Московские джунгли

Алла Лагутина

© Алла Лагутина, 2018

ISBN 978-5-4493-0434-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Алену Шмелеву многие считали баловнем судьбы, а она и не спорила.

Ей даже нравилось притворяться воздушной.

«Принцесса» была любимой из ее масок.

Нет, если надо было, она могла воплотиться и в «разбойницу», тем более что все детство и часть юности провела в таких краях, о которых и вспоминать не хочется. Но в местах тех невозможно было выжить без навыка отгонять приставшего на улице пьяницу с помощью перочинного ножа, крепкого слова и таланта вовремя почувствовать момент, когда надо вывернуться и бежать. Такие ситуации с ней не раз и не два случались. В ее городке это было нормой – девчонку красивую прижать. А то, что Алена расцветет и станет красивой девушкой, было всем очевидно уже с ее девяти лет.

Прекрасный белый лебедь в стайке пыльных помоечных голубей.

Ее родители были такими помоечными голубями: выцветшие фотографии в скудном семейном альбоме говорили, что у матери было когда-то человеческое лицо, да вот только Алена не застала этих светлых времен. На фотографиях мама была кудлатой блондинкой с озорной улыбкой, ямочками на полных белых щеках и кокетливо завитой в пуделиный куделек челочкой. Она носила красные сарафаны в горошек, туфли на каблуке-рюмочке и белую атласную ленту в волосах. Алене хотелось бы запомнить ее такой, а не той мамой, которая каждое утро грубо сдергивала с нее колючее шерстяное одеяло и хрипло командовала: «А ну в школу давай дуй!.. Нет, к холодильнику даже не подходи, в школе тебе кашу выдадут. Дармоедка!»

Нищета делает многих людей злыми. Это происходит очень быстро.

Когда-то мамину жизнь сломал один-единственный неверный поступок. Молоденькая романтичная мама… Тогда еще не мама, а просто милая Танюшенька; бабушка называла ее так, Танюшенькой, и невольно все подруги переняли, и Юра тоже. Танюшенька, студентка педагогического института, переживала боль первого в своей жизни расставания. Был у нее жених. Юра. Она до самой смерти того Юру вспоминала, хотя встречались-то они всего ничего – три месяца. Но, как это бывает в юности, эти девяносто дней вместили в себя целую альтернативную жизнь: они успели и запланировать совместную старость, и намечтать собственный домик в Ялте (разумеется, с дивным садом, где уже в феврале зацветает миндаль), и тысячи раз прошептать «люблю». Юра собирался стать летчиком.

Мама однажды пожаловалась Алене, что уже и не помнит его лица. Отец заставил порвать все Юрины фото – ревнивым очень был. А без фотографий облик померк очень быстро. Память его вытеснила. Может быть, это была такая защитная реакция ее психики – не вспоминать о былой сладости. Иначе как смириться с мраком будней, если знать, что судьба давала тебе шанс на счастье? Она могла бы быть замужем за летчиком! Могла бы не считать копейки, не штопать чулки и не терпеть мужнины побои, а перелетать из Сингапура в Марокко, пить крепкий кофе на мраморных верандах хороших отелей и носить туфли из кожи питона.

Да, Юру она толком не помнила. Но с удовольствием снова и снова рассказывала то, что в памяти осталось: высокий, сероглазый, светленький, с военной осанкой и низким голосом, от которого мурашки по коже.

Видимо, не одной Танюшеньке он казался идеалом. В юности все это быстро происходит. Как говорится, красивая и смелая дорогу перешла. Мама рассказывала Алене, что даже вены резать пыталась, и шрамы зажившие показывала – словно даже гордилась этим. Словно такая вот готовность бездарно отказаться от возможности жить и была доказательством ее настоящей любви.

И вот, оставшись без жениха-летчика, пребывая в состоянии жестокой депрессии, мама и сделала тот неверный шаг, который на всю жизнь заточил ее в аду.

Брошенная Танюшенька начала жаловаться всем подряд на горькую судьбинушку и невыносимое одиночество, и вот какая-то жалостливая подруга выдала ей почтовый адрес своего дальнего родственника, который, по словам той подруги, тоже был красавцем мужчиной, тоже высоким и с военной выправкой, тоже белокурым и с глазами цвета стали. И может быть, тоже стал бы летчиком, если бы восемь лет назад в пьяной драке не зарезал человека. И вот теперь он коротает дни в местах не столь отдаленных и с удовольствием будет переписываться с такой милой блондинкой, как она. Любит он блондинок кудрявых, так-то.

И не то чтобы Аленина мама так уж стремилась в объятия отбывающего срок убийцы… Но было дождливое лето, было так скучно и тоскливо. Терять было совершенно нечего, как ей тогда казалось. Ну и написала она небольшое письмецо, отправила.

Ответ пришел на удивление быстро. Письмо заключенного маме понравилось. Он называл ее пусть не Танюшенькой (откуда бы ему знать, ведь подписалась-то она Татьяной), но тоже ласково – Танечкой. Не сделал ни одной грамматической и пунктуационной ошибки (что для нее, как для будущего педагога, было своеобразным знаком качества). У него был слог человека, который много читает и много думает. Ну правильно, а что ему еще делать восемь с лишним лет взаперти!..

Завязалась у них переписка, и уже спустя несколько месяцев она отправилась на первое свидание. Даже специально платье сшила из белой марлевки. Идиотка. Но кто же знал. Летчик Юра был забыт. И по сравнению с новым принцем, настоящим мужчиной, казался тюфяком, горя не нюхавшим. А ведь именно пережитое горе воспитывает мужественность – это каждому романтичному будущему педагогу известно.

И пусть Виталий оказался не таким уж красивым, высоким и широкоплечим, как рекламировала подруга (честно говоря, Таня сначала в шоке от его внешности была – худой какой-то, сутулый, лицо землистое, брови лохматые и с сединой, хотя на тот момент ему было тридцать с небольшим), но зато он так влюбленно смотрел и так ласково говорил… А у Тани было богатое воображение. И она успела влюбиться заранее, заочно. Так что образ придуманного Виталия довольно быстро съел Виталия настоящего, и к концу двухчасового свидания ее сердце уже пело и вибрировало.

Уезжала Таня влюбленной и окрыленной.

А потом – письма, телефонные звонки, редкие встречи, тяжеленные сумки, которые она на своем горбу раз в три месяца тащила в колонию. Неприятие родителей.

Препятствия укрепляют любовь. Татьяна чувствовала себя практически Джульеттой. В сущности, до этой встречи у нее была такая пресная жизнь. Обычная тихая девочка из семьи инженеров, распланированное будущее – вот закончит институт, будет учить малышей писать «жи» и «ши»… И вдруг такой накал страстей!

Расписались они в колонии, тайно. Таня уже постфактум показала родителям штамп в паспорте. Отца тут же увезли на скорой с микроинфарктом. А мать сказала, что Таня может забыть о ее помощи и не рассчитывать на кусочек московской квартиры – все достанется ее брату и сестре.

Тане же все было нипочем. Впервые в жизни она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Впервые в ее жизни появился смысл.

Прошло еще два года – и Виталия выпустили на свободу. Как она мечтала об этом дне, как сотни раз представляла себе счастье, которое начнется, когда она наконец сможет общаться с любимым без участия конвоиров и охранников!

Реальность, как водится, оказалась намного более унылой.

Да, были радостные слезы встречи, да, была целая неделя счастья… А потом все как-то покатилось по наклонной. У Виталия не было ничего, кроме комнатки в коммуналке, в доме барачного типа, в дальнем Подмосковье. Пьющие соседи, санузел на улице, картонные стены и полный беспросвет. Когда он придумал обменять свою долю в коммуналке на малогабаритную квартиру в том самом захолустном далеком городке, Тане даже не показалась такой уж чудовищной эта идея. Новые приключения, новые места… Она радостно собрала вещи и последовала за мужем, чувствуя себя почти женой декабриста.

И начались серые будни. Он устроился работать на завод. Она собиралась пойти преподавать в местную школу, но почти сразу же забеременела Аленой. Беременность была тяжелой – токсикоз, изжога, низкое давление и прочие прелести. Виталий тогда еще играл в «настоящего мужика» – щедро позволил ей не работать.

Сам он зарабатывал мало. Едва сводили концы с концами. Тане приходилось придумывать, как накормить голодного мужика изысканным блюдом из картошки и макарон. Пыталась что-то там придумывать. А он приходил с работы уставший и злой, часто срывал плохое настроение на ней.

Куда делась его забота? Почему так быстро забылись обещания превратить ее жизнь в сказку?

То есть, может быть, это и была сказка – но такая мрачноватая, средневековая, с дурным концом.

Алена родилась слабенькая и неспокойная. Плакала ночи напролет – Виталий и в этом обвинял жену. Сначала просто покрикивал на нее, потом и поколачивать начал. А Таня не привыкла к такому, не было у нее опыта противостоять хамам. Так и плыла по течению, даже почти не пытаясь барахтаться. Очень быстро потеряла себя – обабилась, посерела, начала носить бесформенные халаты, перестала подкрашивать свои кудряшки.

И пойти ей было некуда. Друзей в новом городе у нее не получилось завести. Все ее общение – это собутыльники Виталия да их жены, бесцеремонные и грубоватые. Однажды Таня в отчаянии набрала номер московской квартиры – Алене тогда уже два года было. Думала, может, мать узнает, что есть внучка, оттает, позовет к себе… Но та, едва голос дочкин услышав, просто трубку бросила.

Самое главное чувство Алениного детства – страх. Забившись под накрытый изрезанной клеенкой кухонный стол, она дрожала от страха. Мать с отцом постоянно скандалили. У них было два режима общения. Либо они перебрасывались короткими фразами: «Яйца на завтрак свари», «Вот деньги, много не трать, это на два месяца», «Заткни эту малолетнюю сучку, хочу выспаться перед сменой», – либо орали друг на друга, как актеры дешевой итальянской пантомимы. Алена помнила, как однажды отец схватил мать за волосы и швырнул ее в стену. У мамы потом кровь по лицу текла, и Алена тихо плакала от страха под столом.

У нее была единственная мечта – поскорее вырасти и убраться ко всем чертям из этого ада. Повзрослеть ей пришлось рано. У матери просто не было моральных сил о ней заботиться. Лет с семи Алена заботилась о матери – позволяла той подольше полежать утром в постели, а сама вставала к плите, чтобы сварить для отца непременную овсянку.

Небольшой городок поселкового типа. Еще с советских времен сюда съезжались те, кому не нашлось местечка даже на окраине благополучной жизни, – в основном бывшие заключенные.

У нее не было друзей. Алена родилась тут и, по логике, должна была пропитаться местной культурой и атмосферой. Но почему-то этого не произошло.

Все начали говорить о том, что девка растет красавицей, когда она еще в начальной школе училась. Все обращали внимание на то, какая она рослая, какие длинные у нее ноги, какие тяжелые русые волосы и какого необычного – мутновато-зеленого – цвета глаза.

Ей было двенадцать, когда один из собутыльников отца подкараулил ее в подъезде, прижал к своей пахнущей табаком куртке, задрал ее школьное платье и начал шарить своей чумазой ручищей в ее колготках, пытаясь проникнуть под трусы. Алене тогда чудом удалось вырваться. Она, конечно, все рассказала отцу, но тот встал на сторону дружка: мол, наверняка она сама заигрывала, потому что вся в мать, шлюху. Мама тоже не встала на ее защиту. Не обвиняла Алену, даже утешала, но и вмешиваться не пыталась.

– Ты, дочка, в подъезде лучше больше одна не шастай.

– А что мне делать? Ты меня в школу, что ли, провожать будешь?

– Нет, но… Короче, поменьше шастай.

– А если он опять…

– Да не будет ничего! Может, ты вообще преувеличиваешь. Начиталась всякого, придумала там себе, что все в нее влюблены…

Больше Алена матери ни на что не жаловалась. А что впустую воздух сотрясать?

Прошло полтора года, и судьба подарила ей тот единственный шанс, который и позволил ей вырваться из ада и стать тем, кем она в итоге и стала. Когда-то ее мать сделала один неверный шаг – и пустила под откос свою жизнь. А вот Алена смогла улучить момент, чтобы сделать правильный шаг, – и одно незначительное событие перенесло ее в мир, который она только по телевизору и видела.

Алена посмотрела телепередачу о фотомоделях. Там показывали таких же стройных и высоких девочек, как она сама. Девочки называли свой рост и вес и хвастались, что за одну съемку они могут заработать в худшем случае сто долларов. Алена записала их фамилии и название модельного агентства.

На следующий день пошла в интернет-клуб, выписала необходимые адреса, телефоны. Сделала фотографии, отправила.

И ее пригласили в Москву!

На кастинг, в Москву!

Но ей было всего тринадцать, и у нее не было денег на билет. Да и мать не отпустила бы.

У Татьяны – когда-то милой Танюшеньки! – с возрастом проснулась какая-то необъяснимая ревность к чужим мечтам о красивом будущем. И это гадкое чувство распространялось даже на собственную дочь.

Алене тогда пришло в голову, что каждой Золушке по законам жанра полагается фея-крестная. Улучила момент и позвонила в Москву бабушке – та была уже стара, но сразу почему-то поняла, что за девочка тревожит ее покой, и согласилась внучку принять.

– Только насовсем не могу, – сразу предупредила она. – У меня пятеро внуков. Таню я видеть не хочу, да и отец тоже. Мои другие дети такого не поймут. И на прописку не рассчитывай.

– Да не нужна мне прописка, ба, – заверила ее Алена. – Мне бы просто в агентство то попасть. И все.

Бабушка согласилась принять ее на неделю. Оплатила для Алены билет. Матери все она в самый последний момент рассказала. Какой был скандал – окна звенели! Мать орала, что Алена поедет в Москву только через ее труп. Но Алене опять повезло – в тот день отец получил зарплату и премию, у него была выпивка и королевская закуска – икра минтая, соленые огурчики, крабовые палочки, салат из дальневосточных водорослей, свежайший черный хлебушек.

– Пусть валит! – стукнул кулаком по столу отец. – Все знают, что эти ваши модели – шлюхи! А шлюхи много зарабатывают. Аленка будет нам деньги посылать.

– Совсем допился, ей тринадцать! – орала мать.

– Во-первых, почти четырнадцать. Во-вторых, малолетки стоят дороже.

Спустя сутки после этого разговора Алена уже сидела на крохотной кухне московской бабушкиной квартиры. Бабушка рассматривала ее с каким-то брезгливым любопытством, как таракана. И все время повторяла, что денег лишних у нее нет и что Алене лучше не рассчитывать на ее покровительство. Даже как-то обидно было. Все-таки бабушка родная, первая их встреча. Но Алена все равно была ей благодарна – приютила же, не бросила в беде родную кровь.

В модельном агентстве от Алены все пришли в восторг. Такое редко случается. Москва обесценивает девичью красоту – слишком уж много здесь девиц на разный вкус. Но внешность Алены показалась всем коммерческой и нестандартной. Редкое сочетание. Не просто изюминка, а модная странность, которую можно продать. Все говорили, что она похожа на кошечку – такие необычные высокие скулы и раскосые глаза.

Она не стала сразу говорить о своем бедственном положении. Представилась москвичкой из благополучной семьи. А уже когда фотографии для портфолио были сделаны (оплатила их бабушка), когда Алену забронировали для участия в показе мод, когда ей предложили прийти на кастинг и даже авансом пообещали снять в рекламе бальзама для волос, – тогда-то и пришлось извлечь из кармана этого порванного и фальшивого козырного туза.

Как ни странно, в агентстве отнеслись к ее ситуации с пониманием. К бабушке Алены пришел юрист, и они о чем-то долго беседовали на кухне. Потом бабушка звонила беспутной своей дочери, Татьяне, и кричала, что та свою жизнь испортила, а теперь и за девочку взялась. Были подписаны какие-то документы – Алена не вдавалась в подробности. В следующий раз в родной городок она вернулась только на похороны отца – спустя почти десять лет с того дня, когда самолет унес ее в Москву. Мать она сначала не узнала даже. Та как-то скукожилась, усохла, как отживший свое древесный гриб. Даже голос мамин стал чужим, хриплым и тусклым, теперь мать много курила. И запах стал чужим: от нее несло дешевым польским дезодорантом и крепким табаком. Чужая женщина сидела за поминальным столом напротив Алены и этим чужим голосом рассказывала ей о чужой жизни.

Алена слушала рассеянно, думала о своем. Почему есть люди волевые, готовые подняться столько раз, сколько злодейства судьбы швырнут их на землю, и вот такие, амебные, которые просто плывут по течению.

Глава 2

Лилю подбросили на порог дома малютки в Якутске ночью под Новый год, в страшную метель, и никому из тех, кто освидетельствовал подкидыша и заполнял документы, было совершенно непонятно, как она выжила. Да, девочка была одета тепло: байковая пижамка, сверху шерстяной костюмчик ручной вязки, пуховые носочки и рукавички, пуховая шапочка, – и завернута в ватное одеяло, а поверх одеяла, что совсем всех поразило, – в шкуру оленя, причем не выделанную, а свежесодранную… Прямо в окровавленную шкуру положили ребенка, завернутого в одеяло, и зашили грубыми нитками, чтобы сверток не развернулся. Оставили лишь небольшое отверстие для дыхания. И все же Лилю так замело снегом, что обнаружили ее, лишь когда сторож, он же дворник, Нюргун Григорьевич, лопатой начал очищать ступени. Он сбрасывал, сбрасывал снег, а потом лопата ткнулась во что-то твердое, большое… Странный меховой шар…

Нюргун Григорьевич был человек немолодой, о террористах и бомбах и не думал, да и какие террористы в Якутске? Втащил меховой шар в помещение, вспорол стягивающие мех нитки своим охотничьим ножом, который от отца получил, когда в пятнадцать лет с охоты первый раз добычу принес – сначала на охоту положено было с отцовским ножом ходить, а свой дарили, когда юноша первую кровь пролил, и нож этот всегда с собой носили, как бы судьба ни сложилась, куда бы ни занесла жизнь, вот как его: сторожем и дворником при доме малютки в большом городе… Вспорол ножом нитки, раскрыл меховую полость – и застыл в ужасе. Он сразу понял, что в окровавленном ватном одеяле перед ним лежит ребенок. Он видел лишь край щеки и маленький рот, но был уверен, что ребенок мертв. Не мог малыш выжить в такую морозную ночь, под таким слоем снега. Там дышать-то было нечем.

На крики Нюргуна Григорьевича прибежали дежурные няни. Они хорошо попраздновали ночью, но при виде раскрытой шкуры и ребенка в окровавленном одеяле тут же протрезвели. Бросились вызывать скорую и милицию. И одна даже пыталась удержать руку Нюргуна Григорьевича, когда тот решительно принялся разматывать ватное одеяло:

– Пусть милиция, там могут быть улики…

Она много смотрела сериалов про нашу милицию и заокеанскую полицию.

– Ребенок может быть жив, – сказал Нюргун Григорьевич, хотя сам в это не верил.

…Но щечка была розовая, ротик как цветок, у мертвых так не бывает.

Искра надежды, но все же, все же!

Он распахнул одеяло.

И девочка открыла глаза.

Сначала улыбнулась окружающим ее взрослым, потянулась со сна, потом пригляделась, не нашла никого знакомого и заревела.

Ее, конечно, отправили в больницу, где ребенок был признан здоровым. Единственный изъян – длинная царапина на шейке, слишком ровная, чтобы предположить, что девочка сама могла оцарапаться ноготком. Словно кто-то нарочно провел по коже лезвием, но без нажима, как бы намечая место для разреза.

Возраст определили – около двух лет, национальность – смешанная: не то эвенская, не то бурятская кровь смешалась с русской. А может, и якутская, у таких маленьких не поймешь. Хотя старая нянька-якутка говорила: «Нет, якутской крови у подброшенной девочки и капли нет».

В больнице здоровая малышка тут же заразилась коклюшем, потом краснухой, потом скарлатиной… Видимо, ее не прививали. И первые полгода своего сиротства девочка провела в инфекционном отделении. Там она получила имя и фамилию: Лилия Снежная. Красиво, романтично! Романтиком была главный врач инфекционного отделения. Отчество ей дали в честь дворника, который ее нашел, – Нюргуновна.

Все ее вещи были переданы в милицию, но что толку? Не в отделение же ФБР, где целые лаборатории исследовали бы шкуру, одеяло, одежду, подгузник. Нет, обычное отделение: там больше надеялись найти свидетелей того, как оставляли ребенка на пороге дома малютки. Но в новогоднюю ночь все сидели за столами и смотрели в телевизор, а в такой буран не было даже молодежи, которая иной раз выскакивает на улицу, чтобы продышаться от запаха оливье и водки и потанцевать на снегу. Никого на улицах не было.

Тот, кто подкинул ребенка, очень хорошо выбрал время.

Вообще, сам факт, что подкинули, не удивлял. Многие жили очень бедно, и лишний рот иногда оказывался уж совсем лишним. Но смущало, что девочка такая большая, и за ней явно хорошо ухаживали и хорошо ее кормили, и развита не по годам, хотя не говорит, но слышит, не глухонемая, так что молчание может быть последствием шока: оказалась в незнакомом месте, нет рядом знакомых людей. Смущало, что одета девочка была хорошо, явно не бедны родители. И больше всего смущала свежесодранная шкура оленя. Это вообще была какая-то странность и дикость, с какой и не сталкивались.

Следователь, Александр Лиховцев, которого назначили по делу подкидыша, был молод и еще не утратил любопытства. Он даже сходил к своему старому учителю, пенсионеру Эркину Талбановичу Николаеву, отработавшему в органах пятьдесят пять лет, и спросил, что он думает. Тот нахмурился: шкуру могли содрать, если повозка с оленями заплутала в буране и людям, в ней ехавшим, надо было согреться любой ценой. Еще в шкуру зашивали умершего ребенка, если он был очень дорог родителям. Зашивали в шкуру, потом в бересту и поднимали на ветви дерева – повыше к небесам, чтобы быстрее вознесся и вернулся обратно, желательно – в их же семью. Но эта девочка была жива… И кто сейчас путешествует на оленях на большие расстояния?

– Мистика тут какая-то. Чертовщина. Или шаманизм, – сказал старый следователь.

– Да какой шаманизм в наше время?

– Думаешь, шаманов больше нет? Они есть. Всегда были и будут. У всех: и у якутов, и у тунгусов, и у бурят. Везде, где шаманы были, они всегда будут. Есть явления, которые никакими карами не искоренить и никакой водкой не вытравить, запомни это, Саша. Тем более ты живешь не в Твери какой-нибудь. Тут в таких вещах разбираться стоит.

Не верить своему старому учителю молодой следователь не мог. Тем более что мелькнуло что-то такое в раскосых глазах старого якута…

– Эркин Талбанович, а вы шаманов видели? Настоящих?

– Видел, – вздохнул старик. – Раньше не рассказал бы и родному брату. И теперь не рассказал бы, он дурак был, засмеял бы. Тебе расскажу. Ты не дурак, смеяться не будешь, а любое знание полезно. Проводил я расследование в дальнем поселке. Таком далеком, что они жили даже на старый лад. Им построила советская власть новые дома, да в этих домах холодно, неуютно, и духов туда не переселишь. И они ставили юрты между этих домов. И оленей держали, и собак, все как встарь. И шаман у них был. Звали они его мужским именем, и одевался он как мужчина, и считал себя мужчиной. Да только это баба была. И такая красивая… Сашка, я за всю жизнь такой красавицы не видел. Молодая, чуть больше двадцати. Но у якутских шаманов так: бывает, в тело женщины входит мужская душа, когда они проходят это… В общем, превращение в шамана. А бывает – в мужское тело входит душа женская. Но это не как наши… ну, мужеложцы эти или бабы-коблы, а совсем другое дело. Там не от секса, а от души идет. И получается, что эта женщина как бы открыла окно в своем теле и впустила душу шамана. И стала мужчиной. Она могла бы даже жениться, но еще не полюбила никого.

– А документы? – тупо спросил Саша.

– Документы не меняют. Это земное, это им неважно. Они не как транс… забыл, как называется. Ну эти, в больших городах, которые пол меняют и тело себе перешивают. Они просто по-другому ощущают свое тело. Им перешивать ничего не нужно.

– А с женой как?

– Не знаю! Не интересовался. Я ухаживать пытался за ней, так она на меня в гневе напустила духа злого, лютого, он меня истерзал изнутри, я кровью блевал, когда меня оттуда увозили. Когда увезли, она духа отозвала и мне легче стало, но все равно лечить язвы пришлось по всему желудку и пищеводу. Думали, я съел или выпил что, но я знаю… Можешь ржать, Сашка, я знаю, что и как было. Она же сначала предупредила меня. Она… Он… Шаман… Я вылечился и вернулся. И дело до конца довел. Там было подозрение на убийство молодого парня. Я хотел эксгумацию провести, но не пришлось. Его по старинке хоронили. Привязали к березе, а когда промерз и подсох, перенесли на деревянный помост и накрыли берестой.

– И это при советской власти?

– Да не было там никакой советской власти. То есть власть была. Документы им выдавали. Детей заставляли отдавать учиться в интернаты. Фиксировали свадьбы, рождения, похороны. Убийства. Но вообще, власти не было. Мог депутат приехать. Все дружно голосовали – депутат уезжал. И дальше жили как жили. Детей в интернаты отдавали редко, чаще отсылали в другое поселение, чтобы жили в семье и учились тем наукам, которые настоящему якуту нужны, а не математике с физикой. Я-то сам интернат прошел. Мои родители верили, что новое время пришло и надо жить по-новому. Но в таких поселеньях почти не бывает тех, кто хочет по-новому. Они уходят. Остаются те, кто хочет по-старому. И вот покойничка-то из-под бересты я и собирался вытащить, но тут пришел сам виновный. Шаман заставил. Признался во всем, лишь бы я не тревожил мертвого. Я-то уеду, а мертвый, да еще убитый, если из-под бересты вынуть, уже обратно не ляжет, будет ходить, придется всему поселению на другое место перебираться. Я мог бы все равно эксгумировать, я был обязан, со мной были двое русских милиционеров, они не верили и не боялись… Но я не стал. Я поверил. Можешь ржать, Сашка…

– Да как-то не до смеха.

– Хорошо. Значит, я прав и ты не дурак. Ладно, скажу тебе про девочку. Я не знаю, кто и зачем, но явно любящий родитель решил, что ей нельзя дальше жить. Видимо, в нее вселился злой дух. Или еще что-то такое, от чего и шаман избавить не мог. И тогда было два пути: или перерезать ей горло костяным ножом и похоронить на верхушке дерева, как положено, зашив в оленью свежую шкуру, или имитировать ее смерть и похороны. Это и было сделано. Вот на фото царапина – это костяным ножом слегка провели. Потом закутали, потому что не хотели, чтобы замерзла, не хотели ее погибели, и зашили в свежую оленью шкуру – сразу и для тепла, и для защиты от духа, чтобы обмануть: он мертвую шкуру, мертвую кровь почует, а до того, что под ней скрыто, не доберется. И бросили в городе. И концов теперь не сыскать, даже время не трать. Никто никогда не скажет, у кого пропала девочка. Потому что родители устроили похороны по всем правилам, подняли на дерево сверток из меха и бересты. Только в свертке – кукла из косточек и кожи олененка или еще какого звериного детеныша, окропленная кровью отца и матери.

– Бред какой-то. Из-за веры в злых духов собственного ребенка вот так… Теперь что с ней будет? Сейчас – больница, потом – дом малютки, потом – детский дом. А что в детских домах творится – сам знаешь.

– Но они сохранили ей жизнь и дали шанс. А сами между тем пожертвовали возможностью когда-либо иметь детей. И если она у них была единственная, это серьезная жертва.

– Да почему? Почему они не могут иметь детей?

– Потому что обманули небеса. Ладно, Сашка, вот сейчас ты разуверишься во всем, что я тебе рассказал, так что все, на этом мы закончили. Искать ее родителей смысла нет. Не трать время.

– А в отчете что напишу?

– Что опросы свидетелей не дали результатов. Ничего, карьеру не испортишь. Не убийство же. Всего лишь подкидыш.

Наверное, судьба Лили Снежной сложилась бы скверно, как судьбы большинства детдомовцев, если бы не забрала ее тетя Оксана. Пришла и просто забрала. Лиле к тому времени исполнилось три с половиной. Таких детей, как она, воспитатели называли подарочными. Никакая пьяная мамка, лишенная родительских прав, или отсидевший папка не приходили к ней, а после таких визитов дети несколько недель в истерике бились. Лиля же вообще не была склонна к истерикам. Спокойная девочка. Не сказать, что дружелюбная, но послушная и разумная. Быстро обучилась и одеваться, и на горшок ходить, и есть самостоятельно. Заговорила сразу длинными фразами и четко. И даже почти научилась читать: Лиля очень любила, когда детям читали вслух, старалась сесть поближе к воспитательнице и смотреть на страницу, и запоминала, как пишутся слова, которые воспитательница произносит. Обычно таких детей отдавать на усыновление не хотят, предпочитая избавляться от буйных и проблемных, а самим работать с удобными. Но Лиля была такая милая маленькая девочка, явно без алкогольной наследственности, без отклонений, что даже ожесточившаяся сердцем директор дома малютки хотела для нее более счастливой судьбы.

У Лили был шанс на нормальную жизнь, и ей позволили этот шанс получить.

И когда в дом малютки пришли со всеми документами и с направлением на ребенка супруги Колывановы, тридцатисемилетняя Оксана Андреевна и сорокалетний Сергей Борисович, и заявили, что хотят непременно девочку, лучше лет трех и спокойную, над ними не стали насмехаться: дескать, пришли в дом малютки, а хотят ребенка «от профессора и балерины» (таков был профессиональный сленг для обозначения нормального ребенка, без дурной наследственности и отклонений). Им просто показали Лилю.

Тетя Оксана потом говорила: для нее это была любовь с первого взгляда. Ей трудно было с Лилей расстаться. Она приходила каждый день. И уже через две недели смогла забрать Лилю и увезти. Сначала – в Норильск, где они прожили полгода. Сменили Лиле имя: она стала Лилия Сергеевна Колыванова. А потом Оксана развелась с Сергеем, с которым фиктивный брак она оформила сугубо для того, чтобы меньше было проблем с удочерением.

Тетя Оксана объяснила это так: «Очень я ребенка хотела, а сама родить не могла. Замужней же легче получить направление на усыновление. Сергей согласился помочь. Не бесплатно, конечно, но в те времена, когда ты была маленькая, всем тяжело жилось, никто ничего бесплатно не делал… Главное – помог и потом не появлялся больше. Я боялась – будет искать, шантажировать, еще денег захочет. Нет, больше я о нем и не слышала».

Из Норильска тетя Оксана с Лилей уехали в Москву, где их ждала квартира. Тетя Оксана говорила: «Едем домой». Но Лиля, с детства чуткая и внимательная ко всем мелочам человеческого поведения и реакций, поняла, едва они переступили порог комфортной «двушки»: это не родной дом тети Оксаны. Тетя Оксана сама здесь впервые, и ее все восхищает: отличный ремонт, новая мебель, раздельные большие комнаты, раздельный санузел.

Да, Лиля с детства знала, что тетя Оксана очень много ей врет.

Но так же она знала, что тетя Оксана искренне ее любит.

Отчего детей своих у нее не было, призналась она уже повзрослевшей Лиле:

– Аборт сделала в шестнадцать, дурочкой была, боялась, мать будет ругать, и пошла не в женскую консультацию, куда без матери нельзя было, а к медсестре знакомой… Так мучилась, так мучилась, а потом воспаление случилось – и все равно правда вылезла. И от матери получила, иначе как шлюхой не называла меня, пока я из дому не ушла. Хотя сама-то была совсем не святая: и выпить, и повеселиться с тем мужиком, который руку протянет… Но на мне отыгралась. И у меня уже все, никаких детей, никогда. Когда у меня появилась возможность получить тебя – это было такое счастье! Как хлеб для голодного…

– Что значит «появилась возможность»? – спрашивала Лиля.

Но тетя Оксана умолкала, и Лиля понимала, что дальнейший допрос бесполезен.

Ласковая, во всем снисходительная, в некоторых вопросах тетя Оксана была просто кремень. Например, Лиля так и не узнала, откуда нигде не работавшая тетя Оксана ежемесячно получала на книжку очень значительную сумму денег, так что они не только не бедствовали, но жили хорошо, несмотря на все дефолты и кризисы.

Еще тетя Оксана никогда не позволяла называть себя мамой. Для ребенка из дома малютки это так сладко: сказать слово «мама» – самое желанное! Но тетя Оксана сразу это прекратила:

– У тебя была другая мама, которая тебя родила и любила. Потом ей почему-то пришлось с тобой расстаться, но все равно она твоя мама. А я вторая мама. Или тетя. Да, лучше так, чтобы вопросов не было…

Для себя Лиля решила, что, наверное, отец ее был крупным вором в законе, а маму вообще убили его конкуренты. И сначала ее подкинули в дом малютки (возможно, враги отца), а потом отец нашел ее и подослал Оксану, свое доверенное лицо. И теперь издалека их обеспечивает, но к себе не приближает, чтобы ее тоже не убили, как маму.

А что? Вполне логично. Деньги-то не из воздуха берутся. И в кино такое часто показывают.

Но эту историю Лиля придумала, когда ей было уже лет одиннадцать.

До того ее личной историей было: родители умерли, а какие-то родственники отнесли ее в дом малютки. А откуда деньги у Оксаны, она вообще не задумывалась. Маленькая была.

Тетя Оксана деньги тратила, как она говорила, «с умом». Еда всегда очень хорошая, фрукты даже зимой. Одежда добротная, но без бессмысленных модных излишеств. Много игрушек ребенку с воображением не нужно. А на книги денег не жалко. Кино вот тоже: брали хорошие фильмы в видеопрокате. И свою видеотеку собрали. Компьютер купила Лиле, но компьютерные игры – мусор для мозгов, стыдно тратить на такое драгоценное время. Да и не слишком-то много у Лили было времени. Тетя Оксана уже через полгода после переезда в Москву начала водить Лилю к учительнице английского. С пяти – в секцию айкидо.

А Лиля мечтала стать балериной, она была просто влюблена в Галину Уланову, нежно трепещущую в белой пачке в старой-старой записи балета «Жизель», и в миниатюрную, как ожившая куколка, Екатерину Максимову в «Анюте» и «Щелкунчике». Ради балета она готова была отказаться от своего любимого лакомства – сгущенки, которую почему-то любила до дрожи и, когда ела, закрывала глаза и уплывала куда-то в полузабытое, уютное, прекрасное…

– Ты прямо как наркоманка с этой сгущенкой! – тревожилась тетя Оксана. – И не полезно столько сладкого есть. Диабет будет.

Но в балет Лилю не взяли.

Руководительница младшего класса в балетной школе, длинная и сухая, как полоски вяленого мяса (Откуда? Откуда эта ассоциация? Какие полоски вяленого мяса? Никакого вяленого мяса полосками тетя Оксана никогда не покупала, но ассоциация возникла мгновенно, едва Лиля увидела эту женщину), сказала:

– Слух и чувство ритма у девочки есть, гибкость хорошая, но у нее короткие ноги, нет талии, голова крупная, а с возрастом проявятся национальные черты: она будет мясистой. Доголодается до больницы, и все равно с природой не поборешься. Отдайте ее лучше в какие-нибудь национальные танцы… Или даже в школу фламенко. Там эти недостатки будут незаметны.

Маленькая худенькая Лиля проплакала всю дорогу домой и половину ночи. Она ненавидела эту тощую преподавательницу балета очень долго, пока не повзрослела достаточно, чтобы понять: преподавательница, сама бывшая балерина, была хорошим профессионалом и отнеслась к ней со всей возможной добротой. Просто в балете принято говорить прямолинейно. Вот тебе и «короткие ноги, нет талии, голова крупная». Вот тебе и грядущая «мясистость». Во всем оказалась она права. С возрастом Лиля действительно стала не округлой и не толстой, но плотной, крепко сбитой девчушкой, совсем не балетного облика.

Перед тем как Лиля пошла в первый класс, они с тетей Оксаной придумали «сказку», которую Лиля выучила так, что почти в нее поверила. Тетя Оксана – родная сестра ее мамы. Мама вышла замуж за папу, папа был нерусский, поэтому у Лили такое скуластое личико, такие раскосые черные глаза и такие роскошные, прямые и жесткие черные волосы, так что косы толщиной с ее вовсе не тонкие ручки, а перехватывать их приходится двумя резинками, чтобы не рассыпались. Мама и папа погибли, когда Лиле было три года. Жили они в Якутии, откуда родом отец, ехали откуда-то зимой, машина заглохла, они замерзли насмерть. Эта деталь, такая небанальная, делала историю правдоподобнее.

Директор, принимавшая документы, и завуч, конечно, знали правду об усыновлении, но не болтали: тетя Оксана была щедра на подарки, чтобы ее девочке было в школе комфортно.

Конечно, «чукчей» Лилю дразнили. Пытались и толкнуть, вещи со стола швырнуть, сумку с книгами выхватить: дети к тому, кто выглядит чужеродно, зачастую относятся как злобные зверьки. Но обидчиков хватило ненадолго.

Во-первых, Лиля уже два года отзанималась айкидо и умела направлять силу обидчика против него же, и попытки ее толкнуть или вырвать у нее сумку чаще всего кончались ревом драчуна.

Во-вторых, когда одноклассники чуть повзрослели и Лилю уже пытались просто дразнить, она спокойно и уравновешенно рассказывала о том, чем чукчи отличаются от якутов, а заодно, что чукчи ничуть не смешные, что они свирепые воины, которых боялся весь север и которых не смогли одолеть казаки, и что мертвых своих они хоронят, завернув в полосы оленьего мяса, взрезав живот и вынув внутренности, чтобы быстрее пришли звери, покровители племени, и забрали бренную плоть. Девчонок эти истории пугали и они перестали доставать Лилю на тему чукчей, мальчишки прониклись уважением: что она о такой жути рассказывать может.

А в-третьих, как-то постепенно все ребята поняли, что чукча, или кем там была Лиля, – это не смешно, а страшно. Что Лиля может сделать так, что будет еще страшнее: расскажет какую-то историю – а потом все, кто дразнил ее, во сне это видят, и некоторые со страха до туалета добежать не успевают. Родители «запуганных» пытались на нее жаловаться, но Лиля была отличницей с безупречным поведением, и агрессорами были именно их дети. А если ее национальные сказки могут так напугать девятилетнего мальчика, может быть, следует проконсультироваться с психиатром?

К четвертому классу ее больше не дразнили. Она влилась в коллектив. По-прежнему была отличницей плюс еще победила два раза на танцевальном конкурсе, так что в школе ею гордились. Были завистницы, но были и приятельницы. Подруг не было. Ни одной близкой подруги за все детство. Что-то мешало ей дружить. Никого не хотелось подпускать близко, кроме тети Оксаны. Но просто тусоваться с девчонками, ходить в кино или в магазинчики дешевой бижутерии, есть пиццу и мороженое, при этом обсуждая диеты и модельное будущее, Лиле даже нравилось. Это было игрой в другую жизнь. Совсем непохожую на ее настоящую, с жестким расписанием занятий, с тайным увлечением серьезным кинематографом.

Глава 3

Алена быстро освоилась в московском моделинге. В агентстве вошли в ее ситуацию и сразу же загрузили ее работой. Золушек здесь было много, но почему-то именно Аленина история показалась всем трогательной. Работа была не очень-то престижной: показы начинающих дизайнеров, которые проходили в окраинных домах культуры. Платили за такие мероприятия весьма условно, зато, если повезет, можно было пополнить портфолио фотографиями с подиума. Алена не роптала. Агент, которая с ней работала, женщина лет сорока с небольшим, отчаянно молодящаяся с помощью бесконечных уколов гиалуроновой кислоты, жестоких диет и странной одежды от израильских молодых дизайнеров, сразу же настроила ее правильно.

– Воспринимай все это не как начало карьеры, а как обучение со стипендией, – сказала она. – Да, первые год-два у тебя будет трудная жизнь. Тебе не будет хватать ни на лишнюю чашку кофе, ни на блеск для губ. Зато ты научишься ходить по подиуму, позировать. И, если будешь умницей, скоро вырастешь в конкурентоспособную модель.

Алена слушала и мотала на ус. Ее поселили в одну из так называемых модельных квартир. Агентство снимало большие недорогие квартиры, обставляло их на манер военной казармы двухэтажными кроватями и заселяло девушек, у которых в Москве не было крова. Конечно, это был не акт альтруизма – каждая начинающая модель подписывала договор, по которому агентство вычитало из ее гонораров деньги, в том числе и за аренду. Агентский процент был, вообще-то, драконовским. В первый год Алена отдавала почти шестьдесят процентов заработанного, самой же ей оставались сущие гроши. Но по сравнению с той жизнью, которую она вела в родном городе, Москва казалась ей эдемом. А декорации ее новой жизни – настоящей роскошью!

Зря все думают, что модели купаются в деньгах. В России в этом бизнесе заработать трудно. Многие девушки воспринимали моделинг как социальный трамплин – шанс познакомиться с мужчиной, который будет им помогать. У многих получалось. Но Алена была еще слишком молода, чтобы думать о таких вещах. Она быстро вытянулась и оформилась, но в свои четырнадцать оставалась еще сущим ребенком.

Девушки в модельной квартире менялись так быстро, что она быстро перестала запоминать имена очередных соседок. Кто-то отбывал на заграничные показы – в основном в Азию. В Гонконге, Шанхае и Бангкоке большой спрос на молоденьких славянских моделей. Если девушка старается, у нее вполне есть шанс вернуться в Россию, скопив несколько десятков тысяч долларов.

Кто-то из девушек переезжал к новым бойфрендам. Кто-то уже мог позволить себе перебраться в квартиру получше.

В модельной квартире царил такой шум-гам, что расслабиться было проблематично. Иногда в трех комнатах жили целых пятнадцать девушек. У каждой с самого утра начинались кастинги. Алена быстро просекла, что самое выгодное – стать жаворонком и просыпаться на час раньше всех остальных, тогда ее минуют вечные бои за ванную.

По вечерам модели собирались в кухне, пили шампанское или диетическую колу и сплетничали. Делились амбициозными планами, хвастались фотографиями своих воздыхателей, перетирали косточки более удачливым товаркам. Алена была со всеми милой и вежливой, но ее в компанию не принимали – она казалась всем ребенком.

Девушки часто ссорились. Поводом для выяснения отношений могла стать любая мелочь. Кто-то спер у кого-то последние целые чулки. Кто-то одолжил у подруги туфли и вернул их грязными и со стоптанными набойками. Кто-то заперся в туалете и эгоистично провел там полчаса.

Алена быстро научилась засыпать под звук чужой болтовни, приглушенный смех и звон бокалов. Она знала точно, что рано или поздно заработает себе имя и агентство переведет ее в квартиру получше – туда, где живут чуть более успешные модели.

Вся эта новая жизнь казалась ей жутко интересной. Она чувствовала себя героиней увлекательнейшего реалити-шоу.

Иногда кто-то из ее соседок совершал резкий карьерный прорыв. Такое случалось редко – Алену поселили вместе с самыми начинающими, дешевыми, моделями. Но все-таки случалось. И такие истории очень вдохновляли.

Например, одна девица, она называла себя Анель, приехавшая из Брянска, вдруг снялась для обложки популярного мужского журнала. И в считаные недели стала популярным светским персонажем, получила предложение сняться в сериале, стала вести авторскую программу на музыкальном канале. А ведь в Анель никто не верил. Для модели она была слишком низкорослая – метр шестьдесят три. У нее было немного лишнего веса. И лицо ее было каким-то тяжеловатым. Вроде бы правильные черты, но второй подбородок намечается, нос слишком широкий, зубы какие-то мелкие, как у грызуна. В лицо ей все, конечно, улыбались, но за спиной часто шушукались – другие девушки не могли понять, как Анель вообще ухитрилась просочиться в агентство.

Сейчас каждая вторая девчонка мечтает попробовать себя в моделинге, так что агентство кого попало не берет. Для того чтобы подписать контракт, а тем более попасть в модельную квартиру, надо тоже пройти суровый кастинг, надо, чтобы кто-нибудь в тебя поверил.

Анель была трудолюбивая и честно ходила на все кастинги, но работа почти всегда доставалась другим. Для подиума она была слишком маленькая, в рекламе косметики не могла сниматься из-за плохой кожи с расширенными порами. При этом девушка она была веселая и незлобивая, поэтому все ей сочувствовали. Понимали, что скоро агентство попросит ее на выход.

Но все получилось по-другому. На тот кастинг Анель попала по чистой случайности – а кто бы ее позвал на кастинг такого уровня. Сопровождала подружку. Подружка была успешной моделью, которая недавно решилась на ход конем – отправилась на каникулы в Бангкок и вернулась оттуда с увеличенной грудью. В модельном бизнесе подобные модификации тела, мягко говоря, не приветствуются. Большая грудь тоже может существенно осложнить своей обладательнице путь на модельный олимп. Всем нужна естественная красота и эффект вечной юности. Черт его знает, что заставило девушку решиться на такой отчаянный шаг.

Ну и вот пришла она на кастинг в фотостудию мужского журнала, Анель напросилась вместе с ней. У Анель был дар – она прекрасно умела разряжать обстановку. Быстро обзаводилась социальными связями и с ходу начинала со всеми подряд дружить. Вот и там, в небольшой уютной гримерной, она рассказывала собравшимся моделям что-то забавное, потом, привлеченный хоровым смехом, к ним присоединился и кастинг-директор. В общем, спустя четверть часа Анель пригласили тоже попозировать, скорее шутки ради. Но неожиданно ее фотографии впечатлили бильдредактора. Вдруг выяснилось, что Анель, которую никто никогда не принимал всерьез, умеет смотреть в объектив как породистая кошка в период брачной игры, когда она кота завлекает, но при этом и когтистой лапой по морде провести может, если подошел прежде, чем она решилась его принять… Соблазнительный был у нее взгляд. Манящий и опасный. На следующий день ее снова пригласили в студию – вместе с тремя другими выбранными девушками. В итоге на обложку попала именно Анель. Вот такой вот внезапный взлет.

Конечно, каждая модель надеялась однажды вытянуть подобный счастливый билет.

Алена хорошо помнила свою первую серьезную съемку. К тому моменту она жила в Москве уже полтора года. Перебивалась мелкой работой, но на жизнь не жаловалась. Любая жизнь была лучше той, к которой она привыкла. Алена в любом случае была бы благодарна судьбе – даже если бы Москва приготовила бы для нее серую, по меркам большинства амбициозных моделей, судьбу.

Вот ее среди других девушек посылают на кастинг в офис косметической компании. Алена давно привыкла к тому, что большинство моделей приглашают на подобные мероприятия «для ассортимента». Даже толком не узнала, что именно предстоит рекламировать – помаду, тушь или крем. Просто послушно выполняла все то, что просил фотограф. Поочередно выдавала одну эмоцию за другой. Страсть. Похоть. Веселье. Чистая детская радость. Огорчение. Задумчивость. Меланхолия. Решительность.

Каково же было ее удивление, когда спустя два дня ей позвонили из агентства и сказали, что именно Алену выбрали для рекламной кампании. С ней подпишут годовой контракт! Она станет лицом целой серии средств для молодой кожи. Это был ее настоящий модельный прорыв, ознаменовавший начало совсем другой жизни.

Спустя пару месяцев по предложению агента она переехала в другую модельную квартиру. Улучшила жилищные условия, так сказать. Эта квартира располагалась в Сокольниках, отсюда было намного быстрее добираться до мест проведения кастингов. И ее соседками были всего четыре девушки. В первое время Алене даже трудно было привыкнуть к атмосфере тишины – после вечного праздника ее первого московского жилья.

А спустя еще полтора года она смогла себе позволить снять собственную, пусть и небольшую, квартирку. Работы у Алены было много. Москва приняла ее радушно, как желанную и дорогую гостью.

Глава 4

В восьмом классе оказалось, что Лиля, несмотря на широкое лицо и раскосые глаза, настоящая красавица. Экзотическая, но красавица. Глаза у нее были длинного красивого разреза, ресницы густые – три спички можно положить в ряд, нос с горбинкой, рот большой и безупречно прорисованный – в общем, такое лицо, которым хочется любоваться. Да еще косы густые и толстые, каких ни у кого в школе не было. И на фотографиях она получалась великолепно. Даже на пресловутой всех уродующей фотографии на паспорт. Но главное, поскольку тетя Оксана еще до школы отвела ее заниматься фламенко, двигаться Лиля умела так, что никто и не видел, что нет у нее талии и короткие ноги. Казалось, будто у нее роскошная фигура, а осанка была безупречной, как у всех танцовщиц, и она так держала свою крупную голову с тяжелым узлом из кос на затылке, сплетенным в испанском стиле, что казалось – это не голова большая, это волос много.

– Мне бы ее волосы, – говорила одна из одноклассниц, отчего-то Лилю возненавидевшая: самой приходилось наращивать, благо богатые родители могли оплатить. И тут же, чтобы случайный комплимент превратить в оскорбление, добавляла: – Толстые азиатские волосы дешево стоят. И спросом не пользуются.

Лиля усмехалась и грациозно, как в танце, поворачивала голову с тяжелым узлом, в котором сверкали вплетенные алые ленты.

Все высокие и худые девчонки в ее классе мечтали стать моделями. Лиля делала вид, что ей это безразлично, но хранила фотографии моделей этнического типа. Правда, все они были высокие и худощавые. И длинноногие… Впрочем, ей больше хотелось стать не моделью даже, а актрисой. Чтобы ее лицо появлялось не просто на фотографиях, а на кадрах из фильмов. Она столько раз пересматривала «Первого учителя» с Натальей Аринбасаровой… Тоненькой, тоненькой, тоненькой!!! И «Мемуары гейши» с Чжан Цзыи – тоненькой… И «Берлинский роман» с великолепной Мио Такаки: мускулистой и стройной, а главное – потрясающей актрисой…

Лиля пыталась даже смотреть какие-то корейские исторические сериалы, но это было не то, это было скучно, там не было настоящей актерской игры. И главное – какая-то гнетущая тоска охватывала ее, когда она смотрела сериалы. Словно она вглядывалась в зеркало своей судьбы, а там – мутная вода, полная грязного, пенного, будто после стирки, а вовсе не ясное сияние великого кинематографа, к которому она стремилась.

Лиле было пятнадцать, когда она начала предчувствовать и предвидеть.

После очередных «модельно-диетических» обсуждений за поеданием мороженого с одноклассницами она вдруг отчетливо увидела будущее каждой из тех, с кем сидела за столиком.

Она попыталась себя уговорить, что все выдумывает, но – нет, она знала, знала, что не выдумывает…

Что самовлюбленная Настя, помешанная на своей красоте, уже регулярно посещавшая салоны и заранее знавшая, в каком возрасте какую операцию по преображению внешности сделает, чтобы достигнуть идеала, выйдет замуж за сынка банкира, наркомана, который и ее подсадит на наркотики, и Настя умрет в двадцать четыре года от некачественного героина.

Что чудесная добрая Катя, единственная дочь немолодых родителей, писавшая сказки и мечтавшая стать русской Джоан Роулинг, станет не сказочницей, а журналисткой, будет писать трогательные статьи о героических матерях-одиночках и сотрудницах детского хосписа, всю жизнь проживет одинокой, но будет считать, что раз ей интересно и с карьерой все хорошо, то жизнь удалась, а в сорок лет выйдет замуж по большой любви… А в сорок два умрет во время первых и очень поздних родов – от кровотечения.

Что ни у одной из тех, кто сейчас поглощает мороженое и мечтает вслух, не сбудутся их мечты, вернее – у одной сбудется то, о чем она и мечтать не смела бы…

– Ты, Марина, вполне могла бы стать моделью. Если бы перестала горбиться и смотреть так затравленно, – сказала Лиля и сама испугалась того, что выпустила эти слова на волю.

Марина с ужасом смотрела на Лилю. Другие девочки – с насмешкой. Марина была пария. Из плохой семьи. Родители ее били. Одета всегда нищенски. Мороженое ей покупала обычно Настя, сопровождая угощение каким-нибудь мелким и уже привычным оскорблением. Марина была длинная, тощая настолько, что ее подозревали в анорексии, ни груди, ни бедер, бледная, и лицо странное: глаза огромные, навыкате, как у стрекозы, рот маленький, подбородок вообще крошечный и острый. Только волосы у нее хорошие были, натурального пшеничного оттенка, да кожа как фарфор, ни единого прыщика.

– Да она ж на муху похожа… С этими глазищами выпученными, – фыркнула Настя.

– Нет. Она похожа на Аэлиту, – сказала вдруг Катя.

– На кого?!

– На инопланетную красавицу из романа Алексея Толстого.

Лиля отвернулась, вдруг поперхнувшись слезами.

Она видела, видела, видела…

Она не хотела, но она видела…

…Настя, исхудалая, серая, с давно немытыми свалявшимися волосами, с покрытыми болячками губами и какими-то белесыми, тусклыми глазами, хрипя, умирает на когда-то роскошном, а сейчас запятнанном и заблеванном ковре, а ее муж с ненавистью бьет ее ботинком по ребрам и кричит: «Не умирай, сука, не смей, не смей!» А потом, когда понимает, что она уже не дышит, что застыли широко раскрытые глаза, он, скорчившись, падает рядом и воет: «Что же мне делать?» Не от скорби, не от боли потери, а от страха, что теперь за него точно возьмутся и будут лечить, а это значит – жить без кайфа, жить в аду…

…Марина, одновременно пугающая и прекрасная, похожая на инопланетянку, сверкающая серебристым гримом, шла по подиуму в сложном, тоже серебряном, платье. Милан, но она даже не думает о том, чтобы посетить величайший собор. Зато она уверена в себе и в своей карьере и пользуется спросом, потому что обладает не только уникально тонким телом, уникальным обменом веществ, позволяющим ей сохранять худобу без анорексии и наркотиков, не только оригинальной, запоминающейся красотой, но еще и не делает тех глупостей, на которые способны другие модели. Она патологически ответственная и серьезная, она копит деньги и полезные знакомства, она намерена по окончании карьеры создать собственное модельное агентство.

…Катя, оплывшая от тяжелой беременности, с проседью в коротко стриженных волосах, лежит на каталке в больничном коридоре, к левой руке ее тянется трубочка капельницы, а правой она из последних сил сжимает руку мужа и улыбается ему с такой сияющей любовью, что кажется – эта любовь смывает и следы возраста, и уже подступившую боль. На висках и на переносице у нее высыпали капельки пота, муж вытер их своим платком, поцеловал в кончик носа и смотрит, как ее увозят… Катя пытается приподняться, чтобы еще раз улыбнуться ему. Чтобы его, волнующегося, поддержать: все будет в порядке, им обещали, что все будет в порядке, современная медицина даст ей возможность стать матерью здорового мальчика, все будет хорошо, уже через несколько часов они снова будут вместе, втроем! А Лиля видит, как парит над каталкой, над горой высящимся животом Кати – длинное, серое, длиннопалое, белоглазое, с пастью пиявки, страшное, страшное, страшное… Касается то ее груди, то живота, словно пытаясь выбрать жертву: женщину или дитя? Женщину или дитя?

Вкус мороженого показался невыносимым, будто гнилое мясо, Лиля еле успела добежать до туалета, и ее вырвало.

И в этот миг она вспомнила…

То, что регулярно вспоминала – и снова забывала.

То, что не должна была помнить, потому что дети не помнят происходящее с ними до двух лет!

Она вспомнила странный темный дом с круглыми стенами, и вокруг все мех и мех, мех и мех, и под ней – мех, и в середине дома горит огонь, и уходит дым в дыру в крыше дома, а все равно в доме тепло, и было бы хорошо и уютно, если бы не кричала так громко женщина:

– Не делай! Умоляю тебя, не делай этого!

А мужчина молча скреб костяным ножом окровавленную шкуру. Нож, кровь, шкура – не страшно, потому что привычно.

Страшнее было, когда вчера он подманил бутылкой со сладким молоком маленького, совсем маленького олененка и позволил ей, Лиле…

Нет, ее не так зовут, не так! Но как? Имя, она не помнит имя…

Он позволил ей обнимать и гладить олененка, пока поил его, и, когда перерезал ему горло, она еще обнимала олененка, и горячая кровь брызнула ей на руку и щеку, и она отшатнулась, упала, заревела, а мужчина вспорол олененку живот и бросил собакам потроха и все время бормотал, бормотал что-то, чего она не понимала…

Да, это было страшно, а шкура большого оленя – не страшно, обыкновенно.

Но почему так кричит женщина?

– Давай уедем, давай просто уедем, я не могу так, я не могу отдать ее…

– Мы не можем убежать от него. Он найдет нас где угодно. Надо похоронить дитя как положено. Только тогда он оставит в покое…

Спокойный голос мужчины и отчаянные, рвущие душу рыдания женщины.

Имя…

Как ее звали?

Она забыла свое имя!

…Лиля потеряла сознание, скорчившись возле унитаза. Искать ее пошла Катя. Потом вызывали менеджера, отпирали туалет. Менеджер хотела вызвать полицию: «Наверняка наркотики!» Но Катя, осторожно перевернувшая Лилю и вытиравшая ей лицо бумажными полотенцами, почувствовала, что Лиля вся горит.

– Скорую вызовите. У нее жар. Наверное, грипп.

Лиля пролежала в жару до полуночи. Тетя Оксана рассовала столько взяток в карманы белых халатов, что ей позволили остаться на ночь возле кровати дочери. После полуночи температура вдруг упала до нормальной, и измученная Лиля, пробормотав: «Где я?» – тут же уснула. А проснулась уже совершенно здоровой, и к вечеру ее отпустили домой «под расписку».

– У подростков такое бывает на нервной почве, – сказал тете Оксане молодой врач, смущенный тем, что деньги взял, а толком ничем помочь девочке не смог. – Может, какой-то конфликт с учителями, с мальчиками или с подружками.

Они уехали на такси. Еще несколько дней тетя Оксана не пускала Лилю в школу. Но по ее просьбе принесла из библиотеки несколько книг о памяти. И Лиля выяснила, что, оказывается, у некоторых людей случаются очень ранние воспоминания, но иногда их сложно отличить от ложных воспоминаний: человеку рассказывали о его детстве – и вот ему уже кажется, что он это помнит, хотя всего лишь визуализировал чужие рассказы. Но бывают и настоящие воспоминания… И Лиля была уверена, что у нее – настоящее. Ей никто не рассказывал ничего подобного. Она знала про окровавленную шкуру… Но остальные детали были слишком странными. Не говоря уж о видениях будущего…

Она не решилась рассказать тете Оксане, что случилось с ней. Сказала – вдруг стало дурно, затошнило, в туалете потеряла сознание. Очнулась в больнице. Все.

Но тетя Оксана словно что-то подозревала. Последующие дни Лиля замечала, что в комнате тети Оксаны подолгу горит свет. А однажды, проснувшись среди ночи и пойдя на кухню за парой глотков ледяного ананасового сока, который она очень любила, Лиля услышала, как тетя Оксана бормочет: «Господи, что же мне делать? Что мне делать? Помоги, Господи… Подскажи ему, что с его кровиночкой творится…»

Лиля застыла, надеясь на продолжение, надеясь узнать что-то о том, чьей кровиночкой она являлась и кого тетя Оксана знала, но о ком не говорила ей никогда. Но тетя Оксана всхлипнула и замолчала.

Вернувшись в школу, Лиля узнала, что Марина взяла в школьной библиотеке «Аэлиту» Толстого. Прочитав, она стала ходить за Лилей хвостиком. Она сияла. Кто-то в ней, уродине, увидел инопланетную красавицу, и сама она посмотрела на себя иначе.

Как помочь Насте и Кате, Лиля не знала.

Она не знала, можно ли плохое будущее изменить к лучшему.

Насте можно было бы просто сказать… Но она высмеет, и все. Может, потом, когда она встретит того парня? А может, поговорить с ее родителями? Но тоже – потом. Пока парня нет в ее жизни – все это выглядит бредом.

А что сказать Кате? Роди ребенка, пока молода? Не жди любви? Ты умрешь от поздних родов? Или рожай в предназначенные для этого годы, или не рожай даже от любимого? Потому что я знаю, что ты умрешь от родов в сорок два года, сейчас, в пятнадцать, я это знаю? Это выглядело еще большим бредом.

Но вот реализовать хорошее будущее точно было можно. Незадолго до последних школьных каникул Лиля отвела Марину на просмотр в серьезную школу моделей, и взяли сразу, и Марину сразу начали и учить, и «полировать», так что за несколько месяцев из долговязой нескладной уродины она превратилась в прекрасную инопланетянку, и в десятый класс вернулась уже совершенно другим человеком. Единственной, с кем Марина соглашалась общаться, была Лиля.

Марина оказалась благодарным человеком. Ей тоже хотелось сделать для Лили что-то хорошее.

– Знаешь, модели разные бывают. Иногда нужны экзотические, иногда толстые или старые…

– Спасибо, – усмехнулась Лиля. – Но модельный бизнес не для меня. Я буду поступать во ВГИК, на актерское.

– А если провалишься?

– Мне в армию не идти. Найду учителя, который натаскает. И поступлю на будущий год.

Но поступила Лиля сразу. В ее активе были хорошая дикция, умение танцевать, чувство ритма, плюс некоторый артистизм: и басню про волка и ягненка, и монолог проститутки Женьки из «Ямы» Куприна – все прочла она очень выразительно. Особенно монолог ей удался. Казалось, вся горечь когда-то никому не нужного приютского ребенка выплескивалась из нее со словами, когда семнадцатилетняя нежная Лиля с детским, чуть тронутым блеском ртом, с тяжелыми косами по плечам, мрачно сверкая глазами, говорила:

– Я была и не злая и не гордая… Это только теперь. Мне не было десяти лет, когда меня продала родная мать, и с тех пор я пошла гулять по рукам… Хоть бы кто-нибудь во мне увидел человека! Нет!.. Гадина, отребье, хуже нищего, хуже вора, хуже убийцы!.. Даже палач… – у нас и такие бывают в заведении, – и тот отнесся бы ко мне свысока, с омерзением: я – ничто, я – публичная девка! Понимаете ли вы, Сергей Иванович, какое это ужасное слово? Пу-бли-чная!.. Это значит ничья: ни своя, ни папина, ни мамина, ни русская, ни рязанская, а просто – публичная! И никому ни разу в голову не пришло подойти ко мне и подумать: а ведь это тоже человек, у него сердце и мозг, он о чем-то думает, что-то чувствует, ведь он сделан не из дерева и набит не соломой, трухой или мочалкой! И все-таки это чувствую только я. Я, может быть, одна из всех, которая чувствует ужас своего положения, эту черную, вонючую, грязную яму. Но ведь все девушки, с которыми я встречалась и с которыми вот теперь живу, – поймите, Платонов, поймите меня! – ведь они ничего не сознают!.. Говорящие, ходящие куски мяса!

И вот, когда я узнала, что больна, я чуть с ума не сошла от злобы, задохлась от злобы… Я подумала: вот и конец, стало быть, нечего жалеть больше, не о чем печалиться, нечего ждать… Крышка!.. Но за все, что я перенесла, – неужели нет отплаты? Неужели нет справедливости на свете? Неужели я не могу наслаждаться хоть местью? – за то, что я никогда не знала любви, о семье знаю только понаслышке, что меня, как паскудную собачонку, подзовут, погладят и потом сапогом по голове – пошла прочь! – что меня сделали из человека, равного всем им, не глупее всех, кого я встречала, сделали половую тряпку, какую-то сточную трубу для их пакостных удовольствий? Тьфу!.. Неужели за все за это я должна еще принять к такую болезнь с благодарностью?.. Или я раба? Бессловесный предмет?.. Вьючная кляча?.. И вот, Платонов, тогда-то я решила заражать их всех – молодых, старых, бедных, богатых, красивых, уродливых, – всех, всех, всех!.. И вы не думайте, пожалуйста, Сергей Иванович, что во мне сильна злоба только к тем, кто именно меня, лично меня обижали… Нет, вообще ко всем нашим гостям, к этим кавалерам, от мала до велика… Ну и вот я решилась мстить за себя и за своих сестер. Хорошо это или нет?.. Но и не в этом главное… А главное вот в чем… Я их заражала и не чувствовала ничего – ни жалости, ни раскаяния, ни вины перед богом или перед отечеством. Во мне была только радость, как у голодного волка, который дорвался до крови…

На словах о волке, дорвавшемся до крови, Лиля так понизила голос и произнесла это с таким сладострастием, что многие в приемной комиссии содрогнулись: кто – от наслаждения настоящим искусством, кто – от непонятного, но острого ужаса.

Когда Лиля вышла, приемная комиссия спорила: будет у нее работа с такой экзотической внешностью или нет?

Споров о том, талантлива она или нет, не было.

Глава 5

Алена участвовала вместе с двумя другими моделями в интересной съемке – изображали русских красавиц в заснеженном лесу. Шерстяные платки с розами и бахромой, нарисованный яркий румянец на фарфоровых лицах, обшитые соболиным мехом жилетки, косы толстые (накладные, естественно). Кажется, съемка была для рекламы какого-то истинно русского банного комплекса, бренд-менеджер которого собрал воедино все исконно-посконные образы, которые пришли в его залитое новогодним шампанским сознание. Чучела медведей, старинные медные самовары, румяные дети, которые играют в городки, коромысла, ну и конечно – истинные русские красавицы. Съемки состоялись сразу после Нового года, как раз первого января в тот год выпал кинематографично пушистый снег. Происходило все в каком-то богом забытом захолустье, в деревеньке километров двести севернее Москвы. Все прошло гладко, фотограф остался доволен. Съемки длились до позднего вечера, а в город было решено вернуться на следующий день. Отель, в котором разместили моделей, был совсем простеньким – ни тренажерного зала, ни спа, ни даже бара с приличным шампанским. Делать было решительно нечего. И вот тогда ассистентка фотографа сказала:

– А ведь я могу предложить всем кое-что особенное! Я родом из этих мест, многих тут знаю. В соседней деревне живет одна пожилая женщина… В общем, местные ее ведьмой черной считают. Мы могли бы поехать к ней. Пусть погадает нам всем.

– Потрясающее развлечение! – криво усмехнулась одна из моделей. – На шарлатанку полоумную любоваться.

Но другая модель, Аня, и Алена заинтересовались.

– А что, она правда будущее видит?

– Еще как! – округлила глаза ассистентка. Это была романтичная молодая девушка, с детским еще румянцем на пухлых щеках и мечтательными серыми глазами, которые казались огромными за стеклами ее очков. – В моем детстве все только о ней и говорили! Одной женщине она предсказала скорую смерть от огня. Та и правда спустя две недели погибла в пожаре. А еще одной, соседке моей, ребеночка напророчили. Соседка только посмеялась – шестой ведь десяток разменяла. Никаких «женских дел», по ее словам, у нее уже несколько лет не было. И тут – бац! – с животом ходит! Чудо природы. Причем здорового пацаненка родила.

Вот и отправились к ведьме втроем – Алена, Аня и эта девушка, Рита. Добрались до соседнего села быстро. Первый же встречный прохожий сразу на нужный дом указал.

Ведьма оказалась похожа на обычную деревенскую женщину – ничего инфернального в ней не чувствовалось. Баклажанового цвета жесткие волосы, обильная проседь на висках, кофта с Микки-Маусом на груди, заправленная почему-то в растянутые на коленках рейтузы. Ее приветливая улыбка явила золотой зуб.

– Давно таких красивых не видывала! Я не тебя, Риточка, конечно, имею в виду, – радовалась ведьма. – Вы проходите сюда, сюда, в комнату. Меня Фаиной Харитоновной звать, можно просто Фая.

Комната Фаи была захламлена так, словно тут не убирались годами. Настоящий бомжатник! Посеревшее белье на неубранной постели, стол в жирных каплях застывшего масла, усиженная мухами липкая лента свисает с пыльной пластиковой люстры. А уж когда ведьма гостеприимно предложила девушкам чай, те даже переглянулись вопросительно. Отказать «черной ведьме» было как-то неудобно, но и пить из таких сальных серых чашек было брезгливо. Хотя сам чай был ароматным – из луговых трав. Фая их сама собрала и засушила – об этом она поведала девушкам, доставая из шкафчика мармелад, который, судя по его состоянию, был ровесником Льва Толстого.

– Будущее узнать пришли! – радовалась Фая. – И что вам всем неймется. Как будто бы настоящего вам мало. Я вот свое будущее знаю, и день смертный знаю даже. Думаете, легко с этим всем жить?

– Я бы не хотела узнать свой смертный день, – пролепетала Аня.

– Да кто ж тебе такое расскажет, – расхохоталась Фаина. Ее золотой зуб тускло блестел в свете единственной пыльной лампочки. – Я же не чудовище какое, вещи такие людям говорить. Так, ну с кого начнем? Вы же знаете, что не бесплатно я это делаю? Сто долларов беру! С каждой.

– Сколько?! – ахнула Алена. За эту съемку она заработала двести. Хотелось встать и выйти из этой смрадной комнаты на свежий морозный воздух.

Но Аня и Рита покорно достали кошельки. И Алена тоже решила поплыть по течению. Наверное, первый раз в жизни не бороться, а отдаться судьбе. В конце концов, хоть опыт любопытный будет.

– А как вы это делаете? – спросила она. – Карты? Кофе? Руны?

– Фигуны, – беззлобно передразнила ее Фаина, ловко спрятав доллары за пазуху. – Все это для слабаков. Истинные ведающие все и так видят. Я как в глаза кому гляну – ну вся судьба как на ладони. У меня всю жизнь из-за этого с мужиками проблемы.

– Давайте я первая! – Рита зачем-то подняла руку, как прилежная ученица.

– Не вопрос.

Фаина метнулась к ней и нависла над девушкой как грозовая туча. Всех троих обдало запахом ее пота, который ведьма пыталась замаскировать с помощью дешевого клубничного дезодоранта. За ее спиной Аня поморщилась, а Алена сочувственно пожала плечами. А что делать, сами напросились. Никто их сюда не звал.

С минуту Фаина смотрела Рите в глаза. При этом сама Рита как-то обмякла на стуле, как будто бы все силы разом ее покинули.

– Сладкое будущее тебя ждет, девочка, – наконец глухо сказала Фая. Ее голос изменился, стал низким, грудным. – Недолго тебе по съемкам мотаться. В этом году свадьбу вижу твою.

– Мне всего двадцать один, – пролепетала Рита, – и я феминистка. Сначала – карьера, потом все остальное. Я же свою фотостудию хочу.

– Не перебивай! Будет у тебя своя фотостудия. Но не здесь, далеко-далеко. Муж тебе купит. Муж будет у тебя миллионер.

Тут уже Аня не выдержала и в ладошку прыснула. Ну где миллионер – и где Рита? Застенчивая, не отличавшаяся острым умом, медлительная, немного неловкая, да и внешностью судьба обидела. Она была похожа на плюшевого мишку – пухлые короткие ножки и ручки, круглая голова, любопытные глаза-бусинки. Миллионеры на таких Риточек и не смотрят, даже когда говорят им: «Девочка, подай мне две дюжины устриц, да поживее!»

– А ты что смеешься? – прищурилась Фая, переключив внимание на Аню. – Настрой весь мне сбила, девка окаянная. Дай-ка в тебя загляну, красавица ты наша.

– Да пожалуйста, – Аня вальяжно откинулась на стуле. – Мне тоже миллионера, пожалуйста. Можно без фотостудии, достаточно личного джета и пары яхт.

И все повторилось – Фая, точно удав, уставилась на девушку. Аня хоть и пыталась держаться борзо, но как-то побледнела. Улыбка сошла с ее оформленных дорогим косметологом пухлых губ.

– Я так и знала, – меньше, чем через минуту, сообщила Фая. – Перепутье тебя ждет. Должна будешь выбрать – алкоголь и падение вниз или спасение. Спасение – значит бедность и простая жизнь. Никаких тебе миллионеров с яхтами. Алкоголь тебе богатый мужчина давать будет. Спаивать. Ты тогда мои слова вспомни. Он на тебе все равно никогда не женится. Выбери спасение.

– Чушь какая! – нервно передернула тощими плечами Аня. – Девочки, пошли отсюда. Вы не видите, это просто шоу. И еще сто долларов за такое беспонтовое гадание берет, мошенница.

– Подожди, я третью посмотрю! – засуетилась Фаина. – А деньги не верну все равно. Я не виновата, что судьба у тебя не такая, как мечталось. Я судьбу только увидеть могу, но не изменить.

И она подошла к Алене, которой от всего происходящего стало как-то не по себе. Тревожно. Взгляд у Фаины был тяжелым. И глаза – водянистыми, как у жабы. Изо рта ведьмы пахло луком и черным хлебом. У Алены закружилась голова, и она призвала на помощь все внутренние силы, чтобы не отвести взгляд старухи. Все-таки сто долларов отдала, жалко. Хотя и не надеялась ни на что. И не верила, что такая дурнушка, как Рита, действительно может встретить принца-миллионера. И что такая ответственная девушка, как Аня, ни разу не опоздавшая ни на одну съемку, может позволить себе спиться. Алкоголь для профессиональной модели – это почти мгновенная смерть карьере. Очень уж отражается на лице.

– Странно, – сказала Фая, нахмурившись. – Очень странно. Впервые такое вижу.

– Ну что там еще? – как-то обреченно спросила Алена.

– Чудовище вижу… Да вот только не верю я в чудовищ. Если они не люди. А я не человека вижу. Это что-то другое.

– Пойдем, – зашипела озлобленная Аня, которой не досталось сладко помечтать о миллионере-спасителе. – У нее белая горячка, вы что, не видите?

– Чудовище к тебе придет. Жить в тебе захочет. Душу твою выкинет и ее место займет. И ничего ты сделать с этим не сможешь. Все. – И Фаина замолчала. На ее лбу выступили бисеринки пота, а дыхание стало тяжелым, словно она только что по лестнице на десятый этаж взобралась.

– Что значит «все»? – нервно поинтересовалась Алена. – Какое такое чудовище? Вы о чем вообще?

– Ничего больше сказать не могу. Это все, что я увидела. Все, сеанс окончен. Если вы уже допили чай, уходите восвояси. А если не допили, уходите все равно.

На улице девчонки бросились Алену утешать. Рита сказала, что в ее детстве Фаина вела себя по-другому. И с каждым, кто приходил к ней погадать, часами беседовала. А не вот так – тяп-ляп за пару минут. Должно быть, она с возрастом растеряла свой природный дар. И ничего удивительного – жизнь-то в деревне тяжелая. Аня вообще не верила, что этот самый дар у Фаи когда-либо существовал. Ее диагноз был однозначным – обычная деревенская пьянчужка, пересмотревшая «Битву экстрасенсов».

Постепенно Алена успокоилась. Хотя первые дни сохранялось тягостное впечатление. И никак она забыть не могла водянистые глаза Фаины.

Но потом насыщенная модельная жизнь закрутила ее в свой водоворот и визит к странной ведьме до поры до времени забылся.

До поры до времени.

Спустя два месяца после визита к ведьме Аня сообщила Алене, что встретила мужчину своей мечты. Это крупный дальневосточный бизнесмен, он женат, но собирается развестись. Он снял для Ани шикарный пентхаус, купил машину, оплатил услуги водителя и каждый месяц сбрасывал ей на карточку солидную сумму. И он был симпатичный и относительно молодой – сорок восемь лет. Казалось бы, лакомый кусочек. Но был один изъян. Бизнесмен был алкоголиком.

– Просто работа у него нервная, вот и расслабляется по вечерам, – легкомысленно смеялась Аня. – Он же не блюет в коридоре, не ловит глюки, что вы все так всполошились. Никаких проблем!

Но проблемы были. Аня начала выпивать с ним. Сначала пара бокалов вина за ужином. Ничего страшного. Потом – уже бутылку на двоих. Потом – больше. А в один прекрасный день агент сказал, что ему трудно пристраивать на съемки Аню, потому что клиенты жалуются на ее отекшее лицо и помятый вид. Аня была девочка горячая, поэтому немедленно послала агента в жопу. Моделинг теперь был для нее скорее развлечением, а не хлебом насущным. Да она теперь на педикюр тратила больше, чем зарабатывала за день модельной работы.

Алена видела, что Аня катится в пропасть. Но поделать ничего не могла. И не тот у Ани был характер, чтобы прислушиваться к чьему-то мнению. Она скатилась очень быстро. Буквально за полтора года растеряла свежесть и то особенное эльфийское очарование, за которое бизнесмены и любят моделей. У нее начались депрессии. Она все чаще позволяла себе истерические выходки.

Только один человек мог справиться со спивающейся красавицей. Этим человеком был ее водитель Валерик, простой бесхитростный парень. Влюбился в свою начальницу. Все это замечали, кроме самой Ани. Хвостиком за ней ходил. Парень он был видный. Даже, пожалуй, красивый. Высоченный, синеглазый, с растрепанными русыми волосами. Но с маленькой зарплатой, что автоматически делало его невидимкой в модельных кругах.

Однажды Аня потерялась. Пошла на какую-то вечеринку, выпила лишнего, с кем-то поссорилась и ушла в ночь. На ней было кружевное коктейльное платье и норковая накидка, довольно пафосная, но совершенно не греющая. А на дворе – мороз минус десять. Сумочку с деньгами, документами и телефоном она забыла на вечеринке.

Бизнесмен отнесся к ее исчезновению философски.

– Погуляет и вернется, куда она денется, – сказал он, когда встревоженные Анины подружки ему позвонили.

– А если насмерть замерзнет? А если ее ограбят и изнасилуют?

– Не замерзнет! А ограбят – ну отберут манто, подумаешь. Новое ей куплю, еще дороже. А изнасилуют – от нее не убудет. Сдаст потом анализы и будет полгода в презервативах трахаться, – и хохотнул утробно.

А вот Валерик всю ночь Аню искал. И под утро нашел-таки – заплаканную, без норковой накидки и в каком-то дешевом баре, куда ее пустили погреться. Аня когда его увидела – бросилась на грудь и рыдать начала, в голос. Валерик ее на руках отнес в машину. И повез к себе домой, в скромную съемную однушку в Митино. Набрал для нее ванну, накормил блинами, отпоил крепким чаем, уложил выспаться. Бизнесмен не искал ее даже с утра. Был уверен, что с такими, как Аня, ничего не случается.

Утром выспавшаяся, порозовевшая Аня, которой вручили шипучий аспирин, свежий апельсиновый сок, крепкий кофе и жирный гамбургер, крепко призадумалась. Она впервые рассмотрела мужчину, который сидел напротив нее и встревоженно расспрашивал о ее самочувствии, – своего водителя Валерика.

Из-за нее, занявшей его постель, он остаток ночи провел в неудобном кресле.

Он выглядел уставшим. Но не жаловался.

Вот ее бизнесмен, которого она тщетно прочила в мужья («Я обязательно разведусь, просто нужно немного времени все устаканить с документами!»), был ужасным нытиком. Чуть только температура его тела поднималась выше тридцати семи, как он начинал играть в умирающего – гонял ее то в магазин за грейпфрутами, то в аптеку за какими-то новомодным немецким порошком, то просил почитать ему вслух скучнейшую политическую прессу, то поменять холодный компресс на ее лбу. Была однажды ситуация – они оба страшно загрипповали. У обоих была высокая температура и ломота в костях. При этом бизнесмен лежал в постели, Аня же варила для него куриный бульон, который он еще смел критиковать («Моя жена делала более прозрачный! Это был настоящий эликсир здоровья!»).

Да и другие мужчины ее не баловали. То есть ей дарили цветы, вывозили ее на престижные курорты, иногда покупали ей дизайнерские сумки или побрякушки с драгоценными камнями… Но никто никогда о ней не заботился. Подарок красивой женщине – это была часть этикета, их привычного образа жизни. Красивая женщина – это ресурс. Ресурс надо подкармливать.

Валерик был другим.

Но Аня отогнала эти мысли прочь. Водитель Валерик. С зарплатой в тысячу долларов и курткой, купленной на Савеловском рынке. Валерик, который к праздникам покупает крымское вино и дешевую красную икру в жестяных баночках. Валерик, который и мира-то не видел, если не считать миром его дачу в Салтыковке. Аня списала свои мысли на пьяную сентиментальность.

И вернулась домой. Где ее никто не ждал: бизнесмен преспокойно спал в своей кровати, в его ушах были удобные беруши, а на глазах – непроницаемая повязка. Телефоны, конечно, отключены. Как большинство деловых людей, он дорожил своим сном.

– А если бы меня убили?

– Так не убили же! Вот ты, живее всех живых!

– Ты бы узнал об этом последним!

– Зачем говорить о том, чего не было и не будет?.. Ну что ты такая истеричная сегодня? Хочешь, поедем и купим тебе чего-нибудь?

Они поехали и купили ей платье стоимостью в две зарплаты Валерика.

Аня потом Валерику пожаловалась. И вообще, у них установились отношения, которые она сама не могла определить ни как дружбу, ни как кокетство. Но теперь она садилась в авто на переднее сидение. Бизнесмен однажды увидел и удивился. Аня соврала, что ее укачивает сзади. Он не ревновал, конечно. Считал, что мужчине его калибра ревновать незачем – да к нему очередь из женщин модельной внешности стояла. Лакомый кусочек.

Когда Аня рассказала об этом всем Алене, та сразу ведьму вспомнила. И снова вернулось состояние тревоги. Получается, что права была Фаина. Все получилось так, как она и пророчила: алкоголь плюс богатство или спасение, но отказ от прежней жизни. Алена напомнила обо всем Ане, но та только посмеялась.

– Издеваешься, что ли? Нет, я знаю, что Валерик давно на меня дрочит. Как и многие. Но где я и где он.

– Он не просто дрочит, – возразила Алена. – Похоже, он тебя любит.

– Рай в шалаше не мой формат.

– А спиваться в пентхаусе – твой?

После этих слов Аня с ней две недели не разговаривала – обиделась страшно. А когда через две недели объявилась, в ее жизни произошли существенные изменения.

– Я с ним переспала. С Валериком.

– Почему это меня не удивляет?

– А вот меня удивляет. Сама не знаю, как все вышло. Поссорилась со своим… Он сказал, что я стала жирная корова. Ну подумаешь, поправилась на два кило. Сам же меня и раскармливает. С моим ростом этого и не заметишь. Но он рассмотрел.

– Потому что ты для него – аксессуар, а не любимая женщина.

– Ну я и пожаловалась Валере. А он сказал, что я буду самой прекрасной женщиной, даже если наберу тридцать кило. Потому что от меня исходит свет. И так посмотрел… Знаешь, на меня никто так не смотрел. Вожделенно смотрели, но вот с таким восхищением… И я его поцеловала.

– А он?

– А он офигел, конечно. Но быстро сориентировался. Привез меня в свою убогую квартирку. Представляешь, у него даже геля для душа нет. Обычное детское мыло. Но это было круто. Я совсем не стеснялась. Впервые была в постели самой собою. Не пыталась принять какую-то хитрую позу, чтобы грудь побольше казалась… В общем, я в растерянности.

– Выбирай спасение. Все равно бизнесмен твой на тебе не женится. Выбирай спасение, – вырвалось у Алены.

– Опять ты цитируешь эту псевдоведьму, – поморщилась Аня. Впрочем, ее слова звучали не так уж уверенно.

Аня выбрала спасение. Собрала вещи и переехала в Митино. Бизнесмен настолько удивился, что потом еще долго рассказывал об инциденте друзьям. В его интерпретации это была анекдотическая история. Его бросили из-за водителя! Подумать только – ведь сущий водевиль! И все друзья смеялись тоже.

Он даже не попытался Аню вернуть. Ни разу не позвонил ей. Еще месяц назад врал, что скоро разведется и женится на ней, и вот так – просто вычеркнул из жизни. Аня потом узнала, что он сразу же начал встречаться с одной из ее подружек. Тоже спаивал ее хорошим вином. Поселил в пентхаус. И врал о том, что скоро разведется.

От истории с Аней, которая оказалась-таки на распутье и которой пришлось выбирать между погибелью и спасением, Алене было не по себе.

Но еще больше она заволновалась, когда узнала новости из жизни Риты, ассистентки фотографа. Обратила внимание, что давно не видела ее на съемках, начала расспрашивать и выяснила, что Рита теперь живет в Нью-Йорке со своим женихом. И у нее своя фотостудия. Фотографирует чуть ли не для «Вог».

– Да как она ухитрилась найти такого мужчину? – удивлялась Алена.

– Не поверишь, но банально – в тиндере. Просто лайкнула чувака какого-то. Он и не выглядел миллионером. Рыженький, в какой-то дурацкой клетчатой рубашке. Оказалось – наследник состояния. Быстро у них срослось. Через месяц сделал ей предложение и увез в Нью-Йорк. Ты бы ее сейчас видела. Ходит вся такая важная, в платьях дизайнерских и с «Никоном» на шее.

– Получается, что и у Риты сбылось предсказание. Но тогда…

Что же тогда означали слова Фаины про чудовище, которое выкинет вон ее, Аленину, душу и займет ее место?

Глава 6

Работать Лиля начала уже со второго курса. Снималась в телесериалах. В тех самых сериалах, которые казались ей мутной мыльной водой… И даже не в главных ролях, нет, брали ее на разовые роли уборщиц-киргизок, свидетельниц преступления или домработниц. Но ей было все равно. Это была тренировка. Она верила, что когда-нибудь найдет своего режиссера. И свой сериал, для начала – сериал, где главная героиня будет с экзотической внешностью. А уже потом придет время для серьезного кино. Потому мечту свою – сниматься под красивой фамилией Северная – пока придерживала. Лилия Колыванова могла играть домработниц, Лилия Северная должна была сыграть принцессу степняков, кого-нибудь вроде Дейнерис Таргариен из сериала «Игра престолов».

«Я не принцесса, я – кхалиси!» – гордо произносила Лиля, надевая костюм домработницы и повязывая волосы платком. Гримерша должна была не подчеркнуть ее красоту, а спрятать…

О чем будет серьезный фильм, в котором она сыграет, Лиля так и не решила. Еще не выбрала для себя ту самую книгу, в экранизации которой она хотела бы прославиться, ту самую героиню, которой она хотела бы стать. Хотелось чего-нибудь с надрывом. Про невозможную любовь, про болезнь или про войну. Чтобы страшно, больно и прекрасно. Но «Список Шиндлера», «Корчак», «Берлинский роман», «Аты-баты, шли солдаты…», «Титаник», «Битва за Севастополь» и еще «Не сдавайся» Гаса Ван Сента – все любимые фильмы Лили были уже сняты. Без нее.

– И чего тебе такие все унылые фильмы нравятся? Я их смотреть не могу, слишком грустно. А советскими меня вообще в детстве перекормили, – говорила тетя Оксана.

– А жизнь вообще невеселая штука, – мрачно и философски отвечала Лиля. – И мне кажется, советское кино – очень хорошее и недооцененное.

Лиля с тоской думала о том, что по ее данным роль для нее нашлась бы только в «Берлинском романе», но ей совершенно не хотелось перевоплощаться в Мицуко. Впрочем, никто и не предлагал. Ничего хорошего ей не предлагали. Самая большая ее роль – роль жены китайского бизнесмена в очередном криминальном сериале. Там, правда, она вообще не говорила, зато макияж и наряды были красивые, и на экране она присутствовала целых восемь серий, пока ее не убили.

Уставала Лиля, конечно, страшно, но тетя Оксана заботилась о ней, как о маленькой: иногда одеваться помогала, умывала и причесывала, заставляла хотя бы выпить домашнего йогурта, когда на съемки Лиля вставала в несусветную рань. Вообще, Лиля была бы ничуть не против, если бы оказалось, что именно тетя Оксана ее настоящая мать. Лучшую мать невозможно было и пожелать. Может, по какой-то причине она сменила имя и… Нет, тут сюжет не складывался совсем. Но какая разница – родная ли мать ей тетя Оксана? В глубине души Лиля ее и только ее считала своей мамой. Только к ней чувствовала тепло.

Иногда до Лили доходили вести о бывших одноклассницах. Марина регулярно звонила, связывалась по скайпу, но это «регулярно» становилось все реже: много работала, уставала. Но на каждый день рождения и Новый год присылала роскошные подарки. То пудру какую-то особенную, то шарфик, то духи, то сумку. Лиля думала, гладя замшевый сливочный бок очередной сумки, с помощью которой она уже завтра будет притворяться востребованной и успешной: это благодарность или Марина действительно считает ее, Лилю, своей единственной подругой?

Катя поступила в Литературный институт и зарабатывала на жизнь, сочиняя любовные романы, которые издавались под иностранными псевдонимами. Тетя Оксана покупала и читала эти романы, ей было интересно, что пишет знакомая девочка. Лиля боялась к ним даже прикасаться. Этим романам Катя отдавала годы своей жизни, свои невоплощенные мечты о том, чтобы писать сказки для детей, – сказки были менее востребованы. Эти романы были ее первыми ступеньками к одиночеству, позднему браку и ранней смерти…

Про Настю она знала только, что та никуда не поступила, что родители подарили ей «розовый автомобиль», что она мотается по клубам и ничего не делает. Источником всей информации была тетя Оксана, иногда общавшаяся с родителями бывших Лилиных одноклассников. Лиля предпочла бы вовсе ничего не знать… Она уже знала, что не пойдет к Настиным родителям, и не станет их предупреждать, и никого предупреждать не станет. Потому что ей не поверят.

У нее еще несколько раз случалось это… Она не знала, как назвать эти припадки. Всегда – в тот момент, когда она находилась в компании людей, которые были ей более-менее знакомы и не безразличны. Всегда – когда она была расслаблена и в хорошем настроении. Когда не ожидала. Вдруг приходили видения будущего. И никогда она не видела что-то банальное, никогда не видела обыкновенную жизнь. Всегда – или огромную удачу, или страшное горе. А потом – плата: ей становилось дурно, подскакивала температура, скорая, больница…

Один раз попался упрямый врач, который продержал ее две недели, обследовал скрупулезно, от денег тети Оксаны отказался. Но так ничего и не нашел, кроме начинающегося гастрита и повышенного гормона стресса. «Едите нерегулярно и много нервничаете», – мрачно сказал он. И выписал Лилю: она была абсолютно здорова.

Врача очень удивило, что Лиля в двадцать один год была девственницей. Но вопросы личного характера, к счастью, не задавал и к психологу не посылал. Возможно, длинные волосы Лили навели его на мысль о том, что она религиозна и хранит чистоту до брака. Правда, она не носила креста. Но, что врач думал на эту тему, Лиля могла лишь предполагать.

Лиля думала, что мир кино, пусть даже ненастоящего, а телесериалов, это что-то вроде того, как описывают Голливуд в романах и в мемуарах звезд. Сплошные домогательства со стороны режиссеров, продюсеров, операторов, да кого угодно… А хорошую роль можно «купить», отдавшись человеку, имеющему власть в этом мире.

Оказалось – это мир тяжелой напряженной работы, где никому не до секса в процессе и уж точно не с коллегами, которые за время работы надоедают хуже горькой редьки, это совсем не похоже на размеренные съемки кинофильмов советской эпохи, когда все успевали переспать со всеми: слово «спать» здесь употреблялось сугубо по прямому назначению, день в павильоне стоило дорого, ну а купить роль можно было деньгами. Поэтому иной раз сценаристам приходилось спешно переписывать очередную серию: если чья-то дочка или юная любовница хотела появиться на экране и нужно было переделывать под ее способности персонаж, а то и вводить новую героиню. Лиля знала, что сбережений тети Оксаны хватило бы, чтобы ее хотя бы раз сняли в главной роли со словами, но так же понимала, что смысла в этом не было никакого. Серия канет в бездну времени, никто Лилю не заметит, серьезную роль не предложит. Тут уж – или случится чудо, или не случится…

И как же она жалела, что ей не показывали ее будущего!

Видимо, не ждал ее ошеломляющий успех. Но и трагедии не ждали, не так ли, раз она их не видела?

О том, что Лиля может видеть только чужое будущее, но не свое, она не догадывалась.

Глава 7

Павел Сергеевич. У Алены не поворачивался язык называть его иначе. Хотя он был мужчиной в самом расцвете лет – слегка за пятьдесят, однако привычка к здоровому образу жизни, много свободных денег и легкий спокойный характер стали причиной того, что время его пожалело. Но в нем было столько надежности, столько силы… Крепкое мужское плечо, за которым хотелось спрятаться. Он был добрым, спокойным и надежным как скала.

«Зови меня просто Паша», – сказал он в день знакомства. С тех пор прошло почти полгода, но у Алены так и не повернулся язык – он так и остался для нее Павлом Сергеевичем. И в этом была не нарочитая дистанция, не холод официоза, а наоборот – настоящее уважение.

Знакомство их, надо сказать, было совершенно банальным. Павлу Сергеевичу принадлежала небольшая меховая компания. Он арендовал стенд на крупной меховой ярмарке и нанял десять моделей, чтобы они курсировали в его шубах между рядов и раздавали посетителям рекламные листовки. Честно говоря, не очень приятная работа. В шубе так потеешь, что даже спина чешется – на ярмарке-то тепло. И весь день ходить на высоченных каблуках – удовольствие ниже среднего. А ведь главная задача – быть милой, белозубо улыбаться направо и налево и привести как можно больше покупателей на стенд.

Тот месяц выдался скудным на модельные заказы, так что Алена согласилась и на это. Она была слишком востребованной и опытной моделью для такой непрестижной работы. Но если уж Алена за что-то бралась, то делала это хорошо, с максимальной отдачей. Таков был ее принцип – всегда сделать немножко больше, чем от нее ожидают. Поэтому многие клиенты заказывали ее и во второй, и в третий раз. Поэтому ей, девочке без роду и племени, и удалось закрепиться в равнодушном мире московского моделинга. Вот и в этот раз она постаралась.

Визажистов для таких выставок нанимать не принято – каждая модель красится и причесывается самостоятельно. Алена сделала не просто макияж – она приклеила к верхним векам длиннющие ресницы из фиолетовых перьев, в волосы вплела черные шелковые цветы, а на скулах блестящим карандашиком изобразила орнамент, инкрустированный разноцветными стразами. Она была похожа на райскую птицу. Это нравилось посетителям ярмарки – все хотели с Аленой сфотографироваться. А она еще и пыталась разговорить каждого, с кем встречался ее взгляд. Некоторых под руку брала и вела прямо к стенду. Другие модели наблюдали за этим неприязненно – на ее фоне они сами казались бездельницами.

Никакой особенной жажды результата у Алены не было. Платили моделям мало. Чаевых не предусматривалось.

Она, как и некоторые другие модели, которые умели все-таки что-то изобразить лицом, подрабатывала в телесериалах: работа легче, чем моделинг, а деньги пусть и небольшие – не как у сериальных звезд! – но все же деньги. Алену всегда приглашали на роли красавиц. Небольшие, но яркие. То жена какого-нибудь главы мафии, то фаворитка вельможи, если фильм исторический. Она никогда не была частью массовки, просто «девушкой в алом платье и с черным веером», но яркого актерского таланта у нее не наблюдалось – и больших ролей ей не давали.

Однако она была аккуратна и усердна – что в моделинге, что на съемках. Все, что делаешь, делай хорошо.

И судьба все же вознаградила ее за усердие.

На нее обратил внимание Павел Сергеевич.

Сначала он просто наблюдал за ней исподтишка. Нет, Алена это, конечно, заметила. Она даже и не знала, что меховая компания принадлежит ему, – просто обратила внимание, что на нее уже который час пялится седовласый загорелый мужик в дорогих очках. Ну, пялится и пялится. В конце концов, вместе с каблуками в ней два метра росту, да еще и перья птичьи вместо ресниц.

Когда настало время обеденного перерыва, Павел Сергеевич подошел к ней, вручил визитку и предложил составить ему компанию за обедом.

Сопровождаемые завистливыми взглядами других моделей, они отправились в китайский ресторанчик, который находился в соседнем павильоне.

Почему-то с самой первой минуты Алене было с ним очень легко.

Невинной монашенкой она отнюдь не была. Романы у нее случались. Честно говоря, много романов. Она встречалась и с манекенщиками, и с фотографами, и с бизнесменами, среди которых считалось модным заполучить в постель длинноногую красотку, лицо которой иногда появляется на журнальных обложках. Такой вот боевой трофей.

Все любовные истории, пережитые человеком, обычно на его лице отражаются. Посмотришь на незнакомца, и сразу становится ясно – счастливо ли складывалась его личная жизнь. Даже если речь идет о совсем молодом человеке, лицо которого еще не разрисовано сеточкой морщин. К которому еще не приросли все его маски. По глазам видно, по мимике.

Но Алена была редким исключением из этого правила. Ничем ее не проймешь. Сама она считала, что это все оттого, что сердце у нее холодное. В постель-то она многих пускала, а вот до сердца не добрался никто. Она легко сходилась с мужчинами – легко с ними и расставалась. Иногда она бросала. Иногда бросали ее. Иногда ей даже было обидно.

Была пару лет назад история – несколько месяцев продолжался упоительный роман с женатым человеком. Он был искрометный, веселый, безбашенный. В какой-то момент Алена даже решила, что это он, которого в дамских романах назвали бы «тот самый». Идеальный муж и будущий отец ее детей. Нет, о детях она не мечтала – почему-то так получается, что у большинства моделей материнский инстинкт просыпается поздно. Материнство на несколько лет выбрасывает тебя из бизнеса, а все и так слишком быстро меняется, можно ведь и вообще не вернуться. Женатый мужчина вроде бы Алену любил. Во всяком случае, говорил ей так. Ей этих простых слов никто до него не говорил. Говорили другое. «Я тебя обожаю». «Ты девушка моей мечты». «За что же мне так повезло, я ведь не особо хороший человек?» За всеми этими, на первый взгляд, приятными словами пряталось отсутствие любви. Он сказал, что женат. Просто и ясно, в глаза ей глядя. И обещал развестись. У него были большие проблемы в семье. Он даже часто на несколько дней зависал у Алены. Жена против не была. Он уверял, что жена об Алене все знает. И сама рада, что так все сложилось. И что у нее тоже есть своя личная жизнь. Все будет безболезненно и просто. А потом… Потом он передумал. Мужчины редко уходят из семей. Алене все это говорили. С женатыми можно сколько угодно крутить романы, но только не стоит надеяться заполучить их насовсем. Мужчины инертные. Пока их не выгонишь, так и будут сидеть на опостылевшей кухне и смотреть в твое опостылевшее лицо.

Мужчина передумал – и тоже просто и ясно ей об этом сообщил.

«Мы больше не можем встречаться. Прости меня. Не думай обо мне плохо. Вот тебе небольшой прощальный сувенир».

Вручил перевязанную бархатной лентой коробочку из красного дерева, да и был таков. Коробочку Алена открыла только через три дня, когда слезы закончились. В ней оказалась антикварная брошь – серебряная птичка тончайшей работы с гранатовыми блестящими глазами. Дивная вещь. В тот же день Алена продала ее на интернет-аукционе. Чтобы глаза не мозолила.

Из социальных сетей она потом узнала, что мужчина действительно сошелся с женой. Они арендовали яхту и отправились в круиз по Карибскому морю – на перегонах от Тортолы до Белиза пытались склеить отношения. Выглядели счастливыми – оба в белом, со сгоревшими носами.

У Алены были отличные показатели выживаемости. Душевные раны затягивались на ней моментально. Сперва она немного тосковала. И даже была вынуждена принимать мелатонин, чтобы уснуть. Но через пару месяцев мужчину позабыла. И даже удалила его из всех социальных сетей.

Других трагических любовных историй в жизни Алены не случалось.

С Павлом Сергеевичем с первой минуты ей было весело. Говорят вот, что для начала романа важно взаимное сексуальное притяжение. Алена считала, что это полная чушь. Важно, чтобы было весело. И чтобы можно было никого из себя не строить. Не обдумывать каждое слово. Расслабиться и быть самой собой. И чтобы при этом тебя не раздражало, что и другой человек не носит в твоем присутствии масок.

Вот с ним именно так и получилось. Они вошли в китайский ресторан незнакомцами. Мужчина в дорогом костюме и высоченная девушка с перьевыми ресничками. Все на них оборачивались. А вышли – практически друзьями.

Но самым удивительным было то, что в тот вечер в сердце Алены как будто бы зернышко посеяли. И из него начал пробиваться росток. Она это явственно почувствовала. Росток был еще таким слабеньким, что она-то, с ее самоконтролем, с ее закаленным в жестоком модельном мире характером, могла с легкостью его выдернуть. Пока не расправился и корни не пустил. Могла, но не стала. Наслаждалась новыми, непривычными для себя ощущениями.

Алена так и не поняла, почему Павел Сергеевич сразу же проникся к ней такой нежностью. Она умела трезво смотреть на мир. И прекрасно понимала, что симпатичный состоятельный мужчина в большом городе – лакомый кусочек, дичь для сотен профессиональных охотниц за красивой жизнью. В Москве красоток намного больше, чем мужчин, способных на должном уровне огранить эту красоту.

Многие из этих девушек были намного умнее нее. Канули в прошлое времена «тупой красоты», в наше время любая куртизанка понимает, что ее интеллект – это тоже капитал. У большинства охотниц за состоянием и отличное образование, и широкий кругозор. Девушки вкладываются в огранку своего сознания, тратят на это время и большие деньги. Понимают, что все окупится, набирают очки. Одна ее знакомая модель получила образование культуролога и написала диссертацию про вавилонских богов, другая – отучилась на парфюмера в Грасе и основала небольшую компанию.

Но Павел Сергеевич выбрал именно ее.

– Да он тебя бросит через пару недель, – сказала ей тогда, на выставке, одна из коллег-моделей. – Он же известный донжуан. У него только официальных брака четыре было.

– Посмотрим, – уклончиво улыбнулась Алена. – Но мне приятно, что ты меня уже в пятые жены его записала. А мы всего-то сходили вместе на ланч.

– Ой, да не прикидывайся наивной, а то меня стошнит. Сама видишь, как на тебя смотрит. Хочешь, предскажу будущее ваше?

– Ты что, ведьма?

– Если речь идет о мужчинах – да. Только не ведьма, а исследователь со стажем. Как Николай Дроздов.

– Ну предскажи, повеселимся.

– Сегодня он подвезет тебя до дома. Будет держать благородную дистанцию. На прощание поцелует в щеку. Может быть, позволит себе чуть дольше задержать твою руку в своей. Но ничего лишнего. Однако он будет знать твой домашний адрес. И завтра по этому адресу прибудет курьер, принесет для тебя цветы и что-нибудь еще приятное. Шоколад «Годива» в бархатной шкатулке. Потом пригласит тебя на ужин. И опять – ничего лишнего. Это уже начнет тебя беспокоить. Ведь ты запишешь его в идеальные мужчины. Ты будешь сомневаться: а вдруг ты ему не как женщина понравилась. А как друг. Понимаю, звучит смешно – где ты, а где он. Но мало ли как оно бывает. Разглядел твою бездонную душу. Потом он пропадет на три-четыре дня. Все они так делают. Ты будешь каждые полчаса проверять телефон. Сожрешь весь шоколад «Годива». Цветы, которые прислал курьер, уже начнут увядать. Ты будешь ругать себя за сдержанность. Думать о том, что все дело в тебе – наверное, ты была слишком отмороженной. И вот тогда он появится. Вы пойдете на выставку или в кино. Какое-нибудь светское развлекательно-интеллектуальное мероприятие. Ты уже будешь смотреть на него влюбленными глазами. Потому что накануне он приснится тебе – и сон будет чувственным. Потом – ужин, и наконец он потащит тебя в постель. Не к себе домой. Скорее всего, хороший отель. Ты уж постараешься не ударить в грязь лицом. На все сто выложишься. Он на это и будет рассчитывать. Ну и потом – две-три сладкие недели. Возможно, выходные в Берлине. Загородный спа. А потом он встретит следующую девицу. И для него все повторится заново. А ты сначала будешь на что-то надеяться и ждать, а потом с тоски зарегистрируешься в тиндере и найдешь утешение в объятиях очередного бабника. Бабник будет не богат, так что после двух-трех свиданий ты бросишь его сама.

– Чушь какая! Но звучит витиевато, – почти восхитилась Алена.

– Да я просто не в первый раз с ним на таких выставках работаю.

И тут Алену осенило.

– Так у тебя самой с ним такое было?

– Ну… Может быть, и было. Какая теперь уже разница.

Это было удивительно, но Алена ощутила еда заметный, но пренеприятный укол ревности. Это было глупо. Но это было. Она повнимательнее рассмотрела ту модель. Ей было уже слегка за тридцать, подиумы таких великовозрастных отвергают, и вот такие выставки были ее профессиональным потолком. Но что такое возраст – цифра в паспорте, никакой объективности. Девушка та не растеряла ни свежести, ни юной удали. У нее были огромные синие глаза (скорее всего, не обошлось без японских линз, увеличивающих радужку, – маленькая хитрость, которую вовсю использовали московские красавицы, подражая помешанным на образе мультипликационных принцесс азиаткам). Русые волосы взбиты в мелкие кудряшки. На вздернутом носу – бледные веснушки. Тело – точеное. Румянец – как будто бы она только что прошла пару километров по морозцу. Загар – благородный, золотой. Алене было неприятно думать о том, что пальцы Павла Сергеевича, с которым она была едва знакома, когда-то перебирали эти кудряшки и нашептывали всякие нежности в эти крохотные, украшенные сапфировыми сережками уши.

Павел Сергеевич действительно предложил довезти ее до дома.

– Весь день на каблуках, ножки, должно быть, устали. Мне нетрудно.

В авто включил для нее обогрев сидения, поставил джаз. Всю дорогу они весело болтали – разговор складывался так легко, словно они были знакомы очень давно. Он не высадил Алену у подъезда – запарковался, подал ей руку, чтобы было удобно выходить, проводил до самой квартиры. Она предложила зайти на чай, судорожно вспоминая, какова степень оставленного бардака. Он вежливо отказался, сославшись на усталость и поздний час. Поцеловал ей руку.

А на следующий день, поздним утром, прибыл курьер. Принес охапку нарциссов. И шоколад «Годива»! В бархатной шкатулке!

Молоденький курьер даже удивился – почему это красавица так мрачно рассматривает дары.

Нарциссы были прекрасны. Алена поставила букет на прикроватную тумбочку и рассматривала цветы, засыпая.

Павел Сергеевич пригласил ее на ужин в модный рыбный ресторан. Заказал огромное блюдо креветок на льду. Брют. Помогал ей чистить креветки, кормил с руки и смотрел так, словно она Джоконда.

– Почему ты какая-то грустная сегодня?

– Да так, подумалось… У тебя, наверное, часто такие вот свидания?

Это было самое глупое, что можно сказать мужчине вроде него. Ревность сразу убивает очарование. Демонстрировать ревность допустимо, если тебе пятнадцать.

– Да какая разница! – развеселился он. – Я вообще не верю в прошлое. Только в настоящее и будущее. Мало ли что там у меня было, если сейчас напротив меня сидишь ты. И мне чертовски это нравится.

В общем, вечер был дивным. Опять они болтали как старые друзья. После ужина немного прогулялись по переулкам Замоскворечья. Павел Сергеевич держал ее за руку. У него были теплые ладони. Алена осознала, что если вот он сейчас предложит пойти в гостиницу, она просто молча кивнет и пойдет за ним. Даже если это будет унизительный формат с отелем на два часа. Он был невероятно обаятельным. С ним хотелось немедленно перестать верить в прошлое и даже в будущее. И навсегда удержать драгоценный момент.

Но ничего подобного Павел Сергеевич ей не предложил. Проводил до дома. Легко прикоснулся губами к волосам на ее виске. И растворился в ночи.

Алене было не по себе. Все предсказания русоволосой модели сбывались. Она даже не удивилась, когда Павел не объявился ни на следующий день, ни позже.

А спустя четыре дня позвонил.

– Извини, что пропал, моя прекрасная принцесса. Нырнул в работу с головой, даже уши не торчали.

И пригласил на концерт органной музыки в лютеранский костел в Старосадском. Алена впала в какое-то удивительное неземное состояние – гулкая печальная музыка под высоким сводом костела, сандаловый аромат парфюма Павла Сергеевича, его плечо, на которое хотелось голову положить (но она, разумеется, сдержалась). Видимо, он и правда знал толк: как с помощью бесхитростной трехходовки влюбить девушку. В ее груди как будто бы форточка отворилась. Такой беззащитной Алена никогда себя не чувствовала. Самым печальным было то, что ей нравилось это состояние.

В тот вечер она сама потянулась губами к его губам. На поцелуй он ответил, но как-то сдержанно. Алена вернулась домой на подгибающихся ногах и с глупой улыбкой.

У нее был записан номер той русоволосой кудрявой модели с выставки. Это было жалко, но Алена позвонила.

– А когда это все было? У вас с ним?

– Так все идет как по нотам? – развеселилась модель. – Так, выставка у нас была в субботу… Значит, ужин уже был. И выставка.

– Концерт, – мрачно подтвердила Алена.

– Ну и что ты тогда такая невеселая? Грустить начнешь через две недели. Если повезет, через три. А сейчас предвкушай и обязательно запишись на эпиляцию. У тебя секс впереди!

– Почему ты такая циничная?

– Ошибаешься, я романтик. Просто романтик нового московского разлива.

– А вот когда вы с ним расстались… Как это было? Он просто перестал звонить?

– Ну что ты, он слишком интеллигентный для такого слива. Нет, устроил прощальный ужин. Подарил путевку в Турцию на двоих. Чтобы я взяла с собой подружку и развеялась. Очень все, так сказать, культурненько было.

– Да уж…

– Неужели ты все-таки ухитрилась на него запасть? Даже несмотря на то, что я тебе рассказала?

– Да нет, что ты, – Алена постаралась сделать так, чтобы ее голос звучал легкомысленно. – Просто любопытно. Я сама ненадежная, приключения уж очень люблю.

– Ну… наслаждайся приключением тогда. Что я могу тебе еще сказать.

На следующий день Алена записалась в салон красоты с самого утра. Сначала отправилась в хаммам, где массажист натер измельченными абрикосовыми косточками все ее тело – от пальчиков ног до мочек ушей. А потом растирал ее брусочком какао-масла. Все лишние волосы с ее тела были удалены. Ногти выкрашены в темно-вишневый цвет. На предплечье ей перевели временную татуировку – золотой орнамент. Профессиональный визажист нарисовал на ее веках безупречные стрелки. Колорист-британец нанес на отдельные пряди ее волос осветляющий состав – в итоге получились едва заметные блики, как будто бы волосы на солнце выгорели. Пятиминутный сеанс в солярии придал ее коже приятный золотистый оттенок.

Она специально купила дорогие чулки с подвязками и нижнюю юбку из воздушных молочных кружев. Выбрала классическое платье благородного винного оттенка. Сдержанная нитка винтажного жемчуга, небрежный пучок, из которого выбивается несколько прядей, золотой браслетик вокруг щиколотки. Профессиональный макияж, изображающий полное отсутствие косметики на лице. Ничего кричащего, броского, пошлого. Капелька «Диориссимо» в декольте.

Когда Павел Сергеевич ее увидел, в первый момент даже дар речи потерял. Алена выглядела как кинозвезда. Сдержанная роскошь.

Вместо отеля он пригласил ее домой. Алена решила, что это хороший знак. Русоволосая модель дома у него ни разу не была – за все те две неполные недели, что длился их скоротечный роман. Только отели.

У него была просторная студия в Сити. Безупречный порядок, который поддерживала филиппинская горничная. Профессиональная кофемашина, похожая на космический корабль. Винный холодильник. Стереосистема. Несколько картин модных британских художников на белых стенах. Антикварный туркменский ковер. Черные пушистые полотенца. Мраморный пол в ванной. Ничего лишнего, ничего пошлого. Уютный холостяцкий дом.

Алена была так заведена, что детали их первого секса ей даже не запомнились. Запомнилось только то, что это был лучший секс в ее жизни. Они как будто бы растворились друг в друге, стали единым существом о четырех руках и четырех ногах.

Она осталась на всю ночь, а утром он сам довольно ловко испек для нее оладьи.

Алена чувствовала себя счастливой. И в то же время ей было немного грустно – впервые в жизни встретился кто-то, кто смог убить в ней снежную королеву, и вот она должна настроиться на то, что роман будет коротким.

…Предсказания русоволосой модели не сбылись. Изначально все совпало с нарисованной ею мрачной картиной – вплоть до мелких деталей. Видимо, Павел Сергеевич был лишен бытовой изобретательности и предпочитал все свои личные отношения выстраивать по одному и тому же многократно отрепетированному сценарию.

Но шли дни и недели, а он все еще был рядом. И даже больше – в один прекрасный день он предложил Алене жить вместе. Конечно, его квартира была не слишком удобна для появления еще одного человека. Так что он оперативно подсуетился, нанял хорошего агента по недвижимости, сдал свою студию и снял просторную квартирку в переулках у Патриарших прудов. Дом был старым. Настоящая старая Москва! Алена была очарована квартирой с самого первого взгляда. Высоченные потолки со старинной лепниной, широкие массивные подоконники, на которых было так приятно пить кофе в дождливые дни. Целая отдельная комната под домашний спортивный зал. Уютная темная спальня, кухонька в средиземноморском стиле. Алена начала с энтузиазмом вить гнездышко.

О своем счастье она предпочитала направо и налево не распространяться. Боялась, что украдут, уведут, сглазят. О том, что она живет с Павлом Сергеевичем и считает себя практически его невестой, она никому не говорила. А если с ней кто-то заговаривал о ее богатом любовнике – уводила разговор в сторону.

Глава 8

Лиля окончила ВГИК. Немного не дотянула до красного диплома. Работы меньше не становилось. Впрочем, больше тоже. Однако продолжали приходить те самые деньги, от отца, как считала Лиля, и они с тетей Оксаной не бедствовали.

Однажды, получив очередной «взнос», как она это называла, тетя Оксана сказала:

– Ровно платит. Всегда одну и ту же сумму. А сейчас у него такие возможности, что мог бы тебе квартирку в Лондоне купить. Или в Праге. Лишь бы подальше отсюда. И там ты настоящей звездой стала бы, а не то что здесь – все уборщицы да домработницы…

Сказала – словно во сне, а в следующий миг – словно проснулась и испугалась до дурноты, так что Лиле пришлось капать ей валокордин.

– Злой дух толкнул меня сказать это… Все эти годы я чувствовала злого духа рядом, но сопротивлялась… А сейчас – расслабилась. И он дернул меня за язык, – лепетала тетя Оксана.

Лиля испугалась, не сошла ли тетя Оксана с ума.

Но вскоре причины для тревог стали куда серьезнее: у тети Оксаны неожиданно обнаружили рак легких с обширными метастазами. Заподозрили воспаление легких, а оказалось – рак. Да еще такой запущенный. Как это могло случиться так быстро да без всяких предварительных признаков? Как? Врачи пожимали плечами. Лиля настаивала на лечении. Тетя Оксана испуганно согласилась. Лиля положила ее в платное отделение, с вежливыми и внимательными врачами, палатами на двоих, но все равно страдала тетя Оксана неимоверно. Она прошла два курса химиотерапии, и казалось, что с каждым ей становилось не лучше, а хуже.

Лиля отказалась сниматься в очередном сезоне сериала, где она играла домработницу со смешным акцентом, на ее место взяли другую девушку азиатской наружности, но ее это не тревожило. Она все дни проводила возле тети Оксаны. На ночь оставаться не позволяли.

– Я же не очень много тратила, Лилечка. Я все боялась – это прекратится. И копила. Чтобы у тебя были деньги к замужеству, – шептала тетя Оксана с больничной койки, исхудалая, облысевшая, с растрескавшимися губами, с изъязвленным ртом. – Не траться на меня, Лилечка. Все равно я умру. Я умру быстро. А это все лечение только продлевает мучения. Я знаю, чувствую… Я ради тебя это делаю, но я не хочу, все равно же я умру…

– А я не хочу тебя терять. Ты же у меня одна. У меня больше никого нет, – шептала сквозь слезы Лиля, целуя ледяные пальцы тети Оксаны. – Борись, тетечка Оксаночка, милая, врач говорит – много зависит от настроения пациента.

– Ничего он не знает, твой врач… Это наказание мне за то, что позволила злому духу за язык себя дернуть. Он говорил, что тогда я умру страшной смертью. Вот я и умираю.

– Кто – он?!

– Если скажу – буду умирать долго. Смерть буду звать, а она обо мне забудет. Заживо гнить буду. От боли выть буду так, что голос сорву. Но боль не уйдет, и так будет долго, долго, – шептала тетя Оксана, глядя куда-то в пространство безумными от ужаса глазами.

И Лиля понимала, что это не бред больного. Это какая-то страшная правда, до которой она почти додумалась в одиннадцать лет.

Быть может, отец отравил тетю Оксану? Но кто слышал их тогда? Может, квартира на прослушке?

Разумеется, ни в каких злых духов Лиля не верила. В отца-бандита – запросто. В яд – тоже. В «жучки» в каждом углу – да. Как в фильме про мафию, только хуже.

Но злые духи? Их не бывает.

На третий курс «химии» они с тетей Оксаной не согласились. Тетю Оксану разрешили забрать домой, чтобы она отдохнула и подготовилась морально продолжать лечение, но МРТ показывал, что все плохо, что метастазы увеличиваются, что химия только лишила тетю Оксану волос и испортила ей печень, и все, одни мучения и никакой пользы. И тетя Оксана так абсолютно верила в свою смерть, что они с Лилей решили: все, больше никакой больницы.

– Я всегда хотела жить в сосновом бору у моря. Я бы хотела умереть в таком месте, – сказала тетя Оксана.

Лиля нашла такое место в Латвии. Дом с несколькими квартирами, которые хозяева сдавали туристам. Одна квартира на первом этаже была оборудована всем для инвалидов: устройство, опускавшее бессильного человека в ванну и поднимавшее, биотуалет у кровати, пандусы для инвалидной коляски. В эту квартиру и въехали Лиля с тетей Оксаной. Она старалась не просто прожить каждый из дней с тетей Оксаной, а впитать его в себя.

– Расскажи мне хоть что-нибудь. Что можешь, – попросила Лиля, когда они сидели на пляже и смотрели на море.

Лиля – на коврике, сквозь который чувствовалась прохлада и влажность песка, но все равно это было приятно. Тетя Оксана – в инвалидном кресле и закутанная в плед: она все время мерзла. А ведь было тепло. Нежное прибалтийское солнце ласкало их лица. Море плескалось и сверкало. Кричали чайки. Пахло соснами и солью.

Тетя Оксана каждый год возила Лилю отдыхать к Средиземному морю. Потому что оно теплое, потому что ребенку нужно солнце и качественные фрукты, водяные горки и прочие увеселения. Но как же, оказывается, может быть прекрасно холодное море!

– Я ничего не могу. Расскажу – буду умирать в муках. А мне и так больно, Лилечка. Дышать иногда совсем не могу… Потом отпускает. Но болит все. Кожа болит. Кости болят. Хочется, чтобы побыстрее кончилось…

– Ладно, не надо, – вздохнула Лиля.

– Нет, наверное, все же надо. Даже если потом умирать буду в муках… Я же люблю тебя, как родную. Больше, чем родную. Ты должна быть предупреждена.

– Не надо, тетечка Оксаночка! Я зря попросила!

– Я мало скажу. Может, простит и пощадит… Твой отец – не простой человек, а колдун. Не перебивай, слушай: колдуны существуют. На севере их особенно много. Называется шаман. Но по сути – колдун. Он тебя отдал в дом малютки, чтобы спасти от чего-то такого, о чем я не знаю. От духов злых. Духи существуют. Добрые есть, злые есть, и злой дух дернул меня за язык, чтобы я в первый раз сказала… А сейчас по своей воле говорю. По своей! – тетя Оксана закашлялась и кашляла так долго, что Лиля подумала: «Все, это конец, вот сейчас она задохнется и умрет, вот сейчас…»

Но тетя Оксана справилась. Сделала долгий свистящий вдох. Потом еще один. Отдышалась и продолжила:

– Я к нему приехала, чтобы лечиться от бесплодия. Очень ребенка хотела. Долго копила, все мамины золотые украшения собрала. В долг взяла. Я сама из Норильска родом. Я лечилась у врачей долго, а потом одна врачиха пожалела меня и шепнула, что есть такой человек… Далеко ехать, дорого платить, живет в чуме, как дикарь, но лечит что угодно. А он мне сказал, что всего, что собрала я, не хватит, чтобы оплатить такое сложное лечение, это тело мое изнутри омолодить надо, матку мою заново вырастить. Долго и дорого это. У меня ж там одни рубцы. Но я могу стать матерью девочке, которая не знает, что она его дочь. И жить буду в Москве, и денег будет в достатке, и не работать никогда, а только любить ребеночка и воспитывать. И условия-то всего два: молчать о договоре, всегда молчать о том, что ты его дочь, ни разу вслух не произнести ничего из того, о чем мы с ним говорили, а второе – если не полюблю тебя сразу, как свою, отказаться от договора. Он заплатил мне. Много. Сразу. И сказал, что если я не полюблю тебя, то деньги возвращать не надо. Только и брать тебя не надо. Другую найдет. А если из алчности возьму тебя без любви – он почует и сделает так, что умирать я буду в муках… Но я так истосковалась по ребеночку! А ты вышла ко мне – крепышка такая румяная, серьезная, и когда я обняла тебя, и подняла – тепленькая, тяжеленькая, ребеночком пахнет, мне так нравилось всегда деток на руках держать и в макушку целовать, и как пахнут они, не как взрослые, а как ангелы… Я с трудом тебя в первый же день из рук выпустила. И я любила тебя, Лилечка, я так тебя любила все эти годы! Я жалею, что сама, по своей глупости, нашему счастью положила предел.

– Это не ты, – мрачно сказала Лиля. – Это он.

– Он предупреждал.

– Он жестокий ублюдок.

– Не говори так! Лиля, не говори так, он отец твой, и он очень сильный, очень страшный! – взмолилась тетя Оксана.

– А я не боюсь, – сквозь слезы сказала Лиля. – Пусть и мне рак пошлет. Пусть убьет. А я все равно говорю: не прощу тебя, папаша, за то, что матери меня лишил. Потому что тетя Оксана для меня – мама, другой не было.

Лиля захлебнулась слезами и некоторое время плакала молча. Потом вытерла лицо. Подставила ветру, который стал сильнее и холоднее. Сидела и слушала, как плещет море и как тяжело, хрипло, с натугой дышит тетя Оксана.

– Лиля, смотри! – прошептала вдруг тетя Оксана. – Смотри, что это там, у кромки воды? Желтое, золотое… Лиля, это янтарь!

– Нет здесь никакого янтаря, выловили весь.

– Да посмотри ты!

Лиля пригляделась – и правда, из влажного темного песка торчал полупрозрачный, медового цвета камень. Она вскочила, подбежала, схватила… Янтарь! Нет, если бы она увидела его в городе, она бы приняла за подделку, так красива была эта почти симметричная капля застывшей смолы, полностью прозрачная, безо всяких насекомых внутри – просто капля размером с ладонь Лили.

Лиля подбежала к тете Оксане и вложила янтарь в ее бессильную, холодную руку.

– Море, – прошелестела Оксана. – Подарило… На прощание… Мне подарило… А я оставляю тебе. Ничего своего у меня не было. Все от него. А это – мое. Я увидела. Пусть тебе будет – на счастье.

– Нет, пусть он будет тво… – начала было Лиля, и вдруг тетя Оксана приоткрыла рот и оттуда хлынула алая пенистая кровь.

Прежде чем Лиля успела закричать, позвать на помощь, что-то сделать, глаза Оксаны остекленели, а пальцы разжались – и кусок янтаря упал на песок, к ногам Лили.

Лиля, словно в сомнамбулическом сне, подняла янтарь, сунула в карман ветровки. Закрыла глаза Оксане, потом долго смахивала, смахивала песок с ее ресниц – это ее, Лилины, пальцы были в песке. Потом прикрыла краем пледа ее лицо – и принялась за свой каждодневный нелегкий труд: толкать инвалидную коляску по песку – к асфальтированной дорожке. Только сегодня ей было еще тяжелее. Словно раньше душа тети Оксаны держала ее на весу, над коляской, а сейчас мертвое тело легло всей тяжестью костей и кожи… Что так еще уцелело? Кости да кожа, кости да кожа…

Тетя Оксана никогда не говорила, как хочет быть похороненной. Для себя Лиля выбрала бы кремацию – и тело тети Оксаны она тоже кремировала. При оформлении документов ей потрепали нервы: все же тетя Оксана была иностранкой. Но деньги – они везде деньги. И везде люди склоняются перед их властью.

Улетая из Риги с красивой фарфоровой урной, в которой лежало все, что осталось от ее единственного близкого человека, Лиля думала, что отныне деньги-то надо экономить. Станет ли он присылать их ей теперь, когда тетя Оксана умерла, а она, Лиля, сказала все эти полные ненависти слова? В том, что отец – колдун, шаман, а то и черт в ступе, Лиля теперь поверила. И в злых духов поверила тоже. В добрых пока не получалось.

Ей досталось место у иллюминатора, и ее никто не трогал, никакие мамаши не требовали, чтобы она уступила «место у окошка» их капризничающим деткам, уж очень жутко выглядела Лиля: бледная, почти серая, с черными мешками под красными, опухшими от слез глазами. И, прижавшись лбом к иллюминатору, под ровный гул, заглушающий голоса соседей, она тихо плакала.

Нет, может, когда-нибудь она это переживет. И опять сможет жить нормально. Не веря в колдунов и в злых духов. Но пока ей очень хотелось прибить осиновым колом одного злого духа. И влепить шесть серебряных пуль в одного колдуна… Пусть даже он ей и отец.

А еще лучше было бы, если бы у нее появился собственный злой дух. Но мечтать о таком было как-то совсем глупо. И Лиля вернулась к мечтам о серебряных пулях. Мечтала – и твердо знала: он видит ее мечты. Мечтала и знала: ничего у нее не получится. Он сильнее. Он всегда будет сильнее.

Квартира выглядела ужасно. Словно в ней обыск проводили. Так спешно собиралась Лиля, что повсюду была разбросаны вещи… И ненужные теперь уже запасные катетеры, пачки лекарств, упаковки подгузников. Было душно. Пахло больницей. И на всем лежал неестественно густой слой пыли.

Лиля стерла носовым платком пыль с полки, на которой стояли самые любимые книги тети Оксаны и самая любимая ее фотография: они с десятилетней Лилей вдвоем в Турции, по пояс в воде, смеются, такие счастливые, и тетя Оксана – такая живая… Рядом с фотографией Лиля поставила фарфоровую урну, на которой изящным шрифтом было выведено: «Оксана Анатольевна Колыванова». И даты жизни.

Потом кинулась убирать. Она устала, последние дни были очень тяжелые, ей хотелось спать. Но лечь спать в этой квартире было невозможно. Лиля распахнула окна и металась: то сдирала с постелей белье, то совала в мешки для мусора ненужные теперь лекарства и подгузники, то хваталась за пылесос, а потом вдруг решила убрать все платья тети Оксаны, распахнула шкаф, почувствовала такой родной-родной, невыносимо родной, вспарывающий сердце запах – и обхватила их, обняла, уткнулась, как в детстве – в подол, и завыла, закричала в голос:

– Мама! Ма-а-а-а-ама! Мамочка!!!

Тетя Оксана не позволяла называть ее мамой.

Но теперь было можно.

Теперь было все можно.

Глава 9

Зазвонил мобильный. Он звонил долго, а Лиля никак не могла разжать объятия, отпустить платья. Но звонивший был упрям. И в конце концов Лиля сдалась.

– Здравствуй, Лиля, – чинно и вместе с тем робко произнес знакомый женский голос, но Лиля никак не могла узнать, кто же это. – Прости, что я только сегодня позвонила. Я знала, что у тебя мама больна, но Сергеев только сегодня сказал, что она… что она очень тяжело больна. И я подумала – надо позвонить, узнать, может, я помочь смогу… У меня у бабушки то же самое было, а у тебя она – на одних руках. Ты не обижайся, но, может, деньги нужны, на сиделку? Иногда чтобы ты отдохнуть могла… Потому что, когда бабушка… В общем, я знаю, это трудно ужасно. А у меня сейчас деньги есть.

Лиля молчала, тяжело дыша в трубку. Не могла выдавить из себя те страшные слова, которые необходимо было произнести.

– Лиля? Лилечка? Ты там совсем зашилась, да?

Алена Шмелева. Их нельзя было назвать даже приятельницами, но они неоднократно оказывались на одной съемочной площадке. Алена, вообще-то, была моделью, но если режиссеру Саше Сергееву нужна была женщина на роль красавицы, он привычно приглашал Алену. Играть она не умела, но умела так пройти, так сесть, так посмотреть в камеру…

«Словно хочет с камерой трахнуться. Тебе бы в порно сниматься, Аленка!» – ухмылялся оператор Тимур Абаев.

Алена смотрела на него без улыбки, но и без обиды. Как на вещь. Тимур злился, а Лилю это восхищало.

Алена была куда более востребованной, преуспевающей и «денежной», чем Лиля, но в отличие от большинства ей подобных совершенно не выпендривалась и не «корчила из себя принцесску», как говорила гримерша. Она была вежлива и дружелюбна. Не нарочито, не снисходительно – она просто была такой в своей реальной жизни и не считала нужным притворяться, когда она не перед камерой.

Высокая, с точеным телом, с изумительной красоты грудью, с точеным носиком, с большими серыми глазами, чуть удлиненным овалом лица, прямыми темными волосами, она напоминала английскую актрису Джейн Биркин, только была более красивой и менее естественной. Алена смотрелась такой полированной, такой безупречно гладкой… В Эрмитаже Лиля видела портрет какой-то французской королевы из бисквитного фарфора: вот Алена выглядела сделанной из бисквитного фарфора. Когда Лиля искренне восхитилась ее фарфоровой красотой, Алена улыбнулась: «Пилинги и диспорт, и обязательно солнцезащитный крем. Нам повезло, у нас есть новейшие достижения косметологии, и надо ими пользоваться, чтобы оттянуть старение, но сделать это элегантно и с чувством меры».

Алена была на год старше Лили, а выглядела на пять лет моложе, и, собственно, это все, что Лиля о ней знала. И вот – звонит, предлагает помощь… А все эти недели, когда тетя Оксана умирала, звонили только подруги тети Оксаны, и один раз по скайпу Марина проявилась, тоже предложила дать денег взаймы, отказ восприняла, кажется, с облегчением, потому что на лечение могли попросить больше, чем она готова была дать, и больше не звонила.

– Лиля?

– Прости. Я…

– Плачешь?

– Да. Мама… Она умерла. Я сегодня вернулась. Привезла ее прах.

Как это сладко было произнести: «Мама». Не наедине с собой, а кому-то.

– Ох. Соболезную. Что теперь скажешь… Я чем-то помочь могу?

– Не знаю. Я пытаюсь убрать в квартире… И все из рук валится. Я хочу спать, но я не могу здесь спать, пока тут так пыльно и так пахнет, и все эти вещи…

– Так, вымой джезву и одну чашку. Свари себе кофейку. А я сейчас приеду. Только адрес скажи.

В голосе Алены было столько заботы и вместе с тем уверенности, что Лиля послушно продиктовала адрес и ушла на кухню: варить кофе. Она тупо глотала горькую горячую жидкость, когда в дверь позвонили.

Алена – без макияжа, с зачесанными в хвостик волосами. А рядом с ней – две женщины азиатского типа, в какой-то синей форме. У Алены в руках – пакеты с едой: фрукты, сыр, копченая рыба, круассаны. У них тоже какие-то сумки… Лиля сначала подумала, что Алена привезла ей бригаду из психушки. Но оказалось, что эти молчаливые женщины из клининговой фирмы.

– Ничего не украдут, не бойся. Вымоют квартиру, все почистят-постирают, свежее белье постелят. Лекарства и всякое уходовое отвезут в фонд «Радостная старость», им там всегда и все нужно. Одежду твоей тети упакуют в коробки и оставят в ее комнате. Еда – это тебе на завтра, на послезавтра. А сейчас мы пойдем и поедим где-нибудь, пока девочки приводят квартиру в порядок.

Лиля покорно взяла сумку и вышла, не затворив за собой дверь.

У подъезда их ждала аккуратная кремовая машинка: Лиля не разбиралась в марках автомобилей, но, видимо, это была дорогая штучка. Алена никак не прокомментировала, хотя другая бы похвасталась: «Подарок поклонника». Девчонки все время хвастались. Даже если, как в фильме «Москва слезам не верит», сами себе покупали цветы и подарки. Алена, видимо, в хвастовстве не нуждалась, или сочла его неуместным сейчас, или же попросту заработала на эту машину… Впрочем, вряд ли. Ей не могли платить так много. Да и какая разница? Главное – она взялась ниоткуда, забрала Лилю из этой ужасной квартиры, и везет куда-то, и даже не болтает.

Алена привезла Лилю в небольшой уютный ресторанчик в центре.

– На цены не смотри. Просто не смотри. Тут грузинская кухня, готовят изумительно. Я беру их салат из помидоров ради подсолнечного масла: оно пахнет как настоящее! И это единственное место в мире, где я ем хлеб. Мне нельзя, но я ем. Конечно, у меня метаболизм хороший. Но лучше не рисковать. Нельзя быть слишком худой, слишком красивой и слишком богатой. Однако тут такой хлеб… Возьмем по лепешке и по салату. А тебе бы горячего. И вина домашнего.

Она накормила Лилю. Лиля думала, что не сможет и куска проглотить, но вдруг почувствовала себя ужасно голодной, а все здесь и правда было вкусно, и вино наполнило ее голову мягким приятным туманом, и Алена улыбалась ей доброй сочувственной улыбкой, и от благодарности Лиле опять захотелось заплакать – но слез уже не было.

Они просидели в ресторане несколько часов. Наступили сумерки, похолодало, им принесли пледы. Лиля начала задремывать, то и дело роняла голову, потом вскидывалась и смущенно смотрела на Алену.

– Прости. Очень устала. Последние несколько суток я почти не спала. Не могла.

– Да я все понимаю. Потерпи. Они скоро закончат.

Наконец, Алене позвонили и она сказала:

– Все, можем возвращаться.

Лиля заснула в машине.

Алена деликатно разбудила ее, когда машина уже стояла у подъезда.

– Увы, взять тебя на ручки и отнести наверх не могу. Придется ногами.

– Спасибо. Ты и так очень много… Ой…

Лиля споткнулась и буквально вывалилась на асфальт.

– Кажется, я напилась.

– Это усталость и стресс. Давай я провожу тебя до квартиры, приму у них работу.

Как они ехали в лифте, принимали работу, как ушла Алена – все стерлось из памяти Лили.

Она каким-то образом еще сумела раздеться догола и забраться в постель.

Даже душ принять сил не было.

Она не заснула – провалилась в черную многочасовую бездну…

И там ее встретила мать. Ее родная мать, которую она не помнила. Только голос, искаженный рыданиями… А во сне – голос звучал нормально, и мама выглядела веселой, румяной и очень молодой. Совсем девчонка, года двадцать три, не больше. Хорошенькая, круглолицая, большеглазая, румяная, из-под меховой шапки вырываются золотистые завитки – ну точно кукла, красивая кукла, такая же, какую привезли для Дебден из большого города.

Дебден. Ее звали Дебден. Лилю звали Дебден. Ее настоящее имя…

Ее мать звали Ольгой, но отец называл ее по-своему – Олья.

Ее отца звали Учур.

У них был самый большой чум, сверху деревянный, изнутри – из шкур оленьих, собачьих и волчьих.

Дебден была единственной дочерью. Она любила родителей. И родители любили ее. Но они не должны были ее любить. По какой-то причине они не должны были ее любить. И был кто-то, кому она принадлежала на самом деле. Он был огромный, как олень, пушистый, как песец, зубастый, как волк, и он умел летать, и он умел скользить по снегу, не оставляя следов, и ночью он кружил возле их чума, и заглядывал в ее сны, и ждал, ждал своего часа: когда ее сделают настоящей и он сможет войти в ее тело. Ему нужно было только это – войти в ее тело, когда она подрастет, когда ее тело наполнят силой, как чашу горячим молоком, и откроют перед ним, протянут ему, как миску собаке, и предложат сами: «Пей!»

Она это знала, она этого боялась, и мать боялась, но покорно ждала, когда это случится. А отец не выдержал и убил олененка, прямо в тот момент, когда Дебден его гладила, убил маленького олененка, и кости его завернул в детскую одежду, потом – в одеяло, потом – в шкуру, потом – в бересту, чтобы поднять на дерево, как это сделали бы, если бы умерла Дебден. Если бы она умерла, она бы с дерева легко дотянулась до звезд и взошла бы на Млечный Путь, прошла по нему и спустилась обратно, и с тем молоком, которое отец изливал по ночам в тело матери, она бы вернулась в ее тело и родилась бы снова у них. Но поскольку она была жива, поскольку отец обманул богов, у них не будет детей, пока не сгниет береста и шкура, пока не упадут на землю косточки олененка… А значит – никогда.

Мама обнимала Дебден, целовала теплыми и нежными губами в щеки, в брови, обнимала, одергивала на ней меховую шубку, поправляла шапочку, что-то ласковое шептала, что-то сладкое, как густое молоко из железных банок, которое так любила Дебден, но что – Дебден не могла вспомнить.

А напиток, которым напоил ее отец, был горьким, и она пыталась выплюнуть, но испугалась отца, его гнева, его страшных глаз, и, кривясь, выпила до дна. Ей за это дали сладкого густого молока, но она заснула раньше, чем съела все, что налили ей на дно миски. Она заснула – и проснулась среди чужих людей, в чужом, огромном, странном доме, и началась ее новая жизнь, чужая жизнь.

И тщетно ярился тот, огромный, как олень, с мехом, как у песца, с волчьими зубами. Ее не наполнили силой. Ее не раскрыли. Она осталась – как кусок дерева, из которого не выдолбили чашу… До того дня, когда она увидела будущее своих подруг. Тогда в ней что-то переменилось. Она была все еще закрыта, но начала заполняться горячим молоком силы. Этого не должно было случиться, но это случилось.

И он, тот злой дух, которому отец ее обещал, почувствовал это. Придет зима – и он вместе со снеговыми вихрями прилетит за ней. Он попытается вскрыть ее и войти в нее. Он это сделает. Потому что ему обещали.

– Я всегда делаю то, что обещаю, – сказал отец.

Это точно был его голос, а Лиля думала, что забыла.

– Я один раз нарушил обещание, потому что полюбил тебя.

– Ты убил мою маму… Ты убил тетю Оксану!

– Я убил обеих твоих матерей. Олья повесилась на том дереве, на котором я похоронил оленьи кости, в день, когда тебе исполнилось двенадцать лет. Она не могла больше жить пустой жизнью – без ребенка, без любви, без надежды. Оксана… Оксана нарушила договор. Я наложил на нее заклятье давно. Я не стал его снимать: я платил ей по договору – и она заплатила по договору за свой промах.

– Ты хуже, чем он… Этот… Пушистый, с зубами…

– Нет. Я не хуже. Я суров, как воин. Я защищаю свой народ. Мне приходится принимать жестокие решения. Убивать одного – ради блага многих. Я шаман, а значит, я воин духа.

– Ненавижу тебя.

– Это не важно. Важно другое…

– Что?

– То, что ты не просто ребенок, как мы все думали.

– Я – актриса, – почему-то сказала Лиля.

Отец усмехнулся. И исчез. А она проснулась.

…Проснувшись, Лиля никак не могла сообразить, где она, сколько времени, что происходит. Пришлось посмотреть на экран телефона, чтобы понять, сейчас семь утра или семь вечера. С трудом добрела до сверкающей чистотой ванной. Долго стояла под горячей водой. Надела свою старую домашнюю одежду. Поела винограда, принесенного вчера Аленой.

Надо было жить дальше. Надо было купить ячейку в колумбарии и заказать доску для тети Оксаны. Надо было вернуться к работе. Лиля так резко все бросила, ей казалось – жизнь кончается и уже ничто не будет важно… А теперь ей было страшно: вдруг ее не возьмут обратно?

Но все обошлось и удалось. И ячейку она купила на престижном Ваганьковском кладбище, и доску сделала красивую, с самой лучшей фотографией тети Оксаны, которую та сама выбрала перед отъездом в Латвию, когда они, обнявшись и плача, говорили о неизбежности смерти. Лиля тогда не решилась спросить, как тетя Оксана хочет быть похороненной, но про фотографию тетя Оксана сказала сама. «Хочу, чтобы все, кто мимо пройдет, увидели меня вот такой красивой», – и она вынула фото, на котором ей не было еще и тридцати, и она действительно выглядела красивой, с ласковой улыбкой и сияющим взглядом.

Алена не звонила с того дня, когда буквально вытащила Лилю из пропасти. Позвонила месяц спустя:

– Ты уже можешь возвращаться к работе?

На этот раз сериал был даже костюмный, про прошлое. Алена играла молчаливую красавицу графиню, которую домогался злодей и строил козни, а Лиля удачно прошла кастинг на роль красавицы башкирки, которую привез из ссылки бывший декабрист, романтический и трагический главный герой. Башкирка когда-то выходила его, умирающего, стала его верной любовницей, а он полюбит другую, а она будет молча страдать… Молча страдать в красивом национальном костюме, с красивым гримом на лице, с подчеркнуто-пышными косами по плечам – такого в кинематографической карьере Лили еще не было. Но работать приходилось очень напряженно, график был тяжелейший, и некому больше было готовить ей завтраки и ужины, помогать с утра одеваться. Вообще никого больше не было рядом, и так получилось, что Лиля подружилась с Аленой. Нет, конечно, Алена не могла заменить тетю Оксану. Но это был человек, который хоть в какой-то мере интересовался жизнью Лили и чья жизнь и переживания были самой Лиле близки.

Глава 10

Сначала Алена хотела просто поддержать Лилю. Просто поддержать, потому что ей нравилась эта девушка, молчаливая, загадочная. Нравилось, с каким достоинством она принимает роли, явно совсем не того уровня, которого она заслуживала бы, если учесть ее талант и своеобразную красоту. Чужой талант и чужую красоту Алена оценить могла. Особенно если это не был конкурирующий талант и конкурирующая красота, а они с Лилей никак не могли быть конкурентками: ничего общего внешне, ничего общего по психологическому типажу, вообще ничего общего…

У Лили была тетя, которую она обожала, как маму. Все время звонила ей, предупреждала, если задерживалась даже на сорок минут, на полчаса. Называла: «Тетечка Оксаночка». И когда говорила с ней по телефону, глаза теплели.

У Алены не было никого из родственников, кого бы она так любила. Она даже завидовала Лиле. Но когда Лиля вдруг исчезла со съемок и Алена узнала, что та взяла отпуск, чтобы ухаживать за умирающей теткой, ее словно в сердце что-то больно ударило. Она завидовала Лиле, но она не хотела, чтобы Лиля потеряла свое счастье, своего родного человека.

Когда Алена узнала, что тетка умерла и Лиля вернулась в Москву, она позвонила: вдруг понадобится помощь? Помощь оказалась более чем необходима. И еще ее потрясло, что Лиля назвала свою «тетечку Оксаночку» не тетей, а мамой.

Мамой…

И вот в тот вечер, который они провели вместе, в ресторане, пока нанятые Аленой сотрудницы клининговой компании убирали в квартире Лили, началась их дружба. Такая дружба, что Лиля стала первым и единственным человеком, которому Алена рассказала про то, что они с Павлом Сергеевичем любят друг друга и планируют пожениться.

В больших городах все имеется в избытке. Хочешь – сырники из горохового сыра или торт «Наполеон» на кокосовых сливках. Хочешь – приедет на дом массажист, который десять лет учился в Китае. Нажмет на какие-то там сакральные точки, и ты, пару минут назад едва ноги от усталости волочившая, радостно воспаришь. Хочешь чего-нибудь пикантного – можно на дом стриптизера заказать или пойти на БДСМ-вечеринку. Танцующие толстушки, вечеринки, на которые все приходят во вдовьих нарядах, безумные выставки концептуалистов – все что угодно. Только вот с настоящей дружбой тут напряженка. Все как-то поверхностно. Не дружба, а человеческий фастфуд. Люди быстро сходятся и быстро разбегаются. Иллюзия огромного выбора не вдохновляет ценить каждую конкретную связь. Да еще и эти социальные сети. В ленте друзей кого только нет – и бывшие одноклассники, имена которых ты давно забыла бы, и случайные знакомые, которых ты видела один раз в жизни. И кажется, что вокруг тебя полным-полно народу. Даже если ты совсем-совсем одна.

У Алены был легкий характер и дар непринужденно сходиться с людьми. Наверное, психологи сказали бы, что у нее высокий эмоциональный интеллект. Она точно знала, в какой момент и что надо сказать. А в какой – промолчать лучше.

Первые подружки появились у нее в самые первые московские дни. Ей сначала даже не верилось, что на свете может быть вот так легко и просто. Люди тут были совсем другими, чем в ее родном городке. Там-то все ходили хмурые, как будто бы экономили улыбки. Как будто бы каждому человеку при рождении было выделено ограниченное число улыбок. Вот и нечего тратить их впустую. А то ненароком улыбнешься продавщице или встречному прохожему, а потом на свою семью не хватит, придется до конца жизни с мрачной рожей сидеть. А еще люди были какими-то подозрительными. Как будто бы точно знали, что в любой момент против них может быть затеяно все что угодно – любая из возможных подлостей. Все время находились в состоянии ожидания подвоха, беды. И беда обычно их не разочаровывала – приходила без опоздания, словно педантичный гость. И занимала почетное место во главе стола.

А в Москве все жили так, как будто бы завтра не наступит никогда. Тратили все легко – время, энергию, деньги. Легко вступали в разговор и легко прощались. Здесь всего было вдоволь. Сытость делает человека добрым и щедрым.

В свои первые московские дни Алена не подозревала, что это все не по-настоящему. Что ее новые подружки не такие уж искренние. Все были так добры, все ее хвалили, восхищались, улыбались, приглашали куда-то. Одна девушка, услышав ее историю, притащила для Алены целый пакет, набитый одеждой. И не обносками какими-то – нормальными модными вещами. Алена была тронута до слез. До того дня она бегала по кастингам в одном и том же дешевом черном платье, которое купила ей бабушка. Вечером его стирала и сушила на батарее. А если платье не успевало высохнуть, в мокром шла. А тут такие несметные сокровища – и джинсы клеш, и шелковая куртка с вышитым на спине разноцветным павлином, и футболки с еле заметными, но придающими пикантность сердечками из стразов, и целый ворох целых колготок, и даже плюшевый спортивный костюм! А ведь дарительница почти Алену не знала. Так, разговорились на кастинге одном. Тогда Алена решила, что эта девушка станет самой заветной ее подружкой. И настанет день, когда Алена сможет отплатить ей добром. Девушку ту Дашей звали. Она тоже была еще почти ребенок – пятнадцать лет. Но уже опытная модель – два года на подиуме. Хорошая семья, безупречные манеры, четкое знание о том, куда пойти и чего добиваться.

– До восемнадцати я добьюсь успеха в моделинге, – важно рассуждала Даша, – Милан, Нью-Йорк, Париж. В Москве-то, если честно, делать нечего. У меня будет международное имя. Потом поступлю в хороший университет. В Лондоне, надеюсь. Но если не получится, то хотя бы в Торонто, там проще. Ну а потом выйду замуж.

– За олигарха? – Алене только и оставалось, что восхищенно хлопать ресницами.

– Ну вот еще! За лорда. Как Наталья Водянова.

Алена этой Дашей восхищалась. Теперь, с высоты прожитых лет, ей казалось, что эта дружба и держалась на Аленином восхищении. Даша была королевой, Алена – ее пажом. Даше это нравилось. Однажды она пригласила Алену к себе с ночевкой. Обычная девчачья вечеринка – пижамы, мороженое, сплетни. Так Алена дышать в квартире Дашиной боялась. Так там было чудно – просторно, паркет старинный, пыльные книги на стеллажах. Дашин дед был каким-то знаменитым профессором.

– То, что я модель, – это для них позор семьи, – с некоторым самодовольством призналась Даша. Ей нравилось быть бунтаркой.

Она приготовила для Алены коктейль из сливок и бельгийского бананового мороженого – ничего вкуснее Алене пробовать не доводилось. А сама пила только выжатый из молодого сельдерея сок.

– Мне нетрудно отказываться от сладостей, у меня же мотивация, – пожимала плечами она.

Алена же была слишком юная и наивная, чтобы понять, что ей только что было продемонстрировано превосходство.

– У меня тоже мотивация, – робко возразила она. – Я тоже хочу работать в Париже и Милане.

– Да тебя не возьмут, – покачала головой Даша. – У тебя внешность стандартная. Кукольная слишком. Сейчас модно, чтобы в модели был изъян.

– Разве у тебя есть изъян? – Алене подруга казалась совершенством.

– Ну как же. У меня нос с горбинкой. И зубы слишком крупные. Мой агент говорит, что это мои изюминки. Запретил мне делать операцию и носить брекеты.

У Даши были грузинские предки, которыми она гордилась, хотя и не могла внятно пояснить детали генеалогического древа. Зато уверенно говорила, что ее прабабка была грузинской княжной – красавицей с трагической судьбой.

Честно говоря, она все время Алену немножко исподтишка подкусывала.

– Тебе хорошо, ты посредственная, – говорила она. – Ну, не обижайся, я же любя. Имею в виду, что у тебя будет предсказуемая счастливая жизнь. А я как будто бы делаю ставку на красное или черное. И так каждый день.

Хотя на самом деле это у Алены все было непонятно, это она жила на съемной квартире с шестью другими начинающими моделями, это у нее не было ничего за душой, кроме подаренных Дашей вещей и воспоминаний о мрачном прошлом. А Даша бы не пропала в любом случае – богатая наследница, московская прописка, три иностранных языка. Не получилось бы с модельным бизнесом – пошла бы в крутой офис секретаршей на ресепшен. С ее-то ногами от ушей и глубоким голосом, который ей поставил профессиональный фониатор на дорогих актерских курсах. Была бы у нее космическая зарплата, да еще и какой-нибудь топ-менеджер в любовниках. Из одного сорта сытости в другой. Тоже мне, игра на красное и черное! Но спорить Алена не решалась. Эту дружбу она воспринимала как свой счастливый билет.

Продолжалось так чуть больше трех лет. Девушки очень сблизились. Правда, судьба – большая шутница. И дела у Алены с ее «посредственной» внешностью быстро пошли в гору. Она была трудолюбивая, не отказывалась ни от каких кастингов. Была готова вставать в семь утра и нестись в фотостудию куда-нибудь в Медведково, а потом отработать смену на выставке в Сокольниках, а потом сбегать на три вечерних кастинга и завершить день поздним показом мод в одном из ночных клубов. Даша была слишком изнеженной, чтобы жить в таком ритме. И что называется, словила звезду.

– В каталоге я сниматься не буду! – капризничала она. – Нет, на выставке я тоже не работаю, не мой уровень.

– Там сто долларов в день платят! И бесплатный обед, – уговаривала Алена. – Да и работа непыльная, листовки раздавать.

– Вот именно. Для моего портфолио это только минус. А ста долларов мне даже на маникюр не хватит.

Модельный бизнес жесток. Пока у тебя нет имени, придется быть рабочей лошадкой, если хочешь добиться успеха. Иначе тебя перестанут звать на кастинги. Моделей все воспринимают как мясо. Никто не будет считаться с твоей личностью. Никого не интересует твоя усталость. Улыбайся, сияй и не жалуйся – вот твоя работа. Поэтому Алену приглашали на все кастинги, а о Даше часто забывали.

И вот однажды случилось кое-что, и они перестали быть подругами.

Открывался новый модный журнал, нужна была девушка на обложку. Пригласили известного итальянского фотографа. Платили немного, но это была отличная имиджевая съемка. Моделей уровня Алены и Даши даже на кастинг не звали – там нужна была девушка с именем. Желательно с примелькавшимся лицом.

Это получилось случайно – одна из моделей, отобранных заказчиком, свалилась с тяжелейшим желудочным гриппом. Об этом узнали в самый последний момент. И в голову агента вдруг пришла безумная мысль – подменить одну красавицу на другую. Быстро найти среди сотен анкет девушку такого же типажа и прислать ее на кастинг. Фортуна улыбнулась Алене – именно ее анкета попала под руку агента первой. Ее, правда, сразу предупредили, чтобы она ни на что не рассчитывала. Скорее всего, для обложки выберут кого-нибудь с именем.

Но должен ведь когда-то и на ее улице случиться праздник. Редким счастливчикам Фортуна улыбается дважды по одному и тому же поводу. Но Алена оказалась среди них. Неизвестно, кто больше удивился – она сама или агент, когда главный редактор журнала огласил свое решение: «На обложке появится Алена».

Естественно, тем же вечером девушка рассказала обо всем Даше, которую считала своей ближайшей подружкой. Она наивно надеялась, что та за нее порадуется. По сравнению с Дашей Алена была какая-то неудачница. Ей казалось, что настал тот самый момент, когда они хотя бы ненадолго смогут быть на равных, что это событие выведет их дружбу на новый уровень.

Но как же бушевала Даша! Она даже не потрудилась скрыть своих чувств! Не посчитала нужным держаться вежливо! Она назвала Алену предательницей. Оказывается, по ее мнению, Алена должна была всеми правдами и неправдами вытянуть на кастинг и Дашу. И тогда бы обложка досталась, понятное дело, именно ей. Потому что так поступают настоящие подруги. А не такие подколодные змеи, как Алена.

– Но постой! – Алене только и оставалось, что глазами растерянно хлопать. – Ты ведь сама ни разу не брала меня на свои кастинги!

– Какая разница, – процедила Даша. – Не брала, потому что у тебя все равно в модельном мире нет никакого будущего.

Это был, конечно, последний их разговор. Дальше Алена следила за Дашиной жизнью издалека. И через какое-то время не без легкого внутреннего торжества отметила, что будущего-то не было как раз у Даши. Какое-то время бывшая подруга еще помыкалась по съемкам да малопрестижным дефиле. Поучаствовала в каком-то региональном конкурсе красоты, но даже и там не вошла в тройку лидеров. А потом вышла замуж и забросила модельный бизнес ко всем чертям, полностью сосредоточившись на воспроизведении себе подобных. Кстати, и замуж-то вышла не за лорда, как планировала, а за обычного менеджера среднего звена.

После этого инцидента Алена в дружбе разочаровалась, как ей тогда казалось, насовсем. Она продолжала быть обаятельной и милой, но близко никого к себе не подпускала. Модельный мир и дружба несовместимы – такой вывод она сделала.

Но потом в ее жизни появилась Лиля. И все разом изменилось.

Удивительно, но в Лиле совсем не было «бабской дряни». Ни зависти, ни желания укусить и подколоть, ни привычки к энергетическому вампиризму, ни желания приосаниться на фоне собеседника. Она смотрела на мир так же просто и бесхитростно, как и сама Алена. Но в то же время в ней была какая-то несвойственная молодой девушке мудрость. Врожденная и глубинная. Если не слышать мелодичного Лилиного голоса, если не видеть ее свежего фарфорового лица, а просто вникнуть в ее рассуждения, может показаться, что перед тобою древняя старуха, многое пережившая, переоценившая. В Лиле была какая-то печаль высокого понимания. Это было удивительно, это так привлекало. Алена гордилась этой дружбой. Ей было удивительно, странно и упоительно приятно, что такая необыкновенная девушка, как Лиля, именно ее выбрала среди всех, с кем она теоретически могла бы дружить.

Глава 11

Письмо Алене принес курьер. Красивый толстый конверт, без имени адресата и отправителя.

– Это точно вам. Мне сказано: «Передать Алене Шмелевой лично в руки».

В конверте оказался пухлый листок мелованной бумаги. Он был надушен – это было так странно. Тревожный лесной аромат. Какой-то дорогой шипр – сквозь толщу мокрого мха пробивается едва слышимый нежный ландыш.

Весь листочек был исписан мелким аккуратным почерком. Одна и та же фраза, написанная сотни раз. Как будто бы кто-то тренировал почерк.

«Я тебя люблю так, что съесть готов. Я тебя люблю так, что съесть готов. Я тебя люблю так, что съесть готов».

«Чертовщина какая-то», – подумала Алена. И письмо зачем-то выбросила, вместо того чтобы сразу полицию вызвать. Правда, и девочки-модели ее успокоили.

– Ой, да мало ли психов. Мне однажды какашку в почтовый ящик положили, – рассказала одна девушка. – Выяснилось, что это бывшая моего парня такая изобретательная.

– А у меня есть поклонник, который сделал в честь меня татуировку, – подхватила другая. – Мой портрет во всю спину, в жанре реализм. А ведь он даже меня ни разу не видел – только в журналах и в фейсбуке. Но исправно пишет мне который год. Он сам из Барнаула.

– А у меня был один, который отслеживал все мои показы. И после каждого дарил мне цветы. Сначала было даже приятно, а потом стремно как-то. У него взгляд тяжелый. А в один прекрасный день он приложил к цветам какую-то пробирку с запиской: «Там моя сперма! Выпей и будь моей». Представляете? Меня чуть не вырвало, потом хотелось в хлорке мыться.

– А мой бывший угрожал меня зарезать, если я не перестану быть моделью. Мы когда-то и расстались на этой почве. Ревновал меня очень.

У каждой девушки была в заначке история про ее личного маньяка-преследователя. И ничего удивительного. Модель, с одной стороны, на виду, вся такая из себя шикарная, как будто бы ненастоящая. А с другой – абсолютно беззащитная. У большинства подиумных рабочих лошадок с деньгами сложности. Все, что есть, тратится на внешность и поддержание статуса. Косметолог, йога-клуб, спортзал, платья – все это стоит целое состояние. Вот и имеем на выходе звездочек, у которых нет средств не то что на телохранителя, но иногда и на лишний пакет молока.

Алена немного успокоилась.

Но спустя неделю получила такое же письмо. Причем на этот раз его подбросили на коврик у ее входной двери. Алена сразу узнала этот конверт и похолодела. Получается, что «поклонник» выяснил ее домашний адрес? На этот раз слова в письме были другими. «Хочу тобой обладать. И буду. Хочу тобой обладать. И буду. Хочу тобой обладать. И буду».

Алена извинилась перед квартирной хозяйкой и за два дня нашла себе новую комнату. Домой она теперь добиралась на трех такси. Несколько раз на пути выходила из машины, через проходные дворы и черные ходы пробиралась на соседнюю улицу и снова вызывала такси. Похоже, ее тактика имела успех – больше к ее двери ничего не подбрасывали.

Но когда на какой-то вечеринке к ней подошла порядком уже перебравшая с шампанским знакомая актриса и вручила ей конверт, Алена от страха чуть в обморок не упала.

Актриса даже удивилась и немного протрезвела, это заметив.

– Что с тобой, дорогая? Ты как будто бы Сатану увидела.

– Откуда у тебя этот конверт?

– Да ерунда… Мужчина на входе попросил передать тебе. А что там?

– Да ничего… Слушай, а как выглядел тот мужчина?

– Да я его и не запомнила. Обычный. Высокий. Хотя нет, невысокий. На нем бейсболка была, я и не рассмотрела толком.

Алена не стала открывать конверт – сразу пошла в полицию. Там ее приняли доброжелательно и даже угостили чаем с конфетами – не каждый день видишь такую красавицу вблизи. Письмо посмотрели, но подняли ее на смех.

«Я войду в тебя. Я войду в тебя. Я войду в тебя».

– Девушка, милая, да большинство мужиков так, глядя на вас, думают, – сказал ей следователь. – Просто этот – псих. Решил выразить мысли.

– А если он найдет меня и убьет? Вас не будет мучить чувство вины?

– Поверьте моему профессиональному опыту. Те, кто способен на поступок, не угрожают.

…Не рассказывать же им было про ведьму и странные слова про чудовище, которое сожрет ее душу.

Алена утешала себя как могла. Ну, подумаешь, получает она странные письма. В конце концов, она живет в городе, где очень много психов. И в городе, который поощряет самовыражение. Даже в самых причудливых его формах.

В больших городах много странных личностей. Город, словно увеличительное стекло, вытягивает на поверхность все тайное, темное, в глубинах личности сокрытое. Город искушает. Как будто бы намекает: «Расслабься, я приму все твои темные стороны, мне близка твоя извращенность». Что только тут ни встретишь. И все ведут себя так, словно все эти причудливые формы и есть норма.

Алена многое повидала – в богемных кругах, где она вращалась с ранней юности, было много странных людей.

Она была знакома с одной счастливой семьей, которая состояла из троих человек. Жена, муж и еще один муж, появившийся на пару лет позже первого, но отлично влившийся в коллектив. И не стоит думать, что жена была роковой фам фаталь, моделью и красоткой. Нет, обычная женщина, несколько старомодная. Фотограф. Немного лишнего веса, всегда какие-то измятые рубашки, седые корни волос. Первый муж был ей под стать – неприметный офисный середнячок. Розовая лысина, интеллигентные голубые рубашки в тонкую полоску, мягкие усики в белогвардейском стиле. Обычная пара. И вот она устраивается в штат модного журнала и на какой-то съемке знакомится с манекенщиком, который годится ей в сыновья. Ну, то есть, на самом деле, у них максимум десять лет разницы, но он весь из себя такой холеный греческий бог – ни жиринки лишней, тонкий слой бб-крема на отполированном пилингом лице, прическа из модного барбершопа. Внешность – его работа, его главный капитал. Рядом они смотрелись как мать и сын. Впрочем, женщину это не смущало. Она была из тех, кто возводит в культ внутреннюю свободу и почему-то нарочито противопоставляет ее внешности.

Тоже, на самом деле, модная городская история. С тех пор, как тысячу лет назад Джулия Робертс появилась на голливудской красной дорожке с небритыми подмышками, у нее появились сотни подражательниц.

Началось все с дружбы. Трудная съемка, каталог. Каталожная съемка – это ад, никакого творчества. За день надо отснять сотню образов. Это работа робота – переоделся, вышел под камеру, улыбнулся, повернулся. И так сто раз подряд. К концу дня и фотограф, и модели были как выжатые лимоны. Вот женщина и предложила – мол, а что если нам всем пойти в пиццерию, пропустить по стаканчику, лазанью съесть. Откликнулся только этот мальчик, у всех остальных оказались дела. Ну и дальше как-то стремительно все вышло. Сначала никто не верил, все думали – розыгрыш. Но манекенщик резво переехал под крышу семейной пары. На всех мероприятиях они теперь появлялись втроем. Как ни странно, все трое выглядели вполне счастливыми.

Алена хорошо знала этого мальчика. Тоже, конечно, приставала к нему с расспросами.

– Ну признайся, признайся, ты ведь делаешь это, чтобы за аренду квартиры не платить?

– Ну что за ерунда, – ничуть не обижаясь, смеялся манекенщик. – Просто встретил женщину моей мечты.

– Она что, на маму твою похожа?

– Ну разве что совсем чуть-чуть.

– Она богата?

– Зарабатывает меньше меня.

– А муж? Он по ночам не подкрадывается к тебе с разделочным ножом?

– Не, он отличный парень. Мы сразу поладили. Даже ходим вместе играть в сквош… Понимаешь, она умеет вот такое создать. Чтобы всем вокруг хорошо было.

– Офигеть… А вы что, все в одной постели спите? Прям втроем?

– Нет, конечно, дурочка. У нас две спальни. По средам, пятницам и воскресеньям – я, в остальные дни – он.

– И она выдерживает такую секс-атаку каждый день? В ее сорокет? Знаешь, я уже почти завидую.

– Все только о сексе и думаешь. А мы иногда просто в обнимку лежим и обо всем на свете болтаем.

Сплетничали об этом тройственном союзе недолго. В Москве новости быстро становятся несвежими. Через пару месяцев страсти улеглись, все привыкли. На публичные мероприятия семье присылали тройное приглашение. Никто больше неудобных вопросов не задавал. Все довольны и счастливы, а значит, это вариант нормы.

А еще у Алены была знакомая модель, которая своей семьей считала восемнадцать старинных фарфоровых кукол. Катей ее звали. И ничего – общество и ее не отвергало. Хотя восемнадцать кукол – это похлеще двоих мужей. Улыбчивая скромная девочка, в модельное агентство ее чуть ли не за руку мама привела. Благополучная сытая семья, никаких драм, никакого прошлого с душком. Однажды Алена побывала у модели в гостях. Сначала чуть от страха в штаны не наделала: куклы выглядели как живые. У них были выразительные фарфоровые лица и настоящие человеческие волосы. И одеты все были по последней моде – модель сама их обшивала, заказывая ткани в Милане. У одной даже настоящая соболья шуба была.

– Это моя отдушина. Началось все, когда мне лет тринадцать было. Тогда родители подарили мне первую. Люсиль. Я понюхала ее макушку и вдруг поняла, что ничего другого мне и не надо.

– Слушай, ну а я в тринадцать была влюблена в Кайла Маклахлена. Это же ничего не значит.

– Ну, все так думали. И я сама в глубине души надеялась, что однажды встречу мужчину, который все изменит. Но этого так и не случилось.

– Ты так говоришь, как будто бы вся жизнь уже позади, а ты старая черепаха Тортилла.

– Ну… Мне почти двадцать восемь. Мужчин у меня не было.

– Постой… Ты девственница?

– Ну да. Но у меня есть семья. Они никогда не предадут и не оставят меня. Все мои подруги все время рыдают из-за мужчин. Их то бросают, то заражают венерическими инфекциями, то изменяют с их же подружками, то берут замуж и в считаные дни превращаются в тиранов. А максимум плохого, что может сделать кукла, – это упасть и разбиться. Но и тогда ее можно склеить. Есть специальные реставрационные мастерские.

– Ты даешь… Вообще, если верить фильмам ужасов, кукла еще может посреди ночи подойти к тебе с малюсеньким ножиком, сказать нежным голоском что-нибудь вроде «Я тебя люблю», а потом воткнуть лезвие в твою печень!.. Честно! Я сама видела!

– Да ну тебя! – смеялась модель.

Нет, эту девушку, конечно, считали странноватой. Но общество ее не отвергало. Она была вполне желанным гостем в любой компании. Несмотря на солидный для модели возраст, у нее всегда было много работы. Она была общительная, милая, неглупая, адекватная. А что там творится у нее дома и с кем она делит постель – да кому какое дело!

А еще одна модель, знакомая Алены, уже пятый год жила с глубоким стариком. Ей было двадцать три года, а ему – восемьдесят семь. И он не был богат. Обычный пенсионер, в прошлом – школьный учитель. Познакомились они, когда модель искала себе репетитора. В университет поступала. Ну и вот – влюбилась. Старик, понятное дело, ответил ей взаимностью. Самое смешное – не сразу. Такая удача – юная красотка сама к его ногам пала, а он еще кочевряжился! Выглядел он не ахти. Обычный пенсионер. Пигментные пятна на желтой коже, запавшие глаза, дыхание лекарствами пахнет. Какие-то странные поношенные шмотки. Суставы хрустят, спину ломит к перемене погоды. Модель была для него и женой, и другом, и сиделкой. С каким-то особенным сладострастием рассказывала в компаниях, как он иногда чувствует себя так худо, что с постели не может подняться. И тогда она моет сухим шампунем то, что осталось от его волос. И кормит его с ложечки нежирным бульоном из индейки. И делает для него гоголь-моголь из перепелиных яиц. Эта деталь почему-то казалась Алене особенно трогательной. Модель была похожа на боттичеллиевского ангела! В ней звенящая юность была замешана поровну с пороком и обещанием сладости. И вот, пожалуйста. Гоголь-моголь. Для старика.

– Может, тебя заводит мужская беспомощность? – допытывалась Алена.

– Не знаю, завидовать или сочувствовать, – парировала модель. – Похоже, ты вообще ничего не понимаешь в алхимии любви.

– Но зато теперь я знаю точно, что один из ее алхимических ингредиентов – гоголь-моголь из перепелиных яиц.

У каждого человека, хоть немного приближенного к богемной тусовке, есть свои странности. В мире искусства много психически нестабильных людей.

Один ее знакомый фотограф вообще считал, что у любого творца должна быть раненая душа, иначе у него не получится быть искренним.

Вот и она получала письма от человека с серьезными странностями. В конце концов, за месяцы он не сделал ни одной попытки сблизиться. Ни разу не позвонил ей – хотя номер ее телефона было очень просто достать. Ни разу не подошел. Просто иногда посылал эти странные послания.

Он писал какими-то странными бурыми чернилами, вызывавшими у Алены чувство омерзения. Она даже не понимала, почему ей так противно и почему она так долго моет руки, уничтожив очередное письмо.

Глава 12

Ноябрь в этом году был холодный. Зимний совсем. Тротуарная плитка превращалась в каток, покрываясь тонким слоем льда, иногда шел дождь вперемешку со снегом, но чаще ветер сек прохожих мелкой снежной крупкой. Ночью за стенами ветер выл так, что Лиле в пустой квартире становилось страшно. А снег царапал стены, как когти чудовища.

Сериал продлили, и ее роль продлили, и даже дописали ей интриг, страстей и реплик, и все было бы хорошо, если бы не запредельная усталость. Она похудела, но это было не так уж плохо: страдания ее героини, которой благородный декабрист изменял со своей первой любовью, немолодой, но прекрасной вдовой, подчеркивались этой худобой, ввалившимися глазами, заострившимися скулами. Спала она теперь как очень усталый человек: едва упала в постель – сразу отключалась, и никаких снов, никаких отцов и пушистых страшных зверей.

Вместо ночных кошмаров в жизнь Лили вошел не кошмар, но страх наяву… Кто-то начал ее преследовать вечерами. Лиля не сразу заметила, потому что уходила со съемок очень усталая. Но потом поняла: один и тот же человек, невысокого роста, крепкий, выходил из-за угла съемочного павильона, из темноты, и шел за ней до дома. Он никогда не сокращал расстояние, не пытался приблизиться. И ей ни разу не удалось его разглядеть, даже когда она решилась обернуться и пойти ему навстречу… Он как-то ловко ускользнул – словно испарился. И лица его она ни разу не видела: оно было скрыто низко надвинутым капюшоном и темнотой, которая словно бы сгущалась вокруг него.

Поскольку у Лили уже взяли пять интервью для интернет-изданий и два для тоненьких журнальчиков о звездах, поскольку ее уже узнавали в метро и в магазинах и иногда даже просили автограф, она подумала – уж не появился ли у нее, как у настоящей телезвезды, свой преследователь-маньяк? Таких историй немало знал не только Голливуд, но и российский кинематограф…

Наверное, пора было садиться за руль, тем более что деньги продолжали приходить, теперь уже на ее зарплатный счет, дополнительные, та же сумма, что и тете Оксане, и она могла бы позволить себе машину, но Лиле некогда было учиться водить. К тому же она боялась водить больше, чем ходить по полутемным улицам. Ведь совсем-совсем опасных и темных переулков и подворотен по пути ее от съемочного павильона к дому не было. Да и мужчина этот ничего не предпринимал. Просто шел за ней, и все… И все же Лиля вздохнула с облегчением, когда съемки перенесли в огромный загородный павильон и всех «безлошадных» актеров возили на автобусе.

Однако к концу января они опять вернулись в городской павильон. И оказалось, что ее преследователь никуда не делся.

– Знаешь, меня, похоже, маньяк преследует, – призналась она Алене, когда они однажды оказались в столовой при студии, потому что обе не были заняты в снимаемой сцене. – С ноября примерно.

– Да ты что, – каким-то странным тоном ответила Алена.

– Не веришь? – устало вздохнула Лиля.

– Почему же. Очень даже верю. А ты поверишь, что меня тоже маньяк преследует?

– А тебя-то как? Ты же на машине?

– А тебя как?

– Просто идет за мной до дома…

– И ничего? Ни писем, ни подарочков?

– Нет, бог миловал.

– Именно. Миловал. Может, это просто робкий поклонник. Или даже кто-то из наших. Провожает, чтобы тебя по дороге не изнасиловали. А вот у меня – настоящий маньяк. Посылает странные признания в любви. Странные… Страшные. Такие страшные, что я не знаю, что может быть страшнее. Последние четыре вообще были написаны кровью.

– Откуда ты знаешь, что кровью?

– Да когда четвертое пришло, мы сначала в частную лабораторию сдали, а потом в полицию… Кровь человеческая. Первой группы. Два первых письма я уничтожила… Но последующие писал один и тот же. Одной и той же кровью. Своей, видимо.

– И что в письмах?

– Сначала писал просто повторяющиеся фразы. Одно и то же. Как бред. Теперь пишет более связно, и от этого страшнее. Что я ему предназначена. Что он ждал меня. Что я дорого заплачу за свое безразличие и неправильный выбор… Что он раскроет меня, как цветок. Что он трахнет меня и так, и эдак, а потом еще трахнет меня, когда я буду расплескивать вокруг себя кровищу. И прочие приятные обещания. Правда, все таким высокопарным стилем, почти стихи!

– И что полиция?

– Ничего, как мне кажется. Предложили нанять телохранителя. Но я не могу себе это позволить. Не настолько я звезда. И нельзя предсказать, когда произойдет… Он присылает мне жуткие подарки. С курьером прислал букет почти черных тюльпанов и вмороженную в куб льда рыбу. Очень дорогую аквариумную рыбу. Забыла, как называется, но она синяя и в золотых полосках. Так жалко… Потом вскрыл багажник машины и наполнил его белыми тюльпанами. И на них разбрызгал свою сперму. И письмо оставил очередное. Еще бросил в почтовый ящик конверт, в котором была золотая цепочка и на ней черный опал.

– С воображением мужик. И с деньгами.

– Вот поэтому полиция, мне кажется, ничего и не хочет делать. А может, следуют своему излюбленному принципу: «Вот когда вас убьют, мы откроем дело, а пока вам не причинено реального ущерба».

– Может, все же нанять… не знаю… не телохранителя, а частного детектива?

– Мы ищем, Лилечка. Это в американском кино полным-полно хороших частных детективов. А наши умеют только следить за женами и мужьями. Им даже нельзя доверить найти потерявшуюся собаку. Если бы ты знала, как я устала…

– Я знаю.

– И я боюсь.

– Я тоже…

Две недели спустя подруги сидели в доме Лили, на старинном диване. И обсуждали своих маньяков. Вернее, по большей части маньяка, преследовавшего Алену. Потому что маньяк, преследовавший Лилю, не менял поведение.

– На твоем месте я бы все-таки дожала полицию, – сказала Лиля.

– Да глупости! Просто странный поклонник.

– Один такой странный поклонник убил мою коллегу в прошлом году.

Алене всегда нравилось бывать в квартире Лили. Лиля жила на съемной квартире, но она была из тех, кто способен принести уют даже в плацкартный вагон. И получалось это у нее не натужно, не нарочито. Ее дом был похож на этнический клуб. Вместо покрывал – сшитые вместе павловопосадские шали. Старинные нефритовые статуэтки на роскошном старинном комоде (его Лиля на помойке нашла и собственноручно отреставрировала). Волчья шкура на полу. И запах. Здесь пахло сушеными травами, свежезаваренным саган-дайля, который Лиля пила литрами, немного – мускусно-древесными духами, немного – свежевыпеченным хлебом. Наверное, так должно пахнуть в доме доброй колдуньи. Алену вся эта атмосфера убаюкивала, и каждый раз, когда ей надо было расслабиться и набраться сил, она под каким-нибудь предлогом напрашивалась в гости к подруге. Правда, однажды Алена осталась на ночь и явственно почувствовала, как это гостеприимное и немного волшебное пространство гонит ее прочь. Сама Лиля была, разумеется, приветливой – обрадовалась даже. Выдала ей цветастое постельное белье, пахнущее лавандовым стиральным порошком. Уступила свой пушистый банный халат, гостеприимно распахнула дверцы трюмо, чтобы Алена сама могла выбрать крем для лица.

Лиля подруге обрадовалась – а вот ее дом нет. Как будто бы здесь жили духи, защищающие хозяйку от чужой навязчивости.

Алена спала на удобном и довольно широком диване, у нее была ортопедическая подушка и невесомое пуховое одеяло, в комнате было проветрено, и на ночь она выпила две таблетки американского мелатонина. Только вот сон Алены все равно был поверхностным и нервным. Ей снилось, что она волк. И бежит куда-то вместе с волчьей стаей. Пахнет выгоревшими степными травами, темнеющее небо высокое и фиолетовое, как в альбоме психоделических художников. Лапы такие мускулистые, и так приятно напружинивать их и оттолкнуться от сухой земли. Алена вместе с другими волками окружила корову, которую нерадивый хозяин не увел вовремя с поля. Скалилась, держала круг. Корова, почуяв близость смерти, заметалась, завыла. Вот уже вдали слышны человеческие голоса. Сейчас прибегут люди с ружьями, надо скорее, скорее. Вожак одним прыжком ринулся вперед и порвал горло коровы. Алена опьянела от оглушающего запаха свежей крови. Они были разбойники, степные бандиты. Пригнувшись к еще трепещущей плоти, она отдирала сочные мясные куски и проглатывала их не жуя.

– Алена! Алена! О боже, что с тобой?!

Алена открыла глаза и обнаружила над собою встревоженное Лилино лицо.

– Ты так кричала! Боги! У тебя вся пижама в крови!

– Я съела корову, – глухо проговорила Алена, душа которой все еще жила в странном сне, хоть тело при этом и село на диване и даже потерло виски, чтобы скорее прийти в себя.

– Сон дурной. У тебя кровь из носа пошла. Давай я тебе молока с маслом и медом сделаю, а ты пока умойся.

Никогда ни до, ни после инцидента такие сны к Алене больше не приходили. Вот она и решила, что это Лилина квартира ее выгоняет. И больше так надолго тут не задерживалась.

Совсем не удивительно, что у подруги была такая живая квартира. Ведь и в самой Лиле было что-то мистическое. Словами и не объяснишь, в чем тут дело. Взгляд у нее был особенный – одновременно и рассеянный, и с ходу подмечающий все детали. Несмотря на то что Лиля была молода, к ней часто обращались за советами – она умела увидеть любую житейскую ситуацию под особенным углом, вычленить самое важное. Наверное, из нее получился бы великолепный психолог.

Вот и теперь Алена рассказала ей о пугающих письмах, которые получает. Вернее, Аленино окружение успело убедить девушку, что ничего пугающего в этих письмах нет.

– Что значит убили твою коллегу? Маньяк?

– А почему ты так удивляешься? Таких историй в тусовке много. Обычно стараются замолчать. А то журналисты налетят, как стервятники, и светлую память опошлят.

– И что это за коллега? Известная?

– Не очень, – Лиля назвала фамилию довольно популярной актрисы, которой всегда доставались яркие характерные роли второго плана – так за всю жизнь ни одной главной роли и не сыграла.

– Да ты что! – ахнула Алена. – Я помню эту смерть. У нее же была онкология.

– Да, так сказали ее родители всем. Но на самом деле она была здорова. Ее полгода преследовал один человек. Она и в полицию обращалась – но без толку. Так же, как и над тобой, посмеялись.

– Он ей писал письма?

– Нет. Но посылал всякие странные вещи. Она получала нарядные подарочные коробки. И там лежал наполненный кровью шприц и еще что-нибудь. То красивая кукла. То коробочка конфет.

– Ужас какой, – брезгливо поморщилась Алена.

– А потом она пропала. Не вышла утром на работу. Она очень ответственно к съемкам относилась, ни разу не сорвала. Ее сразу начали искать. А уже к вечеру ее мать позвонила в студию и сказала, что Ира скончалась рано утром в своей постели. Просто стало плохо, ни с того ни с сего.

– Ну а при чем тут тогда маньяк?

– А при том, что в ее подъезде есть камеры. Которые зафиксировали, что накануне ночью возле лифта с ней заговорил человек, которого никто из жителей дома не опознал как соседа или гостя. Ира поздно со съемок возвращалась. Камера там допотопная, качество изображения не очень хорошее. Но видно, как сначала Ира приветливо с ним общается, а потом бежит от него по лестнице вверх. А он догоняет ее и как-то странно прижимает к стене. Буквально на пару секунд. И тут же уходит прочь.

– И зачем он это сделал?

– Укол, – нахмурилась Лиля. – Он сделал ей какой-то укол. Изнасилована Ира не была. В ее сумке был кошелек с довольно крупной суммой. Ничего не пропало. Даже бриллиантовые сережки не отобрал.

– И почему не завели уголовное дело?

– А нас подняли на смех, когда мы к следователю вот с этими фактами пришли. Назвали нас выдумщицами. Еще и издевались – мол, актрисы, чувственные натуры. А Иры уже нет.

– А ее родители? Почему не настояли?

– Не хотели имя ее трепать. Ира ведь очень несчастная была. Мечтала, что однажды ее звездный час настанет. Но время шло, а у нее только эпизоды и роли второго плана. И все комедийное. А она сложной актрисой была. У нее был потенциал стать великой. С семейной жизнью тоже не сложилось. Однажды вышла замуж, но почти сразу же развелась. Жила с родителями – почти в сорок лет. Вот им и хотелось, чтобы после смерти о ней вспоминали как о хорошей актрисе. Пресса так тепло с ней прощалась. А не как о жертве маньяка.

– Понятно… Да уж, жуткая история…

Алена не знала, что ужас, который ожидает ее, превзойдет тихое и безболезненное убийство нереализовавшейся актрисы. Она вообще тогда еще надеялась, что никакого ужаса ее не ждет, а с навязчивым поклонником разберутся. В конце концов, она была возлюбленной богатого и влиятельного человека. А деньги – они от всего защита.

Глава 13

Стасик Тимофеев знал про женщин все. Все плохое и очень немного хорошего. Хорошее заключалось в том, что некоторые женщины были красивы, желанны и могли бы доставить ему удовольствие, о котором он грезил в одинокие свои, липкие ночи. Плохое заключалось в том, что это удовольствие, которое они по самой природе своей просто обязаны были давать, потому что им совершенно бесплатно досталась и гладкая кожа, и точеная фигура, и искрящийся радостью взгляд, и упругие грудки, и стройные ножки, и то, что между ног, жаркое, тесное, нежное, желанное, – все это досталось им от природы, то есть бесплатно, но они всем этим не желали делиться, не желали отдавать тому, кто имел полное право взять: мужчине. Он хотел их, а они отказывали, хотя не имели никакого права, ведь природа так устроила, что их тела приносили удовольствие мужчине, значит, они должны отдавать тела мужчине, а они не желали, они кокетничали, насмехались, тянули время, они хотели ухаживания и подарков, замуж и детей, они сопротивлялись и кричали… Мерзкие, продажные твари, гадины тупые, они не просто не хотели: они его не хотели. Они не могли понять, не могли оценить его.

А ведь он был талантлив, он обладал душевным богатством, которым мог бы поделиться с одной из них, с той, которая оказалась бы достойна! Да, он был талантлив, мамочка всегда говорила: «Стасик очень талантливый, очень одарен от природы, и потому не может выбрать пути, что талантлив многогранно и все пути для него открыты…» Мамочка была единственной женщиной, которую Стасик и любил, и уважал. Она была мудрая. Она его ценила. Она о нем заботилась. Она всегда ему все прощала. Она объясняла его неудачи тем, что все вокруг Стасику завидуют, что ему занижали оценки в школе, что его нарочно «заваливали» на экзамене в институте, а работать с такой хрупкой душевной конституцией в наши-то звериные времена – нет, невозможно, чтобы Стасик работал, его искалечат духовно, его разрушат… К счастью, были деньги, мама получила в наследство две квартиры, от своей свекрови и от бездетной старшей сестры, мама сдавала эти квартиры, и жили они со Стасиком неплохо, хотя не так роскошно, как ему следовало жить: у него был вкус к шикарной жизни, он мог бы получить от этой шикарной жизни куда больше наслаждения, чем все те, кто на самом деле жил такой жизнью, все эти, в телевизоре и в глянцевых журналах, он был тоньше и чувственнее их, они просто пили, жрали, трахали телок, а он бы смаковал вино и изысканную пищу, и он наслаждался бы телами красивых женщин, по-настоящему наслаждался, в отличие от этих, которые неспособны на наслаждение…

Но красивые женщины не хотели Стасика, она хотели денег, они были тупые стервы, продажные, гнусные. Мамочка соглашалась: «Да-да, тупые стервы, все до одной – проститутки, они недостойны чувств». Да, чувств-то недостойны, но хочется, как же их хочется! Вот и приходилось ему проводить ночи, листая глянцевые журналы и ублажая себя над фото какой-нибудь гибкой красавицы… Потом он чувствовал себя грязным, мерзким. А виноваты были они. Природа дала им красоту, дала бесплатно, и отдавать ее желающим они должны были бесплатно, просто отдавать, не заставляя ухаживать за собой, или покупать им дорогие подарки, или еще что-то для них делать. Не всем желающим, конечно, но достойным. Они должны же отличать достойных. Раньше женщины чувствовали, отличали. Раньше, когда женщины еще не остригли волосы, не надели брюки, тем самым отрезав себя и от земного, и от небесного источника Вечной Женственности, когда женщины хранили себя до свадьбы невинными и покорялись во всем мужчине. Они чувствовали, кто достойный, и отдавались ему инстинктивно, чтобы иметь от достойного детей. Правда, детей Стасик не любил и не хотел, он хотел только секса с красивыми и покорными женщинами, и он не хотел, чтобы они хранили невинность до свадьбы, потому что не хотел жениться, ему нравилось жить с мамой, но ему бы хотелось, чтобы они хранили невинность до встречи с ним, ему бы хотелось быть первым, исключительным, с чистой девушкой, дрожащей от страха, сжимающейся и вскрикивающей от боли, – как это, наверное, сладко! Он представлял это и сам себя стискивал почти до боли, до боли…

Конечно, были еще обычные, не слишком красивые женщины, толстые или сутулые, с серыми плоскими лицами, прыщавые, с редкими сальными волосенками, или старые (после тридцати точно уже выходят в тираж), и Стасик не хотел таких женщин, он их просто не видел, они были как тупое свинорылое стадо, передвигающееся по улицам и мешающее ему встретить тех, гибких, длинноногих, большеглазых, с атласной кожей и шелковистыми волосами, тех молодых и красивых, которых он хотел.

Поэтому все его свидания проходили в воображении.

Все его красавицы жили на страницах журнала или на экране телевизора.

Стасик умел анализировать свои чувства и понимал, что ему хочется изнасиловать одну из них. Нет, на самом деле он просто хотел взять то, что имел по праву мужчины, одаренного и талантливого, избранного мужчины, которому в древние времена красавицы сами предлагали бы свое девство… Но сейчас были не древние времена и то, что он хотел сделать с этими женщинами, называлось «изнасилование».

Это слово тоже звучало сладко. Лопалось во рту сочным экзотическим плодом.

Он много читал про изнасилования. Он много фантазировал. Потом начал планировать.

Стасик всем делился с мамой. Поделился и этим. Она испугалась, даже побледнела, а губы сделались голубыми: так всегда бывало, когда она пугалась за него… Да, она боялась, что его поймают.

Она понимала его, она тоже считала, что несправедливо, что он не может взять то, что хочет. Они начали планировать вместе: Стасик и мама. Его мама была ветеринаром. Несмотря на возраст, она еще работала в платной клинике. У нее был опыт, она любила животных, она была отличным диагностом. Ее ценили. К тому же платили хорошо. А деньги лишними быть не могли, Стасику нужно было столько всего, да и копить нужно на то время, когда ее не будет рядом, а Стасик по-прежнему будет нуждаться в хорошей еде, красивой одежде, новых гаджетах, вдохновляющих путешествиях и хороших машинах. Да, мама работала. В клинике. Пусть в ветеринарной, но все же в клинике… Мама смогла достать ему лекарства. Миорелаксант и снотворное. Снотворное надо было колоть дважды. Второй раз – когда упадет и отключится: найти вену и вколоть, чтобы отключилась надолго и можно было ее связать и куда-то увезти в тихое место. А вот первый укол можно было сделать внезапно, даже через одежду.

Первой была не фотомодель и не актриса, а необычайно красивая девушка из соседнего дома, на которую Стасик любовался, с которой пытался познакомиться, но тупая тварь не пожелала знакомиться, и вообще оказалось, что она встречается с каким-то юнцом-мотоциклистом. Стасик был глубоко разочарован, но все равно мечтал о ее коже молочной белизны и сливочной нежности, о ее острых, дерзко торчащих грудках, о ее по-детски пухлых, нежно-розовых губах, о ее длинных блестящих волосах – намотать их на кулак, и запрокинуть ей голову, и кусать ее в шею, в белую, белую шею, когда он будет брать свое… Свое! На что он имеет право потому, что мужчина, потому, что достоин! Достоин даже лучшего, чем эта блондиночка, глупая школьница, у которой все мысли о ЕГЭ и этом мотоциклисте. Но он все же хотел ее, а она жила близко, и на ней можно было потренироваться.

Она его совершенно не боялась. Потому, что часто видела. Сосед ведь. Поэтому ему удалось очень легко ее похитить. Она начала поздно возвращаться, он заметил регулярность: вторник, четверг. Наверное, какие-нибудь курсы. Стал выслеживать, сидя в машине. Наконец дождался вечера, когда в переулке, который она проходила по дороге к дому, никого не было, подъехал на машине, окликнул, она обернулась, скорчила скучающую мордашку, он взял с заднего сиденья и протянул ей огромный букет белых роз: «Я уже понял, что вы несвободны. Это всего лишь дань вашей красоте. Извините, что вот так, поздно, наверное, я напугал, но я стеснителен, мне не хотелось, чтобы кто-то видел…» – лопотал Стасик, а она улыбалась, понюхала розы, почти не пахнущие, и, когда он вышел из машины, шагнул к ней, она стояла неподвижно, склонившись к розам, опустив ресницы, она его не боялась, совсем, совсем. И когда он резко прижал ее к себе и всадил первый шприц в основание шеи, успела лишь слабо толкнуть его руками и так же слабо вскрикнуть, потом захрипела, оседая на асфальт… Второй укол, миорелаксант, надо было сделать тут же, он держал шприцы наготове, зубами срывал колпачки с иголок. Закрыла глаза… Он втащил ее в машину. Спокойно, спокойно, без паники. Подобрал отброшенные шприцы и колпачки. Помятый букет. На асфальте остались лишь рассыпанные лепестки роз.

Он устроил ее так, как будто она спит. С букетом в руках. Нагулялась девочка и уснула. Отогнал машину в темный тупик, сделал еще один укол, аккуратно перетянув ее руку жгутом, аккуратно введя иглу, с первого раза в вену попал… Потом переложил ее в багажник и спокойно отвез на дачу. Дача у них была генеральская: двенадцать соток и большой дом. Еще при дедушке покойном строилась. Отец-то у Стасика умер совсем молодым, и Стасик для дедушки-генерала и бабушки стал единственным светом в окошке, все ему прощали, баловали, невестку привечали всячески, чтобы, не дай бог, никаких ссор, чтобы позволяла видеться с внуком… Генеральская дача с обширным подвальным помещением, где дед устроил бильярдную. Очень любил это дело. И друзья к нему приезжали играть в бильярд.

На бильярдном столе Стасик свою первую и взял. Когда начал одежду с нее срезать, обнаружил, что она обмочилась. Противно стало. Но мама предупреждала: даже стошнить от наркоза может, не то что такая мелочь. И все равно – противно. Он заслуживал чистого, пахнущего свежестью тела. Впрочем, он заслуживал того, чтобы она сама подошла и начала флиртовать с ним, чтобы она сама для него разделась, а не он одежду на ней резал.

Потом он взял ее несколько раз, так много в нем накопилось неистраченной страсти. Быстро и ярко кончалось все, он даже злился, что быстро, но вскоре он снова был готов и снова брал ее. Крутил, как куклу. Потом она начала просыпаться – он руки ей связал за спиной, ноги растянул в стороны и привязал к ножкам стола. Это зрелище оказалось неожиданно соблазнительным, и он почувствовал новый прилив страсти. А потом она начала стонать и мычать, и мотать головой, а потом… Потом она его узнала. Сквозь морок наркоза – узнала. Он понял это. Он ожидал, что она улыбнется. Да, он, правда, ожидал, что она улыбнется ему, поймет, что случилось правильное. То, что должно было случиться. Сейчас ей не должны были мешать прочитанные в глупых бабских журналах идеи, которые вдалбливали в головы желанным красоткам всякие старые и страшные, нежеланные, и потому озлобившиеся бабы. Сейчас в ней должна была взыграть природа. Но она сначала застонала, потом попыталась кричать, потом ее вырвало… Потом она снова пыталась кричать. И ему пришлось взять ее за волосы и долго бить головой об стол, чтобы она отключилась. А после он пошел за ножом, потому что понимал, что уйти живой она не должна. Она про него расскажет. И его даже могут арестовать. И не станут слушать о том, что он в своем праве, и о том, что все было правильно и на самом деле она этого хотела, просто сама не понимала, что хочет.

Он попытался вонзить нож ей в сердце, но там лезвие ткнулось в ребра, застряло, он рванул его вверх, испугался, что сломает самый острый кухонный нож, и вонзил в живот. И вскрыл ее медленно, от грудины до лобка. И она открылась перед ним, как прекраснейший в мире цветок: белый бутон, алые лепестки… Алое расплескалось вокруг, и это было красиво, так красиво! Она была еще жива, она хрипела, когда Стасик мокрой от ее крови рукой привычными движениями утолял собственную страсть, глядя на нее, распятую на столе, раскрытую полностью. Именно так, как должна быть раскрыта женщина перед своим мужчиной.

Он похоронил ее в огороде. Там, где при бабушке росла клубника, а теперь выродилась, но иногда еще давала крупные красные ягоды.

Он полюбил ездить на дачу. Прошел год. За год Стасик научился иначе смотреть на желанных женщин. Он знал, что каждая прячет в себе большой алый цветок. Теперь он мог получить удовлетворение, лишь представив, как глянцевая красавица со страницы журнала раскрывается вот таким огромным цветком…

В следующем июне ягод на заброшенных грядках стало больше и они были такие же красные, как кровь той девушки, и невозможно сладкие.

Стасик понял, что хочет все повторить. Что может все повторить. Ведь эту девушку, жившую по соседству, ее же искали, но так и не нашли. Ее отец слег с инфарктом, ее мать ходила почерневшая от горя, ее парня, того мотоциклиста, задержали по подозрению, но отпустили – жаль, что отпустили… Но то, что Стасик мог быть как-то причастен, никому и в голову не пришло. Да и с чего бы?

Глава 14

– Я хочу о ком-нибудь заботиться, – однажды сказала Алена Павлу Сергеевичу.

Они нежились в постели после упоительного утреннего секса. На туалетном столике стояло блюдо, наполненное клубникой, и бутылочка французского брюта. Алена была вся разомлевшая и счастливая. Время как будто бы остановилось.

– Что ты имеешь в виду? – Павел Сергеевич даже брютом поперхнулся. – Ты намекаешь, что…

– Ох, нет же! – рассмеялась она. – Никаких детей до тридцати пяти. От детей бессонница и целлюлит.

– Какая же ты у меня циничная, – он расслабленно улыбнулся и взъерошил ее волосы.

– Я имею в виду – давай заведем щенка.

– Щенка? Ты спятила? Ты даже кактус ухитрилась сгубить.

– А о щенке я буду заботиться. Я с детства об этом мечтала. Мама не разрешала. А потом началось – Москва, моделинг, сумасшедшая жизнь…

– И куда сейчас ты собираешься деть свою сумасшедшую жизнь?

Алена все-таки была профессиональной моделью. Может быть, ей не хватало таланта, чтобы стать актрисой (глядя на Лилю, она иногда об этом мечтала, но у нее хватало ума понять, что нет в ее взгляде такой глубины, что не умеет она примерить столько разных масок), но уж сыграть обиженного ребенка она могла точно. Ее глаза увлажнились, пухлая нижняя губа трогательно оттопырилась. Отношения с Павлом Сергеевичем были еще свежи, так что на него действовали эти бесхитростные уловки.

– Ну что ты, что ты… Давай об этом подумаем. А ты хотела бы какую-то конкретную породу?

– Мне всегда нравились йорки, но потом я узнала, что они все время болеют, заботы им нужно больше, чем я смогу дать. Так что теперь я хочу джек-рассела.

– Хм… Тогда советую тебе набрать в гугле «джек-рассел дома один». Это же разрушители!

– Ну они милые… Прыгучие. У них славные бородатые морды. И на первые две недели я готова взять отпуск по уходу за щенком, вот!

– Какая же ты у меня смешная. – Павел Сергеевич растрепал ее волосы, а Алена сымитировала, что ее это сердит.

А сама думала: «Ну за что мне выпало такое счастье, ну как этот мужчина мог полюбить такую обыкновенную девушку, как я?»

Была обычная суббота – для Алены рабочий день. Утром она снималась для рекламного ролика стирального порошка. Ее любили снимать в рекламе моющих средств – из-за общего впечатления свежести и чистоты, которое Алена производила. У нее были крупные белые зубы, немного наивная жизнерадостная улыбка, летящие русые волосы и нежная кожа такой белизны и чистоты, что косметика была лишь формальностью.

Несложная съемка – Алена изображала студентку, которая радуется, что после стирки особенным порошком ее белая рубашка стала выглядеть лучше, чем при покупке. Накануне она пораньше легла спать, отлично выспалась, утром побаловала себя крепким пуэром с воздушными маковыми круассанами. Она была исполнена энергии и силы, так что потребовалось всего четыре дубля, прежде чем режиссер воскликнул: «Лучшее – враг хорошего! Это просто потрясающе, можем сворачиваться!»

Она вышла из съемочного павильона вместе с фотографом – девушкой ее возраста. На крыльце ненадолго остановились. Фотограф закурила, Алена просто стояла рядом. Тогда к ним и подошел тот тип. Молоденький парнишка с конвертом в руках. Алена сразу поняла, что это за конверт, и, к удивлению фотографа, вцепилась парнишке в рукав. Желудок ее сжался в точку, Алене пришлось несколько раз энергично сглотнуть – она побоялась, что ее вырвет прямо на тротуар.

– Кто тебя прислал? А ну отвечай! Я сейчас полицию позову!

Парнишка перепугался еще сильнее, чем фотограф. Даже побледнел под своим серым «пролетарским» загаром.

– Я не знаю! Я ни в чем не виноват! Я даже не знаю, что в конверте! – в его голосе появились истерические нотки.

– Согласился передать, а сам не знаешь что! А вдруг там наркотики?

– Он сказал мне, что это просто документы! Отпустите! – он немного пришел в себя и легко выдернул руку. – Сами разбирайтесь, я-то тут при чем.

Но так и остался стоять – видимо, испугался, что Алена и правда заголосит, призывая полицейских.

– Кто тебе это дал?

– Я его не знаю… Просто мужик подошел. Вашу фотографию показал… Сказал, что вы сейчас из этого подъезда выйдете и чтобы я отдал документы. Он мне сто долларов дал!

– Как он хотя бы выглядел?

– Да я не запомнил… Девушка, ну я правда не знаю ничего!

Тут уже и фотограф занервничала. Улучив момент, парнишка ловко метнулся в сторону и растворился в толпе.

– Ален, что это сейчас было?

– Да так, – мрачно ответила она. – Не обращай внимания. Бывший шантажирует.

– Да? А что там? Можно посмотреть? – фотограф потянулась к конверту, но Алена отдернула руку. – Да я бы не сказала никому, ты что! Там что, откровенные фотографии?

– Типа того. Ладно, пойду я… Черт, как же я могла его упустить. Сколько это все будет продолжаться…

Алена вызвонила Павла Сергеевича и попросила его о срочной встрече. По ее голосу тот сразу понял, что это не каприз. Отменил какие-то переговоры, и уже через три четверти часа они сидели в его авто. Алена не стала открывать конверт сама.

– Да уж, дела… – Павел Сергеевич, вынимая из конверта листочек, не стал снимать перчатки. – Там письмо… Это опять он? Твой непонятный поклонник?

– Я не понимаю, чего он хочет. Все время странные слова, одни и те же. Никаких требований, никаких попыток встретиться… Это мне жизнь отравляет. А моя подруга сказала, что это может быть маньяк. И он однажды может меня убить!

– Да ладно, не драматизируй так… Давай посмотрим, что там…

На этот раз в письме были такие слова: «Ты кровь от крови моей. Ты моя. Ты кровь от крови моей. Ты моя. Я раскрою тебя, как цветок. Твоя кровь выплеснется, как лепестки, и обнимет меня сладким жаром, когда я возьму тебя».

И так на весь лист – исписаны были, как обычно, обе стороны. Алена, еще получив первые, обратила внимание, что чернила какие-то странные. Грязно-бурые. Но осознание, что это кровь, почему-то пришло только сейчас, когда он написал про кровь…

– Да, это похоже на кровь, – нахмурился Павел Сергеевич. – Как будто бы кровью написано.

– Господи, какой кошмар! Мы должны поехать в полицию! Прямо сейчас. Отвези меня.

– Стой, стой, дай подумать… В полиции же тебя уже послали?

– Ну и что! На этот раз я потребую. Тем более если это кровь.

– У меня есть идея лучше. Давай я отдам знакомому одному. Он работает в лаборатории. А потом лучше наймем частного детектива. Он хотя бы будет отрабатывать хлеб.

– А ты знаешь хорошего? – Алене как-то сразу стало спокойнее.

– Не волнуйся! Я все решу.

Идея нанять частного детектива не показалась Алене такой уж безумной. Честно говоря, к услугам таких специалистов обращались многие ее знакомые. Правда, поводы были скорее социальными, а не криминальными: в основном дело касалось слежки за возлюбленными. Или даже за потенциальными возлюбленными.

Была у нее знакомая модель, Ксения, авантюрного склада девица, которая решила, что выйдет замуж за некого человека еще до того, как была ему представлена. У нее был четкий план, который большинству окружающих казался безумным. Ксении было уже двадцать восемь лет, ее модельная карьера шла к закату, никакой профессии она не получила, никаким социальными возможностями не воспользовалась, ничего толком не нажила, а все гонорары (иногда весьма приличные) тратила исключительно на удовольствия. У Ксении была соболья шуба, целая шкатулка побрякушек от «Тиффани», около ста флаконов селективных духов, коллекция винтажных платьев от «Диор». Зато иногда не было денег, чтобы ужин себе купить. Такая вот беспечная жизнь, в которой Ксения изо всех сил притворялась, что завтра никогда не наступит. Но вот съемок и показов становилось все меньше и меньше, на пятки наступали молоденькие конкурентки, иногда обычно оптимистичная Ксения ловила себя на мрачных мыслях о нищем будущем бывшей красавицы, все чаще у нее случались истерики и приступы тяжелейшей хандры. И единственным удачным выходом виделось для нее замужество. А поскольку Ксения привыкла к красивой жизни, то и муж должен был быть непростым.

И вот она составила список ста лучших женихов города. У нее была какая-то ей одной понятная система, по которой она классифицировала их в группы, вычеркивала, составляла какие-то рейтинги. Целую неделю этим занималась! И в итоге в ее списке остался всего один мужчина! Недавно овдовевший промышленник, по виду – сущий увалень. Алена бы никогда на такого внимания не обратила.

– Да ты что, смотри, какие у него благородные черты лица! – округлив синие глазища, Ксения сунула свой планшет буквально в лицо Алены.

Ничего благородного в промышленнике девушка не увидела. Обычный увалень – нос картошкой, мелкие, как у грызуна, зубы, невысокий лоб питекантропа. Мужчину явно не беспокоил собственный внешний вид. Одевался он не как миллионер, а как нерд-айтишник. Свитер, в котором он сфотографировался, должно быть, был приобретен еще в конце восьмидесятых. А стрижку как будто бы делали в привокзальной парикмахерской.

Но что там внешность. Все знают – мужчина может быть чуть красивее обезьяны. Но беда еще и в том, что у этого экземпляра начисто отсутствовало природное обаяние. Ксения показала подруге несколько видеороликов с его интервью для телеканала о бизнесе. Говорил «мужчина мечты» занудно, мямлил, предпочитал такие тяжеловесные обороты, что даже ведущий программы выглядел так, словно вот-вот уснет.

– Ты обращаешь внимание на какие-то мелочи! – Ксения не обиделась, а скорее удивилась. – Прям как дитя. Но он же мужчина. Мужчины легко дрессируемы и отлично управляемы. Им просто нужен хороший пилот. Смотри, какие у него глубокие глаза, какие брови красивые. Волосы густые! А кожа какого оливкового цвета – вообще редкость для русского! Такая кожа бывает у сицилийцев. Ну лишний вес, да. Двойной подбородок, щеки. Фигура расплылась. Шмотки надо собрать в кучу и сжечь на заднем дворе. Но я запишу его в зал к хорошему тренеру! Проведу его по бутикам и прочитаю серию лекций о том, что мода – это способ самовыражения.

– Ладно, допустим, я во все это поверила. И он действительно для тебя идеальный потенциальный муж. Но ведь вы даже не знакомы! Как ты собираешься все устроить?

– А вот для этого мне и нужен частный детектив! – Ксения радостно, как-то по-мушиному, потирала наманикюренные ручки. – Детектив выяснит все об этом мужике. Найдет его бывших одноклассников, съездит в его родной город. Я составила опросник на семьсот вопросов, ответы на которые сделают его моим.

– Да ты маньяк! – то ли ужаснулась, то ли восхитилась Алена.

– Что для него было важно в детстве. Какая его любимая книга. Его любимый фильм. Как выглядела его мать. Хронические заболевания. Спортивные юношеские награды. Я буду знать все. И смогу быть идеальной. Он не поверит своему счастью, когда встретит меня.

– И что дальше-то? Ты так и будешь притворяться всю жизнь?

– А дальше он в меня влюбится и уже никуда не денется, – как-то утробно, по-кошачьи, рассмеялась Ксения.

Тогда эта идея показалась Алене наивной. И она вместе с другими моделями, которые были в курсе дела, с удовольствием наблюдала за этим приключением. В конце концов, это было весело.

Частный детектив быстро выяснил для Ксении все необходимые подробности. Ему потребовалось всего две недели. Гонорар он получил щедрый – четыре тысячи долларов. У Алены в голове не укладывалось, как это можно было потратить такую сумму на прихоть и игру. Ксения ведь миллионершей отнюдь не была, кусок хлеба ей, как и всем другим моделям, давался с трудом. Ей приходилось откладывать, во всем себя ограничивать, чтобы такую сумму накопить. И вот так отдать ее – за пару листочков формата А4. Но сама Ксюша была в восторге – для нее это были не просто листочки, а шанс на сытое будущее. И она этим шансом воспользовалась.

Первая случайная встреча состоялась в ресторане, где мужчина обычно обедал. Ксения выбрала довольно странный, с точки зрения обывателя, наряд. Голубое платье из дешевого атласа, скрывающее ее безупречные ноги. Свои светлые волосы она завила в старомодные кудельки. Выглядело это все довольно по-дурацки – Ксюша была похожа на куклу из советского военторга, а не на живую девушку. Но в таком маскараде был особенный смысл – детективу удалось выяснить, что все детство будущий миллионер был влюблен в Золушку. Банально, но факт. Первая эротическая фантазия! Золушка, которая пришла на бал.

На Ксению трудно было не обратить внимание. Она держалась немного растерянно, но мило. Быстро вошла в образ. Села за столик у окна, заказала какой-то чай. Мужчина сам к ней подошел. Обед растянулся почти на два часа. С удивлением мужчина узнал, что эта молодая девушка – как будто бы его кармический близнец. Она тоже любит раннего Пелевина, тоже находит эротичным старомодного Тони Брасса, тоже часто ходит в «Геликон-Оперу», тоже мечтала в детстве стать микробиологом.

В общем, четыре тысячи долларов окупились в первую же неделю. А спустя полгода мужчина сделал Ксении предложение. И теперь эта история передавалась среди моделей из уст в уста – как настоящая сказка о Золушке, которая сама стала себе доброй феей. Кто-то даже пытался позаимствовать Ксюшину стратегию, но ни у кого не получилось.

Другая знакомая нанимала частного детектива, чтобы уличить своего неверного супруга в измене. Зачем ей это было надо – никто так и не понял. Ее брак со стороны выглядел вполне счастливым. Модель, которая нашла свое истинное предназначение в уютном гнездышке на Полянке, под крылом топ-менеджера нефтяной компании. Два года семейного счастья, и вот девушка начала подозревать, что муж от нее погуливает. Честно говоря, это была обычная история. Алену иногда это удивляло, но она приняла этот факт как один из законов столичной жизни. Чем больше у человека денег – тем больше соблазнов. А если ты при этом еще и мужчина в стране с суровым гендерным перекосом, если ты молод, хорош собой и с отменной потенцией – конечно, рано или поздно тебе надоест общество одной и той же жены. Какой бы любимой она ни была и как бы она ни старалась.

Все отговаривали ревнивую красавицу.

– Ну вот узнаешь ты, что он с кем-то там спит, и дальше что? На развод подашь и вернешься в свою Рязань?

– Для начала устрою скандал, – мрачно ответила ревнивица. – А там посмотрим.

– Но у каждого действия должен быть какой-то смысл. Он же у тебя вспыльчивый. Разозлится и пустит по миру. У вас даже нет детей.

– И что мне теперь? Я все время об этом думаю. Уже по карманам его шарю и одежду обнюхиваю.

Эта история окончилась печально. Детектив был нанят. Ему не потребовалось много времени, чтобы выяснить – у топ-менеджера есть любовница, и не одна. Есть постоянная подружка, коллега. Что самое удивительное – даже не красавица. Уж не чета законной жене. Коренастая, живенькая, с буйными темными кудрями, тяжелыми плодородными бедрами и подвижным низким задком. Они встречаются уже три с лишним года – роман начался еще до его свадьбы. Коллега считает себя чуть ли не второй женой. И искренне верит, что однажды эти отношения станут законными. Даже готова родить. А к модели всерьез не относится. Считает, что каждый взрослый мальчик должен перебеситься и наиграться в дорогие игрушки.

Бывали и случайные связи. И с коллегами ревнивицы, которые выслушивали ее исполненные горечи монологи и сочувственно кивали, а сами за ее спиной крутили шашни с ее мужем. И с какими-то стриптизершами. И даже с профессиональными проститутками. Выяснилось, что у него есть постоянно арендованный гостиничный номер, где он частенько расслабляется после трудового дня. В общем, все оказалось намного хуже, чем предполагала жена.

Она, конечно, вышла из себя. Обиделась так горько, что у нее даже не хватило сил закатить скандал. Наскоро побросала свои вещи в спортивную сумку и свалила к подружке. По ее плану муж должен был приехать за ней, утешать, уговаривать. Но ничего подобного он не сделал. Даже как будто бы обрадовался. Этот брак давно его тяготил. Спустя неделю он подал на развод. Ввиду отсутствия детей и совместного имущества бумаги оформили быстро. И модель не успела опомниться, как оказалась разведенной женщиной, еще к тому же и уже слишком пожилой для подиума. Какие-то накопления у нее были – полгода она еще перекантовывалась в Москве. Пробовала искать работу, но нигде надолго не задерживалась. И вот, как Алена и предсказывала, ей пришлось уехать в Рязань. Вернуться в родительский дом. И ничего, кроме развеянных иллюзий, она в жестокой Москве не нажила. Пришлось ей устроиться администратором в местный салон красоты и утешать себя хвастовством перед новыми подружками. Рассказывать, как в былые времена она отдыхала в трехсотметровом бунгало на Мальдивах, как брала уроки верховой езды и снималась для рекламы ювелирного бренда.

Глава 15

Частный детектив, которого нашел Павел Сергеевич, оказался… женщиной. Мариной. Алена думала, что шокировать ее невозможно, но это до того момента, как Марина, доброжелательно улыбнувшись, потрясла ее руку в своей крепкой руке.

Встретились они в офисе Павла Сергеевича, в переговорной. Алена ожидала увидеть коренастого мужчину со сталью в глазах, мощными бицепсами и коротким ежиком волос – бывшего военного. А тут она.

Марина вовсе не была похожа на Лару Крофт. Скорее – на главбуха какого-нибудь НИИ. Невысокая, полненькая, с лицом сытого и счастливого человека. Волосы выкрашены в немодный цвет красного дерева, костюмчик вроде бы и дорогой, но сидит неважно. Удобные немецкие туфли – уродливые, зато в таких можно хоть полсвета обойти. Шерстяные колготки. Веснушки на пухлой груди, которую мало скрывала шелковая майка с не очень-то уместным в такое время суток декольте. На лацкане пиджака – золотая брошь. Такие носили директора советских школ. Зато зубы профессионально отбелены – и Марина с удовольствием являла их в широкой располагающей улыбке. Ее рукопожатие оказалось неожиданно крепким – для женщины, чей облик ассоциируется скорее с пирогами и вязанием под сериал.

Алена была так разочарована, что не смогла этого скрыть.

– Понимаю, вы растерялись, бедная девочка! Не волнуйтесь, я еще никого не разочаровала, – Марина сразу взяла покровительственный тон, это тоже не могло не раздражать. Алене только и оставалось, что беспомощно поглядывать на Павла Сергеевича, который, напротив, выглядел довольным и невозмутимым.

Он собственноручно выдоил из модной итальянской кофемашины три чашки крепкого эспрессо, достал из потайного шкафчика бельгийский шоколад. Принялся светски расспрашивать Марину о ее новостях, ее последней поездке на Сейшелы, ее третьем муже, от которого она ушла к молодому любовнику. Как будто бы они трое собрались на приятные посиделки, а не чтобы жизнь Алене спасать.

Наконец Марина удосужилась покончить со сплетнями о своей внезапно насыщенной личной жизни и резко переключила внимание на Алену.

Обрушила на нее серию вопросов. В том числе и не вполне корректных. Например, запросила социальные сети ее последних мужчин. А на возмущенно округлившиеся Аленины глаза отреагировала легкомысленным противным хохотком:

– Деточка, я же как врач. Мне надо говорить всю правду – иначе моя работа не будет эффективной. Я должна проверить все версии.

– Я уверена, что никто из них не имеет никакого отношения к письмам, – в голосе Алены звенел металл.

– А я не уверена, – ничуть не смутилась Марина. – У меня свои методы.

Еще она подробно расспрашивала про те дни, в которые Алена получила письма. Просила вспомнить как можно больше подробностей. Вплоть до того, что она ела и где, в чем была одета, с кем и о чем разговаривала. В общем, с точки зрения Алены, все вопросы были ненужными и не имеющими отношения к делу.

А когда Марина наконец сказала, что все ей понятно и, тепло распрощавшись, покинула переговорную, Алена впервые поссорилась с Павлом Сергеевичем. Еще накануне ей вообще не верилось, что такое возможно. Павел был спокойным и умел одним словом или даже взглядом «гасить» все ее эмоциональные порывы. А еще Алена впервые дорожила отношениями с мужчиной и старалась держать себя в руках. Боялась все испортить. Но здесь – не выдержала. Речь ведь шла о ее жизни, о ее страхе. А у Алены создалось впечатление, что только что над всем этим ей в лицо посмеялись, приняв в соучастники ее любимого человека.

– Где ты откопал это чудовище? Ты правда считаешь, что это чучело способно нам помочь?

– Стоп-стоп. – Павел Сергеевич подошел к ней, попытался заключить в объятия, но Алена ловко вывернулась. – Я знал, что она тебе не понравится.

– Вот как? И все-таки позвал ее.

– Просто она лучшая, – развел руками он. – Я хочу кое-что тебе показать. Сама сейчас убедишься. Подойди к окну. Я дал тут одно задание Виталику, нашему начальнику охраны.

– Какое еще задание? – Алена устало потерла виски, но просьбу его все же выполнила, к окну подошла.

На улице было так солнечно и безмятежно, что у нее еще больше испортилось настроение. Ей дали надежду, а потом отобрали – причем в грубой форме. И теперь как будто вся эта заоконная благодать – ни высокое светлое небо, ни прозрачный воздух, ни отражающиеся в лужах облака – не имела отношения к ней.

Алена увидела начальника охраны Виталика, с которым была шапочно знакома. Это был мрачноватый двухметровый парень, некогда поистративший всю свою веселость и оптимизм в горячих точках, однако сумевший сохранить достаточно осознанности, чтобы получить сначала хорошее высшее образование, а потом и эту работу. Виталика все считали умным. Павел Сергеевич перекупил его у какого-то олигарха.

«Этот парень стоит дорого, но он того стоит. У него кошачье чутье на опасность», – говорил тогда Павел Сергеевич.

– И что я должна там увидеть? Ну Виталик. Ну покурить вышел, – раздраженно передернула плечами она.

– Ты жди, жди, – тоном Санта-Клауса сказал Павел Сергеевич.

И вот наконец из подъезда расслабленно вырулила Марина. У нее была смешная походка – энергичная и подпрыгивающая. Как будто бы в ее теле было заточено намного больше энергии, чем этот мир мог переварить.

Вдруг Виталик щелчком отшвырнул сигарету и пошел за Мариной. В три больших шага он оказался за ее спиной. Молниеносно его рука взметнулась вверх – и широкая ладонь зажала рот женщины. Легко, как плюшевую игрушку, он подхватил Марину в воздух и куда-то поволок. Она даже не могла видеть, кто на нее напал, – у Виталика была профессиональная хватка бывшего спецназовца.

– Какого хрена он это делает? – опешила Алена.

– Я ему приплатил. Не волнуйся, охрана предупреждена. Просто хотел показать тебе, что такое Марина.

Растерянность женщины длилась считаные секунды. Дальше все было как в боевике. Открыв рот от изумления, Алена смотрела на то, как Марина сгруппировалась, ударила Виталика по коленной чашечке, гибкой змеей вывернулась из плена, достала из кармана газовый баллончик и направила мощную струю едкого газа в лицо напавшему. Виталик сел на землю и начал откашливаться и тереть глаза. К ним подбежала охрана. Марина о чем-то поговорила с охранниками, а потом подняла голову, посмотрела прямо на Павла Сергеевича и Алену и погрозила им кулаком.

– Вот видишь! – рассмеялся Павел Сергеевич. – А ведь сказал Виталику, что дам ему тысячу долларов, если он затащит эту женщину в машину.

– Откуда она все это умеет! – поразилась Алена. – Да она на вид такая рыхлая…

– Проходила специальную подготовку. Она еще и стреляет как снайпер. При этом у нее блестящие мозги. Так что не суди о людях по первому впечатлению.

– Думаешь, она правда нам поможет?

Не так уж много времени прошло с тех пор, как Алена получила первое анонимное письмо. Но мировосприятие ее изменилось – теперь она чувствовала себя дичью, которую неторопливо окружает стая волков. Чувство было нездоровым – Алене все чаще казалось, что она ощущает на своей спине чей-то пристальный липкий взгляд. Она подозревала автора писем в ком угодно – в дворнике, который поздоровался с ней как-то уж чересчур доброжелательно, в коллеге-модели, которая с подозрительно издевательской интонацией спросила, как у Алены дела, хотя раньше никогда с ней не разговаривала. Девушка старалась подавлять эти мысли – она понимала, что так недолго заработать и невроз, и психическое заболевание. Нервная атмосфера московского моделинга и так не располагает к стабильности психического здоровья. Жесткая конкуренция, субъективность критериев отбора, как будто бы вечная игра в казино, где ставка – твоя карьера и твоя жизнь, – все это внутреннего спокойствия не добавляет.

У одной ее хорошей знакомой, семнадцатилетней успешной модели Полины, начались панические атаки. Девочка не выдержала ритм – пыталась везде успеть, ничем не хотела пожертвовать, вот и не справилась ее психика с нагрузкой. Полина училась на вечернем – хотела стать журналистом, подрабатывала репортером в молодежной программе на музыкальном канале и старалась не упустить ни одного кастинга. Такой бешеный ритм жизни поощряли ее родители. Им казалось, что раз дочь всегда при деле, это убережет ее от дурного влияния разных частностей роскошной жизни, к которой девушка так стремилась. У Полины была авторитарная мать, директор частной школы. Всю жизнь не отцепляла ее от своей юбки. А когда стало понятно, что дочкина красота относится к самому модному современному типажу, начала нервничать – а что если глупую девчонку совратят, что если из-за наивности и хорошенькой мордашки она будет выброшена судьбою на самую обочину? В модельное агентство Полину привела однокурсница, но уже на самом первом кастинге присутствовала и мама. Держалась она в своем фирменном директорском стиле. Спорила с фотографом и агентом, подошла к дочери и решительным движением стерла фуксиевую помаду с ее губ. Полина только краснела от прилюдного унижения, но мама безапелляционно заявила: «Эта помада делает ее похожей на труп. В таком виде она ни один кастинг не пройдет! Я хочу как лучше. У вас – поток, а для меня она единственная дочь».

Со временем женщина успокоилась и перестала посещать кастинги. Поняла, что дочку волнует не поиск богатого спонсора («Все они женаты, а те, кто холост, – свиньи и извращенцы», – учила Полину мать), а развитие собственной карьеры. У Полины хорошо получалось. Сперва все отнеслись к ней настороженно – из-за того, что такую взрослую особь пасла громогласная мать. Но потом поняли, что вины Полины в этом нет, девчонку подавляли с детства, маму она и уважает, и боится. Но при этом у нее есть и живой ум, и талант связывать слова в четкие и красивые предложения, и детская незлобивость, и желание счастья.

Наверное, ничего удивительного в этом нет, что дочка директора школы выросла перфекционистом. Полина была из тех хронических отличниц, которых может вывести из себя любое несовершенство – от затяжки на чулке до неправильно поставленного ударения в чьей-нибудь речи. У девушки был классический комплекс отличницы. Она была лучшей студенткой на курсе – рефераты писала по ночам, после съемок. Она была одной из самых активных моделей в агентстве – каждое утро звонила секретарю и запрашивала расписание кастингов. Ее вообще не пугали и не разочаровывали неудачи. Кому-то даже казалось, что если сверхлюди существуют, то вырастают они из таких упорных и безжалостных к себе барышень, как Полина.

Если бы у нее были близкие подруги, кто-то из них непременно забил бы тревогу, когда все только началось. Но кому же охота дружить с перфекционистом и круглосуточно чувствовать себя ничтожеством, сравнивая собственные жалкие карьерные потуги с чужой волей к победе. К Полине все относились хорошо, но близко она ни с кем не общалась. У нее в семье еще было негласное правило – никаких подруг до маминого одобрения. Когда ты профессиональная модель, ты и так порой устаешь от того, что тебя все вечно оценивают, вслух награждают тебя какими-то, иногда малоприятными, эпитетами, совершенно не заботясь о твоих чувствах. Еще не хватало, чтобы и подружкина мама смотрела на тебя с суровым преподавательским прищуром и выносила какие-то вердикты.

Поэтому все поняли, что у Полины что-то не то с психикой, только когда она сорвалась. Это произошло на съемке. Снимали модные странички для андеграундного журнала. В последнее время в моду вошли девяностые – все вдруг начали скучать по свободному духу той эпохи. На подиумы вернулся гранж, в массовую культуру – попытка имитации дыхания свободы. Появилось несколько журналов, которым хотелось повторить успех «Птюча» и «Ома» – в условиях современной цензуры это было едва ли возможно. Но никто не отменял качественную имитацию. У этих изданий был неплохой тираж. Из каждой своей модной съемки они старались устроить событие – это были не проходные студийные фотографии, а произведения искусства.

И вот на ту съемку был специально приглашен мастер бондажа, молчаливый бородатый мужчина лет пятидесяти, который явился с огромным мотком корабельной веревки и красиво связал всех четверых моделей-участниц, в том числе и Полину. Девушки были не просто связаны, но и подвешены в воздух – как ведьмы на инквизиторском допросе. Это смотрелось жутковато, но очень сексуально.

И в какой-то момент Полина вдруг занервничала, задергалась, начала жаловаться, что у нее затекают руки, и как-то странно крутить головой. Никто и опомниться не успел, как у нее началась истерика. Она кричала, рыдала, а когда ее попытались развязать, до крови укусила мастера бондажа. Пришлось вызвать скорую и сделать ей успокоительный укол. Кто-то позвонил Полининой маме: та сначала не поверила, что ее высокоорганизованная дочь могла выйти из себя на работе, но потом примчалась и Полину увезла.

Больше в бизнес Полина не вернулась. Говорят, провела полтора года в загородной клинике, где предавалась упоительному ничегонеделанью: плела макраме, ходила на йогу, пила кислородные коктейли и почитывала викторианские романы. Набрала почти двадцать кило, совершенно по этому поводу не расстроилась. Покинув стены клиники, быстро вышла замуж за человека, которого привела ей мать. И началась у нее совсем другая жизнь – размеренная и спокойная.

Конечно, это был нетипичный случай, из ряда вон. Самый распространенный психический недуг модельного мира – это, конечно же, нервная анорексия. В той или иной форме ей страдали большинство активно работающих девушек. Алене вот повезло с метаболизмом – она могла есть что угодно и не поправиться ни на грамм. Большинство моделей каждый день вели активные боевые действия с собственным жиром.

Несмотря на то, что в последние годы стал популярен бодипозитив, несмотря на то, что дизайнеры с мировым именем все чаще привлекали в свои показы девушек с нестандартной красотой и пышными формами, от большинства моделей все же требовалось быть тонкими и звонкими. Чем тоньше – тем лучше. Среднестатистическая московская модель носила сороковой размер и при росте метр восемьдесят весила около пятидесяти килограммов.

На какие только ухищрения ни шли девушки в погоне за балетной хрупкостью! Кто-то выкраивал время на ежедневный спортзал и устанавливал в смартфон специальные программы подсчета калорий. Обычный разговор в гримерке:

– Тебе сколько калорий осталось сегодня?

– Мне двести! Утром съела две конфеты, теперь придется не ужинать.

– А мне можно съесть еще пятьсот.

Кто-то принимал специальные пилюли, отбивающие аппетит. Некоторые из этих лекарств были запрещены, и девушки шли на разные ухищрения, чтобы их заполучить.

Кто-то, не удержавшись от кусочка торта, шел в туалет и вызывал рвоту. Это было чревато – если регулярно так делать, быстро испортится кожа.

Кто-то уезжал в специальные пансионаты на лечебное голодание. Одна из подруг Алены устраивала себе голодную неделю каждый месяц. Говорила, что так ей проще, чем постоянно ограничивать себя в еде.

В модельном мире было никого не удивить голодным обмороком. В душной гримерке, перед показом, часто бывало так, что кто-то из девушек вдруг стремительно бледнел и медленно оседал на пол.

Ну а что поделаешь – если хочешь блистать на подиуме и улыбаться миру с обложек журналов, придется привыкнуть, что твоим фоновым состоянием будет вечный голод. Это не так уж и трудно. К голоду привыкаешь быстро, тем более когда все вокруг тоже ограничивают себя в еде.

По сравнению с другими моделями Алену считали стабильной и цельной. Она никогда не устраивала истерики, ее организм не преподносил ей сюрпризов в виде обморочных состояний, у нее был спокойный и ровный характер. Но вот за эти несколько месяцев как будто бы что-то надломилось у нее внутри. Из-за этих чертовых анонимных писем. Теперь она иногда просыпалась среди ночи с колотящимся сердцем. Осторожно, чтобы не разбудить Павла Сергеевича, кралась в кухню и подолгу сидела у окна, пытаясь успокоить дыхание. А потом весь следующий день чувствовала себя разбитой. Она стала ранимой и плаксивой. А ведь ранимость несовместима с успешной карьерой модели. Если уж ты выбрала этот путь – сперва научись абстрагироваться от собственных эмоций. Со спокойной вежливой улыбкой выслушивать, как тебе в глаза говорят откровенные гадости. Алена очень быстро усвоила этот закон и до последних дней никогда его не нарушала.

Но вот тут случился некий кастинг, и директор компании, для рекламы которой хотела сняться Алена, как-то нехорошо на нее посмотрел и изрек:

– А вот эта вообще похожа на транса! Кого вы мне посылаете? Я просил нежных русских красавиц, а это какая-то самка богомола. И взгляд неприятный.

Алена убежала плакать в туалет. Даже ее агент удивилась.

– Ну ты что? Подумаешь, он так про всех говорит. Про Самсонову сказал, что у нее сиськи до колен висят. Хотя это неправда – Самсонова трижды на обложке «Максима» была. А про Коростылеву – что она похожа на принцессу Фиону из «Шрека». Нет, ну Коростылева давно перебарщивает с гиалуроновыми инъекциями, но не до такой же степени.

Алена прекрасно понимал, что агент права. Не было тут повода для грусти. Но плакала – и остановиться не могла. Изнутри ее распирала вязкая обида.

В другой день на показе ее толкнула другая девушка. Случайно задела плечом. Не хотела Алене зла. Но получилось больно. И Алена взяла и толкнула ее в ответ. Да так, что обидчица отлетела к противоположной стене. Треснула ткань, и дизайнерское платье за две тысячи долларов «поехало» по шву. Отвечать за вещь предстояло девушке, которая его представляла. Но все – и модели, и гример – справедливо ополчились на Алену.

Даже Лиля заметила, что с подругой что-то не то. Хотя с Лилей она встречалась для отдохновения души – расслабленно попить чайку и поболтать о чем-нибудь прекрасном.

– А давно ты дергаешь ногой? – обеспокоенно спросила подруга.

– Что? – удивилась Алена.

– Ты все время дергаешь ногой под столом. Раньше я за тобой такого не замечала.

– Да ну, нет… Случайно. Просто задумалась.

– И глаза у тебя бегают. Ты, случайно, не принимаешь наркоту какую-нибудь?

– С ума, что ли, сошла? – Алена оторопела и даже слегка обиделась.

– Тебе надо пропить успокоительное. Хочешь, дам тебе хороший рецепт – какие травки заварить? У меня тоже случаются нервные съемки, только такой коктейль и спасает.

Алена тогда до того на подругу обиделась, что даже ушла, хлопнув дверью. Такое в их отношениях случилось впервые. Лиля даже удивилась – никак не отреагировала. Она никогда не видела Алену в таком состоянии. Когда-то именно незлобивость и детская искренняя веселость Алены показались ей привлекательными. В Москве быстро привыкаешь держать свои чувства при себе – Алена же жила по каким-то своим особенным законам. И Лиля тянулась на этот свет. И тут вдруг такое…

Уже на улице, пройдя несколько кварталов, Алена осознала, что совершила ошибку. Пришла в себя. Спешно вернулась в ресторан, где они сидели, но Лили уже не было. Потом они, конечно, помирились. Но Алена с тоской подумала о том, что подруга права – нервы ее стали ни к черту.

Сначала были только письма. А потом начались и подарки. Страшные подарки.

Помимо того, о чем Алена уже рассказала Лиле, маньяк – иначе она его не называла – прислал ей коробку, в которой был кусок черной веревки, красиво завязанный в петлю. Потом – чучело белой мыши в серебряной рамочке. Потом – кроличьи лапки. Такие иногда продаются в зоомагазине. Потом – берцовую кость какого-то крупного животного. Потом – бархатный мешочек, в котором позвякивало что-то, похожее на игральные кости. Алена не хотела заглядывать в него – понимала, что ее ждет нечто неприятное. Но удержаться не могла. Такой вот коктейль из любопытства и брезгливости. Из мешочка ей в ладонь высыпались зубы. Видимо, собачьи. Алена потом чуть ли не хлоркой руки отмывала.

Никогда в жизни она не чувствовала себя настолько беспомощной и несчастной.

Глава 16

В один из вечеров Павел Сергеевич вернулся домой мрачнее тучи. Когда Алена спросила, что произошло, он отмахнулся и попытался сымитировать беспечность. Получалось у него плохо. За ужином девушка начала допытываться. Все же она еще была очень молода, а в юности плохое настроение близкого человека автоматически переносишь на себя. Начинаешь подозревать, что это именно ты главная причина чужой тоски.

Несмотря на то, что они жили вместе, Алена все еще не чувствовала уверенности по поводу их отношений. Павел Сергеевич был лакомым кусочком – симпатичный, моложавый, обеспеченный, веселый, хорош в постели. Женщины на него заглядывались. В модельной тусовке была своя, особенная, этика. Не считалось зазорным увести кавалера подружки. Никто за такое никого бы не осудил. Закон джунглей. Наблюдать за такими играми полов было забавно со стороны. Если у какой-нибудь девушки появлялся вдруг «качественный» кавалер, его до последнего скрывали. До последнего – это пока девушка не получала предложение руки и сердца. Штамп в паспорте тоже, конечно, не страховал от коварства прекрасных товарок. Но хотя бы не так обидно, когда мужчина уходит к другой, если при этом удается откусить хотя бы маленький кусочек его состояния.

Те девушки, которые были понаивнее и еще верили в любовь, обламывались очень быстро.

Например, знала Алена одну модель, Машу. Маша была чудо как хороша – двадцать пять лет, лицо круглое и румяное, тело тонкое, а коса, напротив, толстая, с проблескивающим золотом среднерусской рыжины. Вот что такое настоящая русская красавица. Маша была очень романтичная. С мужчинами у нее долго почему-то не складывалось – все казались далекими от образа прекрасного принца, который она еще в самом детстве себе нафантазировала. Но вот наконец встретился пресловутый «тот самый». Левочка. Бизнесмен, мотающийся на арендованном джете между Цюрихом и Москвой. Еще нет сорока лет. Довольно симпатичный – правда немного неотесанный. Дурацкая стрижка, дурацкие очки, дурацкий свитер. Но такая доброта в глазах, такой наивный детский юмор, что Маша поговорила с ним пять минут и пропала. Тем более что знакомство их было случайным и романтичным – как в кино. Столкнулись в лифте, в Сити. На первом этаже вошли в кабинку незнакомцами, а к девятнадцатому между ними уже пробежала искра. На двадцатом Маша вышла, сжимая в ладони его визитную карточку. Роман их раскрутился быстро. Левочка был очень деловым человеком. Несмотря на кажущуюся «недотепистость», он умел, что называется, брать быка за рога.

Первое свидание – ужин в загородном ресторане с последующим катанием на санях, запряженных в упряжку коренастых лошадей. Снег скрипит и бриллиантово переливается, русское поле, черное небо, его сандаловый парфюм. Маша «поплыла». Второе свидание – вип-ложа Большого театра, «Лебединое озеро». Третье свидание – обед с его родителями. Да-да, вот настолько ему понравилась круглолицая девушка с наивной улыбкой. Левочка был из интеллигентной еврейской семьи, особенно много для него значило мнение мамы. Мама задала невесте несколько неприличных вопросов. Почему Маша такая худая – она, случайно, не принимает яйца глистов? А то вот тут в одной телепередаче показывали… Как она считает, что такое любовь? А какая роль жены в семье? Хочет ли Маша родить ребенка, ведь ей скоро исполнится целых двадцать шесть лет. А сколько детей она хочет в идеале? Она, случайно, не из тех пародий на женщину, которые считают, что дети портят фигуру? Маша полагает, что детьми должна заниматься няня или собирается воспитывать их сама? А готовить Маша умеет? Нет, у Левочки, конечно, есть частный повар, который постоянно проживает в гостевом домике, только вот еда, приготовленная руками любящей женщины, – это алхимия, это лекарство для души. А иностранные языки знает? Сколько? А сколько у нее было мужчин? А какие у нее отношения с религией?

Конечно, все это происходило не в форме безапелляционного допроса – обед длился четыре часа, и Левочкина мама вворачивала свои вопросы вполне уместно. Взгляд у нее был холодноватый и очень пристальный. Маша немного растерялась и расстроилась. Как натура страстная, к четвертому свиданию она уже успела влюбиться в Левочку. И вдруг эта мегера. Лева не пытался ее спасти. Видимо, мама так вела себя не впервые и он считал такие выходки нормой.

Как ни странно, ответы Маши женщине понравились.

– Представляешь, мама полностью одобряет твою кандидатуру! – Левочка, казалось, и сам был удивлен.

Потом Маша узнает, что он хочет жениться уже почти десять лет, только вот мама одну за другой отбраковывает девушек, которых Левочка ей приводит. Находит в каждой из них какую-нибудь червоточинку и умело убеждает сына, что с такой бабой он точно пропал бы, по миру пошел, был бы опозорен или что еще похуже. А вот про Машу она впервые ничего плохого не сказала.

– Мама говорит, ты милая! И чтобы я тебя не упустил, побыстрее подарил тебе колечко.

Машу наличие такой мамы немного смущало. Но в то же время она была без ума от Левочки. А такое замужество объективно было для нее счастливым билетом. В модельном мире она крутилась уже десять лет, порядком устала от такой жизни. Работа у нее всегда была, на жизнь хватало. Но звездой Маша не стала, и вряд ли в таком возрасте станет уже. Она жила в съемной «студии» – красивой и светлой, но на самой окраине города. Водила малолитражку – подержанную. Являлась гордой обладательницей четырех дорогих сумок. Пару раз в год ездила развеяться то в Берлин, то в Таиланд. Достойная сытая жизнь. Но разве можно было это сравнить с тем, что мог бы дать ей Левочка, если бы захотел. Да и материнский инстинкт начал в Маше просыпаться.

Четвертое свидание – они полетели в Цюрих. Формально – Маша просто сопровождала любимого в рабочей поездке. Но на самом деле переговоры Левочкины заняли от силы пару часов. Из всех двух дней блаженства. Они арендовали быстроходный кабриолет, съездили на берег озера, устроили пикник с сидром и устрицами. Кажется, впервые в жизни разговаривали много часов подряд. С Левочкой ей было интересно – он был начитанным и образованным, с отличным чувством юмора.

В общем, полугода не прошло, как прекрасный принц сделал ей предложение. Это была совершенно нетипичная для Москвы сказка. Все вроде бы за Машу и радовались, но все-таки не могли поверить в такой вот хеппи-энд. Кто-то подозревал Машу в хронической лжи. Мол, наверняка этот Левочка – импотент, а то и вовсе извращенец, поэтому все другие девицы его отвергли, а негордая Маша согласилась, ей ведь все равно деваться некуда. Кто-то, напротив, считал обманщиком Левочку. Наверняка ему от Маши что-то надо. Потому что в иных случаях такие, как Левочка, никогда не женятся на таких, как Маша.

Сама же Маша бесхитростно купалась в свалившемся на нее счастье. Однажды так получилось, что Алена месяц ее не видела – теперь Маша готовилась к свадьбе и почти не работала на дефиле и съемках. И вот девушки случайно встретились в салоне красоты – Маша пришла нарастить волосы, а Алена – сделать маникюр. После утомительных процедур самосовершенствования заглянули в кофейню напротив. Алена, как и положено профессиональной модели, заказала только капучино на обезжиренном молоке. А вот Маша ее удивила – взяла сразу два куска торта! Морковный пирог с кремом из кокосовых сливок и чизкейк с соленой карамелью. Восхитительно соблазняющие, неприлично жирные, словно подмигивающие с красивых фарфоровых тарелочек тортики! При этом Маша выглядела так, словно весь месяц своего отсутствия она только и занималась, что вот таким бессовестным гедонизмом. Ее и без того круглое лицо как будто бы налилось изнутри, кожа светилась, румянец был ярким и сытым, как у купеческих дочек с картин Кустодиева. Волосы блестели, глаза блестели! Маша набрала несколько кило, но это ее совсем не портило. Ее можно было снимать для рекламного ролика клиники женского здоровья. Она выглядела как сияющая здоровьем плодородная самка в самом соку.

– Нет, ты, конечно, невозможная красотка, но если так пойдет дальше, тебе придется весь гардероб поменять! – Алена не удержалась и подколола бывшую коллегу. Сияющая Маша вызывала у нее противоречивые чувства. Так неловко бывает признаться самой себе, что ты кому-то завидуешь – вот сознание и пытается придать этому чувству иные оттенки.

– А я скоро и так сменю гардероб! На одежду для беременных, – Маша слизала сливки с ложки. – Боги, какая же вкуснотища! Почему я раньше не позволяла себе такого! Это лучше, чем секс.

– Лучше, чем секс с Левочкой, ты хочешь сказать?

– Да ну тебя! – Маша совсем не обиделась. Счастливые люди вообще обычно не обижаются. – Все у Левочки с этим делом прекрасно.

– Ну скажи. Должно же быть что-то не то, – допытывалась Алена. – Ну хоть что-нибудь. Давай. Прекрати уничтожать меня своей идеальностью. Скажи мне.

– Да нет ничего такого! Все мы не идеалы. Но он прекрасный. И любит меня. Я даже перестала брить ноги, – интимно понизив голос, призналась Маша.

– А тебе не кажется, что у вас с ним все произошло как-то слишком быстро? – рискнула спросить Алена. У нее была репутация человека в целом доброжелательного, поэтому порой ей прощали такие вот проявления непосредственности.

– Ну а что поделать, если мы оба встретили свою судьбу, – пожала располневшими плечами Маша. – Хочешь сказать, что мы должны были выдержать время, которое обществу кажется приличным? А зачем? Надо быть более открытыми и больше доверять собственным чувствам.

– А мама? Неужели тебя совсем не пугает его мама?

– Не поверишь, но она атаковала меня только в первые пару недель. Теперь старается быть деликатной. Если, конечно, считать деликатностью то, что она звонит мне дважды в день. Но хоть не приходит…

– А вот родишь ей внука – будет и приходить. Ты же понимаешь, что это будет главным образом ее ребенок, а не твой?

– Рожу, там и разберемся, – по-кошачьи потягивалась Маша.

Так и хотелось схватить ее за плечи и встряхнуть – опомнись, приди в себя, перестань с таким наслаждением есть передо мною эти свои торты!

– А ты никогда не думала о том, что Левочка твой, возможно, не тебя саму так стремительно полюбил… а просто время пришло. Решил жениться, а ты просто под руку подвернулась, – решилась на совсем уж неприличный вопрос Алена.

Но Машино счастье было словно ее защитным скафандром. Никакая агрессия не могла достичь ее сердца. Девушка чувствовала себя такой цельной, такой обласканной судьбой, она впервые в жизни находилась настолько на своем месте, что даже не замечала чужой негатив. Мир казался ей прекрасным. Все вокруг было прекрасным – и серая слякоть, и даже чужая зависть.

– Да какая разница. Мы никогда в полной мере не можем осознать то, что сами чувствуем. Я вон тоже уже года два думаю о детях. Умиляюсь малышам. Может быть, это я как раз созрела, а он подвернулся.

В общем, эта девушка была непробиваема. И она расслабилась, как показала практика – все же слишком рано. До свадьбы оставался месяц с небольшим. Уже было куплено роскошное платье (мероприятие спонсировала Левочкина мама, она же и выбирала наряд – может быть, не слишком модно и сексуально, в духе британской аристократии, но кому какое дело – все равно невеста на таких вечеринках самая красивая). Уже был нанят модный свадебный распорядитель. Арендован особняк в центре Москвы. Мама уже вовсю навещала кондитеров, составляя вкус свадебного торта.

Маша же просто купалась в роскоши и счастье.

И сделала непростительную ошибку – перестала стараться.

А ведь отношения с миллионером развиваются по своим особенным законам. Они не похожи на роман с обычным мужиком. Никогда не будет никаких «на равных», если ты, конечно, не дочь олигарха и не голливудская дива.

Тебе всегда придется что-то придумывать, чтобы его не упустить. Создать в его сознании систему аргументов и ценностей, которые удержат его на твоей орбите. Ты должна быть всегда начеку, как первобытный охотник. Ты должна быть всепрощающей, как Будда. Ты должна выглядеть всегда на пять с плюсом, как героиня латиноамериканских сериалов девяностых, которая даже просыпается с накладными ресницами и блестящими уложенными кудрями. Тебе придется придумывать интересные темы для разговоров за вечерним чаепитием, ходить на курсы глубокого минета, неделями сидеть на кислородных коктейлях, чтобы очистить кожу, и осваивать все новые и новые военные хитрости. Потому что вокруг тебя полным-полно соперниц, которые не дремлют. Они воспользуются твоей малейшей слабостью, чтобы забрать то, что, как тебе наивно казалось, является твоим навеки.

Так произошло и с бедной Машей. Пока она откармливала себя шоколадными тортами и бегала по эндокринологам, планируя беременность, Левочка где-то познакомился с очаровательной балериной, солисткой известной труппы. Она была совсем не похожа на простую искреннюю Машу. Чем-то она напоминала женщину из прошлого. Острые скулы, огромные влажные глаза олененка Бэмби, тонкие губы всегда сложены в печальную полуулыбку. Она носила простые черные платья из дорогого кашемира и цыганские платки. Прекрасно разбиралась в русской классике. И у нее была воля сверхчеловека – каждое утро просыпалась в половину седьмого, чтобы размять тело, питалась по высчитанному диетологом графику. Левочка увидел ее и пропал. Это была настоящая страсть с первого взгляда, а не такое уютное и медленно распускающееся чувство, как у него было с Машей. Он похудел, стал каким-то нервным и иногда даже кричал во сне. День свадьбы приближался, и ему было страшно – как он все разрулит. Все же в Левочке был тот редкий сорт старинного благородства, несвойственный большинству современных мужчин. И тогда он решил эту проблему привычным для себя способом. Обратился за помощью к матери.

Та, конечно, всплеснула руками, расстроилась немного. Она весь месяц занималась приготовлением свадьбы. Уже потихонечку планировала имена внуков. Эта девушка, Маша, производила впечатление здоровой, интеллигентной и покладистой. А про балерину – кто ее знает… Захочет ли она вообще в ближайшие пару лет родить?

Но делать нечего. Все же Левочка с момента своего рождения был смыслом ее жизни. И мама встретилась с Машей, обо всем ей прямо и жестоко рассказала. Маша сначала не поверила. Потом начала плакать прямо в кафе. Потом позвонила Левочке – но у него были отключены все телефоны. Он так и не удостоил бывшую невесту прощальным разговором. Боялся смотреть ей в глаза. Правда, прощальный подарок Маше все же сделали – новенький «Мерседес».

Балерина же оказалась более хитрым и опытным игроком. Она не бросилась радостно в распростертые Левочкины объятия, она мариновала его со всей циничной жестокостью опытной самки. Так истрепала ему нервы, что он готов был бросить к ее натренированным ногам хоть весь мир. Они поженились спустя год. И балерина получила все: бесконечное влияние на самого Левочку, его лютый страх потерять ее, расположение его матери, которая решила не связываться с такой изощренной соперницей, деньги, власть.

Случались на ее глазах и другие печальные поучительные истории такого рода. Поэтому Алена старалась не расслабляться. И несмотря на то, что она уже не раз слышала от Павла Сергеевича заветное «люблю», она четко понимала, что в любой момент ветер может подуть в противоположную сторону. Слишком много соблазнов.

И каждый раз, когда она видела его расстроенное лицо, у нее возникали подозрения и нехорошие мысли: а что, если дело в том, что она, Алена, ему слегка наскучила. И ее сказка может закончиться так, как и заканчивается большинство московских сказок такого рода.

Но после дотошных вопросов, от которых она все же не смогла удержаться, хотя и понимала, что это явная тактическая ошибка, Павел Сергеевич все же признался, что случилась беда.

Пропала Марина – частный детектив.

Выяснилось, что она не просто перестала выходить на связь. Она пропала – совсем. Вот уже неделю никто не знал, где она находится.

Когда Алена это узнала, у нее началась истерика. Павлу Сергеевичу даже пришлось вызвать частного врача, который измерил Аленино давление и сделал успокоительный укол. Тело Алены трясло, как при ознобе. Ее мысли постепенно успокаивались, но тело слушаться не желало. Никогда в жизни ей не было так страшно.

– Это он, – шептала она. – Я точно знаю, что это он.

– Ты его слишком демонизируешь, – вяло протестовал Павел Сергеевич. – Это обычный человек, который вручил тебе несколько писем. Ты отчасти публичная личность, и выследить тебя не так уж и сложно.

– Он ее забрал, – Алена как будто бы не слышала никаких аргументов. – И точно так же он заберет однажды меня. Это может случиться в любой момент.

– Но у Марины много клиентов. Не мы одни. На ее счету куча раскрытых дел. Она никогда не подставляется. Она умная и сильная. Я не верю, что ее вот так запросто можно похитить.

– Если она такой профессионал, то почему же от нее ни ответа ни привета? Если бы она взялась за другое дело, она бы предупредила.

– Завтра утром я собираюсь встретиться с ее мужем. Узнаю подробности и сразу все расскажу тебе.

– Ну уж нет. Речь идет о моей жизни. Я хочу пойти с тобой.

Маринин муж, Василий, оказался совсем молодым парнем. И довольно симпатичным. Алена даже удивилась – как это у такой кошелки, как Марина, может быть такой вот муж. Каким же образом он обратил на нее внимание, выделил именно ее из толпы.

Василий очень нервничал, курил крепкие сигареты одну за другой, пил кофе. По его состоянию было ясно, что он проводит которые сутки без сна.

– Они не хотят принимать мое заявление. Говорят, что должно пройти трое суток.

– Вообще-то, обязаны принять и так, – возразила Алена.

– Знаю. Но с Мариной было пару раз… Когда мы только начали жить вместе, часто ссорились. А она горячая, страстная. Уходила в ночь, без денег и документов. И не появлялась на следующие сутки. Телефоны – отключены. Я психовал и шел в полицию. А она потом появлялась как ни в чем не бывало. У подруги отсиживалась. Нарочно хотела, чтобы я понервничал.

– Так может быть…

– Совершенно исключено, – махнул рукой он. – В последнее время у нас были безоблачные отношения… Я считаю, что Марины нет в живых.

Алена неловко дернулась и опрокинула себе на колени чашку кофе, к которому она так и не притронулась. Вокруг засуетился официант. Для Алены все это было как в тумане.

– Почему? – пересохшими губами прошептала она, не обращая внимания на протестующие жесты Павла Сергеевича, который изо всех сил пытался подать Василию знак, чтобы тот опомнился и замолчал.

Но Василий был настолько утомлен свалившимися на него обстоятельствами, что не обращал внимания на такие тонкие невербальные намеки.

– Она узнала что-то лишнее… Накануне своего исчезновения она обмолвилась, что, кажется, у нас с ней скоро будут деньги, потому что она распутала дело клиента. Возможно, речь шла как раз о вас. Она никогда не посвящала меня в тонкости своей работы. Берегла. Я уверен, что ее исчезновение как-то связано с этим разговором.

Глава 17

Алена не очень любила собственные дни рождения. У нее были довольно печальные детские воспоминания на этот счет. О ее дне рождения могли забыть. А если вспоминали, то устраивали почему-то взрослый праздник. Отец приглашал собутыльников. Мать принаряжалась и даже иногда позволяла по этому случаю купить себе новую футболку или тени для век – совершенно ей ненужные, учитывая общее впечатление непромытости и неухоженности, которое она производила.

Мать считала этот праздник своим.

«Я тебя в муках рожала десять часов подряд! Это мой день! Ты должна быть мне благодарна. Я едва не померла там!»

Маленькая Алена чувствовала себя виноватой за то, что чуть не убила мать.

Ее тоже приглашали за стол. В честь нее говорили пьяные тосты. Специально для нее всегда покупали как минимум пирожное (а бывало так, что и целый торт). В раннем детстве ей казалось, что так и принято праздновать дни рождения.

Но когда Алена стала старше, конечно, возникли естественные вопросы. Иногда одноклассники приглашали ее на свои праздники. С ней никто особо не дружил (впрочем, Алена по этому поводу и не переживала). Но иногда звали – для компании. И она видела, что другие на день рождения получают пусть скудные, но красиво упакованные подарки. Что им позволяют приглашать друзей, чокаться с ними тархуном из праздничных хрустальных бокалов. Устраивают какие-то викторины, игры.

Алене было одиннадцать лет, когда она рискнула заикнуться о том, что тоже хочет именинный праздник. Пригласить кого-то из класса, и чтобы был большой торт, бенгальские огни и нарядное платье. Отец был так возмущен проявленной неблагодарностью, что отвесил ей звонкую пощечину. И больше Алена о праздниках никогда не заикалась.

В Москве, конечно, все было по-другому. В первый же московский год в день рождения ей внезапно прислали букет из модельного агентства, с которым она сотрудничала. Алена специально о дне рождения не сообщала, но у них же была ее анкета. И она считалась востребованным сотрудником. Тогда она едва не расплакалась над букетом – трудно поверить, но это были первые в ее жизни цветы. Самый первый букет, ей подаренный! Алена даже потом его сентиментально засушила и какое-то время хранила ностальгически.

В следующие годы о ее дне рождения знали уже многие. Были и посиделки за суши с подругами-моделями, и приятные мелочи от знакомых дизайнеров и фотографов. И даже пирог от родной бабушки, которая практически с Аленой не общалась. Но детское чувство обиды и ненужности все равно осталось.

В этом году все должно было быть по-другому. Ведь у нее теперь был любимый мужчина. Мужчина, который о ней заботился.

Павел Сергеевич знал о травме Алены, поэтому подготовился к ее дню рождения заранее. Первое, что она увидела, проснувшись, был пышный букетик, составленный профессиональным флористом. Центральным его элементом был огромный подсолнух – это почему-то заставило ее улыбнуться. В кухне ее ждал накрытый стол – Павел Сергеевич лично сварил для нее кофе с кардамоном и кокосовыми сливками и приготовил в духовке яичницу со спаржей и трюфельным соусом. Хорошее настроение на целый день было обеспечено.

Когда она уже собиралась выходить на работу, прибыл курьер от Лили. В огромной празднично оформленной коробке оказалась антикварная манильская шаль с шелковыми кисточками и расшитыми бисером и стеклом павлинами. Дивной красоты вещь – Алена даже о времени позабыла, примеряя ее перед зеркалом.

В тот день она снималась для модных страничек одного журнала. Съемка была на крыше высотного здания. Аленины волосы собрали в высокий пучок, ее нарядили в алую шопеновку и туфли на высоченных шпильках. В лицо дул прохладный ветер, но ее настроение было таким приподнятым, что Алена не мерзла. В перерыве они с фотографом и еще одной девушкой пили шампанское и закусывали его красной икрой – прямо ложками из жестяной баночки.

Вечером был запланирован ужин с Павлом Сергеевичем, который еще утром намекнул, что Алену ждет нечто особенное.

– Мне кажется, он сделает мне предложение, – накануне поделилась она с Лилей.

– Ого! Такие мужчины, как он, обычно дольше присматриваются. Почему ты так решила?

– Не знаю. Чуйка какая-то. Ну и еще видела каталог «Тиффани» в его портфеле. И он просил, чтобы я надела вечернее платье.

Перед ужином у нее было два часа, чтобы собраться. Алена пригласила на дом стилиста. Платье она выбрала простое, из темно-синего бархата. Нитка жемчуга, простые черные туфли в стиле раннего «Диора», старомодные чулки со швом, подчеркивающие безупречность ее длинных ног. И прическу ей должны были сделать в духе золотого Голливуда – ниспадающие локоны, небрежно схваченные парой шпилек на затылке.

Стилист – молодая девушка, ровесница самой Алены – знала про день рождения. Принесла ей в подарок коробку каких-то модных японских пилюль. Современный мир помешался на биодобавках. Еще десять лет назад было странным представить, что одна юная красотка дарит другой дорогие таблетки. Теперь же такое случалось сплошь и рядом. Алена была помешана на витаминах. Возможно, это отчасти был эффект плацебо – без утренней горсти разноцветных таблеток она не чувствовала себя такой красавицей. Рыбий жир, биотин, магний, цинк, бромелайн, витамин Д. Список был велик. Она даже купила себе антикварную серебряную таблетницу на интернет-аукционе.

Девушки распили миниатюрную бутылочку «Вдовы Клико». Лаконично посплетничали.

Стилистка рассказала, что на днях красила одну модель, главную конкурентку Алены. Одинаковый типаж – все московские годы эта девушка участвовала в одних и тех же с Аленой кастингах и частенько уводила у нее из-под носа хорошую работу. И вот стилистка заметила, что возле помойного ведра красотки устроилась целая батарея пустых бутылок! И под ее глазами были подозрительные мешки.

Алена тоже порадовала жадную до сплетен стилистку. Рассказала о том, как вместе с двумя другими девушками попала на днях на очень странный кастинг. Им сказали, что речь идет о рекламе шампуня. Девушек сразу напрягло, что претенденток было всего трое: обычно для подобных мероприятий отсматривают несколько десятков моделей. И все трое были похожи как сестры. Кастинг проводил забавный толстячок в костюме «Бриони». Фотографа не было. Происходило все в арендованном офисе на Чистых прудах. Толстячок усадил девушек в рядок на кожаный диван и начал задавать вопросы – все, так или иначе, касались их сексуальных предпочтений. Потом выяснилось, что он правая рука какого-то финансового воротилы (имя заказчика так и не рассекретили), который задумал устроить гарем. У него уже якобы было четыре «жены». По его задумке в каждом районе Москвы у него должна была быть квартира, в которой ждала бы его высокая русоволосая и улыбчивая девушка. Как будто бы одна и та же жена во многих обличьях. Какая экономия времени! Каждой девушке полагалось содержание – миллион рублей в месяц. Плюс оплата всех расходов – продукты, наряды, косметолог. Условия сделки были бесхитростными – никогда не отключать телефон, никогда не отлучаться из города, не поставив в известность «мужа», и хранить верность. «Ну или обстряпывать свои постельные делишки так, чтобы он ни о чем не догадался!» – с хохотком поправился толстячок. Алену такое предложение возмутило. Но к ее удивлению, одна из моделей посчитала такой контракт приемлемым! Начала задавать уточняющие вопросы. Можно ли ей будет продолжать карьеру? А вот у нее подписан контракт с китайцами – она собиралась отбыть на шанхайские показы на все лето, не будет ли «муж» против? А если она решит сделать пластическую операцию, например немного увеличить грудь, он все оплатит? А если она решит сделать пластическую операцию в Швейцарии – он это оплатит тоже? А как насчет виниров и наращивания волос?

В общем, Алена и стилист отлично провели время. Девушка уехала, оставив именинницу прекрасной. Алена врубила джаз и немного потанцевала перед огромным зеркалом. В тот момент она чувствовала себя триумфатором, баловнем судьбы. Такая молодая – и уже весь мир у ее ног! Синий бархат так красиво подходил к ее бледной коже, туфли так идеально подчеркивали тонкие щиколотки, едва заметный слой золотистого тонального крема придавал ее коже глянцевую кукольность, приклеенные реснички были шелковыми, как перышки экзотической птицы. У нее было все! Молодость, здоровье, карьера, любимый мужчина! Могла ли она обо всем этом мечтать, уворачиваясь от пинков пьяного отца в далеком-далеком городе, где никто никому не улыбается?

В дверь позвонили. Алена решила, что это нанятый Павлом Сергеевичем водитель. Она краем уха слышала накануне, как он вел какие-то переговоры с фирмой лимузинов.

Но когда она распахнула дверь, никого на лестничной клетке не оказалось. Зато на придверном коврике лежала большая нарядная коробка, перевязанная алой лентой с пышным бантом.

Алена втащила ее в дом – в коробке что-то перекатывалось. Такой подарок мог прислать ей только Павел Сергеевич – она редко приглашала гостей, ее точный адрес мало кто знал. Девушка поставила коробку на стол, развязала бантик, заглянула внутрь… И отпрянула.

В коробке была собака. Мертвая. Алена закричала.

В таком виде ее и обнаружил спустя четверть часа Павел Сергеевич. Алена в нарядном платье сидела на кухонном полу и размазывала по лицу свежий макияж вперемешку со слезами. Рыдала и никак не могла остановиться.

Естественно, Павел Сергеевич поднял всех на уши. Заставил охранников посмотреть записи с камер наблюдения. Курьер, доставивший коробку, по всей видимости, о наличии камер знал. На нем была объемная серая куртка и бейсболка с широким козырьком. Лицо его в кадр не попало. Пойди найди такого в огромном городе!

– Это он, это он, это он, – как заведенная, повторяла Алена. – Тот человек, который присылает мне письма. Он знает наш домашний адрес. Нам надо переехать. Я так больше не могу. Мне страшно. Если бы ты знал, как мне страшно!

Павел Сергеевич успокаивал ее как мог. Естественно, они вызвали полицию. Те записали показания Алены, забрали коробку. Пообещали позвонить, если будут какие-то новости. Алена не верила, что они смогут ей помочь. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой беспомощной.

– Давай переедем отсюда. Найдем себе новый дом. Или еще лучше – уедем в другую страну. Хотя бы на время.

– Ну что ты говоришь такое… У нас есть Марина. Она все решит.

– Уже прошло три недели. Марине так и не удалось ничего узнать. Ты ее переоцениваешь.

Ни в какой ресторан они, конечно, не пошли. Зря лимузин три четверти часа ожидал их под окнами. Вместо этого Павел Сергеевич набрал для нее ванну, собственноручно вымыл ее. Подогрел для нее молока, накормил какими-то конфетами, потом на руках отнес в постель. Праздничное настроение было испорчено. Вишенкой на торте оказалось то, что во врученной им коробочке от «Тиффани» никакого помолвочного кольца Алена не обнаружила. Там был браслет. Очень красивый и дорогой. Но браслет. Она попыталась скрыть разочарование. Не хотела произвести впечатление истерички, напрашивающейся под венец.

Алена пришла на съемки с таким измученным лицом, с такими темными кругами возле глаз, что гримерше понадобилось на двадцать минут больше, чтобы превратить ее в красотку. После съемок она позвала Лилю в бар. Выпить. Вообще-то, они не пили вместе, а Лиля в принципе очень плохо переносила алкоголь: от всего, кроме пива, у нее болела голова почти до потери сознания. Алена это знала, но ей нужен был собеседник. Кто-то, кто будет сидеть рядом и медленно тянуть лимонад через трубочку, пока она будет опрокидывать одну рюмку текилы за другой и рассказывать… Кто-то, кому она может рассказать. Не просто слушатель, а кто-то, кто был в курсе ее проблем.

– Если коротко, то мы нашли через знакомых неплохое детективное агентство. Наняли человека. И он… она… детектив, в общем… пропала без вести. Теперь они ищут уже ее… Пока не нашли.

– Ужас какой, – пробормотала Лиля, понимая, как бессмысленно звучат ее слова.

– Ужас был, когда мой Кровавый Валентин прислал мне очередной подарочек.

Лиля представила себе: сердце частного детектива, или его руку, или его голову, или…

– Я хотела завести собаку. Вообще, я хотела йоркширского терьера. Они такие лапуськи. Но после того, как все это началось, я решила, что возьму джек-рассела. В Европе его называют «собака-револьвер». Маленький, удобный для квартиры, но прыжок – три метра, и ножницеобразный прикус, как у фокстерьера…

– Что?

– Зубы по-особому смыкаются, нанося болезненные раны. Подсчитали, что в случае нападения он дает хозяину четыре минуты. Этого хватает, чтобы вызвать полицию. Ну, у них, там… А у нас, тут, реже нападают на тех, кто с собаками. Конечно, ротвейлер выглядел бы более внушительно, но им заниматься надо, и потом – пространство для такой большой собаки. Джек-рассел – идеальный вариант. Я начала искать по клубам подрощенного и прошедшего уже тренировку, – Алена проглотила шестую рюмку текилы и поморщилась. – Этот ублюдок прислал мне щенка-подростка джек-рассела. Мертвого. В коробке для заказного подарочного торта. Обложенного цветами и цукатами. Он купил щенка и убил его, чтобы показать, что я беззащитна. Или чтобы наказать за частного детектива, которого он, наверное, тоже убил…

– Вот ведь мразь…

– Я бы ему за такое кожу живьем сняла. Убить собачку, чтобы сделать мне гадость. Молодую веселую собаку.

– Слушай, но это же может быть след? Ты говоришь – искала по клубам. Клубные собаки же теперь с клеймом. Или как-то еще их помечают, я слышала.

– Он купил собаку не в клубе. Никаких татуировок, клейма, чипа – ничего нет. Ничего, что бы вывело на заводчика. Значит, внеплановая вязка или перекупщики. В агентстве ищут по объявлениям о продаже шестимесячных щенков джек-рассел-терьера, сопоставляют фото… Я оплатила вскрытие. По крайней мере, собака хотя бы не мучилась. Он его усыпил. Но непонятно другое: клиники обычно не берутся усыплять молодое здоровое животное. Предлагают оставить и передают в приюты, особенно если собака породистая. Значит, он сам где-то достал необходимые лекарства, чтобы сначала ввести снотворное, а потом – вещество, которое парализует все мышцы, включая дыхательные и сердечную. Мне так объяснили… Но собака не мучается, потому что снотворное это сильное, как наркоз. Это единственное, что меня утешает, что собака не мучилась. И конечно, он написал мне письмо. Что он будет моим сторожевым псом. Никого ко мне не подпустит. Что мне стоит только обернуться и посмотреть на него, и я пойму, что должна ему принадлежать и перед ним склониться.

– Может, уже в полицию?

– Если в детективном агентстве не найдут своего человека еще несколько дней, они передадут дело в полицию. Но полиция сольет все журналистам для начала. А потом… Знаешь, с раскрываемостью преступлений у нас фигово. А тут что-то такое непонятное. И трупа нет. Кроме рыбки и несчастной собаки. Если бы еще нашли труп детектива… Хотя, конечно, лучше бы нашли ее живой. Я боюсь, Лиля. Я так боюсь… Он может все. Я верю – он может все. Он же пишет, что стоит мне обернуться… И я все время думаю: а вдруг это кто-то из знакомых? Подозреваю каждого мужика, который у нас работает. Соседей. Да всех, всех подозреваю!

Лиле пришлось везти домой на такси почти бессознательную Алену.

На следующий день на съемки Алена не вышла: позвонил мужчина и сообщил, что у нее грипп с высокой температурой.

Съемочная группа соревновалась в похабных анекдотах, пока перестраивала план съемок, чтобы не терять день и сделать сцены без участия Алены.

Все смеялись. Все беспрерывно смеялись. Они были уверены, что Алена просто не может вылезти из чьей-то постели после бурной ночи.

Не смешно было только Лиле. Она знала, что это такое: страх, утробный, животный страх.

Глава 18

Лиля встретилась лицом к лицу со своим преследователем в середине февраля. В тот вечер закончили позже обычного. Было как-то особенно темно и страшно. Алена предложила подвезти, но ей потом нужно было ехать совсем в другую сторону, далеко, а она устала не меньше. Лиля добралась своей обычной дорогой, вошла в квартиру, мечтая о горячем душе, стакане кефира и постели. Но когда вошла в свою комнату, взвыла от ужаса и ринулась обратно в прихожую: на ее кровати, поджав под себя ноги, сидел незнакомый мужик… Добежать до входной двери она не смогла. Он настиг ее в два прыжка. Одной рукой обхватил поперек талии, другой зажал рот.

– Не кричи, Дебден. Я твой отец, которого ты так ненавидишь. Я пришел, потому что время пришло. Пора говорить. Пора тебе знать всю правду. Пора посвятить тебя, потому что твоя сила заперта в тебе и не растет, но и не тает. Пусть растет. Возможно, ты сможешь его победить, раз звезды позволили тебе родиться шаманом.

Он отпустил Лилю и развернул к себе.

Темное лицо, словно вырезанное из камня, узкие глаза, редкие усы и бородка. Пожилой. Не похож на того отца, которого она видела во сне. Но во сне она отцу едва доходила до колена.

– Ты голодна, Дебден. Иди поешь. Потом будем говорить. А спать сегодня не придется. Так что…

Отец обхватил ладонями ее голову, сильно, до боли, нажал какие-то точки на лбу и на ушах… Лиля дернулась, но у него руки были словно камень, и он ее держал, и нажимал на точки, и, когда боль стала нестерпимой, отпустил. Лиля отступила, потерла уши. И с изумлением поняла, что спать не хочется. Усталость исчезла, словно она неделю отсыпалась, гуляла, ходила в бассейн – в общем, отдыхала. Она была полна сил и так голодна, что стаканом кефира явно не могла бы удовлетвориться. Пришлось жарить яичницу. Предложила отцу – вежливость, привитая тетей Оксаной, не позволяла ей есть в присутствии, возможно, голодного человека, но отец отказался.

– Я не ем вашу еду. Она обессиливает.

Он достал из явно старого кожаного мешка, висевшего у него на поясе, длинную полоску вяленого мяса и принялся неспешно ее жевать.

И Лиля вспомнила ту преподавательницу балета, которая сказала, что балериной ей не быть, и внезапно всплывшее из подсознания сравнение худой женщины с полоской вяленого мяса…

Яичница показалась невероятно вкусной. И вполне придающей сил. Варить кофе сейчас было некогда, Лиля высыпала в чашку растворимый, залила кипятком и села напротив отца.

– Я слушаю. Всю правду.

Отец неспешно дожевал полоску мяса, проглотил.

– Тебя родили, чтобы скормить злому духу.

– Как мило.

– Ты ерничаешь, потому что ты ничего не знаешь.

– Я ничего не знаю, потому что ты еще ничего мне не сказал, – Лиля нарочито называла на ты этого незнакомого ей и уже немолодого человека. Не уважительное «вы», к которому приучила ее тетя Оксана, нет. «Ты». Как равному. В ее глазах он не заслужил уважения, кем бы он ни был: действительно отцом ее или обманщиком, проникшим в ее дом.

– Я шаман. Шаман – главный человек в стойбище. В племени. В поселке. Среди своих людей – главный.

Лиля криво усмехнулась.

Отец не обратил никакого внимания на ее усмешку.

– Он главный. Но он же отвечает за них за всех. Он защищает их от хворей, врагов, злых духов. Любой ценой. Это его работа. Ты что-нибудь знаешь об истории нашего народа?

– Ничего. Почти ничего. Покорение Ермаком Сибири… Картина в Третьяковской галерее… Мне всегда было жаль тех, которые со стрелами – против захватчиков ружьями. Но я была воспитана русской матерью.

– И рождена русской матерью.

– Во все времена кто-то кого-то захватывал. И сейчас продолжается. Какое отношение эта история нашего народа имеет ко мне?

– Это было уже не при Ермаке, а при царице Екатерине Великой. Она хотела подчинить русским Север полностью. Но ее воинам не удавалось сокрушить чукчей. Они были самые сильные и свирепые воины Севера. Они брали дань со всех… Но никогда не убивали детей и женщин и никогда не грабили подчистую, не уводили всех оленей, не обрекали на голод, потому что понимали: сейчас умрет племя – в следующий раз не с кого будет дань брать. А Екатерина послала русского полковника, которого у нас звали Железная Грудь, потому что он носил доспех, непробиваемый для нашего оружия, даже для копий, которыми с легкостью пробивали человека в наших доспехах из толстой моржовой кожи насквозь. Этот офицер, если нападал на поселения, приказывал своим людям убить всех, до последнего младенца, зарезать оленей и сжечь яранги. Говорили, что его боялись даже собственные солдаты. Что перед тем, как идти убивать, он снимал с себя нательный крест. И что он, узнав, что мы едим печень врага своего, тоже вспарывал тела, и пил кровь, и ел печень. Не знаю, правда это или страшные выдумки… Но тогда против него и его солдат сплотились многие племена, не только чукчи, их прежние враги примкнули к ним, и наши далекие предки тоже.

– А кто они были? Наши предки?

– Эвенки.

– Мне кажется, я даже не слышала этого слова.

– Возможно. Но это твой народ. Когда-то нас называли тунгусами. Но сами себя мы звали эвенками. Эвенки делятся на три ветви. Наша ветвь – орочоны. Люди, владеющие оленями. Когда твоя кровная мать пошла за меня, она отказалась от своего народа и приняла обычаи моего.

– Так и что с тем жестоким офицером?

– Все его солдаты были убиты. Он сам ранен. И когда он понял, что проиграл, он сорвал доспех и распахнул одежду, и, прежде чем старшие успели остановить младших, несколько стрел вошли в его грудь… Он умер, смеясь над нами. Если бы его взяли живым, его бы подвергли пыткам, с него бы сняли кожу, он бы умирал долго, он это знал – и обманул нас… Но когда он умирал от наших стрел, он сорвал с себя еще и крест. Ненависть его была так велика, что он пообещал вернуться из ада и снова пить нашу кровь. И он вернулся, потому что жестокость его не имела пределов и по своей вере он обречен был на ад, потому что он вырывал младенцев из рук матерей и убивал сначала их, а только потом перерезал горло матерям, лишь насладившись их страданием. Он был само зло. Смерть освободила его от плоти, ад дал ему силы, он вернулся… И с тех пор был только один способ насытить его и погрузить в сон. Отдать ему невинное дитя, дитя шамана, в том возрасте, когда дитя уже не пьет материнское молоко, начинает ходить и говорить. Тогда отвести его в лес, вскрыть ему живот и оставить на снегу еще живым… Дух придет и возьмет. И следом придут годы покоя для нашего народа.

– То есть даже не убить ребенка, а оставить мучиться? – Лиля слышала свой голос словно со стороны.

Лицо человека, назвавшегося ее отцом, оставалось невозмутимым, словно лицо каменного идола, обтянутое дубленой блестящей кожей.

– Духу нужен умирающий, но не мертвый.

– Сколько времени умирает ребенок?..

– Я не знаю. Никто никогда не присутствует, чтобы не спугнуть духа.

– Господи, – Лиля почувствовала, как яичница с кофе бунтуют в желудке. – Ты собирался сделать это со мной?

– Да. Для этого я и взял в жены женщину не нашего народа. Никто из наших не отдал бы мне дочь первой женой. Я поехал в город, работал там, познакомился с Ольей. Она была очень красивая девушка, твоя мать. Только семья плохая, отец пил, брат пил, мать пила, били ее, работала она на рынке, торговала мясом и сама уже пить начала. А нет большего зла, чем огненная вода, не пулями и храбростью солдат, а хитростью и огненной водой победили чукчей, и кто они теперь? Русские рассказывают про них анекдоты, смеются… Все из-за огненной воды. Я забрал ее с собой. Она с радостью уехала. Ей был нужен сильный мужчина, который будет за нее бить любого, который не даст ее в обиду и будет дарить ей красивые вещи. Она любила красивые вещи, она согласилась жить со мной в чуме, но каждый год я ездил в город и покупал ей золото. Кольца, цепочки, браслеты. Она любила блестящий металл. И меня она полюбила. Я знаю, она бы оставалась со мной и без золота. И без мехов, в которые я нарядил ее с ног до головы. Она так любила мягкий блестящий мех… Но она бы и так была со мной. Я дарил ей золото и мех потому, что ее это радовало.

– Мою мать звали Ольга, – медленно произнесла Лиля. – А фамилия?

– Тебе незачем знать. Та семья как гниль. Она отказалась от них и больше не пожелала их видеть.

– Ты любил ее? Хоть немного?

– Я любил. Не должен был, а любил. Я так любил Олью, что больше не взял себе жены. Есть женщина, старше меня, вдова, которая приходит ко мне готовить пищу, стирать одежду, наводить порядок. И она спит со мной, потому что плоть должна быть удовлетворена, если в ней еще сохранились желания. Но я не женился. Хотя мне готовы были отдать в жены юных дев. Несмотря даже на то, что у меня, возможно, больше не будет детей…

– Почему?

– Потому, что я не убил тебя.

Они помолчали. Потом отец заговорил снова.

– Наши женщины рожают, зажав в зубах ремень и вцепившись в ременную петлю, прикрепленную к потолку. По старинке. На корточках. И обычно все легко проходит. У нас есть знающие старухи, которые и травок заварят, каких надо, и женские пути смажут смесью из медвежьего жира и сушеных водорослей, чтобы легче тело раскрылось, чтобы плоть не рвалась, чтобы ребенок легче вышел. Наши легко рожают. Редко в родах умирают, обычно если поздний ребенок. Олья была молодая, а рожала тяжело. Я даже думал – какой-то дух мешает прийти ребенку, предназначенному для Железного Сердца.

– Для кого? Ах да, вы так называли того офицера, а теперь так называете злого духа…

– Надо как-то его называть. И призывать.

– Что же, за все эти годы никто не поинтересовался, как его звали, не покопался в исторических книгах, в архивах?

– Из нашего народа – никто. А зачем? Мы знали о нем все, что нужно знать. Мы знали, что он не берет иной жертвы, кроме невинного ребенка в том возрасте, когда дитя уже может ходить и начинает говорить. Мы знали, что его нельзя отогнать камланием, призывом предков, что нет растений, дым которых был бы защитой от него, что никак от него не откупиться, кроме жертвы.

– А что бывает, если не дать ему жертву?

– Люди начинают умирать. Каждый месяц, когда луна прячет лик свой, не смотрит на землю, он приходит и забирает одну жизнь. Среди ночи умирает человек – никогда неизвестно кто: мужчина, женщина, подросток, ребенок, старик. Только шаман вне опасности, но и его близкие под угрозой. И этот человек всегда умирает в муках, словно изнутри его разрывает какая-то тварь, и молит о смерти у близких. Раньше давали смерть, избавляли от мук, а с тех пор, как русские всюду со своим законом, – убить нельзя, назовут убийцей, отправят в тюремный лагерь. И приходится ждать, пока сам не умрет от боли… Если начинаются такие смерти, значит – Железное Сердце вернулся.

– А почему – к вам? Почему не к чукчам каким-нибудь? Они же были самые великие воины!

– Я думал об этом. И до меня думали. Наверное, стрелу, принесшую смерть, пустил кто-то из наших предков и выпустил душу Железного Сердца из его тела.

– Ясно. Ты начал про… маму. Что она рожала тяжело.

– Очень. Я думал, потеряю ее. Мы снарядили уже сани – везти ее в больницу. И тут наконец она разродилась. Ты не дышала, ты была синяя, но я видел, что ты жива, я отдал тебя старухам, и они вызвали твой первый крик, они выходили тебя и твою мать. Сначала ты пила молоко оленихи, но потом у Ольи пришло молоко и она захотела тебя кормить. И когда я увидел тебя, лежащую у ее груди, тогда впервые в душе моей появилось сомнение, что я смогу тебя убить. Ты засыпала между нами, ты росла, ты улыбалась мне, ты так рано начала лепетать, ты любила меня, ползла мне навстречу, когда я возвращался домой. Я должен был вырезать из себя любовь к тебе, но не мог. Я полюбил тебя, Дебден, полюбил сильнее, чем мужчине положено любить дитя, полюбил тебя больше, чем любил Олью, потому что то, что я сделал, лишило ее возможности иметь других детей. Я обманул жителей нашего поселка. Я сказал, что ты умерла. Я убил олененка…

– …я помню!

– Правда?

– Помню. И как ты сделал сверток. И как кричала мама. Что-то я помнила всегда. А что-то вспомнила недавно. После смерти тети Оксаны.

– Ты помнишь, потому что ты не простой ребенок. В тебе дар шамана. Это усложнило все. Моя любовь к тебе – и дар шамана. Моя любовь требовала от меня придумать причину, по которой я должен тебя спасти. И я, возможно, обманул себя, решив, что опасно отдавать Железному Сердцу ребенка, который родился наделенным силой. Такого раньше не делали… Кто знает, не станет ли от этого Железное Сердце сильнее? Но поскольку я обманул не только людей, но и богов, подняв на дерево кости олененка, у нас с Ольей не могло быть детей. Больше никогда. И она этого не вынесла. Она видела смысл жизни только в детях. Как и Оксана.

– Две мои матери… А я ведь помню ее. Мою кровную мать. Она и правда была красивая, – задумчиво проговорила Лиля. – А почему именно тетя Оксана? Почему ты ей меня отдать решил? Она была единственной кандидатурой, которая подвернулась, или же была какая-то особая причина?

– Она была полна любви. Я никогда не видел еще женщины, которая была бы настолько переполнена любовью к ребенку. Полностью воспоминание вернулось, потому что тебя больше не защищает любовь Оксаны… И я думаю, Железное Сердце идет за тобой.

Лиля не стала говорить, что не верит в эти сказки. Она помнила пушистого, серебристого, ластящегося, и помнила это ощущение, что она как чаша: когда наполнится молоком до краев, ее поднесут пушистому и он вылакает ее, как кошка свое угощение.

– Люди начали умирать?

– Да. Но не только в те ночи, когда луна не смотрит на землю. Каждую ночь…

– Господи… А кто-нибудь в вашем поселке вообще остался?

– Я поехал за тобой после шестой смерти. И смерть шла за мной. Где бы я ни останавливался, рядом умирали люди. Когда я приехал в твой город, и наточил костяной нож, и пошел, чтобы убить тебя…

Лиля вскинулась и испуганно посмотрела на отца.

С тем же невозмутимым лицом он продолжал:

– Я говорил себе: «Жизнь и смерть – это две стороны единой жизни. Со смертью жизнь не кончается – это только начало начал…» Когда-то это сказал один очень сильный и очень мудрый шаман. И он был прав. Со смертью все только начинается, – отец тяжело вздохнул. – Я не смог. Нет, я не смог. Я плохой шаман, я не могу больше быть шаманом. Я не вправе вернуться к своим людям. Потому что я сказал себе: «Вот моя дочь, моя Дебден, она взрослая, и она прекрасна, и я люблю ее, и я обращу костяной нож против духа, который преследует ее…» Но я знал, что не могу убить Железное Сердце. Только ранить и прогнать. Мой нож очень старый, он накопил много силы. Говорят, он выточен из зуба древнего чудовища. Он из тех времен, когда в этом мире еще не было людей. Каждый вечер во тьме я отгонял от тебя Железное Сердце. Зная, что он пойдет и выжрет чью-то еще жизнь.

– Почему же ты не подошел ко мне раньше?

– Зачем? Ты что, готова открыть для меня свою плоть, чтобы я раскрыл тебя, чтобы на запах твоей крови, твоей горячей печени пришел Железное Сердце? Ты готова принести себя в жертву, чтобы больше не умирали незнакомые тебе люди, а Железное Сердце насытился? На время. Ты готова? И поэтому я должен был прийти к тебе раньше?

Лиля замерла. Она попыталась себе представить людей – нет, не совсем незнакомых… Она представила себе вечно усталую продавщицу из супермаркета, которая была повежливее прочих, и Лиля старалась встать в очередь к ней. И свою соседку, крикливую мать двоих мальчишек-погодок, недавно подобравшую с улицы двух котят (замерзнут, жалко живых тварей), и мальчишек своих школила, чтобы с котятами были осторожны, не игрушка же, живые! И соседа, пожилого мрачного мужчину, ходившего с тростью, но неизменно галантного. И симпатичную рыжеволосую кудрявую молодую женщину, почти девочку, которую Лиля видела в те дни, когда у нее не было съемок: казалось, она жила на детской площадке, беспрерывно играя с такой же рыжей и явно гиперактивной дочкой. И врача, которая пыталась спасти жизнь тети Оксаны. И медсестру, которая брала, конечно, деньги за свои услуги, но за эти деньги по восемь раз за ночь подходила к тете Оксане, проверяла, спит ли, не больно ли, и, если больно, колола обезболивающее вне очереди. И оператора, завзятого матершинника, и всех ребят, с которыми училась во ВГИКе. У нее закружилась голова. Она соскользнула со стула, сжалась в комочек, обхватив голову руками.

«Ты готова принести себя в жертву, чтобы больше не умирали незнакомые тебе люди, а Железное Сердце насытился… На время… Ты готова?»

Нет, она была не готова!

И вместе с тем… Она не могла жить – и знать, что за ее жизнь вносится такая плата. В конце концов – кто она такая? Актриска средней руки. Никто и звать никак. Никакой ценности.

Но – умереть? Вот прямо сейчас взять и призвать это Железное Сердце, это пушистое чудовище, и позволить ему… А что он, собственно, сделает? Сначала отец должен что-то сделать с ней костяным ножом. И это будет больно, это будет страшно… Нет, она не готова. Только вот продолжать жить, сохранить свою жизнь на таких условиях она тоже не может!

Лиля почувствовала, как рука отца, пахнущая почему-то дымом и горькими травами, коснулась ее волос.

– В тебе – дар шамана. Если ты пожелаешь, я проведу обряд и ты овладеешь своим даром. Я не успею тебя обучить, но в тебе будет сила. Возможно, ты сможешь противостоять Железному Сердцу. Ты женщина. Не только по рождению, в твоем теле душа женщины и женская шаманская сила. Женщины – слабые воины. Но у тебя есть шанс приручить злого духа. Подчинить его себе. Женщинам это удавалось чаще, чем мужчинам.

Лиля наконец решилась открыть глаза и посмотреть на отца, снизу вверх.

– Приручить?

– Возможно, он сразу тебя убьет, как только ты призовешь его. Ведь ты необучена. Но возможно, именно это тебя и спасет. То, что ты ничего не умеешь. А дар подтолкнет тебя к правильным действиям. И твоя чистота. Ты же девственница… Не понимаю, как в Москве ты смогла сохранить чистоту, но я ее чувствую.

– Просто я никого никогда не любила. А без любви не хотелось. Наверное, я… Наверное, я асексуальна. Это когда у человека вообще нет сексуальных желаний.

Лиля смутилась, говорить о сексе с еще недавно незнакомым человеком, который при этом оказался ее отцом, почему-то было стыдно, хотя, как все современные девушки, она всегда рассуждала о сексе с легкостью и от поклонников избавлялась заявлением о своей асексуальности: «Я просто не хочу и пробовать не хочу, мне неприятно».

Не то чтобы она мечтала о любви… Но Лиля предполагала, что любовь могла бы что-то изменить в этом вопросе. Возможно, если бы она влюбилась, она бы захотела и секса. Или, по крайней мере, попробовать было бы не так неприятно.

– Ты особенная и, сама не сознавая того, живешь по закону своих предков.

– Расскажи мне про шаманов.

– Это будет долго.

– Расскажи немного. Самое главное.

– Тогда прежде я должен рассказать тебе про наш мир. У каждого рода есть своей покровитель. Животное, которое в давние времена, когда животные понимали язык людей, стало супругом или супругой первого шамана, подарило ему силу и детей, родоначальников племени.

– Наши предки выходили замуж за животных? И женились на животных? А на каких?

– Медведи и волки, кабаны и тюлени, лисы и олени… Это были другие времена. И другие звери. Они были одновременно как звери и как люди.

– Оборотни?

– Нет… И да. Да, так тебе легче будет понять. Как оборотни. И это качество они передали своим потомкам. Каждый шаман умеет вызывать дух предка и в сопровождении духа путешествовать по мирам. Миров всего три: верхний, средний и нижний. Они соединяются между собой корнями, стволом и ветвями дерева, а перемещаться можно по невидимой человеку реке. Только дух может указать шаману, где в реке водоворот, нырнув в который можно оказаться подле дерева. А дальше – или спуститься вниз, в страшный нижний мир, где обитают злые духи и куда иногда попадают души умерших, или подняться наверх, куда уходят праведные умершие и где на самых высоких ветвях дерева, как птички, сидят души детей, ожидающие рождения. Шаман разжигает огонь, ибо без огня невозможно перемещение, он танцует и поет, он надевает свой плащ и маску, он бьет в бубен – и так отправляется в путешествие, чтобы вызволить из нижнего мира душу умирающего, чтобы приманить из верхнего мира душу ребенка для бесплодной женщины, чтобы просить совета или защиты у предков. Спускаться вниз опасно, но подниматься вверх труднее, потому что небес много. Шаман седьмого неба – это самый обычный шаман, отвечающий только за свой род. Шаман девятого неба отвечает за весь народ, всех эвенков. Шаман двенадцатого неба – самый могущественный. Он может летать без огня, плаща и бубна. Он чувствует весь мир.

– А ты?..

– Я шаман девятого неба. Я чувствую всех эвенков. И других людей, если они соприкасаются с эвенками. Поэтому я знаю, что Железное Сердце расширил круг охоты. Он убивает уже не только потомков своих убийц. Он убивает собственных потомков… Русских. Я не понимаю почему. Другие злые духи не поступают так, даже если голодны. Конечно, он привык к тому, что ему регулярно приносили жертву… И все же я не понимаю. Это самое страшное, Дебден. То, что я не понимаю…

Он прикрыл глаза и несколько мгновений сидел молча, словно полностью уйдя вглубь себя. Лиля тоже молчала. Ей было страшно. Оглушающе громко тикали часы. Электронные. Почти беззвучные. А сейчас ей казалось, что секундная стрелка перемещается с грохотом.

Отец открыл глаза.

– Так что ты решила, Дебден? Или дать тебе еще время подумать?

– Нет. Не надо времени. Я решила. Я пройду этот обряд. Но нам для этого придется возвращаться туда… На родину? К какому-нибудь священному камню?

Отец улыбнулся.

– Нет, не придется. Я все подготовил так, чтобы это можно было сделать и здесь… Только все равно придется отъехать далеко от города и уйти в лес. Жаль, что ты не водишь машину.

– Вопрос с машиной в Москве решается легко. Другое сложнее: сколько понадобится дней?

– Трое суток.

– Тогда через два дня. Ближайшие два дня я плотно занята в съемках. Не могу сорвать график.

Отец молча встал.

– Останешься на ночь?

– Нет.

Он ушел.

Лиля была благодарна, что он не напомнил ей, что за эти два дня Железное Сердце может еще кого-то убить. Получалось, что работа ей дороже человеческих жизней? Лиля чуть не взвыла от отчаяния. Она просто не могла подвести всех и сорвать съемку! Это была ее жизнь, ее мир. И хотя она поверила и в то, что отец у нее шаман, и в Железное Сердце, поверила во все, потому что отец ее говорил и смотрел так – ему невозможно было не верить… Но все же ее настоящая жизнь, ее прежняя жизнь была пока еще реальнее и важнее.

Лиля взяла с полки кусок янтаря, который нашла тетя Оксана в последний день, в последний час своей жизни. Он тихо и тепло светился в электрическом свете. И кажется, он грел. Сухое тепло, как от ладони тети Оксаны.

Лиля взяла янтарь в постель, положила под подушку. Она так уже делала, в надежде увидеть во сне тетю Оксану, но ни разу еще не удалось…

Сегодня у нее хватило сил только почистить зубы, умыться с мылом и наложить на лицо жирный слой крема: грим, хоть и современный, все же сушил кожу.

Она заснула быстро: было поздно, Лиля очень устала.

И во сне к ней пришла тетя Оксана. Наконец пришла.

Она выглядела такой же, как перед смертью. Измученной. Почти бестелесной. Но Лиля, научившаяся угадывать по выражению лица поступающую боль, видела: тете Оксане не больно. Ей больше не больно.

Лиля обняла ее, прижалась, как не прижималась давно.

– Мне так страшно… Миленькая моя, родненькая, мне так страшно…

– Я понимаю, доченька моя. Но что же поделаешь. Это твоя судьба. Отец пытался тебя спасти. Он выиграл для тебя время. Дорогую цену заплатил. И продолжает платить. Он же не сказал тебе, как платят шаманы за подобные проступки перед своими людьми. В каких муках он умирать будет… Мои муки по сравнению с этим – ничто. Будет умирать, как колдуны, душу дьяволу продавшую, а ведь его душа чиста, только любовь к тебе – его слабость, и ради этой слабости он пошел против долга. За это будет наказание. Не избежать. И он знает. Но он смог сделать так, что ты выросла. И сила в тебе копилась, нерастраченная.

– Я должна пройти посвящение? Это правильно?

– Да. Это правильно.

– Я смогу приручить Железное Сердце и спасти от него людей?

– Я не знаю, милая моя. Вот этого мне не дано знать. Но ты должна пройти посвящение. Сила твоя растет. Если сейчас ты не получишь возможность ею управлять, то потом… будет что-то плохое.

– Что?

– Я не знаю. Я на другом берегу. Я в другом мире. В твой мир мне пути нет. Только любовь моя к тебе – мост через реку… И я немного могу чувствовать, что для тебя хорошо, а что нет. Хорошо, если отец посвятит тебя. Хорошо, если ты овладеешь своей силой. Но что будет потом? Хорошее или плохое? Я не знаю… Знаю только: если силой не овладеть, будет только плохое.

– А этот… Железное Сердце… Он откуда?

– Из ада. Мы так называем. Другие – иначе. Но ад один.

– А ты в раю?

– Можешь называть это так. Просто все не выглядит, как представляют себе люди и как представляла я… Но нет небытия. Есть вечность. И разные пути. И возможно, я снова вернусь. А может быть…

– Что?

– Я не могу тебе сказать. Пока не окажешься здесь, многого лучше не знать. Те, кому сказали, сходили с ума. Становились религиозными вождями, но приносили больше зла, чем добра. А ты, моя Лиличка, сама доброта. Я не хочу, чтобы через тебя пришло зло.

– Не отпускай меня. Пожалуйста, побудь еще.

– Давай ляжем вместе? Как в детстве, когда ты болела?

– Давай. Спасибо…

Лиля спала и понимала, что спит, понимала, что видит сон, но он был настолько яркий и осязаемый! Тетя Оксана лежала рядом с ней, обняв ее, как маленькую, и гладила ее по спине, пока Лиля не погрузилась в глубокий сон без сновидений.

На следующий день Лиля узнала, что график съемок скорректировали и уплотнили и свободная неделя у нее наступит почти через месяц.

Отец хотел, чтобы Лиля взяла отгул на работе. Он не понимал, что она просто не может прервать съемки, уйти… Это погубило бы ее карьеру. Навсегда. Она пока еще не звезда, чтобы позволить себе такие капризы. Да и звезды в наше время не рискуют, слишком много появилось тех, кого называют звездами, и ни одна из них не является незаменимой, единственной и неповторимой, ни одна из них не Вера Холодная и не Любовь Орлова, не Грета Гарбо и не Вивьен Ли. А уж Лиле карабкаться и карабкаться до современного звездного статуса.

– Железное Сердце убивает людей. Каждый день твоей работы будет оплачен чьей-то жизнью, – в конце концов сказал он то страшное, о чем она думала, но боялась услышать.

Лиля проплакала целый вечер, не спала ночь, а наутро позвонила на студию и сообщила, что у нее грипп. Вызвала врача, описала симптомы, отсутствие температуры объяснила якобы принятыми жаропонижающими средствами… Она еще надеялась, что, если у нее будет оправдание в виде больничного, может быть, ее простят. Люди же болеют… Хотя она знала, что пытающиеся пробиться к славе актеры не являются на съемки только в случаях особо тяжелых.

«Может, отец научит меня чему-нибудь такому, чтобы я околдовала продюсера? Стала его женой – и тогда никаких проблем с ролями», – думала Лиля, собирая рюкзак.

И сама себе отвечала: «И не надейся, голубушка. Скорее всего, после этой эскапады ты будешь мертва. Если эта тварь существует, тебе с ней не справиться… А если она не существует, почему я согласилась ехать с ним? Зачем? Потому что хочу побыть с отцом, понравиться ему, любви хочу, чтобы хоть кто-то любил и ценил?»

Лиля подошла к книжной полке, взяла в руки фото тети Оксаны, прикоснулась губами к холодному стеклу. Протерла рукавом. Поставила обратно.

Что одиночество – не страшно, а даже приятно, рассуждают те, кто одиночества не знал. Они ставят знак равенства между одиночеством и чувством свободы. Они не знают, как это тяжело, когда никто тебя не любит и тебе некого любить.

В старом советском фильме по книге Бориса Васильева «А зори здесь тихие», который очень любила тетя Оксана, Лиля больше всего из пяти погибших девушек жалела Галю Четвертак. Воспитанницу детского дома, самую нелепую, совсем неподходящую в солдаты, трусиху, закричавшую: «Мама!» – и побежавшую, как заяц, через лес, под немецкие пули… Галю, которую совсем, совсем никто не любил, которая никого не любила. Все остальные знали любовь – родительскую, мужскую. Даже у некрасивой Сони Гурвич был юноша, который подарил ей книжку стихов Блока. У Лизы Бричкиной – родители и пусть короткая, но все же любовь к Васкову. У Риты и Жени так просто роскошно по эмоциональным меркам: и родители, и любовь большая, у Риты еще и ребеночек. А у Галки – никого, никого! Сейчас Лиля чувствовала себя Галкой Четвертак, собирающей вещмешок, чтобы идти в поход, в бой за светлые идеалы, за чужих людей, которые о ней и не узнают. Так хочется, чтобы кто-то любил. Тетя Оксана во сне сказала, что отец ее любит. Доказать ему, что не зря он принес эту жертву, не зря оставил ее, Лилю, в живых, и вызвать еще больше любви.

А может, они еще смогут победить и уцелеть?

Глава 19

Отец ждал ее в нанятой машине. Ехали долго. Молчали. Он снял гостевой дом в какой-то деревне. Зимой дом чаще пустовал. Была бы еще рядом река, могли бы приезжать любители подледного лова. А рядом – только лес.

Отцу нужен был лес.

Лилю укачало в дороге, она боялась, что ей придется прямо сразу, в темноте, на ночь глядя идти в лес, в таком состоянии она точно не сможет сделать все правильно, так, как надо, и у них с отцом ничего не получится. Но отец привел ее в дом, где даже имелся душ с нагревателем и маленькая кухонька. И пока Лиля принимала душ и устраивалась в отведенной ей комнате, он варил на кухне какое-то зелье в кастрюльке, что-то напевая странным, не своим, горловым, дребезжащим голосом. От этого пения Лиле стало удивительно спокойно. Хотелось в это пение завернуться, как в теплое одеяло, и уснуть. Наверное, какие-то детские ассоциации, когда она еще чувствовала себя защищенной. До того как ее бросили на пороге дома малютки.

Отец принес ей две кружки с бурым, остро пахнущим напитком.

– Ужинать сегодня нельзя. Нужно вот это выпить.

Ужинать Лиля и не собиралась, ее все еще мутило после поездки. И столько пить на ночь она не привыкла: с утра могут появиться отеки, для актрисы это неприемлемо. Но сейчас она была не актриса, сейчас она была дочь шамана. Она готовится к посвящению. Значит надо выпить.

Напиток был горький. Но Лиля выпила до дна обе кружки.

Ее тут же потянуло в сон.

Засыпая, она подумала, что уж очень быстро вжилась в образ послушной дочки. А ведь по вине этого человека умерла тетя Оксана. Лиля собиралась ненавидеть его всю оставшуюся жизнь, так почему она теперь во всем ему послушна?

Но сон навалился на нее, плотный, глубокий, и во сне она летала, чего не случалось с ней с детства, и проснулась освеженная, еще затемно.

Оказалось, что и сегодня они не пойдут в лес.

– Сначала надо, чтобы твое тело очистилось. Вообще-то, на очищение обычно требуется не меньше трех недель. Но у нас времени нет. Так что пройдешь малое очищение.

Малое очищение: никакой еды, только травяные отвары, правда, один раз с медом, а один раз – отвар на каком-то густом молоке.

– Оленье молоко.

– В Москве и такое достать можно?

– В Москве все достать можно, но я не верю в честность здешних продавцов. Это молоко заморозили и привезли для меня… Перед тем как заехать за тобой, я ездил в аэропорт.

К вечеру Лиле стало уже невыносимо скучно. Отец пел и готовил свои отвары, неспешно, по щепотке, по горсточке всыпая травы, закладывая какие-то корешки, ему было хорошо, для него вот этот неторопливо тянущийся день явно воспринимался как что-то привычное, а Лиле хотелось на стенку лезть, и нечем, нечем было себя занять, а в доме, как назло, ни единой книги, и телевизора тоже не было.

Ночью она спала очень крепко, и все же сквозь сон ей почудилось, будто хлопнула дверь, уже под утро. Отец куда-то выходил? Ушел или вернулся? Но густой, сладкий, теплый сон затягивал в себя…

Когда рассвело, отец был в доме. Он не будил Лилю, дождался, когда она проснется сама. Угостив ее очередной порцией отвара, отец сказал, что сегодня они пойдут в лес. Он положил на ее кровать пакеты с новым, запакованным термобельем, поставил на тумбочку красивый глиняный горшочек, явно ручной работы.

– Оденься тепло. Намажь лицо и руки.

Лиля обрадовалась: наконец-то что-то произойдет! Если она и боялась, то сейчас скука убила страх и она всем существом стремилась к тому новому, неизведанному, странному, что собирался показать ей отец. И изо всех сил гнала от себя мысли о съемках и о том, какие неприятности ее могут ожидать из-за такого несвоевременного «гриппа». Она открыла баночку: там был какой-то жир, пахнущий травами. На секунду представила себе, что это волшебный крем, как тот, благодаря которому в «Мастере и Маргарите» женщины молодели и обретали способность летать. Но не разочаровалась, когда намазалась и ничего подобного не произошло. Она надела термобелье, которое оказалось совершенно ее размера, теплые брюки и пуховик с капюшоном, шерстяные носки и теплые удобные ботинки. Спустилась вниз и обомлела, увидев отца.

Он с ног до головы был одет в мех. Плащ с капюшоном, штаны и сапоги из оленьего меха. Куски меха сшиты между собой какими-то жилами. С пояса свисают на ярких лентах металлические фигурки. В руках бубен. За плечами – огромный мешок. Лиля с ужасом подумала: а что, если их увидят местные жители, те, кто сдает этот дом? Она понадеялась, что им все равно, главное – чтобы постояльцы деньги платили…

Переодетый, отец казался выше ростом. И в лице появилось что-то новое. Словно еще больше закаменел, отстранился, а вместе с тем – величие какое-то, настоящая сила. Не телесная, а какая-то иная. Лиля подумала: «Наверное, такими были цари, таким был Наполеон Бонапарт». Перед ним хотелось склониться. Ему хотелось быть послушной во всем. За ним хотелось пойти. И никаких сомнений не осталось.

– В лесу молчи. Говори, только если это будет необходимо. Хозяин Тайги не любит пустой болтовни и слышит все, что происходит.

– Здесь не тайга… До тайги далеко!

– Хозяину принадлежат все леса, где ложится снег.

Отец вел Лилю через заснеженный лес, без троп, вспарывая снег, раздвигая ветки, так, словно точно знал путь. Может, он бывал тут когда-то? Или его вело чутье шамана? Лиля не осмелилась спросить. Да и сил не было. Она устала и начала задыхаться уже через час. Она была молодой, она считала, что держит себя в хорошей форме, но все равно: она была городская девушка и не привыкла к таким приключениям. Когда они наконец вышли на опушку, где отец бросил мешок, Лиля рухнула рядом с этим мешком. Долго не могла отдышаться. Смеркалось. Заснеженные деревья были красивы, как в сказке про Морозко. Лиля подумала еще: если отец ее здесь бросит – она никогда не выберется, погибнет в этом лесу. Но почему-то она верила, что отец не бросит ее больше никогда.

В середине опушки она увидела что-то вроде небольшого шалаша, присыпанного снегом. Отец подошел к нему и начал отбрасывать в стороны еловые ветки, прикрывавшие старательно сложенный из поленьев и сухого хвороста. Так вот зачем отец уходил ночью. Должно быть, под утро он только вернулся, ведь надо было дойти сюда, найти в темноте хворост и… Из чего вот эти толстые поленья? Он рубил ночью? И сколько же времени на это ушло? И сколько сил? А выглядит так, будто тоже проспал всю ночь крепко и сладко.

Отец достал из мешка глиняный запечатанный горшочек, вынул из-за пояса небольшой топор, который Лиля и не заметила, разбил горшочек над заготовкой для костра. Что-то белое и плотное было в горшке. Потом отец достал вязанку тонких и очень сухих щепочек, выложил их поверх этого белого, поджог – Лиля ожидала чего-то экзотического, вроде высекания огня с помощью кремня, но у отца была обычная зажигалка. Щепочки вспыхнули, белое вещество начало стремительно таять, потом загорелось. Лиля поняла, что это какой-то жир.

Потом отец надел маску – кожаную, примитивную, на вид очень старую, должно быть доставшуюся ему от предшественника. Страшную: прорези для глаз и рта, посредине грубые стежки, как на его одежде. Запел, начал медленно кружиться, потом все быстрее, быстрее, взмыл в его руках бубен, и казалось, огонь пляшет вместе с ним… Темнело, костер горел, не прогорая, словно заговоренный, отец кружился и пел, бубен гудел, и Лиле казалось, что кожаная маска приросла к лицу отца: вначале плоская, она изменила форму, на ней проявились черты, совсем непохожие на отцовские и даже на человеческие.

Отец резко оборвал и песню, и танец, опустил бубен, и повисла звенящая тишина, и в этой тишине прозвучал голос, тоже совершенно непохожий на тот, к которому Лиля уже успела привыкнуть:

– Раздевайся и ложись на снег!

Она начала торопливо раздеваться, даже не думая о том, как холодно в ночном лесу, песня заворожила ее, тишина оглушила, она сбросила всю свою одежду и шагнула к нему – нагая и босая. И легла между ним и костром, не чувствуя холода, который должен был пронизывать, обжигать… Снег был мягкий и совершенно не холодный. От костра не шло тепло. Или она не чувствовала ни тепла, ни холода. Не чувствовала она и страха, когда отец тонкими кожаными ремешками связал ее ноги, а потом и руки за спиной, для чего ей пришлось повернуться на левый бок. Не чувствовала она и боли, когда отец воткнул ей в живот справа свой костяной нож и сделал длинный разрез, пока нож не уперся в ребро. Кровь плеснула на снег, начала стремительно расплываться, от нее шел пар. Лиля лежала и смотрела, как вытекает ее кровь. Не боялась. Не думала. Она была сейчас пустая, как сосуд, из которого вылили что-то одно, но не наполнили его другим, она ждала, когда же ее наполнят, и чувствовала, как медленно, тяжело сокращается ее сердце, как оно постепенно замирает… Веки ее отяжелели, и она закрыла глаза. Ревело пламя, будто рядом полыхал целый дом. Гудел бубен, будто грохотал гром небесный. Она чувствовала, как холодеет ее тело. А потом что-то теплое полилось в ее рану, густое и теплое, как оленье молоко, и она почувствовала, как кровь возвращается назад, притянутая этим теплым, смешивается с ним, согревается, заполняет сосуды, и сердце снова начало сокращаться, и у нее появились силы открыть глаза.

Отблески костра скользили по пышной шелковистой шерсти странного зверя: ростом с волка, а то и больше, горбатый, как гиена, но тонконогий и остромордый, как лисица. А главное – шерсть. Как у песца. Как у серебряного лиса. Сияет. Так и манит прикоснуться.

Странный зверь жадно поедал снег, пропитанный ее кровью, и подходил к ней все ближе и ближе.

Отец исчез. Бубен гудел, но отца она не видела.

Зверь съел весь снег. Облизнулся черным раздвоенным языком. Глаза у него были желтые, светящиеся, но не как у хищника – нет, это были глаза козы, с поперечным зрачком.

Зверь обнюхал Лилю и принялся слизывать кровь с ее кожи. Длинный горячий язык скользнул по краю раны. И снова, снова… Он лакал из нее, как из чаши. Но Лиля чувствовала, как смыкается ее плоть, послойно, плотно, туго. Возвращается к прежнему своему состоянию, словно и не касался ее костяной нож. И только розовая узкая полоска напоминала о том, что здесь была рана. Зверь долго вдоль полоски, пока она не побелела, как белеют старые шрамы. А потом, с сытым вздохом, лег рядом с Лилей. И тут она впервые почувствовала тепло – от его меха. И еще Лиля почувствовала, что руки и ноги ее больше не стянуты ремешками. Она подняла руку и медленно опустила ее на спину зверю. Погрузила пальцы в мягкий пышный мех.

От зверя пахло кровью и серой. Но как раз в этом не было совершенно ничего удивительного… Именно так должно было от него пахнуть. Именно так.

Лиля приподнялась и обхватила шею зверя двумя руками.

Зубы у него были будто иглы, чуть загнутые внутрь, как у глубоководных рыб. Но это было не страшно. Ничего было не страшно.

Лиля прижалась к зверю плотно, всем телом, и уснула. Она очень устала. Очень, очень, очень…

И они поплыли в узкой легкой лодочке по широкой реке, и Лиля знала, что это Река душ человеческих. В эту реку уходили души взрослых, плыли по ней в ожидании перерождения, и кто-то через нее проваливался в нижний мир, если был слишком отягощен грехами. Только праведно прожившие и дети возносились на ветви Великого и Вечного Дерева. Остальным суждена была эта река, пока не выловит их шаман и не даст новую жизнь или пока сами они не вынырнут на зов шаманского бубна и крови своего рода. Некоторые души поблескивали словно бы золотистой нитью, которая вилась над ними и уходила в сторону, на правый или левый берег, и терялась в густом молочном тумане. Это были души не умерших, а тяжелобольных, и, потянув осторожно за золотую нить, шаман мог их вернуть к их телам. А если нить оборвется – наступит смерть.

Лиля чувствовала каменную тяжесть своего спутника, словно не пушистый зверь рядом сидел, а идол гигантский, вот-вот потопит лодку и провалятся они оба в нижний мир, откуда он вышел на охоту.

Но Лиля видела, как светятся ее руки, выглядывавшие из рукавов мехового шаманского плаща, и понимала, что вся она сейчас пронизана этим светом самопожертвования и свежей, молодой, чистой шаманской силы. Эта сила позволяла ей удерживать на плаву лодку с демоном и направлять ее вперед.

«Пора ловить и возвращать», – шепнул у нее в голове отцовский голос.

Лиля принялась пристальнее вглядываться в воду. Некоторые души оставляли за собой прозрачный, но все же видимый кровянистый след. Знак, что вырваны из тела насильственно, ушли до срока и против воли. Лиля опустила руку в воду – ох, и холодна же была Река душ человеческих! – выловила душу, и та свернулась у нее на ладони, будто какой-то прозрачный зверек. Лиля положила ее в лодку и выловила следующую душу. И следующую. И еще, и еще… Ее руки замерзли, пальцы онемели, холод начал подниматься вверх и, казалось, проник в кровь, в кости. Никогда еще ей не было так холодно! Но она знала: надо ловить. Ловить и возвращать.

Мохнатый спутник ее навалился сзади на спину, положил узкую морду ей на плечо, и Лиля почувствовала его жар. Этот жар согревал ее и позволял опускать руки в воду и ловить, ловить души…

Быть может, он хочет искупить свои преступления, поэтому помогает ей?

Или все дело в женской шаманской силе, которой зверь подчинился?

Лиля не знала, не могла этого почувствовать, но пользовалась его жаром, чтобы набраться сил – и ловить души…

Жар и холод. Жар и холод. Жар и озноб, и снова жар, и пить, пить хочется, как же хочется пить…

Лиля очнулась и увидела над собой обшитый деревянными планками потолок. Тускло светил ночник. Ей было жарко, ее бил озноб, пить хотелось. Она шевельнула сухими губами, простонала тихо и хрипло. Отец, сидевший рядом с ней, подсунул ладонь ей под шею, осторожно приподнял и поднес к губам кружку с теплым, пахнущим травами и медом отваром. Напившись, Лиля наконец поняла, где она: в гостевом доме. А сознание покинуло ее в лесу… Неужели отец принес ее на руках? А как же ее рана? Она провела рукой по животу и нащупала тонкий шрам, словно шерстяная ниточка под кожей протянута. А где зверь? Где ее зверь? Она шевельнула левой рукой – и почувствовала под пальцами пышную нежную шерсть и жар его тела. Зверь был рядом. Невидимый, но ощутимый.

– Щедрый улов, дочка. Праматерь-олениха танцует от счастья: многие вернутся в этот мир, много детей, много радости. Не все, кого отнял Железное Сердце, но многие. Ты исправляешь зло, вплетаешь нити, вырванные из ткани мира. Ты мое оправдание. Я потерял Олью и обманул своих людей, но я спас тебя – и теперь ты штопаешь разорванную ткань мира, ты наводишь порядок. Нельзя идти вперед, осваивать новое, если не исправлено старое, а уже двести с лишним лет никто не исправлял…

– Он рядом, – прошелестела Лиля.

– Я знаю. Я чувствую. И я… Я боюсь.

Лиля закрыла глаза: веки были невыносимо тяжелыми. В висках гудело. Она чувствовала себя так, будто ее скрутил тяжелейший грипп.

Она засыпала и просыпалась, и всегда рядом был отец. Он поил ее своими отварами. Он помогал ей вставать и добираться до туалета. Казалось, он вовсе не спал. Впрочем, Лиля не знала, сколько прошло времени, пока она то впадала в беспамятство, то выныривала.

Наконец, проснувшись, она почувствовала, что болезнь отпустила ее. Она больше не плавилась в жару и не сотряслась от озноба. Ей было тепло, уютно, спокойно. Она привычно гладила левой рукой пышную шерсть незримого, лежащего рядом. Улыбнулась отцу. И увидела боль в его взоре, прежде казавшемся ей таинственным и непроницаемым.

– Дебден, я боюсь его, потому что не знаю, как ты его подчинила и что будет дальше, – признался отец. – Я слышал легенды, но они доходили до меня через толщу времени и могли исказиться. Легенды о шаманах, не изгонявших из мира, но подчинявших себе злых духов.

– Мне кажется, он хочет все исправить. Всех вернуть. Стать легче и нырнуть в Реку Человеческих Душ не как демон, а как человек. Остудить свою ярость в ее водах. Отдохнуть от своей долгой жизни.

– Это было бы величайшей победой, Дебден. Величайшей. Но мог ли раскаяться Железное Сердце, лишь испив твоей крови?

– Быть может, он не раскаялся, а просто устал?

– Не знаю. Я мало знаю о нем. И я старался всегда не думать о самом страшном…

– О чем? Что – самое страшное?

– Если он не просто выпивает жизнь жертвенных детей, а входит в их тела, натягивает их на себя, как одежду, и проживает в их облике жизнь, полную греха и жестокости. Ведь время от времени появляются такие люди (и мужчины, и женщины), которые причиняют всем окружающим только боль. А душевная боль для демона – лакомство более утонченное, чем боль телесная. Телесная боль груба и быстро насыщает. Как горячая и жирная похлебка с мясом. Душевная боль опьяняет и дает им радость, как…

– Как огненная вода?

– Нет. Огненная вода притупляет разум. Как драгоценные вина, которых наш народ не знает. Как мягко опьяняющие вина из теплых и щедрых земель. Вот что такое для демона душевная боль.

– Но он не вошел в мое тело, когда ты открыл его…

– Я был готов к тому, что он войдет. И тогда мне придется убить тебя. Вырезать твое сердце, и отрезать твою голову, и сжечь их в костре, а тело разделить по суставам, мясо и потроха отдать лесу, а кости сложить в мешок и повесить на дерево, – ровно, певуче произнес отец, словно с каждым проговариваемым словом он отдавал, отпускал какой-то из своих страхов: убить дочь, вырезать сердце, отрезать голову…

– Я тоже… Я была готова. Но он не вошел!

– Потому что ты оказалась сильнее и твое тело сомкнулось, как капкан, захватив частицу его призрачного существа. И теперь он следует за тобой.

– Он помог мне там, на Реке… Помог возвращать души.

– Быть может, соединение с тобой показало ему иной путь. И радость, которую можно получить, уходя не во мрак, а к свету?

– Я дальше буду вести его к свету. Я чувствую в себе силу, – сказала Лиля.

И она правда это чувствовала.

Силу.

Глава 20

Следующая любовь Стасика была фотомоделью. Не звездой, но очень красивой девочкой. Он собрал о ней целое досье. Он следил за ней. Когда он понял, что она заметила слежку, – похитил. С ней было сложнее, она ездила на машине. Оставляла машину на стоянке и до дома шла по освещенной улице. Но иногда она возвращалась очень поздно.

Он решился повторить трюк с букетом. Только теперь розы были пурпурные, почти черные, потому что модель была не просто смуглой, а с малой толикой негритянской крови, что придавало ее фигуре и походке особую дикую грацию. Цветы должны были соответствовать ее типажу.

Модель взглянула на него с недоверием, нахмурилась. Но у него был такой безобидный вид, Стасик знал, что напоминает улыбчивого плюшевого мишку, что похож на хоббита Сэма из фильма «Властелин колец», только рост у него не хоббитский, а повыше все-таки. Но добродушное лицо и наивные голубые глаза – удачная маска, дарованная ему природой! – снова сделали свое дело. Вместе с огромным букетом, который ей пришлось взять обеими руками.

Модель не удалось прижать к себе, хорошо еще, шприц был маленький, специальный, и вводить снотворное удавалось очень быстро, и все же она успела вырваться, бросить букет, сделать несколько шагов в попытке убежать, она даже крикнула, вернее – каркнула, из последних сил, уже падая… Идиотка, ободрала щеку об асфальт, испортила красоту. Но оставалось еще тело, великолепное, прекрасное тело, и он вколол миорелаксант, и проделал все то же, что с девчонкой из соседнего дома: тупик, наркоз в вену, багажник, дача, бильярдный стол… Только теперь, наслаждаясь смуглым, божественно вылепленным телом, Стасик ждал, как десерта, того мгновения, когда он раскроет ее. Он даже не смог дотерпеть до момента, когда она начнет просыпаться. Он раскрыл ее раньше.

Третья была победительницей конкурса красоты. Конкурс был два года назад. Стасик тогда от нее с ума сходил, и она была одной из тех, кого он просто не мог забыть. Она была кареглазая шатенка с золотистой кожей, с точеными чертами лица, с ослепительной улыбкой, пожалуй, слишком худощава и мускулиста для идеала, но все же очень соблазнительна. Девушка поступила в институт и не собиралась связывать жизнь ни с модельным, ни с кинобизнесом. Вышла замуж за какого-то адвоката. Не миллионера, но при хороших деньгах. К тому же моложавого, стройного и – увы, Стасик вынужден был это признать – красивого. Они были очень красивой парой, эти супруги.

Она досталась Стасику легко: из-за своей привычки бегать рано утром в соседнем парке. Обошлось без цветов: желтые розы ждали ее в машине. Стасик остановил ее, сказал, что тоже бегал и заблудился, спросил, в какую сторону бежать к метро. Он прекрасно знал в какую и надеялся, что она повернется, объясняя, и она повернулась, и он всадил ей шприц в бок, доступное и мягкое место, она побежала, он ожидал этого, но в парке в этот час было мало людей, а во время бега лекарство действовало быстрее, она упала через восемь, ровно восемь шагов. Стасик ввел миорелаксант. Снотворное в вену. Дотащил до машины, рискуя, конечно, ведь было светло, а машину он поставил на краю леса, где, вообще-то, нельзя… Но кто не рискует, тот не пьет шампанского. И ему опять повезло: его никто не видел.

Уже был не сезон клубники, но Стасику казалось, что от грядок пахнет соблазнительной сладостью.

Он помнил, где кого хоронил, чтобы не копать в том же месте. А следующую придется положить в том месте, где у бабушки росли тюльпаны…

Жену адвоката он закопал в конце августа. На осенне-зимний период стоило сделать перерыв. Выслеживать легче, но слои одежды усложняют нападение.

Однако сердцу не прикажешь. Следующая была актрисой. Мама смотрела сериал. Стасик любил просто посидеть рядом с мамой, а иногда в сериалах попадались красотки, о которых можно было мечтать, и даже искать журналы с их фото… Почему-то фото в интернете его не заводили, и даже цветные распечатки. Ему нужен был запах журнала. Потому что так он когда-то начинал: с журналами. И этот запах ассоциировался у него с прелюдией, так же, как огромный алый цветок, расплескивающий свои лепестки, – с умопомрачительным финалом! Стасик смотрел сериал и увидел ее. Через месяц он понял, что должен ее получить.

Но на этот раз все было иначе.

Стасик хотел, очень хотел оказаться для нее не просто незнакомцем, который отправит ее в темноту, а быть для нее кем-то…

Он рискнул ухаживать за ней.

Не так, как ухаживали другие мужчины за своими женщинами.

Он ухаживал, чтобы показать, что ей не спастись. Что он уже часть ее жизни. Что ей же будет лучше, если она сделает даже не шаг навстречу, а просто обернется в его сторону. И склонится перед его силой. Как и положено женщине склониться перед мужчиной.

Ухаживание превратилось в восхитительную игру. Стасик наслаждался, пока не обнаружил, что за ним самим следят. Сначала он запаниковал, даже подумал оставить эти игры, и актрису оставить в покое, найти другую, только потом, когда за ним не будут следить. Он старательно притворялся законопослушным мирным гражданином, любимым сыном пожилой мамочки, который сопровождает ее на спектакли и на концерты. Он снова начал ходить к психотерапевту, к которому мама его когда-то уговорила сходить, и рассказывал врачу, что очень мучается из-за того, что не работает, но работать не может, потому что мучительно стеснителен. Что он пытался работать в библиотеке, пытался работать в букинистическом магазине, но нигде не выдержал, везде было слишком много людей… Он целых две недели притворялся идеальным. Он даже мастурбировать перестал, потому что ему казалось, что за ним следят даже в его доме.

А потом его разбудил ночью голос.

«Я помогу тебе», – произнес голос, а потом объяснил, что Стасику не стоит волноваться. Что он, обладатель голоса, уже выжрал сердце и вытянул живое тепло из детектива, которого наняла актриса, что мертвеца начисто обобрали бомжи, а голое тело сбросили в реку, и если его даже найдут – вскрытие покажет смерть от естественных причин, на нем нет ран, в легких нет воды. Просто он, обладатель голоса, сомкнул когти на сердце детектива и, когда тот закричал, выпил его жизнь вместе с криком.

Теперь Стасик может взять актрису.

Он, тот, кто говорил в ночи, поднимет буран, и никто не увидит, как Стасик ее заберет. Стасик может сделать с ней все что угодно, но нельзя вскрывать ее тело, пока он не получит разрешение от голоса. Пока голос не скажет: «Режь!» Но и тогда резать надо медленно. И разрез должен быть не длинный.

«В этот раз цветок не раскроется полностью, ты увидишь лишь два лепестка, но за это ты получишь награду: впредь ты сможешь охотиться на них вместе со мной и никто никогда тебя не остановит», – мягко вещал голос, и Стасик верил ему, потому что ему нельзя было не верить. Это был мужчина. Сильный мужчина. Сильнее, чем Стасик. Мужчина, перед которым женщины наверняка склонялись, как перед истинным своим хозяином.

Стасик сам готов был признать этого мужчину своим хозяином. Но тот приказал ему лишь одно: не резать раньше, чем прозвучит команда. Не делать разрез длинным.

Глава 21

Большинство москвичей снег не любят. Это всегда казалось Алене удивительным. Нет, она прекрасно понимала – пробки, проблема с парковкой, соль, которая за сезон съедает дизайнерские сапоги, красный нос… Но у нее самой снегопады с самого детства ассоциировались со счастьем. Пожалуй, это были ее единственные счастливые детские воспоминания – когда она выбегала на улицу под снегопад. Ах, какие снегопады случались в ее родном городке! Как будто бы сам бог порвал в небесах огромную подушку, наполненную тончайшим пухом. Снежинки были крупными и пушистыми, они тыкались в лицо, как крошечные щенки. В считаные минуты угрюмый серый город преображался. Снег его отмывал и облагораживал. Все становилось белым-бело, на каждой крыше вырастал огромный снежный колпак. Вдали белели сопки, небо казалось таким низким, словно вот-вот на плечи упадет – и это последние минуты легкости перед тем, как все вокруг станут атлантами. Алена танцевала под этим снегом, кружилась, визжала, ловила снежинки открытым ртом. Мать только пальцем у виска вертела. Чужое веселье ее раздражало. Но Алене было все равно. Это было ее время, ее счастье.

Она давным-давно переехала в Москву. Здесь тоже порой случались снегопады – не такие сказочные и затяжные, как там. Но все-таки падающие с неба снежинки будили то ощущение невыразимого чистого счастья. И уже взрослая Алена бросала все дела и выбегала на улицу – покружиться. Большинство москвичей как будто бы брезговали такими вот наивными впечатлениями, не котировали их. Сторонились Алениной радости.

В этом году первый снегопад случился рано. Алена находилась дома одна – Павел Сергеевич задержался на переговорах. На завтрашнее утро у нее была назначена съемка для одной телепередачи. Алена уже успела переодеться в пижаму, выпить таблетку мелатонина и нанести густой слой жирного крема на лицо. Она собиралась проснуться сияющей и свежей. Ее возраст и безупречная красота позволяли ей и более легкомысленно относиться к режиму, но Алена считала его соблюдение показателем профессионализма. Быть профессионалом ей нравилось. Ей многие модели говорили – мол, ну у тебя и сила воли. Это Алене льстило.

Но увидев снег, она не смогла удержаться. Режим режимом, но танцевать под первым снегопадом – это святое. Отказаться от такого наслаждения – как будто бы детство собственное предать. Поэтому Алена сунула босые ноги в угги, кое-как намотала пышный кашемировый шарф, прямо на пижаму надела похожий на объемное одеяло пуховик и выбежала во двор.

Морозец был мягким, приятно пощипывающим разгоряченное после душа лицо. Алена взвизгнула, растопырила руки и начала кружиться. Во дворе никого не было – слишком поздний час. Мимо прошла какая-то женщина с крошечной дрожащей собачкой на поводке – и отшатнулась от Алены, словно от пьяной. Это девушку еще больше развеселило.

– Тоже любите снег? – вдруг раздался рядом мужской голос. – Ой, простите, напугал я вас.

Алена обернулась. Прямо рядом стоял молодой человек, который тоже, видимо, выбежал из квартиры, чтобы насладиться чудом. На его ногах были тапочки, отточенные овечьим мехом. Под распахнутой курткой – полосатая пижамная кофта.

– С детства, – с улыбкой призналась она. – Вы, я вижу, тоже. Но тут нас никто не понимает.

– В моем городе снегопады другие, – мечтательно протянул он. – Здесь тоже красиво, но там… Вы такого никогда не видели.

– Правда? Да я тоже не отсюда. А из города, где знают толк в зиме.

– Ну надо же. А похожи на москвичку. Я москвичек по этим уродливым валенкам распознаю, уж простите, – он кивнул на ее угги. – И по прическе. Все носят такие пучки, как будто бы забыли распустить волосы после душа.

– Не поверите, но я действительно забыла распустить волосы после душа, – рассмеялась она. – Выходит, мы соседи? Вы тоже в этом доме живете?

– Ага. В третьем подъезде. Меня Стас зовут.

– Алена.

– Заходите как-нибудь на чай, – внезапно предложил он. – У меня большая коллекция китайских улунов… Хотя что это я. Такие девушки, как вы, никогда не ходят пить чай к таким юношам, как я. Это закон джунглей.

– Забавный вы.

Молодой человек не был хорош собой. На две головы ниже Алены, коренастый, с пышной шапкой нечесаных вьющихся волос и лишними килограммами, которые он тщетно пытался скрыть объемной одеждой. Он был похож на хоббита.

– Стас, обещаю, я как-нибудь зайду к вам на китайский улун, – торжественно произнесла она.

– Тогда я притворюсь, что вам верю… Послушайте, Алена, а вы знаете, что в нашем доме жил Юрий Гагарин?

– Вы что, издеваетесь? – округлила глаза она. – Это новый дом.

– Ну, не вполне… Просто отреставрированный.

– Да нет же! Его построили десять лет назад.

– Да? – растерялся Стас. – А кто же тогда позволил повесить на фасад табличку с Гагариным?

– Да нет тут никакой таблички!

– Вы издеваетесь? Хотя такие красавицы, как вы, наверное, смотрят поверх голов и всяких табличек. Зачем небожительнице что-то знать о чужом прошлом.

– Давайте поспорим! – предложила Алена, поскольку кружащийся снег располагал к внезапным шалостям. – Если таблички нет, то вы… Вы…

– Отдам вам всю свою коллекцию улунов! – весело закончил за нее Стас.

– Идет! А если табличка есть, то я…

– Поцелуете меня! – выпалил он, но, перехватив возмущенный взгляд девушки, поправился: – Конечно, в щеку! Просто как друга! Придумал! Я буду вашим другом, если на доме есть табличка с Гагариным. Вот такая высокая ставка. Готовы рискнуть?

– Ладно, – легко согласилась она. – Пойдемте посмотрим. И будем уже расходиться, а то мне вставать завтра рано.

Он увлек ее в сторону. Взял под руку, чтобы она не поскользнулась. Наверное, со стороны они казались забавной парочкой. Тонкая высокая красавица и хоббит.

– Вон там она, возле арки. – Стас ступал по снегу уверенно.

Его тапочки все промокли, но он не обращал на это внимания. Видимо, был опьянен внезапным знакомством с такой девушкой, как Алена.

Она и не осознала, как все произошло, в какой момент. Вроде бы они осторожно ступали по снежной каше, о чем-то весело переговариваясь. В какой-то момент она поскользнулась и начала заваливаться – Стас умело подхватил ее. Отточенным движением профессионального танцора. Она успела подумать, что это странно. У такого вот увальня, похожего на классического системного администратора, – и такая реакция, и такая пластика! А потом что-то впилось ей в бедро. Она только успела вскрикнуть: «Ой!» – и как-то вся обмякла. Сознание она потеряла не сразу, но вот возможности живо реагировать на мир лишилась в первые же секунды после укола. И успела заметить, что беспечная улыбка исчезла с лица Стаса. И он перестал казаться рассеянным и милым городским сумасшедшим. Что-то неприятное и даже страшное появилось в его лице.

У него была жесткая хватка. И сильные руки. Даже странно, что у такого «хоббита» настолько сильные руки. Он легко подхватил Алену – буквально в двух шагах была запаркована темная машина с заляпанными номерами. Она еще была в сознании. Все осознавала, что с ней происходит, но ничего поделать не могла – видимо, он вколол ей сильное седативное. Эмоции притупились. Все было как во сне – когда ты вдруг оказался лицом к лицу с чудовищем из самых страшных своих кошмаров, но ноги твои ватные, а крик получается беззвучным. Ни убежать, ни на помощь позвать.

Даже удивительно, что она оказалась такой наивной. Табличка с Гагариным! Незнакомый мужчина под снегом, которому она сразу же поверила!

Он повернул ключ зажигания, и машина мягко стартанула. Алена лежала на заднем сидении словно кукла. Она еще какое-то время пыталась бороться с подступающим сном, но тот оказался сильнее. Последнее, что она запомнила перед тем, как провалиться в вязкую темноту, была песенка Green grass Тома Уэйтса, которую он нашел, покрутив ручку радиоприемника. Алена всегда ее любила.

Глава 22

Темная комната с бетонным полом. Сырость. Одинокая лампочка под низким потолком. Алене сразу стало ясно, что она находится в подвале.

Она обнаружила себя лежащей прямо на полу. Спину ломило, подташнивало. Этот гад даже матраса ей не оставил. Просто бросил на голом ледяном полу. И непонятно, сколько времени она вот так провела, приходя в себя. Это был плохой знак. Если он похитил ее, чтобы услаждать себя ее красотой, то почему же тогда так халатно относится к ее здоровью? Разве ему охота возиться с ее соплями и радикулитом? А если он не собирается лечить Алену, тогда… Тогда он собирается ее убить?

В подвале было абсолютно пусто – только в углу стояло накрытое картонкой ведро, а рядом – рулон туалетной бумаги. Алена увидела этот рулон – и по ее щекам покатились слезы. Она поднялась – тело ломило, как во время гриппа, перед глазами плясали зеленые круги, голова кружилась. Наверное, это были последствия седативного укола, который «хоббит» ей сделал.

Вдруг она услышала гулкие шаги – кто-то спускался по лестнице в подвал. Алена одним движением, по-кошачьи, отпрыгнула в сторону и вжалась в стену. У нее даже ничего не было, чтобы хоть как-то защититься. Не ведром же ей вооружиться!

Лязг отпираемого замка. И наконец в подвал вошел Стас. В его руках был скатанный в рулон дешевый тоненький матрас.

– А вот и Спящая Красавица пробудилась, – улыбнулся он. – И даже поцелуя не потребовалось.

Лицо Стасика было таким же расслабленным и милым, как недавно во дворе. Его план был выполнен, все прошло гладко – так что нервозность ушла. На его тонких губах цвела улыбка триумфатора.

– Я знаю, кто ты. Не подходи! – Алена и сама понимала, что ее слова звучат довольно жалко.

– Я и не сомневался, что ты догадаешься. Ты мне сразу понравилась. Да не жмись ты так к стене, я тебя не трону. Пока не трону.

Стас бросил на пол матрас и сделал приглашающий жест, но Алена не тронулась с места.

– Что тебе от меня надо? Почему ты меня преследуешь?

– Может быть, я тебя люблю, – издевательски ухмыльнулся он.

– Я могу сделать тебя богатым! Ты знаешь, у моего жениха полно денег. Он даст тебе столько, сколько ты скажешь.

– Я не нуждаюсь в деньгах. Человек, мечта которого осуществилась, холоден к богатству… А ведь я о тебе два года мечтал.

– Два года? – ахнула Алена. – Что же ты так врешь!

– Просто я незаметный. – Стас опустился на матрас. Он рассматривал Алену жадно, бесстыже, под этим взглядом хотелось раствориться в пространстве, сжаться в черную дыру.

– Зачем ты посылал мне эти страшные письма?

– Просто хотел, чтобы ты узнала о моем существовании. Это был единственный шанс обратить твое внимание. Единственный шанс, чтобы я стал для тебя кем-то важным.

– Если ты так влюбился, мог бы снять квартиру в моем доме… Я же с тобой познакомилась там, во дворе, под снегом. И если бы ты оказался тем, за кого себя выдавал, я и правда могла прийти к тебе на чай! – Алена утерла слезы тыльной стороной ладони.

– Не сомневаюсь. Пришла бы пару раз. Только вот я так и был бы для тебя милым странным соседом. Никчемным уродливым парнем. Ты бы относилась ко мне снисходительно. Не смотрела бы вот так, как сейчас, – со страхом.

– Извращенец! Ты в курсе, что только слабых людей заводит чужой страх? – Алена понимала, что ведет себя неправильно, что гораздо умнее будет подыграть ему, найти такие слова, которые станут словно королевским платьем для его ложного величия. Но ничего поделать не могла. Наверное, сказывалось еще действие лекарства, которое Стас ей вколол, – мысли ворочались медленно. Плыли по мутноватой поверхности ее сознания, как июньские облака по безмятежному высокому небу.

– Страх – это уважение, – его лицо потемнело. – Тебе придется научиться меня уважать.

Алена вспомнила историю одной знакомой модели, Ульяны.

Ульяну все считали странной. Ее замкнутый характер диссонировал с пышной красотой средиземноморского типа. Оливковая кожа, изогнутые правильными дугами черные брови, сверкающие глаза с опасной зеленцой, надменно очерченные пухлые губы, римская горбинка на чуть удлиненном носу, фигура как у юной Софи Лорен – от такой красотки все интуитивно ожидают страстей, порывов. Ульяна же все больше жалась в уголке и ни с кем не общалась.

Алена была единственной, кто с ней сблизился. Единственной, кто однажды рассмотрел красавицу получше и понял, что причина этой мизантропичности не в том, что Ульяна считает себя выше других. А в какой-то червоточинке, которая сидит у нее внутри. В какой-то тайне, которую она охраняет.

Такие вот у нее Ульяна вызывала чувства – ее хотелось опекать. И, пересекаясь с ней на съемках (а происходило это довольно часто, обе были востребованными моделями), Алена старалась ненавязчиво сделать девушке хоть что-нибудь приятное. И та со временем это заметила, оценила, потеплела. Однажды даже пригласила Алену вместе выпить кофе после тяжелого съемочного дня. В другой день взяла ее с собой на закрытую распродажу. Их дружбу как будто бы невидимые пауки плели – тонкие прозрачные ниточки, которые медленно прорастали от одной к другой. Это все было ненадежно и хрупко. Не такая близость, как с Лилей. Не такое веселое ненапряжное приятельство, как со многими девчонками из модельной тусовки. Но все-таки дружба…

В Москве Ульяна чувствовала себя одинокой. Она была родом из Волгограда, вся семья осталась там. Родственники почему-то не поддерживали с ней отношения, видимо, осуждали ее образ жизни. Так Алене казалось, пока она не узнала секрет Ульяны. Жизнь модели многим кажется сплошным развратом – кокаин, вечеринки, вереница избалованных любовников.

Ульяне удалось внушить самой себе, что в общении и чужом внимании она особо и не нуждается. Но это был самообман.

Однажды девушки вместе сходили в Пушкинский музей на прерафаэлитов. В другой раз – пробежали десять километров в городском парке. Молча, плечом к плечу, но это тоже была близость. Еще в какой-то день Ульяна позвала ее в кино.

Ну и так однажды вышло, что она осознала, что Алена – ее самый близкий человек в этом городе. И когда у Ульяны случился день рождения, она пригласила единственную подругу в хороший ресторан. Угостила ее омарами и устрицами. А потом, разомлев от белого вина и особенно от калорийного десерта, вдруг вывалила на Алену свой страшный секрет.

Оказалось, что четыре года Ульяна провела в плену. Алена даже сперва решила, что она шутит. Но потом порылась в гугле и нашла хоть и скупую, но все же подтверждающую информацию. Ульяна принципиально не общалась с журналистами, а ее дорогой адвокат сделал так, чтобы имя и лицо девушки не трепали в связи с этой мрачной историей.

Случилось это в самый первый московский год Ульяны. Ей было всего восемнадцать лет. Она соврала родным, что едет подавать документы на биофак МГУ, а сама вместо этого грохнула все скудные средства на модельное портфолио и устроилась в агентство. Конечно, с такой безусловной яркой красотой ее с руками оторвали. Ей прочили большое будущее. Жизнь как будто бы расстелила перед ней, никому не известной волгоградской девчонкой, красную ковровую дорожку. То, что другие когтями выцарапывали у этого жестокого города, ей давалось легко. Она стала лицом косметической марки. Снялась для пяти журнальных обложек. Прошла телевизионный кастинг и должна была стать ведущей молодежного ток-шоу. Начала встречаться с парнем из хорошей московской семьи. Удивительно – но даже его родители, профессор и оперная певица, приняли ее тепло, не восприняли Ульяну как хитрую провинциалку в поисках легкой жизни. Ложкой дегтя было то, что собственные родные, узнав об обмане с МГУ, от нее практически отказались. Но Ульяна надеялась, что пройдет немного времени и они оттают.

А потом эта сказка развалилась как карточный домик.

Сначала у нее появился друг. Фотограф, которого толком никто не знал. Вроде бы Юра его звали. А может быть, и как-то по-другому. Он был замкнутым – вроде бы и вежливый, и улыбается всем, только вот близко к себе никого не подпускает. Ведет исключительно светские беседы, мягко уклоняется от любых личных вопросов, даже самых невинных. Подозрений это ни у кого не вызывало – да мало ли в мире моды странных личностей! У него было какое-то независимое фотоагентство, и он иногда нанимал девушек для разных любопытных съемок. Это уже было странным – обычно за такие съемки никто не платит. Любая модель будет рада заполучить высокохудожественные фотографии себе в портфолио. А вот Юра платил – и вполне неплохо.

Сплетничали, что однажды его ждет мировая слава. Вроде бы он готовился к персональной фотовыставке – для того и устраивал все эти изощренные съемки. Например, снимал девушку в роли утопленницы на болоте. В стиле клипа Ника Кейва Where the Wild Roses Grow. Девушка была бледна, с красными губами, в облепленном тиной белом платье, с пиявками в волосах. Получилось очень красиво. И немного жутко. Или снимал сцену русалочьего танца – в тумане русоволосые юные модели томно изгибались, правда вот выражение лица у каждой было отнюдь не сексуальное. Потом одна девушка рассказывала, что на съемке Юра зачитывал всякие мерзости – статьи про маньяков из старых советских газет. У него была целая папка с такими вырезками. Читал он так, что у слушателя возникало состояние ужаса и лютой тоски. И вот – туман, белые платья, тоска с примесью страха в глазах и эротичный изгиб юного девичьего стана.

И вот спустя какое-то время его самой любимой моделью стала Ульяна. Все привыкли, что они всегда появляются вместе. Иногда Ульяна приводила его с собою на показы, доставала для него пресс-карточку и просила ее поснимать. Все сплетничали, что у них роман. За глаза немного осуждали вероломную Ульяну. И не понимали, как она могла предпочесть этого тихого сутулого Юру своему жениху, которого ждала блестящая мидовская карьера.

Сплетни в модельном мире расходятся быстро. Доброжелателей у успешной Ульяны было много – так что слухи быстро донеслись до ее жениха. Тот расстроился. Ревновал. Запрещал ей общаться с Юрой и подписываться на его съемки. Иногда инкогнито приходил на какой-нибудь показ и отслеживал: не ослушалась ли его невеста, не пригласила ли конкурента, несмотря на его строгий запрет?

Все с любопытством следили за тем, как будет развиваться эта история. Конечно, все считали, что Ульяна придет в себя, выйдет замуж за перспективного юношу и оставит угрюмого фотографа во вчерашнем дне.

Но вышло все по-другому.

Однажды Ульяна исчезла. Не пришла на съемку – важную съемку, где она была главной героиней. Компания, утвердившая ее кандидатуру, потеряла деньги и время. Для того чтобы получить эту работу, Ульяна прошла через семь кастингов. Была арендована дорогая студия, выписан знаменитый калифорнийский стилист и парикмахер-итальянец. Не часто в Москве проходят съемки такого уровня. Стать участницей такой съемки – невозможная удача. И вот так все упустить! Просто не прийти!

Телефон ее был отключен.

Объявилась Ульяна спустя два дня. Сама позвонила в агентство, попросила ее простить, сказала, что готова оплатить любую неустойку, если дело не дойдет до суда. И к изумлению всех окружающих сообщила, что моделью она больше работать не будет. Потому что она выходит замуж за Юру и уезжает с ним в его родную Тюмень.

В агентстве не растерялись и выкатили ей солидный счет. Никто и не думал, что девушка и правда его оплатит: откуда у простой модели, расставшейся с хорошим женихом, такие деньги? Но тут всех ждал второй сюрприз – в агентство прибыл вежливый курьер с деньгами. Привез деньги в конвертике! Наличными! Всю сумму, до копеечки!

Какое-то время об этой истории все сплетничали. Ни у кого в голове не укладывалось: ну как так, променять блестящую карьеру на жизнь домохозяйки в далекой Сибири! Тем более что у девушки намечался контракт с крупным парижским агентством.

Но Москва слишком щедра на такие истории, поэтому спустя несколько месяцев об Ульяне никто и не вспоминал.

А через четыре года она внезапно снова появилась в городе. Все такая же красивая. Немного похудевшая. В свои двадцать два она выглядела максимум на пятнадцать. Впрочем, для модельного бизнеса это скорее плюс. Приобретенная прозрачность, острота коленок и скул начисто убили в ней итальянскую красотку, которую все привыкли в Ульяне видеть. Теперь у нее был более «ходовой», обычный типаж. Изменилась она не только внешне. Была какая-то притихшая и нервная. И куда только делась ее белозубая улыбка, ее громкий смех, ее «свойские» манеры, ее талант быстро сходиться с людьми.

Она сообщила агенту, что брак ее развалился и теперь она намерена вернуться в бизнес. И больше никогда никого не подведет. Если ей поверят и дадут еще один шанс.

Ей поверили. Осторожно начали приглашать на кастинги. Клиентам она все еще нравилась – несмотря даже на то, что теперь Ульяна и не пыталась включить обаяние. Просто молча делала свою работу. На камеру – легко могла эйфорическое счастье изобразить. Но вот как только оказывалась за кадром, вся ссутуливалась, сжималась и скучнела.

Кто-то злорадствовал, кто-то радовался, что она взялась за ум и вернулась, кто-то сетовал, что самые лучшие модельные годы упущены. Но постепенно все привыкли к тому, что Ульяна снова в строю. И что она снова стала успешной. На этом этапе Алена с ней и познакомилась.

И вот в тот вечер Ульяна рассказала ей правду. Никакого брака не было, ни в какую Тюмень она не уезжала. Все эти четыре года она провела в подвале дома, в подмосковном садовом товариществе. Куда запер ее тот самый фотограф Юра. Которого, конечно, на самом деле звали совсем по-другому.

К похищению он готовился несколько лет. Купил домик на краю садового товарищества, завел добрые отношения с соседями. Приобрел репутацию безобидного тихого бирюка. Своими руками обустроил темницу для будущей пленницы. Хорошая звукоизоляция, туалет, душ, скудный свет.

– Он так хорошо все подготовил… Вообще никаких подозрений не возникло. К моменту похищения мы были знакомы почти год. Очень часто было так, что на его съемках никого, кроме него самого и меня, не присутствовало. Лишних людей он не любил. Я к этому привыкла, – Ульяна рассказывала ровно, без эмоций, как будто бы говорила о ком-то другом. – Он просто в очередной раз позвонил мне, спросил про мои свободные даты. Сказал, что будет снимать меня полуобнаженной в снегу. Как будто бы я только что сбежала от маньяка, на моих руках – веревки, на теле – грязь, в глазах – страх. Это меня тоже не напрягло – он любил такие болезненные сюжеты. Мы отправились за город, было утро. Вообще не подозревала я никакой беды. Он держался легко. Мы заехали на какую-то бензоколонку позавтракать. А потом он привез меня в тот дом. И выдал платье, которое я должна надеть. Платье было порванным, скорее лохмотья. Не прикрыть наготу ими даже. Юра сказал, чтобы я разделась догола и надела вот это. Шутил, заваривал для меня чай, держался очень непринужденно. А потом он велел спуститься в подвал. Я решила, что там студия. И больше из этого подвала не вышла – целых четыре года.

– Какой кошмар, – выдохнула Алена. – Он сразу тебя запер? В голове не укладывается…

– У меня тоже, представь себе. Я и в подвале ничего не заподозрила. И даже когда он достал веревки – позволила спокойно себя связать. Юра любил такие приемчики – по-настоящему напугать модель, чтобы она выдала искреннюю эмоцию. Он и раньше так поступал. И фотографии всегда получались просто отличными. Особенными, – когда Ульяна это все произносила, взгляд у нее был совершенно стеклянный. Как будто бы она рассказывала о ком-то другом, не о себе.

– И когда ты поняла, что попала? – Алена чувствовала себя неловко.

Разумеется, у нее и аппетит пропал – даром что на тарелке перед нею лежал недоеденный свежайший омар в колыбели из мелко наколотого льда, и праздничное настроение испарилось. Она не понимала, как следует реагировать. Ей никто и никогда не доверял секретов такого уровня.

– В подвале стояла кровать – красивая, с кованой спинкой. Потом Юра рассказал, что сделал ее на заказ. Кованые розы с шипами. Я с тех пор на розы спокойно смотреть не могу. Недавно один тип подарил мне букет роз. А я руку отдернула, как от жабы… Юра привязал меня к кровати и ушел. Я совсем не нервничала. Доверяла ему безгранично. Но прошел один час, потом другой. Третий. Мне хотелось пить. Да в туалет банально хотелось! В подвале было довольно холодно. А я в каких-то лохмотьях. Связал он меня крепко – руки затекли. Сначала было больно, а потом я просто перестала их чувствовать. Я начала его звать. Но никто мне не отвечал. В тот момент я все еще надеялась, что это просто психологический приемчик. Чтобы получить мою искреннюю эмоцию для съемки. Я решила для себя, что больше никогда работать с Юрой не буду. Он хорошо платил. Но это было уже слишком. Я начала плакать. Кричать. На прикроватной тумбочке стоял будильник. Поэтому я точно знаю, сколько времени провела там совсем одна, связанная. Семь часов! Семь! И вот, когда я услышала наконец его шаги… Когда лязгнул засов и Юра как ни в чем не бывало появился… Я была готова его убить. Я кричала, угрожала, рыдала. А он все это фотографировал. На его лице не было ровным счетом никаких эмоций.

А потом он сел на краешек кровати. Погладил меня по голове. И сказал, что ему очень жаль, что так получилось, но больше мне из этого подвала не выйти. Что я привыкну. И единственный шанс не пострадать – это во всем слушаться его.

Я умоляла, предлагала деньги. Клялась, что никому ничего не расскажу. Но Юра сказал, что деньги его не интересуют. Он давно мечтал, чтобы у него в подвале жила девушка. У него была эта фантазия чуть ли не с самого детства. Девушка должна была быть высокой и худенькой, с точеным лицом. И Юра всю свою жизнь подчинил этому плану. Стал фотографом. За несколько лет втерся в доверие к десяткам моделей. Неспешно присматривал жертву. И наконец встретил меня. Красивую, юную и совершенно беззащитную. Юра хорошо знал, что некому за меня заступиться. Я сама же и рассказала ему о проблемах в семье.

Спустя два дня он заставил меня позвонить в агентство и наврать про предстоящее замужество и Тюмень. Он угрожал мне ножом. Сказал, что у него есть хирургические навыки и он сможет оставить на моем лице шрам – так, чтобы мое здоровье не пострадало, но красота была потеряна навсегда. У него были такие страшные глаза, что я ему поверила.

– У меня правда в голове не укладывается… И ты ни разу не попыталась сбежать?

– Пыталась, конечно. В самом начале, в первый год. Вспоминала все, что я знала о маньяках. От каких-то газетных статей и психологических книг до романа Фаулза «Коллекционер». Пыталась упаковывать записки в прозрачный полиэтилен и спускать в канализацию. Делала вид, что мне плохо, в надежде, что он вызовет врача. Просилась на свежий воздух. Несколько раз он меня выпускал. Правда, рот при этом скотчем заклеивал. Только вот толку не было. Зимой мы выходили, посреди ночи. В такой час в дачном товариществе нет никого. Домики-то вокруг – летние. Круглый год там почти никто не жил. Да и выводили меня всего на пятнадцать минут. Гад нарочно все так устроил – одежду теплую мне не давал. Было почти минус двадцать – я сама просилась обратно.

– А он тебя…

– Да, насиловал, – спокойно ответила Ульяна. – Не сразу начал. Наверное, поначалу он сам боялся. И не верил, что все у него гладко прошло. Но спустя где-то полгода он впервые велел мне раздеться. Сделал несколько откровенных фото. А потом… Он давно в тюрьме, и надолго. Но я до сих пор боюсь, что фото где-нибудь всплывут.

– Я бы с ума сошла…

– Он мне не давал сойти с ума. Боялся, наверное. Не за меня. А что потеряет игрушку. Заставлял меня спортом заниматься. Сам садился на стул и следил, чтобы я не халтурила. Заставлял читать книги. И разговаривать с ним. Он меня хорошо кормил…

– Как хорошо, что его посадили!

– Знаешь, я первый год каждый день мечтала, чтобы он сдох. Смотрела в его лицо. Даже улыбалась ему иногда. Боялась, что он разозлится. И надеялась, что опомнится и выпустит меня. Но однажды он пропал на три дня. И мне стало страшно по-настоящему. Какой-то запас еды у меня был. Воды было сколько угодно. Но долго я бы там одна не протянула. Когда Юра появился, я была готова на шею ему кинуться и расцеловать. Он это заметил. И с тех пор практиковал такое нарочно. Мог и две недели не появляться. Прошел еще год, и я начала дорожить его общением. Потому что с ума сходила от одиночества. Я боялась, что он бросит меня там умирать. То, что не отпустит, уже понятно было. Два года держал девушку в подвале… Это уже большой тюремный срок. Я смирилась с тем, что остаток жизни проведу вот так.

– А тебе никогда не хотелось… Ну…

– С собой покончить? – Ульяна понимала ее с полуслова. – Ну, пару раз думала. Только вот мне бы не хватило силы воли. Кстати, и Юра это прекрасно понимал. Он был хорошим психологом. Однажды разоткровенничался и сказал, что выбрал меня по целому ряду качеств. Не только потому, что у меня не было в городе близких друзей и родственников. Таких моделей в Москве полно. Он сказал, что я, с одной стороны, виктимная, и это очень возбуждает. А с другой – во мне достаточно витальной силы, чтобы выдержать все на свете. Это очень редкое сочетание. Юре повезло со мной. Так он считал… Прошло два года, и я начала бояться, что он найдет себе новую игрушку, а меня бросит тут помирать. Он все чаще меня оставлял – сначала на день-два, потом на неделю. Я не знаю, как у меня получилось не сойти с ума. И я начала стараться ему угодить. Теперь он меня уже не насиловал. Я сама пыталась исполнить в постели что-нибудь эдакое, чтобы его заинтересовать. На все была готова, лишь бы он не бросал меня. И при этом его ненавидела. А он все понимал. И изгалялся. Капризничал.

– Как же тебе удалось спастись?

– Да совершенно случайно. Проводку закоротило. В доме начался пожар. Мне повезло – Юра находился со мной внизу. В моей постели. Тем последним летом это была уже редкость. Он заходил все реже и реже. Поэтому реально повезло. Если бы он был наверху, он бы не стал за мною спускаться. Я в этом абсолютно уверена. Но эффект неожиданности. Паленым запахло, комнату дым заполонил. Он рванул наверх, и я за ним. Мы оба выскочили. Он попытался меня схватить, но я собрала все силы и вывернулась. Убежала. Кричала очень. Ему тоже пришлось из дома выскочить. Домик был деревянным, огонь его быстро охватил. Мы оба были совершенно голые. И еще повезло, что это было лето, ранний вечер. Вокруг полно людей. Все сбежались. Я вцепилась какой-то женщине в рукав. Она меня увела. Я видела, каким взглядом меня Юра провожает. Скрыться от полиции он и не пытался.

– Как же тебе удалось замять эту историю? Такой скандал! Известная модель четыре года живет в подвале…

– К родителям обратилась. Рассказала им все честно. Они продали свою вторую квартиру, чтобы мне помочь. Юристов хороших наняли. Я толком и не вдавалась в подробности, что те делали. Не до того мне было.

– И ты еще умудряешься нормально жить, работать…

– Ну, я прошла посттравматическую терапию. Правда, с родителями опять пришлось порвать. Они настаивали, чтобы я вернулась в Волгоград. Жила с ними. Только вот мне совсем не хотелось из одного плена сразу в другой. А работаю я так много, чтобы деньги им за квартиру вернуть. Почти ничего и не трачу, все им посылаю. Как и раньше, они не хотят со мной общаться. В общем, жизнь вошла в свою колею!

…И вот теперь, лежа в подвале на бетонном полу, Алена вспоминала всю эту историю. Тогда ей казалось, что произошедшее с Ульяной – это нечто из ряда вон. Какой-то сюжет мрачного хоррора. А ведь сколько девушек вот так пропадает без вести. Родственники сначала их ищут, а потом смиряются. Начинают считать мертвыми. А они, может быть, где-нибудь томятся. У какого-нибудь сумасшедшего в подвале.

Только вот ситуация Алены была страшнее. Ульяна хотя бы знала своего похитителя. Она могла хотя бы попробовать подобрать к его сознанию ключики. У нее хотя бы были трамплины, чтобы от них могла оттолкнуться мысль. Алена же пребывала в полной растерянности. Она понимала, что имеет дело с настоящим психом. Он уже убил собаку – специально, чтобы ее напугать. Не пожалел породистого щенка. Хладнокровно отрезал ему голову. У него есть опыт убийства. И он давно помешан на ней, Алене. Непонятно, почему именно на ней. Да, она была признанной красавицей, но мало ли таких в Москве? И она, в отличие от Ульяны, не была одинокой. Судя по всему, маньяк знал о ней все. Он не мог не знать о Павле Сергеевиче. О том, что у него есть деньги и связи. Он знал о Марине, частном детективе. И скорее всего, имел отношение к ее исчезновению. Его ничего не пугало. Ничего не останавливало. И это было страшно.

…Сколько времени Алена провела так, на бетонном полу, в полузабытьи от страха?

Она потеряла счет.

Она вдруг поняла, что такое относительность времени.

Совсем недкак навно говорила об этом с Павлом Сергеевичем.

Вернее, он говорил, а она только посмеивалась, считая, что он впал в трогательное состояние пафосной меланхолии.

– Если я когда-то и мечтал возвратиться в прошлое, то вовсе не затем, чтобы заново пережить какие-то события, – говорил он, задумчиво потягивая херес. – В моей жизни событий хватает. Сейчас она объективно интереснее и полнее. Но мне бы хотелось снова вкусить то волшебное состояние бесконечности. В детстве время было бесконечным. Это банально. Все это знают. Нет ничего более банального и ничего более страшного, чем прописные истины.

– Ты просто боишься постареть, – Алена взъерошила его седеющие волосы. – И зря. Ты еще ого-го! И много лет таким останешься.

– Ничего-то ты не понимаешь. Ты еще не в том возрасте, чтобы понять. Мне вот кажется, что буквально позавчера я встречал Новый год в Париже. Я даже запахи помню! А это было семь лет назад! Семь лет пролетели. Как будто бы и не бывало. Как будто бы я подписал договор с эльфами, которые крадут время.

– Говорят, медитация помогает. Моя подруга одна на какие-то ретриты в Непал все время сваливает. Говорит, это билет в вечность.

– Иллюзия, – поморщился Павел Сергеевич, допивая херес. – Неплохая. Но и ничем не лучше всех остальных иллюзий.

И вот теперь Алена вспомнила этот диалог, который произошел в какой-то другой, беззаботной и легкомысленной, жизни. И подумала о том, что вот она – вечность. Добро пожаловать! Никакой машины времени, возвращающей в детство, не надо. И никаких непальских учителей медитации. Все дешево и сердито. И по-настоящему.

Глава 23

Они вернулись в Москву втроем: Лиля, ее отец и ее зверь.

Потом отец улетел к своим людям… А Лиля осталась со зверем. Она вернулась к работе, и все отметили, как она похудела и вместе с тем похорошела, просто светится изнутри!

– Ты влюбилась, что ли? – спросил ее младший режиссер.

Она загадочно улыбнулась. Не хотелось осквернять рот ложью. Но не могла же она сказать, что научилась камлать. Что освободила от мебели бывшую свою комнату, и теперь там на полу лежит шкура оленя, на стене висит бубен, меховой шаманский плащ и маска, оставленные ей отцом, и окно в этой комнате всегда плотно занавешено. Что она купила большую каменную чашу, в которой разжигает огонь, и пусть маленький, но живой огонь. Что она тихо, кончиками пальцев, бьет в бубен и кружится, кружится, и этого ей хватает, чтобы уйти из этого мира… Вместе со своим зверем, который отныне следовал за ней всюду. Будто и правда она была капканом, в который попал злой дух.

Теперь у нее на все хватало сил. Она спала четыре часа в сутки, но это был утоляющий и освежающий сон. Иногда ей казалось, что с ее пальцев вот-вот потечет, как кипящее молоко, переполняющая ее энергия. В этом мире она пока не знала, как заявить о себе, поэтому уходила в другие миры – и отдавала энергию там.

Лиля настолько была погружена в свою новую жизнь, в свои новые ощущения, что совершенно перестала общаться с кем бы то ни было. Приходила, переодевалась, подставляла лицо гримеру, работала на площадке, но поболтать в перерывах не тянуло, и странно – никто не пытался поболтать с ней, словно она была отгорожена от других людей непроницаемой завесой.

И с Аленой она тоже не общалась. Совсем забыла о ее беде. О том человеке, который преследовал Алену и не давал ей жить спокойно и счастливо сейчас, когда у Алены было все – возлюбленный, новая квартира, новая роль и такие шикарные планы на жизнь, уже не мечты, а планы! Лиля даже о тете Оксане вспоминала редко и без прежней боли. А Алену просто забыла.

Вспомнила, когда узнала, что Алена пропала.

Вспомнила – и совесть больно вгрызлась в нутро.

Ведь она же могла бы во время камлания не уходить за грань мира, а проследить, кто преследует Алену, припугнуть его, а то и наказать могла!

А теперь – Алену похитили. Прямо возле дома. От машины. Вечером. Машина осталась стоять незапертой. А на снегу осталась кровь. Не очень много, но достаточно, чтобы определить: кого-то здесь ранили. В лаборатории установили, что кровь человеческая, первой группы, резус положительный – как у Алены.

Ее возлюбленного допрашивали в полиции, подозревая его, потому что, как правило, виноват любовник или муж… А у него, как назло, не было алиби, он заснул, дожидаясь Алены, он привык к ее поздним возвращениям.

И все это Лиля узнала с двухдневным запозданием, потому что у нее два дня не было съемок.

Она в тот день так плохо играла, что режиссер с ней замучился.

– Да забудь ты об этом похищении хоть ненадолго! Работай! Ты же актриса!

Лиля пыталась забыть, закрыться от угрызений совести, пыталась работать, но получалось плохо. В конце концов это «плохо» приняли, потому что надо было двигаться дальше и в сериале не так уж заметны плохо отыгранные сцены. Но режиссер был зол, и Лиля понимала, что она должна исправиться, оправдаться, а то ее опять сошлют в сериальные уборщицы, и теперь уже навсегда… И все же думать она могла только об Алене.

Вернувшись домой, она торопливо скинула куртку и ботинки, разделась в своей комнате, вещи побросала на кровать, хотя всегда была аккуратисткой, распустила волосы и, обнаженная, вбежала в «шаманскую комнату». Дрожащими руками разожгла огонь. Втерла в кожу медвежий жир, впитавший в себя сок летних трав: отец дал, говорил – придает сил и очищает разум от лишнего. Сначала не почувствовала ничего, но потом комната словно бы наполнилась густым ароматом даже не поля, а леса. И руки у Лили уже не дрожали, когда она надевала плащ и маску, когда она сняла со стены бубен и принялась постукивать в него пальцами и медленно кружиться, открывая незримые человеческим оком пути… Шелковистая густая шерсть коснулась обнаженных колен, словно ее зверь нырнул под шаманский плащ и вился вокруг ее ног, как ластящаяся кошка.

– Ты поможешь мне найти Алену. Вдвоем мы отыщем ее. Живую или мертвую отыщем. А похитителя я скормлю тебе. Чтобы он больше никого не похитил, – ласково сказала Лиля.

…И в этот самый миг, далеко на севере, в юрте, среди кожаных подушек, вдруг проснулся шаман. Проснулся от ужаса и боли. Ему показалось, что все внутренности его оплело железной проволокой, и ее стягивают, стягивают… Особенно болело сердце. Так болело, что он даже вскрикнуть не мог, только ловил воздух широко открытым ртом – но не мог вздохнуть.

И открылось ему, что дочь, которую он когда-то спас такой высокой ценой, совершила самый страшный для шамана поступок: вошла в сговор со злым духом. Пусть по неведению, пусть не сознавая, что такое вообще этот злой дух, но… Лучше бы шаман убил свою дочь, как и полагалось! Маленькой или взрослой, но убил. Не открывал бы ее дар, не давал бы ей управлять силой, не открывал бы для нее пути незримые. Лучше бы она была мертва… Но сейчас он ничего уже не мог поделать.

Он пытался спасти ребенка и одолеть зло, а вместо этого злу дал и свободу, и помощника. Он предал свой народ и свой дар. И сейчас духи из нижнего мира терзали его земное тело, и он умирал, умирал в мучениях, и хотя длилось это недолго, для шамана муки показались вечностью, но страшнее вечности в муках было осознание: он предал свой народ и свой дар, он выпустил в мир зло…

И он погубил свою дочь. Погубил по-настоящему. Хуже, чем если бы просто убил.

С этой мыслью он умер…

Но Лиля, увлеченная погоней за тем, кто похитил ее подругу, даже не почувствовала, что осиротела.

Прежде чем выйти из дома, Лиля все же надела нормальную городскую одежду и обувь. Она оставила дома бубен, плащ и маску. Они станут только помехой, ведь ей придется много двигаться. Да и зачем они ей? Ведь ее зверь незримо следовал за ней.

Ей бы лететь, обнаженной, оседлав ветер, но Лиля пока не научилась этому шаманскому искусству. Она вызвала такси и назвала ему адрес. Камлая, она увидела все. И снежный буран, редкий в Москве в это время года, когда дело уже шло к весне, и мужчину, затащившего Алену в машину, и дорогу, и старый дачный поселок, и все указатели с названиями деревень, которые надо было проехать. Она буквально работала навигатором для таксиста. Она не боялась. С ней был ее зверь, он обвился вокруг ее тела и положил тяжелую голову ей на колени. Она знала: вдвоем они остановят эту мразь. Остановят навсегда.

Она высадилась на автобусной остановке, не доезжая до дачного поселка. Отпустила таксиста. Легко и с наслаждением пробежала по снегу. Да, она бежала, вспахивая снег, как если бы сама была волчицей или еще каким-то могучим, мускулистым зверем.

В домике сторожа возле ворот светилось окно.

Зверь потянул Лилю влево. Там они с легкостью перемахнули через забор, прошли по заснеженному участку мимо темного дома, потом еще один забор, пониже, ветхий, и вот он, дом, который Лиля видела, и запертая дверь, которую она вышибла, просто слепив из воздуха плотный ком и швырнув его… Дверь с треском распахнулась и ударилась о стену.

Лиля и ее зверь ворвались в дом.

Лестница в подвал…

Яркий свет заливает комнату с плотными шторами. Духота. Вонь. Невыносимая вонь! Запах тухлой мертвой крови. Запах разгоряченного тела. Запах секса. Запах страха. Лиля не знала – у нее так обострилось чутье или они со зверем теперь являют собой единое целое, а он чует, как чуют звери?

Голый мужчина, растерянно стоящий между дверью и столом, на котором распростерта обнаженная Алена.

Голый, бледный, жирный, мокрый, похожий на слизняка, невозможно омерзительный, с выпученными глазами, с полуоткрытым ртом, челюсть трясется…

Лиля протянула руку и чуть сжала пальцы, даже не касаясь его шеи.

Следов не останется. Никаких следов.

Ее зверь, с довольным урчанием, поднырнул под ее руки и запустил лапу в грудь насильника. Лиля видела, как сомкнулись мохнатые, когтистые, но все же пальцы, похожие на человеческие, сомкнулись вокруг сердца и сжались. Лицо насильника посинело, он шире раскрыл рот, отчаянно захрипел, слезы брызнули из глаз – но Лиле не было его жаль, Лиля жаждала его смерти. Его мук она жаждала, долгих, долгих мук! Но шаман не истязает, шаман вершит суд. И она вершила. Без костяного ножа, но с демоном из нижнего мира, который повиновался ей, потому что был пойман в капкан ее тела, в капкан ее силы. И этот демон поднялся в полный свой рост, и склонился над человеком, и запустил язык в его рот, и жадно выпил все тепло, всю энергию жизни. Одним глотком.

Мертвое и пустое тело упало на пол с таким звуком, словно шлепнулся огромный комок сырого теста. Омерзителен, он был в смерти – омерзителен. И кровь на его руках…

Кровь?

Лиля кинулась к столу и увидела, что на животе бесчувственной Алены, от пупка и вниз, проведен глубокий ровный разрез и из него по бокам стекает кровь, алая, алая кровь, и нож увидела, лежащий в лужице крови на этом столе, почему-то обитом сукном…

Лиля протянула руку над раной, чтобы заживить ее, и почувствовала, что не хватает сил. Она накопила в себе слишком много разрушительной энергии, а созидательной не было совсем, она заточила себя, как оружие, она превратила себя в стрелу, летящую в цель… Но она не могла так быстро из стрелы стать исцеляющей дланью, и неоткуда ей было взять молоко жизни, чтобы пролить в эту рану и закрыть ее. Лиля с ужасом поняла, что слышит биение сердца Алены. Замедляющееся и слабое. Алена умирала, нужно было действовать быстрее, быстрее, пока сердце еще бьется, пока в мозг еще поступает кислород. Ах, если бы у нее был с собой бубен, она бы взлетела на нем к Древу, к Великому Древу, и могла бы позвать праматерь-олениху, и взять ее молока полные ладони, и вернуться, и пролить молоко в рану. У нее бы секунды ушли на это, если бы был с собой бубен, а без бубна она не могла, не умела!

«Я помогу тебе», – прозвучал вдруг голос прямо внутри ее головы.

Незнакомый мужской голос, низкий, глуховатый, бархатный. Приятный голос. В нем была сила. Ему хотелось довериться.

Лиля поняла: это говорил ее зверь. Прежде они общались мыслями. Но он мог говорить. Как человек. Как тот человек, которым он был когда-то. Человек, которого прозвали Железное Сердце.

– Отнеси меня к Древу! Ты же можешь проходить между мирами! Мне нужно молоко матери нашего племени, чтобы остановить смерть и вернуть жизнь! – взмолилась Лиля.

«Я не могу. Не я вел тебя, а ты меня, когда мы путешествовали между мирами. Я могу лишь провалиться в нижний мир, а там нет ничего, что может дарить жизнь… Только смерть и вечные муки. Только смерть. Но я могу помочь тебе иначе. Я могу вдохнуть в нее ту жизнь, которую высосал только что. Всю живую силу, которая была в этом злом и никчемном человеке, я отдам для спасения твоей подруги. Позволь мне коснуться рукой ее сердца и поцеловать ее рану».

– Да, да! Скорее, она умирает!

«Освободи меня».

Да. Конечно. Ведь она держит его, как капкан. Но разве там, на реке, он не доказал ей, что хочет исправить содеянное зло? Разве он не помогал ей? Разве он не привел ее к Алене и не казнил убийцу? Все имеют право на раскаяние, и любой может измениться, исправиться, пусть даже после смерти. Ее зверь, ее гибкий зверь с мягким мехом, он достаточно долго был неприкаянным духом, чтобы пожелать иного, чтобы пожелать обрести покой и уйти к свету.

Она даст ему свободу. Он спасет Алену. А потом они вместе, Лиля и ее зверь, смогут сделать так много хорошего, и если не исправить содеянное им зло, то положить много-много добра на другую чашу весов, пока чаша с добром не перевесит. Ведь Лиля молода и сильна, а он бессмертен.

Лиля схватила окровавленный нож со стола, рванула молнию куртки, подняла свитер и прочертила по коже тонкий разрез – там, где белел шрам от отцовского ножа. Ей не надо было резать глубоко. Ей надо было только пустить кровь.

Кровь потекла – и Лиля почувствовала, как что-то рвется из ее тела, с такой болью рвется, словно из нее дерево с корнями вырывают. Она закричала от этой боли, невозможной, нестерпимой, голос сорвался на хрип – и Лиля упала на пол. На забрызганный свежей кровью, запятнанный старой кровью пол. Она схватилась за живот, за свою рану, инстинктивно попыталась прикрыть ее ладонями – и почувствовала, как скользнул пушистый мех: зверь освободился.

Боль тут же ушла, осталось лишь жжение пореза. Лиля приподнялась на локте, потом встала, заворожено глядя, как ее зверь, сейчас особенно ясно и ярко видимый, лижет кровоточащую рану на животе Алены, а его лапа погрузилась в ее грудь и ритмично сжимает сердце, не давая ему остановиться. И вдруг – миг! – и все это огромное мохнатое существо вдруг истончилось, стало подобным тускло-серебряной змее и втянулось, нырнуло в рану! Лиля только ахнуть успела.

Когти, длинные когти пропороли изнутри плоть ее подруги и сомкнули края раны, будто шов наложили. И погрузились внутрь. Но как, как он мог уместиться в Алене – в такой тоненькой Алене – такой огромный зверь?

Лиля потерянно стояла у стола. Она не понимала, что произошло. Так демоны исцеляют умирающих? Или может… Может… Может, она совершила ошибку, может, его нельзя было выпускать, нельзя было открывать капкан, потому что отец говорил, что им нужно открытое тело, что они надевают тела, как костюм, и живут в этих телах… И для этого им нужен умирающий, но еще живой, и разрез на животе. Да. Разрез на животе.

Демон обманул ее. Вызвал ее доверие и обманул. Он не собирался исцелять Алену. Он хотел освободиться от Лили, освободиться от уз – и взять себе наконец тело, в котором он сможет жить. А в теле красавицы Алены он, с его древним разумом и опытом, обретет огромную власть. И теперь Лиле предстоит самое страшное. Она должна остановить его, пока не поздно, она должна вырезать Алене сердце, отрезать ей голову и… Что говорил отец про мясо и кости? Всхлипнув, Лиля подобрала с пола нож, шагнула к столу – и тут Алена села. Открыла глаза. Нечеловеческие. Светящиеся. И никогда она не была так прекрасна, как сейчас, с сияющей гладкой кожей, с мудрой и ироничной улыбкой, и никогда не были такими грациозными и гибкими ее движения, как сейчас, когда она соскользнула со стола, перехватила руку Лили, правую, в которой шаманка сжимала нож, и одним движением выкрутила – и нож упал на пол, и боль пронзила руку до плеча, но Лиля не вскрикнула, она была скована ужасом, абсолютным, мертвящим ужасом.

Алена смотрела на нее чужими глазами.

Глазами демона.

Глазами зверя, которого глупая, глупая шаманка называла «своим зверем».

А он был просто зверь.

А он никому не мог принадлежать.

Его можно было захватить в плен, но нельзя – приручить…

И теперь – слишком поздно.

Ведь только отец знает, кто этот зверь и где он, но отец далеко!

– Дальше, чем ты думаешь, – произнесла Алена, и голос ее звучал иначе, мягче и глубже. – Твой отец. Он очень далеко. Он мертв. Бедная сиротка. Во всех сказках говорят, что нехорошо обижать сирот, но я все-таки попробую.

Лиля выставила перед собой раскрытую ладонь левой руки. Попыталась создать щит. Но чудовище, которым стала Алена, сжимало ее правую руку.

– Это может быть почти не больно, если ты согласишься меня поцеловать. Твоя жизнь просто перетечет в меня. Или это будет очень больно, если мне придется выжимать твое сердце, как плод, и твоя жизнь будет истекать криком из твоих губ. Выбирай. Мы долго были вместе, и я многим тебе обязан… Обязана. Из благодарности я предлагаю выбор. Безболезненно или больно. Но живой ты отсюда не уйдешь, шаманка.

Алена улыбнулась. У нее была чарующая улыбка. Соблазнительная. И Лиля поняла, что хотела бы, чтобы это существо ее поцеловало…

Но она была шаманкой. Она должна была сражаться. Пусть даже бой был заранее проигран – она должна была сражаться. Закрыв глаза, она воззвала ко всем своим предкам и сконцентрировала всю силу, которая еще оставалась в ней. Быть может, ей удастся снова… когда эта тварь сожмет ее сердце… превратить грудь в капкан. Приковать тварь к себе навеки. И пусть смерть. Мертвая шаманка может утащить демона прочь из этого мира. Только бы хватило сил.

– Я сильнее, – мурлыкнула Алена.

«А я приношу себя в жертву, и нет сильнее магии самопожертвования», – подумала Лиля, чувствуя, как когтистая лапа охватывает ее сердце.

Content

Московские джунгли
Алла Лагутина

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23