Евгения Овчинникова

Мортал комбат и другие 90-е (сборник)

© Овчинникова Е.С., текст, 2018.

© ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2018.

* * *

Недоразумение. Первое, что пришло в голову, было – «недоразумение». Худой. Белобрысая голова, водянисто-голубые глаза с бесцветными ресницами. Челка закрывает один глаз. Весь какой-то нелепый, как расшатанный стул. До обидного не похож на двоюродную сестру. Наверное, похож на ее доктора наук. Виталика, кажется.

Рейс Новосибирск – Санкт-Петербург задержали на полтора часа. Пришлось сидеть в кафе с чашкой чая и отвечать на письма с телефона. Не самое любимое занятие – писать рублеными фразами и бороться с автозаменами. Потом планерка по скайпу с коллегами в офисе, после нее – опять письма. Когда пальцы устали, встала из-за стола и прошлась по магазинчикам в аэропорту. В сувенирной лавке, яркой от матрешек и хохломы, раздалось объявление: рейс из Новосибирска благополучно приземлился. Постепенно из зала прилета вышли все новосибирцы, но Кирилла все не было. Вышли пассажиры следующего рейса из Пхукета – загорелые и счастливые. Вышли сдержанные и хорошо одетые пассажиры из Мюнхена.

В здании терминала наступило затишье. Куда-то исчезли толпы людей на стойках регистрации, даже таксисты и те испарились. Я стояла в одиночестве перед дверьми зала прилета. Спустя еще час, после двадцать третьего звонка по номеру, данному мне сестрой, двери беззвучно разъехались и появился он сам – худой и белобрысый, нескладный. Недоразумение.

– Здравствуй…те, ты… вы – Евгения?

– Ты.

– Ты.

– Да, Евгения. Можно Женя. Это все твои вещи? – уточнила я, заглядывая ему за спину – там болтался полупустой рюкзак.

– Все. То есть не все. Еще чемодан, но его потеряли. Сказали подойти к стойке потерянного багажа.

Вот еще новости.

И мы подошли к окошку, где молодой человек в синей униформе долго щелкал клавишами, потом сообщил, что чемодан уехал в Стамбул и чтобы мы заехали за ним послезавтра. Племяш заметно приуныл.

– В Стамбуле красиво, – ободряюще улыбнулась ему я.

Красота Стамбула Кирилла не утешила.

– В чемодане были очень нужные вещи?

– Зубная щетка, футболки, ноутбук, – начал перечислять он.

– Зубную щетку выдам. Без футболок и ноута можно пережить пару дней, – сказала я с нажимом – нужно было срочно возвращаться в город.

Аргумент (или нажим?) подействовал. Мы пошли к парковке, где стояла моя машина. При виде нее у Кирилла вырвался вздох восхищения. Он заглянул на задние сидения через окно – там стояло детское кресло.

– Мне на заднее сидение?

– Тебе что, два года?

– Э-э-э… нет, четырнадцать.

– Тогда на переднее.

Он уселся на переднее сидение, пристегнулся и вытянул ноги.

– Покатили. – Я нажала на кнопку зажигания. Очнулось и заиграло рок-радио.

Кирилл уважительно трогал кнопки на доске управления.

– Где раздельное регулирование кондиционера? Я читал, в крутых тачках такое есть.

Пришлось признать, что в моей тачке такого не предусмотрено. И на выезде заплатить штраф за превышение лимита парковки.

Петербург, особенно при свете дня, снимает все печали. Широкий Московский проспект, Лиговка. Редкие гости города видят солнце, но Кириллу повезло. Горячий воздух бил по нашим лицам из открытых передних окон и со свистом вылетал через задние.

– Где вы живете?

– В Виленском переулке.

– Далеко от Невского проспекта? Я читал в «Википедии», что это главная туристическая улица в Питере. Вы же говорите «Питер»?

– Да, Питер.

– Далеко до Невского?

– Минут десять пешком.

– О-о-о, – протянул племянник.

Мы полчаса кружили по Виленскому и улице Радищева, искали парковку, пока наконец не втиснулись между красной «тойотой» и «девяткой» со спущенными шинами. Места было мало, Кириллу пришлось выйти и помогать мне.

– Туда немного, теперь сюда, – направлял он меня жестами. И еще три раза покрутил кистью влево.

Вылитый петербуржец – зауженные джинсы и синяки под глазами. Надеюсь, хоть не вегетарианец, а то и месяц в моем доме не выживет.

Я задумалась и – трямс! – слегка толкнула «девятку» позади. Она истерически заорала сигнализацией. Мы осмотрели обе машины – ни царапин, ни вмятин. Повезло. «Девятка» продолжала орать.

– Свалим или припаркуемся? – спросил Кирилл.

– Давай парковаться, что уж.

Минут через десять зашли в квартиру. Кирилл всему удивлялся – и отдельному входу, и необычной планировке.

– Это бывший доходный дом[1], переделанный в большую коммуналку, а потом – в обычные квартиры. Вот тут, например, был камин. – Я кивнула на углубление в стене прихожей, которое занимала обувница.

Племянник с почтением погладил ее.

Но мне было уже не до светских разговоров.

– Вот твое полотенце, вот твоя, – я поискала в шкафу ванной, – зубная щетка, новая. Какая-то еда есть в холодильнике. Пароль от вайфая – семь девяток и восемь. Я буду к шести, пока.

– Пока, – ответил Кирилл, не поднимая головы. Он вводил в телефон пароль от вайфая.

В офисе удалось пробыть всего час. День был безнадежно упущен.

– Ох уж это недоразумение, – бормотала я себе под нос, забегая в ворота детского садика.

В полседьмого мы с дочкой пришли домой. Кирилл спал на диване в гостиной. Вокруг лежали упаковки от печенья и конфет, пара грязных тарелок. Удружила сестрица, что и говорить.

Нина подошла к троюродному брату и смачно шлепнула его рукой по лбу. Кирилл подскочил, озираясь. Нина заглянула ему в глаза:

– Дядя, ты кто?

Вечером он перемыл всю посуду и прибрался в гостиной.

– Где я буду спать?

– Заселяйся в гостиную на весь месяц.

Гостиная с огромной плазмой и приставкой явно пришлась ему по душе. Покопавшись в шкафах, я дала ему постельное белье.

– А подушка?

– С ними напряженка. Хотя… вроде осталась одна старая. Поищи в верхнем ящике шкафа.

Кирилл забрался на табуретку, открыл верхний ящик и потянул за выглядывающее ухо подушки. Оттуда вместе с ней на него вывалились листы бумаги и разлетелись по всей комнате. А я и забыла, что положила их туда, повыше, чтобы Нина не достала. Кирилл спрыгнул с табуретки и принялся собирать листы.

– «Разлагающийся труп», – прочитал он и рассмеялся. – Что это?

– Рукопись, – с досадой ответила я.

– Рукопись чего? Романа? – не отставал Кирилл и прочитал еще одно название: – «Мортал комбат». Я в нее играл.

– Рассказы, – буркнула я.

– Твои? – он с любопытством взглянул на меня своими бесцветными глазами.

– Нет, не мои. Друга.

– Но тут же написано: «Евгения Овчинникова».

– Ой, мой секрет раскрыли.

– Не знал, что ты пишешь. О чем они? Можно почитать?

Я вздохнула.

– Читай. Они о моем детстве в Кокчетаве в девяностые.

Ни «Кокчетав», ни «девяностые» Кириллу, судя по всему, ни о чем не говорили.

– Начну с «Трупа».

– Нет-нет. Они идут в хронологическом порядке, по мере взросления главной героини.

– То есть тебя?

– Может быть, отчасти. Как там на уроках литературы говорят – собирательный образ? Сейчас соберу их по порядку.

Несколько минут мы складывали рукопись. Наверх легла титульная.

Кирилл перевернул ее и пробормотал:

– «Снежная буря».

Снежная буря

Взволнованный папа вышел из ванной: лицо в пене, на одной щеке – аккуратная дорожка от бритвы. Бритву он держал в руке, с нее стекали на ковер пенные капли.

– Слышите? Вы слышите?

– Что? – не поняли мы с мамой.

Конец декабря 1991 года. Школьные каникулы. В зале стоит наряженная сосна под потолок. Обычное утро: папа бреется, мама варит кашу, я сижу с книжкой, громко говорит радио.

– Союз развалили!

* * *

В мае девяносто первого прошел слух, что в Кокчетав приедет Горбачёв. Новость нас взбудоражила: как же, сам президент!

Я заканчивала первый класс. Впереди было лето в деревне.

– Женя, знаешь, Горбачёв приезжает? – спрашивали меня со всех сторон.

Моя симпатия к Горбачёву была всем известна. Будь я постарше, надо мной бы жестоко смеялись. Но мне было всего семь, и надо мной добро подтрунивали.

Сейчас точно не скажу, что было причиной любви к президенту СССР, ибо в семь лет выбор объекта любви причудлив. Скорее всего, ее истоки в том, что Горбачёва ругали все вокруг. Ругали родители и родня, ругали бабушки на скамейке у подъезда, ругали в очереди за продуктами. Даже учителя и те отзывались о Горбачёве сдержанно. Мне, с врожденным чувством справедливости, было обидно за старика – так я это себе объясняю. Я не пропускала ни одного его выступления по телевизору и очень переживала из-за пятна.

– Мам, почему его не замажут тональным кремом, как у тебя?

Мама не могла объяснить.

– Тогда почему не пересадят на лоб новую кожу?

– Пожалуюсь Горбачёву! – возмущалась я по поводу дополнительных уроков математики.

– Может, сразу в суд по правам человека? – очень серьезно спрашивал папа.

– Сначала Горбачёву, потом в суд, – подумав секунду, отвечала я.

В середине мая в газете официально объявили, что визит состоится двадцать восьмого числа.

– Приезжает на открытие «Синегорья», представляешь? – возмущенно говорил папа, потрясая газетой.

«Синегорьем» назывался новый развлекательный комплекс с невиданным раньше нашей провинцией боулингом.

– Будто других проблем нет, – устало отвечала мама, разуваясь.

Мы с ней только что отстояли два часа в очереди за курами в мясном отделе. Грустные птичьи тушки закончились прямо перед нами.

– Будет встреча с ним на площади, – продолжал папа.

– Ух ты! Пойдем? – приставала я.

– Пишут, что площадь перекроют и выставят там зрительные места. Куда пойдем-то? Рабочий день.

Я не могла поверить – я не увижу Горбачёва?

– По телевизору каждый день показывают, – успокаивала мама.

– Мне надо живого, а не по телевизору! – заревела я.

– Может, вдвоем сходите? – предлагал папа.

– Толпа будет. Задавят, – отвечала мама.

Я показушно-настойчиво ревела еще неделю, но мама была непреклонна.

Спасение пришло с неожиданной стороны – из танцевального кружка. Два раза в неделю я ходила в Дом культуры на занятия по танцам. На одном из занятий в зал заглянула директор ДК и поманила к себе преподавателя.

– Продолжайте, – сказала нам Василиса Ивановна через плечо и вышла, отбивая такт ладонями.

Из-за незапертой двери доносился ее голос:

– Старшие на гастролях… Таких маленьких… Показать нечего… Какие «Снежинки» летом…

Директор тихо отвечала что-то успокаивающе-завораживающее, и Василиса Ивановна сдалась.

Через минуту она вернулась и похлопала в ладоши, привлекая наше внимание. Брякнула последними аккордами на пианино бабушка-аккомпаниаторша в черном.

– Дети! Вы, наверное, знаете, через неделю в Кокчетав приезжает президент Союза Советских Социалистических Республик Михаил Сергеевич Горбачёв.

Мы с азартом закивали.

– Нашей группе поручили встретить президента танцем. С завтрашнего дня будем репетировать каждый день.

Следующую неделю мы провели в душном зале ДК, тысячу раз повторяя свой незамысловатый танец. Нас отпускали только в школу, а после выдачи табелей успеваемости пришлось репетировать целыми днями. Родители возмущались, но послушно носили нам обеды – супы и котлеты с гречкой, уложенные в стеклянные банки и замотанные для тепла полотенцем.

Конец мая был привычно нежарким и ветреным. Ветер носил белый пух, приятно щекотавший лицо. Лесопосадки за городом и посадки в Кокчетаве были почти сплошь тополиные. Они защищали поля и город от жестокого степного ветра. Пуха созревало столько, что он лежал в городе сугробами. Мы кидали в «сугробы» спички. Чей прогорит дольше всех, тот и выиграл. Огонь ярко пылал в «сугробах» высотой до колена и стыдливо расходился-догорал маленьким пламенем по пушку, приклеенному к земле.

За день до приезда Горбачёва на центральной площади устроили генеральную репетицию.

Празднично принаряженная к визиту площадь с пока еще стоявшим Лениным суетилась милиционерами, военным оркестром, белыми нашивками спортивной секции. Стояли курсанты пожарной школы. Стояли неровными шеренгами не привыкшие к торжествам группки передовиков-колхозников и творческой интеллигенции. Оркестр репетировал бойкий марш.

– Жанар, Жа-на-ар, куда ты идешь? – кричала со сцены ведущая. – Иди направо вместе со всеми!

Жанар послушно разворачивалась.

– Право в другой стороне, – устало говорила в микрофон Галина Сергеевна. – Че встали, курсанты, выходим сразу за оркестром. Выходим за оркестром, говорю! – срывалась она на грозный крик.

– Девочки, пошли-пошли-пошли, – смягчаясь, потому что самые маленькие, говорила она нам.

Мы, одетые невесомыми снежинками, должны были приветствовать президента сразу по его прибытии на площадь. Неровный кружок, взмахи белыми лентами.

– Какие еще «Снежинки»? – возмущенно говорила ведущая Василисе Ивановне. – Лето на дворе!

Василиса Ивановна покорно объясняла, что новогодний номер – единственное, что успели подготовить.

– Хм, – хмурилась ведущая, придирчиво оглядывая нас, – тогда уж «Пушинки». И музыку замените на летнюю. – И она отворачивалась и яростно переругивалась с директором спорткомплекса, который хотел, чтобы спортсмены прошли перед курсантами или сразу после них, а не десятыми, как сейчас.

Галина Сергеевна, высокая морщинистая тетка, пугала нас своим напором. Она была полной противоположностью учительницы танцев. Под ее криками все бестолково толкались и делали еще больше ошибок.

– Так, повторяю еще раз, – объясняла она со сцены. – Подъезжает машина, выходит Михал Сергеич – сразу Снежинки, то есть, тьфу, Пушинки пошли. Пушинки прошли – выходит оркестр. Потом курсанты со знаменем. После курсантов – речь президента. Потом… – Дальше для меня все сливалось в неразборчивые буквы. Самое главное было – я увижу Михал Сергеича одной из первых.

Пушинки бегали неровным кружком, подскакивали, взмахивая белыми лентами, привязанными к обоим запястьям. На головах – невесомые короны из проволоки, опутанные ватой. Родители бережно чинили короны перед выступлением – заматывали прохудившиеся участки ватой и скрепляли поверх клеем или клейстером.

– Девочки, закончили – и разбегаемся: десять – направо, десять – налево. – Василиса Ивановна проводила рукой, разделяя наш кружок на две части. – Оттуда на трибуны к родителям, – в двадцатый раз повторяла она.

Родителям были выделены места во втором ряду трибун, выставленных на противоположной стороне площади. Мы не выступали раньше нигде, кроме сцены нашего ДК, а там все было понятно – в конце новогоднего номера Снежинки просто упархивали за кулисы.

Утро 28 мая 1991 года было солнечным. Даже воздух был каким-то искристым в день приезда Михаила Сергеевича.

Мы торчали на площади с утра – был финальный прогон представления, потом ждали в боевой готовности пару часов, пока не объявили, что президент задержится еще на час. Нестройные ряды участников приветственного парада стали бесповоротно нестройными. Курсанты пожарной школы смешались с девчонками из медучилища. Пушинки ныли и бегали к родителям за бутербродами и чаем из термоса.

Когда ватные короны на наших головах поникли, а кудри развились и мы, почесываясь и смахивая с лица тополиный пух, сидели на ступеньках сцены, с микрофоном в руках выбежала Галина Сергеевна:

– Так! Готовность – две минуты, едут! Пушинки готовы! – утверждающе-устрашающе закричала она, и под ее взглядом мы вспорхнули и встали идеальным кружком. – Оркестр готов! – Военный оркестр вытянулся в струнку. – Курсанты готовы! – Курсанты поправляли фуражки и застегивали кители. – Где знамя? Знамя, спрашиваю, где?! – От аллейки парка бежал курсантик, державший наперевес, как бревно, свернутое знамя. – У, бестолочи, – бормотала она, сурово осматривая площадь: готовы ли остальные участники парада?

На проспекте, пересекавшем площадь, появилась черная машина. Снежинки-пушинки замерли с поднятыми руками в фигуре танца. Черная машина приближалась в подозрительном одиночестве.

– Три-четыре, начали! – гаркнула в микрофон Галина Сергеевна.

Огромные колонки трескуче заиграли «Лето» Вивальди. Мы отсчитали «тридцать» от начала и подпрыгнули вверх, взмахнув руками, – ленты взлетели высоко-высоко, – потом прошли пять кругов по часовой стрелке, делая волны руками, чтобы ленты колыхались, и вернулись на исходную позицию. По правде сказать, необходимости в волнах уже не было – поднявшийся ветер колыхал ленты так, как ему было угодно, рвал белые юбки и кидал волосы в лицо. Тополиный пух уже не щекотал, а бился об оголенные руки и ноги.

Я щурилась и старалась не отставать от Пушинки впереди меня, одним глазом посматривая на остановившуюся машину. Из нее вышел человек и побежал к сцене.

Галина Сергеевна растерянно смотрела на него. Было понятно, что никакой это не Горбачёв. Мы остановились и ждали команды. Василиса Ивановна маячила из-за сцены: «Продолжайте, продолжайте!» Мы продолжили, сталкиваясь и теряя короны. Увидев, что мы остановились, с другого конца площади выдвинулись курсанты. Они дошагали до нас, но мы продолжали кружиться и подпрыгивать.

– Куда? Рано! – кричала Галина Сергеевна, но из-за ветра и пуха, как снег неистово кружащегося по площади, никто не понимал, кому она кричит.

Мы, как одержимые, скакали кто во что горазд, хотя с другой стороны нас уже поджимал подошедший не вовремя, тоже ослепленный пухом, военный оркестр.

– А вы куда? – орала Галина Сергеевна. – Обратно, всем – обратно!

Курсанты и оркестранты растерянно двинулись обратно. Кое-кто из Пушинок осмелел и побежал к трибунам, откуда уже рвались к нам родители, но их не пускали милиционеры.

– Сначала, сначала! – командовала Галина Сергеевна, закрывая одной рукой лицо.

Оставшиеся Пушинки сбились в кучу и бестолково толклись на месте.

Ветер, казалось, поднял весь пух в городе. Он сбивал с ног и сыпал в лицо снежным крошевом.

– Уводите детей! – крикнула Галина Сергеевна. – Начинаем с оркестра через две минуты. – Как-то в пуховом буране, закрывшем небо и землю, она увидела приближающиеся автомобили Михаила Сергеича, на этот раз настоящие. У меня остановилось сердце.

Пушинки, получив освобождение, упорхнули кто к трибунам, кто к Василисе Ивановне за сцену.

Но я не могла уйти. Я должна была дождаться Михаила Сергеича. Можно было спрятаться за колонкой, я и отправилась было туда, но ветер взвыл на площади, поднимая невиданное количество пуха, и окончательно меня ослепил. В белом мареве доносились визгливые трубы оркестра. Пух, смешанный со слезами, закрыл от меня площадь, президента, курсантов, крикливую ведущую – не осталось ничего, кроме белого буйства.

Нужно было бежать к трибунам, где меня ждала мама, но я уже не понимала, в какую сторону нужно бежать.

Никто не заметил девочку в белом, мечущуюся по площади в снежном шторме.

Наконец я увидела спасительный силуэт трибун. Какие-то люди помогли мне взобраться повыше. Площади отсюда было почти не видно. Неровными рядами ходили участники парада – музыки не было слышно из-за ветра. И где-то там, за снежной стеной, остался невидимым Михаил Сергеевич.

Полгода спустя папа, выйдя из ванной, сказал нам, что Союз развалили и что мы живем теперь в другой стране. Мама готовила кашу. Кипел чайник. Мыльная пена капала на ковер. Мы молчали и не знали, что сказать.

– Пена на ковер капает, – заметила мама.

Папа ушел добриваться.

* * *

Газеты еще несколько дней разгневанно писали о «недопустимо плохой организации встречи президента» и о том, что пора принять меры по поводу тополей. Со следующего лета тополя стали обрезать и вырубать.

В танцевальный кружок я больше не ходила.

Наутро Кирилл составлял «Список достопримечательностей на месяц». Он так и назывался – краем глаза я увидела в телефоне.

– Куда лучше для начала, в Русский или Эрмитаж?

– Для разминки больше подойдет прогулка по Невскому – ноги в руки и пешком отсюда до Дворцовой.

Я достала из кухонного шкафа и дала ему клеенную-переклеенную скотчем туристическую карту центра. Он с сомнением посмотрел на нее, но взял.

– Куда в городе еще можно сходить?

– Смотря что тебе интересно. Музеи, театры или опера. Есть миллионы всяких развлекательных центров, экскурсии за городом. Даже летом есть чем заняться.

– Я прочитал вчера «Бурю», очень… очень… – он подбирал подходящее слово, видимо, чтобы меня не обидеть, – неплохо. А чем вы занимались на каникулах?

Я припомнила деревню, игру в карты с тетей, перечитываемые в сотый раз одни и те же книги и пожала плечами:

– Ничем особенным.

Корова

Корова сбежала пятнадцатого июля, в самую жару.

Я уже месяц была в деревне. Сидела одна в огромном пустом доме: двоюродные сестры сдавали в городе сессию, тетя и дядя были на работе. Сухое пекло Казахстана благосклонно позволяло появляться на улице утром и вечером, а днем награждало тепловым ударом или просто ожогом. Можно было заниматься двумя вещами: перечитывать скромную библиотеку и тискать полумертвых от жары кошек.

Утром тетя Маша уходила в школу. Пару раза я ходила с ней – расчерчивала журналы, пока она была на педсовете, потом с другими учителями мы пололи школьный огород. Но журналы закончились, а в жару сорняки не растут.

За годы, проведенные летом в деревне, мы выработали ритуал. В три сорок я ставила на плиту чайник. В три сорок пять приходила тетя Маша. Мы пили чай, потом играли в карты. Вечером с базы приходил дядя Миша. Что он делал на базе, я толком не знала, но вместо денег дядя получал «натуру» – картошку, сено, комбикорм.

Конечно, было хозяйство – корова, две свиньи, десяток кур. Сарай был по ту сторону участка, со своей калиткой, через которую корову выводили на выпас и вечером пригоняли обратно. Калитку охранял престарелый Черныш.

Мне было девять, я носила модный хвостик и легинсы и считала себя почти что подростком. Вечерами я гуляла туда-обратно по улице, замедляя шаг у предпоследнего дома. Там гостили двое белокурых братьев из Караганды – Эд и Вова. Эд был так себе, а Вова – ничего такой. Когда жара спадала, они вытаскивали на улицу велосипед, ставили его колесами вверх и бесконечно чинили. Возле их дома вечерами собирались подростки, а я прогуливалась мимо, надеясь, что, несмотря на малый возраст, меня пригласят в тусовку.

Так вот. Пятнадцатого июля, часов в одиннадцать, когда я стояла между грядками, раздумывая, мыть ли вырванную морковку или хватит обтереть ее об штаны, прибежал Бауыржан, соседский пацан.

– Тьоть Маш, дьять Миш здесь?

– На работе, – ответила я и откусила от морковки.

– Ата просил передать – ваша Майка сбежала. – Отец Бауыржана работал пастухом.

– Всьо поняла? – уточнил Бауыржан. Он важничал, сообщая плохую новость.

Я кивнула. Сосед уже хлопнул калиткой. Звякнул колокольчик.

Рыжая Майка была слегка того. Тетя Маша жаловалась, что вечером, когда стадо пригоняют в деревню, корова бегает задравши хвост и не идет домой.

– Идиотка ненормальная, – добавляла она в конце каждого рассказа о коровьих похождениях.

Я доела морковку, закрыла дом, положила ключ под коврик и побежала в школу.

Тетя Маша была занята и встретила меня недовольно:

– Ну а я что, спрашивается, сделаю? У меня совещание районное. Шла бы сразу к дяде Мише.

В класс вошла практикантка.

– Мария Петровна, начинается, – сказала она, волнуясь так, будто начинался конец света.

Выходя, тетя Маша бросила через плечо, чтобы я шла на базу.

– Скажи Михаилу, пусть разбирается.

Я не успела сообразить, что не знаю, где находится база.

С горя зашла в магазин на горке. Приземистый одноэтажный домик стоял в самом деле на горке. В девяносто третьем он назывался «У Ларисы», но местные всегда говорили «сходить на горку». Деревянное нутро магазина пахло хлебом. За прилавком сидела с книжкой толстая Лариса. Я выпила стакан томатного сока; Лариса спросила, как я поживаю. Узнав о моих неприятностях, она рассказала, как добраться до базы.

– Подожди, – поднимая очки на лоб, сказала она. Ушла в подсобку и, погремев, вытащила велосипед. – Вот. Так будет быстрее.

На велосипеде висели клочья паутины и было спущено заднее колесо. Я погромыхала на базу. Еще через полчаса беготни по гулким бетонным зданиям стало ясно, что меня бросили один на один с бедой: дядя Миша уехал в соседнюю деревню за культиватором.

Я села на скамейку у входа. К сожалению, в голову даже не пришла мысль о том, что можно оставить все как есть. Зато стало понятно, что для спасения мира (и коровы) мне нужно ехать за Майкой самой.

Утром стадо выгоняли за деревню, и пастухи водили коров вдоль узенькой речки.

Велосипед вздыхал и скрипел. Я неслась по песчаной дорожке с колеями от мотоциклов. Оглушительно орали кузнечики. Стоял смертельный степной полдень: высокое солнце жгло лоб и плечи, воздух обжигал легкие.

В плоской, как блин, степи негде было спрятаться от солнца, зато все было видно как на ладони. Поэтому я сразу увидела большое пестрое пятно за ходящим волнами воздухом – стадо. И маленькую красную точку вдалеке от него – нашу Майку.

Я была чуть жива и обливалась потом, когда доехала до коровы. Она жевала траву, переступала с места на место и не обращала на меня внимания. Я со злостью бросила велик и заползла в тень, под чахлые кусты.

Отдышавшись, я стала соображать, что делать. Вернуть Майку в стадо или увести домой? И каким образом? Корова не собака, ее не увести на поводке. Взять палку и гнать, куда пойдет?

Палок на берегу почти пересохшей речки не было. Я оторвала от куста самую длинную и легкую и осторожно пошла к корове. Она в первый раз подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Вспомнился рассказ дяди Миши о том, как однажды днем Майка отбилась от стада и вернулась, разломав заднюю калитку в щепки.

Майка распрямила плечи и пошла в обход боком, угрожающе переставляя копыта. Я поворачивалась, чтобы не оказаться к ней спиной, а когда корова стала заходить на второй круг, бросила палку. Она ухмыльнулась и остановилась. В голове замелькали картинки из телевизора: на узкой испанской улице бык поднимает на рога замешкавшегося бегуна. Майка сорвалась с места и, дьявольски хохоча, бросилась через речку, взбаламутила грязную воду и скрылась за кустами на том берегу.

Втянув голову в обгоревшие плечи, я ехала обратно. Солнце жгло согнутую от позора спину. Корова побила меня одним взглядом. Хуже было только в гимназии, когда я на глазах всего класса села мимо стула. Класс хохотал так, что учителю пришлось отложить начало урока.

В деревне все вымерло. Велосипед оставлял след в асфальте. Переднее колесо – тонкий и изящный, заднее колесо – толстый и расплющенный. Эти вмятины оставались на улице 9 Мая несколько лет, пока асфальт не заменили гравийкой.

Но меня поджидало еще одно разочарование. В доме, где жили белокурые братья, распахнулась калитка, и из нее вышли Вова и Эд. Я из последних сил распрямила плечи и приняла независимый вид. Плохо управляемый велосипед подвел меня – руль дернулся влево, колесо попало в засохшую грязную колею, и я с шумом рухнула на обочину, поднимая облако пыли. В глазах засверкало.

– Вот корова, – безразлично обронил Вова. Они прошли мимо.

Окончательно разбитая, я отряхнулась и пешком дошла до дома. Там я смазала обожженные лоб и плечи сметаной и засела в прохладной кухне.

В отличие от остальных детей, которых деревенская родня кормила на убой, мне приходилось почти голодать. Не то чтобы тетя и дядя были жестокими и жадными людьми, нет. В доме не было понятия «завтрак» и «обед». Режим питания был одноразовым – готовили только ужин. В остальное время пили чай. К чаю прилагались масло, хлеб и варенье. Фраза «идемте пить чай» могла, однако, означать, что тетя нажарила гору беляшей. Или напекла булочек с начинкой. Ну или вафель, неважно. Главное – чай. Сваренный (так и говорили – «сварить чай») в железном заварнике и разбавленный жирным домашним молоком.

В общем, в холодильнике было пусто и неуютно. В курятнике я нашла пару яиц, сварила и съела их. И запила – да – чаем.

Тетя Маша вернулась как обычно. Я не стала рассказывать об истории, произошедшей после поездки на базу. Мы играли в карты и ждали дядю Мишу. От усталости и переживаний меня сморило. Сквозь сон я слышала, как он вернулся домой, тяжело топает из веранды в ванную и на кухню под ворчание тети Маши.

Сорок лет работы школьным учителем и завучем наложили на тетю пожизненный отпечаток. Она всеми командует и все комментирует.

Дядь-Мишин топот сопровождался бубнением, сквозь сон я слышала:

– Корова сбежала, а он… бу-бу-бу… ребенок один… бу-бу-бу… какой еще культиватор… бу-бу-бу… Михаил, ты что копаешься?.. бу-бу-бу…

Дядя Миша, добродушный толстяк и простой работяга, страдает тугоухостью. И только это, насколько я понимаю, позволяет ему не сойти с ума до сих пор.

– Жуй быстрее… бу-бу-бу… он еще переодеваться вздумал… бу-бу-бу… мотоцикл…

На слове «мотоцикл» я – тыннь! – подскочила с дивана. Сборы переместились во двор, к гаражу. Солнце спускалось к горизонту. Небо еще не краснело, но жара была уже терпимой. Сухой ветер гнал запах мальвы из палисадников.

Дядя Миша молча выгонял из гаража мотоцикл с люлькой. Обстоятельно протирал сидение, стучал по спидометру, заглядывал в бачок для бензина, надевал и пристегивал шлем.

Обстрел комментариями не прекращался:

– Зачем мы, спрашивается, платим пастуху?

– Михаил, тебе бензина хватит?

– Черныш, не мешайся, иди отсюда!

– Нет, ну как это можно – самому гоняться за коровой?! ЗА КО-РО-ВОЙ? Когда есть пастух!

– О, проснулась, красавица. – Она увидела меня спиной.

Стараясь слиться с пейзажем, я прокралась к мотоциклу и надела шлем, надеясь своими глазами увидеть расправу.

– Ты куда это собралась? Он сам убьется и тебе голову сломает. Что я матери скажу?

Дядя Миша наконец оседлал свой «Урал». Я открыла ему ворота и с тоской закрыла их, когда мотоцикл взревел на дороге. Вторая часть охоты на корову грозила состояться без меня.

Но тетя Маша меняла на веранде цветастый халат на лоснящееся трико с лампасами.

– Ты куда? – не поняла я.

– Пойдем ее, дуру, встречать, – непедагогично ответила тетя. – Может, придет со всеми.

Мы вышли через заднюю калитку и оставили ее открытой. Я взяла с собой велосипед, но на нем невозможно было ехать по рытвинам задних дворов. Сломанный звонок звякал, когда я перетаскивала велосипед через кочки.

За деревню, к полю, куда пригоняли коров, вела широкая асфальтированная дорога. Туда стекались людские ручейки со всей деревни.

– Здравствуйте, Мария Петровна, – раздавалось со всех сторон.

Тетя Маша приветливо кивала.

На поле было громко от мычания. Черно-бело-красная коровья масса откликалась на зов хозяев и расходилась по домам. Вились в воздухе тучи комаров. Смачно падали коровьи лепешки. В деревне принято было называть коров по месяцу их рождения:

– Апреля! Сентябрина! Марта!

Наконец мы остались одни на сильно пахнущем истоптанном поле. Солнце сползло к горизонту, окрасив выжженную степь в красный цвет. И когда за спиной стихло мычание, мы услышали рев нашего старого «Урала». Далеко в степи неслась Майка, ее догонял на мотоцикле дядя Миша. С другой стороны по направлению к корове скакал на лошади и размахивал кнутом пастух.

И тут – не вынесла душа поэта! – я вскочила на велик и рванула брать реванш.

– Евгения! – раздался мне в спину недоуменно-встревоженный крик.

Дядя Миша и пастух гоняли Майку туда-сюда без особого успеха. Я замкнула круг. Корова остановилась и мотала головой, соображая, кто из нас слабое звено. Кого она выберет, поняли все одновременно. Майка бросилась на меня (картинка из телевизора: раненый тореадор лежит на поле, истекая кровью). «Урал» взревел наперерез корове. Романтичный и таинственный в красном свете, скакал пастух.

В ужасе от несущейся мощи – вот-вот меня сомнут колеса и копыта – я закрутила педали прямо на Майку. Но на разгоне у старого велика сорвало цепь, меня по инерции выкинуло вперед. Я кувыркнулась через голову и плашмя упала на землю. Правая рука взорвалась дикой болью.

– А-а-а-а-а-а! – заорала я так, что чуть не оглохла сама.

Майку будто отбросило звуковой волной моего вопля – она затормозила, подняв облако пыли, и, высоко вскидывая задние ноги, побежала в противоположную сторону. Следом за ней, щелкая кнутом, скакал пастух.

Дядя Миша усадил меня в люльку. Отбрасывая длинную тень на фоне прекрасного заката, к нам бежала тетя Маша.

Ночь я провела в больнице. У меня был несложный перелом, но все лето до школы пришлось ходить в гипсе.

Корова гуляла до утра, дядя Миша гонялся за ней по степи на мотоцикле, но в конце концов она вернулась сама. Через пару дней ее продали от греха подальше.

* * *

В конце девяностых семья тети переехала в городок на Волге. Недавно я гостила у них. За чаем мы вспоминали деревенскую жизнь. Тетя с дядей долго смеялись, слушая мой рассказ о корове, но потом сказали, что я сломала руку, катаясь на велосипеде по улице, а все остальное – моя выдумка.

– Так это все было или нет? – в пятый раз спрашивал меня Кирилл по дороге в Пулково.

– Что-то было, чего-то не было.

– Вот конкретно с коровой – было?

– А ты поверил?

– Не знаю. Наверное, да.

– Руку я на самом деле сломала.

И до того, как Кирилл задал следующий вопрос, быстро сказала:

– Все, приехали. Мигом за чемоданом, здесь можно стоять не больше пятнадцати минут.

Через несколько минут чемодан Кирилла выкатили из службы розыска багажа.

– Проверь, все ли на месте, – посоветовала я.

Он открыл чемодан прямо на полу. Несколько скомканных футболок и ноутбук. На дне лежали, сцепившись буквами «Г», ролики.

– Ты серьезно вез ролики в Питер? – изумилась я.

– Я без них не могу, – смутился он.

– И в отпуск тоже берешь? – съязвила я, уверенная, что ответ будет отрицательным.

– Беру. Мама проверяет чемодан, но я выбрасываю ненужные вещи и кладу ролики прямо перед выходом из дома. Или кладу в рюкзак, а когда в аэропорту родители узнают, уже поздно, – поделился он секретом.

Из-за такой упертости я впервые почувствовала к племяннику что-то похожее на уважение.

– Твои ролики – прожженные туристы, я смотрю.

Он рассмеялся.

Номер двести сорок

Я сразу его возненавидела. Возненавидела нездешнюю короткую стрижку, нос и голубые глаза. Возненавидела его брюки и рубашку. Рюкзак на молниях и туфли с тупыми носами. Даже его пенал – и тот вызывал отвращение.

– Из Акмолы, – рассказывал он. – Папу перевели по работе.

– Из Целинограда[2], что ли? – злобно язвила я, но новенький непрошибаемо улыбался в ответ. Был он, очевидно, крепким орешком.

Целиноградский быстро подружился со всем классом. Немало этому способствовал альбом с вкладышами, который он носил в школу каждый день и открывал чуть ли не на каждой перемене. На чудо из чудес приходила смотреть вся школа. Еще бы – у единиц в городе были полные коллекции, а тут сразу две. Посмотреть на них приходил даже физрук – дядька с золотой цепью на шее.

– У Жени, между прочим, тоже две, – сердито заступалась за меня подруга Маша.

Я благодарно смотрела на нее, но кто-нибудь из одноклассников тут же замечал:

– Ага, без двести сорокового номера! Все мы знаем, – и все поворачивались обратно к кожаному альбому.

Осенью девяносто третьего я училась в третьем классе. Родители серьезно похлопотали, чтобы поместить меня в лучшую школу в городе, с двумя иностранными и информатикой. Кроме того, три раза в неделю я ходила в музыкалку. Моя успеваемость была семейной гордостью, меня приводили в пример как образец прилежания и трудолюбия. Но в своем кругу я была совершенно обычным ребенком. Все мы учились в гимназии, почти все учились танцам, музыке или шахматам. И никого было не удивить хорошими отметками. У меня не было каких-то особых талантов, которые выделяли бы меня из толпы сверстников, а выделяться очень хотелось. Хотелось до невозможности. Отчасти поэтому весной я начала собирать вкладыши от жвачек. Время для этого было самое подходящее.

В начале девяностых на рынок хлынула импортная одежда, техника, посуда, еда. В городе открылось множество магазинчиков, где продавали только заграничные товары. Самым популярным среди них был «Крамдс-Маг». Там вообще продавалось все только самое-самое заграничное. Теперь, глядя с высоты своего опыта, я понимаю, что была это обычная комиссионка, куда горожане приносили шорты и футболки, кепки и носки, велосипеды, пиво в жестяных баночках. Всего этого было навалено обильно – так, что глаза разбегались, – но без всякого порядка и логики. От покупателей нагромождения были отгорожены стеклянными прилавками, где выставлялись сотни, тысячи шоколадок, печений, жвачек, мармеладок. У прилавков в любое время висели гроздья малышни, безмолвно и восторженно взирающие на царские россыпи. По контрасту с привычными магазинами, где было полупусто, блекло и совершенно невкусно, «Крамдс-Маг» казался нам, детворе, райскими кущами, вход в которые охранял родительский кошелек.

И когда тебе покупали рекламируемую по телевизору шоколадку – это было настоящим праздником. Полным восторгом было разорвать яркую упаковку, вынуть плотное шоколадное тельце и вонзить в него зубы. Потянуть, чтобы за батончиком выросли светло-коричневые нити карамели. Потом собрать пальцем застывшие на подбородке нити и положить их в рот.

Но самой большой страстью детворы стали, несомненно, жвачки. Мы немедленно стали коллекционировать вкладыши. Так как в «Крамдс-Маге» работала моя двоюродная сестра и поток жуек от нее не иссякал, то начало, считай, было положено.

Для этого был найден альбом с кармашками, предназначавшийся филателистам. Скудная коллекция из тридцати марок, ранее собираемых с трепетом, была отправлена в отставку – «Большую советскую энциклопедию», и еще несколько лет, пока совсем не затерялись, марки выпадали то из одного, то из другого тома.

Вместо марок в альбом заселились вкладыши от жвачек «Турбо», «Лазер» и «Лав из». Обычно у девчонок был другой набор – «Барби» и «Типи Тип». Но, во-первых, самым ходовым товаром в магазине у сестры была «Турбо», а во-вторых, со временем я оценила красоту машинок, и у меня появились фавориты. Меня завораживал кабриолет «Пантер-Каллиста» с номера сто семьдесят два – образец аристократичности, а номер сто девяносто четыре с бигфутом «Шевроле» просто поразил воображение – ничего такого я не видела раньше даже по телевизору.

Появился и курс обмена. Одна «турба» шла за пять «Барби». Девчонок это возмутило, и появился отдельный курс, с вкладышами «Лав из», «Барби» и какими-то то ли мышатами, то ли слонами. Иногда приходилось обмениваться с мальчишками. Они загоняли одну «Барби» за пять «турб». Но так как девчонкам машинки были неинтересны, то и отдавать их за наклейку с куклой, чтобы дополнить коллекцию, было совершенно не жалко.

Как назло, в городе ходили одни и те же вкладыши, так было со всеми жвачками. Можно было собрать от силы половину коллекции. Остальные были редкостью. Сколько бы жвачек ты ни покупала, не было никакой гарантии найти внутри вожделенные недостающие машинки. Приходилось крутиться – просить гостей привезти их из другого города или выигрывать.

К концу лета я собрала две коллекции «Турбо» – самые ценные из возможных. Однако во второй коллекции не хватало номера двести сорок – «Олдсмобиля-Круизер-Вагон». Это отравляло мою жизнь. Я думала о нем непрестанно – стоя в очереди в магазине, дома и в автобусе по дороге на дачу. Я мечтала, как на линейке первого сентября гордо заявлю, что собрала две полные коллекции «Турбы». И от этого заявления онемеют два параллельных гимназических класса, классная руководительница и другие учителя. Да и директор, что уж там, прервет свою поздравительную речь и подойдет пожать мне руку.

Тридцать первого августа мы с дворовыми ребятами жгли костер и пускали искры до самого неба. Назавтра мои мечты разбились в пух и прах.

Утром мы с Машей шли в школу вместе, обе – с крепко завязанными белыми бантами. Школьную форму уже отменили, поэтому все щеголяли новыми нарядами. Издалека было видно, как наш класс скучковался вокруг чего-то. Чем-то оказался новенький мальчишка, разложивший прямо на асфальте шикарный кожаный альбом, весь заполненный вкладышами – тут были и «Турбо», и «Лазер», и футболисты.

– Две полных коллекции «Турбо». Полная «Лазера»…

Две. Полных. Коллекции. «Турбо». Тук. Тук. Тук. Тук.

Здесь, именно в этот момент, я его и возненавидела.

Ох уж этот «Олдсмобиль-Круизер-Вагон» цвета металлик на желтом фоне!

Все это значило, что я проиграла вкладышную баталию какому-то чужаку, даже не начав ее. Нужно было срочно отыскать номер двести сорок, чтобы вернуть пошатнувшееся положение. И я стала искать.

Один из способов – день моего рождения, который приходится на сентябрь.

– Упаковку «Турбо», – отвечаю я родителям на вопрос о подарке.

Моя просьба выполняется с некоторым удивлением. Не дожидаясь ухода гостей, я раскрываю сто жвачек и час сижу в куче смятых вкладышей и смотрю в одну точку – «Олдсмобиля» нет. Два следующих дня лежу дома с температурой.

Когда здоровье и силы возвращаются, мы с Машей проходимся по квартирам коллекционеров и собираем турнир.

В день N во двор стекается около миллиона болельщиков. Для игры бралось по десять вкладышей с каждой стороны. Они клались двумя стопочками, картинками вниз. Нужно было, хлопнув ладонью по чужой кучке, перевернуть как можно больше вкладышей. Все, что оказывалось перевернутым, игрок забирал в свою коллекцию. Мы заранее договаривались о составе вкладышей в кучках.

Я проигрываю все сто штук, а выигрываю примерно столько же, но без «Олдсмобиля». Маша, мой секундант, долго утешает меня в песочнице.

Вернее всего идти к «Олдсмобилю» путем обмена. Я готова отдать половину или даже всю коллекцию «Лав из». Но дело в том, что двести сороковые номера в Кокчетаве дефицит, и никто из обладателей вкладыша не готов его обменять.

Последняя попытка делается, когда один из коллекционеров, двадцатилетний Кайрат, раздает свои вкладыши дворовым ребятам. Он забирается на турник, кричит:

– Пайехали-и-и! – и кидает вкладыши горстями в толпу, в самой гуще которой пихаемся мы с Машей.

В быстрой потасовке, обошедшейся без переломов, я вырываю из чьих-то рук вкладыш с серой машиной на желтом. И лишь когда толпа расходится, понимаю, что держу в руках номер сто восемьдесят пять – серый «Вектор» на желтом фоне.

Оставался один путь – объявить открытую войну новенькому и вытащить его на дуэль. К тому времени он уже оброс авторитетом и поклонниками, но и я могла привлечь одноклассников на свою сторону. Об открытом военном противостоянии я послала объявить Машу – у нее было больше дипломатического такта и находчивости, чем у меня. Новенький принял вызов, но как-то безразлично.

Двадцать первого сентября война была объявлена, мы начали привлекать союзников. Наш главный аргумент – новенький не имеет права первенства. Нам удалось привлечь на свою сторону половину класса, оставшаяся половина не поддержала никого. На стороне новенького – Петя и Марат из параллельного. Причем оба – из вредности и только потому, что я девчонка.

Мы еще несколько дней играли на нервах новенького, который все-таки начал заметно беспокоиться и вздрагивать при виде меня. Дуэль за «Олдсмобиль» назначили на четвертое октября, понедельник, после уроков, – на первом этаже в холле.

Между вторым и третьим уроками новенький подошел ко мне в холле и предпринял попытку примирения с условием:

– Не буду приносить в школу альбом с коллекциями.

Но мне это было уже не интересно. Я жаждала мести за испорченный сентябрь. Поняв, что дуэли не избежать, новенький скрылся в классе. В дверь полетели снаряды моих союзников – скомканные тетрадные листки.

После пятого урока в холле собрались все классы с первого по четвертый. Зрители плотным кольцом окружили пятачок с дуэлянтами. Мы с новеньким сидели друг напротив друга за столом. Секундантами были Маша и Петя. Они волновались больше нас.

Рядом лежали наши альбомы как доказательства серьезности намерений. Петя и Маша отсчитали вкладыши каждой стороны – по десять, и проследили, чтобы оговоренные картинки присутствовали в обеих кучках. Потом отогнали болельщиков, чтобы не мешали:

– А ну, брысь на расстояние двух метров! Не подходить ближе! Не дышать и не мешать! – кричат они, размахивая руками, и толпа послушно отходит.

Они едва не подрались из-за очередности расположения нужного номера. В итоге сошлись на том, что «Олдсмобиль» будет самым последним. И дуэль началась.

Я хлопнула ладонью, мастерски создав вакуум, и с первого раза перевернула пять вкладышей.

– Дальше можно не смотреть, – одобрительно зашумели зрители.

Маша забрала вкладыши, пересчитала и поправила кучку.

Новенький сделал свой ход и перевернул один вкладыш. Толпа загудела.

И снова я занесла ладонь над стопочкой. Ладонь нужно чуть изогнуть, чтобы между нею и вкладышами образовалось подобие вакуума, который и станет основной силой, переворачивающей вкладыш. Можно иногда смухлевать и быстро зацепить вкладыш пальцем, но зрителей сегодня слишком много, шутка ли – решается судьба полной коллекции, да и секундант противника не дремлет.

Хлопок – и вверх картинками взлетели еще четыре «турбы».

– О-о-о! О-о-о! – восхищенно застонала толпа. Она сомкнулась над нашими головами, но Маша с Петей быстро разогнали всех обратно, чтобы лишнее движение или дыхание не помешало дуэлянтам.

У новенького дрожали руки. Он хлопнул неуверенно, не изогнув ладонь, и снова перевернул только один вкладыш.

Я смотрела на бумажку перед собой, настолько тонкую и прозрачную, что видно лимонно-желтый фон и очертания «Олдсмобиля» на нем. Уверенно шлепнула по ней, но она осталась лежать.

– Небольшая отсрочка, домой пока не идем, – раздалось из толпы болельщиков.

Новенький снова неуверенно шлепает и снова переворачивает один вкладыш. Он с досадой вытирает руку о штанину.

Мой ход. Смыкаю пальцы, изгибаю ладонь, прицеливаюсь. Шлепок – и «Олдсмобиль» издевательски остается лежать как был.

Противник переворачивает еще один вкладыш.

«Олдсмобиль» лежит картинкой вниз.

И еще один уходит к новенькому.

Картинкой вниз.

– Перерыв! – объявляет Маша.

Она берет номер двести сорок, проверяет, не прилип ли он к столу, бережно дышит на него и протирает с обеих сторон. Я сверлю глазами противника, он не смотрит на меня и вытирает платочком пот со лба. Дуэль продолжается.

Через считаные минуты новенький так же неуверенно переворачивает и забирает по одному все вкладыши из моей стопки. «Олдсмобиль» лежит картинкой вниз.

С обеих сторон осталось по одному вкладышу. Передо мной – номер двести сорок, перед новеньким, судя по очертаниям, двести первый, «Корвет Спайдер», один из моих любимых.

Смешки болельщиков стихают. Они плотно смыкаются над нашими головами и стараются не дышать. Маша с Петей захвачены игрой, поэтому не отгоняют их.

Я заношу руку над «Олдсмобилем». Она чуть заметно дрожит и немного вспотела. Последнее к лучшему – так вкладыш с большей вероятностью прилипнет к ладони и перевернется. Вдыхаю побольше воздуха, одновременно занося ладонь над вкладышем. Резко – глаз не успевает следить – шлепаю по нему.

Зрители стонут. Маша и Петя выдыхают воздух, набранный несколько ходов назад. Мимо окон, каркая, пролетает ворона.

«Олдсмобиль-Круизер-Вагон» лежит передо мной во всей красе: продолговатый багажник, несуразно вытянутый нос. Картинка чуть потерлась посередине, по линии сгиба. Я беру его, поднимаю альбом, открываю и заполняю пустой кармашек.

Всю неделю я демонстрирую желающим коллекции. Новости о дуэли и красивом выигрыше в один момент облетели школу, на меня приходят посмотреть просто так, а в коридорах за спиной перешептываются, и в шепоте слышится:

– Выиграла… две коллекции… упертая девчонка.

Слова эти лучше любой музыки.

Новенький держался молодцом, я поняла, что парень он неплохой, но подружиться мы не смогли – через месяц он с родителями уехал в Германию, так что никто не успел запомнить его имени.

* * *

Победа во вкладышной войне напрочь отбила у меня желание заниматься коллекционированием дальше. И когда на следующей неделе альбом был украден из раздевалки, я только пожала плечами – мне было все равно. Я перестала следить за коллекциями и вкладышными дуэлями. Года через три мода на вкладыши начала сходить на нет, а потом мы вовсе забыли о них. Мы взрослели, и у нас появлялись другие интересы.

– У меня только футболка и кроссовки.

– Ничего страшного, все туристы так ходят. Но на роликах не пустят, – на всякий случай предупредила я.

Племяш рассмеялся. После возвращения чемодана из Стамбула Кирилл снимал ролики только на ночь. Он объездил весь центр и явно чувствовал себя увереннее.

– Вообще-то я в опере ни разу не был, – признался он. – Только на «Ютубе» смотрел отрывками.

Решение пойти на «Тоску» было ошибкой. Мы поняли это на десятой минуте трехчасовой оперы.

– Я сейчас умру, – прошептал мне Кирилл.

– Главное – продержаться до антракта. Потом уйдем, – шепотом ответила я. – Любуйся костюмами.

– Каварадосси похож на мою соседку снизу.

Мы прикрыли рты и засмеялись. Сзади на нас зашикали ценители оперы.

В антракте вышли из Мариинки и зашли в ближайшее кафе. Заказали кофе и пирожных. Решили, что на следующей неделе пойдем в театр – мы оба его любим.

Много шума из ничего

– Маша, Женя уже пришла! – крикнула Машина мама в глубину квартиры, увидев меня на пороге. – Чай с тортом будешь?

– Уже опаздываем. – Но я уточнила на всякий случай: – С каким?

– Шоколадный, – ответила тетя Рая, переставляя обувь ближе к стене, чтобы я могла пройти в узкой прихожей.

– Не. Вот если бы «Птичье молоко»…

– Фу-ты ну-ты, – засмеялась она.

Иногда я бывала очень невоспитанной.

– Зарплату вам, смотрю, выдали, – светски заметила я.

Прихожка была заставлена синими ведрами и оранжевыми пластмассовыми тазами, стоявшими друг на дружке чуть не по двадцать штук. Некоторые башни опасно склонялись над нашими головами.

– Да, выдали. Возьмете домой парочку?

– Нет, у нас уже три таза и два ведра, – ответила я, поправляя пальцем одну башню.

– Может, родственникам надо?

– Я спрошу.

Маша появилась на пороге своей комнаты. Она была в белом шерстяном платье до колен и в модной кожаной жилетке поверх. Волосы уложены на косой пробор. Показалось, что она немного подкрасила губы.

– Мам, отрежь билеты, – попросила Маша, пряча лицо.

Точно, накрасилась.

Тетя Рая достала из ящика свернутые в плотный рулончик и перетянутые резинкой билеты. Мы развернули рулон выше нашего роста и выбирали места.

– Так, двенадцатый ряд, места с шестого по шестидесятое.

– Ближе рядов не было? – возмутилась Маша.

– Что дали, то дали, – спокойно ответила тетя Рая, продолжая перебирать ленту билетов.

– Тогда давай восемнадцатое и девятнадцатое.

Тетя Рая достала из того же ящика ножницы и аккуратно выстригла два билета.

– Держите.

Я взяла. Пока Маша одевалась, проверила дату – восемнадцатое марта. Кокчетавский областной драматический театр. Спектакль – «Много шума из ничего». Билеты были из дешевейшей серой бумаги, печать – синими чернилами. Бережно сложила вдоль линии и положила в карман.

Сегодня все должно было решиться раз и навсегда.

До театра было минут пятнадцать пешком. По дороге ломали лед на лужах. Было высочайшим мастерством оставить трещины, не продавив лед до воды.

Мы ходили в театр почти каждую неделю. Тетя Рая два раза в месяц приносила домой зарплату – тазами, ведрами, иногда весами с крючком. Было это, в общем-то, обычно. Денег ни у кого не было, и предприятия выдавали зарплату тем, что производили. По тому, что стояло в прихожках, накрытое для приличия тряпицей, можно было определить, где работали родители одноклассников. С большой осторожностью мы обходили груды фарфоровых чашек и тарелок. Свернутые рулоны пестрого ситца можно было не бояться уронить. С вафельницами и сифонами тоже можно было не церемониться.

Труднее всего приходилось работникам мебельной фабрики – в месяц им полагался один сервант, а больше одного не помещалось в узкие проходы хрущевок. Но если серванты можно было подарить или продать за копейки, то совершенно непонятно было, куда девать охапки нефтеморозостойких рукавиц.

Когда все наполучали зарплату продукцией так, что продукция больше не влезала ни в прихожки, ни на балконы, предприятия обратились к древнейшему натуробмену. Теперь на «фарфорке» получали рукавицы и детские кроватки. «Фарфорка» мстила и отправляла в ответ обеденные наборы на шесть персон. Неунывающий КДА, завод кислородно-дыхательной аппаратуры, слал в драмтеатр тазы. В ответ из драмтеатра летели изящные, как серпантин, ленты билетов на серой бумаге. Они крепко обвивали башни из тазов.

Нашу семью натуробмен тоже не обошел стороной, хоть папа и работал сам на себя.

– Частник, – говорила мама новым знакомым, и те понимающе кивали, не требуя больше объяснений.

Папа брал деньги после выполнения заказа. Однажды к нему пришел житель села и горячо попросил:

– Веришь, позарез нужно. На, возьми. – Он протянул крепко замороженного ощипанного гуся в пакете.

Папа сделал работу и вечером смущенно вручил гуся маме.

– На Новый год можно, – утешила она его.

Другой клиент, довольный работой так, что и не выразить словами, притащил аккордеон. Аккордеон гигантского размера пережил пару переездов, пока мы с большим трудом не пристроили его «за просто так» в музыкальную школу.

Спектакль, как всегда, задержали на полчаса. В ожидании вертелись перед стеклянными стенами гардероба.

Маша подкрасила губы сильнее.

– У мамы взяла, – пояснила она, трогая помадой верхнюю губу. – Вечером верну, не успеет заметить.

Раздался третий звонок. Все поспешили в зал. Сегодня он был заполнен наполовину – редкий случай, когда зрителей так много. Полученные вместо зарплаты билеты мало ценились, да и было людям не до театра.

Областной драматический держал лицо даже во времена натуробмена. Актеры были в шитых-перешитых костюмах, декорации – беднее не бывает. Но постановки всегда были отличные. Актеры старой закалки держались с достоинством. Молодежь играла с задором. Даже нам, детям, это было понятно.

Занавес поднялся.

– Я вижу из этого письма, что герцог Арагонский прибудет сегодня вечером к нам в Мессину, – начал Леонато. Был он в камзоле и панталонах.

Мы знали каждую реплику наизусть.

– Сейчас он уже близко: я его оставил мили за три отсюда, – ответила шепотом Маша, опередив гонца.

– Сколько же дворян потеряли вы в этом сражении? – спросила я.

– Очень немного; а из знатных – никого.

На нас зашикали. Мы примолкли. Скучали, рассматривали костюмы актеров, зал и зрителей. В большом зале Дворца культуры имени Ленина было холодно и неуютно. Зрители кутались в кофты, некоторые были в верхней одежде.

– У Беатриче стрелка на колготках, – еле слышно прошептала Маша.

– Где, не вижу?

– На левой ноге сзади.

– На левой от нас или от нее? – не понимала я.

Позади снова зашикали.

Он появлялся только на десятой минуте. Мы затихли и ждали, еле дыша.

– А вы разве сомневались в этом, что спрашивали ее? – Бенедикт всегда выходил справа из-за кулис в сопровождении друзей, и мы впивались в него глазами.

– Волосы набок зачесал, – восхищенно прошептала Маша.

Бенедикт непринужденно двигался по сцене и дерзил Беатриче. Мы млели и ловили каждое слово, от радости воспаряя к потекшему потолку Дворца культуры.

Все в нем было прекрасно – и зачесанные набок, залитые лаком волосы, и камзол, и тесные панталоны.

Он менял обличия: Треплев, Потёмкин, Бенедикт. Впервые мы увидели его в роли Потёмкина. Женщины на сцене не могли перед ним устоять. Мы, в зрительном зале, тоже не устояли.

Изучив афиши, узнали, что зовут его Николай Никифоров и ему двадцать пять лет. Мы знали о нем все. Он сообщал о себе устами Нины:

– Общая мировая душа – это я… я… Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки.

И еще так:

– Я не желаю оскорбить своим недоверием какую-нибудь женщину и потому не верю ни одной. Окончательный вывод тот, что меня не проведешь, и я до конца жизни останусь холостяком.

За последние полгода мы зачастили в театр. Родители не знали истинной причины и увлечение одобряли.

– Ходят в театр каждую неделю, – рассказывали они на родительском собрании.

– Ваши девчонки – ну вообще, – сдержанно отвечали им.

Я сразу уступила первенство в любви Маше. Я восхищалась подругой так же, как восхищалась Бенедиктом. Они могли составить прекрасную пару.

Только она могла тонко дерзить учителям, умудряясь не грубить при этом. Учителя бесились – придраться было не к чему. И вообще за словом в карман не лезла. Однажды мы проходили мимо стайки дворовых девчонок, с которыми враждовали: сделав безразличные лица, плыли мимо.

– Прошли – и не поздоровались, – язвительно сказала их вожачка.

Маша повернула голову – и раздавила ее:

– А мы еще не прошли.

Сплошное восхищение. Какое остроумие, какая находчивость – «еще не прошли»!

Маша, думаю, не подозревала, что я тоже сильно и безнадежно влюблена в нашего героя.

Мне он больше всего нравился в роли рассеянного, взлохмаченного Треплева. Маше – в роли нахальноватого Бенедикта.

Мы ходили на каждый спектакль с его участием. Когда по болезни его заменили другим актером, неделю переживали, пока снова не увидели на сцене живого и здорового Потёмкина.

Под Новый год театр объявил набор студентов. Надо было выучить отрывок из любого стихотворного произведения и выступить перед дирекцией театра. Это был шанс приблизиться к божеству и войти в пантеон, хоть бы и на самую нижнюю его ступень.

Репетировали в актовом зале школы после уроков. Маша выбрала «Письмо Татьяны». Я – «Смерть поэта». Лермонтов всегда меня воодушевлял. Потом, подвывая, продекламировала его на красном ковре перед комиссией.

Претендентки сидели в узком холодном коридоре и ждали приговора. Вместе с нами сидело еще человек пять, все девчонки.

– Запнулась два раза, – горевала Маша.

Нас пригласили в кабинет через час и объявили, что мы еще слишком малы и должны ходить в школу, а обучение и работа в театре занимают весь день. Конечно, девочки собрались способные, и они ждут нас, когда нам исполнится восемнадцать.

– Семь лет ждать, – подытожила я, выходя из кабинета.

В труппу на обучение взяли самую старшую девчонку. Все с завистью следили, как худрук увел ее в глубину коридора.

Другие попытки тоже не имели успеха. Попробовали прорваться к гримеркам, но нас заметила и прогнала уборщица, размахивая шваброй.

– Мы туалет искали, – с достоинством уворачивалась от швабры Маша.

– Я в-вам покажу туалет! – шипела уборщица.

В конце концов препятствия стали казаться непреодолимыми, и мы решили отступить. Но на прощальном спектакле он сказал нам со сцены:

– Если бы вы знали, как я несчастлив! Ваше охлаждение страшно, невероятно, точно я проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю.

И мы снова стали искать пути.

Наконец решено было пойти напрямую. Надо было подловить «Бенедикта» на выходе из театра и попросить автограф. Ну и завязать разговор, из которого ему становились бы ясны наши чувства. То есть – Машины чувства. Я горячо поддержала этот план. Мысленно я достигла того чувственного слияния, в котором все равно, кто признается в любви божеству.

Маша взяла из дома издание пьес Шекспира за 1957 год. Книжка казалась древней древностью. По замыслу мы должны были попросить автограф на начальную страницу «Много шума из ничего».

В антракте съели по пирожку с повидлом. Были они жесткие и пахли пережаренным маслом.

– Они у вас с прошлого спектакля, что ли? – возмущались зрители.

– С прошлого года! – невозмутимо хамила в ответ буфетчица.

После спектакля оделись и поджидали Бенедикта у бокового выхода из театра. Все зрители потихоньку разошлись, а актеров все не было. Стемнело. Мы переместились под одинокий фонарь и нахохлились, как воробьи на морозе. Наконец дверь стукнула, и оттуда выпорхнула троица – хорошенькая остроносая Беатриче, Леонато и дон Педро, симпатичные молодые ребята. Было приятно смотреть на них, в обычной одежде.

Оживленно болтая, они прошли мимо.

– Отмечают что-то, – сказала Маша, натягивая шарф на лицо.

Прождали еще полчаса. Мимо прошли и Геро, и отец Франциск, и все гонцы, свита и слуги, но Бенедикта все не было.

Наконец дверь распахнулась, и на пороге появилась знакомая фигура. Мы распрямили плечи. Маша крепче обхватила томик Шекспира.

Он шагал к нашему светлому пятну. Но было с ним что-то не так… Не так благородно, как на сцене: размашистый шаг, штаны с лампасами, огромные ботинки. На ходу он курил сигарету. А второй рукой держал… – я даже зажмурилась от удивления – открыла глаза и увидела оранжевый пластмассовый таз.

Раскачиваясь, он подошел к нам вплотную.

– Что, девочки, за автографом? – спросил он, дыхнув на нас алкогольными парами так, что мы едва устояли на ногах.

Мы растерянно молчали.

– За автографом, говорю? – повторил он.

– Д-да… – хрипло ответила Маша. – Вот тут, пожалуйста. – И протянула ему томик Шекспира.

Бенедикт сделал последнюю затяжку, бросил окурок на асфальт и с третьей попытки раздавил его ботинком. Вместе с окурком погасла и моя любовь.

Но Маша все еще держалась. По ее лицу было видно, как она страдает.

Бенедикт протянул руку к томику Шекспира, но не рассчитал наклона и с громким «у-у-ух» повалился на асфальт, ровно между нами.

– Коленька! – подбежала к нам невесть откуда взявшаяся женщина.

– М-м-мама, – промычал Коленька, пытаясь встать.

Мама тащила его вверх, но сил ее не хватало.

Маша вздохнула и отдала мне томик Шекспира. Я взяла его и подняла тазик.

Их дом был совсем недалеко. Впереди шла троица: Бенедикта справа поддерживала мать, а слева – Маша; сзади шла я с книжкой и тазом и делала вид, что не имею к ним отношения.

В их двухкомнатной квартире Тамара Викторовна сразу отвела Коленьку на кухню и предложила нам чаю. Мы не сообразили отказаться.

– Я… с таким образованием… и где… В Кокчетаве?! Во Дворце культуры?! – хлюпал Бенедикт красным носом. – Я им… Треплева… Потёмкина… а они… мне… тазик?!

Мама разливала чай и успокаивала сына:

– Ну и что? Ничего страшного нет в тазике. Посмотри, вон у тебя поклонницы какие. – Она мягко указала на нас рукой.

Бенедикт распрямил плечи, смутно вспоминая:

– Вы же за автографом?

– Да, – ответила Маша.

– Вот тут, пожалуйста, – я протянула ему книжку с заложенной ручкой на нужной странице.

Маша пихнула меня ногой под столом, но было уже поздно. Бенедикт занес ручку над драгоценным изданием и начал коряво выводить: «Дорогим поклоннннн». Его повело в сторону.

– Ой-ой-ой, – воскликнула мама и бросилась поднимать его.

Через минуту Бенедикт сделал печальное «буэ-э-э» в ванной.

– Мы пойдем, – смущенно предупредили мы Тамару Викторовну.

– Вы извините, что так получилось, – ответила она, преданно заглядывая нам в глаза. – Вообще Коля хороший.

Домой шли молча.

– Книгу испортил, – говорила Маша на следующий день. – Что теперь родителям скажу?

– Они часто читают Шекспира? – спросила я.

Маша вздохнула:

– Может, и не заметят.

На следующей неделе мы пошли на «Вишневый сад» и плакали, когда рубили вишни. Николай Никифоров не был занят в этом спектакле.

Так я и полюбила театр.

– Я Шекспира и всякого там Чехова – так себе. А вот Островский, Гоголь – очень даже, – рассказывал наш ценитель искусства. – Мы с мамой ездим из Академа в Новосиб в театр. Постановки бывают неплохие.

Кирилл пек вафли в электровафельнице: две ложки теста, закрыть и прижать на пару минут. Две минуты он засекал на секундомере телефона. Третий день племяш осваивал кухонную технику – всю, что нашел в шкафах. Вафельница была последним неосвоенным девайсом.

Мы с Ниной были не против – получалось вполне съедобно. Ну как. Есть можно. Сегодня у нас были вафли и фасолевый суп в мультиварке. Мы таскали готовые вафли и ждали ужина. Звякнул тостер, подбросив вверх два коричневых сухаря.

– Так. Мощность для этого хлеба должна быть меньше, – задумчиво сказал Кирилл, выбрасывая пережженные сухари в ведро.

Парила мультиварка и вафельница. Жарил тостер.

– У нас не кухня, а сауна, – заметил племяш. – Нина, включи-ка вентилятор.

Нина послушно подошла к вентилятору и с третьего раза нажала на нужную кнопку. Вдалеке что-то щелкнуло, и настала темнота, насколько она может настать во время белых ночей.

– Пробки вырубило, – пояснила я, дожевывая вафлю. – Слишком много техники включили. Проводка тут со времен революции.

– Где щиток?

Я дала ему фонарик и показала щиток. Кирилл взобрался на табурет, щелкнул пробками, и техника радостно сообщила, что снова жива.

Через несколько минут сели ужинать фасолевым супом с гренками. Стол украсили тлеющими свечами.

Мортал комбат

– Женя, видела, в субботу будет «Мортал комбат»?[3]

– Видела, – ответила я Маше.

В программе передач значилось: «19.00 „Мортал комбат“».

Обычно там писали: «19.00 х/ф „Крепкий орешек“».

Или так: «23.00 х/ф для взр. „Эммануэль“».

«Мортал комбат» даже не нуждался в пояснении «фильм». Все и так знали, что это такое. Я перепроверила дату и время. Все сходилось – в субботу покажут «Мортал комбат».

В четверг выходила газета с программой передач на следующую неделю. Мы сразу внимательно ее просматривали. Русскоязычный канал к тому времени остался один, это в миллион раз увеличило его популярность. К вечерним фильмам в пятницу и субботу было особое внимание – если везло, показывали что-то диснеевское или фильм, который мы давно хотели увидеть.

Игра «Мортал комбат» была моей страстью. Я могла сутками рубиться в нее на приставке. Дома приставки не было, поэтому я играла у соседей, одноклассников и в гостях у родни. Ночами мне снилось, как, совершив головокружительный кульбит, я одним ударом ноги укокошиваю Шан Цзуна. Ну или хотя бы Рептилию. Повергнув противника наземь, я видела одобрительную улыбку прекрасной Китаны. Таинственный немногословный лорд Рейден короновал меня своей соломенной шляпой.

Как-то я рассказала об этом Маше. Она меня высмеяла, но секрет сохранила. Где ей было понять – ведь она любила «Супер Марио», а там никто не спасал мир от вторжения Шао Кана.

Когда по игре сняли фильм, я сразу пошла на него в видеосалон. На кадрах записанной-перезаписанной кассеты плохо различались лица героев, в озвучке узнавались голоса ведущих новостей кабельного кокчетавского канала. Когда запись прервалась чьим-то домашним видео с дачи, я ушла.

А вот фильм по ОРТ – это совсем другое дело. Я мысленно сидела в уютном коконе из одеяла, смотрела чистую картинку и слышала хороший перевод.

Оставалась одна маленькая, незначительная проблема. Заключалась она в том, что могли отрубить свет.

В промежутке с девяносто четвертого по девяносто седьмой мы называли свой город «темным местом». Вначале предупреждали об отключениях заранее; в муниципальной газете печатали аккуратный график: «суббота и воскресенье – с 15 ч. до 18 ч., по будням – с 18 ч. до 21 ч.» Пару месяцев график худо-бедно соблюдали, потом стали прибавлять по часу в ту или другую сторону. А позже началось беззаконие. Мы стали заложниками внезапных отключений. Хозяйкам приходилось ловить свет (так и говорили – «ловить свет») по ночам, чтобы приготовить еду на всю семью. Школьники торопились сделать домашнее задание при свете дня.

Нас, детей, ситуация с электричеством только забавляла. Мы мерились частотой отключений и делали ставки. Мы жгли на свечках все, что горит, а что не горит – плавили; жарили хлеб и обжигали пальцы.

Свечи стали самым популярным товаром в магазинах и на базаре. Был выбор: парафиновые и восковые. Парафиновой свечи хватало на два часа, а восковой – на пять, но и стоила она на двадцать тенге дороже.

Кроме свечек у нас была красивейшая керосиновая лампа, считавшаяся у домашних чуть ли не антиквариатом. Дожидаясь своего часа, она стояла в подвале. С началом бедствия была поднята и отмыта. Эта хрустальная королева служила нам три года, а когда все наладилось, была развенчана и сослана обратно в подвал.

Так вот. Чья-то рука, нажимающая на рубильник нашего района, грозила лишить меня вечера совершеннейшего блаженства.

Я позвонила на электростанцию.

– Электростанция слушает.

– Здравствуйте. Скажите, пожалуйста, во сколько будет отключение в субботу?

– Район? – устало, со вздохом, спрашивала девушка в телефоне.

– Центральный.

– Точнее, у меня полгорода центральные.

– Кооперативные дома по Пролетарской.

– Там, где «Асель»?

– Да, возле мясного.

– По графику с пятнадцати до восемнадцати.

– Я знаю. А без графика?

– Информации нет. Попробуйте позвонить в субботу.

Я звонила им раз-два в день, для верности. Мне отвечали, что информации нет. Мы с телефонной девушкой вели беседы. Меня узнавали по голосу и называли Женечкой.

Девушка «на телефоне» была – Гульжамал. Она училась на третьем курсе заочно и готовилась к свадьбе через месяц. Она не играла в «Мортал комбат», поэтому хоть и сочувствовала, но не могла понять всю глубину моих переживаний. Ее напарница Наташа была не так разговорчива и ограничивалась дежурными «информации нет» и «звоните ближе к делу».

Дома тоже было непросто. Мама требовала отпустить ее на работу в больницу. Папа уверял, что без больницы можно обойтись. Мама настаивала. Папа упирался. Я сидела с программой, уставившись в субботнюю строчку.

– Не могу я больше сидеть дома, понимаешь? – Мама говорила убедительно и пока спокойно. – Евгения выросла и справится сама.

– Сиди дома.

Градус повышался, сильнее колебалось пламя свечи.

– И вообще, меня зовет завотделением. Я хочу белый халат и крашеные губы!

– Кто тебе мешает красить губы дома?

– Зачем красить губы дома? Куда я с ними пойду? За хлебом?

Мама нервно наливала чай. Полетел последний аргумент:

– Я хочу зарабатывать деньги.

Папа изобразил сильнейшее возмущение:

– Я, по-твоему, мало зарабатываю?

– Я не это хотела сказать…

Но папа раздраженно затушил сигарету и ушел в темноту зала.

– Что с этим человеком сделаешь? – Она поставила передо мной чашку. – Пей с молоком.

– Мам, как думаешь, в субботу будет свет?

– Ай, отстаньте от меня все. – Она сморщилась и ушла в спальню.

Я приходила поныть к Маше. Маше больше всего везло в догадках, будет ли свет. Она всегда побеждала в ставках – в семи случаях из десяти. Но на этот раз предсказать затруднялась. Она поила меня чаем в своей комнате. Маша была рационализатором.

– Давай подумаем, что можно сделать.

Я сидела за Машиным письменным столом и прокалывала ручкой пузырьки в парафиновой свечке:

– Ничего.

– …Например, пойти в гости к тому, у кого есть аккумулятор.

Автомобильного аккумулятора хватало на полтора часа работы телевизора – как раз на один фильм.

– Ты знаешь, у кого есть аккумулятор?

– У Сашки.

– У нее отец отобрал и спрятал на прошлой неделе.

– Почему?

– Смотрела клипы ночью.

Маша утешала меня.

К концу недели, тяжелой от переживаний, я начала бредить «Мортал комбат» наяву.

– Овчинникова, – тыкала меня ручкой Маша на диктанте, – где запятая во втором предложении?

– «Мортал комбат».

– Jane, could you please bring some chalk from the teacher’s room?[4]

– Mortal Kombat!

– Женя, сенің үй жұмысы бар дәптерің қайда?[5]

– «Мортал комбат»!!!

В субботу я со спокойствием психопата отсчитывала время обратно. Каждое действие приближало к девятнадцати ноль-ноль. Умыться и почистить зубы – десять минут, пропылесосить квартиру – тридцать минут, погулять с собакой и зайти за хлебом – час (и встретить по дороге первую учительницу – полтора часа). В восемнадцать ноль-ноль я начала готовить «гнездо»: достала неколючее одеяло, разложила на диване подушки, насыпала печенья в вазу.

Вокруг бушевал ураган. Мама, проиграв логический поединок, пошла в эмоциональную контратаку. Будто бы случайно вдребезги разбился горшок с белой геранью.

– Домашний тиран!

– Сиди дома!

– А я все равно пойду!

– Тогда выбирай: я или больница.

Но ничто не поколебало моего спокойствия. Оно было как пламя за стеклом керосиновой лампы. В шесть тридцать пять я уже включила телевизор и смотрела «В мире животных». В шесть сорок щелкнул и запищал предохранитель. Экран погас. Для верности я включила-выключила свет в зале – ничего. Свет покинул меня.

– Женя, собирайся, мы уходим от папы.

Я оделась за сорок секунд и села на пуфик в прихожей. Мы уходили от папы примерно раз в месяц. Шли к тете, пили чай. Мама жаловалась на папу, а я играла в приставку с двоюродным братаном. Через пару часов папа за нами приходил. Тетя всегда умело подыгрывала.

«Уходим от папы» – сейчас это было хорошо. Тетя жила в другом районе, и у них мог быть свет.

Но мама слишком медленно одевалась. Папа нервно топтался на кухне.

– Мам, ну пошли скорей, – тащила я.

– Вот! Вот! Даже ребенок хочет уйти из дома, где постоянно скандалы! – горько воскликнул папа, высовываясь по пояс в прихожую.

Мама натягивала сапоги. Я могла бы убежать к тете одна, но бросать маму в печальной, хоть и штатной ситуации было неловко.

В окнах тетиного дома горел свет. Мы пришли ровно в восемнадцать пятьдесят восемь. Двоюродный брат Игорь, большой поклонник «Мортал комбат», тоже тяжело пережил неделю. Мама с тетей отправились на кухню. Мы устроились перед телевизором. И вот она – заставка с горящим драконом.

– Тум-тум-тум-тум – туду-тум-тум-тум-тум! – подпевали мы с Игорем.

В ролях… Экран выдал серый шум.

– Что такое?

– Не знаю.

Мы не двигались. Потом Игорь включил и выключил телевизор. Поносили туда-сюда антенну – не помогло.

– Позвоните на вышку, – крикнула из кухни тетя.

Игорь набрал номер:

– Здравствуйте. У нас «оэртэ»… Да… Да… А ког… Хорошо, спасибо. – Положил трубку и пояснил мне: – Неполадки сети. Не знают, починят или нет.

Мы сидели перед экраном, пока не стало ясно, что нет, не починят. Потом поиграли немного в «Мортал комбат» на приставке. Потом за нами пришел папа.

Дома молча пили чай. Кажется, все чувствовали себя легче. Родители проскочили острую фазу конфликта, но скрытая схватка продолжалась, пока мама снова не надела белый халат. На следующий день я вычитала в словаре значение слова «фатализм».

* * *

Через несколько месяцев в доме появился видеомагнитофон, и я могла смотреть фильмы сколько влезет. Я до сих пор пересматриваю «Мортал комбат» раз в год, с чаем и печеньем, в гнезде из неколючего одеяла.

– И-и-и к-комбо-о-о!!!

– Ха, промазал, получай, получай!

– Ой, больно же!

– Получай!

– Ты же тетя!

– Получай!

– Прыжок! Бдыщ! Еще комбо!

– Ай!

Жизнь моего Саб-Зиро тает на глазах. Он стоит оглушенный, получая удары, потом падает, и экран выдает Game over.

Кирилл берет последнюю сотню с журнального столика и кладет ее в карман джинсов. Может, и не стоило играть на деньги. Надо сказать, чтобы не говорил родителям.

– Завтра повторим? – спрашивает Кирилл. Он вытаскивает деньги и пересчитывает.

– Нет. Ты постоянно выигрываешь, никакой интриги.

– Чем еще по вечерам заниматься?

– Будем смотреть классику мирового кинематографа. Полезно для общего развития.

– Не-е-е-ет, только не классику!

– Зря ты так. Классика может быть очень увлекательной.

«Эммануэль»

– Гуля сказала, что классика европейского эротического кинематографа – это в первую очередь «Эммануэль».

Ленка весомо произносила «кинематографа» и «в первую очередь», мы с уважением слушали.

– У ее парня дома куча всяких разных эротических кассет.

– У-у-у, – протянули мы с Машей.

К Гуле, Ленкиной сестре, мы относились с трепетом – она была на десять лет старше нас, училась на пятом курсе, и у нее был парень.

Была перемена перед математикой. Мы с Машей сидели за первой партой и, изогнувшись назад, слушали Лену. Первая парта была для отличников, вторая – для их друзей. Не то чтобы правило, просто повелось с первого класса.

– Помните, весной ходили на «Бетховена» в видеосалон?

Мы закивали. Она почти зашептала, а мы потянулись ближе и соприкоснулись головами:

– Когда выбирали фильм, в толстой тетради я увидела раздел «Эротика», самый последний.

Хлопнула дверь в класс, мы отпрыгнули. Вошел дежурный, мальчик из старших классов, на рукаве – красная повязка. Он подождал, пока на него обратят внимание, и объявил:

– После второго урока – линейка на втором этаже. Явка обязательна – будет директор.

Класс одобрительно загудел. Маленький сушеный Андрей Алексеич был хорошим директором и плохим оратором, на линейках мы всегда ждали момента, когда он что-нибудь сморозит.

Всю математику переписывались о классике эротического кинематографа.

«Давайте посмотрим?»

«Давай сначала подумаем».

«Что скажем дома?»

«Что идем на концерт в твою музыкалку».

«Мама тоже захочет пойти на концерт».

«Что вы решили, идем?»

«Эм-ма-ну-э-э-э-эль», – нежно звучало у меня в голове.

Осенью девяносто пятого нам исполнилось по двенадцать лет. В прежнем, детском мире вдруг стало тесно. Плакаты, редкие кадры из фильма до того, как родители отправят на кухню за чаем, фото на футболках и пластиковых пакетах будили наивное любопытство. В нас просыпалась стихия, а мы жили в комфортном вакууме с уроками сольфеджио и большими домашними библиотеками. В гимназии учили этикету, танцам, плаванию и двум языкам, не считая русского и казахского. Родители нами гордились. В нашем мире Тим Талер не продавал свой смех, а плавания Робинзона сопровождались исключительно ясной погодой и легким попутным ветром. Одноклассники были такими же благовоспитанными балбесами. Негде было попробовать закурить или вдоволь насмотреться непристойных картинок.

Линейку выстраивали широкой буквой «П». Наш класс оказался напротив директора.

На этот раз дело было в чистоте.

– Господа гимназисты! – начал директор, разводя руками. – Наша школа принимает участие в городской неделе чистоты. – Он сделал паузу, чтобы мы осознали всю важность темы. – Эта неделя будет самой чистой в истории школы. Мы будем бороться с семечками, огрызками, бумажками. Все ученики впредь должны иметь при себе сменную обувь.

– А если забыл сменку? – крикнул кто-то из старших классов.

– Значит – пожалуйте в туалет, мыть ноги.

Старшие дружно заржали.

– То есть обувь, – невозмутимо поправил себя Андрей Алексеич. Всегда было непонятно, шутит он или говорит серьезно.

– Итак, неделю чистоты объявляю открытой. Чистота в школе, чистота дома, чистота в мыслях! – закончил он.

Во вторник утром в холле нас встретила плотная стена дежурных и учителей. Ученики переобувались, побросав рюкзаки и сумки на кафельный пол.

– Могли бы и скамейки поставить, – сердито говорила Маша.

Она ждала, когда я вымою ботинки в длинном ряду раковин в школьном туалете. Я, конечно, забыла сменку. На выходе из туалета проверяли подошвы.

На лит-ре проходили «Первую любовь» Тургенева. В классе по очереди читали вслух отрывок.

– Я с вами была холодна – я знаю, – начала Зинаида, – но вы не должны были обращать на это внимания… Я не могла иначе… Ну, да что об этом говорить!

– Вы не хотите, чтоб я любил вас, вот что! – воскликнул я мрачно, с невольным порывом.

«Нас туда не пустят», – строчила я на вторую парту.

– Нет, любите меня – но не так, как прежде.

– Как же?

– Будемте друзьями – вот как! – Зинаида дала мне понюхать розу.

«Если накрасимся, сойдем на восемнадцать лет». Лена сделала вид, что уронила ручку, и засунула записку мне в ботинок.

И, склонившись ко мне, она напечатлела мне на лоб чистый, спокойный поцелуй.

Я только посмотрел на нее, а она отвернулась, и, сказавши: «Ступайте за мной, мой паж», – пошла к флигелю.

Пока Галина Ивановна заполняла журнал, я повернулась и изобразила, что мы не будем выглядеть в двенадцать на восемнадцать. Повернулась обратно – и застыла под голубым гипнотическим взглядом классной:

– На последнюю парту!

Пришлось собрать вещи и удалиться в другой конец класса.

Я отправился вслед за нею – и все недоумевал. «Неужели, – думал я, – эта кроткая, рассудительная девушка – та самая Зинаида, которую я знал?» И походка ее мне казалась тише – вся ее фигура величественнее и стройней…

И боже мой! с какой новой силой разгоралась во мне любовь!

– Галина Ивановна, можно вопрос?

– Да, Абзал.

– Почему мы всю четверть проходим книги о любви?

Лицо учительницы расплылось сахаром:

– Потому что, Абзал, вам уже двенадцать лет. Скоро вас будет интересовать противоположный пол. Задача литературной школьной программы – показать, что может происходить между юношей и девушкой. – Она обвела сладким взором класс, мы смущенно заерзали. – Вам знакомы многие вещи, которых не следовало бы знать в вашем возрасте.

«Откуда она знает?» – Я почувствовала, что краснею, устраиваясь за последней партой.

– Моя задача – рассказать вам о чистой любви, которая описана в этих прекрасных произведениях.

Чистой любви, чистой любви… Зинаида, Ася, прогулки за руку в парке, невинные поцелуи при луне, полуоткрытые губы красоток, зазывные позы, упавшие бретельки, эротика, Эммануэль…

Я уткнулась головой в «Первую любовь», сгорая от стыда.

В среду на входе объявили, что сегодня боремся с семечками.

Лена и Маша стояли над душой, пока я мыла ботинки.

– Можно пойти, например, после уроков, – предлагала Лена.

– У меня сегодня танцы.

– А у меня завтра сольфеджио.

– Пропусти свои танцы!

– Сама пропускай свое сольфеджио!

– А я помогаю дома с уборкой в пятницу и субботу.

– Значит, пойдем в воскресенье.

Мы помолчали.

Ржавые краны постанывали, извергая желтоватую воду. С подошвы стекали густые черные ручейки. Я попеременно подставляла подошвы, уныло размышляя о том, как бы отказаться от культпохода.

– Хватит возиться! Чище не бывает, чистота – чисто «Тайд»!

– Возьми завтра сменку, блин.

Подруги вытащили меня из туалета как раз во время звонка. Поднимаясь в класс, мы увидели, как однокашники в холле выворачивают карманы и сдают «контрабанду» – кульки с семечками, купленные по дороге в школу у бабушек.

– Сдается мне, неделя чистоты просто так не закончится, – мрачно предсказала Лена.

И в самом деле, в школе отменили последние уроки в четверг и пятницу, а в субботу оставили только труд. Вместо отмененных уроков ученики мыли коридоры и лестницы, на субботу оставили генеральную уборку классных комнат.

На уроке труда проходили шитье на машинке: мы примеряли только что законченные юбки друг друга. Трудичка поставила всем пятерки, и мы отправились драить класс.

Галина Ивановна раздавала тряпки. По всей школе гремели железные ведра. Ученики набирали воду в туалетах и несли в классы, оставляя лужи на этажах. Вода была только холодная. Мы отогревали красные скрюченные руки на батареях и терли парты стиральным порошком.

– Гуля говорит, что привлечение учеников к уборке не лезет ни в какие рамки! – возмущалась Лена.

– Что еще говорит Гуля? – огрызалась Маша.

– Что в Европе детям рассказывают о сексе с раннего детства.

– Кстати, – вставила я, – может, не пойдем? Сходим лучше на ужастик. Или съедим мороженое. А то как-то неудобно.

– Неудобно! Мороженое! Детсад! Вообще-то мы уже подростки.

Я посмотрела на уточку на розовой Лениной футболке и не стала спорить.

Договорились сказать родителям, что идем в краеведческий на улице Калинина.

Воскресный путь к грехопадению начался с манки и препирательства по поводу шарфа. Мама заставляла съесть манку и надеть шарф, я требовала оставить что-то одно. Остановились на манке, но от шарфа все равно не удалось отвертеться.

Подруги зашли за мной в десять.

Видеосалон находился в подвале бывшего кинотеатра. В нем одно время крутили старые фильмы, но на них перестали ходить, и кинотеатр закрыли.

Видеосалонов в Кокчетаве было два, мы застали закат их популярности – у многих уже были видеомагнитофоны. Расписания сеансов не существовало, посетители находили в списке фильм и смотрели его в любое время. На входе нужно было выбрать кино и заплатить какую-то мелочь. Потом сотрудник приносил в комнатку кассету, вставлял ее в видик и отдавал пульт. Когда все были готовы, нажимали на кнопку PLAY.

На двери в видеосалон висел порченный дождем плакат: гигантская голова сенбернара с неразборчивой надписью. Мы спустились в подвальчик.

Внутри пахло теплом и старыми коврами. К нам вышел парень лет двадцати.

– Что, девочки, кино посмотреть? – весело спросил он нас и достал толстую тетрадь, в которой были ручкой написаны названия фильмов.

Мы положили тетрадь на стол и сделали вид, что выбираем фильм.

– Есть новые серии «Тома и Джерри». Есть второй «Бетховен». Только что принесли новые кассеты, я их еще не распаковывал. Подождите, может, будет диснеевский фильм или мелодрама, – перечислял парень, смущая нас все больше.

Лена с Машей, кажется, были готовы согласиться на второго «Бетховена». Но я, наверное, немного сошла с ума за неделю чистоты, потому что взяла тетрадь, нашла раздел эротики и ткнула пальцем в потертое название.

– Вот это.

К моему удивлению, парень даже глазом не моргнул.

– Понял. Пока располагайтесь, я принесу кассету.

– А деньги?

– Заплатите потом.

Мы прошуршали в комнатку. В ней стояли разномастные стулья и пара старых диванов. Молча разделись, пригладили волосы.

И вот осталось нажать на кнопку PLAY.

Сначала экран выдал серый шум. Потом появилась подозрительно знакомая заставка со львом. «Тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та».

– То-о-ом, То-о-ом, где ты, негодник? – закричали мультяшные ноги в кадре.

По экрану промчался Джерри, за ним – Том.

Лена с Машей встали:

– Пойдем.

– Куда пойдем? Надо сказать, что перепутал кассету. – До меня всегда доходило медленнее всех.

– Жень, он не перепутал кассету. Пойдем.

Мы оделись и направились к выходу. Парень вписывал в тетрадь новые фильмы, сверяясь с надписями на кассетах.

– До свидания, – вежливо сказала Маша.

– Приходите на второго «Бетховена»! – крикнул он нам вслед.

У кинотеатра потоптались, решали, куда идти. Конечно, сначала пошли в краеведческий, потом в кафе. Кажется, никто ни слова не сказал про «Эммануэль».

Так состоялось наше знакомство с эротикой. Прошло оно не совсем бесследно. В ста метрах от кинотеатра была моя музыкальная школа, и еще два года, пока не окончила ее, я делала большой крюк, лишь бы не проходить мимо. Каждый раз, завидя кинотеатр издалека, я испытывала жесточайший стыд.

* * *

«Эммануэль» я впервые посмотрела в тридцать лет. Чисто из уважения к классике европейского эротического кинематографа.

– Тысяч пять будет достаточно. Но десять – гораздо лучше. Еще немного осталось, но не хватит на две недели. Ну как на что? То, другое. Театр, опера. – У Кирилла сеанс связи с Академгородком.

– В театр и оперу я сама брала билеты, – будто бы невзначай заметила я, проходя мимо.

Кирилл сделал большие глаза и прошептал, прикрыв микрофон:

– Коплю на новые ролики.

Когда я вернулась в гостиную, он уже закончил разговор и смотрел на новогоднюю елку.

– Может, уберем? Июнь все-таки.

– Да ладно, пусть стоит. Скоро следующий Новый год.

– Она уже запылилась.

– Это да. Хорошо бы прополоскать.

Мы сняли игрушки, прополоскали елку в ванной и, конечно, не стали ставить ее обратно – сложили в коробку. Кирилл закинул елку и игрушки повыше на шкаф:

– Кому рассказать – не поверят.

Елки

– Павел Валерьевич открывает точку с елками. Ищет продавца на вторую половину дня. – Папа придвинул к себе тарелку с фасолевым супом и протянул руку за хлебом.

Мама, распаковывавшая из сотни одежек замотанную (чтобы не остыла) кастрюлю со вторым, мгновенно напряглась.

– Постоять с часу до четырех, до закрытия. Всего три часа, – сказал он маме, глядя на меня.

Мама облегченно выдохнула. Всего три часа – это не страшно.

– Неделю перед Новым годом.

И снова невидимое напряжение со стороны мамы.

– Они сами будут привозить и увозить. Платят по пятьдесят тенге с елки.

И снова облегчение.

– Начинать можно хоть завтра после обеда.

Но мама все-таки не выдержала:

– Минус двадцать на дворе!

– Оденется потеплее.

– Ребенку одиннадцать лет!

Мне было на самом деле тринадцать, но мама всегда накидывала или отнимала два года в зависимости от того, о чем шла речь. Например, если я не убралась дома, то мне, ленивой и безответственной девице, становилось пятнадцать.

– Возьмет с собой термос.

Умело разыгранное таким образом представление, спланированное днем раньше, давало мне возможность заработать первые деньги.

В общем-то, карманные деньги были у меня всегда. В третьем классе мы с папой в рамках «программы стимулирования успеваемости» договорились о выплатах: пять тенге за пятерку, десять тенге за пятерку в четверти и двадцать тенге за пятерку в год. Так как училась я хорошо, то в карманах всегда была мелочь. Кроме того, ничего не стоило накинуть лишних пять, десять, двадцать пятерок сверху к нашей с ним бухгалтерии – дневник никто не проверял. Были в этой системе и штрафные санкции. Двойка означала минус три пятерки, а тройка – две. Однако при расчетах всегда можно было прибавить пятерок, еще и с трагизмом рассказать о бесчинствах учителей. Тройбаны в четверти я заработала всего пару раз за школу. Это было целой семейной трагедией – мама лежала с сердцем, потому что из меня «точно ничего не выйдет», а папа очень сочувствовал и покупал нам тортик, чтобы не слишком переживали.

Учеба давалась мне относительно легко, поэтому зарабатываемые на оценках и мухлеже деньги были не те, не настоящие, которые доставались кровью и потом Оливеру Твисту или Дэвиду Копперфильду.

После небольшой домашней войнушки было достигнуто соглашение:

1. Женя продает елки не одна, а вместе с кем-то еще, потому что ребенку всего одиннадцать.

2. Папа сам едет забирать ребенка с работы домой, потому что нечего шататься одной вечером в автобусах.

3. Если с ребенком что-то случится, мама папе отрывает голову.

Каким-то фантастическим образом мама уговорила тетю Веру отправить со мной Игоря, моего двоюродного брата и ровесника.

И вот назавтра после школы мы, замотанные самым невообразимым способом, напичканные едой и нагруженные пакетами с провизией и термосами – будто отправлялись на полюс на полгода, а не на городской рынок на три часа, – прибыли к главному входу «Шайбы».

«Шайба», открытый вещевой рынок, была самым большим рынком в области. В него стекались, помимо города, все ближайшие села. По кольцу, какому-то нескончаемому, которое невозможно было обойти даже за день, лепились палатки с одеждой, нижним бельем, шубами, шапками. Торговали коврами, одеялами, обувью и детскими игрушками. В середине этого гигантского кольца были дополнительные параллельные ряды палаток, тоже нескончаемые. Но в любое время года здесь бурлила жизнь. По рынку ходили сосредоточенные покупатели, крепко державшиеся за сумки, и со всех сторон их атаковали продавцы:

– Джинсы, джинсы, вчерашний завоз из Алматы!

– Ковры шерстяные, синтетические, ковровые дорожки!

– Ножи, точилки, чайники, кастрюли. Производство местное!

Главным товаром на рынке была одежда. Так как аренда торгового места была дорогой, то и наценка на товар была соответствующей. Из-за высоких цен одеваться на рынке считалось престижным: магазинов одежды в городе было мало, и потом «Шайба» была средоточием мира, альфой и омегой, Солнцем системы Кокчетава.

Нас встретил на главном входе Саша, сын папиного друга. Ему было лет восемнадцать, во всяком случае в глазах родителей он официально перешел в разряд взрослых людей, которым можно доверять елки. Вернее, сосны – елки не растут в наших местах. Но все по привычке называли разлапистое новогоднее дерево елкой.

– А, сменщики пришли!

Главный вход был самым оживленным местом. Через него стекались и растекались по рынку людские ручейки. Но до входа был еще приличного размера пустырь, на котором разместились торговцы всякой всячиной: картошкой, соленой капустой, домашней сметаной и маслом. Продавали мебель и кухонную утварь. Продавали ржавые велосипеды и садовые принадлежности. Продавали подержанную бытовую технику, выдаваемую за новую; котят и щенков, хомяков и крыс; корм для домашних животных и ворованные из парка скамейки. Продавали ношеную одежду, ковры и чайные сервизы. Отдельный угол занимали книги. И совсем неожиданные вещи – вроде поломанных кукол или завядших цветов, прямо в горшках. Все это охотно разбирали щедрые перед Новым годом горожане.

– Смотрите внимательно. Вот эти большие слева – за триста, маленькие справа – за сто пятьдесят. Рынок работает до четырех, у вас три часа. Продаете елки, завтра, во время пересменки, отдаете деньги мне. С большой елки вам – пятьдесят тенге, с маленькой – двадцать. Когда рынок оканчивает работу, ждете, когда закроют ворота, чтобы елки не стащили. Так, что еще… – Он сосредоточенно потер подбородок рукой в кожаной варежке. – Туалет на той стороне.

Я подумала, что при таком морозе мы заработанное спустим на платный туалет, но все оказалось просто.

– На входе скажете: «Елочка, зажгись!» – и пройдете бесплатно.

– А как их продавать? – спросил Игорь, и мы в четыре глаза уставились на Сашу.

Он посмотрел на наши сосредоточенные лица и вздохнул.

– Новый год скоро. Люди и так подходят. Но если хотите поорать или станет скучно, то кричите: «Подходим, покупаем елочки. Большие – по триста, маленькие – по сто пятьдесят». Повторите. – Он явно потешался над нами.

– Подходим, покупаем елочки. Большие – триста, маленькие – сто пятьдесят, – послушно повторили мы с Игорем.

Саша, пожелав удачи, скрылся, пританцовывая от мороза.

Мы остались с елками. Первые минуты у меня кружилась голова от всего этого: от яркого солнца, от белого ослепительного снега, от миллионов людей, сновавших туда и обратно, но потом, когда персонажи вокруг стали понятнее и когда мамаша с малышом купили у нас первую маленькую елочку, «потому что большую не донесем», мы дружно заорали, спугнув пару застенчивых покупателей:

– Е-е-елочки, покупаем елочки! Большие – триста, маленькие – стописят!

И мир стал ярче и ближе.

Торговать было весело. Все были в приподнятом настроении из-за близкого праздника. Так как ростом мы оба не вышли, нас принимали за детей, которых оставили на время родители. Поэтому никто не торговался и не придирался. Покупатели сами перебирали стоявшие колом, замерзшие сосны, вытягивали симпатичный экземпляр и волокли его домой.

Соседи тоже были симпатичные. На входе тусовалось несколько продавцов, торговавших с рук: самса, чай, мороженое. Был тут и веселый гармонист, обвешанный мишурой. Не сразу стало понятно, что мишуру он продает. Из-под блестящей шубы звучали разухабистые частушки. Периодически он исчезал «со сцены» на несколько минут, возвращался веселее и краснее:

– Меня сватать приезжали на крутой машине. Все приданое забрали, а меня забыли!

Люди вокруг улыбались и просили еще. И мужичок наяривал:

– Не ходи, коза моя, не стучи копытами. Не хватайте меня, девки, ручками немытыми! У-ух!

Наши елки прислонялись к палатке с джинсами.

Рядом с выходом, в том месте, где еще не начинался рынок, но уже закончилась барахолка, стояла огромная женщина. На перевернутой коробке перед ней лежали то ли чехлы для мебели, то ли рулоны материи – с ходу не понять. В первом же перерыве между нашими жизнерадостными зазывами и частушками она, совсем не напрягаясь, изрекла громоподобным голосом:

– Женское белье большого размера.

Примерить белье можно было тут же, у сеточной ограды рынка. Для этого великанша доставала из-под коробки покрывало и им загораживала покупательницу. Впрочем, никакого покрывала не хватало, чтобы прикрыть оголяющуюся покупательницу, размером не меньше продавца. Но это никого не смущало.

К четырем у нас осталось несколько куцых елок, которые никто не брал даже со скидкой. Глядя на то, как закрывают ворота рынка, мы согласились друг с другом, что работа у нас, пожалуй, ничего.

Вторая половина следующего дня проходила так же весело. Ассортимент елок обновили. Мы получили и разделили процент с продаж. Так как начались школьные каникулы, людей на рынке стало еще больше, подтянулись жители ближайших деревень со своими чадами. К армии торговцев у входа добавились колхозники с домашней птицей. Ее охотно разбирали к новогоднему столу.

В какой-то момент Игорь, пользуясь затишьем, ушел в туалет, а я наливала себе чаю из термоса.

– Елку, елку спер! – закричал мужичок с гармошкой.

Я повернулась и увидела, как из ворот рынка, взвалив деревце на плечо, выбегает долговязый человек.

– Беги, я посмотрю, – высунулась из своей палатки продавщица джинсов.

Я бросила на снег кружку и термос и ринулась в погоню.

Долговязый уже отбежал на порядочное расстояние, и я поняла, что силы неравны: несмотря на елку на плече, долговязый бежал, расставляя ноги как гигантский циркуль, я в трех штанах развивала скорость колобка. Пришлось вернуться ни с чем. У елок ждал Игорь. Я только развела руками.

Мы боялись, что стоимость елки вычтут из нашей зарплаты, но Саша на следующий день только рассмеялся:

– Долговязый, говоришь? Бывает.

До Нового года оставалось три дня. В праздничной суматохе рынка мы позабыли вчерашнее происшествие. Елки расходились быстро. Покупатели благодарили нас и угощали конфетами за то, что «помогаем родителям». Мы запивали конфеты чаем.

И вот опять Игорь отходит от елок. И опять я остаюсь одна. И опять мужичок с гармошкой кричит:

– Елку, елку спер!

Уже как-то привычно кивает мне женщина из джинсовой палатки. Великанша с бюстгальтерами сочувственно смотрит на меня, но ничего не может сделать – она, расставив руки, старательно прикрывает одеялком с оленями очередную покупательницу.

В спину мне звучит развеселое:

– Мы сидели с милкой рядом, толковали горячо. Она выбила мне зубы, я ей вывихнул плечо!

И взрыв смеха за спиной.

Сочувственно размышляя о влюбленных, покалечивших друг друга ни за что ни про что, я нагоняла своего врага. Он бежал к автобусной остановке на Горького, складывались-раскладывались ноги-циркули. Но, как назло, подошел автобус. Вор с елкой ловко запрыгнул в него и был таков.

Второй раз Саша уже не смеялся.

– Тот же самый? И вы его не узнали?

Пришлось признать, что сначала даже не заметили.

– Спишем как брак, но вы смотрите внимательнее.

Два следующих дня елочный вор не появлялся. Настало тридцать первое декабря.

Рынок сегодня работал только до трех. Покупатели сметали все, что видели. Поредели пестрые ряды палаток с одеждой. Подвыпившие продавцы ходили в гости в соседние палатки. Ближе к закрытию на покупателей уже никто не обращал внимания.

Многие из челноков, как мы называли владельцев палаток, рано или поздно спивались. Они без выходных ездили за товаром – кто в Алмату, кто в Омск, кто в Китай, своими руками таскали с места на место по нескольку тридцатикилограммовых сумок. Это был адский труд на морозе, жаре и в поездах. Но сегодня был праздник. Все веселились и предвкушали раннее возвращение домой, шампанское, жареную курочку и оливье.

И тут появился наш тощий елочный вор. На ровном месте, в сутолоке: играла гармошка, шуршали туда-сюда посетители, зазывала «на бюстгальтеры» огромная женщина.

– За сто двадцать отдадите? – в десятый раз спрашивала назойливая тетка, потрясая перед нами маленькой елочкой.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Был он в самом деле долговязым, с худым лицом, вдоль которого висели шапкины уши. Если бы не рост, на улице внимания не обратишь. Он не мигая смотрел мне в глаза и протягивал руку за елкой. Медленно обхватил ствол и потянул елку к себе. Все еще загипнотизированная его наглостью, я не шевелилась.

Долговязый тем временем ловко (сказался опыт!) закинул елку на плечо, развернулся и бросился бежать.

– Елку, елку спер! – заорала я и бросилась следом.

– Ленин, Ленин, открой глазки: нет ни хлеба, ни колбаски. Нет ни мяса, ни винца, хрена нет для холодца!

На этот раз у долговязого была фора поменьше. Великанша с бюстгальтерами сразу поняла, что к чему. Она сняла с ноги валенок и, размахнувшись, бросила его вслед елочному вору. Валенок описал в воздухе кривую и ударил вора по спине. Но это, кажется, только добавило ему скорости. Он складывался-раскладывался к остановке. За спиной я услышала Игоря – он бросил елки и собирался взять реванш. Со стороны Васильковки показался автобус. Желтый пазик подошел к остановке одновременно с долговязым. Тот успел вскочить на лестницу, однако я вцепилась в елку и тянула на себя. Подоспевший Игорь схватил и тянул к себе ветку. Все происходило в молчании, мы втроем только пыхтели.

– Заходить будем? – крикнул нам водитель.

Долговязый ловко вытянул руку и ударил Игоря в грудь. Тот упал на спину. Двери медленно закрылись, оставив торчать одну ветку. Я держалась за нее до последнего, проскользила вместе с автобусом пару метров, но он заревел и оставил нас среди горстки сосновых иголок, да в варежке Игоря оказалась нежная верхушечка сосновой лапы. Когда автобус скрылся за поворотом, Игорь плюнул и бросил на снег ни в чем не повинную верхушечку.

Из зарплаты эту последнюю елку нам все-таки вычли. Подозреваю, что Саша перестал верить рассказам о таинственном елочном воре. Но мы все равно заработали по тогдашним меркам приличные деньги. Мы так и не узнали, кем был долговязый и для чего ему понадобились три елки.

* * *

Каждый год тридцать первого декабря мы с Игорем созваниваемся, поздравляем друг друга с наступающим и хвастаемся по видеосвязи детьми и наряженными елками. И когда порции поздравлений и восхищений подходят к концу, голосим:

– Елочки, подходим, покупаем елочки! Большие – по триста, маленькие – по стописят!

И громко, неприлично ржем.

– Вы не заявили в полицию? – искренне удивлялся Кирилл.

– Тогда была милиция. Даже в голову не приходило.

– Кто это все-таки был, как думаешь?

– Скорее всего, городской сумасшедший. Хотя, знаешь, мне нравится думать, что какой-нибудь местечковый Робин Гуд, который крал елки и отдавал бедным семьям, чтоб порадовать детишек.

– Я тоже пару раз пытался заработать. Копирайтингом через интернет-биржу.

– Много заработал?

– Два раза по двести рублей. Будешь доедать свою картошку?

Мы сидели в бургерной – племянник пришел пообедать со мной в перерыве. Задевая нас, ходили туда-сюда другие посетители, в это время их всегда много.

– Нет, держи. – Я придвинула ему свою картошку и нетронутый соус.

Он залез пятерней в бумажный пакетик и вытащил всю оставшуюся картошку.

– Недофтаточно культувно для культувной столицы, да? – вопросил он с полным ртом.

– Просто ужас. Видишь, как напрягся охранник? – Я показала пальцем ему за спину. – Сейчас попросит нас удалиться.

Кирилл повернул голову и посмотрел.

– Можно убирать? – вежливо спросила девушка в униформе бургерной.

Я придвинула ей свой поднос.

– В Питере уборщиками работают только узбеки? – спросил Кирилл, когда она отошла.

– Таджики – дворниками, белорусы – на стройках. Иногда меняются. У нас тут сплошной мультикультурализм.

Национальный вопрос

Все мое детство – череда отъездов. Русские уезжали в Россию, немцы – в Германию, поляки – в Польшу. Тихо собирали вещи и незаметно уезжали в Израиль те, в ком была хоть капля еврейской крови.

В девяностые все вообще были охвачены лихорадкой отъездов: надо куда-то ехать, что-то делать, что-то решать.

Немцы начали уезжать в конце восьмидесятых. Говорить об этом вслух сначала стеснялись и готовили документы втихую. Позже, когда приближающийся отъезд стал поводом для гордости, рассказывали, что «ждут вызова». Это означало, что документы о предоставлении германского гражданства отправлены куда следует и семья ожидает формального разрешения на переезд. Уезжали целыми семьями, поэтому ждать вызова в иных случаях приходилось годами. Люди женились, рожали детей, разводились и умирали, и документы отправлялись заново.

От друзей из Германии приходили нарядные, с нездешними яркими марками, посылки со сладостями – карамельными «Тофифи», «рафаэлками» и клубничными тянучками. Перед Пасхой присылали наклейки с зайчиками и краску для яиц, которая, в отличие от ядреной нашей, не подкрашивала белок.

К середине девяностых «великий исход» лишил Северный Казахстан чуть ли не половины населения. Экономика от этого пришла в упадок – электричество включали все реже, о газе мы давно забыли.

По Первому каналу как-то показали сюжет из Кокчетава: одетые в лохмотья зомбиподобные люди готовят пищу на костре в унылом зимнем дворе хрущевки. По легенде, после него германский канцлер Гельмут Коль издал несколько указов, упрощающих переезд немцев из Казахстана, и еще сотни тысяч покинули наш и без того опустевший край.

Но и приезжали тоже. Приезжали казахи из России: из Астрахани, Оренбурга. Из дальних аулов Центрального Казахстана приезжали люди с сильно азиатскими лицами. Они говорили с акцентом и были не похожи на наших светлокожих обрусевших казахов.

Немного повзрослев, я поняла, что Маша была хохлушкой. На лето она уезжала к родственникам на Украину, а осенью веселила нас рассказами на украинском. Семья Лены была условно татарской: они обладали звучной тюркской фамилией и не ели свинины. Этими двумя пунктами их «татарскость» исчерпывалась.

Мы отмечали католическое и свое Рождество, Наурыз[6], Пасху и общий Новый год.

Неожиданной каплей в нашем многонациональном котле стало появление ингушей. Ингуши и чеченцы, тоже обрусевшие и совершенно незаметные, достались Кокчетаву в наследство от Великой Отечественной. В первую чеченскую у нас появились другие. Они приезжали семьями и занимались в основном торговлей, тоже семейной. Такие кланы выкупили множество магазинов в городе, вызвав недовольство местных.

В городе появились дерзкие молодые люди, превышавшие скорость на иномарках. Они высовывались по пояс из окна и предлагали красавицам покататься на машине. Одним из таких парней был старший брат Хавы.

Хаву приняли в класс посреди года. Ее семья поселилась в соседнем доме. Утром мы ходили вместе в школу.

Хава была тонкой, красивой девочкой. Носила только черные юбки и платья и всегда держала спину прямо. Волосы по плечи аккуратно закладывала за уши. Тринадцати ей еще не исполнилось, поэтому платка можно не носить – отвечала она на наши любопытные взгляды. На белоснежной щеке – ниточка-шрам.

– Подралась с братом в детстве, – поясняла она.

Мы подстраивались под ее неторопливый шаг, даже если опаздывали.

– Мужчины ушли в горы, папа тоже. Мы ждали два месяца. Потом он вернулся и сказал, что завтра уезжаем. Но мама не хотела уезжать без вещей, осталась, чтобы собрать контейнер. Было жалко мебель, ну и другие штуки.

Мама Хавы была филологом. Хава говорила на безупречном русском, без капли акцента. Рядом с ней мы выпрямляли спины и изо всех сил старались не говорить «хавать» – это слово недавно обогатило наш лексикон.

– Бездельник, – приподнимая верхнюю губу, говорила она о брате. – Дома, в Чечне, из института выгнали. На работе больше трех месяцев не держится.

Адам каждый день забирал ее из школы. Мы немного завидовали – никого больше не ждал на крыльце хмурый черноволосый красавец. Хоть бы и брат. Он увозил ее домой. За полгода мы ни разу не были у них в гостях, но я живо описывала подругам их квартиру, которую представляла себе чем-то вроде пещеры с сокровищами, устланной коврами, в пестрой глубине которой томится несвободой печальная Хава.

Училась Хава средне. От физры ее освободили по какому-то медицинскому предлогу, но мы понимали, что это из-за невозможности носить спортивное трико. По правилам, освобожденные должны были присутствовать на занятии. Обычно мы читали или делали домашнее задание, ну или ядовито комментировали игру, сидя на скамейке в спортзале, пока случайно не получали мячом по башке. Хава же садилась в угол зала и, подперев голову рукой, смотрела в окно. Все время от времени бросали взгляд на замершую изящную фигурку в черном.

Видимо, в один из таких уроков она поразила сердце Абзала. Абзал был гением математики и объектом постоянных насмешек. Началось это так.

Он пришел к нам в пятом классе. Заполняя журнал первого сентября, Галина Ивановна, склонившись низко, разбирала новое имя:

– Аб-зал О-рик-ба-ев кто?

– Я, – честно ответил Абзал.

– Странно, я думала, что Абзал – это женское имя, – пробормотала классная, не зная, что дала нам повод потешаться над ним вплоть до окончания школы.

Новенький был слишком умным, чтобы стать изгоем. Мы посмеивались над его неуклюжестью и над тем, что он краснел по любому поводу.

На уроках Абзал не отрывал взгляда от тонкого профиля Хавы и сдержанно вздыхал. От любви – решила наша троица. На следующее же утро мы рассказали об этом Хаве.

– Родители не разрешат, – вроде бы безразлично говорила Хава.

– Почему? Вы оба мусульмане, – наивно спрашивали мы.

Хава вздыхала в ответ, и по этому вздоху мы все понимали: про невозможность быть вместе, и про вражду кланов, и про старшего брата, который ревниво следит за младшей сестрой.

Маша прочитала «Ромео и Джульетту» и по дороге в школу эмоционально пересказала содержание своими словами:

– У них любовь… а они не могут… отравились…

Хава делала равнодушное лицо, но глаза ее блестели.

«А если они обвенчаются по-своему, по-мусульмански, то родители ничего сделать уже не смогут», – фантазировала я в записочках на уроках.

Мы составили Абзалу группу поддержки. Абзал стеснялся нашего внимания, но мы крепко в него вцепились. Он передавал открытки, шоколадки и один раз – плюшевого мишку. Хава, получая подарки, вздыхала. Любит – переглядывались мы.

Внезапно пришла беда. На нашу Хаву обратил внимание мальчишка из параллельного класса – Серёга Алексеенко. В отличие от рефлексирующего Абзала, Серёга пер напролом. Нагло приставал к Хаве в коридорах школы. Больше приставать было, в общем-то, негде. Абзал краснел, встречая Серёгу. Тот с вызовом смотрел на Абзала.

Силу в нашей школе не ценили. Противникам оставалось давить друг друга интеллектом.

Команда Серёги выиграла внутришкольный турнир «Что? Где? Когда?». Абзал выиграл городскую олимпиаду по математике. Серёга вышел в финал республиканской олимпиады по биологии. Абзал взял республику и привез Хаве орхидею в коробочке. Он определенно побеждал. Серёга притих.

Хава по-прежнему делала безучастный вид, но мы-то понимали, что ей все это нравится.

Совершенно необходимо было устроить свидание двум изголодавшимся сердцам. Но на нашем пути стоял Адам. Все время, кроме школы, Хава проводила дома. Развернуться было негде. Троица разработала хитрый план.

– Давайте так, как будто надо готовиться к контрольной по математике и мы собираемся у меня?

– Ее родители ни за что не догадаются, ха-ха.

– Придумай что-нибудь поумнее, давай.

– Как будто надо готовить стенгазету… и мы собираемся…

– У тебя? Совсем другое дело!

– Стенгазета надежнее. Возьмем на себя следующий выпуск. Все, решено.

– А если брат с ней притащится?

– Будет с нами рисовать стенгазету. Если не притащится – отправим их вдвоем на свидание.

– С братом?

– С Абзалом!

– А-а-а. Да ты просто гений.

Сочиненное таким образом свидание должно было состояться в среду после уроков. Но в назначенное время Хава не пришла. Абзал помог нарисовать стенгазету, выпил чаю и отправился восвояси.

Утром мы не дождались Хаву на углу моего дома и пошли в школу без нее.

На второй день мы забеспокоились. Дома у Хавы телефона не было. Заходить к ней мы побаивались из-за брата.

Галина Ивановна смотрела на нас с удивлением.

– Мне казалось, вы с ней дружили. Они вчера уехали. М-м-м… не помню город. Ее мама срочно забрала документы. Что случилось – я точно не поняла.

Глядя на наши огорченные лица, добавила:

– Не расстраивайтесь, она вам, наверное, напишет.

Мы молчали, потрясенные новостью. Нужно было сказать об этом Абзалу. Маша и Лена отвели эту роль мне. Я собиралась с духом два урока. Но не успела.

Мы шли на химию и встретились в узком коридоре с ашками. Абзал по неуклюжести зацепил рюкзаком Серёгу. Серёга мгновенно отреагировал толчком в грудь. Абзал покраснел и ответил звонким ударом в лицо. Мы восхищенно смотрели на катающихся по полу первобытных мужчин. Их растащили. Абзал утирал лицо, я подала ему рюкзак.

– Калбит ты чертов, – отчетливо сказал Серёга.

Болельщики замерли. Серёга шагнул на опасную территорию, из всех слов выбрав самое оскорбительное. Прощать такое было запрещено.

Спустя минуту подруги оттащили меня подальше от толпы, в которой в смертельной схватке смешалось человек двадцать. Зазвенело окно во двор, выбитое чьим-то запущенным, как праща, рюкзаком.

В холл выбежали учителя. Толпа испуганно рассосалась.

На уроке я вышла за мелом и услышала разговор учителей пролетом ниже. Завуч по воспитательной работе и учительница казахского взволнованно решали, что надо делать:

– Директор вернется только в понедельник.

– Соберем линейку или поговорим с каждым классом?

– Что ты им скажешь, чтобы не обзывали друг друга калбитами?

Линейку все-таки собрали. Была завуч по воспитательной, Татьяна Петровна, и несколько старых учителей. Они заметно волновались.

– Дети, мы собрали линейку для того, чтобы поговорить о сегодняшнем происшествии. Вы знаете, что Казахстан – многонациональная страна. Мы веками жили в дружбе и согласии. Наша страна – наш общий дом. И мы не имеем, да, не имеем права оскорблять друг друга по национальному признаку. – Завуч повернулась за поддержкой к Салтанат Кожиакпаровне, та еле заметно кивнула. – Ну и что, что кто-то сказал что-то, обозвал казахом, или украинцем, или ингушом. Все мы люди, все мы человеки… Мы многонациональны… хотя это уже было… и любим всех… – Она покашляла в платок.

Я смотрела на Татьяну Петровну поверх опущенных голов и видела, что она никогда не сможет выразить свои мысли и что лицо ее сдулось, как воздушный шар.

– За недопустимое поведение Абзал Орикбаев и Сергей Алексеенко исключаются из гимназии. – Слушатели громко охнули. – Да, с сегодняшнего дня. Зайдите ко мне за документами. И вообще. Чтобы больше такого не было! – Снова появился платочек. – Вы всё поняли?

Мы опустили глаза в пол и молчали.

– Идите в классы.

Через несколько дней Абзал и Серёжа, пошатавшись по кабинетам завуча, директора и завотделом образования, вернулись в школу. Разумеется, никто не собирался всерьез исключать двух олимпиадников.

* * *

Пару месяцев спустя я получила от нее письмо с куцым «Россия» в качестве обратного адреса. Она кратко сообщала: у нее все хорошо, она ходит в школу, а семье пришлось уехать из-за проблем с братом. К тому времени до нас уже дошли слухи, что Адам что-то натворил. Что именно – родители тщательно скрывали.

В конверте было накрепко запечатанное вложение. Она просила передать его Абзалу и никому больше не рассказывать о письме. Так как обратного адреса не было, я мысленно пообещала ей выполнить обе просьбы. Обещание никому не рассказывать я нарушила двадцать лет спустя.

О Хаве мы больше ничего не слышали.

– Все-таки скажи мне, что из этого правда?

– Ты поверил?

– Поверил.

– Значит, все правда.

– Но все-таки неправдоподобно.

– Ты уж определись.

– Вот Хава – она была?

– Была.

По моему тону Кирилл понял, что в ответе скрывается подвох.

– Именно такая, какая у тебя в рассказе?

– Не совсем. Но мы в самом деле ходили вместе в школу.

– И Адам тоже был?

– Это художественная литература. Мне была важнее точность описания фона, чем отдельных персонажей. Беру форму и наполняю ее новым содержанием. Вот ты, человек Кирилл, например. Я могу взять и поместить тебя в рукопись и сделать рыжим и в очках, которые ты ежеминутно поправляешь. И отца твоего сделать проходимцем, а не доктором наук.

– Оставь меня так, как есть, пожалуйста.

– Герой просил оставить его так, как есть.

– Но ведь ты, родители – вы есть на самом деле. И я видел, как ты вчера говорила по фейстайму с Машей.

– Но мы не те же самые, что в рассказах. Как персонажи на самом деле мы не существуем. – Я помолчала, раздумывая, не сказала ли слишком много. – Да и тебя, может, тоже нет.

Разлагающийся труп

– Поет зима – аукает, мохнатый лес баюкает стозвоном сосняка. – Это мы, вторые альты.

Обычно нас не замечают в общей массе – нас всего пятеро в хоре на сто девчачьих голосов, и наши партии никогда не бывают ведущими. На сегодняшнем выступлении мы чувствуем свою важность, тем более потому, что начинаем последнюю песню.

– А-а-а! – подхватывают сопрано окончание, вытягивая ре второй октавы.

– Кругом с тоской глубокою плывут в страну далекую седые облака! – уверенно басит наша великолепная пятерка.

Сто девчонок тщательно причесаны, одеты в белоснежные рубашки и черные плиссированные юбки, складки в три сантиметра – и ни миллиметром меньше. На ногах – бежевые капроновые колготки и черные туфли, высота каблуков – от четырех до шести сантиметров. Волосок к волоску, складка к складке, даже выражение лица у нас одинаковое – строгое и сосредоточенное. Никаких улыбок на сцене, все улыбочки – за кулисами.

– Вы – академический хор, – говорит Эльвира Фаруковна.

Мы, вторые альты, берем самые низкие ноты – до ми малой октавы, первые сопрано – до си второй октавы. Остальные, первые альты и вторые сопрано, исполняют партии в диапазоне где-то посередине.

– А по двору метелица ковром шелковым стелется, – тут вступают остальные: первые альты и сопрано, но взгляды зрителей еще притянуты к нам, стоящим крайними справа.

– Но больно холодна-а-а-а, – это первые сопрано срываются на ля второй октавы, и с этого момента внимание зрителей мы с сожалением передаем высоким голосам.

Зрители потрясены. Они не знали раньше, что можно брать такие высокие ноты. Но что это – ля второй октавы? Пусть попробуют взять фа малой!

Зал Дома культуры набит битком: собрались родители, родня и друзья. Среди вокальных, танцевальных и инструментальных коллективов мы выступаем последними – вишенкой на торте, выстрелом в голову. До Свиридова были «Реве та стогне Днiпр широкий» и «Живет повсюду красота». Но «Зима» – наше главное оружие, поэтому она всегда остается напоследок. И мы это знаем, и оттого спины наши прямы, голоса звучат уверенно.

– Воробышки игривые, как детки сиротливые, прижались у окна, – сделав брови домиком, выводят сопрано. – Озябли пташки малые, голодные, усталые, и жмутся поплотней. – Вот-вот они расплачутся от жалости к замерзающим воробышкам.

Эльвира Фаруковна, повернувшись к ним, дирижирует. Ее руки плавно сходятся и расходятся, запястья делают красивейшие пируэты. Вся текучая, она управляет нами, маленькой хоровой армией. Где же наша сутуловатая Эльвира? Сегодня вместо нее прекрасная женщина: платье в пол, жемчужное ожерелье, на голове вместо хвостика и ободка – прическа сложными волнами. На обычно бледных щеках ее – румянец, глаза одержимо блестят. Она раскидывает руки, сводя большие и указательные пальцы, едва заметно опускает их, а затем вскидывает вверх, и вместе с ее руками устремляются к потолку Дворца культуры наши голоса:

– А вьюга с ревом бешеным стучит по ставням свешенным и злится все сильней!

Звучит проигрыш, и можно, не меняя строгого выражения лица, рассмотреть зрителей. Зрители потрясены, ввергнуты в пучину восхищения. Широко раскрытыми глазами они смотрят на нас, но не на каждого по отдельности, а на всю хоровую, голосовую массу. Я вижу маму с папой на предпоследнем ряду. Папа сидит на крайнем сидении, мама стоит в проходе, покачиваясь и прижимая обе руки к груди. Глаза ее, кажется, закрыты. Наверное, закрыты. Меня слепят софиты, и зал по ту сторону света кажется сумрачным миром теней, которые напряженно раскачиваются в такт музыке.

– Разлагающийся труп.

– Чего?!

– Раз-ла-га-ющийся тру-у-уп!

– Ха-ха-ха!

– Че вы ржете?!

– Ха-ха-ха-ха!

– Слушайте, не нравится – не идите. Между прочим, это единственная группа в Кокчетаве, которая играет живую музыку!

– Ха-ха-ха! Живую музыку – «Разлагающийся труп»?

– Это просто название. – Лена раздраженно собирает вещи, наши издевательства ее достали, поэтому мы сбавляем обороты.

– Что за музыка? – спрашивает Маша, чтобы разрядить обстановку.

– Панк-рок.

– Пранк рок?

– ПАНК-РОК.

– Можно не орать, я хорошо слышу.

– Гуля достанет нам билеты на пятницу.

– Что такое панк-рок? – спрашиваю я. Не очень удобно спрашивать – я учусь в музыкалке и считаюсь экспертом, но знать очень хочется, тем более название очень интригующее.

– Ну-у-у, – неуверенно тянет Лена. Видимо, впечатлившись названием, о сути явления она расспросить забыла. – Это такие музыканты… Которые, в общем, такие независимые, бьют музыкальные инструменты, пьют, курят, нюхают героин, ночуют на чердаке и не моются.

Всё, кроме мытья, имеет в нашем представлении романтический налет, поэтому следующие полчаса мы спорим, как долго человек, пусть и панк-рокер, может не мыться. Но Лена вспоминает еще одну существенную деталь:

– Они еще носят волосы торчком, как их…

– Хаеры, что ли? – догадывается Маша. – Так бы и сказала сразу.

В детстве мой музыкальный кругозор ограничивался, с одной стороны, программой музыкальной школы, с другой – репертуаром школьной дискотеки. Иногда в дом попадали кассеты Битлов или Роллингов, однажды попали записи Рамонсов, но с непривычки слушать их было тяжело. На целомудренных школьных дискотеках мы танцевали под Backstreet Boys, Ice Cube, «А-Студио», Влада Сташевского и «Иванушек». Особо продвинутые слушали «Алису», «Арию» и немецкий Tic Tac Toe. Разумеется, до окончания музыкальной школы меня преследовали стопки нот с Черни[7](сколько раз он перевернулся в гробу, мучимый звуками неловких пальцев учеников музыкальных школ?), школьный набор Чайковского, Рахманинова, Прокофьева, Моцарта и Глинки. Я уверена, что в старческом слабоумии не вспомню ни Глинку, ни Моцарта, зато навсегда в моей памяти останутся старик Черни и его этюды.

Короче говоря, мой музыкальный вкус был совершенно несформировавшимся. На дискотеках и по телевизору крутили одних и тех же исполнителей. Папа принадлежал к поколению, слушавшему молодого Кобзона. Мама, имевшая до начала девяностых виниловую коллекцию с мировыми хитами семидесятых-восьмидесятых, видимо, растерялась от многообразия новых направлений и навыки отбора музыки потеряла. Да и никого больше не интересовал виниловый проигрыватель – он был сослан в темноту верхнего ящика шкафа. С ним отправился пестрый гарем из пятисот с лишним пластинок. Его заменил модный двухкассетный магнитофон Sanyo. На нем мы слушали всю ту галиматью плохого качества, которая кочевала из дома в дом.

В общем, я была совсем не прочь послушать живых, хоть и разлагающихся, панков, и Маша тоже. Поэтому в четверг Лена принесла нам три нарисованных от руки билета: название группы, время и место – Дворец культуры. Да-да, именно тот, где спустя неделю хор девочек в белоснежных рубашках исполнит «Поет зима, аукает» Свиридова.

Я всегда предпочитаю знать врага в лицо. Источником справочных знаний была «Большая советская энциклопедия», под тяжестью томов которой прогибались три полки книжного шкафа за зеркальными дверцами. На нужную букву были «Панипатские битвы», потом сразу шел «Панкратий» – растение семейства амариллисовых. Панков не было.

За ужином спросила у родителей.

– Панки? Это такие… как сказать, ну, в общем, рокеры, которые… м-м-м… как сказать…

– Не признают общепринятого уклада жизни, пьют, курят и не моются, – сурово закончила мама. – Нечего на таких концертах делать.

– Пусть идет, – примирительно сказал папа, – там же будет кто-то взрослый?

– Ленкина сестра и ее друзья. «Разлагающийся труп» – это друзья ее парня, – сболтнула я, не подумав.

– Что? Какой еще труп?

– Разлагающийся.

Мама замерла с ножом в руке.

– Это просто название. Они же панки. Ты же сама ска…

– Никакого концерта.

– Пусть идет, – настойчиво повторил папа. – Если надо, могу сходить с вами.

Представив, как в сопровождении папы я захожу на концерт, я заранее покраснела до ушей. Но через несколько дней родители, видимо обсудив вопрос моей самостоятельности, разрешили мне идти с подругами, однако договорились, что вернусь домой не позже десяти вечера.

– Гуля сказала, надо соответствовать.

– Чему?

– Панк-тематике.

– И как мы будем соответствовать?

– Ну, накрашенные черным глаза, рваная одежда, кожаные рюкзаки.

– Родители потом никуда не отпустят еще год. И где мы возьмем рваную одежду?

– Порвите нерваную.

– Ага, сейчас.

– Уже иду рвать.

– Ох, ну ладно, что с вами сделаешь, такими правильными? Что-нибудь придумаю, чтобы вы не слишком выделялись.

В пятницу Лена принесла в школу два аккуратных полиэтиленовых свертка. Маше досталась красная футболка со старушкой, у которой не было верхней части черепа и было видно мозги. У меня была черная футболка: портрет Ленина с красным хаером.

Вечером я намалевала глаза как могла, натянула футболку и джинсы и быстро, пока не увидели родители, вышла из квартиры.

Дом культуры по вечерам именовался «клубом». Его принарядили в гирлянды из обычных электрических лампочек.

На входе – я даже приостановилась от удивления – собрались панки. Молодые люди с неумело слепленными хаерами, девушки в рваных колготках поверх цветных лосин. Вся эта черно-разноцветно-патлатая толпа выглядела со стороны монолитно, но не враждебно. Поэтому я не стала дожидаться подруг на тридцатиградусном морозе и вошла в ДК. Внутри на меня обрушился гомон сотни голосов, а от плотно стоящего табачного дыма я едва не задохнулась. Я отдала шубу гардеробщице – тетеньке с недовольным лицом. Еще бы – она привыкла брать одежду у людей, которые пришли на концерт симфонической музыки или в крайнем случае на выступление ансамбля русского танца. Панк-рок в святилище Дома культуры ее определенно оскорблял.

В зале было не разобрать ничего дальше пяти метров. В дыму сновали те же патлатые тени. Обычные зрители стояли вдоль стен, как стеснительные девчонки на дискотеке. Ряды сидений были убраны и оставляли свободную площадку перед сценой. На ней разыгрывался голый по пояс гитарист, иногда он говорил что-то невидимому человеку за кулисами.

Я ждала подруг, размышляя, к какой кучке все-таки прибиться – к обычным гостям или панкам. Была я, несомненно, обычным подростком, но наличие футболки с Лениным давало повод задуматься, не нужно ли сегодня вступить в противоположный лагерь. Пока я размышляла, переводя взгляд с одних на других, меня нашли Маша и Лена. С ними была Гуля со своим парнем. Все вырядились в футболки с рисунками и выглядели нелепо.

Со сцены загромыхало вступление без мелодии и ритма. Потом музыканты представились. В «Разлагающийся труп» входили: Вован Намбар-ван, Лёха Самокат, Саня Мазахакер и еще двое с менее оригинальными именами. Солист начал орать в микрофон что-то нечленораздельное. Толпа пританцовывала в такт.

Солистом был Вован Намбар-ван.

– Панк-рок жив! – выкрикивал он в перерывах между песнями.

Песни друг от друга не отличались, поэтому скоро я перестала пытаться понять, что к чему. Лена и Маша кривили губы. Пьянеющая и курящая толпа оттеснила нас к стене, но мы и не возражали.

В перерыве к очереди в туалет подошла Гуля и с таинственным видом сунула нам в руки что-то мокрое и скользкое. Я с удивлением поняла, что мне достался соленый огурец.

– Кидайте по моей команде, – подмигнув, сказала Гуля и исчезла прежде, чем мы опомнились и спросили, в чем, собственно, дело.

– Ты знаешь, что это? – спросила Маша у Лены, рассматривая свой соленый помидор, который уже лопнул и начал подтекать.

– Нет. Честно, не знаю, – ответила Лена, тоже рассматривая свой помидор.

Прозвенел звонок, мы вернулись в зал. Началось все то же неразборчивое грохотание. Мы уже подумывали уйти, но увидели, как нам машет Гуля. Она размахнулась – и я, как в замедленной съемке, увидела, что прямо в Вована летит помидор. Он смачно разбился о микрофон, и из толпы в «Разлагающийся труп» полетели смятые упаковки, яблоки, какой-то мусор. Музыка стихла, музыканты отступали назад, и только ошалелый барабанщик, ничего не замечая, продолжал выбивать нестройный ритм. Но когда о тарелку разбилось, обдав его брызгами, сырое яйцо, он тоже отступил в глубину сцены, прикрываясь табуреткой.

– Панка может обидеть каждый, – сквозь смех выкрикнул в микрофон Вован Намбар-ван.

Толпа веселилась. Маша и Лена кинули на сцену свои помидоры и шарили в сумках в поисках других снарядов. Я посмотрела на подтекающий соленый огурец и размахнулась.

Затейливый проигрыш заканчивается. С нашего края чувствуется, как сопрано набирают в грудь воздуха. По глазам зрителей видно, что они готовы к финальному удару.

– И дремлют пташки нежные под эти вихри снежные у мерзлого окна, – нежно выводят сопрано. – И снится им прекрасная, в улыбках солнца ясная красавица весна. – Они тянут последнюю ноту, пока на лицах зрителей не появляются блаженные улыбки. Они верят, что наступит весна, верят в солнце, любовь и спасение.

Аккомпаниаторы выводят трель. Некоторые зрители вскакивают со своих мест и начинают аплодировать. Раздаются редкие «Браво!». Но они поторопились, у нас припасен козырь в рукаве.

Эльвира Фаруковна обозначает руками готовность и делает энергичный жест в сторону вторых альтов.

– А-а-а, – тянем мы соль малой октавы.

В сторону первых альтов.

– А-а-а, – тянут они ноту повыше.

В сторону сопрано.

– А-а-а, – подключают они высокий регистр.

Зал наполнен последней, торжествующей нотой весны, мечты и жизни. Наши голоса потрясают воздух, стены, потолок, кажется, вот-вот он разорвется и мы соприкоснемся с небом и космосом. Все зрители соскочили со своих мест, они кричат «Браво!», плачут и рукоплещут. Наша богиня и повелительница, Эльвира Фаруковна, подняв подбородок, поворачивается к зрителям, вызвав новый взрыв аплодисментов и восхищенных криков. Из зала несут букеты. Хоровичка благосклонно принимает подношение. Мы храним строгие лица – в точности с ее приказом.

Аплодисменты не утихают, и на сцену выходит ведущая.

– Вы слушали хор Кокчетавской детской музыкальной школы. Георгий Свиридов, «Поет зима, аукает» – на стихи великого русского поэта Сергея Есенина.

И снова овации.

– На этом наш концерт заканчивается. Дирекция Дома культуры благодарит вас за посещение. Будем рады видеть вас снова! – Намек сложно игнорировать, поэтому аплодисменты постепенно стихают и зрители движутся к выходам.

Эльвира Фаруковна обращается к нам с обычной лукавой улыбкой и дает знак расходиться. Мы поворачиваемся, чтобы уйти, ровно посерединке: правая часть – направо за кулисы, левая – налево. Но тут происходит страшное. Неустойчивые скамейки, не рассчитанные на девчачий хор – эти фа малой октавы, и овации, и прически волосок к волоску, – опасно наклоняются, и все наши старания, строгие лица и тщательно выглаженные плиссированные юбки – все это складывается как карточный домик. Девочки сыпятся на пол, падают друг на дружку вверх ногами в одинаковых туфлях. Раздается грохот и визг. Я тоже визжу и пытаюсь выбраться из-под скамейки, которая прижала мне юбку.

Со всех сторон подбегают люди – разбирать эту большую кучу. Через минуту становится ясно, что все остались живы, и ведущая бежит за зеленкой. Зрители, минуту назад восхищавшиеся нами, теперь хохочут. Наше строгое выражение сменяется досадой. Вместо чаепития в гримерке мы одеваемся и расходимся по домам.

* * *

Хоть и терпеть не могу всякие бытовые суеверия, я по сей день верю, что грандиозное падение было кармическим наказанием за происшествие в клубе. Я никогда не спрашивала, чем это было на самом деле – актом ненависти к панкам, импровизацией или запланированным пиар-ходом группы и ее друзей.

Из меня не вышло ни певицы, ни пианистки, хоть родители этого очень хотели. Получив диплом музыкальной школы, ни разу не открыла крышку пианино. Зато когда интернет сплел свою сеть, я подробно изучила все современные направления музыки, переслушала миллионы треков и групп. В моем плей-листе вместо кантат Баха поселился рок-н-ролл. Недавно моя двухлетняя дочь, проходя мимо плазмы в гостиной, уверенно сказала, увидев на экране мужеподобную разлохмаченную женщину:

– Патти Фмит. – И ушла по своим делам.

Я улыбнулась и подумала, что панк-рок жив. Еще как жив.

– Панк-рок – это так себе.

Я пожала плечами в ответ.

– Неважно, рассказ все равно – огонь.

Усмехнулась – племяш усвоил правила.

– Я бы не кинул. Или кинул. Не знаю.

Кирилл ловко строгал овощи и закидывал их в пароварку поверх куриного филе.

Я не досмотрела процесс до конца – отвлеклась на письма.

– Вот, смотри, – гордо презентовал мне через полчаса готовое блюдо Кирилл.

Поверх куриного филе и сладкого перца были узорчиком разложены пластинки огурца, безжизненные после паровой обработки.

– Ты серьезно сварил огурец в пароварке?

– А что такого? Мы как-то ели в ресторане.

– Это были цукини.

– Что такое ты сейчас сказала?

– Кабачки такие. У вашей бабушки нет дачи? Иначе ты бы знал.

– У бабушки есть.

– Что там растет?

– Газон.

Шедевр

– Опять притащил свою стройку!

Мама пнула один из мешков и поморщилась – в них был цемент.

– Не пройти в прихожей.

В нашей большой прихожей в самом деле было не развернуться.

Справа от двери лежали один на другом семь мешков с цементом, при малейшем прикосновении выпускавшие облачка густо-серой пыли. Слева, поверх пуфика, на который положено присаживаться, когда надеваешь обувь, громоздилась опасная куча двухметровых досок. Собака, постоянно проживавшая под пуфом, обходила их стороной и ночевала у меня в комнате. Наконец, в центре прихожей, так, чтобы можно было бочком пройти в комнаты и кухню, величественно стоял антикварный по кокчетавским меркам комод, который не влез на балкон. Он дожидался весны, переезда на дачу, ошкурки и лакировки.

Когда мне исполнилось восемь, родителям кто-то предложил шесть соток.

– По блату, – говорил папа, убеждая маму, – участок прямо на речке. Дом, правда, придется снести. И участок совсем запущенный. Зато есть бассейн.

Последнее адресовалось мне.

– Зачем бассейн, если прямо на речке? – с сомнением спрашивала мама.

– Можно его убрать, – быстро соглашался папа. – И соседи хорошие. Справа – держит магазины. Слева – зам Дома быта. Надо брать, копейки же, ну.

Все вокруг ездили на дачу. По выходным нагружались, в зависимости от месяца, ведрами, рассадой и ехали в набитом до отказа автобусе (которого надо было дожидаться пару часов). Для многих дачи были чуть не единственным источником пропитания. В середине лета собирали ягоды и варили варенье. В августе собирали с чахлых кустов перец и баклажаны и закатывали банки салатов. В августе же солили помидоры и огурцы. В сентябре выкапывали мелкую картошку и собирали урожай ранеток. Настоящие яблони не приживались на песчаном грунте, зато сортов ранеток было около миллиона.

Дачных поселков в Кокчетаве было три: на Красном Яру, Юбилейный и Железнодорожный. «Блатным» среди них был маленький Железнодорожный у речки Чаглинки. Лепившиеся к речке участки без перебоев получали электричество и воду. Уютный поселок, в отличие от других, тосковавших по воде, зарос рябинами, соснами. К узенькой речке склонялись пышные ивы. В поселке кое-кто держал коз и кроликов, многие – кур. Было это очень необычно для наших мест.

И мы купили дачу. Моих немолодых родителей охватила жажда гнездования, но, к сожалению, каждого своя.

– Хочу построить дом. На первом этаже будет кухня, столовая и баня, на втором – гостиная и спальни. На третьем будем загорать, крышу сделаю плоскую.

– Зачем такой огромный? – возмущалась мама. – Построим маленький домик – и хватит.

– Ты не понимаешь! Это будет настоящий шедевр!

Но мама сопротивлялась:

– Одноэтажного хватит. В мансарде – спальню для Жени.

Мы сидели на берегу и ели вареную картошку с домашней колбасой. Любовались речкой, которая только-только спала, но еще быстро и опасно несла мутную паводковую воду.

У прекрасного поселка был один недостаток – по весне речушка, которую с легкостью можно было переплыть, оттолкнувшись от берега, разливалась. Тихая речка, как взбешенная кобылица, сносила теплицы, уносила заборы и ветхие сараи. Когда вода сходила, в поселке начинали стучать молотки. По единственной улице ходили потерянные соседи, искали уплывшие скамейки и прочее плохо укрепленное и вовремя не спрятанное добро.

Каждый год мы восстанавливались после потопа: укрепляли берег, чистили участок от ила и песка. Последствия паводка я находила все следующее лето: засохшую рыбку в кустах смородины, а высоко на ветках яблони – крошечный улиточный панцирь.

Папу тоже понесло безумным потоком строительного угара. Многочисленные родственники помогли очистить участок от бурьяна. Старый домишко развалился сам. Папа своими руками доломал стены. Путь к трехэтажному шедевру был открыт.

В нашей квартире на Пролетарской поселились стройматериалы. Начиная с поздней осени они потихоньку заполняли балкон, закрывая свет, а после паводка переезжали на дачу.

Родственники смеялись над нами.

– Шедевр, – язвительно говорила тетя Маша.

– Шедевр, ха-ха-ха, шедевр! – хохотала тетя Вера.

– Ну у тебя и шеде-е-е-е-евр, – с непроницаемым лицом рассматривая серый остов фундамента, тянул дядя Ваня.

Мама хотела шедевр, но цемент в прихожке ее не устраивал. Она отговаривала папу от замысла, попутно осваивая огородничество.

– На базаре продают рассаду голландских помидоров, собирайся, – говорила мне она, торопливо одеваясь.

– Чем они отличаются от русских?

– Повышенной урожайностью! Одевайся.

Мы шли на базар и отчаянно торговались за три зеленых росточка. Месяц они отогревались на подоконнике, потом их бережно перевозили на дачу. С величайшей осторожностью высаживали в грунт, поливали и подвязывали по мере роста. В августе мелкие, истощенные вечной жарой кустики рождали три грустные помидорки.

– Обманули с рассадой. Никакие не голландские, – говорила с досадой мама.

Дома появились подшивки журнала «Сад и огород». Мама верила каждому напечатанному слову. Надо было удобрить участок навозом – удобряли навозом. Его было много в ближних деревнях, и стоил он копейки по сравнению с папиными затратами на шедевр.

Часы в ожидании дачного автобуса я коротала за книжкой.

– Мой муж подсчитал, что мы тратим на автобус больше, чем потратили бы на овощи на базаре, – рассуждала кумушка на остановке. – Можно лежать все лето на диване.

– А как же свежий воздух и гимнастика? – подкалывали ее менее радикально настроенные соседки.

– Я занимаюсь по системе Иванова, – гордо отвечала кумушка, и разговор о выгодности дачи заминался и перетекал в спор об обливаниях на морозе.

Дачники, как кишмиш на богатой ветке, облепляли остановку, жадно вглядываясь в горизонт. Старые автобусы с трудом всасывали толпы и, тяжело приседая, тащились в поселки.

Всех захватил и крутил дачный поток. Некогда было раздумывать, надо было сажать помидоры.

Черновые работы по строительству дома были закончены года за три. Своими руками папа сделал фундамент, построил первый этаж. За первым последовал и второй. Верный обещанию создать шедевр, он заказал чугунную лестницу с фигурными перилами. Он долго скрывал от нас, во сколько она обошлась, а когда мама наконец выпытала у него, то больше ни разу не поднялась по парадной лестнице, пользовалась неудобной внутренней.

О папиной страсти знал, кажется, весь наш городок. К нам домой приходили сомнительные личности и торговались на кухне из-за цены реек. Поздно вечером раздавался звонок в дверь, мы шли открывать – и темнота подъезда дышала хриплым перегаром:

– Цемент надо?

По весне, во время паводка, папин энтузиазм бурлил с невиданной силой, ближе к осени стихал и становился прозрачно-самодовольным, как вода в Чаглинке. Первые годы над ним посмеивались, но по мере роста стен перестали. Кое-кто советовался с ним по поводу своей стройки.

Папа водил экскурсии гостей от входных ворот. Они тоже были весьма необычными – их венчали острейшие пики, чтобы дачные грабители даже не думали сунуться на участок. Дальше по дорожке, усаженной густо цветущими оранжевыми лилиями, вы приходили прямо к парадной лестнице. Она вела на террасу второго этажа. Уже на парадной лестнице гости подавленно замолкали, не в силах вынести такого великолепия. На террасе папа небрежно указывал:

– Здесь гостиная, там – Женина комната, прямо над водой.

Но особую – отдельной, так сказать, строкой – любовь папа питал к новому туалету. Напротив дома, прямо на берегу, на площадке, очищенной от зарослей и ивняка, громоздился наш отхожий дворец. Был он, признаться, обычным сортиром с выгребной ямой. Но папа и его подавал с шиком. Он распахивал дверь – и окончательно добитые гости видели деревянные внутренности.

– Доски сосновые. Сверху – жесть, для веса, чтобы не унесло весной. – Папа стучал по внешней стороне костяшкой. – Чтобы не ржавела, каждую весну прохожусь краской.

Каждую весну папа проходился по туалету зеленой, под цвет кустов, краской. Громоздкий – два с половиной метра в высоту – туалет жизнерадостно торчал на участке, как первый зуб у младенца.

Мама и тут была недовольна.

– Поставил бы простой. Унесет его – сколько материала.

– Не унесет, – авторитетно аргументировал папа, – вес не позволит.

– Был бы фундамент – не унесло бы. А так – унесет.

– Кто делает фундамент туалету? – раздражался папа.

– Никто не обивает туалет жестью! Денег сколько в одном туалете, – мама доходила до сути своего недовольства.

Стройка требовала денег и рабочих рук. А так как рук у папы было всего две, то на даче, даже не вспомню, когда именно, появился Виктор Андреевич. Все, что я о нем знаю до сих пор, – был он Виктор Андреич, и был он художник. В то время в городе было как-то много таких художников. Все эти Витьки, Лёшки, Сашки обитали на соседних дачах в основном зимой: как считалось, сторожили участки за еду или небольшие деньги. В городе они встречались в избытке в городском парке, в кинотеатрах, где малевали афиши и рекламу и занимались мелким ремонтом.

– Бичи[8], – поджимая губы, говорила о них категоричная мама.

– Шабашники, – деликатно поправлял ее папа, указывая на меня глазами.

– Разворует все, как у Васильевых, – прогнозировала мама.

– Не разворует. Он интеллигентный.

Виктор Андреевич на самом деле был интеллигентным. Он не ругался матом и носил бородку клинышком. Он помогал месить цемент, таскать блоки, придерживал ступени лестницы во время сварки.

Мы с мамой не знали, как с ним общаться, поэтому сторонились. Но вскоре мама приняла решение. Однажды во время обеда, а обедал Виктор Андреич отдельно, на кухне, мы увидели, как он свалил в одну тарелку первое и второе, хорошенько перемешал и отправил ложку в рот.

– Все равно в желудке все вместе будет, – пояснил он, жуя.

Мы в ужасе отвернулись.

– Бич, – вынесла мама окончательный приговор и с тех пор заговаривала с ним только при крайней необходимости.

Но я все еще сомневалась. Мне хотелось романтики.

В редкие минуты отдыха он закуривал папироску и садился на берегу, отрешенно глядя на воду.

– Никто не исчезает без следа в реке времени. Все имеет значение в равной степени.

Или так:

– Я гость в этом бренном мире. Если что не так – смиряюсь.

Говорил он всегда вроде бы в пустоту, но я знала, что слова предназначались мне.

Виктор Андреевич зимовал у нас на даче несколько лет. Однажды весной, когда спала вода, мы приехали на дачу и занимались просушкой и уборкой.

– Женя, иди-ка сюда, – оторвал меня папа от любимого занятия – созерцания водоворотиков в мутном потоке.

Я нехотя поднялась на второй этаж, в гостиную, и обомлела. Все бетонные стены гостиной от пола до потолка были изрисованы углем – пухлыми младенцами, Иисусами с терновым венком, угадывались извивистые берега Чаглинки и сопка с телевышкой.

– Здорово намалевал, да? – спросил папа меня.

– Ага, – восхищенно отозвалась я.

На столике у кровати лежала студийная фотография пухлого малыша, похожего на настенный рисунок. Я взяла ее в руки:

– Кто это, интересно?

Карточка не была подписана сзади.

– Ребенок его, поди, – отозвалась вошедшая мама. Она рассматривала стены.

– У него есть дети? – удивилась я.

Виктор Андреич казался мне таинственным, практически бестелесным существом, принесенным ветром. У такого не могло быть корней.

– Конечно, есть, – жестоко развеяла миф мама. – Жена есть, дети. Где-то в Пензе, кажется.

– В Саратове, – поправил папа.

В последний раз я видела Виктора Андреича одной поздней осенью. Мы с Машей и Леной, уже подростки, маялись на улице. В городском парке меня робко окликнули по имени. Мой сгорбленный, вечно виноватый герой сушил скверно нарисованные афиши у подсобки возле колеса обозрения. Он пригласил нас заглянуть внутрь. Крошечная комнатка, заставленная рамами с холстами, краски, широкие кисти сушатся на тряпицах. Пахло маслом и нечистым жильем. Подруги демонстративно сморщили носы и встали поодаль, бросая на меня выразительные взгляды.

Это был единственный раз, когда мы разговаривали, и я напрочь забыла – о чем. Наверняка о какой-нибудь чепухе. Меня нетерпеливо позвали. Я попрощалась с Виктором Андреевичем.

– Вечно ты с кем-то таким разговариваешь, – шипели мои рафинированные подруги. – Бомж какой-то.

– Он художник, – сказала я и потом злобно молчала всю дорогу домой.

В наш последний год в Кокчетаве шедевр был закончен, папа занимался внешней отделкой.

– Зачем так много? – спрашивала мама, указывая на ведра голубой краски, громоздящиеся в прихожей. – И половины хватило бы.

Ее беспокоили расходы на краску.

– Два раза пройдусь, чтобы не заржавело после первого паводка.

Наш трехэтажный дом заголубел колоннами, лестницей и затейливыми узорами перил. Незадолго до паводка папа провел неделю на даче, пообещав, что в мае нас с мамой ждет большой сюрприз.

– Какой, как думаешь? – спрашивала я маму.

– Виктор Андреич ваш спер что-то, вот и сюрприз.

В мае мы приехали в самый разгар поселковой починки. Не сразу заметили, что чего-то не хватает. Папа торжественно вел нас по дорожке, потом – по парадной лестнице на второй этаж. Он распахнул дверь в гостиную, и мы увидели: исчезли пухлый младенец и телевышка. Вся комната была варварски и бездушно закрашена белым, с декоративными брызгами поверх.

– Какая красота! – восхищалась мама; она трогала стены. – С пупырышками, так аккуратно! – Зашла в соседнюю комнату. – Женя, посмотри, у тебя розовые!

– Нравится? – спросил папа, не глядя на меня. Он не сомневался, что да.

– Угу, – угрюмо отозвалась я. – А где Виктор Андреевич?

– Я его отпустил. Остальное доделаю сам.

– Где он будет жить?

– Разберется. Посмотри, у тебя бабочки нарисованы.

Через несколько минут он спустился вниз и мы услышали вопль, полный отчаяния. С террасы второго этажа открылась ужасная картина: исчез наш зеленый туалет. На его месте зияла дыра, как на месте вырванного зуба.

– Ай! – кричал папа, подбегая к дыре снова и снова.

– Ай! – кричал он, хватаясь за голову и осматривая берег – не виднеется ли зеленая крыша.

«Так тебе и надо», – с удовольствием думала я, глядя на его страдания.

Туалета нигде не было. Мы еще неделю ходили по поселку, спрашивая, не прибило ли к кому наш зеленый туалет, но соседи только пожимали плечами.

В середине мая вода окончательно спала, мы ждали вечернего автобуса в город. Был идиллический степной закат: красное солнце у горизонта окрашивало степь и сопки вдалеке. Пахло тиной и первым цветением.

Вдруг мама, любовавшаяся видами, резко встала со скамейки:

– Смотрите, что это там?

Она указывала в степь, в сторону извива речки. Мы смотрели против солнца и первое время ничего не понимали, а потом увидели: прямо на извиве, на берегу, окруженный ивняком и зарослями, стоит и сверкает на свету наш зеленый туалет.

Потрясенный папа молчал.

С противоположной стороны на горизонте показался тяжело приседающий автобус. Люди на остановке засобирались.

– Может, как-нибудь перенесем его обратно? – с сожалением предложила мама, глядя на папу.

Но папа весь съежился и ответил только:

– Нет.

ТАК ТЕБЕ И НАДО.

Мы загрузились в автобус.

Обычно, если были места, мы садились все вместе на строенное сидение, сразу у входа. Но на этот раз я села одна, наискосок.

– Женя, пойдем к нам, – окликнул меня кто-то из них.

«Отвяжитесь вы от меня», – устало думала я, глядя в окно и делая вид, что не слышу.

Но родители в кои-то веки пришли к согласию:

– Отстань от нее, пусть сидит отдельно.

– Ладно, пусть сидит.

Автобус тронулся.

Я смотрела на залитую солнцем степь. Мне было четырнадцать лет, и я была уже – отдельно.

– И все? «Шедевр» – последний рассказ?

– Пока да. Может быть, напишу что-нибудь еще.

– Пришлешь мне почитать? Ты отправишь книгу в издательство? Отправишь, да? – Его горячность меня смешила. Подумала, что привыкла к двоюродному племяннику и мне будет сложно прощаться с ним через неделю. – Только не хватает некоторых вещей.

– Каких, например?

– В первую очередь – отъезда из Кокчетава.

– В этом нет ничего интересного. Мы просто уехали – и все.

– Надо добавить экшена. Я где-то читал, что экшен способен вытянуть фильм без сильного сценария. Вот «Трансформеры», например.

Я рассмеялась:

– Что ж, добавлю экшена. Что-то еще добавить?

– Да. Надо вернуться.

– Вроде мысленного путешествия? Или героиня с семьей должна вернуться жить обратно?

– В виде реального путешествия. Лучше в настоящем времени. Кокчетав существует на самом деле, я смотрел по гуглокартам. Туда, наверное, летают самолеты?

– Да, есть маленький аэропорт. Но я не могу все бросить и поехать в Кокчетав.

– Почему?

– Потому что не знаю почему. Слишком много работы, и вроде бы незачем.

– Поехать и там закончить рукопись, вот! – Кирилл даже покраснел.

– Хорошо, я подумаю.

– Обязательно поезжай и напиши. Ведь написать рассказ – это несложно, да?

– Несложно. Как за хлебом сходить.

За хлебом

Мама сказала:

– Сходи-ка ты, Женя, за хлебом.

Я взяла деньги, обулась, позвала собаку и пошла за хлебом.

Июнь в этом году был приятным. Тополя закрывали палящее солнце, а в тени пятиэтажек было даже прохладно. Трава в палисаднике у дома вымахала мне по пояс, хотя обычно торчала неаппетитными клочками.

Я окончила десятый класс, и в скором времени мы должны были уехать из города навсегда. Родители все-таки подхватили лихорадку отъездов, и в прихожке вместо привычных залежей стройматериалов появились коробки с вещами. Было решено взять с собой только самое необходимое: одежду, книги, собаку и нужные в первое время мелочи.

Я повертелась на пятачке около дома, думая, куда пойти, и мы пошли направо.

Дома у нас тянулся нескончаемый хоровод покупателей. Все знали, что по объявлениям «в связи с отъездом» можно разжиться нужными мелочами, а порой и более ценными вещами, за копейки.

Нужно было встречать покупателей, рассказывать им, что именно продается и по какой цене. Большую часть вещей, насколько помню, мы отдали «за сколько возьмете», отчего я воспринимала квартиру как филиал блошиного рынка. Тем более что в выходные поток людей не иссякал с десяти утра до десяти вечера, поэтому, чтобы не бегать к двери при каждом звонке и стуке, мы держали ее чуть приоткрытой. От этого всего наш дом превращался в проходной двор, откуда каждый уносил по маленькому, но трофею.

Впереди на тротуаре показалась сутулая скорбная фигура – папа шел домой на обед. Глаша побежала к нему.

Месяца три назад мы дали в газету объявление в разделе «Продам дачу»: «Пос. Ж/Д, 6 с., дом, эл-во, посадки, дорого». Папа ожидал выручить за свой шедевр солидную сумму, однако реальность распорядилась иначе. Никого не интересовали колонны и небесно-голубая кованая лестница, лилии вдоль дорожки и гигантские ивы у ворот. Поначалу папа пытался что-то объяснять, но потом плюнул и устало отвечал по телефону, что да, воду дают регулярно, одна яблоня, десять кустов смородины и два крыжовника. Почему только два крыжовника? Папа ответить затруднялся.

Минуты через две разговора покупатель спрашивал о цене. Папа отвечал. С той стороны раздавалось напряженное молчание, потом звонивший вежливо прощался. А иногда и невежливо. Папа горевал. Приходя с работы вечером, он ужинал и ложился на диван спиной к миру. Когда раздавался звонок, он тяжело поднимался и сражался за семейные финансы. По мере приближения отъезда и очевидного решения – оставить дачу как есть – обстановка дома накалилась до предела.

Глаша подбежала к нему и подпрыгивала, пытаясь лизнуть руку. Он потрепал ее за ухо и улыбнулся мне:

– Мама дома?

– Пакуется.

– А ты куда?

– За хлебом.

Он кивнул мне и, ссутулившись обратно, тяжело зашагал к дому.

Я вошла в первый из магазинчиков, коих расплодилось по два-три на нижнем этаже каждого жилого дома: совершенно одинаковые лавочки, куда покупатели помещались бочком. Последние года два я покупала один и тот же хлеб у одной и той же продавщицы. Каждый раз, приходя, я говорила:

– Мне как всегда.

А она удивленно переспрашивала, будто видела меня впервые. До сих пор не знаю, была ли то плохая память или своеобразное чувство юмора.

Нужного хлеба еще не завезли, и я обошла еще четыре-пять ближайших магазинов, пока не стало понятно, что за хлебом лучше прийти позже. Переложив монетку в сто тенге в другую руку, я направилась домой.

Дома мы обнаружили распахнутую настежь дверь в квартиру. Я разулась и прошлась по комнатам – все было тихо, на кухне мама заворачивала в бумагу тарелки и складывала их в коробку.

– Почему дверь открыта?

– Ах, он еще и дверь не закрыл!

– Что случилось?

– Спроси у своего отца, – она махнула рукой.

Я смотрела на нее, и маме пришлось объяснить:

– Ничего. Всякую ерунду просит взять. А у меня самый маленький контейнер! – Мама для убедительности потрясла в воздухе тарелкой. – Места ма-ло!

– Что он принес?

Мама снова махнула рукой, давая понять, что о такой ерунде и говорить не нужно.

Я покрутилась на кухне, прошлась по полупустым комнатам, снова позвала собаку, и мы вышли во двор. Там я попросила Глашу взять след.

Глаша, до неприличия нечистокровный спаниель, иногда радовала нас проявлением охотничьего инстинкта – задушенной крысой или взятым следом. Взятым следом могло быть что угодно – упавшая птичка, грузчик, переносивший колбасу, или мама, которая ушла далеко и не возвращалась. Глаша шла по следу, как настоящая ищейка, и всегда находила желаемое.

И Глаша взяла след. Она кружила по нашему большому двору, потом неуверенно двинулась на север по внутренним дворикам квартала, а на Урицкого с торжествующим выражением на морде (сейчас-то начнется развлечение!) побежала уже очень уверенно мимо сплошного забора. Иногда она останавливалась, чтобы принюхаться, подождать меня, и снова бежала.

Я со смешанными чувствами относилась к тому, что не застану выпускной в родной школе. С одной стороны, переселяться было круто, переезд привлекал много внимания. Это был все-таки ветер перемен; за пятнадцать лет самым дальним путешествием был Омск, где я гостила у дяди. Курортные Щучинск, Зеренда и Челкар всерьез не воспринимались – было это недалеко, обыденно. С другой стороны, я понимала, что этим летом с прежней жизнью будет покончено и в новой школе придется начинать все с начала. И заводить новых друзей. Заводить новых друзей.

– Куда уезжаете? – любопытствовали все вокруг.

Вокруг уезжающих будто появлялся какой-то сияющий ореол, который сигнализировал о скором отъезде. Скорее всего, сигнализировали об этом сплетни маленького городка.

Меня расстраивал наш быстрый отъезд, и все время казалось, что родители скрывают его истинные причины.

Мама была единственной, у кого переезд не оставлял сомнений в правильности выбора. Она отбирала и паковала вещи, оформляла документы, торговалась за каждую продаваемую мелочь, ругалась по телефону с покупателями. Раз за разом мы приносили маме нужные, на наш взгляд, мелочи. Она строго смотрела и принимала решение – берем или не берем. Если решение принималось положительное, то вещь откладывалась в коробку для дальнейшей упаковки. Рядом с мамой мы подпитывали свою тусклую колеблющуюся энергию. Рядом с ней все выглядело разумным, взвешенным и очень практичным. Но стоило выйти из дома, как появлялись сомнения.

Глаша уверенно бежала по улице Горького, иногда поджидая меня. Мой взгляд, обостренный скорым отъездом, выхватывал детали, которые раньше казались незначительными и не замечались: зеленый забор сплошь исписан матами, у аптеки, куда мы постоянно ходим, совсем истрепалась дверная ручка.

Быстрым шагом мимо магазинов и магазинчиков, мимо перекрестка – с улицы Карла Маркса, потом по пешеходной улице к городской площади. Памятник Ленину однажды ночью переместили поглубже в парк. Вместо него поставили памятник символу новой эпохи – Абылай-хану, однако разместили его скромно, чуть в стороне.

Глаша побежала прямо через парк. Мимо зарослей декоративных кустов, нерегулярно подстригаемых, мимо аттракциона «Орбита», на котором, по слухам, однажды оторвалась кабинка и пара пацанов разбилась насмерть.

И когда Глаша выбежала на прямую пешеходную улицу, я догадалась, куда именно нас приведет ее отличный нюх. Она дисциплинированно, как истинно городская собака, дождалась зеленого на последнем переходе, потом припустила и скоро исчезла из поля зрения. Но я уже не торопилась. Мимо памятника Габдуллину, мимо деревянных домишек и замусоренных зарослей – мой путь лежал на городской пляж.

И вот невдалеке показалось озеро, жарящиеся на солнце люди, лежащие на полотенцах, и пара скамеек, на одной из которых сидела худая печальная фигура, а рядом с ней на песке – Глаша.

Папа смотрел в одну точку, куда-то за горизонт, где озеро заканчивалось и начиналась желтая степь. Я села рядом.

– Не взяла, представляешь, – он разжал ладонь, и я увидела губную гармошку, – сказала, нет места. Но она же маленькая. – Он дал мне ее, чтобы я убедилась. – Сказала, нечего тащить всякую ерунду.

В глубине души я согласилась с мамой, но промолчала. За годы попыток единственное, что он смог разучить, – короткий повторяющийся мотив «Ах, мой милый Августин». Отдала гармошку обратно папе. Он положил ее в нагрудный карман и вздохнул.

– Пап, почему мы уезжаем?

– Я и так ничего своего не беру. Жалко ей, спрашивается? – он махнул рукой, отчаявшись что-то объяснить.

Мы посидели еще немного и пошли обратно. На перекрестке папа сел в автобус и поехал на работу, я снова переложила монетку в другую руку и пошла домой. Глаша послушно бежала рядом.

На городской площади, прямо перед Главпочтамтом, я увидела Машу. И не просто Машу, а с ее новой подружкой из английского кружка. Они стояли и весело болтали. Я сделала вид, что не заметила их, и прибавила шагу. Она окликнула меня, но я не остановилась. Но скоро она меня все-таки догнала:

– Слушай, не дуйся. Я же не могла пройти мимо и не поздороваться.

Я не ответила. Было понятно, что после моего отъезда у меня и у нее появятся новые друзья, но думать об этом было невыносимо.

Я побежала и не останавливалась почти до самого дома. С Глашей мы зашли в магазин и купили хлеба.

Поднявшись в квартиру, я прикрыла дверь, оставив небольшой зазор, сняла кроссовки. На лестнице послышались шаги.

Маша постучалась нашим секретным стуком, о котором все знали: три стука, пауза, потом еще два, – и открыла дверь. Мы смотрели друг на друга.

Мама в зале разговаривала по телефону:

– Да, уезжаем. Ну-у… пока не знаю точно. Как квартиру продадим. Нет, дачу нет. Да, Ленинград. То есть теперь – Санкт-Петербург. У знакомых первое время. Конечно, записывай адрес. – И крикнула мне: – Женя, ты купила хлеба?

– Купила.

– Кто приходил?

– Никто, – ответила я и закрыла дверь.

До отъезда мы больше не виделись. Однако, когда мы приехали в Петербург, у знакомых знакомых меня уже ждало письмо от Маши. Она писала так, как будто не было захлопнутой двери: о скуке летом и другие милые глупости. В письме на отдельной странице она обвела свою руку по контуру и очень точно прорисовала кольцо на большом пальце, которое никогда не снимала.

* * *

Позже я перечитывала ее письмо уже в нашем новом жилище – комнатке с единственным окошком, откуда открывался вид на дымивший трубами, не слишком-то близкий Санкт-Петербург.

Мама распаковывала коробки – контейнер только пришел. Мы радовались каждой знакомой вещи. Мама окликнула папу и что-то ему кинула. Сверкнуло серебряное. Папа поймал и с удивлением смотрел на губную гармошку. Присел на коробку, подмигнул мне:

– Запевай! – и заиграл веселую мелодию.

Я запела:

– O, du lieber Augustin, Augustin, Augustin, o, du lieber Augustin, alles ist hin![9]

Мама открывала следующую коробку. Было 31 августа 1999 года.

Реальная любовь

– Папа!

– Па-а-а-па-а-а-а!

Нина кричала из соседней комнаты, уверенная в своем праве кричать в семь тридцать утра.

– Папа! Папа! Папа!

Я положила телефон обратно и накрылась одеялом до носа. Сквозь жалюзи пробивалось солнце. Июнь в этом году чересчур жаркий.

– Па-а-а!

– Мелкое чудище! – Кирилла она тоже разбудила. Он протопал из гостиной в детскую и, судя по звукам, вытащил ее из кроватки. В сторону кухни прошлепали две пары босых ног.

– Хоть один день ты можешь поспать до десяти?

– Нек Нина не котик пать сяти.

– Ниче не понял.

Когда я вошла в кухню, они пили чай. Жалюзи были наглухо закрыты.

– Как вы вообще спите в белые ночи? – мрачно спросил Кирилл. Под глазами у него были синие круги.

– Мама, де папа?

– Папа в командировке, скоро вернется.

– Но папа, – развела Нина руками, как будто поняла.

– Но папа, – повторил Кирилл.

Мы делали гимнастику под музыку для йоги – барабан и мелодичный напев на санскрите.

– Дети на каникулах обычно отдыхают, – проскрипел Кирилл, пытаясь достать до пальцев ног.

– Тянемся, без разговоров, – отрезала я.

Потом накормить всех овсянкой, одеться, подкраситься. Начинался обычный будний день, среда.

– Иди на работу, я отведу Нину в сад. Все равно уже не уснуть, – сказал племянник.

Когда выходила из квартиры, вслед мне загромыхал Мэрилин Мэнсон. Я мысленно понадеялась, что хотя бы клипы они смотреть не будут.

До офиса дошла пешком – всего двадцать минут: сначала по улице Восстания, потом немного по Невскому и свернуть на Владимирский проспект. Подходя к офису, набрала Мишин номер. В трубке молчание разродилось холодным: «В настоящее время абонент не может ответить на ваш звонок. Вы можете оставить ему сообщение после зву…». Нажала «отбой».

В офис вошла как раз вовремя:

– О, директор пришла. Будешь кофе? – Финансовый директор поболтала колбой с остатками американо. – Разыгрываем последнюю чашку.

– Буду.

– Продано!

С кружкой кофе поднялась в свой кабинет на втором этаже офиса. Перед планеркой проверяла рабочую почту.

«Здравствуйте, сотрудники студии „Махаон“! У меня есть идея стартапа, которая, я уверен, взорвет мир, потому что это бомба! Вкратце: это социальная сеть, где сможет зарегистрироваться каждый человек. Я хочу объединить всех людей на одной площадке! Там будут группы, фотоальбомы, возможность загрузить видео и многое другое! Прошу связаться со мной…»

Очередной богатый провинциал, вдохновленный примером «Фейсбука». Все ясно с таким стартапером. Но в корпоративных правилах было обязательное – отвечать на все входящие письма. Не дочитав, я ответила дежурное: «Здравствуйте, Санжар. К сожалению, в настоящее время у нас не хватает программистов, чтобы взяться за ваш проект. Спасибо за внимание к студии».

В кабинет подтягивались коллеги. В ожидании, пока соберутся все, шутили, пили кофе. На планерку собирались менеджеры проектов и четыре директора. Сегодня все были в сборе, кроме Миши.

И поехали.

– Проект по лодкам движется с небольшим опозданием, но к концу спринта нагоним. Тормозит дизайн – дизайнеры подхватили вирус на прошлой неделе. Задача на неделю – закрыть текущий спринт и согласовать следующий. Я все. Кулаков?

Вася бубнил про хакатоны:

– Делаем внутренний хакатон для нефтянки, по Новосибирску готовим ивент в начале сентября. В остальном тишина. Как всегда летом.

Проект по лодкам, проект по квартирам, онлайн-типография, фронтенд и бэкенд[10], терки с дизайнерами, отпуска и стажеры (в компании работает сорок человек). Настала моя очередь. Все повернули ко мне головы.

– Я на неделе должна согласовать два договора на разработку и получить предоплату. Ждем информации от Миши. Кто не знает, он сейчас в Сан-Франциско, гоняется за Райаном, который задолжал нам почти триста тысяч долларов. Миша должен вернуться в конце недели.

– Жень, моя команда спрашивает, когда выдадут зарплату. Уже три месяца…

– Сразу, как вернется Миша, – уверенно врала я. – К концу недели или в понедельник. Передай команде.

Обмениваясь колкостями, коллеги растекались по своим кабинетам. Вдох-выдох. Держаться.

Делившие со мной кабинет Ира и Вася, вытянув шеи, внимательно смотрели на меня из-за мониторов. Они все знали.

– Ладно, я не в курсе, где он. Не пишет и не звонит уже неделю. Наверное, Райан укатил просветляться в пустыню, в одно из своих поселений, и Миша ищет его там.

– Охранник сказал, что у него распоряжение не пускать нас в офис в понедельник.

– Знаю.

Я все знала. Мы не платили за аренду уже полгода. Наш американский клиент, крупный стартап, задолжал нам почти за год. Текущие клиенты поддерживали скудный ручеек денег, но и он иссякал в последние три месяца. Ситуацию мог спасти возвращенный долг или новый крупный клиент. Налоги не платились месяцами. В перспективе маячило банкротство компании, которую мы строили десять лет.

– И счет заблокируют, скорее всего, на следующей неделе. – Голос Иры вернул меня в кабинет.

– Что-нибудь придумаем. Ира, подготовь мне, пожалуйста, всю сумму долгов на сегодняшний день. Хотя бы приблизительно: налоги, зарплата, аренда.

Потек обычный рабочий день: почта, телефон, подписать тридцать листов нового договора, который, к сожалению, нас не спасет. Между делами снова позвонила Мише.

«Абонент не может ответить на ваш звонок».

Завершая задачу, вычеркивала ее на листке ручкой. До сих пор пишу их на разноцветных бумажках-липучках. Одна из строчек кочевала с одной липучки на другую уже с полгода: «Посмотреть „Реальную любовь“». Посоветовал кто-то из коллег. Но было все время не до фильма.

– Нет времени на любовь, – шутила я, ложась спать.

В час прибежала Настя:

– Женя, тебя к телефону. Не запомнила имени. Сарумар?

– Санжар, – раздраженно ответила я. Теперь будет доставать по телефону.

Взяла трубку в переговорке:

– Слушаю вас.

– Здравствуйте, Евгения. Я загорелся идеей запустить свой стартап. И хочу, чтобы вы лично выслушали предпринимателя с двадцатипятилетним стажем. Понимаете, я всю жизнь занимаюсь строительством. Недавно освоил «Фейсбук».

– Угу.

– И мне захотелось создать свой сайт, где все люди могли бы регистрироваться, общаться…

Я пропустила несколько минут рассказа, который слышала много раз в течение куда более скромной предпринимательской карьеры. Богатые люди сливали миллионы на разработку заведомо мертвого проекта. В такие игры мы не играли.

– Постойте, Санжар… Санжар, у нас нет ресур…

– Все другие студии отказались…

Еще бы.

– Евгения, вы знаете, я всю жизнь живу в Кокшетау. Это в Казахстане.

– Знаю, я там выросла, – ответила я машинально и тут же пожалела.

– Так мы земляки! – Санжар, похоже, обрадовался вполне искренне.

«Теперь совсем не отстанет, – устало подумала я. – Привязался не вовремя».

– Как хорошо встретить землячку в Питере! Это судьба! Я должен делать разработку в вашей студии. Когда, говорите, освободятся ваши люди?

– Еще долго ждать.

– Ничего, я подожду. Какой у вас порядок работы? Наверное, надо подписать договор и внести предоплату. А хотя, знаете что, приезжайте к нам в офис, и все сделаем на месте. Заодно побываете на родине. Мы оплатим перелет, поселим вас в «Достык».

– Санжар, знаете что, давайте созвонимся чуть позже, например через пару месяцев.

Я положила трубку, не попрощавшись. Дошла до туалета, закрылась и сползла по стенке. Мало того, что мы с семьей скоро пойдем по миру, так меня еще настигли тени детских воспоминаний.

Оплатим перелет и проживание.

Опять ноутбук и список задач. Санжар добавил меня в друзья на «Фейсбуке». К трем часам осталось только «Посмотреть „Реальную любовь“». И снова звонок, на этот раз на сотовый. Схватила трубку:

– Евгения, снова здравствуйте! Я готов продолжить разговор.

Вдох-выдох. Сделала последнюю попытку:

– Санжар, я не уверена, что вы понимаете, сколько это может стоить. Такие проекты разрабатываются годами, и люди тратят на них миллионы.

Это был обычный трюк, с надоедливыми клиентами он всегда срабатывал.

– Как думаете, во сколько выйдет такой проект?

– Думаю, миллионов в двадцать.

Хотя в других случаях десяти было достаточно.

– Вы берете предоплату? – Жизнерадостности не убавилось.

Я взглянула на бумажку с ровным почерком Иры: итого – девять миллионов девятьсот восемьдесят две тысячи двести восемьдесят восемь рублей девяносто копеек.

– Конечно. Пятьдесят процентов от суммы.

– Хм-м… Придется поднапрячься, но к пятнице сумеем достать. Сейчас я переключу вас на своего секретаря Зарину. Продиктуете ей паспортные данные для билетов. Очень ждем вас!

– Стойте!

Но в трубке уже играла музыка.

Обреченно продиктовала Зарине данные паспорта. Через пять минут пришла эсэмэска с номером билета на сегодняшний вечер.

Дома собирала чемодан. Кидала все, что попадалось на глаза. Нина с Кириллом путались под ногами.

– Я же говорил, говорил, что надо вернуться!

– Все неправильно.

– Все прям так, как нужно! Они заплатят – и никаких проблем!

– Папа всегда говорил, что от шальных денег одни неприятности.

– Ну-у-у… Это же было в девяностых.

– Открой дверь. Кажется, бабушка пришла.

В самом деле, появилась мама и с порога вручила мне исписанный лист:

– Купи побольше чая «Пиала», обязательно гранулированного, в упаковке по двести пятьдесят. В пакетиках не покупай, хотя тоже можно. Коньяк «четыре звезды», чтоб с пробковой пробкой. Пару килограммов конфет.

– И всего-то?

– Там еще с обратной стороны.

– Мам!!!

– И еще зайди к Машиным родителям. И еще…

– Пора в аэропорт.

Все переместились в прихожую. Я крепко обняла Кирилла.

– Завтра в шесть самолет, помнишь?

– Да, сэр!

– Почасовой план?

– В три – готов чемодан. В три тридцать – обедаю. В четыре – вызываю «Убер» и в аэропорт. Там досмотр – и гоу хоум.

– Молодец. Приезжай на следующий год.

Я снова его обняла. Поцеловала маму и Нину и выбежала к такси.

Все было не так. Я хотела вернуться в родной город с семьей. Есть мороженое «Гормолзавода», фотографироваться у памятника Абылаю, кататься на паровозике в парке. Но только не одинокой гостьей, над которой висит сияющая гильотина.

«В настоящее время абонент не может ответить на ваш звонок».

Летела через Астану. Оттуда на скоростной электричке в Кокчетав. Ночной перелет был ужасен, словно судьба решила одарить меня сразу всеми неприятностями. В самолете сломалась вентиляция. На соседнем кресле краснел от крика младенец. Пассажиры возмущались и просили отсадить мамашу в хвост самолета. В довершение – три раза заходили на посадку.

И вот в четверг, в полдень, я после семнадцатилетнего отсутствия впервые оказалась в родном городе. Промаргивалась, глядя на узнаваемое здание вокзала.

На перроне стоял, расставив ноги, мужчина в костюме и внимательно всматривался в толпу. В руках – лист с крупными буквами: «Евгения». Водитель – догадалась я. Он радостно вскинул руки, взял чемодан. Мы поехали прямо в офис – небольшое здание на улице Горького, которую, к моему удивлению, не переименовали, – новенькое, блиставшее синими зеркальными окнами.

Дожидалась, пока Санжар закончит созвон с Алматой. Зарина с интересом рассматривала меня и поминутно предлагала чаю. Санжар вышел ко мне, широко улыбаясь, пожал руку. Низкорослый, полный, в джинсах в обтяжку и натянутой на животе дорогой рубашке. Этакий азиатский колобок. Он рассказывал о своем бизнесе, показывал кубки и медали.

Я заученно и без всякой пользы бубнила:

– Санжар, кроме разработки в любом проекте должно быть продвижение. Как правило, это аналогичные затраты или еще больше. Потом, должен быть кто-то опытный. Мы всего лишь обеспечиваем техническую часть разработки…

– Сколько вам лет, Женя?

– Тридцать два.

– Мне сорок пять. Я, может быть, немного больной на голову.

Самую малость, ага.

– Я всю жизнь занимаюсь строительством. У меня даже хобби нет. Жена говорит: «Заведи себе хобби».

И еще минут десять искренней болтовни ни о чем. Зарина принесла чай в пиалках и гору горячих баурсаков. На столе стояло фото семьи – красивая полная казашка и трое детей-пухликов.

Двадцать миллионов. И ведь хороший, наверное, человек.

– Я бы хотел приступить к разработке как можно быстрее. Мы можем сегодня согласовать договор?

Окно кабинета выходило на зеленый забор, мимо которого я два раза в неделю ходила в музыкалку.

За час с договором было покончено. Санжар хотел показать его своему юристу, поэтому подписание отложили до завтрашнего утра.

– Вы, наверное, хотите погулять по городу? Водитель весь день будет в вашем распоряжении.

«Черт бы тебя побрал», – беззлобно думала я, садясь на переднее сидение. Теперь я стала туристкой в родном городе.

Дворец культуры, городской парк, телевышка, центральный пляж. Глазами туриста все выглядело неухоженным и очень провинциальным.

Утром в гостинице я встала с твердым решением отказаться от договора. Уложила чемодан, проверила дату на билетах. Собираясь с духом, ведь не каждый день я одним звонком изменяла собственную судьбу, спустилась к киоску «Гормолзавода» за мороженым. В такую жару я была десятой в очереди. Продавщица отвешивала стаканчики по сто и по сто пятьдесят граммов. Получившие свои порции садились на скамейки и капали мороженым на одежду.

Хотела позвонить Мише, но передумала. Зато позвонила Ира:

– Ты моя героиня! Деньги пришли сегодня утром. Я все сделала: платежки по налогам отправила, аренду оплатила, позвонила арендодателю. Всем отправила зарплату, кому задержали.

– Какие деньги? Я перезвоню.

От ужаса у меня закружилась голова: бухгалтерия отправила деньги по ошибке.

Набрала Санжара. Он не взял трубку. На офисном телефоне сидела Зарина:

– Здравствуйте, Евгения!

И, не давая вставить слова, тараторила:

– Вы получили деньги? Бухгалтерия просила уточнить. И скажите еще, когда сможете подписать договор? Санжар подписал вчера вечером два экземпляра. Вы заедете за ними или отправить по почте?

И тут я все поняла. И перестала сопротивляться. Как и двадцать лет назад, здесь я ничего не решала. За меня решали родители, учителя, кто угодно, но не я. Перед тем как отпустить навсегда, детство сделало мне своеобразный, но щедрый подарок.

Попрощалась с Зариной и посмотрела на часы: двенадцать тридцать девять. У меня было шесть часов до вечерней электрички. Мгновенно проложила в голове маршрут по главным детским достопримечательностям.

Снова зазвонил телефон. На экране по видеосвязи возник Миша в угадывающемся салоне самолета.

– Женя, меня хорошо слышно? – Его голос звучал близко. – Я на пересадке в Схипхоле, сейчас вылетаю домой. Везу полный чемодан денег. Я нашел его в пустыне, представляешь, у них там целое поселение и все просветляются. Райан выписал мне чек на всю сумму.

– Откуда же чемодан денег?

– Обналичил в банке. Хотел посмотреть, что в «красном» коридоре.

– И что там?

– Показывают деньги. Через три часа прилетаю, сразу в офис.

– Можешь не торопиться, я уже раздала все долги. Один – ноль.

– Как?

– Долгая история. Нужно будет разработать сайт, где все люди смогут регистрироваться, общаться, обмениваться фото и видео.

– О ужас! Ты у меня прям как в твоих сказках, как там?..

– Чудесная супруга, – подсказала я.

– Точно! Приеду, угощу тебя кофе с пирожными.

– А я угощу тебя селедкой с молоком.

Он всмотрелся в экран:

– Где это ты?

– Приеду завтра утром, расскажу. Проваливай уже.

Миша сделал страшные глаза в камеру и нажал «отбой».

Люди из очереди, взяв мороженое, не расходились, ели его у киоска и с интересом прислушивались к моим разговорам. Я ушла из очереди и села на скамейку. Перед шестичасовым забегом нужно было сделать еще два важных звонка.

Сначала набрала Тарко-Сале, городок на севере России.

– Маш, у меня серьезный разговор.

– Выкладывай.

– Помнишь мою «Эротику»? Давала тебе читать несколько месяцев назад. Ты сказала, что вспомнила, как мы ходили на «Эммануэль».

– Овчинникова…

– Я хотела сказать сразу, но…

– Овчинникова! Шат ап!

– Там не совсем все правда… М?

– Я пошутила.

– Пошутила, что поверила?

– Да. Вечно до тебя как до жирафа.

– Ф-фух. Теперь буду спать спокойно.

Маша смеялась.

– Знаешь, где я сейчас?

– Давай, порази меня.

– В Кокчетаве.

– Оу, я поражена. Зайдешь к моим? Помнишь адрес? Хотя подожди, вышлю эсэмэской. Все, мне пора, пока-а-а!

Потом позвонила в Питер.

– Мам, скажи, почему мы уехали?

Мама собиралась с мыслями.

– У папы было плохо с работой. И тебя надо было учить.

– Я могла бы поехать в Томск или Новосибирск, как все наши.

– Вообще-то сейчас уже сложно сказать. Наверное, потому, что все переезжали. И мы тоже решились.

– Мам?

– М?

– Как думаешь, папа заболел бы, если бы мы не переехали?

– Думаю, нет. Мужчины хуже переживают стресс. Хотя – кто его знает…

До электрички оставалось пять часов пятьдесят семь минут.

Однажды в Риме у нас с Мишей было полтора часа до следующего самолета, и мы, будучи там впервые, изобрели способ осмотра достопримечательностей бегом. Мы сверялись с картой и останавливались на две-три минуты у фонтанов, Колизея и соборов. Это был, пожалуй, самый яркий пробег в моей жизни.

И я побежала. Сначала к нашему бывшему дому – заглянуть в окна, из которых мы с родителями махали друг другу, когда уходили в школу или на работу. Проверила вечно шатавшийся кусок забора палисадника – он шатался точно так же.

Потом в школу по обычному маршруту – по небольшой горке, где был, как утверждала я, бараний могильник, а подруги почему-то всегда смеялись над этой шуткой. В школе холодный бетонный запах никуда не делся, несмотря на новенький ремонт. На ходу расцеловала Любовь Александровну и Салтанат Кожиакпаровну.

Заскочила в уходящий от базара автобус номер семнадцать и поехала на дачу. И оказалось, что автобус идет всего пятнадцать минут, а не целую вечность. В пятницу поселок был почти пуст. Я перелезла через забор, и проходящие мимо бабушки заохали, что он упадет под моей тяжестью. Я только рассмеялась. Они не знали, что для заливки папа купил самый лучший цемент, прямо с завода, а рейки переживут всех нас. Фасад шедевра был перестроен до неузнаваемости. Но все так же живописно лежали сосновые иголки и рябиновые листья на парадной лестнице на второй этаж. Расковыряла старый тайник под ивой. Жестяная коробочка заржавела, но сохранила в целости пластиковую собачку и два попрыгунчика – красный и зеленый. Подумала – и закопала все обратно.

Все так же бегали стайки детей во дворе, где мы лепили снеговиков и катались на коньках со снежных горок.

Вокруг все было наивное и милое, привычное. Город недосмотренных фильмов. Новая форма, старое содержание. Твоя – форма, мое – содержание.

У Машиных родителей пили чай с тортом «Вишня в коньяке». Тетя Рая и дядя Саша провожали меня на электричку.

– Напишешь о нас? – спросил, заговорщицки улыбаясь, Машин отец.

– Конечно, – заверила я его, не сомневаясь, что так и будет.

Они отошли в тень вокзала, пока я устраивалась на своем месте у окна, потом помахали мне руками. «Привет твоим», – сказала губами тетя Рая. «Хорошо», – ответила я.

На соседнее кресло усаживалась тетка с баулами. Шуршала и охала, закидывая сумки на полку для багажа. Одна из сумок не влезала никуда, несмотря на старания. Она запихнула ее под переднее кресло. Ручки упали, обнажив содержимое, и я невольно сказала вслух:

– Ох, забыла…

– Что забыли? – оживилась тетка.

– Забыла купить чаю, – пояснила я.

– Так берите. – Она достала пачку «Пиалы» и сунула мне в руки. – Берите-берите, у меня много.

– Но… – начала я.

Посмотрела ей в лицо. Короткие рыжеватые кудряшки, круглое простое лицо с перламутровой помадой на губах. Совсем не тетка.

– Спасибо.

Она наконец уселась на свое кресло. Посмотрела на мои джинсы и зеленую футболку.

– Едете поступать?

– Нет, я уже давно не студентка.

Она заинтересованно повернулась ко мне, надеясь на продолжение. Я вздохнула, соображая, с чего начать. Она порылась в сумке и вытащила бутылку коньяка.

– Будете?

Я взглянула на крышку (пробковая пробка) и показала большой палец. Она обрадованно зашуршала пакетами, доставала колбасу, нож и что-то еще. Проходившая мимо проводница остановилась и осуждающе молчала, попутчица ответила понимающе-виноватым взглядом, и та, поджав губы, ушла в хвост вагона.

Я вспомнила про незаконченное дело на записке-липучке. Достала телефон, наушники, сказала соседке:

– Быстро проверю кое-что.

Интересно, как меня обломают на этот раз? Что произойдет? Взорвется айфон? Вагон взлетит на воздух? Нас снесет цунами в самой удаленной от океанов стране? Что?

Набрала в поисковике «реальная любовь смотреть онлайн», надела наушники. Меня приветствовал сайт с экранками. Заставки производителей… Кадры из зала прилета аэропорта… Видео остановилось, суетился бегунок подгрузки. «Соединение прервано, попробуйте загрузить сайт заново», – сообщил белый экран. Что ж, безобидно и по-современному. Для верности перезагрузила пять раз и, перед тем как отключить телефон, послала эсэмэску на номер Кирилла: «Все ок». И потом еще: «Ты был прав».

Вокзал медленно скрылся из виду. Попутчица резала яблоки. Я посмотрела на девятиэтажки-свечки вдалеке, на сопку с телевышкой и белыми буквами «Кокшетау», на мягкий от жары асфальт и ощутила такое умиротворение и безмятежность, которых не чувствовала больше нигде и никогда.

Сноски

1

Доходный дом – жилой дом, построенный для сдачи квартир в аренду. В Санкт-Петербурге дореволюционные доходные дома занимают значительную часть исторической городской застройки.

2

Целиноград – в настоящее время город Астана, столица Республики Казахстан. До 1961 года назывался Акмолинском, в 1961–1992 годах именовался Целиноградом, в 1992–1998 годах – Акмолой.

3

«Мортал комбат» (англ. Mortal Kombat) – видеоигра в жанре «файтинг». В 1995 году вышел одноименный художественный фильм, в российском прокате – «Смертельная битва».

4

Женя, не могла бы ты принести мел из учительской? (Англ.)

5

Женя, где твоя тетрадь с домашним заданием? (Каз.)

6

Наурыз (казахский вариант написания; от перс. «новый день») – праздник Нового года в иранской и тюркских культурах, приуроченный к весеннему равноденствию, когда день почти равен ночи. В Казахстане это выходной, отмечается массовыми гуляниями.

7

Карл Че́рни (1791–1857) – австрийский музыкант, сочинивший множество этюдов для фортепиано. С их помощью ученики совершенствуют технику игры.

8

Бич – опустившийся, иногда спившийся и часто бездомный человек, живущий на случайные заработки.

9

«O, du lieber Augustin» («Ах, мой милый Августин») – известная австрийская песня. «Ах, мой милый Августин, Августин, Августин, ах, мой милый Августин, всё, всё прошло!»

10

Фронтенд (англ. front end) – в данном случае внешняя часть сайта, с которой взаимодействует пользователь: картинки, кнопки, формы, ссылки, текст. Бэкенд (англ. back end) – внутренняя часть сайта, которая не видна пользователю, где хранятся и обрабатываются данные.

Content

Евгения Овчинникова
Мортал комбат и другие 90-е (сборник)

Снежная буря

Корова

Номер двести сорок

Много шума из ничего

Мортал комбат

«Эммануэль»

Елки

Национальный вопрос

Разлагающийся труп

Шедевр

За хлебом

Реальная любовь

Сноски