София Серебрянская

ЧЁРНЫЙ НЕФРИТ

Воронёнок

Цзян Фэн Мянь прибыл в эту деревушку на закате. Как он ни торопился, зимние сумерки безжалостно наступали; одна за одной, запирались двери домов, и деревенские жители скрывались до утра. Лишь пара негаснущих огней у дверей чайной манила к себе надеждой, что главе ордена Юн Мэн Цзян не придётся надолго задерживаться. Деревня невелика — всего с десяток домов да одна центральная улица; здесь, если верить свидетельствам, оборвалась последняя ночная охота Цзан Сэ Саньжэнь и её супруга. Здесь он надеялся отыскать их дитя.

Маленькая чайная зазывала к себе теплом, ведь снаружи становилось всё холоднее. Цзян Фэн Мянь запахнул ворот одежд и шагнул навстречу заветным огням, гоня от себя мысль, что опоздал, что ни одно дитя не выжило бы в одиночку холодной осенью и тем более — в первый месяц зимы; что ребёнок, которому он хотел бы дать защиту и кров, уже давно разделил участь своих родителей, и кости его, обглоданные дочиста бродячими псами, гниют в придорожной яме.

Уже у порога он остановился, заметив движение чуть левее, у покосившейся изгороди. Причудливо ложащиеся тени укрывали этот закоулок от тёплого света чайной. Там, в полумраке, шевельнулось что-то, что сперва показалось крупной вороной; но вот существо приблизилось к свету и оказалось истощённым, тонкоруким ребёнком. Слишком короткая для его возраста одежда не могла укрыть от мороза. Рукав у плеча был разодран, а кожа хранила следы едва зажившего укуса. Малыш, даже не замечая наблюдателя, разрывал снег растрескавшимися от холода пальцами. Изредка прерываясь, он прижимал руки к лицу, согревал дыханием — и продолжал снова.

Слишком мал, чтобы понять, тот ли это, кто ему нужен; и всё же даже если нет — разве достойно бросить такого кроху? Ребёнок вздрогнул от хруста снега под его ногами, отшатнулся, как вспугнутая птица. Цзян Фэн Мянь, не собираясь пугать его, остановился:

— Что ты делаешь?

Малыш не ответил, лишь руки напряжённо подрагивали, словно он готовился заслониться от удара. Он смотрел диковато и настороженно; так смотрят те, кто не привык ждать от людей добра.

— Как тебя зовут?

Слишком напуган, чтобы говорить, и не привык доверять незнакомцам; Цзян Фэн Мянь, успокаивая, улыбнулся:

— Поверь, я не причиню тебе вреда; я всего лишь ищу здесь кое-кого. Может даже статься, что тебя. Но если и нет — я куплю тебе что-нибудь поесть и найду ночлег, чтобы ты мог согреться.

Лишь лёгкий огонёк надежды мелькнул в глазах ребёнка — и тут же погас, сменившись прежним недоверием. Не хочется даже думать, свидетелем чего нужно стать в его годы, чтобы дичиться и в любом незнакомце видеть лишь врага. Цзян Фэн Мянь не отводил взгляда, потому что казалось: отвернёшься — сбежит.

— Цзан Сэ Саньжэнь. Ты знаешь её?

Как оказалось, способа лучше никто придумать не мог; лицо малыша скривилось, и, как бы он ни силился удержаться, по щекам покатились слёзы. Упрямо шмыгнув носом, он вытер их рукавом.

— Вэй Юн.

Цзян Фэн Мянь не сразу понял, что голос этот — дрожащий, надломленный, в котором слышался хриплый рокот зарождающейся простуды — принадлежит его маленькому собеседнику. Осмелев, малыш поднялся с колен и повторил:

— Я — Вэй Юн. Она моя мама, но она ушла… не вернулась. И папа тоже.

Теперь, когда всё прояснилось, Цзян Фэн Мянь смог отметить в лице ребёнка некоторое сходство с матерью: то же изящество черт, те же упрямые серые глаза. Да, припозднился, но не опоздал совсем; раны, зримые или нет, нанесённые малышу, ещё можно исцелить.

— Значит, я не ошибся. Вэй Юн, твои родители были моими близкими друзьями; когда до меня дошли вести об их смерти, я сразу же отправился в путь. Я — Цзян Фэн Мянь, глава ордена Юн Мэн Цзян, и прибыл сюда лишь затем, чтобы забрать тебя.

Ни имя, ни титул ребёнку ни о чём не говорили: лишь далёкие пустые слова, которые он разве что краем уха слышал от родителей и теперь мучительно пытался вспомнить.

— Ты достаточно взрослый, чтобы принимать решения; а я — не тот, кто способен увезти дитя против его воли. Поэтому скажи: ты пойдёшь со мной?

Надвигающаяся ночь холодила протянутую руку, и с небес медленно опускались хлопья снега. Что видит перед собой это бедное дитя? Богато одетого господина, сулящего безбедную жизнь — и всё ещё незнакомца, вряд ли достойного безоговорочного доверия. Вэй Юн робко дотронулся до его ладони и тут же отдёрнул руку, как от огня. Цзян Фэн Мянь ждал.

Целую вечность длилась эта странная игра, и неизвестно, сколько бы она ещё продолжалась, если бы не холод. Очевидно, рассудив, что замёрзнуть насмерть — всяко худшая участь, ребёнок крепко ухватил его за руку. Цзян Фэн Мянь незаметно облегчённо вздохнул и улыбнулся.

Вот он, растрёпанный уличный воронёнок, которому больше не придётся мёрзнуть и голодать.

— Пойдём. Тебе нужно поесть и согреться, а то простудишься.

Хозяин чайной, расплывшийся было в самой сладкой из притворных улыбок при виде Цзян Фэн Мяня, не смог скрыть раздражённого недоумения, заметив ребёнка, спрятавшегося за его спиной. Уж не этот ли немолодой мужчина — причина его многочисленных синяков? Редко главе ордена Юн Мэн Цзян доводилось злиться, но сейчас его речь принесла в тепло зимний мороз:

— Я заплачу. Принесите ему что-нибудь поесть, желательно горячее.

Вэй Юн, поначалу с опаской смотревший на предложенную миску супа, быстро забыл о стеснении. Цзян Фэн Мянь наблюдал, как он давится, отфыркивается, точно едва оторванный от матери щенок, прикрывает еду рукой и то и дело затравленно оглядывается: вдруг кто-то захочет отобрать? Когда миска опустела, малыш удивлённо потыкал пальцем собственный живот, как будто успел совершенно позабыть чувство сытости. Всё это время хозяин наблюдал со стороны; так же косились на маленького гостя другие посетители. Им всем, очевидно, было знакомо это дитя, и они никак не могли взять в толк: какое проезжему богачу дело до одинокого сироты? Твёрдо решив укрыть, спрятать ребёнка от этих взглядов, Цзян Фэн Мянь обратился к хозяину:

— Найдётся ли у кого-нибудь комната, где можно переночевать?

— У нас с женой и найдётся, — при виде денег тот стремительно подобрел и позабыл вовсе о прежних опасениях. — Позвольте сопроводить вас, господин, вас и… ээ…

Едва гася внутри непомерную злость на равнодушие этих людей к чужой беде, Цзян Фэн Мянь поровнялся с хозяином:

— Вэй Юн. Его зовут Вэй Юн.

Здесь, за закрытой дверью, Вэй Юн облегчённо вздохнул:

— Мне они не нравятся. Похожи на собак, которые сейчас укусят.

Цзян Фэн Мянь невольно усмехнулся: одно дело — собственные дети, с малых лет приученные матерью к «достойному» поведению. И совсем другое — мальчик, для которого не существовало понятия этикета. Он больше не боялся — а значит, мог в своих глазах говорить абсолютно всё, что взбредёт в голову.

— Сейчас отдохни. Завтра с утра мы уезжаем. Тебе нужно будет переодеться: твоя одежда совсем износилась… Я взял кое-что с собой, будет велико, но это на первое время, пока не купим тебе что-то более подходящее. Если хочешь, можешь примерить сейчас.

Невинное предложение возымело неожиданный эффект: Вэй Юн вдруг отшатнулся к стене и неожиданно тонко воскликнул:

— Только если вы выйдете! Я не буду при вас раздеваться!

Выкрикнул он это достаточно громко, чтобы подарить всей деревне отличный повод для грязных слухов. И чего так бояться мальчишке? Вдруг Цзян Фэн Мянь осознал, что не знает наверняка — он слышал лишь о рождении ребёнка, а что касается пола… На первый взгляд похоже на мальчика, но разве можно наверняка судить в таком возрасте?

— Вэй Юн, ты девочка?

Она не отвечала, забившись в угол, словно боялась, что её сейчас выбросят обратно на мороз, потому как совершили ошибку; но потом, вспомнив, как добр был к ней «богатый господин», Вэй Юн пробормотала:

— На улице лучше быть мальчиком. Их чаще бьют, зато не делают другие страшные вещи. Со мной тоже не делали, мне только рассказывали, что иногда их забирают богатые господа, чтобы «развлечься».

Она говорила чужими словами, вряд ли понимая суть, но даже здесь, у огня, по спине Цзян Фэн Мяня побежали мурашки. Вдруг Вэй Юн пытливо нахмурилась, вглядываясь в его лицо. Наконец, она вынесла вердикт:

— Но вы на такого совсем не похожи. Я думаю, вы очень добрый, по-настоящему, — даже не успев прикрыть рот, девочка вдруг широко зевнула.

— Лучше поспи. Завтра с утра мы отправляемся в Пристань Лотоса. Дорога будет нелёгкой, так что тебе понадобится много сил.

Она кивнула и свернулась калачиком в углу кровати, как зверёк, пытающийся сохранить побольше тепла. Цзян Фэн Мянь бережно укрыл её, засыпающую, но сам ещё долго не ложился, разглядывая растрёпанные чёрные волосы, чуть курносый нос, сжатые даже во сне кулачки.

Вэй Юн, маленький воронёнок.

Его приёмная дочь.

Обжигающее тепло

Как подсказывали опыт и малышка Янь Ли, девочку можно было порадовать красивым нарядом или украшением. Новую одежду для приёмной дочери Цзян Фэн Мянь приобрёл сразу же по прибытии, поэтому теперь задумчиво разглядывал безделушки на прилавке. Что из этого подошло бы маленькой девочке? Что-то небольшое, яркое, и, вопреки сладким надеждам торговца, не слишком дорогое…

Он остановил выбор на резном полированном гребне из тёмно-красного дерева. Совершенная безделица, но ребёнку должна прийтись по душе — так он размышлял, когда шёл по коридору собственного дома в поисках воспитанницы. Но прежде его ждала другая встреча.

Юй Цзы Юань могла бы, как обыкновенно и происходило, безучастно пройти мимо, но сейчас она остановилась.

— И где ты был? — спросила она вместо приветствия, — Только не говори, что снова покупал бесполезные побрякушки для этой девочки.

Как всегда, осуждение и укоризна. Цзян Фэн Мянь пожал плечами:

— Не вижу в этом ничего предосудительного. У Вэй Юн нет ничего своего, а такая мелочь никак не повредит.

— Ты балуешь её больше, чем собственных детей.

Никогда глава ордена Юн Мэн Цзян не бежал от битвы, но от подобных разговоров спешил скрыться, лишь бросив напоследок:

— Я хочу, чтобы она почувствовала себя как дома, а не сидела, как сейчас, часами на одном месте, ожидая приказа, словно её взяли в прислуги.

Воспитанницу он нашёл во внутреннем дворе, где разминались перед тренировкой адепты ордена: она стояла в тени и заворожённо наблюдала за их движениями. Цзян Фэн Мянь невольно улыбнулся. Когда тёмные волосы, сбившиеся за время бродяжничества в колтуны, расчесали и заплели, Вэй Юн перестала походить на растрёпанного воронёнка и сейчас выглядела бы маленькой госпожой, если бы не теребила поминутно широкие рукава и не смотрела при ходьбе на собственные ноги, стоило тем на мгновение мелькнуть из-под длинного подола. Янь Ли, привычная к такой одежде, смотрела на «сестрёнку», как окрестила Вэй Юн вскоре после прибытия, с лёгким недоумением, изредка поправляла сползший пояс и затягивала потуже выбившуюся из волос ленту.

— Вэй Юн! - окликнул он воспитанницу. — Подойди. У меня есть кое-что для тебя.

Когда подарок оказался в её руках, она улыбнулась, но явно через силу - в отличие от Янь Ли, с восторгом погладившей гладкое полированное дерево.

— Что-то не так, А-Юн? Скажи, я не стану тебя ругать.

Вэй Юн крепко сжала гребень в ладонях, как самую большую драгоценность, которую ей когда-либо доводилось иметь; руки её дрожали, а речь лилась торопливо, как будто воспитанница боялась, что сейчас её прервут.

— Он замечательный, очень красивый и я очень-очень благодарна, но я боюсь его сломать или потерять, а ещё боюсь порвать или испачкать эту красивую одежду, которую вы подарили. У меня никогда ничего такого не было, а благодаря вам есть, и, если вы хотите, чтобы у меня всё это было, я постараюсь, правда постараюсь быть такой, какой вы хотите, чтобы я была!

В этой наивной искренности было нечто безумно трогательное; Цзян Фэн Мянь присел рядом с девочкой и ободряюще похлопал по плечу:

— Будь такой, какой тебе по силам быть, А-Юн. Большего я от тебя не стану требовать.

Она посмотрела на ладонь на своём плече, съёжилась и вдруг прошептала:

— Я бы хотела быть такой, как мама.

— Такой, как мама, говоришь?

Цзян Фэн Мянь обернулся: он не ждал от супруги прямого противодействия, не хотел верить, что при всей жёсткости та способна всерьёз обозлиться на малышку лишь из ревности. Но сейчас Юй Цзы Юань смотрела именно так — колюче, холодно и совершенно непроницаемо. Оробевшая сперва Вэй Юн стиснула кулачок, посмотрела снизу вверх в лицо грозной госпоже — и кивнула. Цзян Фэн Мянь поднялся, готовый встать между супругой и воспитанницей, если потребуется.

— Твоя мать была заклинательницей и сражалась с самыми чудовищными созданиями, каких ты только сможешь себе представить; сражалась до той поры, пока одно из них не лишило её и твоего отца жизни. Разве ты не боишься того же?

«Не говори с ней так», — билось внутри, и так же, как в первую встречу, хотелось укрыть малышку от холода ледяных глаз. Но Вэй Юн не пыталась укрыться, и в серых глазах светился огонёк решительности, не страха. Вот он разгорелся, став настоящим огнём — и лёд, что казался непроницаемым, вдруг треснул. Юй Цзы Юань отвернулась.

— Если захочешь стать заклинателем, тебе придётся много тренироваться. Слов мало; докажи делом.

Она ушла, и только Цзян Фэн Мянь и Янь Ли заметили, как Вэй Юн облегчённо выдохнула. Малышка всё ещё крепко сжимала подаренный гребень, словно он придавал ей уверенности.

— Ты действительно этого хочешь? Будет очень непросто.

Вэй Юн торопливо закивала:

— Я слышала, что девочки, когда вырастают, становятся чьими-нибудь жёнами; а ещё — что заклинательниц, женщин, очень мало. Только просто жене никогда не стать заклинательницей, а заклинательница может быть и женой тоже — я так думаю. Мама ведь была и тем, и другим.

Острая тоска уколола сердце; Цзян Фэн Мянь хотел отговорить девочку, объяснить, что ей вовсе не обязательно так рисковать, что он непременно устроит её судьбу наилучшим образом и найдёт достойного супруга, который позаботится о ней… Вэй Юн широко улыбнулась и протянула ему подаренный гребень:

— Пусть непросто, но я буду стараться! Только тогда пусть он лучше побудет у вас, чтобы не потерялся.

В широко распахнутых глазёнках читалось желание немедленно мчаться навстречу той будущей жизни — и Цзян Фэн Мянь удержал уговоры внутри. Если в ребёнке сохранилась хоть малая доля той гордости и упорства от Цзан Сэ Саньжэнь, она не отступит, как ни проси. И меньшее, что он может сделать — это поддержать её на избранном пути.

— Раз так, будешь тренироваться вместе с моим сыном.

Вэй Юн восторженно подскочила, едва не запнувшись о длинный подол, и с криками: «Я буду заклинателем!» побежала через двор. Янь Ли засмеялась, прикрыв рот ладонью. Картина в самом деле была потешная, но Цзян Фэн Мянь с трудом мог улыбнуться.

Деревянный гребень, быстро впитавший тепло детской руки, вдруг показался ему раскалённым и жёг пальцы.

Письмо к достопочтенному господину Лань Ци Женю от Цзян Фэн Мяня, главы ордена Юн Мэн Цзян.

«Вновь позвольте поприветствовать Вас, господин Лань Ци Жень; я осознаю, что письмо моё, уже третье за месяц и двенадцатое с начала весны, может причинять Вам некоторое беспокойство, однако я так и не получил от Вас однозначного ответа, ввиду чего осмелюсь написать снова. Предмет моей просьбы неизменен, и касается он обучения моих сына и воспитанницы.

Да, я помню слова из Вашего предыдущего письма и то, что Вы согласны принять Цзян Чена, но высказываете серьёзные опасения касательно Вэй Ан Ю. Вы спрашиваете: осознаю ли я возможные последствия от пребывания девушки среди адептов Гу Су Лань. Осознаю и ужасаюсь перспективам — сказал бы я, если бы речь шла о каком угодно мужском обществе кроме Вашего славного ордена, выходцы из которого всегда славились поразительной выдержкой и строгой дисциплинированностью. Вэй Ан Ю сильна, умна и талантлива. В корне всех ошибок, совершаемых ею, лежит неспособность сосредоточиться на самосовершенствовании, а также некоторое неумение держать себя в рамках общепринятых правил. Это совершенно не касается, впрочем, того, чего Вы хоть и негласно, но так непрозрачно опасаетесь: Вэй Ан Ю вполне способна держать дистанцию и не сближаться сильнее, чем дозволено. Ко всем юношам в своём окружении она испытывает исключительно дружескую привязанность; пускай я не могу утверждать, как она поведёт себя вдали от дома, но могу сказать, что здесь, в Юн Мэне, моя воспитанница ни разу не дала повода усомниться в своём благочестии и благоразумии.

Возможно, Ваши сомнения проистекают не из желания упрекнуть Вэй Ан Ю, но из неуверенности в собственных адептах — но и этих сомнений я не могу разделить. Основа основ Вашего ордена — самоконтроль; тот, кто может гордо именовать себя его членом, никогда не позволит себе недопустимого по отношению к девушке. Если же Вас пугает возможная перспектива нападения на мою воспитанницу в близлежащей деревне — позвольте напомнить, что её таланты распространяются не только на заклинательство, но так же на стрельбу из лука, владение мечом и приёмами рукопашного боя.

Я писал ранее о некоторой несобранности Вэй Ан Ю, но ни в чём я так не уверен, как в её желании быть первой среди первых, тем более ценным, что лишённым стремления унизить противника. Видя перед собой достойный пример для подражания, она непременно пожелает превзойти его, и я не наблюдаю ни в своём окружении, ни где-либо ещё более подходящего для неё места обучения, чем Облачные Глубины, где превосходить придётся в строгости нравов и сдержанности, а не только лишь в воинском и заклинательском искусстве. За каждое слово, написанное здесь, я готов отвечать своей честью и жизнью.

С надеждой услышать о положительном решении, Цзян Фэн Мянь, глава ордена Юн Мэн Цзян»

Лань Ци Жэнь, дочитав до конца, душераздирающе вздохнул, отправил письмо в стопку к остальным и долго сверлил тяжёлым взглядом замершего в ожидании гонца, пока, наконец, не решился:

— Передайте достопочтенному господину Цзян Фэн Мяню, что его сын и воспитанница могут прибыть вдвоём.

Гонец, необычайно довольный для лица незаинтересованного, удалился. Лань Ци Жэнь устало посмотрел вслед. Что-то подсказывало, что он об этом сильно пожалеет.

Замечательная идея

Вэй Ан Ю могла вывести из себя кого угодно; в каком-то роде, это было её любимое занятие. Кому угодно понравится наблюдать за тем, как сквозь бесстрастные лица проступают понятные человеческие эмоции — пусть даже это злость или раздражение. Тем более, по своему разумению, она не перегибала палку. Если только совсем чуть-чуть и не со зла. И вообще, ничто не становится более замечательным источником вдохновения, чем дикие фантазии, блуждающие в головах у самых благочестивых людей. Не далее как вчера она подслушала беседу старших адептов: они говорили, что учитель сильно жалеет о своём решении принять «эту смутьянку». Прислонившись ухом к стене, Вэй Ан Ю узнала о себе много новых интересных подробностей. Особенно ей понравилась та часть речи, где кто-то из адептов предположил, что подобным поведением она может привлечь к себе внимание злого духа, которому по легкомысленности, конечно же, не сможет противостоять. Там было ещё что-то о том, что она начнёт соблазнять всех направо и налево, а её голова по ночам будет передвигаться отдельно от тела. А ещё заклинатели — как будто не знают, что это так не работает…

Она не обиделась, совсем нет, тем более что разговор натолкнул её на совершенно чудную идею, как ещё на шаг приблизить нервный срыв Лань Чжаня, под надзором которого вот уже много дней она переписывала книги. Что-то о гармонии и прочих вещах, которые, конечно же, очень важны, но ведь нельзя же занимать ими всё свободное время! Вэй Ан Ю не знала, как это у остальных, но лично она в процессе переписывания чужих мыслей только теряла собственные. Не хотелось бы верить, что это и было самоцелью.

Перед входом она напоследок остановилась — убедиться, что ничего не забыла. И только затем величаво вплыла в библиотеку с хитрой улыбкой от уха до уха, представляя, как слетит маска спокойствия с каменного лица Лань Чжаня.

Потому что он ожидает увидеть привычное бесполое создание, по которому толком и не скажешь — миловидный юноша ли перед тобой или девушка. Он привык к простой, без изысков, одежде, к ленте в волосах и лицу без следа косметики.

«Ну-ка, Лань Чжань, а как тебе такое?», — светилось в подведённых глазах. О да, Вэй Ан Ю попыталась воссоздать тот самый пугающий образ соблазнительницы, какой так полюбили на неё примерять. С непривычки она набелила лицо не очень равномерно и аккуратно: большая часть пудры оказалась на плечах, из-за чего сочный красный несколько потускнел. Помимо привычной ленты её волосы украшал крупный цветок лотоса. В её воображении Лань Чжань выходил из себя и требовал немедленно переодеться и смыть с лица ЭТО, или вовсе от неожиданности терял дар речи. Размахивая одолженным у Не Хуай Сана веером так, словно она пыталась отогнать назойливую муху, Вэй Ан Ю сверху вниз посмотрела на «сторожа».

Увы, наяву Лань Чжань лишь скользнул по её лицу непроницаемым взглядом и коротко сказал: «Пиши», — из-за чего дара речи безо всяких заклинаний молчания лишилась уже она сама.

Быть может, он слепой? Это было единственным шедшим на ум объяснением. Вэй Ан Ю надулась: если ледяное спокойствие она простить ещё могла, то вот испорченную удачную шутку — нет. А как это ещё назвать, скажите на милость? Она постаралась, отыскала в деревне девушку, которая согласилась одолжить подходящий наряд, добрый час просидела, пытаясь воссоздать на своём лице нечто вроде рабочего макияжа уличной гетеры — а он даже не ужаснулся?!

— Лань Чжань, слушай, почему ты со мной даже не разговариваешь? Тебе самому-то не скучно?

Ни звука. Будучи очень упрямой, Вэй Ан Ю не могла просто так сдаться, а потому про себя разрабатывала великие планы мести за разрушенную замечательную идею. Интересно, а как он отреагирует, если она — вот в таком виде — обнимет его? Или заберётся на колени? Вэй Ан Ю думала об этом, пока не поняла, что больше приценивается, сколько минут продлится её бренное существование после подобной дерзости. Рука, привычная к долгому письму, выводила иероглифы — как раз что-то о самоконтроле и добродетели — но мысли в голове блуждали совсем не добродетельные. Наконец, она закончила, но уходить совершенно не хотелось — хотя бы потому, что её отличная шутка так и не возымела эффекта.

— Лань Чжань, а правда, я красавица? — вырвалось раньше, чем сработал инстинкт самосохранения; доигрывая роль до конца, она выдавила из себя то, что могло бы быть соблазнительной улыбкой, но со стороны больше напоминала мучительную гримасу посмертной маски.

Чего Вэй Ан Ю не ждала, так это того, что по ней скользнут равнодушным взглядом, после чего вынесут вердикт:

— Убожество.

Не то чтобы Вэй Ан Ю сильно переживала по поводу собственной внешности. Если точнее, не переживала вообще, справедливо полагая, что у заклинательницы найдутся проблемы и поважнее. Но сейчас, когда она в кои-то веки попыталась — пусть и в шутку — не оценить её старания, это…

Ничто не могло отключить страх за собственную жизнь лучше, чем это показное равнодушие. Медленно, изображая смертельную обиду, Вэй Ан Ю отцепила лотос от своих волос — даже начала кусать губу с внутренней стороны, чтобы смотрелось так, будто она вот-вот расплачется. А затем сделала молниеносный выпад — и цветок оказался в волосах Лань Чжаня.

— Тебе это идёт больше, чем мне!

Он мог бы рассердиться, а она — наконец-то от души посмеяться. Но всё, что сделал Лань Чжань — это снял украшение и кинул ей в руки. В этом раунде за ним была безоговорочная победа, и, хотя Вэй Ан Ю уходила, фальшиво насвистывая под нос, нерастраченный смех всерьёз начинал её душить.

Вэй Ан Ю уже вынашивала новый план мести. Например, подсунуть этой нефритовой статуе что-нибудь из эротической коллекции Не Хуай Сана. Правда, даже интересно — не упадёт ли бедолага в обморок с такой просьбы…

Впрочем, если даже упадёт, новая замечательная идея явно того стоит.

Три маленькие неловкости и одна большая ошибка

Раз за разом перечитывая письмо, в котором подробно описывалась причина, по которой ей незамедлительно следовало бы хотя бы на пару дней съездить домой, в Пристань Лотоса, Вэй Ан Ю отказывалась верить своим глазам. Вроде бы по отдельности все слова были ей хорошо знакомы, но вот смысл…

Брачное предложение. Ей. И от кого!

Ну, положим, нельзя сказать, что она вообще не давала повода. Например, в тот чудный раз, когда у адептов зашёл спор о том, кто самая красивая девушка. Вэй Ан Ю, выступив в центр зала, во всеуслышание заявила:

— Неужели у вас есть сомнения? Конечно же, я!

Воцарившаяся после этой реплики неловкая тишина совершенно не вдохновляла: требовалось срочно подбавить восторженной публики. Цзян Чен что-то проворчал себе под нос о её бесцеремонности, так что его можно было не брать в расчёт. Оглядев толпу, она безошибочно вычислила «жертву» и ухватила за плечо.

— Не Хуай Сан, я же самая красивая, верно? — так как вопрос сопровождался активной тряской, судорожные кивки бедолаги вполне можно было бы посчитать непроизвольными, и этого явно было маловато, — Ну давай, вслух!

— Т-ты самая красивая, отпусти меня, пожалуйста! — чуть не плача, возопил Не Хуай Сан, подарив ей тем самым возможность гордо заявлять, что утверждение о собственной красоте отнюдь не голословно. Правда, затем заносчивый женишок Янь Ли попытался взбрыкнуть и крайне нелестно отозвался о предназначенной невесте, ввиду чего был нещадно бит пылающей праведным гневом Вэй Ан Ю, и всё как-то забылось. Да и можно ли вспоминать такие мелочи, когда получила возможность посмеиваться над тем, что самого Цзинь Цзы Сюаня избила младшая сестра невесты! Явно не та история, после которой кто-то захочет на тебе жениться.

Но потом была ещё одна, в которой была лёгкая эротика. Совсем не в том непристойном смысле, в каком можно было бы подумать! Она всего-то ломала голову над тем, как восполнить другу трагическую потерю его книжки с затейливыми порнографическими иллюстрациями. Увы, подобные траты не входили в рамки необходимых расходов, но Вэй Ан Ю не унывала, тем более что решение пришло почти мгновенно. Правда, Не Хуай Сан сопротивлялся — не иначе как из смущения, что рисовать для него нечто подобное будет девушка. После заверения о том, что её фантазии вполне хватит, бедняга окончательно ушёл в себя, но в итоге даже согласился поприсутствовать при творческом процессе и даже внести свою лепту. Разумеется, они не стали бы претворять в жизнь свои замыслы в библиотеке, а потому расположились в отдалённом уголке, куда адепты лишь изредка забредали для медитации.

Собственно, каков был шанс, что именно в этот день Не Мин Цзюе решит навестить младшего брата? И каков — что умудрится их найти?! Вэй Ан Ю хорошо помнила священный ужас на лице Не Хуай Сана и даже не успела толком испугаться за себя. По счастью, Не Мин Цзюе не разглядел, что именно красовалось на рисунке, иначе пришлось бы очень долго объяснять, что изображение совокупляющейся в затейливой позе парочки — это символическое ин-янь…

Когда он протянул руку с твёрдым намерением отобрать рисунок, Вэй Ан Ю почти натурально сумела сыграть притворное смущение:

— Прошу меня простить, но не в моих правилах показывать неоконченную работу — это только сырой набросок…

Сырой в прямом смысле — она уже чувствовала, сколько придётся промучиться, оттирая от одежды невысохшие чернила. В ответ её смерили суровым взглядом:

— И что же это?

Под взглядом главы ордена Цин Хэ Не, мужчины грозного и массивного, как ожившая скала, врать было нелегко — но Вэй Ан Ю с этим относительно успешно справлялась.

— Я-я имела смелость попросить вашего брата мне попозировать — чтобы нарисовать его портрет!

От того, поверят ей или нет, сейчас зависели их с Не Хуай Саном жизни — и Вэй Ан Ю постаралась звучать как можно искреннее. Не Мин Цзюе о чём-то задумался, а затем повернулся в сторону бледно-зелёного от страха младшего брата.

— Пойдём. Сейчас ты мне нужен. А что касается… мм…

— Вэй Ан Ю из Юн Мена, господин, — поклон вышел не очень ловким — что поделать, нельзя же отнимать от груди пострадавший плод творчества: линии хоть и смазались, но в получившейся кляксе ещё можно будет разобрать изначальную задумку. Не Мин Цзюе кивнул:

— Брат встретится с тобой позже.

Когда оба удалились, Вэй Ан Ю облегчённо вздохнула. Правда, теперь в будущем маячила перспектива рисования портрета, но ведь это такая мелочь!

Ладно, это уже было странно и могло направить кое-чьи мысли в неправильное русло.

А потом был проклятый веер. Веер, который ей подарил улыбчивый торговец, явно рассчитывая завязать знакомство. Вэй Ан Ю поступила как истинная роковая женщина: скрылась из его жизни навсегда, унося с собой трофейную безделушку. В конце концов, бедолага не мог знать, что не каждой девице по душе веера.

Зато они были по душе кое-кому другому — и потому Вэй Ан Ю при встрече, разумеется, поспешила передать красивую безделицу в заботливые руки Не Хуай Сана. Его старший брат должен был уехать ещё накануне. И уж точно не должен был возникнуть так некстати у них за спинами!

— Снова собираешь эти игрушки вместо тренировок?! — глаза мужчины опасно налились кровью, и Вэй Ан Ю, ощутив себя благородным воином, поспешила спасти полуобморочную «даму», с ролью которой Не Хуай Сан неплохо справлялся:

— Простите, господин, я не знала… разумеется, я верну этот подарок.

Глава ордена Цин Хэ Не явно не ожидал бесцеремонной лжи, равно как и того, что кто-то в состоянии вклиниться между ним и братом, не боясь немедленной расправы. Продолжая играть роль, Вэй Ан Ю с притворной тоской посмотрела на веер:

— Ах, но он такой красивый! Я бы никогда не подумала, что ты подаришь мне что-то настолько чудесное, но если вы, господин, против…

Не Мин Цзюе медленно повернулся в сторону Не Хуай Сана.

— Так всё наоборот? Это ты подарил ей веер?

Внаглую пользуясь тем, что главная угроза на неё не смотрит, Вэй Ан Ю пристально посмотрела на друга и несколько раз агрессивно кивнула. Он даже смог почти точно воспроизвести этот жест. Ох, какой же из него несуразный лжец — ну да ничего, это от недостатка опыта…

Тогда с очередным: «Нам нужно поговорить» Не Мин Цзюе уволок брата под преисполненным сочувствия взглядом Вэй Ан Ю. Учитывая то, что она не знала наверняка, что именно успел увидеть грозный глава ордена, всегда оставался шанс, что отвечать за невинную ложь придётся далеко не ей. В тот момент она беспокоилась о Не Хуай Сане и о том, что весть о её вранье дойдёт до Цзян Фэн Мяня, и вот тогда станет действительно неловко.

Как оказалось, беспокоиться следовало бы о другом.

Вот об этом чёртовом письме, где, если оставить суть, было написано следующее: достопочтенный господин Не Мин Цзюе желает видеть вас в качестве невесты его младшего брата Не Хуай Сана.

Первым порывом было нервно расхохотаться, как от самой идиотской шутки в её жизни. Вторым — носиться по Облачным Глубинам, распугивая паническими воплями незадачливых адептов. На витке третьего она, размахивая письмом, точно знаменем, направилась на поиски потенциального жениха. Обнаружив того в крайне романтичном месте на берегу пруда, Вэй Ан Ю поймала себя на мысли, что на крайний случай можно попытаться его утопить.

— Что ты наговорил своему брату?! Живо сознавайся!

— О чём ты? Отпусти, пожалуйста, я не могу говорить, когда ты меня так трясёшь!

«Невеста» сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. В конце концов, есть шанс, что друг не виноват во всём этом, а разбрасываться друзьями из-за каких-то там брачных предложений — дело неблагодарное. Опасаясь, что лишних слов будет много, причём все — не для записи, Вэй Ан Ю протянула Не Хуай Сану письмо.

— Я ни о чём его не просил, честно! Он только расспрашивал меня о всяком… например, правда ли я сказал, что ты — самая красивая девушка из всех, кого я знаю.

— А ты? — дурные предчувствия на этот раз не обманули.

— Ведь я правда так говорил! Я хотел объяснить, но брат, кажется, уже не слушал… — Не Хуай Сан сокрушённо покачал головой, а затем чуть тише добавил, — Ну… если так подумать, для тебя это было бы очень выгодно, правда?

Это была одна из тех немногих ситуаций, когда Вэй Ан Ю лишилась своего красноречия и смогла лишь воскликнуть:

— Я не поняла, ты это хочешь, что ли?! Договаривались же: дружбу всякой там любовью не портить!

— Да ты что?! — Не Хуай Сан даже взмахнул руками, правда, после этого привычно съёжился. — И не подумал бы. Просто обычно, когда брату что-то приходит в голову, его невозможно переубедить.

Вэй Ан Ю уныло подперла щеку кулаком:

— … А то, что это для меня потрясающе выгодно, усложняет дело. Потому что дома меня даже уговаривать не станут — перевяжут ленточкой и отправят по месту назначения.

Да, не такие вещи принято обсуждать, устроившись у пруда. Здесь бы говорить о неземной любви и прочих возвышенных материях, а не о том, как бы им обоим избежать свадьбы. Впрочем, Не Хуай Сан привычно с судьбой смирился за пять минут и потому робко предложил:

— Может, это и к лучшему? Ну, в смысле, не подумай, я тебя не люблю и ты меня тоже, но тогда тебе больше не придётся избегать вопросов о замужестве. И мы сможем — и я, и ты — жить так, как мы захотим, нам ведь необязательно по-настоящему любить друг друга и всё такое… Давай попробуем просто это представить.

Вэй Ан Ю честно попыталась. Вот она, взрослая и мудрая заклинательница, возможно, даже с парой боевых шрамов, возвращается домой с ночной охоты. Накануне она часами выслеживала лютого мертвеца или злого духа; в волосах у неё запеклась кровь врагов, клинок побагровел по рукоять, но, в конце концов, чудище было повержено. Всё, чего хочется — это упасть лицом в подушку, и чтобы ни одна живая душа не посмела тронуть. И вот открываются ворота, и навстречу ей спешит Не Хуай Сан — разумеется, с веером и, возможно, ещё с какой-нибудь женской заколкой в волосах. А где-то на нём болтается пара штук детей… Тут Вэй Ан Ю вспомнила, что обычно происходит перед тем, как в семье появляются дети, и ужаснулась. Это вот его — хотя бы поцеловать, для начала? До него дотронуться? С ним проделать что-то из серии тех самых картинок — даже если взять самые незатейливые, над которыми не приходилось крутить головой, размышляя, как это человеческое тело вообще способно завязаться в эдакий узел?..

Не Хуай Сан, стремительно побуровев, прикрыл лицо ладонями, и Вэй Ан Ю тотчас охватили новые подозрения. Она с силой ткнула «жениха» в плечо:

— Ты что, представил что-то непристойное? Если так, о молодой господин Не, то никакой свадьбы уж точно — потому что я сейчас тебя убью, а за мертвецов замуж выходить не положено!

Отсутствие возражений только подкрепило возмущение — и Вэй Ан Ю попыталась перехватить явно готового бежать Не Хуай Сана. Правда, она не учла, что сама потеряет равновесие и упадёт.

Прямо на него.

Как водится, у всякой неловкой сцены всегда обнаруживается зритель. Вот и теперь замершая Вэй Ан Ю оглянулась на треск веток — но незримый наблюдатель уже удалился. Что ж, на этот раз это не его брат, но оттого не легче: только что у всего ордена появился новый повод для слухов.

Ещё неизвестно, кто из них двоих быстрее отшатнулся — и это немного успокоило.

* * *

Сгущались вечерние сумерки, когда Цзян Чен нашёл Вэй Ан Ю. Она так и не ушла с берега пруда; теперь, вместо бесконечного перечитывания письма, она в одиночестве пускала по воде камешки. Один, второй…

— Ты знал? Когда передавал мне письмо?

— О том, что тебе сделали предложение? Да. Но мне казалось, лучше будет, если ты сама прочтёшь.

Очередной камешек утонул, не подскочив и одного раза — с такой силой его запустили.

— С какой стати я вообще должна вскачь нестись за кого-то замуж? Мне и без того есть чем заняться.

Цзян Чен пожал плечами:

— Так ты и не должна. Можешь ведь отказаться.

— Могу ли? — усомнилась Вэй Ан Ю. — Сам знаешь, что мне скажут. Мадам Юй заявит, что с моей стороны отказываться от шанса породниться с таким могущественным кланом — недопустимая роскошь.

— Отец тебя поддержит. Как всегда.

Вэй Ан Ю отмахнулась:

— Брось. Он ведь не меньше хочет устроить мою судьбу. Я ценю это, правда, но Не Хуай Сан… кто угодно, только не он! Он не плохой, но как… как младший брат, или нет, сестрёнка! Вот ты бы женился на сестре?!

Цзян Чен поперхнулся. Случайно нащупав больное место, Вэй Ан Ю уже не могла остановиться, и на её лице расцвела ехидная улыбка:

— Шиди, что-то не так? Вот за тебя я бы вышла замуж. Сам подумай! Тогда мне не пришлось бы уезжать из Пристани Лотоса, привыкать к новым людям… звучит неплохо, а?

Покраснев не то от смущения, не то от злости, Цзян Чен выпалил:

— Да я бы на такой, как ты, никогда в жизни не женился!

— Что-то не так? — Вэй Ан Ю прижала руку к груди, точно её поразили в самое сердце. — Ах, неужто я такая ужасная сестра?

— Сестра ты неплохая, а вот жена из тебя точно выйдет отвратительная! — Цзян Чен попятился, как будто всерьёз опасался, что сейчас его силой потащат жениться. — Но план неплохой.

— Какой план? — Вэй Ан Ю на какой-то миг даже испугалась, что с таких потрясений сошла с ума — но, как оказалось, имелось в виду нечто куда более невинное:

— Если ты скажешь отцу, что любишь кого-то другого, он никогда не выдаст тебя за Не Хуай Сана. Ты же знаешь, он хочет, чтобы ты была счастлива. Тебе всего-то нужно подумать — в кого ты «влюблена». И вот не смей говорить, что в меня! Давай, подумай хорошенько.

Она наморщила лоб: да, непростая задача… Но вдруг спасительное имя попросилось на язык само.

— Лань Чжань! Да, я могла бы сказать, что влюблена в него! — Вэй Ан Ю даже подскочила, довольная тем, сколь близко лежало желанное спасение, и чуть тише добавила: — Потому что он единственный, кто ни за что, никогда, ни на том, ни на этом свете не согласится…

Уже знакомый треск веток — но на этот раз, обернувшись, Вэй Ан Ю успела заметить, что свидетель их разговора был одет в белоснежные одежды ордена Гу Су Лань.

Почему-то ей хотелось надеяться, что, если это был сам Лань Чжань, то он не слышал вторую половину фразы.

Злая мачеха

Юй Цзы Юань была первой, кто прочёл письмо, едва сумев скрыть неподобающее статусу ликование. Впервые за долгие годы ей хотелось в открытую улыбаться от уха до уха, точно крестьянской девке.

Вэй Ан Ю выйдет замуж, покинет Пристань Лотоса, станет здесь редкой гостьей — и больше не придётся смотреть на то, как год от года она становится старше, и как подростковая угловатость сменяется ладной женственностью.

И вот сейчас эта радость ускользает из ладоней тончайшими шёлковыми нитями: сжимаешь руку сильнее в тщетной попытке удержать, но лишь ранишь пальцы. Цзян Фэн Мянь слушал — слушал эту наглую девчонку, смеющую отбирать её долгожданное счастье.

— Я очень, очень уважаю господина Не Мин Цзюе и весь его орден, но, боюсь, не могу ответить согласием, — говорит, а сама смотрит в пол; чужой мог бы подумать, что искренне стыдится своих слов и говорит через силу. Чужой не видел, как взрослела эта хитрая лисица, и какую маску беззащитности она привыкла надевать, чтобы получить желаемое. «С чего ты взяла, что у тебя есть выбор», — хочется кричать, но муж рядом, и он, как всегда, будет на стороне взбалмошной девчонки. Потому её голос спокоен и нетороплив, как течение реки, чьи берега уже скованы тонкой ледяной коркой:

— Орден Цин Хэ Не — один из самых могущественных; с молодым господином Не, как мне известно, вы ладите. Неужели ты полагаешь, что когда-нибудь получишь предложение лучше этого?

Цзян Фэн Мянь едва заметно кивает — и радость льётся в душу безудержным потоком. Пусть так и будет, пусть и он скажет ей ровно то же; тогда Вэй Ан Ю уйдёт — не на время, а навсегда.

Ах, этот невинный вид! Эту фальшь хочется соскоблить с её лица, содрать вместе с кожей. Злость распирает и рвётся наружу, норовя сломать цепь ледяного спокойствия.

— Я не могу выйти замуж за Не Хуай Сана, — Вэй Ан Ю пристально смотрит на Цзян Фэн Мяня, молитвенно складывает руки, — Я люблю другого человека.

Цепь трещит под яростным напором, и из горла вырывается требовательное:

— Кого?!

Вэй Ан Ю вздрагивает, точно всеми силами пыталась не замечать её присутствия и почти сумела о нём позабыть, и смотрит в сторону — туда, откуда за их разговором наблюдает Цзян Чен.

Спокойствие приходит снова, кристальное и чистое, потому как Юй Цзы Юань обещает себе: «Если она протянет руки к моему сыну, я её убью». Пускай же она назовёт кого-то другого; пусть живёт счастливо, как того хотел бы супруг, но как можно дальше от неё. Но прежде, чем звучит ответ, Цзян Фэн Мянь останавливает её:

— Это не так важно. Правда в том, что нет ничего ужаснее, чем связывать брачными узами тех, кто не сумеет друг друга любить.

В его словах слишком, слишком много грусти и немого укора. Вэй Ан Ю уходит, и тень той, кого Юй Цзы Юань никогда не превзойти, торжествующе смеётся из-за её плеча.

В душе Юй Цзы Юань рычат дикие псы, но никто не должен видеть, никто не должен знать. В далёком детстве она слышала много историй о злых мачехах, что сживают падчериц со свету[1]. Быть может, что-то в этих историях не было рассказано? О годах равнодушия, что им приходилось сносить, об этой ровной вежливости, что ранила и злила куда сильнее площадной брани? Юй Цзы Юань раз за разом наносила супругу удары в надежде, что однажды он ответит — не в любви, так в ненависти, но Цзян Фэн Мянь лишь легко улыбался и уходил, вновь запирая клокочущую ярость внутри.

Что хуже, никогда не говорят о страхе — о том, который с годами способен выесть изнутри даже самых сильных и стойких. Юй Цзы Юань часто доводилось слышать, какие слухи ходят в Пристани Лотоса о воспитаннице; никакие двери и стены не скроют, что девчонка не по статусу развязна, что не видит разницы между господами и слугами и готова всякому проезжему пьянице расточать улыбки. Счастливая случайность, не более, что ей ещё не свернули тонкую шейку. Тут и там слышится шепоток, будто бы достопочтенный глава ордена Юн Мен, господин Цзян Фэн Мянь, уставший от холода своей супруги, никогда не допустит замужества молодой госпожи Вэй, потому как бережёт её тепло для самого себя…

Юй Цзы Юань высоко поднимает голову, чтобы не видеть тех, кто разносит столь грязные сплетни.

Юй Цзы Юань боится, что сплетники окажутся правы.

День Незамужества

Не заметить странные, преисполненные то ли непонимания, то ли сочувствия взгляды по возвращении в Облачные Глубины было совершенно невозможно. Для того, чтобы под ними хранить суровую невозмутимость, нужно было быть по крайней мере камнем или Лань Чжанем, но Вэй Ан Ю не была ни тем, ни другим, а потому уже на второй день пихнула в плечо Не Хуай Сана:

— Скажи-ка на милость, почему у них такие лица, как будто меня вчера похоронили, а мне сообщить забыли?

Друг виновато улыбнулся:

— О-они узнали об истории со свадьбой. Не от меня, не думай! — он заслонился от возможных вопросов обеими руками, — В общем, они, ээ, думают, что ты немного спятила, раз отказываешься.

Возмущению не было предела.

— Я-то? Это они все дружно спятили, если возомнили, что в жизни не бывает других радостей, кроме каких-то там свадеб! Не знаю, может, им фантазии не хватает, чтобы придумать праздник по другому поводу? — Вэй Ан Ю почесала подбородок, а затем расплылась в хитрой улыбке — так было всегда, когда в её шальную голову забредала новая идея.

— Эй, все, кто меня слышит! Приглашаю вас сегодня после тренировки отметить день моего Незамужества!

Если у отдельных адептов и были сомнения в помутнении её рассудка, то сейчас они окончательно развеялись, и бедолаги шарахнулись в разные стороны. Вот и приглашай этих любителей траурных одежд на настоящие праздники после этого!

— День Незамужества? — озадаченно переспросил Не Хуай Сан. Вэй Юн энергично закивала:

— Потому что и несостоявшуюся свадьбу можно отпраздновать! Выберемся тайком на ночь, выпьем, хорошенько повеселимся… В процессе, конечно, можем нарушить парочку правил — но ведь только парочку, а не все три тысячи. Давай, будет весело!

Не Хуай Сан, то ли при виде её энтузиазма, то ли из нежелания хоть как-то сопротивляться, кивнул в знак согласия. Вэй Ан Ю огляделась в поисках подходящих жертв:

— Негоже такой чудесный день отмечать только со своим уже не женихом… Даже на таком празднике нужны гости, ну, или хотя бы один гость.

Судьба Цзян Чена была предрешена.

* * *

Погода к вечеру не подвела — ясная и тёплая, самое время для поздних прогулок. Да и место нашлось хорошее — поляна на окраине деревни с поваленным деревом в качестве скамьи, где к тому же никто не удивлялся разожжённому костру. Пусть собралось всего трое — и то Цзян Чена, не слишком понимающего суть собрания, приволокла за рукав Вэй Юн — это не было поводом для уныния. Виновница торжества откашлялась, привлекая внимание:

— Итак. Мы собрались здесь сегодня с великой целью: положить начало новой традиции. Отныне каждая пара, чья помолвка была расторгнута или не состоялась, сможет отметить свою взаимную нелюбовь. Первым делом я, конечно же, должна вручить тебе, Не Хуай Сан, этот замечательный подарок!

Не без опаски развернув протянутый свёрток из белоснежной ткани, в которой явно угадывалась стащенная у кого-то из адептов Гу Су нижняя одежда, Не Хуай Сан обнаружил внутри расписной веер — тот самый, трофейный. Вэй Ан Ю, избавившись от ноши, развела руками:

— Ну, по-хорошему, здесь следовало бы возвращать подарки жениха. Но ты мне ничего не дарил, а, учитывая, что твой брат решил нас женить и из-за этой штуковины тоже… Забирай в вечное пользование, о молодой господин Не, и возрадуйся, что свадьба отменяется!

Несостоявшийся жених послушно возрадовался. Цзян Чен молча наблюдал за творящимся безумием и про себя радовался, что мало кто нынче вечером додумается забрести на окраину и стать вследствие невольным свидетелем. И ведь не остановил же, не попытался отговорить… Наверное, потому, что в глубине души и самому было интересно, к чему приведёт эта история. С заговорщицким видом сестра полезла куда-то за бревно, откуда извлекла на свет несколько многообещающих сосудов и три весьма помятых пиалы, каждая из которых была вдобавок обвязана лентой.

— Что? Я просто не смогла так сразу достать кубки! На свадьбах пьют один на двоих, причём сначала половину и только потом — вторую. Я же, — всё это она говорила, разливая по пиалам вино, — предлагаю своё правило: каждый пьёт из своего, залпом и до дна!

Вэй Юн высоко подняла «кубок» над головой:

— Так выпьем же, друзья мои, за нашу неиспорченную дружбу!

Дурманящая жидкость в кубках быстро испарилась, но ещё быстрее подоспела новая порция: по случаю праздника Вэй Ан Ю спустила все вырученные за помощь тут и там средства на любимую выпивку. После второй, а затем и третьей порции жизнь стала куда веселее, и Цзян Чен, до того сомневавшийся, окончательно заразился общим безумием. Во всяком случае, он уже не возражал, когда Вэй Ан Ю с хмельным блеском в глазах кланялась во все подвернувшиеся стороны света спина к спине с Не Хуай Саном. И почти не возражал, когда она, решив, что духам предков плохо слышно, полезла на деревенский сарай.

— Осторожно! — встревоженно метался внизу Не Хуай Сан, но Вэй Юн, презрев возможную опасность, вскочила на трещащую по швам крышу; Цзян Чен быстро смирился, что опоздал: чтобы снять разошедшуюся шицзе[2], надо было бы влезть следом за ней. Этот сарай стал идеальным дополнением к «новой славной традиции»: если одиночку он ещё и мог выдержать, то под весом пары непременно бы провалился.

Вэй Ан Ю, расхохотавшись во весь голос, вскинула лицо к небу, к молочно-бледному пятну Луны.

— Дорогие предки, спешу известить вас, что я остаюсь при вашем доме, и вы ещё долго от меня не отделаетесь!

— Так выпьем… ик!.. За это! — пользуясь открывшейся возможностью, Не Хуай Сан плеснул себе ещё вина. Цзян Чен, первым заметивший, что к ним направляется сонный и недовольный хозяин сарая, поспешил принять удар на себя…

Вернулись они только под утро — в основном потому, что Не Хуай Сан, непредусмотрительно оставленный наедине с вином, задремал прямо на траве и на попытки растолкать не реагировал. Он и сейчас едва переставлял ноги, позёвывал и норовил опереться на плечо Вэй Юн, бормоча что-то о том, что, может, невеста из неё получилась бы всё же неплохая. Та, убирая подальше от него последний недопитый сосуд, который планировала припрятать до лучших времён, предпочитала «этот бред» не комментировать.

Увы, весёлая ночь закончилась не лучшим утром, и не потому даже, что пришло похмелье. Уже перебираясь через забор, Вэй Юн заметила знакомую фигуру в траурно-белом — и, вспомнив их первое знакомство, весело воскликнула:

— А, Лань Чжань! Может, поднимешься и выпьешь с нами за день моего незамужества?

Стояние всех троих на коленях в разных углах двора, дабы они «подумали над своим поведением», всё же того стоило.

Сколько стоит улыбка

Правило «если улыбаться достаточно искренне, можно получить подарок или хорошую скидку» исправно работало с детства; будь в деревне, где ей довелось бродяжничать, побольше проезжих торговцев, никогда не пришлось бы драться с собаками за еду. Вместе с торговцами частенько путешествовали их семьи, а женщины обыкновенно достаточно мягки, чтобы упросить даже самого скупого супруга поделиться с худеньким, маленьким для своих лет ребёнком сочной локвой или даже чашкой риса. Сейчас, когда из крохотной и слабой А-Юн выросла молодая заклинательница Вэй Ан Ю, на жалость рассчитывать не приходилось, но широкая улыбка всё так же расцветала сама собой, стоило оказаться на деревенском рынке.

Конечно, здесь вряд ли сыщешь совсем уж диковинный товар — зато вдоволь овощей и фруктов, при одном взгляде на которые желудок многозначительно урчал, напоминая, что неплохо бы перед великими свершениями и перекусить. С другой стороны, с гулями в озере следовало разобраться поскорее. Урчание сделалось громче, и Вэй Ан Ю вздохнула: кажется, ела совсем недавно… Другое дело, можно ли это пресное и безвкусное нечто, каким кормили адептов Гу Су, назвать полноценной едой.

Один из торговцев — крупный мужчина с красными, будто напомаженными, губами — махнул рукой, привлекая её внимание. Надеясь, что на лице не проступило типичное голодное выражение — то самое, с каким попрошайки умоляют подать им на пропитание — Вэй Ан Ю улыбнулась торговцу:

— Ох, я всего-то немного задумалась. Всё выглядит так аппетитно!

При этом она не отрывала красноречивого взгляда от корзины с локвами — и, разумеется, ей тотчас протянули одну:

— Вот, попробуйте, юная госпожа.

Есть в присутствии других, да ещё на ходу, неприлично — так всегда утверждала мадам Юй в те моменты, когда Вэй Юн попадалась ей на глаза в процессе «постыдного» действа. Но сейчас можно было не опасаться её появления из-за угла — и Вэй Ан Ю, одарив торговца ещё одной улыбкой, принялась «снимать пробу». Пожалуй, и в самом деле стоит купить ещё парочку…

— А вы ведь не местная, верно? — вдруг спросил красногубый. Она кивнула и совершенно неприлично вытерла сок с подбородка рукавом:

— Вы правы. Я здесь ненадолго — прибыла с заклинателями из Гу Су.

Интуиция, та самая, что подсказывала приближение противника до того, как он выдавал себя, шепнула: уходи. Вэй Ан Ю недоумённо огляделась: с чего бы так беспокоиться? Одно дело — в одиночестве в лесу, например, или даже в городе, но во время ночной охоты. Чего бояться здесь, среди толпы, ярким солнечным днём?

— Вы здесь с супругом?

Вэй Ан Ю поперхнулась. Да что же всем так хочется заподозрить её в замужестве! Откашлявшись, она покачала головой:

— Я не замужем.

Только теперь она заметила взгляд красногубого — слишком пристальный и жадный. Наверное, примерно так же она сама смотрела на корзину с локвами. Рука сама собой потянулась к поясу, где она хранила деньги — можно будет расплатиться за «пробу» и уйти, как вдруг вспомнила, что личные средства на время дороги оставила на хранение Цзян Чену.

Не то чтобы ситуация накалялась — в своей способности переломать потянувшиеся куда не надо руки Вэй Юн не сомневалась — но было в этом всём что-то раздражающее.

— Ох, какая незадача — забыла деньги. Ничего, мой шиди заплатит… — она попыталась уйти, но тут красногубый, проворно метнувшись вперёд, ухватил её за запястье:

— А не кажется ли вам, юная госпожа, что приличной девушке не следует брать то, за что она не может заплатить? Я не думаю, что вы воровка, о нет, вы честная женщина… которая может расплатиться не только деньгами.

Вэй Ан Ю решила: на счёт «три» она вывернет этому нахалу руку, чтоб неповадно было. Надо же, сперва угощать, а потом требовать «плату», да ещё так недвусмысленно! Среди бела дня, прямо на рынке! О, представление будет знатное, когда она сначала хорошенько приложит его головой о вон ту стену, а потом запихнёт ему в рот самое гнилое и кислое, что найдёт в корзинах — как кабаньей туше… На счёт «два» рядом ледяной статуей возник Лань Чжань и испортил все великие планы. Не говоря ни слова, он швырнул на прилавок монету.

Красногубый, мигом потеряв запал, ослабил хватку, и Вэй Юн легко вывернулась, мигом оказавшись рядом со спасителем — нет, не её, а чести несчастного торговца, которая непременно пострадала бы куда сильнее…

— Нам нужно идти, — не оглядываясь больше, Лань Чжань поспешил к пристани. Прежде чем пойти за ним, Вэй Ан Ю назидательно проговорила через плечо:

— Да будет вам известно, что приличные девушки не продаются, — но она не была бы собой, если бы тотчас не добавила, — по крайней мере, так дёшево!

И со смехом умчалась, прежде чем красногубый торговец успел ей ответить.

Потом Лань Чжань смерил её морозным взглядом, и смеяться расхотелось. Вэй Ан Ю неуютно завозилась и завела руку за спину, пряча испачканный рукав.

— Не стоит вступать в конфликт с местными жителями. У ордена могут быть проблемы.

«Отлично, — мрачно подумала Вэй Ан Ю, — теперь он наверняка тоже выдумает что-нибудь о разрушительной силе женской соблазнительности. Всего-то улыбнулась, а этот торгаш уже размечтался — что мне теперь, не улыбаться, что ли?». Она пытливо заглянула в лицо Лань Чжаня, но, увы, эмоции по нему совершенно не читались.

— Да какие проблемы! Если он так пристаёт ко всем девицам, думаю, нас бы только поблагодарили за хороший урок проходимцу. Впрочем, если он и к заклинательнице полез средь бела дня, долгая жизнь ему и без того не светит, точно говорю. Эх, а всё-таки локва была отличная… Может, куплю потом пару штук.

«И поделюсь с тобой, — добавила она про себя, — хотя, по-хорошему, это тому красногубому надо тебя угощать, благодаря за спасение».

Позже она сдержала мысленное обещание.

Случайность

Несмотря на поздний час, брат всё ещё не погасил свет. Лань Си Чэнь в раздумье остановился, не зная, стоит ли его беспокоить. Но мысль, что Лань Чжань может засидеться допоздна, забыв и о времени, и о правилах ордена, казалась чем-то столь невероятным, что быстро вытеснила её другая: он так устал в дороге, что уснул, забыв потушить свечу — а значит, нужно сделать это за него, чтобы не случилось беды.

Но Лань Чжань не спал, и это встревожило даже сильнее, чем если бы в комнате обнаружился разгорающийся пожар. Он сидел на полу, вглядываясь в пляшущий огонёк свечи, словно пытался что-то в нём разглядеть. Заметив гостя, он лишь коротко кивнул, позволяя войти. Оставалась смутная надежда на спутанное время — и Лань Си Чэнь мягко проговорил:

— Уже поздно. Ты не ложишься?

Всё так же без единого слова Лань Чжань отрицательно покачал головой. Со стороны могло бы показаться, что он спокоен, точно статуя Будды, но не тому, кто вырос бок о бок с ним и всегда мог увидеть его настоящие эмоции. Другие видели очень прямую спину, сомкнутые в одну линию губы и морозный холод во взгляде; Лань Си Чэнь — стиснутые до белизны в костяшках кулаки, спрятанные в рукавах, и неровно проступающие на коже красные пятна, неясно толком, от смущения или от злости.

Из всех известных ему обстоятельств довести Лань Чжаня до состояния, когда его эмоции легко прочёл бы и случайный достаточно внимательный человек, могло лишь одно:

— Снова вспоминаешь эту историю? На состязании стрелков в Безночном Городе? Неужто в самом деле это так тебя задело?

Лань Чжань стиснул зубы и медленно покачал головой.

Сам Лань Си Чэнь не видел, как именно обстояли дела в тот день, но слухи разлетелись быстрокрылыми птицами. Истории, в которых на все лады, с различными, из раза в раз меняющимися подробностями повествовали о том, как молодая госпожа Вэй сорвала со второго нефрита клана Лань его лобную ленту. Драгоценность, до которой позволялось дотрагиваться лишь хозяину… или тому человеку, который предназначен ему самой судьбой. Будь расторопнее те бродячие музыканты, что складывают песни о том, что повидали на пути, об этом непременно уже сложили бы песню-другую — уж очень выходил увлекательный сюжет. Правда, как рассказывал дядя, ничего столь уж увлекательного в этой истории не было. Кажется, Вэй Ан Ю хотела поправить сползшую ленту, обеспокоившись, что та может в ответственный момент соскользнуть на глаза. Она не ожидала, что в этот миг Лань Чжань сделает шаг вперёд — и развязавшаяся лента останется в её руках.

Всего лишь случайность, но сколь будоражащей она оказалась для её свидетелей! Сколь многие теперь норовили поведать об этом — разумеется, шёпотом, как можно дальше от Лань Чжаня, дабы не испытывать его терпение. Кто-то рассказывал даже, будто бы Вэй Юн, презрев смерть, убегала от его брата с лентой в руках и размахивала ею, смеясь: «А ты отбери!», — но в эту версию мало кто верил. Даже для Вэй Ан Ю это было чересчур.

— Тебе не стоит так много думать об этом. Ведь это была случайность, верно? — он пытливо заглянул в лицо, пытаясь понять, слушают ли его или пребывают глубоко в собственных мыслях. Лань Чжань устало вздохнул и неожиданно проговорил:

— Дядя так не думает. Он сказал: «Порой и случайность может оказаться твоей судьбой».

Вот оно что… Здесь вряд ли поможет добрый совет; всё, что можно сделать — это оставить его наедине с собственными мыслями. Уже на пороге комнаты Лань Си Чэнь остановился и посмотрел через плечо на брата, всё так же сидящего неподвижно. Ему нужны не слова утешения, нет — ответ, который может дать только он сам.

— Важно, что думаешь ты, а не дядя. Ответь — не для всего мира, а для себя самого: ты хочешь, чтобы это было случайностью? Или судьбой?

Уже в одиночестве Лань Чжань лежал без сна, глядя в потолок, и раз за разом вспоминал — растерянное лицо Вэй Ан Ю, то, как она протягивала ленту, с каким немым ужасом смотрели её глаза — словно по меньшей мере в лице Ван Цзи она увидела лик собственной смерти… «Слушай, я не нарочно, она сама! Хочешь, помогу завязать обратно?». Она всё такая же — шумная, слишком назойливая, постоянно привлекает к себе внимание и с годами не становится больше похожа на взрослую женщину. Всё та же смутьянка, которой куда больше по душе охота, нежели «скучные» занятия, которая так авторитетно заявляла: «Кролики, конечно, очень милые, но ещё они очень вкусные, если поджарить».

А вся эта история с сорванной лентой — такая глупая. Совершенно нелепая.

В самый раз для его судьбы.

В лучах палящего солнца: украденный поцелуй

На той самой площади Безночного Города, совсем недалеко от места, где по нелепой случайности Вэй Ан Ю сорвала с Лань Чжаня его ленту, ученики теперь стояли в полном безмолвии. Даже самый наивный из них, наверное, не верил в сладкие сказки касательно обучения и не обманывался насчёт их нового статуса. Ни один хищник не говорит добыче, что собирается её съесть, но оттого не меньше капает с оскаленных клыков слюна. Не гости, не ученики — пленники.

Стиснув зубы, Вэй Ан Ю повторяла про себя: что бы ни случилось, какие испытания ни ждали бы впереди — они обязаны выжить.

Повторяла даже тогда, когда Вэнь Чжао откровенно разглядывал её и других девушек, точно видел в них не заклинательниц и целительниц, учениц своих кланов, а собственных будущих наложниц и выбирал среди них ту, с которой проведёт сегодняшнюю ночь. И тогда, когда она встала перед одной из них, заслоняя от липкого, грязного взгляда, способного бесцеремонно остановиться на губах или груди.

— Ну-ка, ну-ка… И кто же ты? — он едва уловимо облизнулся, и Вэй Юн почувствовала себя кроликом, попавшимся в силок, над которым уже склоняется охотник. Нет уж, пусть только попробует перейти черту — она покажет, с какой силой иногда кусаются «безобидные» кролики!

— Вэй Ан Ю из ордена Юн Мэн Цзян, — она не добавила уважительного, «господин» и говорила тихо, чтобы ненароком не выдать едва сдерживаемое отвращение. Но Вэнь Чжао то ли не обратил внимания, то ли слишком увлёкся собственными неприличными фантазиями, чтобы уделять внимание подобной мелочи.

— Я видел, как ты отдавала меч. Заклинательница, значит? — как бы невзначай он протянул руку к ней, и Вэй Ан Ю отступила на шаг. Тотчас показное благодушие испарилось с лица Вэнь Чжао, и она, спасая положение, сделала единственно возможное: опустила глаза, будто в невероятном смущении.

— Да, господин.

От произнесённого «господин» на языке стало горько и слегка затошнило. Краем глаза она заметила, что Цзян Чен наблюдает за «невинным» разговором и взглядом велела ему остановиться, не вмешиваться: стоит ему сейчас приблизиться — и ему причинят боль. Ей же не грозит ничего страшнее прикосновения — по крайней мере, пока.

Вэнь Чжао, наслаждаясь превосходством, провёл кончиками пальцев по её запястью:

— Таким слабым рукам не стоит держать оружие. Ну да ничего. Здесь ты многому научишься…

Вэй Ан Ю кивнула, про себя поклявшись, что однажды те руки, что он назвал слабыми, разорвут его в клочья. Но не сейчас. Сейчас — лёгкая улыбка, достаточно уместная для благовоспитанной госпожи, удивлённой столь пристальным вниманием и не осознающей причины.

Но в разговор всё же вторглись — и вторглись весьма бесцеремонно. Молодая женщина приблизилась к Вэнь Чжао и прильнула к нему, как иные жёны не прикасаются к мужьям и наедине, на супружеском ложе. Странное дело: яркую ткань её платья украшала золочёная вышивка, в волосах сверкали дорогие украшения, но выглядела она не госпожой, а дешёвой куртизанкой. Возможно, дело было в том, как она увивалась вокруг Вэнь Чжао с видом течной суки; Вэй Ан Ю подумала, что, вздумай этот ублюдок овладеть своей спутницей прямо здесь, на виду толпы, она не испытала бы ни малейшего смущения и с готовностью сбросила бы одежду. Подумала — и передёрнулась от собственных же мыслей. Натянуто хихикая, «куртизанка» повисла на его руке и зло покосилась на отводящих глаза девиц. Всем своим видом она будто пыталась сказать, что этот мужчина принадлежит ей, и никому из них не дозволено его отобрать.

«Да пусть так и будет, — мрачно подумала Вэй Ан Ю, — тебе-то явно уже не привыкать, ну так и владей своим „сокровищем“. Как будто этот мерзавец всерьёз кому-то способен понравиться».

Увы, то, как рассеянно отвечал на её прикосновения Вэнь Чжао, с каким интересом смотрел на новоприбывших и особенно — на саму Вэй Юн, подсказывало: на такой расклад надеяться не приходится.

* * *

Вэй Ан Ю пригнулась, скрываясь за кустами: ей, всеми силами избегавшей новых встреч, совсем не улыбалось сейчас столкнуться с Вэнь Чжао. Предчувствия не обманули: стоило дать слабину, пусть даже из страха за жизни окружающих — и он тотчас возомнил, что вот она, лучшая кандидатура, с которой можно «поиграть».

Всякий раз, когда они сталкивались после, он откровенно забавлялся, порой будто случайно дотрагиваясь до её рук и волос, а Вэй Ан Ю казалось, что она идёт по тонкой доске, по обе стороны которой — бездонная пропасть, в которую очень легко сорваться. Что ж, значит, нужно всего-то следить, куда идёшь.

— Да где же эта девица… Я смотрю, она любит прятки.

— Привести её? — Вэнь Чжу Лю говорил сдержанно и спокойно, но по спине предательски побежали мурашки. Он ведь понимает, не может не понимать, зачем Вэнь Чжао разыскивает её; так неужели для него притащить девушку на растерзание — это сущий пустяк? Да, так оно и есть: ведь не этому мерзавцу же принимать на себя последствия.

— Нет. Пока нет. Эта девица, может, и непокорная, но в этом есть своя прелесть. Заставить такую склониться, признать твою власть куда веселее, чем владеть тем, что само стелется под руки.

Вэнь Чжао играючи перекинул лук из одной руки в другую, и злая торжествующая улыбка перекосила его лицо:

— И потом, как я слыхал, в свои годы она совершенно невинна. А что может быть прекраснее, чем первый поцелуй, сорванный с невинных губ?

Ярость в груди поднялась и опала тяжёлой, душащей волной. Он говорил о ней, как о чём-то, уже несомненно ему принадлежащем; гордость требовала сей же час поставить его на колени и заставить униженно извиняться, вытирая капающую из носа кровь, и Вэй Ан Ю с трудом смогла дышать. Гнев такой силы обуздать было не легче, чем дикого жеребца. Ей хватит сил воспротивиться, отбиться, она…

… Она не может позволить себе сорваться. Потому что невозможно выиграть в игре, где твой соперник устанавливает правила. Вэй Ан Ю помнила его злой взгляд, когда она попыталась избежать прикосновения, и как он начал поднимать руку, готовый отдать солдатам приказ держать её.

Нет, от роли, взятой на себя добровольно, она отказаться не могла, но могла обмануть и насладиться сполна этой маленькой местью. Ах, Вэнь Чжао решил, что её первый поцелуй будет принадлежать именно ему, и никому другому? Ну так придётся ему немного разочароваться, потому что первым будет тот, кого она сейчас встретит на пути — кто угодно, но не этот наглец.

Увидев среди деревьев знакомые белые одежды, Вэй Ан Ю замерла.

Они давно не виделись; она не знала, что можно сказать и спросить. Язык примёрз к нёбу: просить о подобном из всех, кто мог ей повстречаться, именно Лань Чжаня… Кажется, даже Цзян Чен быстрее бы понял и согласился — но, чем дольше Вэнь Чжао ищет её среди леса, тем большая опасность грозит ей потом — когда произойдёт неизбежная встреча.

Той, кто не боится, кто заинтересован в нём, но не настолько, чтобы тотчас кинуться в объятия, надлежит самой выйти навстречу. Тогда есть шанс удержаться на зыбкой грани ещё ненадолго: вряд ли этому человеку ведома жалость. И смерть — не самое худшее, что может ждать в случае прямого отказа. Страх вновь и вновь робко шептал: пусть бы Вэнь Чжао нашёл себе другую добычу и заинтересовался ею, позабыв вовсе о прежней «охоте». Вэй Ан Ю упрямо сжала кулаки: в своих силах она была уверена — чего не могла сказать об остальных. В самом деле, она ведь не собирается просить о чём-то дурном! Она шагнула навстречу, привлекая внимание:

— Лань Чжань, сейчас я попрошу тебя кое о чём, а ты не спрашивай, зачем, просто сделай, ладно? — она быстро огляделась, убеждаясь, что ни одного воина в бело-красных одеждах поблизости не видно. — Я знаю, это может быть странно, ненормально даже… можно я тебя поцелую?

Слова вырвались, и Вэй Ан Ю обречённо зажмурилась: «Он, наверное, думает, что я совсем уже обезумела, и откажется, конечно, откажется. И о чём я думаю? Словно от того, что я кого-то там поцелую до того, как попадусь Вэнь Чжао, станет намного лучше». Лань Чжань молчал, и впервые в его лице ясно читалась одна эмоция: бесконечное удивление.

— Ладно, давай так: если сильно против — отвернись, даже не говори ничего, просто отвернись. А если нет, то не отворачивайся, я сама всё сделаю. Договорились?

Он пробормотал себе под нос что-то невнятное, как ей показалось — неодобрительное.

Но не отвернулся — и Вэй Ан Ю, собравшись с духом, потянулась к его лицу. Уверенность растаяла, как льдинка на солнцепёке, и её хватило лишь на короткое прикосновение губами к уголку рта. «Ну и жалкий у меня, должно быть, вид; он, наверное, пожалел меня, раз сразу не отпихнул». Лань Чжань даже не шевельнулся — лишь на мгновение показалось, что, когда она отстранилась, его рука потянулась вслед, будто намереваясь удержать.

— Спасибо, — шепнула Вэй Ан Ю и умчалась. Сердце бешено колотилось, но на этот раз не от страха, а от смущения, чувства ей доселе не особо знакомого. Сам «поцелуй» запомнился лишь как мгновение мимолётного тепла — но и этого тепла хватило, чтобы выйти из-за дерева за спиной Вэнь Чжао и почти искренне улыбнуться:

— Вы искали меня, господин?

Он окинул взглядом её лихорадочно блестящие глаза, лёгкий румянец на щеках — и остался доволен, понятия не имея, что всё это вызвано вовсе не ожиданием встречи с ним.

— Верно, подойди-ка… давай, не стесняйся, — он развёл руки, словно ждал, что сейчас она сама кинется в объятия, но Вэй Ан Ю сделала лишь шаг навстречу и замерла. Тогда Вэнь Чжао приблизился сам и, не стесняясь взглядов собственных солдат, потянул за край ленты, которой были подвязаны её волосы, тотчас в беспорядке рассыпавшиеся по плечам.

— Такой красавице не стоит прятаться за мальчишеской одеждой; впрочем, у тебя нет за спиной целого клана, тех, кто мог бы позволить тебе достойную жизнь, верно? — она неопределённо повела головой: если он возомнил, что воспитаннице Цзян Фэн Мяня доставались лишь объедки с господского стола, что она не более, чем прислуга при его дворе, пусть так и остаётся. Вэнь Чжао склонился к её уху; голос понизился до шёпота:

— А ведь я могу дать тебе куда больше. Хочешь?

Всё, чего она хотела сейчас — это пронзить насквозь его гнилое сердце, но ярость не была тем чувством, что можно выпустить бездумно; Вэй Ан Ю, стараясь подражать манере поведения наивных девиц, способных повестись на подобное обещание, глупо захихикала, прикрывая рот рукой за неимением веера. Вэнь Чжао с силой отнял руку от её губ.

И поцеловал.

Казалось, что в миг, когда он прикоснётся к ней откровеннее, чем дозволено, ненависть захлестнёт с головой; что Вэй Ан Ю не сможет думать и отвесит ему звонкую пощёчину, а то и вовсе с силой оттолкнёт — как раз так, чтобы он упал лицом вон на тот выступающий сук. Если повезёт, этого как раз хватит, чтобы выбить глаз и заставить мерзавца скулить от боли, как побитого щенка. Но Вэй Ан Ю не почувствовала ничего, только мельком подумала: а ведь он и правда думает, что стал первым… Сквозь этот нежеланный поцелуй она засмеялась — на этот раз искренне.

Всё это было невыносимо странно и смешно.

В лучах палящего солнца: страшная ночь (рейтинг опасно близко к R)

В тот день вполне возможного продолжения удалось избежать: едва заслышав требовательный голос Ван Лин Цзяо — той самой наложницы-«куртизанки» — Вэнь Чжао торопливо отстранился. Наивно полагать, что ему всерьёз страшен гнев любовницы, которую так легко заменить: нет, то всего лишь ленивое нежелание что-то менять. Оставшись в одиночестве — с растрёпанными волосами и припухшими искусанными губами — Вэй Ан Ю мельком подумала, что в чём-то даже благодарна этой женщине.

Тогда же она и выбрала новую тактику: держаться поближе к ней, при этом недостаточно близко, чтобы вызвать раздражение — ведь больше, чем распутство любовника, Ван Лин Цзяо ненавидела только девушек, по её глубокому убеждению, посягающих на её «сокровище». Но кое-что она, бывшая прислуга, любила — и это чувство собственного превосходства. Уважительное «госпожа» давалось почти легко; она поджимала ярко накрашенные губки, хмурилась, пытаясь разгадать затею «коварной соблазнительницы», но не находила подвоха и милостиво позволяла остаться. Иногда на красивом, будто нарисованном личике проступало подобие самодовольства: ей грела душу мысль, что воспитанница самого Цзян Фэн Мяня готова унижаться и выслуживаться перед ней.

Мерзко, но лучше, чем снова оставаться наедине с Вэнь Чжао. Потому что смешно думать, будто поцелуя ему достаточно.

День за днём, ночь за ночью вокруг возникали стены из того, что нельзя было делать и говорить; доска, на которой приходилось балансировать, обратилась тонким натянутым канатом, за который Вэй Ан Ю изо всех сил цеплялась, прекрасно понимая, кто на самом деле хозяева положения.

Раз за разом она продумывала стратегии, подбирала слова и выражение лица, но понимала, что с самого начала во всём этом был серьёзный просчёт. Если хищник пожелает сомкнуть челюсти — он перекусит тебе горло, и уже неважно, как долго его забавляла попавшаяся в лапы жертва. Что толку в правильной тактике и уместных улыбках, если дикий зверь голоден?

Ни один зверь, даже увлечённый игрой, не станет голодать бесконечно.

Именно поэтому нашлось важное дело, по которому «госпоже» Ван Лин Цзяо надлежало уехать. Именно поэтому Вэй Ан Ю знала, кого ищет бесстрастным взглядом Вэнь Чжу Лю в спальне, где вповалку спали девушки. Она безжалостно задавила мысль, что лучше бы увели кого-то ещё, и выжидающе посмотрела на их надсмотрщика — прямо в глаза. И пошла за ним.

— Эй! — от окрика в спину её словно окатило ледяной водой: Цзян Чен! — Куда вы её повели?!

Она не может никому рассказать, особенно Цзян Чену — потому что он не станет терпеть и тотчас возмутится. И тогда… тогда всё кончится. Сильно повезёт, если ещё и для Вэнь Чжао, а не только для него. Орден Ци Шань Вэнь не знает пощады, и им известно слишком много способов сломать тех, кто не пожелал склониться. Нет, она добровольно ввязалась в этот бой и сама встретится с последствиями. А Цзян Чен должен выкарабкаться, несмотря ни на что.

— Тебе не стоит волноваться, шиди. Я иду по своей воле, а тебе лучше бы не стоять на пути. Возвращайся в спальню.

Он замер в растерянности, хватая ртом воздух. Она — больше не оборачивалась.

Без единого слова Вэй Ан Ю миновала двор; они направлялись в противоположное крыло. Она шла по бесконечным коридорам за Вэн Чжу Лю и пыталась примириться с мыслью, что на сей раз не будет возможности улизнуть.

Было не страшно. Скорее — мерзко. Что ж, невольно усмехнулась про себя Вэй Юн, по крайней мере, после этого вряд ли кто захочет взять её в жёны. Только в нелепых историях о силе женской красоты коварная соблазнительница повелевает мужчинами и толкает их на безумства: глупо надеяться, что из её положения можно будет вынести хоть какую-то выгоду. Вэнь Чжао — не тот человек, в чьём лице можно обрести союзника.

Когда Вэнь Чжу Лю посторонился, пропуская её в комнату перед собой, Вэй Ан Ю ожидала увидеть Вэнь Чжао. Но спальня была пуста; на кровати лежало платье, чем-то похожее на то, что носила Ван Лин Цзяо.

— Надень.

Тонкий лёд, на который она ступила ещё в первую встречу с Вэнь Чжао, затрещал под ногами:

— Я бесконечно уважаю господина Вэнь Чжао, но не могу принять от него столь дорогой подарок.

Какой там треск льда! Она уже барахтается в ледяной воде, отчаянно пытаясь всплыть, но лишь всё глубже сковывает сонный холод.

— Надень. Он хочет видеть тебя в этом.

Разумеется, он даже не отвернулся — никак, проверяет, не спрятана ли в складках рукава ядовитая игла или кинжал? Вэй Ан Ю никогда не была стеснительной и легко могла, заслышав очередные увлекательные сказки о её чересчур развратном поведении, в шутку оголить плечо, чтобы после наслаждаться шоком и смущением собеседника. Вот только тогда она знала: никто не тронет, не прикоснётся. Сейчас такой уверенности не было.

Холодный и скользкий шёлк нового платья — красно-бело-золотого — змеиной кожей лёг на тело: ткань слишком тонкая. Вэй Ан Ю стиснула зубы, стараясь не оборачиваться на Вэнь Чжу Лю. Интересно, он уйдёт, когда явится его господин, или будет с той же невозмутимостью наблюдать? Язвительность так и подбивала спросить вслух; осторожность велела прикусить язык. Кто-то приближался, и она знала, кто именно.

— О, ты уже оделась? Да брось, сильно не старайся, — Вэнь Чжао хлопнул её по руке, которой она затягивала пояс, — всё равно развязывать.

Больше в отместку, чем из стремления по-настоящему защититься от посягательств Вэй Ан Ю затянула узел с такой силой, что он впился в талию.

Никогда, ни на одном поле боя она так сосредоточенно не ожидала атаки, как сейчас, когда Вэнь Чжао расслабленно присел на край кровати и похлопал по ней, приглашая сесть рядом. Вэй Юн села — на противоположном краю, подальше от него, вплотную сдвинув колени. Даже отсюда она ощущала тяжёлый запах алкоголя, различала нездоровый румянец и блеск в глазах. Выпил для храбрости? Или только на пьяную голову ему пришла идея, что можно бы и поторопить события?

— Ступай. И распорядись, чтобы мне и моей милой спутнице принесли что-нибудь выпить.

Вэнь Чжу Лю коротко кивнул и направился прочь — и вот они всё же остались наедине.

Вэнь Чжао не торопился. Он смаковал свою мнимую победу, точно этот вкус пьянил его не меньше дорогого вина. Да и к чему спешка? Светлая ночь достаточно длинна.

— Ну-ка иди сюда, давай, поближе; неужто храбрая заклинательница не боится призраков и мертвецов, но боится меня? — он придвинулся сам и бесцеремонно закинул руку на плечо. — Неужто я настолько страшен, а? Да что ты, никак, онемела?!

Даже сейчас лучше его не злить. Особенно сейчас.

— Вовсе нет, я не боюсь, и не поверю, что в целом свете есть те, кто мог бы вас испугаться.

Даже в одурманенный разум закралось подозрение, что Вэй Ан Ю издевается; Вэнь Чжао озадаченно нахмурился, силясь понять, было ли сказанное комплиментом, но сложные размышления не задержались надолго, и он предпочёл мокро ткнуться губами в её шею. Вэй Юн передёрнуло, как если бы к ней присосалась жирная и очень мерзкая пиявка.

— Мне казалось, — она выдохнула сквозь стиснутые зубы, надеясь, что достанет сил не проломить мерзавцу голову, — что вы любите госпожу Ван Лин Цзяо.

Он замер, а затем — в голос расхохотался. Вэй Юн, как бы ни прикидывалась непонимающей, быстро осознала причину: только беспросветной дуре, сидя в господской спальне, пришло бы в голову что-то там вспоминать о любви.

— Эту вульгарную девку? Прислугу, возомнившую о себе невесть что? Нет, милая, ты мне нравишься куда больше. Одно моё слово — и ты займёшь её место… Кто там ещё?!

Тихая служанка, привычная к поведению господина, торопливо поставила поднос и удалилась, не разгибая спины. Вэнь Чжао фыркнул и вернулся к прерванному монологу, зарываясь пальцами в волосы Вэй Ан Ю:

— Подумай, это ведь не такое и плохое предложение. У тебя будут такие же платья и украшения, самые лучшие, какие пожелаешь; и тебе больше не придётся ей кланяться. Это она будет прислуживать тебе.

Вэнь Чжао легко расточал обещания — и обманчиво ласково гладил по щеке. Как же он привык к продажным девкам, которых можно купить красивыми словами и обещаниями власти! Рука скользнула вниз, по открытой шее:

— А ты всего-то покажи, как сильно меня любишь. Ну же, не смущайся так, ты понимаешь, о чём я…

На смену равнодушию пришла ярость.

Изо всех сил Вэй Ан Ю толкнула его, заставляя лечь, и забралась сверху сама. Под его удивлённый, но довольный возглас она потянулась к кувшину. По языку разлился горький вкус байцзю. Она набрала полный рот и, склонившись, приникла к губам Вэнь Чжао.

«Пей, ублюдок, пей, и чтоб тебе захлебнуться!».

— Да, так, пожалуй, неплохо! — Вэнь Чжао рассмеялся и провёл по её ноге от колена до бедра, задирая платье. — Так и знал, что ты не такая благопристойная, какой прикидываешься. Дашь ещё?

С большей охотой Вэй Ан Ю вылила бы всё содержимое кувшина ему на голову и подожгла. Только злость заглушала осознание чужого возбуждения, притупляла понимание, что Вэнь Чжао откровенно вжимается между её ног, и разделяет их лишь ткань его одежды.

— Знаешь, мне всегда нравились такие страстные женщины, — ухмыляясь, он по-хозяйски сжал её бедро. — Ты же сама этого хотела? Ну-ка посмотри мне в глаза; ты же с первого дня лезла вперёд, напрашивалась на моё внимание.

Вэй Ан Ю холодно улыбнулась; как раз сейчас она клялась самой себе в том, что однажды, когда от этого будет зависеть только её жизнь, а не множество других, она убьёт этого человека — за себя и за тех, чьи жизни могут быть сломаны по его приказу.

— Или ты из другой породы? — как ни в чём ни бывало, продолжил Вэнь Чжао после очередного глотка байцзю. — Ты и вокруг Цзяо-Цзяо увивалась. Может, это она тебе нравится?

Хорошо бы и ей напиться — чтобы ночью не стыдиться, а наутро не вспомнить. О нет, лучше запомнить — хорошенько запомнить до того дня, как она вскроет этому ублюдку горло и вдоволь насладится звуком булькающей крови. А вот ему и впрямь ещё не помешает — пусть вылакает чёртов кувшин до дна!

Кажется, в пьяном бреду он шептал ещё что-то о своих диких фантазиях, где его ублажали бы и она, и Ван Лин Цзяо, или даже они, позволяя ему смотреть, ласкали бы друг друга… Вэй Ан Ю лишь мучительно выдохнула, когда её опрокинули на спину, готовясь к худшему.

А потом он вдруг замер. Вэй Ан Ю некоторое время лежала неподвижно, затем, осмелев, выпуталась из кольца рук и торопливо одёрнула платье.

Кажется, кто-то серьёзно перебрал.

Она не знала, дозволено ли ей покинуть покои, и потому просидела в комнате до рассвета, больше всего опасаясь, что Вэнь Чжао проснётся и всё-таки доведёт дело до конца. Куда охотнее Вэй Юн провела бы эту ночь в клетке с диким тигром — ведь от зверя, по крайней мере, дозволено обороняться. Несколько раз она тянулась к подушке с твёрдым намерением опустить её на лицо Вэнь Чжао и держать до тех пор, пока ублюдок не задохнётся, и всякий раз отдёргивала руки, повторяя себе: «Потом. Убьёшь его сейчас — подставишь под удар остальных».

Первым звуком, который он издал, пробудившись, был болезненный стон. О, она хорошо представляла, что может чувствовать тот, кто накануне так много выпил, и мстительно желала, чтобы похмелье продлилось как можно дольше. Вэнь Чжао с трудом сфокусировал на ней взгляд, точно силился понять, откуда она вообще взялась в его спальне.

— Это была прекрасная ночь, мой господин, — томно прошептала Вэй Ан Ю и про себя добавила: «Тем более прекрасная, что в итоге ничего не было». Она не знала, что будет потом, но сейчас опасность миновала — и хотелось в голос хохотать, настолько это было нелепо. Вэнь Чжао медленно моргнул и отмахнулся:

— Иди… Давай, иди к себе.

На этот раз никто её не сопровождал — и Вэй Ан Ю не знала, радоваться ли столь сомнительной привилегии. Как и тому, что солдаты клана Вэнь, патрулирующие территорию, следят за ней лишь краем глаза, не выдавая настороженности напрямую. Не хотелось бы верить, что им слишком многое известно.

Уже у дверей общей спальни она заметила знакомую фигуру.

— Цзян Чен! Ты что, всю ночь меня в этом коридоре караулил?

Обеспокоенное прежде лицо брата перекосилось в гримасе то ли ярости, то ли крайнего омерзения. Не говоря ни слова, он круто развернулся и поспешил прочь.

Лишь теперь она вспомнила о бело-красно-золотом платье.

В лучах палящего солнца: когда-нибудь потом

Необычайно гордая исполненной миссией, Ван Лин Цзяо вернулась к следующему вечеру — и Вэй Ан Ю украдкой облегчённо вздохнула. По крайней мере, на эту ночь Вэнь Чжао не выпустят из цепких объятий, и она сможет спокойно поспать.

С утра, улучив момент, она отделилась от остальных девушек и поспешила к Цзян Чену: после их могут снова разделить, и неплохо бы поговорить, пока есть такая возможность, объяснить… Слова потерялись; он смотрел на неё с той смесью острой жалости, непонимания и отвращения, с какой ребёнок смотрит на мёртвую, полуобглоданную птицу.

— Что он с тобой сделал? И что это на тебе? — Цзян Чен брезгливо дотронулся до рукава, словно новое платье было сделано по меньшей мере из человеческой кожи. Вэй Ан Ю, стараясь выглядеть как можно беспечнее, махнула рукой:

— Ничего такого, что могло бы мне сильно навредить. А платье… мне приказали его надеть.

— И ты надела.

— Есть идеи получше, шиди? Мне тоже больше по душе прежняя одежда, но не настолько, чтобы умирать и подставлять вас под удар ради права её носить. И пусть это дурацкое платье будет худшим, что могло бы со мной случиться.

Нервные шутки, отпускаемые одна за другой, не достигали его ушей. Цзян Чен медленно сжал кулак:

— Я убью его.

— Даже не вздумай, не вздумай, слышишь? Погибнет он — и нам всем тут конец. Знаешь ли, героически погибать хорошо в песнях и легендах, а нам сейчас неплохо бы выжить. А выживают только терпеливые.

Она хорошо понимала эту ярость — понимала потому, что сама гасила внутри те же чувства. Этот костёр невозможно было затушить до конца, и всякий раз, стоило отвернуться, он норовил разгореться во всепоглощающий пожар. Цзян Чен мотнул головой и неожиданно зло спросил:

— Если бы он приказал тебе убить кого-то, ты бы убила?

Вэй Ан Ю лишилась дара речи и сперва хотела возмутиться, что никогда бы не сделала ничего подобного, но осеклась, вдруг осознав, что совсем в этом не уверенна. Что-то подсказывало, что ответ «Смотря кого и при каких обстоятельствах», — Цзян Чена совершенно не успокоит.

— Буду надеяться, что такого он мне никогда не прикажет.

Оставалось надеяться, что вздох, который она издала, когда один из солдат Вэнь прервал их разговор, не звучал слишком уж облегчённо. Уже у ворот ей вдруг преградили путь:

— А ты постой. Господин считает, что ты и без того слишком уж усердствуешь; сегодня можешь отдохнуть.

Кое-кто имел глупость посмотреть в её сторону с завистью, но Вэй Юн лишь до крови прикусила внутреннюю сторону губы. Кажется, полагая, что теперь посягательства хоть ненадолго прекратятся, она поспешила с выводами.

Нет ничего отвратительнее беспомощности. Вмиг кажется пустым и ненужным всё то, что совсем недавно говорилось Цзян Чену: куда проще убить самоуверенного мерзавца, а потом будь что будет. Всякий раз, когда Вэнь Чжао стоял перед ней, Вэй Ан Ю не могла не смотреть по сторонам, не искать возможности, тем более что он, уверенный в своей неуязвимости, нелепо подставлялся. Она могла бы схватить увесистую вазу и разбить о его голову, а после — проткнуть осколком горло, могла толкнуть с вершины крутой лестницы или лицом в раскалённую жаровню; всё заняло бы считанные мгновения, за которые никто не успел бы помешать.

Нельзя.

Её привели в просторную и светлую комнату; не спальня, но вряд ли стоит расслабляться. Вэнь Чжао восседал на подушке и, подобно деревенскому мальчишке, грыз целое яблоко, причём даже у деревенских мальчишек выходило аккуратнее. Вэй Ан Ю коротко склонила голову в приветствии. Хруст и чавканье стихли.

— Я тут подумал: ты, наверное, скучаешь по дому, — притворное сострадание из уст Вэнь Чжао звучало как издевательство. — Ну так я — не чудовище; если хочешь, можешь написать письмо. Расскажешь, как тебе здесь нравится.

Всё его лицо так и лучилось неприкрытым восторгом, с каким малыши отрывают насекомым лапки и крылья: как же, выдумал новую весёлую игру. Всем им, с самого прибытия, оставалось только мечтать о том, чтобы отправить весточку родным; и вот теперь написать можно — но только уместную ложь, ни слова правды! Вэй Ан Ю опустила голову, стараясь не смотреть на прилипший к его щеке кусочек яблока:

— Никогда не умела находить нужные слова.

— О, ну раз так, то оцени моё великодушие: я помогу тебе их найти, — Вэнь Чжао посторонился и указал на стол, где уже были разложены письменные принадлежности. Вэй Юн опустилась на колени, выпустив его из поля зрения, и напрасно: уже мгновение спустя её крепко, до боли, обняли поперёк груди.

— Что такое? Неудобно? — Вэнь Чжао зарылся лицом в её волосы, потянул носом, принюхиваясь. Вэй Ан Ю отрицательно покачала головой и зажмурилась: слишком похоже на то, как тебя, обессиленную, обнюхивает бродячая псина, когда не может решиться — сожрать или подождать, когда совсем перестанет шевелиться. Стальная хватка чуть ослабла, но лишь потому, что руки опустились ниже, к узлу пояса; пока Вэнь Чжао только задумчиво поигрывал свисающими концами, не пытался развязать, и походя поглаживал по животу; Вэй Юн с трудом подавила подступающую к горлу тошноту:

— Так о чём же мне написать?

— Ах да… — он прервался, словно только теперь вспомнил, под каким предлогом велел её привести, — Пиши, что заклинателям Ци Шань Вэнь нет равных, и вам всем есть, чему здесь поучиться. А главное — что с вами очень, очень хорошо обходятся, — на этих словах Вэнь Чжао оттянул ворот платья и совершенно по-собачьи лизнул в шею. — Впрочем, если ты хочешь написать что-то другое, то почему бы и нет. Давай, пиши.

Кисть достаточно заострена с противоположного конца, чтобы воткнуть её в глаз.

Не подозревая о размышлениях Вэй Ан Ю, он слегка похлопал её по плечу:

— Только не слишком уж расписывай моё гостеприимство. Господин Цзян Фэн Мянь может подумать, что воспитал слишком уж доступную девушку, верно? И куда же ты пойдёшь, если разочаруешь его? Если каждый из тех, кто тебе дорог, узнает наш маленький секрет?

Если он всерьёз думал причинить боль этими словами, то просчитался. Они могли бы ранить ту девицу, для которой невинность — единственное сокровище, а надежда на удачное замужество — единственное, что согревает душу. «Раз уж хотите меня задеть, о молодой господин Вэнь, — подумала Вэй Ан Ю, как бы случайно с силой надавливая локтем в поддых, — не помешало бы вам сперва составить обо мне представление за счёт личного наблюдения, а не пустых слухов».

— Давай-ка сядем вот так, — Вэнь Чжао подтянул её чуть выше, усадил к себе на колени. Рука почти не дрожала — не потому, что не было страшно, но из нежелания показать слабость. Мерзавец не способен на жалость; стоит показать уязвимое место — и в него ударят изо всех сил. Поэтому Вэй Ан Ю невозмутимо продолжала, будто не замечая вовсе, как участилось жаркое дыхание над ухом. Иероглиф за иероглифом — пустые строки сухих, ничего не значащих слов.

Интересно, ей дадут хотя бы дописать — или Вэнь Чжао сразу перейдёт к делу?

— Не зажимайся так, — рвано выдохнул он, а затем — укусил за мочку уха. — В прошлый раз ты была куда смелее.

«Вот бы всё и правда вышло, как в прошлый раз — особенно тот момент, когда ты отключился», — мрачно подумала Вэй Ан Ю и покосилась на обратный конец кисти. Быть может, лучше закончить побыстрее и прекратить это проклятое ожидание худшего, которое наверняка куда страшнее, чем само «худшее»? Закончив строку, она развернулась к Вэнь Чжао лицом и передёрнулась: этот кусочек яблока всё ещё здесь?! Как будто и без того эта рожа вызывает недостаточно омерзения. Пряча брезгливость за натянутой улыбкой, Вэй Юн погладила его по щеке и смахнула налипшее на пол. Для Вэнь Чжао истинная причина неожиданной ласки осталась незамеченной, и он быстро облизнулся.

«Думаешь, что победишь, заполучив меня? О, ты и в самом деле дурак — потому что, что бы ты со мной ни сделал, это никогда не будет твоей победой», — Вэй Юн усмехнулась и облизнула губы, повторяя за ним. Раз уж охоты не избежать — пусть она будет не беззащитным кроликом, а сильным диким зверем, который вполне сможет загрызть незадачливого охотника. Холодные, липкие от яблочного сока пальцы стиснули грудь; интересно, как громко ублюдок будет визжать, если ему вот так сжать причинное место — и хорошенько дёрнуть?

Вэй Ан Ю была уже морально готова приступить к последнему плану и в случае чего сослаться на собственную неопытность, но снаружи послышалась возня: кто-то пытался прорваться. Вэнь Чжао торопливо спихнул её с колен — за мгновение до того, как в комнату разъярённой фурией влетела Ван Лин Цзяо:

— Что эта девчонка тут забыла?! Она должна быть на охоте, вместе с остальными!

Стоило отдать должное Вэнь Чжао: как и подобает опытному изменнику, он навесил на лицо маску оскорблённого в лучших чувствах праведника.

— Эй, она всего-то попросила дозволения написать письмо домой. Я же не могу позволить ей писать, что вздумается, даже не прочитав!

— Ты мог прочесть перед отправлением! Мог приставить к… к этой кого-то из слуг! — продолжала бушевать обозлённая наложница. Вэнь Чжао клятвенно прижал руку к сердцу:

— Ни слуги, ни даже ты, кажется, не понимаете, насколько это важно! А если её семья возомнит, что её здесь терзают и мучают? Пусть мы сильнее и быстро раздавим несогласных, но никому не будет лучше, если из-за глупости случится бунт.

По живописности вранья Вэнь Чжао мог бы сравниться разве что с воришкой, расписывающим потрясающую предысторию того, как именно его честная рука оказалась в чужом кармане. Вэй Ан Ю послушала бы ещё, но сейчас был шанс скрыться. Она, бросив торопливое: «Я закончила. Благодарю вас, господин», — выскочила в коридор. На ходу поправляя ворот платья, она размышляла, где можно укрыться до вечера и не взбредёт ли в голову Вэнь Чжао, успокоив ревнивую любовницу, продолжить «веселье». Конечно же, здесь нет безопасных мест; один приказ — и её тотчас разыщут. Что ж, это не значит, что не стоит попытаться — так решила Вэй Юн, заворачивая за угол здания, где обычно было меньше всего солдат.

— Ты! — визгливый окрик в спину заставил остановиться. Ван Лин Цзяо, запоздало вспомнив о своём шатком «превосходстве», постаралась изобразить высокомерную усмешку — и всё же ярко накрашенные глаза яростно полыхали:

— Возомнила, что можешь заинтересовать его? Не выйдет; он мой, а тебе лучше бы к нему не приближаться, если не хочешь, чтобы кто-нибудь случайно попортил твоё хорошенькое личико, — нет, так нервно не говорят те, кто уверен в своём положении; лишь те, под кем начинает рушиться собственноручно сложенный трон. Как же, наверное, невесело жить, когда вечно видишь вокруг себя одних соперниц! А ведь она даже не любит Вэнь Чжао: она влюблена в своё нынешнее положение, и именно власти, а не любовника, ни за что не захочет лишиться. А что, если… Вэй Ан Ю ответила ей ровно и спокойно, надеясь, что так до разгневанной наложницы быстрее дойдёт смысл её слов:

— Хочешь, чтобы я ушла? Так помоги мне уехать отсюда. И можешь забирать себе до следующего «хорошенького личика».

Опешив сперва от такой наглости, Ван Лин Цзяо вдруг торжествующе улыбнулась:

— Так ты хочешь бежать? Думаю, ему будет очень приятно об этом узнать, — промурлыкала она, поправляя причёску.

Вэй Ан Ю не хотела ввязываться в идиотскую игру без шанса на победу, и уж тем более — всерьёз соперничать с этой девицей за сомнительное право восседать на коленях Вэнь Чжао и возлежать в его же постели. Вот только, начав, было бы в высшей степени небрежно не играть по правилам. Здесь побеждает тот, кто лучше умеет блефовать.

— Хочешь рассказать? Я готова. Пойдём прямо сейчас. Моё слово против твоего; как думаешь, кому он поверит: мне или женщине, снедаемой ревностью и готовой что угодно соврать, лишь бы вернуть его расположение?

Ван Лин Цзяо растерянно моргнула: чтобы какая-то девчонка посмела перечить ей, в таком-то незавидном положении… Вэй Юн едва не засмеялась: любовница Вэнь Чжао открывала и закрывала рот, точно рыба, выброшенная на берег. Видеть такую растерянность было, пожалуй, лучшей наградой; жаль, продлилось это состояние недолго. Очень быстро Ван Лин Цзяо нахмурила тонкие брови:

— Ты пожалеешь, девчонка, что посмела так говорить со мной, — мурлыкающие нотки из её голоса испарились, сменившись змеиным шипением. — Ты пожалеешь…

Согласно кивнув, Вэй Ан Ю поспешила подальше от разозлённой женщины. Пожалеет, конечно, пожалеет. Но не сейчас, когда-нибудь потом.

А пока она выиграла ещё немного времени.

В лучах палящего солнца: огненная печать

Пока ты там, где бал правят твои враги — ты на поле боя, и Вэй Ан Ю, как никто другой, корила себя за то, что позволила на минуту забыться, вздохнуть с облегчением, когда её отправили на охоту вместе с остальными пленниками.

Нужно было держаться Цзян Чена — он не гнал её прочь и больше ничего не говорил, хоть, возможно, и не доверял безоговорочно так, как раньше — и ни в коем случае не отходить в сторону, не оставаться в одиночестве. Да, Вэнь Чжао сейчас не было рядом. Но был другой враг, о которой не следовало забывать.

Потому что тогда она не стояла бы сейчас на поляне в окружении пяти солдат с Ван Лин Цзяо во главе, напряжённо размышляя, как бы выбраться из этой передряги.

— Что так смотришь? Боишься? — Она заливисто расхохоталась, чувствуя себя безоговорочной хозяйкой положения. Так и хотелось подпортить триумф.

— Вовсе нет: удивляюсь, сколь легко и охотно достопочтенные бойцы клана Вэнь подчиняются прислуге, — Вэй Ан Ю отвесила преувеличенно-вежливый поклон, взглядом ища пути к отступлению. Она не обманывалась насчёт своих возможностей: нападать нельзя, только бежать — и как раз убежать от пяти бойцов и одной обезумевшей ревнивой дряни не получится.

«Ревнивая дрянь» ухмыльнулась — сейчас она совершенно не казалась красивой.

— Напрасно стараешься. Я не приказывала им: здесь лишь те, кто, как и я, считает, что тебе лучше бы держаться подальше от господина Вэнь Чжао. Так что на твоём месте я бы была послушной девочкой — иначе кто знает, что с тобой может случиться? Этот лес такой большой. Иногда люди пропадают — и никто не может их найти…

Если шанс ничтожно мал — лучше попытаться, чем упустить его и сожалеть весь остаток дней, возможно, довольно короткий. Оттолкнув ближайшего к себе солдата, Вэй Ан Ю побежала, но в ноги тотчас кинулся подол проклятого платья. «Даже тряпка с ними заодно!», — успела подумать она в полёте. В следующий миг на неё навалились трое преследователей и втиснули лицом в землю.

Хотя Вэй Юн и пыталась про себя шутить, что и не из такого выбиралась, было совсем не весело.

Краем глаза она наблюдала, как двое оставшихся разводят огонь. Ван Лин Цзяо ходила вперёд-назад, как потревоженная кошка; будь у неё хвост — мела бы им из стороны в сторону, вздыбив шерсть. Не выдавая внешне тревоги, Вэй Ан Ю заговорила — настолько беспечно, насколько позволяла рука, вдавливающая щекой в сырую от росы траву:

— Если ты в самом деле думаешь, что дело во мне — ты действительно беспросветно глупа. Думаешь, Вэнь Чжао оставляет тем, кто ему приглянулся, выбор? Хоть раз попробуй взглянуть правде в глаза: он выбросит тебя куда подальше, как только надоешь, и никакие соблазнительницы тут ни при чём.

Спина Ван Лин Цзяо словно окаменела, но стоило ей обернуться — и первое впечатление испарилось. Она всё ещё зло и широко улыбалась:

— Давай, погромче. Хочу послушать твои мольбы.

— Не уверена, что тебя устроит «погромче». Вдруг кто-то задастся вопросом, отдавал ли господин Вэнь Чжао такой приказ? Он вроде не любит, когда портят его вещи.

Разумеется, произнося слово «вещь», она говорила о платье — не о себе.

— О, не беспокойся, после того, что мы сделаем, ты ему не понадобишься, — хватка ослабла, но не настолько, чтобы вырваться; на шею больше не давило. Ван Лин Цзяо с силой ухватила её за подбородок, развернула лицом к себе.

— Какой глаз тебе нужен меньше? Правый? Или левый?.. Отвечай, не то лишишься обоих!

— Сейчас, дай-ка подумать: это слишком сложный вопрос, чтобы ответить на него так сразу! Может, дашь мне денёк-другой на раздумья? — пусть, пусть она разозлится, начнёт кричать громче: её вопли привлекут внимание, и всё ещё может обойтись… может ли? Станет ли хоть один солдат этого клана вступаться за неё?

Теперь, когда Ван Лин Цзяо была рядом, она смогла разглядеть, что именно протягивает солдат, сидевший у костра.

Раскалённое клеймо.

Если её ткнут этой штуковиной в лицо — можно забыть не только о красоте, но и о зрении. Потеря второго заботила Вэй Ан Ю куда больше, чем первое, и, будь дело только во внешности, она нашла бы в этом ряд несомненных плюсов. Вроде того, что Вэнь Чжао при виде такой «красавицы» в собственной постели перекосило бы от отвращения, и, вероятно, стошнило. Сейчас же ей впервые за долгое время в голову ударил страх.

— Даю тебе последний шанс. Говори, правый или левый? Да поспеши, пока не остыло! — Ван Лин Цзяо говорила с такой притворной заботой, словно речь шла о поданном к столу блюде. В висках застучало: ответить — значит, поддаться, да и кто сказал, что обезумевшая тварь сдержит слово? Но если молчать, если…

— Эй! Что здесь происходит? — она не знала, кто тот человек, который окликнул державших её солдат, но этого хватило, чтобы вывернуться — и броситься грудью навстречу клейму. От боли потемнело в глазах; Вэй Юн не была точно уверена, закричала ли, поняла только, что раскалённый металл встретился с плотью. Острой и невыносимой боль была краткое мгновение; затем всё исчезло, словно она перестала чувствовать вовсе, и лишь бил в ноздри запах палёного мяса.

Медленно, с трудом понимая, что происходит, она поднялась с колен и направилась к расплывающейся фигуре — замершей Ван Лин Цзяо.

— Что… такое? — с усилием проговорила Вэй Ан Ю; при каждом шаге её шатало, но в напряжённом голосе слышался вызов. Солдаты, словно окаменев, смотрели на неё — и даже не делали новых попыток удержать. Дыша сквозь стиснутые зубы, она надвигалась — и лучшим подарком был испуг во взгляде Ван Лин Цзяо, то, как она на шаг отступила, выронив то, что недавно считала грозным оружием.

— Боишься? — спросила Вэй Юн с той же притворной жалостью, с какой недавно говорили с ней — и разъярённая фурия больше не казалась грозной. К ним спешили несколько человек в одежде клана Вэнь. Одного она узнала — тот патрулировал территорию близ покоев Вэнь Чжао. И что, в самом деле, ей сделают теперь? Убьют?.. Вместо страха наружу рвался истерический смех.

Потом она, кажется, всё же ненадолго потеряла сознание. Голоса доносились, как сквозь толщу воды: кажется, тот солдат, чей приход позволил ей освободиться, говорил с Вэнь Чжао… Она сама идёт — или её несут? Нет, всё же идёт — но почему тогда такое чувство, словно это лишь дурной сон, от которого никак не получается проснуться?

И всё же она проснулась — когда её сопровождающий прямо над ухом воскликнул:

— Вэнь Цин! Господин Вэнь Чжао хочет, чтобы этой девушке залечили след от клейма как можно скорее. Займись ею.

Её привели к целительнице? Да ещё по приказу Вэнь Чжао? Звучит как странная и несмешная шутка.

— Во-первых, — холодно заметила девушка, неуловимо напомнившая Вэй Юн кого-то хорошо знакомого, — прежде чем врываться ко мне, следовало бы спросить, готова ли я вас принять.

Наверное, решила Вэй Ан Ю, она похожа на мадам Юй. И, хоть не обладает столь же высоким положением, умеет заставить даже равных себе, а то и превосходящих, чувствовать себя некомфортно. Никто не захочет спорить с целительницей своего клана: попадёшься после раненным к ней в руки, а она, припомнив, «случайно» подсыплет именно под твои повязки немного толчённого перца… Отлично. Способность шутить уже восстановилась, теперь дело за малым.

— Хорошо. Оставьте её здесь, я посмотрю, что можно сделать.

На её глазах произошло небывалое: солдаты клана Вэнь, грозные и сильные надсмотрщики, покорно попятились, точно поджавшие хвост шавки перед вожаком стаи. Когда они ушли, Вэнь Цин перевела строгий взгляд на сидящую в углу Вэй Ан Ю, прикрывающую руками след от клейма.

— Господин Вэнь Чжао хочет, значит… У тебя с ним что-то было?

Вэй Ан Ю поперхнулась и тут же дёрнулась от боли. Замешкалась она по двум причинам. Во-первых — неужели очередная девица, мечтающая прыгнуть в постель Вэнь Чжао? Только эта не станет клеймить и издеваться, скорее, по-тихому отравит. Во-вторых — а что можно ответить? Нет — хотя Вэнь Чжао почти уверен в обратном? Да — и солгать?

Вэнь Цин устало вздохнула и отставила миску с мазью в сторону.

— Давай сразу поясню. Мне абсолютно всё равно что на тебя, что на ваши отношения. Считай это любопытством: я хочу понять, почему он велел отвести тебя ко мне, а не бросил мучиться от раны.

Не то время, не те обстоятельства, чтобы доверять кому-то — но Вэй Ан Ю бесконечно устала от постоянного напряжения. Расскажет кому-то? Ну и пусть.

— Нет. Хотя он, кажется, думает, что было.

Полностью удовлетворённая ответом, Вэнь Цин кивнула.

— А теперь замри. Дёрнешься — будет больнее.

Боли пробудившемуся от туманной дымки сознанию и без того было предостаточно: заживляющие порошки лишь слегка притупляют её, зато не дают случиться заражению. Вэй Ан Ю смутно помнила что-то, кажется, с раннего детства, когда об этом рассказывала мама. Как же нелепо: одна женщина, служащая Ци Шань Вэнь, оставила на её груди печать в виде солнца, а другая, из того же ордена, теперь лечит, как одну из своих…

— Сестра, я принёс всё, о чём ты просила, — Вэй Юн обернулась на звук знакомого голоса. Минуту… сестра? Вэнь Нин тоже заметил её, следы ожога, и его глаза испуганно округлились.

— Вэнь Нин, вот это встреча! Смотри, на мне теперь тоже горит солнце! — она рассмеялась, но её смех, кажется, напугал юношу даже сильнее, чем след от клейма на груди. Он шагнул к ней, словно хотел обнять, но замер и стиснул кулаки:

— Они не должны были так. Так нельзя!

Вэнь Цин кашлянула, привлекая внимание:

— Можешь идти. Я займусь раной.

Вэй Ан Ю не знала, что помогло ей больше: травы, которыми обработали ожог, или воспоминание о том, с какой болью Вэнь Нин, такой же слуга Ци Шань Вэнь, как те, кто вместе с Ван Лин Цзяо наградили её клеймом, смотрел на выжженный отпечаток солнца. Уходя, она уже не чувствовала злости и боли; то, что кипело и бушевало внутри, медленно остывало. Всего лишь ещё один долгий день; ещё одно испытание, которое она готова пережить. И немного неожиданного тепла, которое позволит держаться ещё день после.

Вэнь Чжао, уже не стесняясь настороженных взглядов других пленниц, навестил её вечером, в общей спальне. «Наверное, — невесело хмыкнула Вэй Юн про себя, — хочет убедиться, что любимую игрушку не сломали прежде, чем это сделает он».

— Жива? Хорошо… Очень хорошо.

Она не успела отступить, когда Вэнь Чжао оттянул ворот платья, разглядывая покрывшееся сухой коркой клеймо. Он смотрел на отметину между грудью и ключицей без сострадания, скорее, с интересом, и неожиданно ткнул пальцем — так, что Вэй Юн едва не взвыла от боли, и удержалась лишь потому, что не желала доставить ему такого удовольствия.

— Знаешь, а тебе даже пойдёт. Так лучше видно, кому ты принадлежишь.

Она невольно усмехнулась. О да, это знак. Учитывая то, что украшает он её грудь, а не лицо — знак, что никогда, ни за что им не подчинить её до конца.

Даже если это будет очень больно.

В лучах палящего солнца: нарушенная клятва

С момента, как на груди расцвело солнце, прошло два дня. По счастью, брезгливость Вэнь Чжао пересилила его же любовь к причинению боли — в эти дни он ограничивался поцелуями и поглаживаниями на грани пристойности, стараясь не разглядывать особо след от клейма. Он быстро и легко простил Ван Лин Цзяо подобную выходку — и она уже вновь увивалась подле «молодого господина», хоть и пыталась казаться пристыженной. Вэй Ан Ю же в качестве извинения наградили позолоченной заколкой, которая так славно бы смотрелась не в её волосах, а, пожалуй, в глазу Вэнь Чжао. Только эта безобидная фантазия и помогла ей от души улыбнуться, не выказав презрения.

Не дав пленникам и короткой передышки, Вэнь Чжао вновь решил отправиться на победоносную ночную охоту. Да и с чего ему-то беспокоиться? Его роль невелика: дождаться, пока тварь изранят и измотают, а после — нанести решающий удар и как можно громче кричать о великой единоличной победе. Не ему красться по кустам в страхе, что на тебя нападут со спины, и неизвестно, будет ли это чудище или кто-то из солдат, вздумавших поразвлечься. Вэй Ан Ю не боялась чудищ — но не без оснований предпочитала держаться подальше от солдат, и потому вздрогнула, когда кусты за её спиной зашевелились. Выдохнуть она смогла мгновение спустя.

— Вэй Юн, прости… прости, пожалуйста! — Не Хуай Сан, чуть не плача, опустил голову. Понять бы ещё, за что он извиняется! Видя её недоумение, он уточнил:

— Я видел, как всё было с этим клеймом. Я позвал солдат, но нужно было быстрее, или вмешаться самому, чтобы тебе не сделали больно, прости, прости! — он закрыл пылающее от стыда лицо руками; Вэй Ан Ю ободряюще похлопала его по плечу:

— Ну-ну, друг: видишь ожог? Если бы ты не позвал солдат тогда, он был бы у меня на лице. Ты помог, и помог достаточно. Да не смотри так! Я уже привыкла, он совсем не мешает. Останется шрам, ну и что? Я заклинательница, а не невеста на выданье!

Беспечную болтовню прервали крепкие объятия. Вэй Ан Ю удивлённо замерла; Не Хуай Сан, всхлипнув, уткнулся лицом в её шею и затих, ласково перебирая волосы. Она не могла смотреть на него — и смотрела вверх, на зелёно-золотой свет, пробивающийся сквозь листву. Сказанное давным-давно шелестело в шуме ветра.

«Договаривались же: не влюбляться друг в друга».

То был один из редких дней, когда Вэй Юн пожалела о собственном сумасбродстве, стоило представить, что Не Хуай Сан, быть может, вовсе не хотел расторжения помолвки, но, как всегда, не нашёл сил ни объясниться, ни настоять; а, быть может, едва завидев злость на её лице, понял, что не получит никаких иных чувств, кроме дружеских, и потому поспешил отступиться. Нет, он не выглядел несчастным в ту такую далёкую ночь, когда они, дурачась, праздновали День Незамужества, и всё же спросить сейчас: «Как давно ты?..», — Вэй Ан Ю не решилась бы и за все сокровища мира.

— И что это здесь происходит? — голос Вэнь Чжао, раздавшийся пугающе близко, не предвещал ничего хорошего. Она отпрянула, но поздно! Только слепец не заметил бы их объятий — а Вэнь Чжао, к глубокому её несчастью, не был слеп.

— Твой жених? Ну-ка, посмотри сюда! Неужто тебя не предупредили, что я не выношу, когда кто-то позволяет себе трогать мои вещи?

Не то чтобы Вэй Ан Ю питала иллюзии по поводу собственного положения, и всё же одно дело — понимать, другое — услышать вслух. Двое телохранителей Вэнь Чжао перехватили отступившего Не Хуай Сана; по счастью, Вэнь Чжу Лю ещё держался в стороне. Пусть он испугается, как обычно, промолчит, а то и вовсе извинится! Чего она не ожидала, так это упрямого шёпота:

— Вэй Юн не вещь. И не твоя.

«Ах, господин Не Мин Цзюе умер бы от счастья, узрев, как в тебе проснулась фамильная гордость; ещё бы не так не вовремя!» — Вэй Ан Ю досадливо поморщилась. Лицо Вэнь Чжао сперва позеленело, затем — покраснело от гнева:

— Ты-то смеешь мне указывать? Кажется, тебя пора бы поучить хорошим манерам!

Первый удар пришёлся по лицу, больше обидный, чем болезненный; Вэнь Чжао лишь примерялся, но второй он нанёс изо всех сил — в живот. Не Хуай Сан согнулся и закашлялся, хватая ртом воздух, но удерживающие его солдаты не дали упасть. Ещё удар, ещё один… только теперь телохранители, не дававшие ему ударить в ответ, отступили — когда поняли, что ему и на то, чтобы удержаться на ногах, не хватит сил. Вэнь Чжао подал знак — и удары посыпались уже со всех сторон; Не Хуай Сан не сопротивлялся, лишь вздрагивал, закрывая голову руками. Не похоже, чтобы кто-то планировал прекращать избиение — и Вэй Юн, испугавшись, что его, чего доброго, убьют, повисла на руке Вэнь Чжао:

— Не надо! Хватит!

— Что такое, Вэй Юн? — от того, что этот слизняк смел называть её этим именем, хотелось отрезать ему язык. — Не можешь смотреть, как бьют твоего драгоценного жениха? А ведь за то, что он до тебя дотронулся, ему следовало бы отрубить руки.

«В таком случае, первым руки следует обрубить тебе — по самое плечо», — мрачно подумала она; от одного взгляда на Не Хуай Сана, скорчившегося на траве, влажно поблескивающей от брызнувшей из его же разбитого носа крови, внутри всё закипало. Но сейчас от того, насколько хорошо она сыграет роль, зависела если не жизнь друга, то, по крайней мере, его доброе здравие; Вэй Ан Ю с лёгкой брезгливостью кинула взгляд через плечо на него, на следы крови, прикидываясь, будто вовсе не озабочена его состоянием:

— Во-первых, господин, он не мой жених; этому человеку я отказала, несмотря на могущество и власть его семейства. И это во-вторых. Знаете ли вы, кого приказали ударить? Он — младший брат самого господина Не Мин Цзюе, главы ордена Цин Хэ Не. Видели ли вы когда-нибудь в бою заклинателей Цин Хэ Не? Самый яростный шторм, самая чудовищная буря не сравнится с одним их бойцом.

Бойцы Ци Шань Вэнь недоумённо переглянулись. Вэнь Чжао подозрительно посмотрел на неё:

— Ты что, угрожаешь?

— Лишь предостерегаю, — успокаивая, Вэй Ан Ю мельком погладила Вэнь Чжао по руке, хотя с большей охотой переломала бы ему пальцы по одной косточке, — Не Мин Цзюе — совершенный варвар, грубый и несдержанный. Он не станет размышлять о том, к чему приведёт восстание, о нет; он лишь отдаст приказ разорвать всякого, кто носит одежды клана Вэнь, в клочья, стоит хоть волосу упасть с головы его брата. Разумеется, восстание будет подавлено; вот только кто знает, сколькие падут к тому дню? — её голос понизился до шёпота; теперь ещё добавить проникновенный взгляд глаза в глаза. — И кто будет в числе павших?

Побелев, как полотно, Вэнь Чжао нервно сглотнул. Он мог бесконечно надеяться на мощь Ци Шань Вэнь, прячась за спиной могущественного отца и многочисленными телохранителями, но трусость предательски рисовала перед ним одну и ту же картину, где к нему приближается Не Мин Цзюе, чьи глаза горят огнём мести, а сабля в его руках покраснела от крови по самую рукоять. Закрепляя успех, Вэй Ан Ю прижалась к нему и склонила голову на плечо. Сейчас было бы замечательно поцеловать Вэнь Чжао, загасить окончательно костёр его гнева — но это было тяжело и наедине, а уж под взглядом того, кто совсем недавно, дрожа, обнимал тебя, и вовсе невозможно.

«Ну же, молодой господин Вэнь: достанет ли вам сил признаться в трусости, или изобретёте другую отговорку?» — не успела Вэй Юн подумать об этом, как Вэнь Чжао проворчал, отводя глаза:

— Поднимите его. Да хватит разлёживаться, тебя били-то вполсилы! И скажи спасибо за моё милосердие.

Пошатываясь, Не Хуай Сан поднялся, молча вытер рукавом окровавленный нос, губы и подбородок. Тот, кто большую часть жизни прятался за её спиной, ленился и никогда не желал что-то сделать своими руками, кого она окрестила в своё время «младшей сестрёнкой». И кто так бессмысленно рисковал сейчас… чтобы помочь? Защитить? Это было глупо, но язык не поворачивался, чтобы сейчас его отчитывать. Вэй Ан Ю умоляюще посмотрела на него, надеясь, что он услышит единственную мысль, бившуюся внутри: «Молчи, молчи, только молчи, ни слова больше — иначе ты пострадаешь, а я себе этого никогда не прощу».

Он, к её огромному облегчению, промолчал — хотя безумный огонь, на мгновение вспыхнувший в глубине золотисто-карих глаз, напомнил ей Не Мин Цзюе. Может статься, что не придётся ожидать мести от старшего — младший и сам в минуту отчаяния близок к тому, чтобы нанести удар.

Окрик одного из разведчиков прозвучал издалека, словно из другого мира:

— Господин!

— Ну что ещё?! — Вэнь Чжао раздражённо обернулся.

Разведчик остановился в растерянности, оглядывая их всех и не понимая, что тут могло произойти. Заметив, как зол его господин, он торопливо проговорил.

— Мы нашли его… вход в пещеру.

В лучах палящего солнца: красное золото (рейтинг уже R)

Чем дальше они продвигались вглубь, тем ощутимее становился затхлый запах гниющего мяса. «Учеников», как повелось, гнали вперёд; от её взгляда не укрылось, как даже самые отчаянные разведчики Ци Шань Вэнь словно невзначай замедляют шаг и держатся позади. Заметив в толпе спину Цзян Чена, Вэй Ан Ю поспешила было за ним, но властная рука удержала рядом.

— Оно здесь; повсюду следы. Но что-то не спешит выползать из логова, — Вэнь Чжао ненадолго замер в раздумье, после чего просиял. — Что же, наверняка выползет на запах крови! Эй, вы! Подвесьте кого-нибудь вон там, в качестве приманки.

Подвесить? Вэй Ан Ю передёрнулась. Дураку ясно: живой «приманке» не выбраться. Да, есть среди них множество простых учеников — тех, что не происходят из именитых кланов; и всё же какой наглостью или глупостью нужно обладать, чтобы запросто посягать на чужие жизни?!

— Что далеко ходить? Можно вот её! — один из тех солдат, что был с Ван Лин Цзяо в день, когда её заклеймили, шагнул к Вэй Ан Ю, но на его пути встали сразу трое разведчиков:

— С ума сошёл? — напустился на него один из них. — Уж кого-кого подвергать такому риску, а не новую наложницу господина!

Что-то оглушительно хрустнуло, и эхо подхватило звук. Не сразу Вэй Ан Ю поняла, что это треснул пополам лук в руках Цзян Чена. Разумеется, это не осталось незамеченным, и Вэнь Чжао скривился:

— Эй, ты! Тебе бы бережнее обращаться с оружием, которое тебе милостиво предоставили. Или, может, хочешь поделиться с нами собственной кровью?

Цзян Чен нахмурился и зло проговорил:

— Вэй Ан Ю никогда, никогда не пошла бы на подобную мерзость по доброй воле!

— Ты полагаешь? О, верно, ты совсем не знаешь её. Вэй Юн куда быстрее, чем ты, признала, перед кем здесь следует преклонить колени, если не хочешь, чтобы тебе подрубили ноги, — Вэнь Чжао по-хозяйски притянул её к себе за талию, не отводя нахального взгляда от Цзян Чена и остальных. — Ну же, Юн-Юн: покажем, раз нам не верят на слово…

Когда-то Цзян Чен спросил, решилась бы она на убийство, прикажи ей подобное новый «хозяин»; и вот он настал, день, когда свершался страшный выбор, пусть и немного в другом виде. Вэй Ан Ю замерла на перекрестье сотни взглядов; все ученики напряжённо смотрели, ожидая развязки. Густой, вязкий воздух оседал тяжестью в груди и горле — не шелохнуться. Предчувствие беды, вполне осязаемое, маячило пугающе близко.

— Ну? — Вэнь Чжао грубо дёрнул её к себе и указал пальцем на собственные губы. Три взора, особенно острых, сейчас пронзали её насквозь, и ни к кому из троих Вэй Юн не решилась бы обернуться перед тем, что собиралась сделать. Но и не оборачиваясь, она живо представляла каждого из них: Цзян Чен до крови закусил губу; Не Хуай Сана бьёт крупная дрожь. Лань Чжань… Нет, лучше не думать о них. Всего-то поцелуй; что значит соприкосновение губ, если так далеки друг от друга души!

И она поцеловала Вэнь Чжао. В миг, когда он терзал её губы, прижимая к себе куда крепче, чем дозволено прилюдно, она почти верила, что сейчас Цзян Чен взглянет на неё с отвращением и не станет больше лезть на рожон. Украдкой она приоткрыла один глаз, покосилась в его сторону: «Ну же, шиди, ты ведь не настолько глуп, чтобы кинуться в атаку; особенно если поверишь, что меня как раз и не надо спасать!»

Оторвавшись от неё со звуком, с каким отваливается жирная пиявка, Вэнь Чжао усмехнулся, приподняв бровь, и торжествующе посмотрел на Цзян Чена:

— Что это я вижу; ты, кажется, недоволен? Быть может, думаешь, будто я недостаточно хорош для неё? Воин из тебя, очевидно, ничтожный, да и слуга вряд ли выйдет — а вот приманка получится знатная.

Вэнь Чжу Лю, почтительно склонив голову, шагнул к своему господину:

— Этот юноша — сын главы ордена Юн Мен Цзян. Единственный наследник.

Эти слова вразумили бы и дурака — но в стране глупцов Вэнь Чжао уж точно был бы императором.

— И что же теперь, прощать ему подобную дерзость? Да вы взгляните: он, того и гляди, затеет бунт. Нет уж, пусть заплатит — как будто не отыщется извинений для его семейства, если мальчишка даже издохнет во время ночной охоты! Что встали? Связывайте, да поскорее!

Самый трусоватый из них, Су Шэ, шагнул было к Цзян Чену, но замер как вкопанный, стоило тому обернуться. Да, это тебе не волочь за волосы какую-нибудь девицу, умоляющую о пощаде: протянешь руки — того и гляди, их лишишься. Лань Чжань так же приблизился — но не затем, чтобы связать, а чтобы встать рядом с ним.

— И чего это вы ждёте?! — голос Вэнь Чжао позорно сорвался на пронзительный визг. — Притащите его сюда, а если не притащите, так никто живым не выберется!

Он не считает её одной из них — а ведь расстояние в самый раз для удара.

Внутри вдруг воцарилось ясное, ледяное спокойствие; Вэй Ан Ю шагнула к Вэнь Чжао, прильнула к нему, точно для очередной ласки. Скользнув рукой по его бедру, она взялась за рукоять меча — и тотчас с искренним наслаждением впилась в его губу зубами, с силой мотнула головой. Он хотел крови — так пусть прольётся из его собственной раны! Вэнь Чжао взвыл, нелепо дёрнулся, зажимая разодранную нижнюю губу. Клинок легко лёг в руку — и упёрся в его горло.

В тишине, где всё замерло, стало слышно, как срываются на землю тяжёлые алые капли. Вэй Ан Ю сплюнула чужую кровь, жалея, что нельзя убить прямо сейчас. О нет, им нужно убраться отсюда, а в качестве трупа Вэнь Чжао будет совсем уж бесполезен. Разведчики потянулись к оружию, но замерли при виде холодной улыбки на лице «наложницы»:

— Один ваш шаг, только один, в мою сторону — и я вскрою вашему господину горло. Тогда-то мы, быть может, живыми и не выберемся, да только и из вас никому не уцелеть. Ну-ка, кто из вас готов доложить Вэнь Жо Ханю, что его сыну распороли глотку?

Даже Вэнь Чжу Лю — тот, кого она справедливо опасалась больше всех — покорно замер. Не столько по её приказу, сколько потому, что Вэнь Чжао, живо представив, как лезвие пронзает плоть, заверещал:

— Делайте, что она скажет!

Он сильно шепелявил; не без удовольствия Вэй Ан Ю отметила, что укус вышел славный — приложенных усилий хватило, чтобы почти откусить кусок губы, отвисавший теперь над подбородком кровавым мясом. Если не зашить, след останется на всю жизнь — разумеется, лишь в том случае, если эта жизнь не оборвётся здесь же, куда раньше, чем заживёт рана.

Но, пока он жив, у них есть шаткое преимущество: никто из солдат клана не бросится в атаку, рискуя жизнью господина.

— Вы отпустите нас всех, — чётко и медленно проговорила она, вжимая лезвие в горло взвизгнувшего Вэнь Чжао так, что проступила узкая алая полоса, — дадите уйти и не станете преследовать.

— Сзади! — она не стала задумываться о том, что именно происходит за спиной, и отшатнулась, увлекая за собой Вэнь Чжао. Вовремя; Вэнь Чжу Лю, чья атака не удалась, изваянием замер, когда давление на меч усилилось. Вэй Ан Ю встала спиной к озеру — так, чтобы и солдаты, и ученики оставались в зоне видимости. «Даже если поклянутся своей честью и достоинством, что отступятся — не надо им верить, ведь у таких и без того нет ни достоинства, ни чести», — Вэй Юн плоховато вела переговоры и не особо представляла, что может стать гарантией их спасения. Потому она лишь отступала, всё ближе и ближе к воде. Когда их ноги погрузились в воды подземного озера, Вэнь Чжао беспокойно затрепыхался:

— Сумасшедшая! Эта тварь держится воды, и, если она сейчас проснётся…

— … Сожрёт нас обоих, — усиленно закивала Вэй Ан Ю, — согласись, в твоих интересах разобраться поскорее?

То ли Вэнь Чжао возомнил себя героем, то ли чудовище, затаившееся на дне, показалось ему страшнее лезвия у горла, но на призыв разобраться он рванулся и с силой ударил её в живот. Проклятый меч, как живой, вывернулся из рук; потеря преимущества напугала бы воина, но не ту, чьё детство насчитывало не одну уличную драку. Выбили оружие — найди новое, да поскорее! Прежде чем Вэнь Чжао схватился за меч, Вэй Ан Ю снова набросилась на него, в прыжке выхватив из волос подаренную им заколку. Под оглушительный вопль, сменившийся жалким скулежом, та наконец-то заняла своё законное место.

— Ах, наверное, я хуже госпожи Ван Лин Цзяо! — притворно ужаснулась она, поднимая меч и разворачивая Вэнь Чжао лицом к его солдатам — чтобы они могли полюбоваться, как стекает по его щеке выколотый глаз — Я ведь даже не спросила, правый вам нужнее или левый! Скажите, господин, не ошиблась ли я?

Под ногами, в мутной воде, расплывалось кровавое пятно.

— А сейчас, — Вэй Ан Ю старалась говорить чётко и медленно, гипнотизируя разведчиков, — мы уйдём из пещеры. Как только мы будем снаружи, я верну вам вашего господина.

Живая стена на пути и не думала расступаться: разведчики переглядывались и встревоженно косились на пленённого Вэнь Чжао, ожидая, очевидно, его распоряжения. Правда, что-то подсказывало: вряд ли от него можно будет услышать что-то кроме хныканья и завываний в ближайшие несколько часов.

Постойте, это её трясёт — или земля трясётся?..

Всплеск за спиной, словно из воды поднималось нечто огромное, заставил метнуться в сторону, и вовремя: то, что казалось островком, оказалось верхушкой заросшего черепашьего панциря. Догадка, что тварь выползет на запах крови, оказалась верной — но, скажите на милость, не могла ли она потерпеть ещё немного? И как черепаха вообще различает запах и вкус крови среди пещерной вони? Обо всём этом Вэй Ан Ю успела подумать, отступая подальше от озера и клыкастой пасти. Разведчики мигом схватились за луки, но ни одна стрела не могла навредить ороговевшей коже черепахи. Один, зазевавшись, оказался слишком близко; клацнули челюсти — и запах крови перебил гнилостные ароматы. Довольная тварь запрокинула голову — и с удовольствием заглотила стрелка целиком.

В суматохе Вэй Ан Ю упустила момент, когда Вэнь Чжу Лю оказался рядом; избегая прямого столкновения, она толкнула Вэнь Чжао в спину — и он сбил своего телохранителя с ног. В воцарившемся хаосе она увидела единственно верное решение и кинулась обратно к беснующемуся чудовищу: нет, никто в здравом уме не последует за ней!

— Уходим, живо, уходим! — в сорванном, хриплом от ужаса голосе она не сразу узнала Вэнь Чжао. Разведчики отступали — прямиком к выходу из пещеры. Черепаха, очевидно, не до конца пробудилась, потому как не стала их преследовать: пока она вполне удовлетворилась незадачливым стрелком. Голова на длинной, подвижной шее медленно втянулась внутрь панциря, и чудовище замерло в неподвижности, притворяясь многовековой скалой.

Обнаружив после заваленный выход, Вэй Юн не смогла даже ужаснуться — не хватало сил. Платье, подаренное Вэнь Чжао, покрылось сухой кровавой коркой, особенно жёсткой у ворота, и больше всего хотелось очиститься от этой грязи; вот только лучше понапрасну не приближаться к воде и не тревожить монстра. За неимением лучшего она задумчиво ковырнула засохшую кровь ногтем. Именно за этим увлекательным занятием застал её Цзян Чен.

— Эй, не делай такое лицо, шиди: что бы этот павлин себе ни выдумал, дальше того, что вы видели, он зайти не успел. А вот то, что мы устроили бунт — дело скверное.

Одна из девушек-учениц прижала руки к груди; её глаза испуганно округлились:

— Думаешь, они вернутся, чтобы нас…

— К чему им нас убивать, — Вэй Ан Ю повела плечами, стряхивая непрошенные мурашки: намокший подол платья холодком лип к ногам, — мы заперты в пещере, наедине с черепахой. Не придумаем, что с этим делать — убьёмся вполне самостоятельно.

— Здесь должен быть ещё один выход. Листья.

— Думаешь, под водой? Я проверю, — Вэй Ан Ю, борясь с накатившим страхом, шагнула к озеру, когда её неожиданно схватили за плечо.

— Я не очень хорошо плаваю, н-но я мог бы… — губы Не Хуай Сана дрожали, лицо побелело так, что его легко было разглядеть и в царящей темноте. Увы, в эту попытку самопожертвования вмешалась третья сторона.

— Вы двое, вы в своём уме?! — возмутился Цзян Чен. — Что у тебя, что у него вся одежда в крови; если отправлять кого-то на разведку, то не в таком виде.

Пресекая дальнейшие обсуждения, он направился к озеру. Вэй Ан Ю считала мгновения, когда Цзян Чен скрылся под водой: в его умении плавать она не сомневалась, но каждый раз страшилась, что сейчас черепаха шевельнётся — и он не успеет ускользнуть от чудовищной пасти. Вернуться без него, пожалуй, куда худшая участь, чем вообще не вернуться.

Когда он вновь оказался на берегу, Вэй Ан Ю облегчённо вздохнула.

— Там есть проход, довольно широкий; если всё рассчитать, сможем все выбраться.

— Вот только вода уже растревожена, — заметил Цзинь Цзы Сюань, не сводя взгляд с обманчиво неподвижной хозяйки логова. — А, если в озере окажется целая толпа, черепаха снова проснётся.

— Что ж, — Вэй Ан Ю преувеличенно широко улыбнулась, — значит, надо её отвлечь, только и всего! Есть добровольцы? Нет? Ну ладно, так и быть, выбираю себя!

Поймав сразу несколько возмущённых взглядов — в особенности отличился Цзян Чен, иногда очень не вовремя вспоминающий о том, что она не только заклинательница, но и почти сестра. Вэй Юн пожала плечами:

— Верно ведь: я вся в крови и прочей дряни. Кому, как не мне, отвлекать монстра! Тем более в таком-то виде она меня уж точно почует. И потом, ещё неизвестно, кто будет в большей опасности: я, дожидаясь тут помощи, или ты — тебе-то придётся эту самую помощь привести.

Вопрос казался исчерпанным, но, как оказалось, не до дна.

— Я-я тебя не оставлю! — только сейчас она сообразила, что всё это время рука Не Хуай Сана была на её плече. — Тем более я тоже… — он весьма красноречиво провёл по пятну крови на собственной груди.

— Брось. Пойдёшь с последней группой, только и всего.

Он упрямо мотнул головой, словно капризный ребёнок, и вдруг до боли вцепился в её ладонь. «Ох, по меньшей мере у Цзян Чена будет ой как много вопросов», — подумала Вэй Юн и легко сжала его руку в ответ — вроде так успокаивают, правильно?

— Послушай. Орден Цин Хэ Не — один из самых могущественных. Поэтому ты должен пойти. Добраться до своего брата. И рассказать обо всём, что здесь случилось. Пообещай. Ну-ка, обещай, быстро, я сказала!

На стадии последней фразы она по привычке встряхнула его за плечи и это, кажется, сработало. Во всяком случае, он слабо кивнул, соглашаясь. Она ободряюще улыбнулась ему и от души хлопнула по спине. Теперь осталось всего-то, смешно сказать, выманить на себя чудовище — уж точно полегче, чем с кем-то объясняться. Сражаться, по крайней мере, её учили, в словах же приходилось действовать по наитию — не всегда с предсказуемым результатом.

Встав у противоположного берега, Вэй Ан Ю сосредоточилась. Ударить, как только шевельнётся. Не пропустить момент.

И она ударила — почти сразу осознав, что надолго сдержать чудище не сможет. Да пусть бы и ненадолго, лишь бы все успели пройти. Не сразу Вэй Юн заметила, что кто-то ещё рядом и поддерживает её барьер. Она успела перебрать в уме несколько имён, когда краем глаза заметила среди окружающего огненного сияния белые одежды. Но даже их совместных усилий недоставало: защита трещала по швам под напором древнего чудовища, готовая вот-вот дать слабину. Вэй Ан Ю кинула быстрый взгляд в сторону Лань Чжаня, и они, не сговариваясь, отшатнулись в разные стороны. Черепаха растерялась лишь на мгновение; Вэй Юн с ужасом осознала, что та выбрала добычу покрупнее и метнулась в сторону Лань Чжаня. В миг, когда клыки сомкнулись на его ноге, хотелось закричать, но крик она благоразумно отложила до лучших времён, когда они оба спасутся, и кинулась следом. Несколько раз Вэй Ан Ю метнулась туда-сюда перед мордой черепахи, дразня мнимой уязвимостью: если ударить сейчас, она, чего доброго, с силой сожмёт челюсти — и тогда Лань Чжаню можно будет попрощаться как с ногой, так и с жизнью, ведь такое кровотечение не остановишь. «Ну же, ни в жизнь не поверю, что ты не захочешь прихватить такую чудную закуску!» — будто услышав мысли «закуски», тварь разжала пасть, и этого хватило, чтобы высвободить Лань Чжаня из смертельной хватки.

— Жаль, что ты не умеешь читать: знала бы, что умение довольствоваться малым — величайшее из достоинств! — назидательно крикнула Вэй Ан Ю, оттаскивая раненного товарища за крупный камень. Черепаха назидание поняла по-своему и бросилась за ними, сломав их казавшееся надёжным укрытие. За ворот посыпалась каменная крошка: бросится ещё раз, и на ужин у чудовищной обитательницы пещеры будет чудная лепёшка из двух неудачливых адептов.

Оставив размышления о целесообразности философам, Вэй Ан Ю собрала остатки духовных сил — для одного удара. «Давай же: ты уже потренировалась на Вэнь Чжао, со второго-то раза должно получиться на ура», — с этим нехитрым размышлением она вычертила в воздухе знак огненной печати — и направила в недобро прищуренные глаза твари. Нет, это её не убьёт, в лучшем случае ранит, но…

Ослеплённая, черепаха в голос взревела и заметалась по пещере, хаотично обрушивая удары. Сейчас!

— Теперь — так быстро, как можем, давай, ну давай… — понимая, что с такой раной Лань Чжань вряд ли сможет бежать сам, Вэй Юн подлезла под его руку и поволокла к ближайшему узкому проходу. Чудища вроде этого на редкость живучи; оправится в два счёта — и тогда жди беды. Увы, черепаха была не такой же жалкой противницей, как Вэнь Чжао, и на полпути Вэй Ан Ю ощутила за спиной, совсем рядом, как клацнули похожие на стальной капкан челюсти. Кажется, Лань Чжань нанёс удар; во всяком случае, чудовище чуть отступило.

«Интересное дело, — мельком подумала Вэй Ан Ю, — мы словно с ним соревнуемся, кто кого больше раз спасёт». Не желая уступать даже в только что выдуманном соревновании, она стиснула зубы и с новыми силами побежала, волоча за собой Лань Чжаня. Пока что от клыков черепахи спасала не столько скорость, сколько маневренность: массивная туша не всегда могла поспеть за ними. У самого сужения туннеля в голову пришла странная в сложившихся обстоятельствах мысль, и Вэй Ан Ю хихикнула.

— Ты смеёшься? — ага, по крайней мере, он не потерял сознание. Вэй Ан Ю энергично кивнула:

— Я просто подумала: обычно парень несёт девушку, а я и тут отличилась, — пропыхтела она, ныряя вместе с живой ношей в узкий проём между валунами. Она почти видела невозмутимое лицо Лань Ван Цзи, когда он произнёс над ухом:

— Отпусти.

— Ценю твоё самопожертвование, но нет уж: я тебя досюда дотащила и теперь уже не брошу!

Больше она не говорила, экономя дыхание, и сосредоточилась на том, чтобы оказаться как можно дальше от подземного озера. Лишь когда силы оставили окончательно, она замерла и прислушалась. Рёв черепахи затих вдалеке, и наступила давящая тишина, изредка прерываемая коротким звуком, с которым срывались капли с промокшей насквозь одежды — и с тёмно-красных пятен, проступающих на белом одеянии её спутника. Кажется, они в самом деле в безопасности — насколько это возможно в логове монстра.

С этим чудовищем, по крайней мере, можно сражаться.

Жена мёртвого мужа

Не так давно, чтобы позабыть, жила под небом юная заклинательница, взращённая под крылом клана Цзян. Презрев кровную месть и оставив стыд, полюбила она врага — юношу из ордена, на чьём гербе горело безжалостное солнце; а надобно сказать, что между ними шла тогда великая война. Тайком встречались они над озером, где цвели лотосы, что не так давно обагрились в крови её приёмного семейства. Уж, верно, всякий, кто жил тогда, припомнил имя — но для потомков наших назову его: то была Вэй Юн, Вэй Ан Ю, старейшина И Лин.

Однажды, явившись на закате к озеру, она стояла в ожидании над водами, пылающими красным и золотым; но зашло солнце — и поняла Вэй Ан Ю, что красны они от крови. Мужчина, коего считала она своей судьбой, пал от руки её же союзников, и поселилась в сердце, где прежде жила лишь любовь, чёрная злоба.

В тоске и горе своём решилась заклинательница обратиться к соблазнам Тёмного Пути. Напоив землю кровью своей и четырёх жертв, вернула она возлюбленному своему жалкое подобие жизни; мертвец, что мог отныне ходить среди живых, но не имел ни голоса, ни воли, тень того человека, что был прежде. Но, ослеплённая мнимым успехом, не видела она свершившейся перемены, и всякого, кто твердил, будто рядом с нею чудовище, тотчас прогоняла прочь. Услыхав о её желании выйти замуж за мертвеца, даже тот, кого она прежде звала братом, отрёкся от неё в страхе. И всё же она стала супругой мёртвого возлюбленного, как стала частью его клана — того, который брат её поклялся изничтожить.

Жила она с мертвецом, как с супругом, и делила с ним брачное ложе; вскорости семя его проросло внутри, и появилось на свет чудовищное острозубое дитя, терзавшее материнскую грудь и питавшееся не молоком, но кровью матери. Совершенно обезумев, старейшина И Лин гнала прочь от себя всякого, кто пытался подарить ей спасение, избавить от чудовищ. Но лишь множились близ неё мёртвые соратники: всякого, кого потеряла, она тотчас стремилась вернуть, обращая в покорную куклу. Вскорости почти не осталось рядом с нею живых, те же, что шли бок о бок с ней до конца, были ничуть не менее безумны.

Узнав о святотатстве, что творилось на горе, явились к ней главы великих орденов — не для войны, но чтобы вразумить заблудшую душу. Но всё так же оставалась она глуха к благоразумию, всё так же не желала признавать, что ни одно тёмное заклятье не дарует по-настоящему жизнь. К ней, окружённой мертвецами, они не сумели и приблизиться, и лишь издалека видели фигуру, окутанную чёрным и алым шёлком. В последний раз обратились они к ней, молвив: коли не отступишься от зла, придётся нам остановить тебя.

«И к чему же все ваши уговоры и угрозы, — вскричала тогда старейшина И Лин, — и чем вы думаете мне навредить? Я верну всякого, на кого поднимется ваша рука, и воины, павшие от ваших клинков и стрел, придут отомстить своим убийцам. Вы не страшны мне больше — потому что не сумеете никого отнять».

Крик её разносился с вершин горы Луан Цзан, покуда вдруг не прервался хрипом: то мертвец, которого звала она супругом, и нечестивый плод их порочного союза набросились на жену и мать. Острыми зубами изодрали они старейшину в клочья — и не нашлось того, кто воскресил бы её.

С трудом оторвавшись от свитка с крайне увлекательным содержанием, та, что прежде внушала ужас и трепет, а теперь скромно обреталась в теле Мо Сюань Юя, в голос расхохоталась. На глазах выступили слёзы, но не от грусти о былом — ей сейчас не было места — а от ничем не замутнённого веселья. Определённо, столь интересное чтиво стоило своих денег — а уж иллюстрации… Не удержавшись, она похлопала спутника по плечу:

— Лань Чжань, ты только взгляни, что они насочиняли обо мне! Нет, ну ты почитай, ха-ха, не удивлюсь, если об этом есть ещё четыре драматические поэмы и пара театральных постановок!

Лань Чжань закашлялся и от чтения воздержался. Желание поделиться историей распирало Вэй Ан Ю изнутри; сославшись на неотложное дело, она выскочила на улицу, где немедленно кинулась к границе леса с воплем:

— Вэнь Нин! Ты только глянь, мы — и романтические герои. Эй, ты где, Вэнь Нин?.. Ты не поверишь, они нас поженили!

В лучах палящего солнца: в тишине, в темноте

Тихое и тёмное, пещера напоминала более прочего могилу. Открывая и закрывая глаза, Вэй Юн не видела разницы: в этой части их темницы не было другого света, кроме слабого пламени костра, как не было и другого тепла. Шёл — как ей хотелось верить — второй день их заточения.

— Опять костёр гаснет. Эх, мне бы хоть мою старую одежду — в этом платье и под двумя одеялами замёрзнешь. Хорошо, подол на перевязки сгодился. Как твоя нога, кстати?

Она говорила как можно больше, настолько давила на уши мёртвая тишина. Оказаться бы здесь с кем угодно, с кем можно перекинуться парой слов, но из всех возможных спутников достался ей именно Лань Чжань, молчаливый, точно каменное изваяние. Вот и сейчас он лишь раздражённо вздохнул. Гадай теперь, «да», «нет» или «когда ты уже замолчишь, я медитирую». «Нет, не последнее — точно не последнее», — решила для себя Вэй Юн и невозмутимо продолжила:

— Вот уж что ни делается, всё к лучшему. Не было бы у меня клейма — Вэнь Цин и в голову бы не пришло делиться со мной лекарственными травами. Одним испугом-то не исцелишь… Признайся, а ты ведь всерьёз перепугался, когда я собиралась при тебе раздеться. У тебя всё лицо было красное!

Лань Чжань фыркнул.

— Знаю, знаю: «В свете костра всё красное». Не хочешь признаваться — не надо. Мог бы хоть изредка отвечать: невежливо молчать, когда с тобой разговаривают.

Притворно-сокрушённо вздохнув, Вэй Юн подползла чуть ближе:

— Ах, гэгэ, ты меня совсем игнорируешь — после всего, что между нами было… Ты, между прочим, единственный мужчина, который видел меня без одежды!

Лань Чжань поперхнулся и мучительно закашлялся. Вэй Ан Ю вполсилы, боясь причинить боль, похлопала его по спине. И что такого, спрашивается, что он однажды не вовремя явился к холодному источнику, куда она чуть раньше пришла залечивать следы особо сурового наказания? Один из тех немногих раз, когда ей удалось вывести его из равновесия. Тут размышления сменили русло, и Вэй Юн почесала подбородок:

— Я тут подумала… а ведь до Облачных Глубин отсюда совсем недалеко. Так что первыми к нам на помощь придут из твоего ордена.

Он замер, словно окаменел, и опустил голову.

— Облачные Глубины сожжены. Оттуда… вряд ли кто-то придёт на помощь.

— А твой дядя? Твой брат?

Вновь никакого ответа. Вэй Юн оглянулась — и вздрогнула: по его щеке медленно катилась слеза. Все слова и мысли улетучились. Им на смену пришла паника: что делать? Как успокоить? Неужели всё настолько, настолько ужасно, что суровый и невозмутимый Лань Ван Цзи, ученик, способный сравниться в выдержке со взрослым заклинателем, потерял самообладание?

— Не смотри.

Голос его ничуть не изменился — такой же ровный, как обычно, но Вэй Ан Ю уловила ощутимое напряжение. Каких же сил ему стоит оставаться таким! «Нет, мне лучше бы отвернуться, отойти подальше, чтобы не тревожить его», — подумала она, и вместо этого, приблизившись, обняла. Над ухом тотчас холодно прошептали:

— Отойди.

— Ну нет уж, — Вэй Юн закрыла глаза, борясь с лёгкими уколами стыда: Лань Чжань, должно быть, совсем обессилел, раз уж не стал её отталкивать, — если я отойду, мне снова будет видно, что ты плачешь. А вот так я ничего не вижу.

И в самом деле, так она не могла видеть его лицо. Не могла вообще хоть что-то видеть — только чувствовать. Лань Чжань пытался дышать размеренно, то и дело сбиваясь и шумно втягивая воздух. Его, всегда сильного и невозмутимого, колотила крупная дрожь — как тут оставить, как уйти? Вэй Ан Ю погладила его по плечу, которым он тут же раздражённо передёрнул. Но лишь тогда, когда его спина перестала вздрагивать, Вэй Юн отстранилась и преувеличенно весело воскликнула:

— Пойду-ка поищу, что тут ещё можно сжечь. Сделай милость, не уходи никуда.

Когда Вэй Ан Ю вернулась, он всё так же сидел у почти угасшего костра в полной неподвижности, размышляя о своём. Вот бы Лань Ван Цзи высказал хоть что-то вслух, чтобы разогнать тишину, в которой в самом деле неясно, жив ли ещё тот, кто здесь, рядом, или ты давно уже согреваешься у огня бок о бок с мертвецом. «Рана не смертельная; он не истёк кровью, а травы не дадут ей загнить», — повторяла она себе — и всё же преувеличенно-весело окликала спутника.

— Эй, Лань Чжань, почему ты всё время молчишь? Неужто тебе не скучно?

— Что весёлого в том, чтобы говорить о глупостях?

— Так я бы и поговорила не о глупостях — да только мы тут так надолго, что у меня так много серьёзных тем не наберётся. Давай, подскажи мне, о чём же надлежит беседовать двум приличным адептам великих орденов, сидя едва не на голове у черепахи-губительницы…

Тишина.

— Да брось, — Вэй Ан Ю подкинула в костёр ещё один ком подсохших водорослей. — О чём-то же тебе хочется поговорить! Да хоть бы о поэзии — и то лучше, чем молчать.

Она не ждала всерьёз, что Лань Ван Цзи отзовётся, и тем более — что не воспользуется случаем поговорить о поэзии или о чём ещё высоком и до одури скучном. Вместо этого он вдруг пробормотал, отвернувшись к вновь разгорающемуся огню:

— Ты так уговаривала Не Хуай Сана не рисковать.

Целое связное предложение — уже успех. Иди речь о ком угодно другом, Вэй Юн непременно заподозрила бы в этих словах нотку ревности. Она пытливо заглянула в лицо собеседника, силясь понять, но вновь видела лишь маску ледяного спокойствия. Даже не верилось, что из этих светлых глаз, похожих в красных отсветах на застывший янтарь, могла так недавно пролиться хоть одна слеза. И чтобы он, да изнывал от ревности? Смешная шутка! Скорее, сердится, что они остались вдвоём — ведь у троих против черепахи, вздумай они с ней сразиться, шансов больше.

— Как будто от него в бою было бы много толка: видел бы ты, как его избивали… Он на ногах еле держался. Если уж оставаться, то не затем ведь, чтоб героически умирать.

— Защищая невесту.

Вэй Ан Ю досадливо поморщилась:

— Мне теперь всю жизнь ходить в его невестах? Отказала уже, так нет, до сих пор припоминают. Хотя как знать? Наверное, с отказом поспешила.

Лань Ван Цзи неопределённо хмыкнул и отвернулся так, что волосы скрыли лицо. Может, где-то там, в трёх тысячах правил на стене послушания затесался пожизненный обет молчания? Или там обязательство не произносить больше трёх связных предложений в сутки?

— Нет, без шуток. Мы всё-таки с ним друзья, и он так иногда обо мне заботится… я и сама могу, но всё равно. Всё равно когда-нибудь наверняка придётся замуж — так почему бы и не за него, в самом деле? Может, как раз в него-то мне было бы проще простого влюбиться, — Вэй Юн закинула руки за голову и задумчиво поёрзала: тяжело устроиться поудобнее, когда в поясницу впиваются острые камни. — Представь: я-то — госпожа Не…

Так и осталось загадкой, представил ли Лань Чжань нечто подобное или окончательно утомился от постоянных попыток его растормошить, но всего мгновением спустя Вэй Ан Ю уже бежала по пещере, в голос вереща:

— Ай! Ты что творишь! Прекрати кусаться!

В лучах палящего солнца: они увидели свет

Когда Вэй Ан Ю, чудом выжившая после боя с черепахой, вдруг упала, Лань Чжаню показалось, что его собственное сердце вот-вот остановится. И оттого, что она засмеялась, беспечно разглагольствуя о том, что теперь-то она, как больной человек, имеет полное право бредить, не стало заметно легче. Откуси ей черепаха ногу или руку, Вэй Юн и то нашла бы в случившемся повод для веселья, но это совсем не означает, что всё в порядке.

Среди запаха крови и гнили, на берегу покрасневшего подземного озера, Лань Чжань осторожно гладил спящую Вэй Юн по спутанным волосам. Жар, терзавший её накануне, немного спал, и дышала она ровно, без мучительного хрипа. Вглядываясь в расслабленное выражение лица, Лань Ван Цзи пытался запомнить каждую черту — ведь редко, очень редко она выглядела так невинно. Стоит ей проснуться — и тотчас расцветёт на губах знакомая хитрая ухмылка.

Во имя всего святого, что есть на этом свете, только бы Вэй Юн не стало хуже. Ей и без того досталось. За каждый след, оставленный Вэнь Чжао на её теле, за темнеющее на чуть приоткрывшейся груди клеймо, Лань Чжаню хотелось вырваться из пещеры и мчаться на поле боя, туда, где он сможет стократ вернуть эту боль каждому, кто посмел ранить эту девушку.

Но ещё, и куда больше, он хотел просто оставаться рядом с ней и вот так легко гладить по голове, вспоминая раз за разом мгновение своей слабости — и ласковое тепло у сердца, когда Вэй Юн утыкалась лбом в его плечо.

— Ох, Лань Чжань, скажи, что ещё день прошёл, — пробормотала она, не открывая глаз, и он отшатнулся, отдёрнул руку, как от огня. К счастью, Вэй Ан Ю не могла бы заметить этой поспешности в движениях, а голос, как прежде бесстрастный, не выдавал поднявшегося и опавшего в груди волнения.

— Несколько часов, не больше.

— Мог бы и соврать, — она перевернулась с боку на бок, так, что теперь лежала к нему спиной, и затихла. Уснула? Лань Ван Цзи вновь осторожно приблизился, но замер рядом, когда Вэй Ан Ю заговорила:

— Как думаешь, Ци Шань Вэнь не могли напасть первыми? Без предупреждения?

Само собой, могли — и тогда там, где была Пристань Лотоса, нынче догорают опустевшие руины. Лань Чжань зажмурился: слишком, слишком живо, как наяву, он снова видел, как пылают Облачные Глубины, и чувствовал кожей тот нестерпимый жар.

— Это семейство очень хочет, чтобы их власть считали законной и признавали. Им ни к чему торопиться.

Да, сомнительные слова он выбрал, чтобы успокоить. Вэй Юн повернулась к нему и смерила долгим взглядом. Лань Чжань задумался, что можно добавить для большей убедительности — но, как выяснилось, размышляла она уже совсем о другом:

— Семейство… Вот ты можешь представить, что Вэнь Чжао — это чей-то ребёнок? В смысле, что он когда-то был маленьким и лазил по деревьям, или там сидел на коленях у Вэнь Жо Ханя… Странно, да? Так подумать, что между собой они — семья, а не только лишь сборище ублюдков, которые хотят нам смерти. За глаз Вэнь Чжао так наверняка.

Она устало потёрла лоб, словно распутывала завязавшиеся тугим узлом мысли. Лань Чжань молчал, вслушиваясь в почти бессвязное бормотание:

— Давай поклянёмся, что бы ни было снаружи, что бы ни случилось — мы выберемся живыми. И у нас когда-нибудь будут собственные семьи. Хотя из меня, наверное, мать семейства вышла бы просто кошмарная, как думаешь?

Вэй Юн всегда говорила так, словно слова, едва зарождаясь в голове, тотчас сыпались через рот — никакой строгой выверенности или хотя бы краткого размышления над смыслом. Она слегка приподнялась, опершись на локоть, и торжественно проговорила:

— Клянусь, что однажды у меня будет собственная семья. И, наверное, даже ребёнок. Один. Или двое. Не больше, а то я с ума сойду.

Полушутливая клятва впилась в сердце острыми иглами ревности. О ком она думает, когда говорит подобные вещи? Кого представляет на месте своего будущего супруга?

Точно не его.

— Эх, мог быть хоть тоже в чём-нибудь поклясться, поддержать и всё такое, — Вэй Ан Ю устало прикрыла глаза, — ладно, разбудишь, когда подойдёт помощь, хорошо? До этого не буди. Тут всё равно совершенно нечем заняться.

Лань Чжань осторожно дотронулся до её лба, проверяя, не началась ли снова лихорадка. Но, похоже, жар отступил окончательно, оставив на память лишь невыносимую для деятельной девушки слабость. Прикрыв глаза, Лань Ван Цзи вслушивался в её ровное, но слишком шумное для здорового человека дыхание, и раз за разом твердил себе, что вовсе не хочет смотреть, не хочет коснуться… Между тем руки сами собой тянулись к её волосам — снова погладить, точно задремавшее дитя.

«Мог бы тоже хоть в чём-нибудь поклясться…»

Он склонился к лицу Вэй Юн, убеждаясь, что она уснула, и медленно заговорил:

— Однажды, — Лань Чжань едва шевелил губами, желая и не желая одновременно, чтобы Вэй Ан Ю услышала, — однажды… у нас будет семья.

Можно ли это назвать клятвой? Скорее — безумной надеждой. Он мог лишь гадать, в его ли «клятве» дело, но Вэй Юн сквозь сон слабо улыбнулась.

А теперь — ждать. Им остаётся только ждать. Лань Ван Цзи сел рядом и несколько раз глубоко вздохнул. Увы, сосредоточиться на медитации ему помешал сонный и чуть недовольный голос:

— Пожалуйста, скажи, что я спала пару дней. Все бока на этих камнях отлежала.

— И пяти минут не прошло.

— Ну вот. Эй, Лань Чжань, а может, ты меня поцелуешь, чтобы лучше спалось? А что? Когда я была маленькой, шицзе всё время целовала меня в лоб перед сном, и я сразу же засыпала. Может, и у тебя так получится? — Вэй Ан Ю явно доставляло удовольствие то, как он всякий раз терялся и давал заднюю под таким откровенным напором. «Если бы ты не смеялась, а в самом деле хотела этого, — печально подумал Лань Ван Цзи, — я бы ни за что не отказался».

Какая-то часть него умоляла, чтобы Вэй Юн продолжила настаивать на поцелуе — тогда он сумел бы побороть собственное стеснение, и действительно поцеловал бы, и не в лоб, а в губы, стирая малейшее воспоминание о прикосновениях Вэнь Чжао. Поцеловал бы так же легко и невинно, как она в лесу — совсем недавно, но, кажется, прошла целая жизнь…

— Ладно, ладно, — она от души зевнула и запоздало прикрыла рот рукой, — не хочешь целовать — ну так сыграй колыбельную.

И пусть это всё ещё было лишь шуткой, беззлобной насмешкой над теми чувствами, что Лань Чжань никогда не осмелился бы показать, — израненные пальцы, на которых лишь недавно зажили порезы, коснулись струн. На мгновение Вэй Юн приоткрыла один глаз, не веря своим ушам.

В тёмном подземелье, ставшем отдельным миром, где они остались только вдвоём, Лань Ван Цзи играл для неё. Звуки успокаивали, уносили вдаль, и вскоре уже ему самому казалось, что где-то в стороне звучат голоса, и кто-то направляется сюда, в пещеру, повторяя их имена…

Скоро, совсем скоро они снова увидели свет.

Тихая ночь

Ничего не болело, лицо, отмытое от крови, больше не чесалось, а красно-бело-золотое платье, пришедшее в негодность, истлело в огне — туда ему и дорога. Теперь, когда не приходилось больше прятаться и продумывать наперёд каждое действие, каждое слово, Вэй Ан Ю смогла выдохнуть с облегчением. Она снова была дома — в Пристани Лотоса. Наслаждаться лёгким ветерком и воспоминанием о недавнем сытном ужине мешала лишь мрачная тень, нависшая не только над ней — над всеми, кого она знала и любила. Спокойствие не могло длиться вечно.

И оно оборвалось, когда Цзян Чен, бледный как смерть, подошёл к ней, безмятежно отдыхавшей на берегу озера. Он протянул ей письмо со знакомой печатью в виде солнца — такой же рисунок отныне застыл над её сердцем.

— Орден Ци Шань Вэнь требует твоей немедленной казни. Пока только письмо, но, если гонец не вернётся с твоей головой, грозятся явиться за «преступницей» лично.

В нём ещё кипела нерастраченная ярость и какая-то детская обида, непонимание, с какой стати невиновная в его глазах шицзе должна расплачиваться за свершённое её руками правосудие. Увы, вряд ли Вэнь Жо Ханю интересны детали той истории, в ходе которой лицо его младшего сына подрастеряло остатки той немногой привлекательности, что до того ему можно было приписать. С затаённым злорадством Вэй Ан Ю перечитывала строки страшного письма, особенно ту часть, где расписывалось, сколь жестоко она искалечила «не имевшего дурных намерений» Вэнь Чжао. Будто бы рана на губе воспалилась — конечно же, от яда, которым она наверняка напоила бедолагу накануне — и лицо у него распухло, как после полсотни пчелиных укусов. Её почти смешило праведное негодование, бурлившее в каждой фразе и закипевшее тогда, когда речь зашла о выколотом глазе. Многое она бы отдала, чтобы взглянуть, как из опустевшей глазницы доставали оставшийся внутри обломок заколки, и как Вэнь Чжао скулил и по-собачьи выл, смиряясь с мыслью, что такую рану не заживит никакое время. Сейчас, когда воспоминания о его липких прикосновениях и слюнявых поцелуях чуть померкли, Вэй Ан Ю иногда ужасалась собственной жестокости и повторяла себе, что он достаточно наказан. И лишь что-то тёмное, кольцом свернувшееся внутри, раз за разом вкрадчиво шептало: «мало».

Цзян Чен не разделял её легкомыслия и смотрел встревоженно, почти потеряно. Он искал выход — и не видел.

— Ну, этого стоило ожидать, — Вэй Ан Ю легко повела плечами и склонилась к озеру, задумчиво поболтала рукой в воде: так ей легче думалось. — И что теперь?

Он медленно сжал и разжал кулак, посмотрел в сторону, на безмятежные воды озера:

— Мама приказала слугам собрать твои вещи и кое-что в дорогу.

— К чему? — Вэй Юн посмотрела на своё отражение, оттянула ворот, любуясь зажившим клеймом. — Она думает, что меня будут честно судить, прояснят обстоятельства, а потом отпустят с миром? Большая удача, если мне не снесут голову сразу же, как покинем Пристань Лотоса… хотя, быть может, и потерпят, чтобы Вэнь Чжао мог позабавиться лично.

Цзян Чен передёрнулся:

— Она не собирается тебя выдавать. Планирует обставить дело так, что ты сбежала, и никто из нас не знает, где ты теперь скрываешься. А ты отправишься на север, к её дальней родне: там-то никто не подумает искать.

— Дядюшка настоял? Или… постой, это в самом деле её план?! — Вэй Ан Ю недоверчиво изогнула бровь. Цзян Чен скрестил руки на груди:

— Пусть вы не ладите, но она знает, из-за чего ты ударила Вэнь Чжао. И из-за чего до того терпела.

Красный закат над озером, такой безмятежный, застыл, внимания повисшему меж ними молчанию.

— Когда мне уезжать? Завтра?

— Ещё не всё готово: думаю, ты пробудешь здесь ещё день-другой, но вряд ли дольше. Чем скорее отправишься, тем меньше шавок клана Вэнь кинутся по следу.

Что-то ещё мучило его — что-то кроме предстоящей разлуки. Вэй Ан Ю нарочито небрежно тряхнула головой:

— Эй, не гляди так, словно уже навек со мной распрощался!

Как оказалось, дело было не совсем в этом.

— Я должен был защищать тебя от него. А всё опять вышло так, что ты меня защитила.

Беспечно улыбнувшись — через силу, но кто заметит? — Вэй Ан Ю хлопнула Цзян Чена по плечу:

— Брось! Ты сделал как раз то, что следовало, чтобы не нарываться на неприятности. Ну выступил бы ты за меня раньше — что толку? Тебя, чего доброго, убили бы на месте, а меня потом без соли и перца слопала бы с потрохами твоя матушка. Даже не дала бы по тебе как следует соскучиться.

Как Цзян Чен ни старался, он не сумел сдержать короткий смешок:

— Вот почему ты такая?!

— Какая, шиди?

— Несерьёзная! Можно подумать, ты не веришь, что тебе по-настоящему желают смерти.

— Отчего же? Верю, и охотно. Знаешь, я бы могла легко представить, что весь мир вокруг жаждет только лишь моей гибели. Но что толку трястись и горевать? Ведь ничего пока не случилось.

Он смог лишь неодобрительно покачать головой, после чего рывком поднялся.

— Тебе лучше бы хорошенько отдохнуть, — заметил Цзян Чен, убирая письмо, — ещё неизвестно, что будет завтра. Но, что бы ни было, знай, мы тебя не выдадим… я не выдам.

На миг захотелось протянуть руку и взъерошить ему волосы, как в детстве, или даже щёлкнуть по носу — хоть немного разрядить напряжённую серьёзность. Но он ушёл — быстрее, чем Вэй Ан Ю успела отреагировать. Вновь оставшись в одиночестве, она полной грудью вдохнула густой цветочный аромат: пусть это было не тем чувством, которым делятся и о котором говорят вслух, но сейчас она старалась запомнить. Когда ещё ей доведётся дышать этим воздухом! Чуть поодаль послышались робкие шаги, и она, не оборачиваясь, заговорила:

— Цзян Чен, знаешь…

Но, обернувшись, вместо него Вэй Юн увидела Янь Ли. Осторожно подобрав длинный подол, та присела рядом, у самой кромки воды, и какое-то время они обе смотрели вдаль, туда, где скрывался под водой пылающий краешек солнца.

— Тебе правда придётся уезжать?

— Ну, что поделать: судьба такая — ни минуты покоя, — Вэй Ан Ю улыбалась широко, от уха до уха, и сама почти верила, что всё ещё может наладиться. Янь Ли протянула руку, дотронулась до её волос:

— Ты, как всегда, толком не причесалась.

— А зачем, если скоро всё равно ложиться спать? Правда, не стоит, я…

Над их головами остывал закат, и тут и там вспыхивали огоньки первых звёзд. Два отражения мерцали в воде, причудливо смешиваясь с листьями и бутонами лотоса. Когда-то они уже сидели так же над водой; сколько же лет назад это было? Золото небес сменилось глубокой синевой, подул лёгкий ветерок, тревожа воды озера, и их отражения — красивой молодой госпожи и другой, совсем непохожей, подёрнулись лёгкой рябью. Янь Ли была частью этого уютного мира, этой тёплой ночи и переливчатого блеска водной глади. Той неотъемлемой частью, которая, казалось, будет всегда. Они были очень, очень разными, и мало кто поверил бы, что кроткая молодая госпожа с мягкой улыбкой может расчёсывать волосы буйной смутьянке — а та, всегда ворчащая, что нечего тратить время на прихорашивания и есть дела поважнее, покорно замрёт, подставляясь. Цзян Чен издалека наблюдал за ними — несхожими меж собой, но одинаково близкими и родными, и вспоминал раз за разом покрасневшее от злости лицо матери, нахмуренные, круто изогнутые брови, стоило ей услышать о том, что Вэнь Чжао собирался сделать с ним и что себе позволял творить с Вэй Юн. Как удивлённо Цзян Фэн Мянь смотрел на жену, надолго замолчавшую, и затем коротко выдавившую из себя: «Выколола глаз, надо же… я бы убила».

Тихая ночь, сине-сиреневая с лёгкими проблесками тёплого света, окутывала их, и почти верилось, что зреющая буря на этот раз пройдёт стороной, и у них будет время — немного, ещё совсем немного…

Следующая ночь над Пристанью Лотоса озарилась кроваво-золотым светом другого солнца.

Мне не снятся кошмары (R)

Вокруг царила пыльная жара — вот уже вторую неделю не было дождей. То, что прежде казалось ласковым солнцем, славно согревающим после купания в реке, теперь обернулось врагом и норовило сжечь.

Вэй Юн — совсем маленькая — шла, едва успевая перебирать ногами, чтобы поспеть за отцом и матерью. На осле было слишком много поклажи, и малышка всякий раз мотала головой, когда папа пытался подсадить её наверх — не хотела сильнее нагружать бедолагу. Ничего. Она сильная, она может идти достаточно быстро, чтобы не отстать.

— Дай руку, малышка, — мама не оборачивается, смотрит только вперёд, и больше всего на свете хочется обогнать, заглянуть в лицо, вспомнить… Но она остаётся лишь уходящей тенью, лишь смутным пятном. От неё остался только голос; от отца нет и такой малости.

И вдруг время поддалось — Вэй Юн смогла взять мать за руку, вцепилась, повиснув, и про себя поклялась, что ни за что не разожмёт пальцы. Почти сразу она начала спотыкаться — но за другую руку подхватил отец.

Кажется, они и правда когда-то шли вот так через лес. Вэй Ан Ю не помнила — настолько это было давно.

Она была уже взрослой, но путь продолжался. Руки родителей ещё вели её за собой, сжимая ладони — до боли, до треска костей. Иссохшие, мёртвые руки, посеревшие, покрытые трупными пятнами. Нет, это не сломанные кости — что-то трещит совсем рядом…

Теперь можно было увидеть лица — сгнившие до такой степени, что на голых черепах едва виднелись ошмётки мягкой плоти. Когда Вэй Юн действительно была маленькой, даже в кошмарах она не видела родителей такими, потому что тогда не знала, как выглядят мёртвые.

Треск в ушах нарастал, и потянуло дымом: лес, через который пролегала дорога, горел.

Пусть всё это только снилось, страх сгореть, как мотылёк, задевший крылом свечу, был настоящим. В миг, когда поперёк дороги рухнуло пылающее дерево, преградило им путь, Вэй Ан Ю едва не закричала и потянула родителей назад. Пусть мёртвых, их всё ещё хотелось спасти, удержать.

— Ну же, не упрямься, — то, что было голосом матери, обратилось в задушенный хрип, — ты уже не маленькая, чтобы бояться. Пойдём с нами, А-Юн: мы устали ждать…

То, что прежде было помощью, ласковой поддержкой, обернулось железными оковами вокруг её запястий — оковами, из которых Вэй Ан Ю не могла вырваться, пока родители, пересмеиваясь о чём-то своём, шли вместе с ней в огонь. Она рванулась раз, другой, в отчаянии закричала, в каком-то безумии надеясь, что мертвецы попросту слепы и не видят сжимающегося огненного кольца, не чувствуют жара.

— Конечно, тебе надо сгореть! — почти возмущённо воскликнула мама и крепче стиснула пальцы. — Как же ты иначе пойдёшь за нами?..

— Я не хочу! Не сейчас… ещё не сейчас! — хватка неожиданно ослабла, и Вэй Ан Ю упала на спину. Она ударилась затылком, и в глазах ненадолго потемнело; когда же всё прояснилось, звуки стихли — ни страшного зова мёртвых, ни треска огня. Исчез и лес, и пыльный день, и даже солнце: вместо него в небе, где собрались тучи, похожие цветом на сырое мясо, застыл гигантский выдранный глаз.

Громыхнуло — и брюхо одной из туч лопнуло, вываливая вниз густое, липкое содержимое.

«Кровь», — подумалось неожиданно легко, словно это не по её лицу стекали тёмно-красные, горячие капли. Вэй Юн смотрела в небо — а огромный глаз, мутный и покрасневший, смотрел на неё.

Под её спиной, где раньше была сухая земля, было мягко и влажно — иначе и быть не может, когда лежишь в куче трупов, окутанная запахом сырости и гниения.

Боли и страха больше не осталось — на смену пришла лишь ломящая, бесконечная усталость. Вэй Юн ничто не держало; она могла встать, уйти, чтобы не замечать краем глаза искажённые мукой лица. Но лишь отрешённо подмечала: вон того парня, с которым они вместе отвлекали торговца-скрягу, пока Цзян Чен выносил из лавки кувшин с вином, разрубили надвое — и он лежит, скорчившись, с головой, треснувшей от макушки до нижней челюсти. А вон та ученица, на несколько лет младше неё самой, ещё пыталась идти — даже когда спина покрылась стрелами, точно ежиными колючками.

Полная неподвижность. Мёртвая тишина.

Звук собственного дыхания, биения сердца раздражал — ведь они нарушали покой этого места, бывшего прежде её домом, а сейчас — огромного склепа под открытым небом. Здесь, во сне, тихо; по-настоящему — славно пируют падальщики. Дикие псы, уцелевшие в пожаре, распугивают ворон, соревнуясь с ними за особенно аппетитные куски мяса.

Кучи мяса, которые когда-то были людьми.

Кажется, по щеке скатилась слеза, расчерчивая подсохшую кровавую корку. Вэй Ан Ю медленно села и посмотрела в сторону, зная заранее, что увидит.

Они стояли у стены, чуть порознь, как будто даже в смерти не смогли найти согласия. Роскошные некогда пурпурные одежды перемазались в крови, грязи и саже; на плече Цзян Фэн Мяня, зацепившись, плащом болталось обгоревшее знамя. Мадам Юй держалась прямо — назло подрубленным ногам и перерезанным нитям сухожилий.

«Хоть теперь, — грустно подумала Вэй Ан Ю, — вы могли бы стоять плечом к плечу».

Но кто-то показался из-за их спин — неужто они всего лишь расступились, пропуская? Девушка шла неловко, норовя завалиться набок, но Цзян Фэн Мянь всякий раз придерживал её, помогая выстоять; платье разорвано так, что стоит чуть качнуться — и обнажается худое тело, обезображенное порезами, синяками и кровоподтёками.

Мертва — ясно любому, достаточно лишь взглянуть на горло, обвязанное затянутым поясом. Борозда на коже не одна: кто-то развлекался, то ослабляя, то туже затягивая удавку, пока не треснула, не сломалась тонкая шея. И всё же, мёртвая, девушка продолжала улыбаться.

Впервые за всё время сна в Вэй Ан Ю по-настоящему зародился протестующий крик:

— Ты должна быть живой! Ты… ты ведь сбежала, наверняка сбежала!

Янь Ли качнула головой — пояс туже впился в лиловую шею. Она не могла жить, не могла говорить, но Вэй Юн слышала голос, печальный и такой же мёртвый, как всё, что окружало её в мире снов.

— Ты не пришла. А ты ведь знаешь… знаешь, что они бы со мной сделали.

Сверкающие тёмные глаза — единственное, что оставалось живым в лице Янь Ли — покраснели; правый лопнул и густой жижей потёк по бледной щеке.

Теперь все трое тянули к ней руки. Голоса, множество голосов, звали её к себе, обвиняли, проклинали… Вэй Ан Ю зажала уши.

Может… может, ей и в самом деле стоило бы сгореть вместе со всем, что было дорого.

Когда кто-то дотронулся до плеча, из горла вырвался вопль; не сразу Вэй Ан Ю поняла, что это было уже наяву. Цзян Чен — усталый и бледный, как мертвец, с тёмными кругами под глазами, вглядывался в её лицо. Не было ни дыма, ни огня, ни жуткого глаза в небе — только лишь дырявые стены сарая, где они в дороге заночевали. Сердце ещё колотилось, на лбу выступил холодный пот, и хотелось верить, что закричала она только внутри безумного кошмара.

— Тебе что-то приснилось, — Цзян Чен не спрашивал — утверждал, — страшное.

Вэй Ан Ю поёжилась — очень уж прохладно, и нарочито долго теребила выцветшую ленту, приходя в себя.

— О да! Ты не поверишь, шиди: во сне за мною гонялся голый лютый мертвец. Он украл у меня всю «Улыбку императора» и не отдавал, а у меня даже меча не было при себе, чтобы…

— Да что ты вообще несёшь?! — взвился Цзян Чен, — Что, вот что с тобой надо сделать, чтобы ты перестала… проклятье…

В гневе он треснул по хлипкой стене их убежища — та предательски затрещала. Вэй Юн напустила на себя обиженный вид:

— Послушай, это не я, это всё мои сны; если бы ты не спрашивал — я б и не стала рассказывать. Но ты послушай, правда, там дальше было ещё страшнее, потому что потом вдруг явился Лань Ци Жэнь и начал гоняться уже за мной, вопя, что накажет за нарушение правил…

Всё увереннее, легче выдумывала Вэй Ан Ю подробности несуществующего сна; она продолжала шутить и смеяться — не зная, ранит этим или поможет. Уже не потому, что хотела разогнать тоску, давящую на них обоих; потому лишь, что боялась в тишине сойти с ума. Едва ли её слушали, а если и так — то не слышали.

Деревня вокруг них просыпалась, не замечая промозглости утра; сельчане тенями брели сквозь туман, и никому не было дела до двоих бродяг, чья одежда и волосы ещё пахли дымом. Вэй Ан Ю грустно подумала: ведь и правда — как в детстве. Так ли много отличается? Тогда погибли её родные родители, и вот теперь она снова потеряла семью.

«Не всю, — силясь подавить предательские слёзы, Вэй Юн быстро заморгала, — ещё не всю».

Среди тумана Цзян Чен, почти не моргая, смотрел на пурпурное кольцо на своём пальце.

Триптих скорби

* * *

Ночь душила и давила на грудь, точно тяжёлым сапогом; сегодня шёл дождь, и промозглый холод просачивался в щели заброшенной хижины, где Цзян Чен решил скоротать ночь. Нет ничего хуже, чем идти, не имея толком цели: впервые ему приходилось решать, как поступить, без советчика, без опоры.

В этом холоде он остался совсем один.

Сотни раз он корил себя за то, что выпустил Вэй Ан Ю из виду; не иначе как кратким помешательством он мог теперь объяснить то, что позволил себе уйти в одиночестве. День за днём Цзян Чен искал её в городке у подножия горы, но крестьяне молчали, отводя глаза: быть может, они знали что-то, но их запугали так крепко, что не помогли бы ни новые угрозы, ни даже пытки. Нельзя было оставаться здесь, и всё же Цзян Чен ждал, раз за разом находя новый повод задержаться ещё ненадолго.

«Если она не вернётся сегодня ночью…» — даже мысленно он не мог закончить фразу. Потому что нужно продолжать путь; уж его местные выгораживать не станут — бросят на растерзание, лишь бы не подвергнуть опасности себя, своих родных.

Придётся уйти — и кто знает, доведётся ли им встретиться снова.

Порой Цзян Чен до одури злился на Вэй Юн, слишком легкомысленную после случившегося, и, срывая голос, требовал держаться серьёзнее; порой в недостойных воина рыданиях причитал, что ей, быть может, хватило бы тогда всего-то угроз, без ужасов вроде изодранной губы и выколотого глаза, и тогда орден Ци Шань Вэнь не явился бы в Пристань Лотоса, у них было бы время подготовить побег, и отец с матерью были бы живы. А Янь Ли? Цзян Чен не знал, что стало с сестрой — бесследно исчезла, растворилась среди огня и дыма.

Цзян Чен закрывал глаза — и видел усмешки заклинателей, носивших на одеждах красное солнце, занесённую для удара руку Вэнь Чжу Лю, и снова и снова — пожар, пожирающий всё, что было ему дорого, и вот теперь добравшийся до последнего, что осталось. Глубоко внутри что-то ворочалось, ныло, горело, и дикий зверь требовал выхода, крови, отмщения.

— Молодой господин Цзян!

Он вздрогнул, подскочил, ударившись о притолоку. Но на пороге стоял не солдат Ци Шань Вэнь, а крестьянин — бледный, с сероватой, как у мертвеца, кожей. Седые волосы, нечёсаные и растрёпанные, спадали на лицо. Сперва почудилось, что глаз у него нет, и лишь затем Цзян Чен понял: поблекли, выцвели, выражая там, где прежде были чувства, ледяную пустоту.

— Не беспокойтесь, молодой господин: я вас не выдам, — старик отступил на шаг, — но и спрятать вас не сумею: вам нужно уходить, и поскорее. Разведчики Вэнь расспрашивали в городе о вас…

— Только обо мне? — всеми силами Цзян Чен старался дышать ровно, даже услышав ответ:

— Только о вас.

Прочь, как можно дальше, гнал Цзян Чен назойливую мысль: нет причин беспокоиться о тех, кого уже настигли, кому нанесли последний удар. И кто не вернётся, о нет: останется лишь опустевшая оболочка, в которой нет и не будет души. Потерянный, почти пустой, он шёл к лесу, но остановился у самой границы, обернулся к неподвижно замершему старику. С чего вдруг подобная помощь, и уж не ждёт ли впереди засада?

— Мою единственную дочь, — точно прочитав что-то в его взгляде, заговорил старик, — забрали заклинатели Ци Шань Вэнь.

Больше он не сказал ничего — развернулся и зашагал обратно, навстречу деревенским огням. Цзян Чен — в противоположную сторону, под спасительный лесной покров, низко пригибаясь к земле. В ушах шумело, и в лихорадочном бреду хотелось плакать и кричать, и бежать вперёд, чтобы однажды взглянуть в глаза Вэнь Жо Ханю и всему его семейству — и заставить так же мучиться, так же смотреть, как горит Безночный Город, как раздавленными жуками корчатся в огне их изуродованная, истерзанная родня.

Всех… он убьёт их всех, до единого. За каждую сломанную жизнь, за реки пролитой крови он отплатит морями — и земля, и небеса содрогнутся, когда солнце низвергнется с небосвода.

Одежда отяжелела, впитав капли дождя, в сапогах хлюпало, но Цзян Чен не замечал этой досадной мелочи.

Глупо бояться воды, когда охвачен огнём.

* * *

Слово за словом, не видя сути, Не Хуай Сан повторял услышанное от пойманного разведчика Ци Шань Вэнь — слова, оборвавшиеся хрипом и бульканьем, когда он не сдержался, под одобрительным взглядом брата рассёк пленнику горло.

«Вэй Ан Ю казнена на горе Луан Цзан».

Не Мин Цзюе резко заметил, что никогда нельзя доверять до конца, что пленник мог солгать. Но внутри всё успокоилось, и штормящее море, бушевавшее внутри, вмёрзло в лёд, замерло, раня острыми кромками волн изодранную в клочья душу.

Если бы он отправился на поиски — тогда, когда всё только начиналось; если бы остался рядом, тогда…

«… Тогда бы и ты, и она погибли, — усмехнулась пустота голосом брата, — если Вэй Ан Ю не смогла себя защитить, то ты тем более не сумел бы».

Никогда — ни в один из дней жизни, даже в те, когда Не Мин Цзюе в гневе кричал, что из него не выйдет достойного заклинателя — Не Хуай Сан не чувствовал себя по-настоящему бессильным и бесполезным. И вот сейчас осознание навалилось тяжёлой, душащей волной — что он упустил шанс, пропустил момент, когда ещё мог всё исправить. Теперь можно сколько угодно хвататься за оружие, кричать о мести и тренироваться — до седьмого пота, до стёртых в кровь пальцев.

Но Вэй Юн уже умерла, и не вернётся — ни к нему, ни даже к кому-то другому.

Брат твердит, что нужно объединяться, что дело их жизни теперь — втоптать в грязь красно-белые знамёна; в груди его, точно задремавший ненадолго вулкан, вновь пробуждается ярость — та, что беспощадно сжигает всех и каждого, кто посмел встать на пути. Как ни старается Не Хуай Сан, его боль остаётся лишь болью, а лицо в отражении — усталым, как если бы прошёл без передышки многие мили. Немудрено: вот уже третий день, как он не мог уснуть. Вновь и вновь видя её во сне, он просыпался от сжимающих горло рыданий — и решил, что лучше вовсе не засыпать.

Нож в руке тускло поблескивает — рукоять затейливо украшена, и сам он невелик, скорее украшение, чем оружие. Но наточен достаточно остро.

Дрожащей рукой Не Хуай Сан сжимает прядь распущенных волос и режет. Волосы поддаются неохотно, и проще, верно, попросить кого-то о помощи, но хочется так — неловко, режа в кровь пальцы, когда лезвие соскакивает, а в глазах туманится от слёз.

Он едва помнил миг, когда маленький нож замер у горла, и усталость вдруг шепнула, что нет ничего такого в том, чтобы надавить снова и закончить всё — как боль, так и собственную никчёмность. Он не был сильным заклинателем; и уж тем более — не мог вернуть её к жизни. Всё казалось сном, дурным сном, от которого он пробудится, когда…

Но он лишь в голос рыдал, дрожа, и по шее стекала кровь из тонкого пореза — всего, на что хватило его сил, прежде чем боль вернула к реальности, той, где он не смог не то что добиться любви Вэй Юн, но даже защитить…

А затем нож вырвали из руки, и на Не Хуай Сана посмотрели знакомые глаза, горящие подобно тлеющим углям.

— Прости… я слабый. Слишком, слишком, я… — слова путались, как и мысли, и вся его жизнь теперь походила на пряжу, с которой поиграл десяток кошек — не ясно совершенно ничего. Он ждал, что сейчас брат ударит, закричит в гневе, требуя немедленно собраться с силами, но Не Мин Цзюе лишь удержал его в объятиях — крепко, как в детстве.

— Если хочешь, чтобы больше не болело, — его шёпот был похож на рокот дальнего грома, — Рань их, а не себя. Если ты действительно так любил её — разорви в клочья тех, кто посмел отнять.

— Скажи, — Не Хуай Сан вскинул голову, посмотрел на брата, — разве месть вернула хоть кого-то из мёртвых?

Не Мин Цзюе не колебался и мгновения:

— Нет. Но помогла обрести покой живым, и душам ушедших тоже.

Не Хуай Сан с трудом смог улыбнуться; порез на шее пульсировал болью, едва заметной по сравнению с той, что пожирала изнутри, но кровь уже не шла, обернувшись сухими багрово-коричневыми потёками на серо-золотом вороте, на неровно остриженных, торчащих в стороны волосах.

Да, брат всеми силами пытается его утешить — и это уже достаточная драгоценность: Не Мин Цзюе — яростный вихрь, он не из тех, кому свойственно обращать внимание на чужую скорбь, кто способен пожалеть, а не направить в бой. Ведь так, и никак иначе, справляется со своими печалями он сам. Вот только он не мог понять одного — самого главного.

Не Хуай Сан не желал покоя — ни себе, ни душе Вэй Ан Ю.

Он хотел лишь, чтобы она жила, и была рядом с ним.

* * *

В вечернем воздухе звенел, тая в тумане, протяжный плач гуциня.

Мелодия одна и та же, день ото дня.

Лань Ван Цзи играл сосредоточенно и отстранённо, как если бы всего лишь исполнял привычное упражнение: ни ошибки, ни оборванной струны — безупречное исполнение, каким был бы доволен любой из старших заклинателей. Лишь едва заметно дрожали плечи, но пальцы всё так же изящно порхали по струнам.

«Приди на мой зов…»

Звуки летели ввысь, наполняя всё кругом особым смыслом, и светлячки, вспыхивающие тут и там, сотнями уснувших и вновь пробуждённых душ кружились вокруг Лань Чжаня. Иногда живые огоньки подлетали совсем близко — и тотчас исчезали, померкнув на фоне белоснежного сияния. Откуда оно взялось? Лань Си Чень прищурился: в белом ореоле его младший брат и сам выглядел призраком, преисполненным скорбной торжественности древним духом, который исчезнет с первыми лучами рассвета.

Если не считать музыки, у берега озера царила тишина — только редкие шорохи, далёкие всплески, и, если прислушаться, биение сердца в такт, как если бы молодой заклинатель жил лишь потому, что продолжал играть. Но отзвучали последние ноты, растворились, дрожа, без остатка. Как ни бывало прежнего света; Лань Чжань чуть склонил голову, как в почтительном поклоне перед незримыми собеседниками. Только теперь заметив брата, он обернулся:

— Она не ответила.

«Ведь живая, — так он сказал несколько дней тому назад, — никогда не отзовётся, сколько бы я ни играл».

Этого не заметить со стороны, но глубоко внутри Лань Ван Цзи улыбается — робко и растерянно, как ребёнок, ещё толком не знающий, отчего ему так тепло в груди. Кажется, Лань Си Чень знает, как называется тот белоснежный свет, что почудился ему не так давно.

«Надежда».

А ещё он знает, что на зов не являются истерзанные, разбитые души, те, кто привязан к месту гибели, или вовсе заточён в плену собственного мёртвого тела. Что молчание в ответ — ещё не повод утверждать, что Вэй Ан Ю жива.

Но в сердце Лань Чжаня горит ровный, тёплый свет, а губы едва заметно изгибаются в призрачном подобии улыбки. Закрыв глаза, он заглядывает в собственную память — и ищет её взгляд хотя бы там, чтобы продержаться ещё немного, и быть тем, кто встретит на берегу.

— Она вернётся, — вдруг говорит он, прижимая руку к груди.

В день, когда Вэй Ан Ю вернулась тёмной тенью во главе орд мертвецов, когда прорезали лязг и грохот битвы пронзительные трели флейты, ему не достало сил ни увести за собой, ни пойти за ней.

Осколки того, что осталось от нас: вернись

Мертвецы замерли, как в ожидании приказа, над полем битвы, но та, что привела их, вернула подобие жизни, замерла вместе с ними.

Лань Ван Цзи держал Вэй Ан Ю за руку, отчаянно, как на краю глубокой пропасти: казалось, шаг — и она исчезнет вновь, растворится во тьме, в которую погрузилась так глубоко. Она стояла неподвижно и не оборачивалась; он пытался заглянуть в лицо, но за растрёпанными волосами не видел его выражения.

— Вернись со мной в Гу Су.

Смех — злой и горький — ударил его, точно плеть:

— Ну конечно. Кому, как не второму Нефриту ордена Гу Су Лань, вести преступницу на справедливый суд своих старейшин!

Всю жизнь его учили, что надлежит быть сдержанным, а чувства, сколь бы глубоки они ни были, прятать под маской вечного безразличия. И вот сейчас Лань Чжань задыхался, давился словами — и всё никак не мог найти среди них нужные, те, что успокоят её, убедят…

— Я не дам тебя осудить.

Вэй Ан Ю вздрогнула и всё же обернулась. Внутри Лань Ван Цзи, как заклинание, повторял «Вернись», и вглядывался в знакомые глаза, в которых змеями клубилась неведомая прежде ярость. Не столько даже возвращения в Гу Су рука об руку он жаждал: хотел, чтобы исчезла та тьма, что липкой паутиной опутала её, чтобы взглянула на него — пусть даже с неприязнью — та, прежняя…

— С чего бы вдруг им спрашивать твоего разрешения?

«Я защищу тебя, укрою там, где они не сумеют достать; никто, никогда не навредит тебе, только вернись, я…» — глубоко внутри он говорил, захлёбываясь в бурном водовороте, но снаружи — загнанно дышал, как после долго бега, и молчал.

— Думаешь, ты попросишь, и меня отпустят? О нет, они придумают на этот случай какое-нибудь особенное наказание… дай угадаю: прилюдную казнь? Пожизненное заточение в библиотеке — надо же кому-то восстанавливать их драгоценные книжки?

— Выслушай меня.

— С чего вдруг? Раньше-то кое-кто считал ниже своего достоинства со мной говорить.

Тёмная заклинательница, что стояла рядом, не видела в нём того, с кем рядом легко засыпала в тёмной пещере, среди запаха крови и тысяч тел, гниющих в мутной воде. Она видела врага — и насмехалась, как над врагом, била словами безжалостно, наотмашь.

Никогда Лань Ван Цзи не чувствовал себя настолько жалким.

— Ты говоришь, что не дашь осудить: предположим, поверю, что тебе есть какое-то дело — и что с того? Да будь я хоть твоей женой, они бы к тебе не прислушались: заперли бы меня на замок и выбросили ключ!

Череда воспоминаний вспыхнула перед внутренним взором, и ярче других — глубокая печаль отца, бледное, усталое лицо матери, чьи глаза угасли так задолго до смерти; она незаметно жила, будучи призраком для собственных детей и мужа, и словно даже не умерла — рассеялась летним туманом, как положено наваждению.

Вэй Юн — насмешливую, гордую, вольную — могут приговорить к тому же. Они найдут способ сломать, удержать взаперти; а ему… ему придётся смотреть ей в глаза — и видеть там клубящуюся тьму, нерастраченную ярость, пока однажды та не угаснет, сменившись безразличием и пустотой.

От собственных ли размышлений, от запаха ли разложения, витавшего над полем битвы, грудь сдавило. Рука, державшая уходящую Вэй Ан Ю, ослабла.

Тёмная заклинательница, сменившая ту, кто была ему так дорога, уходила, не оглядываясь, и Цзян Чен, на чьём лице смешались отвращение и яростное торжество, махнул, подзывая её к себе. Она уходила, избрав путь крови, тьмы и мести — и, как Лань Чжань ни силился, он не мог всерьёз осудить. Он не знал всего, что ей довелось пережить, но и того, что знал, хватало с лихвой, чтобы оправдать — увы, лишь в своих глазах.

Лань Ван Цзи устало смотрел на дым, уходящий в небо, и надеялся, что вскоре вернётся почти забытый покой; чтобы раны земли заросли, а следом за ним — и кровавые рубцы, оставленные в сердцах. Он клялся про себя, что вернёт Вэй Юн мир — и тогда она тоже сможет по-настоящему вернуться.

Но пока он лишь слышал её смех, смешанный с отчаянными криками, и едва различимый шёпот:

— Сомневался, что я приду за тобой?..

Вэй Ан Ю заливисто хохотала, и в её смехе было больше боли, чем в воплях умирающего Вэнь Чжао.

Она ушла, оставив рану глубже прежних, тем более чудовищную, что никто не мог бы за ледяным спокойствием эту рану разглядеть. Внешне всё осталось прежним: хладнокровный второй Нефрит клана Лань проводил долгие часы за восстановлением их библиотеки. Вот только вырастала рядом гора испорченных листков: вместо знакомых изречений о добродетели сами собой выводились те слова, что он должен был сказать — тогда, на поле боя; в чём должен был поклясться, чтобы увидеть в её лице пусть не ответ, но хоть мгновенное раздумье.

Однажды Лань Чжань отшвырнул кисть, оставив на бумаге неровный, перечёркивающий написанное мазок. Он вихрем пронёсся через двор, на ходу размышляя над благовидным предлогом, способным оправдать своё отсутствие, и готовился солгать — впервые, наверное, за всю жизнь. Облачные Глубины, едва восставшие из пепла после Аннигиляции Солнца, остались позади.

Надеясь, что его не вздумают догонять и останавливать, Лань Ван Цзи спешил в Пристань Лотоса.

Осколки того, что осталось от нас: немного покоя (R)

В тягучем молчании Вэй Ан Ю сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на плотную, непрозрачную повязку в своих руках. Раз за разом она отгоняла мысль, что, быть может, идея была не такой уж удачной, и нужно остановить всё, пока не дошло до точки невозврата. В душе бился панический страх, ненормально сильный. Она грустно усмехалась про себя.

Нет, слишком много шагов было сделано, чтобы теперь не дойти до конца. Ей даже хватило смелости поговорить с Цзян Ченом — и теперь, когда он готов помочь, отступить в испуге?

Вэй Юн подняла повязку, глубоко вздохнула — и завязала глаза, затянула узел так, что больно сдавило голову. Мир погрузился в темноту; она попыталась сосредоточиться на давнем воспоминании — но вместо этого вспоминала миг, когда сожгла последний мост.

— Я хочу, чтобы ты прежде объяснила, — Цзян Чен, нахмурившийся, задумчиво кусающий губу, выглядел куда старше своих лет. — В чём смысл этого… ритуала?

Пусть в тот день и час, когда впервые предстала перед его взором армия мертвецов, готовая сражаться против собственных убийц на его стороне, Цзян Чен и был счастлив, теперь, когда сходила на нет прежняя эйфория, он опасался — и не без оснований — того, что могло скрываться во мраке Тёмного Пути. Того, в чём они всё ещё нуждались — хотя бы затем, чтобы защитить ослабленный, почти уничтоженный орден в случае нового нападения.

— Чем больше страха, боли и отчаяния испытывают мертвецы, тем яростней они в бою, и тем труднее их остановить; но все эти чувства — их должен пропускать через себя и заклинатель тоже. Только так можно контролировать силу потока и удерживать их в узде.

Цзян Чен передёрнулся, и она видела это желание в его глазах — желание взять её за шкирку и хорошенько встряхнуть, чтобы снова пришла на место могущественной тёмной заклинательницы другая. Малышка Вэй Юн, которую он в детстве с видом маленького героя заслонял спиной от деревенских собак. «Смутьянка» Вэй Ан Ю, которой однажды хватило смелости озорно воскликнуть: «Учитель, вы желаете сами взглянуть?» — в лицо Лань Ци Жэню, отметившему, что среди бела дня пытаться пронести пару сосудов с вином за шиворотом, аккурат на груди, крайне неразумно…

Увы, не всё может быть, как раньше.

— Но настоящие воспоминания опасны, — продолжала Вэй Ан Ю, делая вид, что не заметила его движения. — Почему? Боль от них тяжело обуздать. Если же воспоминание будет ненастоящим, созданным и внушённым — должно быть легче. Да, внушённое не будет столь же ярким и болезненным, но достаточно найти нужную точку, где всё могло пойти хуже — намного хуже, чем было наяву; в миг, когда нужно будет остановиться, я лишь скажу себе: «Этого не было», — и будет достаточно, чтобы сдержать силу всего потока.

В расплывчатых словах слабо угадывалась суть: Цзян Чен до конца не понимал, что именно собирается сделать Вэй Ан Ю, и потому задумчиво повёл пальцем по воздуху, словно вычерчивая невидимую глазу схему:

— Значит… ты боишься сорваться? Потерять контроль?

— Вовсе не боюсь; скажем так, заранее готовлю пути отступления, если вдруг что-то пойдёт не по плану. Разве не это зовётся стратегическим мышлением?

— Так что именно ты собираешься делать? И что тебе нужно от меня?

Этих вопросов она ждала и боялась — и потому, как всегда в особо нервные моменты жизни, Вэй Ан Ю затараторила:

— Для того, чтобы всё прошло как надо, нужен мужчина — лучше бы моих лет или, по крайней мере, не сильно старше. Поможешь с поисками?

Цзян Чен поперхнулся возмущением:

— Это слишком! Приносить человека в жертву ради какого-то тёмного ритуала… Да будь это даже пленная шавка Вэнь, от нас бы отвернулись все союзники до единого — и были бы совершенно правы! Как глава ордена, я тебе запрещаю!

Лицо Вэй Ан Ю стремительно утратило торжественную серьёзность: сперва изобразилась на нём растерянность, а затем она в голос расхохоталась.

— Сколь же ты дурного обо мне, оказывается, мнения! Не беспокойся, ритуал не так страшен, а мужчина после уйдёт живым и, возможно, даже довольным жизнью. Он и нужен-то лишь для того, чтобы облечь воспоминание в плоть — так будет проще создать нужный образ для искажения.

И «глава ордена» вновь закашлялся — на сей раз поняв, что именно имелось в виду. Вэй Юн терпеливо дождалась, пока он выпрямился и потряс головой, пробормотав:

— Звучит как совершенное безумие.

— Эй, не смотри так: я ведь не тебя поучаствовать прошу. Всего-то найти кого-нибудь — кто потом не станет трезвонить на каждом углу, присочиняя по ходу подробность-другую. Я бы и сама занялась, да только от меня, чего доброго, это примут за предложение сей же час сбегать под венец, а мне надо всего-то на одну ночь.

Долго, долго он молчал, прежде чем спросил:

— Это действительно необходимо?

— Ты не меньше других боишься, что однажды мёртвые обратятся против нас. Пока орден ещё не окреп, мы не можем отказаться от преимущества. А я предлагаю разумное решение — думаешь, я не перебрала с десяток других? Да, есть и другие пути, но этот безопаснее прочих.

«Безопаснее потому, что не пострадает никто, кроме меня».

Она хорошо знала его — и, сколько бы неодобрения ни горело в его глазах, Цзян Чен лишь коротко уточнил:

— И что мне сказать? Этому… мужчине?

— Можешь сказать как есть: от него ничего не требуется, кроме тела. И лучше скажи, чтобы молчал — не говорил ни слова; в том воспоминании их и без того предостаточно…

В той ночи, когда лишь по счастливой случайности Вэнь Чжао — тот, кого она своими руками измучила и истерзала, мстя стократ за всё совершённое зло — не стал её первым мужчиной.

Но ведь всё могло пойти куда хуже, верно?

Добровольно лишённая зрения, она вдруг подумала: может, это и не лучшая идея. Она могла ощущать шёлк одежды, которую не пришло в голову заранее снять, и мягкость простыни; могла слышать шаги человека, вошедшего в комнату. Его приближения она ждала, точно нападения, и вспоминала — красные драпировки, скользкое платье, змеёй рвущееся из рук, невозмутимый взгляд Вэнь Чжу Лю ей в спину.

Не думать ни о чём, кроме этого. Не дарить себе даже минутного наслаждения воспоминанием о том, как хрустели кости и разрываемая плоть; как по-девичьи визжал Вэнь Чжао, когда та, что была прежде его любовницей, а стала ныне мёртвой куклой в руках грозной противницы, впилась в его достоинство зубами и откусила.

Это было потом. После того дня, воспоминание о котором должно измениться.

Мужчина коснулся её плеча. Вэй Ан Ю вздрогнула — лишь за мгновение до прикосновения она уловила движение воздуха и сообразила, что он совсем рядом. Когда только успел так приблизиться? Дотрагивался незнакомец почти невесомо, словно не осмелел и сам до конца не поверил, что ему действительно можно. Боится гнева господина — или что она, чего доброго, повторит проделанный воскрешённой Ван Лин Цзяо трюк?

От этой мысли горло сжалось, и Вэй Юн едва не стошнило.

Словно понимая, каково это — не видеть, незнакомец, не отнимая руки, провёл вверх по шее. Ладонь, тёплая, чуть шершавая, погладила по щеке. Дыша через раз, Вэй Ан Ю представляла высокомерную усмешку, жадный взгляд, запах хмеля.

«Вот ведь интересно выходит, — усмехнулась она, ощутив на губах тепло чужого дыхания, — столько раз уже целовалась, что хорошо бы, наверное, для приличия хоть раз влюбиться».

Тот, чьего лица она сквозь повязку не могла видеть, взял её за руку — слишком легко, слишком бережно для того, чтобы воспоминание вновь не померкло. Она почти сердилась и размышляла, что, наверное, стоит сказать ему поторопиться и не затягивать на всю ночь то, с чем можно управиться и за десяток минут; но — молчала, боясь, что он ответит, и что голос человека рядом вдруг окажется ей знаком.

Так уж вышло, что когда приличным девицам положено мечтать о пышной свадьбе, и тайком — о первой ночи, что за нею последует, Вэй Ан Ю куда больше занимал вопрос выживания, а после — секреты тёмного пути, та сила, что до сих пор оставалась сокрытой. Сила, которой достаточно, чтобы спасти и защитить. Тут и там ходили слухи о её развратном, недопустимом поведении, и всякий полагал, что ей, само собой, уже довелось познать мужчину — и сейчас даже было немного жаль, что это неправда.

Вэй Юн протянула руку к незнакомцу, медленно ощупала его плечи, лицо, запустила пальцы в волосы.

«Это была твоя собственная идея, — укорила она себя за несвоевременную трусость, — не можешь — так выстави сейчас же за дверь!»

Никогда бы ей не пришло в голову, что одно воспоминание — воспоминание, что должно было утонуть в крови и криках убитого ею Вэнь Чжао — может ранить так сильно, что придётся успокаивать себя, как если бы мёртвый враг и впрямь восстал и вот-вот исполнит своё чудовищное намерение.

Это было слишком для неё, но…

… Но незнакомец, почувствовав её дрожь, вдруг подался вперёд и поцеловал — в лоб, целомудренно, как испуганное дитя. Что-то сорвалось внутри; Вэй Ан Ю прижалась к нему и тихо заплакала, лишь мельком подумав: вот бы Цзян Чен и правда отыскал кого-то не слишком говорливого.

Он медленно гладил вздрагивающие плечи, и было в тепле, которое ей дарили, что-то щемящее, близкое, родное. Как будто Вэй Юн всю жизнь знала этого человека, который сейчас должен был претворить в жизнь её ночной кошмар, знала его прикосновения, его поцелуи. Помнила и запах — чистоты, сандалового дерева. Вот незнакомец протянул руку к повязке на глазах, пропитавшейся её слезами, собираясь снять — Вэй Ан Ю чуть отстранилась, помотала головой и снова прильнула к близкому теплу.

Что-то из той, далёкой жизни, где от неё ещё не требовалось рваться из кожи вон, чтобы защитить и спасти, из светлых времён, которые, придя во снах, сводили с ума сильнее, чем запах палёной плоти и люди, корчащиеся в огне; больнее, чем иглы под ногтями, страшнее, чем голоса духов горы Луан Цзан.

Страшнее, чем воспоминание о том дне, когда усмехающийся Вэнь Чжао, глядя на неё, чуть живую, единственным глазом, говорил: «Я бы с радостью ослепил тебя, но успеешь ли ты помучиться как следует? Цени мою щедрость, Юн-Юн: если как следует обслужишь моих солдат, я только выжгу тебе глаза — и оставлю жить».

Когда она, не помня себя от ужаса, на грани безумия смеялась у края обрыва, и кричала ему в лицо, что вернётся, непременно вернётся самым страшным демоном, что он может вообразить, а после, не дожидаясь, пока её поймают, сама прыгнула вниз.

Теперь же Вэй Ан Ю владела собственным кошмаром, мяла его, как глину, и незаметно для себя — всё крепче прижимала к себе незнакомца, жадно вдыхая успокаивающий запах. Он дёрнулся, как если бы хотел вывернуться, уйти, но она не размыкала сплетённых на его шее рук.

— Останься, — шепнула она, наугад ткнулась губами — получилось в ухо. Мужчина рвано вздохнул; руки с шеи опустились ниже, приспустили одежду с плеч. Внутри что-то сжалось, на этот раз — не от страха. Незнакомец крепко сложен, тело тренированное: солдат или заклинатель. Вэй Юн поймала себя на мысли, что пытается понять, как он выглядит, и тяжело вздохнула. Дураку понятно, что не выйдет воспользоваться этими робкими прикосновениями, полными затаённого восторга, чтобы сосредоточиться на нужном воспоминании, исказить в необходимую сторону.

Вот только Вэй Юн сама уже не была уверена, что хочет именно этого. Недавний ужас отступал, сменяясь интересом и другим, слабо знакомым чувством, которому всё же хотелось дать волю.

Может, так этот надоедливый кошмар закончится?

Вот ладонь невидимого партнёра скользнула по ключицам вниз: он чуть ослабил пояс, медленно потянул край ворота на её груди — и, вздрогнув, замер.

«Никак, тоже первый раз видит женщину», — решила Вэй Юн про себя, и от этого стало ещё спокойнее. По крайней мере, она и незнакомец, если не считать повязки, были в равном положении.

А затем его губы легко коснулись клейма.

Вэй Ан Ю ахнула и зажала рот ладонью; что-то изменилось, словно её реакция наконец-то убедила незнакомца в реальности происходящего. Он крепко обнял её, не прекращая целовать грудь, плечи, шею… Вэй Юн недовольно поморщилась и потянула его вверх: полулежать на подушках вот так, распластанной и уязвимой, ей не нравилось.

Чувствовать всем телом теплую тяжесть, самой целовать, гладить, а порой в минутном озорстве прикусывать кожу и зализывать след, ей нравилось куда больше; от частых хриплых вздохов совсем рядом кружилась голова.

«Не уходи, — Вэй Ан Ю больше не говорила ничего вслух, заменяя слова короткими, неловкими поцелуями, — не уходи никуда; останься так, ещё ненадолго».

Как утверждали те немногие сведения об акте любви, что удавалось украдкой услышать — в первый раз должно было быть больно. Но особенной боли она не испытала — лишь лёгкое, тянущее неудобство. Привыкая, Вэй Юн решила для себя, что это уж точно не страшнее клинка, вонзённого в грудь, и даже приятно — хотя не приятнее тех сладостных минут, когда её перед этим ласкали рукой, а она, сама не зная, из желания ли доставить удовольствие или ненавязчиво оценивая масштабы грядущей катастрофы, осторожно гладила сквозь одежду в ответ.

После Вэй Юн мало что помнила, кроме того, что быстро перестала сдерживать рвущиеся наружу томные вздохи, и что незнакомец, успокаивая, держал её за руку, крепко сплетая их пальцы. Помнила дрожь желания, которой мужчина встречал каждый её стон, и что мельком подумала: а если это кто-то из соучеников, кто вечно мнил её своей недоступной мечтой? Тогда она засмеялась — представлять себя даже в такой миг чьей-то «роковой красавицей» было безумно смешно. Помнила, как за миг до конца их общего наслаждения незнакомец попытался отстраниться, что сама удержала, сжав коленями бока.

А затем они лежали вдвоём, и оба пытались отдышаться. Вэй Ан Ю прислушалась к ощущениям: нет, всё ещё никакой чудовищной боли — только слегка саднило, если слишком резко повернёшься. Это бы причинило серьёзное беспокойство лишь в одном случае: вздумай она прямо сейчас куда-то ехать верхом.

Незнакомец же гладил её по голове, изредка касаясь губами виска — да, совсем не так, как она ожидала. Этому мужчине полагалось относиться к ней как к элитной куртизанке, в лучшем случае — как к девице на одну ночь. Он же вёл себя как влюблённый — и сейчас, когда возбуждение отступило, это немного злило. Потому как единственный, кто в открытую сходил по ней с ума, такими длинными волосами, как сегодняшний партнёр, похвастаться уже не мог.

Тяжесть, та, что ненадолго отступила, вновь навалилась на Вэй Ан Ю, и следом за эйфорией пришло раздражение: сколько же в этом человеке притворства! Она откашлялась, выравнивая дыхание, и заговорила — не снимая повязки:

— Благодарю: ты в самом деле помог, кто бы ты ни был.

«… но сейчас тебе нужно уйти», — она не договорила, потому что тот, кто стал её первым любовником, вдруг метнулся в сторону — так стремительно, что она, кажется, оцарапала ему запястье; вот он склонился к лицу, к повязке, хотел что-то сказать — но Вэй Юн сама зажала ему рот ладонью.

В такой нелепой позе незнакомец ненадолго замер, а затем отшатнулся. Торопливый шорох одежды, удаляющиеся шаги, грохот двери, как если бы мужчина, выбегая прочь, задел её плечом. И, наконец, тишина.

Только теперь, оставшись в одиночестве, Вэй Юн сняла повязку. Глаза постепенно привыкали снова видеть свет: она посмотрела на свои руки, словно видела их в первый раз, и усмехнулась, заметив лёгкую дрожь. Вэй Ан Ю потёрла покрасневший, слегка натёртый локоть и подумала: как же быстро испарился её любовник — как приятное, будоражащее сновидение. Запах, так круживший голову, быстро растворился в душном аромате плавящихся свечей. Забавно: как ни смотри, на простынях — ни следа крови.

И всё же кое-что в этом приключении было неловким: взгляд глаза в глаза Цзян Чену после, как к единственному посвящённому по-настоящему в её тайну — посвящённому даже больше, чем она, ведь он знал того мужчину в лицо. Вэй Юн уже сложила в голове, как можно обернуть произошедшее в свою пользу. Да, ночь с незнакомцем не помогла исказить воспоминание в худшую сторону. И всё же не прошла бесполезным, хоть и любопытным опытом — потому что теперь она, погружаясь в настоящую боль с головой, могла вынырнуть, воспользовавшись сегодняшним воспоминанием как точкой опоры. Даже интересно, что ей такой вариант сдерживания и не пришёл в голову…

Цзян Чен смотрел на неё без осуждения, скорее, задумчиво, и это беспокоило. Пусть только попробует развеять тайну, назвать имя — она и ему, на правах не присягнувшей на верность ордену, но его шицзе, чем-нибудь заткнёт рот!

— Вэй Ан Ю, — и в самом деле начал он с непривычной торжественностью, — тот мужчина, который захотел участвовать в этом твоём «ритуале»…

Вэй Юн замахала руками:

— Избавь, избавь меня от подробностей! Слышать о нём ничего не хочу. Уж не задумал ли ты, чего доброго, сплавить меня замуж? Так вот, я заранее отказываюсь, будь он хоть император собственной персоной!

«Да, вышло не то, что задумано; мне, если подумать, даже понравилось. Но повторять? Нет уж, спасибо, есть дела и поинтереснее!»

Жизнь в Пристани Лотоса вновь неспешно потекла свом чередом. Иногда Вэй Юн вспоминала — о трепете, с которыми незнакомец касался её, в поцелуях выказывая больше восхищения, чем иные — в почтительных поклонах, и о замешательстве в лице Цзян Чена, когда речь случайно заходила о проведённом «ритуале», о его постоянных попытках назвать имя, от которых она бежала, как от огня, а то и по-детски затыкала уши.

Три с половиной месяца спустя, когда она покинула Пристань Лотоса и устремилась к месту, что должно было стать её могилой — к горе Луан Цзан, ведя за собой уцелевших членов клана Вэнь, Вэй Ан Ю перестала и вспоминать.

Осколки того, что осталось от нас: два сердца

Слабость в коленях — тем более омерзительная, что совершенно неясного происхождения — терзала Вэй Ан Ю уже много недель, не давая толком сосредоточиться. Уверенная приверженка метода «всё, что нельзя вылечить, и лечить нет смысла, а что можно — само пройдёт», она терпела с честью — до тех пор, пока не прибавилась к слабости тошнота, вполне достаточная, чтобы зажимать рот и нос при любом резком запахе, которых отчего-то стало вокруг слишком много. Именно поэтому она всё же явилась к Вэнь Цин — разумеется, в смутной надежде, что дело окажется плёвым, вроде лёгкого отравления. Даже почти не возражала, когда Вэнь Цин велела раздеться, ощупала живот, а затем надолго замолчала, углубившись в собственные записи.

Вот только Вэнь Цин, отложив их, наконец, посмотрела строго, точно благовоспитанная мать на дочь, явившуюся домой под утро после разгульной ночи. Вэй Ан Ю, вполне чувствуя себя загулявшей дочерью, запахнула ворот поплотнее.

— Давно это у тебя?

— Дай-ка подумать: да, началось ещё в Пристани Лотоса, но не так сильно. А вот последний месяц… не смотри так! Думала: само пройдёт.

— Кто твой мужчина?

— Вэнь Цин, ты какие-то странные вопросы задаёшь; а ведь я достаточно сильная, чтобы узнать о любой болезни, не нужно меня убалтывать и успокаивать.

Ей казалось, что готова она в самом деле к любому, даже самому чудовищному известию — но, как оказалось, кое-что не уместилось даже в пределы страшных предположений вроде тяжёлого отравления трупным ядом или разрушения тела под пагубным влиянием Тёмного Пути.

— Я всего-то к тому, что тебе самой извещать этого мужчину о будущем счастливом отцовстве.

Вэй Ан Ю подавилась остатком тирады и долго кашляла, даже после того как её похлопали по спине. Отдышавшись, она немедленно попыталась рассмеяться:

— Ну и шутки у тебя, а я ведь почти поверила: брось, скажи честно — я ведь что-то не то съела, да? Или умираю от страшной болезни? Давай ещё раз, только серьёзно, а то, знаешь ли, так и от разорвавшегося сердца умереть недолго.

Вместо ответа её снова хлопнули — на сей раз по плечу, и вдруг пришло осознание, что говорили всерьёз, и в вопросе, сколь неуместным он ни казался, не скрывалось шутки или подкола. Глядя в строгое лицо Вэнь Цин, Вэй Ан Ю заметалась туда-сюда по комнате, растерянно дёргая свисающий конец красной ленты.

— Нет-нет-нет, невозможно, так быть не может, — бормотала она, в глубине души прекрасно понимая, что может, ещё как: смешно в её годы не знать, от чего зарождается жизнь. Правда, знание это Вэй Юн никогда, даже во сне, не примеряла на себя, оно было отчуждённым и далёким — таким же, как напыщенные изречения о добродетели, гармонии и внутреннем покое. Оно существовало по отдельности, как нечто имеющее право быть, но где-то далеко, с кем-то другим — в её жизни то лишь пустые строки на книжном листе.

Вэнь Цин, по-своему поняв её метания, переспросила:

— У тебя ведь есть кто-то, верно?

— Да, да, был, но это неважно: я лица-то его не знаю, не то что… — поймав удивлённый взгляд Вэнь Цин, Вэй Юн предпочла не распространяться о подробностях, — Но быть не может! Не может, и всё тут!

— Ты хочешь сказать, что я настолько никудышная целительница, что способна в таком вопросе ошибиться?

— Нет, что ты! — напуганная ледяным спокойствием в её голосе, Вэй Ан Ю замахала руками. — Ты лучшая целительница из всех, кого я знаю, честное слово, не могу даже представить кого-то, кто будет лучше тебя!

— Тогда откуда эти сомнения?

Вместо ответа Вэй Ан Ю сдавленно икнула, а затем проворно метнулась на улицу; Вэнь Цин подумалось, что её, наверное, снова затошнило, но волновалась она напрасно: доброго здравия пациентки вполне хватило на то, чтобы легко вскочить на крышу и там удобно устроиться, держась за голову, словно вдруг заломило в висках. Глядя на неё снизу вверх, Вэнь Цин покачала головой: сама как ребёнок, честное слово!

— Вэй Ан Ю, слезь немедленно! В конце концов, ты взрослая заклинательница!

— Я взрослая, сильная и уверенная в себе заклинательница, и мне очень уютно на этой крыше! — донеслось в ответ. И что с ней сделаешь? Не лезть же следом, стаскивая великую и ужасную Старейшину И Лин за ухо, как нашкодившую адептку? Чуть громче, чем прежде, Вэнь Цин крикнула:

— Слезай!

— Слезу, если ты признаешься, что это была шутка и на самом деле я смертельно больна!

— Ладно, ты умираешь от ужасной болезни, ещё пара недель — и тебе придётся задуматься над тем, чтобы самой бродить по миру воскрешённым трупом…

Как ей показалось, с крыши посмотрели почти с надеждой, впрочем, почти сразу угасшей:

— Ты это говоришь только потому, что хочешь, чтоб я спустилась, да?

— Точно схватываешь.

Под пристальным взглядом она всё же спустилась — медленнее, как будто немного бережнее, чем обычно; кипящие внутри чувства требовали выхода, и она раздражённо пнула подвернувшуюся под ноги кадушку:

— Какая из меня мать, Вэнь Цин? Услышит кто — и не поверят… Я должна быть сильной, должна защищать нас всех — а какая из меня защитница, если дальше будет хуже?!

Вэнь Цин, словно каждый день наблюдала нечто подобное, смотрела, склонив голову набок, как Вэй Ан Ю мечется по двору, цепляется за волосы обеими руками так, что не остаётся и следа от прежней в меру аккуратной причёски, как с каждой минутой, с каждой фразой всё яснее вырисовывается картина будущего — судя по полубезумному взгляду, отнюдь не утешительная. Вэй Юн жалко попыталась улыбнуться:

— Ну… если подумать… вы же мне поможете, правда? Я ведь даже не представляю, что делают с детьми — а видела тех, кто по одному крику понимает, что маленькому нужно… Наверное, я не разговариваю на этом странном младенческом! Я… я заклинательница, не чья-то жена и уж точно не мать!

А потом она затихла, словно всё, что горело и кипело внутри, вдруг погасло, и плечи устало опустились. Она отошла чуть в сторону — к нависшему над склоном старому дереву — и привалилась лбом к коре, словно так могла найти утешение.

— Есть особые травы, — Вэнь Цин говорила неторопливо, делая вид, что любуется туманной далью, — Будешь принимать отвар из них перед сном — и через неделю твоё тело отторгнет нерождённое дитя. Не думаю, что такой сильной заклинательнице, как ты, боль станет серьёзной помехой…

Она осеклась, вдруг увидев, как побелело лицо Вэй Ан Ю, как она, даже не отдавая себе отчёта, вскинула руки, прикрывая живот. Словно ей хотелось защитить живое существо внутри не только от возможной гибели, но даже от разговоров о подобном.

— От того, что спрячешься, само не пропадёт. Как ты сама думаешь, — Вэнь Цин чуть нахмурилась, — ты готова?

— Не-а. Не готова, совершенно, ни капельки. Знала бы, что такое с первого раза может получиться, никогда бы… а, неважно, — Вэй Ан Ю отмахнулась, словно речь шла о чём-то мелком и незначительном. — Вот только я стольких убила, что даже интересно, как это — привести кого-то в мир, а не наоборот. И потом, у меня есть пока время свыкнуться. Это наверняка не страшнее, чем воскрешать мёртвых — ведь не страшнее же?

Болтая без умолку, она то и дело посмеивалась, иногда дёргала Вэнь Цин за рукав, сама похожая сейчас не на грозную повелительницу армии мертвецов, музыка чьей демонической флейты поднимала павших и бросала в кровавые битвы, а на девочку, маленькую и растерянно-неловкую. Быть жёсткой с этой девочкой не получалось — и Вэнь Цин отстранила её, слегка пожав руку:

— Тебе не нужно убеждать меня. Важно лишь то, чего хочешь ты. И на что готова пойти. Я всего лишь хочу, чтобы ты понимала, на что именно идёшь. Беременная, да и после, с ребёнком — ты будешь уязвимой.

— Я едва узнала, а ты хочешь, чтобы я уже решила, что думаю; дай мне срок — день-другой, и я отвечу, хорошо?

Вэнь Цин кивнула и зашагала прочь. Ей никогда не нужно было объяснять, когда действительно стоит уйти, оставить наедине с собой — и неподъёмно-тяжёлыми мыслями.

Как назло, самые неразрешимые вопросы зарождаются тогда, когда не у кого спросить совета. Да и у кого она спросила бы там, в прежней жизни? Разве хватило бы ей смелости взглянуть в глаза пусть бы даже Цзян Фэн Мяню, тому, кто никогда бы не осудил — и поделиться тем, что она ждёт ребёнка от неизвестного мужчины, да ещё и в первое мгновение только о том и могла думать, как бы от досадной помехи избавиться? А мадам Юй? Она, чего доброго, выдумала бы себе самое страшное — и с новой силой накинулась бы на воспитанницу, а заодно — на сына и мужа, точно не зная, кого подозревать, и потому на всякий случай попрекая обоих. Представлять, как наяву, эти крики и ругань, было больно — но отчасти успокаивающе, словно хотя бы в памяти, но эти люди ещё были рядом с ней.

Говорят, будто души ушедших, тех, кто не остался привязан к собственной плоти, однажды возвращаются, чтобы родиться снова; жаль, никак не понять, чья душа у того, кто пока ещё часть её. Может, это кто-то из них — из тех, кого она так хорошо знала и любила?

— Бедная, бедная душа, — Вэй Юн невольно усмехнулась и быстро заморгала, стряхивая накатившие слёзы с ресниц, — из всех матерей, у которых ты могла родиться вновь, тебе досталась именно я. Да ещё так не вовремя.

Теперь, когда никого не было рядом, она закрыла глаза и сосредоточилась на потоках энергии ци, протекающих сквозь тело. Вэй Ан Ю исследовала себя, как прежде, когда случалось направлять духовные силы на исцеление внутреннего перелома или кровотечения. Если погрузиться в это состояние достаточно глубоко, отрешиться от внешнего мира — услышишь ток собственной крови, плавный, точно шум быстрой реки, и стук сердца вдруг покажется громким, точно ритмичные удары по барабану.

Да, в знакомой музыке действительно что-то переменилось, пока робкое, едва уловимое — и Вэй Юн поняла, что именно.

Подставляя лицо прохладному ветерку, та, кого называли Старейшиной И Лин, слушала, как бьются в ней два сердца.

Осколки того, что осталось от нас: когда разгорелся огонь

На всём пути Цзян Чен почти не встретил живых: лишь изувеченные тела не единожды убитых и вновь оживлённых, лишь равнодушные белые глаза. Мертвецы не двигались, лишь колыхались на ветру их волосы и полы одежд; одна трель зловещей флейты, и они тотчас кинутся в бой. Те немногие, что осмелились взглянуть на прибывшего, смотрели издалека, из-за спин мертвецов; только одна старуха, по дряхлости, очевидно, не боящаяся смерти, робко поприветствовала его и попросила не слишком утруждать «госпожу Вэй», которой и без того «трудно приходится». Цзян Чен не удостоил её ответом, лишь отстранил с пути.

Он пришёл поговорить с Вэй Ан Ю, а не с ними.

Его ждали на пороге дома. Похоже, ей нездоровилось — бледная, непривычно серьёзная и сосредоточенная, Вэй Ан Ю смотрела на него без особого выражения. Они не виделись почти год, но она, как будто подозревая, зачем к ней явились, не выказывала ни радости, ни даже интереса. Подумалось, что она и сама смахивает на мертвеца: Цзян Чен передёрнулся. Задерживаться здесь не хотелось, и потому он заговорил:

— Ты покинула Пристань Лотоса без моего дозволения. Ты в лицо оскорбила главу ордена Лань Лин Цзинь; наконец, ты убила нескольких членов его ордена и увела с собой военнопленных…

— И зачем же ты пришёл, шиди? Зачитать мне приговор?

Всю жизнь Вэй Юн обращалась к нему именно так, но сейчас внутри полыхнуло: как смеет она делать вид, что ничего не случилось, что бегство её, убийство надсмотрщиков, воскрешение мёртвых не стоит и выеденного яйца?! Кровь ударила в голову, и громче, чем прежде, Цзян Чен воскликнул:

— Сколько ещё мне защищать тебя перед другими орденами? Думаешь, о тебе просто забудут? Позволят творить, что вздумается?

— Я не спрашиваю их разрешения, как и твоего. Назови меня преступницей, изгони — и тебе не придётся держать за меня ответ. Давно бы следовало так и поступить.

Как можно оставаться равнодушной, будто речь идёт о детской склоке, а не о настоящей угрозе?! И неужто и на минуту она не задумалась, что он не желает ей смерти, как многие теперь, что хочет лишь увести с опасной тропы, пусть даже придётся действовать силой?

— Ты приговоришь себя — ради чего?! За них? За ублюдков из клана Вэнь? Если бы ты выдала их на суд — тебя никто бы не стал преследовать!

— За женщин, детей и стариков, — поправила Вэй Ан Ю, как будто это что-то меняло.

— Чьи мужья, отцы, братья и сыновья до последнего сражались против нас. Очнись, наконец! Ты можешь поручиться, что сегодняшние дети, которым их матери расскажут о гибели отцов, не пожелают завтра отомстить? Что старуха, которая кажется такой немощной, не травила воду в колодце, чтобы ослабить врага?

— Если так судить, то нет на земле невиновных, — она напустила на себя скучающе-раздражённый вид, как будто видела в нём вздорное дитя, в голове которого отсутствует какая-то очевидная истина.

Вот только они уже не дети, и битва, если переговоры не увенчаются успехом, будет совсем иной. Беспощадной, и, что куда страшнее, смертельной.

— Нет, Вэй Ан Ю. Ты не можешь. Ты греешь на груди клубок ядовитых змей, разрушаешь свою жизнь и душу ради тех, кто однажды вонзит нож в спину.

— Я и сама могу защититься, и более не прошу покровительства.

— Воскресишь орды мертвецов и отправишь в новые битвы? Мало тебе того, что и прежде твои «бойцы» не различали своих и чужих, и убивали без разбора?!

— Потому-то я и работаю над этим.

Хотелось бы сказать себе, что он вовсе не узнаёт эту женщину, что она не может быть той, кого приютил и воспитал отец. Но куда страшнее было то, что он узнавал, что лишь теперь видел, как прорастают зловещие семена, посеянные в её душе. То, что было всегда, но расцвело лишь теперь. О смертях союзников Вэй Ан Ю говорила без сожаления, как о чём-то мелком и неважном; как о досадном недоразумении, которое она, разумеется, в силах исправить.

— Работаешь?

Вэй Юн жестом поманила его внутрь; увидев, что скрывалось за стенами дома, Цзян Чен внутренне содрогнулся. Мертвец, скованный цепями и множеством печатей, почуял их и с усилием повернул голову.

С трудом в этом искажённом мукой лице он узнал Вэнь Нина.

— Я могла бы пробудить его сознание, — как ни в чём ни бывало, продолжала Вэй Ан Ю, — заставить его вспомнить, кем он был.

Услышав такую нелепицу, Цзян Чен едва подавил смешок:

— Что, думаешь сделать из него снова человека?

Но затем он понял, что Вэй Юн не шутит, и про себя выругался: почему ждал так долго? Почему не пришёл за ней раньше? Она ведь совершенно выжила из ума! Безумию следовало положить конец, но прежде чем рука Цзян Чена легла на рукоять меча, Вэй Ан Ю встала между ним и мертвецом.

— Ты не посмеешь тронуть его. Я обещала Вэнь Цин вернуть Вэнь Нина — таким, каким он был прежде. И я исполню эту клятву.

— Много ли стоят твои клятвы: ведь и мне ты когда-то присягала на верность.

Она нахмурилась, но не отступилась, заслоняя спиной страшный результат своих трудов. Скованный лютый мертвец попытался вырваться из плена сдерживающих печатей; из его груди вырвался клокочущий то ли хрип, то ли рёв. А затем из соседней комнаты вдруг раздался звук, который Цзян Чен никак не ожидал услышать: детский плач.

Вэй Ан Ю, стремительно изменившись в лице, дёрнулась и с явным усилием удержала себя на месте. Цзян Чен первым вошёл в комнату и сразу же увидел колыбель, малыш в которой — несомненно, живой — хныкал и тёр кулачками красные щёки. Вэй Юн вошла следом, склонилась над ребёнком. Маленькая ручка тотчас цепко ухватила край ленты и потянула на себя. Цзян Чен, наблюдая за тем, как потрясающе беспомощно его шицзе укачивает малыша, криво усмехнулся:

— И кого ты защищаешь — тех, кто бросает младенца в одном доме с лютым мертвецом!

Вэй Ан Ю попыталась повернуться, но ребёнок всё ещё сжимал ленту, прихватив заодно прядь волос, а потому она лишь недовольно скосила глаза:

— А куда, скажи, мне ещё девать собственного сына? Здесь не так-то много мест, где достаточно тепло, а ведь надо ещё, чтобы я услышала, когда он плачет!

Осознание на миг лишило его дара речи, и совсем другими глазами Цзян Чен посмотрел на малыша, высчитывая в уме и не до конца веря.

— Это твой сын?.. — особенно выделив брезгливое «это», переспросил он, размышляя над всем, что случилось в последний год — над её поспешным бегством, над гневными словами, что она кричала ему в лицо, уходя вместе с Вэнь Цин на поиски её пропавшего брата. Поиски, с которых не вернулась в Юн Мен, предпочла опозорить собственное имя, встав на защиту жалких остатков клана, который когда-то вместе с ним клялась под корень уничтожить.

А затем он вспомнил того, чьё тело она так страстно желала оживить, то, как она улыбалась Вэнь Нину при жизни, вспомнил «ритуал» — и картина предательства, самого чудовищного, какое Вэй Юн могла совершить, сложилась до конца.

Не подозревая о буре, бушующей в его душе, Вэй Ан Ю с трудом разжала маленькие пальчики, выпрямилась, поправила изрядно потрёпанную причёску:

— Не «это». Его зовут Вэй Юань.

— Вэй? — тяжёлое от сдерживаемого гнева дыхание со свистом вырывалось сквозь зубы. — А, может, всё-таки Вэнь?

В висках колотилась кровь; в глазах потемнело, и всё, о чём он теперь мог думать — это о проклятом ребёнке, общей крови той, кому он доверял, и одного из безликого множества тех, кто не заслужил и мгновения жизни.

— Теперь-то ясно… — он отступил, глядя и на неё, и на ребёнка как громом поражённый, — ты знала! Знала!

Ребёнок, почуяв его гнев, снова заплакал; на миг Цзян Чену захотелось свернуть выродку шею, а затем закинуть его мать на плечо и волочь, отбивающуюся, назад в Пристань Лотоса. Когда он успел её потерять? Когда решил, что можно позволить этой смутьянке жить своим умом?! И всё же он помнил орды мертвецов у подножия горы: нет, живым ему после не выбраться.

— Что ты несёшь? Сделай милость, объясни, что такое тебе вдруг открылось!

— «Ритуал», как же… Искала прикрытие? Надеялась, что я не пойму? — Цзян Чен глухо расхохотался и обернулся к двери — той, за которой бессильно выл лютый мертвец. Всё складывалось одно к одному — даже изрядно удивившее прислугу отсутствие на простынях крови после той ночи. Тогда лишь мельком подумалось, что у Вэй Юн до того был любовник; теперь всё крепла уверенность, что известно и лицо, и имя.

— Я-то думал, ты на моей стороне, а ты… какой же я дурак! И как давно ты была с ним?! — Цзян Чен презрительно плюнул в сторону мертвеца. — Как долго надеялась скрываться? Не лги мне! Иначе зачем бы тебе возвращать его…

Мельком погладив рыдающего сына по голове, Вэй Ан Ю воскликнула:

— По-твоему, если я женщина, то у меня и причин других быть не может, кроме великой любви?!

Любовь? Нет, Цзян Чен не думал о любви. Слишком хорошо запомнился ему взгляд Вэй Ан Ю — отстранённый, как если бы перед ней был эксперимент, пусть драгоценный, но всё же лишь результат долгого, изнурительного труда. Так она смотрела на обоих, и на мертвеца, и на младенца.

Умеет ли то, что осталось от неё, искренне любить?

— Что, так хочешь познакомить ребёнка с отцом?

— Ты с ума сошёл!

— Теперь-то понимаю, — он вновь засмеялся без следа веселья, — вот кого ты спасала, кого защищала; выживи он в плену — ты, чего доброго, прислала бы мне приглашение на свадьбу! Вот обрадовался бы отец: драгоценная воспитанница породнилась с его убийцами!

Вэй Юн вскинула дрожащую руку и замерла на середине движения, как если бы с трудом удержалась, чтобы не отвесить пощёчину:

— Да ты меня и слышать не хочешь! Люди под моей защитой невиновны, а ты требуешь, чтобы я выдала их для казни; ты желаешь смерти и вечного забвения тому, кто помог нам. Разве этого не довольно, чтобы мне теперь считать тебя безумцем?! Нет, тебе лучше выдумать вздор, в который проще верится!

— А что ты прикажешь думать? — как ни старался Цзян Чен держать маску спокойствия, сквозь речь его сочился яд. — Ты сбежала из Пристани Лотоса — так своевременно, а затем прятала ребёнка!

— Прятала?! Да у меня просто не было гонца, которого заклинатели не убили бы на подходе!

Теперь всё сделалось неважным: что бы она ни сказала, Цзян Чен уже не мог, не хотел верить ей. Женщина, стоявшая перед ним, и сама не спешила больше убеждать, как будто не нуждалась ни в его мнении, ни в понимании. Упрямая и чужая.

— Если ты будешь и дальше защищать их, сгинешь вместе с ними. Тот, кто словом или делом поддержал тиранию Ци Шань Вэнь — враг нашего союза.

Он надеялся увидеть хоть тень прозрения, надеялся, что Вэй Юн, по крайней мере, задумается о сыне, едва успевшем увидеть свет. О ребёнке, которого столь многие пожелают разорвать за материнские грехи. Но нет — лишь новая усмешка:

— Ах да. Тебе ведь важно лишь то, что теперь подумают главы других орденов; до справедливости тебе уже давно дела нет.

Терпение, и без того не безграничное, с треском лопнуло.

— Я думаю о благе ордена Юн Мен Цзян; о том, как спасти тебя от суда, от верной гибели. Уж не знаю, о чём и чем думаешь ты!

За спиной громыхнуло, и всё стихло; Вэй Ан Ю не оборачивалась, но знала: Цзян Чен уходит, как всегда, пылая яростью и даже не думая как следует прояснить дело. Вот же упрямец: как вобьёт что-нибудь себе в голову, так и палкой не выбьёшь! То существо, которое осталось от Вэнь Нина, осознало тщетность своих попыток освободиться и затихло. Замолчал и младенец. Повисла тишина, тревожная, душная, густая, как воздух перед грозой.

— Ну вот, малыш Юань, — чуть отстранённо заговорила Вэй Ан Ю, играя с сыном, как с котёнком, кончиком ленты, — мы и остались совсем одни. Ничего. Хотят нас достать, так пусть попробуют!

Одна из последних нитей, связывавших её с прошлым, натянулась до предела — и оборвалась. Тот, с кем Вэй Юн росла бок о бок, уходил, больше не оборачиваясь: в глубине его глаз пылало злое пламя, которое, обернувшись гневом, могло бы спалить дотла гору Луан Цзан, И Лин, весь мир.

Примечания

1

Такие истории были задолго до европейских сказок и вообще штука довольно древняя. Так что почему бы нет.

2

Шицзе - обращение к старшей сестре, так что, технически, Вэй Ан Ю для Цзян Чена тоже является шицзе.

Content

София Серебрянская
ЧЁРНЫЙ НЕФРИТ

Воронёнок

Обжигающее тепло

Замечательная идея

Три маленькие неловкости и одна большая ошибка

Злая мачеха

День Незамужества

Сколько стоит улыбка

Случайность

В лучах палящего солнца: украденный поцелуй

В лучах палящего солнца: страшная ночь (рейтинг опасно близко к R)

В лучах палящего солнца: когда-нибудь потом

В лучах палящего солнца: огненная печать

В лучах палящего солнца: нарушенная клятва

В лучах палящего солнца: красное золото (рейтинг уже R)

Жена мёртвого мужа

В лучах палящего солнца: в тишине, в темноте

В лучах палящего солнца: они увидели свет

Тихая ночь

Мне не снятся кошмары (R)

Осколки того, что осталось от нас: вернись

Осколки того, что осталось от нас: немного покоя (R)

Осколки того, что осталось от нас: два сердца

Осколки того, что осталось от нас: когда разгорелся огонь

Примечания