Барышев Александр

Конкуренты [СИ]

Конкуренты

Поместье

Звонко блямкнул кусок трубы, подвешенный к вделанному в стену кронштейну. Через несколько секунд блямк повторился. По всей обширной территории поместья, заслышавшие его люди, бросали свои дела и шли к усадьбе. На верхней площадке самой крайней башни города Херсонеса, стоявшей на правом мысу Песочной бухты, недавно заступившая смена воинов тоже услышала звук, и один завистливо сказал другому:

– На завтрак созывают. Я слышал, что на завтрак у них не наша ячменная каша.

– А что? Хлеб что ли?

– И хлеб, и рыба, и вино.

И оба тяжело вздохнули.

Бобров и Серега после утренней пробежки, тяжело дыша, перешли на шаг.

– Искупаться бы, – сказал Серега, вытирая лоб.

– Давай, давай, – поощрил Бобров. – Вода уже примерно тринадцать градусов. А в конце бухты наверно все пятнадцать будет.

Серега поежился. Чистая вода манила, но слова Боброва со счетов сбрасывать было нельзя. С другой стороны, солнце уже пригревало, да и вообще, апрель на дворе. Серега сбавил шаг, все еще не решаясь.

– На завтрак опоздаешь, – выдвинул Бобров самый убойный аргумент и это сработало.

У ворот усадьбы стоял часовой в каске советского образца и самодельном бронежилете, сконструированном в соответствии с последней аттической модой. Бронежилет был надет на шерстяную тунику темно-красного цвета, ноги часового были облачены в камуфляжные штаны, заправленные в армейские сапоги. Являясь, так сказать, лицом усадьбы, а может и всего поместья, часовой был вооружен вычурно и в тоже время крайне рационально: на левом боку на широкой перевязи висел внушительный меч-копис, на правом не менее внушительный боевой нож, в руках воин держал короткое копье с узким полуметровым наконечником, больше похожим на кинжал. Так как по местным временным понятиям воин должен был блистать, а у часового кроме наконечника копья, ничего металлического на виду не было (не начищать же зеленую каску), то наконечник вынужден был отдуваться за всех, немыслимо сияя в лучах восходящего солнца.

Увидев подходящих к воротам, часовой четко взял свое копье в положение «на караул». Бобров, проходя, благосклонно кивнул, Серега автоматически повторил его жест. Гулким эхом отозвалась невысокая воротная арка, и они вышли на бывший когда-то обширным двор. Ныне двор обширным ну никак не выглядел.

Приглашенный, или, скорее, соблазненный Вованом архитектор из малоазийского города Гераклеи, обошедшийся вместе со своей командой в десять драхм в день, зря денег не брал. Когда-то довольно компактная усадьба, вернее, ее центральное здание ныне значительно разрослась, увеличив свою площадь почти в полтора раза, а кое-где даже получив третий этаж. Вспомогательные службы и войсковая казарма, представлявшая собой нечто вроде таунхауза, потому что офицерский состав и некоторые ветераны жили вместе с семьями, тоже заметно увеличились в размерах.

Вообще-то Бобров уже привык к новому виду усадьбы, но до сих пор посматривал на нее не без удовольствия. Здание выглядело более солидным, потеряв свою древнюю легкомысленность, стало более массивным и даже на вид прочным. Много труда стоило втолковать архитектору, чего от него хотят. Человек привык строить здания воздушные, пронизанные солнцем, доступные свежему ветру, а от него хотели, чтобы он сделал как раз прямо противоположное. То есть дом, по мнению заказчика, должен был противостоять и солнцу и ветру, но, в то же время быть легким и воздушным.

Архитектор сначала было хотел разругаться с нанимателем, разорвать контракти даже выплатить неустойку. Но потом задумался. И чем больше он думал, тем больше ему нравилась идея. Наниматели терпеливо ждали. Наконец архитектор совсем не по-древнегречески махнул рукой:

– А, ладно! Берусь!

И теперь, глядя на получившуюся помесь греческой усадьбы и русского терема, исполненную в белом камне, Бобров в который раз удовлетворенно усмехнулся.

В столовой уже собрался весь, наличествующий на данный момент, контингент. Приглаживая мокрые волосы, Бобров прошел к своему месту. Его непоседливая подруга уже важно восседала на стуле с высокой спинкой, стараясь выглядеть как можно царственней. Но это у нее как всегда плохо получалось. Поза получалась: и прямая спина, и разворот плеч, и гордая посадка головы. А вот с лицом ничего поделать было невозможно – по лицу гуляла мечтательная улыбка, делающая его детским и беззащитным. Когда она увидела входящего Боброва, улыбка ее приобрела конкретность и адресность, и она совсем перестала походить на холодную красавицу.

– Девочка моя, – тихо сказал ей Бобров, целуя душистый висок. – Ты опять красивей всех.

Завтрак прошел без обычных шуток, тихо и пристойно. Может быть потому, что за столом собрался неполный состав. Присутствовали только Бобров и Серега с подругами, и Прошка. Вован после рейса отсыпался и к завтраку не вышел, Андрей с утра пораньше укатил на рабский рынок, ему, видите ли, не хватало сельскохозяйственных рабочих. Евстафий сегодня инспектировал солдатскую кухню и, следовательно, завтракал с личным составом, а супруга его приболела, и ей завтрак обещали отнести в комнату после утреннего осмотра. Соответственно, Петрович сейчас был у нее.

Присутствующие как раз допивали кто чай, кто кофе, когда в столовую вошел Петрович. На выразительный взгляд Боброва он не менее выразительно махнул рукой.

– Ерунда на постном масле. Межреберная невралгия. Но полежать придется. Правда, недолго. До обеда, хе-хе. Слушай, Саня, мне после завтрака в город надо, посмотреть Никитосовских дочек. Какая повозка свободна?

Бобров думал недолго.

– Да там только одна и свободна. На одной Андрей уехал, у второй ось полетела. Так что, одна и осталась. Сам поедешь?

Петрович замялся.

– Я конечно могу, но лучше все-таки, чтобы кто-нибудь подвез.

– Не проблема, – сказал Бобров. – Прошка, организуй.

Прошка кивнул, соглашаясь.

Бобров встал из-за стола, и Серега поднялся следом. Остальные не торопились. Только Бобровская подружка посмотрела вопросительно, но Бобров сделал успокаивающий жест, и она опять повернулась к соседке. Прошка тоже, торопливо дожевав, поднялся и выскочил за дверь впереди Боброва. А Бобров с Серегой начали уже вошедший в традицию еженедельный утренний обход.

Все, что находилось в доме и сам дом все это входило в компетенцию Златы – той самой Бобровской подруги. Она целый год присматривалась, да примеривалась, да приходила в лета. Все-таки шестнадцать лет для хозяйки большого поместья это не тот возраст, когда тебя будут слушаться беспрекословно тетки и дядьки, которые намного старше и обладают большими знаниями и опытом. А вот семнадцать с половиной, при том, что взрослеют в этом мире рано, а также при том, что муж – хозяин всего этого поместья и еще при том, что она не просто жена своего мужа, но и еще его правая рука и даже (хе-хе) часть головы.

Вобщем Злата дело знала, и Бобров надеялся на нее как на себя. Она могла и построить нерадивых, и похвалить послушных, и даже тонко польстить нужным.

Периметр, в который входили стены, башни и ворота, а также казармы и маленький плац был епархией Евстафия. Он там был царем, богом, отцом-командиром, а также слугой властителю то есть Боброву и иже с ним.

Остальные вспомогательные помещения: домики слуг, подвалы, склады, колодец и даже подземный ход были подведомственны управляющему поместьем, роль которого в данный момент исполнял Андрей. Он, впрочем, исполнял эту роль еще при старом владельце и перешел к Боброву так сказать, по наследству. Неизвестно как он исполнял свои обязанности раньше, но у Боброва он работал на совесть. Еще бы, Андрей чуть больше чем за год работы стал богатым и уважаемым человеком и с ним считались в городе не меньше чем с каким-нибудь хозяином хоры (ну не считая Боброва конечно).

Был, правда в составе усадьбы еще один дом, на который Андреева юрисдикция не распространялась. Дом стоял впритык к центральному и составлял в архитектурном плане с ним единое целое, но был полностью изолирован и имел отдельный вход. Этот дом громко назывался медблоком, или, чтобы было понятно для местных товарищей, домом Асклепия. Роль Асклепия и заодно его главного жреца играл Петрович. Он же был и хозяином строения. Внутри дом был разделен на несколько помещений: кабинет, операционная, изолятор и палата интенсивной терапии она же реанимационная в зависимости от текущей необходимости. Посторонним вход туда был категорически запрещен. Даже Боброву. Хотя уж он-то тут посторонним ну никак не был.

Не сказать, что дом использовался по назначению часто, но первое время, несколько месяцев назад, больные шли прямо потоком. Петрович как появился в поместье, затеял диспансеризацию обитателей и ужаснулся, найдя почти у каждого целый букет болезней. Юрка, получив список препаратов и аппаратуры, специально явился уточнить, не съехал ли Петрович после потребления молодого херсонесского с катушек. И только убедившись, что нет, принял список к исполнению. С той поры горячка уже миновала, персонал и население поместья благополучно вылечились, и теперь помещения операционной и палат, как правило, пустовали. Но Петрович не сидел без дела. Сегодня вот затеял осмотр Никитосовских дочек. И никто не сомневался, что и самому Никитосу достанется, и жене его и прочим домочадцам.

Петровича побаивались и уважали как жреца доброго, но все-таки бога. И при этом город был совершенно не в курсе, что в его окрестностях появился храм такого почитаемого бога. Поместье предпочитало свято блюсти свои тайны.

А вот невдалеке от периметра стояли в живописном беспорядке и в то же время очень организованно для тех, кто понимает, около десятка разнокалиберных строений. Строения были объединены одним общим свойством – они были производственными, они были фундаментом, на котором зиждилось благополучие поместья и людей его населяющих. Вот туда и устремились Бобров с Серегой. И не только потому, что там было их заведование. Просто кроме них там никто ничего не понимал. Даже те, кто там трудился.

Центральным корпусом, возвышавшемся над всеми остальными и отличавшемся, кроме массивности, своеобразной элегантностью была, конечно же, судоверфь. К ней был пристроено широкое одноэтажное помещение плаза. Деревообработка занимала отдельное здание со многими пристройками, в которых помещались разные мастерские, связанные с деревом: бондарная, мебельная, тарная, дельных вещей. С другой стороны от верфи и как будто наособицу располагались помещения металлообработки с ее кузнечно-прессовой, механической и литейной мастерскими. Металлургию Бобров со товарищи решили не развивать, предпочитая покупать металлы в слитках или в болванках. Через портал поставлялся элитный сортамент, которого в древнем мире было днем с огнем не сыскать. Совсем отдельно стояла кочегарка с высокой трубой, а рядом с ней чуть ли не бесконечные поленницы дров.

Когда Бобров с Серегой подошли, из трубы как раз стал подниматься столб серого дыма.

– Поздновато сегодня, – сказал Бобров. – Опять что ли котел чистили?

– Опять, – вздохнул Серега. – Накипь, понимаешь.

– Мать, мать... – Бобров едва сдержался. – Что ж теперь, опресниловку городить. Этот чертов известняк ни один фильтр не возьмет.

Серега только руками развел.

В помещении судоверфи, выглядевшем изнутри еще больше чем снаружи, едва ли не задевая за стенки, разместился корпус просто гигантского по этим временам корабля. Бобров с грустью отметил, что придется, скорее всего, помещение расширять. Корабль был около тридцати пяти метров по ватерлинии и шесть с половиной по миделю. Мастера-то уже привыкли, а вот посторонние, войдя, шарахались. Само помещение было чистым и пустым, но по соседству уже слышались голоса. Бобров с Серегой прошли в левую дверь. На верстаке ребром была закреплена длинная доска обшивки и один из мастеров выглаживал рубанком кромку, второй звякал в углу связкой струбцин.

– А чего на месте не подгоняете? – поинтересовался Бобров, оглядываясь.

– Так электричества нет пока, – ответил тот, что с рубанком. – Вот фрезер и не работает.

Бобров только сейчас заметил, что помещение освещено через высоко расположенные окна, а вокруг царит тишина так не свойственная промышленному предприятию.

– М-да, – сказал он. – Все-таки старость не радость.

– Не кокетничай, – ухмыльнулся Серега.

Бобров махнул рукой и проследовал дальше. Везде уже кипела работа. Отсутствие электричества конечно накладывало свой отпечаток, потому что народ уже успел привыкнуть к разнообразию удобных приспособлений и инструментов. Но навыков работы обычным инструментом тоже не утерял. К тому же существовала масса работ, где электроинструмент не применялся, например, стыковка элементов мачт на центральном шпинделе и обтяжка их бугелями, все такелажные работы, сборка дельных вещей и многое другое. Мастера оперативно направили рабочих как раз на такие операции в ожидании пуска генератора. Бобров одобрительно покивал головой и направился в контору.

В конторе пожилой бородатый грек в не очень чистом хитоне внимательно рассматривал на прикрепленном к чертежной доске листе ватмана чертеж нового корабля. На этот раз военного. Бобров решил, что пришла пора защитить свои коммуникации от посягательств как пиратов, так и конкурентов. Причем, разницы между купцами и государственными структурами он не делал. Если мешаешь торговле, значит конкурент. А какой там флаг несет твое судно и несет ли вообще, это уже второй вопрос.

Корабль на ватмане очень походил на греческую триеру, правда, без ее внешней вычурности. Ну и без весел, конечно. А вот таран присутствовал, трудно было в этом мире без тарана. Ничем огнестрельным Бобров принципиально не вооружался. Предполагалось на носу и на корме поставить стационарные арбалеты, стреляющие полыми глиняными ядрами, начиненными горючей начинкой, которая содержала кроме всего прочего кустарно сгущенный бензин. Горела начинка весело, но Бобров с Серегой до сих пор не пришли к общему мнению о методах воспламенения этой самой начинки. Предлагалось как втыкать в ядра предварительно подожженные фитили, так и забросать вражеский корабль ядрами, а потом подбросить туда огоньку. И та и другая концепция имела право на жизнь. Теперь ждали свежей мысли от Вована и Петровича. Смелкова спрашивать по этому поводу было бессмысленно.

– Отлично, Евдокимос, – сказал Бобров и они пошли дальше.

– Расширять надо верфь, – сказал Серега. – А то сейчас загрузим ее этой новой триерой, и примерно на полгода выведем из коммерческого использования. А спрос на новые суда не падает, а вовсе даже растет.

– Я уже думал над этим, – сказал Бобров. – Но верфь расширять можно только в сторону Андреевых виноградников. А это, сам понимаешь, чревато. Вот как только прикупим соседний участок, сразу же поговорю с Андреем. У него почти вдвое вырастут занятые виноградом земли, и от них уже не так болезненно можно будет отхватить кусок под верфи. Просто не хочется строить новую верфь в отрыве от старой.

– Что, коммуникации не хочешь растягивать?

– Не хочу, – признался Бобров. – Да и лишнюю стенку городить не придется. И земляных работ поменьше. Не хочется как-то отдавать кровное на поток и разграбление. Не забывай, что времена здесь древние и народ нецивилизованный, хотя конечно во многом гораздо лучше цивилизованного.

Пока они так болтали, кочегары, видать, уже подняли пар до марки и подали его на машину. Потому что цеха вдруг словно ожили.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Бобров. – Теперь это стало похоже на предприятие.

Следующим этапом было бондарное производство, расположенное по другую сторону от заготовочных и деревообрабатывающих цехов, которые для него и судоверфи были общими. Тут уж Серега развернулся, стараясь показать старшему товарищу, что и он что-то может. Надо сказать, что это у него получилось. Бобров вообще-то давненько не заходил сюда, и даже еженедельные обходы как-то миновали это место. А между тем, здесь ковалась пусть и не самая главная, но все-таки вполне ощутимая доля общего благосостояния.

По сборочному помещению были с намеком на равномерность распределены четыре ворота, являвшиеся как бы центральной частью процесса. А именно, вороты являлись основой четырех ниток конвейера. Слово в этом мире незнакомое и поэтому потребовавшее разъяснения. Труженики, правда, смысл уловили быстро, и прибегать к дополнительным мерам не пришлось. А четыре конвейера было, потому что мастерская выпускала четыре основных вида товара: обычные бочки, вместимостью от ста до пятисот литров; конические бочки или кадки от ста до трехсот литров: ушаты, шайки и другой похожий продукт и ведра целых двух типоразмеров.

В качестве обручей сначала использовали стальную ленту, поставляемую через портал, но когда товар оказался очень востребованным, и пришлось запускать целую мануфактуру, со стальной лентой случился напряг. Просто таскать ленту рулонами при том расходе стало чревато разоблачением. Поэтому все стали искать альтернативу. Литература предлагала ветви ели. Однако, ель в Крыму просто не росла. И тут кто-то из великих, подозрение пало на Смелкова, посоветовал такую экзотику как сирень. Сирени в окрестностях тоже не было, но зато ее было много за морем. В Малой Азии. Не зря же она звалась персидской. И тут совершенно случайно выяснилось, что капитан Вован вместе с тем же Смелковым, взяв в попутчики Никитоса, приступили к освоению рынков Малой Азии, а конкретно Гераклеи. Ну и, чтобы два раза не ходить, то есть не возвращаться домой порожнем, Вован получил задание, выраженное в слезной просьбе, привезти немного сирени. Вован все понял правильно и привез не охапку цветов, а набил полтрюма толстыми прутьями.

Вот таким образом Серегино производство стало автономным и с тех пор сильно потеснило гончаров, как в самом Херсонесе, так и в городах северного Причерноморья. Мало того, даже в скифском Неаполе Серегины бочки пользовались популярностью, ибо в них было очень удобно хранить и отправлять основной скифский экспортный товар – зерно.

А уж в поместье давно заменили большинство хрупких глиняных сосудов на деревянные. Кроме, может консерватора Андрея, который утверждал, что в амфорах вино зреет лучше. С ним не спорили – Андрей слыл знатоком. Но вот коньяк заложили на хранение исключительно в дубовых бочках и Андрей пока не возражал. Между прочим, когда Серега с Андреем решили продукт попробовать – так, чтобы определить его ценность, Бобров, узнав об этом, внес на рассмотрение общего собрания правящей верхушки поместья вопрос о запрете сроком на три года. И, что самое смешное, собрание его поддержало, хотя в отдельности все были против.

На коньяк у Боброва были обширные планы. Он не собирался воспитывать знатоков, ценящих букет и вкус. Он собирался использовать крепость напитка. Г реки для этого не годились. Не потому, что были субтильными или малопьющими. Просто у греков культура винопития была другая и прививать им новую не хотелось. А вот такие древние оторвы как скифы, вполне могли воспринять этот элемент новизны, тем более, что их вожди уже распробовали напиток и очень одобрили.

Бобров поймал себя на том, что они слишком много внимания уделяют бочкам, когда его ждут куда более интересные варианты. Серега был с ним категорически не согласен насчет вариантов, но то, что времени много, согласился. Они вышли из цеха и направились к берегу. Дорога была замощена известняковыми плитами как раз по ширине повозки. Предполагалось, что повозка будет ездить туда-сюда. Позже выяснилось, что проектировщики были неправы, и Бобров с себя вины не снимал. Перспектива развития порта оказалась не учтена, и теперь в ближайших планах было расширение дороги.

Но пока приходилось довольствоваться имеемой. Серега показал на дорогу и сморщился. Бобров развел руками.

В конце дороги, которая заканчивалась на краю обрыва обширной деревянной площадкой, стояла решетчатая широкая деревянная башня, увенчанная деревянным же подъемным краном. И выше крана возвышались топы мачт стоящих в бухте кораблей. Сами корабли стали видны, когда Бобров с Серегой взошли на площадку. Внизу башня вырастала из деревянного настила пристани, идущего как вдоль берега так и выдающийся в бухту двумя широкими молами.

У причалов были ошвартованы два однотипных больших корабля вооруженных двухмачтовыми марсельными шхунами, и пара поменьше, больше похожая на древнегреческие торговые суда, тоже одномачтовые, но в отличие от последних, с косым вооружением, типа гафельного тендера. На палубах суетились команды. Трюм одного из больших кораблей принимал груз – выстроенный на пирсе ряд лежащих на боку больших бочек.

– Это чего? – поинтересовался Бобров.

– Это Андрюха завоевывает Ольвию. Решил беспредел на тамошних рынках учинить. Демпингует, гад, – сообщил Серега, самодовольно ухмыляясь.

Сразу было видно, что идея ему нравится и, скорее всего, он тоже в этом участвует.

Сзади неслышно подошел Вован.

– Любуетесь? – спросил он небрежно.

Это было настолько неожиданно, что Бобров вздрогнул.

– Да ну тебя, Вован с твоими боцманскими шутками.

– Знаю, знаю, – сказал Вован. – И шутки у меня дурацкие. Вы лучше скажите, когда за инфраструктуру возьметесь. Логистика хромает на все четыре ноги. Грузы девать некуда. Склад мал, дорога, в связи с вашими фортификационными работами, никуда не годится.

Бобров слушал и кивал, соглашаясь. Портовая структура действительно оставляла желать лучшего. И, главное, некого было сделать козлом отпущения. В смысле, назначить старшим и ответственным. Боброву жутко не хотелось заниматься этим самому. Серега тоже заранее отмазался. У Вована своих дел было по горло. А Юрку сюда вообще нельзя было подпускать.

– Вообще-то подпустить его было можно, – вдруг подумалось Боброву. – Ну, к примеру, в качестве вербовщика. Вон с Петровичем как удачно получилось.

Медик был явной Юркиной удачей. Он так удачно вписался в жизнь поместья, что всем казалось, будто он тут всегда жил. И вообще, колония не могла состоять из них одних. Нужны были специалисты во всех областях. Хотя, конечно, экспансией заниматься практически никто не хочет. Все как-то желают развить хозяйство до каких-то пределов, ну, скажем, до полной самоокупаемости и зажить ни на кого не обращая более внимания. А ежели кто посягнет, то у поместья всегда сыщется адекватный ответ. Вот еще одна задача – быть всегда на шаг впереди в военной области. А лучше на два. И при этом, чтобы никакого пороху. Не хрен лезть грязными лапами в прогресс. Пусть он себе движется потихоньку.

Бобров опомнился, оторвав глаза от порта, который словно вновь увидел. Рядом топтался Серега, посматривая тревожно. Бобров сделал ему успокаивающий знак, и они пошли дальше, а Вован направился вниз по трапу.

Обойдя мастерские сзади, со стороны глухой стены с башенкой на углу, они прошли к бывшему спуску на пляж. Вот здесь все изменилось по сравнению с тем, что было, и изменилось кардинально. Холм, на котором возвышалась усадьба, вернее, не холм, а длинная возвышенность между Стрелецкой бухтой и бухтой Песочной, уходящая вдаль уже после того как Песочная бухта закончилась, теперь отделялась от низины, идущей рядом невысоким откосом. Ну действительно невысоким, метра три. Но крутым. По такому откосу человек мог вскарабкаться только используя какие-нибудь приспособления в виде лестниц или еще каких опор. Откос не был ровным. Из него метров через сорок друг от друга выдавались углами подобия бастионов. Несколько человек под откосом занимались земляными работами. Какой-то тип в испачканном хитоне сидел на верху откоса и чиркал етилом на восковой дощечке.

Бобров одобрительно кивнул. Работа кипела. Строить стену вокруг усадьбы равноценную городской Бобров не стал. Дорого выходило, да и смысла он не видел. Стены, случалось, и ломали при осадах, как и ворота в них. А здесь ломать нечего. Ну кто в здравом уме станет ломать откос. Или, к примеру, ворота, когда их вообще нет. Правда, на откос можно взобраться, если преодолеть дождь стрел, которые прошибают все известные на то время доспехи. Ну, положим, супостат преодолел все-таки откос, завалив подступы телами. А дальше он узнает, что за ним расположен ров. Неглубокий ров. Можно сказать, насмешка, а не ров. Всего-то в рост человека глубиной. А вот за рвом, внимание – сюрприз, опять откос. А сверху все те же защитники и стрелы. Это опять штурмовать, опять терять воинов. И полководец неприятеля начинает догадываться, что за этим откосом опять будет ров и что произойдет раньше: падет крепость или кончатся воины, никто предсказать не может. А вот что ждет его воинов во втором рву, он догадаться не может. А ждет их там огненная купель, которую Бобров им готовит в своем неизбывном коварстве.

Но до окончания работ по крепости еще далеко и нанятым землекопам еще долбить и долбить неподатливую скалу. Смелков доставил через портал достаточное количество кирок и лопат. Кстати, скала здесь не монолитная. Известняк лежит слоями. При достаточной толщине слоя, из него стараются делать блоки для дорожного покрытия. А все крошки и прочая мелочь идут в обжиговую печь для получения извести. В хозяйстве ничего не должно пропасть – эту простую истину Бобров старался вколотить и в своих тружеников. Пока получалось.

Медленно идя по верху вдоль намечаемого откоса, Бобров и Серега вышли к кромке мыса. Сзади осталось стрельбище, отгороженное от мыса невысоким валом с укрепленной на нем дощатой изгородью. Воинство Евстафия отрабатывало залповую стрельбу под командой двух свирепых сержантов. Увидев Боброва с Серегой, сержанты стали еще свирепей. Молодые воины, прея в полном обвесе, старательно целились в расположенные за пятьдесят метров мишени. Серега задержался на мгновение, чтобы увидеть результат. Сержанты наверно взмолились про себя и Аресу, и Аполлону. Немного вразнобой защелкали тетивы и сразу за этим застучали стрелы в деревянные щиты. Серега довольно ухмыльнулся, сержанты реально расслабились, поощрительно глядя на подопечных.

Мыс заканчивался почти вертикальным обрывом. Внизу на камнях вспухала пена, хотя море и было спокойным. По крайней мере, ветра не ощущалось. Из-за соседнего мыса вышли две большие лодки. Каждая с двумя парами весел.

– Андрэ возвращается, – сказал Серега. – Сети проверял. Значит, сегодня и завтра рыба. Все-таки, что ни говори, а тот же судак что в ухе, что жареный значительно вкуснее кефали.

– А я что, спорю что ли? – повернулся к нему Бобров. – Вся беда, что за судаком надо на Азов идти, а кефаль вот она, под боком. Сейчас он еще ловушки проверит, и ставридка будет и султанка.

– М-м-м, – протянул Серега. – Такое ощущение, что завтрак у нас был очень давно.

Бобров хмыкнул и произнес, показывая вперед:

– Глянь-ка, не дремлют конкуренты. Похоже, Ставрос поспешает.

Примерно в полукилометре со стороны юго-востока к городу двигался корабль. Парус был подтянут к рею, свисая с него аккуратными фестонами, взблескивали на солнце лопасти весел.

– Да, торопится, – сказал Серега, вглядевшись. – А ведь гружен-то он прилично. Как еще идет и не тонет.

– Штиль, – коротко ответил Бобров. – Повезло дураку. Сейчас он в порт и все, – спасен. Интересно, что за товар он тащит.

– Ну, ходил он, скорее всего, недалеко, – рассудительно заметил Серега. – Пожалуй что в Пантикапей. Иначе просто не успел бы обернуться, потому что Агафон говорил, будто неделю назад Ставрос еще здесь был. Так что везет он пожалуй, соленую рыбу с Меотиды, козьи шкуры, шерсть, ну и хлеб с Тамани.

Бобров посмотрел на Серегу с уважением.

– Ишь ты, – сказал он. – Шпаришь как по написанному. Это тоже Агафон подсказал?

– Это результаты посещения рынка, – ответил Серега, глядя чуть правее. – Вон они наши главные конкуренты, – он показал на розовеющие в лучах восходящего солнца высокие стены и башни крепости, на красные черепичные крыши жилых домов, многочисленных храмов и общественных зданий, на колонны портиков и мрамор статуй – все, что скрывали эти стены, но все, что Бобров с Серегой видели со своего высокого мыса.

– Ну ты замахнулся, – сказал Бобров, и непонятно было осуждает он возомнившего о себе товарища или наоборот одобряет. – Чего-то мне как-то не хочется с этим конкурировать, – посмотрел на Серегу и добавил. – И прогрессорствовать. Я вот устрою наш дом – нашу крепость, подружусь со скифами, таврами... да со всеми и буду жить мирно. Чего и вам всем советую. А конкурировать, это лишняя головная боль. Да и методы будут совершенно нецивилизованн прямо как у нас. Только до паяльников и электрических утюгов здесь еще не додумались. Поэтому сидеть мы будем тихо. И так своей лавкой колониальных товаров мы им всю цивилизацию на уши поставили. Надо потихоньку от этого эффекта избавляться.

– А как же наша электростанция, наши инструменты, да и вообще... – Серега чуть не задохнулся от волнения.

– А вот это дальше нашего поместья уйти не должно. Я искренне надеюсь, что наши люди не болтуны. Нет им резона болтать. Они прекрасно сознают, что нигде больше таких условий для жизни они иметь не будут.

– Да ладно, – сказал Серега. – Они обычные люди и падки на серебро, вино и женщин. Предложи им все это и много – сдадут за милую душу.

– Может быть, – Бобров стал задумчив. – Может быть. Только кто же им поверит. Ладно, Серж, что-то мы расфилософствовались. А работа, между прочим, стоит. Пошли конкурент.

Серега еще раз оглянулся на город. Город был красив. Его воздушность только подчеркивали тяжелые крепостные стены с могучими башнями. На крайней башне золотой искрой вспыхнула на солнце медь чьего-то шлема.

Экспансия. Якобы

Сереге, наверно по молодости лет, казалось, что Бобров категорически неправ. Ну как же можно, имея такие технологические и организационные преимущества, не использовать их в полной мере. Ему до боли было жаль пропадающего втуне ресурса.

Стоя у окна своей комнаты на третьем этаже усадьбы, он смотрел на залитый солнцем город вдалеке и думал горькую думу. О том, что непонят, не оценен и, соответственно, недооплачен. Последнее, правда ввело его в некоторые сомнения, потому что все блага Серега имел и ничем в этом плане не отличался оттого же Боброва, а также Вована или Юрки. А вот по части того, что непонят и неоценен, у него сомнений не возникало.

Подкравшаяся сзади неслышно Дригиса, обняла его и спросила со смешком:

– Ну и о чем думает мой повелитель?

Сереге такое обращение было лестно и Дригиса, женским чутьем уловившая устремления своего возлюбленного, вовсю этим пользовалась. Но, не поделившись своим видением их совместных перспектив с самим Серегой и не узнав его мнения, она в своих предположениях все-таки сильно ошибалась. Слово «повелитель», конечно, ласкало Серегин слух, но не более того. Он вовсе не собирался отнимать лавры у Александра Македонского и становиться правителем империи, да и вообще правителем чего угодно. Серега видел перед собой совсем иную цель. А Дригиса... Да пусть её. Если девушке приятно сознавать, что ее друг хочет стать (и имеет для этого все возможности) каким-то там повелителем, пусть себе сознает.

Серега отвернулся от окна, мимоходом отметив, что стекло снаружи стало грязновато и хорошо бы его помыть, но Дригисе ничего не сказал, решив для себя, что лучше скажет Злате, которая командовала всей домашней прислугой. При этом он подумал, что вот же Бобров, а. Как он приметил эту девочку и выхватил ее буквально из рук торговца рабами. И здесь ему повезло. Нет, ему, Сереге, конечно, тоже пофартило, грех жаловаться, но рядом со Златой его Дригиса, надо быть объективным, будто крестьянка рядом с аристократкой. И ничем из нее эту крестьянскую ее суть не выбить. А ведь самое смешное то, что Злата тоже не во дворце родилась. Но как себя держит. Как держит.

Серега опомнился. Что он несет? Чему или кому завидует? Да, не нравится ему философия его старшего товарища. Ну так скажи открыто. А то «повелитель» видите ли. Да тьфу! А все Дригиса. Серега так обрадовался, что нашел крайнего, что даже сердиться не стал.

... Вода в море потеплела, портал стал доступен без теплого гидрокостюма, и в поместье явился Смелков.

– Как ты еще в портал пролез? – встретил его вопросом Серега.

Юрка действительно выглядел очень поправившимся.

– М-да, – сказал Бобров. – Хорошо тебя там кормят.

Юрка с завистью поглядел на друзей. Этот коллектив сибаритов выглядел так, словно они каждый день посещали тренажерный зал. Однако, Смелков точно знал, что зала пока в усадьбе нет. Максимум, что из области спорта позволяли себе тот же Бобров с Серегой это утренняя пробежка по периметру поместья. Периметр, правда, был большой. И это еще Бобров не присоединил к поместью соседний клер, как собирался. Ну а Вован такими пустяками вообще не занимался, пил и ел от души и не толстел. Вот такое у его организма был полезное свойство. Петрович же в поместье уже поступил толстым и худеть в ближайшей перспективе не собирался, утверждая, что это вредно для его здоровья.

Пока Смелков ходил по усадьбе, знакомился с введенными за время его отсутствия новшествами, команда Ефимии в срочном порядке оборудовала столовую. Бобров, отловив Ефимию, сказал строго:

– Вы это дело бросьте. Стол, стулья и никаких излишеств в виде лож. Не надо народ расхолаживать.

– А как же меню? – несколько растерянно спросила Ефимия.

– А вот меню, – тон Боброва стал мечтательным. – Меню непременно оставьте. И не говори мне ничего, – прервал он пытавшуюся что-то сказать Ефимию. – А то я заранее слюнями истеку.

Ефимия, победно улыбнувшись, укатилась на свою кухню. Кухня, кстати, совсем не походила на доставшуюся Боброву при покупке поместья. Она была значительно расширена за счет новой пристройки, заимела полы из каменной плитки, здоровенную русскую печь, этакий тепловой конвертер, раковину с холодной и горячей водой и множество других полезных приспособлений. Стены украшали многочисленные шкафчики и полочки, под ними протянулись блестящие релинги, увешанные совершенно необходимыми в кухонном деле шумовками, лопатками, длинными ложками, вилками и венчиками. А также другими крайне нужными вещами, в названиях которых Бобров изрядно путался. Ефимия была на кухне царицей и владычицей. У нее в подчинении находился целый штат поваров, поварих и поварят, а также официанток. Здесь против мужского контингента решительно восстал Серега и ему пошли навстречу. Правда, и официантки были только две. Они, конечно, как-то назывались по-гречески, но Бобров вникать в тонкости языка не стал и велел звать их попросту – официантками или, по торжественным случаям, стюардессами.

Торжественный обед несколько подзадержался, потому что приглашенный Никитос запаздывал и дозорный на надвратной башне только что донес, что повозка показалась из-за угловой башни города. Через пару минут поступил второй доклад, что в бинокль видны в повозке Никитос, его супруга и две дочки. Вован, который пропустил завтрак по причине своего отсутствия, выругался, но тихо, чтобы девчонки не слышали. Хотя изъяснялся он конечно на сугубо морском жаргоне, представляющем из себя адскую смесь греческих, русских и даже голландских слов, слегка разбавленных английскими, и девчонкам, постигшим только вульгарный греческий и литературный русский, его было не понять.

Тем не менее, Бобров скомандовал Ефимии накрывать, потому что ехать Никитосу оставалось минут десять. Ну это если не считать хитрого подъема по крепостному шоссе, как его называл Петрович.

Стол выглядел празднично. Ефимия и ее сотрудники, похоже, старались от души. Белая скатерть даже похрустывала, высокие свечи в кованых канделябрах только и ждали своего часа, в прозрачных кувшинах темнело красное и золотилось белое вино, вокруг белых тарелок в трогательной симметрии теснились ложки, вилки и ножи.

– Никогда не понимал изобилия шанцевого инструмента, – сказал Серега, кивая на живописную выставку металлических изделий. – Ну есть ложка, вилка и нож – все просто и понятно. Так и нет же: вилка для рыбы, вилка для салатов, вилка десертная, вилка закусочная. Обалдеть можно.

– Цыть, плебей, – ответил ему Юрка, с интересом разглядывая стол. – Тебе бы вообще кинжала из-за голенища хватило.

– Это да, – горделиво сказал Серега, совершенно не обидевшись.

За стеной раздался грохот и в столовую, которая триклиний, ворвался Никитос.

– Александрос! – возопил он. – Прости меня недостойного! – и добавил уже другим голосом. – Покупатели достали, блин.

Народ покатился. Юрка просто вылупился на грека, не в силах сказать ни слова. Бобров тонко улыбнулся. Следом за Никитосом вплыла его половина, одетая в дорогой светло-розовый хитон весь в мелкой плиссировке. Поверх хитона был накинут гиматий, а голову прикрывала легкая шляпа – фолия. Элина тут же направилась к Боброву, поприветствовала его, поцеловав двукратно, сделала ручкой Сереге и Петровичу и отошла к Злате. Девчонки, вбежав, крикнули:

– Хайре, дядя Александрос, хайре, дядя Серегос, хайре, дядя Петрович и дядя Юрас! – потом подумали и осторожно добавили: – Капитанос!? – и опять выскочили за дверь.

– Замуж отдам! – крикнул им вслед Никитос и повернулся к Боброву. – Ну никакого сладу нет с молодым поколением. Кто их таких в жены возьмет?

– Найдутся кто, – успокоил его Бобров. – Не все же молодые люди у вас олухи царя небесного. Я вот давеча на агоре видел. Вполне себе приличные юноши.

– Прошу за стол! – возгласила Злата как хозяйка всего этого великолепия.

И тут же в дверном проеме показались две официантки, которые как раз сегодня были стюардессами, в коротких белых хитонах с вышивкой по подолу стилизованными волнами. Официантки были нагружены тяжелыми даже на вид подносами с большой белой супницей у одной и набором разнокалиберных тарелок у другой.

– Щи по-гречески! – возгласил Бобров.

Вокруг общего стола двинулся сервировочный столик с супницей и тарелками. Одна из официанток разливала, вторая ставила тарелку перед клиентом. Застучали ложки. Аристократов в триклинии не оказалось. Да и есть очень хотелось. Щи по-гречески очень походили на обычные, но Ефимия все-таки ухитрилась добавить туда местного колорита.

Потом было второе и третье. На древнегреческую кухню это уже никак не походило. Ну, может быть за исключением вина из Андреевских подвалов. Когда девчонки притащили изделие под названием «сладкий пирог», которое к пирогу имело весьма опосредованное отношение, а Ефимия лично вкатила сервировочный столик с пыхтящим на нем самоваром, пиршество плавно подошло к концу. За чаем с пирогом настало время поговорить. Первым, вопреки традициям, выступил Серега. Никто, собственно, не удивился – Серега был равноправным членом сообщества, но все как-то привыкли, что тон посиделкам (а это были именно посиделки), как правило, задавал Бобров. Да и темы были не животрепещущие. Или какие-нибудь мелочи жизни, не требующие немедленного разрешения с привлечением всех сил, или вообще глубокое теоретизирование по поводу смысла жизни.

Серега мало того, что сломал традицию, выступив первым, он вообще предложил расслабленным хорошим обедом партнерам чуть ли не концептуальную тему. Он решил, ни много ни мало, как поставить народ перед проблемой выбора. Народ был явно не готов на сытый желудок думать о великом, но Серега своим выступлением искру заронил. Конечно, дискуссии не получилось, да ее и не могло получиться. Никто же не мог принять всерьез заявление о том, что они просто обязаны со своими знаниями, техникой и технологиями подтягивать этот мир до своего уровня, и не только занять в нем если не главенствующее, то, хотя бы подобающее им место, но и сделать так, чтобы мир стал лучше, красивше и справедливее.

Однако, кроме Сереги таких радикалов среди партнеров не нашлось. Насчет подобающего места был один претендент, и это оказался Никитос. Он еще жаждал новизны, жаждал успеха и поклонения. Была в нем этакая авантюрная жилка. Он считал, будто партнеры мало занимаются розничной торговлей, почти прекратили поставку товаров из-за кромки, постепенно меняя их на собственные изделия. Конечно, открыты лавки в Гераклее и Керкинитиде, намечается сделать то же самое в Византии. Да, богатство растет и приумножается. Но, видят боги, хочется чего-то такого, невиданного, чего никто больше не сможет. На этом Никитос иссяк и оглянулся удивленно. Оказалось, что все у него есть и всего этого много. Но, тем не менее...

На пафосный Серегин спич Бобров только похмыкал и выдал:

– Молод ишшо. Подрастет, повзрослеет – поменяет мнение.

И Петрович и Вован только кивнули. Юрка, у которого все дела были за порталом, но, тем не менее, сильно зависящий от состояния дел у Боброва, тоже был против великих потрясений, свято уверенный в преимуществе медленного и плавного нарастания благосостояния. Правда, если копнуть поглубже, куда-то очень глубоко, то обнаружилось бы, что толстый и весь из себя положительный Смелков был бы совсем не против и быстрого обогащения, но только в том случае, если это не вызовет никаких отрицательных последствий. А уж давать в руки потенциальным конкурентам какие-либо преимущества, а они непременно у них окажутся, не могут не оказаться, потому что человек слаб и подвержен, такое Юрка и в бреду себе представить не мог. Вернее, представить мог, но его от этого начинало тут же плющить и корежить.

Так что Серега оказался в абсолютном меньшинстве. Дригиса, конечно, из солидарности пыталась что-то там вякнуть, но ее просто не слушали. И не потому, что женщина. Просто не имел ее голос веса, чтобы к нему прислушивались. Злата, та хоть была на два года старше, да и опыта у нее в связи с этим было побольше, но она-то и помалкивала.

Вобщем торжественный обед окончился для Сереги с его концепцией полным провалом. С ним не спорили, над ним просто беззлобно посмеялись. И Серега решил доказать сообществу, что просто красиво жить, конечно, не запретишь, но жить со смыслом важнее.

... В поместье наступало лето. Горячая пора для земледельцев, которых, благодаря стараниям Боброва, стало больше в связи с открытием нового фронта работ. Ему наконец-то удалось уломать владельцев участка, расположенного в самой Стрелецкой балке у конца бухты. Там, где в будущем будут располагаться дачи. Земля там была намного лучше, чем на Бобровском взлобке и на общем собрании народ, знающий не понаслышке о состоянии дел в балке, уломал Андрея пустить этот участок под огороды.

Андрей в огородничестве не понимал ни бельмеса. И в помощь ему сладкоречивый Смелков привлек из-за портала деда Василия, который лишился дачи, проданной детьми, как раз в Стрелецкой балке. Капитализм оказался для деда слишком неподъемной ношей и в силу его воспитания, и в силу дикости самого капитализма. Пьющего горькую деда Смелков отловил, идя к причалу со стороны института, как раз мимо дач, где нельзя было проехать на машине. Он сразу понял, что это нужный человек. Как заметил один великий капиталист: «Еще один не вписался в рынок» и оказался категорически неправ.

Когда дед Василий, будучи в состоянии пьяного угара, когда не только море по колено, но и само время, ни по чем, вдруг оказался за хрен знает, сколько веков до собственного рождения, протрезвел он моментально. Но, как объяснил его недавний собутыльник – веселый парень Юрка, обратной дороги нет, зато здесь можно жить гораздо комфортней, чем у Христа за пазухой, надо просто хорошо знать свое дело. На унылый вопрос, какое, мол, дело, Юрка ответил просто – дачное. И через неделю дед Василий уже вспоминал свою прежнюю жизнь как тяжкий сон. Атак как перед выходом на пенсию он служил в качестве командира БЧ-5, то скоро стал еще и правой рукой Боброва в части механизации поместья и отдельно в части судостроения.

В течение недели Василий Игнатьич отъелся, сведя близкое знакомство с Ефимией, отведал все вина из подвалов Андрея, обошел все поместье, одобрительно кивая, посетил Херсонес, коим изволил восхититься. А потом побывал на новом участке и пропал для общества.

Для посевов было уже несколько поздновато, но имея в виду наличие теплого времени почти до середины октября, можно было что-то еще вырастить и дядя Вася, как его стали звать, развил бешеную деятельность. Юрке был предоставлен целый список семян, в который вошли: скороспелые томаты трех сортов; огурцы; укроп; петрушка; кабачки; баклажаны; непременная картошка и непременный же горох. Юрка, сам заинтересованный в успехе, предоставил все с умопомрачительной скоростью и работа на участке закипела.

Дядя Вася затребовал в свое распоряжение специфический плуг, который обалдевший кузнец изготовил по его эскизам. Потом пришлось Андрею покупать двух быков, каковых в поместье отродясь не использовали. Но дядя Вася заявил, что мулы там не потянут, а так как Бобров к дяде благоволил, то Андрею поневоле пришлось соответствовать.

Вобщем, дядя Вася впряг быков в свой специфический плуг, поставил следом выцыганенных у Андрея четверых рабочих и погнал всех вперед вдоль балки. Заинтересованный Андрей шел следом. Плуг с отвалами на обе стороны стал выворачивать из земли скрытые камни, а идущие следом рабочие собирали их в кучки на обочине.

Быки флегматично брели, дядя Вася налегал на ручки плуга, камни летели и клацали, складываясь в кучи. Все медленно, монотонно и очень эффективно. Восхищенный Андрей готов был дядю Васю многократно расцеловать.

Пройдя, таким образом, метров двести, дядя Вася остановил быков и при помощи рабочих стал их разворачивать. Развернув, он погнал борозду обратно.

– У нас же надел гораздо больше, – удивился Андрей.

– Не потянуть сразу все, – признался дядя Вася. – Слишком поздно взялись. Вот на следующий год начнем в конце февраля и тогда уж до самого конца.

Утром во время традиционной пробежки Бобров с Серегой решили добежать до точки, с которой открывался новый участок. Конечно, было далековато, но они все-таки заметили, что дядя Вася был уже на месте и что-то разъяснял четверым наверно уже навсегда своим работягам. Вдаль тянулись аккуратно, словно по шнурочку, разбитые грядки.

– Василий Игнатьич, – поинтересовался за завтраком Бобров. – А как поливать думаешь? Сориентировался где колодец копать?

– Да чего там ориентироваться, – с досадой ответил бывший дачник. – Я же помню, где у меня был колодец. На том месте и копать будем.

– Сами-то управитесь?

– Управимся. Там все равно больше одного человека не задействуешь. Так что меняться будем. Мне бы только кирку да лопату.

– Ну, это вон к Андрею.

Все было хорошо, и дядя Вася полон энтузиазма и время вроде еще не упущено. Но как всегда была небольшая такая ложка дегтя, которая портила все дело. А получилось так, что Бобров, ухватив вожделенный участок, не смог точно так же ухватить соседний клер, лежащий между его старым поместьем и новым участком. Владелец клера уперся и не реагировал на деньги и посулы. Вот и пришлось в срочном порядке строить пристань в самом конце бухты, хорошо еще, что участок начинался от берега. Сами склоны балки были довольно круты и как земля сельхозназначения никуда не годились. Но вот дно балки, это были те самые дачные участки. Пристань сделали простенькую. Несколько бревен и настил. Тем более, что возить туда-сюда было пока нечего. Дяде Васе выделили персональную лодочку и пару гребцов.

Бобров, огорченный и раззадоренный неудачей, решил зайти со стороны ареопага и неожиданно проиграл. Владелец соседнего клера злорадствовал совсем уж неприкрыто. Евстафий, видя, что Бобров переживает, предложил накостылять обидчику или даже сделать его без вести пропавшим – вполне себе нормальное явление в ту пору, но Бобров все-таки не терял надежды решить дело миром.

А пока суд да дело, дядя Вася за пару дней докопал колодец, пользуясь организацией труда под названием «кнут и пряник», причем его труженики, как ни странно, остались довольны, соорудил над ним навес и поставил простой насос из трубы, поршня с резиновым клапаном и тяги с ручкой. Рабочий понемногу подкачивал воду в рядом стоящую емкость откуда она стекала в прокопанные канавки и по естественному уклону устремлялась к морю. По пути возникали вдруг искусственные плотники, отклоняющие потоки в сторону нужных грядок. Таким образом орошался весь большой огород. Дядя Вася бродил между грядок в широкополой шляпе, одной из немногих вещей, вывезенных с собой, и с тяпкой в руках подправлял плотники, направляя воду. За ним неотступно бродили двое рабов, которым дядя Вася передавал свое мастерство. В будущем он предполагал свалить на них всю черновую работу, как предлагал Бобров.

Бобров навещал огород дяди Васи раз в неделю. Насыщенная водой и согретая горячим солнцем земля ответила на уход со всей возможной щедростью. Уже через неделю Бобров был поражен буйством всходов. Чего только не росло на грядках у дяди Васи и все это лезло к солнцу со страшной скоростью.

– Смотри, Серега, – говорил Бобров. – Скоро все это будет у нас на столе. Ты наверно уже отвык от помидорчиков-то? Эх, мы еще и сад разобьем. Абрикосы, черешня, персики...

Верный себе Серега попытался, как ему казалось, наставить шефа на путь истинный:

– Да тут и на продажу хватит, – начал он издалека. – Представляешь, наши помидоры на их базаре? Ажиотаж, очереди. Вот цены-то будут.

– Обойдутся, – сказал Бобров. – Пусть Колумба ждут. Нефиг народ баловать. Все, что дядя Вася вырастит, пойдет в закрома. Соления никто не отменял. Вот кстати-то, надо Юрке банки заказать, и крышки. Спасибо, что напомнил.

Серега сдаваться так легко не собирался.

– Сколько им того Колумба ждать, – сказал он сварливо. – А тут мы. Почему бы народ не порадовать?

– Я тебе сколько раз говорил, – скучным голосом произнес Бобров. – Мы здесь не для того, чтобы двигать прогресс в любом его виде. Мы здесь просто живем. Да, хорошо живем, но только мы. И историю ломать через колено мы не будем.

Серега пробормотал нечто неразборчивое. Бобров подумал, что он так выразил свое согласие и удовлетворенно кивнул.

Нельзя сказать, что Бобров с компанией совсем уж законсервировались в своем поместье и только изредка ходили полюбоваться на город со своего мыса. Нет, между поместьем и городом существовали довольно тесные связи. Обязательно рано утром на рынок отправлялась повозка, в которой рядом с возницей сидела доверенная помощница Ефимии, ехавшая на рынок за овощами и зеленью. Больше на рынке вообще-то ничего не покупали, потому что мясо брали в виде овец у знакомого овцевода, жившего километрах в трех, рыбу, понятное дело привозил Андрэ, скифская пшеница поступала от Агафона и мололась на электрической мельнице. Вино? Ну, во-первых, у Андрея были колоссальные запасы, даже после перевода части их на коньяк, а во-вторых, Вован и другие капитаны его компании везли амфоры даже непосредственно с острова Хиос, ну и из других мест с развитым виноделием. С маслом тоже все было в порядке. Имея такой флот, масло получали чуть ли не из-под маслопресса.

Так что после снятия дядей Васей первого урожая, поместье становилось практически продовольственно независимым. При этом оно еще и поставляло на рынки как Херсонеса так и других городов вино, рыбу и муку. Излишки, конечно же. И это, не считая лавки Никитоса, где из продовольственных товаров постоянно был сахар, конфеты, шоколад, чай и кофе. Все, естественно, без упаковки и этикеток.

Вся эта несущественная мелочь, тем не менее, приносила в казну поместья существенный доход, позволяющий жить безбедно и красиво всей ораве обитателей. Мало того, на эти деньги содержалось нешуточное войско, гораздо более боеспособное, чем даже знаменитая фаланга Херсонеса. И при этом никто из воинов не жаловался на плохие условия содержания.

Так, чтобы наняться бойцом в поместное воинство, стояла приличная очередь. Очередники терпеливо дожидались пока ветераны уйдут на покой, что должно было состояться, когда им стукнет сорок пять лет. Бобров считал, что в строю дольше держать человека просто нецелесообразно, и ветераны освобождались от профессиональной службы, а дальше вольны были поступать, как сами пожелают. При этом из поместья их никто не изгонял, и они могли существовать или на небольшое пособие, или найти себе работу по душе, как некоторые и предполагали. Вот это больше всего и привлекало претендентов. Потому что пристроиться на работу в поместье иначе было практически невозможно.

После того как были сформированы команды на суда Вовановой судоходной компании, больше жителей Херсонеса на работу в поместье не принимали. И дело было вовсе не в том, что не было работы. Работа была, и ее было много, но владельцы предпочитали покупать рабов. И понять владельцев было просто – рабы никак не были связаны с городом. А еще владельцы старались покупать пленников, которых взяли как можно дальше от этих мест, предпочитая всем остальным северные народности: славян или германцев.

Откуда пленники узнавали об этом, осталось тайной, но среди попавших на продажу в Херсонес бытовало поверье, что быть купленным в Бобровское поместье – это к счастью. Бобров уже год как перестал ездить на рабский рынок. Он просто физически не мог выносить тоскливого выражения в глазах выставленных на продажу пленников. Он готов был выкупить всех, и его останавливало только ограниченность средств и сознание того, что девать впоследствии этих рабов просто некуда. Пристроить в поместье их не удастся, а отпустить на волю... Так те же скифы их переловят и опять на продажу приведут.

Вобщем, Бобров понял, что настоящего рабовладельца из него не получится, но горевать не стал и решил препоручить это дело Андрею. Тот был местным, и существующее положение дел всосал с молоком матери. Ему достаточно было дать установку на покупку, и он ее в точности выполнял, совершенно по этому поводу не переживая. Таким образом, и пополнялись ряды, как сельскохозяйственных рабочих, так и промышленных. Вот дядя Вася, к примеру, получил своих рабочих точно таким способом. Вернее, он их получил от Андрея, а уж тот, в свою очередь, на рабском рынке. Причем покупал Андрей рабов по самым дешевым ценам. Поместью не нужны были обученные ремесленники и тем паче грамотные рабы. А уж тратить талант серебром на надсмотрщика – об этом даже и подумать никто не мог. Брали просто крепких парней и смотрели не в зубы, а в глаза. Ну а потом обучение специальностям, которые этому миру и не снились. Познавшего же хотя бы толику этих знаний, и попробовавшему эту жизнь раба, вернее, не раба, а уже свободного человека, палкой было не выгнать из поместья.

Но Боброва в данный момент мало интересовали Серегины переживания. А, может быть и зря, конечно. Но была проблема поострее и ее надо было как-то решать. И Смелков тут был как бы не последней надеждой.

Бобров отвел совсем размякшего душевно Юрку в таблинум и задал ему свой животрепещущий вопрос. Юрка несколько секунд непонимающе пялился на Боброва, потом до него дошло.

– Тю, – сказал он с ненаигранной небрежностью. – Тут такие вопросы должны решаться на раз. Кто этот твой сосед?

Бобров непонимающе пожал плечами.

– Ну, мужик он.

– Да я не об этом, – поморщился Юрка. – Кто он по жизни? Ну кроме того, что землевладелец? Виноградарь, овцевод. Или у него земля впусте лежит и он кроме регулярных оргий в поместье больше ничего там не делает?

– А-а, такты об этом. Виноградарь, конечно. Тут большинство таких, виноград, овцы, огород. Вот, пожалуй, и все увлечения.

– Ну коли так, то есть два способа. Лучше конечно, применить оба сразу.

Первый, это демпинг, а второй – скупка долговых расписок. Если же таковых нет, надо его, гада, загнать в долги.

– Ну-у это долго, – несколько разочаровано протянул Бобров.

– Хочешь скоро – поручи дело Евстафию, – назидательно сказал Юрка.

Бобров поблагодарил, и Юрка со спокойной совестью отбыл в большой мир заниматься многотрудным делом развешивания лапши по многочисленным ушам. А Бобров призвал Андрея как самого большого знатока вина в округе. К демпингу, предварительно попросив разъяснить термин, Андрей отнесся сугубо отрицательно. Вина в округе изготавливали много, цены были невысокими и на грани рентабельности и демпинговать означало работать в убыток. Долги, по его словам у соседа, конечно, были, но несущественные и их в принципе можно было легко погасить при наличии желания.

Тогда Бобров, которому за время беседы с Андреем пришла в голову занятная мысль, спросил можно ли испортить вино во время брожения и каким способом это можно сделать без применения грубой военной силы. Андрей долго не думал, он был знаком с действием дрожжей при приготовлении хлеба.

Оставалось только дождаться нужного момента.

Но до времени сбора винограда было еще далеко, потому что само лето должно было начаться только послезавтра. Однако подготовиться надо было. Поэтому Бобров пошел к Евстафию и попросил выделить тройку ветеранов для особо деликатного дела. Евстафий поинтересовался, какими такими особенностями должны обладать бойцы и, получив ответ, задумался. Но пообещал через месяц таковых подготовить, не спрашивая, для чего они Боброву могли понадобиться. Надо будет – сам скажет, а нет, значит нет.

Довольный Бобров внес в список товаров для Юрки сухие дрожжи к сбору винограда, и на этом пока успокоился.

За всеми заботами подошло время спуска военного корабля. Действо опять обставили со всей надлежащей торжественностью, но на этот раз гостей из города не было. Были только все свои. Причем, хотя явка и не была обязательна, пришли все. Отдельно стояли работники кухни во главе с Ефимией, ставшей еще круглее и солиднее, статус которой подчеркивала заткнутая за пояс ложка на длинной ручке, рядом с трудом разместилось поместное войско и здесь соблюдающее видимость строя. Исключение составляли находящиеся в нарядах и караулах. Отдельно, не смешиваясь с бойцами, стояли их жены и дети. Андрей и дядя Вася стояли каждый во главе своих тружеников, Петрович поместился вместе с Вованом и Серегой среди судовых команд. Ну а мастеровые распределились по всей остальной площади, потому что они сегодня были не зрителями, а участниками события.

Наконец, Бобров, окинув собравшихся орлиным взором, махнул рукой, и тотчас всё пришло в движение. Из трубы котельной повалил густой дым, забегали мастера, в недрах длинного здания верфи загудела лебедка и торцевая стенка здания стала медленно подниматься вверх. Стоявшие с краю наиболее нетерпеливые заглядывали внутрь, нотам ничего не было видно за сплошной завесой пара и дыма.

Поднявшись вверх, стенка замерла. Зато напряглись тросы уходящие вниз, к зеркалу бухты. Раздался протяжный скрип и снизу медленно и плавно поднялась длинная площадка. С площадки лило. Достигнув уровня пола верфи, площадка замерла, громко лязгнув. Народ зашумел. Из чрева верфи показался нос корабля. Толкаемый неведомой силой, корабль медленно наезжал на площадку. Народ снаружи впечатлился, до того корабль выглядел большим. Нос, украшенный блестящим бронзовым тараном, был совершенно не похож на привычные оконечности боевых триер. А корабль все выезжал и выезжал. Знатоки, всегда имеющиеся среди народа, отметили отсутствие кринолинов для гребцов верхнего ряда и прямые не заваленные внутрь борта. Отсутствовали также портики для весел. Ну этим можно было удивить только людей свежих, совершенно не знакомых с местными реалиями. Ни одно из судов поместья не могло похвастаться наличием весел.

Наконец, корабль выехал весь. У собравшихся вырвался единый вздох – он был просто огромен. Наверно они просто не видели настоящей триеры, которая, по слухам могла достигать и сорока метров длины. Бобров про себя усмехнулся. Для него и эта была вполне достаточна. Кстати, не все разглядели еще одну особенность – круглую корму. Вот уж чего не было у нынешних триер. Но попутную волну еще никто не отменял.

– А сейчас! – крикнул Бобров со своего возвышения. – Мы должны дать кораблю имя, потому что не пристало плавать кораблю безымянным! И имя должна дать обязательно женщина! И эту женщину вы все хорошо знаете! А некоторые даже слишком хорошо!

В толпе возник гул. Каждый старался высказать свое мнение. В основном сходились на том, что это будет жена хозяина. Ну или, на крайний случай, подруга Сереги. Бобров хитро улыбнулся и сошел со своего возвышения. У него все было согласовано еще вчера. Он не спеша прошествовал к толпе и извлек из нее... Ефимию. Шеф-повариха ужасно смущалась и краснела, и не знала, куда деть руки. Ей мешала ложка за поясом. Но Бобров неумолимо влек ее к возвышению, шепча что-то на ухо, для чего ему пришлось сильно наклониться. А там ее ждала привязанная к синей ленте бутылка темного стекла, с которой вчера Юрка старательно сдирал все этикетки. На корабле в месте предполагаемого соприкосновения бутылки с бортом заранее привинтили кусок стального уголка. Онемевшей рукой Ефимия взяла бутылку и, хрипло выкрикнув: «Нарекаю тебя «Трезубцем Посейдона»!» отпустила ее. Пролетев по воздуху, бутылка со звоном впечаталась в борт, обдав его быстро стекающей пеной.

– И все, – сказал Бобров тихо. – И чего боялась.

А громко, обращаясь к собравшимся, крикнул:

– Приветствуйте крестную мать корабля!

Народ радостно загалдел. Всем понравилось, что выбрали именно Ефимию. Конечно, и Злату и Дригису любили и уважали, но Ефимия была наверно более своя. А это значило очень много. Даже для самого последнего бывшего раба.

– Учись, мой сын, – тихо сказал Бобров обалдевшему от неожиданности Сереге.

– Да шеф, – задумчиво сказал тот. – Ты велик.

Площадка вместе с кораблем стала медленно снижаться. Скоро раздался плеск и, стоящие на самом краю, увидели, что корабль слегка качнулся на воде. И тут же швартовная команда притянула его к достроечной пристани. Народ, гудя, стал расходиться.

Бобров посчитал свою миссию на этом законченной. Далее вдело вступал Вован со своим видением парусного вооружения. Однако, оставалось еще нечто по механической части Вовану неподвластное. И тут пришлось привлекать дядю Васю, как хоть и бывшего, но специалиста.

Имелось два варианта силовой установки, кроме столь любезных Вовану парусов. Паровая машина и газогенераторный двигатель. Можно было конечно поставить обычный судовой дизелек сил на сто. Уж такой корпус он бы узлов до восьми-девяти точно разогнал. Но вставала проблема горючего и, соответственно, автономности. Кроме портала поставщика не было. А ближайшая нефть располагалась на Каспии. Паровая же машина и газогенератор могли обойтись обычными дровами, коих по берегам моря было просто валом. Но паровая машина предполагала наличие котельного отделения и водоподготовки в то время как газогенератор такого объемного помещения не требовал, хотя, конечно рядом с машиной его размещать не рекомендовалось.

С другой стороны, простую паровую машину и котел можно было изготовить на месте, заказав Юрке только некоторые материалы, а вот двигатель внутреннего сгорания, да еще переделанный под генераторный газ, придется покупать целиком. Как, впрочем, и сам газогенератор.

– Я все-таки за паровик, – после долгих раздумий заявил дядя Вася. – Вон, электростанцию же нашу крутит и жалоб пока не поступало.

– Там стационар, – возразил Бобров. – Никаких ограничений. Видал, какая дурында получилась? Поставь такую на наш корабль, и для груза места уже не останется.

– Да-а, – задумчиво протянул дядя Вася. – Тут нужна доработка.

– А давай так, – сказал вдруг Бобров. – На этот корпус ставим газогенераторный двигатель, а на следующий, который закладываем завтра, паровик. Пока строится корабль паровик надо доработать и изготовить. А? Как мысль?

– А что? – ответил дядя Вася. – Мысль довольно свежая. Но тут есть одна проблема. Я не могу одновременно работать над машиной и на огороде.

Теперь задумался Бобров.

– Блин! – сказал он. – И то, и другое для нас сейчас крайне актуально. Вот скажи мне, Игнатьич, что тебе ближе?

– Ну не знаю, – признался дядя Вася. – Мне и то, и другое одинаково близко. Вот если бы зимой...

– Ладно, – сказал Бобров. – Чувствую, тебе сходу вопрос не решить. А посему подумай до завтра. Но завтра – однозначно. А я попрошу Юрку подыскать нужного специалиста. Годится?

Дядя Вася мрачно кивнул, предвидя бессонную ночь.

Назавтра, отобедав и размякнув, но, тем не менее, не утеряв способности принимать эпохальные решения, Бобров спросил не успевшего удрать к себе на огород дядю Васю.

– Ну что, Игнатьич, надумал?

– Надумал, – мрачно ответил дядя Вася. – Записывай меня на обе позиции.

– А потянешь? – с сомнением спросил Бобров.

– Я еще достаточно крепок, – с вызовом сказал дядя Вася и поспешил на пристань, где его дожидалась лодка.

Достройка первого боевого корабля неожиданно затянулась и виной всему был главный двигатель, из-за отсутствия которого держали раскрытой часть палубы. Смелков, занятый переделкой автомобильного мотора, продолжал кормить завтраками, время шло, Бобров ругался и все переживали. На корабле сделали все, что не зависело от мотора. Даже мачты, набранные из лучшей сосны и стянутые железными бугелями, вставлены в свои степсы. Стоячий и бегучий такелаж обтянут и готов к действию. Да что там, даже валопровод с винтом стоял на месте в ожидании.

Наконец, Смелков доставил за три рейса мотор с газогенератором и стал оправдываться. Оправдывался он умело, и теперь его стали жалеть. Бобров не обратил на его оправдания никакого внимания. Он как коршун набросился на привезенный агрегат и, не давая своим работникам ни минуты отдыха, спустил его в машинное отделение. Отцентровав его поуже выставленному валопроводу, двигатель закрепили на фундаменте, и подвели к нему трубу от установленного в соседнем помещении газогенератора. Вован, который уже назначил себя командиром, не дожидаясь пока это сделает Бобров, крутился тут же. Все эти железяки были для него, как для судоводителя, темным лесом и крутился он больше для порядка. А назначенный стармехом кореш Прошки, бывший старше того на год и успевший постигнуть азы механики, будучи к ней склонным, перемазанный по уши лазил в недрах с набором гаечных ключей и выражал бурную радость.

Наконец Бобров и Игнатьич, которым и так было тесно, выгнали Вована наверх.

– Ну и как тебе? – поинтересовался Бобров у дяди Васи.

Мнением молодого и необстрелянного он не интересовался.

– Посмотрим, – осторожно ответил дядя Вася.

Наконец, Бобров скомандовал закладку топлива в газогенератор и лично зажег запальник. На этом его главенствующая роль и закончилась. Далее стали действовать матерые эксплуатационники в лице дяди Васи и исполненного сознания собственной важности Генки (так переложили на язык родных осин его греческое имя). Бобров только наблюдал, как заработало дутье, как пошел газ, очищаясь и охлаждаясь и наконец, был запущен двигатель. Тут он не выдержал и выскочил на палубу, чтобы лично убедиться в наличии буруна за кормой и натянувшихся швартовов.

Корабль в рейс провожали опять всем поместьем без какого-либо привлечения посторонних. Вован лично повел его, гордо стоя на мостике. Команда, во избежание утечки информации, была целиком своя, из бывших рабов, которые за такое доверие жизнь были готовы отдать, а не то, чтобы просто промолчать. Для маскировки в виду города корабль шел под парусами. Стоявшие на носу и корме мощные стрелялки, изготовленные с применением автомобильных пружин, были закрыты от посторонних глаз брезентом. А чтобы не гонять корабль просто так, на него загрузили обычный товар для Гераклеи. Далее Вован должен был действовать по своему усмотрению. Но, по умолчанию предполагалось, что любого встреченного пирата он нагонит и накажет.

Когда корабль ушел и берег опустел, Бобров почувствовал себя несколько некомфортно, ощутил какую-то душевную пустоту что ли. Пустота настойчиво требовала заполнения. Оглядевшись, он увидел стоящую невдалеке Златку. Она, опустив голову, рисовала что-то на земле кончиком сандалии.

– Надо же. Ждет, – умилился Бобров.

Пустота стала медленно заполняться.

-Злата! – позвал Бобров. – Чего ты тут одна?

Девушка радостно встрепенулась.

– Я тебя жду. Пойдем домой.

Бобров вздохнул.

– Пойдем, милая.

И, обняв прижавшуюся к нему девушку, он отправился в усадьбу, предвкушая обильный стол и мягкую постель с чудесной Златой. В голове потихоньку стали возникать новые идеи относительно строительства следующего, уже стоящего на стапеле корабля. Бобров даже пожалел, что они не возникли у него раньше, еще до закладки. Вобщем, до стола он добрался уже настроенный достаточно воинственно и первый, кому от него досталось, был Серега не вовремя влезший со своей идеей экспансии.

– Да чтоб тебя... – начал было кипятиться Бобров, но вдруг ему в голову, как всегда своевременно, пришла занятная мысль, и он повернулся к сидящему у дальнего конца стола Андрею.

– А скажи-ка мне, Андрей. Ты когда начинаешь собирать виноград и делать вино?

Андрей такому вопросу, мягко говоря, удивился. Бобров еще ни разу не вторгался в его сферу деятельности. Разве только с коньяком. Поэтому и ответил не сразу.

– Через неделю и начнем. А хранить собранным его долго нельзя. Так что сразу и в давильню.

– Ага, – заметил Бобров глубокомысленно, но больше вопросов задавать не стал.

А на следующий же день, когда намечался Юркин визит, Бобров приготовил ему, кроме всего прочего, отдельную бумажку с надписью «дрожжи – один килограмм». Евстафий со времени последнего разговора подготовил двух бойцов на должность диверсантов. Узнав, для чего предназначаются их таланты, старый солдат секунду смотрел на Боброва, впитывая информацию, потом упал на вовремя подвернувшуюся лавку и заржал так, что сбежался весь персонал, случившийся на первом этаже.

Когда на соседнем клере испортилось вино в бродильных цистернах, первым об этом узнал, естественно, Андрей. Рассказав Боброву о ситуации, он посмотрел на него вопросительно, но лицо того было непроницаемо, как у индейского вождя, и Андрей уверился, что без Боброва тут не обошлось. А когда тот попросил снизить цены на вино на одну драхму, догадки переросли в уверенность. И, между прочим, Вованова судоходная компания с Никитосом вместе успела скупить дешевое вино в Гераклее, Фазисе, Диоскуриаде и прочих мелких портах. А Агафон за долю малую пообщался с местными трапезитами. Как результат, заемных средств у них, как назло в данный момент не оказалось. Под угрозой объявления несостоятельным владелец клера вынужден был его продать одному херсонеситу, не ведая, что тот есть подставное лицо.

Так что к осени Бобров смело вступил во владение целой полосой клеров вдоль восточного берега Стрелецкой бухты. Теперь до огорода спокойно можно было доехать на повозке по своим владениям.

– Вот это, я понимаю – экспансия, – сказал он Сереге.

И тот, что бывало в последнее время крайне редко, согласился.

И последствия

Лето было практически на исходе. Казалось, вот совсем недавно было первое июня, и Бобров праздновал открытие собственного огорода. Ну надоело ему питаться бобами да недомерками в виде огурчиков и тыковок. Оказывается, греки не знали ничего из того, к чему привыкли Бобров и компания. Даже грецкие орехи (ну, казалось бы) были привозными, а что такое гречка не слышал самый продвинутый грек. А пришельцы очень уважали помидорчики, огурчики (особенно соленые), баклажанчики и другие кабачки. Еще им нравились дыни и арбузы. Ну, про картошку с белокочанной и говорить нечего.

И все это поспевало почти одновременно под совокупным воздействием воды и солнца. Ефимия, первое время пугавшаяся всего неизвестного, уже освоила салаты, гаспаччо и щи. Население поместья распробовало вкус баклажанной икры с чесноком и специями, а также жареные кабачки. Подходило время арбузов и дынь. К дяде Васе стояла очередь из желающих работать, потому что огородники первыми опробовали свой продукт. А когда Бобров лично приготовил обжаренный в оливковом масле мелкий молодой картофель, даже не очищенный от кожуры, восторгу не было предела.

Вобщем, обитатели поместья получили дополнительный стимул держаться за это место обеими руками.

Заехавший по делам Никитос, оставшийся по случаю на обед, сначала с интересом посматривал на разносимые блюда, а, отведав, не смог сдержать восхищенного возгласа. А, узнав, откуда все это, стал приставать к Боброву с просьбой продавать овощи только через его лавку. Довольный Серега потирал руки в стороне, хотя уж тут-то он был совершенно ни при чем.

Однако Никитоса ждал жестокий облом.

– В этом году, – сказал Бобров, – мы ничего продавать не будем. Нам просто нечего. Огородик маленький, а населения в поместье много и на всех хватает с трудом. А нам еще на зиму надо заготавливать.

– Это как это? – заинтересовался Никитос, забыв даже про то, что его только что обломали.

– А-а, такты еще не знаешь. Тогда пойдем, – Бобров привел озадаченного Никитоса во владения Ефимии, и попросил показать все для консервирования.

Раздраженная чем-то Ефимия хотела сначала всех попросту послать, но услышав про консервирование, кое для нее самой было еще в диковинку, охотно продемонстрировала изумленному Никитосу блестящие прозрачные банки, желтые железные крышки и свою гордость – закаточную машинку.

Никитос осторожно взял в руки трехлитровую банку, осмотрел ее со всех сторон и вернул заметно волновавшейся Ефимии.

– Вот уж диво, – сказал он восторженно. – А что вы потом будете с этими сосудами делать?

– А потом, – чувствуя свою значимость, важно сказала Ефимия. – Мы будем складывать туда овощи, заливать их рассолом или соком, прогревать и закрывать крышками при помощи той самой машинки. Называется «закатывать». Ну, и в подвал.

– И что? – немного разочарованно спросил Никитос.

– А зимой, – мечтательно ответила Ефимия, – мы откроем банку, и все вокруг будет пахнуть летом. И мы ощутим на языке его вкус.

Бобров слушал Ефимию и улыбался про себя. А практичный Никитос уже стал искать выгоду.

– А много у вас, уважаемая Ефимия, этих прекрасных сосудов?

– Мало, – моментально становясь суровой, ответила Ефимия и, посмотрев на Боброва, желчно добавила: – Очень мало.

Бобров увлек порывающегося еще что-то спросить Никитоса с собой, говоря ему по дороге:

– Пойдем, пойдем, я тебе сейчас что-то расскажу.

Никитос с трудом дал себя увести.

– Вот смотри, – сказал ему Бобров. – Чтобы не шокировать публику непонятными продуктами, мы берем хорошо известные у нас овощи и фрукты, а именно огурцы, бобы, фиги, сливы и консервируем их в специальных керамических сосудах, закрытых герметически специальными же крышками и обмазанными смолой как амфоры. Понимаешь?

– Понимать-то я понимаю, – сказал Никитос. – Но тут же возни сколько.

– Ха! Аты хотел, чтобы тебе привезли готовое, а ты просто продал? Не выйдет, брат. Придется поработать.

Тут Бобров вдруг оставил Никитоса и задумался, потом сказал:

-Ты подожди пока втаблинуме. Я сейчас.

Бобров вышел в коридор, проходящий через всю усадьбу, и поймал пробегавшую мимо горничную.

– Бажена, найди мне, пожалуйста, Серегу. Пусть немедленно идет втаблинум.

– Но... – вякнула, было, горничная.

– Ничего, – успокоил ее Бобров. – Я тебя заранее прощаю.

Серега был отловлен у себя в ведомстве бочкотары и пришел, недовольно ворча.

– Слушай, друг мой, – вкрадчиво начал Бобров.

Серега напрягся. Когда шеф начинал говорить так, это сулило или большие неприятности, или какую-нибудь неподъемную работу, или большие деньги. Ну, или все вместе.

– Друг мой, что ты знаешь о промышленном консервировании?

– Ничего, – абсолютно честно ответил Серега и напрягся еще больше.

Тема была ему совершенно незнакома, но ведь Бобров не зря позвал именно его.

– Помнится, ты совсем недавно ратовал за прогрессорство и экспансию? – коварно спросил Бобров.

– Ну, – насупился Серега, не ожидая в связи с этим ничего хорошего.

– Тогда это как раз для тебя, – широко улыбнулся Бобров. – Вобщем, не буду тебя интриговать, но Никитос подбросил мне интересную мысль. И состоит она в том, чтобы внедрить среди греков, а потом и среди других идею консервирования продуктов. И начнем мы с солений и компотов. Только учти, для начала будем использовать исключительно местный продукт: огурчики, сливу, инжир, виноград. Производство бочкотары ты прекрасно поставил, надеюсь, и с этим справишься.

Бобров похлопал Серегу по плечу и быстро вышел.

– Но как же!.. – крикнул ему вслед Серега, но того уже и след простыл.

Серега постоял минуту, тупо пялясь на ряд книжных полок, заполненных содержимым технической библиотеки, потом тяжело вздохнул и отправился к ящичку с картотекой. Надо было для начала хотя бы ознакомиться с предметом.

Начав, он неожиданно увлекся и через пару часов считал себя уже специалистом. Правда, была одна неясность, которая портила всю картину. Неясность состояла в таре. Во всей литературе Серега не нашел ни единого упоминания об использовании таких экзотических материалов как керамика и дерево. Кругом была луженая жесть и стекло. Привыкший оперировать категориями бочек и ушатов, Серега слегка растерялся. Но из положения надо было как-то выходить. Слова Боброва не шли у него из головы. Он подумал и пошел на поклон к Ефимии. Надо было начинать с опытов.

Ефимия, после эмоционального Серегиного рассказа о принципах промышленного консервирования в условиях древнего мира, тоже заинтересовалась проблемой. А уяснив, что это ни в ком случае не относится к ее драгоценным стеклянным банкам и запасам овощей с огорода дяди Васи, ее интерес вырос до энтузиазма.

Появляться в среде херсонесских горшечников Сереге, как их главному конкуренту-бондарю, было небезопасно. Евстафий посмеялся, но воинов для статусной охраны не дал. Тогда Серега поехал к Никитосу и объяснил ему ситуацию. Никитос оказался в курсе, но, в силу зашоренности мышления, дальше, чем купи-продай не пошел. Однако, он подал Сереге ценную мысль, что сосуд для консервации должен быть глазурован, потому что обычная керамика все-таки хотя и полу-, но проницаемая. Но переговоры с горшечниками взял на себя без возражений.

Надо отдать им должное, горшечники суть вопроса ухватили сразу. Их, конечно, никто не просвещал по части использования сосудов, но вот идею герметичности они поняли тут же. А когда Никитос озвучил объемы производства, его едва ли не причислили к сонму богов. Ему даже не припомнили торговлю изделиями их злейшего врага – Боброва.

Вернувшийся Никитос сообщил, что дело, собственно, на мази и ему, как старшему торговому партнеру, хотелось бы знать, когда кириос Серегос выдаст первую партию. Серега, которому звание кириос было лестно, тем не менее, спросил:

– Опа. А когда это ты стал старшим торговым партнером?

Однако Никитос не смутился.

– Ну, других-то у вас нет. Значит я старший.

Серега от такой логики только головой помотал, как лошадь, отгоняющая мух, но спорить не стал.

Первые опыты он провел у Ефимии на кухне. Той самой было интересно. Первой позицией пошел компот из слив. Сливы для этого были закуплены на местном базаре. Горшечники предоставили Никитосу, а уж он переправил в поместье несколько экспериментальных горшков. Получившийся компот был закрыт в сосудах с крышками, которые для пущей герметичности были обмазаны тем же составом что и амфоры с вином.

Ждали две недели. Серега сначала прибегал смотреть каждый день, потом через день, а потом забыл совсем и только Ефимия ему напомнила. Для снятия пробы пригласили все сочувствующих, ну то есть, сколько смогло поместиться в столовой. Первым, что естественно, был Бобров. Он попробовал и очень одобрил. И даже ложку облизал, чтобы показать, как ему понравилось. После такого вступления, отбоя от желающих просто не было. Серега ощутил себя триумфатором и принимал поздравления. Присутствующий здесь же Никитос уже потирал руки, предвкушая сумасшедшую прибыль. И ведь не ошибся, чертов грек.

Бобров потихоньку вышел из триклиния, предоставив Сереге купаться в лучах славы. В том, что тот справится с заданием, у Боброва не было ни малейшего сомнения. Серега и производство развернет с его, Боброва помощью, конечно, и они с Никитосом принесут приличную прибыль поместью.

Но сейчас Боброва занимало несколько иное. И это иное носило не только личностный характер, но, получив мощную подпитку от Петровича, который сам того не зная, сподвигнул товарища на полное переосмысление того, что он вначале задумал. Вобщем, все получилось как всегда неожиданно.

Совершенно неожиданно захандрила Златка. Полностью здоровая девушка вдруг потеряла аппетит, у нее исчез блеск из глаз, она стала вялой и на вопросы отвечала невпопад. Всполошившийся Бобров, естественно, потащил ее к Петровичу. Петрович приступил к делу обстоятельно. Но скоро и он вынужден был развести руками. Однако, не желая отступать, он спросил:

– Злата, может, ты чего-нибудь хочешь? Этакого, – Петрович изобразил рукой в воздухе некую фигуру, – особенного.

Девушка потупилась и даже покраснела. Петрович приписал эту реакцию природной стеснительности и решил поощрить ее к откровенности.

– Мне можно рассказывать все, – уговаривал он. – Я даже мужу твоему не проболтаюсь.

– Ой, а как же тогда... – и Златка опять замолчала.

Но Петрович был не простым врачом, а немного знахарем, а где-то даже и экстрасенсом, и он, в конце концов, все-таки выяснил...

– Тьфу ты! – плюнул в сердцах Петрович. – Что ж ты сразу не сказала. Муж чуть на стенку не полез. И меня старика совсем смутила.

-Я не хотела, – жалобно пробормотала Златка. – У нас в городе этого нет. Где он это достанет?

– Он, – назидательно сказал Петрович, и даже палец вверх поднял, – для тебя все достанет.

– Правда, – расцвела Златка.

– Истинная правда, – подтвердил Петрович. – Ты только ему об этом сама скажи, – и он усмехнулся по-доброму.

Теперь Бобров, порадовавшись за Серегу, должен был решать новую задачу. Сначала, выслушав Златку и попеняв ей за то, что сразу к нему не обратилась, он хотел просто удовлетворить ее желание и забыть про это, но потом подумал, что к нему в руки практически сама идет прекрасная возможность еще выше поднять престиж поместья без всякого участия божественных сил за порталом. Поручить это дело было уже некому, потому что все были вплотную заняты. И он занялся сам.

Главным по скифам считался Агафон. Он наработал прекрасные связи, раздал кучу взяток и подарков, которые, если считать по Бобровским ценам, не стоили почти ничего, а вот, если считать по ценам тех же скифов, то им цены не было. Агафон был вхож даже в царский дворец. С самим царем он, конечно, не был знаком, но вот с его, так сказать, премьером водил самое тесное знакомство. Прочие же царедворцы у него практически с рук ели. И вот к такому человеку направился Бобров.

Визит был тщательно обставлен. Боброву в принципе на внешний антураж было глубоко наплевать, но престиж Агафона пострадать был не должен. Поэтому Бобров ехал на парадной подрессоренной повозке с возницей. Спереди кортеж предварялся всадником в форме поместья с мечом и кинжалом, по бокам и сзади топали четверо воинов в полном вооружении и с копьями. Было жарко, дорога пылила и, хотя расстояние было плевым, воины уже взопрели. Однако, мужественно терпели, потому что такая работа.

Миновав открытые ворота города, где Боброву с его эскортом салютовали стражники, повозка направилась не в порт, где ранее проживал Агафон, а в богатый квартал и остановилась у широких вычурно украшенных ворот. Всадник, не сходя с коня, грохнул по верху рукоятью кинжала. В окошечко выглянул привратник, и тут же заскрипела, открываясь, тяжелая створка.

Агафон встретил Боброва у бассейна перистиля, усадил на мраморную скамейку в тени какого-то густого куста и крикнул слуге, чтобы нес что-нибудь прохладительное. Просьбу он выслушал внимательно, подумал немного и назвал цену.

– Побойся богов, Агафон, – Бобров даже чашу с питьем поставил на скамью. – Это где ж такое видано, чтобы за пять коров с быком заламывать триста шестьдесят драхм. У меня такое ощущение, что ты меня считаешь приезжим из Афин.

– Ну сам посуди, – не стал отступать Агафон. – За эти, прямо скажем, небольшие деньги тебе подгоняттовар прямо к двери. Никаких забот по транспортировке. И, если изъявишь желание, за каких-то пятьсот драхм при них будет коровница.

Бобров задумался. Предложение выглядело реалистичным.

– Только коровница не должна быть слишком молодой, – высказал он пожелание.

– Это тебе Злата сказала? – ухмыльнулся Агафон.

– Нет, – терпеливо объяснил Бобров. – Просто опыт приходит с годами. Ладно, я согласен. Только пусть приведут рано утром, пока город спит. А за деньгами сам заедешь, а то мне здесь светиться с мешком серебра нет резона.

Через неделю, когда чуть забрезжило, часовой с вышки доложил о приближении стада. Разводящий поднял караул и стадо встретили у начала подъема. При стаде в качестве погонщиков наличествовало двое молчаливых скифов на лошадях и одна замурзанная, оборванная женщина со сбитыми в кровь ногами. Когда скифам попеняли на это, они только равнодушно пожали плечами.

Тем не менее, их накормили, напоили и отпустили восвояси. Скифы удалились так же молча.

Бобров, выйдя встречать оплаченный товар, хотел было возмутиться габаритами коров, но скифы, посредством толмача, ему разъяснили, что у них все такие, и они специально мелких не отбирали. И Боброву пришлось смириться.

Женщину, которая без сил опустилась на землю, тут же призванные на помощь двое воинов оттащили в ванную, где горничные отмыли, вернее, выстирали ее, выбросив всю одежду. Потом ее, завернутую в кусок полотна, те же воины доставили к Петровичу, а сами быстренько смылись. Они уже знали назначение разложенных на столике блестящих инструментов.

Женщина до этого от удивления даже забывшая стонать, оставшись наедине с Петровичем, просто испугалась и тот вынужден был пригласить нубийку Меланию, немного освоившую обязанности медсестры. Увидев рядом с Петровичем темно коричневую, одетую в белый халат женщину, пациентка перепугалась еще больше. Ее с трудом успокоили, потому что греческого она не понимала, скифским владела с пятого на десятое и только Злата смогла как-то с ней договориться, используя свой, подзабытый уже, словенский. Имя у нее оказалось очень уж подходящим – Млеча.

Отмытая и одетая Млеча оказалась совсем молоденькой – не больше шестнадцати лет. Бобров даже засомневался, откуда у девчонки может быть опыт. Но, избавившаяся через неделю от цепких рук Петровича, девушка моментально доказала, что опыт у нее есть. Надо сказать, что всю неделю, пока она отсутствовала, коровами занимались всякие случайные люди, которые считали, что главное, это скотину накормить. Правда, у Евстафия нашелся солдат, который умел даже доить, чем заслужил денежное поощрение и внеочередной отпуск. Наконец, она, так сказать, вышла на работу. И все сразу поняли, что такое профессионал. Вобщем, через пару дней в усадьбе появились сметана, творог, сливки и даже варенец. Млечу стали привечать на кухне, и сама Ефимия, сойдя с Олимпа, подружески потрепала ее по щеке.

Девчонка, казалось, умела все и Златкина хандра исчезла буквально на глазах. Щеки ее снова порозовели, в глазах появился блеск, волосы больше не висели неопрятными сосульками. А явившийся через недельку из Большого мира Смелков, отведав нового блюда Ефимии – вареников с творогом в сметане по-древнегречески, впал в задумчивость, а потом упился до положения риз и кричал Боброву:

– Не пойду я обратно! Я тут хочу!

Одно было плохо – коровы всем скопом давали не больше одного ведра молока за день. Надо было думать, как улучшать породу. Бобров полез в литературу. Высмотрел он там такое, что потом долго крутил головой и удивленно ругался сквозь зубы. Но, как бы то ни было, делиться пришлось с еще не совсем пришедшим в себя Смелковым. Мрачный Юрка отпивался в триклинии сильно разбавленным ледяной водой вином. Ледяную воду у Ефимии еще надо было заслужить. Юрка заслужил после того, как доставил ей пару морозильных камер.

– На-ка, прочти, – сказал Бобров, следя за реакцией.

Юрка прочитал и поперхнулся вином.

– Ты что, с телеги упал?! И где я тебе все это возьму?!

Смелков, разогретый пусть и разбавленным, но вином, еще долго буйствовал, крича:

– Да у меня весь Херсонес на шее сидит!

Когда же он в запале крикнул, что будет жаловаться на этот произвол в ЕСПЧ, вошел Серега и поставил на стол два горшочка примерно на литр вместимостью кааждый.

– Вот, – сказал он гордо. – Только что из автоклава. Еще теплые.

Бобров заинтересованно потрогал горшочек.

– И сколько, по-твоему, они простоят?

– Да не меньше полугода. Мы там всю микрофлору вместе с микрофауной на хрен поубивали.

– Это чего? – спросил Смелков, немного остывая.

– Это консервированный компот из слив, – ответил Серега. – Две драхмы горшок. Кстати, с тебя тонна сахара за приобщение к тайне.

Так как нормальные слова у Юрки кончились, а ругательные он применить не мог из-за вошедшей следом за Серегой Дригисы, то он только выпучил глаза и злобно запыхтел.

Август ознаменовался повальным увлечением консервированием. Ефимия, даже забросила свое основное дело, свалив все на заместительницу. Вкус блюд от этого не ухудшился, и Бобров начал подумывать о том, чтобы назначить Ефимию старшей над консервным предприятием, работающем на внешний рынок, потому что и Серега забросил свое бондарное производство. Но как только он попытался поднять этот вопрос в присутствии обоих потенциальных претендентов, как тут же получил гневные отповеди и с той и с другой стороны.

– Не понял, – сказал Бобров недоуменно. – Вы что ж, оба хотите или оба не хотите?

Серега и Ефимия дружно замотали головами.

– Что? Хотите? Ах, не хотите? Ничего не понимаю. Тогда сделаем так: Ефимия возвращается на свое рабочее место и ей вменяется консервирование овощей исключительно с дяди Васиного огорода. Серега же будет работать только на продажу. Договаривайся с Вованом насчет средиземноморских фруктов и ягод. А то у нас здесь растет всякая мелочь. И, кстати, подумай над ассортиментом.

Оба консервных мастера ушли недовольными.

– Я же и виноват, – сказал Бобров в пространство.

...Серега, как манагер, оправдал возложенные на него надежды и на этот раз. Причем, на этот раз он подошел к делу серьезно и без дураков. Это не была лихая кавалерийская атака, как в случае с бочками. Там ему, можно сказать, повезло. Но выводы он сделал. Поэтому Серега внимательно перечел все, что относилось к промышленному консервированию, включая ГОСТы, описания и инструкции. Потом подумал над заменой тары, потому что Бобров категорически запретил использование стеклянных и жестяных банок, зная Серегину страсть к прогрессорству. Кстати, Юрка инициативу Боброва горячо поддержал. Правда, по другой причине – не хотелось ему возиться с пустыми банками. Много денег с них не получишь, а мороки выше головы.

С тарой помог Никитос. Через его посредничество городские горшечники согласились поставить нетипичные сосуды с крышками. Причем Серега потребовал, чтобы после обжига крышка без зазоров прилегала к горловине. Если же такого не случалось, посуда попросту браковалась. Хорошо, что горшечникам подсказали обтачивать обожженные горшки. Иначе была бы масса брака, потому что, как правило, горшки слегка ведет при обжиге.

Следующей проблемой была обеспечивающая герметичность прокладка. Ни один из местных материалов на эту роль не годился, меняя при длительном хранении или цвет, или вкус, или запах консервируемого продукта. И, как правило, не в лучшую сторону. Над решением проблемы бились чуть ли не всем поместьем. Наконец Боброву это надоело и он, призвав Юрку, заказал ему целую связку обычных резиновых прокладок. Юрка связался напрямую с заводом и получил сразу несколько тысяч штук. После небольшой доработки крышек прокладки легли туда как родные.

Осталось самое простое – прижать крышку так, чтобы прокладка заработала и в таком виде отдать покупателю. Когда подумали, оказалось, что подборка прокладки еще не самая простая проблема. И опять поместье погрузилось в раздумья. Закаточная машинка, которой хвасталась Ефимия, отпала сразу по причине несоответствия крышек. Простая обмазка смолой, как это применялось на амфорах, не решала вопроса работы прокладки, хотя и обеспечивала минимальную герметизацию. Но мазать смолой горячую банку – занятие не для простых смертных. Тут надо быть или героем, или иметь специальные перчатки.

Разгадку опять нашел Смелков. Он не поленился притащить с собой банку с крышкой, которая прижималась к горловине специальной пружиной. Даже не пружиной, а хитро выгнутой полоской стали. Ну а так как инициатива наказуема, то Смелкову и досталось размещать заказ на такие стальные полоски. А уж изогнуть ее, то есть полоску, в нужной конфигурации и закалить... С этим вполне справился местный кузнец.

И вот торжественная презентация. Не чуждые искусства гончары вместо того, чтобы с любовью расписать горшки сценами из легенд и мифов, вынуждены были наносить рисунок по выданному Серегой трафарету. Это конечно отвращало ценителей, но таковых оказалось немного. Для других важно было содержимое горшков, на которых, чтобы кто не промахнулся, красовались надписи на чистом греческом: компот из слив, компот из фиг и другие компоты из всяких экзотических фруктов и ягод.

Первым, кто стоял в очереди на продажу, естественно оказался Никитос. И не только как главный торговый партнер, но и как совладелец бренда, принявший в создании продукта самое активное участие. Стоит только вспомнить его посредническую деятельность, связавшую Серегу с гильдией горшечников.

Бобров, в своем слове по поводу выпуска в свет нового товара, отметил, что хорошо бы было начать продажи поздней осенью, когда свежие фрукты и ягоды станут редкостью. К его словам прислушались все, кроме Агафона. Как тот заявил, его контингент будет это потреблять в любое время года и пообещал представить доказательства не позднее чем через неделю.

В разгар мероприятия примчался слуга, подметавший двор и крикнул из дверей:

– Господин, там показался наш корабль, у которого на буксире еще два.

На крик обернулись все присутствующие, так как все считали себя господами. Но поняли только двое.

– Серега, а ведь это наш Вован кого-то отловил, – сказал Бобров. – Пойдем-ка глянем.

Презентация была скомкана. Вся толпа из триклиния отправилась на пристань. Посмотреть на обещающее быть неординарным зрелище отправились все кроме часовых на стенах. Часовые изнывали от любопытства, но и службы не забывали. Часть народа выстроилась на кромке обрыва, а Бобров с Серегой, женами и теми, кто считал себя вправе находиться рядом, спустились непосредственно на пристань.

Пристань стараниями уже штатного фортификатора поместья Ипатиоса потерпела ряд существенных изменений. Решетчатую башню, возвышавшуюся над обрывом, решено было оставить. А вот рядом с ней прорыли довольно пологий спуск, облицованный камнем, чтобы повозки с грузом могли подниматься. Угол уклона выбирался таким, чтобы мулы, запряженные попарно, вытаскивали наверх примерно до полутонны. Как правило этого хватало. Ну а если груз был тяжелее и при этом неразъемен, в помощь мулам применяли тали. Деревянный настил самой пристани расширили и удлинили. Мало того, от него к середине бухты отходили два коротких, метров по десять отростка, которые молом назвать рука не поднималась, потому что они представляли собой настил на толстых сваях. Боковые стороны пристани были огорожены поручнями, и с одной стороны стояла будка часового, поднимавшего по тревоге на невысокой мачте черный шар. Шар был прекрасно виден посту на башне. Правда, до сих пор этим способом связи еще не воспользовались.

Вованов «Трезубец Посейдона» уже ложился на курс, приводящий его прямиком к пристани. Тащившиеся сзади суденышки палубная команда подтягивала поближе. На берегу гадали, кто бы это мог быть, и большинство утверждало, что это непременно пираты, хотя никто до этого пиратских кораблей в глаза не видел.

На корабле толпу встречающих тоже заметили и радостно замахали руками. Один Вован, уже различаемый рядом с рулевым, сохранял вид значительный и серьезный. Вот он что-то прокричал и паруса, сминаясь, поползли к мачте и гафелю, а за кормой слегка взбурлила вода. Вован не любил швартоваться под парусами. И теперь, имея двигатель, вовсю этим пользовался. Тем более, что из города процесс швартовки виден не был.

– Это что у тебя за корыта на буксире?! – крикнул Бобров.

– Пираты, – коротко ответил Вован.

На носу и на корме «Трезубца» скалились загорелые матросы со швартовами в руках. Высокий борт корабля надвинулся, взбурлила за кормой вода, заскрипела пристань, когда к ней прижалась тяжелая туша.

– Трап подать! – заорал сверху боцман.

И наконец, на настил пристани важно спустился сам Вован в занятной одежде, состоящей из хитона перепоясанного широким кожаным поясом, на котором с одной стороны висела тяжелая абордажная сабля, а с другой – не менее тяжелый нож-кукри. На голове набекрень сидела совершенно не гармонирующая с нарядом, широкополая шляпа, поля которой были смяты для придания ей формы треуголки.

– Попугая тебе не хватает, – убежденно заявил Бобров, тиская капитана.

– За этим дело не станет, – отмахнулся Вован, здороваясь с Серегой, а потом даже слегка покраснел, когда его обчмокали Злата с Дригисой.

Наверху приветственно орали встречающие. Матросы, тем временем, подтянули к причалу обе посудины. Вблизи они выглядели здорово побитыми. На одной даже видны были следы огня.

– Купцам продадим, – беззаботно махнул рукой Вован.

– А где же команды? – поинтересовался Бобров.

– Где ж им быть-то. В трюме, конечно. Кто уцелел.

– Тяжело было? – участливо спросил Бобров.

– Да нет. Ерунда. Шарахнули метров со ста картечью и сразу полкоманды выбили. Потом подошли поближе и добавили.

– А второй чего такой опаленный?

– Второй-то? А по нему огненной стрелой отстрелялись. И попали. Ну а пока они тушили, мы подошли поближе и ка-ак...

– Слушай, так может это и не пираты вовсе?

– Да ладно. Их же трое было. И они совсем было собрались нас брать на абордаж. Пришлось немного отбежать и воевать дистанционно.

– А где же тогда третий?

– Ну-у, третий того. Сгорел вобщем. Мы на нем опробовали наш напалм. Знаешь, очень действенная штука оказалась. Попали только одной гранатой и ему хватило.

Матросы тем временем выгрузили из трюма десяток пиратов. Пираты выглядели крайне непрезентабельно, но, тем не менее, были аккуратно связаны в цепочку. Наверно, чтобы не потерялись.

– Куда ты их? – спросил Бобров.

– Продам. Мне жаловались, что в каменоломнях работать некому. Все какие-то деньги, – философски заметил Вован.

– Вон тот, толстый на Кравчука, гад, похож, – мотнул головой Бобров.

– Значит паровозом пойдет, – слегка оживился Вован. – А что тут у вас за две недели произошло? Чего Серега такой веселый?

– О! – оживился Бобров. – Пойдем, расскажу, пока ты будешь завтракать, – он посмотрел на часы. – Ну, или обедать. Но сначала про твое плаванье.

– Это мы запросто, – оживился Вован. – Вы только накормите.

Рассказ капитана был краток. Вован быстро управился с блюдом жареной султанки, отламывая маленькими кусочками мягкий ноздреватый хлеб, запил это дело кружкой вина, одобрительно оглянувшись на присутствующую Ефимию, когда в кувшине брякнули кубики льда, и сказал:

– Ну слушайте.

– Мы шли к Фасису. Как всегда напрямик, чтобы не бороться с прибрежным противным течением. Когда осталось каких-нибудь пятьдесят миль, и мы уже шли в виду берега, эти орлы и появились. Скорость у нас была небольшая, где-то наверно узла три, потому что ветер был вообще никакой, и нас стали догонять три небольших суденышка.

Тут Вован прервался, поболтал кувшин, вылил содержимое в кружку и знаком показал одной из слушавших его официанток, чтоб долила.

– Не части, – сказал Бобров. – А то мы дослушать не успеем.

– Я как стеклышко, – заверил Вован. – Так вот. Надо признать, что за время плаванья мы слегка расслабились и заметили гавриков, когда до них было около кабельтова. Нас извиняет только то, что их не было видно на фоне берега и зашли они с левой раковины. Мы бы так и не поняли, кто это такие, если бы они не поторопились. Залп из луков они сделали явно с целью запугать. Наш корабль же не походит на классическую триеру. Ну и они, видать, решили, что это такой своеобразный купец. А на купцах известно кто ходит.

Он прервал рассказ и, оглядев стол, пощелкал пальцами, выбирая. Потом отломил кусок хлеба, макнул в красный соус и с явным удовольствием сжевал.

– Не смотри на меня так, – сказал он Боброву. – Походишь с мое в море...

Бобров только рукой махнул.

– Ага, – продолжил Вован. – Так вот, стрелы кроме двух не долетели и мы поняли, что это не мирные мореходы. Я скомандовал слегка увалиться, чтобы, значит, иметь ветер повыгоднее и приготовиться к отражению атаки. Абордажа одного такого суденышка мы не боялись, но три это уже был перебор. Там заметили, что мы изменили курс и наддали. А надо сказать, чо гребцы там были хорошие. А кормчие еще лучше. И они стали нас нагонять. Ну и когда они подошли метров на пятьдесят, и траектория наших эвфитонов однозначно стала настильной, я приказал всадить в головного горшок с напалмом. Как ни странно, попали с первого раза. Впрочем, качки почти не было, да и расстояние такое, что стреляли практически в упор. Вобщем, разгорелось быстро и ребятам стало не до погони. А остальные еще прибавили. Пока на корме по новой заряжали машинку, я немного развернулся, и по следующему отстрелялись уже картечью из носового аппарата. Последний, прекрасно видя, тех, в кого попало, тоже потерял охоту, и стал разворачиваться. Я крикнул ребятам на корму, чтобы сменили напалм на горящую стрелу, и они вкатил ее в борт последнему. Ну а мы, пока они возились с водой, заливая горящий борт, плавно развернулись и взяли их на абордаж. Собственно абордажа, как такового, не было. Просто, когда над ними воздвигся наш борт, а над планширем торчало с десяток взведенных арбалетов, у них пропала всякая охота к сопротивлению.

– Чего-то мало народа на три судна? – с сомнением сказал Серега.

– Ну пришлось пострелять, – неохотно ответил Вован. – Тебе что, их жалко?

В триклиний заглянул боцман и крикнул с порога:

– Кэп, куда девать барахло?

– А, – отмахнулся Вован. – Разделите между командой. Аты почему до сих пор не за столом?

– Да я уже перехватил по мелочи, – ответил боцман и исчез.

– Это мы пиратское гнездо разорили, – неохотно ответил Вован в ответ на вопросительный взгляд Боброва. – Оружие там, ткани, пленники...

– Пленницы были? – поинтересовался Серега.

– Были и пленницы, – поднял на него глаза Вован. – Из близлежащих городов. Из Фасиса, из Диоскуриады, из Питиунта. Но учти, мы их всех развезли по домам. Так что... А что у вас? Вы обещали.

– Потерпи, – сказал Бобров. – У нас, понимаешь, все съедобное. Так что не только услышишь, но и увидишь и даже попробуешь.

– Так я вроде бы сыт, – с сомнением сказал Вован.

– Ничего, – успокоил его Бобров. – Мы немного перенесем обед.

После такого предисловия Вован с трудом дождался обеда. Он, правда, сходил на корабль, но его участие в его приведении в божеский вид после плавания было чисто номинальным и состояло в раздаче ценных указаний, да в чистке вместе с механиком газогенератора. А потом он просто маялся, бродя от кухни, где приставал к Ефимии, до триклиния. Наконец Ефимия его просто выгнала, и несчастный капитан отправился на верфь к Боброву. По дороге, уже за стеной усадьбы, он увидел симпатичную девчушку, загорелую и длинноногую, которая весело бежала по тропинке, размахивая легким ведерком. Светлые волосы ее, в отличии от остальных женщин поместья, были острижены совсем коротко, практически под мальчика.

– Кто это? – спросил он у подвернувшегося Андрея, шедшего со стороны виноградника.

– Это-то, – Андрей посмотрел вслед девчушке. – Это Млеча. Скифы пригнали. Она у нас за коровами ходит.

– За какими это коровами? – удивился Вован. – Блин! Стоило отойти на пару недель и – нате вам!

Он отправился дальше, удивленно крутя головой, а в глазах мелькали гладкие загорелые бедра, и задорно улыбалось веснушчатое личико.

Спас Вована сигнал на обед. Услышав блямканье, он оставил желание пообщаться с Бобровым на фоне нового корабля и поспешил обратно. В триклинии уже рассаживались оголодавшие обитатели усадьбы, пропустившие обычное время обеда по вине Вована и возмущавшиеся по этому поводу. И тут две официантки внесли, держа с двух сторон за ручки, здоровенную миску, наполненную исходящими паром... варениками. Все радостно загудели, а Вован выпал в осадок. А когда он немного пришел в себя, следом за официантками вошла Ефимия и водрузила на стол, мало уступающую миске с варениками в размерах, миску с холодной сметаной. Вот тут Вован выпал в осадок вторично.

Когда он, стеная, заталкивал в себя двадцатый, казавшийся ему гигантским, вареник, с которого стекала разогретая сметана, пачкая руки и губы, сидевший напротив Бобров возгласил:

– А теперь пусть войдет волшебница, без которой всего этого не было бы!

И Ефимия втащила в триклиний за руку смущенную девчонку, ту самую, которую Вован давеча встретил на улице.

– Представляю почтеннейшей публике нашу Млечу, – торжественно сказал Бобров. – Царицу молока, графиню простокваши и сметаны и баронессу творога!

Публика заорала «Ура!», девушка покраснела как маков цвета и опустила голову, спрятав глаза, а бесстрашный капитан вдруг ощутил мимолетный испуг оттого, что подумал, а может она несвободна.

После вареников было огромное блюдо с салатом. Где Ефимия раздобыла такое, осталось загадкой, а вот содержимое живо напомнило Вовану оставленный дом в далеком уже восемьдесят девятом году, когда об этом чертовом капитализме знали только по произведениям Драйзера. Помидоры, свежие огурчики, лучок зеленый и репчатый, перцы, укроп, петрушка и другая не поддающаяся идентификации зелень. Объевшийся Вован с тоской смотрел на это изобилие, от души политое сметаной, и на азартно чавкающих друзей.

– Откуда эта радость? – спросил он тоскливо. – Юрка притащил?

– С нашего огорода, – гордо ответил Серега, уже оставивший мысль о приобщении древних греков к плодам огородной цивилизации. – Дядя Вася расстарался.

– Да ладно? – не поверил Вован.

– Вот те крест, – побожился Серега. – Ты хотя бы попробуй немного, чтобы место в животе осталось.

– Для чего? – испугался Вован и даже вилку от блюда отдернул.

– Увидишь, – загадочно сказал Серега и успокоил: – Это не больно.

Впрочем, Вован много бы съесть все равно не успел, потому что с салатом расправились и без него и очень быстро. А потом Серега возгласил:

– А компот?!

И девчонки-официантки сноровисто стали вскрывать какие-то горшочки и вываливать из них в глубокие миски нечто странно похожее на мелкие сливы.

– Это что? – опасливо спросил Вован.

– Это вкусно, – ответил с набитым ртом Бобров.

Против такого авторитета Вован не устоял. Тем более, что отведанное яство оказалось обычным консервированным компотом.

– Стоп, – сказал сам себе Вован. – Откуда тут консервированный компот? Колись, Серега.

Серега скромно улыбнулся.

Все выяснилось буквально на следующий день. Вован осознал, что пока он вел с пиратами свою локальную войну, в поместье шагнули очень далеко на пути превращения его, по сути, в самодостаточное образование, для которого соседи не более чем торговые партнеры. Уже сейчас обитатели усадьбы брали в городе только керамические изделия. При желании, они могли бы наладить и свое производство, но Бобров просто считал излишним нагружать свою инфраструктуру местными технологиями. Получается у соседей хорошо – и ладно. А вот то, что Бобров не хочет делиться с обитателями города технологиями двадцатого века, капитан, в отличие от Сереги, поддерживал и одобрял. По его однозначному мнению, ход истории это ход истории, и не надо в него вмешиваться. Концепцию «люди как боги» он категорически отвергал. И знал, что он в этом не одинок, и его, ежели что, поддержит и Петрович и даже Юрка, служащий главным мостом между мирами. Насчет дяди Васи он, конечно, был не так уверен, но даже возраст того указывал скорее на консерватизм мышления. Никто не спорил, что бывало и наоборот, но это, как правило, были исключения.

Вобщем, Вован с удовольствием принял возложенную на него часть обязанностей и обещал передать всем капитанам своих кораблей и заморским купцам-посредникам назидание о закупке всяких, даже экзотических фруктов.

Серега же, получив такую поддержку, перешел к уже промышленным масштабам. Под это дело была построена даже котельная для питания паром технологического процесса, где предусматривалась высокая температура и давление. А Агафон лично съездил на встречу со свои скифским коллегой и отвез ему на пробу несколько горшочков нового изысканного лакомства. Отзывы из дворца поступили самые благожелательные и Агафон, не сомневаясь больше, взял на реализацию большую партию, прибавив к ним несколько амфор молодого пока коньяка.

Обоз должен был тащиться до Неаполя пару суток и Вован не стал дожидаться результатов. В новое плавание его провожала робко стоящая в сторонке Млеча.

Была середина октября. Море стало темно-синим и сморщенным. Ветер дул преимущественно с северных направлений и воздух ощутимо похолодал. Осень правила бал на юго-западе Крыма. Вернувшийся из города Прошка злорадно доносил развалившемуся в кресле Боброву:

– Неуютно у них в городе. Народ уже сейчас мерзнет, заматываясь на улице в гиматии, пеплосы и хламиды. И, главное, никто не утепляется. Кажется, пример перед глазами, я имею в виду скифов, ну надень ты штаны и будет тебе счастье. Нет, блин, ходят с голыми ногами. Даже наш прогрессивный Никитос. А потом прибежит к Петровичу. Ведь ясно же, что здесь не Греция.

– Это он зря, – добродушно проговорил Бобров. – Дует же. Сколько там снаружи? Не смотрел?

– Смотрел, конечно, – Прошка отвлекся от критики несчастных херсонеситов. – Девять градусов. А между прочим, когда я уезжал утром, было одиннадцать. Холодает, однако.

– Холодает – ладно, – сказал Бобров. – А вот шторм нам сейчас совсем не нужен. На днях должен прийти «Трезубец», а Владимир вдоль берега не ходит. И, скорее всего, рванет от Босфора прямо сюда.

– Нуда, – хихикнул Прошка. – Млеча и все такое...

– А в ухо? – лениво поинтересовался Бобров.

– Молчу, молчу, – Прошка был само смирение.

В дверь таблинума заглянула Злата.

– Ага. Вот ты где. Там Юрик появился. Замерз как последний раб в одной набедренной повязке. Сейчас на кухне трясется. Ефимия ему вино греет.

– Зря он с вина начал, – проворчал Бобров. – Лучше бы чайку с медом принял. Наверно не хочет выбиваться из образа.

– Это кто тут чего не хочет? – из-за плеча Златы появился закутанный в одеяло Смелков.

В руках его исходила паром большая кружка. Юрка смачно отхлебнул из нее и блаженно зажмурился.

– Некта-а-ар.

Потом добавил специально для Боброва.

– Сам пей чай, узурпатор. Расселся тут, понимаешь.

– Чего тебя принесло в такой холод? – поспешил перевести разговор Бобров, зная Юркино отношение к авторитетам.

– Это у вас холод, – передернулся Смелков и торопливо отпил из кружки. – А у нас теплынь и некоторые еще купаются. А принесло меня по твоей просьбе. Так наверно я и останусь неоцененным, – добавил он, обращаясь уже к Злате.

Та сочувственно покивала.

– Это что еще за просьба? – удивленно спросил Бобров.

– А кто это у меня просил достать ему сперму быка-производителя для искусственного осеменения? Не ты?

Окружающие ошеломленно посмотрели на Боброва, а тот заметно смутился и начал оправдываться:

– Ну просил. Так это когда было-то.

Юрка даже про свое вино забыл.

– Ты что ж, думаешь я ее под кроватью держу, эту сперму? Или что я сам бык-производитель? Я же пол Хохляндии обзвонил пока не раздобыл это... не знаю, как назвать. А денег сколько угробил. Вобщем, с тебя полкило золота. В другой валюте не беру.

– Прошка, сбегай за Петровичем, – попросил Бобров. – Где у тебя эта сперма? – это уже к Юрке.

Тот вытаращился небывало.

– Моя при мне, – проворчал он. – А вот бычья в моей комнате в сосуде Дьюара. И надо поторопиться.

Петрович вбежал в таблинум решительный и готовый ко всему. Однако среди присутствующей публики он не заметил никого, кто бы остро нуждался в его помощи. Петрович недоуменно оглядел странно выглядящий народ и повернулся к Боброву за разъяснениями. Но Бобров его опередил.

– Петрович, – спросил он и слегка поежился, – вот как ты относишься к искусственному осеменению?

-Я? – переспросил несколько огорошенный эскулап. – Я к нему не отношусь.

– Нет, ты не понял, – сказал Бобров. – А чтобы было понятно всем, я начну издалека. Вот все вы любите творог, сметану и простоквашу.

Из угла, где пристроился Прошка, раздался мечтательный вздох.

– Так вот, Млечина молочно-товарная ферма не может обеспечить всех желающих этим продуктом. Не потому, что ей не хочется, а потому, что местная порода коров этого сделать не позволяет. Мелкая она слишком. Понимаете? И надои у нее соответствующие. А современную нам корову через портал не протащить.

– Ну-у, – сказал Петрович. – Я бы взялся.

Присутствующие посмотрели на него удивленно, а закутанный в одеяло Смелков с откровенной иронией. Бобров же вообще не отреагировал и продолжил, как будто Петрович ничего и не говорил.

– Почитал я литературу про выведение новых пород и понял, а зачем нам здесь корова или бык-производитель, когда можно обойтись частью быка.

– Хрен отрезать? – подал голос испорченный агорой Прошка.

Бобров посмотрел на него укоризненно и Прошка смешался.

– Так вот, частью. И эту часть нам Юрка доставил.

Юрка забросил конец одеяла на плечо на манер гиматия, прижал руку к сердцу и раскланялся. Содержимое кружки он предусмотрительно выпил.

– Теперь, кто у нас ближе всего к этому делу? Конечно, Петрович.

Общее внимание обратилось на Петровича.

– Э-э, – сказал тот. – Я врач. Терапевт. Я не ветеринар.

– Ничего, – успокоил его Бобров. – Ты же гинекологию знаешь. Ну вот, там то же самое, только хвост мешает. И вообще, Мелания тебе поможет, да и Млеча в стороне не останется. Давай, Петрович, а то сперма испортится. А за нее деньги плачены.

Петрович ушел, храня на лице выражение одновременно мрачное и озадаченное.

... – Парус! – с воплем в таблинум ворвался всезнающий Прошка.

Бобров и Петрович, сидящие за низким столиком и вычисляющие сроки стельности коров, дружно вздрогнули. Бобров погрозил Прошке кулаком, а Петрович швырнул в него тапочек. Прошка ловко уклонился, и Петровичу пришлось идти за тапочком к самой двери.

– Это Вован, – сказал Бобров значительно и продекламировал: – Из дальних странствий возвратясь...

Наверху, на обрыве и внизу на пристани собрались все свободные на этот час. Прибытие корабля, тем более, из дальнего плавания, по-прежнему было в поместье событием номер один. На пристани рядом с Бобровым и Златой стояла смущенная, красная до корней волос Млеча, одетая в аккуратное пальтишко и повязанная шерстяным платком. По распоряжению Боброва, ввиду сильного ветра, женщин без головных уборов на улицу не выпускали вообще, и часовому на воротах был дан соответствующий наказ. Поэтому все тетки, пришедшие встречать корабль, были замотаны до глаз. Только модница Злата, пользуясь своим привилегированным положением, надела кокетливую шапочку, на которую все время неодобрительно косился Бобров.

«Трезубец» вырос рядом совершенно неожиданно. Буквально только что он был метрах в ста и вот уже почти нависает над пирсом. Но тут же паруса потеряли ветер, под кормой коротко взбурлило, и высокий борт мягко коснулся навешенных кранцев. Наверху,

через планширь свешивались головы свободных от вахты. В этом году рейс был последним в связи с наступлением сезона зимних штормов, и команда предвкушала приятное безделье на твердой земле в тепле и безветрии.

Вован сошел на пирс одним из последних, поздоровался с Бобровым и всеми остальными присутствующими и сделал вид, что только сейчас заметил Млечу. А та уже не знала куда деваться и, если бы не Злата, спряталась за спины встречающих. Вован посмотрел на толпу, махнул рукой и обнял спрятавшую лицо девушку. Наверху радостно загомонили, а внизу наоборот, притихли.

Торжественный ужин по поводу возвращения «Трезубца» в триклинии был дан исключительно для избранных. Андрей назвал это симпосионом и все молча согласились, зная, что все равно все закончится банальной пьянкой. Счастливая Млеча сидела рядом с мужественным капитаном и робко оглядывала собравшихся.

Когда народ уже достаточно наужинался, Вован перешел к самому главному, к повествованию о своем путешествии. Голос его звучал твердо и гласные он не растягивал. Что значит – опыт.

Во первых строках он, естественно, упомянул море. Капитан был бы не капитан, если бы он не живописал пробитую солнцем зелень волны, отороченной белым пенным гребнем, крики чаек, свист ветра в такелаже и грохот прибоя у неведомых скал. Он даже упомянул, как они крались по Босфору ночной порой по течению туда и против оного обратно, применяя двигатель, потому что пройти его под парусами можно только при наличии постоянного сильного ветра.

Но больше всего Вован рассказывал все же про Афины. Оставив судно в Пирее на боцмана, он на наемной повозке отправился в город.

– Ну, скажу я вам, мужики, большего столпотворения я в жизни не видел. Ближайшее подобие – наша толкучка на пятом километре. В выходной день, естественно. Правда, это только на ихней агоре. В других местах народу конечно поменьше. Но все равно, гвалт

такой, что хоть затыкай уши и беги. Наш городок это просто бледное подобие. Провинция, одним словом.

– Это мы и сами знаем, – прервал его Петрович, а дядя Вася спросил: – Как там Парфенон?

– Парфенон стоит, – оживился Вован. – Слушайте, он целехонек и такой белый, словно светится. Я не мог не подняться. Представляете, Пропилеи целые и Коры с неотбитыми носами. А уж народу-то, народу. Уважают в Греции девушку Афину. Но не это главное. Я, когда спустился, пошел в ближайшую таверну, потому как после этого подъема есть хотелось – жуть. И совершенно случайно подслушал разговор двух сильно принявших на грудь мужиков. Они обсуждали до того интересные вещи, что я просто не могу вам их не пересказать. Значит, откинул сандалии в Афинах всеми уважаемый гражданин по имени Пасион. Юрка, это, кстати, тебя касается.

– Ты имеешь в виду откидывание сандалий? – недовольно спросил Смелков. – Так знай, я здесь ни при чем.

– Да нет, – отмахнулся Вован. – Сандалии здесь не при делах. Ты слушай дальше. Оказывается этот уважаемый гражданин был в молодости рабом. А когда он помер, наследники насчитали, держитесь за стол, семьдесят четыре таланта оставшегося после него капитала. Конечно же, не все в серебре. Ну, Юрке это ничего не говорит. Он привык оперировать долларами, рублями и купонами. Так вот, человек не нашего времени, семьдесят четыре таланта это почти две тонны серебра или четыреста сорок четыре тысячи драхм. Это, блин, капитал. Чтобы было понятней – на эти деньги можно купить семьдесят четыре усадьбы вроде нашей до перестройки.

Впечатленный Смелков присвистнул. Бобров тоже бы присвистнул, так как знал насколько трудно рабу просто стать вольным человеком, а не то, чтобы так сказочно разбогатеть, однако промолчал и только вопросительно посмотрел на Вована. Тот понял правильно и продолжил.

– Так вот, этот Пасион был рабом Архестрата. Кто такой Архестрат и чем он у себя на родине был знаменит, не суть важно. Вроде он был банкиром и упомянутый Пасион у него работал. Но он у нас больше нигде не проходит. А Пасион, вот он. Его там все знали. По словам этих ханыг, его щупальца были раскинуты по всей Греции. Он тупо кредитовал клиентов с процентом по кредиту до тридцати. Понятное дело, что рисковал.

– Так он наверно с обеспечением кредитовал? – сказал Юрка. – Иначе так влетишь, что потом только гребцом на триеру.

– Понимаешь, – сказал Вован. – Ему как бывшему рабу, принимать в качестве обеспечения недвижимость было нельзя. Ну, закон такой. Мы ведь тоже столкнулись. Так он брал обеспечение ликвидным товаром, в частности, зерном. Кстати, рассказывали, что он принял на себя поручительство за иностранца, который стрельнул бабки у одного грека, отправлявшегося в Пантикапей. А греку он поручил получить за него такие же деньги с его должника. В Пантикапее, прикиньте. Причем, не с самого должника, а с его папаши. Вот такая сложная финансовая операция. А залогом был груз зерна. И срослось. То есть удача чувака не оставляла.

– А чего же раб занялся таким выгодным ремеслом? – спросил Бобров. – И где в это время были всякие там Демокриты с Периклами?

– А вот тут еще одна особенность античного мира, – ухмыльнулся Вован и надолго присосался к кубку.

Оторвавшись, он окончил свою мысль.

– Оказывается свободным грекам заниматься этим просто западло. Поэтому сим, выгодным во всех отношениях, дельцем увлекаются в основном бывшие рабы и иностранцы.

– А чего это вы все на меня смотрите? – возмутился Смелков.

Ну, посмеялись и вроде забыли. А на следующий день Юрка еще до завтрака поскребся к Боброву. Бобров, в принципе, уже встал и даже надел спортивные штаны, потому что бродить по дому в хитоне считал не комильфо. Но негодница Златка приняла такую завлекательную позу, частично откинув одеяло для пущей эротичности, что он стал терзаться раздумьями. И тут принесло Смелкова. Юрка из-за двери потребовал немедленной аудиенции. Пришлось сделать в сторону Златки виноватое лицо и быстро выйти, пока она еще что-нибудь не придумала.

– Не мог подождать? – почти жалобно поинтересовался Бобров.

– Не мог. Не фиг сибаритствовать, дело надо делать.

– Ну и что у тебя за дело? – заинтересовался Бобров.

– Помнишь вчерашний рассказ Вована о трапезитах?

– Ну помню. И что с того?

– Как что? – удивился Смелков. – Ты, шеф, совершенно неделовой человек. Тут же пахнет большими деньгами. Вот скажи мне как на духу, много у вас сейчас наличности в серебре?

– Ну-у, – Бобров слегка замешкался. – Талантов одиннадцать будет. Но у нас же еще...

Юрка поднял руку.

– Достаточно. Остальное меня пока не интересует. Теперь скажи, найдется у нас подходящий раб?

– Юрик, – голос Боброва был пронизан жалостью, – Ты же знаешь, что у нас рабов нет.

Юрка досадливо поморщился.

– Да я, собственно, и не предлагаю стоять за прилавком в кандалах. Но есть же официально освобожденные.

– Да они все у нас официально освобожденные. Только поведутся ли они на твою авантюру?

Юрка только самодовольно хмыкнул. Бобров на это пожал плечами.

Нужный человек, вопреки ожиданиям Боброва, нашелся быстро. И это оказался не кто-нибудь, а заместитель Сереги по консервному делу. Серега рвал и метал. Он обещал закатать Юрку в бочку, сделав из него князя Гвидона, и отправить на поиски острова Буяна. Он был очень убедителен и Смелков слегка струхнул. Однако, Сереги хватило ненадолго, потому что подключилась тяжелая артиллерия в лице Боброва. Серега поворчал и потребовал равноценной замены. Ему было обещано, и он почти успокоился.

Тем временем Смелков сам развил бурную деятельность. Он даже пропустил время возврата через портал и, не убоясь холодной воды, решил прожить в прошлом еще неделю. Что значит, дух стяжательства.

Устраивать новую контору решили прямо в Агафоновском постоялом дворе, который мало того что сам по себе был проходным местом, но еще и располагался почти в порту, то есть как раз там где было сконцентрирована торговая суть города.

Агафон, прежде чем дать добро, попытался выяснить, чем предполагаемая деятельность Боброва (а он прекрасно знал откуда у представленного ему несчастного Петра растут ноги) может быть выгодна лично ему. А когда выяснил, первым делом обругал себя разными нехорошими словами за то, что не смог додуматься до такого простого дела. Конечно, люди, дающие деньги в рост, в городе имелись, но длительное кредитование торговых сделок с ликвидным обеспечением и страховкой несло в себе элемент новизны. Агафон раскинул мозгами и велел закладывать повозку, чтобы ехать к Боброву проситься в долю. Вернувшись через час, он поспешил дать добро и даже выделил раба для мелких услуг.

Юрка не ограничился выбором места. Он провел маркетинговые исследования, то есть поговорил с купцами, провел рекламную компанию, которая заключалась не только в расклейке объявлений, но демонстративном заключении пары сделок (участники сделок были фиктивными) и выбил из Вована дополнительные сведения, которые тот успел прочно забыть. После этого он повесил все на Боброва, сделал народу ручкой и убулькал через портал на всю зиму.

Боброву это веселье было не особенно нужно, тем более, что Юрка затеял эту бодягу осенью, а зима на Понте традиционно пора штормов и ни один уважающий себя купец в море не попрется. Разве что самый отмороженный. Купцы сидят дома, подсчитывают выручку, пьют разбавленное вино и строят планы на будущее. Ну или увлекаются сухопутной торговлишкой. Со скифами, к примеру. Потому что с дикими таврами торговать это все равно, что плавать по зимнему Понту.

Бобров, однако, был человеком ответственным и подсознательно чувствовал, что Юркина затея не безнадежна, хотя, конечно, время для ее реализации выбрано не очень удачное. Тем не менее, механизм уже запущен и останавливать его это значит дать окружающим понять, что ты или несостоятелен или допустил ошибку, потому что не смог предвидеть и распланировать. Короче, Боброву не хотелось выглядеть в глазах все подмечающей публики полным лохом.

Поэтому он взял себе за правило навещать Агафоновский притон и интересоваться делами новоявленного «трапезита». Дисциплинированный парень, а других в поместье не было, сидел на месте под вывеской на древнегреческом, которая нагло гласила «Дешевые кредиты», и будучи грамотным, почитывал какой-то пустой романчик из запасов Златы. Бобров сделал ровно два рейса, а, приехав в третий раз, застал своего парня бойко объясняющим какому-то толстому греку суть кредитования по-бобровски. Грек задумчиво кивал и, похоже, склонялся к тому, чтобы попасть в кабалу, потому что Бобров мягко стлал, а вот спать было жестко. Правда, не всем.

После того как грек, оказавшийся купцом из Гераклеи, застрявшим временно в городе, ушел, погруженным в себя, Бобров поинтересовался результатом. Оказывается, купец застрял здесь не просто так, а в надежде распродать свой товар, оказавшийся неликвидным.

– Что же он привез такое? – недоверчиво поинтересовался Бобров.

Парень пожал плечами.

– А зачем оно мне? Главное, что за кредитом он все-таки придет и в качестве обеспечения предлагает как раз тот самый товар. Я попросил принести образец. Вот и узнаем.

– Запутано как-то все, – с неодобрением сказал Бобров и передернулся.

В комнатушке Агафоновского постоялого двора было несколько прохладно. Центрального отопления здесь не было и Бобров, несмотря на свитер под гиматием, отчаянно мерз. Его парень, определенный на роль трапезита, тоже не выглядел страдающим от жары. А Бобров привык о своих людях заботиться. Поэтому, вернувшись, он первым делом велел построить из подручных материалов маленькую буржуйку и вместе с дровами отвезти к месту работы несчастного трапезита.

Если учесть все расходы, состоящие из содержания самого трапезита и платы Агафону за аренду помещения, то они явно превысили прибыль за те три зимних месяца, которые парень просидел на постоялом дворе. Бобров про себя обещал Юрке все земные кары, какие мог придумать, Серега злорадствовал – он нашел себе неплохую замену, Вован хмыкал, словно что-то знал, Петрович относился индифферентно, а дядя Вася думал и почитывал имеемую литературу.

Зиму провели, в отличие от горожан, вполне неплохо. По опыту предыдущей зимы определили слабые места усадьбы и наложили там приличную теплоизоляцию из подручных материалов. Все окна обзавелись стеклами, все двери уплотнениями, а наружные так и вовсе сделали двойными. Погреба ломились от запасов. Теперь Ефимия больше не посылала служанок на агору за продуктами. За пределами усадьбы покупали только овец у знакомого овцевода, а в самой усадьбе нашлись умельцы по переводу их в мясо. Правда, с рыбой пришлось завязать. Когда вода остыла, рыба ушла к Малой Азии, а идти за ней специально не хотелось, хотя, конечно, Вован порывался. Зато заготовки Ефимии и дяди Васи удались на славу. Серега тоже попытался урвать себе толику славы, но его поддержал только Никитос, торгующий его продукцией.

– Вам лишь бы жрать! – в сердцах сказал Серега. – А я ведь серебро в дом приношу.

– Серебро в дом все приносят, – попытался урезонить его Бобров. – Петрович, Андрей, я. И ничего.

Но Серега закусил удила и припомнил обществу трапезита, расписав до невозможности свои потери от изъятия у него главного консерватора. Боброву крыть было нечем – Серега действительно подготовил себе достойного зама, который не растерялся и на новой для него работе. Оставалось доказать компаньону, что человек у него изъят не зря и на новом месте он принесет гораздо больше пользы, нежели будучи заурядным тружеником консервной промышленности.

После сумбурно прошедшего обеда Бобров удалился в свою спальню, возлег на ложе и принялся думать. Однако, практически тут же примчалась расстроенная Златка и начала, как ей казалось, Боброва успокаивать. В результате они угомонились где-то через полчаса, и Златка, собрав разбросанную одежонку, гордо удалилась, а Бобров остался перевести дух. И в это время ему в голову пришла неоднозначная мысль – нагрузить пока еще несостоявшегося трапезита еще одной функцией.

Он хотел тут же ехать в город, но вспомнил, что уже поздно и решил это сделать завтра с утра.

А как только прошла зима, и вода слегка потеплела (это случилось уже в апреле) в поместье появился промерзший насквозь Смелков. Его естественно, не ждали так рано, и Юрке пришлось весь путь от пристани до усадьбы проделать бегом в мокром виде. Это было каких-то сто метров, но ему хватило. Часовой был настолько огорошен, что пропустил бедолагу без звука, за что Евстафий потом долго мылил ему холку. Юрка помчался прямиком на кухню, где ему срочно нагрели вина, пока он приплясывал, лязгая зубами. С дымящейся кружкой он рванул в ванну. Встретившаяся по дороге Мелания оказала ему необходимую помощь, налив в ванну горячей воды, и когда Юркино достоинство, сперва почти невидимое от холода, по мере согревания обрело видимость, он предложил нубийке разделить с ним ванну. Вышел он оттуда бодрым шагом и, замотавшись в простыню, направился в триклиний.

– Ага, – сказал Бобров. – А вот и наш финансист пожаловали. Не замерзли?

– Уже нет, – буркнул Юрка, садясь за стол.

После обильного обеда, будучи в благодушном настроении, разомлев от тепла и сытости, Юрка, наконец, поинтересовался:

– А как там мой протеже?

Серега, не забывший унижения, заворчал было, но сидевшая рядом Дригиса быстро его усмирила. А Бобров сказал как ни в чем ни бывало:

– Если хочешь, можем сейчас съездить. А нет, так на завтра перенесем.

При этом он переглянулся с Вованом, который на этот раз никуда не отправился и пребывал дома.

На следующий день сразу после завтрака конюх заложил повозку уже значительно отличавшуюся от древнегреческой наличием рессор, мотоциклетных колес и откидного верха, правда, по-прежнему влекомой ушастым мулом. Юрка, до сих пор содрогавшийся при воспоминании о своем купании, обмотался теплым гиматием, хотя на улице было по-весеннему тепло, и уселся рядом с невозмутимым Бобровым. Солдаты эскорта привычно заняли свои места.

Повозка, мягко покачиваясь, переваливалась на неровностях дороги, солдаты бодро топали обочь. Бобров, не признающий кнутов, погонял мула длинным прутом, тыча его в задницу. Мул лениво отмахивался хвостом.

Они миновали ворота и свернули направо. Когда миновали Агафоновский притон, Юрка посмотрел на Боброва растерянно.

– Сейчас, сейчас, – сказал Бобров.

Дом не выглядел богатым, зато он выглядел новым. Эскорт вместе с повозкой втянулся через неширокие (только проехать) ворота в маленький дворик без всяких бассейнов и фонтанов. Смелков успел заметить на наружной стене дома вырезанную на камне и залитую краской надпись, гласившую, естественно на древнегреческом, «Кредитно-страховое общество».

– Выросли, – сказал он одобрительно. – Что, и правда работает?

– Сейчас сам убедишься, – уклончиво сказал Бобров, вылезая из накренившейся повозки.

Дом был спланирован совсем не по-гречески и внутри больше походил на нормальную советскую контору. Разгоняя полумрак, горела под потолком яркая керосиновая лампа. Окна, несмотря на день, были прикрыты ставнями.

– Стекол мы не ставили, – пояснил Бобров. – Не фиг народ нервировать, – он усмехнулся. – Серега, конечно же, возражал.

Они прошли по короткому коридору.

– Здесь круглосуточная охрана, – пояснил Бобров. – Домик запросто выдержит краткосрочную осаду. У охраны постоянная связь с Евстафием, а у того команда быстрого реагирования. Но пока обходилось.

– А что за связь? – поинтересовался Смелков.

– Китайские рации, – усмехнулся Бобров. – Но нам хватает. Конечно же, никто об этом не знает.

В большой комнате, разгороженной деревянным барьером с неприметной дверью за ним, сидели трое мужчин одетые в одинаковые туники. За барьером маялись четверо клиентов прикинутых намного богаче. Однако, они вели себя смирно может из-за атмосферы заведения, а скорее всего из-за того, что по сторонам барьера стояли двое солдат Евстафия, одетых в гражданское, то есть в хитоны, но при мечах и кинжалах.

– Здесь у нас, хе-хе, операционный зал, – сказал Бобров. – Двое ребят оформляют кредиты, а вон тот крайний принимает страховые взносы.

– И много желающих? – поинтересовался Смелков.

– Пока не очень, – вздохнув, признался Бобров. – Но ведь зимой вообще не было. Вон тот парень по твоей милости зря просидел почти три месяца. И убрать его было никак невозможно – урон чести. Так что с тебя причитается.

– За мной не заржавеет, – легкомысленно отмахнулся Юрка. – Ты лучше расскажи, как у вас здесь все поставлено?

– Да запросто, – пожал плечами Бобров. – Пошли.

Они прошли за барьер. Клиенты покосились на них, но ничего не сказали.

– Петр, – обратился Бобров к самому на вид старшему, – открой нам, пожалуйста, комнату.

Тот встал, снял с шеи ключ на цепочке и отпер встроенный замок.

– Значит так, – начал Бобров, когда они уселись на неудобные табуреты. – Контора выдает кредиты или под поручительства, причем поручителя надо предоставить живьем и бумага здесь не катит или под залог. Размер кредита ограничен одним талантом. Процент начисляется исходя из срочности, длительности, факторов риска, ну и суммы кредита конечно. Как правило, он не превышает тридцати процентов. Ну это, как Вован рассказывал, повсеместная практика.

– Постой, постой, а чего обязательно поручителя-то волочь?

– А они, мерзавцы, пергаменты подделывают. А поручитель потом отпирается. Мол, я не я и подпись не моя. У нас, правда, только раз такое было, но нам вполне хватило.

– Ну а чего в качестве залога берете?

– Ну а что ты возьмешь с купца кроме товара? Вот его и берем. Но только если товар ликвидный и относительно компактный. Ткани, например. Иначе у нас просто помещений не хватит, чтобы сложить этот залог. Хорошо, что пока кредиты под залог товара взяли только трое. Иначе бы мы затоварились.

– А что, недвижимость не предлагают?

Бобров внимательно посмотрел на Юрку.

– Такое ощущение, что ты шпионишь на кого-то из архонтов. Забыл что ли, что недвижимость в залог может брать только гражданин?

– Ага, – сказал Смелков. – Где я, а где те архонты. Ну а как выходите из положения? Ведь ни складов не надо, ни охраны. Красота.

– Выходим, – сказал Бобров. – Думаешь, только у тебя придурки квартиры закладывают? Тут это тоже практикуется. И на этот случай у нас есть достойный гражданин Никитос, который уже является собственником пары неплохих строений.

– А чего не продаете?

– Это у нас стратегический запас. Да и серебро уже трудновато складировать. К тебе же его не переправить.

– Это да, – сказал Юрка. – И в этом у нас недоработка.

Открылась дверь и в комнату вошел Петр, скособочившись и держа в руке небольшой кожаный мешок. Погрузив его в стоящий в углу ящик, он отдулся.

– Кредит вернули, – сказал он. – Семь тысяч драхм.

– Однако, – Юрка присвистнул. – Мешками носите. Петр, не возникала мысль смыться вместе с мешком.

Бывший раб поскреб затылок.

– Возникала, – сказал он. – Один раз. Когда вернули сразу два кредита. Больше двух талантов тогда скопилось. Но я подумал, куда с такой тяжестью. К скифам – убьют, на судно – утопят. А просто сидя здесь, я такую же сумму за несколько лет накоплю. Так что, как

там, шеф – игра не стоит свеч?

– Какие у тебя все умные, – позавидовал Смелков.

– А то, – самодовольно ответил Бобров. – Ну так вот, слушай дальше. Мы рискнули народу предложить страхование. Пока только рейсов и пока только купцам. Сначала никто не велся, хотя мы постарались, чтобы об этом узнал каждый. А потом, на наше счастье, случился шторм...

– На счастье ли?

– Я же сказал: на наше. Купцы, понятное дело, думают по-другому. Так вот, накрылось тазом сразу пять кораблей. Это много. И надо же было такому случиться, что среди погибших был один, который как раз у нас застраховался. Как всегда случается в красивых сказках, купец выжил и даже не простудился. Когда он добрался до города, ему все сочувствовали, но этот тип отмахнулся от сочувствий и пришел к нам с бумагой. И мы ему выплатили всю страховую сумму. Вот тут те, у кого утоп товар и взвыли. Теперь у нас клиентов завались. Думаем ввести новый вид страхования – от нападения пиратов.

– А домохозяев страховать не пробовали? – спросил Юрка. – От пожара там, от грабежа. Или частных лиц, например, страхование жизни.

– Не все сразу, – ответил Бобров. – У нас просто людей на все не хватит. Да и не собирались мы, если честно, всем этим заниматься. Опять начнется: Бобров – популист, ищет дешевой популярности, дорога к диктатуре... Нет уж...

– Зато смотри сколько денег.

– Ну и куда я их дену?! У нас же все есть. Причем гораздо больше, чем у местных миллионеров. Прикупить еще один участок. Еще один дом. Отдать на благотворительные цели? Давай подсказывай. Молчишь? Ну молчи, молчи.

Когда ехали обратно, Юрка бы задумчив. Похоже, его задели Бобровские слова по отношению к накоплениям, и он сопоставлял с этим свои собственные взгляды.

После традиционно вкусного и сытного обеда, подавляющего разнообразием, Юрка решил вернуться к разговору, тема которого, похоже, не давала ему покоя.

– А вот скажи мне, кудесник, – обратился он к Боброву.

Бобров, собравшийся уже вставать из-за стола, остановился.

– Не было ли у тебя мысли пустить деньги, которых у тебя, как сам сказал, девать некуда, на благосостояние, так сказать, родного города?

– Это ты не по адресу обратился, – ответил Бобров. – Это тебе вон к Сереге надо. Это он у нас по части благотворительности и прогрессорства.

Однако, Смелков не отставал.

– Серега – понятное дело. Это он по молодости и книжек начитался. Но ты-то человек зрелый и опытный. У тебя же должна быть какая-то цель в этом мире. Если не прогрессорство, то какая?

Бобров задумался ненадолго. Потом огляделся. На него с интересом смотрели все присутствующие: обе девчонки, Петрович, дядя Вася, Вован, Андрей, одна из задержавшихся официанток. Причем интерес, похоже, у всех был разный.

– Стабильность, – сказал, наконец, он и заметил, как старшие товарищи облегченно вздохнули. – Я хочу создать здесь процветающий анклав единомышленников, занятых любимой работой, которым никто и ничто не мешает. А деньги только способ этого добиться. И мы уже много добились. Мы имеем все, что может предложить нам этот мир и многое из того, что предлагает мир ваш.

– А дальше? Что дальше?

– А ничего, – со вкусом ответил Бобров. – Ты заметил, что у нас каждый удовлетворяет свои желания. Заметь – каждый. И при этом никто не мешает другому. Вот возьми Вована. Ты же помнишь, каким он был. Ну и сравни с теперешним. А все почему? У Вована была страсть к путешествиям. Причем, по морю. Ну и... Он капитан корабля. Мало того, у него их целая флотилия. У него своя морская школа. И всегда есть куда возвращаться. А это, похоже, для моряка самое главное. Или вот, возьми Петровича.

Петрович с насмешкой помахал Юрке.

– Он у нас самый авторитетный врач Ойкумены. Ну не считая бога Асклепия, конечно. Попасть к нему на прием мечтают все местные олигархи и, по-моему, до Пантикапея и Гераклеи слухи тоже дошли. А он лечит, кого хочет, вернее, кого совесть подсказывает. Рыбаков, грузчиков, матросов, их детей и жен. На это деньги нужны? Вот скажи Петрович, пока Юрка здесь, что тебе еще надо?

– УЗИ, – быстро сказал Петрович.

= Дорого, – поморщился Юрка.

– Ну так возьми ведро серебра в подвале.

Народ захихикал.

– Переплавь, отлей в слитки, отвези в Одессу на пробу и продай.

– Так ведра не хватит, – подхватил шутку Смелков.

– Возьми два. Или, хочешь, мы тебе сто лишних амфор хиосского подкинем. Или может лесбосского.

– Продолжайте лучше гнать местное. Там народ все равно не разбирается, – буркнул Юрка. – Ты вот начал о присутствующих. Вован, Петрович – все понятно. Дядя Вася, я думаю, тоже возражать не станет.

– И ведь не стану, – подал голос дядя Вася.

– А что скажешь насчет Сереги? Как он вписывается в твою концепцию?

– А никак он не вписывается, – сказал Бобров, но досада в его голосе не прозвучала. – Серега у нас проходит по отдельной статье. Он у нас прогрессист и этот... Серега, кто ты еще?

– Экспансионист, – мрачно ответил Серега.

– Во-во , – обрадовался Бобров. – Оно самое и есть. Так вот, Серега у нас работает раздражителем. Он хочет, чтобы мы захватили всю округу по самый Перекоп и устроили здесь развеселую, насыщенную, интересную и богатую жизнь.

– Ну, – поторопил его Юрка. – А вы чего?

– Мы ведемся. И устроили как раз такую жизнь, как он хочет, то есть интересную, насыщенную и богатую. Правда, второе Серегино условие мы пока не выполнили – не захватили всю округу. И знаешь почему?

– Нет, – сказал Юрка, ожидая подвоха.

– А не хотим. Вот ты только представь, что будет с жителями города, если на них завтра свалится электричество, пар, двигатели внутреннего сгорания, всякая бытовая мелочевка, которая делает жизнь легче, передовая медицина с ее лекарствами и инструментарием. Они же сперва воспримут все как чудо, как дар богов, а потом им понравится и они привыкнут. А все же рано или поздно ломается. А сами воспроизвести они это не смогут, потому что нет соответствующих знаний и технологий. Значит, надо тащить из-за портала, воспитывая тем самым потребителей еще хуже, чем у нас. И все, накрылась античность медным тазом, кончилось поступательное развитие цивилизации, народ стремительно деградирует, потому что Сереге в один прекрасный или не очень момент все надоедает, и он перестает снабжать окружающих чудесами техники. Откат будет тем тяжелее, чем дольше они продержатся на всем новом. Они могут съехать гораздо ниже той ступени развития, на которой сейчас находятся. Так что, лучше мы сделаем красивую жизнь немногим избранным, в которых уверены, что они не разнесут все, что здесь увидят, по знакомым и родственникам. Поэтому с нами живут в основном бывшие рабы и нездешние.

Юрке сказать было, похоже, нечего и он спросил:

– А как же этот ваш трапезит? Для чего это все?

– Это, – переспросил Бобров. – Ах, это. Ну надо же как-то деньги зарабатывать. А заодно и Серегину идею прогрессорства подвигать. Не совсем же мы звери.

– Это что там от прогрессорства? – подозрительно спросил Серега.

– Ну как же, экспансионист ты наш, а страхование, а гарантии от пиратов. А кредитный союз, в конце-то концов.

Серега озадаченно заткнулся.

– Я к вам отдохнуть, – заявил Смелков, появляясь, как всегда, неожиданно.

Выглядел он, впрочем, вполне пристойно, если не считать того, что мокрые штаны и рубашка прилипли к телу, очерчивая не вполне героические Юркины пропорции. С него уже не текло потоком, но пока капало. Бобров оторвался от книги и посмотрел на Юрку неодобрительно.

– Иди, переоденься, – сказал он. – Явился тут. Наяд, блин.

Смелков удалился без возражений, но его место тут же занял дядя Вася.

– Слышь, шеф, – сказал он. – Тут у меня идея появилась.

Бобров досадливо поморщился.

– Дядя Вася, может, ты лучше после обеда выскажешься? А то ведь весь аппетит испортишь.

– Нет уж, – дядя Вася был настойчив. – После обеда я опять забуду.

Бобров отложил книгу и обреченно сказал:

– Ну ладно, давай выкладывай, что у тебя там.

По мере того, как дядя Вася развивал свою идею, глаза Боброва открывались все шире и шире и, когда ему показалось, что наступила кульминация, Бобров скомандовал:

– Стоп. А теперь сначала и помедленней.

Дядя Вася пожал плечами и повторил. На этот раз реакция Боброва не была столь ярко выраженной, но все равно он покрутил головой и сказал:

– Эка завернул. Сейчас Юрка обсохнет – будешь его уламывать.

– Аты?

– А я посмотрю.

Юрка инициативу дяди Васи сначала не одобрил. Он долго бухтел о том, что и так уже на него косо смотрят из-за рыбы, масла и вина, которые он вынужден выдавать за честную контрабанду и поэтому расходовать значительную часть выручки на взятки. А если к этому изобилию добавятся еще и плоды земли в товарном количестве то ему проще всего будет сразу нанять пограничников, которые все равно ни хрена не делают, чтобы они всей заставой занимались отгрузкой через портал, благо, он как раз под ними и расположен.

Он бурчал бы еще долго, пока Боброву это не надоело, и он посоветовал Юрке перейти к конструктиву. Юрка сказал «есть» и перешел. И первым делом потребовал от дяди Васи составления расширенного списка с включением сроков созревания, количества в разовой поставке и общего, соответствия принятым нормативам и... и... Юрка почесал затылок и сказал, что дальше он пока не знает, но непременно придумает. Бобров погрозил Юрке кулаком и пообещал, что придумает сам и тогда ему, Смелкову будет туго.

А дядя Вася принял все Юркины измышления за чистую монету и отправился составлять список, который предоставил уже через пару часов. Скорее всего, такой список у него уже был.

Список выглядел дпиным. Видно, дядя Вася подошел к делу ответственно. Там значилась вся продукция дяди Васиного полупромышленного огорода и, кроме того продукция желательная и перспективная, та есть такая, которую дядя Вася желал бы выращивать и которая, по его мнению, могла найти сбыт в Юркином мире. Список содержал примерно двадцать позиций и в нем как в хорошем календаре огородника были указаны не только даты созревания той или иной культуры, но и площади посевов и примерный товарный выход за минусом потребностей поместья.

Бобров уважительно покачал головой, сказал «Мда-а» и передал бумагу Юрке. А вот тот схватился за голову и запричитал:

– Ну и куда я все это дену? Мне что, покупать место на рынке и нанимать продавщиц?

– Ну это конечно твое дело, – немного обиженно сказал дядя Вася. – Но ведь можно же продавать и оптом. Я вот, например, на Северной такой базарчик знаю или, опять же, на «Чайке».

Смелков разом заткнулся и посмотрел на дядю Васю внимательно.

– Слушайте, – сказал он проникновенно. –Ну неужели вам мало? Вот смотрите: масло вы поставляете, рыбу поставляете, вино тоже. Да у вас сейчас все вместе тянет почти на восемьдесят штук долларей. Я вам товара притаскиваю всего тысяч на десять и то, кричите, много. Вы из этих десяти штук ухитряетесь делать серебра примерно на центнер. Да перевозки, да тара, да консервы, да суда и лодки, да трапезит ваш, в конце-то концов. Куда вам еще? Прослышат скифы, налетят и ограбят. Или свои же.

– Скажи лучше сразу, что нет такого желания, – обиделся дядя Вася.

– Да причем здесь мое желание! – взвился Смелков. – Вы хоть представляете, что такое портал в пределах большого города? И что мне стоит поддерживать режим секретности? Да я лишний раз боюсь туда катер подогнать. Хорошо, кто-то надоумил контрабандой прикрыться. Но ведь доберутся. И взятки не помогут.

– Да-а, – сказал дядя Вася. – Об этом я как-то не подумал.

– Во-во, – сказал Юрка, остывая. – Не подумал он. Вы бы еще предложили организовать экскурсии в древний мир. Вот бы озолотились.

– Да ладно тебе скворчать, – примирительно сказал Бобров. – Ну, сам подумай, куда дяде Васе девать все им выращенное.

– Да у вас здесь больше сотни народу, – удивился Юрка. – Неужели не управитесь? А если учесть еще зимние заготовки. В конце концов, продайте свои излишки. Я думаю, в городе у вас их с руками оторвут.

– Отвечаю по порядку, – сказал Бобров. – Народу у нас действительно больше сотни, а если быть точным, то сто сорок восемь. Представь себе, не управляемся. Дядя Вася столько выращивает, что хватает для заполнения сотни трехлитровых банок и все равно остается. Теперь, что касается продажи. Мне категорически не хочется нарушать историческую последовательность.

– Это как это? – ошеломленно спросил Смелков.

Вот скажи мне, буржуин недорезанный, откуда у нас картофель? А помидоры? А кукуруза или, скажем, клубника, перец и бобовые?

– Ну, насколько я помню, из Америки. Колумб в этом деле еще был замешан. И что из этого?

– А то, что ты предлагаешь выпустить это в свет за полторы тысячи лет до Колумба. И чем это может грозить, я даже не догадываюсь.

– Тю, я-то думал, – Смелков даже позволил себе саркастически хихикнуть. – Значит, китайские выкидухи, украинский свекловичный сахар, керосиновые лампы, свечи, финская бумага, турецкие материи и прочая галантерея у тебя историческую последовательность не нарушает? А Серегины бочки с ушатами, Андреев коньяк, твои корабли и чем вы там еще грузите несчастных горожан, тоже не нарушают? Ты бы хоть про свое войско вспомнил.

– А что войско? – огорошенно спросил Бобров.

– Вот почему они у тебя рассекают в бронежилетах и в касках? Опять же, арбалеты эти.

– Я должен поддерживать свое реноме эксцентричного чужеземца. А арбалеты они на публике не демонстрируют. И вообще, что ты прицепился. Ну впаривали в лавке первое время всякую фигню. А куда было деваться, деньги-то нужны. Но сейчас, заметь, ассортимент сильно поменялся. Диковины, конечно, есть, надо же подогревать интерес публики, но все это можно объяснить загадочностью Востока, который, и все это прекрасно понимают, дело тонкое. А отсюда и ткани, и бумага, и свечи и оружие. Мы, можно сказать, только-только начали переводить ассортимент на местный колорит. Репутация у лавки теперь стабильна, привлекать публику чем-нибудь экстравагантным больше не приходится. Поэтому якобы восточные товары потихоньку с прилавка уходят. И тут ты предлагаешь...

-Да оставь ты лавку. Вон у вас Агафон процветает. А у него, между прочим, постоялый двор с чем-то вроде таверны. Я думаю, он с радостью пойдет на расширение меню. Атам, глядишь, публика распробует и набежит. И вовсе необязательно подавать все в чистом виде. Замаскируйте как-нибудь, хотя бы порежьте мелко. Сметаной вон полейте. Или оливковым маслом.

Бобров слушал внимательно, а дядя Вася даже записывал. Наконец Смелков иссяк и задумчиво выпил вина. Потом, словно очнувшись, попросил Меланью долить. Выпил еще и пока Бобров разбирался с дядей Васей, умыкнул и Меланью и кувшин с вином.

– Ну и где теперь этого буржуина искать? – поинтересовался дядя Вася.

– Известно где, – ответил Бобров. – Только я тебе не рекомендую. Найдешь еще на свою голову. Сам-то Юрка безобидный, а вот Меланья...

Вспомнив тигриную грацию нубийки, дядя Вася только вздохнул и решил подождать до ужина. Уж Меланья на ужин всяко придет, потому что на нем ее рабочее место.

Почувствовав за Бобровым слабину, Серега тоже решил наехать. Но овощи дяди Васи были здесь совершенно ни при чем. У Сереги появился новый пунктик – он решил цивилизовать диких тавров.

– Чего?! – переспросил Бобров, до предела открывая глаза.

Такого он не ожидал даже от Сереги. Тот быстро-быстро, пока не перебили начал излагать свою концепцию. Оказалось, что Серега, ни много, ни мало хотел создать из обитателей южнобережных гор вооруженный противовес эллинскому влиянию на полуострове.

– Мало тебе противовесов, – пробурчал Бобров, немного придя в себя. – Вон, в Неаполе отличный противовес обитает. Или в Пантикапее. Чем тебя эти не устраивают?

– Э, нет, – сказал Серега. – Что в Неаполе, что в Пантикапее сильная царская власть. Там мне развернуться не дадут. Там или в рабство, или на плаху – по-другому не бывает. А вот у тавров военная демократия. То есть, целина непаханая для предприимчивого человека.

– Беда с тобой, – вздохнул Бобров. – Ну что тебе не сидится спокойно? Как только ты станешь что-нибудь собой представлять, обязательно найдется завистник, который стукнет в Херсонес. А связать тебя и поместье только идиот не сможет. А мы еще не настолько сильны, чтобы бодаться с полисом. Да, мы можем сильно осложнить им жизнь. Но победить – это вряд ли.

– Ну скучно же живем, – заныл Серега. – Смотри, каждый день одно и то же.

– Молодой ты еще, – покачал головой Бобров, констатируя факт. – Дело тебе надо, чтобы по сторонам не пялился. Напомни мне перед ужином.

Примерно за час до ударов в сигнальную железку Серега уже был в таблинуме. В углу, за плотной ширмой бубнил телевизор. Там шел просмотр очередной слезливой мелодрамы, жанр обожаемый женщинами поместья. Не всеми, конечно, а особо приближенными, в когорту которых входили, кроме Златки и Дригисы, также Ефимия, Меланья, обе официантки, Млеча, жена Евстафия и некоторые жены десятников. Всего одиннадцать человек. Часто там пропадали и Андрей с Прошкой. Но это когда шли боевики или детективы. Тогда и Евстафий присоединялся. Но сегодня демонстрировалась свежая мелодрама, привезенная Юркой и мужики ее демонстративно игнорировали.

Бобров что-то быстро записывал. Увидев входящего Серегу, он поднял голову.

– Ага, – сказал он и показал на плотно заполненный строчками с двух сторон лист бумаги. – А вот тебе и работа.

– Чего это? – Сереге почему-то стало не по себе.

– Это, – сказал Бобров и ощерился. – Это список вопросов, которые ты выяснишь на той стороне. А то Юрка уже сколько времени работает без контроля. Надо все-таки посмотреть, чем мы там владеем. А то, может и ничем. И тот товар на десять тысяч и несколько фильмов – это все, что нам причитается.

– Так это что, – окрысился Серега, – стукачом меня желаете сделать?

– Не стукачом, – мягко сказал Бобров. – Не стукачом, а аудитором.

Пылающий благородным гневом Серега немного потух, но еще дымился.

– Вована возьмешь с собой, – сказал Бобров. – Ему полезно развеяться. Да и груз ответственности не так давить будет. Все-таки на двоих разделите, – он усмехнулся.

– Ладно, – произнес Серега загробным голосом. – Давай свои вопросы. Когда выходить-то?

– А вот Юрка натешится, с ним и пойдете. Недели вам должно хватить. Дригису с собой не желаете взять?

... Посланные явились на одиннадцатый день. Бобров уже собирался идти навстречу когда, миновав ворота, на территории усадьбы появились мокрые Серега и Вован. В руках они держали пластиковые мешки. Мешки были серьезно наполнены, и Бобров сразу заподозрил, что там не только штаны и рубашки.

На вошедших аудиторов сразу набросились: на одного Дригиса, на другого Млеча и растащили их по комнатам сушиться. Ну, скорее всего.

Следующий раз, сгоравший от нетерпения, Бобров увидел их только за обедом. Оба выглядели не совсем в своей тарелке. И заставить их сейчас отчитываться было бы просто неприлично. Хотя Серега наверно все-таки смог бы. К концу обеда, то ли под действием кулинарного искусства Ефимии, то ли под действием выпитого вина, оба аудитора уже вполне были готовы к употреблению. Прежде чем их подруги опомнились, Бобров утащил обоих в таблинум.

– Ну, – сказал он, усаживаясь в любимое кресло. – Рассказывайте.

– Шеф, – сказал Серега. – Там все смешалось, как в доме Облонских.

Вован кивнул, мол, все так и есть.

– Ну-ну, – поощрил их заинтересованный Бобров.

И Серега взял с места. Начал он медленно, с запинками, часто поглядывая на Вована, но по мере развития повествования разошелся, разгорячился, стал размахивать руками. Вобщем превратил свое выступление в целое театральное действо.

И выяснилась интересная картина. Оказывается Юрка не пошел путем Боброва и его камарильи, которые выстроили в прошлом нечто вроде русской боярской вотчины с обширными угодьями, со своими мастерскими, выпускающими все, что душе угодно, с лояльным и умелым населением и даже с собственным войском. Такие вотчины, порой, успешно конкурировали и с княжеской столицей.

– Ну до столицы нам еще далеко, – поспешил заметить Бобров. – А в остальном все верно.

Серега нетерпеливо переждал Бобровскую ремарку и продолжил, оказывается Смелков, списывая все свои действия на создавшуюся в стране и в городе обстановку, прибегнул к полной децентрализации своей организации. Прослышав или вычитав где-то про схему построения подпольных групп, он решил сформировать свое предприятие именно на такой основе. И назвал все это Альянсом. Именно так, с большой буквы.

– Подожди, – сказал Бобров. – Тут так просто не разобраться. Крикни-ка там кому-нибудь в коридор, пусть вина принесут. Да чтоб холодного.

Только после того как вино было принесено и опробовано Бобров разрешил продолжить. Настроение его заметно улучшилось, из чего следовало, что за обедом вина было мало.

– Так вот, – продолжил Серега. – Юркин Альянс состоит, во-первых, из четырех человек, которые курируют основные направления деятельности этого самого Альянса. Это рыба, это вино, это оливковое масло и это товары, поставляемые к нам. Во-вторых, каждое основное направление, в свою очередь делится на ряд второстепенных. К примеру, рыбное направление делится на белое и черное. Белое имеет флот уже из двух ботов с командами, орудиями лова и всеми необходимыми лицензиями. Черное же имеет рыбу. Белое рыбное направление имеет своего ответственного. У него легально зарегистрированная фирма, он по-честному платит минимальную зарплату сотрудникам и налоги. Вобщем, целиком лоялен. А вот черный занимается поставками того, что мы ему переправляем, ресторанам и розничникам. У него тоже штат, но они нигде не зарегистрированы, хотя деньги имеют большие.

Серега передохнул.

– Ну наверно поэтому и имеют. С вином там несколько иное. Там все нелегально, потому что легализовать старое херсонесское в натуральных амфорах очень проблематично. Поэтому вино идет через пару посредников, которые к Юрке никаким боком, и уходит за рубежи не нашей родины.

– А как же с деньгами? – спросил Бобров.

– Все по предоплате, – ответил Серега и продолжил. – С вином там еще одна проблема: так как упаковка оригинальна, а содержимое коренным образом отличается от нынешнего ширпотреба, то вокруг Юркиных посредников вьются всякие нехорошие люди, желающие на халяву подзаработать. Потому что вино это ценится довольно дорого и пара зарубежных фирм ищет подходы. И пока не находит. Боюсь, что скоро товарищи за него сцепятся. По-хорошему, надо было бы увеличить выход, но у нас же по-хорошему не бывает. Как бы не пришлось посылать войско на зачистку.

– Про войско это ты серьезно? – переспросил Бобров.

– Да нет, – вздохнул Серега. – Это я так, от безысходности. Юрка боится, что с вином придется завязать.

– Жаль, если так. Прибыльное, говоришь дело?

– Примерно тысяча процентов прибыли. Сравнимо с торговлей оружием и наркотиками.

– М-да. С таким наваром в покое не оставят. Ну и что там дальше?

– Дальше у нас оливковое масло. Ну тут особых проблем нет. Отвечающий за направление имеет в подчинении двоих человек. Из них один работает чисто на опте, забирая половину поставок, а второй фасует свою половину в гараже в поллитровый ПЭТ и снабжает две точки розницы. У каждого, само собой, есть свой штат, работают они полулегально, балансируя на грани, но пока вроде обходится. Наездов там никаких нет, похоже, бандитам это направление неинтересно.

– Поня-атно, – протянул Бобров. – С вином проблема занятная. Ну ладно, и наконец?..

– Наконец особо стоит человек, отвечающий за закупки товаров для нашей розницы. Ну там совсем все просто. Человек нигде и никак не зарегистрирован, имеет на подхвате четверых помощников (ну это я их так определил, может они по-другому называются), получает от Юрки заказ, деньги наличкой, потом отчитывается. Сидит чисто на зарплате, никакого побочного навар у него нет. Вот вроде все по, собственно, структуре.

Вован торжественно кивнул, мол, все правильно, а Серега, как человек, сдавший трудный экзамен, вздохнул и разом отпил половину стакана.

– Но-но, – озаботился Бобров. – Ты же практически ничего не рассказал, а уже хлещешь.

– Как это? – сделал вид, что удивился Серега. – Да я здесь уже полчаса тебе втираю про Юркину организацию.

– Про организацию действительно рассказал, но тебя ведь не только за этим посылали. Где увлекательное повествование про деньги. Или это все, что тебе Смелков поведал, пока вы с ним водку пьянствовали?

Тут зашевелился Вован, возмущенный тем, что Бобров могтак нелицеприятно подумать про своих непьющих товарищей.

Бобров внимательно посмотрел на обоих и аккуратно закруглил разговор, пообещав продолжить его завтра с самого раннего утра и желательно до завтрака. Аудиторы, обрадовавшись было, закручинились. Отчитываться до завтрака было равносильно изощренной пытке. Но делать нечего, Бобров был в своем праве.

Заботы по поместью заняли у Боброва остаток дня. Он имел длительный разговор с управляющим об освоении дополнительно прикупленных участков. На них и раньше процветало виноградарство, но какое-то кустарное, а Андрей хотел перевести все производство вина поближе к центральной усадьбе, уничтожив попутно маленькие давильни и цистерны. То есть он предлагал сделать из разрозненных участков один большой и производить вино, начиная от давилен и заканчивая подвалами, в одном месте. Но для этого ему надо было проложить по поместью две дороги. Бобров возражал, говоря, что занимать все поместье под виноград нет никакого резона, потому что столько вина они не выпьют, а продать его пока некуда. К тому же часть площади надо обязательно выделить под какое-никакое, но пастбище, потому что сметану все любят. Андрей, услышав про сметану, задумался. А Бобров, оставив его в этом состоянии, поспешил на пристань, где ожидалось прибытие судна из финикийского Тира.

Вообще-то оно ожидалось уже три дня, но так как штормов все три дня не было, то и Бобров особо не беспокоился и ходил на пристань уже как на дежурство. На пристани он встретил Вована, который присутствовал там по долгу службы. Сегодняшний выход на пристань не прошел даром, в море показался парус, который при рассмотрении его в бинокль, оказался своим, потому что никто больше таких парусов не имел. Не прошло и полчаса как двухмачтовая шхуна подала концы на пирс.

Бобров подождал, пока капитан соблюдет с Вованом необходимые формальности, следования которым начальник судоходной компании неукоснительно требовал от своих подчиненных, и поинтересовался содержимым трюмов. Получив заверения, что весь заказ прибыл в целости, он удовлетворенно кивнул и отправился домой. Теперь можно было вызывать Никитоса, распространять в городе слух о прибытии товаров с загадочного Востока и под этим флагом завозить через портал, строго при этом ограничивая, товары из двадцатого века.

Никитос, конечно же, будет требовать большего, но переспорить Боброва было трудно, и опять придется недовольному торговцу довольствоваться уже устоявшимся ассортиментом. Единственное, чем Бобров мог порадовать Никитоса, так это тканями с другим рисунком.

Утром Бобров самолично прошел по персональным покоям, стащив с койки Вована и с Дригисы Серегу. Серега, что естественно, возражал, но сочувствия не добился. Неумолимый Бобров заявил:

– А вот не фиг было вчера надираться.

Понурые аудиторы, переживая каждый свое, поплелись в таблинум, где их ожидал суровый шеф. Серега, несмотря на показную самостоятельность, шефа все же немного побаивался. Он очень уютно устроился в этом мире и не без причины считал себя Боброву очень многим обязанным. И ему очень бы не хотелось всего этого одномоментно лишиться. А вот Бобров мог такое и устроить. Не по злобе, а для острастки. Вован же ничего криминального за собой не ощущал и опасался просто на всякий случай. Привычка у него была такая.

– Ну, продолжайте, – сказал Бобров, расположившись в кресле. – С организацией мне все ясно. Теперь переходите к главному, за чем вас, собственно и посылали.

– Ну, – начал Серега и посмотрел на Вована, но тот сделал отсутствующее лицо и Серега понял, что отдуваться придется самому.

– Значиттак, – сказал Серега. – Начну по позициям.

– Вот это верно, это правильно, – одобрил Бобров. – Начни, пожалуй.

– Начну, – неуверенно сказал Серега и откашлялся. – С рыбы начну.

Бобров кивнул поощрительно и сел в кресле поудобнее, демонстрируя готовность слушать.

– Рыбы мы поставляем около сотни килограмм раз в два дня, – сказал Серега, косясь в сторону Вована.

Бобров благостно кивал.

– Средняя стоимость получается около пяти долларов. Вообще-то местная рыба стоит дешевле, но мы же поставляем отборную. Например, наша камбала примерно в два раза крупнее местной. Я уж не говорю про султанку и ставридку. Кефаль вообще вне конкуренции. Для розницы приходится отбирать самую мелкую, потому что сразу возникает вопрос – где выращивали и на каких витаминах. В ресторанах, слава Богу, таких вопросов не задают, ну там и цены на доллар повыше. Итого получается партия рыбы примерно в четыреста долларов. То есть в месяц выходит шесть тысяч.

Серега опять посмотрел на Вована, словно ища одобрения, но тот был бесстрастен. Серега вздохнул и продолжил:

– Теперь масло. Мы поставляем сто двадцать литров, опять-таки, раз в два дня. Как я уже говорил, масло делится на две партии в примерно равной пропорции, но, опять же, в зависимости от запросов оптовика, которому Юрка, как правило, не отказывает. Хотя он и платит меньше, зато без этих хлопот. Я имею в виду закупку тары, фасовку и распродажа в розницу с вечной угрозой влететь. Тем не менее, средняя цена получается в семь долларов за литр. И того восемьсот сорок или двенадцать тысяч шестьсот в месяц.

– Маловато получается, – пробормотал Бобров. – Пока... Кстати, а чего ты без записей?

– Да это я, чтобы не демаскировать миссию, – туманно пояснил Серега. – Там и так на нас косились, мол, ходят, выспрашивают...

– Ну ладно, продолжай.

– А чего продолжать? Одно вино и осталось. Поставка двести литров в два дня. Раз в неделю Юрка его вывозит. Это в среднем семьсот бутылок. Продает по двадцать долларов. По его словам. Потому что бумаг, естественно, никаких нет. Это четырнадцать тысяч за партию или пятьдесят шесть тысяч в месяц. Значит всего в месяц получается пятьдесят шесть плюс двенадцать и шесть плюс шесть семьдесят четыре и шесть тысяч. Так что получается, что он если и покривил душой, то в пределах статистической погрешности.

– Хорошо, – буркнул Бобров с одной стороны довольный, а с другой стараясь это не показать. – А расходы?

– Расходы-ы, – сказал Серега. – А вот расходы, шеф, после завтрака, – и заканючил. – Ну, шеф, ну нельзя столько терпеть. Ведь не война или еще какой экстрим. А за завтраком мы же вообще не пьем.

Бобров посмотрел на него с сомнением.

– Ладно, – сказал он. – Поверю. Но смотрите у меня.

Серега слово сдержал и после завтрака сам предложил продолжить и даже принес из своей комнаты бумаги, сказав, что расходы он записывал, потому что там запомнить просто невозможно. Прослышав про Серегину миссию, в таблинум просочился Петрович, взглядом попросив разрешения у Боброва. Тот только рукой махнул.

Серега на этот раз уселся за стол и разложил свои бумаги.

– Начнем, пожалуй, – сказал он.

– Валяй, – согласился Бобров.

– Первыми у нас идут рыбаки, – начал Серега. – Как я уже говорил, рыбное направление разделяется на два. Во главе каждого стоит начальник направления. Юрка, тот еще жмот и содержит их буквально в черном теле, платя каждому по сто пятьдесят долларов. Именно долларов, потому что курс сейчас около ста тысяч карборванцев за один бакс.

Серега посмотрел на оживившегося Петровича и сказал:

– Это не шутка. Хохлы, по слухам двадцатитысячную купюру выпустили, но Юрка говорит, что у них она пока не пробегала.

– Так они что у него – миллионеры? – чуть не подскочил Бобров.

– Ну-у, – ответил Серега. – Получается, что так.

– Ничего себе – черное тело, – обратился Бобров к Петровичу. – Пятнадцать миллионов зарплата. А у нас тут тридцать драхм считается чуть ли недаром божьим.

– Сергей, а ты не в курсе, сколько там, на той стороне сейчас средняя зарплата?

– Чего ж не в курсе? В курсе конечно. Примерно тридцать семь долларов.

Петрович грустно покачал головой.

– М-да, растут люди.

Дверь таблинума внезапно растворилась, и на пороге появился дежуривший сегодня при входе воин. Он окинул взглядом помещение, увидел Боброва и обратился к нему:

– Шеф, там из города выехал стратеге сопровождением. Направляются сюда. Распоряжения будут?

– Да нет, какие там распоряжения. Встретьте, как положено и прямо сюда.

– Не вовремя, как всегда, – сказал он с досадой. – Так, всем переодеться. Серега, тебя тоже касается. И не вздумай хитон на шорты надеть. И крикни там, чтобы никто по первому этажу не шатался. Особенно к девчонкам это относится. Ответственности, понимаешь, никакой.

Стратег был великолепен. Похоже, для визита он нацепил парадный прикид и теперь весь сиял и переливался. Начищенный бронзовый нагрудник за неимением солнца отражал светильники, бронзовые же поножи соревновались с ним, но так как частично оставались в тени, то все-таки проигрывали. Медный шлем, надраенный до просто нестерпимого блеска и в довершение всего увенчанный красным гребнем, стратег, слава богам, держал в руке. Дополнял картину выбивающийся из-под нагрудника белоснежный хитон. Лицо стратега имело торжественное выражение, и Бобров сразу понял, что у него что-то будут просить. И не ошибся.

– Хайре! – рявкнул стратег.

– Хайре, хайре, – сказал Бобров, вставая.

Формально он стратегу не подчинялся, так как не был гражданином Херсонеса, но прекрасно знал, что возможностей насолить у стратега больше чем достаточно и решил не обострять. Тем более, что стратег у него еще ничего не попросил. Жестом гостеприимного хозяина он указал Стратегу на кресло возле низкого столика и изобразил хлопок в ладоши.

Дверь тут же открылась и в таблинум вплыла Меланья. Одетая в белейший шелковый хитон гораздо короче общепринятого с талией подчеркнутой черным пояском, что указывало на ее статус вольной. Хитон был скреплен на левом плече замысловатой фибулой, а вот правая грудь была обнажена. Бобров подумал, что это сделано специально для смущения стратега, но стратег оказался крепок и не смутился, хотя грудь у Меланьи была идеальной формы. В руках девушка держала блестящий поднос, на котором вызывающе торчал стеклянный кувшин с вином, стеклянные же кубки и ваза с компотом и серебряной ложечкой в ней.

Грациозно изогнувшись, так что хитон поднялся совсем уж неприлично, обнажая белые трусики, которые вогнали любопытствующего стратега в ступор, Меланья поставила поднос на столик, сгрузила кувшин с кубками и вазочкой и величаво выплыла за дверь.

Бобров мысленно пообещал себе после окончания визита выпороть паршивку вожжами на конюшне.

– М-да, – сказал стратег задумчиво, провожая глазами нубийку. – Так вот, Александрос... – он пожевал губами, еще раз сказал, – м-да, – и продолжил:

– Тут такое дело. Скифы численностью до двух сотен вчера совершили набег на дальнюю виллу нашего уважаемого архонта. Виллу они естественно, сожгли, предварительно разграбив, а персонал и рабов увели с собой. Архонт этот имеет некоторый вес в ареопаге и сегодня он протолкнул решение устроить демонстрацию силы на воображаемой границе со скифским царством. Сразу скажу, что лично у меня душа к этому не лежит. Самих скифов давно и след простыл, а демонстрировать силу, если этого никто не видит, попахивает идиотизмом. Это значит, что я с войском должен пройти примерно два дневных перехода, устроить показательные маневры, и со славой возвратиться обратно.

Бобров состроил удивленное лицо, посочувствовал и поинтересовался с какого бока здесь он. Стратег слегка замялся, а потом озвучил, наконец, то, что ему было от Боброва нужно. Бобров услышав такое, едва не заржал, но вовремя сдержался. Все-таки стратег был ему симпатичен. А просил он ни много, ни мало как довезти его воинство до конца Севастопольской бухты и там высадить. И тем самым сэкономить им как минимум один дневной переход

Бобров задумался. Пару судов под городское войско он мог выделить. Это не было проблемой, тем более, что при нужном ветре пройти бухту можно за час. Вопрос был в другом – что можно было стрясти со стратега за услугу. Да что там, со стратега, ему бы все войско должно было. Топать целый день по жаре и пыли. Да еще и по бездорожью. Это спорт смелых. А морская прогулка даже в стиснутом слегка состоянии это же совсем другое дело. Бобров понимал, что стратег это тоже понимал.

Бобров щедрой рукой налил в бокалы вина. Дорогое хиосское сверкнуло в свете настенного светильника.

– Ну, за наше мероприятие, – сказал он и сделал большой глоток.

Стратег посмотрел вокруг – водой для разбавления вина никто не озаботился – и, подражая Боброву, осторожно отхлебнул. Вино было густым и сладким. Стратегу новое ощущение понравилось. Особенно, когда ему предложили заесть его солененьким огурчиком, которые прекрасно получались у Ефимии, хотя она до этого об огурцах и не слышала.

Вобщем провожать стратега вышел Бобров, за которым двое Евстафиевых ребят с трудом тащили амфору с хиосским и маленький бочонок с огурцами.

Корабли под стратегову авантюру пришли прямо в городской порт в три часа ночи, когда все архонты видели десятые сны. Двести человек воинов разместились в трюмах и на палубе. Было немного тесновато, но никто не роптал. Все прекрасно понимали, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Вован филигранно в темноте вывел головного из Карантинной бухты и переложил руль вправо.

Проводив корабли, Бобров вернулся домой и в дверях столкнулся с Меланьей. Девушка на этот раз была одета вполне пристойно, но все равно выглядела ярко и необычно.

– Аты чего среди ночи бродишь? – спросил Бобров.

Свое желание выдрать паршивку вожжами он уже благополучно забыл и сейчас взирал на нубийку со смесью удивления и одобрения.

– Ну так Вов Санычу надо было завтрак подать.

– Там и без тебя бы нашлось кому подать, – сварливо буркнул Бобров. – Спать иди. Я скажу Ефимии, чтобы тебя рано не будили.

– Добрый господин! – Меланья внезапно упала перед Бобровым на колени и схватила его за руку.

Бобров вздрогнул от неожиданности и попытался руку отнять, но ее держали крепко. Тогда он присел на корточки рядом, потому что терпеть не мог, когда перед ним стояли на коленях. А так, по крайней мере, глаза были на одном уровне.

– Чего ты хочешь? – спросил он девушку. – Зачем эти драматические жесты среди ночи.

Мелания вдруг всхлипнула.

– Эй, эй! – испугался Бобров. – Сырость не разводи. – а сам подумал. – Не хватало мне еще сейчас Златки.

И только он успел это подумать, как скрипнула ступенька лестницы, ведущей на второй этаж, и в коридоре как привидение показалась Злата в коротком прозрачном пеньюаре, привезенном ей вредным Юркой.

– Чего это вы тут в такой интересной позиции? – спросила она и зевнула. – А что, наши уже ушли?

Бобров растерялся, не зная на какой вопрос отвечать первым, но понял одно, что Златка совершенно не ревнует и это даже где-то обидно.

– Ушли, – сказал он наконец.

А Меланья вытерла слезы свободной рукой, второй продолжая держаться за Боброва. Златка остановилась над ними и посмотрела на нубийку.

– Да помоги ты ей уже наконец, – сказала она Боброву.

– Как же я помогу, – чуть не взвыл тот. – Когда она ничего не говорит, а только носом хлюпает.

Как бы в подтверждение его слов Меланья снова всхлипнула.

– Значит так, – начала Златка и уселась рядом прямо на пол.

– Куда, – всполошился Бобров. – Куда голой попой на каменный пол, – он поднялся, подхватил обеих девчонок и повлек их в близкий таблинум.

Усадив их на диван, он велел Златке:

– Рассказывай.

Оказывается, Мелания имела несчастье влюбиться в черного парня, состоящего в рабах у одного из членов ареопага. Причем, члена старого, вредного и нудного. Бобров усомнился было, но Меланья опять накуксилась. Златку было уже не остановить, и скоро Бобров узнал, что Меланья откладывает из своего невеликого жалования большую часть, надеясь парня выкупить.

– Ну это уже ни в какие ворота, – расстроился Бобров. – Мне-то почему не сказали?

– Она боялась, – сказала Златка, поежилась и добавила. – И я тоже.

Наутро к завтраку Бобров вышел невыспавшийся и с тяжелой головой. Меланья, расставляя тарелки и кувшины, посматривала на него с надеждой и страхом, а Златка, садясь рядом, напоминающее погладила его по руке.

– Беда с этими женщинами, – подумал Бобров.

Однако данное обещание надо было выполнять. Поэтому, пользуясь отсутствием Вована, который сейчас отдыхал в районе будущего Инкермана, Бобров реквизировал маленькое судно, погрузил на него Серегу, Андрея, Меланью, Злату, которая непременно хотела увидеть, чем закончится дело, четверых солдат в полном боевом, и отправился в город морем, чтобы не трястись по пыльной дороге. Бобров намеревался провернуть одновременно несколько дел, чтобы потом опять не ходить.

Для начала он посетил лавку Никитоса. Тот сам уже давно не стоял за прилавком, доверив это дело ушлому переселенцу из Калос-Лимен, желающему закрепиться в метрополии. Старшая дочка Никитоса вроде бы благоволила смазливому парню. Однако осторожный Бобров все-таки предостерег партнера, заметив в Никитосовском сотруднике не смазливого шустрого помощника, а вполне себе расчетливого провинциала, надеющегося одним махом подняться из низов, выгодно женившись на дочке уважаемого торговца. Никитос обещал присмотреться.

Бобров посидел полчасика, выпил охлажденного вина с кубиками льда (верный принципам Бобров не предоставлял технику даже своим людям в городе и Никитос вынужден был посылать слугу каждое утро к Ефимии с контейнером за льдом), поговорил о делах, причем Никитос традиционно пожаловался на их плохое состояние, и наконец, спросил о возможностях покупки раба, назвав имя члена ареопага. Никитос подумал и посоветовал не связываться. Ничего, конечно, этот тип Боброву сделать не сможет, но крови попортит изрядно.

Бобров поблагодарил и отправился к своему трапезиту, называемому так по старой памяти, потому что уже пару месяцев как на месте довольно убогого строения возвышалось помпезное здание со всеми приличествующими атрибутами: портиком, колоннами и статуями. Вывеска (Бобровское нововведение) гласила (на древнегреческом, естественно) «Центральный коммерческий банк» и ниже буквами поменьше «Херсонесская страховая компания».

Бывший трапезит, а ныне директор всего этого хозяйства встретил Боброва, как дорогого гостя. Бобров, однако, задерживаться не стал, а сразу спросил, есть ли что на товарища из ареопага. Он вообще-то ни на что не рассчитывал, но к его удивлению, оказалось, что все-таки есть. За товарищем числилась ссуда на две тысячи драхм, и срок платежа, к радости Боброва, истекал через неделю. Жаль, что процент был не грабительский, но залог в виде городского дома вселял оптимизм.

– Через неделю, значит? – непонятно сказал Бобров и посоветовал без него процесс изъятия долга не начинать.

Запросив для порядка отчет по последнему месяцу и, удовлетворенно кивнув, Бобров отправился, наконец, к дому, где жил предмет воздыхания Меланьи. Дом находился недалеко от агоры и это радовало. Что там делалось за стенами, Боброву было неинтересно, но Меланья посмотрела на него умоляюще, и он кивнул одному из воинов. Тот, зловеще улыбнувшись, грохнул в калитку тупым концом копья. Открылось маленькое окошко, выглянул привратник и, увидев столь представительную делегацию, поспешил открыть калитку.

Серега вошел первым, за ним, придав лицу скучающее выражение, – Бобров. Остальные остались на улице согласно местному этикету. Впрочем, Бобров, вспомнив, зачем они, собственно, пришли, позвал с собой и девчонок. Хозяина удачно не оказалось дома, но, пройдя в перистиль, они сразу увидели там рослого негра, который поспешил убраться с глаз. Бобров обернулся к Меланье и по выражению лица понял, что это и есть ее тайная страсть.

– Ну нет, так нет, – покладисто сказал Бобров.

Он уже увидел все, что ему было надо.

– Зайдем позже.

Они отправились обратно, по пути забрав Андрея, утрясавшего дела с виноторговцами. Команда дисциплинированно ждала на палубе, и Бобров сразу приказал отваливать. Он собирался по дороге еще получить Серегин отчет, вернее, его оставшуюся часть, но ветер был противный, и обратная дорога превратилась в череду поворотов и валяний с борта на борт, мало располагающих к неспешному течению беседы. Посему действо было перенесено на после ужина. Приход Вована предполагался через день и его решили не дожидаться.

Серега начал бодро, видно, ему самому эта бодяга уже достаточно надоела и он хотел побыстрее с ней покончить, чтобы заняться чем-нибудь более интересным. Например, цивилизовать диких тавров. Так Бобров подумал, глядя на вдохновенное Серегино лицо.

– Мы остановились на рыбе, – сказал Серега. – И на окладе начальников направлений в сто пятьдесят долларов. Розничники, которых двое, имеют по семьдесят плюс накладные расходы в виде аренды мест, доставки и прочих мелочей, в сотню. И того получается пятьсот сорок долларов в месяц.

Серега отложил один лист и взял другой.

– Теперь масло. Начальники направлений получаютте же сто пятьдесят каждому. А...

Без стука вошел Евстафий.

– Шеф, такое дело, часовой с вышки заметил на высотах юго-востока толпы воинов. Далековато, конечно, но он предположил диких тавров. Я поднялся к нему. У меня бинокль помощнее. Точно тавры...

– Нет, ну это ж надо! – Бобров стукнул кулаком по подлокотнику. – А в городе войска нет! У них что? Крот? Евстафий, гонца в город! И дальше действуй по плану.

Евстафий кивнул и вышел.

– Вот, Серега, тебе и случай представился.

Серега непонимающе посмотрел на Боброва.

– Чего таращишься? Иди, цивилизуй.

– Конец фрагмента –

Листайте дальше: откроется следующий фрагмент

Вам понравился этот фрагмент?

Оставьте отзыв в ленте отзывов и поставьте палец вверх. Спасибо)

Вован вернулся под утро. Корабли вошли в бухту бесшумно как тени. Несмотря на очень раннее время, темноты на берегу не наблюдалось. А наблюдалась вовсе даже апокалиптическая картина со сполохами огня и шумом, в котором различались отдельные крики. Даже не крики, а вопли.

Скрипнули доски причала, когда к нему прижалась многотонная туша.

– Эй! – крикнул Вован со шканцев. – Что тут у вас?!

– У нас тут хрен знает что, – отозвался с пирса голос дяди Васи. – Серега, так его и эдак, накликал-таки нашествие диких тавров. Наши все на укреплениях, а я вот женщин с детьми провожал, да подзадержался.

– Что, все так плохо?! – крикнул Вован, но тут же вмешался стратег. – А что с городом?

– А что тому городу сделается? – казалось, возмущенный этим фактом, сказал дядя Вася, который стратега по голосу не знал. – Не умеют тавры твердыни брать. Поорали внизу, да и пошли виллы жечь. Сейчас вон до нас до...

Тут дядя Вася ввернул слово, которое на древнегреческий не переводилось и поэтому он сказал его по-русски. Стратег, что естественно, ничего не понял, но Вован понял отлично.

– Так они что, все здесь?

– Ну, практически да. Стен-то у нас нет. Они и думают, что все просто. Наши ихних уже штук двадцать положили. Ну и у нас, конечно, несколько раненых есть. Сейчас в основном у Петровича с Меланьей работа, потому что тавры отошли дальше дистанции выстрела и о чем-то совещаются.

Край неба на востоке начал почти незаметно для глаза светлеть. Экипаж закончил установку сходен. Пока он это делал, на палубе ширилась и бурлила человеческая масса. Слышался лязгоружия и приглушенные слова команд.

Стратег сошел на настил причала первым. За ним по сходням гуськом потекли, звякая оружием и снаряжением, гоплиты. Дядя Вася только успевал головой крутить, когда мимо него пробегали, на ходу перестраиваясь в колонну по двое, тяжеловооруженные воины. Стратег первым взбежал по трапу на обрыв. За ним, топоча по ступенькам, тяжело бежали гоплиты. Вован крикнул:

– Эй, экипаж, за мной! – и тоже рванул следом, предварительно озаботившись личным арбалетом.

Пробегающего мимо ворот усадьбы стратега, за которым поспевали его воины, остановил оклик с башни:

– Постойте!

Стратег затормозил. Рядом стали останавливаться воины. Заорали десятники, собирая своих подчиненных, потому что вся вооруженная толпа знатно перемешалась. Стратег, поднял голову и заметил свесившегося через перила Боброва, который махал ему рукой, мол, поднимайся. Стратег не преминул приглашением воспользоваться. С площадки башни ему открылась полная картина.

Рассвет только-только приподнял голову, но видно было уже довольно хорошо и стены города прекрасно различались. Между городскими стенами и укреплениями поместья беспорядочно перемещались затейливо одетые в какие-то тряпки и шкуры мужики с подобием оружия в руках. Близко ни к стенам ни к поместью они не подходили. Причем, дистанция от поместья была гораздо больше, чем дистанция от городских стен. Кое-где догорали костры. Вверх поднимался дымок и ленивые искры.

Бобров передал стратегу бинокль. Тоте недоумением уставился на мудреную штуковину.

– Сюда смотри, – сказал Бобров.

Стратег глянул в окуляры и не смог сдержать удивленного возгласа. Однако, дальнейшего выражения эмоций Бобров не дождался, стратег, оценив девайс, тут же стал изучать обстановку. Довольно долго он водил биноклем по полю, лежащему между городом и поместьем. Потом спросил Боброва:

– Вот те тела, возле вала, ваша работа?

– Наша, – скромно ответил Бобров.

– А почему же возле стен такого нет? – удивился стратег.

– Потому что ваши стрелять не умеют, – ответил Бобров с понятной гордостью.

Следовало понимать так, что наши как раз стрелять умеют. Стратег очевидную колкость проглотил молча. Между тем, по мере того, как все ярче разгорался рассвет, зоркие представители противного воинства приметили на холме рядом с усадьбой блестящие искорки наконечников. Тавры взволновались и стали стягиваться в толпу, которая у них именовалась строем. Лезть наверх, чтобы проверить, кого там еще принесло, они не решались, потому что вдоль всего вала стояли Бобровские ребята с арбалетами, подкрепленные тружениками усадьбы, и нагло усмехались.

Наконец стратег, похоже, принял решение, потому что отдал Боброву бинокль и стал спускаться. Внизу заволновались и зашумели гоплиты. Бобров спустился следом.

– Что ты собираешься сделать? – спросил он стратега, хотя мог бы и не спрашивать, потому что успел немного его изучить.

Да тут не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять – сейчас стратег, у которого не меньше двухсот профессиональных хорошо вооруженных воинов, попросит подкрепить их несколькими десятками Бобровских стрелков и вполне возможно разгонит эту толпу мужиков с дрекольем. В городе, конечно же, стратегу воздадут всяческие почести.

И, тут Бобров прикинул дальнейшее развитие событий: если он будет помалкивать про свои корабли и высадку в усадьбе, то стратег может в качестве благодарности для него многое сделать. Человек он в городе не последний, кабы не первый. А тут, можно сказать, наслаиваются сразу две услуги. Так что...

Однако, стратег Бобровские мечтания злостно обломал. Он отдал короткую команду, и воины беспрекословно гуськом стали спускаться к воротам в защитном валу. Поблескивали копья да изредка звякали щиты о оголовья мечей.

-Ты что, вот так и пойдешь?

Бобров был в недоумении. Это ж надо настолько не считаться с противником. Эти же мужики в шкурах довольно серьезно настроены. Вон как упорно лезли на вал. Пока не потеряли пару десятков – не успокоились. Но стратег только рукой махнул и сказал что-то короткое, что Бобров перевел для себя как «Тю-ю».

Тавры смотрели словно зачарованные как колонна воинов спускается с холма, скрывается во рву, так что видны только наконечники копий и вдруг выкатывается за низкую каменную стенку. Минута и фаланга из двух рядов воинов, ощетинившись копьями, двинулась вперед. Слитного шага не получалось скорее всего от отсутствия музыкального сопровождения (стратег не брал с собой в поход флейтистов), но и так зрелище было достаточно грозное.

Рядом с Бобровым обнаружился Евстафий, взглядом испросил разрешения. Бобров так же молча кивнул. Евстафий кликнул десятников, быстро с ними переговорил и пять десятков воинов в заметно отличающейся броне отправились вслед за фалангой, на ходу вкладывая стрелы в направляющие арбалетов.

Развиднелось уже достаточно хорошо, и столпившиеся тавры увидели перед собой не только готовую к бою фалангу, но и выходящих на ее фланги бойцов в до боли знакомой экипировке. Это они не далее как минувшим вечером знатно проредили их ряды при неудавшемся штурме поместья. Сталкиваться же с частоколом копий, подкрепленных ливнем стрел, для которых не существовало препятствий в виде простеньких доспехов, никому не хотелось. И не отсутствие храбрости было тому виной. Воины-тавры были достаточно отморожены, чтобы столкнуться с фалангой, но при наличии стрелков добежать до фаланги становилось делом почти нереальным. И тавры стали отступать. А потом повернулись спиной и просто ушли.

– Ну вот, – сказал Бобров нарисовавшемуся рядом Сереге, глаза которого азартно блестели, до того ему хотелось броситься в погоню. – И вся любовь. Аты: битва, битва.

Дойдя до середины расстояния между поместьем и городом, Евстафий перебросился парой слов со стратегом, и его воины повернули назад. Тем временем, открылись городские ворота и фаланга, на ходу перестраиваясь в колонну под приветственные вопли горожан на стенах, проследовала в город.

Тавры, не солоно хлебавши, уходили на юго-восток.

– Так тебе и не удалось их цивилизовать, – поддел Серегу Бобров.

Тот спустил взведенную тетиву, посмотрел на возвращающихся во главе с Евстафием бойцов, и сказал:

– Да и ладно.

На этом очередная война и закончилась. И наступил долгожданный мир, который хотелось тут же и ознаменовать. Но вся беда была в том, что из женщин в усадьбе осталась только Меланья. И та в качестве медсестры. А вот приготовить и подать было просто некому. Бобров перестраховался, и всех женщин, погрузив на корабль, отправили под защиту городских стен, справедливо посчитав, что там даже без войска им будет безопаснее.

Посчитали-то правильно, но теперь вставал вопрос – как их оттуда извлечь при отсутствии наличия какой-либо связи. Осталось только посылать гонца, а для скорости посадить его на мула.

Стали вызывать Андрея. Но Андрей уехал на дальние виноградники подсчитывать ущерб и на зов не явился. Тогда решили позвать Евстафия. Но тот был занят возвращением войск в казармы и переходом от войны к мирной жизни. Начавший злиться Бобров

кликнул Прошку и тот предстал если и не в мгновение ока, то все равно достаточно быстро.

– Прошка, – сказал Бобров. – А нет ли у нас в усадьбе мальчишки, который мог бы смотаться в город на муле и передать капитану «Нереиды», чтобы он срочно возвращался домой со всем личным составом. Только это надо сделать побыстрее.

Прошка думал не более секунды. А потом развернулся на пятке и бросился вон. Через несколько минут по плитам двора простучали копыта. А Бобров стал считать: до ворот тут галопом минут пятнадцать, до корабля еще пять, передать слова капитану – еще три,

ну и плавание домой... Бобров выглянул в окно. Ветви дерева посреди двора еле колыхались. Плавание домой при таком ветре это не меньше часа. И того получается полтора часа.

– М-да, – сказал он вслух. – Вот вам плата за безопасность наших женщин.

Мужики согласно закивали головами.

– Хоть бы вина, что ли кто принес, – сказал Бобров.

– Я принесу, – вызвался дядя Вася.

Все внимательно посмотрели ему вслед. Сам собой возник вопрос – откуда дядя Вася так хорошо знает, где хранится вино. Но рассуждений на эту тему не получилось, во дворе опять коротко простучали копыта, а в коридоре шаги. Дверь в таблинум отлетела в сторону и в проеме нарисовалась Златка собственной персоной. За ее плечом маячила Дригиса. Обе дамы были взлохмачены, хитоны сбились набок, они тяжело дышали, словно бежали всю дорогу от ворот города и выглядели, надо сказать, крайне завлекательно. Златка нашла взглядом Боброва, бросилась к нему, обняла и прижалась всем телом. Бобров растерялся. Он обнял девушку одной рукой, другой пытаясь пригладить разлохматившиеся волосы и посмотрел поверх ее головы на оставшихся в комнате. Серегу можно было смело сбрасывать со счетов, потому что Дригиса вцепилась в него как клещ, а вот Вован сделал непонимающую физиономию и развел руками.

– Ты что, девочка? – осторожно спросил Бобров.

– Радуюсь, – отозвалась Златка из района Бобровской шеи, шмыгнув носом в качестве подтверждения. – Примчался какой-то встрепанный мальчишка и крикнул капитану, чтобы срочно забирал всех и шел в поместье. Ну что я могла подумать. Пока тот капитан соберется, пока дойдет... Мул-то всяко быстрее.

– Эх, – сказал Бобров, сел на очень вовремя подвернувшийся стул, усадил девушку на колени и обнял так, что та слабо пискнула.

– Золотая ты моя,Златка.

Девчонка перестала сдерживать себя и разревелась.

А тут как раз в дверь ввалился дядя Вася, придерживая двумя руками на животе здоровенную амфору как раз на один метретес, то есть почти на сорок литров. Амфору расположили между креслами, потому что из-за острого дна она не хотела стоять самостоятельно, и Вован лично соскоблил слой смолы на пробке. Отведав густого темно-красного вина, Серега возопил:

– Дядя Вася, ты что притащил, душегуб! Это ж лесбосское, его для подарков приготовили!

– А у нас что сегодня? – невозмутимо ответствовал дядя Вася. – Да у нас сегодня всем подаркам подарок.

И тут Серега не нашел, что ответить.

Корабль с остальным женским контингентом усадьбы пришел только через полчаса.

На следующий день Бобров без всякой помпы, одевшись чуть ли не в лохмотья, которые ему подыскивали по всему поместью, пешим ходом проник в город и отправился на агору. Там он получил большое удовольствие, наблюдая, как чествуют «спасителя города» в лице стратега. Стратег принимал почести с большим достоинством. Фигура его выглядела монументально, а лицо... ну хоть монету с него чекань. И, между прочим, в ответной речи Боброва, его корабли и его поместье он не упомянул ни разу.

Боброву с одной стороны было смешно, а с другой – обидно. А он-то еще рассчитывал на благодарность. Получается, что людская натура совершенно не изменилась за прошедшие тысячелетия. Боброву захотелось тут же с горя и надраться, но он все-таки сдержал себя и добрался с агоры до дома Никитоса.

Перед лавкой как всегда толпился народ и Бобров сперва тоже заинтересовался, но потом вспомнил, что именно они Никитосу поставили в прошлую неделю и интерес его сразу пропал. Привратник Боброва сперва не узнал и кликнул хозяина. А хозяин, только выглянув, тут же влепил привратнику подзатыльник и лично распахнул калитку.

Вобщем все закончилось тем, что сам Никитос сполз под стол, а Никитосовский слуга сгонял в усадьбу, и оттуда прислали повозку, в которой сидела готовая ко всему Златка. Боброва погрузили со всеми приличествующими почестями и отправили домой. А Златка всю дорогу воспитывала его, покорно принимающего ее упреки. И только перед самыми воротами Бобров поднял голову и совершенно трезвым голосом сказал:

– Чтоб я этого стратега хоть еще раз... – и окончательно выпал в осадок.

Вернувшийся с дальнего конца поместья Андрей ругался как пьяный сапожник, или, исходя из местной специфики, сандальник (или все-таки, сандальщик). Он даже не стеснялся присутствием женщин и когда Петрович ему на это указал, просто перешел на персидский, которого женщины не знали. Бобров, конечно же, заинтересовался, с какого этого вдруг всегда терпеливый Андрей сподвигнулся на неприкрытый греческий мат. Оказалось, что проклятые тавры, чтоб у них фаллос во лбу вырос, спалили на дальнем конце все виноградники, лишив, таким образом, поместье не менее чем пятисот метретес отличного белого вина.

Андрей так убивался, словно это были его личные виноградники, что Боброву стало его жалко. Но в это время мимо в сторону кухни пробегала, прижав к груди крынку, скорее всего со сметаной, веселая Млеча. И у Боброва тут же созрел коварный план. Бобров всегда отличался склонностью к импровизации. Особенно, если это было связано с обогащением.

– Так, – сказал он и ткнул пальцем в Андрея. – Кончай страдать. У меня есть мысль, как поставить на уши этот город.

Андрей прервал стенания и посмотрел на Боброва.

– Так он и так уже давно стоит.

– Значит будет стоять затейливо.

Через неделю на месте виноградников было гладкое, насколько позволял рельеф, место. Где Юрка достал семена, никто не интересовался. Это было как с бычьей спермой, достал и все тут. Вобщем ровное место из-под виноградников засеяли травосмесью, подвели воду из дядьвасиного колодца, организовали брызгальный полив и стали ждать.

А перед этим Бобров имел разговор с Млечей. Вован отбыл в город по делам фирмы – надо было перетереть с купцами по части фрахта. И Бобров подло воспользовался его отсутствием. Млеча хоть и вошла, как девушка сооснователя в сонм местных небожителей, по-прежнему любила возиться с коровами и ни у кого лучше, чем у нее это не получалось. А соединение древнего знания и новых биотехнологий, выразившихся в искусственном осеменении дало ожидаемый эффект да такой, что местные коровы неизвестной скифской породы с трудом смогли этим эффектом разродиться. Зато теперь у Млечи было стадо. Стадо, правда, пока было не совсем полноценным, потому что вновь народившиеся коровы и бычки пребывали в состоянии телят. А теперь, значит, появилась возможность стадо разместить и увеличить. По крайней мере, место для этого появилось.

Млеча, почтительно выслушав Боброва, рискнула сделать ему пару замечаний. Вопреки ее страхам, Бобров не рассердился, а только смутился и махнул рукой, мол, делай, как хочешь и Млеча, заручившись такой поддержкой, стала делать как хотела.

Первым это на себе прочувствовал Андрей, когда у него попытались отхватить кусок оставшегося виноградника под новый коровник. Боброву пришлось разрешать их спор. Атак как спор не решался, он просто вынужден был прикупить еще один участочек по соседству, примыкающий к его уже и так немаленьким владениям.

Сосед, продавший ему участок, не преминул слупить с Боброва за надел на косогоре приличные деньги. И очень удивился, что Бобров не торговался. Как бы он удивился, если бы узнал, что Бобров на страховке за неделю больше зарабатывает.

Вновь приобретенный участок немедленно облагородили, и Млеча получила вожделенный коровник, какой она совершенно не ожидала, потому что построили его согласно требованиям двадцатого века. А Андрей в качестве компенсации за беспокойство получил примерно с гектар виноградников. У Евстафия ожидаемо прибавилось головной боли, потому что увеличился охраняемый периметр. Он, что естественно, явился требовать увеличения штата и вышел от Боброва совершенно огорошенный, потому что вместо просимого десятка получил разрешение набрать полсотни.

Таким образом, численность войска поместья перешагнула за две сотни. И мастерским поступил заказ на изготовление вооружения. Серега ожидаемо потребовал огнестрел. Мол, мы тогда все окрестности подавим, да и море наше будет. Бобров попытался воззвать к его разуму, говоря, что окрестности они и так подавят за счет лучшей выучки, лучших доспехов и лучшего оружия. Про море и говорить смешно. И так все пираты побережья разбегаются при одном слухе о появлении в районе Вованова корабля.

Но Сереге хотелось помпезности. Хотелось огня и грохота. И чтобы все боялись.

– Тьфу ты! – сплюнул Бобров. – Зачем тебе это. Надо, чтобы уважали за ум, богатство, изворотливость, наконец, за деловые качества. А не за тупую, тем более, непонятную силу.

Вобщем, и на этот раз он от Сереги отбился. Тот вроде внял и слегка успокоился. Тем более, что поместье опять расширялось и пополнялось людьми, а значит планировка, строительство, знакомство, обучение и сопряженные с ними головная боль и бессонница. Само поместье по территории уже давно равнялось небольшому городку. Однако, постройки занимали на этой территории совсем мало места. Да и народу было на один Бобровский дом, оставленный им в том еще времени. Вообще поместье как было сельским образованием, так им и осталось. И большую часть его занимали виноградники. Правда, теперь, после введения новшеств, солидный кусок стало занимать пастбище.

С одной стороны это Боброва радовало, потому что и Млеча была при деле, и новый вид стяжательства он получал. Под боком был приличный рынок сбыта и Бобров собирался насытить его молочными продуктами. Имея в полном распоряжении портал, он, как нечего делать, достанет кефирной закваски, а уж сливки, сметану и простоквашу можно делать на месте без всякого импорта. Можно и о сыре подумать. Несчастные греки не знают ничего кроме своего овечьего или иногда козьего. Так мы им устроим.

Бобров поделился с Серегой, Петровичем и дядей Васей. Все пришли в восторг. Деловитый Вован обещал все кисломолочные продукты в темпе доставлять на рынки припонтоэвксинских городов. Оставалось разработать тару и не забыть торговую марку для лучшей узнаваемости.

Смелкову удалось достать хорошие семена – трава полезла из земли, словно ей что-то пообещали. Сочетание южного солнца и регулярного полива делали чудеса даже не на очень хорошей херсонесской земле. Но кроме хорошего выпаса летом надо было иметь еще корма зимой. Завозить их через портал посчитали ненужным шиком. И Бобров вспомнил, как во времена оны молодежь из конторы посылали не только на сбор плодов садов, полей и огородов, но и на покос. Обкашивалось все: лужайки в лесу, обочины дорог и неудобья.

Дорог здесь практически не было, но зато все остальное присутствовало в значительных количествах. Надо было только не влезть на чужие выпасы, потому что жители города водили большое количество овец, держа их порой даже у себя во дворах и поутру выгоняя пастись. Так что утром из ворот города тек светло-серый истошно блеющий поток. И разбредался по окрестным лужкам.

Поэтому нанятые Бобровым люди, вооруженные косами-литовками, купленными Юркой по случаю в одном сельпо, отъезжали на повозках подальше. С охраной, естественно, потому что на тавров Бобров насмотрелся и категорически им не доверял.

Сено косить здесь не умели и показанное Бобровым действо многих впечатлило донельзя. Кто-то даже поинтересовался робко, какие боги подсказали Боброву идею заготовки травы. Бобров задумался – дело было идеологическое и пустить его на самотек не хотелось. Могли и не понять. Вся местная жизнь была этими богами жестко зарегламентирована. Поэтому пришлось все валить на богиню Деметру, которая была ответственна за плодородие почв. Это нашло у контингента понимание и за работу они взялись с энтузиазмом. Правда, было у Боброва подозрение, что в этом больше виновата обещанная высокая плата.

Подсушенное сено свозили поближе к Млечиному коровнику и сметывали в стог. Никто в поместье стога метать не умел. Один дядя Вася, да и тот теоретически. Поэтому сооружение получилось немного косым. К тому же часто случавшийся на побережье ветер так и норовил сено из стога выдуть. Пришлось заказывать у Юрки сеть и накрывать весь стог. Но возня свеч стоила. Нарождающееся стадо было плотно обеспечено едой на всю зиму.

И только обеспечив скотов и Млечу всем необходимым, Бобров расслабился и приготовился снимать с дела сливки в самом прямом смысле. Рядом с ним предвкушающе потирали руки Серега, Вован, Петрович и дядя Вася. Остальной народ, населяющий поместье, понятия не имел о таких вещах как кефир, ацидофилин и варенец и поэтому отнесся к идее довольно прохладно.

Млече в подручные назначили несколько греческих теток, которых еще пришлось обучать, потому что доить корову оказалось непросто. Серега, правда, подал идею насчет доильного аппарата, но Бобров посчитал это совсем уж из ряда вон выходящим. Вот когда стадо вырастет хотя бы до тридцати-сорока голов, тогда стоит подумать, а так...

Первый же блин оказался не комом.

– Да, – сказал Серега, отведав свежеприготовленного кефира. – Ощущаю чудовищную разницу во вкусе, цвете и консистенции.

В городе, через пару лет после крушения Союза и реставрации якобы капитализма, накрылся медным тазом приватизированный молокозавод, и теперь продукцию везли черт знает откуда и она, по уверениям продавцов, точно соответствовала европейским стандартам. То есть, по мнению Боброва и его команды, никуда не годилась. Впрочем, это было не только его мнение. Зато теперь...

С тарой не стали мудрствовать лукаво и применили ту же, что шла под компот. Только крышки не стали герметизировать. Для начала кисломолочные продукты начали внедрять в поместье, население которого, если считать с воинским контингентом, подбиралось к тремстам. До этого, в связи с маломощностью Млечиного производства, продукт потреблялся поместной элитой, к которой Бобров со товарищи волевым решением причислили сами себя. Потом медленно, но неуклонно, по мере того как росла удойность Млечиного стада, продукт стал поступать и для питания трудящихся среднего звена. Самым последним звеном оставались сельскохозяйственные рабочие.

Конечно, Бобров никому продукт насильно не навязывал. Потребление было сугубо добровольным. Но, согласитесь, если начальник пьет по вечерам кефир, то как он отнесется к подчиненному, который этот напиток на дух не переносит. Поэтому пило большинство, кроме совсем уж отмороженных, коим мнение начальства было до светильника. Но таких, надо сказать, было совсем немного. Дядя Вася, к примеру. И Меланья. Надо ли говорить, что уж их-то гипотетический гнев Боброва совсем не страшил.

Но это ладно, к тому времени, когда Млечино стадо доросло до уровня товаропроизводителя, все вокруг было готово для производства и сбыта, включая инфраструктуру, рабочую силу и, собственно, производство. Продажу Никитосу не доверили. Бобров, конечно, говорил, что человек и так зашивается, что у него нагрузка выше крыши, но людскую молву не обманешь, и все прекрасно знали, что Никитос не уважал кисломолочные продукты.

Под это дело специально открыли на агоре лавочку, смонтированную на базе повозки, которую доставляли из поместья по утрам во время базарных дней. Повозка трансформировалась в лавочку за десять минут и с этим прекрасно управлялся продавец, который потом восседал за маленьким прилавком. Восседал он в снежно-белом халате и греческий народ сперва летел на это сочетание как мухи на сладкое. На продавца просто приходили поглазеть. Потом рассмотрели товар, который сначала покупали просто из интереса. А через пару недель появились и постоянные клиенты.

Товар поступал в продажу охлажденным, потому что выдерживался ночь в специальных подвалах метрах в пяти под землей, и потом транспортировался в самопальных термоконтейнерах – обычных деревянных ящиках, выложенных изнутри толстым пенопластом. Товар быстро становился ходовым, и бывало так, что продавца на знакомой повозке уже поджидали наиболее нетерпеливые клиенты. Кефира и простокваши было немного, потому что и удои Млечиных коровенок были далеки от рекордных, а гибридные экземпляры еще не доросли до нужной кондиции. К тому же не весь удой шел на выработку ходовых продуктов – оставалось еще и молоко для любителей, а таковых в поместье было довольно много.

Вобщем, дошло до того, что несколько богатых любителей решили забирать весь товар прямо у Боброва в поместье. Потому что опыты иных производителей, использующих козье молоко, не удались. Весь секрет был в закваске, которой Бобров не собирался делится. Так получилось, что он стал монополистом и привлек внимание городских олигархов. Бобров задумался – торговать оптом было заманчиво. Опять же, пропадала масса хлопот, высвобождались рабочие руки. Но вдруг восстала Млеча. Ее поддержал Вован. Просто потому, что это была его девушка и ему неважны были ее мотивы.

А мотивы Млечи были просты – она хотела, чтобы дело ее рук попадало как можно большему числу людей. И вовсе необязательно это были богатеи. Богатых она почему-то не любила. Причем, не просто богатых, а богатых снобов. Как она их различала, оставалось ее тайной. Но Бобров пошел ей навстречу. Он всегда старался идти навстречу своим, будь это даже последний поденщик из ведомства Андрея. Поэтому и был уверен в любом из своих людей, которые добра не забывали.

А Млечины изделия, которых по мере роста поголовья становилось все больше, стали распространяться и по городам припонтоэвксинья. Тут уж сработал Вован и подведомственная ему судоходная компания. Вобщем Бобров вначале отметил совсем слабый ручеек драхм, текущий в кассу. Потом ручеек превратился в речку.

Боброву уже стало надоедать пересчитывать сокровища, которых становилось все больше, и он решил назначить на эту должность кого-нибудь более ответственного, чем он сам. Мучительные раздумья привели его к кандидатуре Дригисы.

Нет, а что? Бывшая рабыня, легкомысленная девчонка подросла и превратилась в статную красавицу. Но безотносительно к ее внешним данным, которыми на данный момент Бобров не руководствовался, девчонка была умна, упряма и усидчива. Вот последнее ее качество Боброву очень нравилось, потому что он сам был его начисто лишен. Вот и Златка, кандидатуру которой он изначально рассматривал, наличием усидчивости не страдала. Поэтому Бобров вынужден был со вздохом отказаться от желания назначить ее ответственной за казну поместья. Да и народ бы не понял, если он начнет сосредотачивать в семье все рычаги. И хозяйственные, и военные, а еще и финансовые.

Вобщем, Бобров вызвал к себе Дригису, разрушив ее намечающуюся идиллию с Серегой. Девушка поспешно явилась, поправляя хитон и на ходу завязывая поясок. Боброва она уже давно не стеснялась. Вернее, она не стеснялась его с самого своего появления в доме Никитоса.

Бобров полюбовался черноволосой красавицей, показал кулак сунувшемуся в дверь Сереге и сказал:

– Садись. Разговор будет напряженный.

Глаза девушки зажглись нешуточным любопытством. И Бобров решил сразу ее огорошить, чтобы, значит, любопытство имело под собой основание.

– Вот что, – сказал он и сделал вид, что задумался.

Дригиса вся подалась вперед и розовые губы ее приоткрылись.

– Ты ведь у нас девушка умная? – полуутвердительно спросил Бобров.

Кто же станет такое отрицать. Дригиса, конечно же, кивнула.

– И читать-писать умеешь? – продолжил допрос Бобров. – И считать?

Дригиса опять кивнула. Любопытство ее, не находя пищи, тем не менее, росло прямо на глазах.

– Поэтому, – почти торжественно сказал Бобров. – Я назначаю тебя хранителем сокровищ.

Дригиса чуть не выпала из кресла. Примерно минуту она осмысливала слова Боброва, а потом возопила:

-А почему я!

Она еще что-то хотела добавить, но Бобров поднял руку и девушка затихла. Но рот не закрыла.

– Потому что ты единственная, кто для этого дела подходит, – разъяснил Бобров. – Ты умная, счету и письму обучена и очень уважаешь порядок. Мне, например этого вполне достаточно. Да, – он спохватился. – И тебе некуда бежать. Вот таков расклад. Скажи, что тебя особенно радует последнее?

– Я как раз никуда бежать и не собиралась, – обиженно сказала Дригиса. – Сам же сказал, что я не дура.

– Прости, не подумал, – охотно покаялся Бобров. – И вот еще что. Сама понимаешь, что содержание наших разговоров лучше никому не пересказывать.

– Что, даже Сережке?

Бобров подумал.

– Ну ему наверно можно. Все равно ведь не удержишься.

Дригиса надула губы.

– Знаю, знаю, что ты девушка ответственная. Но все равно, не удержишься. Эй, там, за дверью! Можешь зайти.

Серега просочился в открытую щель и вопросительно посмотрел на Боброва.

– Гордись, – сказал тот. – Твоя девушка сделала стремительную карьеру. Чего смотришь? Она теперь у нас кассир-казначей. Только не вздумай использовать ее в этом качестве. И, да, взятки приветствуются.

Наутро Бобров повел новоиспеченного казначея в сокровищницу, высеченную в скале под таблинумом. В комнатку вел стальной вертикальный трап от люка под столом. Сама комнатка была облицована бетоном со следами опалубки, оборудована вентиляцией, выведенной на крышу и водостоком. Вдоль дальней стенки стояли четыре объемистых металлических ящика с цифровыми замками. Под сводом горела лампочка в сетчатом наморднике.

– Здесь у нас золото, – сказал Бобров, показывая на крайний слева ящик. – В остальных серебро. Общая сумма: четыре таланта, пять тысяч триста шестьдесят драхм. Вот все записи по расходам и доходам. Смотри, вести надо аккуратно. Мимо тебя ни один обол не должен проскочить.

Дригиса кивала, зябко поводя плечами. В комнатке было прохладно, а ее хитон скорее демонстрировал, чем прикрывал.

-Ладно, – проворчал Бобров. – Наверху договорим.

Дригиса тут же устремилась к трапу. Бобров посмотрел на нее, взбирающуюся по ступенькам, хмыкнул и покачал головой. – Когда же, наконец, я научу вас носить нижнее белье.

Пользуясь последними лучами солнца, готового вот-вот спрятаться за левым мысом Стрелецкой бухты, Бобров читал на подоконнике недельный отчет Дригисы. Новоназначенный кассир-казначей взялась за дело со всем пылом, и в отчете действительно было отражено все вплоть до обола. Бобров уже слышал краем уха из разговоров Ефимии и Андрэ, что Дригиса слишком придирчива и решил девчонку поощрить. Только пока не знал – как. Ну не деньгами же поощрять казначея. Это выглядело бы просто изощренным издевательством.

Пока Бобров разбирал «каллиграфический» почерк Дригисы, Златка, лежа поперек обширного ложа на животе, глядела на него, положив подбородок на ладони и болтая в воздухе пятками. И Бобров все время отвлекался, потому что хитон на подруге сбился или она преднамеренно привела его в такое состояние, но половина попы была наружу, и взгляд Боброва пытался дорисовать все остальное.

Наконец ему надоела эта двойственность, и он решительно отложил записи. Златка восприняла это как сигнал к действию. Но вместо того, чтобы окончательно сбросить хитон, чего Бобров и ожидал, она одернула его и перестала болтать пятками.

– Саша, – сказала она вкрадчиво. – Ты в курсе, что лето как бы подходит к концу?

– Кончается лето, – продекламировал Бобров. – А было ли оно?

– Вот-вот, и я об этом.

– Чего ты хочешь? – спросил Бобров.

Он хорошо знал подругу, и знал, что все ее иносказания всегда предшествуют конкретной просьбе. Не ошибся он и на этот раз.

– Хотелось бы, – произнесла Златка в пространство, – совершить морскую прогулку с посещением портов запада и юга Понта Эвксинского, – она подумала и добавила. – И корабль для этого взять побольше, чтобы не сильно качало.

Бобров задумался. В принципе, в его планы входило морское путешествие, но оно было связано с делами страховой компании. Какая-то сволочь повадилась грабить купцов, шедших из Херсонеса, Керкинитиды или Калос-Лимен в сторону Ольвии. Страховая компания уже выплатила три страховки, и это стало сказываться на ее надежности. Какой смысл страховать корабль и груз, если тебя все равно ограбят. Страховка, конечно, возместит стоимость и корабля и груза, но потом покупка или постройка нового корабля все равно встанет дороже. Купцы начинали сомневаться, и Бобров решил лично посмотреть, в чем там дело.

– О чем задумался? – с подозрением спросила Златка. – Полагаешь, надо совместить?

– Нет, – сказал Бобров, честно округлив глаза. – Просто думаю, какой корабль может подойти для твоих целей и кого вместо тебя оставлять на хозяйстве.

– Чего тут думать? – удивилась Златка. – Вот пусть Серега и остается. А корабль? Я полагаю, «Трезубец Посейдона» для наших целей очень хорошо подойдет.

– Но он же вроде военный, – как бы удивился Бобров, мысленно аплодируя. – И потом, я думал, ты не захочешь расставаться с лучшей подругой.

– А я расстаюсь? – спросила Златка.

– Ну, я полагаю, у Дригисы и в мыслях не было оставлять Серегу в одиночестве.

– Бли-ин! – расстроилась Златка. – Ну тогда пусть Петрович вместо меня посидит. Все равно сейчас лечить некого. Да и мы больше месяца плавать не будем. Ведь не будем?

– Нет, не будем, – поспешил успокоить ее Бобров. – Тогда давай, быстро собирайся. Тебе еще Петровича предупредить и Андрея. Да Дригисе скажи.

Сам Бобров был готов еще вчера. Он просто не говорил Златке, чтобы не расстраивать. Кто ж знал, что она тоже возжелает пройтись по морю. А на пару дней забежать к Днепро-Бугскому лиману... Она и не заметит.

Вован захотел лично возглавить карательную экспедицию, и Боброву не стоило большого труда уговорить его продолжить плаванье в сторону западного побережья. Хуже было другое – поместье почти на месяц оставалось без пригляда. Конечно, и Петрович и Андрей люди ответственные, но им придется напрячься. Все-таки это не их специализация. От дяди Васи все равно не было никакого толку. Он с утра до вечера пропадал на своем огороде, и в отсутствие Боброва мог в усадьбе вообще не появиться. Оставалось еще одно, но немаловажное дело. Бобров пошел на корабль, стоявший у пирса, и нашел в капитанской каюте Вована.

– Саныч, – сказал он, удостоверившись, что рядом никого нет. – Тут, понимаешь, такое дело.

Вован посмотрел на него с подозрением.

– Говори уж, – сказал он, вздохнув.

– Такое дело, – повторил Бобров. – Вобщем, девчонки тоже хочут.

– Девчонки или девчонка? – уточнил Вован. – А то могу предоставить отгороженный угол в матросском кубрике.

-Да ладно тебе. Скажи лучше, сколько еще собираешься простоять.

– Дня мне хватит, сказал Вован. – А что? Имеешь что-то предложить?

– Имею, – сказал Бобров. – Задержись еще на денек. И покажи моим ребятам место. Они как раз за два дня управятся. И учти, что Серега тоже идет.

– Ну вот, – огорчился Вован. – Все поместье собралось.

– Вот только не надо прикидываться. На твою лайбу можно безболезненно полгорода поселить. Правда, будет тесновато.

Вован пробурчал нечто нечленораздельное, что с одинаковым успехом можно было принять и за согласие и за его полную противоположность. Бобров решил, что это все-таки согласие. И начал действовать соответственно.

Мастера у него уже были наготове, материал и инструмент даже подтащен поближе к берегу. Бобров взял с собой старшего и на пальцах объяснил ему, что же он на самом деле хочет. В качестве помещения он решил отделить кусок трюма ближе к корме, зная, что больших грузов в этот рейс брать все равно не будут.

Старший, имея дело с Бобровым, давно отвык удивляться, поэтому только кивал, запоминая. А потом мужики потащили доски, коробки с шурупами, аккумуляторные дрели и шуруповерты и даже электролобзик. Работа закипела и Бобров, чтобы не мешать, отправился на верфь, временно приостановившую деятельность.

Там у него был заложен монстр почище первых и так неслабых кораблей. «Иерей» должен был утвердить приоритеты поместья уже не в Понте Эвксинском, а в Средиземном море или Мезогее, как его называли древние греки. Монстр, правда был монстром только по местным меркам. Ежели брать признанных моряков – афинян, то у них бывали боевые корабли и побольше. Однако, Бобров вместе с Вованом не страдали по этому поводу комплексом неполноценности. Их корабль однозначно был мореходнее, вместительнее, быстроходней, имел лучшую обитаемость. А по вооружению крыл все эти триеры как бык овцу.

Бобров похлопал свое детище по гладкой скуле, выше он все равно не мог достать, и пошел в каморку главного строителя. Длинный худущий грек с седой наполовину головой склонился над эскизом. Бобров требовал от своих тружеников документировать все изменения и отклонения от проекта. Многим пришлось учиться заново. Самое интересное, что никто не роптал. Сейчас Аполлоний, как звали главного строителя, рассматривал предложенное ему изменение подкрепления грузового люка. Бобров заглянул ему через плечо и присвистнул.

– И какой же вредитель тебе тут такое нарисовал? – поинтересовался он ехидно.

– Тебе тоже так кажется? – поднял голову грек.

– Еще бы. Где кница на этом полубимсе? Нет ее. Так что предлагаю лишить этого рационализатора винной порции и отправить подметать стапель. Кстати, необходимо усилить подкрепления под тумбы метателей. По расчетам, отдача может увеличиться примерно на двадцать пять процентов

– Погоди, – сказал Аполлоний. – Я запишу. Что-то последнее время с памятью стало не то. Склероз наверно.

Бобров хохотнул коротко, хлопнул грека по плечу и вышел из нагретого помещения. Вентиляторы явно не справлялись, и Бобров подумал о второй крыше, чтобы немного ослабить солнечную радиацию. Верфь была его любимым детищем и, кроме того, неиссякаемым источником дохода. На оснащение ее денег он не жалел и здание верфи выглядело лишь немного хуже самой усадьбы. Да и то только потому, что архитектура у них была совершенно разная. Все-таки производственные и жилые здания даже в греческом исполнении не походили друг на друга.

Верфь претерпела уже третью реконструкцию, совмещенную с модернизацией. Здание значительно расширилось и подросло. Изменилась схема спуска кораблей, потому что те «гиганты», которые теперь строились, в старую схему не укладывались. Бобров подумывал пристроить рядом второй стапель для постройки тех корабликов, с которых, собственно, и начинал, потому что спрос на них устойчиво сохранялся, а строить их, значит, остановить постройку собственного флота. Боброва мелочь больше не интересовала, но она продолжала пользоваться спросом. Морская каботажная торговля не очень жаловала крупные корабли. На них просто не хватало товара.

Бобров на своих «гигантах» начал смело разрушать сложившиеся традиции в мореплавании. До этого существовало четкое деление судов на военные и торговые. Разные функции подразумевали и разное устройство, начиная от обводов корпуса, выбора движителя и далее до вместимости, обитаемости и живучести.

Торговые суда – пузатые коротышки, неспешно двигающиеся вдоль берега под прямым парусом или несколькими парами весел. Емкие трюмы, небольшая команда – как раз то, что надо судовладельцу. Их прямая противоположность – боевые корабли. Узкие длинные корпуса, ряды весел, гребцы, воины. Все удобства принесены в жертву скорости. Ну и скорость, что естественно, соответствует. По словам заслуживающих веры очевидцев скорость триеры могла достигать двенадцати узлов. Но недолго. Человек все-таки не машина.

А Бобров решил, значит, эти качества объединить. На основе новых технологий, так сказать. В качестве новизны он применил смешанный набор, резорцин и диагональную обшивку. Инструменты, используемые при постройке, в критерий новизны не входили. Как и парусное вооружение с косыми парусами и просто вооружение, в части которого он, идя наперекор мнению товарищей, не поставил на корабли ничего огнестрельного. Хотя мог бы, потому что купить что-нибудь армейское убойное у украинских прапорщиков или мичманов труда не составляло. Но башня с пушкой от танка не проходила в портал, да и ставить на палубу какой-нибудь ДШК тоже охоты не было. Поэтому ограничились станковыми арбалетами, на которых в качестве упругого элемента применили пружины от автомобильных амортизаторов. Тяжелая стрела или глиняное ядро, летящие на триста метров, впечатляли, конечно, меньше. Но при удачном попадании тоже могли наделать дел. Особенно глиняное ядро с начинкой из кустарно сгущенного бензина.

До «Нерея» Бобров особо не буйствовал. Все-таки обшивка вгладь намного проще и технологичней. Тем более, если владеешь производительными инструментами и приспособлениями. Доски подгоняются на раз-два и пришиваются к набору латунными шурупами. И от закладки до спуска на воду проходит зачастую меньше месяца.

Но когда флот был создан и занял достойное место, далеко оттеснив конкурентов и пиратов, Бобров счел необходимым немного расслабиться и поэкспериментировать. И результат эксперимента сейчас возвышался на стапеле.

– Вот ты где! – раздался за спиной голос, который ни с чем не возможно было спутать. – А мы тебя на берегу ищем.

Бобров обернулся. Ну конечно. Его догоняли две подруги – Златка и Дригиса. В мире наверно не было более непохожих людей, чем эти девчонки. Единственным, да и то весьма сомнительным сходством между ними было то, что обе попали в поместье, будучи куплены на рабском рынке. Но на этом сходство и кончалось.

Но подружились девчонки, как только встретились тогда, еще в доме Никитоса. Почему потянулись друг к другу две совершенно непохожие натуры: утонченная, аристократичная Златка с гипертрофированным чувством собственного достоинства и, так сказать, человек из народа, простая и незатейливая, но добрая и ласковая Дригиса. Насчет бывшей у обеих в биографии рабской доли можно было не обольщаться, потому что Дригиса была в этом качестве максимум полгода и не успела в полной степени осознать, так сказать, все прелести, а вот Златка имела полноценных десять лет рабского стажа.

Бобров совсем запутался в рассуждениях и, отбросив их далеко в сторону, улыбнулся девчонкам. Они поняли совершенно правильно и, ухватив его с двух сторон за руки, заговорили наперебой:

– Ты договорился с Санычем или будешь ставить его перед фактом?

– А Сережка тоже идет?

– А где мы будем там жить?

– А что взять с собой?

Бобров обнял Златку за талию (Дригису он обнимать не стал, чтобы не давать Сереге повода для ревности, все равно ведь узнает) и постарался обстоятельно ответить на каждый вопрос.

– Да, конечно, договорился и мы все плывем на совершенно легальных основаниях. Серега идет обязательно, потому что он мне будет нужен в дороге. Жить мы будем в отдельных каютах, и как раз сейчас их отделывают, поэтому поговорите с горничными, чтобы

они озаботились постельными принадлежностями. С собой берите что хотите, но постарайтесь не перегружаться. Это все-таки морское путешествие и, к примеру, косметика и парфюмерия вам там ни к чему.

– Ну как же, – сказала Златка и капризно оттопырила нижнюю губу. – Мы что, не будем сходить на берег в городах?

– Да, действительно, – покаялся Бобров. – Это я как-то упустил из вида.

Бобров не стал говорить девчонкам, что они для начала пройдутся вдоль берега Крыма до Тендровской косы в поисках затаившихся пиратов. Ни к чему это им пока знать. Пересидят в каюте в случае чего. Зато потом до самого Босфора...

Вышли пораньше, еще до рассвета, потому что Вован не хотел, чтобы жители города были свидетелями. И между прочим правильно не хотел – зрелище большого корабля, выходящего из бухты с голыми мачтами при полном отсутствии гребцов могло оказать на

слабонервных греков совершенно непредсказуемое влияние. А ведь корабль еще и дымил. Поневоле вспомнится миф о Тифоне или какой-нибудь Лернейской гидре. Впрочем, поймав благоприятный ветер, Вован приказал машину отключить для экономии дров. В северо-западном Крыму, куда направлялся «Трезубец» с дровами было напряжно.

И Златка и Дригиса собой палубу не украшали. Девчонки погрузились на корабль, даже не успев проснуться. Бобров отвел их в каюты, где они моментально отключились, тем более, что небольшая бортовая качка убаюкивала лучше всякой колыбели, а обе подруги морской болезнью не страдали.

Бобров тихо радовался, потому что не мог придумать объяснение курсу корабля на север. Они, конечно, намечали начать свой круиз с Ольвии, но та лежала на северо-запад. Впрочем, Бобров недолго предавался самобичеванию, утешившись тем, что Златка не обязательно пойдет смотреть на компас, чтобы проконтролировать курс, да и не особенно ей это надо.

Пока они стояли с Вованом и Серегой на шканцах, солнце поднималось по правому борту, «Трезубец», лихо кренясь, оставлял за правой раковиной будущий мыс Лукулл.

– В Керкинитиду будем заходить? – спросил Бобров капитана.

– Да ну ее, – поморщился Вован. – Я вообще собирался пройти мористее, чтобы нас и видно не было. Надо думать, там, у пиратов могут быть и глаза и уши. Мы и Калос-Лимен так же минуем. Охотиться, так охотиться.

Бобров еще какое-то время смотрел на проплывающий справа обрывистый светло-коричневый берег, потом повернулся к Вовану.

– Я пойду в каюту досплю. Что-то глаза закрываются.

– Валяй, – отозвался тот и крикнул рулевому. – Круче бери к весту! Еще круче!

Когда Бобров спустился к себе в новоотделанную каюту, сон у него сразу пропал. Он остановился в дверях, разглядывая завлекательную картину, состоящую из Златки, живописно расположившейся на широкой кровати. Кровать конечно, была не чета кровати, находящейся в Бобровской спальне, но все равно достаточно велика. Златка занимала ее центр, немыслимо изогнувшись и при этом, видимо, чувствуя себя совершенно комфортно. Золотые волосы ее лежали на подушке в совершеннейшем беспорядке, наличием одежды она себя, как всегда, не утруждала, а то легкое покрывало, накинутое, скорее всего, когда было еще прохладно, прикрывало ее теперь чисто символически. Так что и полные груди с вишенками сосков и длинные стройные ноги в неярком свете, сочащемся из иллюминатора, выглядели таинственно и прекрасно.

Бобров прерывисто вздохнул, и тихонько прикрыл дверь, улыбаясь немного грустно и мечтательно.

– Ты чего, передумал? – спросил Вован, когда он вернулся на шканцы.

Бобров только рукой махнул.

Девчонки появились обе сразу, когда команда стала готовиться к обеду, рассаживаясь на палубе по полудюжинам, а уполномоченные отправились на камбуз с бачками. Капитану поставили на шканцах отдельный низкий столик в виде доски опертой на фальшборт. На палубу положили шесть подушек по числу едоков.

Кок у Вована буйной кулинарной фантазией не страдал, но готовил вкусно. Да и то правильно. Не ресторан все-таки. Первым пошел густой фасолевый супчик, за ним жареная в оливковом масле султанка. Еще была зелень, хлеб, салат из помидор с огурцами и разбавленное вино по принципу «пей-не-хочу». Все было вкусно и этого всего было много.

Бобров выпал из-за стола и в это время с салинга фок-мачты крикнул впередсмотрящий:

– Кэп! Судно впереди! Курсом на косу!

– Ага, – сказал Вован, вставая. – А вот и приманка. Боцман, крикни там вниз, чтобы машину готовили.

Легкий дымок, шедший из трубы, стал густеть. Это в низах подбросили дров в топку котла. Механики потихоньку поднимали пары до марки.

– Команде, паруса на гитовы! Расчеты! К стрелометам!

Матросы, подтянув паруса к мачтам, попрыгали в жилую палубу, а из кормового люка стали выскакивать экипированные по-боевому воины и разбегаться по трем укрытым серым полотном стрелометам. Чехлы тут же были сброшены и заряжающие принялись по двое тяжело вертеть рукоятки, взводя тетиву. Звонко щелкали храповики.

Вован дождался пока из машинного отделения поступит доклад о готовности и скомандовал:

– Давай малый вперед.

– А не заметят? – забеспокоился Серега.

– Не должны, – успокоил его Вован. – Мы их видим только с мачты и в бинокль. Нет, не должны.

– А куда они держат?

Вован прикинул по ветру и компасу.

– Сейчас они правят на оконечность Тендровской косы, а там, скорее всего, пойдут или на Тиру или на Ольвию. С таким ветром, да плюс весла. К ночи точно будут. Если их конечно в районе Тендры уже не ждут. А тут мы. Хе-хе.

«Трезубец» давал не больше четырех узлов уже четвертый час. Было скучно. Даже расчеты у стрелометов расслабились. Был бы здесь Евстафий, он бы им устроил Варфоломеевский утренник. Но Евстафия не было, а Боброву было лень.

Один Вован чувствовал себя прекрасно. Он мерил шканцы шагами от борта к борту, изредка прикладывая к глазу антикварную подзорную трубу, которую специально для него разыскал Смелков.

Вдруг впередсмотрящий, странно, но до сих пор не свалившийся с салинга по причине засыпания, заорал радостно:

– Капитан! Показалась коса!

– Смотри внимательней! – отреагировал капитан.

Через полчаса судно, за которым они крались, достигло конца косы и стало поворачивать на север. И тут наконец-то им повезло. На перехват купеческого суденышка из-за косы словно бы выпрыгнули два длинных челна. По-другому Бобров бы эти плавсредства не назвал, хотя наверняка у них были какие-то свои специфические названия.

Вован оживился и заорал, игнорируя переговорное устройство:

– Полный вперед.

В машине, видимо, давно ждали этой команды. Труба изрыгнула темносинее облако дыма, вода за кормой взбурлила и «Трезубец» буквально прыгнул вперед, рывком увеличивая ход.

Бобров наконец-то увидел судно, которое они преследовали. Невидная скорлупка под прямым полосатым парусом, она добавила к парусу три пары весел, но конечно уйти от двух, похожих на многоножки челнов, всяко бы не смогла. Может только если бы имела попутный свежий ветер...

«Трезубец» пока никто из поглощенных погоней участников драмы не заметил и, пользуясь этим, а также большим преимуществом в скорости, Вован норовил подойти к нападающим со стороны борта.

– Кормовой и бортовой стрелометы! – крикнул Вован. – Готовьтесь дать огоньку по ближнему! Носовой! Стрела с линем! Пленные нам нужны? – спросил он, поворачиваясь к Боброву.

– А как же, – ответил тот. – Кто же донесет до остального пиратского сообщества мысль о том, что купцов, а тем более с нашей бумагой, трогать нельзя?

Возле стрелометов засуетились. На направляющие двух стрелометов ставили каретки, в которые вкладывали красные шары из обожженной глины с торчащими сбоку огрызками фитилей, в направляющие носового уложили длинную толстую стрелу с зазубренным наконечником. К стреле прикрепили тонкий прочный линь, бухта которого лежала рядом на палубе. По очереди стрелки доложили о готовности.

До челнов оставалось меньше километра, когда там заметили опасность. «Трезубец» шел самым полным, разваливая форштевнем надвое попутную волну. По бортам вскипала пена. Сдуваемый встречным ветром дым стлался за кормой. Выглядела эта картина для пиратов, скорее всего, просто апокалиптично. На них молча шел без весел и парусов этакий дух моря. На челнах раздался слышный даже отсюда вопль, и они стали разворачиваться. Однако «Трезубец» неумолимо их настигал, а гребцы на челнах уже сильно подустали. Развязка была близка.

Бобров даже не заметил, когда девчонки выбрались на шканцы, но сейчас они стояли рядом, прижавшись друг к другу и круглыми глазами смотрели на последние аккорды драмы.

– Кормовой, огонь! – рявкнул Вован.

Наводчик напрягся, вжимаясь плечом в упор. Заряжающий поднес огонь к фитилю. Посыпались искры. Звонко ударилась об ограничитель каретка. Оставляя за собой дымный след, глиняное ядро прочертило пологую дугу и разбилось о борт последнего челна. Борт облило дымным пламенем. На челне завопили и те, которые сидели ближе, попытались огонь залить, плеща на него забортной водой. Огонь сопротивлялся. Мало того, он захватывал уже и внутренности челна. И в это время в носовую часть ударилось второе

ядро. Брызнули осколки. К первому прибавился второй костер. Гребцы стали выпрыгивать за борт.

– С этим, пожалуй, все, – сказал Вован, обращая трубу, словно своего рода оптический прицел, на следующий челн, который, пока увлекались первым, успел отдалиться метров на тридцать.

– Носовой! – крикнул Вован. – Давай!

Носовой не промедлил ни секунды. Расстояние было совсем небольшим, и наводчик лупил фактически прямой наводкой. Бухта линя размоталась чуть больше чем наполовину, когда стрела, пронзив тонкий борт, засела в нем. Заряжающий тут же подхватил линь и, заведя его на рол в носовой части фальшборта, набросил несколько шлагов на турачку якорной лебедки. Откуда ни возьмись, появились двое матросов и схватились за рукоятки. Линь натянулся, и челн ввиду разницы масс неуклонно поволокло к носу «Трезубца», который снизил ход до самого малого.

Сидящие в челне попытались перерубить линь, но не смогли до него дотянуться, потому что линь крепился не к самой стреле, а к тонкому стальному тросику, длиной метра полтора. Самые решительные попрыгали за борт и нырнули, стараясь отплыть под водой как можно дальше от приближающегося «Трезубца». Однако, с высоты борта все это выглядело по крайней мере, несерьезно. Стоящий на баке боец с арбалетом вел наконечником стрелы за пловцом и, когда голова его показывалась на поверхности, плавно нажимал на спуск. Голова дергалась, в воде разматывалась ниточка крови, и тело опускалось на недалекое песчаное дно.

Остальные обреченно остались сидеть в челне, который подтащили к носу «Трезубца», едва не насадив на красивый бронзовый таран.

– Ну-ка, давайте старшего ко мне! А остальные пусть посидят пока! – крикнул Вован.

По веревке на борт влез какой-то лохматый зверовидный тип в грязном рваном хитоне и, подталкиваемый бойцом, понуро побрел на корму, где его поджидали Вован, Бобров и Серега.

– Девочки, – сказал Бобров тихо. – Идите к себе. Не для вас это зрелище.

– Ну, – сказал сурово Вован. – Пиратствуем, значит, потихоньку.

Мужик молчал. Или делал вид, или и вправду не понимал по-гречески. Вован посмотрел на него с интересом и кивнул стоящему справа воину. Тот выдернул из ножен блестящий кукри и приложил лезвие мужику к гениталиям под грязной набедренной повязкой.

– Сейчас я подам знак – и твои яйца будут на палубе, – сказал Вован без выражения. – И плыви себе. А мы возьмем следующего. Не все же такие стойкие.

Мужик опустил взгляд. В лице его что-то дрогнуло.

– Спрашивай, – проскрипел он по-гречески.

– Ну вот, другое дело, – произнес Вован и дал знак воину, который убрал нож и сделал шаг назад. – Давай, рассказывай, кто еще в вашем районе пиратствует, где прячется, сколько человек в команде. Ты не сомневайся, мы все равно найдем, просто, если расскажешь, это будет быстрее. А если поведаешь правду, то еще и награду получишь. И вообще, лучше с нами сотрудничать, чем купцов грабить. Гораздо выгоднее.

Через полчаса переговоры были закончены. Вованов помощник убрал карту, на которую нанес координаты.

– А что будет с моими людьми? – прохрипел мужик.

– Сам разберешься, – отмахнулся Вован. – Не маленький. Или все-таки пособить?

– Сам.

– Ладно, ладно. Проводите его, ребята, – велел Вован и крикнул: – Эй там, поднять паруса!

– Эк ты его, – одобрительно сказал Бобров. – Вербанул за полчаса.

– Ну а что, – ответил Вован. – По сравнению со страховой премией, которую мы выплачиваем при нападении пиратов, это слезы. Зато теперь за этот район мы можем быть спокойны. А если он себя хорошо покажет, мы его еще и вооружим. Нет, – он усмехнулся. – Никто ему конечно блочный арбалет не даст. Но вот хороший меч – это они ценят.

-А на кой ляд ему меч? – встрял Серега с резонным, по его мнению, вопросом. – Он же вроде пиратствовать больше не собирается. Или...

Бобров не успел ответить. Вован опередил его.

– Или, – сказал он. – Ты очень тонко подметил. Именно, или. Если пользоваться нашей терминологией, мы сделали из него антипирата. Теперь, на наши деньги он уничтожит всех пиратов в округе. А потом мы найдем ему другую работу.

– Здорово! – воскликнул Серега, взглянув на усмехающегося Боброва. – А что же у тебя так здорово не получается в районе Бараньего лба?

– Там пираты сухопутные, – с сожалением сказал Вован. – Там нужно что-то вроде войсковой операции. Вот когда Евстафий дозреет, будем и в том районе разбираться. Впрочем, шеф говорил, что это ты у нас специалист по диким таврам. Или нет?

– Да ну вас, – обиделся Серега и отошел к борту.

Преследуемое судно, невольно послужившее приманкой, давно скрылось за горизонтом.

– И нам пора, – сказал Вован. – Куда мы теперь? К Ольвии?

– Да, пожалуй, – согласился Бобров. – Успеем до заката?

Вован посмотрел на паруса.

– Ветер слабоват. Под парусами, скорее всего, не успеем. Пройдем часть пути под машиной. Все равно никто не увидит.

В город, расположенный на правом берегу широкого лимана, «Трезубец» пришел примерно за час до заката. Солнце красиво освещало стены и башни, рисующиеся темным контуром на фоне розового горизонта.

– Ветрено, однако, будет, – произнес Вован.

Корабль, преодолевая течение, довольно слабое из-за разлива, продвигался к верхнему концу города, где были расположены пирсы порта. Вован не собирался швартоваться, а просто хотел встать на якорь поблизости. Из-за вероятности шторма с «Трезубца» сначала отдали кормовой якорь и, только поднявшись вверх на несколько десятков метров, в воду полетел носовой. Надежно раскрепившись на двух якорях, корабль лишь слегка поводил носом под действием течения.

На берег ехать было поздно, и компания уселась на юте за капитанский столик, чтобы отужинать, сочетая процесс принятия пищи с лицезрением вечерней Ольвии. Летом долго не темнеет, но огоньки кое-где все же загорались несмотря на то, что сумерки только-только охватили город. Бобров всегда поражался тому, как в древних городах почти моментально замирает уличная жизнь едва только садится солнце. Вот у них в поместье такого не было. Может потому, что усадьба была довольно ярко освещена снаружи. Ну да, Бобров не жалел керосина на лампы. Но ведь и люди не сидели по помещениям, а с большим удовольствием находились на улице. Выходит, все дело в наружном освещении. Но ведь это не проблема для городов настолько продвинутых, к примеру, как Херсонес или та же Ольвия. Что же их останавливает? Нежелание или просто отсутствие необходимости.

Наконец солнце село и город тут же погрузился во тьму. Горели только факелы на башнях. Бобров поморщился – факел это баловство. Солдат из-за этого факела становится слеп как крот и супостату ничего не стоит его уконтрапупить, спокойно подобравшись на расстояние выстрела.

– Вы как хотите, а я спать, – сказал Вован, поднимаясь.

Остальные последовали за ним. Палуба была темна и только из нескольких иллюминаторов на воду ложились щупальца света.

Златка, освободившись от одежды, словно она ее угнетала, уселась, скрестив ноги на постели, и набросила на плечи снятое с нее покрывало.

– Расскажи мне про страховую премию, – потребовала она вдруг.

Бобров даже рот разинул.

– Ты чего? – спросил он осторожно. – Недоспала или переела?

Златка ему лучезарно улыбнулась.

– Вов Саныч сегодня так сочно выражался по части какой-то страховой премии, когда вы заплющили этого злобного пирата, что мне захотелось узнать что же это такое. Так что давай, объясняй.

Бобров вздохнул, сел рядом и прикрылся краем покрывала, ощутив тепло и гладкость Златкиного бедра.

– Ну слушай. Страхование это такая защита, вернее, способ ее. Возьмем, к примеру, купца. Купец ведет деятельность на свой страх и риск. Никто ему не помогает и только может быть иногда власть имущие идут навстречу и могут даже уменьшить или вовсе отменить пошлины. А иногда, правда, очень редко, могут развесить вдоль большой дороги нескольких разбойников или тех, кому просто не повезло.

– Так, – понятливо сказала Златка. – И на этом фоне вы?..

– И на этом фоне мы, – согласился Бобров, – предлагаем купцу конкретную помощь, выраженную, чтобы ему было понятнее, в серебре.

– Сюрреализм какой-то, – подумал Бобров. – Сижу ночью на кровати рядом с красивой до изумления, обнаженной девушкой и рассказываю ей о страховании. А она, что самое главное, внимает с интересом.

Бобров покосился на Златкин профиль, уловил лукавую усмешку и вскричал:

-Ах, ты негодница! Да я тебя!..

Что он собирался сделать, Бобров досказать не успел, потому что Златка ловко накинула на него свое покрывало и, вывернувшись из-под карающей длани, перекатилась на другую сторону кровати. Бобров выпутался из покрывала и, страшно рыча, бросился за девушкой вокруг кровати. Она ускользнула, грациозно прогнувшись в тонкой талии. Светло-соломенная грива волос метнулась прямо перед Бобровским лицом, и Златка замерла, пригнувшись, по другую сторону кровати. Полные груди ее слегка подрагивали, и она улыбалась столь завлекательно, что Бобров совсем потерял голову и вместо того, чтобы продолжить игру, бросился через кровать напрямик. Златка только и успела пискнуть:

– Пощады.

Все закончилось вполне ожидаемо. Бобров валялся на спине расслабленный и ублаготворенный, а Златка, положив растрепанную голову ему на плечо, водила шаловливым пальчиком по телу, заставляя его непроизвольно вздрагивать.

Утром Серега, каюта которого располагалась за переборкой, сказал в пространство с ноткой зависти:

– Ну и здоровы некоторые вопить.

Бобров подумал, что звукоизоляция оказалась явно недостаточна. А Златка ответила:

– А вот не надо завидовать.

Утро неожиданно оказалось солнечным, и в ольвийском порту вовсю кипела жизнь. Вован уже принял толстого таможенника, подплывшего на утлом челне с двумя стражниками, оплатил положенный сбор, заодно купив расположение и таможни и стражи. Стоило это недорого и жалеть о тратах не стоило. На подошедшую с другого борта большую лодку сгружали бочки и ящики (Бобровское изделие, до сих пор вызывавшее легкую зависть у конкурентов), предназначенные для лавки Никитоса. Никитос присутствовал незримо, а всем заправлял его полномочный представитель в Ольвии. Имени его Бобров так и не запомнил и положил себе спросить у Златки, которая помнила все.

Прогуляться по городу они отправились вчетвером. Вован сказался занятым, у команды, которую отпускали по трое, оказались совсем другие интересы.

Девицы, исходя из требований херсонесско-усадебной моды, надели короткие хитоны, украшенные фибулами, золотыми цепочками и прочей драгоценной канителью. Чтобы не шокировать городскую, часто консервативную публику, под хитоны, а то мало ли, вдруг порыв ветра, надели белые трусики с кружевами. Через плечо, больше для того, чтобы обратить на себя внимание, хотя они и так только слепому в глаза не бросались, перебросили легкий цветастый шарф-фарос.

Бобров с Серегой, как это было принято, шли впереди, с любопытством оглядываясь. Девчонки двигались, слегка отстав, и окрестными красотами не заморачивались, оживленно переговариваясь между собой.

Бобров навострил ухо. Нет, обсуждением страховки там и не пахло. Девушки оживленно перемывали кости встреченному греку, одетому совершенно по-скифски. Когда же навстречу попался второй, одетый точно так же, оживление несколько спало. Зато встречную женщину, одетую совершенно аналогично, обсудили с ног до головы. Бобров и сам был удивлен тем, что люди явно греческой наружности были одеты как скифы и обратил на это внимание Сереги. А тот, уже бывавший в Ольвии, пояснил, что эти милетцы более терпимые к окружающим народам, нежели гераклейцы и поэтому легче перенимают культуру в частности скифов. Бобров только подивился такому состоянию дел.

Они прошлись на юг вдоль по реке, фактически вдоль города, раскинувшегося на берегу, полюбовались на верхний город, протянувшийся на возвышенностях коренного берега, и пошли обратно. Лезть в гору всем было лень. И вообще, Бобров заявил, что Херсонес всяко лучше. Остальные, кто с энтузиазмом, а кто без, с ним согласились.

На «Трезубце» четко по расписанию пробила рында, и Вованов вестовой принялся сервировать стол.

– Сейчас отобедаем, – сказал Вован. – Команда отдохнет с часик, и отвалим. И к вечеру, надеюсь, будем в Тире.

Отход, вопреки словам Вована, пришлось задержать. Примчался слуга Никитосова приказчика, который содержал местную лавку и слезно умолял немного подождать пока господин (тудыть его налево) не допишет письмо самому Никитосу. Вован ругался по-русски. Команда не понимала, но внимала с почтением. Бобров веселился. Серега, пользуясь случаем, уволок Дригису в каюту и все догадывались для чего. Вобщем, отправление «Трезубца» запоздало часа на два.

Вован вышел, пользуясь ветром, но когда город скрылся за откосами берега, а судов поблизости не было, включил машину и велел спустить паруса. И в упавших на море сумерках «Трезубец» помчался наперегонки с волнами. Из тубы летели искры и зрелище для проходящих под берегом судов (если таковые имелись), скорее всего, было не просто пугающим, а очень пугающим.

Бобров сидел на корме, прямо на палубе, прислонившись спиной к релингу, представлявшему собой широкий поручень на фигурных стойках. Златка рядом, перегнувшись через поручень, смотрела на кильватерную струю белой пеной выделяющуюся на черной воде. Впереди, метрах в трех, рулевой всматривался в темноту прямо по курсу, надеясь увидеть редкие огоньки Тиры. Вахта расселась вокруг фок-мачты и резалась в кости при свете масляного фонаря. Больше на палубе никого не было.

Шквал налетел внезапно, ударив корабль в левый борт. «Трезубец» опасно накренился и рыскнул на курсе. Златка выпала за борт, только сандалии мелькнули. Она успела слабо вскрикнуть, прежде чем исчезнуть и сидевший расслаблено Бобров вскочил, распрямившись, словно сжатая пружина. Обстановку он оценил еще вскакивая, и сразу же прыгнул за борт, не успев даже ни о чем подумать. Так что Златка едва коснулась воды, а Бобров уже перелетел через релинг.

Ветер значительно сморщил воду, но больших волн не было – не успели раскачаться. Бобров вынырнул и, поднявшись из воды как мог высоко, огляделся, хотя не видно было от слов «ни хрена». Но зато было тихо, если не считать плеска волн и он сразу уловил совсем недалеко отличный от волн плеск и бульканье. Златка неплохо плавала, но падение было слишком неожиданным и девушка, скорее всего, просто растерялась.

Бобров, вытянув руки, метнулся вперед, и буквально через пару метров натолкнулся на извивающееся тело.

-Ай! – воскликнуло тело и тут же забулькало и закашлялось.

– Тихо! – рявкнул Бобров. – Это я!

Он по собственному опыту знал, что ничего так не помогает человеку преодолеть растерянность как вовремя отданная команда. Хорошо еще, что волнение было незначительное и Бобров, осторожно обняв девушку, старался, чтобы лицо ее все время было над водой. Давясь кашлем и судорожно переводя дыхание, Златка еще пыталась что-то сказать.

– Помолчи, – сказал Бобров и осмотрелся.

В ночи ничего не было видно. Только уже метров за пятьдесят виднелось сла-абенькое свечение. Это, скорее всего горел фонарь над нактоузом. И этот огонек удалялся. Бобров раскрыл было рот, чтобы заорать, но тут ему в голову пришла идея, что чем выше звук, тем лучше его слышно. Златка как раз откашлялась и теперь прижималась к Боброву, и он чувствовал, как она дрожит. Бобров вздохнул.

– Милая, – попросил он, как можно мягче. – Повизжи, пожалуйста, ну как ты можешь.

– Что? – удивилась Златка.

– Повизжи, чтобы нас услышали, – пояснил Бобров.

Златка глубоко со всхлипом вдохнула. В следующее мгновение Бобров почти оглох и от неожиданности глотнул горько-соленой воды. Златка завизжала так, что даже ветер стих. Похоже, он такого сюрпрайза не ждал. Бобров не мог поклясться, но ему показалось, что огонек, едва различаемый на фоне ночи, так и остался на месте.

– За меня держись, – сказал он девушке. – Может все-таки услышали. И тогда нас обязательно найдут.

В последнем Бобров был не особенно уверен, но Златке совсем необязательно об этом знать.

Вода была теплой, шквал куда-то убрался, наверно чтобы не слушать снова Златкин визг, волны, не успев встопорщится, поспешили разгладиться и не донимали. Бобров подождал еще минут пятнадцать. Отблеск окончательно пропал в ночи, и он понял, что ждать дальше бессмысленно.

Бобров стал прикидывать, где берег. Хорошо, что небо было чистым и он сразу же сориентировался, найдя Полярную звезду. По всему выходило, что они выпали за борт на последней трети пути от мыса, прикрывающего днепровский лиман, до Тиры. А насколько он представлял себе карту этого места, курс «Трезубца» должен был проходить совсем недалеко от берега. Причем настолько недалеко, что днем его должно было быть видно. Это Вован, вопреки всем греческим канонам мореплавания, ходил ночью и напрямик. А греки норовили все время вдоль бережка. И днем.

– Эх, – подумал Бобров печально. – И почему наш Вован не грек?

По всем Бобровским расчетам выходило, что берег обязан был быть не далее чем в пяти километрах в направлении на вест-норд-вест.

– Далековато конечно, – прикинул Бобров. – В одиночку я бы точно доплыл. Наверное. А вот вдвоем? Эх, было бы какое-нибудь плавсредство.

– Ага, – ехидно подсказал внутренний голос. – Типа шлюпки.

И вдруг Боброва осенило. Он и у себя в поселке, стоящем у большого озера в тайге, и у дядьки в деревне на берегу небольшой речушки неоднократно наблюдал картину, когда относительно мелкие девчонки, не умея плавать, тем не менее, передвигаются в воде, используя обычные наволочки. Которые для подушек. Они мочили их в воде, чтобы сделать относительно непроницаемыми для воздуха, а потом, размахнувшись, опускали раскрытой горловиной в воду. По пути наволочка надувалась встречным потоком воздуха, и на поверхности воды получался большой пузырь размером с подушку. Края наволочки под водой стягивались, счастливая обладательница ложилась на пузырь подбородком и энергично болтала в воде ногами, «плывя» вперед.

Бобров задумчиво ощупал Златку, оценивая ее хитон. Хитон у модницы Златки был из цветного шелка и Бобров порадовался, что проницаемость у него будет, пожалуй, даже похуже чем у льняного. Да и намок он уже изрядно. Златка, между тем сдавленно хихикнула.

– Ты чего? – тупо спросил Бобров.

– Ну ты как бы выбрал не очень подходящее время.

– Чего? – опять переспросил Бобров.

Потом до него дошло, и он фыркнул.

– Снимай, – сказал Бобров и потянул хитон за подол вверх.

– Да ты чего?! – возмутилась Златка, придерживая на себе намокшее одеяние.

– Девочка, – сказал Бобров как можно ласковей. – Снимай, будем тебе плавсредство делать.

Златка затихла, понимая, что Бобров не шутит. Потом молча потащила с себя прилипающий к телу шелк. Для этого ей пришлось отцепиться от Боброва и даже погрузиться с головой в воду. Бобров помог ей протащить мокрые распустившиеся волосы через снятую одежду и стал расправлять хитон, работая одними ногами.

– М-да, – сказал он. – На наволочку эта штука походит мало. Но мы попробуем.

Златка была не просто модницей, а модницей прогрессивной. Поэтому ее одежда была не обычным в греческой среде куском ткани, а двумя кусками, аккуратно сшитыми между собой. Не зря же Юрка где-то раздобыл им машинку типа «Зингер». Бобров раньше как-то не обращал особого внимания на девчоночью самодеятельность, но зато теперь одобрительно хмыкнул.

Собрав в кулак весь верх хитона вместе с рукавами, он завязал его в узел и хорошенько затянул.

– Сейчас испытаем, – сказал он Златке, которая держалась сзади, чтобы не мешать.

Бобров взял доработанный хитон за подол двумя руками и, размахнувшись так, что тот надулся пузырем, шлепнул им об воду. При этом он почти по пояс высунулся из воды и Златка, тихо ахнув, отпустила его плечо.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Бобров, ловя Златкину правую руку и подтягивая ее к присборенному под водой хитону. – Держись здесь двумя руками. Да покрепче. А сюда пристрой подбородок. И расслабься, а то устанешь.

Златка послушно сделала, как он велел, и ей сразу стало легче.

– Поплыли, – сказал Бобров.

Он погладил девушку по мокрым волосам и легко поцеловал в висок. Потом глянул вверх на подмигивающую Полярную звезду, захватил левой рукой край надутого хитона и мощно загреб правой.

Когда пузырь хитона сдувался примерно до половины, Бобров останавливался, пополнял «воздушный запас», и отдыхал. Златка, загребая по-собачьи, крутилась рядом. Она стала замерзать, и Бобров старался прижать ее к себе, отогревая разгоряченным телом. Бобров после первых метров уже не торопился, греб размеренно, стараясь особо из воды не высовываться, сохраняя минимальную плавучесть. Очень неплохо помогала Златка, казалось бы, беспорядочно болтающая ногами. Бобров через одну остановку, поддув пузырь, тщательно девчонку растирал, особенно ноги. Благодарная Златка только шмыгала носом.

После пятой остановки Боброву послышался какой-то шум. Сперва он подумал, что это шумит в ушах от усталости, но шум по мере продвижения усиливался. Бобров притормозил и справился у Златки. Та подтвердила, что шум слышит отчетливо. Видно, у нее пузырь был вроде резонатора. Бобров подумал, что это волны могут обо что-то там разбиваться, но Златке решил пока не говорить, чтобы не подавать девушке напрасных надежд.

Шум, между тем, нарастал и, наконец, Бобров стал различать в нем шипение набегающих на песок или гальку волн. Островов вроде здесь не было.

– Ну надо же, – поразился Бобров. – Быстро, однако, я доплыл. Да еще и с буксиром. Скорее всего, Вован взял ближе к берегу, а нас не предупредил. Хотя, зачем...

Бобров попробовал достать ногами дно, но пришлось проплыть еще метров двадцать прежде чем у него это получилось. Дно было песчаным, твердым с мелкими-мелкими складками словно волночками. Он подтянул поближе пузырь с вцепившейся в него Златкой. Девушка устала и сильно замерзла, но не подавала вида.

– Сашенька, – спросила она тихим голосом. – Мы что, доплыли?

– Доплыли, милая.

Бобров поднял ее на руки и, преодолевая сопротивление воды, медленно пошел к берегу. Златка свой хитон из рук так и не выпустила. На радость у нее почти не осталось сил. Она обняла Боброва левой рукой за шею и потихоньку целовала его в плечо.

-Ты чего? – ошеломленно спросил Бобров.

– Я недостойна тебя, – прошептала Златка. – Ты не бросил бедную девушку.

– Как же это я тебя брошу? – удивился Бобров. – Ты же моя любимая.

Это Златку доконало, и она тихо заплакала.

– Немедленно прекрати, – строго сказал Бобров. – Ты должна быть сильной и смелой.

– Я сильная, – заверила его Златка, всхлипывая. – Только мне так хорошо у тебя на руках.

Бобров, наконец, вышел из воды и подумал, что его теперь в нее не скоро загонишь. Пляж, на который он вышел был длинным, но узким. Метров через десять начиналась высокая стена коренного берега. Высоту обрыва в темноте трудно было оценить, тем более, что луна скрылась, а рассвет медлил наступать. Бобров уселся на песок, прислонившись спиной к обрыву и пристроив Златку у себя на коленях. Ему было совершенно наплевать на то, что на шорты (единственное, во что он был одет) налипнет песок, а на голую спину частицы глины, из которой был сложен обрыв. Бобров решил дождаться рассвета.

Обрыв не успел за ночь остыть и приятно грел спину. Да и Златка пригрелась в кольце его рук, перестала дрожать и даже задремала. Боброва и самого начала было доставать усталость, клоня в сон, и, если бы прямо перед лицом не начал рождаться новый день, он бы благополучно отрубился. Но темнота впереди вдруг разделилась линией горизонта и все, что внизу, зазеленело, а вверху зарозовело.

Бобров без восторга, но с интересом наблюдал картину восхода и настолько увлекся зрелищем, что пропустил еще более интересное и отреагировал на скрип песка, когда он настойчиво стал лезть в уши.

Мужиков было четверо. Невысокие, примерно на голову ниже Боброва, но коренастые, темно-коричневые от загара, с длинными спутанными волосами, одетые в подобие коротких штанов из кожи и босиком. Трое были вооружены дубинками, четвертый ловко держал прямым хватом широкий нож. Те, которые с дубинками широко улыбались, вооруженный ножом был серьезен.

Они подошли поближе, метров на пять, и стояли, глядя на Боброва с нехорошим интересом. Бобров осторожно, стараясь сдержать стон от боли в одеревенелых мышцах, выпрямился. Златку он плавно опустил на песок. Она тут же проснулась, вскрикнула, увидев непрошенных гостей и попыталась спрятаться за Боброва.

Все четверо мужиков засмеялись. Смех их больше походил на хриплое карканье. Приближаться они не торопились и вообще не предпринимали никаких действий. Наконец, тот, который с ножом что-то резко сказал на совершенно незнакомом языке и трое решительно направились к Боброву, значительно поигрывая дубинками.

Златка за спиной Боброва натянула влажный хитон и завязала узлом длинные волосы.

– Бли-ин, – подумал Бобров. – Был бы я один – давно бы уже удрал. Но Златка... Силы-то явно неравные.

Бобров вообще-то находился в прекрасной форме. Здоровый воздух, здоровая пища, ежедневные физические упражнения позволяли поддерживать тонус тела на высоком уровне. Он только пожалел о том, что манкировал занятиями с Евстафием и владеть холодняком таки не выучился. Зато владел приемами драки без всяких правил. То есть справиться с одним мужиком он мог запросто. А если напрячься, то и с двумя. Стремя, это уже была проблема, ну а четвертый с ножиком делал задачу просто невыполнимой. Бобров быстро огляделся. Ни камней, ни палок вблизи не было. Зато слева пляж расширялся и там, на песке лежали вытащенные лодки. Пользуясь тем, что мужики его не понимают, Бобров сказал вполголоса по-русски:

– Златка, сейчас они кинутся на меня, а ты беги влево. Там, похоже, деревня. Попросишь помощи. Обещай любые деньги.

– Не побегу я, – мрачно ответила Златка. – Я с тобой останусь.

– Милая, – твердо сказал Бобров, слегка приседая на полусогнутых ногах и готовясь к неприятной встрече. – Ты побежишь и побежишь быстро. Если кто-то из них на тебя отвлечется, это уже благо.

Златка промолчала, и он понял, что она согласилась. Тогда Бобров резко наклонился, бросаясь вперед словно с низкого старта, одновременно успевая захватить горсть песка. Песок он швырнул в лицо человеку с ножом, а сам напал на ближайшего мужика, вооруженного дубинкой. А тут еще Златка, правильно поняв замысел Боброва, рванула в сторону, и длинные ноги легко понесли ее в направлении вытащенных на песок лодок.

Нападающие слегка растерялись. Но ненадолго. Один из них, размахивая дубинкой и что-то крича, побежал за Златкой. А двое других набросились на Боброва. Однако, они немного опоздали. Рывок Боброва застал главного с ножиком врасплох. Он закрылся рукой от летящего в лицо песка и пропустил самое интересное – Бобров плечом ударил в живот ближайшего товарища с дубинкой. Массы были очень неравными и уже занесший для удара дубинку мужик был просто сметен. Бобров тоже не удержался на ногах, но прокатившись по песку, вскочил и, наступив ошеломленному противнику на руку, вырвал у того дубье. И сразу же, не теряя ни секунды, врезал по мужику с ножом. Как уже говорилось, фехтовал он отвратно. Но удар у него был поставлен и мужик, готовившийся отбить дубинку, получил мощнейшую плюху по руке, держащей нож. Ножик гарды не имел, и удар пришелся прямо по кисти. Мужик взвыл дурным голосом и выронил железку.

Вобщем, расклад получился такой: из четверых противников у Боброва численно осталось только три, причем один до сих пор пытался вдохнуть и это ему хоть и с трудом, но уже стало удаваться, второй забыл обо всем кроме дикой боли в разбитой кисти, и только третий был в форме, но у него появились сомнения, и он не торопился скрестить оружие с оказавшимся столь шустрым соперником. Четвертый же увлекся преследованием красивой полуголой девицы и позорно ей проигрывал.

Ошибкой Боброва было то, что он самоуверенно решил развить успех, оставив за спиной недобитых противников. Второй его ошибкой, которую он совершил за пару лет до этого, было нежелание учиться защите и нападению с применением местного оружия. А ведь Евстафий предлагал. Так что мужик, с которым он вступил в схватку при первом же столкновении дубинок обычным проворотом кисти выбил оружие из рук Боброва.

Тот даже растерялся, ведь победа была так близка. Но это было еще не все. Поверженный в самом начале борьбы мужик, успел отдышаться и ухватил Боброва за ногу, что-то крикнув вооруженному дубинкой. Бобров быстро нагнулся, чтобы освободить ногу и тут его противник, сделав длинный шаг, огрел Боброва дубинкой по затылку. Вот тут-то Бобров понял, что такое, когда искры из глаз. Правда, искры мигом потухли, и он тяжело грянулся о мать-сыру землю, роль которой на этот раз сыграл сухой песок.

Златка была уже примерно на полпути к деревне, далеко опережая своего преследователя. И черт ее дернул оглянуться как раз в тот момент, когда Бобров был повержен. Она слабо вскрикнула и тут же повернула обратно. Ее преследователь резко затормозил и расставил руки, силясь поймать шуструю беглянку, но Златка поднырнула под его руку и с разбега налетела на мужика, ударившего Боброва, сбив его с ног.

Раздался пронзительный вопль. На помощь товарищу бросился державший Боброва за ногу еще один мужик. Вдвоем они с трудом управлялись с бешеной девицей и, если б в это время не подоспел третий, неизвестно чем закончилась бы схватка. Уже втроем им удалось с трудом утихомирить буйный вихрь по имени Златка. Когда мужики положили на песок связанную девушку, сами они выглядели, словно выдержавшие неравную битву посередине колючего куста с дюжиной диких кошек. Златка тоже была вся окровавлена, в изодранном хитоне и, извиваясь связанная на песке, продолжала злобно шипеть так, что мужики отошли подальше. Зато оглушенный Бобров лежал носом в песок, не доставляя никому беспокойства. Да главный из нападающих продолжал тихо подвывать, баюкая раздробленную кисть.

Один из мужиков сбегал к воде и принес немного в бесформенной шляпе раненого предводителя. Вылив воду на голову Боброву, он добился того, что тот пришел в себя и сел, держась за голову. Нападавшие, однако, гуманизмом не страдали, а связали ему руки сзади и, взявшись вдвоем, вздернули на ноги. Златку поставили рядом, набросили им на шею веревку и потащили к той самой деревне, куда пыталась убежать Златка.

У Боброва страшно болела голова. Он был зол одновременно и на своих врагов и на себя. Получалось так, что Златка попала в переделку именно из-за него: сначала он послал ее прямо в логово, а потом, попавшись по-глупому, не смог защитить. Глядеть на связанную девушку всю в синяках и ссадинах было выше его сил.

Впереди открылась маленькая узкая бухточка, в глубине которой стояла деревушка из нескольких хижин. На ее окраине процессию встретил еще один мужик. Этот выглядел старше, в волосах проглядывала седина, а лицо было покрыто морщинами, среди которых почти затерялся длинный шрам от виска до подбородка. Бросив взгляд на пленников, он первым делом наорал на баюкавшего руку предводителя. Что он там кричал, Бобров не понял, но предводитель забыл о раненой руке и принялся оправдываться. Ну, судя по интонации.

Как следует наоравшись, седой махнул рукой и пленников тут же, на окраине спустили в неглубокую, в человеческий рост, яму, прикрытую сверху кривыми тонкими стволами деревьев. Руки им, кстати, не развязали. Отверстие, через которое опустили пленников, тут же завалили тремя кривыми бревнышками. Немного света, проникавшего сквозь щели, создавало в яме полусумрак, и можно было, не особенно и напрягаясь, разглядеть друг друга.

Златка тут же бросилась к Боброву.

– Саша, тебе больно?

Бобров только зубами скрипнул. Он попытался высвободить стянутые за спиной руки. Однако, ему даже не удалось ими пошевелить.

– Повернись, – попросила девушка и, наклонившись, вцепилась в узел зубами.

Бобров послушал некоторое время, как она сопит и дергает веревку и сказал:

– Не надо, милая, зубы испортишь. Мы сейчас что-нибудь придумаем.

Златка выпрямилась. Даже в полумраке было видно, что рот у нее окровавлен, словно у вампира. Бобров поневоле улыбнулся и тут же мысленно обругал себя, представив, как грубая веревка ранит нежные девичьи губы.

Решение пришло быстро. Бобров даже не пытался вспомнить, где он про это читал. Он уселся на дно ямы и попытался протащить нижнюю часть тела через связанные сзади руки. Однако, как он ни старался, из этой затеи ничего не вышло. Бобров отнес это на счет недостаточной длины рук и своей общей негибкости. Златка, видя тщетность его попыток и уловив общую идею, тоже решила попробовать.

Ей, похоже, было очень больно, но девчонка не прекратила попыток пока ее руки не оказались спереди. Бобров, помогая ей, вдруг ощутил в часовом кармашке шорт, которые были просто обрезанными старыми джинсами, что-то твердое непонятной формы. Бобров напряг память, но в голову ничего не приходило. Тогда он попросил Златку, и та уже посиневшими пальцами попробовала залезть ему в карман. Когда наружу показался брелок для ключей из кольца и надетого на него кусочка кожи с металлической пластинкой, разочарованию Боброва не было предела. Поняв, что надеяться больше не на что, он опустился перед Златкой на колени и стал зубами распутывать узлы на связывающей ее веревке.

Ему это удалось довольно быстро, и Златка чуть не плача принялась растирать посиневшие пальцы. Как только ее руки обрели чувствительность, она тут же принялась развязывать Боброва, которого связали куда как качественнее. Но она все же справилась ценой нескольких поломанных ногтей.

Наверху послышался шум и Бобров с Златкой быстро уселись на дно, заведя руки назад и прислонившись спиной к стенке. Бобров для пущей правдоподобности даже голову безнадежно повесил. Однако, заглянувший, приподняв бревнышко, в яму мужик, только мазнул по ним взглядом и, ничего не сказав, опять опустил бревнышко.

-Пронесло, – выдохнул Бобров и, притянув к себе Златку, зашептал ей на ухо. – Сейчас я тебя приподниму, и ты аккуратно глянешь, что там делается.

Златка согласно кивнула, поцеловала Боброва в нос и встала.

Когда она, стоя на сомкнутых руках Боброва, приподняла тяжелое бревнышко и осторожно выглянула наружу, то заметила метрах в двадцати приближающихся к яме двоих мужчин. Один из них был тот самый старик, что так эффектно наорал на их поимщиков. А вот второй... Толстый мужик в длинном хитоне, подпоясанным широким поясом, с накинутым на левое плечо гиматием был, похоже, купцом.

Златка тихонько опустила бревешко и прошептала Боброву:

– Опускай меня. Сюда идут.

Когда они приняли уже знакомую позу связанных и потерявших всякую надежду пленников, мужчины подошли совсем близко и остановились. Говорили они по-гречески и Бобров прислушался. Старик изъяснялся с ужасающим акцентом, а вот второй чесал на языке Гомера очень чисто. Похоже, он был для него родным. Через минуту Бобров понял, что собеседники торгуются. И объектами торговли были они со Златкой.

Услышав предлагаемые цены, Бобров возмутился, забыв на мгновение даже, что он в плену. За Златку купец предлагал десять мин, а за него всего сто драхм. Бобров поймал себя на том, что едва не вступил в дискуссию, посоветовав старику не слушать этого греческого пройдоху. Старик, однако, и без Боброва неплохо справлялся, требуя, соответственно, пятнадцать мин и сто пятьдесят драхм. И упорно стоял на этом.

– Ладно, – вдруг сказал купец. – Показывай товар.

Старик сразу осекся и замолчал. Купец тут же почуял неладное и стал настаивать. Продавец, чувствовалось, неохотно крикнул кого-то из помощников. Пара бревнышек была отвалена. Бобров поднял взгляд и увидел заглядывающего в яму купца. Купец подслеповато прищурился.

– Света мало, – сказал он.

Помощник старика отвалил еще пару бревнышек.

– И что ты мне пытался всучить? – вызверился купец. – Я что, должен был их кормить, пока не зарастут все ссадины и сойдут синяки? А если вы им еще что-нибудь сломали?

– Нет, – запротестовал старик. – Такого быть не могло. Да и разве это ссадины? Посмотри, любезный, девчонка очень красива.

– Она еще и очень строптива, – буркнул купец. – Вобщем, давай так, на девчонку ты мне цену снижаешь на две мины...

– На одну.

– На две, а парень, так и быть, остается с прежней ценой.

Бобров даже из ямы видел отражающуюся на лице старика борьбу алчности со здравым смыслом. Здравый смысл потихоньку брал верх. Наконец он победил окончательно.

– Ладно, – сказал старик. – Твоя взяла. Где деньги?

– На корабле, – сказал купец. – Вынимай свой товар из ямы и веди его на корабль. Там и деньги получишь.

По лицу старика на мгновение мелькнула тень, но в следующий момент он скомандовал помощникам и двое из них спрыгнули в яму, а третий сбросил сверху веревку. Условия были самые подходящие, но тут с моря раздался голос. На чистом древнегреческом голос поинтересовался:

– Эй! На берегу! Вы здесь не встречали мужчину и женщину?

Голос показался Боброву очень знакомым. До того знакомым, что...

– Серега-а! – заорал Бобров, вскакивая.

Двое мужиков в яме замерли от неожиданности. До них никак не могло дойти – как это избитый до полусмерти и качественно связанный мужик может так скакать и орать. И пока они соображали, Бобров, будучи и тяжелее и сильнее физически, да еще и обладая лучшей реакцией, просто взял их за затылки, слегка развернул и от души столкнул лбами. Раздался звонкий удар, словно палкой по дереву и оба противника сложились, будто из них стержень выдернули.

Мужик с веревкой наверху остолбенел, не выпуская, однако, веревки из рук. Бобров дернул веревку, неизвестно на что рассчитывая, мужик пошатнулся, едва не свалившись, но в последний момент веревку все же выпустил. А к Боброву присоединилась Златка, которая, взгромоздившись на тела повергнутых противников, издала пронзительный вопль, заставивший отшатнуться и старика и вконец обалдевшего купца.

В это время совсем рядом раздался мощный всплеск как от свалившегося в воду с большой высоты тяжелого тела.

– А-а-а! – завопил Бобров, совершая великолепный прыжок в высоту с места, и ухитрился схватить за щиколотки ближе всех стоявшего к раю ямы мужика.

От сильного рывка тот упал на задницу и заскулил, пытаясь отползти от края. Но Бобров повис у него на ногах гирей в восемьдесят килограмм, и мужик медленно поехал по песку, отчаянно за него цепляясь.

– Златка! –закричал Бобров, удерживая извивающегося противника. – Лезь по мне!

Девчонка подпрыгнула, ухватила Боброва за плечи, уперлась босыми ногами ему в поясницу, перехватилась за руки и, наконец, встала на плечи. Мужик под увеличившейся тяжестью поехал быстрее и ноги его были уже по колено в яме. Златка ухватила было мужика за подол подобия туники, но ветхое одеяние затрещало, и девчонка едва не свалилась обратно в яму.

Но тут рядом с ямой вырос голый по пояс лохматый верзила. Мокрые короткие штаны облепили его ноги, глаза сверкали бешенством, в правой руке отражала солнце тяжелая махайра.

– Сережка! – радостно завизжала Златка, изо всех сил цепляющаяся за край ямы.

Верзила наклонился, схватил ее за руку и выдернул из ямы как редиску, поставив рядом с собой. Потом опять наклонился и, злобно ощерясь, воткнул в песок свою махайру как раз мужику между ног. Мужик заверещал тонко и вдвое быстрее засучил руками. Секунду верзила любовался создавшейся картиной, а потом, встав на колени, сказал пыхтящему внизу Боброву:

-Давай руку, шеф.

– А сдюжишь? – пропыхтел Бобров.

Гримаса на лице верзилы наверно должна была изображать улыбку. Он протянул руку и крепко ухватил Боброва за запястье, другой рукой призывно махнув кому-то. Через пару секунд рядом с ним оказался такой же здоровенный, может чуть пониже, гоплит, на котором вместо шлема плотно сидела армейская каска, грудь и живот прикрывал импровизированный бронежилет, а на ногах он имел такие же короткие штаны. Махайра его, в отличие от Серегиной, находилась в ножнах на поясе, зато в правой руке он держал короткое копье с длиннющим четырехгранным наконечником. Копье он воткнул рядом в песок и, наклонившись, ухватил Боброва за другую руку. Вдвоем с Серегой, издав короткое «хе-х!», они вытащили Боброва из ямы и поставили рядом на песок.

Бобров огляделся. Совсем рядом оказались неказистые хижины маленькой деревеньки, из которых воины выгнали на берег все население. Там населения-то было несколько баб, похожих на ведьм, из которых двое совсем уж старух, да несколько сопливых детей. И все они сейчас стояли трясущейся кучкой, со страхом наблюдая за действиями пришельцев. Бабы, естественно, голосили, но как-то неубедительно, наверно потому, что побаивались. На песке лежала пара лодок, чуть вдали был наполовину вытащен из воды маленький торговый кораблик, хозяин которого вместе с командой понуро стояли рядом. Мужского населения деревеньки, если не считать двоих в яме, одного рядом, медленно отползающего от Серегиной махайры, да еще старика, бывшего за главного, видно не было.

Повсюду сновали воины с «Трезубца», стоящего совсем рядом с берегом. Лодка, доставившая десант, была наполовину вытащена на песок.

Златка подбежала к Боброву, обняла его и прижалась к груди. Бобров только глянул на ее исцарапанное лицо, на синяк на скуле и в нем опять проснулась иррациональная злоба. Он от души пнул сидящего мужика, который только хекнул, не смея издавать других звуков. Потом выдернул из песка Серегину махайру и замахнулся. Но не ударил, потому что на руке с криком повисла Златка.

– Миленький! Сашенька! – горячо зашептала она. – Не надо! Не убивай!

Мужик, закрывшийся рукой уже, видать, попрощался с жизнью. Но, увидев, что именно сейчас смерть ему не угрожает, подполз к Златке и обнял ее ноги. Бобров плюнул, попав ему на макушку, отдал Сереге его махайру, отпихнул ногой мужика и, обняв за плечи девушку, пошел с ней к лодке.

– Что с этими делать будем?! – крикнул ему вслед Серега.

– Сбрось их в яму, – ответил Бобров, не оборачиваясь. – А старику приложи пару раз плашмя пониже спины, чтоб разбирался, с кем имеет дело.

– А что с купцом?

Бобров отмахнулся, подхватил на руки свою Златку, прижал ее к груди и шагнул в лодку. Оставшийся Серега почесал в затылке и скомандовал:

– Все, бойцы, уходим, – потом обратил взгляд на покорно сидевшего мужика. – Счастлив твой бог, – сказал он ему по-русски и показал рукой на яму. – Прыгай.

Мужик покорно спрыгнул вниз к двум лежащим на дне телам.

– Теперь ты, – сказал Серега старику уже по-гречески, показывая направление махайрой, чтобы не возникло сомнений.

Старик понуро направился к яме. Чтобы придать клиенту скорости, Серега от души врезал ему мечом плашмя по заднице. Старик резво пробежал оставшиеся метры и рухнул вниз. Снизу послышался придушенный вопль. Похоже, кому-то не повезло. Серега отвернулся, сунул меч в ножны и махнув бойцам, мол, хватит, ребята, повеселились и будя, направился к лодке.

На «Трезубце» Боброва встретил Вован, для начала потискав его в объятиях, а потом спросил сварливо:

– Как это тебя угораздило?

– Это меня угораздило, – повинилась Златка, подвергнутая тисканью во вторую очередь. – Дунуло, корабль накренился и я выпала.

– Если ты выпала – все равно виноват он, – вынес вердикт Вован, потом, проворчав. – Есть, небось, хотите, – пошел на ют.

– Хотим, – дружно отозвались Златка и Бобров, посмотрели друг на друга и рассмеялись.

Когда корабль пришел в Тиру, Златка отказалась гулять по городу. Понятное дело, что густо намазанная йодом из Вовановой аптечки, она выглядела, несколько необычно. Поэтому все ее прекрасно поняли, а Серега даже изволил пошутить. Правда, он об этом тут же пожалел, получив и от Дригисы и от самой Златки легкие тычки по печени. Как бы то ни было, Бобров в знак солидарности тоже остался и Златка этому непритворно обрадовалась.

Бобров сидел на палубе юта, прямо на настиле, прислонившись спиной к релингу. Златка устроилась у него на ногах, положив голову ему на плечо. Обоим было не очень удобно, но так обеспечивалась большая интимность контакта и оба старались неудобства не замечать. Бобров обнимал подругу левой рукой за плечи, правой придерживая ее ноги и ощущая щекой восхитительный шелк ее волос. Девушка, все еще всхлипывала ему в район ключицы, и Бобров ощущал просто плавящую его нежность.

А все дело в том, что, взойдя на «Трезубец», плотно позавтракав и получив причитающиеся медицинские процедуры, выразившиеся в сочувственном прищелкивании языком и обильном смазывании йодом, уже после того как корабль вошел в порт Тиры Златку вдруг запоздало накрыло понимание того, что она чудом избежала смерти, а потом еще и продажи в рабство. И это чудо все время находилось рядом. Так что после того как Златка отплакала и ее перестало колотить, она принялась выражать свою благодарность Боброву. А что было в арсенале бедной девушки: только любовь и ласка. Златка льнула к Боброву, как лиана обвивается вокруг дерева, ей хотелось постоянно ощущать его всем телом, касаться его пальцами и губами. Иногда ей вдруг начинало казаться, что Бобров уже пресыщен ее ласками, потому что он переставал отвечать на ее касания и тогда она пугалась и замирала, чуть ли не в ужасе, но оказывалось, что Бобров просто менял точку приложения и когда он начинал, едва касаясь, целовать ее в макушку, Златка бросалась в другую крайность и терлась об него как котенок, чуть ли не мурлыча.

Они сидели так до самого возвращения ушедшей в город компании, и время Бобров замечал только по степени онемения спины, которой опирался на точеные балясины. Потом появился громогласный Серега и если бы не деликатная Дригиса, тут же начал бы приставать с требованием объяснить народу, имея в виду, прежде всего себя, как они дошли до жизни такой. Но Дригиса, понимающе улыбнувшись Боброву, заняла Серегу разговором и Бобров, махнув Вовану, убрался к себе в каюту, посадив Златку на сгиб руки. Она радостно повизгивала и держалась за его голову.

Света из иллюминатора хватало, и Бобров не стал зажигать лампу. Он аккуратно сгрузил Златку на ложе, а сам пристроился рядом.

– Я бы, пожалуй, поспал, – немного виновато сказал Бобров, – А то приключений было выше крыши. Ты как, не против?

Златка энергично закивала, бережно стащила с Боброва одеяние, сбросила хитон и пристроилась рядом слева, положив голову Боброву на плечо. Тот обнял ее левой рукой и, вздохнув, закрыл глаза.

Время шло, Бобров то уплывал в сон, то словно бы просыпался, но всегда ощущал рядом нежное тепло девичьего тела. Он успокаивался и засыпал снова, пока в одно из его редких пробуждений Златка вдруг не спросила полушепотом то, что видать, мучило ее все это время:

– Сашенька, а что ты подумал, когда прыгнул за мной?

Бобров удивился, но не проснулся окончательно.

– Ничего, – сказал он немного погодя. – Ничего я не подумал. Просто не успел.

– Что, вот так вот, взял и прыгнул?

– Ну да, – Бобров проснулся окончательно и непонимающе посмотрел на девушку. – А что я должен был подумать?

– Ну, я не знаю, – Златка подперла голову локтем и посмотрела на Боброва сверху.

Ее глаза были огромны, и Боброву показалось, что они светятся в полумраке.

– Что должны думать мужчины, когда их женщинам плохо.

– Если их женщинам плохо, мужчины ничего не думают. Они просто приходят на выручку.

Златка удовлетворенно вздохнула и легла снова.

Уже ночью Бобров снова проснулся оттого, что Златка откатилась в сторону и тихонько поскуливала.

– Ты чего? – всполошился Бобров и все-таки зажег лампу.

Вован, похоже, запитал сеть от аккумуляторов и на три лампочки в каютах напряжения хватало.

– Больно, – простонала девчонка.

Видно с запозданием разболелись все ссадины, синяки и шишки.

– Не плачь, маленькая, – сказал Бобров, искренне желая, взять на себя всю ее боль. – Потерпи немного. Скоро все пройдет. Ну давай, я тебе что-нибудь расскажу.

– Ага, – сказала Златка, улыбаясь сквозь слезы. – Продолжи свою лекцию по страховому делу.

– Да запросто, – бодро сказал Бобров. – На чем мы там, в прошлый раз остановились?

– В Византий заходить не будем, – сказал Бобров, бросив взгляд на свою возлюбленную.

Та ответила ему согласным кивком.

Вован тоже посмотрел на Златку.

– А, пожалуй, что и да, – заявил он витиевато.

– Чего это? – не понял Серега, но Дригиса толкнула его локтем и кивнула в сторону Златки. – А-а. Так бы и сказали.

– Ну чего вы все на меня так смотрите, – обиделась Златка.

Синяки и ссадины на ней зажили, но выглядела она, прямо сказать, не очень светски. Она даже из-за этого едва не поссорилась с Бобровым, отказавшись сходить на берег в Каллатиде и Мессембрии. А он искренне не мог этого понять, и когда раздраженная Златка указала на свой внешний вид, заявил, что для такой красавицы, как она, это такие пустяки, о которых и говорить-то не стоит. Златка же заявила, что мнение Боброва для нее, конечно, очень ценно, но она на берег все равно не пойдет, потому что не хочет, чтобы на нее там показывали пальцами.

– А если я попрошу, пойдешь? – тихо спросил Бобров.

– Если ты попросишь, – так же тихо ответила Златка, – то пойду. Но тебе потом будет стыдно.

– Это почему же? – удивился Бобров.

– Потому что все будут думать, что это ты специально избил свою женщину, а теперь водишь ее по улицам, чтобы она в дополнение к побоям испытала еще и позор.

Бобров только головой покрутил.

– Нет, ну это ж надо. Никогда бы не додумался.

И вопрос был снят. Златка торжествовала. Правда, про себя.

Теперь вот мимо проплывал и Византий. Собственно, Боброву этот Византий был как бы до светильника. Ему и на корабле было хорошо. Но он помнил, что Златка очень хотела побывать в портах запада Понта Эвксинского. Да и это плавание он затеял исключительно ради нее. Ну что ж, придется, значит, заглянуть в Византий на обратном пути.

А пока «Трезубец» бодро шел по древнему Боспору Фракийскому, названному в свое время в честь прекрасной Ио, превращенной Зевсом в корову, и искавшей спасения в его водах. «Коровий брод» в переводе с греческого. То есть для греков оно звучало как-то непоэтично. Бобров представил на мгновение Есенина с его «Никогда я не был на Босфоре» и фыркнул.

Когда корабль вышел, наконец, в лужу Пропонтиды, Вован велел стравить пар и поднимать паруса. Проливом он шел под машиной, опасаясь течения и сражаясь с противным ветром. И плевать он хотел на мнение окружающих. В смысле, живущих по берегам пролива, в том числе и в Византии. Те, конечно, замечали в движении занятного корабля некую неправильность, но максимум, что они могли сделать – это рассказать соседу, который все равно не поверит. В Пропонтиде, конечно, тоже не разбежишься, но хоть появляется свобода маневра и можно идти галсами при противном ветре. Что, собственно, Вован и сделал.

До Дарданелл, который в этом мире звался Геллеспонтом, было почти двести километров по прямой, и «Трезубец» не спеша преодолел это расстояние в два приема, отстоявшись ночью на якоре у европейского берега. Корабль никто не побеспокоил, хотя какая-то лодка рядом крутилась. Часовые даже приготовили арбалеты на всякий случай, но предполагаемый супостат растаял в темноте.

Утро встретило их штилем и Вован, скрепя сердце, решил вновь запускать машину, тем более, что рядом маячил Геллеспонт, а проходить его под парусами он не хотел.

Бобров, проведший приятную ночь и очень надеявшийся на то, что Златка проснулась с аналогичным чувством, вышел на ют как раз, когда кочегар поднял пар до марки и корабль двинулся к Геллеспонту. Никаких определенных планов у них не было. Только посещение Афин на обратном пути. Атак, дойти до Крита, посмотреть на развалины Кносса, потом зайти в городок Книд на малоазийском Триопийском мысе карийского Херсонеса. Златку очень заинтересовало святилище Афродиты. Именно в нем должна была обосноваться знаменитая скульптура Праксителя Афродита Книдская – сестра-близнец Афродиты Косской с соседнего острова, только полностью обнаженная.

Бобров знал, что скульптура до нашего времени не дожила, и горел желанием ее увидеть. Причем сумел заинтересовать даже непробиваемого Вована. Правда, Бобров предполагал, что Вован заинтересовался исключительно потому, что это было первое в Греции изображение обнаженной богини. Изображениями же одетых богинь Вован интересовался мало.

У Златки с Дригисой тоже был свой интерес. Еще где-то примерно с год назад Бобов как-то обмолвился в разговоре с Серегой, что эталоном женской фигуры всегда считалась Венера Милосская. Нутам, рост, объем груди и бедер и, так сказать, общие пропорции. Серега не поленился и в библиотеке откопал изображение этой самой Венеры во всех ракурсах. И они пришли к одинаковым выводам, что, во-первых, Венера несколько полновата, как на непросвещенный взгляд, а во-вторых, талия ее оставляет желать лучшего. Тем более, что в пересчете на рост 164 сантиметра ее пропорции составляют 89-69-93.

Про Венеру благополучно забыли, так как их время и время Венеры все равно не совпадали, и до нее было еще более двухсот лет. А вот девчонки не забыли, и разговор Боброва с Серегой запомнили. И Бобров как-то их застал за замерами. Девчонки в абсолютно голом виде, скорее всего, чтобы одежда, не дай боги, не вмешалась в результаты измерений, мерили друг у друга объемы талии, груди и бедер. Бобров имел возможность несколько секунд понаблюдать за чудной картиной, прежде чем заметившая его Дригиса с визгом ухватила с кресла свой хитон и прикрыла волнующие прелести. Златка прикрылась исключительно из солидарности и без пошлого визга.

– Ну вот, – разочарованно сказал Бобров. – Даже полюбоваться не дали.

Девчонки, быстренько накинув хитоны и чему-то смеясь, выскочили за дверь. Бобров потом пытался узнать у Златки, чего они там намерили, но та тайну не выдала и Бобров остался в неведении. А теперь, когда они вышли в Средиземку, вдруг вспомнил и вспомнил также о другой, более известной в древнем мире статуе. В свое время знаменитейший Пракситель изваял обнаженную Афродиту, пользуясь, якобы, своей любовницей гетерой Фриной в качестве модели. И эта Афродита попала в храм города Книд, отчего и имела прозвище Книдская. Скульптура впоследствии была утеряна, и никто не помнил ее истинного вида, потому что она до нашего времени не дошла даже в римских копиях. И теперь появилась возможность эту скульптуру увидеть, так сказать, воочию.

Между прочим, со временем своего проживания в этом мире Бобров так точно и не определился. Вернее определился с точностью до середины четвертого века до новой эры, плюс-минус полсапога. Дальше дело не пошло, да и не особо нужно было. По слухам, доходящим из Греции, Александр Македонский свои завоевания еще не начал, да и папаша его еще благоденствовал. А начать он их был должен по имеемым источникам весной 334 года до новой эры легендарным походом на восток. А до этого завершить покорение Греции разгромом Семивратных Фив. А так как этого пока не было, то и год этот еще не наступил.

Значит, уверенности в том, что Афродита находится в храме Книда, у Боброва тоже не было. Но заглянуть туда стоило. Может ученые ошиблись. Времени-то сколько прошло. И потом, никто же не мешает, ежели что заглянуть потом к самому Праксителю, а если он скульптуру еще не доваял то как-нибудь сговориться и посмотреть на его модель. Правда, по слухам этот Пракситель – мужик здоровый и вспыльчивый. Ну да уж как-нибудь.

На сем Бобров успокоился и пошел смотреть на Геллеспонт, тем более, что вся публика была уже на юте и Вован им все рассказывал и показывал. Ничего особенного Бобров в Геллеспонте не узрел. Разве что только его длину, из-за которой «Трезубец» потратил на его прохождение почти целый день. А ведь он шел со скоростью не менее шести узлов, и встречные суденышки едва успевали шарахаться и кормчие их долго потом провожали взглядами странное судно.

– А не зайти ли нам на Лесбос? – сказал Бобров Вовану.

Стоящий рядом Серега заржал. Девчонки удивленно покосились сначала на Серегу, потом на Боброва. И только Вован не выказал ни капли удивления.

– Можно и зайти, – сказал он солидно, как и положено капитану. – А куда предполагаешь? Или просто зайти?

– В Митилену, – сказал Бобров и вспомнил Ефремовскую «Тайс Афинскую», где один из второстепенных героев оказался родом с Лесбоса и как раз из Митилены. – В Митилену, – произнес он твердо.

– Ну, в Митилену, так в Митилену, – покладисто согласился Вован.

Ему-то в принципе было все равно. Ему просто нравилось ходить по морю.

Надо сказать, что Митилена Боброва не поразила. Стен город не имел, они были срыты еще после осады его афинянами. Флот остался только в воспоминаниях. Нет, какие-то кораблики, конечно, были, но вошедший в торговую гавань «Трезубец» выглядел просто гигантом, чем и привлек внимание праздной публики, шатающейся по набережной. Особенно привлекло публику парусное вооружение «Трезубца» из чего Бобров сделал вывод, что размер корабля народ не впечатлил. Мол, видали и побольше.

– Ну ладно, – сказал Бобров. – Пойдемте, побродим. Может Сафо встретим, – он шутил конечно, прекрасно зная, что Сафо Митиленская умерла больше чем за двести лет до их посещения Лесбоса.

– А кто такая Сафо? – спросила Златка, набросившая на голову край фароса, чтобы скрыть еще не совсем зажившие ссадины.

– Сафо? – переспросил Бобров. – Ах да, ты же не знаешь. Да даже Серега вон наверно не в курсе.

– Чего это? – обиделся Серега. – Я-то как раз в курсе.

– Ну тебе тоже не помешает. Слушайте же. Сапфо, или как ее чаще называют, Сафо родилась на Лесбосе в конце седьмого века до нашей эры. Златка, специально для тебя, – примерно за триста лет до нас.

Златка помотала головой.

– Прости, но я такого количества лет себе даже представить не могу.

– Да и ладно, – успокоил ее Бобров. – Просто это было очень давно. Хотя, при таком течении жизни, все это случилось словно бы вчера. Так вот, родители при рождении назвали девочку Псапфа, что на ихнем эолийском наречии означало «ясная» или «светлая». И, что самое интересное, не ошиблись. Более ясной и светлой поэтессы этот мир не знал. Ею восхищались все: Солон, Платон, Алкей, Геродот. Ее приравнивали по поэтическому дару к Гомеру, а это вообще для греков недосягаемая вершина. Вобщем женщина была достойна любви и подражания. Мы бы посетили ее могилу, но я, к великому сожалению, не знаю где она была похоронена. Знаю только, что где-то здесь, на Лесбосе.

– Ну так, если, как ты говоришь, она была такой известной, давай спросим у любого, – предложил Серега и огляделся. – Вон, вроде местный идет. Эй, любезный, ты не пояснишь нам, людям нездешним, где находится могила поэтессы Сапфо?

Пожилой грек в длинном подпоясанном хитоне, будучи намного ниже Сереги, поднял к нему седую бороду.

– Сапфо? – переспросил он, и в голосе прозвучало сомнение. – Откуда вы, чужеземцы?

– Херсонес Таврический, – поспешил вмешаться Бобров, опасаясь, как бы Серега не ляпнул, что они из Севастополя. – Может, слышали?

Старик пожевал губами и признался:

– Нет, не слышал. Но, если вы хотите увидеть могилу нашей Сапфо, идите по этой улице до конца и за последними домами повернете направо и через полстадии сами увидите. Там невозможно ошибиться.

– Благодарю тебя, – Бобров поклонился.

Серега поклонился молча.

Могилу действительно они увидели издалека, и, старик оказался прав, не признать ее было невозможно. Белый полированный мрамор немного посерел за столетия, но общее впечатление оставалось прежним. И надпись ?АпФ£. Постояли немного. Потом Серега вдруг сказал:

– Подождите меня здесь, – и скорым шагом удалился.

Вернулся он минут через пятнадцать с амфорой и стопкой чаш. Отбив обухом ножа горлышко амфоры, он разлил густое красное вино по чашам.

– Шеф, а ты знаешь что-нибудь из ее стихов?

Бобров посмотрел на него внимательно и утвердительно кивнул.

Богом кажется мне по счастью Человек, который так близко-близко Пред тобой сидит, твой журчащий нежно Слушает голос И прелестный смех...

(из Сафо пер. Вяземского)

– Шеф, но откуда?

– Оттуда, – сказал Бобров грубо и опрокинул в себя чашу.

Когда они шли обратно, Златка все норовила заглянуть в лицо Боброву, прижимаясь к его левому боку. Но тот постоянно отворачивался.

«Трезубец» вышел в море поутру. Свежий ветер дул с запада. Остальные суда предпочли отстаиваться в порту и «Трезубец» был единственным, кто отдал швартовы. Вовану советовали не соваться, но он поступил вопреки советам. Косясь на его относительно высокие мачты, бывалые моряки только качали головами. А Вован поставил корабль вполветра и понесся на юг. «Трезубец накренился на левый борт, почти касаясь воды ширстречным поясом. Паруса уже не гудели, а выли, натянувшись до барабанного состояния. Такелаж отзывался всяк по своему в зависимости от диаметра и степени натяжения. Качка случилась комбинированная с преобладанием бортовой, и половина воинской команды практически сразу стала небоеспособной.

– Это мы еще между островами идем, – зловеще сказал Вован. – Вот погодите, выйдем на простор...

– А может... – осторожно начал Бобров, который сам от качки не страдал, но очень переживал за девчонок.

– Отстояться предлагаешь? – насмешливо поинтересовался Вован. – Чего ж тогда не возражал, когда мы с Лесбоса уходили?

– Ну, я такого не предполагал, – развел руками Бобров.

– А надо было, – назидательно заметил Вован и сказал рулевому. – Возьми-ка на полрумба ближе к весту.

И «Трезубец», зарываясь правой скулой, полез на очередную волну.

Между тем, проплыл по левому борту славный своим вином остров Хиос.

– Может, зайдем? – кивнул в ту сторону Серега.

– Куда тебе, – ответил Вован, скривившись. – Ты и так еле на ногах держишься.

Серега мужественно выпрямился, но цвет лица, бледногос прозеленью, скрыть было трудно.

Златку, хоть она и держалась вполне достойно, Бобров чуть ли не силой отправил в каюту. Она, конечно, хотела быть рядом и восторженно наблюдать борьбу со стихией, но Бобров, глядя, как гребни волн заливают бак, настоял, чтобы она ушла. Ему теперь везде мерещилась опасность, и рисковать Златкой он не хотел ни в малейшей степени. А чтобы ей было не скучно в каюте отправил туда и Дригису, тоже держащуюся прекрасно, что было странно для совершенно сухопутной девушки.

– До Крита добежать не успеем, – с сожалением сказал Вован, когда к вечеру на море стал опускаться туман. – Поэтому предлагаю заночевать на острове Кос. Вон он как раз виднеется по левому борту.

– Слышь, шеф, – Серега заметно взбодрился. – Ты, когда там что-то насчет Праксителя нам втирал, мелькнуло слово Кос. Так как?

– Ну мелькнуло, – неохотно ответил Бобров, хватаясь за релинг, потому что «Трезубец» стал круто ворочать на восемь румбов влево. – Я же вам, большим ценителям искусства, объяснял, что мастер изготовил две скульптуры Афродиты – одетую и полностью обнаженную. Одетую как раз и взял себе храм на острове Кос.

– Так может, сходим, посмотрим?

– Боги! – возопил Вован. – Куда ты собрался! Да на тебе не то, что лица нет, на тебе даже ...

Набежавшая волна заставила его замолкнуть и спутники так и не услышали, чего же еще не было на Сереге. К разговору Вован не вернулся, потому что был занят новым курсом и выдавал в рупор сложную смесь из шкотов, гитовов, дирик-фалов и прочих эренс-бакштагов. Команда всю эту абракадабру прекрасно понимала и носилась как угорелая. В результате «Трезубец»пошел почти на восток и качка перешла в плавную килевую. А тут как раз через тучи пробилось заходящее солнце и все вокруг окрасилось розовым и девчонки, словно специально ждали , одновременно вылезли из люка.

Шторм на следующий день не затих, а вовсе усилился и Вован, послушавшись Сереги, который выразил не только свои чаяния, но и части воинской команды, в море не вышел. Бобров и все остальные, не подверженные морской болезни, решение капитана восприняли неоднозначно, но деваться было некуда – капитан на корабле был царем и всеми богами одновременно. Поэтому они всей компактной группой сошли на берег.

Городок Кос, названный, похоже, по одноименному острову оказался маленьким и невидным. Жителями в городке являлась странная смесь из греков, персов, финикийцев и других народов моря. Но они как-то между собой ладили и не конфликтовали. Выросшим при проклятой советской власти это странным не казалось. Впрочем, и остальные члены команды, коим посчастливилось сойти на берег, на этом не зацикливались.

Дорогу к храму Афродиты им охотно указал первый же прохожий. Он, правда, при этом понимающе ухмыльнулся, но Бобров этому значения не придал. Они отправились в указанном направлении. Храм располагался на окраине городка. Сразу за ним начинался лес, и белый мрамор колонн красиво смотрелся на фоне зелени.

Как только они подошли к ступеням портика, так небесные хляби разверзлись (иначе просто не скажешь) и, спасаясь от потоков воды, группа забежала под крышу. Две молодые симпатичные жрицы встретили их и, улыбаясь, повлекли в полумрак помещения. Когда же Бобров пытался добиться у них ответа на вопрос о скульптуре Афродиты работы Праксителя, они ничего не ответили и только продолжая улыбаться, тянули мужчин за собой. Причем девушек жрицы не трогали и даже посматривали на них неодобрительно.

– Не ваш сегодня день, – сказал Бобров девчонкам по-русски.

В высоком зале, куда они в конце концов попали, по стенам метались красные сполохи от горящего в большой чаше у дальней стены огня. За ним, ярко освещенная, высилась статуя самой Афродиты. Она была хороша, ничего не скажешь, но это явно был не шедевр. А вот по стенам зала в нишах за полупрозрачными завесами наблюдалось некое шевеление, и пока Бобров изучал скульптуру, Серега, обожавший все таинственное, заглянул за занавесь. Жрица попыталась ему помешать, но не успела.

– М-да, – сказал Серега и пошел к следующей нише, но на его пути решительно встала одна из жриц.

Серега уговаривал жрицу, Бобров таращился на скульптуру, а девчонки оказались предоставлены сами себе и стояли, оглядываясь посреди помещения. И пара пьяненьких посетителей храма, надо полагать, явившихся за специфическими услугами ( ну не религиозность же их одолела) приняли их за тех самых храмовых проституток, или как это дело красиво называлось – культовых гетер. И гуляк можно было понять – стоят две чересчур уж легкомысленно одетые девицы, явно обладающие тем самым социальным статусом. А то, что активно не предлагают себя, то мало ли, еще не вошло в привычку или затрудняются с выбором.

Бобров услышал сзади вскрик и хлесткий удар по чему-то мягкому. Он обернулся, еще ничего особенного не подозревая – что может случиться в храме. Действительность, однако, его сомнения не подтвердила. Почти в центре зала, немного ближе к его левой стене наличествовало двое мужиков, один из которых валялся на красивом мозаичном полу, как краем глаза подметил Бобров, а второй оставался на ногах в полусогнутом положении. А над ними в воинственных позах возвышались девчонки.

Но уже бежали со всех сторон, шурша сандалиями, служительницы в белых одеяниях и поднимался до самого высокого потолка раздраженный шепот, вот-вот грозящий перейти в грозные крики. Но Бобров успел первым. Рефлекс на опасность у него, похоже, был уже безусловным. Он рванул с места, удачно подхватил обеих девчонок за талии, вклинившись между ними, пнул, походя согнувшегося мужика, отчего тот согнулся еще больше и, судя по шуму сзади, все-таки упал на пол и выбежал наружу. Серега позорно отстал на целых два метра.

Девчонки все старались поведать Боброву, что они здесь совершенно ни при чем, что они стояли тихо и никого не трогали, а эти мужики стали вдруг хватать их за все выдающиеся места. Но Бобров их невежливо прервал, сказав:

– Девушки, потом все расскажете. Надо отсюда убираться как можно быстрее. Похоже, мы что-то нарушили.

Догнавший Серега перенял у Боброва Дригису, и тому стало легче, отчего скорость передвижения немного возросла. За углом первого же дома они сбавили скорость и перевели дыхание.

– Так, – сказал Бобров. – Теперь пойдем не спеша, а вы рассказывайте.

И девчонки, перебивая друг друга, рассказали примерно то же самое, что они пытались поведать на бегу, добавив только некоторые подробности. От подробностей Серега пришел в ярость и порывался пойти назад, найти того мужика и свернуть ему нос набок. Бобров его с трудом успокоил, сказав, что мужик уже свое получил и даже с избытком, потому что, во-первых, его приголубила Дригиса.

– Чем ты его так?

Девушка продемонстрировала публике ладонь лодочкой.

– Вот этим самым по уху.

– Однако, – одобрительно сказал Бобров и добавил. – Ну и я еще слегка приложил по голени. Так что он какое-то время ходить не сможет.

– А тот, который лежал в сложенном состоянии? – полюбопытствовал Серега, немного остыв.

– Это я, – потупилась Златка. – Я ему между ног попала. Я не хотела, – добавила она быстро. – Это он меня первый за грудь схватил.

– Что?! – теперь взбеленился Бобров. – Что же ты мне не сказала!?

И он повернулся с явным намерением пойти назад и повозить того мужика, даже если он не пришел в себя, мордой по каннелюрам. Но Златка вцепилась в него и не пустила, утверждая, что у нее даже синяка не осталось. Да и Серега препятствовал.

Выяснив, наконец, всё и признав, что все действовали правильно, решили возле негостеприимного храма больше не задерживаться и поспешили обратно в порт. Корабль, после всего произошедшего, показался им островком безопасности. Он был надежен и уютен. И насмешливо смотрящий на них капитан был словно отец родной.

К вечеру шторм стих словно обрубленный. Но Вован, на ночь глядя, в море выходить не стал

– Тут не море, а суп с клецками, – пояснил он свои действия. – А маяков на островах еще не держат. Поэтому выйдем утром. До Крита за день конечно не дойдем, но там хоть море посвободнее и можно идти ночью. Кстати, в Книд, как я понял, мы на обратном пути заходить не собираемся?

– Да какой там Книд, – поморщился Бобров. – Нет там еще ничего в этом Книде. Ведь Пракситель, по дошедшим до нас свидетельствам, предложил Косу две скульптуры, из которых тот выбрал Афродиту одетую. А обнаженную забрал себе Книд. А мы имели возможность убедиться, что статуи работы Праксителя в косском храме нет. Следовательно, ее нет и в книдском. Логично?

– Логично, – признал Вован. – Так что, значит сразу на Крит?

– А вот мы сейчас спросим заинтересованных лиц, – сказал Бобров. – Злата, девочка, подойди пожалуйста.

Златка подошла, волоча за собой Дригису.

– Мы на Крит идем? – спросил Бобров, игнорируя подошедшего следом Серегу, который делал ему какие-то знаки.

Девчонки переглянулись и Златка спросила:

– Мы что, в Книд заходить не будем?

– Тебе понравилось вчерашнее приключение? – поинтересовался Бобров.

Златка энергично замотала головой.

– Ну, значит, и не будем, – резюмировал Бобров. – Тем более, что нам там и делать нечего. Так ты насчет Крита не ответила.

– Я домой хочу, – вдруг сказала Златка и, опустив голову, посмотрела исподлобья.

Боброву ничего не оставалось, как развести руками. Он примерно так Вовану и сказал. Тот тоже развел руками, но при этом еще и сказал: «Женщины». И было в этом слове много-много смыслов.

«Трезубец» вышел в море и, пользуясь благоприятным ветром, стал огибать остров с востока. Бобров хотел глянуть с моря на родину Геродота и на знаменитый мавзолей местного тирана Мавсола. Вован, что было для него вполне естественным, не стал идти впритирку к берегу, а отошел значительно мористее так, что остров Кос темной полосой виднелся на горизонте. По правому борту далеко в море выдавался полуостров с городом Книд на конце, а впереди расстилался залив, носящий в наше время название Гёкова.

И вот из глубины этого самого залива навстречу «Трезубцу» вышли два, не сказать, чтоб челна, но назвать по-другому эти плавсредства Бобров затруднялся. Длинные корабли с двумя рядами весел без малейших признаков рангоута напоминали очень большие лодки, естественно, со средиземноморской спецификой. Длиной они, пожалуй, даже превосходили «Трезубец».

– Это что такое? – спросил Серега недоуменно, разглядев в Вованову трубу представившуюся картину.

– Это, – подумав, ответил Бобров, – скорее всего персидские боевые корабли. По крайней мере, на иллюстрации примерно такие же.

– Где это ты видел такие иллюстрации? – недоверчиво спросил Серега.

Вован многозначительно помалкивал.

– Ну-у, – сказал Бобров неопределенно. – Видел.

– М-да, – не поверил Серега. – Информативно, ничего не скажешь.

– Нет, ты можешь проверить, – сказал Бобров.

– Не буду я проверять, – энергично отмазался Серега. – Я лучше предпочту тебе поверить.

Вован, с улыбкой слушал спорщиков, а потом крикнул в переговорную трубу:

– Эй, в машине! Разводите пары! Да поживее!

Между тем незнакомые корабли приблизились и из темных черточек на фоне еле видного на горизонте берега превратились в длинных многоножек. Многоножки энергично шевелили ножками, идя на пересечку курса «Трезубца», который уходил строго на север. Вован не собирался мериться силами с боевыми кораблями, имея на борту всего четверть от обычной воинской команды. Однако, ветерок был слишком слаб, а пары до марки еще не поднялись. Персы же, а сомнений в том, что это персы оставалось все меньше, от ветра зависели мало и хоть и не стремительно, но приближались.

Видя, что миром не разойтись, Вован кивнул помощнику:

– Боевая тревога.

Тот снял со стойки горн, презентованный Смелковым, и над палубой разнесся хоть и не мелодичный, но громкий звук. Секундная пауза и из трюма один за другим, громко топоча по настилу палубы, стали выбегать воины. Последним выскочил командир и тут же над палубой пронесся его рык, слышный без всякого мегафона. Шесть человек бросились к стационарным арбалетам и, сдернув брезентовые чехлы, повернули их в сторону противника. Один из пары тут же закрутил рукоятку, натягивающую тетиву. Звонко защелкали храповые механизмы. Командир секунду подумал, прикидывая расстояние до ближайшего корабля противника, и крикнул:

– Стрелы!

Вторые номера вложили в направляющие длинные толстые стрелы, почти копья с широкими наконечниками, и застыли в ожидании. Остальные, расположившись вдоль борта, взвели арбалеты. Корабли персов подошли кабельтова на три. Только теперь Бобров разглядел их в деталях.

Очень похожие на греческие триеры, только впереди над форштевнем высоко вздымался диковинно изогнутый бивень, отчего корабль походил на плывущего единорога.

– Ну и с чего ты взял, что это персы? – недовольно спросил Серега.

-Аты вглядись, – посоветовал Бобров. – Чем воины на палубе похожи на гоплитов?

Серега вскинул к глазу подзорную трубу и долго всматривался в корабли противника.

– Юбки какие-то меня смущают, – сказал он наконец. – Если бы не эти юбки – поучился бы вылитый грек. Ну и, конечно, луки. Вот луков у них, у каждого второго, не считая каждого первого.

– Отдай, – сказал Вован, отнимая у него трубу. – Мне нужнее.

Корабли сблизились уже до кабельтова и Вован, плюнув на все, повернул на курс бакштаг и велел прибавить парусов. На мачты взметнулись галф-топсели. «Трезубец», конечно, прибавил, но персы держались вровень, и бросать преследование не собирались.

– Интересно, они долго так продержаться? – спросил Серега. – Гребцы-то не железные, а ветер не устает.

– Ну на рывок их должно хватить, – пессимистично заявил Бобров.

И как накликал. На догоняющих кораблях резче зазвучал гонг, весла вспенили воду, и они словно бы взяли с места. И вот уже первые стрелы с недолетом упали почти у самого борта.

– По головному! – тут же отреагировал Вован. – По веслам! Пли!

Сложная система рычагов и блоков, из которой состоял стационарный арбалет, сработала почти незаметно глазу, но с мгновенным визгом, закончившемся могучим хлопком. И так четыре раза, потому что распоряжений по залпу не было. Стрел в полете почти не было видно. Но зато персы их почувствовали по содроганию корабля, в который попало три из четырех, причем, одна, перебив по дороге весло. Четвертая же прогудела рассерженным шмелем так близко от кормчего, что у того зашевелились волосы. Причем везде.

Наводчики тут же закрутили рукоятки, снова взводя свои смертоносные машины. Заряжающие стояли наготове, держа обеими руками впечатляющие стрелы, потому что команды менять боеприпас не поступало.

Головной персидский корабль, потеряв весло, лишь чуть-чуть замялся, но обломок быстро втянули внутрь, чтобы не мешать остальным. Запасное весло для замены в портик высовывать не спешили, иначе могли расстроить работу целого ряда.

А на «Трезубце» наконец, заработала машина. Вода за кормой забурлила, и корабль немедленно прибавил ходу. Не ожидавшие этого корабли персов сразу отстали.

– Паруса на гитовы! – крикнул Вован и добавил. – Сейчас мы сними погоняемся. Видят боги, не хотел я этого.

Персы наверно обалдели, видя как на судне, которое они уже догнали и законно считали своей добычей, убирают паруса и в то же время оно не снижает хода. С одной стороны, по неписанным законам, судно, спустившее паруса, вроде как признает себя побежденным и сдается на милость, а с другой стороны... Тут, пожалуй, поневоле обалдеешь.

Персы разделились, пытаясь обойти «Трезубец» с двух сторон. Замысел их был прозрачен донельзя – обстрелять и взять на абордаж сразу с обоих бортов. Надо отдать им должное, шевелили они своими веслами и маневрировали довольно слаженно, но Вован мог управляться не с многочисленными гребцами, а с одним машинистом. Это было проще и быстрее.

Поэтому для начала персы были обстреляны с обоих бортов. Обстрел устроил на палубах преследователей некоторую суматоху, потому что оказалось, что на полкабельтова бьют не только стационарные арбалеты с их чудовищными стрелами, но и обычные. Причем, бьют достаточно метко, а при попадании прошибают не только хилые доспехи, но и щиты. Потом коварный грек (а персы считали «Трезубец» именно греком) стал довольно резво уходить вперед, а потом резко взял вправо и, хотя радиус циркуляции у него был гораздо больше чем у персов, ухитрился встать с одним их них на встречный курс.

Капитан перса обрадовался, грек сам напрашивался на таран. Оставалось только немного довернуть, табаня веслами правого борта. Стоящий у рулевых весел толстый перс даже улыбнулся плотоядно, представив как необычный корабль насаживается на бронзовый шпирон.

Он как раз собирался отдать команду, когда на греке, идущем навстречу параллельным курсом в каких-то полутора плетрах*, хлопнули поочередно все четыре странных сооружения, далеко мечущие чудовищные стрелы. Только на этот раз были не стрелы. В воздухе мелькнули четыре черных шара, за каждым из которых тянулся дымный след. Три шара разбились о борт, а один, мелькнув над палубой, угодил в мягкое тело воина. Тот отлетел к фальшборту и упал на палубу раньше чем свалился в воду. Шар упал рядом. *Плетр = 30,856 метра.

Рассмотреть его не успели, потому что остальные три, разбившись, окатили борт жидким огнем. Горело даже мокрое дерево корпуса ниже ватерлинии. Что уж говорить о сухом. Пламя радостно взметнулось выше палубы и буквально через полминуты победно заревело.

Все бывшие на палубе бросились к противоположному борту и корабль опасно накренился. Под палубой орали гребцы. Весла бессильно болтались в уключинах. «Трезубец» безмятежно проходил мимо. С палубы перса в воду сыпалась команда и воины. Про гребцов, как водится, забыли.

– Кормовой, добавьте им! – крикнул Вован.

Кормовой арбалет запустил в сторону перса ядро с горючей смесью, даже не зажигая фитиль. Разбившись в самом центре огненного смерча, охватившего корабль, оно только добавило пищи огню.

– А где у нас еще один красавец? – спросил Вован, хищно оглядываясь.

– Да вон он, – подсказал помощник. – Удирает.

Второй корабль персов сматывался в сторону берега так, что весла гнулись. Гибель сотоварища, видать, насстолько впечатлила его экипаж, что у гребцов вдруг, откуда ни возьмись, появились силы. Или их поощрили надсмотрщики, приведя достаточно убедительные аргументы. Не спеша развернувшись, «Трезубец» направился следом.

Настиг он персов, пройдя примерно милю. Корабль противника шел все медленнее. Видать, живой двигатель уже не тянул как прежде. А команде было не до боя. Они прекрасно видели, чем закончилась схватка для первого корабля и в страхе ожидали повторения. Но Вован жечь их не стал. И не из гуманных соображений. Просто число зажигательных снарядов было ограничено, а кто его знал, что там может встретиться на обратном пути.

Поэтому была применена другая тактика, которая персов тоже не обрадовала, но, по крайней мере, гребцы при этом не страдали. «Трезубец» шел параллельно еле шевелившим веслами кораблю и солдаты команды как в тире расстреливали противника из арбалетов. Противник пытался прятаться за низким фальшбортом, но несколько арбалетчиков залезли на краспицы и прятаться стало бессмысленно. Поэтому все, кто находился на палубе, полезли в трюм к гребцам. Там, похоже, стало совсем тесно, потому что из люков торчали отдельные части тел, которые совсем скоро были утыканы стрелами. У рулевых весел давно никого не было. Два кормчих были убиты один за другим. Не получая сигналов, вразнобой стали работать весла. Корабль можно было брать голыми руками. Но Вован не спешил. А в это время из люка как черт выскочил чумазый кочегар и развел руками.

– Капитан, дрова кончаются.

Бобров вслушался, опустил взведенный арбалет и заржал.

– Конец, – прохрипел он, давясь смехом. – Приплыли.

Капитан, забыв, что он моряк, смачно выругался как какой-нибудь сугубо сухопутный извозчик.

– Стоп машина, – приказал он. – И гасите котел.

Потом с сожалением посмотрел на избиваемый корабль, который медленно дрейфовал в сторону материкового берега.

– Может на абордаж его взять? – предложил азартный Серега.

– Да ну его, – вынес вердикт Вован. – Если только стрелы собрать. Впрочем, к Аиду их, – и зычно крикнул. – Прекратить стрельбу! Уходим! Команде, распустить паруса!

Паруса заполоскали, потом надулись и «Трезубец» медленно стал отходить от почти раздолбанного персидского корабля. А на нем из люка боязливо высунулась голова без шлема и посмотрела ему вслед. Человек не решался выбраться на палубу, пока «Трезубец» не отошел настолько, что стал незаметен на фоне берега. И только тогда он и еще несколько человек выползли из люка и долго еще посылали проклятья вслед страшному кораблю.

Серега, отойдя к релингу, ослабил тетиву арбалета и меланхолично пробормотал:

– А-1, А-2, А-3.

– Убил, – сказал расслышавший его Бобров.

– А Б-1, Б-2, Б-3, – повернулся к нему Серега.

– Только ранил, – вздохнул Бобров.

Приткнувшись к берегу Малой Азии далеко за городом Галикарнасом «Трезубец» пополнял запасы топлива. Вся команда, включая и воинов была задействована в аврале. Корабельный тузик шнырял между берегом и бортом, подвозя все новые охапки поленьев. Бобров, распоряжавшийся на берегу, приказал завалить здоровенный ливанский кедр, прикинув, что уж его-то точно хватит на вполне приличный морской бой. Его всякий раз пробивал смех, когда он вспоминал лицо капитана при словах «дрова кончились». Лицо было озадаченным и одновременно обиженным.

Дерево рухнуло с громом и треском. На ствол в полтора обхвата набросились сразу две пары матросов с двуручными пилами (предусмотрительный Вован, правильно понимая обстановку, не рассчитывал получать в портах готовое топливо и поэтому имел на борту средства для его заготовки). Полетели опилки. Откатываемые чурбаки переходили уже к солдатам, которые разделывали их на аккуратные полешки. Остальные таскали дрова к лодке, возили их на борт и перегружали в трюм.

Дерево, кроме веток, ушло на дрова всё. Куча поленьев громоздилась на палубе, превратив «Трезубец» в дровяную баржу. Капитан посмотрел на это безобразие и приказал убрать все дрова в трюм. В результате во всех кубриках и каютах появились свои поленницы. Капитан демонстративно разместил у себя не меньше чем полкуба. Бобров чертыхался, когда поленья во время качки стали ездить по каюте по совершенно непредсказуемым траекториям и, просыпаясь от грохота, клял капитана последними словами. Самое интересное, что капитан, запасшись дровами, весь путь до Афин проделал под парусами.

В Афины решили зайти потому, что Бобров жаждал довести до логического конца дело с обнаженной Афродитой. Ведь если на Косе скульптуры Афродиты работы Праксителя не было, значит, не было ее и в Книде. А если ее не было ни там, ни там, следовательно, скульптор ее еще не закончил. И отсюда вытекает, что она должна находиться в его мастерской. А дальше путем несложных построений Бобров пришел к выводу, что надо плыть в Афины, потому что мастерская Праксителя в этот период находится именно там. И свою мысль донес до публики.

Публика, надо сказать к инициативе отнеслась довольно прохладно. Нет, в Афины все зайти были не прочь. Как-никак столица античного мира. Когда еще сподобятся и сподобятся ли. А вот искать мастерскую в большом городе, да по жаре ради сомнительного удовольствия лицезреть недоделанную Афродиту – увольте.

– Варвары, – сказал Бобров, вложив в это слово всю глубину презрения.

– Да ладно тебе, – лениво сказал Серега. – Еще скажи, скифы, мол, и эти, как их – азиаты.

Однако, женская часть пассажиров корабля Боброва с энтузиазмом поддержала. Девчонки, наслушавшиеся от него о восьмом или девятом чуде света, жаждали это чудо увидеть и, если повезет, обмерить, чтобы потом прикинуть – подходят они под греческий идеал или же им надлежит, предварительно посыпав голову пеплом, удалиться куда-нибудь за край Ойкумены. Потому что, к примеру, Бобров вряд ли будет любить девушку, которая с Афродитой или, если ходить поближе, с Фриной и рядом не стояла. А с Боброва станется взять себе эту Фри ну. При его-то внешности и богатстве.

Вобщем и Златка и Дригиса и боялись и надеялись. Но для этого надо было сначала попасть в Афины.

Вован, который успел изучить Эгейское море, как свою каюту, вывел их к Пирею словно по ниточке. Ошвартовавшись в гавани, забитой кораблями и вызвав законный интерес профессионалов, Вован отпустил часть команды развеяться в портовой таверне, а воинам велел держать ухо востро. Но пообещал, что отпустит их перед уходом. Вован не собирался здесь задерживаться больше чем на пару суток и воины, узнав это, не роптали.

Бобров с девчонками тут же засобирались в город. Тащиться из Пирея в Афины между длинными стенами пешком по жаре, да по ослепительно белой дороге смелых не нашлось. Тогда увязавшийся с ними Серега, сказавший, что после косовского храма он их одних никуда не отпустит, отошел и минут через десять вернулся с каким-то унылым горожанином, влекшим в поводу запряженного в тележку серого ослика. Бобров засомневался, что столь хрупкое на вид животное способно увезти такое количество народа, но его успокоили, сказав, что этот осел и не такие грузы возил.

Бобров с сомнением уселся на краешек повозки, усадив рядом Златку и придерживая ее за талию, чтобы, в случае чего, сразу сдернуть на землю, горожанин огрел осла виноградной палкой вдоль хребта, тот напрягся и тележка неожиданно со скрипом покатила.

До города они добрались примерно через полчаса, упрев даже в своей легкой одежде и почти ослепнув от сияния стен и дороги.

– Пирейские ворота, – равнодушно сказал возница.

Ворота, прямо скажем, не впечатляли. Они, конечно, были посолиднее херсонесских, но все равно больше приличествовали какой-нибудь деревне, чем столице мира. Сразу за воротами начиналась неширокая улица, застроенная с обеих сторон небольшими домишками типично греческой архитектуры, когда наружу выходят только глухие стены.

Серега, только что расплатившийся с возницей, достал из сумки еще один обол.

– Что за улица? – спросил он. – И куда ведет?

– Так, Пирейская, – удивился возница.

Мол, стыдно не знать таких простых вещей. Варвары что ли? Впрочем, вглядевшись, возница помягчел и добавил:

– Улица идет к Афинской агоре, оставляя справа холм Ареопаг, а слева Нимфей.

Сказав, он посчитал это достаточным и замолк. Но Серега был настойчив. Он извлек из сумки еще один обол.

– А вот скажи-ка мне, любезный, – начал он вкрадчиво. – А знакомо ли тебе такое имя – Пракситель?

Возница вытаращился на Серегу с нешуточной обидой.

– Ты что же думаешь, чужеземец, что я могу не знать лучшего художника Афин? Или ты судишь исключительно по внешнему виду, и полагаешь, что таким беднякам как я неведомо чувство прекрасного?

Серега тут же отработал назад и стал уверять мужика, что он вообще ничего такого в виду не имел, а вот насчет лучшего художника слышит впервые, так как ни одну из его работ не видел, но очень хотел бы увидеть, потому что слухом земля полнится. Афинянин, забыв про обиду, благосклонно кивал на эти Серегины речи. Видя это, Бобров включился в Серегин монолог, заявив, что они несчастные провинциалы живущие вдали от цивилизации у себя на севере Понта Эвксинского очень ценят такой вид искусства как скульптура. Однако, к великому сожалению всех ценителей, художники у них такие, что в их произведениях с трудом можно отличить мужчину от женщины.

Этим он афинянина просто добил. Тот принялся хохотать, повторяя:

– Невозможно отличить мужчину от женщины. Ха-ха-ха. Так ведь у мужчины пенис.

– Вот только так и отличаем, – совершенно серьезно сказал Бобров.

А Серега с печальным выражением лица подтвердил, что да, именно так.

Через пять минут они стали лучшими друзьями, и Серега предложил ознаменовать это в приличной таверне. Приличная таверна нашлась тут же, и разношерстная публика почтительно притихла при виде вошедших, потому что Бобров рядом со средним греком выглядел сущим гигантом со своими метр восемьдесят пять, а Серега был еще выше. Правда, отдельные личности начали было роптать, когда рядом с Бобровым и Серегой беззаботно уселись две очень красивые девушки в коротеньких хитонах, скрепленных на правом плече изящными фибулами. Одна из девушек была черноволоса, другая с волосами цвета спелой пшеницы.

Серега непонимающе обернулся на ропот и тот сразу же прекратился.

– Эй! – крикнул Бобров. – Вина сюда! Хлеба и мяса! Да поживей!

К ним тут же скользнула невысокая рабыня, смахнула со стола несуществующие крошки, поставила кувшин, кратер и стопку глиняных чаш. Серега налил в кратер вина, разбавил водой из принесенной гидрии, налил в чашу афинянина и девушкам. Себе и Боброву он налил вина прямо из кувшина. Сокувшинник снова вытаращился просто неприлично.

– Ты не разбавляешь?

– Нет, – гордо ответил Серега. – Не хочу портить вкус вина. Да и вода не холодная. Мы у себя на севере кладем в вино лед. Ладно, чего болтать. Вобщем, за искусство.

Он плеснул вином на земляной пол и вылил всю чашу в рот. Афинянин посмотрел на него завистливо и попытался повторить. Но только залил вином хитон. Бобров не стал выпендриваться и просто отхлебнул. Вино оказалось вовсе неплохим. По крайней мере, не хуже Андреева «херсонесского». Пить хотелось зверски, и Бобров жадно допил чашу. И тут же протянул Сереге для повтора. Тот не замедлил.

Кувшин приговорили быстро. В нем и было-то наверно каких-то десять котил*. Захмелевший афинянин, вывалившись из таверны, заявил, что он лично отвезет своих друзей к Праксителю, который держит мастерскую совсем недалеко и неопределенно показал на северо-запад.

*1котила = 0,2736литра

Ослик посмотрел на хозяина укоризненно.

– Да ладно, – сказал Серега. – Чего тебе зря тащиться. Мы и сами доберемся. Что тут идти. А тебя, небось, дома ждут, – и дал вознице драхму.

Тот посмотрел на монету с изумлением, повернулся и медленно пошел назад в таверну.

– Хороший человек, – сказал Серега, глядя ему вслед. – Но уж очень надоедливый.

Сам он был практически ни в одном глазу. Зато бодр и весел. Девчонки тоже ему не уступали.

– Это вы по молодости, – сказал Бобров с легкой завистью.

– Старик, – саркастически сказал Серега, который был на целых пять лет моложе, и захохотал.

Дригиса подхватила. Ей было страшно весело. А Златка вдруг затихла, взяла Боброва за руку и прижалась к его плечу щекой.

– И вовсе он не старый, – произнесла она так тихо, что расслышал один Бобров.

Он признательно обнял ее плечики и погладил по мягким волосам, а потом повернулся к Сереге.

-Так, как стоите, рядовой! А ну смирно! Мать вашу так и эдак!

Серега замер на мгновение, потом бодро щелкнул сандалиями и прижал руки к бедрам.

– Яволь, майн хер! – рявкнул он так, что всполошенно взлетели голуби, клюющие что-то на дороге.

– То-то же, – удовлетворенно проворчал Бобров. – Значит, слушайте сюда, орел и орлицы. Насколько я понял из путаных речей нашего знакомого... Тебе, Серега, не надо было ему недоливать воды в последние разы, а то он начал сбиваться. Так вот, нам надо идти сейчас в сторону Агоры. Это вон туда, – и Бобров показал улицу слева от крутого холма Ареопага. – Вот. А потом, как пересечем Агору, мы должны выйти на улицу Дромос. Вот где-то там, по правую сторону и находится дом Праксителя, где у него мастерская. В случае чего – спросим. Думаю, народ на улице нам не откажет.

Народу на улице было действительно много. Народ был всякий и разный. Чувствовалось, что Афины столица не только Аттики, но и всей Эллады. Да что там Эллады – Ойкумены. Преобладали, конечно, греки или эллины, легко узнаваемые по разноцветным хитонам с преобладанием белого цвета и перекинутым через левое плечо гиматиям. Причем женщины носили такие же хитоны и гиматии, но почему-то те на них выглядели и изящнее, и элегантнее. Да и цвета отличались: мужчины, слава богам не носили розового, желтого и голубого. Как и краем гиматия головы не прикрывали. У них для этого была шляпа – петас или остроконечный колпак – пилос.

Довольно часто на улице встречались и выходцы из Малой Азии. И никто не обращал особого внимания на их одеяния, хотя в Элладе традиционно прохладно относились к Персидской империи. Видимо отношение к государству не распространялось на простых людей. И скифы попадались в своих национальных одеяниях, коренным образом отличавших их от голоногих эллинов. Вот кого не было видно, так это спартанцев – здоровых бородатых мужиков, как их представлял себе Бобров.

– Все просто, – сказал Серега, когда Бобров обратил его внимание на это обстоятельство. – Во всем виновата битва при Херонее.

Бобров хлопнул себя по затылку и покаянно произнес:

– Вот же пень бестолковый. А ведь мог же догадаться. Действительно, битва при Херонее. Грецию же раздолбали вдребезги и пополам, а Спарта оказалась не при делах и осталась при своих. А это значит что?

– И что же? – заинтересовался Серега.

– Это значит, что у нас сейчас не 338 год до нашей эры, а немного меньше. Вот ты смотри: Персия еще существует, потому что мы имели дело с персидскими кораблями – не могли же они сами по себе плавать. А значит, Александр еще не начал их множить на ноль. А начал он в году 334. Так что мы где-то между этими годами.

– А что же тогда в Афинах так спокойно? – недоуменно спросил Серега.– Страна, можно сказать под оккупацией, а у них вон таверны работают. Где подпольщики, листовки на стенах? Почему оккупанты чувствуют себя как дома? Вон, гляди, еще один пошел.

– Тут не все так просто, – сказал Бобров и посмотрел на шествующего навстречу явного македонца. – Понимаешь, после победы при Херонее Филипп выместил всю боевую ярость на фиванцах. Он казнил их направо и налево, насиловал их жен и дочерей и продавал в рабство. Не сам, конечно, а его воины. Чего смотришь? У них это тут в порядке вещей. Это у нас в провинции такое позволяют себе только скифы, а здесь столица, мать ее. Так вот. А афинян отпустил просто так. И даже без выкупа. И позволил забрать тела павших. А здесь это считается, типа, бонусом. Отсюда и проистекает лояльность Афин.

-Хм, – скептически хмыкнул Серега. – Мне все равно это непонятно.

– Да ну, – сказал Бобров. – В конце-то концов это их дело. Пренебреги.

Так они добрались перебежками от тени до тени до самой Агоры, где и задержались, рассматривая колоннады и портики. Площадь была просто гигантской. Особенно в сравнении с херсонесской. Девчонки даже рты пораскрывали. И забыли ненадолго о беспощадном солнце, и жаре, и о слепящем свете.

– Передохнуть бы надо, – стал оглядываться Бобров. – Жаль, что мы отказались от услуг нашего бескорыстного друга.

– Да здесь вроде как на ишаках не передвигаются, – Серега показал на запряженную парой вороных колесницу, осторожно пробирающуюся среди беспорядочно движущихся людей.

– Тю, – с выражением сказал Бобров. – Я сейчас и на ишака согласен. А мы ведь еще и до места не добрались, хотя, похоже, уже рядом.

Серега, не слушая, устремил взгляд куда-то вниз по улице, ведущей с Агоры. Его наметанный взор заметил там что-то знакомое, в любом городе выглядящее примерно одинаково.

– Таверна, – сказал он тихо, словно боясь спугнуть виденье. – Таверна, – и, подхватив Дригису, со всей возможной скоростью направился вниз.

Бобров замешкался, давая Златке возможность насмотреться на величественный Гефестион, открывающийся между старым булевтерием и небольшим храмом Аполлона. Девушка вообще была, словно завороженная и Бобров прекрасно ее понимал – после

Херсонеса, фактически большой деревни, сразу попасть в столицу, да еще и на Агору. Тут бы у любого голова кругом пошла.

– Хотя нет, – поправил себя Бобров. – Вот у Сереги голова крепкая.

Он подхватил Златку за талию, чуть ли не силой оторвав ее от созерцания, и увлек за собой.

В большой полутемной комнате было намного прохладнее, чем на улице. Даже сквознячок присутствовал. Бобров усадил Златку за длинный тщательно отскобленный стол и с облегчением плюхнулся рядом.

– Чего-нибудь прохладного, – сказал он Сереге. – Лучше воды и немного красного сухого.

Серега кивнул и отправился выяснять отношения с хозяином.

Питье действительно оказалось прохладным и кисловатым. Бобров с наслаждением присосался к чаше и не переводил дыхания, пока все не выпил.

– Уф! – сказал он и огляделся.

Спутники не отставали.

– Шеф, а давай дальше не пойдем, – Серега погладил место, где, по его представлениям, находился желудок и налил себе из кратера еще, предварительно обежав всех взглядом.

– Да тут осталось-то полкилометра, – вяло возразил Бобров.

Идти ему тоже уже не очень хотелось. Но мгновение спустя к его бедру прижалось теплое бедро Златки. Несмотря на царящую снаружи жару, это было очень приятно. Бобров поднял голову и встретил умоляющий Златкин взгляд.

– Идем, – тут же сказал он решительно.

Улица Дромос, в отличие от той, по которой они вступили на Агору, была обсажена высоченными кипарисами. Тени они, конечно, давали немного, но все-таки она была и друзья двигались перебежками, ненадолго замирая в каждом клочке. Пройти-то надо было немного – всего чуть больше полукилометра. Район был крайне респектабельный, и публика по улице двигалась соответствующая. Их знакомый афинянин со своим осликом был бы здесь совсем не к месту.

Серега еще раз уточнил маршрут у толстого грека, замотанного в белое и в широкополой шляпе – довольно странное сочетание, воспринимаемое однако здесь как вполне нормальное. Грек выслушал Серегу, слегка поморщился и указал дом на другой стороне улицы по диагонали. Серега вежливо поблагодарил и веселый оттого, что настал конец пути, вернулся к спутникам.

На стук в ворота выглянул мужик, статус которого определить было бы трудно, да никто и не старался это сделать.

– Э-э.., – начал было Бобров.

Но мужик прервал его на полуслове.

– Господин не принимает, – сказал он.

Сбоку выдвинулся Серега. Вид он имел смиренный, но мужик почему-то впечатлился и слегка отодвинулся.

– Ты доложи, – сказал Серега. – А уж господин пусть сам решает. Мы вообще-то издалека, с севера Понта.

– Ладно, ждите, – неохотно сказал мужик и захлопнул маленькую дверцу в воротах.

Ждать пришлось минут пятнадцать, и когда Бобров уже готов был дать сигнал к отступлению, со скрипом открылась калитка.

– Проходите, – неприветливо сказал тот же мужик.

Скульптор принял их в большом перистиле. От бассейна веяло свежестью. Маленький фонтанчик в его центре журчал так успокаивающе. Все с удовольствие расселись на занятных греческих табуретах. Принесли вино и фрукты. Рабыни обнесли гостей чашами. Пракситель выглядел типичным работягой, правда, одетым соответственно эпохе. Он и не думал сменить свой пропыленный и испачканный хитон и сложив на коленях огрубелые все в мозолях ручищи, посмотрел на гостей без всякой приязни.

Но это было до той поры, пока он не разглядел скрытую от него фигурой Боброва Златку. Вот тут его настроение резко переменилось и голос из скрипучего стал едва ли не приторным. Он извлек Златку из-за Боброва. Златка смущалась и розовела. Но ваятель вывел ее на середину перистиля, рядом с бассейном, поставил на табурет и беззастенчиво стал разглядывать. Златка жалобно посмотрела на Боброва. Бобров ей поощрительно улыбнулся. Он не ожидал никаких из ряда вон выходящих действий от великого художника.

Но художник повел себя совсем не как художник. Впрочем, может быть, здесь было так принято. Или он подумал, что Бобров привел с собой гетеру, с которой позволительно все, если она, конечно не высшего класса. Во всяком случае, Бобров такого обращения со своей девушкой не терпел. Тем более, что и ей это не доставляло никакого удовольствия. Это было заметно по тому, как Златка попыталась оттолкнуть руки скульптора слишком напористо пытавшиеся задрать на ней хитон. Она остерегалась пока действовать своим привычным арсеналом: ногтями, зубами и диким визгом. Но Бобров видел, что она уже для этого вот-вот созреет.

Он встал, покрыл разделяющее их расстояние двумя длинными шагами и дав по рукам не ожидавшему этого Праксителю, обнял Златку за бедра, снял ее с табурета и поставил на пол. Он не успел повернуться лицом к скульптору. На плечо легла жесткая ладонь, сжала его, словно тисками и потянула, разворачивая. Вскрикнула Дригиса. Серега рванулся с места. Но ближе всех опять оказалась Златка.

Ее воинственный визг потряс дом. Боброву, которому вообще-то было не до этого, даже показалось, что с потолка посыпалась труха. В следующий момент девчонка, словно эриния* прыгнула вперед, вытянув руки со скрюченными пальцами-когтями. Огромные глазищи пылали зеленым, рот исказился в крике.

*эринии – древнегреческие богини мщения.

Несчастный скульптор, не ожидая такого, в страхе отшатнулся и прикрыл рукой глаза, в которые Златка нацелилась своими когтями. И Бобров обретя свободу, не упустил своего, моментально развернувшись и схватив атакующую Златку за талию. Она только и успела прочертить четыре кровавых полосы по неприкрытому плечу ваятеля.

Златка еще дернулась на остатках боевой ярости, а потом из нее словно воздух выпустили. Она уткнулась в плечо Боброва и расплакалась.

– Пошли отсюда, – сказал Бобров, бросив в сторону потирающего плечо скульптора многообещающий взгляд. – Что-то мы недопоняли в ихних обычаях.

В это время в перистиль вбежали двое слуг или рабов – понять было трудно. Однако в руках у них были дубинки и это стоило учитывать. Подраться-то можно было, но с ними были девушки и Бобров решил смыться. Черт его знает, чужая страна, чужой дом. Опять же, знаменитый художник...

– Гелиайне, – Бобров постарался быть как можно более ироничным, но по-гречески это получалось плохо, и он сам это осознал.

Они с Серегой попятились к дверям, оттесняя спинами девчонок. Слуги шагнули было следом. Как до драки, так мелковаты они были супротив двух рослых мужиков. Но Бобров решил все-таки не связываться по мере сил и скорчил самую миролюбивую рожу, на какую был способен.

А слуги, видно, решили выслужиться. А что, они были в своем праве, да и времена ныне простые – вторгнувшегося в частный дом можно вполне законно грохнуть и любой судья тебя оправдает. И приятное хозяину сделают. А уж он-то не забудет.

Слуги почти синхронно занесли дубинки, грамотно расходясь в стороны. Получать по макушке твердым деревом очень не хотелось. А то, что дерево было твердым – это однозначно, никто не делает дубинки из осины или ольхи. Тем более, что они здесь и не растут.

Но Серега таки нашел способ притормозить борзых слуг. Он вынул из-за пояса складной стилет. Звонко щелкнула пружина. Вид узкого длинного блестящего лезвия, появившегося, словно по волшебству слуг озадачил. Они приостановились в недоумении.

Оно конечно, стилет против дубинки не пляшет, но задуматься заставляет. Тем более, что Серега не стал делать картинных выпадов, а перехватил нож за лезвие и сымитировал замах. Это уже выглядело достаточно серьезно.

Девчонки проскочили дверь, и попали во что-то типа прихожей. Осталось преодолеть маленький дворик, а там ворота и улица. Но тут из-за угла выскочил привратник. Похоже, он был не в курсе случившегося, но открывать ворота не спешил. Но следом за девчонками показался Бобров, двигающийся почему-то спиной. Это привратника на пару секунд выбило из колеи, и он замер, пытаясь понять, что бы это значило. Предприимчивая Дригиса (что значит бывшая простолюдинка) обошла привратника и сама отодвинула засов, распахнув калитку. Привратник, видя такое посягательство на свою сферу деятельности, прямо-таки вскипел от возмущения и попытался оттащить от открытой калитки упершуюся Дригису. Но тут подоспел уже повернувшийся Бобров и, не долго думая, дал привратнику по затылку. Кулаком. С размаха. Привратник взмахнул руками, выпустил подол Дригисиного хитона, пробежал в открытую калитку (девчонка еле успела отскочить) и рухнул почти посреди улицы.

В это время последним во дворике показался Серега, преследуемый по пятам слугами с дубинками. Они уже как бы привыкли к виду его стилета, и совсем было готовы пустить в ход свое оружие, но тут сзади донесся крик:

– Не трогайте!

Слуги сразу затормозили и опустили дубинки и Серега смог беспрепятственно выскочить на улицу, где едва не запнулся о тело привратника, над которым склонился Бобров. Бобров пощупал пульс на шее бедолаги и сказал:

– Пульс есть. Да и не сильно вроде я его отоварил. Так что, скорее всего, жить будет.

Он повернулся и заметил появившегося в калитке скульптора. Тот смотрел на них, вернее, на Златку и в глазах его Бобров заметил непонимание и тоску. Хотя, может быть, ему это и показалось.

Они быстро уходили по улице к Агоре, девчонки впереди, Бобров с Серегой сзади, якобы прикрывая тыл. На солнце уже не обращали внимания, хотя оно даже склоненное к западу, продолжало пригревать. Но уже можно было идти в тени высоких стен и заборов. И это значительно облегчало их бегство – а иначе поспешный исход трудно было назвать.

– Блин! – сказал вдруг Серега на ходу. – Ведь ничего не сделали, только вошли. Чего он вдруг начал к Златке цепляться. Неужели у них тут можно пристать к женщине в присутствии ее мужчины?

– Ну, он вроде и не приставал, – попытался было выгородить скульптора Бобров. – Я так понимаю, ему наша Златка чем-то категорически понравилась.

– Непохожестью она ему понравилась, – зло сказал Серега. – У них все тетки с толстыми талиями. А наши вон какие фигуристые. Давайте-ка завернем вон за тот угол. Да я осмотрюсь.

Они свернули в указанный переулок, и Серега тихонько выглянул из-за угла. Он смотрел целую минуту, а потом повернулся к Боброву.

– А ведь нас никто не преследует. Чего же мы бежим?

– А на всякий случай, – сказал Бобров.

Они пошли медленнее и влезли на Агору уже совсем спокойно.

– На сегодня, пожалуй, хватит приключений, – сказал Бобров. – Спрашивается, чего ходили. Только время потратили. Могли бы хоть архитектурой полюбоваться.

– Златка, – Серега обратился к девушке. – Я отвлекся. Чего этот, тудыть его, ваятель от тебя хотел?

– Я не совсем поняла, – ответила Златка, подумав. – Он меня разглядывал со всех сторон и даже пытался талию двумя руками обхватить, – она хихикнула. – Но это ему не удалось. И еще, пытался подол задрать. Но тут уже наш Саня не стерпел, – и девушка с улыбкой посмотрела на Боброва.

– Стерпишь тут, – проворчал Бобров. – Мою женщину нагло лапают, а я, значит, смотри. Правда, у него, скорее всего манера такая. Он же якобы известный в Греции, пардон, в Элладе художник. А художникам эллины не отказывают. Он же не знал, что мы презренные варвары. И это его в какой-то степени извиняет.

– Так ты, значит, варвар? – усмехнулся Серега.

– Еще какой, – ответил Бобров. – Я в некоторых вопросах похуже любого скифа буду. Особенно в части собственности, – и он привлек к себе зардевшуюся Златку.

– Ладно, – сказал Серега. – Пойдемте, варвары. Дело уже к вечеру, а нам еще шагать. И неизвестно, попадется ли нам добрый афинянин с ослом.

Афинянин попался, нос мулом. Мул оказался резвее осла, и Серега расщедрился на целую тетрадрахму. Возница, обалдев от такой щедрости, кланялся до тех пор, пока чужеземцы не взошли на такой же странный, как они сами, корабль.

Ужинать они не стали, зато выпили чудовищное количество вина сильно разбавленного водой. Ну и спали без сновидений.

Утром капитан сказал, как отрезал:

– В полдень отваливаем. И не спорьте. Дома все дела стоят, а мы невесть сколько уже прохлаждаемся. Так что, прошу от берега далеко не отходить. Саня, это тебя в первую очередь касается.

– Да ладно, – пробурчал Бобров. – Нам и вчерашних приключений с головой, – и он погладил по голой руке прильнувшую к нему Златку.

– Кстати, добавлю, – капитан несколько сбавил тон, – в Пирее базар тоже неплохой. Так что если кому надо... Я тоже собираюсь.

Позавтракали плотно, чтобы не отвлекаться на таверны. Пройдя через уже собравшихся с утра, глазеющих на необычный корабль, зевак, отправились к началу Длинных стен, где наличествовал рынок, издалека оповестивший их своим шумом.

Базарчик, конечно сильно отличался от такового же на агоре Херсонеса. И размерами и насыщенностью. Пятеро потратили не менее сорока минут, чтобы просто обойти его нигде особо не задерживаясь.

Чего только тут не было. Такое ощущение, что здесь сошлись товарные потоки со всего света. Даже избалованные Юркой девчонки с радостным интересом разглядывали золотые и серебряные украшения тонкой и нарочито грубоватой работы, усыпанные цветными камнями, которые были шлифованы, но не огранены. Мужчины больше склонялись к лицезрению всевозможного оружия. Понятное дело, что на борту имелось оружие и более совершенное и более смертоносное, но всегда интересно посмотреть на конкурентов.

– А мы бы здесь тоже неплохо смотрелись, – сказал Серега.– Например, ничего из бочкотары здесь нет.

– Ну, конечно, – усмехнулся Бобров. – Кто о чем, а Серега о бочках. Да здесь много чего нет. Но они как-то насчет этого не переживают. Потому что не знают. Знали бы – переживали.

– Смотрите, – Златка вовремя прервала готовый разгореться спор и показала в сторону правой из стен. – Рабский рынок.

Она придвинулась поближе к Боброву и взяла его за руку. Дригиса сделала то же самое с Серегой. Несмотря на длительную жизнь в усадьбе и такой же статус свободных, девчонки никак не могли забыть рабский рынок. Златка робко посмотрела на Боброва.

– Саша, пойдем, посмотрим. Может быть удастся... – она не договорила, но Бобров и так понял.

Златка на любом рабском рынке норовила выкупить какую-нибудь молодую женщину, выглядевшую наиболее несчастной. Бобров Златке во всем потакал, и теперь по его милости девчачий контингент в усадьбе просто зашкаливал. Потому что девать девок, после того как их выкупила Златка, было просто некуда. Нет, если это были почти местные, проданные за долги, то еще ничего. Их можно было после некоторых хлопот сопряженных с небольшими финансовыми вливаниями вернуть домой. Но, как правило, попадались девчонки, прихваченные в качестве военной добычи.

Скифы продавали рабов, захваченных за пределами Крыма, из Ольвии везли жителей придунайской низменности, из Пантикапея и Горгиппии обитателей Кавказа. Попадались и персы, и каппадокийцы, и финикийцы, и египтяне. Меланья вон была нубийкой. Дригиса из Фракии. Как, впрочем, и сама Златка, как она помнила, была привезена с далекого северо-запада. Вобщем население усадьбы было составлено, как войско Спартака, за редким исключением, из рабов. Правда, со своей спецификой, в основном,

благодаря Златке.

Вот и сейчас. Бобров вздохнул и последовал за девушкой.

Рабский рынок Пирея не поражал ни размерами, ни архитектурой. Ему было далеко до центрального рынка Афин с его колоннами и мраморным помостом. Колонн не было вовсе, а помост был рассохшийся деревянный, истертый множеством подошв. В щели даже можно было провалиться. Наверно. При желании.

На помосте было выставлено десятка два разнокалиберных мужчин и женщин. Внимание Боброва привлекла группка наиболее изможденных и оборванных.

– Эти наверно даром, – сказал он Сереге. – Типа, отдам в хорошие добрые руки.

Серега хрюкнул. Девчонки посмотрели на них укоризненно. Сами они относились к своему долгу, как они его понимали, очень серьезно. Они подошли поближе. Группка состояла из двух мужчин и двух женщин. Приглядевшись внимательно, Бобров обнаружил, что женщины это совсем еще юные девушки. Он собрался было сказать об этом Златке, но, повернувшись, заметил, что она уже и без него все поняла. Она оживленно шушукалась с Дригисой и подошедший Вован, никого не стесняясь, заявил (правда, по-русски):

– Девочки, на корабле мест нет.

Девчонки растерянно оглянулись и Златка, найдя взглядом Боброва, посмотрела вопросительно. Бобров ответил ей успокоительным кивком, и она опять стала шушукаться с Дригисой. Дригиса тут же поманила Серегу, который считался непревзойденным мастером торговли (просто никто из торговцев не выдерживал его манеры торговаться). Серега подошел, сознавая свою значимость, пошептался с девчонками и с любопытством посмотрел на потенциальную покупку, понимая, что Бобров где-то и прав.

– Эй, любезный, – обратился он к продавцу. – Откуда у тебя этот великолепный товар? Эти крепкие мужи и свежие девушки?

Торговца, однако, смутить было трудно.

– Из Фив, – сказал он со значением. – Прямо из семивратных Фив.

– Это что, – спросил Серега. – Я что-то пропустил и Фивы, получается, взяли на неделе?

– Да нет, – усмехнулся торговец безграмотности варвара. – Фивы взяли почти три года назад.

– Это как же это, – делано ужаснулся Серега. – Ты их три года не кормил.

Вокруг засмеялись зеваки. Торговец понял, что с тупым варваром он, пожалуй, промахнулся и пообещал себе, что впредь постарается быть осторожнее. Атмосферу разрядил еще один покупатель. Это был высокий, по греческим меркам, толстый человек с сильно напудренным лицом и бородой в мелких завитках сильно похожей на приклеенный к подбородку кусок каракуля.

– Сколько просишь за вот эту? – он ткнул пальцем в стоящую с краю младшую из женщин, судорожно стискивающую на груди основательно драный хитон.

– Пять мин, – сказал продавец и, видно, сам испугался, потому что покосился почему-то на Серегу.

Но тот стоял с непроницаемым лицом и продавец немного успокоился. А вот мужик с каракулевой бородой наоборот разнервничался.

– Побойся богов, торговец! – возопил он. – Она у тебя кто, флейтистка или танцовщица при храме? Да у нее же в чем только душа держится.

– Ну не флейтистка, конечно, – торговец не стал возражать против очевидного, покупатель мог и попросить продемонстрировать умение (случались прецеденты). – Но она очень красива и к тому же девственница.

Бородатый от такой наглости торговца даже задохнулся. Он полминуты открывал и закрывал рот, а потом как взорвался.

– Какая девственница! – заорал он. – Сколько лет этой девственнице. Сам же сказал, что она из Фив. Значит военная добыча. И сколько через нее македонской армии прошло?

Он попытался сдернуть с девушки остатки хитона, но добился только того, что тот разлезся окончательно и народ столпившийся вокруг, увидел на спине и круглой попе следы бича.

– Две мины за строптивую девчонку!

Переход был настолько неожиданен, что даже Бобров потерял нить разговора. Продавец, однако, сумел вычленить главное.

– Четыре, – сказал он.

Бородатый почуял слабину.

– Две с половиной, – нажал он.

– Три с половиной, – съехал торговец и встал на этом твердо.

Бородатый плюнул и отвалил. Но Серега не успел встрять, как место бородатого заняла невысокая девушка. Сбросив с головы край невесомого фароса, которым прикрывалась от вездесущей пыли, она предложила:

– Давай за три половиной.

Торговец, видно, хотел что-то сказать нелицеприятное, но посмотрел на толпу и передумал. А девушка, не отступая, настаивала. Рядом с ней появилась еще одна – полная противоположность первой: рослая, пожалуй, повыше Златки, стройная, с прекрасной фигурой и с роскошной гривой крупновьющихся золотых волос. Она бросалась в глаза сразу, порой затмевая свою спутницу, которая тоже была изящна и стройна, но, в отличие от подруги смугла и черноволоса.

Серега открыл, было, рот, но Бобров положил ему руку на локоть и, когда Серега обернулся, отрицательно покачал головой, мол, подождем. Золотоволосая и на девчонок обернулась, но Бобров не придал этому значения – на девчонок все оборачивались, и мужчины и женщины. Мало того, что они были красивы, они еще были необычны.

Черноволосая склонила тем временем торговца к совершению сделки. Но тут опять появился напудренный обладатель каракулевой бороды и начал нудно приставать одновременно к продавцу и к девушкам, качать права и вообще всячески выпендриваться. Говорил, что он богатый купец со своим кораблем и матросами, для кого он, собственно, и покупал рабыню. У рабыни, которую, видать вполне устраивала черноволосая красавица в качестве хозяйки, стали медленно расширяться глаза. И Бобров понял, что пришла пора вмешаться. Он подошел поближе и похлопал по плечу каракулебородого. Тот досадливо дернул плечом, но все-таки обернулся.

Бобров, конечно, выглядел не лучшим образом: недельная щетина светло-рыжего цвета из-за отсутствия нормальных условий для бритья, давно не стриженная соломенная шевелюра, взлохмаченная ветром, мятый хитон, ну и рост, позволяющий смотреть на высокого купца сверху вниз. Выражение физиономии тоже большого доверия не внушало.

Купец, похоже, был не робкого десятка, потому что он совершенно хладнокровно от Боброва отвернулся, и опять обратился к хозяину рабов со своими претензиями. Тогда Бобров прибегнул ко второй сигнальной системе:

– Слышь, ты, – сказал он, как мог грубо. – Ты чего, с колесницы упал? Тебе объяснили, что ты не прав? Вот и топай себе мимо.

– Но я же был первый... – попытался объяснится купец.

– А будешь последним, – с удовольствием констатировал Бобров. – Серега, забирай оставшихся. И пусть сделают скидку на опт.

Черноволосая красавица, тем временем, свела с помоста свое приобретенье и они вместе с высокой подругой подошли к Боброву.

– Прости, не знаю, как к тебе обращаться, благородный муж, – голосом, вполне соответствующим внешности, произнесла незнакомка.

– Александр, – достойно потупившись, ответил Бобров.

Златка придвинулась к нему сзади и сбоку, глядя на незнакомку исподлобья и настороженно. Та была примерно ее лет, но выглядела неуловимо взрослее.

– Александр, – красавица на мгновение замялась. – Позволь мне поблагодарить тебя.

– За что? – удивился Бобров. – Я ничего не сделал.

В это время подошел Серега, за которым нестройной кучкой двигались рабы. Уже бывшие рабы, потому что те, кто попадал к Боброву, статуса раба лишались тут же. Но эти еще ничего не знали, поэтому и чувствовали себя соответственно. Рабыня, купленная красавицей, перебросилась несколькими словами со своей товаркой. Бобров не расслышал о чем шла речь, потому что был поглощен разговором с черноволосой смотревшей на него пристально и пытливо.

– Вы нездешние, – сказала она. – Откуда вы? Где живут такие большие и благородные люди?

– Варвары мы, – сказал Серега, непринужденно вмешиваясь в разговор. – С севера. А если точнее, то с севера Понта Эвксинского.

Обе красавицы удивленно переглянулись.

– Все, – уточнила высокая недоверчиво.

– Все, – торжественно подтвердил Бобров. – Самые, что ни на есть варвары. То есть, дальше просто некуда. Мы вот трое, – он положил руки на плечи Сереге и подошедшему Вовану, – вроде как скифы. А наши девушки... Злата с берегов Янтарного моря, а Дригиса из Фракии.

– Как интересно! – воскликнула черноволосая, подходя поближе.

Рабыня шла за ней как пришитая. А за ней по пятам следовали и остальные рабы.

– Постойте, постойте! – побежал за ними следом торговец. – А деньги!

– Тьфу ты! – сплюнул Серега. – Совсем забыл, понимаешь! Где у нас деньги, шеф!

– Ты на сколько с ним сторговался?

– Двенадцать мин. Что, совсем не осталось?

– Вы в затруднении? – поинтересовалась черноволосая.

– Нет, нет,– сказал Бобров. – Сейчас мы этот вопрос решим. Серж, беги на корабль, там в моем денежном ящике лежит кожаный ярлык на тысячу драхм, ну и серебро. Берешь ярлык, двести драхм и бегом. Но не сюда, а там, рядом с причалом лавка трапезита. Отоваришь чек на тысячу. Сколько у них комиссионные – я не знаю, поэтому возьмешь триста драхм. Вобщем, давай бегом.

Серега сорвался с места и унесся. Дригиса дернулась было следом, но Бобров придержал ее за подол и она, вздохнув, осталась.

– Сейчас будут деньги, любезный, – сказал Бобров торговцу и тот немного успокоился.

– У вас есть корабль? – переспросила высокая красавица. – Свой?

– Да, – охотно ответил Бобров.

Он любил хвастаться своим кораблем.

– Да его отсюда видно. Вон две мачты торчат, – и Бобров указал на действительно возвышающиеся над всеми на несколько метров мачты.

Афинянки притихли и уважительно посмотрели на Боброва. Потом высокая сказала:

– Такой большой. Больше всех. А можно на него посмотреть?

– А это надо спрашивать капитана. Вот он, кстати, – и Бобров указал на приосанившегося Вована.

В это время примчался запыхавшийся Серега.

– Ну-ка, подставляй подол, – грубо сказал он торговцу и ссыпал ему из кожаного мешка груду серебра, не менее пяти килограмм, швырнув следом и сам мешок. – Считай.

– А ты, госпожа? – обратился торговец к черноволосой.

– Пришли кого-нибудь за деньгами в дом Тайс между холмом Нимф и Керамиком.

По зевакам как ветер прошелестел.

– Тайс Афинская, Тайс Афинская.

«Трезубец» вышел из Босфора под вечер. Выбор был небогатый: идти через море напрямик, на ночь глядя, или приткнуться к берегу и заночевать. Ветер дул западный. Балла три. Волны, насколько было видно, только-только начали обзаводиться барашками. Вован посмотрел на барометр и сказал, что шторма не предвидится, потому что тот упорно показывал «ясно». Ну а если его не предвидится, то сами боги велели идти прямо. Дров оставалось на несколько часов полного хода и капитан решил их поберечь на случай аврала, а проделать весь путь под парусами, тем более, что идти тут было всего двести семьдесят миль по прямой с благоприятным ветром. Бобров согласился, а остальных и не спрашивали.

Отужинав на юте, Бобров и Златка спустились к себе в каюту. Не успели они толком расположится, как ввалился Серега, за которым шла Дригиса.

– Ну что, – жизнерадостно спросил Серега. – Продолжим?

Он осмотрелся и плюхнулся в единственное кресло, которое намеревался занять Бобров. Дригиса тут же уселась к нему на колени, и сразу стало понятно, что они сюда надолго. Бобров, не успев занять кресло, на которое очень рассчитывал, тем не менее, расстраиваться не стал. Он не спеша взгромоздился на койку и приглашающее похлопал по одеялу рядом с собой. Златка тут же этим предложением воспользовалась и пристроилась к Боброву под бок, уютно положив голову ему на плечо. Бобров счастливо вздохнул и, обняв девушку одной рукой, прикрыл глаза.

– Эй! – забеспокоился Серега. – Мы так не договаривались.

Бобров заинтересованно приоткрыл один глаз.

– А как мы договаривались?

Златка завозилась, устраиваясь поудобнее, и причмокнула губами.

– Ну-у, – не нашелся Серега.

Бобров опять закрыл глаз.

– Вот как вспомнишь, – сказал он невнятно, – тогда и обра-аща-айся.

Дригиса хихикнула, сползла с Серегиных колен и тоже полезла на койку с другой стороны от Златки. Конечно, так как она, Дригиса устраиваться не стала, но все равно улеглась достаточно близко к Боброву. Причем настолько достаточно, что Серега даже рот открыл. Нет, он был твердо уверен, что Бобров, никогда не посягавший на девушек товарищей, и сейчас будет придерживаться такого же принципа. Но дерзкую девчонку надо было как-то образумить. Он встал с кресла и тут Бобров поднял веки. Сна у него не было ни в одном глазу.

– Так вот, – сказал он. – На чем это мы там остановились?

Серега сел обратно, а обе девчонки обидно засмеялись.

– На Спарте мы остановились, – сам себе ответил Бобров.

После знаменательного разговора с великолепной Тайс Афинской и ее прекрасной подругой на борту «Трезубца», Златка, видя состояние Боброва, изъявила желание узнать побольше о двух девушках и о мире, в котором они жили. Отказать Златке Бобров был не в силах и, постепенно разговорившись, вдруг почувствовал в себе желание донести до своей возлюбленной всю красоту и трагизм эпохи, дитем которой Златка и была.

Бобров, слава богам, имел в своем багаже кучу не совсем систематизированных знаний по древней истории, прочитав в свое время всю литературу, имевшуюся у матери, которая была учителем истории. У матери сохранились даже старые толстенные университетские учебники, проглоченные малолетним Сашей Бобровым заодно со школьными. Поэтому он и знал намного больше сверстников. И не забыл. И вот сейчас пригодилось.

Просвещение Златки Бобров начал с Египта. Египет он знал не очень хорошо, но для Златки годилось и это. Даже если бы Бобров нес несусветную ахинею, она все равно слушала бы его со всем вниманием. К его чести, Бобров этим не пользовался.

Он начал с древнего царства, когда фараон Нармер сумел объединить Верхний и Нижний Египет. Это было для Златки в несусветной древности – 3100 год до новой эры, то есть за две с половиной тысячи лет до ее рождения. Такую глубокую старину она даже представить не могла, на что Бобров сказал:

– Ну и ладно. Не думай об этом. Просто это было задолго до тебя. Вот и отнесись соответственно.

Златка облегченно кивнула и приготовилась слушать дальше. Бобров не только легко и красиво излагал скучные вещи, с ним еще и незаметно проходило время в дороге. И когда он, за пару дней покончив с Египтом, перешел к Греции, к ним, поведшись на рассказы Златки, присоединилась Дригиса, которая притащила с собой Серегу.

Серега пришел нехотя, потому что считал историю наукой скучной и когда-то в ранней молодости имел по ней не очень твердую тройку. Однако, послушав шефа, он свое мнение переменил. К тому же Сереге тоже было интересно узнать немного о том времени и о стране, где жили такие замечательные женщины, которые, кстати, сами себе представлялись вполне обычными. Это Бобров потом, округлив глаза, рассказал об их замечательности.

Так вот. Дригиса присоединилась к Златке и Бобров, имея в виду увеличенную аудиторию, удвоил усилия. То есть стал вставлять в повествование даты, так как знал, что Серега с датами не дружит. Но с датами получалось еще лучше. Повествование сразу обрело глубину и емкость.

Грецию Бобров начал с Троянской войны, которая не имела точной датировки и определенных героев. Но уж прекрасную Елену, Ахилла, Гектора, Париса и Одиссея он упомянул в точном соответствии с «Илиадой» и «Одиссеей». Дав девчонкам вволю погрустить над трагедией Кассандры и Андромахи, а Сереге восхититься Ахиллом и Гектором, Бобров завершил это дело пожаром и плавно закруглил повествование.

Отдельно был упомянут остров Крит, о котором Бобров к стыду своему, знал очень мало. В памяти остались только названия городов Кносс, Фест, Закроет, имя царя Миноса и общее название культуры – крито-минойской. Но он и тут нашел, о чем поговорить. Близко к тексту был пересказан миф о Минотавре, для которого был выстроен Лабиринт и в котором он был прикончен совершавшим очередной подвиг Тесеем. Тесей по пути кинул Ариадну, давшую ему путеводную нить, и вообще повел себя не как благородный человек. Видно посчитал, что после того как он обеспечил Минотавру склеивание ласт, ему уже все можно.

Ну, после Крита сами боги велели перейти к Микенам потому, что там было все взаимоувязано. И начал он, что естественно, с Персея, как легендарного основателя города. Имя оказалось знакомо только Сереге, который вспомнил, что так называлась сдаточная база Зеленодольского судостроительного завода. Бобров похвалил Серегу за хорошую память, но сказал, кроме имени между этими товарищами нет ничего общего, в то время как настоящий Персей, будучи древнегреческим героем, прославился тем, что помножил на ноль саму Горгону Медузу. И, предваряя вопросы, кратко охарактеризовал эту самую Горгону.

Краткая характеристика оказалась настолько красочной, что девчонки впоследствии боялись вечером поодиночке выходить на палубу, потому что им в каждом закоулке мерещилась страшная девица с шевелящимися на голове змеями вместо волос. И это даже несмотря на то, что Персей в конце концов Медузу прикончил, то есть как бы бояться больше было нечего.

Микены Бобров искусно связал с войной против Трои. И все потому, что Микенами в ту пору правил царь Агамемнон, который по совместительству стал предводителем объединенного греческого войска. Но прославился он не только взятием Трои, но и тем, что его после сего свершения зарубила в ванне секирой родная жена Клитемнестра.

– Вот, – Серега выразительно посмотрел на Дригису. – О чем это нам говорит?

– Это нам говорит о том,– вмешался Бобров, – что уже в те былинные времена у греков были ванны и секиры.

А сегодня, когда они уже как несколько часов вышли из Босфора, и Вован, остановив машину, поднял все паруса, пришла пора поговорить за Спарту.

Бобров постарался быть кратким, потому что на очереди были еще Фессалия, Этолия, Эвбея, Беотия и Аттика. Были и еще какие-то исторические области, но Бобров за незначительностью их просто не упомянул.

– Спарта, – начал он, – является уникальным государственным образованием. Уникальность его заключается не только в государственном устройстве, предполагающем наличие двух царей, что уже само по себе занятно, но и в наличии разделенного народа. Ну точь вточь как, скажем, в Латвии. Серега, тебе должно быть знакомо.

Серега, бывавший в самом начале развала Союза в Латвии, понимающе хмыкнул. А девчонки, хоть и переглянулись непонимающе, расспрашивать не стали, дожидаясь продолжения рассказа.

– И Спарта, наверное, единственная страна, – продолжил Бобров, – где бедность правящего класса была признана официальной доктриной.

– Ты бы не так академически излагал, – поморщился Серега. – А то политинформацией попахивает.

Бобров сбился и виновато посмотрел на девчонок. Серегу он проигнорировал, но замечание учел.

– Вобщем так, – продолжил он. – Жили себе мирные ахейцы на Пелопоннесе и вдруг заявились воинственные спартиаты или гераклиды, как они себя называли, и захватили их вместе со страной. И не просто захватили, а сделали чем-то вроде рабов. Ну может быть статусом чуть повыше. А потом, кроме того, что заставляли работать, они еще на них тренировались и оттягивались. Но ежели вдруг война с кем-нибудь посторонним, то бедолаг ставили в общий строй, правда, в качестве легковооруженных.

Бобров потянулся и пожаловался:

– Все-таки лежа вещать не очень удобно. Девчонки, раздвиньтесь немного – я приподнимусь. Во-во. Итак, про воспитание молодого поколения вы вроде знаете.

– А как же, – самодовольно сказал Серега. – Неполноценных младенцев сбрасывали со скалы.

– Как же так?! – ужаснулись девчонки.

– Ну как, – Серега взял на себя роль рассказчика. – Отец приносил новорожденного к старейшинам и те его тщательно осматривали. И если младенец был слаб, хил или имел какие-то пороки, его бросали в ущелье Апофеты. Ну, а если все нормально, то отдавали отцу для кормления. Кстати, отца тут же наделяли участком земли.

– Да уж, – сказал Бобров. – Не мешало бы и нам ввести такую практику, – и, заметив, что Златка приподнимается на локте, поспешил ее успокоить. – Нет, нет. Не насчет пропасти. Я имею в виду земельные участки родителям. Что-то типа материнского капитала. Продолжай, Серега.

– Да я вообще-то все, – произнес Серега смущенно. – Давай уж ты.

– Знаток, – проворчал Бобров. – Как-то ты выборочно все запомнил. Наверно то, что ближе.

– А что? – сказал Серега с вызовом. – Я считаю, правильный подход. Зато, каких воинов выращивали.

– Вот именно, что воинов, – ответил Бобров. – Они ж кроме как подраться, ни что больше не годились. Знаменитое спартанское воспитание предполагало исключительно физическое развитие плюс непрерывное закаливание. Образование в Спарте не ценилось. Воину не пристало быть образованным, считалось, что природной хитрости ему вполне достаточно. Вот и плющили бедолаг до тридцати лет. И только после этого срока спартанец считался вполне самостоятельным. Хотя, конечно, жениться можно было уже в двадцать. Кстати, насчет жениться. Девушек в Спарте воспитывали точно так же как и юношей. Правда делали скидку на физиологию и, если пацанов в семь лет отдавали в воспитательные дома, то девчонок воспитывали дома. А так все то же самое: бег, прыжки, метание копья, борьба. Минимум одежды. Юные спартанки довольствовались куском ткани повязанной на бедрах. А вот отношение к спартанкам со стороны мужчин всех возрастов было крайне уважительным и, можно сказать, рыцарственным. За внимание красавиц мужчины, вернее, юноши сражались на гимнастических соревнованиях. И наоборот, во время соревнований девушек выбирали себе суженую. С юности девушки чувствовали себя полноценными членами общества, гражданками, принимали активное участие в делах общества. Женщины пользовались уважением мужчин, поскольку разделяли их увлечения военным делом, их патриотизм и политические взгляды. Но при всей общественной активности спартанки во все времена славились в Греции своей домовитостью, умением вести хозяйство и сохранять домашний очаг.

– Вот, – сказал Серега и назидательно воздел палец. – Домовитостью славились. А наши? – он посмотрел на Дригису, и ловко увернулся от брошенной подушки.

– Перестань, – поморщился Бобров. – Совсем за своими бочками жизни не видишь. Чтоб ты знал, Златка командует всей усадьбой и давно, а Дригиса сейчас вроде главы Счетной палаты. Так что, куда там спартанкам.

Девчонки с двух сторон чмокнули Боброва в обе щеки и победно посмотрели на Серегу.

– Ладно, – проворчал Серега. – Расскажи-ка лучше про Фермопилы. По-моему, именно там проявилась наиболее ярко суть спартанства.

– Ну-у, – сказал Бобров, подкладывая под спину подушку. – Фермопилы это, скорее, красивая легенда. К примеру, там стояло объединенное греческое войско в количестве, по разным данным, от пяти до восьми тысяч. И спартанцев там было ровно триста. Вот здесь легенда не врет. А персы явились, если верить современным нам авторам, войском в восемьдесят тысяч.

– Все равно преимущество колоссальное.

– Да ить никто и не спорит. Мало того, в первые два дня сражения, пользуясь лучшей воинской подготовкой, лучшей дисциплиной, лучшим оружием, да и, в конце концов, большей доблестью, греки били персов в хвост и в гриву. Надо сказать, что потери объединенного войска составили всего три человека убитыми. Ну а персов никто и не считал. Даже их гвардия обделалась по полной. А вот в конце второго дня к Ксерксу явился некий Эфиальт и предложил провести его войско горной тропой в тыл обороняющимся грекам. Ксеркс, не будь дурак, согласился и послал двадцать тысяч в обход. Узнав об этом, Леонид, как старший на рейде, собрал совещание. Мнения разделились, а следом разделилось и войско. Геродот, например, утверждал, что Леонид сам отослал греков, чтобы сохранить им жизнь, так сказать, для будущих сражений. Вобщем осталось всего полторы тысячи воинов против всей персидской армии.

– Почему это полторы тысячи? – недоверчиво спросил Серега. – А как же триста спартанцев?

– Ну так сам посчитай. По Геродоту было еще семьсот феспийцев и четыреста фиванцев. И вот когда началась свалка, фиванцы предпочли сдаться, чем заслужили клеймо рабов и вечный позор. А вотфеспийцы пали все до единого.

– Блин! – воскликнул Серега. – А я про феспийцев ничего и не слышал! Это что же получается, дрались все вместе, а герои – спартанцы..

– А это потому, – сказал Бобров. – Что Спарта подсуетилась и воздвигла памятник. И вообще всячески своих рекламировала. Ну, во-первых, царь, а во-вторых, спартанцы же всем прочим не чета. А феспийцы как-то пролетели. Нет, им, конечно, тоже памятник поставили, но уже в наше время.

– И что, все триста так и погибли? – спросила Дригиса, сделав большие глаза.

Златка тоже подалась вперед, и в глазах ее читался тот же вопрос. Бобров не стал их разочаровывать.

– Нет, конечно, – сказал он с ноткой трагичности. – Достоверно известно, по крайней мере, о троих спартанцах, которые не присутствовали по разным причинам. Так, один из них по имени Пантит был царем отправлен в Фессалию в качестве гонца. Уже позже, узнав об исходе сражения, он понял, что на родине его ничего не ждет кроме всеобщего презрения и покончил с собой.

– Но как же! – почти одновременно воскликнули девчонки, посмотрели друг на друга и Златка продолжила. – Его же царь послал.

– Царь-то послал, – ответил Бобров. – Но царя же убили, а больше никто не смог бы подтвердить, что это сделал именно царь. Получается, что человек покинул войско самостоятельно. И кто он после этого? Правильно – дезертир.

– Но... – Златка была растеряна.

– Таково было в Спарте общественное мнение, – развел руками Бобров. – Кстати, еще двоих Леонид лично отправил в соседний городок для излечения. Уж не знаю, чем там болели закаленные спартанцы, но один из них, как зовут – забыл, услышав, что персы обходят (как услышал – тайна великая), облачился в доспехи и успел (успел!) к финалу. Ну и, естественно, погиб. А второй... Вот его помню – Аристодем. Так он к финалу не попал. Причину не знаю. Но на родине его прозвали Аристодем-трус. Не знаю, какова была его жизнь. Наверно невеселой. Но через год грянула битва при Платеях, где объединенное войско греческих полисов разнесло вдребезги персидскую армию. И вот там прозванный трусом Аристодем отличился так, что после битвы совет командиров всерьез отличил его как самого доблестного воина. Но награды он не получил, потому что кто-то высказал мнение, будто Аристодем бился как исступленный, выйдя из рядов, потому что искал смерти из-за своей вины. Вот так-то.

Слушатели молчали. Больше в этот день Бобров о Греции не рассказывал.

На следующий день он рысью пробежался по Фессалии, Этолии, Эвбее, Беотии, не заостряя внимание ни на одной из них. Народ внимал невнимательно, потому что с утра Вован возгласил, будто они уже на середине Понта и завтра к вечеру должны быть дома. И настроение сразу стало соответствующим. А девчонки тут же полезли на фор-марс в надежде первыми увидеть землю.

И только поздно вечером, уютно устроившись под боком у Боброва, Златка поинтересовалась:

– А о чем вы там шептались с этой Тайс?

Бобров даже на локте приподнялся, чтобы взглянуть Златке в глаза. Но девушка смотрела на него совершенно бесхитростно, без всякой задней мысли и Бобров успокоился.

– Видишь ли, – произнес он медленно. – Тайс Афинская действительно историческая личность и я был крайне удивлен, встретив ее на улице.

– А что значит историческая? – спросила Златка.

Бобров скосил на нее глаза. Девушка мечтательно глядела в подволок каюты и в глазах ее пробегали зеленые искорки.

– Ну, историческая, это значит, она оставила после себя след в истории, и ее помнят даже у нас, через две с половиной тысячи лет, – Бобров помедлил. – Не все, правда.

– А я историческая? – наивно спросила Златка.

– А как же, – вполне серьезно сказал Бобров. – Ты у меня непременно историческая. Во-первых, ты красивее даже Тайс и ее подруги, а, во-вторых, ты основа Херсонеса, вернее, его части. Херсонес, конечно, не Афины, но это пока.

Златка ощутимо напряглась.

– А еще, – продолжил Бобров. – Я выпишу самого классного художника. Ну того же Праксителя и пусть он мне изваяет твою скульптуру. И мы на мысу поставим какую-нибудь ротонду, и там будет находиться твое изображение. В мраморе.

– Саша, – в голосе Златки послышались слезы и Бобров, только что начавший развивать понравившуюся ему тему, затормозил на полуслове. – Саша, не надо с меня скульптуру. Я что, тебе живой не нравлюсь?

Бобров даже рот приоткрыл от неожиданности. А он-то понес тут про Праксителя, а вдруг по поверьям Златкина народа статуя отнимает часть жизни у прототипа. Его даже холодный пот прошиб. Он обнял девушку и стал ее успокаивать. Златка, впрочем, всхлипнула всего один раз, а потом затихла. Но Бобров еще некоторое время гладил ее по мягким волосам и легонько целовал в висок. То, что девушка совсем успокоилась, Бобров определил по ее словам:

– Так о чем вы шептались?

– Господи! – произнес Боброве чувством. – А я-то думал, что ты смертельно обиделась. Аты оказывается, все это время прикидывалась. Вот скажи, тебе, что доставляет удовольствие, когда тебя успокаивают?

– Нуда, – ответила Златка. – Так я этого и не скрываю, – и она потерлась головой о плечо Боброва.

Бобров вздохнул.

– Ну ладно. Тогда слушай.

Больше он не успел сказать ничего. Корабль содрогнулся от удара. Вдоль правого борта что-то протяжно проскрежетало, словно снаружи протащили от носа до кормы длинный и извивающийся лист ржавого железа. Почему ржавого? Ну вот создалось такое впечатление.

Звук еще не дошел до кормы, а Бобров уже выпрыгнул из койки и натянул штаны на голое тело. Критически посмотрев на севшую на постели голую Златку, которая с округлившимися глазами изображала собой отчаянно испуганное изваяние, он схватил покрывало, сдернул девушку на пол и, обмотав ее покрывалом, потащил к трапу.

На шканцах метался и орал капитан:

– Вашу греческую мать! Все паруса долой, кроме стакселя! Проверить все отсеки по правому борту! Кочегары, трам-тара-рам! Быстро поднимайте пары! Шевелитесь, тудыть вас так и эдак!

Из носового люка высунулась чья-то голова.

– Кэп! В носовом кубрике течь!

Капитан тут же отреагировал:

– Отдирайте внутреннюю обшивку и ищите место, откуда течет. Боцман, готовь пластырь! Эй, все лишние с палубы!

Бобров, таща за собой Златку, подошел поближе.

– Саныч, что случилось?!

Вован обернулся с явным намерением послать, но увидев Златку, от своих мыслей с трудом, но отказался. Однако, высказаться не преминул.

– На полузатонувшее судно наехали, – сказал он с досадой. – Не видно же ни хрена! Вот вахтенные и прошляпили. Ну кто мог подумать, что в эти времена, да посреди моря... Ну ведь исчезающее малая вероятность.

– Не умничай, – сказал Бобров. – Лучше прикинь, там могли быть люди?

– Не знаю, – пожал плечами Вован. – Сейчас машину запустим, сходим, посмотрим. Тут еще течь эта... Ну что там!? – опять заорал он.

– Кэп, помпа должна справиться, – донеслось из люка. – Тут доски разошлись. Мы сейчас их подопрем, и течь уменьшится до минимума. Так что до порта дотянем.

– Ну слава богам, – немного успокоился капитан

Причем, успокоился настолько, что подозрительно спросил Боброва:

– А ты что тут делаешь? Почему не в каюте?

– Ну ты даешь, – удивился Бобров. – А где же мне еще быть, когда мой пароход вот-вот потонет? Послушал бы ты этот скрежет вдоль борта. Да на моем месте нормальный пассажир уже бы сиганул через леера. Это хорошо, что у меня капитан знакомый, а корабль я сам строил.

– Да ладно тебе, – слегка смутился Вован. – Ну, перестраховались немного. С кем не бывает.

Но тут его отвлекли, и Вован с облегчением закончил разговор.

– Кэп, машина готова!

– Есть, – обрадовался капитан. – Саня, будь другом, сходи, проверь кубрик. Что там у нас с течью. А то мне ход давать.

Бобров не успел дойти до люка. Навстречу ему словно чертик из табакерки или, если быть ближе к реалиям, словно сатир из-за дерева выскочил боцман.

– Порядок, – сказал он Боброву и побежал докладывать капитану.

Бобров подождал, когда судно вздрогнет от работы винта, и попытался было отослать Златку вниз, нота, поправляя на себе покрывало, идти категорически отказалась.

– Ага, – сказала она. – Вы сейчас будет утопленное судно досматривать, а я, выходит, в каюте сидеть. Нет уж.

– Как это ты узнала? – удивился Бобров.

– Подумаешь, секрет, – фыркнула подруга. – Вы тут так орали.

– Ну уж, – чуть смутился Бобров. – Тогда иди, смени покрывало на нормальную одежду. Время еще есть.

Златка осмотрела себя.

– А и правда, – и гордо удалилась.

На фор-марсе вспыхнул прожектор, называемый моряками «глаз Циклопа», и зашарил по слегка всхолмленному морю. «Трезубец» уже повернул на малом ходу, чтобы не увеличивать радиус циркуляции и поберечь поврежденную обшивку, и теперь возвращался по своему курсу. Длинный овал света выхватывал из мрака только черные волны с белыми пенными гребешками. Искрами вспыхивали маленькие радуги.

– Вон он! – заорали с бака.

– Левее бери, – скомандовал Вован рулевому и рявкнул в раструб переговорной трубы. – Самый малый!

В свете прожектора показалось маленькое суденышко – типичный древнегреческий торговый кораблик. Пузатый с одной мачтой на миделе. Сейчас он выглядел вообще жалко, погрузившийся в воду по самую палубу, со сломанной почти у основания мачтой.

– Видать, воздух под палубой скопился, вот и не тонет, – со знанием дела заявил боцман.

Вован подвел «Трезубец» почти вплотную, но старался не касаться утопленника обшивкой. Бобров огляделся и заметил висящую на стенке рубки бухту тон кого троса. Он тут же обвязал конец вокруг пояса и кинул второй боцману.

– Ну-ка закрепи.

Боцман автоматически накинул восьмерку на кофель-нагель.

– Э, э, ты куда!? – всполошился Вован, но Бобров уже перенес ногу через леер.

Он успел заметить только разинувшего рот Серегу и прижавшую к груди кулачки Златку.

– Если хочешь что-то сделать хорошо – сделай сам, – пробормотал Бобров и, сильно оттолкнувшись, перепрыгнул на мокрую палубу.

Утопленное судно даже не колыхнулось. Бобров, не отвязываясь, по-хозяйски прошелся по палубе. Под ногами хлюпало, но подошвы не скользили. Рулевых весел не было, видать, смыло. А уж про обычные и говорить не приходилось. Внезапно Боброву почудился звук. Он даже приостановился.

– Ну что там?! – крикнул Вован и Бобров, отвлекшись, перестал прислушиваться.

Тихий-тихий скулеж раздался, когда он отошел к корме. Звук мог доноситься только из-под палубы. Бобров присел на корточки. На досках настила он разглядел едва заметную нитку шва. Зацепиться было не за что. Бобров попробовал ногтями, но крышка даже не шелохнулась. Не поворачиваясь, Бобров крикнул: «Меч!»

Рядом на палубу рухнуло что-то тяжелое. Судя по тому, что корпус слегка качнулся, это был не меч. Рядом с Бобровым упал на колени Серега.

– Я так и знал, – проворчал Бобров и показал пальцем. – Сюда.

Серега сунул конец своей махайры в щель и, сопя от напряжения, нажал. Секунд десять крышка сопротивлялась. Толстенное лезвие согнулось, грозя сломаться. Серега нажал еще и крышка с хлюпаньем выскочила из пазов. Бобров сунул пальцы в образовавшуюся щель, выдрал крышку и отбросил ее в сторону. Вода не доставала до палубы сантиметров наверно пятнадцать. Из нее выступало совершенно синее девчоночье лицо с колышущимися вокруг словно облако волосами и совершенно мокрая головка щенка. Щенок слабо скулил. Девчонка молчала.

– М-мать! – с сердцем сказал Бобров.

Серега выразился еще проще, но по-русски, для доходчивости.

– Берись, – сказал Бобров.

Они синхронно запустили руки в воду, подхватив под локти, держащую щенка девчонку, и разом подняли ее из воды. Девчонка была абсолютно синяя и абсолютно голая. Бобров с Серегой попытались поставить ее на палубу, но она падала, потому что, видать, как опиралась на носки, вытянувшись всем телом, так и закостенела. Бобров беспомощно оглянулся. Пространство под палубой заполнялось водой, и судно начинало уходить из-под ног.

Вдруг сверху через леер свесились Златка с Дригисой. Протянув руки, они крикнули хором:

– Сюда давайте!

– Серега – сказал Бобров. – Твой выход.

Сам он с трудом извлек из рук девчонки щенка и передал наверх, а Серега тем временем подхватил девчонку под попу и под лопатки и поднял на вытянутых руках. Она лежала на его ладонях совершенно прямая с запрокинутым лицом. Точь в точь такая какую они извлекли из воды. Златка с Дригисой подхватили ее , аккуратно перенесли через леер и пропали из вида.

– Мужики, прыгайте! – крикнул Вован. – Судно тонет!

Бобров с Серегой не заставили его повторять дважды.

Капитан, не останавливая машины, развернулся и отправился прежним курсом. Парусам он почему-то больше не доверял. Бобров с Серегой спустились в каюту. На большой кровати лежала спасенная девчонка, укутанная по самый нос. С двух сторон от нее под тем же покрывалом мужественно прели Златка и Дригиса. В ногах у них сладко посапывал тоже укутанный щенок.

– Однако, – сказал Серега.

– Тихо ты, – зашипели обе девицы.

Серега заткнулся и вопросительно посмотрел на Боброва.

– Замерзших, – прошептал Бобров ему на ухо. – Можно отогреть только теплом женского тела. Пойдем отсюда.

До рассвета они просидели на палубе, обсуждая с Вованом ночное происшествие, а потом появившаяся Златка потребовала горячей воды, и удивленный кок под суровым взглядом капитана поспешил просимое исполнить. Потом с палубы выгнали всех, оставив только рулевого, и отмыли до блеска спасенную девицу.

Девица оказалась купленной в Ольвии рабыней по имени Апи и была чистокровной скифкой. Продали ее свои же так что домой она стремилась. Но это удалось выяснить только путем упорных расспросов, потому что девица была на редкость замкнутой и стеснительной. Ее даже на общий завтрак не удалось затащить, и девчонки кормили ее в каюте. А когда она убедилась, что спала на кровати, то пришла просто в неописуемый ужас и умоляла Златку простить ее неразумную. Вобщем, Бобров понял, что с девушкой надо работать и работать.

А тем временем, на горизонте показались горы Крыма.

– Домой, домой, – радостно прыгали девчонки.

Да и команда радовалась вовсе уж неприкрыто. Только спасенная девочка была грустна. Бобров спросил, подойдя:

– Апи, ты вроде как не рада. Суша же. Море, небось, надоело?

Девочка посмотрела на него как-то протяжно и ответила тускло:

-Да, господин.

Бобров крепко взял ее за плечики, слегка встряхнул и, глядя сверху вниз, веско сказал:

– У нас нет господ! Тебе понятно?

– Да, госп,.. – девочка смешалась и вопросительно посмотрела на Боброва.

Бобров постарался, чтобы его улыбка получилась как можно приветливей.

– Саша, – сказал он. – Капитан называет меня Саней. Вон та девица, – он показал на радостно прыгающую Златку, – кличет Сашенькой. Но это только ее право. Ну.

– Да, Саша, – девчонка через силу улыбнулась.

– Сейчас придем, – сказал Бобров. – Отведу тебя к нашему жрецу Асклепия. Он тебя посмотрит и, если надо полечит. А потом выделим тебе комнату, ну а чем заняться сама потом определишь.

Девчонка серьезно кивнула. Она выглядела немного смешно в Златкином хитоне, который был ей велик и ее же сандалиях. Вот ножка у девчонки оказалась равна Златкиной.

Вован вывел корабль к Фиоленту и теперь, повернув налево, не спеша топал к мысу Херсонес, за которым вот-вот должен был открыться одноименный город. Настроение на корабле было приподнятым и каким-то бесшабашным. Не сказать, что команда выполняла свои обязанности спустя рукава, но небольшая расхлябанность все-таки наблюдалась.

Наконец мыс уплыл назад и взорам открылся город. После почти месячного отсутствия он казался еще красивее, хотя, конечно, сильно проигрывал в сравнении с той же Митиленой и уж тем более с Афинами. Там чувствовалась история. По сравнению с ними Херсонес был непозволительно молод.

Народ галдел, капитан орал, город приближался. Только девочка Апи смотрела настороженно. Бобров обратил на это внимание подруги, и она обещала девочкой немедленно заняться.

Вован от мыса стал заходить по широкой дуге, и город открылся во всей красе. Он был белым и поблескивающим словно огромный, причудливо изрезанный кусок сахара. А накрывающие его сверху красные черепичные крыши только подчеркивали его нереальную белизну. Девочка Апи все смотрела на это чудо, в то время как остальные уже повернули головы направо.

– А вон и наш дом, – произнесла Златка.

Она хотела сказать это весело, но голос дрогнул, и получилось так, что слова вырвались у нее с каким-то надрывом, словно она произнесла их сквозь рыдание. Златка так смутилась, что даже покраснела. Все сделали вид, что не услышали и не заметили и только Бобров, обняв левой рукой за плечи, притянул девушку к себе. А впереди открывалась слегка взволнованная поверхность бухты и слева, над желтым обрывом поднимался сказочный дом – творенье неведомого художника.

Галдеж на палубе стал уже вообще непереносимым, и капитан прикрикнул от штурвала:

– А ну, все замолчали, а то сейчас поверну обратно.

Угроза была настолько смехотворной, что все и вправду замолчали.

Корабль сбавил ход, медленно подходя к деревянному причалу, на котором суетились несколько мужчин. А наверху на обрыве, возле решетчатой башни уже собиралась толпа. Мелькали разноцветные хитоны. Плащей по летнему времени видно не было. Долетели приветственные крики. На палубе народ едва не вываливался за борт.

Наконец Вован аккуратно притер «Трезубец» к пирсу. С другой стороны стоял его брат-близнец. У фальшборта столпились матросы и комментировали процесс швартовки. Судя по всему, Вован их надежды оправдал.

Серега сразу же полез на планширь с целью перепрыгнуть на пирс.

– Куда!? – заорал Вован. – Дайте хоть пришвартоваться!

Серега отмахнулся и перепрыгнул на настил. Наверху завопили громче.

Встреча была эпохальной. Боброва ни разу так не встречали. Ни в той жизни, ни в этой. Можно было подумать, что он вернулся непосредственно из царства Аида, а остальные уже и не чаяли. На шее висли и хлопали по плечам люди, которых он порою и не знал, хотя вроде помнил в лицо всех жителей поместья. Скорее всего, за время отсутствия добавилось новых обитателей.

Началось все, конечно же с Петровича и дяди Васи, продолжилось Андреем и Евстафием, а потом старшинство нарушилось и целоваться лезли уже все, с Ефимии и Млечи и до тех самых незнакомых.

Когда схлынул первый вал страстей, Петрович спросил Боброва, указывая на стоящую рядом с ним худую девчонку, с любопытством взиравшую на происходящее вокруг:

– А это кто? Вроде среди отплывающих таких не было.

– Это? – Бобров привлек с готовностью подавшуюся к нему девчонку. – Это девочка Апи. Мы ее нашли за сутки до дома закрытой в трюме полузатонувшего судна. Посмотри ее, пожалуйста. И еще, мы прикупили в Афинах четверых рабов – трех мужчин и женщину. Их тоже надо бы глянуть. Ну, конечно, не сегодня.

– Ну что, пойдем, девочка Апи, – пригласил Петрович.

Девчонка вопросительно посмотрела на Боброва.

– Иди, иди, – сказал тот. – Петрович он добрый.

По случаю возвращения ужин устроили во дворе, тем более, что погода позволяла. Вытащили из дома столы, табуреты и другую мебель. Посадочных мест не хватало. Хорошо, кто-то из работников верфи вспомнил, что цех утром получил с пилорамы партию досок.

Доски были занозистые и их накрыли толстым полотном. Расселись все. Бобров даже поразился, сколько народу уже собралось в поместье. А Андрей шепотом выдал цифру триста семьдесят восемь.

Ужин затянулся почти до полуночи. Профессиональные подавальщицы и добровольцы из народа с ног сбились, таская блюда из кухни. Раскрасневшаяся Ефимия только раз показалась из своего ведомства, чтобы выпить с Бобровым и получить заслуженную долю почестей. Съедено было все, ну или почти все. С трудом держащийся на ногах Бобров запретил девчонкам все трогать до утра и отослал всех спать. Как распорядился своими воинами не менее пьяный Евстафий знал только он. Охранялось ли ночью поместье или вовсе нет, никого не интересовало.

Поддерживаемый Златкой Бобров удалился к себе в спальню и тяжело свалился на кровать. Потом вдруг приподнялся, посмотрел на подругу и совершенно трезвым голосом сказал:

– А про Тайс я тебе завтра все расскажу.

После чего рухнул лицом вниз без признаков жизни.

Конечно же, Бобров на следующий день ничего Златке не рассказал, да и она не напомнила, потому что с утра было как-то не до этого. С утра все отсутствовавшие в поместье отпускники закрутились, занялись текущими делами. Все-таки их отлучка больше чем на месяц сильно сказалась на хозяйстве. Не то, чтобы поместье было запущено и дезорганизовано, но отсутствие хозяйского глаза сказывалось на направлении развития. Некоторые, не будем показывать пальцем кто, это самое направление видели совершенно по своему и, соответственно, в отсутствии руководящей и направляющей силы норовили гнуть свою линию. И чем дольше руководящие и направляющие отсутствовали, тем дальше линия отклонялась от генеральной. Поэтому выявлением этих отклонений и их ликвидацией Бобров с утра и занялся.

Для начала он взял с собой Серегу и Андрея и отправился в поля. Поля ныне простирались от усадьбы далеко за окончание Стрелецкой бухты и по ее правому берегу. Если считать по нарезанным участкам, то Бобров имел их целых шесть. Конечно, он имел их не сам лично, а через подставных лиц, но кому надо всё знали. Андрей как фанат виноделия, норовит везде впихнуть свою лозу. Но здесь у него нашла коса на камень. Потому что сразу за усадьбой начинаются владения Млечи.

Сейчас там бродят целых восемь коров и один бык с самой что ни на есть разбойничьей рожей. Млече помогают две женщины из фракийцев, купленные на рынке два месяца назад и еще не осознавшие полностью, что они не рабы. Поэтому тетки заискивают перед своей работодательницей и подобострастничают, хотя Млеча их не гоняет, а просто подает пример. Серега, бывавший ранее в деревне, велел выстроить навес для коров и те теперь в полдень, когда солнце особенно злое, укрываются в его тени и наверно благодарят Серегу.

Коровы это молоко, простокваша, сметана, сливки, масло и сыр. Количество их конечно не столь велико как хотелось бы, но ведь и пастбище небольшое тоже. Бобров имеет на этот счет свои мысли, которые согласует с Млечей, но пока до их реализации еще далеко. Продукция маленькой фермы вся идет на нужды поместья и все равно всем не хватает. Хотя коровы, благодаря пронырливости Смелкова, обеспечившего искусственное осеменение, весьма удойные. Млеча с подозрением посмотрела на Боброва, сопровождаемого Серегой и Андреем и когда те прошли мимо вздохнула с явным облегчением.

С Андреем у нее не заладилось на почве именно пастбища. Тот считал, что Бобров совершенно напрасно выделил землю вблизи усадьбы, и место Млечи вместе с ее коровами рядом с дядей Васей. Потом-то Андрей распробовал продукцию Млечиного хозяйства и кое-что ему даже понравилось. Но отношения своего он не изменил, считая постоянство достоинством. Острота противостояния, конечно, ушла, но проблема осталась.

Бобров, не желая ссориться ни с тем, ни с другим, пообещал их спор разрешить в ближайшее же время и страсти ненадолго затихли. Была у Боброва мысль устроить Млече отдельную ферму на другом берегу Стрелецкой бухты. Там, где в будущем расположится улица Щитовая. А уж с переправой он разберется. Бобров даже представил себе висячий мост через бухту и воровато оглянулся, не заметил ли кто.

Однако, Серега с Андреем были увлечены спором об урожае столового винограда и его реализацией и на выражение лица Боброва внимания не обращали. Когда дошли до участка раннего винограда, Андрей не преминул похвастаться размером и плотностью кистей. Бобров и сам видел, что урожай хорош. Кисти просвечивали на солнце и, оторвав ягоду, Бобров убедился в их отменной сладости.

– На вино пустишь? – спросил он. – Такую прелесть.

– Зато какое вино получится, – порадовал его Андрей. – Не хуже лесбосского.

– Да ладно, – не поверил Серега.

Они заспорили, а Бобров смотрел на скользящих между шпалерами сборщиков с большими корзинами за плечами, на аккуратные дорожки между рядами лоз и прикидывал, куда можно еще девать такую уйму вина. Ведь вся Греция выращивает виноград и изготавливает из него вино. А потребителей как-то сильно много не становится. Ну не выливать же излишки. Как у Стейнбека.

– А скажи мне, Андрей, – обратился он к управляющему. – А как там обстоит дело с коньяком? Сколько мы его уже выдерживаем? И осталось там что-нибудь после Серегиных проб?

– Чего это? – возмутился Серега. – Не пил я ваш коньяк.

– Конечно, не пил, – согласился Андрей. – Ты его апробировал.

– Ну, может чуть-чуть, – Серега вызывающе посмотрел на Боброва.

Бобров поморщился.

– Кончайте. Так что с моими вопросами?

– Осенью будет три года, – ответил Андрей. – Он почти весь и остался. Все пять больших бочек. А этот тип, – он кивнул в сторону Сереги, – выпил совсем немного.

– Я сдерживался, – гордо заявил Серега. – Знаете, чего мне это стоило.

Бобров ухмыльнулся.

– Вот что мужики. Серега, ты найдешь в библиотеке литературу по купажу коньяков и переведешь Андрею. Умягченную воду закажем Юрке. Он это дело мигом провернет за копейки. Надо только питьевую пару раз прогнать через судовую опресниловку. Любой механик на пароходе это на раз-два сделает. Ну, а остальное строго по описанию. Выдержанные коньяки нам ни к чему. Если только для себя бочку оставить. Вобщем, с учетом последующей выдержки, к зиме у нас должен быть весьма приличный ординар. Может, даже до штормов успеем в Ольвию и Тиру забросить. А в Неаполь пусть Агафон везет. У него уже все ходы записаны.

Андрей внес пожелание в новомодный блокнот, и они отправились дальше. Пройдя километра два, компания оказалась во владениях дяди Васи. Бобров, к стыду своему, здесь бывал редко. А посмотреть было на что. Это буйство зелени не шло ни в какое сравнение с, прямо скажем, убогими огородиками херсонеситов. Конечно, дядя Вася пользовался элитными семенами, прошедшими за пару тысячелетий и естественный и искусственный отборы. К тому же наличие растений с других материков добавляло шарма и интриги. Поэтому огород дяди Васи, если это можно было назвать огородом, был местом выдающимся и неиссякаемым источником слухов. Зачастую самых невероятных.

В начале огорода никого не было. Голоса слышались гораздо дальше, за строем фруктовых деревьев, которые отгораживали друг от друга делянки различных культур. Дядя Вася утверждал, что таким образом он разруливает межвидовую борьбу. Троица отправилась по тропинке, вившейся вдоль огорода по его окраине. Рядом с тропинкой был проложен деревянный «рельс» из стоящей на ребре двухдюймовой доски. По этому «рельсу» гоняли к маленькой пристани двухколесные тачки, груженные овощами и фруктами. Это было гораздо удобнее одноколесной тачки и не требовало от везущего таких затрат энергии.

Дядя Вася обнаружился на участке, засаженном капустой. Он раздавал руководящие указания своим двоим рабочим. Парни слушали внимательно. Работа на дядивасином огороде считалась с недавних пор престижной среди сельскохозяйственных рабочих поместья и многие затевали нешуточные интриги, чтобы только туда попасть. Поэтому попавшие держались за работу двумя руками и дядя Вася со своими тружениками горя не знал.

– Дядя Вася! – окликнул его Бобров. – Можно тебя на минутку?!

– Холодной водой не поливайте, – отдал дядя Вася последнее указание и подошел. – Ну и чего?

– Дядя Вася, – сказал Бобров. – Как ты посмотришь на то, что огород будет расширяться?

Дядя Вас задумался.

– А намного? Вот смотри, у меня сейчас девять человек и мы с трудом справляемся.

– Ну с людьми проблем не будет, – успокоил его Бобров. – Теперь смотри. Мы можем удлинить огород по балке или сделать пару террас справа и слева на склонах.

Дядя Вася долго не думал.

– Конечно, лучше удлинить. Террасирование это лишняя работа. Потом надо где-то приличной земли взять, и привезти, и разбросать. Воду для полива, опять же, поднимать придется. Нет, удлинить проще и дешевле.

– Ну не совсем дешевле, – пробормотал Бобров. – Придется прикупать еще один участок, – а громко сказал. – Ну и ладно. Удлинять, так удлинять, – и повернулся к спутникам, – Идемте обратно.

– Давай пройдем еще вперед, – попросил Серега. – Хочу взглянуть на помидоры.

Бобров переглянулся с Андреем и оба ухмыльнулись. Они знали страсть Сереги к соленым помидорам.

Пока Бобров с Серегой и Андреем исследовали поместные плантации, а также сады и огороды, в усадьбе завязывалась занятная интрига. Все началось с девочки Апи.

На следующий день после триумфального возвращения «отпускников» Боброва отловил Петрович. Он удачно подгадал по времени, когда Бобров только вышел из дверей и еще не присоединился к своим спутникам, которые ждали его за воротами усадьбы. Петрович как бы между делом вышел из-за угла, где располагался его «храм медицины».

– Саня, постой-ка, я тебе чего скажу.

Бобров затормозил, поглядывая на ворота, где маячили Серега с Андреем. Петрович перехватил его взгляд и успокоил:

– Я надолго не задержу. Вобщем, посмотрел я твою девочку.

Бобров жестом отрицания поднял руку.

– Постой, постой. Чего это она моя? Она, так сказать, дочь экипажа.

Однако Петрович его не слушал.

– Так вот, – сказал он. – Хорошая девочка, нормально развитая, может худовата немного так Ефимия ее быстро откормит. Но я не об этом. Понимаешь, – Петрович слегка замялся. – Понимаешь, у нее влагалище все порвано. Ее многократно насиловали взрослые мужики. Я даже затрудняюсь сказать, сколько, но по времени это было примерно в течение двух суток.

Бобров побелел.

– Это что же, – сказал он. – Ее изнасиловали и бросили умирать. Сколько же ей лет-то? Где-то двенадцать-тринадцать?

– Больше, – уверенно сказал Петрович. – Где-то недалеко от пятнадцати. Вобщем, я там зашил под местным наркозом. Аты распорядись, поберечь бы ее надо, – Петрович развел руками как-то виновато, мол, я все сделал, а теперь твоя очередь.

– Ладно, – кивнул Бобров. – Спасибо. Разберемся.

Пока Бобров с компанией бродил по поместью, изыскивая резервы и попутно наслаждаясь ощущением твердой почвы под ногами, Златка решила обойти усадьбу, чтобы освежить в памяти и саму усадьбу и ее обитателей. Дригиса как верная подруга и к тому же официальный начальник Счетной палаты решила ее сопровождать. На кухню девчонки сразу же решили не заглядывать. Пространство кухни и прилегающих к ней кладовок, холодильников, погребов и других вспомогательных помещений было экстерриториально и Златка могла появиться там только как просительница или вместе с Бобровым в качестве его жены. На кухне заправляла Ефимия. Она была тираном этого мира. Ей подчинялись повара, поварята, кухонные рабочие, подавальщицы и другие – всего тридцать пять человек. Целая маленькая армия. И Ефимия была ее полководцем. И приказать ей что-либо могтолько верховный главнокомандующий – Бобров.

Златка Ефимию уважала. Ефимия Златку терпела. Дригису она тоже терпела, но уже меньше. Поэтому подруги на кухню не пошли. Волоча за собой хвост из горничных и мажордома, они начали обход главного дома с самого верхнего, третьего этажа.

Третий этаж был одним из самых запутанных. На него вело две лестницы и с него же две вели на чердак. А еще там находились гостевые комнаты в количестве четырех штук, две ванные и два туалета. Но кроме того, там находилась комната для хранения уборочного инвентаря в виде ведер, швабр, веников и прочих совков, а также две комнаты непонятного назначения, которые в плане у Златки значились резервными.

В эти помещения, понятное дело, никто не лез, ну, кроме кладовки, естественно. Поэтому решили начать с гостевых комнат. Горничные, отвечавшие за чистоту на этаже, заранее напряглись. Златка слыла девушкой справедливой, но кроме всего прочего, она была хозяйкой и надежды на нее Боброва старалась оправдать. Дверь в первую комнату открыли и, войдя туда всей оравой из семи человек, обнаружили в постели спящую девушку.

Златка бросила взгляд на горничных. Те синхронно пожали плечами. А мажордом даже ладонь перед собой выставил жестом отрицания. Никто ж не знал, что это Петрович привел сюда после процедур девочку Апи, велел располагаться, а Боброву сказать забыл. Златка протянула руку и легонько потрясла спящую за плечо.

– Проснись, красавица, – тихо сказала она.

Девушка медленно открыла глаза, увидела склонившуюся Златку и улыбнулась. И Златка тоже улыбнулась ей и повторила:

– Просыпайся, красавица. Уже день на дворе.

Она повернулась, чтобы сказать горничным, что эту комнату надо будет пропустить, но тут как раз вперед вышел мажордом, желая объяснить Златке присутствие в комнате неучтенной девушки. А надо сказать, что был мажордом далеко не красавцем и выглядел истинным мифическим сатиром, при этом, будучи спокойным, добрым и умным (Ломброзо в этом случае пролетал как фанера).

Однако, реакция девчонки на появление нового действующего лица удивила и переполошила всех присутствующих. Глаза ее стали стремительно расширяться пока не заняли собой половину лица. Затем она нырнула с головой под покрывало и тоненько заверещала оттуда:

– Нет! Нет! Не надо!

И Златка и горничные и сам мажордом замерли от неожиданности, а девчонка, выглянув из-под покрывала одним глазом и увидев, что никто никуда не делся, вдруг спрыгнула с кровати, и бросилась в дальний угол где и сжалась на полу, закрывшись руками. Она была абсолютно голая и ее била крупная дрожь. При этом девчонка повторяла как заведенная:

– Нет! Нет! Не надо!

Златка бросилась к ней, дав отмашку остальным, мол, убирайтесь. Горничные и мажордом, толкаясь в дверях, вылетели в коридор. В комнате осталась только Дригиса.

– Дри! – крикнула Златка. – Давай быстро за Петровичем!

Дригиса пулей вылетела за порог. Запыхавшийся Петрович появился через пять минут. Из-за его плеча выглядывала изнывающая от любопытства Дригиса. Петрович осторожно подошел к сжавшейся в углу девчонке. Ата даже глаза закрыла.

– Апи, ну это же я, Петрович.

Девчонка только крупно дрожала и закрывалась руками. Петрович сказал:

– Ничего не могу поделать. Это безнадежно, Злата. Выйдем-ка в коридор.

В коридоре Петрович сказал Злате:

– Я уже Боброву все объяснил, ну и тебе скажу. Девчонку многократно зверски изнасиловали. Я думаю, ее специально купили для команды корабля, чтобы те в рейсе не скучали. Вот и добились своего. Сколько времени они над ней издевались – я так и не понял. Но, похоже, не менее двух суток. Как она выжила вообще непонятно. Просто повезло девчонке, – Петрович заглянул в приоткрытую дверь. – Даже не знаю, когда она теперь в себя придет. Но от мужчин ее лучше держать подальше.

– Да-а, – сказала Златка Дригисе. – Задачка. Как же ее вписать в наше общество, когда кругом сплошные мужики.

Вот когда Златка пожалела, что рядом нет Боброва, который, она надеялась, сразу бы разрулил ситуацию.

– Ладно, – сказала она Дригисе. – Пойдем. Дело нам в любом случае закончить надо. А мужчины к обеду вернутся – у них спросим, как быть.

– А что с девочкой? – Дригиса указала на дверь.

– Мина, – вместо ответа Златка позвала одну из горничных. – Побудь здесь с девочкой, пока Бобров не появится. Хорошо?

Обход всего дома занял у девчонок почти три часа. Златка скрупулезно влезала во все помещения. Значения некоторых не знал и мажордом, отчего страшно смущался. Архитектор, строивший дворец, похоже, порой, и сам не знал предназначения отдельных выгородок, которые, порой, возникали так естественно. Горничные же моментом приспособили бесхозные вроде помещения под свои нужды. Златка только головой качала в ответ на путаные объяснения. И иногда оставляла все как есть, а иногда требовала освободить помещение, и тогда мажордом вносил его в свой реестр, чтобы потом (когда-нибудь) отвести помещению новую роль. Если конечно, хозяйка не забудет.

Обед пришлось сдвинуть, потому что вовремя никто не явился, за исключением Евстафия, у которого всегда был порядок, и он все время знал, где и что лежит. Евстафий покрутился по триклинию, но тут явилась Ефимия и, махнув полотенцем, изгнала его.

Бобров с компанией явился после полудня на дяди Васином плавсредстве пополам с овощами. Златка как раз закончила лазить по подвалам и стряхивала с себя паутину и пыль. В целом она была осмотром удовлетворена, но для порядка устроила мажордому разнос, который тот принял с достоинством, так как прекрасно Златку понимал.

Вован, пропадавший полдня на корабле и там же принимавший доклады оказавшихся в этот день в бухте капитанов, тоже пришел к обеду попозже. И надо же было такому случиться, что начало обеда совпало с визитом в усадьбу целой делегации купцов из города. Делегация состояла из трех человек, и Евстафий не счел нужным мурыжить их на входе. Как только с вышки поступил доклад, что от города едет повозка, в которой кроме возницы сидят трое купеческой наружности, сразу была дана команда «пропустить», а часовой у ворот даже отсалютовал копьем.

Один из купцов был в усадьбе первый раз и все крутил головой по сторонам и изводил попутчиков вопросами. Те отвечали охотно, немного гордясь пусть и мнимой, но причастностью к чудесам поместья.

Посмотреть, конечно, новому человеку было на что. Во-первых, сама усадьба практически не походила на традиционную греческую, а была какой-то смесью странных стилей, хотя, конечно, глухая наружная стена дома чем-то напоминала, но глухой она была только до второго этажа. А дальше шли затейливые окна. Темные, но странно поблескивающие на солнце. На углу дома поднималась еще на один этаж восьмиугольная башенка. Ее коническая крыша была приподнята, оставляя между своим краем и парапетом зазор в половину человеческого роста. Во-вторых, усадьбу окружала серьезная стена с башенками по углам и над воротами. К стене примыкало по всему периметру одноэтажное здание со слегка скошенной крышей, встав на которую человек оказывался по пояс над кромкой стены. Скорее всего, это было сделано в оборонительных целях.

Спутники с трудом вернули засмотревшегося купца к действительности. И вовремя. Из дверей, ведущих, похоже, в главную часть дома, потому что они были высокими, двойными и резными, вышел осанистый мужчина с длинным жезлом, увенчанным шаром. Широким жестом он пригласил купцов в предупредительно открытую перед ними дверь.

– Ну надо же, – сказал Серега и в голосе его прозвучала досада. – И прямо к обеду.

Купцов пригласили за стол, и они не стали отказываться. Попасть за стол к Боброву мечтали многие в городе, но не многим это удавалось. Гостей поразило присутствие за столом женщин. Застолье на симпосион явно не тянуло, а женщины точно не были гетерами. И они совершенно свободно общались с сидящими и с самим Бобровым, который сидел посередине длинной стороны стола, имея по правую руку девушку совершенно изумительной красоты, так не похожую на чопорных представительниц правящего класса. И девушка, хмуря темные брови, что-то ему сосредоточенно доказывала, а Бобров кивал с задумчивым видом. Общались они на неизвестном языке и, по-видимому, прекрасно понимали друг друга.

Наконец дверь в триклиний открылась, и две девушки в коротких красных хитонах вкатили низкий столик на колесиках. На столике исходила паром закрытая крышкой большая кастрюля (это купцы потом узнали), рядом стояло широкое блюдо с аккуратно нарезанным хлебом и как дополнение, красовался небольшой кувшинчик, возле которого лежали вложенные один в другой маленькие стопочки (еще одно незнакомое слово). Девушки пошли вдоль стола. Одна наливала черпаком в плоские сосуды, стоящие перед каждым, какое-то варево, а вторая в это время брала стопочку, наполняла ее из кувшинчика и ставила рядом. Причем, женщинам наливали по полстопочки.

– Ну, – сказал Бобров, когда всё разлили, и он взял свою стопочку. – За наше мероприятие, – и опрокинул ее в рот.

Купцы – народ смелый, а тут еще хозяин пример подал. Они тоже ухватили стопочки, в которых и было-то всего даже меньше одной пятой котилы, и старший смело опрокинул содержимое в рот. Ну, по примеру Боброва и его сподвижников. Оказалось, что одной смелости мало, да и пример был явно не для подражания. Вобщем, все трое купцов дружно опозорились.

Под сочувственными взглядами присутствующих они замерли, открыв рты и вытаращив глаза, не имея возможности сделать вздох и утереть льющиеся слезы.

Первым опомнился Серега.

-Девчонки! Водички!

Купцов привели в чувство и они, прислушиваясь к происходящему в организме, вдруг дружно набросились на еду. Бобров с тревогой посмотрел в их сторону и тихо спросил у Златки:

– Кто придумал попотчевать гостей коньяком и щами?

Злата посмотрела на еще не пришедших в себя купцов и сказала:

– Похоже, это Саныч. Он один имел такую возможность. И с Ефимией у него отношения хорошие.

Бобров многообещающе посмотрел на Вована. Тот принял независимый вид. Купцов между тем отпоили и откормили и, чувствовалось, что они все-таки подпали под действие непривычного для них напитка. Потому что потом в таблинуме, при разговоре с Бобровым язык у старшего слегка заплетался.

А дело у них было к Боброву странное. Как выяснилось, не далее как шесть дней назад пропал в море родственник одного из них, тоже купец – Стефанос.

– И что? – недоуменно спросил Бобров. – Я-то здесь с какого бока?

– Постой, постой, – вмешался присутствовавший при разговоре Серега. – А не тот ли это корабль, который мы встретили полузатонувшим?

Купцы насторожились и старший осторожно спросил:

– А как он выглядел, господин?

– Погодите, – остановил их Бобров. – Что там с вашим родственником? Ну, пропал. Ну, в море. Дальше-то что?

– Мы слышали... – начал один из купцов.

– Что ты страхуешь купцов как раз от таких вот случаев, – продолжил другой.

– А-а, – облегченно сказал Бобров. – Это не ко мне. Это вам надо в «Кредитно-страховое общество».

– Мы там были, – сказал тот, который говорил о страховке. – Они нам заявили, что с незастрахованными клиентами дела не имеют.

– И что? – удивился Бобров. – Чего ж вы от меня-то хотите?

– Мы хотим, чтобы ты застраховал нашего родственника задним числом, – последовал ответ.

Вот тут обалдели все присутствующие. И Бобров в их числе. Так нагло не работал даже Агафон. А в последнее время даже он перестал.

Придя в себя, Бобров спросил. Просто так. Для интереса.

– А что это может дать народному хозяйству?

Купцы тонкости не уловили, но общий смысл поняли.

– Тебе это даст еще один положительный отзыв... – начал старший из купцов, но Серега грубо перебил.

– Да нам твой отзыв на хрен не упал...

Но Бобров остановил его небрежным жестом и кивнул купцу, мол, продолжай.

Купец и продолжил, но уже не столь уверенно.

– В нашей купеческой среде это прибавит тебе авторитет.

– Да уж, – сказал Бобров. – Именно этого мне сейчас крайне не хватает. Ну ладно, оставим меня, что это вам дает?

Купец воодушевился.

– Мы полагаем так: ты выплачиваешь компенсацию за судно и за товар...

Серега сделал угрожающий жест, но Бобров опять остановил его. Купец подождал и продолжил:

– И мы тебе эти деньги тут же возвращаем. И ты нам выписываешь бумагу, что страховое общество претензий не имеет. А перед этим страховое свидетельство.

Бобров даже рот приоткрыл от такой наглости. Он уже хотел было кликнуть мажордома, чтобы тот достойно проводил гостей, но любопытство взяло верх.

– Ну и зачем это вам все? – поинтересовался он, уже не надеясь на ответ.

Купцы переглянулись и старший таинственно произнес:

– Понимаешь, и судно и груз купцу не принадлежали. Судно арендовано, груз взят на реализацию. И если владельцы узнают, что он ушел в рейс незастрахованным, хотя была такая возможность, то с него спустят даже не одну шкуру, а несколько.

– Постой, постой, – помотал головой Бобров. – Ему-то, купцу, то есть уже все равно. Причем тогда все эти сложности?

– В том-то и дело, что не все равно, – фальшиво вздохнул старший. – Он жив и сидит сейчас перед тобой, – и он показал на одного из троицы, который за все время разговора не проронил ни слова.

– Подожди. Давай сначала и помедленней. Значит, вот этот товарищ, выйдя в море на чужом судне, потерпел крушение и потерял и судно и груз. И вы теперь хотите, чтобы я это дело прикрыл своим авторитетом? Правильно?

Купцы несколько подрастерялись. Потом старший неохотно произнес:

– Нуда. Так и есть.

Бобров покачал головой. Потом обратился к сидящей чуть в стороне и болтающей с Дригисой Златке:

– Девочки приведите пожалуйста Апи. Только аккуратно. И не заводите ее в помещение. Просто покажите в щелочку вон того типа, – и Бобров указал на молчаливого купца.

А через пять минут дверь в таблинум отлетела в сторону и в помещение ворвалась похожая на Эринию только без шевелящихся на голове змей девчонка. С диким воплем она набросилась на указанного Бобровым купца, и едва не перегрызла ему горло. Девчонку успел перехватить Серега. Она выворачивалась из его рук, орала что-то нечленораздельное и все норовила дотянуться до сжавшегося купца.

– Прекратить! – рявкнул Бобров так, что даже девчонка затихла. – Отвечай, – потребовал он, указывая на купца. – Это ты бросил умирать запертую в трюме девчонку.

– Но она всего лишь рабыня, – слабо пискнул тот.

– Значит ты, – удовлетворенно сказал Бобров и вдруг заорал так, что стоящие присели. – Евстафий!!!

В дверь всунулся испуганный Прошка.

– Евстафия сюда! Живо!

Евстафий явился через пару минут в криво сидящей тунике и в одном сандалии.

– Этих! – с отвращением сказал Бобров, указывая на купцов. – Вышвырнуть из имения и прогнать плетьми до ворот Херсонеса! Выполнять!

Серега вопросительно глянул на Боброва. Тотразрешающе махнул рукой. Серега всучил ему уже поникшую Апи и от души врезал по уху пресловутому Стефаносу. Бобров прижал к себе дрожащую девчонку, глаза которой опять стали разгораться.

Между тем, Серега с Евстафием с треском хитонов выволокли сопротивляющихся и орущих купцов во двор. Увидев такое дело, их возница с побелевшим лицом стал разворачивать повозку. Купцов забросили внутрь и возница, настегивая мула, вылетел за ворота. Только зря он надеялся, что все обошлось.

– Ко мне! – рявкнул Евстафий.

Громко топая к нему подбежал дневальный из новичков.

– Двоих, – распорядился Евстафий, – из дежурного десятка. В полном вооружении и с лошадьми ко мне! Живо!

Дневальный смылся, даже забыв отдать честь. Евстафий остался, нетерпеливо похлопывая короткой тростью по ноге. Явившимся воинам он отдал короткий приказ и те с места сорвались рысью. Очень скоро из-за стены послышался визгливый вопль. Евстафий повернулся к стоящему рядом Сереге и подмигнул. Серега удовлетворенно улыбнулся.

А в таблинуме, словно очнувшись, Апи пыталась высвободиться из рук Боброва, испуганно глядя на окружающих ее мужчин.

– Апи, Апи! – взывал Бобров. – Уже все! Мы их прогнали. Успокойся, тебя больше никто не тронет.

Девчонка молча отбивалась, но уже не так интенсивно. Бобров, наконец, понял бессмысленность борьбы.

– Златка, – взмолился он. – Уведи ее. Пусть придет в себя. И пусть ей подадут в комнату.

Вернувшийся возбужденный Серега спросил:

– Ты собираешься это дело так оставить? Я, положа руку на сердце, ничего не понял. Чего он хотел этот купец?

– Честно говоря, я тоже не совсем въехал, – признался Бобров. – Зачем ему нужна эта бумага? Да еще эти манипуляции с серебром. Придется идти на поклон к Агафону. Может хоть он разъяснит.

– Надо еще Прошкину агентуру задействовать, – подсказал Серега. – Не помешает.

Сидящий в углу Прошка поднял руку:

– Мне деньги нужны.

– Для чего? – удивился Бобров.

– Для подкупа, – серьезно сказал Прошка. – Можно, конечно, просто слухи пособирать на той же агоре, но если дать слуге обол, то он расскажет, о чем говорят в доме, а за драхму продаст господина с потрохами. И я боюсь даже предположить, что он сделает за тетрадрахму.

Бобров невесело посмеялся и сказал:

– Подойди к Дригисе и скажи, чтобы дала тебе нужную сумму из моего отдельного фонда.

Проводив Прошку, Бобров повернулся к Сереге.

– Завтра идем с тобой к Агафону, а потом к стратегу. Надо бить первыми, а то ославят нашу страховку и купцы отвернутся. А оно нам надо.

– Надо будет сначала в свою страховую зайти. Этот тип сказал, что они якобы сначала туда обратились. Вот и проверим, с чем они обратились.

Боброву что-то не спалось. Златка, пристроив голову ему на плечо, судя по дыханию, тоже не спала. Как будто ждала чего-то.

– Не спишь? – поинтересовался Бобров полушепотом.

– Не-а, – тут же откликнулась девушка и слегка приподняла голову. – Расскажи чего-нибудь.

– Что же тебе рассказать? – задумался Бобров, поглаживая левой рукой гладкую спинку.

Златка промолчала.

– Ну тогда слушай. Ты все просила, а у нас как-то не сложилось, так давай сейчас наверстаем. Я имею в виду Тайс Афинскую.

– Давай, – тут же сказала Златка, устраиваясь поудобнее, то есть, ложась на спину и перемещая руку Боброва себе на грудь.

– Э. нет, – и Бобров убрал руку. – Так нас надолго не хватит.

– Хорошо, – легко согласилась Златка. – Давай так, – и хитро улыбнулась, но Бобров, глядя в потолок, этого не заметил.

– Я не буду тебе пересказывать художественную книгу, хотя абсолютно уверен, что автор отнесся к героине не только с любовью, но и весьма скрупулезно. И это видно не только по антуражу, по любовно выписанным деталям интерьера и одежды, сколько по последовательности событий и действующим лицам, многие из которых являются вполне реальными историческими фигурами.

– Половина мне непонятна, – заявила Златка. – Вот, например, что такое антураж, или это – интерьер. Или...

– Ты что, специально? – укоризненно спросил Бобров.

– Нет, конечно, – поспешила ответить Златка. – Мне, правда, непонятно.

– Ладно, ладно. Если коротко, то антураж это обстановка, а интерьер – внутреннее пространство здания или помещения. Я впредь постараюсь непонятных слов не говорить, а тебе должно быть стыдно, задавать такие вопросы. Ты же не селянка безграмотная. Златка завозилась, сказала «прости» и чмокнула Боброва в ухо.

– Хорошо, – проворчал Бобров, оттаивая, – Ну слушай дальше.

За последующий час Златка узнала, что девушка, так понравившаяся ей в Афинах, является профессиональной гетерой. Это Златку слегка покоробило, и она спросила Боброва, приподнявшись на локте:

– Неужели она любит кого-то только в силу своей профессии?

– Ну, ты, мать, даешь, – Бобров попытался даже развести руками, но левую оккупировала Златка и он развел правой. – Откуда я знаю. Может там такие страсти, что Шекспир отдыхает.

Златка, в силу начитанности была знакома и с Шекспиром и поэтому немного успокоилась.

Из Афин Тайс вместе с подругой направится в Спарту, а потом вместе с отрядом спартанских наемников отплывет в Египет, где проживвет до прихода туда Александра Македонского. Это случится в 332 году до новой эры.

Златка встрепенулась.

– А у нас сейчас какой год по этому исчислению?

– Ну, нам удалось локализовать вроде как 335годдо новой эры. Судя потому, что Фивы уже разгромлены, а персидская война еще не началась.

Златка что-то пробормотала про себя и успокоилась. Бобров выждал немного и решил продолжить.

Александр Македонский в Египте надолго не задержится: съездит в святилище Амона-Ра в ливийскую пустыню. Жрецы подсуетятся, провозгласив его сыном этого самого Амона, а знать тут же назначит фараоном на вакантное место. Потом он в дельте Нила заложит город имени себя и благополучно отвалит добивать Персию. А немного погодя за ним поедет и Тайс. Правда, перед этим она потеряет свою подругу и постоянного возлюбленного. Александр будет гонять по Персии Дария, а Тайс будет его догонять. И догонит вроде как в Вавилоне. И дальше будет уже при нем и при войске. Я не в курсе, какие у нее будут отношения с царем. Об этом говорят довольно мутно, и я не буду повторять все домыслы, потому что никто свечку не держал и точно ничего неизвестно. А сам царь на этот счет не распространялся. Но факты говорят о том, что Тайс явится вдохновительницей пожара Персеполиса. Как-то вот странно получается: приходит со стороны какая-то баба, пусть даже и красивая и говорит: « А давайте тут все спалим к соответствующей матери!». И все дружно кричат: «Правильное решение!». Так что, скорее всего, если рассуждать логически, что-то там было.

После Персеполиса следы Тайс теряются и всплывает она уже в Египте женой Птолемея I Сотера, который, будучи корешем Александра, станет после его смерти диадохом, то бишь, преемником и отхватит себе в собственность Египет. Официальной женой и царицей она не будет, а останется на ролях ППЖ то есть походно-полевой жены, и дети ее в количестве трех не будут наследовать своему отцу. Куда потом денется Тайс – сведения отсутствуют. Есть мнение, что она вернется в Аттику, где тамошние драматурги станут посвящать ей пьесы, а поэты, соответственно, поэмы. Но это уже чисто предположения.

Златка вздохнула и перевернулась на живот, подперев подбородок кулачком.

– Жалко, – сказала она. – Всю жизнь мотаться по свету, а в результате...

– Зато ей наверно будет интересно жить, – Бобров больше думал о том, что ему в бок уперлись Златкины соски и о том как загадочно мерцают в полумраке ее глаза.

– Да ну-у, какой это интерес, – протянула Златка. – Таскаться за каким-то Птолемеем. Да даже за самим царем. Кстати, царь-то хоть красивый?

– Я тебе завтра портрет покажу. Только ты напомни.

– Я-то напомню, – сказала Златка и добавила, по-хозяйски запуская руку под покрывало. – А что это у нас тут шевелится? Бобров, ну ты, право слово, какой-то ненасытный. Впрочем...

– Утопить их надо было и вся недолга, – мрачно заявил Серега. – Вон бросить к Вовану в трюм, а тот бы их где-нибудь за Лукуллом и сгрузил.

– Что, и лошадь тоже? – поинтересовался Петрович.

Серега только рукой махнул, мол, вам бы посмеяться.

Ситуация действительно складывалась неординарная. Один из побитых купцов оказался родственником стратега и пришел к Боброву не просто так, а по наводке. И этот Стефанос просто очень удачно подвернулся со своим притопленным судном и рабыней. По словам Агафона, подкрепленным Прошкиной агентурой, этот тип, который родственник стратега, затеял наезд на Бобровскую контору.

Причина наезда в принципе была ясна – контора приносила немалые деньги и иметь такие никто бы не отказался. Вся беда состояла в том, что доходность конторы целиком висела на имени Боброва. А имя было подкреплено флотом, какового ни у кого из граждан Херсонеса не было. И любой из поместья готов был поклясться, что и во всей обозримой Ойкумене не нашлось бы ничего похожего. Так что эта авантюра заранее была обречена на провал. Что толкнуло вполне себе уважаемого в своей среде купца на эту аферу, Бобров мог только предполагать.

Он и предполагал. Ну не мог купец сам пойти на такое. Купец по природе своей просто обязан быть осторожным и все ходы просчитывать. И получается что? И получается, что купца подтолкнули либо угрозами, либо обещаниями предъявить власть имущим или купечеству какой-то компромат. Это конечно, больше относится к шантажу, но и угрозой тоже можно назвать. Вобщем, купец попал в любом случае. И Боброву становилось даже как-то жаль своего противника. Остальные двое просто пешки, не играющие заметной роли и приставленные либо в качестве соглядатаев, либо в качестве массовки.

– Да свидетели они, – безапелляционно заявил Серега. – Ты бы деньги взял, а они бы поклялись богами, что ты их брал. А вот то, что ты их тут же отдал, богам было бы уже не подотчетно.

– Да ну, – сказал Бобров. – Слово против слова. Ничего бы у них не вышло.

В любом случае Бобров не жалел о том, как поступил. Он знал, что в городе слывет человеком эксцентричным и прекрасно понимал, что мнение горожан о себе только укрепил. А еще он знал, что мало кто одобрит его поступок. Заступиться за рабыню в городе посчитают поступком недостойным и где-то даже постыдным. Вот спасти ее было делом богоугодным, и если Бобров впоследствии передал бы ее хозяину, то заслужил бы всеобщее и полное одобрение. А так его могли понять только свои. Ну, или какие-нибудь скифы.

Впрочем, на мнение о себе простых херсонеситов Бобров клал с прибором. При всей декларируемой городской демократии, купить их мнение было проще простого и, главное, дешево. Сложнее было с людьми что-то в коридорах местной власти значащими. Они, конечно, тоже продаются, но дороже и действовать придется аккуратнее. Сложности были в том, что Прошкины шпионы пока не выявили конкретного заказчика вчерашнего наезда. Совершенно понятно было, что нити ведут к стратегу, но сам он в деле не участвует, хотя и является выгодополучателем. Причем, скорее всего, главным.

– Шеф, а давай поручим Юрке купить пистолет с глушителем и разом покончим с этой проблемой, – предложил сторонник простых и быстрых решений – Серега. – Они тут и не догадаются. И свалят все на какого-нибудь бога.

– Чтобы на бога свалили, пистолет должен быть без глушителя, – механически поправил его Бобров и спохватился. – Да ну тебя на хрен.

Вобщем, для решения вопроса постановили собрать большое собрание поместья, где и спросить народ. Народ, как известно, мало того, что источник власти он еще и главный носитель коллективного разума. Вот коллективным разумом и решили попользоваться. Народ для собрания пришлось все-таки отбирать. В конце концов, не все же поместье собирать. Это уже какое-то вече получалось и ничего конструктивного из вече выйти не могло. Поэтому Бобров подошел к делу со всей серьезностью.

Во-первых, он, конечно, постарался собрать отцов-основателей, для чего даже послал Серегу через портал за Смелковым, который не замедлил явиться буквально через четыре часа. Во-вторых, добавил Петровича и дядю Васю, как людей причастных и облеченных. В-третьих, не забыл девушек основных действующих лиц. Попробовал бы забыть. Ну и конечно, тех из поместья, без которых и жизнь была бы не жизнь, и которые с исчезновением поместья теряли все вплоть до жизни. Это были Андрей, Евстафий, Ефимия и старый Евдокимос. Ну и, конечно же, Прошка, куда ж без него. Ну и за Никитосом послали, конечно.

Бобров взял слово и донесдо собравшихся в таблинуме суть вопроса. Говорил он недолго, но образно и мата старался не применять, хотя и очень хотелось. Народ выслушал выступление молча и несколько минут переваривал. А потом заговорили все сразу. Бобров послушал эту какофонию и предложил высказываться по одному. А чтобы мнение старших не давило, начать постановил с Прошки. Впрочем, на Прошку мнение старших никогда не действовало. До он говорил или после.

– Да ничего не будет, – ответствовал Прошка. – Кто там против нас? Несколько купцов? Они большой силы не имеют. Стратег, говорите? Так это еще доказать надо. Не станет стратег без нужды в такое дело лезть. Бобров все-таки здесь большую силу имеет. Может стратег и победит, но чего это ему будет стоить. А силой ему слабо.

– Твое предложение? – поинтересовался Бобров. – Позиция в принципе понятна.

– Мое предложение, – важно сказал Прошка. – Собрать побольше информации и сидеть ровно.

В течение следующего часа Бобров услышал массу интересного. Самым заинтересованным лицом оказалась Ефимия, которую все случившееся очень напугало, и она естественно предложила бегство. Местом, куда, по ее мнению, должны были бежать обитатели поместья, Ефимия, конечно же, выбрала свою родину где-то в среднем течении Истра. И всячески свое мнение отстаивала.

Серега не был бы Серегой, если бы согласился с Ефимией. Нет, Серега был сторонником активных действий и самое простое, на что он был согласен, это взять город на шит, а противников подвергнуть потоку и разграблению. Высказав все это, он горделиво огляделся, но увидел восхищение только в глазах Дригисы. Бобров тогда еще подумал, что Дригиса девушка довольно безжалостная и ждать от нее снисхождения тем, кто приговорил ее к рабству, не приходится.

Среди прочих существовало даже мнение спустить все на тормозах вплоть до сдачи позиций. Типа, лишь бы не трогали.

– Это что же ты предлагаешь? – вкрадчиво поинтересовался Бобров. – Чтобы я с веревкой на шее встал посреди агоры на колени и кланялся во все стороны? И при этом крича: «Простите, люди добрые! Бес попутал! Не буду больше!»

– Да ну, – сказал Никитос.

А предложил именно он.

– Вечно ты преувеличиваешь.

– Это не я. Это ты преувеличиваешь. Мне вон Серегина позиция гораздо ближе. Хоть он и радикал.

Но принято было предложение Смелкова. Так сказать, человека со стороны. Которому виднее. Юрка заявил, что здесь просматривается нечестная конкуренция и использование административного ресурса. И предложил задавить противников экономически. Тем более, что у поместья есть для этого все возможности.

– Как это? – тупо спросил Серега.

А очень просто, – охотно объяснил Юрка. – Поясняю для бестолковых.

Серега грозно засопел.

– Повторяю, для бестолковых. Хочешь возразить?

Кончайте собачиться! – прикрикнул Бобров.

Оба спорщика посмотрели на него и Смелков сказал:

– Ну ладно. Значит смотрите. Сейчас в город мы поставляем товары, которых они нигде больше не возьмут. Ну там, свечи, керосин, ткани, сахар и еще чего – вон Никитос скажет лучше меня. Предлагаю дополнить перечень плодами огорода дяди Васи. Причем теми, которых в городе просто не знают.

Народ загудел, а Серега, угрюмо слушавший Смелкова, победно посмотрел на Боброва. Юрка поднял руку, призывая к тишине.

– Вот смотрите. Мы выбрасываем на рынок помидоры, картошку, что там еще есть экзотического... дядя Вася, подскажи.

– Кукуруза, – сказал дядя Вася.

– А еще мы учим греческий народ всем этим пользоваться. Тут лучше задействовать Агафона с его забегаловкой. И, как только народ привыкнет, мы ему все удовольствие обламываем. То есть напрочь прекращаем поставки товара, который есть только у нас. Бедняки поропщут и заткнутся, а вот богатые молчать не будут. И властям станет неуютно. Вот увидите, они пойдут на компромисс. Только надо все это проворачивать быстро/

– Ты уверен? – Бобров как всегда был недоверчив.

Юрка беспечно махнул рукой.

– Они же тут как дети малые. Вот увидишь, что буквально через неделю после того как мы прекратим поставки дойдет если не до открытого бунта, то до ропота точно.

– Ну хорошо. Никитос, ты все уловил?

– Я-то уловил, – сказал Никитос и поежился. – А еще я уловил, что финалом может быть разгром лавки и, если я не успею удрать, то избиение меня ногами.

– Ну, это издержки, – небрежно сказал Смелков. – Что же вы хотите, на елку влезть и не уколоться.

– Никитос, – сказал Бобров, показав Юрке кулак. – Перед концом, – он еще раз выразительно посмотрел на Смелкова, – уберешь семью в усадьбу, а потом, когда объявишь о конце поставок, смоешься сам. И не трясись ты так – охрану тебе обеспечим.

На следующий же день поместье приступило к выполнению своего коварного замысла. Горожане еще ничего не подозревали, а лодка нагруженная плодами дяди Васиных огородов уже отплыла в сторону порта. Секретное оружие поместья в лице Ефимии отправилось в город коляской. Не любила Ефимия морские прогулки. Ей вменялось в обязанность обучение Агафоновского персонала изготовлению блюд из плодов дяди Васиного огорода. С Агафоном все обговорили с утра, и он был очень заинтересован. А уж за вставить фитиль стратегу он был просто в восторге.

Для создания первоначального спроса на агоре Прошкиной агентурой были наняты несколько товарищей, которых слегка приодели, чтобы они не выглядели явными оборванцами. Товарищи, получившие дневное содержание опытного гоплита, да еще собирающиеся на халяву отобедать у самого Агафона, радостно потирали руки. Прошкина агентура и сама собиралась присоединиться к пиршеству. У Агафона ожидался наплыв посетителей.

Нехитрая маркетинговая схема из двадцатого века сработала и в веке четвертом до новой эры. Скептически настроенный Агафон такого и не ожидал. Блюда, приготовленные его поварами под мудрым управлением Ефимии (он ей совершенно не льстил и Ефимия это прекрасно знала) ушли влет за какие-то пару часов. Клепсидра, она врать не станет.

Привлеченные гудящей толпой в таверну Агафона стали заглядывать любопытные. И им было на что посмотреть. В таверне подавали какие-то новые блюда и как раз вокруг них и вспыхнул весь ажиотаж. Ну а народ, он склонен к подражанию. Тем более, что то, что предлагалось, оказалось действительно вкусным. Ефимия, она дело знала.

Итак, начало было положено. Херсонес, город маленький, слухи расходятся быстро. Оставалось немного подождать. Смелков подбросил Никитосу новую партию товара, а тот слегка снизил цены и народ бодро поперся в ловушку. В овощных рядах рынка вдруг появились гигантские огурцы и всякая заморская овощ, вроде как из дальних стран Востока, который, как известно, дело тонкое.

Через неделю все это было распробовано и стало приобретать популярность. Ефимия с тоской посматривала на урезанные нормы снабжения с огорода, потому что львиную долю забирал городской рынок. А уже через две недели Прошка доложил собранию, что несмотря на поднятие цен, все овощи разметают за полчаса. Срочно вызванный Смелков, как инициатор, побывал инкогнито на агоре и вынес вердикт, что ловушка захлопнулась.

И тут, как будто стратег ждал того же, начался предвидимый наезд. Бобров узнал об этом сначала из донесения начальника кредитного союза и страховой компании, к которому пришли архонты со стражниками и потребовали отчет, а потом, буквально через пару часов, в поместье появились доброхоты из купцов, которые знали, кому на самом деле принадлежит и союз и компания. Купцов как раз положение дел с Бобровым вполне устраивало и изменения в статусе путало им все карты.

Парни, которые рулили в Бобровской конторе встали в позу, мол, какого хрена, мы вольноотпущенники и сей вид бизнеса обществом не порицается. Но тягаться в знании законов с прожженными сутягами не смогли. Тогда они повесили на дверь специально завезенный ради такого случая замок и уехали в поместье. А Бобров распространил через свою агентуру клич-воззвание звучащий, если коротко, то:

– Ах, так!

Это сработало как инициирующий заряд – где-то хлопнуло и ситуация взорвалась. Грохота, конечно, не было, но результаты появились чуть ли не сразу. В лавке Никитоса мгновенно пропали товары с Востока, то есть больше половины ассортимента. На базаре куда-то исчез торговец овощами из поместья. В таверне Агафона перестали подавать всем полюбившиеся блюда, и вызванный хозяин нагло ответил, что знать ничего не знает и пусть спрашивают с поставщиков.

Предупрежденный Никитос с утра отправил жену и дочерей в поместье. Радуясь, что получили внеочередной отпуск, дамы отбыли, предвкушая чудеса усадьбы. Никитос подождал пока обстановка станет накаленной и тоже слинял вместе с сыном и помощником. Отступление его прикрывали воины Евстафия в полном вооружении. Горожане орали, но лезть на мечи не рискнули. Они бы может быть, в отместку побили стекла в лавке, но на Никитосово счастье стекол еще не было.

Бобров даже не ожидал, что его товары пользуются такой популярностью среди народных масс города, а делегация от купцов подтвердила правильность организации кредитно-страхового союза.

В самом же городе босоногая Прошкина агентура начала планомерную работу как по дискредитации демократических институтов власти, так и по поднятию популярности несправедливо обиженного Боброва. Кстати, бочки тоже перестали поставляться. Гончары забили тревогу, потому что никто не выкупал наготовленные ими впрок амфоры. Прибывшая на следующий день представительная скифская делегация выразила недоумение по поводу прекращения поставок коньяка. Недоумение было выражено в грубой форме с демонстрацией обнаженного акинака.

Случившийся рядом Агафон увел сильно переживавшую делегацию с собой и через двадцать минут их видели направлявшимися в сторону поместья. Примерно через час они клялись в вечной дружбе и предлагали Боброву поделить Херсонес. Бобров обещал подумать.

Утром обитатели Неаполя скифского очнулись с больной головой и были сильно не в настроении. Однако, потребив вина со льдом, воспрянули, а получив в дар бочонок коньяку, пришли в прекрасное расположение духа и умчались.

Интрига развивалась по какому-то своему сценарию уже независимо от Боброва и, похоже, от стратега. Тот, конечно, применял административный ресурс, но возмущение горожан и именитых купцов, лишившихся удобных денег, пока было сильнее. Бобров, в отличие от стратега, которого содержал город, терпел прямые убытки и хотя ресурсы поместья позволяли в принципе прожить и без города, тем более, что наличествовал портал, но ведь существовала сторона и за порталом, а там Юрка ждал товара, который поставлял город.

В таком шатком равновесии прошла неделя. Народ в поместье, чувствуя настроение Боброва, слегка приуныл. Тем более, что Бобров, опасаясь нападений, запретил своим ездить в город. Все сообщение осуществлялось через бригаду рыбаков, которые продолжали жить в городе. На их лодках проникали в поместье Прошкины малолетние агенты. Так что обстановку в городе Бобров знал только через них. Агафон всю неделю не появлялся и информации от среднего звена Бобров не имел. А хорошо бы было поиметь еще и что-то из звена верхнего. Из архонтов, к примеру, из городского совета. Бобров даже готов был раскошелиться на месячный заработок архонту, готовому поделиться слухами. Что ему двадцать драхм. Слёзы. Но для этого нужен был Агафон. Не передавать же деньги с мелкими Прошкиными агентами.

Наконец до Боброва, когда он стоял, так сказать, «на берегу пустынных волн» дошло, что они с городом сейчас практически на равных: на суше у него приличная территория со своим виноградником и огородом (чего, кстати, нет у горожан), с водой и мастерскими; он стал напрямую общаться со скифами, игнорируя городских посредников в лице Агафона (хотя с ним, бесспорно, было удобнее). А, обладая мощным флотом, он вообще может на этот город покласть или забить, это кому как нравится. Ведь Херсонес фактически кроме рыбы и вина имеет все привозное. А привозное обеспечивает флот. Так чего же...

Бобров назвал себя балбесом, лопухом, бестолочью и многими другими относительно цензурными словами. Если бы рядом был Серега, он бы с радостью присоединился и тогда Бобров цензурными словами бы не отделался. Атак пришлось довольствоваться чем есть.

Бобров бросился к идущей вниз, к причалу лестнице, откуда хорошо была видна часть бухты с кораблями. К его радости у пирсов обнаружилось их целых три штуки. И среди них еще не успевший никуда уйти «Трезубец Посейдона».

– Вован! – закричал он, сложив ладони рупором.

На палубе «Трезубца» появился капитан.

– Ну чего вопишь? – хмуро поинтересовался он.

– Погоди, сейчас спущусь, – заторопился Бобров.

Через час Бобров знал весь расклад. Шесть Вовановых кораблей от самого мелкого до сравнимого размерами с «Трезубцем» находились в разгоне. Пять по контрактам с купцами в качестве перевозчиков и только один, причем не самый крупный, ушел в Гераклею со своим грузом.

– У тебя еще контракты есть? – поинтересовался Бобров.

– Только два осталось, – ответил Вован. – А что такое?

– Да, понимаешь, мысль у меня появилась, – сказал Бобров.

– Мысль это хорошо, – тут же одобрил Вован. – А об чем?

– Вот, смотри. Мы сейчас вроде как наложили на город экономические санкции: контора наша не работает, овощи мы им не продаем, якобы восточные товары, тоже. Но так уж получилось, что мы вынуждены тару под вино у них не покупать. И масло оливковое тоже. А это рушит нашу торговлю с запортальем. Вот я и подумал, а на хрена там тот Херсонес, если у насесть свой флот. Что у нас тут будет поближе? Ольвия? Или Тира? Или вовсе Гераклея?

Вован задумался. Потом посмотрел на Боброва и ответил:

– Гераклея, конечно, получше будет. Она и крупнее и товар там дешевле, потому что предложение выше. Правда, идти надо через море. Поэтому мелочь я туда посылать не буду. А вот что-то типа «Трезубца» раз в неделю – запросто.

– И еще, – сказал Бобров. – Надо будет наших рыбаков возить куда-нибудь в район Камышовой бухты раз в два дня. А то рядом как-то неуютно. Проглядим, и без рыбы останемся и без ловушек.

– Да без проблем, – ответил Вован. – Здесь как раз кто-нибудь из мелких справится. А вообще, не мешало бы нам подумать над другими способами заработка. Ну что мы все: рыба, вино да масло.

– Ну предложи, – Бобров посмотрел на него внимательно. – И учти, серебро мы уже пробовали.

– Да ничего тут нет, – махнул рукой Вован. – Все уже украдено до нас. И вообще в этом Средиземноморье кроме морепродуктов и сельхозпродуктов ничего нет. Вот вспомни что-нибудь.

И как Бобров ни напрягался, ничего вспомнить ему не удалось. Ну, кроме нефти. Да и та была на Ближнем Востоке. Они еще посидели, погоревали и Бобров ушел. Разговор с Вованом быстро забылся. Тем более, что набежали другие события.

Вспомнив о том, что в городе все-таки демократия, стратег решил подкрепить свои начинания мнением народа. Чтоб, значит, упрочить свое положение, сославшись на массы. В случае чего, мол, это все народ. А как известно, глас народа – глас божий. Правда это станет известно позже и по другому поводу, но и сейчас актуально, правда в несколько иной интерпретации.

Но вот чего Бобров не боялся так это народного собрания. Во-первых, у него была в этом народе хорошая база. Ну, то есть люди ему обязанные, настроенные дружелюбно и попросту купленные. Во-вторых, он не гражданин города и значит, все решения властей для него необязательны. Втом числе и собрания. Ну, подвергнут его остракизму, ну изгонят. А ведь собственность не его. Все записано на Никитоса, Агафона и еще пару уважаемых людей. А он, Бобров простой арендатор. И еще он восточный купец.

Уже сейчас народ, кстати, достаточно уважаемый и влиятельный народ начинает роптать. А если Бобров соберет манатки и отъедет, скажем, в Пантикапей. И уже им будет поставлять свои товары. То-то же.

Так что Бобров не особо и боялся. Его другое стало мучить. Постепенно стал теряться смысл их нахождения здесь.

Бобров-то как думал. Отхватит он приличную территорию с выходом к морю, создаст там передовое хозяйство с использованием технологий двадцатого века, чтобы, значит, не надрываться как раб на триере. Ну и будет жить в свое удовольствие. Свежий воздух, чистая вода, неиспорченные нравы. А буде кто посягнет, то и повоевать можно в охотку.

А скучно станет, к его услугам портал и можно сходить в свое время развеяться. Кино, скажем, посмотреть, театр посетить. Да, наконец, просто на машине прокатиться, а то с этими мулами просто беда.

Серега вон все хочет изменить жизнь херсонеситов. А зачем ее менять? Живут люди, как могут ну и пусть себе живут. И не надо им мешать. И так вон косятся. Корабли, понимаешь, повозки, оружие, опять же. Отношения в поместье другие. Многим такое не нравится.

А Бобров считал для себя, что он очень неплохо устроился, фактически став этаким древнегреческим помещиком. Огромный участок плодоносящей земли, прекрасная усадьба – мечта любого олигарха, красивая девушка – жена. Прямо сказать – очень красивая и какая-то не то что преданная, а скорее, верная. Причем, именно до гроба. Боброву спервоначалу даже страшновато становилось, потому что такая верность требовала ответного чувства. А потом, несколько позже, когда сам едва не попал в рабство, причем, настоящее, без дураков, когда его девушка самоотверженно бросилась на мужиков намного сильнее ее, да к тому же вооруженных, чтобы спасти его, Боброва жизнь, он понял, что и сам готов, презрев себя, броситься на кого угодно ради нее. Мало того, он так и сделал. И даже не задумался по этому поводу. Обстановка окружающая что ли так повлияла? Или воздух здесь какой-то особенный? Или... Бобров пообещал сам себе над этим подумать. А пока:

– Злата! – крикнул Бобров, рассчитывая больше на то, что призыв передадут по адресу, чем на то, что Златка его услышит.

Однако, оказался неправ и, странное дело, порадовался этому факту. Златка вбежала в таблинум, словно ошпаренная и с порога зыркнула по сторонам, ища опасность. Иначе с чего это ее Бобров так орал. Но опасности не наблюдалось и Златка, облегченно вздохнув, подошла к Боброву.

– И по какому случаю крик? – поинтересовалась она, усаживаясь к нему на колени.

Бобров с огромным удовольствием обнял хрупкое на вид, но такое сильное под хитоном тело. От Златки приятно пахло, она была такая прохладная, такая гладкая. Ткань хитона так скользила по ее коже, что Бобров сразу забыл, что он хотел сказать. Однако, подняв глаза, он заметил, что Златка смотрит на него поощрительно, рассмеялся и вспомнил.

– Радость моя, – сказал он. – Как ты посмотришь на то, чтобы сменить место жительства?

Златка насторожилась и осторожно спросила:

– А на что?

Бобров неопределенно покрутил в воздухе ладонью:

– Ну, скажем так, на что-нибудь.

– Нет! – Златка энергично помотала головой и добавила простодушно. – Мне здесь нравится.

Бобров и сам не мог наверно себе объяснить, почему он спросил Златку об этом. Тлела в нем подспудно растревоженная Вованом неоформившаяся пока мысль о том, что слишком уж он погрузился в эту самую древность. Даже, несмотря на то, что среда его обитания в усадьбе не слишком отличается от такой же в его времени. Но он вынужден время от времени взаимодействовать с окружающим миром и последнее время это стало надоедать. Ну не нравились Боброву налагаемые цивилизацией правила. Особенно после неспровоцированного наезда.

Не то, чтобы Бобров боялся. После бандитов девяностых здесь боятся было просто некого. Даже самые, казалось коварные люди, если присмотреться, просты как угол дома. Но опять связываться, уговаривать, подкупать... Боброва даже передернуло от предчувствия.

– Устроить этому стратегу что ли какую-нибудь пакость, – лениво подумал Бобров. – Вот Серега-то обрадуется небось.

Златка, словно что-то почувствовав, завозилась у него на коленях, и Бобров устыдился своих мыслей. Но вопрос все равно требовал решения.

На следующий день поместье посетила группа граждан Херсонеса. Богатых граждан. Беднякам Бобров и его товары были неинтересны. Они даже радовались, когда всенародно (ну почти всенародно) избранный стратег плющил этого зажравшегося богатея. Лучшие граждане просили не держать зла на город и вернуть в лавки товары, а в кредитно-страховую контору обслуживающий персонал.

Бобров ответил категорическим отказом и заявил, что вообще намерен покинуть город, у кормила которого стоит такой неадекватный правитель. Намеков лучших людей, что скоро выборы, он предпочел не понять.

Крайне раздраженный этим визитом, Бобров поднялся в спальню и застал там Златку. Златка валялась поперек кровати на животе и читала толстую слегка потрепанную книгу.

– Чего читаешь? – ворчливо спросил Бобров.

Спросил просто так, без всякой задней мысли.

– «Копи царя Соломона», – гордо и в то же время небрежно ответила Златка. – А ты что ж, думаешь, что я еще «Букварь» не одолела?

– Да нет, – сказал Бобров, ошеломленный ее напором.

И вдруг, пораженный, замер.

– Как ты сказала? А ну повтори.

Златке стало немного не по себе. Тон Боброва ей не понравился. Она осторожно перевернула книжку и посмотрела на обложку. Потом показала ее Боброву, мол, если мне не веришь, то читай сам.

Бобров вместо того, чтобы лично удостоверится, вдруг схватил девушку за щеки и поцеловал в нос. А потом умчался, хлопнув дверью.

– Серега! – долетел его громкий голос уже с лестницы. – Серега!

Златка пожала плечами и снова взялась за книгу, но дальше слов: «Что вы слышали в Бамангвато о путешествии моего брата? – спросил сэр Генри, пока я набивал свою трубку.» сдвинуться не могла. Ее все время отвлекала мысль о том, что же Бобров мог такого почерпнуть в названии книги. Наконец любопытство победило и, решительно захлопнув книгу, Златка отправилась на поиски мужа.

Бобров обнаружился в таблинуме на пару с Серегой. Серега выглядел недовольным и Златка искренне посочувствовала Дригисе (а иначе чего это Сереге быть недовольным). А Бобров, не обращая внимания на выражение его физиономии, что-то ему повествовал таинственным голосом. Что именно Златка не расслышала, потому что Бобров прервал свою речь и повернул голову. Взгляд его привычно потеплел.

– Чего тебе, радость моя?

Златка молча подошла и положила на стол книгу названием вверх, не выпуская ее из руки и вопросительно посмотрела на мужа. Бобров переглянулся с Серегой. Тот подумал и сказал:

– А ладно. Имеет право. Только я тогда и Дригису позову.

– Зови, – сказал Бобров. – Но на этом остановимся.

Серега тут же смылся и вернулся буквально через пять минут, таща за руку недоумевающую Дригису. Увидев сидящую Златку, она перестала сопротивляться и села рядом, тут же спросив шепотом:

– Чего это он?

Златка отмахнулась, одновременно пожав плечами, мол, не мешай, я тоже понятия не имею. А Бобров, постучав согнутым пальцем по обложке, сказал:

– Вот, что мне подсказал заголовок. Как вы знаете, на юге лежит страна Африка. А вот уже на ее юге находится место, где в наше время станут добывать алмазы. Место это прекрасно обозначено на картах и в данное время совершенно пустынно. Поэтому я и предлагаю совершить путешествие по морю и основать там поселение, вернее, два. Одно в качестве порта, а другое как раз на месте добычи алмазов.

– Ну, – тут же задала вопрос практичная Дригиса, которую нисколько не удивило ни наличие алмазов, ни то, откуда Бобров об этом знает. – И куда потом эти алмазы девать?

Тут в разговор вмешался Серега.

-А для этого у нас есть Смелков.

Смелков начал предполагать, что ему готовят какую-то пакость сразу, как только вошел втаблинум. Уж больно ласков был Бобров, уж больно благодушен Серега. А уж девицы... Что Бобровская Златка, что Серегина Дригиса. Смелков подозрительно огляделся. Как говорится, ничего более не предвещало.

Но тут Смелкова усадили в кресло и Бобров, встав перед ним в позу, начал вещать. Примерно после второй его фразы Юркины глаза стали величиной со старый советский юбилейный рубль. Не тот, который к столетию Ленина, а другой, больше диаметром. Только цвет они имели не серебристый, а какой-то оловянный. А рот очертаниями стал похож на букву «О», вытянутую по вертикали.

Бобров, похоже, наслаждался произведенным эффектом, потому что, закончив речь, победно взглянул на Серегу. Тот, правда, и не думал грустить по этому поводу, а улыбнулся весьма плотоядно.

– Погодите, мужчины, – наконец произнес обретший дар речи главный коммерсант. – Насколько я вас понял, вы предлагаете мне заняться продажей необработанных алмазов?

– Верно! – воскликнул Бобров.

– Соображаешь, – подтвердил Серега.

– Ну что вы там для этого организуете, это ваши личные заморочки и меня вроде как не касаются.

– Тпру, – сказал Серега. – Охолонь малость. Касаются и еще как. Чтобы снарядить экспедицию нам потребуются немалые средства и твоя помощь. Потому как отправляться туда подобно древним грекам мы не собираемся.

– А не соблаговолите ли объясниться, – Юрка надеялся, что вопрос прозвучал достаточно иронично.

– Извольте, – не остался в долгу Серега.

Бобров наблюдал их со стороны и тихо веселился. Девчонки, в силу своего неполного еще приобщения к цивилизации двадцатого века, не могли постичь всей тонкости пикировки, но видели, что Бобров радуется, и тоже улыбались таинственно. Во всяком случае, им так казалось.

Серега тем временем окончательно взял в руки нить разговора.

– Продуктами мы тебя нагружать не будем. Так, если по мелочи. А вот оружие и инструмент мы здесь не произведем. Так что готовься.

– Погодите, погодите, – Юрке с трудом удалось вставить слово посреди Серегиной тирады. – Наверно все-таки надо сперва определить схему продажи этих самых алмазов. Может мне и не удастся их никому впарить или я по вашей милости надену полосатый спинжак.

– Ты, главное, не трусь, – вмешался доселе помалкивавший Бобров. – Алмазы у нас не краденые. Это, во-первых. Во-вторых, тебе всегда есть куда смыться. А в-третьих, у тебя в распоряжении всегда будут наши спецназовцы, которые тренированы куда лучше тамошних бандюганов и крови не боятся. Соответственно, и угрызениями совести терзаться не будут.

Смелков перестал топорщиться и задумался. Бобров и Серега замолчали, понимая, что Юрка сейчас мысленно прокручивает комбинации с участием кучи народа, в числе которого представители власти, силовых структур, бандиты, иностранцы и другие заинтересованные лица, а также определяет проценты откатов и размер взяток. И не надо ему в этом мешать.

Минут через пять Смелков оттаял.

– Значит так, – сказал он вполне серьезно. – Сначала вы должны объяснить мне вот что. Во-первых, на хрена это все. Во-вторых, сколько времени вам понадобится для того, чтобы вручить мне хотя бы один алмаз. Ну и третье, самое простое – что вам конкретно надо и лучше списком.

– Здрасьте, Настя, – сказал Бобров укоризненно. – Не помнишь, кто здесь кручинился по поводу того, что кроме рыбы, вина и масла с нас, и взять-то нечего. Серебро у вас не в почете. А золота у нас нет. Кстати, а чем золото лучше алмазов?

Все дружно промолчали, а Бобров продолжил:

– У нас здесь, конечно жизнь попроще будет и повольготнее. Так ведь и ты там не бедствуешь вроде бы. Правда, возни, говоришь, много с рыбой, с маслом, с вином. С алмазами-то проще будет. – Бобров ухмыльнулся.

– Ну да, – без выражения сказал Смелков. – Конечно, проще. Только дают за них больше, а иногда и стреляют.

– А вот не надо смешить, – Бобров поморщился. – Можно подумать, ты с пригоршней алмазов выйдешь на центральный рынок и будешь кричать «а вот кому!». Да вся городская милиция, вернее, ее начальство этой пригоршней и покупаются. Они тебе даже охрану предоставят. И потом, мы пропадать в южной Африке будем минимум полгода. Да за это время ты успеешь Де Бирс на свою сторону склонить. Так что не надо ныть. И, если у тебя не получится, мы и здесь сбыт найдем. Правда, здесь меняюттолько на серебро, а оно нам ни к чему. Ну да ладно. Это к твоему второму вопросу. А к первому ответ может кому-то и не понравиться.

Бобров обвел глазами присутствующих и остановил взгляд на Сереге.

– Чего это мне не понравится? – сразу возмутился тот. – Пока мне все нравится.

– Ну, тогда чтоб не вякал. Значит, я хочу организовать свою Южно-Африканскую республику. Вот так. Ни больше, ни меньше. И для этого, как понимаешь, мне много чего надо. А это деньги. Вот отсюда и алмазы. Компренэ?

– Еще как уй, – Юрка почесал затылок пока Серега ошарашенно таращился на Боброва. – А чего обязательно Южно-Африканскую? Чего, поближе ничего не оказалось?

– Ну, во-первых, там алмазы, – начал объяснять Бобров. – А во-вторых, там до прихода голландцев практически не было народонаселения. Так изредка бродили готтентоты, да пробегали бушмены. Да и то севернее. Холодно им, понимаешь, было на юге, – Бобров хохотнул. – А то надоели мне соседи хуже горькой редьки. Хочу попробовать вообще без соседей.

-Я – за! – заорал, наконец обретший дар речи Серега. – Шеф, это ты здорово придумал!

Серега вскочил со стула и попытался изобразить па вальса, но запутался в ногах и едва не упал. Но девчонкам понравилось.

– Ну, я понял, – начал, было, Юрка, но Бобров сделал ему знак замолчать и продолжил. – И, заметь, нам надо от тебя только оружие, инструменты ну и двигатели и дельные вещи на корабли. На это уйдет минимум от того, что тебе удастся выручить за камни. Потому что, к примеру, из Большой Дыры Кимберли за время ее разработки было извлечено почти три тонны камней. Если мы даже несколько килограмм достанем, враз Крезами заделаемся. Так что ты там, главное, не зазнайся.

– Да понял я, – опять сказал Юрка. – Теперь с вас осталось получить список барахла и я, пожалуй, приступлю к закупкам. Кстати, а как там с нашими товарами дела?

– Ага, – оживился Серега. – Шеф тут учудил. Мы теперь масло с Гераклеи возим. Ну и тару для вина оттуда же. Ас конторой пока ничего не решили. Но в Херсонесе ее теперь однозначно не будет. Может у себя устроим. А что, причалы у нас хорошие.

– То есть, поставки будут по-прежнему, – уточнил Юрка.

– Нуда, – подтвердил Бобров. – Мы же не все отсюда уйдем. Тут народу еще много останется. Они и будут тебя обеспечивать. Пока камни не привезем. Ну что, согласен?

– Я еще подумаю, – уклончиво сказал Смелков.

– Ну думай, думай, – Бобров и не собирался разочаровываться

Задание Евдокимосу он уже дал и рабочие, хоть и с ворчанием, разбирали на стапеле набор боевого корабля, чтобы заложить на его месте систершип той самой шхуны, которую спустили перед этим. Бобров надеялся до окончания зимних штормов иметь еще два

до вопросов, а когда она опомнилась, было уже поздно – Серега выпал в осадок. Тогда девушка, страдая от осознания своей никчемности, поутру пошла к подруге, умоляя ее спросить то же самое у Боброва. Мол, Бобров опытнее, лучше себя контролирует и у Златы может прокатить. Златка фыркнула, и просто пошла и спросила. В результате в запасах появились бочки с солеными огурцами и помидорами.

Так как рыбой и мясом, собственно, продовольственные возможности, если иметь в виду продукты длительного хранения, этого мира были ограничены, то остальное пришлось так сказать завозить извне. Серега еще залил пару бочек оливкового масла и сговорился с Андреем, что он потом заполнит оставшееся место бочками с вином. И пошел падать в ноги Смелкову.

Падение в ноги принесло ему коробки с макаронными изделиями, причем как весовые, так и в отдельной упаковке по четыреста пятьдесят грамм. Смелков даже расщедрился на итальянские спагетти, но благодарности от Сереги не дождался. Потом последовали крупы. Г речка, пшено, ядрица и даже пресловутый геркулес. Причем не в коробках, а в мешках.

Сереге пришлось увеличить производство бочек и даже частично отказаться от их продажи, потому что грузить в трюмы крупы и макароны в мешках и коробках это все равно, что сразу скормить их корабельным крысам. Капитаны отсутствие крыс на кораблях не гарантировали, хотя и боролись с ними всеми доступными методами вплоть до выращивания крысиных волков.

Не забыли и сладенькое. Сахар-рафинад грузился ящиками, конфеты ими же, а вот чай ссыпали из пачек в большие жестяные банки, стараясь при этом не очень смешивать марки, хотя, конечно, и случалось. Кофе брали только растворимый, чтобы не забыть вкус, потому что возиться с кофемолками и кофеварками никому не хотелось.

Завершали продовольственную вакханалию поставки рыбных консервов. Но так как рыба в виде солений уже была, то Смелков поставил продукт без особого фанатизма. Так, по нескольку ящиков на судно.

Минуя дядю Васю, который оставался холить и лелеять огород, Серега принял разные семена, в том числе пшеницу, кукурузу, сою, всякие овощи и фрукты. Кто будет заниматься сельским хозяйством, пока не решили. Надо было определяться на месте. Но народу было мало и хоть местных негров нанимай. Меланья, которая тоже ехала, (как же без нее в Африке) пригрозила, что неграми она займется лично. Учитывая характер и физические кондиции девушки, бедных африканцев заранее жалели.

Для изготовления деталей паровых машин в городе были задействованы сразу три завода. Причем, с директорами Юрка не договаривался, имея дело непосредственно с начальниками цехов и участков, а иногда и прямо с рабочими. Стоило это дешевле, а выполнялось быстрее. Юрка не торговался, и платил, сколько попросят. Поэтому его уважали и охотно шли навстречу.

Машины собирали в арендованном для этой цели ангаре и испытывали по полной программе, подсоединяя к специально построенному котлу. Дело в том, что паровые котлы Бобров решил делать у себя в поместье. Котел, в отличие от паровой машины, нельзя было разобрать на части, чтобы протащить через портал. Поэтому для испытаний изготовили точно такой же, установили в ангаре и по очереди подсоединяли к нему испытываемые машины. Ну а заодно проверяли конструкцию котла, которую решили продублировать в поместье. Котел же после испытаний отходил Юрке и тот мог делать с ним все, что заблагорассудится.

Во время испытаний одной из машин, в самый их разгар, неожиданно появился наряд милиции. Все как положено, с автоматами и собакой. При этом адекватно вела себя одна собака, которая презрительно воротила морду. Ментам какой-то олух слил информацию о том, что в ангаре варят самогон в промышленных масштабах. Судя по дыму, здесь действовал целый винокуренный завод. Когда разобрались, менты долго ржали. Все кроме собаки. А распив амфору самопального коньяка, ушли, пообещав еще накрутить хвост доносчику. Ну, если найдут, конечно, потому что тот из понятной осторожности пожелал остаться неизвестным.

Машину, прошедшую испытания, разбирали и протаскивали через портал подетально. А уже в поместье собирали. Судостроители успели изготовить два корпуса, когда машины, уже вновь собранные, были готовы для монтажа на судне. К чему и приступили, собрав со всего поместья грубую физическую силу. Машины, опутанные паутиной канатов с десятком блоков, опускали медленно, используя мускульную силу трех десятков мужиков, которым только в радость было сменить род деятельности.

В машинном отделении спускающийся сверху агрегат уже ждали. Бобров все рассчитал правильно – машина села точно на отведенное ей место. Осталось соединить ее с упорным валом, померить изломы и смещения, добиться их минимума с помощью прокладок и окончательно зафиксировать агрегат. Для этого пришлось снять с огорода дядю Васю, который хоть и ворчал недовольно, но дело делал.

Смонтированную машину подвергали швартовным испытаниям. Наверху, на обрыве при этом выстраивался весь усадебный контингент, любуясь клубами дыма из трубы и буруном под кормой. Из уст в уста передавались самые правдивые слухи, что хозяевам удалось запрячь духов огня, и те вынуждены теперь отрабатывать свою будущую свободу.

Странно, но ранее обитатели поместья таких разговоров не вели, хотя флот Вована насчитывал еще целых три парохода. Наверно потому, что по поместью вовсю ходили слухи о предстоящем великом походе, рядом с которым подвиги Одиссея просто меркли. Народ интересовался, есть ли в составе экипажей свой Гомер, который мог бы создать достойную похода поэму. Пусть и не равную «Одиссее», но, хотя бы правдивую.

Дождавшись хорошей погоды, Вован вывел головное судно на мерную милю, которую учинили по береговым отметкам за мысом Херсонес, чтобы из города какой-нибудь зоркий сокол не увидел, что корабль на самом деле идет без парусов. За три пробега средняя скорость составила восемь и две десятых узла. Бобров счел скорость достаточной, прикинув, что суточный пробег под машиной на экономической скорости в полторы сотни миль вполне удовлетворителен. А если еще гнать по ветру, да под парусами... Вован тоже был доволен.

Тем временем Серега, не принимавший участия в ходовых испытаниях, притащил в усадьбу первую партию инструмента в виде лопат, кирок, топоров и пил. Остальную мелочь решили делать на месте. А посему металлообработчики получили заказ на молотки, долота, железки для рубанков, тесла, сверла по дереву и прочую мелочь, какую только мог вспомнить Серега. Он, кстати вспомнил и Юрка, ругаясь на чем свет стоит, доставил разнокалиберные гвозди и сверла по металлу. А потом уже сам додумался до инструментов для нарезки резьбы, а также разных винтов и гаек.

– Скажи мне, кудесник, гвозди-то тебе зачем? Согласно русской традиции надо строить без гвоздей, – насмехался Юрка.

– Сам строй без гвоздей, – огрызался Серега и потребовал еще и шурупов.

Больше Смелков старался Серегу не тревожить.

Вернувшись с ходовых, Бобров поинтересовался у Сереги, чем он собирается крыть крыши, паче чаяния они появятся. Серега задумался, поскреб лохматую макушку и выдал:

– Ну не тащить же с собой кровельное железо.

– А почему? – поинтересовался Бобров.

– Тяжелое оно, – пожаловался Серега. – А мы и так уже перегружены.

– Да ладно, – не поверил Бобров, но когда посмотрел, что Смелков успел натащить за его отсутствие, только головой покачал.

– Это тут еще оружия нет, – «успокоил» его Серега.

– Это как это? – осторожно спросил Бобров.

– Юрка еще не завез, – уклончиво ответил Серега.

– То есть, ты уже заказал? – уточнил Бобров.

– Нуда, – не стал отказываться Серега и сделал попытку уйти.

– Э, нет. Постой-ка. Список покажи.

– Да возьми, – с досадой сказал Серега и демонстративно отошел в сторону.

Бобров взял слегка помятые два листа бумаги и стал просматривать. Потом поднял глаза на Серегу, хмыкнул и опять углубился в чтение. Прочитав, спросил:

– Это что, реально?

– Ну, Юрка обещал, – неопределенно сказал Серега.

– Обещал? Вот это? Ну Смелков вконец обнаглел. Или украинские прапорщики уже ничего не боятся.

И Бобров зачитал список вслух.

1. Самозарядный карабин Симонова –10 шт.

2. Трехлинейный карабин Мосина обр. 1938года – 20 шт.

3. Револьвер «Наган» – 25 шт.

4. Ружье охотничье ИЖ-27, калибр 16 – 50 шт.

5. Ружье помповое Бекас-16, калибр 16 – 20 шт.

6. Арбалет «Страйкер» –10 шт.

7. Патроны 7.62 для «Нагана» – 2500 шт.

8. Патроны 7.62x39 для СКС –1000 шт.

9. Патроны 7.62x541* для карабина Мосина – 2000 шт.

10. Патроны охотничьи, калибр 16 в ассортименте – 5000 шт.

11. Стрелы для арбалета – 200 шт.

12. Мачете Кукри – 50 шт.

Он обратил взгляд на Серегу.

– Мы что, десант собираемся высаживать? Или ты по дороге предлагаешь увлечься пиратством? Это ж надо, сто двадцать пять стволов на сотню человек.

– Шеф, – возмутился Серега. – Шеф! Это же Африка! Там львы, носороги, гиены, в конце концов. Нет, что ни говори, а оружие там – первое дело. Ты вот скажи, – встал Серега в позу, – тебе что, денег жалко или места на кораблях?

Бобров несколько смущенный его напором, задумался. А что, ему действительно, что ли денег жалко? Он представил себе, как на кого-то из его людей вдруг нападает лев, а поблизости не оказывается никого из вооруженных...

– Ладно, – махнул он рукой. – Делай, как знаешь.

– Давно бы так, – удовлетворенно сказал Серега и быстро убежал якобы по делам, а фактически, боясь, чтобы Бобров не передумал.

Да Бобров и не собирался передумывать. Ему сейчас и флота хватало, чтобы погрузиться с головой. Вован непрерывно требовал оборудования, снабжения, дельных вещей. Бобров взял себе за правило по таким мелочам к Смелкову не обращаться. Ежели только за парусиной. Аналогичной ткани во всем Древнем мире найти было просто невозможно и пришлось все-таки напрягать Юрку. С парусиной однако не срослось и пришлось обходиться тонким брезентом. Паруса теперь выходили темно-зелеными, но Вован особым эстетом не был и заявил, что и так сойдет.

А вот что касается блоков, обухов, бугелей и прочей железной мелочи тут пространства для маневра практически не было и Бобровские металлисты целыми днями не вылезали из кузницы, литейки и цеха механической обработки.

Успокаивало только то, что количество кораблей было конечным, и вскорости вся эта возня должна была закончиться.

Однако, у нас же не бывает, чтобы вот так просто сбылись все планы. Не зря говорят, что, мол, где тонко там и рвется. На этот раз тонко оказалось у Юрки. На удивление украинские прапорщики оказались вполне себе честными. Потребовав половину платы вперед, они несколькими партиями доставили требуемое. Причем некоторые экземпляры оружия оказались еще в заводской смазке с тех почти библейских времен, а цинки с патронами невскрытыми. Бобров даже поразился такой степени запасливости, когда Серега с доверенными помощниками извлек все это из портала.

А вот с охотничьим оружием случился облом. Дело в том, что магазин «Охотники на привале», где и продавалось оружие, держали нехорошие люди. Проще говоря, перекрасившиеся в бизнесменов бандиты. И если партию арбалетов Юркиному доверенному лицу продали без проблем, то ружья, особенно узнав про количество, затормозили под разными предлогами. Хорошо еще, что Юркин человек вовремя смылся и ухитрился сбросить хвост.

Смелков явился в поместье крайне расстроенным и рассказал, ничего не скрывая. И как человека уговаривали сдать заказчиков, и что сулили. Бобров и так взвинченный затянувшейся подготовкой и к тому же думавший, что хоть по части оружия все хорошо, совсем взбеленился. Да так, что даже Серега спрятался. И, явившийся на настойчивый зов, Евстафий тут же получил задание предоставить десяток людей, которые не только хорошо знают дело, но и ничему не удивляются, а также хорошо плавают и ныряют. Подумав, Бобров добавил, что этот десяток потом поплывет с ним в Африку. Так что, если у кого есть семьи, пусть собираются.

Требуемые воины появились уже через десять минут в полной экипировке. Бобров осмотрел их и велел снять бронежилеты и шлемы. Копья, подумав, тоже велел убрать. Возражения Евстафия были пресечены в зародыше. Смелков должен был подготовить микроавтобус, который ждал бы контингент на Песочном пляже. Действо назначили на завтра после полуночи. Воины были пока отпущены, а Юрка отправился готовиться. Евстафий заявил, что он бойцов одних без командования не отпустит. Бобров размышлял недолго и разрешил.

День прошел в нервозной обстановке, а ночью, прихватив по сухому обрубку бревна, цепочка из двенадцати человек спустилась по лестнице на пристань и вошла в воду. Бобров не преминул последовать за бойцами, хотя все дружно возражали. Но Серега был послан, Златку уговорили, остальных тоже. И только Евстафий дисциплинированно молчал, хотя, скорее всего, имел что сказать.

Все прошли через портал и вынырнули, таща за собой куски дерева, к которым были прикреплены замотанные в полиэтилен арбалеты и ножи. Мечи по здравому размышлению, Бобров решил не брать, посчитав это перебором. Сам он встал во главе, поставив Евстафия замыкающим, и длинная цепочка едва торчащих из воды голов и кусков дерева, за которые придерживались пловцы, обогнула мыс и вдоль самого берега, на котором ночью, понятное дело, никого не было, потому что тот, кто должен был бдеть, благополучно дрых, поплыла к пляжу. На берегу, на фоне белого каменного забора нарисовалась темная фигура.

– Юрик, – свистящим шепотом окликнул Бобров.

Фигура завертела головой.

– Где вы там? – расслышал Бобров и встал во весь рост.

– Хех, – сказал Смелков, а это был он. – Вас и не видно было. Давайте за мной.

Бойцы быстро выбрались на берег, свалили в кучу обрубки бревен, долженствующие еще пригодиться, опоясались ножами и забросили за спину арбалеты. Согласно приказу Боброва, никто ничему не удивлялся, хотя чувствовалось, что очень хотелось. Бобров осмотрел в темноте свое воинство, одобрительно кивнул и отправился вслед за Смелковым

Когда бойцы лезли в стоявший за воротами микроавтобус, кто-то из них не удержался от удивленного восклицания. На возглас тут же, как ястреб бросился Евстафий, и глухо прозвучала плюха.

До места доехали быстро. Что там было ехать по пустым дорогам при отсутствии пробок. Встали чуть в стороне.

-Дверь стальная, – проинформировал Смелков. – Камера наружного наблюдения, внутри двое бойцов перед монитором. А вот сигнализацией они не озаботились. Понадеялись на себя. Так что менты не приедут.

– Это радует, – согласился Бобров. – Не хотелось бы трогать государевых людей. А вот остальные сами свою судьбу выбрали, – и Бобров стал ставить задачу Евстафию.

Евстафий мрачно кивал, соглашаясь, и только один раз переспросил. Потом он собрал своих в кружок возле машины и минут пять им что-то энергично объяснял. Потом подождал немного. Вопросов не было.

– Подтягивайся потихоньку, – сказал Бобров шоферу.

Дальнейшее заняло немного времени, но оказалось сильно насыщено событиями. А началось все с того, что Евстафий лично открыто подошел прямо под камеру так, чтобы сидевшие за монитором увидели его угрюмую рожу, перечеркнутую двумя шрамами. А потом, зайдя сбоку, он достал меч, с которым не расстался вопреки указаниям Боброва, и снес к хренам камеру вместе с кронштейном и кабелем. Ну и охранники повелись. Евстафий же якобы был один.

Когда дверь стала приоткрываться, Евстафий рванул от души и охранник, не успевший выпустить ручку, вылетел наружу прямо под ноги подошедшим бойцам. Второй, не успевший выйти был проткнут сразу тремя стрелами.

Оставив в засаде четверых с арбалетами, остальные поспешили в лавку. И через мгновение оттуда донесся такой грохот и лязг, словно в гипотетической посудной лавке, наполненной исключительно металлической посудой, ворочались не меньше двух слонов. Не зря Бобров учил Евстафия, что надо высыпать патроны на пол и разбить их прикладами ружей, которые потом сломать об стену. А все остальное сокрушить так, чтобы потом никто не понял что это такое.

В самый разгар действа к сторожам примчалось подкрепление, которое те, видать из осторожности, вызвали по телефону. Из подкатившего старого мерседеса вывалилось четверо накачанных парней, и рванулись к дверям, откуда доносились характерные звуки погрома. И тут себя проявила засада. Хлопнули арбалеты, и все четверо повалились на асфальт. Некоторые для порядка подергались. Бобровские бойцы стрелять умели. И буквально тут же из двери показался Евстафий, огляделся и махнул своим. Забрав бойцов, микроавтобус рванул с места.

Юрку с шофером высадили возле ресторана «Дельфин», там их ждала машина, а сами добрались до поворота на Херсонес, где бросили микроавтобус, который все равно был в угоне. Сами же прошли скорым шагом до площади перед воротами музея, перелезли через забор слева от них, проклиная все на свете, поднялись на амфитеатр, пробежали рысью по брустверу двенадцатой батареи, опять перелезли через забор и спустились к пляжу «Солнечный».

До «Песочного» добрались вплавь. Там и плыть-то было всего-ничего. А потом разобрали свои деревяшки, погрузили на них пояса с ножами и арбалеты и так же цепочкой с Бобровым во главе поплыли вокруг мыса к порталу. Под берегом торчал встречающий, которым оказался Серега. Когда бойцы исчезли под водой, уходя через портал, он разобрал пук веревок с петлями на конце, набросил петлю на каждое бревнышко и тоже нырнул. Минутой позже все бревнышки ушли под воду.

Юрка появился в усадьбе через сутки. Лицо у него было удивленное.

– Мужики, – сказал он собравшимся, хотя там были и женщины. – Что делается! Полгорода на ушах стоит. Я специально мимо магазина на троллейбусе проехал. Так весь троллейбус к окнам прилип. Милиции... Наверно даже из Симферополя приехали. Слухи самые невероятные. Вплоть до КГБ СССР. А твоя физиономия, – Юрка повернулся к Евстафию и хихикнул, – висит на всех заборах с надписью «Его разыскивает милиция». Камеру-то вы грохнули, а вот диск в компе остался, – Юрка удовлетворенно потер руки и хватил второй стакан. – Долго они тебя разыскивать будут.

– Ну ладно, – сказал Бобров. – Дело сделано, чего уж там. А вот как теперь быть с оружием?

Смелков беспечно махнул рукой.

– Ерунда. В течение недели сделаем. Просто брать теперь, как наученные горьким опытом, будем по чуть-чуть и в разных местах. И за пределами Крыма.

Тут как раз очень кстати закончилась возня с кораблями. Бобров не поверил своим ушам, когда стали поступать рапорты сначала об окончании работ, а потом и о завершении процесса хомячества. Рапорт об окончании работ Бобров встретил с большим удовлетворением, а вот, увидев результат Серегиных стараний, пришел в ужас и спросил оказавшегося рядом Вована, куда он все это собирается поместить. Вован пожал плечами и ответил в том смысле, что и больше помещали. Тогда Бобров отдал указания немедленно грузиться, потому что и так с отплытием затянули.

А сам, выждав некоторое время, пока не уляжется волна от акции, отправился в свой век, чтобы, как он сообщил Сереге, ближе ознакомиться с матчастью. Златка, преодолев свое предубеждение, решила отправиться с ним.

Звонко блямкнул кусок трубы, подвешенный к вделанному в стену кронштейну. Через несколько секунд блямк повторился. Потом еще раз. По всей обширной территории поместья, заслышавшие его люди, бросали свои дела и шли к усадьбе. На верхней площадке самой крайней башни города Херсонеса, стоявшей на правом высоком мысу Песочной бухты, недавно заступившая смена воинов, прятавшаяся от шквалистого северного ветра за башенными зубцами, тоже услышала звук, и один сказал другому:

– На завтрак созывают что ли. Так обычно два раза звонят. А тут раззвонились...Странно. Да и рановато вроде как для завтрака.

– Да у них там все не как у людей, – сказал второй, кутаясь в прямоугольный кусок шерстяной материи неопределенного темного цвета, громко называемый плащом (конец марта выдался прохладным).

И оба невесело рассмеялись. Хотя смеяться им как раз хотелось меньше всего.

В кусок трубы колотил Прошка. Прошка повзрослевший и вытянувшийся. И, если Бобров по старой памяти по-прежнему называл его Прошкой, то, к примеру, труженики виноградников величали уклончиво Прокопом, то есть, имея в виду нечто среднее между Прошкой и Прокопосом. Прошка совершенно официально возглавлял у Боброва агентурную разведку и был наверно после Боброва и Сереги самым информированным человеком в поместье. Однако это нисколько не мешало ему быть пусть и рано повзрослевшим и начавшим играть во взрослые игры, но мальчишкой. И сейчас он с упоением колошматил по железяке, наслаждаясь издаваемым ею звоном, и с гордостью оглядывался по сторонам, видя, как сходится на пространство за стенами усадьбы, повинуясь сигналу, немаленькое население поместья.

– Ну, хватит уже, – поморщился рядом стоящий Бобров. – А то сейчас еще из города набегут.

Прошка ухмыльнулся и отпустил повисший на веревке железный штырь. Толпа собралась порядочная, а люди все подходили.

– Ладно, – сказал Бобров. – Не будем тянуть, – и кивнул Сереге, – Объявляй.

– Экспедиция! – заорал Серега. – Слушай меня! В колонну подвое становись! Женщины впереди!

В толпе произошло движение и из ее массы по одному, по два стали выделяться отдельные люди, которые пристраивались к стоящему у самых ворот Сереге. К Боброву подошли по-прежнему легкомысленно одетые Злата и Дригиса.

– А нам куда? – кокетливо спросила Дригиса.

– А вам сюда, – и Бобров указал на место рядом с собой. – Вам места уже определены, и бороться за них не надо.

– Мы с тобой эти, как их, привилегированные, – сказала Златка, и обе рассмеялись.

Бобров же остался серьезен. Он как раз давал последние наставления остающимся, словно за предыдущие несколько месяцев не смог этого сделать. Впрочем, и дядя Вася, и Андрей и Евстафий относились к этому сугубо по-деловому. Обстановка не то, чтобы была накалена, но и не расслабляла. Вован перед отходом сгонял в Пантикапей и привез два десятка рабов, которых сейчас усиленно откармливали, потому что после плена мужики были, прямо скажем, худоваты. Евстафий планировал поставить их в строй, тем самым компенсировав часть бойцов, уходящих с Бобровым. К приходящим из города наниматься на работу доверия ни у кого не было. Поэтому работников привозили в основном из Боспора и Малой Азии. Впрочем, слухи о поместье разошлись достаточно широко и сюда ехали охотно. Так что у Андрея проблем не должно было возникнуть.

Дядя Вася оставался за старшего. И по возрасту, и по положению. Никто не возражал назначению дяди Васи на пост преемника, тем более, что он был преемником номинальным, а основную скрипку играли Андрей с Евстафием. Дядя Вася словно бы был гарантом правил поместья и имел право суда и помилования. Ну а когда в поместье появлялся Смелков, он имел с дядей Васей одинаковое право. Вот такую сложную иерархию составил Бобров. Серега, попытавшись разобраться, сразу в ней запутался и прекратил это бесполезное, по его мнению, занятие.

Оформившаяся колонна, тем временем, уже выползла из ворот и молча шествовала к решетчатой башне пристани. Чувствовалось, что люди волновались. Только этим можно было объяснить их чуть ли не полное молчание. Хотя, как правило, наоборот, человек, волнуясь, становится очень говорливым. Но этот дефект с лихвой восполняла толпа провожающих, да так, что в воздухе стоял непрерывный гул.

Этот гул дошел даже до верхушки сторожевой башни и один из дежуривших там воинов высунулся между зубцами посмотреть.

– Глянь-ка, – окликнул он второго, который, пригревшись за ветром, уже стал подремывать. – У них там толпа какая-то.

Второй открыл один глаз. Идти, даже так недалеко, не хотелось.

– И что? – спросил он.

– Похоже на народное собрание. Там народу сотни три будет.

Колонна отъезжающих между тем достигла башни и так же по двое стала спускаться на пристань. А на пристани уже стоял мокрый и трясущийся Смелков и сердобольная Меланья обтирала его сухим куском полотна.

Посадка прошла организованно, потому что уже пару раз тренировались. Бобров все никак не мог расстаться с остающимися. Ему казалось, что как только он взойдет на борт, все в поместье тут же разрушится. Наконец угрозы Вована уйти без него достигли своей цели и Бобров, оглядываясь, поднялся по сходням.

– Отдать швартовы! – облегченно крикнул Вован.

Ветер был встречным. Поэтому от пирса корабли уходили к левому мысу и, пройдя метров сто, ворочали оверштаг и шли прямо на крайнюю херсонесскую башню. А уже от нее разворачивались в море, имея ветер с правого борта.

Остающиеся выстроились на обрыве и орали и махали руками. Те, которые спустились на пристань, тоже не молчали.

Так, под прощальные крики, корабли один за другим легли на курс к Босфору.

Оба воина стояли на башне, не обращая внимания на ветер.

– Похоже, куда-то поплыли, – сказал первый.

– А как ты догадался? – сыронизировал второй.

Бобров стоял на корме и смотрел, как отдаляется берег. Красные крыши и белый камень усадьбы, красные крыши и белый камень города... Только в усадьбе по краю обрыва выстроилось множество народа, а в городе всего несколько человек, насколько было видно, с интересом провожали взглядом необычные корабли.

Бобров повернулся и подошел к стоящему у штурвала Вовану.

– Сколько до Босфора? – спросил он.

Вован посмотрел на паруса, прикинул что-то.

– С таким ветром завтра к полудню будем.

Бобров кивнул и пошел к себе. Он открыл дверь в надстройку и досадливо поморщился, в коридорчике, рядом с дверью в его и Златкину каюту, опершись спиной о переборку, на корточках сидела Апи.

Апи давно не выглядела забитой девчушкой. Сейчас это была молоденькая девушка, не сказать, что очень красивая, но ужасно милая. В усадьбе она была всеобщей любимицей, потому что откликалась на любую просьбу и всегда с обаятельнейшей улыбкой. У нее

была только одна особенность – она откликалась исключительно на просьбы женщин, напрочь игнорируя мужчин. При этом она делала два исключения из исключения – Бобров и Серега. Причем, к Сереге она относилась ровно, по товарищески, а Боброва боготворила.

Бобров начинал этим тяготиться, хотя Апи, надо быть честным, никак явно свою любовь не проявляла. Она предпочитала любить издалека, но где бы Бобров ни появился, обязательно недалеко можно было обнаружить Апи. Апи подросла, оформилась и превратилась в изящную девушку, пропорционально сложенную, правда, с несколько великоватой для своих лет грудью и с красивыми густыми волосами до плеч. Бобров лично подстриг ее неопрятные лохмы и Апи во время этой процедуры только что не мурлыкала.

Златка находила в этой привязанности элемент пикантности и, будучи дитем века, поинтересовалась как-то раз, не хочет ли Бобров взять себе вторую жену, упирая на то, что он таковую запросто прокормит, а ей ранг старшей жены не помешает. Бобров смутился и Златка, выждав, тему развивать не стала.

В поход Апи записалась одной из первых, когда уверилась, что Бобров идет однозначно, и приняла живейшее участие в подготовке. Она даже с Млечей рассталась без особого сожаления, хотя, похоже, была сильно привязана. И вот теперь сидела у каюты Боброва, не выказывая ни досады, ни нетерпения.

– Апи, – сказал Бобров, подойдя. – Что же ты сидишь тут в одиночестве, когда все на палубе.

Апи встала, глядя на Боброва чисто и восторженно. Боброву стало не по себе. Он даже оглянулся, ища взглядом Златку – свою всегдашнюю опору. Но Златки видно не было и он, вздохнув, положил руки на девчоночьи плечики. Апи тихонько прижалась к нему, вздохнув удовлетворенно, и замерла. Ее макушка пришлась Боброву чуть ниже подбородка (рост Апи был немного меньше Златкиного).

– Апи, Апи, – сказал Бобров. – Что же ты делаешь, Апи.

Девушка подняла голову, и на Боброва взглянули из под упавшей на лицо светлой пряди большие карие глаза. И не было в них ни тоски, ни сожаления, только странная радость. Апи выпрямилась, и Бобров перестал ощущать через тонкую ткань ее твердые соски. Отбросив с лица волосы, девушка улыбнулась ему, как только она могла: светло и радостно, повернулась и пошла к выходу из надстройки. А Бобров открыл дверь в каюту, и у него появилось ощущение, словно мимо прошло что-то большое и солнечное.

А через пять минут появилась Златка. Бобров усадил ее на колени и поцеловал в шею. Златка слегка отодвинулась и спросила:

– У тебя что-то случилось?

И Бобров, волнуясь и запинаясь, ей все рассказал. Ничего не скрывая.

Златка не отстранилась, чего в страхе ожидал Бобров. Наоборот, прижалась к нему еще теснее и прошептала в ухо:

– А я тебе говорила.

Бобров не успел спросить, о чем это она, как Златка гибко поднялась с его колен и вышла. Бобров еще успел подумать, что Апи надо было посадить на другой корабль, потом успел отказаться от этой мысли, понимая, что из такой затеи ничего бы не вышло, как Златка появилась вновь. И действительно, много ли надо времени, чтобы обежать не такой уж большой кораблик. За собой Златка решительно тащила недоумевающую Апи. Она поставила ее перед сидящим Бобровым и удовлетворенно заявила:

– Вот!

Бобров выглядел наверно не лучше Апи.

– Ну и что такое ты тут учинила? – спросил он через несколько секунд.

– Как что? – в свою очередь удивилась Златка. – Я привела тебе вторую жену. Я не слышу слов благодарности.

И Бобров и Апи оба впали в состояние оцепенения, когда все видишь, и слышишь, и даже осязаешь, но вот предпринять никаких действий не можешь. Апи очнулась первой. Она с отчетливым стуком рухнула на колени и обняла Златкины ноги.

– О, госпожа...

– Не госпожа, – немного сварливо поправила ее Златка. – А первая и любимая жена.

Апи склонила голову, соглашаясь.

– Э-э, – подал, наконец, голос, пришедший в себя Бобров. – А меня тут кто-нибудь спрашивал?

– Как будто ты против, – уверенно ответила Златка.

Бобров потом долго вспоминал эту ночь со смешанным чувством стыда и восторга. А перед ночью был обед, куда он пришел уже в сопровождении обеих жен. И если Златка находила все это ужасно забавным, то Апи была серьезна до дрожи. Или это она боялась. Но вида не подавала.

– Вот, – сказал Бобров, адресуясь к присутствующим на обеде Вовану, Сереге с Дригисой и Петровичу. – Это Апи...

– Что, мы Апи не знаем, – проворчал Серега и, отломив голову, сунул в рот целиком зажаренную в оливковом масле султанку – последний привет от рыбацкой артели.

– Ты дослушай, проглот, – упрекнул его Бобров. – Апи – моя вторая жена.

Серега, вознамеривавшийся запить султанку добрым глотком белого, поперхнулся, и Вовану пришлось лупить его по спине, хотя сам он был в таком состоянии, что его тоже не мешало бы... по спине. Петрович многозначительно промолчал. Что же касается Дригисы, то она, похоже, не знала – осуждать ей или же завидовать. Вроде бы в фракийских семьях многоженство было принято, но только если многоженец был в состоянии прикормить многочисленных жен вкупе с потомством. А так-то, конечно, нет. Поэтому сознание выросшей в моногамной семье Дригисы и раздваивалось.

Серега, когда откашлялся, просто поздравил и опять принялся за жареную рыбу. Но Серега был прост как сатиновые трусы и к тому же считал, что все, что делает шеф, он делает правильно и в нужном направлении. Он даже посчитал, что Бобров и здесь его опередил, так как тоже подумывал о чем-то похожем и даже присмотрел себе в поместье одну бывшую рабыню с берегов верхнего Истра. Ну и теперь, естественно, страшно жалел, прикрывая это свое чувство неумеренным аппетитом.

Ну а Вовану это было вообще по тимпану. Ему и Млечи хватало с избытком. А вместо второй жены были корабли. На Бобровские же увлечения он смотрел снисходительно. При этом, не осуждая, но и не одобряя.

Так что представление Апи и ее встраивание в, так сказать, высшее общество прошло вполне успешно. Сидевшая в самом начале неестественно прямо и почти не евшая, к концу обеда она ощутимо расслабилась, чему во многом способствовала незатейливая атмосфера. Ее оценили и приняли, и если и обращали внимание, то только как на давно знакомую. Такую как Златка или Дригиса.

Корабли, тем временем, ушли так далеко, что из вида пропал не только Херсонес, но и Крым исчез за горизонтом. Северный ветер дул ровно и Вован решил, что доберется до Босфора, не задействуя машины. Качка была минимальная и морской болезнью пока никто не страдал. То есть путешествие началось в самых, что ни на есть тепличных условиях. Расслабленное условиями и плотным обедом «высшее» общество собралось на юте, рассевшись прямо на палубном настиле. Настил был слегка нагрет солнцем, и сидеть на нем было приятно.

Опершись спиной о балясины релинга и поелозив для пущего удобства, Серега спросил:

– Шеф, вот расскажи опчеству, на кой ляд ты мотался в двадцатый век. Ностальгия замучила или же у тебя была большая и благородная цель?

Бобров посмотрел на него внимательно, потом окинул взглядом расслабившееся «опчество».

– Вам это для улучшения пищеварения, или как?

– Или как, – заверил его Серега и приготовился слушать.

– Ну ладно, – проворчал Бобров. – Но учтите, при малейших признаках засыпания, лекцию я прерываю, и больше вы у меня не допроситесь.

– Значиттак, в этом году, который у нас триста тридцать четвертый до новой эры, совсем скоро, а если точнее, в мае небезызвестный Александр Македонский одолеет Геллеспонт в районе Трои и высадится на побережье Малой Азии.

– То есть, мы успеем проскочить? – уточнил Петрович.

– Бесспорно, – подтвердил Бобров. – А дальше начнется эпоха завоеваний. И продлится это месилово ажно до триста двадцать третьего года. То есть, блин, одиннадцать лет. Но нам, по большому счету, все это на хрен не уперлось, не считая того, что нужно проскочить восточную часть Средиземного моря до начала боевых действий на море. Насколько я знаю, персидский флот очень силен, а это сейчас означает, что их тупо очень много. Боюсь, что на обратном пути Вовану будет трудновато и ему придется идти или ночью, или под машиной.

– Прорвемся, – сказал Вован. – Ночью, насколько я в курсе, греки не ходят. Да и персы тоже.

– Тебе лучше знать, – согласился Бобров. – Так вот, дальше. Они там себе воюют и пусть воюют. Нам до них нет никакого дела. У нас дела совсем в другой части света. Еще раз повторю, что с активностью или с противодействием мы можем столкнуться только в восточной части Средиземноморья. Все остальное время нам может угрожать исключительно стихия.

– Одиннадцать лет, – сказал Серега задумчиво. – Долгонько, однако.

– Ну да. Но, тем не менее. Так вот, в триста двадцать третьем году Александр помрет...

– А от чего? – заинтересовался Петрович.

– От неизвестной болезни, – сказал Бобров. – Сам понимаешь, в ту пору диагностика сильно хромала, а в наше время поставить диагноз нет никакой возможности в связи с отсутствием объекта.

– Посмотреть бы, – загорелся Петрович.

– А оно тебе надо? – вставил слово Серега. – Историю поменять хочешь? – и он хитро посмотрел на Боброва.

– Да нет, – смутился Петрович. – Просто интересно.

– Никто ни на что смотреть не будет, – сказал Бобров. – Это случится в Вавилоне, а туда добираться надо несколько месяцев и не факт, что доберешься. Придется тебе, Петрович, на неграх тренироваться.

– Ну, на неграх любой сможет, – сказал Петрович. – А вот с Александром Македонским было бы гораздо интересней.

– Зато на неграх без последствий, – предостерег Серега. – А вот, если с Александром не прокатит, то возможны варианты. Причем, самый из них гуманный это поедание дикими зверями.

Петровича передернуло.

– Вот умеешь ты убеждать, – сказал он.

– Обращайтесь, – кивнул Серега.

– Так я продолжу, – помедлив, сказал Бобров. – Можно, да. Так вот, нас интересует исключительно триста двадцать третий год. Александр, значит, отойдет от дел. Причем, совсем. А его ближайшие друзья-сторонники тут же примутся делить наследство. Наследства будет много, и они почти передерутся. Самый из них хитрый – Птолемей, пока остальные станут выяснять отношения, прихватит с собой саркофаг с телом Александра и слиняет. Отправится он прямиком в Египет. С ним, кстати, упорхнет и наша знакомая Тайс Афинская. Ну, про нее я вроде вам уже рассказывал. А нам интересен еще один друг детства царя, некто Неарх. И интересен он не только тем, что оказался не похож на остальных завистливых и жадных якобы друзей, но в основном тем, он оказался великим мореплавателем и путешественником. И вот, когда остальные «друзья» погрязнут в разборках, Неарх поступит неординарно – он попросит себе флот.

– Я бы тоже флот попросил, – сказал вдруг Вован. – А что за флот-то? Вдруг такой и просить не стоит.

– Перед тем как попросить себе флот, – продолжил Бобров, переждав реплику Вована. – Неарх проплывет от устья Гидаспа, где будет построен гигантский флот в восемьсот кораблей...

– Ого! – воскликнул Вован. – А вы мне тут десяток впарили и считаете это огромным одолжением.

– Не суетись, – поморщился Бобров. – С этим флотом, – продолжил он. – Неарх спустится в Аравийское море и, исследовав его северное побережье, доберется до Персидского залива. Потом, таким же образом изучив его побережье, доплывет до устья Тигра и поднимется к Вавилону, где уже будет находится Александр. Тот решит обратить взор в сторону моря и исследовать страны, лежащие к югу от знойной Аравии. Ну а кому поручить командование флотом? Не Пердикке же, любовью которого станут боевые слоны. Слоны плохо сочетались с триерами. Поэтому Александр и поручит флот Неарху. Некоторые ученые потом говорили, что, мол, Неарх сам вызвался. Но нам-то без разницы, сам он или не сам. Нам важен факт. А факт таков, что флотом будет командовать Неарх. Флот станет строиться под Вавилоном и флотоводцев, в смысле, капитанов будут собирать со всей империи Александра. Там будут греки, финикийцы, киприоты, египтяне и даже, блин, побежденные персы. Еще бы, ведь флот составит почти две тысячи единиц.

– Сколько, сколько! – ахнул Вован.

– Две. Тысячи. Кораблей и судов, – подчеркнул каждое слово Бобров. – Одних боевых триер будет восемьдесят. А ведь будут еще специализированные лайбы для перевозки лошадей, транспортники и обычные лодки. Для меня до сих пор загадка, как они собирались плыть по океану на лодках.

– Ну а чего? – сказал пришедший в себя Вован. – Шастали же полинезийцы на своих пирогах чуть ли не до южной Америки.

– Так то полинезийцы, – не согласился Бобров. – Они пирогу осваивали раньше, чем начинали ходить. И вообще, не отвлекайте.

Вован поднял руки, как бы говоря: «Все-все, молчу».

Флот будет построен и Неарх соберется в дорогу. Он хотел обогнуть Африку с юга и, проникнув в Средиземное море с запада, покорить для Александра Ливию и Карфаген. Цель была благая – Александр хотел стать царем всей Земли. И Неарх собирался этому способствовать. А на прощальном пиру по поводу отплытия царь заразится неизвестной болезнью и десятого июня умрет. А через несколько дней со стоянки исчезнет весь флот во главе с Неархом. И больше о нем никто ничего не услышит.

– Две тысячи кораблей, и никто? – недоверчиво спросил Серега.

Бобров отрицательно помотал головой.

– Никто. Правда есть предположения где-то на уровне гипотез. Согласно одной из них флот Неарха погиб возле Берега Скелетов, что в пустыне Намиб, в результате шторма. То есть, они обогнули мыс Доброй Надежды и уже поднимались к северу. Правда, о том, сколько осталось кораблей после пути вдоль восточного побережья Африки сия гипотеза умалчивает.

– Так это что же получается, – сказал, сидевший до этого в молчании, Петрович. – Мы построим там что-то вроде города и через одиннадцать лет к нам в гости заявится целая орава македонцев во главе с энергичным Неархом. А если они сочтут необходимым нас завоевать?

– Мы сделаем так, – усмехнулся Бобров, – чтобы не сочли.

До самого ужина Бобров находился на палубе. Честно говоря, идти к себе в каюту ему было страшновато. Над ним никто не посмеивался. Все словно бы забыли о Бобровской выходке. Да он и сам посчитал ее или чем-то вроде глюка, или грез наяву. И чем больше об этом думал, тем больше убеждал себя в том, что так оно и есть. То есть, грезы и больше ничего.

– Надо сказать, – подумал Бобров, – что это были очень даже приятные грезы. Особенно, если вспомнить грудь Апи.

Вахтенный брякнул в рынду и возгласил:

– Команде ужинать!

Свободные от вахты потянулись к грот-мачте, куда отряженный дежурный подтаскивал сосуды с едой. Офицеры и примазавшиеся к ним в лице Боброва, Сереги и Петровича собрались на юте вокруг низкого столика. Они еще не расселись, когда из надстройки появились Златка и Дригиса, подталкивающие в спину жутко смущавшуюся Апи.

– Опа! – сказал сам себе Бобров. – Так это вовсе оказывается и не грезы, а суровая действительность.

За столом он оказался между Златкой и Апи. Бобров быстро понял преимущества двоеженства. По крайней мере, за столом. Приходилось только стакан с вином ко рту подносить. Вован и Петрович смотрели с завистью.

– Я, пожалуй, тоже женюсь, – сказал Петрович и добавил. – Но не по любви, потому что таких, как Златка и Апи, мне не найти.

Апи порозовела, а привычная Златка не отреагировала.

После ужина Бобров хотел остаться на палубе, тем более, что погода располагала, да и тема для разговора нашлась бы. Но Златка была неумолима. Апи шла сзади и краснела. Однако, в сумерках этого видно не было. И Бобров заметил это только в каюте, когда Златка зажгла светильник. И еще он заметил, что и он и Апи были несколько смущены, а вот Златка, похоже, радовалась. Она вообще, как бы взяла на себя роль распорядителя и лично стащила с Боброва шорты, хотя, как правило, все бывало наоборот.

Бобров поспешил нырнуть под покрывало и оттуда наблюдал с жадным интересом процесс раздевания Апи. Златка аккуратно совлекла с нее хитон и трусики. А надо сказать, что уже никто в поместье не носил набедренных повязок и мастодетонов – повязок грудных. Их заменили на цивилизованные трусики и бюстгальтеры (кому требовалось, конечно). Златка — вот за ненадобностью бюстгальтер не носила. Как, впрочем, оказалось, что и Апи.

Дальше Бобров принципиально не хотел ничего вспоминать. Хотя, что вспомнить было. Ой, было. Следует только упомянуть, что женская часть семьи осталась жутко довольной. Однако, Боброву это далось нелегко, и он даже подумал, что переоценил свои возможности. И только последующие события показали, как он был неправ.

Спал он, естественно, до обеда, пропустив завтрак. Никто его не тревожил. Бобров бы и дальше проспал, но Златка решила, что хватит и всунувшись в дверь громко об этом заявила. А потом добавила, что капитан сказал, что уже близок Босфор и он дал команду разводить пары. Бобров вскочил, словно на него плеснули холодной воды. Как же можно такое пропустить. Ведь они, собственно, покидали родное море, можно сказать, родной Эвксинский Понт, пусть он даже временами бывал черным, на неизвестно какое время. Конечно, у них были планы вернуться богатыми и знаменитыми. Но все ведь прекрасно знают, как умеют не сбываться самые красивые планы. Не зря ведь сказано: хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах.

Так что Бобров никак не мог пропустить столь знаменательное событие. Ежели по большому счету, то первый этап в движении к... Тут Бобров задумался. А действительно, в движении к чему? Ведь у него в принципе все есть. Бобров попробовал перечислить все, чем обладал, и соотнести это с тем, что, по общему мнению, является признаками благосостояния и даже достатка.

– Так, – сказал сам себе Бобров. – Квартира у меня есть.

Он вспомнил свой роскошный, построенный по спецзаказу модным архитектором дом на берегу Стрелецкой бухты, оставленный всего лишь вчера, огромный «приусадебный» участок не в один десяток гектаров, практически собственную бухту с причалами и удовлетворенно вздохнул:

– Похоже, что есть. Теперь следующее: машина. Ну, у меня вместо машины десяток судов и несколько повозок и верховых лошадей. Если считать в стоимостном выражении, то мой флот больше любого гаража любого олигарха.

Тут Бобров опять удовлетворенно вздохнул.

– Яхта. Ну-у, – Бобров постучал по палубе. – Если это не яхта, то я есть практически голодранец.

Он подумал.

– И еще жена.

Он вспомнил ночь и двух обнаженных богинь... моделей, или то и другое вместе... или ни то, ни другое, а вовсе даже третье, до которого двум первым как до звезд. Бобров даже покраснел. Местами. И оглянулся – не видит ли кто. Но каюта была пуста. Бобров все-таки решил на жене не зацикливаться, а посчитать и прикинуть дальше.

– Ну и деньги.

Деньги были слабым местом. Бобров сильно потратился на снаряжение экспедиции и, хотя он верил, что за время его отсутствия поместье еще принесет ему немало, как в серебре, так и в валюте посредством Юрки, но все-таки считал, что он должен обеспечить не только себя, но и всех ему доверившихся, а этого становилось явно недостаточно. А вот там, куда он так стремился, этот вопрос должен быть решен радикально.

– И тогда, – размечтался Бобров, – я смогу устроить жизнь каждого своего, так сказать, «соусадебника» в лучшем виде. То есть, так как он пожелает. Вот там-то и Сереге с его тягой к прогрессорству будет раздолье. Прогрессируй – не хочу. Все равно вокруг никого нет. Если только какой негр непуганый забредет. И тогда по приходу Неарха, ну если конечно он придет, у нас будет готовый город. А там посмотрим, захотят они жить в этом городе или их повлечет дальше. Ну, если захотят, то естественно, на наших условиях. Типа, мы первопроходцы и основатели и в наш монастырь не фиг лезть со своим уставом. Правда, там будут одни мужики без смягчающего женского влияния, – Бобров вздохнул в очередной раз. – Не похищать же специально для них сабинянок.

Мысли уводили Боброва все дальше и дальше, и он решил прекратить грезить о несбывшемся и перейти на реалии. Но тут его размышления прервали самым приятным образом – дверь каюты приоткрылась и в образовавшуюся щель просочилась Апи, а за ней появилась и Златка. Но та щелью не удовлетворилась и распахнула дверь во всю ширь.

– А что здесь делает наш муж? – проворковала она.

– Ваш муж здесь думает, – в тон ей ответил Бобров.

– И об чем же?

– Об том, что Херсонес нам больше не конкурент.

– Это почему же? – поразилась Златка и Апи тоже посмотрела вопросительно.

– А вот об этом, – сказал Бобров, – я расскажу вам позже.

Content

Барышев Александр Конкуренты [СИ]