940 г. вышли воспоминания В. Кривицкого «На сталинской секретной службе», переведенные в 1977 г. на русский язык под названием «Я был агентом Сталина».

58

Бюллетень оппозиции. – Париж, 1937. № 58.

59

Кривицкого нашли мертвым в начале 1941 г. в отеле Вашингтона «Белвью», невозвращенец предупредительно попросил не верить в свое самоубийство.

60

Л ю ш ко в Г. С., сотрудничал с японцами, убит в 1945 г. перед поражением Квантунской армии. Труп кремирован.

61

Панюшкин С., со временем член ЦК партии, посол. Дослужился до генерал-майора госбезопасности, умер в 1947 г.

62

Бабель И., расстрелян 27 января 1940 г., та же участь в тот же день постигла журналиста М. Кольцова (Фридлянда), режиссера В. Мейерхольда. Трупы отвезли в крематорий Донского монастыря, прах бросили в яму.

63

Кобулов солгал – арест Бабеля лишь планировался, произошел спустя месяц, 16 мая 1938 г.

64

Ко с и о р С. В., председатель Комиссии сов. контроля при СНК СССР, член Политбюро ЦК. Репрессирован, реабилитирован посмертно.

65

Ш п и ге л ь гл а с С. М. (псевдоним Дуглас), за рубежом руководил рядом операций, и. о. начальника Иностранного отдела НКВД. Расстрелян 28 января 1940 г., реабилитирован в 1956 г.

66

Литвинов М. И., комиссар госбезопасности 3-го ранга, в Ленинграде возглавлял УНКВД, в Москве руководил 4-м (секретно-политическим) отделом. Покончил с жизнью 12 ноября 1938 г.

67

В Центральном архиве Московской обл. (ф. 32, оп. 701, д. 28) сохранились докладные записки Н. Ежова в Политбюро с ходатайством о получении санкция на расстрелы, на документах резолюции – «За И. Ст.».

68

Титова А. А., уделила автору повести вечер, рассказала о бывшем муже. Умерла в Москве в 1988 г.

69

Разгром командного состава Красной Армии начался в 1936 г., репрессиям подверглись: герои Гражданской войны Г. Гай, Ю. Саблин, В. Шмидт, Б. Кузьмичев, И. Гаркавий. В июне 1937 г. приговорили к расстрелу: М. Тухачевского, И. Якира, И. Уборевича, А. Корха, В. Примакова, В. Путну, Р. Эйдемана. Погибли: маршал А. Егоров, В. Блюхер, нарком обороны И. Федько, его зам. П. Дыбенко, И. Вацетис, И. Кутяков, Г. Эйхе, ведущие политработники И. Уншлих, Р. Берзин, Д. Жлоба, Я. Фабрициус, В. Шорин. Гитлер заявил Кейтелю: «Первоклассный состав советских высших военных кадров истреблен Сталиным, необходимые умы у большевиков отсутствуют».

70

С конца 1936-го до середины 1938 г. арестовано 22 736 чекистов, милиционеров, пожарных, сотрудников других подразделений НКВД.

71

Журбенко А., начальник УНКВД Московской обл. Заступничество Ежова ускорило его расстрел.

72

В отличие от осужденных прежних политических процессов, Ежов не подал прошение о замене приговора на более мягкий.

73

По другим сведениям, расстрел произвел комендант здания НКВД Василий Блохин, имевший богатую практику в исполнении приговоров.

74

К маю 1940 г. в лагерях Осташково, Старобельск расстреляли 15 тыс. польских военнослужащих, перешедших в СССР после оккупации Германией их родины. Трупы закопали в Катыни. Одновременно уничтожили политическую элиту Западной Белоруссии, Западной Украины, Прибалтийских республик и 140 тыс. польских крестьян.

75

В л а с и к Н. С., генерал-лейтенант, почти четверть века служил в Кремле Сталину, арестован за несколько месяцев до смерти вождя, приговорен к 10 годам. Освободившись, утверждал, что Хозяина убил Берия.

76

Мусаватисты – члены азербайджанской либерально-националистической партии «Равенство». Свергнуты в апреле 1920 г., лидеры эмигрировали.

77

Во время заключения Л. Берия написал три письма Маленкову и одно членам Президиума. В препроводительной в Кремль записке Москаленко сообщил: «Два листа исписал, один изорвал, один возвратил». Здесь и далее документы, материалы следствия процесса из особого архива Главной военной прокуратуры СССР в 43 томах.

78

С е р о в И. А., генерал-полковник, Герой Советского Союза. С мая 1945 г. зам. командующего Белорусским фронтом, с весны 1954-го по конец 1958 г. председатель КГБ, с 1958 г. нач. ГРУ, в марте 1963 г. лишен званий, наград, партбилета. Умер в 1990 г.

79

М и коя н Нами (невестка А. Микояна. – Ю. М.): «В конце 40-х в числе многочисленных тайных романов у Берии возникла связь с красавицей Лялей. Берия дал ребенку имя своей матери». Со временем дочь Марта вышла замуж за сына члена Политбюро Гришина.

80

Участники Пленума не простили Д. Багирову близости к Берии, сняли с руководства компартией республики, спустя два года расстреляли. Одновременно несколько членов ЦК лишились своих постов, Г. Жукова отправили в отставку, председателя КГБ С. Круглова назначили зам. министра строительства электростанции, затем уволили, исключили из партии; 8 июня 1977 г. под Москвой его сбил поезд.

81

Ш а р и я П. А., профессор, секретарь ЦК Грузии. Арестован по мегрельскому делу, освобожден по ходатайству Берии, стал его помощником. После ареста начальника вновь лишился свободы. Осужден на 10 лет, на свободу вышел в 1963 г.

82

С а р к и с о в Р., руководитель охраны Берии, осужден на 10 лет, такой же срок получил личный охранник С. Надирая.

83

П е р ву х и н М. Б., зам. Председателя Совета Министров, генерал-лейтенант, Герой Соцтруда. Умер в 1976 г.; С а бу р о в М. З., второй зам. Председателя Совета Министров, во время войны председатель Госплана, умер в 1977 г.

84

Р у ха д з e H., Кримян, Савицкий, Хазанов, Надирая в сентябре 1955 г. лишены званий, наград, конфисковано принадлежащее им имущество, расстреляны.

85

Михоэлс С., артист, режиссер, член Еврейского антифашистского комитета. Задавлен в Минске грузовиком. Членов ЕАК расстреляли как агентов сионистских организаций, желающих создать в Крыму еврейскую республику.

86

В архиве отсутствует первый экземпляр протоколов допросов Берии и проходящих с ним по одному делу. Стенограмма процесса сильно сокращена.

87

З о р г е Рихард, разведчик, казнен в Японии 7 ноября 1944 г.

88

Члены подпольной группы Харнак (Корсиканец), казнены 11 октября 1942 г.

89

Ш е л е н б е р г В., с 1934 г. посол в СССР, предупредил наркома иностранных дел В. Молотова о готовящемся нападении, приговорен в конце 1944 г. к казни германским трибуналом за причастность к заговору.

90

Ко бул о в Б. З., кандидат в члены ЦК, депутат Верховного Совета СССР двух созывов, генерал-полковник, с марта 1953 г. до ареста 1-й зам. министра внутренних дел.

91

Г о г л и д з е С., депутат Верховного Совета трех созывов, кандидат в члены ЦК КПСС, в органах с 1921 г., перед арестом член коллегии МВД, нач. 3-го Управления МВД, генерал-полковник.

92

Д е к а н о з о в В., зам. председателя СНК Грузии, председатель Госплана Грузии. В ВЧК – НКВД с 1921 г., до войны зам. наркома иностранных дел, полпред в Германии, министр внутренних дел Грузии.

93

M е ш и к П., генерал-лейтенант, министр внутренних дел Украины. В органах с 1932 г., после войны советник Временного правительства Польши, вел переговоры о добыче в странах Европы уранового сырья, необходимого для атомного проекта.

94

К р у г л о в С. Н., с конца 1945-го по январь 1956 г. нарком внутренних дел, генерал-полковник, позже зам. министра строительства электростанций, предсовнаркома г. Киров. Лишен звания, наград, пенсии, исключен из партии. В 1977 г. попал (или бросился) под поезд.

95

ОУН – военная организация украинских националистов. Ликвидирована в начале 1950-х годов.

96

Ст р о кач Т. А., во время войны руководил на Украине штабом партизанского движения. До отставки в 1956 г. начальник Главного управления погранвойск, зам. министра МВД.

97

О б ру ч н и ко в Б. Н., в марте 1954 г. уволен из органов, в январе следующего года лишен воинского звания.

98

К о р о т к о в A. M., много лет работал в Восточной Германии уполномоченным КГБ. Скоропостижно скончался во время игры в теннис с И. Серовым.

99

К расстрелу с лишением воинских званий, наград (что было сделано до суда в отношении главного обвиняемого) приговорили и остальных. В архиве отсутствует оригинал приговора, имеется только его копия без подписей судей и далеко не первые экземпляры протоколов судебных заседаний.

100

Закордонных сотрудников Иностранного отдела НКВД было много, в том числе сотрудник германской контрразведки Георгинус Орестас, работник гестапо Вилли Леман (псевдоним Брайтенбах), Ст. Дейч, Теодор Мали, Сосновский, Богдеско, Филби, Маклейн, Берджес, И. Миклашевский, Рихард Зорге (Рамзай), Ш. Радо, Л. Треппер, Э. Вольсвеберг, Ольга Чехова, князь Я. Радзивилл, антифашистские группы Арвида Харнака и Харро Шульц-Бойзена.

101

Ку з н е ц о в А. А., секретарь ЦК, член оргбюро, куратор госбезопасности. Обвинен в антисоветской деятельности, разбазаривании государственных средств. Приговорен (вместе с группой) к расстрелу, приговор приведен в исполнение 2 октября 1950 г.

102

Летом 1946 г. Военная коллегия Верховного суда СССР на закрытом заседании рассмотрела дело по обвинению А. Власова и с ним одиннадцати человек в нарушении присяги, измене Родине, добровольном переходе на сторону врага, проведении диверсионно-шпионской деятельности. Всех приговорили к лишению наград, воинских званий, смертной казни через повешение.

103

«Гумет» – социал-демократическая группа в Баку. Мусаватисты – националистическая партия. В приговоре Берии говорилось, что подсудимый работал в контрразведке мусаватистского правительства Азербайджана, действовавшей под контролем английской разведки, установил связь с охранкой грузинского меньшевистского правительства.

104

К о н о в а л е ц Евгений (Евген), глава Украинской военной организации, переросшей в Организацию украинских националистов (ОУН).

105

С у д о п л а т о в П. А., сотрудник Иностранного отдела НКВД, перед войной нач. внешней разведки, в Отечественную руководил штабом диверсионных групп, операциями в тылу противника, координировал агентурную сеть в Германии. После Победы нач. 9-го отд. внешней разведки. Приговорен в 1958 г. к 15 годам, освобожден спустя 10 лет, реабилитирован. Издал воспоминания. Умер в сентябре 1996 г.

106

В 1957 г. уголовное дело Г. И. Кулика прекратили за отсутствием состава преступления, приговор отменили, маршала посмертно реабилитировали.

107

По свидетельству дочери Смушкевича, отец попал в тюрьму после аварии самолета, на расстрел доставили тяжелораненым на носилках.

108

M е р е ц к ов К. А., маршал, Герой Советского Союза, в 1941 г. зам. наркома обороны. Командовал несколькими фронтами, в конце войны Дальневосточным, был начальником курсов «Выстрел», удостоен ордена Победы. Умер в 1968 г. Урна с прахом покоится в Кремлевской стене.

109

Время начала допроса не указано. Допросы, как правило, длились 10–12 часов.

110

ГУСИМЗ – Главное управление советским имуществом за границей.

111

М и л ь ш т е й н С., служил в Грузии под началом Берии, Меркулова. Весной 1953 г. зам. министра МВД Украины. Расстрелян в январе 1955 г. по приговору Военной коллегии Верховного суда СССР как шпион.

112

С т а л и н В. И., генерал-лейтенант, командующий авиацией Московского военного округа. 26 марта 1953 г. уволен из Вооруженных сил, выслан в Казань, где 19 марта 1962 г. умер от алкогольной интоксикации, похоронен под фамилией Джугашвили, в 2002 г. перезахоронен на Троекуровском кладбище в Москве. В 1999 г. Военная коллегия Верховного суда СССР переквалифицировала статьи, определила меру наказания в 4 года лишения свободы, по амнистии освобожден от наказания. См.: Мишаткин Ю. Подсудимый Василий Сталин» / В кн.: Мишаткин Ю. Двум смертям не бывать. – Волгоград, 1997.

113

Старший М. С. Кедров, ближайший сотрудник Ф. Дзержинского, установил, что Берия на Кавказе освобождал от суда врагов. В ответ Берия попытался расправиться с заслуженным чекистом, но Военная коллегия Верховного суда СССР оправдала ветерана ВЧК, которого все же расстреляли в октябре 1941 г. Младший Кедров, следователь Центрального аппарата НКВД, отправил Сталину жалобу на разгром старой чекистской гвардии, вместо ответа повторил участь отца. Письма двух Кедровых Н. Хрущев зачитал на XX съезде партии.

114

За два дня мая 1945 г. разоружили дивизию РОА, забрали много оружия, транспортных средств, 1,5 тыс. лошадей. За Отечественную войну репрессированы 101 генерал, 12 из них умерли во время следствия.

115

Щ е р б а ко в А. С., партийный, государственный деятель, перед войной 1-й секр. МК партии, с лета 1941 г. секр. ЦК ВКП(б), зам. наркома обороны, нач. Совинформбюро, один из руководителей обороны Москвы, депутат Верховного Совета СССР. Умер в 1945 г., похоронен у Кремлевской стены.

116

Bo время обыска в конце 1951 г. квартиры маршала Г. Жукова также обнаружили привезенные из Германии сотни метров ткани, десятки золотых часов, валюту, живописные полотна, хрусталь, фарфор, оружие рыцарей и пр. У нач. МГБ Алтайского края генерала Н. Карпенко изъяли: 136 золотых часов, портсигар с драгоценными камнями, кольца с массивными бриллиантами, серьги, броши – все принадлежало погибшим в Варшавском гетто евреям.

117

Погиб и театральный критик В. Голубов-Потапов, по некоторым данным, секретный сотрудник МГБ.

118

Ц а н а в а Л., умер в тюрьме в 1955 г.; О г о л ь ц о в С., первый зам. Абакумова, в 1954 г. арестован, лишен звания «как дискредитировавший ceбя во время работы в органах», на свободу вышел в 1955 г.

119

Ти м а щ у к Л. Ф., кардиолог, пожаловалась нач. ГУ охраны МГБ и секр. ЦК А. Кузнецову на умышленно неверные диагнозы врачей, жалобе дали ход лишь спустя 4 года, арестовали нач. Лечебно-санитарного управления Кремля, ряд ведущих врачей. Тимащук наградили орденом Ленина, после смерти Сталина указ отменили.

120

Ярославский Е. М. (Губельман Миней), член партии с 1898 г., делегат VIII–X съездов РКП(б), историк атеизма, депутат Верховного Совета, член ВЦИК. Умер в 1943 г.

121

Игнатьев С. Д., с августа 1951 г. министр МГБ, снят 5 марта 1953 г. Работал секретарем Башкирского, Татарского обкомов. Умер в конце 1983 г. пенсионером союзного значения, в некрологе отмечалась «чуткость и скромность в отношении к людям».

122

Лeонов А., нач. следственной части по особо важным делам МГБ СССР, генерал-майор; Комаров В., зам. Леонова, полковник.

123

Ш в а р ц м а н Д., Б р о в е р м а н Л., заместители Леонова.

124

О гол ь ц о в С. И., генерал-лейтенант, в ЧК с восемнадцати лет, в войну нарком госбезопасности Казахской ССР, с 1945 г. зам. наркома СССР. Сталин собрался назначить министром МГБ, но Огольцов сослался на отсутствие необходимых знаний, опыта.

125

СМЕРШ («Смерть шпионам») – военная контрразведка Наркомата обороны СССР, образована 19 апреля 1943 г., сменив Управление особых отделов ВЦИК СССР.

126

Убийцу Рамона дель Рио Меркадера по мексиканскому уголовному кодексу приговорили к 20 годам тюремного заключения, в 1960 г. он вышел на свободу, спустя год получил звание Героя Советского Союза, квартиру в Москве, пенсию, работу в ИМЭЛ (писал историю компартии Испании). Умер на Кубе в 1978, прах перенесен в Москву на Кунцевское кладбище. На могиле надпись: «Лопес Рамон Иванович», такая же на мемориальной доске на здании ФСБ РФ.

127

Позже арестованный З. М. Ушаков признался: «Мне приходилось в Лефортовской (и не только там) бить врагов партии и советской власти, не было представления об испытываемых избиваемыми муках и чувствах».

128

В 1937–1939 гг. из рядов РККА убрали 9579 человек кадрового состава. Уничтожили 41 маршала, командарма. В приведенное число не входит начсостав запаса и ВВС, арестованные после увольнения.

129

Процесс над воздушным шпионом известен автору из стенограмм заседаний Военной коллегии Верховного суда СССР, воспоминаний Пауэрса «Операция „Перелет“», изданных в Нью-Йорке в 1970 г.

130

Много лет спустя, после процесса стало известно, что по U-2 выпустили две ракеты В-750 конструктора П. Глушко, первая попала в самолет, вторая сбила советский истребитель-перехватчик, в результате погиб летчик Сергей Сафонов.

131

В 1937 г. арестовано около 100 тыс., в 1938-м 650 тыс., спустя год репрессировано чуть меньше. В 1938 г. в лагерях «перевоспитания», тюрьмах сидело 1300 тыс.

132

Чистка карательных органов началась осенью 1936 г., были арестованы, расстреляны, пропали в лагерях 23 тыс. чекистов. Н. Ежов признался, что в первые месяцы после вступления на свой пост «почистил» 14 тыс. сотрудников.

133

Оперод – оперативный отдел НКВД, проводил аресты, наружное наблюдение, перлюстрацию корреспонденции.

134

ЧСИР – член семьи изменника Родины.

135

Берия уволил из органов более 7 тыс. – каждого пятого оперативного работника. В центральном аппарате сменил половину руководителей, изменил национальный состав сотрудников – исчезли поляки, евреи, немцы. Из тюрем, лагерей, колоний освободил более 300 тыс., одновременно арестовали 200 тыс.

136

Ежов в марте 1939 г. лишился и поста наркома ВМФ после поданного его заместителем М. П. Фричинским в президиум XVIII съезда партии Сталину заявления: «Следственный аппарат НКВД в основном состоял из заговорщиков, скомпрометировавших себя следователей-колокольщиков, бесконтрольно избивавших для добывания нужных показаний». Ежова арестовали за «изменнические, шпионские связи с кругами Польши, Германии, Англии, Японии, подготовку путча, террористического акта против руководителей государства, партии». Судили 2 февраля 1940 г. расстреляли 4-го, тогда же казнили Фричинского.

137

А. В. Воронин, руководил Сталинградским УНКВД и в дни и ночи обороны города-героя. В конце 1943 г. стал начальником Львовского управления госбезопасности, позже был военным атташе в Албании, в звании генерал-лейтенанта ушел в отставку.

138

Шульженко К. И., арестована с мужем-генералом, несколько лет провела в тюрьме, лагере, умерла в 1984 г.

139

Фриновский М. П., недолго прослужил в Наркомате военно-морского флота, расстрелян в 1940 г.

140

Берия Л. П., маршал, нарком внутренних дел 1938―1943 гг. и три месяца весной 195З г. Всю Великую Отечественную – зампредседателя СНК СССР, член, затем председатель Комитета Обороны, кавалер 4 орденов Ленина. Выведен из состава ЦК, исключен из партии, приговорен Специальным судебным присутствием Верховного суда СССР к высшей мере, Расстрелян 23 дек. 1953 г.

141

А. Воронин. «Щит и меч Сталинграда». Нижне-Волжское кн. изд-во, 1992, лит. запись.

142

Ю. Панченко. 163 дня на улицах Сталинграда. Волгоград: Издатель, 2013.

143

Теплоход с сотнями пассажиров затонул от попадания бомб, обстрела с самолетов, то же произошло с увозившим раненых санитарным пароходом.

144

Меркулов В. Н. и группа высокопоставленных сотрудников МВД СССР по приговору Специального судебного присутствия Верховного суда СССР расстреляны 23 декабря 1953 г.

145

Паулюс Фридрих погиб весной 1944 г. в Анцио (Италия), избежав ареста гестапо за антифашистское выступление в плену отца, брат Эрнст в 1970 г. совершил акт самоубийства.

146

Центральный архив Министерства обороны РФ. Ф. 32. Оп. 11309. Д. 382.

147

Гестапо – государственная полиция для борьбы с инакомыслящими, противниками нацистского режима. Фельдполиция – жандармерия в составе абвера. СД – служба безопасности, разведывательное управление СС.

148

Ha Нюрнбергском военном трибунале 12 февраля 1946 г. Ф. Паулюс заявил: «В моих телеграммах звучали слова преданности – попытка наполнить смыслом все страдания и смерти солдат. Поэтому говорил о героизме, который должен навсегда остаться в памяти немцев. Сожалею, что отправил телеграммы, руководимый обстоятельствами, исходил из ситуации».

149

Оберштурмбaнфюрер СС – в армии звание соответствовало подполковнику.

150

Сталин в марте 1943 г. стал маршалом, в июне 1945 г. генералиссимусом.

151

Тухачевский М. Н., маршал, с группой высших военачальников обвинен в организации антисоветской троцкистской военной организации, предстал перед судом как злейший враг советской власти, предатель Родины, агент иностранных разведок. Судим специальным судебным присутствием Верховного суда СССР. Признал себя виновным – на листах его показаний обнаружены пятна крови. 12 июня 1937 г. расстрелян. Спустя 20 лет приговор отменили, уголовное дело прекратили за отсутствием состава преступления, восстановлен в партии. Реабилитирован. Боярский (Баерский) В. И., произведен А. Власовым в генерал-майоры. Помощник Ф. Трухина (бывший преподаватель Военной академии им. Фрунзе, генерал-майор, повешен вместе с Власовым 31 июля 1946 г.). Казнен чешскими партизанами 7 мая 1945 г. Жиленков Г. Н., Гиммлер планировал заменить им Власова. Интернирован американцами, 1 августа 1946 г. приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к смертной казни через повешение.

152

ОКВ – верховное командование вооруженными силами Германии.

153

Власов А. А., взят в плен 12 июля 1942 г., спустя два месяца в Берлине подписал декларацию «Смоленское воззвание». Главнокомандующий Вооруженными силами КОНРа. 12 мая 1945 г. захвачен частями советской армии, 30 июля 1946 г. военной коллегией Верховного суда СССР рассмотрено дело по обвинению Власова и одиннадцати его соратников в измене Родине, сотрудничестве с немецкой разведкой, активной шпионско-диверсионной террористической деятельности против Советского Союза – все обвиняемые признали себя виновными. В последнем слове бывший генерал сказал: «Содеянные мной преступления велики, ожидаю за них суровую кару». 26 августа 1946 г. вместе с другими обвиняемыми повешен.

154

Деникин А. Н., в конце 1945 г. уехал в США, где скончался 7 августа 1947 г. Похоронен с воинскими почестями на русском кладбище г. Джексон. Спустя почти 60 лет 3 октября 2005 г. прах перезахоронен в некрополе Свято-Донского монастыря в Москве.

155

Крaснов П. Н. как агента германской разведки, главаря вооруженных белогвардейских формирований, за ведение многолетней вооруженной борьбы с СССР, террористическую шпионско-диверсионную деятельность Военная, коллегия Верховного суда СССР приговорила 16 января 1947 г. к смертной казни через повешение.

156

По неполным данным, 23 августа 1942 г. в Сталинграде погибло около 500 тыс., тяжело раненных было несколько десятков тысяч.

157

«Хрустальная ночь» – еврейский погром в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г., были сожжены синагоги, разграблены принадлежащие евреям магазины – разбитые витрины дали название акту вандализма.

158

Фольксдойч – этические, проживающие за пределами Германии немцы.

159

Гляйхшалунг – гитлеровская политика полного подчинения интересам национал-социализма. 10 мая 1933 г. на площади в костер полетели сотни тысяч книг классиков всемирной литературы, выдающихся немецких писателей.

160

ОКВ – Верховное главнокомандование вермахта.

161

После освобождения Калачевского района комиссия по расследованию злодеяний оккупантов составила акт: «4 ноября 1942 г. в хут. Аверинском запуганные действиями неизвестных партизан, немцы заподозрили ребят, бывших школьников, врывались в хаты, силой брали мальчиков, избивали их палками, нагайками, резиной, издевались, требовали, чтобы оговорили других. Избив детей до потери сознания, немцы бросили их в холодную автомашину. Гитлеровские изверги взяли 17 мальчиков, двух матерей, одного отца. После трехдневного издевательства были оставлены 9 мальчиков. 7 ноября немецкий комендант согнал население на площадь и через переводчика объявил, что мальчишек расстреляют, в дальнейшем за неподчинение виновные так же будут расстреляны, если у жителей обнаружат чужих, хозяина выгонят из дома, а дом сожгут. Измученных после пыток вывели связанными по 5 человек и расстреляли под смех и шум пьяных немцев. Были расстреляны: Аксен Тимонин, Тимофей Тимонин, Василий Егоров, Семен Манжин, Константин Головлев, Никифор Назаркин, Емельян Сафонов, Василий Горнин, Иван Мазин…»

162

«Настоящий акт составлен в том, что 12.02.43 произведена откопка и обследование трупов повешенных 23.1242 г. гитлеровскими извергами в районе Дар-горы г. Сталинграда. 1. В результате обследования мужчины Филиппова Александра Александровича, 1925 г. рожд., жителя Сталинграда, ул. Брянская, 83. Установлено: нижняя челюсть сдвинута вправо, рот приоткрыт, язык прикусан, кровоподтеки в области обоих глаз, что свидетельствует об ударах твердым предметом, в правом углу губ резаная рана длиной 15. На шее затянут обрывок веревки. 2. Труп женщины – Ускова Мария Ивановна, 1917 г. рожд., житель г. Сталинграда, пос. Ермана, ул. Прибарачная, 4. Установлено: выколот правый глаз, рот открыт, язык высунут, кровоподтеки в области левого глаза, что свидетельствует об ударах твердым предметом, затянутый на шее обрывок веревки. Указанным товарищам, участникам разгрома фашистских войск в Сталинграде воинской частью сделаны гробы, они похоронены в сквере по ул. Рабоче-Крестьянской г. Сталинграда». Ныне захоронения перенесены на Мамаев курган. На месте прежней могилы лишь бюст А. Филиппова.

163

По сведениям первого секретаря Сталинградского обкома партии А. Чуянова во время оккупации города в Ерманском (Центральном) районе осталось 33 жителя – 20 взрослых, 13 детей, в Дзержинском и Ворошиловском – 751, в других – 764 человека.

164

Граф Г. – закончил войну в звании полковника. Сдался американцам, предварительно уничтожив на аэродроме несколько истребителей Ме-209. Как участник войны на Восточном фронте, передан советской администрации. В плену стал антифашистом. Освобожден в 1950 г., проживал в ГДР.

165

Илиодоров (Свято-Духов) монастырь основан в начале XIX века иеромонахом Илиодором (С. Труфановым), одним из лидеров Царицынского отделения «Союза русского народа», другом, затем врагом Распутина, лишенным сана, бежавшим в Норвегию с компрометирующими царя и царицу письмами пророка-врачевателя. См.: Мишаткин Ю. «Смертный враг святого черта» в книгах «Даже смерть не разлучит», «Ушли, чтобы остаться». Волгоград, «Издатель», 2009.

166

Ультиматум доставили противнику майор А. Смыслов, капитан Н. Дятленко, сержант Сидоров.

167

По данным вермахта, в окружение на Волге попало 105 тыс., в их числе русские перебежчики, казаки, румыны, итальянцы, словаки. С 22 ноября 1942 по 7 января 1943 г. погибло в боях, умерло от болезней, физического истощения 52 тыс., около 9 тыс. содержались в госпиталях.

Content

Юрий Иванович Мишаткин
Соловушка НКВД

Соловушка НКВД

Пролог

Глава первая Солистка Его Величества

Глава вторая Одиссея Надежды Плевицкой

Глава третья Горькая полынь чужбины

Глава четвертая На распутье

Глава пятая За океан и обратно

Глава шестая Похищение-1

Глава седьмая Агония

Глава восьмая Ностальгия

Глава девятая Похищение-2

Глава десятая Tertium non datur

Глава одиннадцатая Роль, сыгранная до конца

Эпилог

Post scriptum

Пять пуль для главных чекистов

Часть первая Пуля в затылок

1

2

3

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть вторая Пуля в переносицу

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть третья Пуля в лоб

1

3

4

5

7

8

9

10

11

13

14

15

16

17

18

Часть четвертая Пуля между глаз

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть пятая Пуля в сердце

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

19

20

21

Прошлое быльем не поросло

Отпуск на один день

1

2

3

4

Место погребения неизвестно

Кровь на признании виновности

Воздушный пират

1

2

3

Сталинградский чекист

Смутное предвоенное время

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Состав специального назначения

1

2

3

4

5

6

7

В логове волчьей стаи

1

2

3

4

5

6

7

Герр бургомистр Сталинграда

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Книги, основные публикации, пьесы, сценарии Ю. Мишаткина

Примечания