Кирилл Богданович

ЛЮДИ КРАСНОГО ЯРА

Сказы про сибирского казака Афоньку

Зачин

малой горнице воеводских хором сидят двое — приказной подьячий Красноярского острога Зиновий Лопатин, недавно прибывший в острог вместе с новым воеводой Мусиным-Пушкиным, и рядовой казак пешей сотни Афонька Мосеев, меньшой внук старейшего на остроге казака Афанасия Мосеева.

Зиновий Лопатин еще совсем молод, лет ему двадцать пять. У него русые волосы, большие серые глаза под темными бровями и небольшие усы. А бороды нет, подбородье скоблено наголо. И то дивно Афоньке. Говорят, новый государь, царь Петр Алексеевич по иноземному обычаю повелел всем боярам, дворянам и иным знатным людям бороды брить. А кто волен бороду ростить — тот пошлину должен платить. Только черным людям да купцам, да попам с монахами дозволено бороды носить. Одет Лопатин тоже не как иные. На нем ладно сшитый черный кафтан, отороченный серебряным позументом. Из-под расстегнутого воротника кафтана видна белая верхняя сорочка, отделанная кружевом. Из-под рукавов кафтана выбиваются такие же снежнобелые кружева.

Афонька Мосеев одет в обычный свой казацкий кафтан. Он постарше подьячего. Ему уже за тридцать. Светлые волосы его стрижены в кружок. Афонька теребит темную окладистую бородку и синими глазами поглядывает то на подьячего, который сидит за небольшим столом на резном стуле с высокой спинкой, то на стол.

На столе в ряд разложены чиненые гусиные перья, стопа чистой резаной в четверть бумаги, песочница с мелким сухим песком, чистая тряпица, чтоб вытирать перо, ножичек в чехольчике — перо новое зачинить, медная чернильница с уже откинутой крышкой. Чернильница занятная. Это маленькая острожная башня. На ней даже изображена каменная кладка, а крышка сделана, как шатровая кровля с остроконечной маковкой. Изладил эту затейливую чернильницу посадский умелец, бронник Ивашка.

Все приготовлено, чтобы писать.

Вот подьячий тонкой белой рукой с длинными гибкими пальцами берет из стопы лист бумаги и кладет перед собой, макает перо в чернильницу-башенку и, оставивши его там, говорит:

— Ну что же: начнем? — и вопросительно смотрит на казака.

— Давай зачнем, Зиновий Иванович, — согласно кивает казак и, пододвинувшись на своем складном стульчике ближе к столу, опирается локтями о столешницу, подпирает кулаками голову и начинает сказывать:

— Ну, стало быть, так. Было это опосля хождения дедова в киргизы…

С первыми словами казака подьячий ловко вынимает перо и начинает быстро записывать все, что ему сказывает казак. Иногда он велит ему остановиться, переспрашивает его, потом опять начинает писать.

Они сидят по часу, по два и по три. Когда поутру, когда и в полдень, а когда поздно вечером, при свечах.

Иногда к ним заходит сам воевода Петр Саввич Мусин-Пушкин. Подсядет к столу или станет за стулом у подьячего, опершись о высокую резную спинку, и слушает, что казак сказывает.

А недавно зашел, взял листы, ранее исписанные подьячим, почитал и покачал головой:

— Да так ли все, казак, как сказываешь? — недоверчиво спросил воевода, глядя в упор на сказчика.

— Истинно все так! Могу крест на том целовать.

— А не прибавляешь ли сам к тому, о чем сказываешь?

— Ни на столько, — отвечает казак и показывает кончик мизинца. — Как дед мне сказывал, так и я вот ему все довожу, почитай, слово в слово. Уж ни убавлю, ни прибавлю ничо. Я все с одного раза запоминаю накрепко. Как дед мне поведает чо, так я и запомню. Ей-ей! А коль чему у кого из вас веры нет, могете у отца моего спросить, десятника Афанасея. Он многие дедовы сказы со мной слыхивал.

— Дивная память у него, Петр Саввич, — вступает в разговор подьячий. — В изумление приводит, я ведь проверял его память.

— А как? — спросил воевода, поворачиваясь к подьячему. — Сам ли что ему сказывал, а потом велел пересказывать?

— Нет, — перебил Мусина-Пушкина подьячий. — Иначе. Я прочитывал ему лист-другой из космографии или из летописца, и он, прослушавши, пересказывал мне спустя день или два почти слово в слово.

— Вот как. А ну-ка, ну-ка. Я сейчас сам. Подожди.

Воевода быстро вышел из горницы и вскоре вернулся с толстой книгой.

— Вот, — заговорил он, — повести древних лет переписаны. О нашествии Батыевом, о взятии Казанского царства и иные. Не чел из этой книги ничего ему?

— Нет. Это же твоя книга, Петр Саввич. Завсегда у тебя в опочивальне на столике у постели, как же я мог, не спрося…

— Верно, верно. Ну так вот, казак, сможешь ли повторить с одного разу то, что я тебе прочту сейчас из этой вот книги? Тут тоже про ратные дела речь идет.

— Ну чо ж. Читай, а там видно будет, — ответил казак.

— Ладно. Слушай же.

И воевода, усевшись за стол и развернув книгу, стал медленно и громко, водя пальцем по строчкам, читать повесть о Батыевом нашествии. Казак притих и, прикрыв глаза ладонью, пристально слушал. Вот воевода перевернул лист, вот второй, вот третий, он уже устал от долгого чтения и стал кое-где спотыкаться, и голос у него охрип, но все же читал дальше, пока не прочел повесть до конца.

— Уф! Все. — Он вытер повлажневшее от усталости лицо.

— Ну как, расскажешь ли вот сейчас про то, что слышал? — спросил он казака.

— А чо ж не рассказать! — усмехнулся казак. — Все то ведь знакомое, как у нас же: битва с ворогами за свои земли. А не ведал я ранее про эти дела. Слыхать-то слыхивал, а вот чтоб так красно складно все молвлено было, так не доводилось ни от кого слыхивать. Ну да ладно. Зачну сказывать. Вот, значит, было так.

И казак, как с листа читал, стал почти слово в слово сказывать повесть о Батыевом нашествии.

— Экая память-то! А? — дивился Петр Саввич, хлопая себя по коленам.

Потом, когда казак смолк, Петр Саввич сказал ему:

— А знаешь, я тебя к себе в приказ возьму.

— За чо? — испуганно спросил казак.

— Да нет, не бойся. Не за вину какую, — ответил ему воевода. — На службу в приказ возьму.

— А чо я в приказе служить буду? Я же в грамоте мало смыслю, читать только маленько могу, а писать так и вовсе…

— Ничего. С такой памятью, как у тебя, во многом ты мне, казак, сгодишься. А пока досказывай свои сказы Зиновию Ивановичу. Много ли осталось?..

— Ох и много еще! — ответил казак.

— А много ль ты уже записал от него? — спросил Мусин-Пушкин у Лопатина.

— Да не мало. Вот. — Он вытащил из небольшого дорожного сундучка-укладки, что стоял на лавочке у стола, толстую тетрадь. — Вот здесь уже перебелены некоторые его сказы с черновых листов. Здесь и про острожное становленье, и про ясачный сбор, и про осаду Красноярского острога во время набега киргизского, и про то, как дед его, — он кивнул на казака, — татарчонка усыновил и на матери того татарчонка женился, и про одного гулящего человека Стеньку, которого киргизы до смерти на пашне побили: не хотели, чтоб русские землю запахивали, на сибирской земле корни пускали. Про многое записано.

Мусин-Пушкин внимательно слушал, глядя на толстую тетрадь в руках Лопатина.

— Ну и что ты с этими сказами будешь делать?

— Не знаю. Один список беловой я уже отослал на Москву дядюшке своему с матушкиной стороны. У него в его вивлиофике[1] будет лежать.

— Я знаю его, слыхивал — книгочей он великий и книг, и печатных и рукописных, собрал много. И наших, и иноземных. К нему, сказывают, — шепотом заговорил Мусин-Пушкин, — сам князь Василий Голицын в свои красные денечки захаживал на иные книги глянуть, голландского да английского и римского тиснения, какие у твоего дядюшки были. Тот ли это дядюшка?

— Да, да, тот самый, вот ему-то и послал я один список. Мне его там писарь приказной с моего списывал. Все внятно для чтения. И буквицы вывел киноварью. Может когда и государю покажет. Он-то, государь, охочь до таких гишторий, как ты говорил.

— А этот список куда денешь? — воевода указал на толстую тетрадь в руках у подьячего.

— Этот? У себя хранить буду. Еще списки со временем сделаю. Дам прочесть, кому в охоту станет.

— Вот что, — потянулся к тетради воевода. — Дай-ка мне его.

— Зачем? — всполошился Лопатин.

Забеспокоился и казак. Он привстал со своего стула и смотрел на воеводу.

Мусин-Пушкин засмеялся.

— Ну вот. Поиспугались, ровно малые ребята, у которых игрушку отымают. Да ты, Зиновий Иванович, не страшись. Прошу тебя на прочтение дать сию тетрадь. Верну, цела будет, — успокоил их воевода.

— Ну это совсем иное! — улыбнулся, блеснув белыми ровными зубами, Лопатин. — Только прошу тебя, Петр Саввич, с великим бережением тетрадь эту… У меня-то черновых записей не осталось…

— Ладно, ладно. Разве я не смыслю, какая для тебя это ценность. Не беспокойся. — И, приняв из рук Лопатина заветную тетрадь, Мусин-Пушкин удалился, бросив им напоследок:

— А вы оба давайте дальше за свои труды беритесь.

И снова пошли дни, пошли новые сказы, и уже который лист, исписанный наспех, торопливо откладывал подьячий, чтоб потом сразу же переписать набело и после этого еще прочесть рассказчику: не исказили ли второпях чего-нибудь.

И сказывал ему, подьячему Зиновию Лопатину, казак Афонька Мосеев про то, как его дед, Афонька же (это имя было у них родовым, и называли им каждого первенца в семье), десятником стал; и про то, как он послом в киргизы ходил; и про то, как знакомство свел в давние годы с красноярским приказным подьячим Богданом Кириллычем, и как от него первый в их роде Мосеевых грамоте выучился; и про то, как в тюрьму был посажен за супротивство атаману своему. Про многое сказывал казак. А подьячий записывал и записывал; и с великой жадностью про все новое выспрашивал. И так почти каждый день, коль служба им не мешала.

Но однажды, когда казак, как заведено было, пришел к подьячему, тот встретил его хмурый и огорченный. На столе не были разложены ни бумаги, ни перья, ни прибор чернильный.

— Ты чо кручинный такой, — запытал тревожно казак. — Аль хворый? Аль с воеводой чо не так?

— Нет, не болен я. И с воеводой мы в ладе всегда и в согласии живем. Тут иная нам с тобой беда. — И он положил руку на плечо казака.

— Да чо такое, какая беда?

— Не писать мне пока дальше твои сказы, Афанасий. Пришел с нарочным из Тобольска государев указ — возвращаться мне без промедления на Москву, в Сибирский приказ. Зачем, почему — неведомо мне.

— И скоро ль ты поедешь?

— Да вот через день-два. С соболиной казной вот и пойду, а они уже в путь давно готовы!

— Жаль-то какая! — воскликнул казак.

— Жаль, — подтвердил подьячий.

— А я ведь еще тебе про многое не сказывал…

— Эх, мил-человек Афанасий, не трави мое сердце. Держи все это в памяти, держи… Я думаю, доведется еще нам с тобой свидеться. Я тебя из Сибирского приказа на Москву вызову. Вот как!

— И-и чо ты! Воевода не пустит. Слышал же сам — в службу в приказ меня взять хочет.

— На время пустит. Уж я его упрошу. А может, и мне доведется еще в Красноярск приехать, и ты мне все свои сказы поведаешь.

На том они и расстались.

Через два дня подьячий Зиновий Лопатин уехал из Красноярского острога, увозя с собой и заветную укладку, в которой лежали сказы про старого десятника Афоньку, записанные со слов его внука. В Москве Лопатин отдал искусному писарю эти бумаги, и тот красиво их переписал в единую тетрадь. Лопатин переплел ее в кожу и на коже велел вытеснить: «Сказы про сибирского казака Афоньку Мосеева».

Вот эти сказы.

Сказ первый

ОСТРОЖНОЕ СТАВЛЕНИЕ

изкое закатное солнце багрянило воду. Напористый ветер гнал рябь по воде.

Напрягая жилистые руки, Федька раз за разом дергал пеньковую веревку — из воды комлем вперед лезло лиственничное бревно. По пояс мокрый, увоженный в смолье, песке и глине, Федька, оступаясь на галечном берегу, тащил тяжелую лесину. Наконец остановился и утер пот с лица. Дальше одному тащить было не под силу. Федька огляделся.

Вон они, казаки, кто с чем — с топором, с теслом, с пешней, с напарьем[2], с заступом.

По всему берегу Енисея рассыпалась его сотня. Стучат топоры, отесывая бревна. Белая щепа устлала берег, ровно кто больших рыбин накидал, из сетей вытащенных. А на яру скрипят вороты, втягивая бревна наверх. И тож топоры стучат.

Уж которую неделю идет острожное ставленье.

Великий труд — острог[3] ставить, да еще в земле незнаемой.

Когда сюда шли — всего ждали. Но пока бог миловал — все было ладно. Качинские иноземные люди не трогали казаков да еще помогать обещали. Встретили их, казаков, на пути к Красному Яру, Тюлькиной землицы[4] князцы, Татуш и Абытай — уже за Порогом[5]это было — лошадей давали — лес на острог возить. Да лошадей все одно мало. Спешит воевода Ондрей Анофриев сын Дубенской[6] до осени острог поставить, пока дни погожие.

Федька еще раз огляделся: сзади горы и лес-тайга. Впереди, за Енисеем, опять же — горы. И с боков. И кругом тайга. А что и кто в тайге той: друг ли, ворог или только зверь лесной — неведомо.

Облизав обветренные потрескавшиеся губы, Федька крикнул:

— Эй, казачки! Подсоби кто.

От одной кучки служилых, что сгрудились у воды, вытягивая на берег большой дощаник[7], отделился дружок Федькин, казак его же сотни Афонька. В нем, как и в Федьке, трудно было и казака-то признать. В рваных холщовых портах, завернутых выше колен, в холщовой же рубахе без опояски, от солнца черный весь — мужик да и все.

— Чего, Федя, подсоблять-то?

— Да вишь вот, лесина. Не управлюсь один.

— Эк сколь лесин натаскали и все мало, — проворчал Афонька.

— С тыщу, поди, приплавили? — спросил Федька.

— Боле. Тыщу и еще два ста. Ну давай, взяли!

Они положили веревку на плечи и, согнувшись, разом навалились. Тяжело переступая, хрипя надсадно, поволокли. И вот бревно легло в ряд с десятками других.

— Тяжело, — выдохнул Афонька.

— Ага, черт — не лесина!

Афонька с Федькой присели около бревен. Уж очень ноги гудели, и руки ныли, и спины ломило.

— Стемняет скоро, — сказал Федька.

— Угу, — кивнул Афонька.

— А чо, Афоня, сколь еще… — утираясь подолом рубахи, начал было Федька, но не договорил.

— Слушай! — разнесся зычный голос с высокого яра, где самый острог ставили.

— Слуша-ай! Слуша-ай!! — подхватили еще голоса.

— Атаманы кличут. Слышь, Федя?

— А может что воевода огласить хочет?

— Все едино. А ну…

Казаки поднялись и двинулись прочь с берега, по которому тянулись на скликавшие голоса и другие — по двое, по трое, по одному. Шаг их был тяжел — устали казаки за день. Мелкий камень визжал под ногами.

Афонька с Федькой по тропе поднялись на крутой угор. Ветер был здесь сильнее. Он затрепал подолы, вздул рубахи пузырями, разметал волосы непокрытых голов.

Хоть и привычно, а всякий раз на кое время останавливался любой казак, поднявшись на угор. Остановились и Федька с Афонькой, потому — было, поглядеть на что.

Прямо перед ними, на мыске, что речка малая Кача, вливаючись в Енисей, образовала, вздымались стены острога, еще до конца не доведенные. Они еще виднелись в притухающем свете дня, белея ошкуренными палями[8]. Ладно сложенные, они тянулись по четырем сторонам. Пять башен — две проезжие да три поменьше, на столбах ставленные, возвышались над стенами.

Может, и невелик был острожек — сажен пятьдесят-шестьдесят по каждой стороне, да дорог казакам: потому первое — сами ставили его, а другое — дале их никого из русских людей не было в сих местах.

Федька с Афонькой постояли, полюбовались.

— А еще много ладить, — молвил Федька. — Обламы[9] ставить, да ров копать, да вал сыпать.

— Много, — согласился Афонька.

И они пошли к становищу, где горели костры, двигались в сумраке тени. Доносился гомон людской. Пахло варевом.

— А сколь уже сделано… — вновь начал Федька.

— Тож много. Так ить нас-то, почитай, три ста тут. Чо уж…

— А сколь бы ни было. Все едино — быстро мы острог ставим.

— Как не быстро, коли воевода понужает все…

Да, что верно, то верно. Невдаве пришли они сюда, на Красный Яр. Еще не стерлось в памяти, как гуляли по городу Тобольску…

Шагая в сгущавшейся теми, Федька с Афонькой вспоминали, как попали сюда, в Тюлькину землицу на речке Кача.

А дело было так.

Шатался однова Федька на торжище с утра самого промеж люду разного.

Народ на торжище всякий. И молодой, и старый. И мужики и бабы; служилые — стрельцы да казаки; пашенные и посадские — русские и новокрещенные; гулящие[10] люди; женки казацкие и стрелецкие.

Глазел Федька по сторонам: покупать-то ему не на что было — поиздержался да испрожился весь. Глядел на товар красный в лавках и на рундуках, что люди торговые выставили, на мягкую рухлядь, что люди промышленные в тайге добыли, глядел на хлебные торги, на кузнецкие поделки, на оружейников.

И только хотел Федька вспять поворачивать, чтоб до слободы идти, где жилье имел, как услышал — тулумбас[11] бьет. Протискался. Увидел — бирюч[12] стоит дюжий, борода — что помело, из-под бровей лохматых глаз не видать — и оглашает по торжищу, в грамоту глядючи:

— …Указал государь-царь и великий князь Михайло Федорович всея Русии в Качинской землице на Красном Яру поставить острог… И для того острожного ставленья велено прибрати вновь в Тобольску и в иных сибирских городах атаманов и казаков, и свое государево денежное и хлебное жалованье велел им оклады учинить…

— Ты гли-ка, жалованье денежное, — сам себе сказал Федька и стал слушать дальше, что выкликал бирюч.

А тот оглашал, чтоб вольные люди всякие шли в государеву службу, в казаки, в Качинскую землицу для того острожного ставленья. А государева жалованья на платье и пищали[13] велети из казны дать. А послать тех новоприбранных атаманов и казаков из Тобольска в ту Качинскую землицу указал государь с Ондреем Дубенским…

Дослушал Федька указ до конца и потом враз за бирючом — на воеводский двор. А за ним еще несколько, и осередь них один молодой мужик пошел, из вольных же, как он, Федька, из безденежных же людей, Афонькой звать сказался.

Вот так, по великой нуже, и поверстались они в полк к воеводе Ондрею Дубенскому на острожное ставление и на государеву службу. А каждому, кто верстался на то острожное ставление, указаны были денежные оклады и государево хлебное жалованье: деньгами по пяти рублев на год, да ржи пять четей[14] с осьминой, да круп одна четь, да соли пуд три четверти. А выдавали жалованье на два года вперед. Да еще жаловал царь людей охочих, кто в Тюлькину землицу шел, припасом для огненного боя: свинцом да зельем[15].

Получили Федька с Афонькой задатку малую толику на прокорм да на одежонку, поставили кресты в столбце у дьяка, погуляли в кружале[16] царевом три дни.

Сидели Федька с Афонькой за столом дощаным, не строганым, на лавке деревянной. Что с денег тех, какие получили они? Их, денег тех, хоть еще столь, да еще пол столь, да еще четверть столь — все едино не хватит, чтоб весь доспех казацкий справить. Чего уж там!

Пили Федька с Афонькой вино с тобольской винокурни, пили — не закусывали. Слушали, как поет слепец-странник побывальщину про атамана Ермака Тимофеевича, как он поганого царя Кучума побивал, и думали свои думы.

А в кружале — черт те чо. Кто пьет, кто уже песни орет, а кто соседу и во власы доспел вцепиться али в бороду, кто девку-блудницу тискает — шум, крик, визг, брань непотребная — срамотища!

Кружилась Федькина голова хмельная, плыло и качалось все кругом. И уж чудилось ему, что идет он с ватагою по Енисею-реке. Стал Федька, сидючи на лавке, грести, песню петь. Вскочил — лавку опрокинул, стол посунул — посыпались на пол кружки да кувшины.

Тут ухватил Афонька хмельного товарища поперек тулова и уволок от греха подальше, потому как целовальник[17] грозиться стал: ярыжек-де[18] сейчас кликну.

Вот с той кабацкой гульбы и обзнакомились Федька с Афонькой.

Деньгам новоприбранные казаки, конечно, рады были, хоть и скупо дали им денег. Да ино правду сказать, не только корысти ради-для поверстались они на острожное ставление. Не корыстники токмо были. Лестно было им первыми идти в места дальние, украйные, в места незнаемые, первыми сыскать и привесть под высокую руку государеву новые землицы, новых людей ясачных.

Молодцы Афонька с Федькой были добрые. Молодые оба — годов по двадцати с небольшим, ладные и крепкие. Горячие — страха ни пред чем не ведали. И с лица видные оба. Только у Афоньки волос светлый, а у Федьки темный. У Афоньки глаз светлый же, серый, и бровь прямая, а у Федьки глаз темный, карий, а бровь дугой поднялась. А рост у обоих один. Только Афонька в плечах шире и станом потяжелее против Федьки.

Умели Федька с Афонькой, как иные прочие многие, на саблях и копьях биться, стрелять изрядно из пищали, из лука ли. К топору и заступу тож привычны были. Сноровку имели и зверя лесного бить и коч[19] вести. И землю знали как обихаживать: пашни пахать, сеять, а потом жать и молотить.

И сабля, и соха казакам ведомы были…

Три атамана да шесть пятидесятников, да двадцать четыре десятника, да два ста семьдесят рядовых казаков — а всего три ста человек прибрал Ондрей Дубенской на острожное ставление в Тюлькину землицу на Каче-реке, куда еще ране торговые люди Мамрук Косицын да Наум Пахомов хаживали.

Надобно было еще человек со сто казаков набрать — так не было боле охочих людей. А свободных от службы государевой в городах и острогах тож не было.

Дав казакам новоприбранным погулять малое время, повел их воевода в июне месяце из Тобольска-города на Енисей-реку по Иртышу и Оби.

Шли казаки наспех, день и ночь беспеременно, чтоб замороз в пути не застиг. На шестнадцати дощаниках и пяти лодках шли люди Ондрея Дубенского. Много клади везли они: запасы хлебные — рожь да крупы. Снасть разную на судовое и острожное дело — скобы, гвозди, холст на парусы, якори, бечеву, топоры, тесла, напари, скобели. Оружие везли — пищали да пушки, сабли и копья. Припас для огненного боя — свинец да зелье. На поминки и на угощение тамошних землиц людей, где зачнут острог ставить, и запасы хлебные и товар красный — сукна цветные и каменье одекуй[20], да еще олово в блюдах и медь в котлах — много всего.

Федька шел на одном дощанике с Афонькой и атаманом Иваном Кольцовым, в сотню которого поверстан был. Сидел Федька в гребях с Афонькой. Пока на Красный Яр шли — крепко сдружились оба казака. Сдружились через тяготы и беды разные, помогаючи друг дружке.

А бедовали они много. Ой как бедовали!

Как до Кети-реки шли — все ничего было. Легко шли. А вот с Кети началось. Воды в Кети на местах было в пол-аршина, где аршин. А дощаники строили в меру добро, великие и грузом глубокие, и под самые малые воды надо было аршин с четвертью. Вот и пришлось легчить дощаники — сгружать грузы и толкать дощаники порожние по воде. И бродили Федька с Афонькой по многим мелям, идучи по реке Кети, по все дни беспрестанно. От водного брожения и озноба перепухли многие казаки и перехворали.

До острога Маковского[21] дошли уже к осени и здесь выгрузились и построили избы для зимовья. А дальше путь шел на Енисейск и был он еще тяжче. И хоть не чаяли казаки легкой зимы в избяном тепле, а все же тягости, которые им в удел достались, велики были. Ушел с невеликим отрядом в Енисейск, еще до санного пути, Ондрей Дубенской, велев по первому снегу нартами все клади в Енисейск волочь. И начали казаки переволакивать грузы в Енисейский острог. Тащили на себе груженую нарту неделю, а обратно с порожними нартами приходили на четвертый день. И опять без продышки в лямки впрягались.

А лошади, которых купили для возки запасов у местных иноземных людей, пали все с голоду да с перегону. Да и сами казаки были в бесхарчице, потому как годовые полные оклады хлебные приели. Покупали у местных гнилую просоленную рыбешку по гривеньке, фунтовую. И наготу великую терпели; продали с себя платьишко и обувишко последнее для ради того, чтобы наймовать енисейских мужиков пашенных, запасы возить в Енисейский отрог. Двадцать четыре рубля своих денег заплатили казаки енисейским пашенным мужикам за возку кладей. А и как иначе-то было бы, коли сами от хворости полегли и из сил повыбивались. А иные от тягостей и хворей померли даже.

А только свои запасы повыволокли, внове пошли в Маковский за казенной кладью.

Так всю зиму, как челноки, сновали от Маковского к Енисейскому острогам. А в Енисейске по весне, на Николин день, срубили двенадцать дощаников и три струга ертаульных[22], да еще один дощаник купили, своими же деньгами сложились, десять рублей за него дали — грузы многие класть некуда было.

И после Николина дня, как прошел лед с Енисея, тронулся караван вверх по реке.

Поднимались долго и трудно. Где под парусом шли, где на веслах, где бечевой. До Большого Порога шли три недели. Да на Пороге две недели запасы из дощаников на берег носили, потому как не одолеть было Порог по воде, посуху обойти его надо было. А от Порога до Красного Яру еще три недели шли.

Шли повсемест осторожливо. На ночлегах и стоянках обеденных засеки крепкие ставили, чтоб никакие люди безвестно не пришли и никакого дурна не учинили. Правда, иноземцы местные разбоя не учиняли, но береженого и бог бережет.

И вот пришли на Красный Яр, где острог велено ставить было. И в том месте, где в Енисей-реку малая речка Кача впадает, указал Ондрей Дубенской ратным и мастеровым людям, которые из Енисейского острога взяты были, место под острог метить.

Когда подходили к Красному Яру, то берег казаки без боя взяли. Качинские татаровья — киштыми[23] киргизские — пометали было стрелы из кустов прибрежных, пошумели на угоре, угрожаючи казакам. Но казаки, как они уже под самым берегом были, попрыгали с дощаников и — кто по пояс, кто по груди в воде — пошли на приступ, укрываясь за дощаниками и толкая их перед собой, как щиты. Дошед до берега, из пищалей ударили. Татары качинские побежали. Вот и весь бой был. Ни пораненных, ни побитых. Только у Федьки шапку стрелой сбило, потому — горяч больно, из-за дощаника ретиво высунулся, ну а татары — стрелки добрые; враз сбили с Федьки шапку.

В тот же день, как берег взяли, становище поставили. И хотя много мук и тягот приняли казаки, пока на Красный Яр пришли, все же месту этому рады были. И потому, что конец долгому пути пришел, и потому еще, что уж больно место красно и угоже было, которое насмотрел Ондрей Дубенской.

— Четыре лета назад приискал я сие место, — говорил казакам Дубенской, когда еще только вышли все на берег и оглядывались. — Много обошел урочищ, а пригожей этого не нашел. И от недруга к обороне способно будет, когда острог поставим. И пашни пахать можно здесь, и покосы есть. И рыбы, и зверья, и птицы разной вдосталь.

И вот начали казаки острог ставить, где и как мастера острожного ставления наметили. Но сперва поставили городок дощаный и вкруг острожного места надолбы укрепили крепко от опасного какого ратного дела. А лес березовый на надолбы на себе носили к острожному месту за версту и боле. А после судовое пристанище очистили и от самого Енисея надолбы провели до острожного места.

Когда для безопасности соблюли все, понастроили шалашей да балаганов, накопали землянок, чтоб где жить можно было: спать да от непогоды укрываться. И уж тогда самый острог ставить начали.

По все дни стучали топоры. Рубили березовый, лес, ошкуривали. Это одни. А иные, с ними же Федька с Афонькой, пошли на стругах ертаульных вверх по Енисею-реке лес сосновый добрый наискивать, чтоб стены острожные вздымать. Сто шестьдесят человек вел атаман Иван Кольцов за лесом для стенового, башенного и хоромного ставления. А как бор нашли добрый, две недели добывали лес, волокли до Енисея и приповадили на Красный Яр. Вот и таскали его из воды, где лошадьми, а больше всего сами. Таскали, почитай, весь уже повытаскивали, а все еще мало. Видать, надо еще лес добывать. Не затем ли собирал воевода Дубенской казаков? Да нет. Для тех дел построечных воевода скликал атаманов да иных начальных людей, давал им наказ, а те уж казакам доводили, что кому делать надобно. Нет, тут иное что.

Казаки сгрудились на площадочке небольшой перед проезжей башней, разобрались по сотням, как установлено было: которая сотня по правую руку, которая по левую, а которая прямо супротив башни. Стояли казаки, гомонили — что да зачем.

Уже вовсе сумеречно стало, когда пришел воевода с атаманами.

Федька с Афонькой пробились вперед.

— Стихайте, казаки, стихайте, — произнес воевода и руку поднял. Голос у воеводы звучный, начальный. Да и сам воевода, мало что молодой, вид имеет строгий и мужественный. Такого не ослушаешься. Как метнет взором из-под бровей — враз побежишь, куда велено. Казаки смолкли.

— Ведомо стало, что местные иноземные ратные люди на нас зло замышляют. Посему дозоры сдвоим. Караулы крепкие повсемест выставим. А заутра всем на работу идти оружие и огненный бой, и сабли под руками иметь повсечасно. Боронил нас бог пока от ратных дел, ан вишь, как оборачивается. Но на то мы и казаки. Не люб новый острог государев князцам здешним. А того не ведают, что с нами лучше в дружбе жить и в мире. Ну, да чего рядить? Острог отобьем, обороним, ежели что, и с этих мест не уйдем. Не для того сюда шли, чтоб вспять поворачивать. Да и биться за дело государево не впервой нам, русским людям. Так-то, служилые. Все ли ясно поведал я вам?

Казаки зашумели: чего-де там, не маленькие, знаем — куда и зачем шли.

— Все я вам сказал. Достальное вам атаманы поведают — кому в дозоры да в караулы, кому куда.

Переговариваясь, разошлись казаки по своим десяткам к артельным котлам.

Сидя у костра перед казаном, Федька с Афонькой черпали густое пахучее варево из круп, рыбы и бог весть еще из чего, что кашевар спроворил.

— И черт те чо, — бурчал Федька. — И в жисть не поймешь, чего тот ирод в казан насыпал. Ни уха, ни кулеш.

— А ты знай ешь! — в лад ответил Афонька, и все засмеялись, как складно вышло.

— Ты что, Федя, к калачам да пирогам приученный, чо ли? А то к заедкам заморским али к пупкам гусиным? — дурашливо спросил озорной рыжий казак Семейко.

— Отвяжись! Тебе все скулодерство. Вот посмотрим, чего скажешь, как орда наскочит.

— Тю! Да я запросто. С тебя шапку собьют, а я за ней схоронюсь.

— Га-га-га-га! — опять по всему кругу гогот пошел.

— А ну вас, — Федька осерчал, засопел, но больше язык из-за зубов не высовывал.

Отужинали казаки. Пригасили костры. Роса пала на траву.

Разбрелись по шалашам и землянкам служилые люди. Кто перекрестился на ночь, прочитав молитву господню. Кто так, подрал пятерней в голове и завалился на лапник. Но допрежь чем лечь, каждый осмотрел при свете костра доспех свой ратный. Мало ли что может, завтра быть, коли сам Ондрей Анофриевич упредил — держи ухо востро.

Афонька и Федька, уж как заведено было промеж ними, легли вместе. Одним кафтаном накрылись, другой в головы сунули.

Прикрыл Федька глаза — сразу перед ним река заиграла, ровно кто ефимки[24] серебряные пересыпал, а из воды бревно полезло: тяжелое, черное и мокрое. Дернулся Федька, открыл глаза. Ничего нет — ни реки, ни бревна. Темь — ни зги не видать. Только через щелястую крышу балагана звезда в ночном небе блещет.

Завел снова Федька глаза — опять река в блеске и бревно из воды лезет. Тьфу! Плюнул Федька, выполз из балагана, привалился спиной к стене: стал на звезды смотреть. Вот одна звезда, вот другая, вот третья. Вот уже и десяток. Эвон та — десятник: она поболе иных и поярче. И еще десяток звезд. И еще. Ага, уже сотня набралась. Пусть-ка идут бревна из Енисея вытаскивать. Ага, послушались, пошли, темно стало.

…Открыл Федька глаза от здорового тумака в бок. Над ним стоял десятник Роман Яковлев и скалил зубы: «Царствие небесное проспишь».

На восходной стороне уже занимался малиновый пожар. В стане казачьем — шум, гомон, утренняя побудка. Пролетела ночь.

«Ишь ты! Не знай, как и заснул», — подумал Федька, вскакивая на ноги. Руки и ноги у него болели еще больше, чем вчера, от бревен клятых. Оголил Федька плечо — так полоса от веревки и отпечаталась, не сходит. Натерла веревка плечо, хоть и подкладывал под нее Федька тряпье разное.

И опять засновали по речной гальке прибрежной казаки. Опять, ровно дятлы, топоры застучали. И опять пот солеными ручьями покатился, слепя глаза.

Усердно работали казаки. Но нет-нет, а распрямится иной казак, утрет наскоро пот рукавом и тревожно глянет по сторонам: не движется ли опасность какая? Воровское, разбойное дело — это в один миг учинить можно. Осмотрится казак, кинет взгляд на пищаль — тут, поблизости лежит на чистой тряпице. И сабля с опояской рядом в ножнах. И опять за топор или тесло, или веревку — бревно с воды волочь.

Разбой учинился вдруг.

Упершись в каменье мокрое, которое упору совсем мало давало — все под ногами расползалось, тужась, Федька тащил из воды бревно, уж которое — и счет потерял. «Сам управлюсь», — зло думал он, раз за разом дергая веревку. А в голове уже шумело с натуги и от жары, и опричь того шуму ничего иного Федька и не слышал. «Сам управлюсь, сам управлюсь», — ровно кто твердил ему над ухом. И только когда уже совсем обессилел и хотел пасть рядом с бревном, все же вытащенным, как услышал другой шум. Так в уши и ударило. Федька услыхал раскат пищального выстрела и разноголосые тревожные крики.

В три, почитай, саженных прыжка очутился Федька у своей пищали. И только когда ухватил ее и саблю — огляделся.

— Чего стоишь! — крикнул откуда-то сбоку Афонька и промелькнул мимо Федьки, чуть не сшибив его с ног. Федька за ним.

Вон они где! С заходной стороны, от близкого лесу быстро надвигались татары. И встречь им к засеку, из лесин разных и веток сложенному, бежали казаки с пищалями, саблями, копьями. А кто и так, как был — с топором да с багром.

Задыхаясь, припал Федька к засеку. Просунул меж ветвей пищаль, приложил к ложу. Дуло ходуном ходило, плясало, ровно пьяное. Руки с оторопи и от бегу, и от натуги, как бревно выволакивал, дрожали. Никак дрожь не унять, чтобы целиться можно было. А те. — все ближе и ближе.

Вжал Федька что есть силы приклад в плечо и вздрогнул: кто-то над самым ухом ударил из рушницы[25]. Федьку окутало едким сизым дымом. Обернулся — Афонька. Уже новый заряд ладится в дымящий ствол всунуть.

— Ну, чо, Федька! Чо не стреляешь-то? Порох-то сух ли? Не подмочил? — тяжело дыша и горя лицом, торопливо спрашивал он, загоняя в ствол заряд и не глядя на Федьку — все смотрел через засек.

— Не, не подмочил, — ответил Федька и опять стал глядеть через засек. Дрожь в руках прошла.

Много темных точек накатывалось на засек. Были там и пешие, и конные. Шум стоял великий. Не идут басурманы в бой без крику. «Ы-ы-ы-а-а-а», — визжат по-дикому.

— Ы-ы-ы, — заревел встречь им Федька.

Супостаты уже видны были хорошо. Видать было, как блестели на них куяки[26] и шеломы. «Ну ино ничо. Пуля вам не стрела, черти поганые. И куяк пробьет, и до сердца достанет. Будете тогда слово нарушать, что давали нам — не ходить войной на острог».

Часто-часто захлопали выстрелы. Федька заспешил. «Затянет все дымом пороховым и не взвидишь ничего, куда стрелять-то», — подумал он и стал целить.

Пищаль сильно ударила его в плечо и в щеку, даже скулу заломило. Но тот, в кого Федька метил, упал на спину и сразу, повернувшись на брюхо, стал уползать назад, волоча по земле ногу. И еще несколько качинцев на земле лежали пораненные.

Вражьи качинские ратники приостановились, припали кто где, укрылись за деревьями. Густо стрелы полетели. Около Федьки, совсем рядом, свистнуло: твинь-твинь. Глянул вбок — стрела в лесине дрожит. Федька стал пищаль заряжать. Опять близ стрела прошелестела и еще две потом. Одна взошла в землю перед самым засеком, а другие опять где-то сбоку тюкнулись: тюк, тюк — будто кто клювом по стволу стукнул.

Пищали хлопали не переставая. Уж почти от дыму ничего видать не было. Федька опять бахнул, нацелившись, и опять попал.

— В сабли, казачки, в сабли, — донеслось до Федьки.

— А ну, хоробра дружина! — гикнул где-то невдалеке от Федьки десятник Роман Яковлев. Федька ухватился за рукоять сабли.

Раз — и Федька уже наверху засека. Афонька тут же, рядом, с копьем, а саблю в зубах зажал. Сощурился — куда ловчее прыгнуть. Да что там выглядывать. Прыгай!

— Вперед, казачки, бери их на саблю, православные!

— И-эх! — уставил Афонька копье в землю, оперся на него, оттолкнулся и прыгнул далеко вперед. Федька кубарем сверху — за ним.

— Уходят, уходят! — зычно кричал атаман Иван Кольцов. — А ну следом в угон, в угон! Секи их, секи, чтоб повадно не было государев острог зорить!

Федька рванулся. Он бежал легко. Вон того от своих отсечь. Напереймы ему. На наших казаков нагнать. Кто-то опередил Федьку. Схлестнулись две сабли, искры высекли. Еще раз вверх взметнулись. Упредил вражий сын нашего. Ухватился казак левой рукой за посеченную правую, повалился на бок. А Федька уже тут. Сбил колпак с головы вражеской. А потом по этой голове — хлесть булатом. Упал мешком татарин и крикнуть не успел. А Федька уже дальше бежит. Где Афонька, где иные, черт те чо, не поймешь ничо!

Малое время бой занял. Качинские татары, увидя, как многих их мужиков побили, вспять повернули — не могли они супротив огненного боя устоять. Сейчас не с руки их было догонять, и воевода повелел, чтобы все назад ворочались.

— Поранили наших двух — Никиту Долгого да Селиверстку, — рассказывал Афонька, когда после боя они встретились с Федькой у острога, куда было приказано всем казакам собираться.

— Зато мы многих качинских ратных мужиков побили.

— Да ить дурные они. И ведомо им, что огненный бой у нас, и опять же многолюдство, ан полезли.

— И ты бы полез, кабы к тебе на землю чужой кто пришел, — сказал подошедший Севостьянко Самсонов.

Рубаха на нем была порвана от ворота до пупа, голова тряпицей холщовой повязана.

— Полез бы, полез бы, — передразнил его Федька.

— Если бы то на земли наши, дедовы да отцовы пришли, как вот ляхи и свей на Москву находили. Батю мово тогда в смуту литовские люди убили и я тогда в полк ко князю Лыкову ушел. Ходил с ним на свеев под Вологду и под Каргополь. А потом, во 125-м годе гулящим делом за Камень ушел. А тут иная стать.

— А что иная стать? У них тоже земли, отцов и дедов ихних, — подал голос Афонька.

— Ну, нет, — горячился Федька. — Тут земли-то, чать, ничьи. Вот мы и пришли. А что тут татары живут, так и пусть себе живут. Воли же они, как мы, не имеют. Наши-то ни под каким иноземным князем или царем не сидят. А они, здешние-то, только от нас вольные пока. А своей воли, как мы, русские, не имеют, потому они завсегда киштыми киргизские и ясак им дают. А киргизы им чо хотят, то и чинят: баб и девок уводят, мужиков ихних побивают и за собой же уводят в ясыри. А нам велено к татарам, к качинским и иных земель людям с ласкою приходить, чтоб, стало быть, не гнать их, не жесточить и жить вместе. Мы добром и шли, и они обещали войной не ходить на нас, а вон пошли. Пошто так?

— А ты у них спроси.

Тут казаки, что собрались уже все, опричь дозорных, караульных и лазутчиков, зашумели и стали грудиться к одному месту.

— Чо там? — спросил Федька.

— Полоненников ведут.

Несколько казаков из сотни Ивана Кольцова вели четырех татар. Руки у полоненников были повязаны назад. С них уже поснимали весь доспех ратный — куяки и панцири, поотбирали саадаки[27] и сабли. Сами татары были побиты сильно и в изорванной одеже. Полоненные испуганно озирались, крутили по сторонам головами.

— Кто их в полон-то взял?

— Ивашко Наумов, десятник, с товарищами.

— Выкуп будет брать за них?

— Не ведаю. Сказывают, воевода велел к нему весть.

Тут собравшихся в круг казаков растолкал черный весь, ровно над костром прокопченный, казак Евсейка. Страшной. Зарос волосом до глаз. Леший, да и только.

— Сыть волчья! — дурным голосом крикнул он. — Побивать вас надобно — не в полон брать. Дружка мово Селиверстку с лука стрелили. В левый бок стрела вошла разбойная. Сгинет мужик, а у него в Тобольске баба осталась да дети малые.

Он подскочил к татарам. Те, не понимая, отчего казак шум поднял, на него таращились и назад пятились.

— Но-но! Годи, — выступая, строго сказал степенный, в годах уже казак, который вместе с товарищами привел полоненных.

Но Евсейка того казака не слушал. Оттолкнув его в сторону, он кинулся на полоненников. Ухватив левой рукой одного за грудки, он занес над его головой саблю. Так и сверкнула она в воздухе. Но чья-то рука перехватила саблю.

— Не трожь! — раздался всем знакомый строгий начальный голос. — Хватит на сегодня кровь лить.

Евсейка опустив руку, занесенную для удара, и, еще не выпуская татарина, обернулся на голос. В кругу расступившихся казаков перед ним стоял воевода Дубенской в куяке и шишаке, при сабле и с малой пистолью за поясом.

— Не след нам так вот. Око за око. Нам тут жить да жить, с ними вот обручь, — он указал на ясырей. — К тому же данники они государевы, ясачные люди будут. Кто такие? — обратился к татарам Дубенской. Те затоптались на месте, замотали головами. Не понимают.

— Вот будет им от воеводы ласка, — обратился к Федьке Севостьян Самсонов. — Он их приласкает сейчас.

Дубенской спросил татар еще раз, кто они. Те что-то лопотали по-своему.

— А ну толмача кличьте!

— Толмач! Где толмач! К воеводе толмача! — закричали казаки.

— Спрашивай, что такие, — хмуро приказал воевода, когда в круг вошел толмач.

Толмач спросил. Все четверо враз заговорили, затрясли головами. Толмач что-то по-татарски крикнул. Те так же, как враз заговорили, враз и замолчали. Потом выступил один, что старей от всех по годам был, и стал говорить. Он говорил быстро, потом повернулся на восход солнца и еще что-то добавил.

Толмач стал перекладывать, что татарин в своей сказке поведал.

— Сказывает он, господин Ондрей Анофриевич, что спосланы они были на острог наш промышлять от князцов окрестных, Татуша с Абытаем. А тем князцам велели спослать воинских людей на Красный Яр киргизские тайши[28], коим аринские и качинские люди завсегда ясак платят, потому как они, те аринские и качинские князцы, киштыми киргизские — данники суть. И еще сказывают, и в том шерть[29] дают, что-де не хотели Татуш с Абытаем на нас ходить, да убоялись тех киргизов — грозят, что, мол, отгонят их улусы[30] в свои земли. Не знай — брешут, не знай — правду молвят, — от себя добавил толмач.

Воевода молчал, слушая толмача, щурился, глядючи на ясырей. Те переминались с ноги на ногу.

— Снимите с них узы. Путы снимите, говорю! — приказал воевода. — Да не ножом режь, а сними, распутай. Сгодится еще веревка-то, может, и про них же опять.

Татар-ясырей освободили от пут.

— А теперь, казаки, снесите сюда все луки да колчаны со стрелами, что на поле собрали, и те сабли их татарские, и копья.

Казаки из наряда, из сотни Емельяна Тюменцева, принесли ворох разного оружия, побросанного татарами, снятого с побитых, положили около воеводы.

— Где твой лук-то? А? — вдруг спросил Дубенской одного из полоненных. — Сможешь спознать-то?

Толмач перевел. Татарин закивал головой — могу, мол.

— А ну ищи, — воевода указал на луки. Тот понял, нагнулся, переворошил несколько луков, вытащил один. Стал, глядючи на воеводу, — мол, дальше что.

— Дай, — протянул Дубенской руку.

Тот подал.

— Как звать-то тебя? Звать как?

Татарин понял.

— Амочай.

— Гляди, Амочай, — сказал воевода и ударил лук о колено, сломал его — силен воевода был. Он кинул себе под ноги обломки. Амочай стоял потупясь, задышал часто, то ли от страха, то ли от обиды.

— Вот так. А теперь, казаки, ломай луки и стрелы татарские все до единой. И копья тож. А ты, толмач, скажи этим, чтоб смотрели.

Когда все луки и стрелы, и саадаки, и копья, и кожаные щиты были поизломаны и сброшены в кучу, Дубенской взял саблю татарскую и огляделся по сторонам — чего-то поискал глазами.

— Эх, камня доброго нет близко. Ну да ладно. — Он нагнулся, наступил ногой на саблю, натужился и сломал ее. Поднял обломки и в ту же кучу кинул.

— Атаман нарядной сотни! Велю тебе: подпали дреколье это, — и носком сапога Дубенской ткнул в кучу обломков оружия.

Емельян Тюменцев споро вытащил кремень и кресало, высек искру на трут, дунул на него раза три, сунул в кучу — и красные хвостики огня побежали, запрыгали, заскакали по сухим обломкам. И вот уже вздыбилось высокое пламя, затрещали на огне ломаные сухие стрелы да копья, завиваться и свертываться стали куски кожи со щитов.

— Гляди, Амочай! И вы тож глядите, — обратился к полоненным воевода. Толмач стал переводить. — Глядите и запоминайте. К нам с этим вот, — Дубенской опять ткнул ногой в сторону дреколья, которое на огне сгорало, — с этим к нам не ходите. Худо, как сегодня, будет. Шерть давайте на верность нашему государю, и мы от киргизов вас защищать будем, не дадим в обиду. Так своим князцам и лучшим людям улусным, коих еще не побили мы, и отповедуйте. А сейчас идите себе с миром по улусам. Зла вам боле не учиним… пока.

Иван Кольцов, стоявший тут же, покачал головой.

— Учить их надобно, Ондрей Анофриевич. В угон идти, чтоб…

— Не учи. Успеем еще. Пусть пока эти так идут. А в угон, коли надобно по-вашему, еще отправимся, дай срок, — ответил Дубенской и, повернувшись, зашагал прочь.

— Казакам велю отдых дать на сегодня. Караул крепче держите, — наказывал он на ходу атаманам, которые следом за ним тронулись. — Нарядите мне на посылки новый десяток по выбору. А ремесленных людей и городового ставления мастеров ко мне пошлите, и чтоб чертеж при себе имели. Хочу сегодня досмотр всему острогу весть: где еще чего надобно делать, сколь лесу еще добывать придется и прочее иное. Быстрее острог ставить надобно, быстрее. Сегодня нам воинское счастье и удача были, а как потом станется?

* * *

На другой день вране вновь поднялись казаки. И вновь застучали топоры, пошли в ход тесла и долота замест пищалей и сабель. Кузнецы раздули горн, ковали железные скобы — воротные створки сшивать и петли к створкам прилаживать.

Федьку поставили кузнецам пособлять: где что поднесть, где что подержать, когда мехами качнуть — огнище раздуть.

Непоодаль от кузнецов ладили казаки ворота, на слеги накидывали оструганные плахи. В листвяжные плахи толщиной чуть не в три пальца плохо шли скобы, гнулись — крепко листвяжное дерево. Казаки потихоньку ругались — воевода рядом стоял, невместно было в голос лаяться, прямили скобы, вновь били молотами.

Федька, захотев испить, отошел от кузнечных людей. К Енисею идти далеко. Пошел к острогу. Там в берестяных туесах да в деревянных кадушках завсегда вода припасена была.

В остроге доводили до конца обламы.

Примостившись на верхотурье, на стене острожной, четыре казака втягивали наверх сосновое бревно. Оно было обвязано веревками и с комля, и с вершины. Снизу двое помогали баграми. Бревно медленно ползло вверх, стукаясь об острожную стенку. Уже сажени на полторы, а то и на две бревно вздыбилось.

— Ровней тяни, ровней, — кричал снизу один из казаков.

Ан ровней-то и не вышло. Федька заметил, как зацепило где-то ту веревку, которой комель схвачен был. И пошла маковка вверх, а комель завис.

— Стой, не тяни боле. Лесина наперекос пошла! — закричал Федька и побежал к бревну, подхватив багор.

— Стой! — закричали казаки следом за ним и уперлись баграми в комель, чтобы поддержать — не сорвалась бы грузная та лесина. И Федька к ним подскочил, уткнул багор в комель.

— Опускай вершину-то, сорвется! — крикнул он. Но уже было поздно. Каким делом, как — а сорвалось бревно с веревки.

— Эй, бежи, берегись! Зашибет!

Федька и оба казака, бросив багры, прочь кинулись. Ушли из-под того бревна, что комлем вниз летело. Да споткнулся один казак о багор брошенный, упал, а как вскинулся на ноги, чтобы сызнова бечь, тут его комель и настиг — шарахнул с маху посередь спины. Отбросило казака тем ударом аршина на три в сторону, и пал казак ниц, руки, ровно крылья, распластав. Даже не вскрикнул казак. А бревно рядом рухнуло, аж земля дрогнула и гул пошел.

Бросились к казаку, повернули лицом вверх. Все. Неживой казак.

Сбежавшиеся на шум казаки обступили тело своего товарища, посымали шапки, осеняя себя крестным знамением.

— Помер Митяйко. Лесиной вбило, — сказал один из казаков атаману Ивану Кольцову, когда тот подбежал к казакам. — Без святого причастия помер.

— Не татарин убил, так бревно сгубило. Противится вражья земля, — заговорил Евсейка, тот самый казак, что хотел ясырей порубить. — Вот и Селиверстка от стрелы помереть может. По всю ночь не спал, томно ему было. Уходить надо с места сего клятого!

— Я те уйду! — ощерился Иван Кольцов. — Под караул посажу, в колодки забью за слова такие воровские. Чего смуту наводишь? Тебя силком сюда тянули?

Евсейка смолчал, повернулся и пошел было прочь, но Кольцов окликнул его.

— Подь, доложи воеводе. Помер-де казак на острожном делании.

А казаки все сходились и сходились. Скорбная весть быстро облетела весь стан, и шли казаки со всех сторон, чтобы проститься с товарищем.

Это была первая смерть на Красном Яру. Смерть нежданная. Тех, кто поумирал на пути в Красный Яр от хворостей, от тягот великих, от холода и бесхарчицы, — тех уже в счет не брали. То дело былое. А вот тут, на новом месте, что казакам так приглянулось и которое считали они концом и вершиной тягостей своих, когда все беды путевые миновали — то дело совсем иное было, совсем особое дело. И казаки отнеслись к этому с великой скорбью и сокрушением.

Воевода Дубенской, видя, сколь опечалены казаки, задумал отличить Митяйку от иных прочих и повелел, чтобы погребли его вблизи острожной стены, около которой казак смерть принял. Да и не хотел он на новом месте, еще не обжитом и не обстроенном, могильник заводить, прибежище мертвых. Дело-то живое шло.

Когда домовину, излаженную тут же из плах, с телом Митяйки опустили в могилу и прочли заупокойную молитву, Дубенской выступил вперед. Казаки — а они все были тут; опричь караульных, — ждали, что дальше будет.

— Вот, казаки, пустили мы корень здесь, в землице сей, на этом месте, на Красном Яру. Стало быть, не сойдем с него, с сего места, коли корень наш тут в землю пошел. — Он кивнул на отверстую могилу: — То смерть наша, не чужая злоумышленная. То смерть ровно в дому нашем, как сродственник наш помер. И могила эта — наша родовая будет, и отходить нам от нее не след. Помните, казаки, сие. Ваша кость и ваша плоть под острогом лежат. На них острог стоит, крепко за острог держитесь. — Воевода замолчал, а потом опять начал: — А крест над могилой ставить не станем. Крест что? Поставь, а он упадет. Мы крест на стене острожной вытешем. И кто под крестом сим покоится, тоже топором на стене вырубим. Вечный тот крест будет, потому как и острог наш вечные времена стоять будет. А мы тебя, Митяйка-казак, завсегда помнить будем, глядючи на тот крест. Мир праху твоему. А ты, господи, спаси душу раба твоего и нас грешных помилуй. — И воевода осенил себя крестным знамением. Закрестились и казаки.

Хмуро смотрел Дубенской, как закидывали землей могилу. Бросив сам первый ком земли, который, глухо ударившись о крышку домовины, рассыпался прахом, воевода отошел в сторону. Следом за ним подходили по чину и ряду атаманы, пятидесятники, десятники, рядовые казаки. Каждый из них кидал горсть земли и шептал поминальные слова.

А на другой день опять стучали топоры. И на третий день, и на четвертый тоже. Исхудалые, почерневшие от ветра и солнца, оборванные., рубили казаки государев острог, самый украйный от всех крепостиц, городов и острогов сибирских, ладили себе избенки, по избенке на десяток, и другую поделку делали. Поставили избенку своего десятка и Федька с Афонькой. Оглядел Роман Яковлев ту избенку, потрогал нары, колки в стены вбитые для пищалей и саблей и сказал ласковое слово: хорошо, мол, постарались добры молодцы, ладная избенка получилась, не раз перезимуем в ней — и очаг для тепла есть, и оконца рыбьим пузырем затянуты.

Торопил всех воевода, крепко торопил: и месяца августа шестого дня на благолепное Преображение уже стоял на Красном Яру изрядно сделанный острог.

За новыми делами и трудами прошли месяц август и сентябрь. Казаки разные государевы службы правили и начали под государеву высокую руку землицы и улусы приводить на реке на Каче и тамошних иноземных мужиков объясачивать.

Уже к середине октябрь подходил, как приспел черед Федьке и Афоньке на посыльную службу к воеводе в приказную избу идти.

Добра и ладна приказная изба, на подклетки ставлена, с высоким крыльцом крытым. Рублена из сосновых лесин здоровых. А еще ни разу ни Федька, ни Афонька не были в ней — не довелось.

Когда подошли к приказной избе, то велел десятник Роман Яковлев у крыльца ожидать, а сам пошел в избу — воеводский указ сведать: где казакам посыльным быть и какую службу им править надобно будет.

Через малое время десятник Роман Яковлев вышел из приказной избы.

— Велено всем, кто наряжен на службу посыльную, не отходить ни по какому делу и быть в приказной избе безотлучно.

Казаки поднялись на высокое шатровое крыльцо и пошли в избу. Сели по лавкам в передней горнице. А в другой — проем дверной еще не забран был, видят — стол стоит. И сидит подьячий за столом. Супротив него на стульце-складене, на мягкой шкуре, сидит воевода Дубенской. Оперся о колено одной рукой, другой бородку курчавую оглаживает. А подьячий разложил припас письменный: столбцы чистые, перья гусиные белые, чернильницу оловянную с крышкою, что всегда у пояса носил, песочницу с песком, холстинку чистую — перо отирать, ножик в чехольчике — перо чинить; красив тот ножик у подьячего — ручка из рыбьего зуба[31] вся резьбой изукрашена.

Глядит подьячий на воеводу, выжидает, что повелит ему писать.

— Пиши, — говорит воевода. — Государя-царя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии воеводам разрядным на Тоболеске Алексею Никитичу, Ивану Васильевичу Ондрей Дубенской челом бьет.

Заскрипело перо, забегало по бумаге, оставляя затейливый след черный на поле белом.

— Пиши дале, что-де божьей милостью и его государевым счастьем мы по его государеву повелению острог новый на Красном Яру в Качинской землице поставили и начали приводить под его высокую государеву руку качинских и аринских татаровей. А поставили острог спешным делом и всякими крепостьми укрепили до замороза.

Долго еще говорил Дубенской, что отписывать воеводам Тобольского разряда, князьям Трубецкому да Волынскому.

А когда отписка была готова и список[32] с нее подьячий снял, кликнул Дубенской нарочных, велел поутру снаряжаться, везти без промедления отписку на Енисейск, за его печатью.

Стоял на помостье проезжей башни Преображенской воевода Ондрей Анофриевич Дубенской.

Рядом стояли приставленные для скорых посылок Федька с Афонькой и атаман их сотни Иван Кольцов. Они глядели на Енисей, в ту сторону, куда по последней воде побежал под парусом вниз по течению дощаник с нарочным и с охраной. Новый острог на Красном Яру пятью башнями глядел на стороны. «Крепко стоит», — подумал Афонька, оглядываясь по сторонам.

А вот что дале теперь будет? Будут вот они, Афонька, Федька и иные, служить тут службы государевы? А сколь они тут служить будут? Год ли, два или более? Сколь Афоньке доведется на Красном Яру пробыть? А и жив ли еще будет? Татары, а то и киргизы не раз, поди, к острогу подступаться будут. И как жить доведется: в скудности и тяготах, как раньше и ныне, али в достатке, вольготно? Нет, ничего незнаемо Афоньке в судьбине, как в той тайге темной. А уж лодка с нарочным с глаз скрылась.

— Ну, пошли, — окликнул воевода.

Афонька вздрогнул, от дум отряхнулся.

— Пошли, — повторил Дубенской, — дел-то много. Чего глядеть зря. Наглядимся еще на всякое.

И все стали спускаться с проезжей башни.

Сказ второй

СТЕНЬКА — ГУЛЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК

лютый мороз на крещенье Афонька возвращался с дозора. Пали уже сумерки. Спустился Афонька в распадок. И тут конь Афонькин, храпнув, прянул в сторону. Схватившись за саблю, Афонька склонился с коня и увидел на снегу не то мешок, не то иную кладь какую, оброненную. А соскочил, глянул — человек! Не шелохнется, но вроде как еще живой. Перекинул его Афонька через седло и махом домчал до острога.

Когда найденный вошел в силу, привели его в приказную избу. Новый воевода, Никита Карамышев, сам вел ему спрос. И сказался тот мужик Стенькой — гулящим человеком. А шел из Енисейского на Красноярский, да в дороге обессилел. А прозвище и по отцу как, и лет сколько, и откуда родом — мол забыл, не помнит, ум-де отшибло. А веры православной и не вор какой.

И что с тем Стенькой делать, и куда его деть? Неведомы Хотели приписать Стеньку в служилые или в посадские люди. Но он заартачился: я-де человек вольный, гулящий.

На том Стеньку и отпустили с миром, крепко упредив: воровскими делами не заниматься, чтоб ни в разбое, ни, боже упаси, в каком изменном деле не был замешан, не то пусть пеняет на себя.

Так и остался Стенька при остроге Красноярском. Скитался меж дворов. Промышлял чем мог. Одно лето ходил с торговыми людьми, тянул бечевой лодки с товаром. Потом нанимался к пашенным и посадским на покосы, на жнитво. А студеными зимами — когда промышлять в тайгу зверя ходил, когда опять же у пашенных или посадских работал. Тем и жил.

По всему видать было, что крестьянство Стенька знал. Ладно обихаживал лошадей, сноровисто косил и жал, наметывал воз. Знал и по кузнечному ремеслу, как сошник наварить, топор закалить, коня подковать..

И все же на Стеньку, хоть и не замечали за ним ничего худого, смотрели косо. Ни кола, ни двора, не у дела — а самому лет уже за тридцать. Сам из себя мужик здоровенный: в руках силища медвежья, рост — воробья из-под стрехи достанет. Всем вышел — а вот шатун. Да и во хмелю его видывали, и не раз, и не два. Правда, бражничая, Стенька не буянил. Лишь кручинился шибко, угрюмел и уходил с глаз людских то на Енисей, то в тайгу.

Так и жил года с три. Но за последнюю зиму стал озоровать, а по весне совсем задурил. Из похмелья не выходил, стал буен. Дрался не единожды с посадскими и пашенными, за что на съезжей батогов отведал. Ходил теперь Стенька в драном зипуне, в дырявых опорках. Кормился от добрых людей — чем бог пошлет.

Вновь попал Стенька в приказ к воеводе на великом посту. А за то, что облаял десятника конной казачьей сотни Романа Яковлева, и тот на Стеньку челом бил воеводе, Стеньку сначала отменно попотчевали батогами, а потом привели в приказную избу и пригрозили с острога согнать.

Стоит Стенька перед воеводой.

Сквозь слюдяные оконца приказной избы озорует на полу апрельское солнце. На широкой лавке, опершись ладонями о колени, сидит воевода Никита Карамышев. За столом, навалившись грудью на столешницу, — атаман конной сотни Дементий Злобин. Десятник Роман Яковлев, недавний истец Стенькин, и два казака — старый знакомец Стенькин — Афонька и еще один — стоят около воеводы. Все смотрят на Стеньку. Он же стоит насупротив их — гулящий человек, привалившись могучим плечом к косяку. Стоит, мнет в руках истрепанную шапку и угрюмо, исподлобья глядит куда-то в сторону.

— Тебя, поди-ка, и с Енисейского острогу тоже согнали? — допытывается воевода. — Смотри, и с Красноярского сгоним.

Стенька молчит: чо там, воля ваша — гоните.

Тут воевода вдруг и скажи Стеньке:

— Садись, Стенька, на землю. Хватит тебе в гулящих ходить.

— На землю? — вскинул глаза Стенька и опять замолчал. Он-то знал, что такое земля. Из-за нее бежал за Камень[33], подпалив боярскую ригу, когда свезли у Стеньки со двора последние снопы за недоимку. За четверть десятины тощих песков дрожал и бедовал в кабале мужик.

А тут земли — пахать не перепахать. Да кто ее даст, землю-то? Ему — гулящему?

— Ну что окоченел? Или язык проглотил? — сердито посмотрел на Стеньку Никита Карамышев. — Отвечай, любо тебе ай нет в пашенные идти?

Стенька молчал. Он за эти годы, как скитался по местам разным, и думы-то не держал, что сможет землю иметь. Свою землю — не боярскую, не господскую, на которой хребет ломал.

— Ты, Стенька, дурень, — с трудом выдвигаясь грузным телом из-за стола, сказал атаман Злобин.

Он подошел к Стеньке.

— Ну чо ты за человек есть? Ну чо? Шатуга, перекати-поле. Ни себе, ни людям. Ты только посмотри, сколь земли-то! Знай паши, засевай. Ждет она, земля-то! Тебя ждет. Ить как она урожает тут. Хлебушко урожает, — грубый голос атамана помягчел. — Хлебушко. Эх, Стенька, непутевый ты человек! Казакам хлебушко нужен и иным прочим: посадским, татарам мирным — всем. Без хлебушка знаешь как худо. Вон, как только острог мы поставили, все припасы сошли у нас. Голодно. И вот по такому делу убили атамана Ивана Кольцова. Ходил он в Енисейский за хлебными запасами и не привез почитай ничего. Казаки голодные озлобились и посадили его в воду. А ты! — вдруг озлился Дементий Злобин. — Ни за саблю, ни за орало. Да креста на тебе нет опосля этого.

Он в сердцах плюнул, но тут же покосился на воеводу — экое ведь невежество допустил, и отошел от Стеньки.

— Так, так, — согласно кивали и десятник Роман Яковлев, и Афонька, и другой казак.

— Эй, Стенька, думай, — властно и решительно произнес Карамышев. — Сгоню тя с острога!

И тут Стенька заговорил, хрипло и глухо, толчками, ровно кто его в шею шпынял.

— Согнать-то чо… Может, я и сам уйду… Гулящий… А на землю… Чо на землю… Я… всегда… землю… Я из-за земли-то и за Камень утек, — вдруг зло молвил Стенька, высоко подняв голову. — От петли убег.

— Что было — быльем поросло, — пристально и спокойно глядя на Стеньку, сказал воевода. — Ты вот теперь подымись. И не думай, не сгоним с земли. Сколь возьмешь, столь и дадим, опричь государевой десятины.

— Она-то, земля, государева, да наша — не боярская. Мы за нее бились и кровушку лили, — прогудел из угла Дементий Злобин.

— Так, — серьезно кивнул воевода и глянул на Стеньку.

— Земли у меня на заимке возьмешь, за Енисеем. Добрая там земля, за Енисеем-то, — продолжал Злобин.

Стенька вдруг заулыбался. Он вскинул голову и широко открытыми глазами обвел всех. И все тут вдруг приметили, какие у Стеньки глаза — большие и синие, красивые, ровно у девки.

— Ну так что, Стенька, надумал на землю садиться? — спросил Карамышев, тоже улыбаясь.

Но Стенька опять нахмурился и сгас.

— Коня у меня нет. Сохи тоже. Семян… Ничего нет, — прошептал он.

— Дадим, — сказал Карамышев. — Мужики пашенные, кто посильнее, дадут, пока своего не заведешь.

— В кабалу идти?! — Стенька снова вжался в косяк. — Я от кабалы утек и опять в нее, постылую!?

— Дадут без кабалы. Пойдешь в издольщики к кому — дадут.

И Стенька — гулящий человек согласился.

Когда вышли из приказной избы, Стеньку нагнал Афонька.

— Ну вот и ладно, — сказал он, дружески хлопая Стеньку по широкому плечу. — Только смотри, Стенька, место там за Енисеем одинокое, наших там, почитай, никого нет, а иной раз киргизы набегают.

— Не. Мне ничто! Слажу с ними. Не спужаюсь.

— Я тебе рушницу дам.

— И то ладно.

На другой день, пока держал еще лед, перебрался Стенька на правый берег Енисея, и непоодаль от Злобинской заимки отвели ему земли. Отвели — не меряли. Добрую елань насмотрел Стенька. Окружал ту елань подлесок густой, за которым могучей стеной тайга шумела, а дале горы подымались.

Осмотрел Стенька свое место. Угожее. И хоть снег еще лежал, а видно: корчевать и выжигать мало чего будет. Вот только камни какие-то из-под снегу торчат, да сосна-сушина высится. А так только кустики кое-где да елочки малые.

Работы Стенька не боялся.

Дали ему лошадь, соху, жита с ячменем на посев. Построил Стенька себе балаган на опушке, чтоб не бегать до заимки взад-вперед, и стал вырубать на елани там куст, здесь елочки. Сваливал все в кучи. «Как снег сойдет, враз спалю все — и за пашню».

Здорово работал Стенька, не жалел себя. Уж очень хотелось запахать землю, свою — не боярскую. Засеять ее, ждать тучного колоса.

И шло все хорошо.

Но однажды, когда кончал Стенька стаскивать последние каменья, набежали на него несколько иноземных ратных людей. Попервости Стенька не разобрал, кто такие. Подумал — может татары качинские куда снарядились. Но вглядевшись — ахнул: «Киргизы — не иначе».

Во главе их был старик. Поган с виду, а зол — беда!

Киргизы изрядно по-своему шумели, а тот, старый, больше всех. И кричал, и руками махал, и грозил Стеньке — лук натягивал.

Налетели киргизы так прытко, что Стенька, сжав в руке топор, а другой вытащив нож из-за пазухи (эх, огненного боя не было — рушница в балагане осталась), стоял и не ведал, что делать.

Долго шумели, пока понял Стенька, чего раскричались некрещеные. На том месте, занятом под пашню, был схоронен родич старого киргиза, и камни те, которые усердием сволакивал Стенька, на могиле положены были.

А сам киргиз сей старый — князец. И сказал он: все русские должны уйти с Качи-реки и землиц здешних, не то рано ли, поздно ли изведут их они, потому как места эти ихние и ясак с качинских людей они по все времени на себя брали. Все это растолмачил Стеньке с пятое на десятое один из киргизов.

— Ходи дом, Кызыл-Яр-Тура, — старательно втолковывал он Стеньке.

«И тут гонят», — с горечью подумал Стенька и озлился.

— Цыть, вы! — рявкнул он и замахнулся топором. Киргизы попятились испуганно. Острог хоть и за рекой был, а все же близко, и они боялись трогать Стеньку.

— Моя земля, — твердо и решительно сказал Стенька. — Царь-государь всея Русии меня пожаловал, да воевода, да казаки. Ишь: «ясашные», «помер кто-то». Ну и что — помер? Пошли прочь, — широко шагнул он на ратных киргизских людей. Те отбежали и, став поодаль полукругом, смотрели, как Стенька вывернул своими огромными ручищами здоровенный камень, отнес в сторону и метнул его. И пал камень наземь так, что земля загудела. А потом Стенька в несколько могучих взмахов сокрушил зазвеневшую под ударами его топора большую сушину, что стояла посередь елани. Та рухнула и легла межой деревянной меж Стенькой и киргизами.

Стало тихо. Киргизы повернули и пошли, молча оглядываясь. И лишь на опушке старик-князец обернулся и долго еще что-то кричал, грозил кулаком.

А Стенька продолжал свое дело. К вечеру, закончив работу, он забрал рушницу и пошел на ночь на Злобинскую заимку: поостерегся остаться в балагане.

Поутру нашел балаган разоренным. Все вокруг поистоптано, а балаган раскидан по жердиночке. Стенька только головой покрутил, но с места своего не ушел, а рушницу брал теперь всегда с собою.

Шибко докучали киргизы Стеньке. Когда пахал, однова ночью соху всю как есть начисто поизломали, потому как не увез ее Стенька с поля. Пришлось просить другую у пашенных мужиков. Спасибо — дали, ладить-то новую недосуг был.

Сколько раз приходили. Вот так вылезут из тайги, маячат поодаль, смотрят. Трогать, правда, не трогают. Но надоело от них.

Стенька погрозит киргизам кулаком и крикнет:

— Ну чо, ироды, чо надо? Вот пальну в вас, — он схватывал пищаль, лежавшую поодаль, и стрелял не целясь. Убивать их он не хотел, да и не стоило. Место от жилья все ж отдаленное, а Стенька один, хоть и с самопалом. Да и не душегуб Стенька.

От выстрела киргизы разбегались, крича на разные голоса тонко так, будто режут их.

Как-то раз, когда, пошабашив, Стенька полдничал, вылез из-за кустов киргиз, что умел по-русски говорить. Он шел к Стеньке и все время оглядывался, ровно высматривал, не идет ли следом кто за ним. Шел он к Стеньке медленно — видать, боялся. Ни лука, ни сабли — ничего при нем не было. Шел он, вытянув руки ладонями вперед, — мол, смотри — с миром иду. Стенька встал и стоял середь поля, выжидая. Киргиз не дошел до Стеньки несколько шагов, огляделся, сел на землю, подвернул ноги калачиком, похлопал рукой около себя — мол, и ты, Стенька, садись.

Вид у киргиза был мирный, да и мало он походил на киргиза, коль присмотреться ближе. «И чо ему надо?» — подумал Стенька.

Настороженно приблизился Стенька к киргизу, нож за пазухой незаметно поправил, чтоб сподручней было вытащить в случае чего. Сел рядом на корточки.

— Ну, чо тебе? — хмуро спросил. Тот покрутил головой туда-сюда и, приклонившись в Стенькину сторону, быстро пролопотал:

— Ходи отсюда, шибко ходи, — и махнул в сторону острога.

— Опять грозитесь, — вскипел Стенька и хотел было вскочить, чтобы наподдать киргизу, но тот, ухвативши Стеньку за холщовые порты, продолжал:

— Йок, йок. Не моя тебя бить. Моя тебя люби. Моя нет киргиз. Моя киштым, ясырь, татара моя, Кача. Давно в ясырь киргиз брал. Моя мирный люди, твоя — тоже мирный люди. Хозяин тебя бить хочет, злая хозяин — плохой люди, — быстро шептал новый знакомец, тревожно озираясь. Стенька внимательно слушал.

— Твоя живи, моя живи. Места много. Мне есть, тебе есть. Соболь русскому есть, а татару есть, и киргизу есть. А хозяин, он тебя бить хочет — ходи домой.

И татарин показывал, как натягивают лук.

— Ходи домой.

Вот оно что! Старый хрыч, князец поганый, что с татар всегда ясак брал и грабил их, замыслил недоброе против Стеньки. Ладно!

Стенька улыбнулся.

— Не бойся, паря, — он хлопнул татарина по плечу, тот едва усидел на месте. — Никуда я не уйду, понял? Не спужался, понял? Тебе же за добро, что упредил меня, спасибо.

Стенька встал, и татарин-ясырь поднялся, глядя на Стеньку.

— Спасибо тебе. — Стенька сжал татарину руку в локте. — А теперь иди. Слово твое доброе запомню. Придется встретиться — отплачу. Да к своим иди, на Качу-речку. Брось киргиза своего.

Татарин печально улыбнулся.

— Йок. Улус моя нет, побит все. Дом нет, ничего нет. — Он покрутил головой, поцокал, потоптался и ушел, а Стенька вернулся к своему делу.

Старался Стенька на своей, первой в жизни собственной ниве. Он сжег на кострах сучья, ветки, стволы, валежник — дотла выжег все, и майскими днями, когда солнце оттаяло и прогрело землю, начал пахать.

Тяжелая, нетроганная испокон веков земля туго поддавалась сохе. Но железо и Стенькина сила одолевали ее. Радовался Стенька, слушал, как хрустела, потрескивала вспарываемая сошником земля, как отваливался переплетенный кореньями плотный пласт. И шел, налегая на рогали сохи, шел медленно, твердо.

Борозда за бороздой покрывали елань. Борозда за бороздой… И вот уже не елань, а поле — черный млеющий под солнцем среди буйной зелени клин лежал перед Стенькой.

Довольный стоял Стенька, оглядывая вспаханное поле, прикидывая, сколько же в десятинах будет. Вроде и не так уж много. Но зато — свое. А земля-то какая!

Тяжело поводя боками, смирно стояла лошадь, поматывая башкой, махала хвостом, поглядывала на Стеньку лиловым добрым глазом.

А Стенька все стоял на последней проложенной борозде босыми ногами в пахоте. Ветер обдувал его широкую грудь, ласково лез за распахнутый ворот рубахи. Стенька нагнулся и, взяв ком чуть влажной еще земли, черной и жирной, растер его.

— Эх ты! Сеять. Теперь скоро и сеять.

Стенька представил себя, идущего по пахоте медленным шагом с лукошком через плечо, щедро и широко разбрасывающим золотые зерна. Так он ясно себе представил это, что даже ощутил плечом тяжесть полного лукошка, а в ладони — сыпучие скользкие зерна.

Отвлек Стеньку шорох и треск сучьев сзади. Он оглянулся — опять, поди, киргизы. Но на сей раз то были не киргизы, то был Афонька, который не раз проведывал Стеньку на его поле. Приходил когда один, когда вместе с дружком своим — казаком Федькой.

Они садились у края поля и смотрели, как Стенька пашет. Кончив борозду, Стенька подсаживался к ним, и затевали они разговоры, пока на костре в котелке уха варилась. Афонька всегда притаскивал рыбы — сам ловил сетью. Поев, Афонька и Стенька шли на Енисей к лодке и ждали, когда соберутся все, кто приезжал на заимку.

Раз, глядючи, как Стенька пашет, Афонька не выдержал, сказал:

— Дай-ко я борозды две-три пройду.

— А умеешь ли? — засомневался Стенька.

— Да ты чо? Как же не уметь-то, — даже обиделся Афонька.

Он скинул кафтан и шапку и ухватился за роголи.

Стенька шел рядом и посмеивался, глядя, как пашет Афонька. Шел он не так, конечно, сноровисто, как Стенька или даже пашенный мужик, но видать было, что умеет, поотвык только.

Когда они сидели у борозды, Стенька спросил:

— А что, Афонька, пашни не заводишь? Шел бы Тож в пашенные, чем вот сбрую таскать ратную.

— Нет, Стенька, без сбруи этой в сих местах ни я, ни ты не проживем. Сам видишь, как к тебе киргизы подступаются. А они и на острог наскакивают. Нет, Стенька, нельзя мне на землю садиться. А пашню завесть — так это семейным которые, тем надо, они и заводят себе. Вон, атаман наш, запахивает немало с семьей, как и иные казаки.

Стеньке нравился казак Афонька — человек простой, не корыстный, участливый. Он всегда спрашивал, как киргизы те приходят. Тревожился он за Стеньку. Но Стенька отмахивался — ничего не сделают.

Так и сейчас. Подошед к Стеньке, Афонька спросил — все ли ладно, а потом стал глядеть на пашню.

— Ишь ты, все уже вспахал. Дай кину зерен малость.

— Не, рано еще, — улыбнулся Стенька. — Приходи дён через пять-шесть.

— Пришел бы, да в наряде, видать, буду.

И, поговорив еще немного со Стенькой, Афонька ушел.

Через несколько дней после этой встречи с Афонькой, пробороновав пашню, Стенька вышел сеять.

Он вышел в поле рано. Жито и ячмень в чистых холщовых мешочках отнес на край поля к таежной опушке и прислонил к разлапистой ели, которая словно выбежала одна из тайги и стояла на мелколесье. Он присел у мешков. Насыпал полное лукошко тяжелым зерном. Расправил лямку, чтоб не лежала на плече сукрутиной. Разулся, чтобы легко было идти по мягкой пахоте. Потом, зачерпнув полную горсть зерна и еще не вздев лукошка, поднялся, расправил плечи, примеряясь, как лучше пойти по полю.

И тут раздался позади осторожный шорох и потрескивание. Обернулся Стенька. Только глянул в ту сторону, как враз что-то просвистело и ударило его сильно и остро в широкую грудь. Качнулся Стенька от тяжелого удара, но на ногах устоял и, еще не понимая, что случилось, удивленно смотрел на стрелу, глубоко вошедшую ему в грудь.

Стрела еще дрожала мелко-мелко, тяжелая медвежья стрела с аршин длиной. Пустили ее сильно и метко из кустов, которые на безветрии еще качали потревоженными ветками. Трещали кусты: кто-то тайный убегал прочь.

Но так и не видел Стенька недруга-ворога своего. Он как врос в землю от изменного удара. Спустя малое время Стенька, набрав воздуху в грудь, отчего сделалось ему больно, ухватился за древко стрелы. Нет, не выдернуть, крепко засела стрела.

Шатаясь, сделал несколько шагов Стенька и рухнул около лукошка, что оставлено было им у первой борозды. Стенька не кричал, не звал на помощь, не пытался встать или хотя бы ползти к Злобинской заимке. Чуял — рана смертельная и жить ему на белом свете осталось ровно ничего.

С трудом приподнявшись на локте, он привалился к лукошку и запустил глубоко в зерно руку. Он стал перебирать рожь, пересыпать ее меж пальцев, словно хотел унести с собой напоследок тяжесть литого, янтарного зерна, что лилось у него сквозь пальцы. Каждое движение вызывало у Стеньки боль в груди, из которой обильно текла кровь, орошая вспаханную им землю.

— Ох ты, жито-рожь наша, хлебушко, — мертвеющими губами шептал он.

Да, не посеять было Стеньке на своей земле, не похозяиновать. Не жить ему предстояло на своей земле, а уйти в нее, в землю. И рожь в землю ляжет, и Стенька тоже. Только рожь-то взойдет, а Стеньке лежать вечно. Ах ты, земля, ах ты, жито, — за вас отдал богу душу свою грешную.

Все медленнее шевелились Стенькины пальцы, перебиравшие ржаное зерно. И вот вздрогнул Стенька всем телом, ровно хотел подняться, в последний раз простонал глухо и откинулся навзничь. И рука, лелеявшая золотую рожь, откинулась в сторону…

Все замерло над полем. Только из разжатой, уже неживой Стенькиной ладони скатилось меж пальцев, скользнуло с легким шорохом несколько ржаных зерен. Они пали во вспаханную Стенькой землю, и подмытый теплой Стенькиной кровью комочек земли тоже с легким шорохом скатился с места и прикрыл упавшие в борозду зерна…

Стеньку нашли на другой день. Его похоронили тут же, под разлапистой елью, которая, ровно обогнав всех, выскочила из мелколесья таежной кромки. Поставили на могиле простой деревянный крест. А поле, что Стенька вспахал, засеяли пашенные мужики, которые давали Стеньке и лошадь, и соху, и зерно на посев. С ними был и Афонька. Он первым шел по борозде, хмурый и согнувшийся. Шел и широко разбрасывал зерна. Засеяли все. Лишь обошли то место, где нашли Стеньку с киргизской стрелой в груди.

Когда кончили сеять, Афонька сказал пашенным:

— Без меня не сымайте урожай. Скажите, как почнете.

Добрый урожай дала Стенькина нива. А на том месте, где умер Стенька, осередь диких трав взошло несколько колосьев. И были они тучнее и крупнее всех иных на всем поле. Высокие, могутные, как сам Стенька.

Когда были связаны последние снопы, Афонька, давно приметивший те колосья, подошел к ним. Постояв немного, он сорвал эти колосья, подержал на широкой ладони и с береженном спрятал за пазуху. Перекрестившись на одинокий крест над Стенькиной могилой и что-то шепча про себя, он пошел прочь, загребая землю ногами. Подошед к пашенным, он постоял, что-то подумал, потом вынул из-за пазухи колосья, вышелушил их меж ладоней и роздал всем мужикам по нескольку зерен. Оставшиеся бережно завернул в тряпицу и спрятал за пазуху.

Сказ третий

ОСАДА

ветало. За рекой по горам ползли клочья тумана, напоминавшие клубы пушечного порохового дыма. А может, это и был горьковатый пушечный дым, оставшийся от вчерашнего боя?

Афонька с трудом приподнял голову и огляделся. Он лежал на открытом месте, на крупной гальке. Перед ним — гладь Енисея, сзади — крутой глинистый берег. Да, вон с того обрыва он и упал сюда, когда его ударили чем-то по голове. Наверное, саблей.

В голове гудело. Он кое-как привстал, потом опять опустился на холодные, росой утренней покрытые камни, — так закрутилось все перед глазами. Афонька ощупал осторожно голову. Цела голова, даже крови нет. Только шишка вскочила — с гусиное яйцо. Крепко его угостили — всю ночь пролежал без памяти. Повел Афонька глазами, шапку свою приметил. Вся изодранная, она лежала невдалеке. Вот эта шапка с зашитыми в ней полосками железа и спасла его. Кабы не она…

Ругаясь по-черному, Афонька пополз к реке, помочил водой холодной голову — полегчало. Потом припал губами к струе быстрой, попил — еще лучше стало. Он стал припоминать…

…Киргизы подступили к острогу, как всегда, нежданно-негаданно…

Сменившись с караула, Афонька, хоть и не велено было с острога по одному ходить без отпросу, все же пошел за сосновой корой в тайгу. А не велено казакам отлучаться, потому как вести были получены от верных людей, что собираются киргизские тайши в большой силе на Красный Яр, острог разорить. Но коры добыть надо было во как. На сетях наплавов не было, рыбачить нечем было. А сосну добрую Афонька не так уж далеко приметил. Хорошие наплавы будут. И, не сказавшись никому, Афонька прошмыгнул мимо воротного[34], будто на посад идет.

День был погожий. Голову кружило от духмяных таежных запахов. В ушах звенело от птичьих голосов. Травы высокие, все в цветах пестрых, мягко шелестели под ногами.

Афонька шел и поглядывал по сторонам. Глядел на пашни, видневшиеся здесь и там, на стога пахучего сена по еланькам, давно ставленные. Скоро жать. Рожь и ячмень уродились добрые.

Не отшагал Афонька и трех верст от стен Красноярского острога, как услышал впереди треск и конский топот. Из мелкого подлеска прямо на него через кусты вырвались верховые. Афонька едва успел отклониться от бешено несущихся коней. Его обдало острым запахом конского пота. В лицо пахнуло ветром. На миг он увидел мелькнувшие перед ним мокрые, в клочьях грязнобелой пены бока лошади и склонившегося в его сторону вершника Ивашку Ошарова: лицо, искривленное в крике, с закатившимися под лоб глазами — только белки видны. В уши ударил хриплый крик:

— Бежи-и! Киргизы иду-д-ут!

За Ивашкой промчались еще два верховых казака из дозорных. Они тоже дико орали, неистово погоняя лошадей.

Афонька бросился следом.

Уже на бегу он услышал выстрел — это в остроге ударили из пушки — и увидел, как над караульной вышкой, что стояла на невысокой сопке за Качей, вытянулся столб черного дыма. То был всполошный огонь, который подожгли сторожевые, чтобы знак подать своим — киргизы пришли.

«Добежать бы только. Поймают — убьют. Али в ясыри уведут. И как только доспели подобраться», — мелькало в голове у Афоньки, и он бежал и бежал все быстрее.

Когда, задыхаясь, весь в поту и пыли, Афонька подбежал к острогу, там все уже кипело, ровно в котле. Гудел набат, кричали люди, метавшиеся около стен, ржали кони, визжали бабы и ребятишки, с посаду и из подгородных слобод сбегавшиеся. Афонька с трудом пробился меж человеческих тел — жарких, горячих, опаленных страхом и августовским полуденным солнцем. Толпа испуганных людей вливалась в широко распахнутые ворота Преображенской проезжей башни.

— Живей, живей, — кричали воротные на посадских и пашенных. Расталкивая мужиков, баб, спешивших под укрытие крепких острожных стен, Афонька, тяжело дыша, вступил в острог.

В пестрой толпе, клубящейся за бревенчатым высоким тыном острога, смешались казаки, посадские мужики. Всюду мелькали бердыши, копья, сабли, пищали. Зычные команды начальных людей перемешивались с выкриками, руганью, воплями.

— Ну, каша, заварилась, черт те чо!

Невдалеке, на площадке перед приказной избой, Афонька увидел казаков своей конной сотни. Атаман Дементий Злобин, грузный, взъерошенный, придерживая левой рукой саблю, бежал на воеводский двор.

На Афоньку налетел пятидесятник Иван Андреев.

— Где, ирод, шатался, язви тя! Рушница где? — Его чернобородое, красное от волнения лицо подергивалось. Пятидесятник ткнул Афоньку кулаком, но в зубы не попал, промахнулся, и удар пришелся Афоньке в плечо.

— Живо, собакин сын!

Афонька метнулся в сторону, единым духом добежал до избы своего десятка, сорвал со стены пищаль, лядунку[35] с зарядами, натруску[36] с зельем и уже вскорости стоял в куче со своим десятком. Десятник Роман Яковлев только кулаком погрозил.

«Куда сейчас? — тревожно думал Афонька. — И пошто коней седлать не велят? Видать, на обламы становиться придется. Коней-то в остроге мало осталось, не выйти нам встречь киргизам в поле».

От воеводского двора спешил обратно атаман Дементий Злобин. Он мотнул головой в сторону острожных стен, и казаки, растянувшись цепочкой, распихивая встречных и поперечных, ринулись к обламам, которые выступали вдоль острожных стен.

Взобравшись на помост по приставной лестнице, Афонька занял свое место по росписи, кому где быть при ратном и каком другом опасном деле. Он глянул через стрельницу верхнего боя, продолбленную теслом (сам долбил, когда острог ставили) в толстом сосновом бревне. Дым столбами вздымался в сини августовского дня. Легкий ветер нанес запах гари. Афоньку дивила всегда быстрота, с которой действовали киргизы. Вот и сейчас. Пока бежал к острогу, ничего, почитай, не было. А теперь… Все новые и новые дымы поднимались на тех местах, где недавно Афонька шел и видел добрые нивы и высокие стога сена.

Сзади пробежал, тяжело топая, пятидесятник.

— Пищали готовьте к бою!

Привычным движением Афонька сыпал в ствол порох, забивал пулю и пыж. Вытащил кремень и огниво, высек искру на трут, раздул его. А сам все время поглядывал в стрельницу.

Афонькино место было неподалеку от главной проезжей башни. Он слышал скрип петель, это воротные запирали острог. Тяжелые полотнища ворот из толстых плах, окованных железными полосами и скобами, медленно закрывались. Мост через ров был уже снят. Впереди, за валом и надолбами, было пусто. Киргизы еще не показывались. А острог уже изготовился отбиваться.

Подошел пятидесятник Иван Андреев. Он уже успокоился, — только глаза блестели.

— Где леший носил-то? — обратился он к Афоньке. — Пошто без отпросу ушел невесть куда?

— Да ить я… — начал было Афонька.

— Смотри вдругоредь! — не дослушав, пригрозил пятидесятник и продолжал: — Гляди-ко, вышел на облам безо всего, одеться не доспел. Аника-воин! Отправлю тебя на съезжую, вот уже узнаешь тогда.

Афонька и впрямь был без всей ратной сбруи. Второпях он не надел на себя куяк, старый с погнутыми металлическими бляхами, но еще крепкий, прихватил только наручи железные — и был лишь в одном старом бумажнике — толстом стеганом кафтане, И голову его покрывал не шишак, а старая шапка.

Когда Иван Андреев отошел, Афонька спросил у Федьки:

— Ну, чо тут?

— А чо? — ответил Федька. — Ну сперва прибегли верхами дозорные. Сказывали, что киргизы на нас вышли. Да с ними же стакнулись наши ясачные: аринцы да тубинцы. Еще сказывали, что побили наших пашенных по заимкам и служилых по летовьям, а которых в полон побрали, в ясыри — что девок, что мужиков. Да еще скот, который в поле был, угнали. Вестимо, и коней тоже. Мало ратных коней в остроге осталось.

— А сколь их, киргизов?

— С тыщу, бают, а то и боле.

— С тыщу?!

— Ага. Которые верхами пришли, а иные на лодках приплавились.

— А нас, наших сколько?

— Чо, не знаешь будто, — буркнул Федька. — Наша сотня здесь, да еще других человек с двадцать, с тридцать. Иные же все, кто за хлебными запасами в Енисейский пошел, кто где по острожкам на службах разных. Да еще подгородных татар, которые нам верные, со сто.

— Да, — почесал в затылке Афонька.

— Отобьёмся. Не достанут они нас. Впервой, чо ли?

— Пожгли все, окаянные, — Афонька ткнул в стрельницу рукой на черные дымы, которые темными столбами колыхались на ветру. — И скот угнали, и коней.

— Это уж да, — печально согласился Федька, — победуем, как четыре лета назад.

— А тогда их Дементий Злобин крепко побил, как в угон-то пошел, — оживился Афонька. — Помнишь?

— Еще не помнить! Мне с того разу отметина осталась. — И он дотронулся до шрама, пересекавшего наискось лоб от правого виска до левой брови. Это был след от киргизской сабли.

Тем временем вдали возник, все нарастая, шум и пронзительный вой.

— Идут, идут! Киргизы идут! — раздались голоса.

С полунощной и заходной сторон на ровное место, окружавшее острог, выкатилась темная лавина конных и пеших киргизов. Они быстро накатывались на острог широким полумесяцем.

На острожных стенах все пришло в движение. Казаки удобнее устраивались у стрельниц, прилаживались к пищалям. Пушкари припали к пушкам, подувая на дымящиеся фитили.

Атаман Дементий Злобин и воевода Никита Карамышев находились в главной проезжей башне, Преображенской. Дементий тяжело топтался на месте и толкал Карамышева, глядя из-за его плеча в стрельницу.

— Не топчись, Дементий, — не отрываясь от стрельницы, сказал Карамышев. — Упреди-ка служилых, чтоб без приказу из рушниц не стреляли.

Киргизы не бросились разом к острожным стенам — учены уже были. Они остановились на расстоянии пищального выстрела и замерли, выжидая. Однако гвалт и вопли, слившиеся в сплошное «а-а-а!», не прекращались.

Острог молчал.

Сжимая вспотевшей ладонью пищаль, Афонька напряженно ждал. Стрелять еще не было велено. Притих острог, замер, выжидаючи. Может, и не полезут киргизы на стены? Пошумят, пошумят, удоволятся тем, что позорили и пограбили, да и уйдут? И так могло быть. А без времени пальбу открыть, только раздразнить их. Да и зелье и свинец беречь надобно. Не так уж и много их. Такие мысли были и у воеводы и у казаков.

Вдруг от толпы киргизов отделились несколько десятков конных.

Афонька видел их лохматые малахаи с лисьими хвостами, цветные халаты, поверх которых были надеты кольчуги и куяки. С громким гиком и визгом они рванулись к острогу. В мгновение ока вершники достигли первых надолб и, непрерывно посылая на скаку стрелы из кривых, сильно изогнутых луков, круто развернулись, пронеслись несколько десятков сажен вдоль стен и повернули обратно к своим.

Нет. Уходить они не думали, вызывали казаков на бой. Однако острог молчал.

Едва эти киргизы присоединились к своим, как от шевелящейся воющей толпы отделились другие вершники и повторили то же самое. Потом еще. Так они проделали несколько раз: подлетали к острогу, осыпая его стрелами, разворачивались под самыми стенами и, проскакав вдоль острога, отбегали к своим. Из лучного боя они стреляли метко. Почти все стрелы вонзались около стрельниц. Одна из стрел ударилась о кромку Афонькиной стрельницы и выковырнула огромную острую щепку, которая пронеслась мимо Афонькиного уха, чуть не задев Афоньку. Афонька только облизал губы, сразу ставшие сухими и шершавыми. «Эх, вдарить бы тебя, идола, из пищали», — подумал он о неведомом ему киргизине. Но веленья стрелять не было, и Афонька вновь прильнул к стрельнице.

Острог молчал, затаившись.

И вот киргизы, то ли не выдержав напряжения — ведь ждали они выстрелов с острожных стен, то ли решив, что в Кызыл-Яр-Туре[37] совсем мало людей, с ревом и криком ринулись на острог, все, сколько их было. Они бросились к главной проезжей башне. Этого и ждали воевода с атаманом.

Как только расстояние между вражескими ратниками и острогом сократилось до трех-четырех десятков сажен — разом грянули острожные пушки и казачьи пищали.

Пушки, заряженные малыми пульками — картечью, хлестнули по киргизам огнем, дымом, грохотом. Толпа дрогнула, ровно по ней ослопом[38] ударили. От пищального и пушечного боя кони киргизские вставали на дыбы, дико, пронзительно ржали, сбрасывали вопящих вершников и разбегались.

Киргизы, сбившись в большой пестрый клубок, стали откатываться обратно. На истоптанной черной земле осталось лежать несколько неподвижных тел да пять-шесть лошадей, подбитых пулями, судорожно бились в пыли. Вдогонку отступающей орде гулко захлопали пищали и еще раз ударили пушки.

Киргизы далеко отступили, так, чтобы ни из пищали, ни из пушки нельзя было достать их. Растянувшись цепью, они плотным кольцом обложили острог и будто замерли. Лишь отдельные вершники разъезжали перед их сотнями.

Клубы порохового дыма расплывались в воздухе. Ветром их наносило на острог. Перхая от пороховой гари, Афонька жадно пил воду, поднесенную одной бабой из посадских. Как только пальба затихла, бабы взобрались на обламы и обносили служилых людей квасом и водой. Иные исхитрились и браги принесть. Молодые казаки, которые побойчее, хватали баб, тискали, те от них отбивались, визжали — ах охальники! Однако ничего, с обламов не убегали. Мужики посадские и пашенные только снизу хмуро поглядывали на бесчинство и озорство, но помалкивали. Чо уж тут сделаешь. Под смертью на обламах стоят — пусть побалуют малость.

Остаток дня и ночь прошли спокойно. Киргизы больше на острог не приступали. Казаки посменно спускались с обламов поесть каши, похлебать щей, отдохнуть. Хлеба, правда, было мало.

В ночь дозорные тайно вышли из острога за надолбы, вернулись поутру, когда стало развидняться. Они подходили, почитай, до самых киргизских костров, хотели языка взять, но у одного из костров сами чуть не попали в руки киргизам. Но ничего, отбились из пищалей и ушли, переполошив весь вражеский стан.

Два дня киргизы держали острог в осаде. Они рыскали вокруг стен толпами, но держались вдали, так, чтобы под выстрелы не попасть. А утром, на четвертый день набега, когда все вокруг было поразорено, посожжено и поистоптано — пашни и слободы, и заимки, они вновь пошли на приступ.

Двигались густой толпой. Впереди скакали конные, и за спиной у каждого вершника сидел еще ратник. Саженях в пятидесяти вершники остановились, спешились и уже в пешем строю — только начальные люди их да коноводы верхами оставались, — прикрываясь, большими, обтянутыми кожей щитами, ринулись опять-таки к главной проезжей башне.

В остроге не ждали такой прыти от киргизов, думали — не посмеют боле подступиться. А когда поняли, в чем дело, киргизы были уже под самыми стенами и доставать их из пищалей было несподручно.

Киргизы, как мураши, копошились под стенами, прыгали в ров, подставляли к стенам легкие лестницы, а то просто лесины с сучьями, и лезли по ним наверх, подсаживая и подпихивая друг дружку.

Подступились они к острогу и с других сторон, но не так сильно, как с этой, где проезжая башня стояла.

Острог окутался дымом. Бахали пушки, не подпуская тех, кто не доспел набежать под самые стены, отсекая их от острога. Гремели пищали. Со стен летели каменья, бревна, которые сбрасывали казаки на лезущих киргизов. Лестницы и сучковатые лесины, по которым лезли киргизы, казаки спихивали баграми, и киргизы валились с тех лестниц своим же на головы, на свои же копья и сабли.

Вой, грохот, стоны, крики.

Пока шло это шумство, Дементий Злобин собрал десятка четыре конных казаков. Афонька и Федька среди них — кони их в остроге были. Собрав конных, Злобин тайно вывел их малой калиткой, не примеченной киргизами. Разбросав и потоптав бывших здесь в невеликом числе пеших киргизов, казаки поскакали на тех, кто норовил взять приступом проезжую башню. Казаки налетели киргизам в спину и начали их сечь саблями и сбивать копьями. Одетые в куяки и кольчуги, казаки не очень боялись киргизских стрел, сабель и копий.

Киргизы не выдержали двойного напора — с острога и сзади, со спины. Отбиваясь, они стали отходить. Казаки пустились следом. Тогда в помощь конным из острога выбежали пешие и тоже ударились в погоню. Киргизы доспели добежать до того места, где оставили своих коней, и, спешно вскакивая на них, кидались прочь на стороны. Следом мчались за ними казаки.

Но вдруг у негустого подлеска большая куча киргизов приостановилась, оборотившись на преследователей. Придержали и казаки коней — было их человек с пятнадцать, — готовясь схватиться с басурманами на саблях. Однако конные вдруг метнулись вправо и влево, и перед казаками выступили из-под леска пешие киргизы с пищалями.

Казаки опешили вначале. Коль с пищалями — то должны наши быть. Что такое?

И тут Афонька с удивлением приметил среди пищальников знакомого киргизина. Ну да, ведь это тот самый киргизин, который брал у Мишки Выропаева заповедный товар. Было это ведь прошлым летом.

Да, ходил тогда Афонька с торговым человеком Мишкой в охране, чтоб денег малость заработать. И приметил как-то, что Мишка киргизам тайно огненный бой продает. Ведь такое воровское дело! Афонька поднял шум. Но Мишка так задурил ему голову, что Афонька, как в острог вернулись, никому ничего не сказал. И вот они пищали те — здесь!

— Киргизы это! Киргизы! Берегись! — закричал Афонька, но уже было поздно. Грянули выстрелы, и Федька, друг и побратим Афонькин, и еще двое казаков пали с коней наземь.

Все произошло мгновенно. И не прошла еще у казаков оторопь после выстрелов, как киргизы кинулись бежать — времени у них зарядить вновь пищали не было. Казаки бросились на них.

И только Афонька да десятник Роман Яковлев стояли возле лежавших на земле убитых. В недоумении смотрел Афонька, как у Федьки, вольно раскинувшегося на земле, расплывается на груди красное пятно. «Так вот они, пищали-то Мишкины», — думал он.

— Что ж вы, черти? — заорал внезапно появившийся Дементий Злобин, но, увидев, в чем дело, остановился. — Наших? Из пищалей? Где ж они взяли огненный бой-то?!

— Слово и дело государево! — вдруг неожиданно для самого себя сказал Афонька, глядя на убитого друга. Бледный и враз осунувшийся, будто постарел сразу на десять лет, он твердо повторил: — Слово и дело, — и повернулся к Дементию Злобину. — Торговый человек, Мишка Выропаев, — начал он.

Но Дементий Злобин понял все.

— Что ж ты ране не сказывал, собачий сын?! — гневно воскликнул атаман. — Эх вы, корыстники!

— Нешто ведал я, что так оно выйдет? Вели, что хошь, делать — все приму, моя вина-то.

— Да черт с тобой, — озлился атаман, — каких казаков сгубили басурманы! А с тебя что толку на съезжей будет? Дурень! Но Мишке теперь от правежа не уйти. Добуду хоть с Енисейска, хоть с-под земли. — И Дементий замолк, только желваки вздулись на скулах.

— Ну, пошли в угон, чего стали! — гаркнул он и, хлестнув коня, ринулся вперед.

Афонька вскочил на коня и кинулся вслед за другими. Он приметил, куда побежал Федькин убийца. Изрубить его, ирода! На куски изрубить! Забыв об опасности, несся он все вперед и вперед, настигая киргизов, пеших и конных, полосовал саблей по головам, плечам, спинам. Сзади ему что-то вслед кричали свои, но он ничего не слышал.

И вдруг, когда он только увидел того киргизина, что Федьку из воровской пищали Мишкиной сбил, конь под Афонькой упал. Афонька сразу же вскочил на ноги и, собрав последние силы, бросился, обдираясь о кусты, за киргизом, что бежал к Енисею. У самого почти крутояра Афонька настиг его. Сзади слышался шум и топот, но Афоньке было не до того.

Киргиз обернулся. Увидев Афоньку с поднятой саблей, взмахнул руками, пытаясь прикрыть голову. Да, это тот, тот самый. Только лицо его теперь перекосило со злобы и страха. Казачья сабля со всего маху опустилась на голову вражины. Сам же Афонька, не в силах сдержать свой стремительный бег, сделал еще несколько прыжков вперед. И тут почувствовал страшной силы удар по голове. И он полетел куда-то в темноту.

И вот теперь, очнувшись на речном каменье у самой воды, Афонька почуял, как сердце ему стиснуло острой болью, ровно в клещи его зажали: «Федька, друг мой»..

На верху обрыва зашумело, Афонька вздрогнул и обернулся. С обрыва, ухватившись за кусты, на него смотрел Роман Яковлев.

— Вот ты где! Живой? — скатываясь с обрыва, удивленно спросил он.

Афонька молчал.

— Подняться не можешь? — склоняясь над Афонькой, участливо спросил: — Чо, поранен?

— Нет.

— Идем Федьку твово погребать и других казаков, которых побило. Двенадцать душ погубили киргизины. А пораненных сколь! — и, сняв шапку, Роман перекрестился.

Афонька поднялся, но чуть пошатывался на широко расставленных ногах.

— Федька, Федька, — проговорил он и тоже перекрестился. — А киргизы? — спросил тревожно он.

— Ушли, — коротко ответил Роман. — Побили мы их крепко. А ты здорово за Федьку озлился. Как почал их сечь, как почал — все только диву давались. А доспеть за тобой не могли. Кричали тебе: бережись. Думали, что и живого тебя нет.

— А воевода чо?

— Чо воевода? — не сразу понял Роман. — А! Не знаю. Дементий, видать, пока ничо ему не сказывал. «Хорошо бился, — сказал. — А повинную голову, — еще сказывал, — и меч не сечет». Так-то. Пошли. А вот Мишка…

— Мишка чо? Отвертится. Откупится! Ему не впервой так вот… — сказал Афонька. — Но ничо. Попадет мне когда, я ему, варнаку, за все… Ах, проклятые, Федьку загубили. Знаешь, Федька мне как? — он ухватил Романа за плечо.

— Знаю, Афонька.

— Ведь мы вместе на Красный Яр пришли, — не слушая Романа, говорил Афонька. — Молодые тогда были. Сколь бед всяких прожили. А вот теперь нет Федьки. Не воротишь Федьку теперь. Нет. — И он тяжело стал карабкаться вслед за Романом Яковлевым на крутой глинистый берег, залитый солнцем.

Сказ четвертый

АФОНЬКА ЖЕНИТСЯ

удые вести дошли, атаманы. Слыхали, поди? Киргизские тайши наши ясачные улусы отогнать затеяли.

Атаманы, которые сидели по лавкам в приказной избе, смолчали: вестимо, слышали. Воевода сердито оглядывал каждого. Ну, сукины дети…

— То-то что слышали. А почему не довели сразу до меня? — воевода по столешнице кулаком стукнул. — Своевольничаете! Сами-де с головой. Ан и выходит, что дурные ваши головы-то. Киргизы уже путь до улусов держут. Угонят ясачных наших, что делать станем? Соболей в государеву казну с кого брать будете? Может, сами начнете соболишек добывать? Или с енисейских ясачных на Красный Яр брать мягкую рухлядь станете, смуту да раздор завернете по всей округе?

Атаманы засопели, заерзали по лавкам.

— Не кори, государь, — пробурчал самый старший из всех, Дементий Злобин. — Проруха вышла.

— Винитесь вот теперь.

— Думу имели, что лживые те сказки были про киргизских людей.

— А ведаете, кто ко мне вчера от улусных прибег? Лучший человек князца Абыртай, Тамаев сын. Поминки привез. Сказывал — идут на них киргизские люди, и челом бил, просил слезно, не медля нимало, с помогою идти к ним. Самим-де им от киргизов не уйти.

— Надо отбивать их от киргизов, — сказал Злобин.

— Вот и прибери, Дементий Андреевич, сколь надобно на то казаков, и без промедления поспешай напереймы, на их сакмы[39] тайные, они тебе ведомы. Спешно собирайся, атаман. А вы все вдругоредь не держите язык за зубами.

Атаманы повставали с лавок, зашумели. Злобин уже от дверей обернулся к воеводе.

— А как не поспеем?

— Ране надо было об этом думать, ране. Не доспеете воровство упредить, следом пойдете. С ясыром да со скотом они не скоро продвигаться будут. Нагнать надобно, и отбить улусных. Не новик ты в сих делах, Дементий, сам разумеешь, что оно и к чему.

Вскорости около сотни казаков, конных и оружных, вышли из воротной башни походным строем под началом Дементия Злобина.

Афоньке не было череда в наряд какой идти. Дня три как он с Енисейского острога повертался, куда за хлебными запасами ходил. Но услышав, что поход затевается, враз вскинулся и доброхотом испросился в отряд. А все потому, что вот давно смутно было на сердце у Афоньки. Уж так смутно и нехорошо. И в тягость было осередь острожных стен сидеть — все тянуло куда подале идти, дело какое себе найти, чтобы тоска-кручина не глодала. С тех пор, как убили дружка Федьку во время киргизского набега, ровно что потерял Афонька. И Стеньку — гулящего человека не раз поминал. Были бы они и со Стенькой дружки, да вот не довелось. Вот и вызвался в поход, чтобы от дум невеселых уйти, тоску-горе развеять и с киргизами, коли доведется, счеты свесть.

До улусов, которые киргизы отогнать задумали, было ходу на коне дён пять. Дементий же Злобин порешил за три дни до улусов дойти и потому роздыхи давал самые малые. Шли спешно. Где можно — прямили в обход троп проторенных.

И шли тайно, без шуму лишнего, чтоб не дознались, кто куда и по какому делу идет, и не донесли до киргизов через их же лазутчиков, кои уж высланы под Красный Яр.

Дозорный отряд, казаков с десять, на полдня пути впереди шел. Шли с запасными конями, пересаживаясь, чтобы не поморить коней. Связь с отрядом держали беспрестанно. То один назад по своим следам скакал с вестями к атаману, то оттуда гонец прибывал с наказами.

И все же не доспели казаки.

Дозор передовой, в котором Афонька, почитай, бессменно шел и за старшего был, наехал на улус неожиданно.

Вел дозор верный татарин-новокрещен из подгородных. Он и проводником шел и толмачом. Казаки многие и сами по-здешнему понимали, но по-киргизски мало кто знал. А тот новокрещен знал по-киргизски, и по-джунгарски, и еще другие языки сибирские.

Вот он-то по одному ему ведомым тропкам и навел дозор на улус Абыртая. Улус был уже разорен и безлюден. На елани, на которой улус стоял, лишь остовы юрт виднелись. Ни живой души, ни голоса.

Еще когда далеко от улуса были, Афонька тревожился: никто встречь не попадает. Только раз почудилось, что затрещали где-то впереди кусты. Афонька глянул и приметил, будто темное в кустах метнулось. Зверь? Человек? Кинулся туда Афонька с двумя казаками, сабля наголе. Да где там! Нашли кусты ломаные, траву смятую. Видать по всему — человек здесь был. Проводник-новокрещен, который следом на то место набежал, недовольно головой закрутил, языком зацокал, ругаясь по-татарски, по-киргизски, по-русски.

— Ходим быстро вперед. Киргиз, видать, был, — сказал он.

Не выезжая из укрытия, где дозор остановился, послал спешно Афонька двух казаков встречь атаману. Послал еще двух вперед с татарином-новокрещеном в обход улуса — след поискать. А сам с остальными казаками стал ждать, не решаясь в малом числе из укрытия выйти. Не ровен час — засада где таится. Казаки не спешивались, поводья из рук не выпускали.

Через малое время появились посланные с вестью — атаман с людьми идет. И верно, вскорости атаман Дементий Злобин уже осаживал коня возле Афоньки.

— Ну, чо тут?

— Упредили нас, — хмуро ответил Афонька.

Въехали в улус. Вся елань была истоптана. Кругом валялись вещи разные поломанные, побитые: тряпье, войлок, туесы, коробы. Видно, в спешке угоняли киргизы ясачных. И невдаве. Угли в очагах и кострищах под золой еще тлели кое-где.

Дементий Злобин, все оглядев, еще раз золу в пальцах помял, сдунул с ладони, отер руку о кафтан.

— Менее как с полдни ушли, собачьи дети. Нагнать можно. По коням всем, быстрее давай. Афоня, здесь останешься. Есть где след? — обратился он к татарину-новокрещену, который только что вернулся. Тот кивнул:

— Есть след. Большой след. Много кони. Много пеший люди. Новый след совсем. Хорошо видно.

Казаки напряженно слушали.

— А? Слыхали? — оборотился Дементий Злобин к отряду. Все сидели уже верхами, дожидаясь, когда велят дальше идти.

— Ну, досматривай тут, Афонька, со своими, — атаман Злобин стегнул коня плетью. Тот пошел тяжелой рысью. Казаки тронулись следом и вот уже исчезли из виду.

Афонька и с ним три казака остались в улусе. Обошли кругом все. Поискали, может, найдут себе чего. Но все кругом было бросовое. Хоть и спешно угоняли киргизы ясачных, а все же собрали все, что получше было в улусе. А много ли там было, что в цене, окромя мягкой рухляди? Лопатина да снаряд охотницкий, да скот, да утварь какая?.. Бедны были. Одно богатство — соболи, да те в ясак всегда шли да по начальным людям — своим и русским же расходились. Да киргизы грабили.

Походив и переворошив барахлишко разное, сошлись казаки в кружок, сели наземь — притомились.

Тихо стало, только кони пофыркивают, траву щиплют, уздечками бренчат.

Афонька, хоть тоже устал, опять поднялся, отдохнув самую малость, и пошел меж позоренных юрт. Не то что искал чего-либо, а так — томно ему стало. Отошел он шагов пятьдесят в сторону от улуса, как почудилось ему: не то вроде мяучит кто, не то пищит. Пошел Афонька на тот писк, а он то смолкнет, то опять слышится. Афонька вышел на ручей небольшой и около самой воды увидел кладь кинутую. Тряпье, шкурки — невеликий узелок такой. И оттуда явственно писк идет.

Ничего еще не понимая, присел Афонька около узелка. Осторожно раскинул тряпье и обмер — в тряпицах дите лежало. Махонькое дите, татарское., У Афоньки аж руки затряслись — вот те на! Потянул было руку к дитю, а то пискнуло, и Афонька, спужавшись, руку отдернул. Что же делать-то теперь? Тут оставить? Так ведь сгинет. Да как оставить? Не звереныш, поди, хоть и чужого роду-племени. Взять надобно да где потом улусным отдать — мол, ваше это дите, посиротелое.

А дите раскинулось из тряпья и шкурок, совсем малое, поди-ка и ходить-то еще не может. Лежит парнишка, смотрит на Афоньку, щурится от луча солнечного. Смолк, не пищит, к Афоньке руки тянет. И Афонька руку ему встречь протянул. Малец ухватился за Афонькин палец и в рот потянул. «Ись хочет», — смекнул Афонька. А малец пальчиками, махонькие у него они, а цепко за палец держит. Ах ты!

Усмехнулся Афонька. Как-то повеселело у него на сердце. Подхватил он весь ворох тряпичный вместе с парнишкой и понес к своим. Те к нему — что-де за добычу нашел. Глянули — и в смех. Вот так клад разыскал! И почали шутки шутить. Не иначе, как ране тут Афонька бывал, сына себе нажил. Да нет, то князец, аманат[40] Афонькин. Афонька за него выкуп богатый получит — сорок сороков шкур мышьих. А то может это дух нечистый, оборотень. Унесет Афоньку в тайгу.

Обступили Афоньку, галдят. От такого шуму дите опять писк подняло.

Осерчал Афонька. Нашли, над чем зубы скалить.

— Цыть вы, охальники. Чему смех-то подняли, дуроломы? Ить дите кинутое, без отца-матери оставшись, ись хочет. А вы — «гы-гы-гы»!

Казаки смолкли.

А Афонька размотал тряпье-рванину. Мокрое оно все было. Не раз, видать, малец-то подпустил под себя, пока в кустах кинутый лежал. Бросил тряпье под ноги, а мальца посадил на широкую ладонь свою нагой заднюшкой и крепко другой рукой за спину поддерживал. Малец ничего — сидел смирно, головой вертел по сторонам. Был он скуласт, телом смугл. Волос короткий, черный, глаза узкие, вкось ставленные. Смотрел, смотрел и сызнова заголосил. Голодный.

Кормить-то его как? Может, он еще титьку у мамки сосет?

Казаки меж тем на костре кашицу сварили полбяную. Ивашка уже котел с огня снял, наземь поставил. Посели казаки вкруг котла, ложки повытаскивали. И Афонька с мальцем сел. Несподручно было с ним. Малец вертелся, к котлу тянулся — почуял, стало быть, что вареным пахнет. Почерпнул Афонька ложкой кашицу, поднес к губам себе — горяча. Дуть стал. А малец глаз так и не сводит с ложки, тянется. «Поди-ка ты, понимает», — подивился Афонька. Сунул ему Афонька ложку. Малец кашицу в горсть ухватил с ложки и в рот. Замолк. Чмокает, ест. Еще горсть с ложки ухватил и еще. Афонька другую ложку кашицы поддел, остудил и мальцу подсунул.

Казаки, перестав кашицу из котла черпать, смотрят. А дитя, наевшись, притулилось к Афоньке и заснуло.

Сидит Афонька, пошевелиться не смеет — жаль дите разбередить.

— Да ты положь его, Афонька. Кашицу ешь, не то поедим все, — заговорили казаки.

Тут Евсейка встал, приволок откуда-то азям[41] брошенный.

— На, клади мальца.

Тихонько опустил Афонька парнишку на азям, прикрыл полой — тот и не ворохнулся. А погодя сгреб Афонька тряпье, в котором дите завернуто было, и понес на ручей. Выполоскал, развесил по кустам сушить, а сам пошел опять куда-то. Вскорости короб большой приволок, из прутьев и коры сплетенный. Надрал травы да моху, устлал дно, поверх тряпки подсохшие набросал и с бережением мальца туда положил.

К вечеру вернулся Дементий Злобин с казаками. Вернулись притомленные все: и кони, и люди. Догнать никого не догнали и след киргизов на речке потеряли.

Дивились казаки, узнавши про Афонькину находку, подходили к коробу поглядеть. Малец спал.

Вскорости, загасив костры и выставив караулы, казаки легли. И поутру, как только солнце лучи пробросило, уже повставали, наскоро по куску хлеба сжевали, у кого с чем было, и вповорот тронулись.

Афонька ехал в своем десятке, но все отставал — потому как короб с дитем, который пред собой водрузил, то на один бок съезжал, то на другой, а то малец верещать начинал, и тогда его Афонька жеваным сухарем кормил али из баклажки испить давал. И ругался про себя: черт-де попутал с этим дитем.

Атаман Дементий Злобин серчать стал и на Афоньку в сердцах лаялся: «Не отставай, не чини задержки». А что делать-то? Не бросать же дите!

— В первом же улусе бабе какой ни есть отдай, — наказал Дементий Афоньке.

— Ну а как же? Вестимо, отдам.

Но ни в первом улусе, ни в котором другом мальца не отдал и волок с собой. Даже у баб татарских втайне по юртам насобирал одежи разной да обуток для мальца.

Ехал Афонька то позади всех, то стороной. И в дозор раз пошел с коробом, в котором парнишка придремывал. Не расстался. На что Дементий Злобин опять расшумелся.

— Ты что — казак али баба? Коли бабой стал, так брось саблю и порты, надень юбку да ухват возьми, язви тя. Срамота глядеть.

— Так ить…

— Вот то и знаешь — «так ить». А, прости господи меня, согрешишь с тобой. Чтоб духу того дитенка не было. Мотри, коли не отдашь в улусе.

Афонька смолчал, но мальца опять же нигде не отдал.

И вот когда уже к острогу подъезжали, то призвал Дементий Афоньку до себя и строго-настрого наказал: не заходя в острог, отдать мальца кому-либо на посаде. Нечего в острог наезжать и срамиться. «Вишь-де, — скажут, — воины какие: мальца замест целого улуса привезли».

Но тут Афонька заперечил. Впервой атамана своего ослушался.

— Воля твоя, атаман, — придержав коня, сказал Афонька. — Вели, что хоть, делать, а парнишку не отдам. И слово мое твердое.

— Окстись, Афанасей! Да ты разумом решился? Али на тебя порчу напустили? Да на чо тебе дите это?

Афонька молчал, голову потупя. И верно, на что? Ведь он — казак, воин, служилый человек. Жены не имеет. Но вот как высказать, что не может он мальца того отдать. Как нашел его, в сердце ровно потеплело. И до того хорошо бывало Афоньке, когда малой теплым тельцем к нему льнул, ловил за нос, теребил бороду. Казаки, кто видел такие забавы Афонькины, гоготали, помоложе какие, а постарее, у кого семьи были, глядели, вздыхая. А кто подходил и мальца по жестким черным волосам гладил. Парнишка что-то лопотал. А что — все равно понять нельзя было: ни по-татарски, ни по-русски, а так еще, по-птичьи гукал чего-то.

А когда Афонька его спать к себе брал, малец проворно забирался ручонками Афоньке за пазуху либо за ворот и так засыпал.

И вот на тебе — отдать.

— Не отдам, — еще раз проговорил Афонька и вскинул взор на Дементия. Глаза Афонькины спокойные, серые. Сидит на коне прямо, лик строгий, брови союзно свел, губы в нить сжал. Как из камня, лицо стало.

— Чумовой, — только и сказал атаман. — И что с ним делать-то станешь?

— Замест сына у меня будет. Вот. К попу его снесу, пущай окрестит. Вот. И будет как сын мне. И ростить буду. И в казаки потом запишу.

— Дурной ты, Афонька, — атаман покачал головой. — Ну, вот, наприклад, пришло тебе в Енисейский идти, хлебные запасы везть али куда тебя годовальщиком пошлют. Али еще иное что по службе. Ну и что? Мальца-то разве с собой, как щенка, таскать станешь? Ведь он малой совсем. Он еще еле от титьки мамкиной отлученный. Сгинет он у тебя.

— А его определю, — вдруг заулыбался Афонька. — Найду бабу на посаде али у пашенного какого. И как по службе куда надобно будет — вот и оставлю мальца у нее. А как от службы волен буду, в отдыхе — к себе брать стану. Вот.

— Хитер, Афанасей. Ладно так. Ну-ну, — похлопал его по плечу Дементий и добавил: — А все же чудной ты мужик. Ей-право — чудной. Казак неженатый и с дитем. Смех один, — и Дементий забухал: «ха-ха-ха», из пушки ровно. Афонька, глядя на него, улыбался — ладно все вышло.

Вскорости окрещенный малец, которому имя дали Моисейка, хотя и не в самой воде он найден был, записан был за Афонькой как его приймак.

Жил Моисейка в посаде у одной бабы. А когда Афонька в отдыхе был, брал Моисейку на все дни к себе.

Казаки сперва смеялись над Афонькой — ну мужицкое ли дело с дитем возиться, казацкое ли? Но потом привыкли к мальцу, привечали его, лаской одаривали и гостинцами. Но над Афонькой все же шутковали.

— Уж коли ты дитем обзавелся, то и бабу тогда заиметь надобно. Съезди куда в улусы, Афоня, умыкни какую татарочку, или тут на посаде найди кого — женись.

Афонька серчал вначале на такие обидные слова. А как-то и задумался: а что бы и впрямь не жениться? Афоньке лет уже немало, уже тридцать, на четвертый десяток счет начался. А жениться до сих пор все недосуг был. Да и баб на Красном Яру, почитай, совсем не было. Мало баб и девок в посаде, в окрестных деревнях и в самом городе жило. И от этого случались на остроге смуты середь казаков и посадских да пашенных, потому как казаки, особливо молодые да неженатые, на баб-то и девок зарились, какие были. Да и с иноземными бабами и девками озоровали. Иных добром и по согласию брали. А других — силой. И воеводе не единожды уже улусные мужики ясачные и новокрещенные челом били за бесчестие. Приходили с челобитьями на обидчиков и посадские, и пашенные.

Но все одно. Хоть и наказывал воевода за блудодейство, а баловства не извести было. Дело-то молодое.

Только у своих служилых, которые жен и дочерей привезть насмелились, не трогали казаки баб и девок, не забижали, блюли честь и товарищество.

Иные казаки, какие посовестливее и подомовитее, али уже в года вошедшие, где силой, где добром брали на острог девок и баб улусных, но не для блуда, а женились на них, окрестив в веру православную. А иные так и жили с некрещенными как с женами, за что поп корил — в блуде-де живете, во грехе.

Говаривали, что велено прибирать по сибирским городам гулящих баб русских и девок, в жены казакам. Но только вести про то шли, а пока невест казакам не было.

Словом сказать — не все ладно было в этом деле на Красном Яру.

Афонька среди других неженатых казаков скромен был, не любил сраму бабам учинять, но и он, когда по улусам езживал, не без греха был: где можно, своего не упускал. А жениться не приглядел еще на ком. Вправду сказать, воевода не раз говаривал, что вскорости на острог девок молодых должны привезти — человек сто — в жены казакам, чтоб, стало быть, заводили семьи здесь, садились на землю и с острогу никуда бы не уходили. «Ну и ладно, — думал Афонька, — привезут девок, и я женюсь тогда».

Минули осень и зима. А по весне случилось такое, про что никто и не загадывал. Возвращаючись с дозора, что на караульной вышке нес с полуночи до зари, встретил Афонька казака из своей сотни и услышал от него, что на остроге его, Афоньку, поминают и мальчишку его, Моисейку. Почему поминают и как, он не знает: его черед пришел в дозор идти и он от приказной избы отошел.

Защемила тревога Афоньку. И, как был во всем ратном, поспешил на воеводский двор.

Там уже казаков изрядно, крыльцо красное обступили. А середь них у крыльца стоит татарин-старик и с ним баба молодая, татарка.

Афоньку увидели, закричали и стали растолковывать, какое дело случилось.

А случилось то, что пришли поутру на острог татарин-старик и девка с ним. И сказались, что они того улуса, который в прошлые годы киргизы отогнали. И когда набегали киргизы, то баба эта свое дите малое схватила и в лес кинулась — схорониться чтоб. Но не доспела убечь. Киргизин-вершник нагнал ее, ухватил, и она дите выронила. Стала кричать: мол, постой, дай дите свое возьму, но тот киргиз слушать не стал, поволок за собой.

По все дни в ясырстве она по дитю убивалась. А потом, время улучив, убежала от киргизов, добралась до улусов своих и узнала, что проходили русские ратные люди и у одного было дите малое, в улусе позоренном найденное. И что шли русские ратные люди на Красный Яр. Тогда она с этим татарином старым дошла до острога и ладится проведать — у кого дите. Потому как у нее парнишка был, сын.

А татарка догадалась, видно, о чем речь идет, и к Афоньке подступилась. Посмотрел на ее Афонька. Мала ростом, тонка и уж так худа, так худа — в чем душа держится. Одета в дранину. Но на обличье не страшна. А в глазах — слезы. Ну и ну!

— Ну и чо теперь-то? — растерянно спросил он, когда кончили ему доброхоты все пересказывать.

— Как то ись чо? Покажи ей парнишку, может, и впрямь ейный. Коли признает, ну и…

— Так чо, коли признает? — тихо спросил Афонька.

— Ну, стало быть, это — отдашь ей, коли мать она.

Афонька от волнения слюну сглотнул.

— А дите-то крещеное уже, а она басурманской веры. Как отдать-то?

— Да-а. Ишь, незадача какая. А ну, стой. Может, и она веру-то переменила. Эй, ата, спроси: кто ей бог есть? Иисус, наш спаситель, али нет? — обратились из толпы к старику татарину. Тот заговорил по-татарски. Баба головой замотала — нет, мол, некрещеная.

— Вот, видали, как отдать-то крещеное дите да опять в язычество? — обрадовался Афонька.

Но тут баба опять кричать стала и плакать.

И почала поклоны бить и за волосы себя драть, и лицо ногтями скресть.

Шум поднялся страшенный. Баба кричала свое, Афонька — свое, казаки тоже всяк свое — советы разные. Дверь приказной избы отворилась, и воевода вышел на крыльцо. Выскочили следом приказные. Все враз затихли.

Узнав, в чем дело, воевода сердито сказал:

— Ладно. Показать мальца надо ей. Если признает, что ее, — отдать. Вот и весь сказ мой. Раз велено от государя-царя не забижать местных и добром с ними жить и миром — вот и поступай так, не супротивничай, не перечь.

И воевода ушел и дверью хлопнул.

Узнав от старика, о чем наказ воеводы был, татарка оборотилась к Афоньке. Афонька молча, ссупив брови, глядел на нее. Ишь, выискалась, Моисейку ей отдай. Видя, что неприветливо смотрит на нее казак, татарка сробела. Несмело приблизилась к Афоньке и начала кланяться ему и что-то тихонько и очень жалостно приговаривать. «Ишь ты, убивается как», — подумал Афонька.

— Идем, чо ли. Да цыть ты, не вой только!

И, широко ставя ноги, он быстро зашагал. Татарка, ухватив его за рукав, хотя он и отмахивался от нее, засеменила рядом. Позади за ними дед-татарин. А следом гужом казаки тронулись. Но тут Афонька озлился. Повернувшись так, что татарка в сторону отлетела, он крикнул:

— Куды ордой ринулись? Забава вам это, бесстыжие ваши очи! — И так резво за саблю ухватился, что казаки попятились.

— Тьфу, дурень. Сбесился! Да провались ты, охломон! — И отстали.

Моисейка бегал по подворью с деревянной сабелькой в руках, которую ему Афонька на досуге изладил. Увидав тятьку, встречь ему кинулся. Но тут баба-татарка, глянув на Моисейку, негромко ахнула, бела ровно мука стала и раз — наземь снопом повалилась. Моисейка испугался, бежать ударился в избу. Тут баба посадская из избы выскочила, мужик ее — что, — мол, да как.

Афонька тоже испуган был. Подскочил к бабе-татарке — лежит, ровно неживая. Ухватил ее Афонька на руки — легка, овечка, поди, и та тяжелее будет — донес до избы, положил на завалину. Старик-татарин приклонился ухом к ее груди.

— Нет помирай, живой баба. — Подул ей в лицо, водой из черпачка плеснул, та очнулась. Вскинулась на ноги и твердит одно: «Мой, мой».

Привели Моисейку. Кинулась она к нему, а Моисейка от нее уклоняется, за Афоньку прячется. Но она изловчилась, задрала рубашонку на Моисейке и тычет пальцем ему в грудь: глядите, мол, пятнышко родимое. И смеется, и вырвавшегося Моисейку к себе манит, по-татарски что-то ласково приговаривает.

Да, стало быть, и впрямь найденный — сын ее. И, стало быть, как воевода велел, — надобно отдать его родной матери.

Лютая кручина взяла Афоньку. Он долго сидел сгорбившись. В груди у него сдавило и сердце будто кто в кулак зажал — так оно через силу тукало. «Прощай, Моисейка. Как же теперь я без тебя?»

Ну как же Афоньке с Моисейкой расстаться? А что поделаешь? Да и Моисейка так просто не пойдет за ней, криком себя задавит. Ведь он к Афоньке вот как привык. И по-русски говорит.

Крупная светлая слеза выкатилась из глаза и упала на широкую Афонькину ладонь. Афонька вздрогнул. Стряхнул ту слезу наземь и встал. Отвернулся ото всех. Потом позвал Моисейку и стал ему толковать, показывая на татарку: «То, мол, мать твоя, Моисейка, мамка, и ты с ней ступай, куда она скажет. А у меня служба сейчас, а как освобожуся, то я сызнова тебя к себе заберу».

Обманом уговорил парнишку, лукавством.

И ушли они: татарин-старик, татарка и Моисейка-татарчонок — Афонькин сын приемный…

Недели с две прошло после того.

Ладил Афонька у избы своего десятка дверь новую. Десятник Роман Яковлев велел. Ссохлась дверь и наперекос пошла. Десяток их был в отдыхе — разбрелись казаки кто куда: по посаду, в деревни подгородные — кто за чем. У иных уже пашни свои были, иные заводить собирались.

Тюкал Афонька топором без всякой охоты. Тюкнет раз, постоит, думы свои невеселые думает. И вдруг слышит:

— Тятька!

Оглянулся — обмер. Моисейка бежит! А за ним поодаль татарка идет.

Афонька к Моисейке встречь бросился, подхватил его, вверх подкинул. Тот хохочет, Афоньку за волосья треплет. Радый.

А татарка поодаль остановилась, идти дале заробела. Тут ее Афонька пальцем поманил: иди-де, не бойся. Подошла несмело, говорить что-то начала. Афонька, как он знал уже по-татарски, понял с пятого на десятое, что ихних родовы никого нет, а в иных улусах ее с дитем не принимают и еды никакой не дают — мол, к своим идите. Покормят только, на ночь пустят — и все. А к своим, которые у киргизов, она идти не хочет, чтобы Моисейка в ясырь не попал с ней безвинно. И вот пришла к Афоньке. Он человек добрый, малого возьмет, а она уж пусть помирает.

Афонька нахмурился: зачем помирать? Баба она молодая, еще долю свою найдет. Он не зверь никакой и гнать ее не станет. Пусть-де со своим мальцом остается. Дойдет Афонька до воеводы — он своей милостью не оставит.

Та головой мотает: «Нет, мол, не выйдет так», и пальцем в рот себе тычет и на парнишку показывает: Моисейка ись хочет.

Тут Афонька схватился, вбежал в избу, насобирал по углам у кого что: хлеба кус, где кашу в миске, где рыбешку просоленную. Усадил Моисейку и бабу, велел им сидеть тихо, а сам, пока никто из казаков не вернулся, побежал искать кого из начальных людей — атамана Дементия Злобина или десятника Романа.

Вернулся с Романом.

— Эх, Афонька! До чего же ты человек неспокойный. Дались тебе: то дите чужеродное, то баба теперь эта.

— Как же иначе, Роман? Поди же — люди они.

— Люди, люди. Ну и что делать с ними станешь?

— На посад сведу али на деревню, поселю у кого из пашенных.

— А на прокорм что им давать станешь? Хлебного жалованья не прибавится тебе, как ты есть несемейный, и за тобою они не записаны.

— Прокормлю. Может, пашню заведу али корову где куплю.

Свел Афонька Моисейку и бабу-татарку Айшу — так имя она свое назвала — в посад, срядился с одним мужиком, откупил у него в долг, на совесть, без кабалы, избенку малую, как тот себе невдавне новую большую поставил.

Очаг в избенке был, стол да две лавки, да ларь большой в углу. А чего еще надо? Велел Афонька Айше: живи, мол, здесь. Та слушается. Пошла за ним в избу. Вот, показывает Афонька, здесь варить чего будешь, а тут спать станешь, на лавке, и взял ее за руку, хотел на лавку усадить. А она как рванется и к двери бежать.

— Да чо ты, дура-баба? — изумился Афонька. — Нужна ты мне больно. Чо я, баб не видел?

На другой день взял Афонька вперед в зачет своего хлебного жалованья круп да ржи, да толокна, да масла конопляного. Принес все в избу.

А Айша у баб подгородных татарских где чего добыла — котел, да посудин сколько, да шкур и кошмы на постели, из одежонки что немудрящей, да иное что в обиходе нужное. Обрядила все в избенке по-своему — кошмы на пол настлала, на лавки, ровно на стол, утварь понаставила и головой качает, мол, высоко, и рукой показывает низко от полу: такой-де стол надо.

Посмеялся Афонька и обрубил ножки у одной лавки — на тебе. А со столом Айша не знала что делать. Крутилась, крутилась вкруг него, хотела наружу вынесть, но Афонька велел оставить: как это в русской избе да без стола.

Себе Айша в угол полог навесила, из тряпиц сшитый, и спать за него уходила.

Повеселел Афонька, как Моисейка вернулся. Не все ли едино — у посадской ли бабы будет без него Моисейка али у этой? У этой-то еще лучше — все же мать ему. С месяца полтора прошло. Стала привыкать Айша к Афоньке. Уже не так робела, как он в избенку заходил. И только зайдет Афонька, Айша начнет услужать ему, а Моисейку всегда огладит, оправит на нем все, потом к Афоньке подтолкнет — сама смеется. Видать, баба она ране веселая была.

А как по избе суетится, на Афоньку косо поглядывает, но не со страхом уже, а из любопытства. Кинет взгляд и отвернется, как приметит, что Афонька на нее глядит. Рукавом прикроется али ладошками, а сама из-под тиха опять зырк да зырк глазами.

Как-то раз растолковался с ней Афонька. Несчастная доля ей выпала. Муж стар был, а она у того старика — пятая жена. А сын ее не от старика, потому как у нее ране муж молодой был, да забили его киргизы насмерть за то, что отказал им ясак давать, потому-де он ясак русским на Красный Яр давал. Она тогда, как мужа убили, брюхата была, и киргиз ее не взял, и она к своим убежала. И тогда старик один, польстившись на ее молодость, взял как бы в прислужницы себе, а потом год и жил с нею. А когда киргизы угоняли их улус, то ее муж старый по дороге помер.

Привыкла Айша к Афоньке. Других же казаков боялась — потому как озорничали они: то вдогонку ей улюлюкнут и свистнут, то облапят.

Афонька, узнав про такое, серчал и выговаривал: чего-де бабу забижаете. А те смеются знай: «Что ты, Афоня, мы ее шутейно. А чего ее не потискать — баба она баба и есть, пусть кто и попользуется, коли ты глазами хлопаешь».

Евсейка как-то молвил Афоньке:

— Ты, Афонька, как спишь-то с ней, с Айшей?

— То ись, как это сплю с ней? — задивился Афонька.

— Ну как мужик с бабой спит? Будто, как младеня, не знаешь…

Афонька озлился.

— Ничо я не сплю с ней, — огрызнулся он и засопел.

— Ну да, сказывай, — загоготал Евсейка, — будто ни разу в постелю к ней не залез.

Тут Афонька вовсе в ярость вошел. Еще бы маленько и зашиб бы Евсейку, еле тот доспел отскочить от него.

— Ты чо, черт паршивый, сдурел! Из-за бабы-то!

— А чо, баба тебе не живая душа? Чо баба тебе — подол только задирать?

— А будто ты и не задирал подолы у баб улусных.

— Да, да… — начал было Афонька и смолк.

— А? Чо? Крыть тебе и нечем! Вот то-то…

— Тьфу, дурень ты, Евсейка. То совсем иная стать. Ить Айша-то ко мне подобру пришла, из-за мальца. Верит мне, что не обижу ее. Как же я супротив ее воли дурное чо учиню?

На те слова Афонькины Евсейка смолчал. Потом так сказал:

— Чо ж, Афонька. Может, и твоя правда в том. Но упреждаю тебя. Как бы кто из казаков чего не сотворил с Айшей твоею. Потому как тебе она никто — ни ясырка, ни полюбовница…

Афонька дернулся, хотел что-то сказать, но смолчал: сам знал, что всякое может статься. А вот как быть, как беду отвесть? Не приневоливать же бабу бедованную блудом с ним жить только для того, чтоб уберечь ее от надругательства.

Помрачнел Афонька с того разговору с Евсейкой.

Однажды пришел он в избенку к Айше, а та плачет. А чего и почему, не мог сразу никак в толк взять. А как разобрался в чем дело — взъярился.

Ссильничать ее хотел казак какой-то. За посадом поймал и в кусты поволок, да укусила его Айша за губу и убежала. А кто, как звать, каков с виду — не могла растолковать Айша. Только показывала — высок ростом. «Не Севостьян ли Самсонов?» — помыслил Афонька.

Успокоил ее как мог Афонька. И хотя и ране не дотрагивался до нее — все еще боялся, чтоб не подумала чего дурного, тут по голове черной погладил, подивился в который раз, сколь она косичек сплетает. Не как русские — одну или две, а боле десятка.

Айша от той ласки снова заплакала, потом ничего, затихла. Афонька взял Моисейку и пошел с ним на речку. Но через малое время решил обратно идти. И доспел вовремя.

Еще не дошел до избенки — услышал шум внутри. Только и сказал Моисейке: жди, мол, — и прытью к избе. Рванул дверь — в избе черт те чо: лавки повалены, черепки и справа вся домашняя пораскидана, кошмы да рядна в ком посбиты, полог в углу сорван. А осередь избы Айша от здорового казака уже еле отбивается. Кричать не может — шапкой ей рот заткнут. Ну так и есть — Самсонов, песий сын.

Наскочил тут в один прыжок Афонька на Севостьяна насильника, ухватил за пояс и, откуда только сила взялась, ровно репу из гряды выхватил. Вынес его наружу да раз по уху, да раз по другому, да раз в рыло. Вмиг окровянил всего — еле тот от Афоньки вывернулся.

Тут народ набежал: что да чего, но Афонька так рыкнул на всех, что отступились и спрашивать ни о чем не схотели — и так явственно, что стряслось здесь. Бабы поахали, мужики, известное дело, погыгыкали и разошлись.

Вошел Афонька в избу, к Айше кинулся: чо, мол, тот окаянный сделал. А самого трясет, ежели худо учинил, ужо кости все переломает, не будет ему жизни на остроге. Но Айша головой качает: «Йок, йок», — то ли стыдится правду сказать, то ли и впрямь худого не случилось. А сама забилась в угол свой, руками прикрывается: одежда на ней поизодрана, грудь нагую видно. Забилась в угол и пологом с головой укуталась.

— Ладно, — говорит Афонька, — не гляжу я на тебя.

Отвернулся, в оконце глядит. Моисейка к матери прижался, утешает, стало быть.

Посидел так Афонька у оконца — слышит: шлеп, шлеп — Айша по избе заходила в обувенке своей мягкой. Обернулся — та не глядит на него, еще слезы в глазах стоят, но уже оделась кое-как в другую одежонку, чтоб срамно не было. Ходит по избе, все по местам ставит.

К вечеру, уже солнце за горы скатилось, собрался Афонька уходить. Толкует Айше: мол, запрись на ночь покрепше али лучше уйди к кому добрым людям, отведу, мол, куда.

«Не пойду, тут останусь», — не соглашается Айша. Но только Афонька к двери, она к нему кинулась: «Не уходи, не уходи, боюсь!» И с избенки никуда уходить не хочет. Афонька так, Афонька сяк — как же я останусь тут? И слушать ничего не слушает Айша: «Не уходи».

— Ну ин быть по-твоему, — молвил Афонька, а сам подумал: «Что же это, неможно мне быть каждодневно караульщиком при тебе. А одну оставлять — и впрямь бесчестье учинить могут. Не уследишь».

Легла Айша в своем углу. Афонька около порога. Душно в избенке, жарко. Пить Афоньке захотелось. Только стал подниматься, Айша вскинулась: испугалась ли, что уйдет? Махнул Афонька рукой, снова лег.

Ворочался Афонька с боку на бок. Долго ворочался. Наконец дрема одолевать все же стала. Но только он на сон, слышит — теребит его кто-то. Моисейка? И вздрогнул: Айша то. Припала к нему под бок и шепчет чего-то. А чего, не поймет сразу Афонька. Только и разобрал: Афоня да Афоня.

— Чо ты, девка, вскинулась? — спрашивает и отодвигается, чтобы подняться. Но Айша еще теснее к нему прижалась, шею руками обвила, лицом в грудь уткнулась. Жарко Афоньке стало. Дышать трудно.

— Афоня-люба, — бормочет Айша по-русски. И где только выучилась! — Айша твой баба быть хочет.

— Айша! — обрадовался Афонька. Айшу схватил, прижал к себе, притиснул. — Ах ты, Айша!

Поутру проснувшись, видит Афонька: Айша супротив него сидит, ноги калачиком по-своему подогнула и на него глядит. Приметила, что Афонька ото сна отошел, лицо ладошками прикрыла, застыдилась, но сквозь пальцы на Афоньку смотрит — как он? Афонька протянул руку к Айше: иди, мол. Припала та к нему, ластится.

— Ладно, Айша, коли хочешь, будем вместе жить. Я согласный.

Айша поняла, в ладоши хлопает, вскочила, ухватила Моисейку сонного и опять к Афоньке. И вдруг — бух пред ним ниц и челом об пол стукает.

— Ладно, Айша, ладно. Подымись и об пол не стукайся. Не по-нашему это. В местях все будем. — И подумал: «А чо еще надо, вот и жена. Моисейке мать. И еще детишки будут. И не изобидит теперь никто».

Охватил одной рукой Афонька Айшу, другой Моисейку, смотрит, как в оконце солнце заглядывает, и тихо на сердце у него стало, вольготно так, хорошо.

И зажил Афонька с Айшей. А чего тут? Многие иные с бабами иноземными живут. Атаман Дементий Злобин и десятник Роман Яковлев смотрели на то так: твое дело, Афонька, с кем жить, кого себе брать. Знай службу неси исправно, а там хоть с медведицей живи.

— Но через несколько дён, с десять так, с двадцать, поп к Афоньке приволокся. И стал его корить: «Ты-де в блуде живешь, во грехе, срамник-де ты».

— Какой, отче, блуд? — изумился Афонька. — Она же как жена мне.

Вскинулся на него поп.

— Блудница она — не жена честная. Жена — это когда венчанная. А то што — срам один.

— Ну так повенчай.

— Не богохульствуй, еретик! Да как я тебя с басурманкой повенчаю? Анафеме я тебя за такое кощунство и глумление над святой верой православной предам, — и пошел, и пошел. Грозит Афоньке и судом божьим, и геенной огненной.

— Да ты стой, отче, спокойся, — тихомирит его Афонька. — Ну крести ее, приведи в веру христианскую. Хоть сейчас.

— Сейчас? Како я сейчас требу справлю без облачения, без требника, без всего обихода, что по обряду святого крещения надобно?!

— Ну, стало быть, завтра. Чтобы мне во грехе боле не жить. Давай уж не мешкай! — заулыбался Афонька.

— Быть посему. Завтра так завтра. Веди ее на Качу-речку. Там обряд совершу.

Назавтра повел Афонька Айшу на Качу, растолковав ей как мог, для чего это потребно.

Пришел поп с дьяконом и с прислужниками, облачился в свой доспех поповский. Айша, притихшая, скинула верхнее платье по велению попа, осталась в исподнем.

— В воду лезь, — велит поп Айше. Полезла. Забрела по колено.

— Ладно, будет. Боле не ходи, — говорит поп. Простер над Айшей руки:

— Крестится раба божия… А как наречем-то ее? — спохватился поп. — Имя какое дать христианское?

— Не знай я, — растерялся Афонька. — Айша ее звать. А я дома Маша кличу.

— Вот и ладно. Пусть и будет Марией в пресветлую память нашей заступницы всеблагой, пресвятой девы Марии.

А через неделю обвенчал поп Афоньку и новокрещеную Марию в острожной церквушке.

Так женился Афонька, конной сотни казак Красноярского острогу.

Сказ пятый

ПОТЕШНЫЙ ГОРОДОК

фонька выскочил из избы и остановился, глаза руками прикрыл. За ночь пал снег большой, и сейчас глядеть после теми избяной нельзя было: глазам больно. А небо чистое-чистое, синее. А солнце лучистое ровно весной, хотя и ноябрь на дворе стоял. Снег горел искрами цветными. Крикнув в избу, что идет на «туру» — как его жена острог называла, Афонька зашагал к воротной башне.

За посадом ребятишки и недоросли казацкие что-то на снегу ладили. Комья большие катали и в кучу сволакивали. Гору, что ли, затеяли наладить, на салазках кататься? Мало им берегов крутых, что к Каче вели.

На остроге Афонька подошел к избе своего десятка, где ране холостым жил. Ухватил снегу, слепил ком добрый и, приоткрыв дверь, метнул ком в избу. В избе зашумели:

— Балуй, балуй. Вот выскочим — намнем бока.

Засмеялся Афонька, снегу подкинул и, коль никто не вышел, заглянул в избу. Увидав Афоньку, казаки зашумели: «А, пришел-де женатик, подь к нам».

В избе у них налаживались в зернь[42] играть. Афоньке нелюба та игра была. Да и от воеводы заповедано было в зернь играть, потому как иные казаки бывало годовые полные оклады свои проигрывали и ходили потом голодные, меж своих же побираючись. А кому такое нужно-то? Афонька помотал головой — не пойду, дескать, и прикрыл дверь.

Огляделся. По воскресному дню в остроге было людно. Казаки, от служб свободные, ходили от избы к избе, кидались снежками.

Заутреню Афонька проспал, до обедни еще далеко было. Постояв малое время, Афонька решил пойти на посад к ссыльному иноземцу, немцу свейскому[43], который разное занятное про заморские страны рассказывал. Бывал он, тот Иван Трускоттов, до того как в русский плен попал, во фряжской земле, и в аглицкой, и в грецкой. Сейчас Иван Трускоттов был приписан к Красноярскому острогу и нес службы разные, но больше по ремеслу кузнечному работал. Умел много что делать, излаживал хитрые замки на сундуки и укладки, чинил пищали, куяки, кольчуги, излаживал ножи добрые, бердыши, копейные наконечники.

Афонька вышел на посад. У одной избы пляс шел: несколько мужиков посадских и казаков друг перед дружкой коленца выламывали, хмельные уже были. Завидев Афоньку, стали его к себе в круг звать.

— Ну вас, — отмахнулся Афонька. — тверезый-то пьяному не товарищ.

— А мы и тебе поднесем чарочку.

Нет, не хотел сегодня Афонька чарку пить.

Он пошел дале. Опять увидел, как за посадом ребятишки из снежных комьев, что успели накатать, снежный острожек ладили, натаскивали комья один на другой — стенку ставили.

Дойдя до Трускоттовой избы, Афонька оскоблил от снегу пимы, обил сверху голичком, толкнул дверь, прошел сенцы малые с окошком — Трускоттов на всякие штуки мастер был — светло в сенцах — и вошел в горницу. За столом сидел сам хозяин и еще два служилых: десятник пешей сотни Первушка Прокопьев да с ним же казак его Авдейка Зырянов. Первушка с Иваном в шахматы[44]играли.

Завидев Афоньку, Иван заулыбался.

— День добрый тебе, Афонька. Ходи, ходи, место бери себе. Ты есть добрый друг.

Афонька подсел и стал смотреть, как игра идет. В шахматы Афонька тоже умел играть, да и многие казаки иные. Но супротив Ивана редко кто устоять на поле шахматном мог. А шахматы у Ивана были знатные, из рыбьего зуба резаные. Были тут пешие ратники с копьями наперевес. Были кони, на дыбки поставленные, и на них вершники с саблями сидели. Были слоны, что наискось через доску ходят всяк по своему полю, а на слонах башенка малая, и в той башенке лучник сидит, и ладьи были с кормщиком.

Сейчас Афонька видел, что ходов через пять Первушкиному царю будет бой, от которого ему не уйти и не укрыться, мат будет. Но Первушка и сам смекнул, что его дело худо. Он смахнул на столешницу весь наряд, что у него на доске оставался.

— А ну, Афонька, давай теперь ты побейся с Иваном в пешцы. Он меня уже два раза побил.

— Чо ж, давай.

Стали играть. Вначале шли ровно. Побрали друг у дружки по пешек несколько, по коню взяли. Но Афонька исхитрился и снял у Ивана второго коня и слона прихватил. А Иван снял у Афоньки ладью. Теперь на доске ферзи гонялись друг за дружкой и за царями. Цари, как им только можно было, уходили по одной клеточке. То за пешки становились, то кем иным огораживались.

Пока играли, в избу еще несколько казаков вошло и осередь них с пешей же сотни Тимошка-казак, кличкой Рваный. А звали его так-то, что он имел ноздри рваные за воровство давнее, когда, приставши к станичникам поволским[45], купеческие лодки разбивал и на том разбое попался. Тимошке было лет уже за сорок. То был плут и ябедник, и пакость кому учинить любил гораздо.

Афонька оглянулся на Тимошку — не любил он его. Оглянулся да и зазевался, ошибся и замест ферзя царя своего ухватил и с места сдвинул. А как ферзь под боем остался без защиты, то Иван, не мешкая, ферзя Афонькина ладьей своей снял.

— Черт те чо! — вскричал Афонька. — Я-то чаял ферзя двинуть на шах, ино царя ухватил, язви его, царя этого.

Все засмеялись. Афонька же, видя, что без ферзя снятого играть ему дальше нечего, встал от стола, еще раз царя изругав матерно, что под руку ему попался и всю игру испортил.

А Тимошка, как он, Афонька, на царя матерно изругался, усмехнулся недобро:

— Ты чо же это царское имя поносишь? А? Я вот крикну на тебя слово и дело.

В избе враз стихли. Царя лаять — это, верно, негоже.

— А подь ты, черт рваный, — в сердцах сказал Афонька. — Ябедник поганый. То в игре сказано.

Тимошка вскинулся было к Афоньке, не любил когда его Рваным называли, но смолчал.

— К обедне время идти, — сказал кто-то из казаков, и все вышли из избы.

Афонька глянул туда, где даве ребятишки острожек снежный лепили. Острожек снежный уже добрый поставлен был; и теперь недоросли и мальцы бились на нем потешным боем. Пять мальцов в острожке сидело, а иные приступали на них. Из острожка отбивались комьями снежными, спихивали шестами тех, кто на стенку лез.

Афонька остановился, чтобы на бой потешный поглядеть. Остановились и другие.

Было ясно: тех, кто сидел в острожке, выбьют. Там-то сидели мальчонки малые, лет по десять, не боле. А приступались к ним парни уже на возрасте, лет которым по пятнадцать, по шестнадцать было.

И верно. Вскорости наступавшие одолели. Они взобрались на стенку и поскидывали оттуда всех защитников. Те визжали, вопили, упирались: не хотели острожек отдавать.

Афонька, позабыв про службу церковную, побежал к острожку.

— Эй, вы! Чо так-то нечестно игрище ведете? Вы по силам вровень разделитесь, а то посадили малых в осаду. Так-то и славы никакой за победу нет. Вот давайте-ка я в острожек сяду, а вы все меня выбивайте. Посмотрим, какие из вас казаки будут потом.

Ребятишки зашумели: давай, давай.

— Годи, Афонька, годи, дай я в острожек пойду, — закричал молодой казак с пешей сотни, невдаве в службу поверстанный.

— И я тоже, — крикнул еще один. И, оттолкнув Афоньку, они вбежали в острожек. Опять бой начался. Но тут уж осадные силу взяли. Молодые, здоровые казаки враз сшибали парнишек. Те орали, валились на снег, вновь на острожек лезли, но одолеть не могли.

— Э, нет. Так-то опять негоже! — закричал Афонька. — Я вот сейчас супротив вас пойду. — Он туже насунул шапку на лоб, поправил опояску, подтянул вареги на руках и побежал на острожек. Следом за ним кинулись ватагой ребятишки с воем и визгом.

— Сарынь на кичку![46] — крикнул Афонька и, изловчившись, вспрыгнул на острожек. Его хотели спихнуть, но он доспел ухватить Ониску за ногу. Тот упал, подбил Мишку. Оба скатились со стенки.

— Вот так-то! — кричал сверху Афонька.

— А, наших побивают! — закричали Первушка и Авдейка. Им тоже хотелось удаль свою казацкую показать, потому как на потешный бой стал народ сходиться — казаки да посадские.

Первушка с Авдейкой, да Ониска с Мишкой быстро Афоньку из острожка выбили.

— Чо это вы четверо на одного? — говорил Афонька снизу, выгребаясь из снега. — Я-то супротив двух шел, а вас эвон сколько.

— А то пешая сотня, известно. Они завсегда людством берут, — поддержали Афоньку из толпы.

— Вестимо. Будь я на коне, я бы и супротив десятерых острожек взял бы.

— Мели, воин. На коне! А ты вот без коня сумей.

— А и сумею. Кто со мной пойдет потешный острожек брать? — обернулся Афонька.

Тут казаков с двадцать кинулось — кто в острожек, в осаду сидеть, кто с Афонькой на приступ идти. Началась шутейная свалка. Лезли, падали, скидывали кого со стены, сами вниз летели. Из острожка отбивались снежками. Не выдержав задору, к играющим еще казаки бежали да мужики посадские, в бой лезли на острожек. А из Красного Яра и из посада находили все новые и новые люди. Толпились вкруг острожка, смотрели на бой потешный, кричали всяк свое: кто осадных подбадривал, кто иных.

За шумом и гамом и колокола церковные не слыхали. Такой рев подняли, что воевода всполошился. Шел к церковной службе, а тут услыхал рев и шум, побежал к воротной башне. Поп с причетом из церкви — за ним следом. Что деется-то! Напал кто на посад? Али иное что?

Проворно взбежав на башню, Никита Карамышев кинулся к перильцам.

— Что там? Пошто казаки сумятятся? Драка, что ли, учинилась? — спрашивал он караульного.

— Не ведаю, господин Никита Иванович, — отвечал караульщик. — Видать, что драка, а за что и почему бьются — не ведаю.

— Ах, чертовы детушки, что творят-то! — сердито сказал воевода. — Поубивать до смерти могут друг дружку. А ну наряд посыльный ко мне на конях кличьте и мне коня ведите!

Сбежав с воротной башни, Никита Карамышев вскочил на коня, за ним казаки из наряда посыльного и наметом кинулись на драку.

— Стой, чертовы дети! — наезжая на пеших и пробиваясь к самой середке, грозно кричал воевода. Казаки, завидев Никиту Карамышева и городничего с нарядом конным, поутихли и стали расступаться.

На острожке тоже приметили воеводу и стали со стен спрыгивать. Потные, красные, взлохмаченные, в снегу, тяжело дыша, они молча смотрели на воеводу.

— Что тут делается? — строго спросил Карамышев. — За что разодрались в воскресный день и к службе церковной не пошли, охальники?!

— Вестимо, охальники, предерзостные и богомерзкие, — поддакнул появившийся поп.

— Кто заводчик драки сей? — продолжал расспрос Карамышев, все больше начиная в гнев входить.

— Дозволь, господин воевода, слово молвить, — невесть откуда взявшийся, выступил вперед Тимошка Рваный.

— Говори, — приказал Карамышев. — Тихо все вы, не горланьте! Говори, чего знаешь.

— А заводчик всему Афонька, конной сотни рядовой казак. Он драку и побоище учинил. И он же казаков конной сотни на казаков пешей сотни натравливал. Говорил, что-де пешие противу конных ничего не стоят и что он-де один пойдет на десятерых пеших. А еще, господин Никита Иванович, бью тебе челом на того же Афоньку, как он седни срамно и бесчестно царя-государя облаял и его величеству срам учинил. А какими словами лаял, того даже и вымолвить не смею, язык отымется.

— Так, — протянул изумленный Карамышев. — Так. Стало быть, междоусобие и смуту осередь казаков заводишь да государя лаешь? Ты это что, Афонька? А ну отвечай, так ли все это?

— Не так то вовсе. То извет на меня по злобе Тимошка несет.

— А как же все было? Говори доподлинно, как есть, без утайки, по чести и совести. На тебе еще иные вины есть, кои я простил тебе до времени. И ежели ты опять чего непотребное учинил, то худо тебе будет.

— Не так все было, господин воевода.

И Афонька стал сказывать, что драки промеж казаков никакой не было, и дурна никакого друг против друга не чинили, а все было полюбовно и шутейно.

— Потешный бой мы вели за острожек снежный, что ребятишки слепили.

— Вот что. Так ли это? — спросил Карамышев у других казаков.

— Так, истинно так Афонька сказывает, — подтвердили казаки.

— Так. Вы завсегда «так» скажете. Всегда друг за дружку держитесь. Знаю я вас. Хоть и не так, а все «так» норовите доказать.

Воевода глянул строго и остановил взгляд на Афонькином атамане Дементии Злобине.

— А, и ты здесь, — оборотился к нему Никита Карамышев. — Прослышал, поди, про Афоньку своего. Ты вот слышь, какое челобитье на него есть? Государя лаял твой Афонька, бесчестие величеству нанес. Это что же такое? Ну, ответствуй. Скажешь тоже — шутейно лаял? На правеж поставлю!

Афоньке бы и в смех то дело, как же он царя лаял, когда тот царь шахматный был. Но тут уж не до смеху стало. Никита Карамышев строг был к разным своевольствам и уж такого ввек бы не простил казаку, как поношение государя.

Озлился Афонька. Вот поди же. За каждый пустяк на казака с допросом. А тут дело-то дурное вовсе, из-за черта Рваного крутись теперь.

— Ничо я не лаял никого, — сказал он. — Ты, господин Никита Иванович, разберись допрежь, чем наказанием стращать.

— Ты как мне отвечаешь! — взбеленился воевода.

— А вот так. Потому что неправда все то, что Тимошка-пес сказал. Я, господин Никита Иванович, завсегда радел к службе государевой и в мыслях никаким делом на величество царское ничего не мыслил. И царя я не лаял. Говорю же — извет на меня от Тимошки, потому как он есть сучий сын, и за извет тот я тебе на него сам челом бить буду, чтобы за тот донос лживый и за срам от людей повинные деньги он мне уплатил.

— Не могет того быть, чтобы Афонька на величество царя-государя бранным словом обмолвился, — вступился за Афоньку Дементий Злобин. — Он, верно, к службе государевой завсегда радение имеет и усерден во всех делах.

— Потатчик! — покосился на Дементия Карамышев. — Обожди, не лезь. Ответствуй не мешкотно: лаял ты царскую милость аль нет?

— Лаял, лаял! — закричал Тимошка. — Сказывал, язви-де царя того, а еще потом черными словами обозвал, а какими, сказать не смею.

— Так было? — допытывался Карамышев.

— Так, да не так. Царь-то шахматный тот был, — крикнул Афонька. — Это чо ж такое?! Изругался я потому, как игра не так пошла.

— Чего городишь-то? — вскинулся воевода. — Я тебе спрос веду нешутейный. Али на пытку стать хочешь?

— Да бог свидетель, и я нешутейные слова молвлю, а правду-истину говорю. В шахматы мы играли со ссыльным человеком Иваном Трускоттовым, и шахматного царя изругал я для того, что ход не такой, как надо было, сделал, и мат мне от Ивана получался.

— Так оно есть на самом деле, — выступил Иван.

Выслушавши все это, Карамышев сказал:

— Все едино. Дерзок ты, Афонька, стал не по чину. Умен больно. Я вот не посмотрю, что ты старослужилый. Помни, что имя царское — великое имя. И какой бы царь ни был — хоть потешный, как в шахматах, хоть в другой игре какой — а это царь, и поносить бранными словами имя это невместно. И завтра на съезжей батогов получишь, чтобы помнил.

— А! — Афонька только рукой махнул: дери, мол, шкуру — твоя воля, и отошел в сторону.

— Вот ты повякай, так добавлю, — пригрозил воевода. — Тьфу, черт, все воскресенье опоганил! Гляди — уже время службы воскресной миновало. — Он глянул на казаков: — Почему к службе не шли?

— Да за шумом колокола не слыхали.

— Не слыхали! Ладно уже, — воевода помолчал. Видя, что казаки похмурившись стоят — из-за Афоньки им обидно стало, Карамышев сказал:

— Вы тут спорили — достигнет вершник снежного городка али нет. Так давайте на заклад биться. Я мыслю, что достигнет.

Казаки, поутихшие было, как Афоньке спрос учинился, опять зашумели: кричат всяк свое.

— Тихо, тихо, — заговорил Карамышев. — Бьюсь я в заклад на рубль, что конный достигнет снежный острожек. А заклад мой будет в шапке, и ту шапку с закладом вершник из снежного острожка добыть должен. Коли добудет — его тот рубль, коли не добудет — острожным сидельцам достанется. Ладно ли так?

— Вот так ладно, — дружно закричали казаки.

С десяток казаков пешей сотни кинулись к острожку, уже изрядно постоптанному и разоренному, и стали его налаживать. Они наскоро накатили несколько комьев и подправили стенки. Потом десяток дюжих казаков засел в острожке.

— Ну, кто пойдет острожек брать? — кричали они.

Один из казаков с наряда посыльного вызвался.

В острожке стали изготовляться к бою. Шапку с закладом на шест вздели, и шест в стену крепко воткнули.

Казак, отъехав от острожка сажен на тридцать, повернулся, дал коню плети и пустился наметом на острожек. И как он стал приближаться, из снежного острожка стали в него швырять комья, кричать, махать шапками, чтоб коня испугать. И конь под казаком, верно, спужался. Не добежав аршин с десять до острожка, взвился на дыбы и прянул в сторону. Еремейка слетел с седла, в снег зарылся.

— У-у-у! Ы-ы-ы! А-а-а! — ревели что есть мочи все казаки. — Не взял острожка, не взял!

— А ну кто еще? — распалясь, крикнул Карамышев. — Неуж, конные, не взять вам острожка, не добыть заклада?

— Добудем!

Сразу два казака вызвались, но и из них ни один не достиг острожка. Первый пустил коня вскачь и уже под стеной был, но не успел коня на прыжок поднять, и конь под самой стенкой на задние ноги припал, а передними в землю уперся, чтоб башкой в стенку не стукнуться. А другой казак и прыгнул с конем на острожек, но далеко от шеста, на котором шапка вздета была. Конь же, попав копытами на угол, обвалил стенку и вместе с вершником завалился на бок. Испугавшись, он бил ногами, никак подняться не мог, а казак еле увертывался, чтобы под копыта не попасть. Чуть не забил конь казака.

Пока боле никто не решался к снежному острожку подступаться.

— А что, наш заклад! — кричали с острожка. — Наша сторона взяла!

Один из казаков уже было за шест ухватился, чтобы шапку снять.

Но тут Афонька, хотя и обижен был, не утерпел.

— Не трожь шест! Я шапку ту добуду!

— Ну, ну, Афонька, покажи, что ты казак не только на слове, а и на деле, — подзадорил воевода.

Афонька только глянул на него — метнул взором: «Я тебе покажу».

— Дайте мне коня кто, — сказал он казакам из наряда посыльного, что с воеводой прибыли.

А уж около острожка весь посад и острог собрались. Поп и тот, хоть и ругался, что к обедне никто не был из-за озорства, тож не уходил. Только велел псаломщику тулуп меховой принесть, и надел его поверх рясы, чтоб не околеть.

Афонька меж тем осмотрел коней и выбрал одного конька лохматого, купленного у татар. Конек был молодой, дикий еще, но под седлом ходил уже хорошо.

Казак Ивашка спрыгнул с конька и отдал повод Афоньке. Конь, почуяв чужого, стал взбрыкивать задом, не даваться, чтобы не сели на него.

— Э, Афонька, — говорили казаки, — где тебе с таким конем уросливым шапку добыть.

— Ничо, добуду.

Дернувши за повод, он ухватился за гриву, ловко взметнулся в седло, и так зажал конька промеж ног, что тот враз стих. Только косился на Афоньку и фыркал зло.

Афонька ударил коня и с гиком стал гонять его вкруг снежного острожка. Проехав так раза три вкруг острожка, он вышел на истоптанную конскими копытами дорожку и, еще раз гикнув на коня, пустил его во всю мочь.

Взметывая снег, несся конь с Афонькой на острожек. Афонька пригнулся, почти лег на шею конька, нахлестывая его плетью. Ветер только в ушах свистел. Встречь ему летел острожек. Оттуда орали, свистели, махали руками и шапками, кидали комья снежные. Один ком сбил с Афоньки шапку, другой угодил в лицо, залепил глаза, нос, в рот забился. Афонька едва снег отряхнул — острожек уже перед глазами.

— Эх! — крикнул Афонька и выпрямился в седле, привстав на стременах и поднимая коня на прыжок. Конь прижал уши, оскалился, заржал и враз махнул на стену. Он сбил грудью верх стенки, но взобрался на нее и тут же обвалил, почитай, всю, спрыгнув наземь уже по ту сторону острожка, помчался дале. Афонька же скакал на нем, подняв кверху шест с шапкой.

— Добыл ведь шапку, чертов детинушка! — подивился Карамышев.

— Конные, они завсегда такие, — строго сказал Злобин, — уж коли чо удумают, всегда сполнят.

— Ай да Афонька, добыл шапку. Слава Афоньке, слава! — кричали казаки, и пешие, и конные и кидали вверх шапки.

Тяжело дыша и утирая пот с разгоряченного лица, Афонька подъехал к казакам. У него внутри все еще кипело, сердце колотилось шибко и хотелось еще чего удалого учинить. Афонька, спрыгнув с коня, сорвал с шеста шапку, которая все еще на нем болталась, и поклонился воеводе.

— Благодарствую, господин Никита Иванович, за поминок от твоей милости и прошу соизволения всех, кто потешным боем бился за острожек и за заклад твой, и пеших и конных, вином на те деньги обнести. А гривну из того рубля, десятинную часть, прошу принять тебя, отче, дабы за нас, кто в церкви к службе святой не был, ты бы молитву вознес.

— Сами грехи свои замаливайте, бражники окаянные, — сердито сказал поп. — Чо мне с гривны твоей! Хотя ладно, годи, всяк дар — от господами рука дающего не оскудевает. Давай гривну, пока не пропил.

Никита Карамышев скривился было, поглядев на Афоньку. Потом на попа глянул, на казаков, что кругом грудились.

— Ино ладно, Афонька. Твой рубль-то. Разрешаю. Но помни… Помни, Афонька… — И он пальцем погрозил. — Удалой ты казак. Но потеха потехой, а служба службой: пить помногу не велю, чтоб себя помнили. А тебе, отец, — повернулся он к попу, — я на Москве новый колокол закажу на церкву, чтоб звонче старого был и к службе божьей призывал православных. А то, вишь ты, за шумом-то мирским благовеста не слыхали. Басурмане.

Воевода повернул коня и поскакал к острожным воротам. Все двинулись за ним. Да и время было, потому как осенний короткий день загасал.

Сказ шестой

НОВЫЙ ДЕСЯТНИК

конной сотне Дементия Злобина свершилась беда. Десятник Роман Яковлев, а с ним два казака из его десятка — Иван Медунов да Жданко Титов — ушли из Красноярского острога в зимовье, за Канский острожек на ясачный сбор, и не вернулись. Ни в Канский острожек, ни в Красноярский.

Пропали казаки. А как и что — неведомо. Из Канского острожка в розыск за ними не ходили и вестей на них никаких не давали. Почему — тоже неведомо. И тогда, прождав еще сколь можно, Дементий Злобин велел идти в розыск Афоньке, казаку Романова десятка.

Прибывши в Канский острожек, Афонька перво-наперво спросил, где Роман и его два казака и почему о них никаких вестей не давали. Севостьян Самсонов, который сидел в Канском острожке приказчиком с двадцатью казаками-годовальщиками, попервости было взбеленился на Афоньку: мол, кто ты таков, что с меня спрос делать. Но как Афонька насел на него, то Самсонов поутих и ответил, что Роман уже более как месяц тому назад прибегал на лыжах с зимовья и взял у Самсонова пятерых казаков. Сказывал тот Роман, что-де для опасного дела берет казаков, потому как в их околотке тайно какие-то неведомые и недобрые люди рыщут. Ходят, мол, вкруг засека по ночам, а ясачные мужики татарские, что были неподалеку, видать, куда-то откочевали, хотя ясак с себя дали полные оклады без недобору. И еще Роман сказывал, что те неведомые люди, которые вкруг их засека ходят, не татары — это уж по всему видно. И вот он, Самсонов, отпустил с Романом Яковлевым своих пятерых казаков сроком на две недели. И как те две недели минули, и их, казаков, обратно не было ни одного, то он, Самсонов, сам ходил на зимовье. И в зимовье никого не было. Все занесено снегом, — ни одного следа нет. И снег у зимовья лежит давний: поверх уже много сухих сучков и хвои нападало. К зимовью самому он подходить не стал, потому как было по всему видно, что Роман Яковлев со всеми людьми ушел, и, видать, не заходя в Канский острожек, прямиком свернул на Красный Яр. Так он, Самсонов, считает, а более ему ничего не ведомо. А почему вестей на Красный Яр к воеводе не посылал, то потому, что за каждый пустяк гонять людей в дальние дали нечего.

Выслушавши Савостькину сказку, Афонька призадумался. Теперь бы ему вроде можно было и возвращаться в Красноярский острог — дело он свое выполнил. Но все же как это, — ни здесь Романа нет, ни в зимовье, ни в остроге. Ни Романа, ни казаков. Восемь-то человек так вот сгинули разом — это как же? Нет, надобно доподлинно проведать, куда они подевались.

— Вот чо, Савостьян, — сказал Афонька. — Как хошь, а надо внове дойти до Романова зимовья.

— Ну так чо? Воля твоя, ступай, а я тебе не товарищ. Я мыслю так. Коли они на Красноярский острог не пришли, — стало быть одно, в бега ударились, не иначе.

— То еще не ведомо. Вилами по воде писано. Да и быть того не могет. Про других не скажу, а уж Роман в бега не пойдет — сам знаешь, семейный он, куды ему бечь…

Самсонов смолчал, а Афонька продолжал:

— А может, их побили там, на зимовье? Или в ясырь увели? Могет такое статься?

— Ну, могет, — неохотно согласился Самсонов.

— Вот видишь! А сам в точности не ведаешь: в зимовье-то не захаживал, сыск не чинил. Восемь человек невесть куда подевались, а ты, ровно пень, сиднем сидишь.

— Так я-то думал, что они на Красноярский острог ушли.

— А ты бы не гадал попусту, как баба на бобах, а в точности все бы сыскал, как и что. Можно ли этак-то?!

— Тьфу ты! — озлился Самсонов. — Ну твое-то дело какое? Ты чо тут выговаривать почал? — все более распалялся он и стукнул кулаком по столу. — Ты чо мне за спрос? Я тут начальник и сам ведаю, как свои дела весть. Указчиков мне ненадобно. Я здесь приказчик, а ты кто супротив меня?

— Да ты не шуми. Мне велено проведать, где люди, — вот я и сполняю. А потом, уж коли на то пошло, по совести людской, — восемь-то человек где? Где они? Узнать ведь надобно!

— Ну и узнавай! Ваш же Роман у меня пятерых казаков свел, вот с него и спрашивай, ищи его, куда он моих людей увел. Да и чо искать? Не дети малые.

— Эх, негоже ты говоришь, Севостьян! Местничаешь в таком деле, вашими-нашими считаешься, а мы-то здесь все свои люди, русские, государевы супротив иноземных народов разных. Ладно, свариться не станем. Дай мне кого, и я на засек тот пойду.

Самсонов перечить не стал, только буркнул, что много людей с Афонькой не отпустит, а то и те пропадут.

— Жестокий ты человек до людей, — в сердцах сказал Афонька. — Для своих же товарищев жалеешь. И как можно так-то судить?

— Да верно же говорю, не могу многих с тобой отпустить.

— Ну ладно. Казаков двух-то отпустишь?

— Двух отпущу. Пусть сами, кто хочет, без выбору, идет.

На другой день поутру Афонька стал снаряжаться. Но выйти ему не удалось. В ночь ударила сильная оттепель, и выбраться из острожка в дальний путь, за десятки верст ни пешком, ни верхами, ни на лыжах было нельзя. Пришлось Афоньке ждать, пока на реке лед взломит, чтоб идти до зимовья водой.

И вот только пронесло первый лед, как Афонька с двумя казаками-годовальщиками вышел на небольшой лодке из Канского острожка.

Зимовье было вверх по Кану-реке на малой речке, в Кан впадающей. Водой идти — четыре дни ходу.

Они подошли к зимовью по большой воде. По топкому берегу, а весна взялась дружная и ранняя, и талых вод было много, дошли до зимовья, что в нескольких саженях от берега хоронилось средь елей и сосен.

Когда они вышли на небольшую еланьку, то увидели, избенку, обнесенную высоким тыном. Никто не вышел им встречь, да они никого и не ждали. И все ж пустота и тихость вокруг удручили их. Да, видать, давно все ушли отсюда. Дивно все это, дивно. Чудилось Афоньке: недоброе что-то здесь учинилось.

— Ну, чо делать станем? — спросил Афонька казаков. — Вспять ли повернем, али в зимовье зайдем?

— Как велишь…

— Ну, а сами-то как? — допытывался Афонька.

— Надо в зимовье идти, — ответили оба казака.

— Ну ин ладно, — повеселел Афонька. — Я чаял, не схотите. Пошли.

Хоронясь за соснами, стали подходить они к зимовью. Никого-то никого, да всякое может быть. Дойдя до зимовья, казаки увидели — ворота у тына поломаны. Одна створка на земле валяется, разломана чуть не в щепы, другая — на одной петле висит, качается на ветру, поскрипывает, будто жалуется на что.

Жутко стало как-то казакам. Изготовив пищали к бою, они взошли за тын. Дверь в избенку-зимовье затворена, оконце ставнем изнутри забрано. Но запору на дверях нет. Только рядом с дверью кол валяется — видать, дверь снаружи подперта была, а как снег сошел, кол-то и повалился.

Стало быть, ушли Роман Яковлев с казаками, коли дверь колом подперли? Ушли и, может быть, в пути сгинули? Но опять-таки, почему не на запоре дверь, а просто колом подперта? Так вот дверь подпирают, когда ненадолго уходят…

Постояв и оглядевшись еще раз вокруг, Афонька обошел избенку. Никаких следов нигде не отыскал. Какие уж там следы. Сколь времени минуло. Снег уже сошел, почитай, везде. Только с полуночной стороны за избенкой доживал последнее черный весь, да по ямкам, да под деревьями, куда солнце не доставало, лежал еще рыхлыми почерневшими пластами.

Обойдя избенку, Афонька остановился перед входом. Потом подошел к двери и потянул ее на себя. Дверь не подавалась, — забухла, видать, от сыри. Тогда он сильно дернул за кольцо, вбитое в дверь, заметив, что на кольце болтался обрывок сыромятного ремня.

Из распахнутой двери, из теми избяной пахнуло таким смрадом, что Афонька отскочил назад. Оба казака, стоявшие за его спиной, тоже отпрянули, зажали носы, — вонь какая!

— Мертвечиной несет, — сказал Афонька и, зажимая рукавицей нос, вошел в зимовье. Годовальщики остались подле избы. Один из них взял кол, который около двери валялся, и выбил из оконца ставень. В избе, в смутном свете, проникавшем из распахнутой двери и оконца, Афонька увидел три тела.

Один из лежавших был Роман Яковлев. Афонька признал его по опояске, на которой тускло поблескивали медные басмы. Роман лежал в углу, лицом вниз, на мешке. Мешок был черен от засохшей крови. Двое других лежали навзничь у стола.

В спине у Романа Яковлева и у тех двух в груди и в боках торчали стрелы.

Нагнувшись над убитыми, Афонька опознал Ждана, другим был казак-годовальщик из Канского острожка, из пешей сотни Тюменцева, Ефимка.

Все трое почернели, вспухли. А побиты были, видно, перед отходом. Одеты в дорожное, пожиток весь увязан. Роман, видать, нагнулся, чтобы мешок взять. В мешке лежали соболиные шкурки, — ясак, собранный Романом. Это Афонька разглядел, когда отволок тело Романово в сторону. Шкурки, почитай, все были попорчены кровью и сырью. Из вещей ничего не было взято. Они так и лежали на местах, пылью покрытые. Но оружия — пищалей да сабель — не было.

Чем более ко всему Афонька приглядывался, тем ясней ему становилось, как все было.

Те, неведомые воровские люди, напали врасплох. Нет, ворот они не срывали перед тем, как свершить свое воровское дело. Срывай они ворота, — казаки бы услышали шум и уж не дались бы, отстрелялись бы, отбились, отсиделись бы. Нет, те, неведомые разбойные люди, перелезли через тын тайно. Афонька, когда еще вкруг избенку обходил, приметил непоодаль от тына за избушкой лесину-сухостоину с сучками. Тогда он подивился:, зачем она? А теперь понял — по ней, как по лесенке, лезли через тын. Крадучись, обошли избушку и, втихую подобравшись к двери, махом растворили ее, привязав к дверному кольцу ремень, а вернее аркан.

Потом, когда дверь рывком распахнули, уже изготовившиеся вороги стали метать в избушку стрелы. В избе стрел много было, — опричь тех, что в телах побитых казаков торчали, — и в полу, и в стенах. Десятка с полтора насчитал их Афонька.

Побитые казаки, может, еще и живы были кое время, но потом, видать, их, Пораненных, добили с порога стрелами. Не пожалели стрел.

А неведомых ратных людей было много. Одних стрелявших было семь человек. Это Афонька по знаменам на стрелах смекнул, когда стали они стрелы подбирать и из убитых вынимать. Семь разных знамен насчитал Афонька.

Постреляв казаков в зимовье, неведомые люди подперли дверь колом, — все ж, видать, боялись русских, выбили ворота и ушли.

Кто они были? За что побили казаков? Почему, ничего не пограбив из скарба казацкого, ни из казны соболиной, ушли. Может, только для ради огненного боя и припасов к нему промысел над казаками учинили? Худо, что пищали к воровским людям попали.

И еще одно: куда остальные пять казаков делись? Тоже, поди, побиты, только не здесь, а в тайге? Сыщется ли их след? А может, и живы они? Может, в ясырь их увели?

Не ответить на эти вопросы так сразу. Надо искать. А пока — совершить погребение мертвых.

Казаки наскоро вырыли невдалеке от зимовья три могилы. Похоронили, наскребли поверх земли, ветвей поболе навалили, чтоб зверь лесной не осквернил тела мертвых.

Пока погребали убитых казаков — стемнело. Ночевали в зимовье, прибрав спешно, что можно было. На воле было бы лучше, потому как в зимовье дух стоял тяжелый, но пришлось для опасности запереться в избенке. Караул по очереди несли.

Утром Афонька стал держать совет с Елисейкой и Костькой, как быть дальше? Возвращаться ли в Канский острожек или искать остальных пятерых казаков. Судили-рядили, все утро прикидывали и так и этак. Афонька все стоял на одном — надобно искать. А искать так: выйти к какому ни есть улусу, что первый попадется, и там вести добывать. Местные люди должны знать, где и что случилось когда.

Из всех трех казаков никто ранее не бывал в этих местах. Потому, где улусы искать, — не ведали. Ну, где как не по воде! Идти по речке выше зимовья или по ручью — обязательно какое жилье встретишь. Так растолковывал Афонька своим товарищам, когда те засомневались, как искать пропавших. На том и порешили, чтоб заутро выйти по речке вверх. А пока все, что есть в зимовье, осмотреть и прибрать, что есть еще хорошее, захватить с собой, дабы отдать сродственникам, у кого они есть, или на воеводский двор. Чтоб ничего в зимовье не оставить.

Весь день они провели в сборах, подладили лодку для долгого, быть может, пути и легли спать.

Утром, едва занялась заря, казаки поднялись и спешно погрузились в лодку.

Поднимались вверх по речке то на гребях, то на шестах.

Места были вокруг дикие. Уже до полудня солнце поднялось, а жилья нигде не было. Выходили к воде только редкие зверьи тропы. Глухое место, от людей совсем пустынное. Берега не видно. Все сплошь кусты, подступавшие к самой воде, голые еще, без листвы. А за ними — таежная чащоба. В иных местах словно по крытому переходу шли: ветки с одного берега почти на другой достигали, сплетались меж собой навесом, шатром сумеречным.

Только далеко уже за полдень приметили угожее место. Таежная чащоба здесь расступилась, и речка вырвалась на просторную елань. Виднелся песчаный бережок. На этой елани и решили остановиться.

Стали подходить к берегу. Разогнали лодку пошибче, чтоб сама на сухое место выскочила. Заскрипев днищем по песку, лодка, почитай, наполовину осушилась.

Сошли казаки, огляделись, — место для стана удобное. И для жилья долгого вполне пригодное. Лучше места в округе не сыщешь, а все одно: не видать никого. И следа нет, чтоб ранее жили.

Походили, походили малость казаки по елани и сошлись вновь к лодке: поостереглись далеко отходить.

— Слышь-ка, Афонька! А мы ей-ей зазря сюда пошли. Тут, опричь медведей и сохатых, и не бывал никто, — сказал один из казаков.

— Вестимо, что так, — подхватил другой.

— Ну а куда пойдем? — спросил Афонька.

— Назад, куда еще. К зимовью пойдем. А там… Ну, а там на Канский острожек…

— Да-а, — протянул Афонька и поскреб в затылке. — Ладно, до зимовья дойдем, но вертаться еще погодим. Будем все же какой ни есть след сыскивать.

И, не перекусив даже, казаки опять сели в лодку и пошли назад.

Назад идти было легче. Высокая вода легко и быстро несла лодку, так что почти и грести не было нужды. Но пока дошли до зимовья, которое вот-вот уже должно было за небольшим мысочком показаться, стали падать сумерки. Вот уже осталось пройти сажен сто — только мысок обогнуть — как Афонька, стоявший на носу, вдруг повернулся быстро к казакам, сидевшим в гребях, и махнул рукой.

— Тихо, вы! — шепнул он сердито на них. — Али не слышите?

Оба казака умолкли, перестали грести и, вытянув шеи, стали вслушиваться.

Со стороны зимовья доносились голоса. Явственно было, что там кто-то есть. Но кто — разобрать нельзя было.

— Может, наши? — промолвил один из казаков.

— Нет, — решительно мотнул головой Афонька. — То не наши. Давай без шума под берег гребитесь. Вон туда, в кусты самые.

Раз, раз, раз… Почти не плещущи, заработали весла в сильных руках. Под носом лодки зажурчала вода. Еще несколько раз взмахнули гребями казаки, и Афонька, пригнувшись на носу, ухватился за низкие ветки кустов. Лодка уткнулась в угористый берег.

— Сидите здесь тихо, — велел Афонька казакам. — Да пищали на бой изготовьте. А я сейчас через мысок напрямки к зимовью крадчись дойду. Сведаю, что за люди там объявились. Здесь, на пряму-то ежели, так недалеко. Слышите — колготят.

Голоса были слышны хорошо, и уже теперь можно было различить — не русские голоса.

— Ежели какое дурно учинится али опасное дело будет, я по-сохатиному три раза взреву, и вы тогда, меня не дожидаючись, отходите назад вверх по реке до того места, на котором великая сосна стоит. Помните? Еще там под самым берегом камни-валуны лежат. Помните ли?

— Ну как же, помним!

— Вот у тех камней и ждите меня до света. И не спите враз оба, а в черед. Чтоб один на карауле беспременно был. И огня не разводите. А лодку, ежели можно, за камни заведите, укройте, чтоб ни с воды, ни с берега приметно не было.

— Дык, погодь, Афонька, — вдруг зашептал Костька. — Сам ты один куды к черту в пекло попрешь? Уж давай все вместе пойдем али туды, — и он махнул в сторону зимовья, — али туды, — и он указал вверх по реке.

— Мели, мели — вместе! Нельзя вместе. Сказано — я один тайно пройду, сведаю — чо там и как. Коли не опасно, я вам сбазлаю[47], мол, сюды идите. А коли чо не так, то сохатым три раза взреву, и вы тогда ходу отсюда, как я велел. Ну все, времени боле нет. Скоро вовсе темь падет. Так чтоб мне в чащобе в сторону не сбиться.

Афонька подтянулся за ветки и ловко скакнул на берег. Затрещали две-три ветки, зашуршало малость в кустах, и смолкло все.

Затаившись в лодке под самым угорком, казаки стали ждать. Издали сквозь шум сосен пробивались голоса. Стало вовсе темно. С темью затихли и голоса у зимовья. Долго ли сидели затаившись казаки, неведомо, как вдруг оба вздрогнули, — в ночи три раза взревел сохатый и вместе с этим ревом опять всколыхнулись голоса. Кричали громко, всполошенно.

Не сказавши друг другу ни слова, Костька и Елисейка ухватились за шесты и почти под самым берегом спешно стали подниматься вверх по реке. В полной темноте дошли они до того места, на каком Афонька наказывал оставаться им. Завели лодку за камни — верно Афонька приметил: было куда ее укрыть, — и затаились там до света. И не спали оба — все слушали.

К утру они услышали — шел кто-то берегом, продирался в чащобе. Они ухватили пищали и направили их на шум. Вскорости кусты почти над самой их лодкой зашевелились, затрещали сучья и ветви, и из кустов вышел Афонька.

— Эгей, Афонька! — кликнули оба казака и опустили пищали.

Но Афонька ничего не ответил, только рукой махнул и повалился наземь. За ним выполз из кустов еще кто-то.

— Ты чо, пораненный али чо? — тревожно спросил Костька.

— Не, — отозвался хрипло Афонька. — Целый я. Идите-ка сюды быстро.

Костька с Елисейкой вброд кинулись к угору, взобрались на крутизну.

Ну чо там? Это кто?

— Полоненник мой, ясырь, — прохрипел Афонька. — Давайте его в лодку стащите. Замаялся я с ним, язви его. Почитай-ка, все на себе волок поганца-басурманина. Да рот ему ототкните, а то поди-ка задохся. Рот я ему заткнул его же малахаем, чтобы не орал. Фу-у! Как пес устал. Давай, давай! Шибче его в лодку тащите да и ходу отселя, пока не набежали на наш след. Уже опосля поведаю, чо и как там случилось.

Казаки нагнулись над полоненником, у которого руки были повязаны назад. То был совсем неведомый человек. Ни киргизин по одёже и лику, ни татарин. Таких еще не видывали.

— Да кто это? Из каких земель? — пытали они Афоньку, разматывая кушак, которым замотан был рот полоненного.

— Пес его доподлинно ведает, кто он есть. Поди-ка, из братских это людей али из мугалов[48]. Братских-то я видывал. Скорей на них смахивает.

Полоненному развязали рот, и он стал жадно и часто дышать. Руки у него были спутаны, а от пояса шла веревка, другой конец которой был примотан у Афоньки к запястью.

Человека подхватили и потащили к берегу. Он испугался, видать, помыслил, что топить его волокут. Стал рваться, биться, кричать что-то по-своему. Тогда Афонька сказал ему несколько слов по-киргизски, цыкнул на него, а казаки отвесили по тумаку. Полоненник затих, а увидевши лодку, совсем успокоился. Его усадили прямо на днище и, пригрозивши, что ежели станет что помышлять супротивное, то будет худо, стали готовиться к отправке.

Спустившись следом за казаками, Афонька забрел в реку и стал хлебать, черпая пригоршнями, воду. Потом стал плескать себе в лицо.

— Ух! Притомился я за ночь-то. Но теперь полегче стало. Будем, други, отходить от этого места.

Он взобрался в лодку, мокрый почти по грудь. Вода стекала с лица и волос на его однорядку. Казаки ухватились за шесты и дружно навалились на них, отпихивая лодку от берега.

Дорогой Афонька стал рассказывать, что в ту ночь случилось.

До зимовья, сказывал Афонька, он дошел скоро через мысок и, крадучись по-за деревьями и кустами, подобрался, почитай, к самому тыну. У зимовья были вот такие неведомые люди. Человек их было с десять, с пятнадцать. В теми разглядеть и счесть, сколь, нельзя было. Говорили они непонятно по какому, не схоже ни с татарским, ни с киргизским. Но были середь тех чужеземцев человека два или три киргизина. И с ними те неведомые люди говорили через своего, видать, толмача, вот этого мужика полоненного.

И вот, слушаючи их речи киргизские, Афонька, хотя и плохо, но все же понял, что эти, неведомых земель люди, выведывали дорогу на Канский острожек и на острог Красноярский, чтоб после прийти сюда в большей силе, быть может, союзно с киргизами, и погромить русские крепости. А еще узнал Афонька, что это они позорили зимовье. И все, почитай, подлинно так, как Афонька смекал. И еще хвалились — и русских побили, и русское оружие, огненный бой, добыли. Теперь-де в силе будем на русских войной идти. А сейчас они приметили, что невдаве русские люди были на зимовье. И потому решили над ними, то есть над Афонькой с казаками, промысел дурной учинить. Нагнать по прямым сакмам своим через тайгу и побить до смерти, а преж этого доподлинно дорогу на острог сведать и сколь там оружных людей есть. У них, у иноземцев, вож есть, татарин один здешний — не то ясырь их, не то сам к ним переметнулся.

А про Ивашку и тех четырех самсоновых казаков вот что стало ведомо. Роман Яковлев отправил их дня за три до своего отходу с зимовья обратно в Канский острожек, потому как Ивашка совсем оцинжал и ослаб сильно. И только казаки на день пути отошли от зимовья, как эти люди напали на них врасплох, повязали и уволокли в свои тайные места.

Вот этот полоненник, что по-киргизски умеет и за толмача был у них, знает, где Ивашка с товарищами.

А вот этого полоненника Афонька уволок так.

Когда стали они на ночь укладываться, так этот мужик отошел в сторону по малой, видать, нужде, и на него, на Афоньку в темноте наткнулся. Ухватил его за плечи и хотел было своих кликнуть, да не успел. Афонька его так свистнул по уху, что тот только вякнул и наземь без памяти повалился. Но весть своим все же подал. Тогда Афонька заревел по-сохатиному, а этого сгреб в охапку и уволок в овражек, в самую чащобу, и там затаился.

Неведомые же люди всполошились, кинулись кто куда, — искать вот этого дурня. Но далеко от становища в темноте отходить побоялись и укрылись в зимовье.

Тогда Афонька, пригрозив толмачу, что ежели тот чуть пикнуть посмеет, то не жить ему на белом свете, повязал его и, выждав, когда все утихло, поволок за собой. И так вот цельную ночь и промаялся.

Вот и все, что с ним, Афонькой, в ночь приключилось.

А теперь надобно, ничуть не мешкая, идти по этой речке до другой, что в нее впадает. Подняться по той речке на несколько верст, а там, в одном украйнем малом улусе, томятся наши казаки, в ясырь взятые. Стерегут их совсем малым числом людей, и дорогу станет показывать вот этот полоненный мужик, и пусть только где сбрешет али слукавит — разом смерть примет.

— Ну так вот, робята, идем своих выручать, али забоитесь? А если из вас кто не схочет идти, я все одно сам на выручку нашим пойду. Двум, вишь, смертям не бывать, а одной не миновать.

— Ну так чо, Афонька. Стало быть, идем за тобой, — враз откликнулись оба казака. Они видели, что с Афонькой не пропадешь. Вон какого языка добыл — лучше некуда, все проведал от него.

Ясыря Афонькиного развязали и заставили грести, только ноги спутали, чтоб из лодки не выскочил. И сами не ленились — гребли.

Лодка шла ходко, хоть и супротив воды.

Вскоре они дошли до той елани, от которой вчера на зимовье повернули. А за еланью, пройдя с версту, сразу же на ту речку вышли, по которой надо было дальше путь держать.

Здесь, войдя в небольшое устьице, остановились и, укрывшись в кустах, стали рядить — как лучше быть: ждать ли темна или вот сейчас нагрянуть.

— Надо сведать все же, сколь там людей-то ратных? — сказал Елисейка. — Десять там али еще сколь.

— А это мигом, — ответил Афонька и начал строго по-киргизски допрашивать полоненника. Потом сказал своим.

— Клянется всеми клятвами своими басурманскими, что там пять оружных мужиков. Двое из этих, из воровских иноземцев. Да три улусных мужика. Остальные в улусе бабы да ребятишки, да старика два. Я так умом раскидываю, что улусные за иноземцев приставать не станут. Потому как не иначе они, иноземцы эти, за собой улусных людишек всех уволокут в ясырь. Это у них обычай такой. А кого не уволокут, так живота лишат. Вот и выходит, что улусным нет расчета союзными с ними быть.

— Так-то оно так, а вот как на деле станется, — отозвался Костька.

— Все будет так, — смело ответил Афонька. — И посему я считаю — идти не мешкая, пока про наш промысел не проведали. Но пойдем мы с хитростью.

— С какой хитростью?

— А вот с какой. Вы оба, стало быть, лягите на дно и чем прикроетесь, чтоб видно вас не было. Но пищали изготовьте так, чтоб как только я свистну, — вскочить и стрелять можно было. Я же сяду в греби, а мужик-ясырь на правило — будто он меня в полон взял и в улус везет. Вы его снизу с лодки под пищалью держать будете. Я ему, змею, растолкую, — чуть чо не так, — враз шкуру продырявим.

— Это ты все здорово, Афонька, придумал. Ну, а дале-то как?

— А дале вот как. Как к улусу приплывем и к берегу подчалим, кликнет он тех караульщиков, чтоб шли и меня взяли, мол, шибко я злой и ему одному меня на берег не стащить. Ну а как они подойдут, уж тут не мешкайте: я свистну, и вы с пищалей их враз и бейте.

— А они тебя зашибить не доспеют?

— Не доспеют. Я как свистну, так зараз и повалюсь на бок, чтобы не зашибли. Ну так как? Ладно так-то?

— Ладно, Афонька, ладно. Хитер ты мужик.

— Хитер! Тут станешь хитер, живучи в сих-то местах опасных. Разным хитростям выучишься.

— Это уж верно.

— Ну добро. Сейчас вот басурманину своему растолкую все и тронемся.

Пройдя на лодке часа два, уже вблизи улуса, который вот-вот должен был показаться за речной излучиной, Афонька пересел, как условлено было. Спутанного по ногам полоненника посадили на правило, а Костька с Елисейкой залегли на дне, изготовив пищали.

Афонька сунул за пазуху остро отточенный нож, без которого никуда шагу не ступал, уложил в ноги пищаль с саблею, перекрестился и, поплевав на ладони, сильно ударил в греби.

— Ну, с богом, робята, тронулись, — произнес он и, обернувшись, еще раз погрозил кулаком полоненнику. Тот согласно закивал головой.

Показался улус. На небольшой луговине стояли три юрты. У одной дымил костер, видать, готовили ужин, потому как дело уже к вечеру шло. День был пасмурный, натягивало тучи. У костра ходило несколько человек. Они приметили лодку и сгрудились, вглядываясь, кто подходит к ним.

— Кто это там? — по-киргизски запытал полоненника Афонька, не переставая грести. — Уж чо-то много народу, не так, как ты сказывал.

— Мне отсюда плохо видно, — ответил полоненник.

— Ну, смотри, ежели случится чего!.. — пригрозил Афонька. — Ладно, давай правь к берегу, — приказал он и добавил по-русски. — Все одно уж. Слышь-ка, робята, дело-то опасное получается вроде. Так что наготове будьте, но докель знака не подам, с места не трогайтесь, лежите. Ну-ка ты, собакин сын, подай голос своим, чтоб встречь тебе шли, — снова по-киргизски обратился он к своему ясырю.

Тот приложил ладони к губам и громко закричал что-то на неведомом языке.

С берега в ответ тоже закричали. На их непонятные слова ясырь Афонькин стал махать руками, опять что-то выговаривать, показывая на Афоньку.

— Давай, давай, к берегу правь, — сказал Афонька, потому что ясырь опустил правильное весло и лодку стало заносить в сторону. Он несколько раз взмахнул веслами, и лодка уткнулась носом в отлогий берег.

— А теперь поставь ее боком.

К лодке от берега шли не два, а четыре нездешних мужика, а все оружные. В руках держали луки, за спинами щетинились стрелами колчаны. Одежда была на них чудная: не киргизская и не татарская. За широкими, почитай, в две ладони, опоясками были заткнуты ножи.

— Почто четыре, а не двое, — шепотом допытывался Афонька. — Сбрехал, нечистый тебя возьми!

— Нет. Я тогда правду говорил, — испуганно лопотал тоже шепотом полоненник. — Эти двое пришли оттуда, от вашей лесной юрты. Тут прямые тропы есть.

Полоненник трясся от страха, потому что Афонька грозно глядел на него.

— А иные где?

— Не знаю, ой не знаю, русский батыр, не знаю. Не гляди на меня так, мне страшно.

— Подзывай их поближе. Скажи, чтобы двое меня из лодки выволокли, а сам-де подняться не можешь. Скажи, что у тебя нога поранена.

Полоненник что-то заговорил по-своему.

Те, четверо, были уже у самой лодки. Толковали на своем непонятном языке, но были спокойны. Видно, говорили, какой-де молодец их товарищ, они думали, что он убит или его унесли злые лесные духи, а он вот, с добычей пришел.

Иноземцы подступили к лодке. Двое шагнули в воду, ухватились за лодку, чтобы подтянуть ее ближе к берегу. Они были как раз около Афоньки. Один только что не упирался в его плечо. Тогда Афонька, напружинившись и вобрав в себя воздух, вдруг страшно и громко свистнул и, вскочив на ноги, ухватил обоих иноземцев за шеи. Те рванулись, силясь выкрутиться, лодка заколыхалась — вот-вот могла перевернуться. Афонька крепко прижал их к себе. И тотчас грянули два выстрела. Те два других, что уже прилаживали стрелы на тетивы и напрягали луки, разом повалились наземь. А Костька с Елисейкой навалились на иноземцев, которых еле удерживал Афонька.

— Стой, братцы! Не бей их! Живыми возьмем, — задыхаясь говорил он.

Иноземных мужиков в момент повязали.

— В улус давайте, казаки! Быстрехонько в улус, чтобы, борони бог, не ушел никто и весть не подал остальным чертям лесным. Да и нашим чтоб какого дурна не сотворили.

А в улусе после выстрелов поднялась тревога. Там забегали, что-то кричали, слышался бабий визг и ребячий вопль.

Бросив повязанных иноземцев у лодки и оставив около них Елисейку, Афонька с Костькой кинулись к юртам.

— Стой, вражьи дети! — по-татарски кричал Афонька на бегу. — Это мы, русские! Никуды, люди, не бежите, а не то постреляем всех к чертовой матери.

Перепуганные улусные сгрудились около юрт, выли от страха, глядючи на подбегавших казаков. Иные повалились на колени. Бабы с воем заслоняли визжавших детей.

— Да цыть вы! — подбегая к ним, крикнул Афонька. — Не тронем мы вас! Где наши казаки полоненные?

— Там, там, — замахали в сторону одной из юрт татары.

— Эй, братцы! Здеся мы, — глухо донеслось из юрты, на которую указывали татары. — Слобоните нас, родимые. Худо нам, повязанные лежим. Посрамились мы…

— Ах, чертушки вы! Живы! Все ли живы-то? — заорал Афонька, бегом направляясь к юрте.

— Живы, все живы!

Подскочив к юрте, Афонька рывком сорвал полог. Пред ним, прямо на земляном полу, все оборванные, прикрученные по два спиной к спине, сидели казаки, вертели головами. Непоодаль от них лежал пятый, Ивашка, и тихо постанывал.

— Живой ли, Ивашка-то, а? — забеспокоился Афонька, наклоняясь над ним. — Худо тебе шибко?

— Живой он, — отвечали казаки. — А только верно, шибко худо ему. Цинга замучала. Да ты нас-то развяжи, мочи нет, руки-ноги свело от пут треклятых.

— Ладно. До острога доберемся, выходим Ивашку. Черемшой кормить станем, — говорил Афонька, разрезая ножом ремни, которыми скручены были казаки. — И долго вы так-то? — спросил он их.

— Долго, ох долго. Уж не чаяли, что и спасение нам будет. А ты кто такой будешь, казак?

— Во дурни! Не признали? Афонька я, Мосеев, со злобинской сотни, с конной.

— Фу ты черт. И впрямь Афонька. Темно в юрте-то, не разберешь ничего. Ты как же про нас дознался?

— Долго сказывать. Опосля поведаю. Сейчас времени нет. Я чаю, вот-вот сюды вся ватага нагрянет. Оружие-то ваше они куда подевали?

— Да здесь должно быть, в улусе где-нибудь. — Казаки, кряхтя и охая, поднимались с земляного пола, растирая затекшие руки и ноги.

— Татаров допытать надо, — сказал один из них.

— А татары эти, слышь, Афонька, изменники, — заговорил другой.

— Истинно так, — добавил третий. — Ни один не схотел до наших добежать, чтобы весть подать, какая беда с ними случилась.

— Да ничо они не изменники, — вмешался четвертый. — Запуганы они. Боялись, видать. Их-то сколь на улусе? Совсем ничего. Кто уйди — сразу приметно будет. А этих-то, воровских людей неведомых, раза в четыре больше, и все оружные и злы, как псы.

— Это верно, что запуганы, — согласился Афонька.

Они все вышли из юрты.

— Ну вот и оружие ваше, — сказал Афонька, показывая на Костьку, к которому татары усердно стаскивали пищали, сабли, копья.

— Давай, давай! Все тащи! — покрикивал на них Костька. — Все до самого ножичка засапожного. И чтоб зелья ни порошинки не осталось, ни свинцовой пульки махонькой. Ай, казачки, здравствуйте во веки веков, браточки! — И он кинулся обнимать казаков, с которыми не чаял и свидеться. Те тоже тискали его, хлопали по плечам и спине, орали с радости что-то. Потом похватали свое оружие, стали осматривать перво-наперво пищали: целы ли замки на них, не погнуты ли стволы. Пищали были целы. И припас весь для огненного боя невредим остался. Видать, иноземцы все это для себя берегли. Здесь не было только пищалей Романа Яковлева и тех двух убитых казаков. Это было худо.

Собрав оружие, казаки вынесли из юрты Ивашку. Можно было не мешкая отходить в Канский острожек. Но Афонька дознался от двух повязанных иноземных мужиков, что к завтрашнему утру вся воровская орда должна быть в улусе, чтобы забрать ясырь, то есть казаков полоненных, всех улусных мужиков и баб, и отходить в свои землицы, по дороге грабя и разоряя ясачные улусы.

— А не дадим мы им, окаянным, уйти. Помстим за наших товарищей. За Романа Яковлева и казаков побитых.

— А как помстим?

— Да чо — как? Затаимся до утра в улусе и встретим их огненным боем, чтоб вдругорядь неповадно было русских людей смертным боем побивать. Как из засады вдарим со всех пищалей!.. Нас-то теперь семь, без Ивашки. А их-то всего двадцать было. Пятерых уже нет: два побиты, да трое полоненных. Остается пятнадцать. А мы уж всемером-то да с огненным боем враз их сомнем. Правда, у них тож три пищали есть. Так дело опасное будет. Но мыслю я — осилим мы их.

— Верно, то верно! — закричали казаки. — Мы им попомним наши обиды, как они нас сонных повязали да на арканах волокли, да жрать не давали, да с боем допытывали дороги на Канский острожек, да на острог Красноярский.

— Эх, казачки! Не будь старое помянуто: а как же этак-то вас сонных повязать могли? Чо вы наших сибирских обычаев не ведаете: один спит — двое на стороже стоят? Вот, старые-то люди сказывают, и Ермака Тимофеевича, что первый Сибирь воевать пришел и татарского царя Кучума войско побил, вот так с его дружиной сонными и извели.

— Да вот, бес попутал. Наука теперь впредь будет.

— То-то, наука! Ну ладно, в остроге там разберутся — как и чо. Да и кто старое помянет — тому глаз вон. Ныне нам о другом мыслить надобно — к завтрашнему утру приготовиться, да так, чтоб никакой порухи нашему промыслу не учинилось.

Всю ночь казаки не спали — готовились к опасному делу. Под самый свет, вызнав, откуда должны подойти к улусу иноземные люди, Афонька, которого все слушали как старшего без прекословия, услал пять казаков в засаду, отсечь дорогу назад, а сам с Костькой остался в улусе. Ивашка, хоть и хворый, с радости, что освобожден, повеселел, приободрился и запросил, чтоб и ему пищаль дали.

Порешили так: тех полоненных мужиков иноземных повязать, заткнуть им рты и спрятать в юрты вместе с улусными. А самим ждать, и как только ватага к улусу подступит, то по Афонькиному знаку бить из пищалей без всякой пощады, и в первый черед тех, у кого наш огненный бой будет. А те, пятеро казаков, из засады навалятся.

Казаки укрылись, кто где мог, и стали ждать.

Иноземные воровские вышли из тайги, когда солнце уже поднялось высоко. Шли они кучно, и Афонька насчитал их ровно полтора десятка. У трех из них были пищали. Они несли их как палицы, положив на плечо, держа рукой за ствол прикладом назад.

— Ну давай, господи, благослови, — обратился он к Костьке с Ивашкой. — Вон как до той колоды дойдут, эвон шагов за двадцать от нас лежит, так и стрелять учнем. Ну, ну, еще немного. Давай разом — в тех, которые с пищалями, — пали!

И три пищальных выстрела грянули как один. Три иноземца повалились наземь. Но дальше пошло не по Афонькиному расчету. Остальные иноземцы не побежали назад. Они, еще не поняв, что случилось, остановились, как лбом в стену уперлись, потом заметались. Но один из них заорал что-то, и все, похватав луки, стали отходить, меча стрелы на разные стороны, потому как не знали, откуда еще ждать им беды.

А пищали они не кинули, подхватили и теперь ладились стрелять, но видать, не шибко умели, ни одного выстрела не было. Зато стрелы летели густо.

— Ах ты, язви вас! — вскипел Афонька. Он слышал их свист у самого уха. Вскрикнул Елисейка — стрела ударила в левое плечо. «Чо же вы там ждете, — досадовал Афонька на сидевших в засаде казаков, — неуж не догадаетесь в спину им ударить».

Он тревожно оглянулся. Елисейка, вытащив стрелу из плеча и матерясь, пытался вновь зарядить пищаль. Заряжал пищаль и Ивашка. Он был без шапки, и по лицу текла кровь. Видать, стрелой сбило шапку и царапнуло по голове. Укрывшись за махоньким бугорком, Афонька тоже стал заряжать пищаль.

В это время главный из иноземных людей опять что-то крикнул своим. Те перестали пятиться, сошлись в кучу. Потом часть иноземцев осталась на месте, не переставая пускать стрелы, а остальные, ухватившись за сабли и ножи, двинулись к улусу. Они громко перекликались меж собой.

— Ну, робята, держитесь! — воскликнул Афонька. — Еще раз из пищали ударим, а там дело на сабли пойдет. Подпустим опять поближе, чтоб промаха пуле не было. А там, может, наши подойдут.

И тут Афонька увидел, как за спиной стрелявших из луков появились казаки, сидевшие в засаде. Вел их Костька. Тогда Афонька громко, сколь было сил, закричал:

— Бей разом из всех пищалей. Бей!

Грохнули выстрелы. Один из наступивших упал, повалились и трое из тех, что стрелы метали. Тогда иноземцы дрогнули и кинулись в разные стороны. Афонька, крикнувши «в сабли их!», кинулся следом за ними. Но те не приняли бой, бежали, бросив пищали, из которых так и не стрельнули ни разу. Казаки нагнали пятерых, те кинули сабли, повалились наземь, простерли к казакам руки.

— Ты смотри-ка, — подивился Афонька, когда пятерых сдавшихся иноземцев связали их же опоясками. — Нас восьмеро и полоненников столь же. На каждого добыча есть.

— А на чо нам полоненники? — спросил Костька. — Люди они дальних, видать, земель неведомых. Кто за них выкуп давать станет? Посечь их саблями да и все!

— Эх ты какой спорый — посечь! — осерчал Афонька. — Нет уж! Это ты из мыслей выкинь. Не дам я их сечь, словно скотину убойную. Эко дело замышляешь! Они же сами живота запросили.

Казаки согласились с Афонькой.

— А теперь, казаки, и обратно двигаться можно. Лодок вот мало, как уместимся все. Наша одна, да улусные мужики две лодчонки имеют. Ну ничо, нас теперь много — плоты наладим. А где и пеши берегом пойдем. Вот полоненников под охраной на бичеве пустим, пусть лодки и плоты тянут, если где супротив воды пойдем.

— А почо они из пищалей не стреляли? — запытали казаки.

— Кто их знает. Может — не умели. Может, еще чо боялись, — отозвался Афонька. Он ходил промеж убитых и собирал пищали, оглядев одну из них, он покачал головой.

— Эва, чо! Бог милости нам послал — зелье у них отсырело, потому и не стреляли. Не ведают, поди, что беречь от сыри порох надобно.

Весь день казаки снаряжались в дорогу, чтоб поутру выйти из улуса. Костьку и двух казаков Афонька отправил в зимовье за добром, которое еще там оставалось, и велел им оттуда идти прямиком на Канский острожек. Здешняя округа уже была не опасна от воровских людей.

— Не мешкайте там, — наказывал Афонька. — А мы вас под самым острожком поджидать будем, чтоб всем вместе прийти. А ты будь за старшого.

Вскоре Афонька и все казаки были уже в Канском острожке, где привели в великое изумление Самсонова и его казаков.

— А я чаял, что вы тоже загинули, — говорил Самсонов Афоньке.

— Вот ты чаешь все да гадаешь, — попрекнул его Афонька, — а сам — ни с места, чтобы сведать, как твои гадания на деле-то оборачиваются. Бездушный ты до людей человек, Савостьян, жестокосердный. Негоже так-то.

— Учи меня, учи. Я не для того приказчиком на годовальщину поставлен, чтоб за каждым бегать, — кто и где, и куды подевался.

— И поучу, коли сам не кумекаешь, — ответил Афонька тоже сердито. — Это же надо — сидит кочкой и всех вокруг себя, словно клушка, в острожке держит и еще серчает на все. Ладно, выхожу я завтра на Красный Яр и всех, кого с собой из тайги вывел, заберу. Тебе и так скоро смена будет.

Самсонов помолчал, перечить не стал.

Когда Афонька вернулся в острог с казаками, которых вызволил из неволи, да с ясырем и довел все до воеводы и атамана, те подивились: умен и отважен Афонька. Молодец. И главное — отвадил воровских людей от Красноярской округи. Вряд ли осмелятся сюда сунуться.

Потом, когда Афонька ушел, воевода с атаманом стали рядить: кого десятником на выбылое место ставить.

— И чего рядите? Вон Афоньку и ставьте десятником. Казак — удалый! Всех хитростями обвел и людей из беды выручил, не то, что Самсонов тот, хоть и ходит он по ратному делу издавна. А службу Афонька несет давно, от Дубенского воеводы. И радеет к службе по все дни, — дал совет подьячий Богдан.

На том и порешили, и, призвав Афоньку в приказную избу, стали допытываться: любо ли ему, Афоньке, в десятники становиться на место Романа Яковлева.

— Я ж чо! — отозвался Афонька подумав, глядючи в пол. — Коли воля ваша и вера мне есть, перечить не стану. Вот жена у меня с сыном, да еще дети, чай, будут. Стало быть, на прокорм больше надо будет.

— Так, Афонька. Верные твои слова. Ну так что же, Богдан Кириллыч, — молвил воевода. — Берись-ка за перо и чернилы, пиши отписку в Тобольск.

— Пиши, — начал воевода. — Ну, как по чину положено. Перво-наперво пиши: «Государя-царя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии воеводе Ондрею Ондреевичу Микита Карамышев челом бьет». Написал? Так, хорошо. Теперь пиши дальше так: «В нынешнем, господине, годе побит был воровскими лихими людьми на государевой службе за Канским острожком конной сотни десятник Ромашка Яковлев со товарищи», — воевода смотрел, как бежит по бумаге перо подьячего. — Написал? Дальше слушай чего писать: «И нового десятника бы замест побитого до смерти. Ромашки Яковлева поверстать надобно. А мыслим мы худым своим разумом на тое место выбылое десятника поставить в конную сотню рядового казака тое сотни конной, Афоньку Мосеева. Тот Афонька служит великому государю, его государевы службы разные завсегда с великим радением и усердием. А на Красный Яр пришел еще вместе с воеводою с Ондреем Дубенским, и острог с ним ставил, и по все годы на остроге безотлучно службу несет. А по сказкам атамана конные сотни Демешки Злобина, тот казак Афонька человек добрый и не пьяница какой, и семейный, и службу десятникову несть будет исправно и без порухи делу государеву. А жалованье ему бы, Афоньке, денежное и хлебное, и соляной оклад учинить тот же, что был покойному десятнику Ромашке Яковлеву. И с тем окладом в сметных списках имя бы его, Афоньки, отметить. И то великого государя жалованье давать по все годы по окладу. Укажи, господине, по рассмотрению».

— Ну вот, — прикладывая печать к грамоте, сказал воевода. — Пошлем грамоту на Тобольск, а пока приговор оттуда придет, правь, Афонька, десятниковы дела. Ясно ли тебе?

— Так уж чо тут неясного? Благодарствую за милость твою.

— Ладно, ладно, новый десятник Афонька. Пойдешь приказчиком в Канский острожек, хоть еще Самсонову срок его полный не вышел.

— А… — начал было Афонька.

— Помолчи. Сменяй Самсонова, раз он не умеет людей из беды уберечь.

Сказ седьмой

АФОНЬКА ПРАВИТ ПОСОЛЬСТВО

а Красный Яр пришел с тремя рядовыми казаками томский служилый человек, десятник Волынко Терский. Принес он воеводе красноярскому, Никите Карамышеву, дурную весть о том, что люди киргизского князца Ишинея вновь шерть на верность нарушили, от ласки царской, от даров-поминков отказались и ясак не дают.

Говорят, мол, один у нас царь, свой — Алтын-хан. И грозят еще русским великими грозами. А откочевали, люди сказывают, в полуденные земли, что за Красноярским острогом в дальних далях. И надо, стало быть, того князца опять в русское подданство приводить, под высокую государеву руку. Иначе иным пример дурной будет. И иные шерть нарушать станут. А вот как поворотить его, Ишинея этого, добром или силой, это дело его, воеводы красноярского.

Помрачнел Карамышев, слушая те вести. Опять воровство, делу поруха! Да еще набега жди от киргизских людей, коли они где-то близ красноярских земель объявились. И сколько же это можно князцу Ишинею так-то вот — то туда, то сюда.

Беда с этими киргизами. Если, к примеру, пойти против них большой войной, чтоб побить разом, — не выйдет, одним без подмоги нечего и затевать. А от прочих воевод — что Кузнецкого, что Томского, что Енисейского или иных кого — помощи не жди… Первое — без царского на то указа ни за что не пойдут. Другое — все в дальних далях, за сотни верст один от другого, да и сами скудны ратной силой. Третье — своих забот у каждого поверх головы. Те же киргизы… И выходит — беда-то одна, а вот сговору, чтоб супротив нее союзно выступить, — не выходит. Да и сами воеводы спесивы, завистливы, боятся друг друга — а что, если кто лучше окажется? Победы и славы каждый только себе хочет.

Долго смотрел Карамышев в слюдяное окошко приказной избы, отвернувшись от прибывших. Все думал — делать-то что? Куда ни кинь — везде клин. Выходило одно — искать Ишинея, коли он в окольные от Красноярского острога земли откочевал, и вновь добром на русскую сторону обращать. Это в который же раз!

Пнув с досады в стену, Карамышев обернулся к томским служилым людям и к своим атаманам да приказным, которых велел призвать к себе.

— Ну, что делать станем?

— Может, аманатов-заложников побьем, коли, значит, ихние люди шерть нарушили, а? — подал голос сын боярский Иван Птицин.

Приказной подьячий Богдан, щурясь — кто говорит? — закивал было головой, но воевода только рукой махнул.

— Э, советчики!

Прошел по горнице несколько раз.

— Аманаты! Ну и толку-то от того? Киргизов этим до нас не повернешь. Да и за что аманатов живота лишать? Киргизы ведь миром отошли. Ишинеевы люди-то. Не побили никого, в полон не угнали — ни из наших, ни из ясачных. Грозили только: вот-де мы русских побьем.

— Они за аманатов выкуп сулили дать. Немалый, бают, выкуп, лошадьми и казной соболиной, золотом еще, — молвил Волынко, томский десятник.

— Что в том выкупе! Отдать им аманатов, тогда они и вовсе из-под нас уйдут, — прогудел из угла Дементий Злобин, атаман конной сотни красноярской.

— Это верно, — кивнул Карамышев, — не след нам аманатов ни побивать, ни за выкуп отдавать. Пусть сидят пока. Тут другое надо: в киргизы ехать, послов посылать к Ишинею…

Все молчали — надо так надо, на то и воевода, чтобы указывать. А Карамышев, оглядев всех, кто в приказной избе был, закончил:

— Ин быть по сему.

— А кто в послах пойдет? — спросил Дементий Злобин.

— А хоть ты!

— Ну, я! Я разговоры весть не ученый. Вот этим, — он похлопал себя по левому боку, где сабле место, — я еще могу разговоры весть. Да и чести больно много будет, ежели за каждым князцом атаманы ходить будут. Вон подьячий, Богдан Кириллыч, пущай в киргизы идет — он грамоте ученый, да и…

— Тоже чести много будет, — не дал досказать Злобину Карамышев, — чтобы подьячего, да еще приказного, к Ишинею посылать.

Богдан же, услыхав свое имя, только вскинулся и глазами захлопал, а по горнице смешок прошел — учудил атаман: Богдана Кириллыча в послы посылать. Он же слеп, Богдан тот. Ходит по острогу — с издаля никого распознать не может. Да и так, хоть грамоте ученый, а как бы блажной, не от мира сего. И сабли в руках держать не умеет. Нет, тут нужен человек мужественный, который за себя постоять сумеет.

Когда смех утих и разобиженный Богдан кончил бубнить себе под нос, Карамышев сказал:

— Нужен в послах не только человек верный, а чтоб горяч, как Дементий наш, не был. И чтоб умом скорбен не был… Ну, да ума-то хватит и у Дементия, и у Богдана Кириллыча. И чтоб воин был умелый, не трус какой. А из Богдана Кириллыча какой воин? Нет, ни атаман, ни приказной подьячий не гожи в послы по статьям разным.

— Вот новый десятник в конной сотне — вот тот казак добрый, — вдруг заговорил до сих пор молчавший Емельян Тюменцев, атаман пешей сотни.

Все обернулись на его голос и уставились на него, а Тюменцев продолжал:

— Не рядовой — десятник, начальный, стало быть, человек. Ежели послом к Ишинею слать — тому не обидно будет. А сам тот десятник — казак добрый: смел и в дураках никогда не ходил, рассудителен опять же…

— Какой еще новый десятник? — сердито спросил Карамышев.

— А тот, что замест убитого Романа Яковлева поверстан. Он еще в торги ходил с одним торговым человеком. Про новые землицы разведывал.

— Афонька то, — опять прогудел из угла Дементий Злобин.

— А, Афонька, — улыбнулся Никита Карамышев. — Как же, как же. Востер казак. А справится ли с такой службой?

— Он-то? Афонька? Управится, — ответил Дементий Злобин. — Уж мне ли его не знать, Афоньку-то!

— Ну что же, пошлем твоего Афоньку в киргизы. Грамоту ему дадим, чтоб все как надо было. Как он, по-ихнему, по-киргизски, разумеет?

— Умеет. Он и по-татарски может. У него в женах-то, слышь, татарка-новокрещенка.

— Ну, стало быть, пусть так и будет. Пойдет Афонька в киргизы править посольство. Все. Днями же, не мешкая, пусть и отправляется. Да с собой для почету пусть казаков возьмет. Не для того Ишинеева почету, а для своего, посольского.

И через несколько дней новый десятник, недавно вернувшийся только с годовальщины в Канском острожке, уже выезжал из Красноярского острога с двумя казаками разыскивать князца Ишинея.

Шел Афонька с наказом — привести Ишинея с его людьми к шерти на верность русскому царю. Но как привести? Управится ли? Это-то больше всего и пугало Афоньку. Как бы не осрамиться в таком деле. Как с ними, с киргизами, держать себя, чтоб и им обиды не было, и русским стыда не стало? Вот задача Афоньке досталась!

Как он съезжал с острога, ему дали две грамоты. Одну — что он-де Красноярского острогу конной сотни десятник, имярек, есть доподлинный посол, и путь держит в землицы князя Ишинея от Красноярского воеводы. А другую грамоту давали к самому князцу Ишинею, чтоб тот вновь по-прежнему служил государю русскому и чтобы шерти больше не нарушал. И за то ему, Ишинею, по государевой милости вина в изменном деле снимется.

Дали Афоньке еще поминки для князца и его лучших людей: сукна цветного, каменья одекуя, опоясок цветных, блюд медных и оловянных, уздечек наборных и попон, узорами шитых. Дали и денег, если что, — в поминок дать. Все дали по описи.

Подьячий Богдан Кириллыч опись делал самолично и, прочитав ее Афоньке при воеводе и приказных, и Дементии Злобине, велел десятнику к той описи руку приложить.

И вот Афонька с двумя казаками из своей сотни шел в киргизы. У каждого было два коня. На одном, ратном, ехал сам, а другого, вьючного, вел в поводу за собой. Везли на них поминки Ишинею и дорожный припас: сухари, крупу, толокна немного, мясо сохатиное сушеное.

Уже неделю как шел Афонька с казаками все на полудень и чуток на восход солнца. Первое время пробирались тайгой, по тропам, по речкам и ручьям. Мимо улусов, с которых на Красный Яр ясак брали. Шли не скрываясь, и всем ясачным, какие встречались, говорили, за чем шли. Знали, что все едино — весть о посольстве добежит до киргизов быстрей коня.

Из тайги Афонька вышел в степи. Тут стало веселее идти, не то, что в чащобе.

Здесь, в степи, уже совсем сухо, только кое-где в ложочках и балках следы от талых вод весенних проглядывали. Степь зеленела от трав и многоцветья. Летали, звенели-стрекотали птицы, жуки, разная тварь степная. Обдувал ветерок. Дни стояли погожие. Небо было синее, лишь изредка на него набегали легкие облака. Под самыми облаками кружили беркуты, а от облаков по степи бежали быстрые, как джайраны, тени.

Попервости в степи Афонька опасался. И потому даже коней на ночь не велел треножить — их привязывали на длинном поводе близ себя. Несли в черед караул. Но и спал каждый вполглаза, и на каждый шорох — ветер ли прошумит, конь ли копытом стукнет — вскидывались: кто там? Караульщик чередной успокаивал — мол, ничо, и опять укладывались. Афонька, отыскавши глазами Воз, сразу же придремывал.

Притомившись за несколько дней пути, казаки сказали: плюнь, Афанасий, на страхи и опаски, чо, мол, на ночь караулы держать, все едино, коль наскочат на нас лихие люди, то не отбиться нам от них и не уйти: одни, как палки, посреди степи-то. Но Афонька, хоть в душе согласный с ними был, на это не пошел. На службе-де, а не так просто едем. Скажут, какие русские беспечные, чо за воины, коли порядка не блюдут.

Выезжали они со светом и ехали все вперед и вперед, оглядывая степи. Ехали, переговаривались. Все дивились на богатые земли. Не раз сходили с коней, рыхлили саблей землю, мяли в руках. Богатая была земля, жирная, веками не троганная. Пахать бы такую землю, засевать — сколь хлеба уродилось бы! Эка благодать! Но попробуй сунься — киргизы не дадут этой земли. А может, она еще чья, а киргизы здесь так, разбойничают против местных.

Степь вся была ровная. Но часто встречались холмы дивные. Так — холм как холм, не высок, а на нем — самое-то дивное — каменная баба стоит, идол, стало быть, и каменья-плиты вкруг холма понаставлены: не то капище[49] языческое, басурманское, не то могилы чьи. Объезжали такие холмы стороной, крестились и плевали через левое плечо трижды: черт его знает, чо это такое. Но раз Афонька насмелился. Слез с коня, велел казакам его подождать и взошел не без опаски на холм, к бабе каменной. На камне было вырублено лицо. Узкие глаза глядели поверх Афонькиной головы, выступали скулы углами, плоский нос, губы толстые. Сколь она стоит так-то, на степь глядючи, ровно страж каменный? Чего выглядывает? Афонька насмелился, потрогал шершавый, нагретый солнцем камень. Ничо — ни гром над ним не грянул, ни земля под ним не разверзлась. Но на всякий случай Афонька снял шапку, перекрестился на восход солнца, «чур меня», — прошептал и окрестил троекратно каменную бабу. Так-то будет лучше. Потом, путаясь в высокой, по колено, траве, спустился с холма. «Вот сено-то где, ах трава какая, не зря киргизы тут со своими табунами и отарами кочуют. Богатая земля, хотя и знойно, не в пример, как у нас, в Качинской землице».

— Ну, чо там? — спросили казаки, когда он овершился.

— Да ничо, идол каменный стоит, лик в камне высечен, страшон. И все.

По ночам теперь Афонька позволил треножить коней. Оставив казака сторожить, помолившись, остальные ложились спать. И спали с храпом, со свистом, потому как наболтавшись за день в седле, по духоте и зною, уставали, как псы.

И вот наехали они на большую реку. Но то был не Енисей. Афонька слыхивал, что есть в полуденных от Красного Яра далеких землях великая река Абакан. Верно, она это и была. Им надо было за Абакан, и они долго искали броду, но так и не нашли и переплавлялись вплавь.

Едучи по степи, они не встречали никого, только видели, что киргизы или кто другой тут бывали — им попадались овечьи орешки и конские яблоки, а то и места, где юрты стояли. И, по всему видать, не так давно. Видно, не хотели с ними, с казаками, встречаться и уходили в степь, снимаясь со становища за день-два до них. И хоть и не встречали они никого, но Афонька нутром чуял: следит за ними чей-то глаз недобрый. Первые дни он озирался, останавливался, даже на седло становился — все одно никого не видел. Казаки тревожились — зачем, мол, чо там? Афонька успокаивал, отвечал, гляжу-де, нет ли юрт Ишинеевых. А сам чуял — смотрят… Но потом он и с этим пообвык. «Глядите, глядите, чума вам на головы», — ворчал он себе в усы и уже больше не оборачивался, все ехал и ехал.

Иной раз Афонька или кто из казаков примечали, будто маячит на самом краю степи вершник. Но оглядевшись, не примечали никого. То ли морок на них находил, то ли впрямь кто был — неведомо.

— А пес с ём, — говорил тогда Афонька. — Еще чо! Будем мы на вас досматривать, коли и рыщете вы за нами тайно, ровно волки по нашему следу крадетесь.

И опять ехали и ехали, пока не стало видать по всем приметам, что недалеко уже большое кочевье. Помет конский и овечий, и верблюжий стал попадаться чаще, и следы кострищ чаще встречались, и другие приметы человеческого жилья — ни одна былинка не проросла на горелых местах и пылью степной их не припорошило.

— Видать, один-два гона осталось, а то и менее, до Ишинея-то, — сказал Афонька казакам, — ежели, конечно, то Ишинеево кочевье, а не иное чье. Скоро прибудем.

Но ехать дальше, до Ишинея, Афоньке пришлось одному.

В тот день, к вечеру, один из казаков занедужил животом. Не то воды гнилой испил, не то съел что дурное. Ночь он не спал, бегал от стана в сторонку. А утром так ослаб, что еле взобрался в седло. Но не проехав и десяти сажен, стал сползать с коня. От болтания в седле ему совсем худо стало. И когда они кое-как доехали до небольшой речки, берега которой поросли тальником, Афонька сказал:

— Вот чо. Дале тебе ехать немочно. Помрешь от брюшной хвори своей. Останетесь вы здесь, а я один пойду дале. Кочевье уж близко, и я за вами людей пошлю, ежели, стало быть, все хорошо обойдется. Ты же, — Афонька обратился к другому казаку, — стереги его. Пущай лежит и ись ничего не давай, опричь самой малости сухарей. И еще найди травку кровохлебку и взвар из нее сотвори и пои тем зваром по нескольку раз на день.

Дальше Афонька стал держать путь один. День провел в пути.

Вечерело. Можно бы ехать еще часа два или три, до полной темноты. Но Афонька не спешил к ночи-то к киргизам подъезжать. Распалив костерок, он пустил коней на пастьбу, а сам, погрызши сухарей с мясом, лег спать. Перед сном он изготовил одежду для встречи с киргизами: вынул из сумы переметной кафтан малинового сукна, шапку с соболиной оторочкой цветную.

К кафтану он приложил белый рушник. С тем и лег спать. Спал крепко, в ночь ни разу не проснулся.

Когда Афонька пробудился, — а пробудился он враз, будто кто ударил его, — то увидел вокруг себя с десяток пеших киргизов. Позади два ихних вершника держали в поводьях коней, среди которых Афонька приметил и своих.

Афонька, хотя сердце екнуло, — не гадал он о такой встрече, — сделал вид, будто он ждал киргизов. Не моргнувши даже, только так, поверх них взором провел неспешно, — чтоб не подумали, что испужался, — поднялся на ноги и стал отряхиваться. Отряхнувшись, так же неспешно повернулся на восход лицом, сотворил молитву «Отче наш» и отбил, крестясь, три поклона. Потом, сглотнув сухость, которая комом в горле вдруг стала, начал подниматься. «Вот как вдарят по башке саблей али чем», — думалось ему. Однако ничего, не вдарили. Он встал, распрямился, надел новый кафтан, перекинул через плечо рушник белый, надел шапку, подпоясался кушаком с прицепленной к нему саблей, только потом сурово и молча воззрился на киргизов, мол, до этого будто их и не видел. Те же, приметив, как он смотрит на них и оправляет на боку саблю, отступили от него на несколько шагов, и, вмиг выхватив из саадаков луки, направили на него острые стрелы, до отказа натянув тетивы.

Но Афонька не шевельнулся, не попятился. Положив левую руку на саблю, а правой упершись в бок, он молча стоял, выставив вперед ногу, — ну, мол, а дальше что?

Киргизы, не опуская луков с натянутыми тетивами, стали кольцом подступать к Афоньке. Они подступали медленно, но ровно, не опережая один другого, и все стрелы были направлены Афоньке в грудь. И когда киргизы уже подступили так, что стрелы почти касались груди, Афонька не торопясь вымолвил:

— Ну чо надо-то? Куда приступаете? Видите — один я, а вас эвон сколь.

Он обвел спокойным взором стоявших перед ним киргизов, не оглядываясь на тех, что подступали с боков и сзади. На него глядели прищуренные до щелок раскосые глаза, как на той каменной бабе. Темные, пропеченные солнцем лица и впрямь были ровно каменные, только на скулах желваки вспухли, перекатываются.

Услыхавши Афонькины слова, киргизы остановились, и Афонька продолжал свою речь:

— Иду я к вашему князю Ишинею с добром и миром от воеводы Красноярского острогу. Как посол иду, коли вам ведомо, что сие есть, — тут Афонька указал на рушник, что через плечо у него повязан был. — И при мне его воеводские грамоты есть за государевой печатью. И потому вы должны меня отвесть ко князю вашему, Ишинею, а не стращать луками. Послов везде привечают, встречают добром, а не стращают. Даже у самых диких людей такого в заводе нет.

Киргизы внимательно слушали Афоньку, не опуская, однако, луков. И тут один из них, видать, кумекавший по-русски, стал перетолмачивать своим, что говорил им русский казак. Афонька, хорошо знавший по-киргизски, слушал, как тот перекладывает его речи. Толмач пересказывал все вроде бы в точности.

— Зачем тебе Ишиней? — спросил один из киргизов. — Ишиней не хочет водить дружбу с русскими людьми, не хочет, чтобы русские из Кызыл-Яр-Туры на его землю приходили. Мы сейчас убьем тебя, и твои кости растащат волки и степные лисы.

Афонька подождал, пока киргизин перетолмачит все. Тот точнехонько довел все до Афоньки.

— Убить-то чо, это дело нехитрое. Это всегда сотворить можно, хоть сейчас, хоть после. Убивайте — сила ваша, десятеро на одного!.. — возвысил голос Афонька, видя, как внимательно слушают его киргизы и как, не дожидаясь, когда он смолкнет, толмач перекладывает своим его речи. — Убивайте. Только невдомек мне, похвалит ли вас за то ваш князь. А что я доподлинный посол, а не самозванец какой, на то у меня грамота есть.

Тут Афонька не торопясь снял шапку, вынул из нее грамоту, обернутую для сохранности в бычий пузырь, развернул ее и показал киргизам.

Те стали перешептываться. Афонька слушал их, усмехаясь про себя. Ишь, спужались, заспорили промеж собой, весть али не весть его до своего Ишинея. «Поведете, миленькие, как есть поведете!»

Наконец один из киргизов, видать, был он начальником над остальными, опустил лук и снял с тетивы стрелу. Махнул рукой и остальные тоже опустили луки. Афонька глубоко вздохнул — вот так-то.

— Отдай саблю, и мы тебя поведем, — довел Афоньке толмач, выслушав, что ему сказал главный киргизин.

— Вот и нет! Я не полоненник и сабли не отдам. Ишь, что удумали! Ты вот лучше вели, чтоб мне пищаль и копье отдали, и коней тоже. Эвон, захватили все! Так не гоже поступать с послами-то.

Киргизин рассердился, затряс головой, стал ругаться, кричать, даже ногами топать, грозя Афоньке. Но Афонька упрямился и стоял на своем. Толмач-киргизин едва успевал перекладывать.

Заспоривши, Афонька вгорячах и не заметил, как он, не дожидаясь, что ему толмач переложит, начал говорить по-киргизски. И киргизин и толмач тоже вгорячах такого не приметили. А толмач уж и вовсе путал, кому и как говорить, и кричал Афоньке по-киргизски, а своему киргизину по-русски.

Наконец киргизин, войдя в разум, что посол есть посол, никуда тут не денешься, — молвил:

— Отведем тебя к князю Ишинею.

Он махнул своим, и те враз повскакали на коней, окружили Афоньку, стали махать руками, показывать: иди, мол, давай, чего стоишь. Афонька рассердился:

— Да вы чо?! Вы на конях, а я пешки пойду?! Да ни в жисть не бывать, чтобы посол пешим шел, ровно ясырь.

Афонька даже плюнул с досады и сел наземь — не хотите, как хотите.

Конные киргизы шумели, грозили, за сабли и луки хватались. Тогда Афонька вскочил, натянул шапку покрепче и, не глядя по сторонам, пошел обратно, откуда ехал.

«Еще срамиться не хватало, нат-ко вот, хрен в нос», — думал он. Но не прошел и тридцати-сорока сажен, как услышал позади себя конский топот. Киргизские вершники обогнали его, и главный киргизин заступил Афоньке конем дорогу. Видать было, что всполошился он шибко, — вдруг и впрямь уйдет посол.

— Подожди, казак, подожди! Зачем спешить в важном деле и гневить сердце? Вот твой конь. Ты храбрый алып[50]. Алыпу нельзя без коня в степи, садись! Поедем с нами, с почетом поедем.

Афоньке подвели его коня, он ловко и легко вскочил в седло.

— Ай, алып, ай, алып, — все улыбался киргизский начальник. — Ты у себя в Кызыл-Яр-Туре, видно, великий воин.

— У нас все великие воины. Худых-то не держим, замухрышек разных. Зачем они? — достойно и степенно ответил Афонька, дождавшись, когда толмач-киргизин переложит ему то, что он уже и сам понял. — А ты вот чо вели. Там, — он махнул в ту сторону, откуда путь держал, — мои казаки есть.

Киргизин-начальник, услыхав это, переспросил:

— Как, как ты говоришь?

— Да ты ровно и не знаешь ничо? — насмешливо спросил Афонька. — Моих два казака, свита моя посольская для чести Ишинеевой. В двух дни отсель. Занедужил один из моих казаков в пути-то, а другого я с ним оставил. Так вот за ними надобно послать и следом за мной привесть. Сможешь ли? А то мне придется за ними самому ворочаться.

Киргизин сказал, что сможет.

— Ну вот теперь и поехали.

Афонька выехал вперед. Киргизин-начальник пристроился с ним конь-о-конь. Остальные — шагах в десяти сзади.

Ехали они молча. Киргизы сзади о чем-то переговаривались, но за топотом и дальностью Афонька всего не слыхал. Только и разобрал, что поминали в разговоре русских, Ишинея, ясак и Кызыл-Яр-Туру.

За полдень подъехали к Ишинееву кочевью. В улусе народу было изрядно. Весь род свой собрал отложившийся князь. «Поди-ка ста два, а то и боле одних ратных мужиков будет», — думал Афонька, считая юрты.

Поначалу Афонька потребовал, чтоб его тот же час провели к Ишинею. Но киргизин-начальник отказал напрочь и даже слушать не стал — заткнул уши и услал толмача, сказавши напоследок, что сейчас доведет обо всем Ишинею, а уж завтра — как князь решит, вот, мол, и весь сказ.

— Ладно уж. Будь по-вашему, — не стал перечить Афонька. И так сегодня весь день сварились. А сам подумал, что так и лучше. Без свиты своей вроде и невместно к князцу являться.

Два киргизских мужика по велению Атобая — так звали того киргизина, который привел Афоньку в улус, показали Афоньке на одну из юрт и отвели его туда на отдых. В юрте никого не было. На полу кошмы настелены, накиданы подушки, овчины разные, столик низенький стоит. Киргизин потыкал пальцем на кошмы и подушки — ложись, мол, отдыхай. Ладно, отдыхать-то отдыхать, а вот пожрать-то дадите?

— Ись хочу, — сказал Афонька и ткнул себя пальцем в рот.

Те закивали — ладно, ладно. Вскоре Афоньке принесли еды и питья. Поев, Афонька вдруг схватился — поминки-то Ишинею! А ну как уволокут. Вышел из юрты, стал шуметь: где кони мои и вьюки! Хотел уж по-киргизски заговорить, да тут нашелся один по-русски разумеющий, из тех, что к Афоньке для присмотра приставлены были.

«Тоже хитры, черти, да меня не перехитришь», — помыслил Афонька и стал толковать, чего ему надобно. Вскорости вьюки и все оружие его было принесено.

На другой день Афонька проснулся рано. Вышел из юрты и чуть не упал — споткнулся. У самого входа лежал киргизин. Тот вскочил, охнув. «Стерегут, черти», — понял Афонька.

Вернувшись к юрте, он стал пытать киргизина, когда его, посла, до Ишинея допустят. Киргизин ничего не понимал, махал руками на Афоньку, загоняя его обратно в юрту.

— Но, но! Я тебе не петух, чего на меня руками машешь! Ишь ты, — и, отстранивши от себя киргизина, хотел было пойти по улусу. Но тот закричал, прибежало несколько киргизов и стали показывать, что нельзя ему от юрты отходить. На шум пришел киргизин, видать, из начальных, сказал что-то своим и, поманив Афоньку, пошел вперед.

Афонька степенно тронулся за ним, ворча и поглядывая по сторонам.

В улусе все давно проснулись. Где в очагах уже огонь развели — дымок шел над юртами, нагонял кизячный дух. Где костерки меж юрт разожгли, на таганах стоят казаны с варевом. Мекали где-то овцы, ржали кони.

Улус был богатый — скота много, людей тоже.

Бабы-киргизки, завидев Афоньку, прятались за юртами, выглядывали оттуда. Мужики же провожали его неприветливыми взглядами. А ребятишки, голопузые и босые, гуртом бежали за ним и орали на разные голоса. Бежали до тех пор за Афонькой, пока один из киргизинов не огрел нескольких камчой.

Так походил Афонька по улусу с час, а то и больше, потом повернул назад. Около юрты сидел киргизин, тот, что приставлен к нему был и умел по-русски говорить.

— Шибко ходи! Ись иди. Каймак ись, баран ись, — тараторил он.

Афонька вошел в юрту. На столике стояла еда. Пока он ел, пришел Атобай, присел, ноги калачом подвернул, стал ждать. Афонька не стал спешить, ел медленно, не торопясь. Показал Атобаю — садись, мол, и ты, раз пришел. Тот сложил руки, покланялся, подсел к Афоньке, отломил кусок лепешки, обмакнул в каймак, стал жевать. Афонька съел все, что было, чтоб не обиделись хозяева. Рыгнул для приличия. Атобай заулыбался, тоже рыгнул. Сыт, стало быть, как и Афонька, и угощением доволен. Стал руки о халат вытирать, Афонька — о кафтан.

— Скоро Ишиней ходить будем, — вдруг по-русски сказал Атобай и уставился на Афоньку: что, мол?

— Добрую весть принес ты мне, — по-киргизски ответил тогда ему Афонька и тоже посмотрел на Атобая: что, взял? Ha-ко вот, выкуси, и мы не лыком шиты, не обдуришь. Атобай изумленно захлопал глазами, но потом напустил на себя вид, что ничего, мол, тут дивного нет и что он, Атобай, и не думал впросак попадать.

Посидев еще малость, он сказал Афоньке, что идет сейчас к Ишинею, а он, Афонька, пусть сидит здесь и ждет — скоро должны приехать его казаки.

— Неуж скоро так?

— Да. Твои казаки вслед тебе шли, а наши встретили их.

И верно, не прошло и часа, как полость юрты откинулась и перед Афонькой предстали оба казака, живехонькие и целехонькие.

Афонька накинулся на них с расспросами, как да что, да не обижали ли их в пути киргизы.

— Нет, чо ты! Они нас боялись, вот те крест. Мы следом-то за тобой тронулись. Стеньке Ванькову полегчало, и мы пошли. Тихонько так. Переночевали и вновь тронулись, ну прямо по твоему следу шли. И вот о полудень видим — скачут чьи-то люди. Мы это защищали. А те ближе и чем-то белым машут, а потом шагов за сто, за полтораста от нас стали и один слез с коня и к нам пошел. Ну мы его не тронули, а он нам растолковал, что велено от тебя с имя ехать, с этими тремя. Ну мы и поехали. Все приговаривал «урус-посол», кое-как уразумел я — мол, русский посол.

— Ну, ладно, ладно, — приговаривал Афонька. — А то мне боязно за вас было.

В юрту вошел Атобай. Завтра, сказал он по-киргизски, за Афонькой и его казаками придут и с почетом к Ишинею доставят. Афонька же по-русски ему ответил, что все это ладно и хорошо, но чтоб без обману — завтра так завтра, а то ждать он долго не может, и коли Ишиней не хочет с ним, с послом, разговор весть, то он, Афонька, к вечеру завтрашнего дня с улуса съедет и повернет назад, на острог Красноярский.

С этим Атобай и ушел.

Ишиней не обманул Афоньку. Едва посол и его свита поели, как за ними пришли толмач с Атобаем и еще трое киргизинов в богатых халатах, — видать, из лучших Ишинеевых людей, — и повели к большой юрте, крытой белой кошмой с цветными узорами. Афонька ее еще даве приметил, как по улусу ходил.

Один из киргизов, длиннобородый седой старик, вышел вперед, подошел к Афоньке и через толмача передал:

— Идем к нашему князю Ишинею, — и сам пошел вперед, ковыляя на кривых ногах. Афонька — следом за ним, важно и степенно, не торопясь. Два киргизина шли по бокам и с почетом держали его под локти. Остальные шли сзади. А за Афонькой, след в след, шли его казаки. Два киргизина из простых несли поминки Ишинею. Свиток с грамотой, отпиской Ишинею, Афонька держал в руке.

Подойдя к юрте, передний киргизин откинул белую кошму.

Афонька вошел внутрь и остановился. У очага, что горел в юрте, — хоть на воле и в самой юрте и так жарынь стояла, — сидело на кошмах в подушках несколько киргизов. Кто из них Ишиней и кому речь держать, — непонятно было. Который же тут князь?

Киргизы помалкивали, на Афоньку глядели. Все они были одеты вроде бы ровно — по одежде не различишь. Не то что воевода — того среди иных сразу увидишь по кафтану богатому, по убору головному да по виду важному. И сидит он всегда в особицу. А эти… Верно, все же, вон тот, что посередине, чуток поодаль от остальных. Сидит середь подушек, скрутив по-своему ноги, локтями на подушку опершись. Невидный такой киргизин, от простых не отличишь ни по обличью, ни по одежде. Киргизин как киргизин. Не старец еще глубокий, но и из молодых уже вышел. Поди-ка, как наш Дементий Злобин по годам. Хотя нет, вроде старше…

Стоя в юрте и разглядывая Ишинея с его лучшими людьми, Афонька вдруг даже вспотел от думы — обряд-то посольский он не ведал! Как по чину посольскому потребно делать ему? Сымать ли шапку, али не надобно? Кланяться ли князю? И ежели кланяться, то каким поклоном — большим ли, малым ли? И что говорить поначалу?

Оторопь взяла Афоньку. А ну как в порушение чести посольской сотворю что? Али обратно — князца изобижу, ежели ему чести должной не воздам. Тьфу ты, нечистый дух с этим посольством, язви его, и не угадаешь, что творить-то положено.

Афонька молча, пень пнем, стоял перед Ишинеем и его улусными лучшими людьми. И те все тоже молча глядели на него. И что бы стал Афонька дале делать — неведомо, но только тут киргизин, на которого Афонька думал, что он и есть князец, заговорил:

— Садись, русский алып. И пусть твои верные слуги сядут. Ваш путь был долог до наших юрт и пастбищ. Садись, ты мой гость.

Афонька вздохнул облегченно и, сделавши шаг вперед, поклонился Ишинею малым поклоном, не снимаючи шапки с головы.

— Рад быть я гостем твоим, преславный князь Ишиней, — по-киргизски отвечал он. — Но не гостевать пришел я на сей раз к тебе, а послан я к тебе от тайши Кызыл-Яр-Туры с грамотой и словом его тайшинским.

Тут Афонька протянул Ишинею воеводскую грамоту с печатью, а из-за пазухи вынул вторую, где писано было, что он есть посол, и тоже подал князю. Ишиней дал знак, один из его людей поднялся с места, подошел к Афоньке и, приняв в обе руки грамоты, подал их Ишинею. Ишиней положил их подле себя.

— А еще кланяется тебе тайша Кызыл-Яр-Туры поминками, тебе и твоим лучшим людям, — Афонька обернулся к стоявшим позади него киргизам, и те, подбежав к Ишинею, положили около него воеводские поминки: блюдо великое медное посеребренное, а на нем друг на дружку еще несколько блюд, одно против иного все меньше. На верхнем блюде лежал мешок шелковый с каменьем-одекуем, сукна цветные — алое, синее, зеленое, опояски шелковые, уздечки наборные и иные дары. Ишиней, кинув быстрый взор на поминки, тотчас же отвел глаза в сторону. Люди же его зацокали, закачали головами. Видать, хороши были поминки, поглянулись им.

— Скажи спасибо тайше из Кызыл-Яр-Туры за его доброту и щедрость, — сказал Ишиней.

— Скажу, — ответил Афонька и подумал: «Теперь, поди-ка, в самый раз сесть можно».

Афонька сел на одну из подушек и вежливо замолчал.

Ишиней стал спрашивать Афоньку о дороге, о его здоровье, о здоровье тайши из Кызыл-Яр-Туры, о здоровье Афонькиных казаков, из которых, как он слышал, болел один, и о здоровье аманатов. Про последних так, вскользь, спросил, но Афонька понял: боится князец, что как бы за его воровство аманатам дурно не учинили. Афонька отвечал, что все здоровы: и он, и его казаки, и тайша Кызыл-Яр-Туринский, и аманаты. И в свой черед спрашивал о здоровье князя, о его табунах и отарах, не было ли падежа али мора. Нет, слава добрым духам, не было, отвечал Ишиней, а потом опять стал спрашивать, как дела идут в Кызыл-Яр-Туре: не было ли войн с дурными людьми, да хорошо ли ясак дают на Кызыл-Яр-Туру. Афонька и на эти вопросы отвечал степенно, а как зашло слово про ясак, сказал, что ясака, не в пример прошлым годам, в нынешнем году собрано куда как много.

Ишиней, видать, изумился, но смолчал, а Афонька продолжал, не дожидаясь спросов новых, что ясак стали давать землицы новые, дальние, украйные, которые прежде объясачены не были, и что те землицы добровольно стали под высокую государеву руку. Сами-де попросились, потому как ищут защиты от своих врагов. И еще говорил Афонька, что есть, правда, князья и улусы, которые, шерть нарушивши и отложившись, перестали давать ясак государю, но потом обратно к русским повернулись, образумились. Ясак с себя противу ранешнего еще больше дают и сызнова поклялись в верности на вечные времена. Но что верно, то верно: есть и такие, кто, шерть нарушив, отложившись от царя Московского, под государеву высокую руку не идут обратно. А шерть нарушить и не образумиться — это уж последнее дело. Русский царь никому зла не мыслит и добро завсегда помнит, но уж коли ему что худое учинят, то он тоже себя в обиду не даст и своих людей тоже.

Проговоривши все это, Афонька смолк. Ишиней слушал в оба уха и не понять было, — верит или нет, что ему Афонька наговаривает.

— Шерть нарушать — клятву — это нехорошо, — наконец сказал осторожный Ишиней. — Это очень нехорошо, — и видя, что Афонька молчит, еще сказал. — И те, кто так делают, заслуживают наказания.

— Вестимо заслуживают, — согласился с ним Афонька. — Но государь наш милостив. Да. — Тут Афонька смолк, не зная, что же дале-то сказывать. От духоты в юрте и от жары у него в голове застучало. Но он сидел, виду не подавал.

— Да, так поступают очень плохие люди, — снова завел Ишиней. — Ай-ай, — покачал головой и вдруг невозмутимо добавил. — Мы так никогда не делаем. — И оглянулся на своих: мол, так ли я говорю? Те закачали в ответ головами: так, мол, так.

Афонька от такой наглости оторопел, едва не вспылил: как же так, сукины вы дети, когда сами от государя отложились. Но смолчал и стал думать, как же это Ишинею отповедь получше на его лукавые речи дать. А Ишиней как ни в чем не бывало уставился на Афоньку рысьими своими глазами, ровно бы ждал — что же ты теперь, посол, скажешь?

И Афонька сказал, потому как невтерпеж ему больше стало в кошки-мышки с князцем играть.

— Не гоже ты говоришь, князь Ишиней. Твой язык говорит не то, что думает голова, и делаешь ты не то, что говоришь. И вот за этим самым и послал меня к тебе воевода красноярский.

— Как это? — подивился Ишиней. — Мой язык всегда говорит то, о чем думает голова, а мое сердце всегда открыто русским алыпам. Нет, казак, мой язык не лукавит против того, что я делаю.

— Лукавишь ты, князь, али шутки шутишь — то невдомек мне. Но стало воеводе красноярскому ведомо и других острогов воеводам тоже, что люди твои не дают с себя ясак на государя, как по шерти условлено было. А раз так — то, стало быть, шерть они свою нарушили. И еще грозами разными грозили русским. И ты, князь, об этом подлинно ведаешь лучше, чем я. И поступил ты, князь, лукаво: откочевал со своими улусными людьми в дальние от русских острогов земли, из-под государевой руки отклонился и сам, стало быть, шерть нарушил свою. А если кто обидит? Защиты-то у русских просить станешь, хоть бы от того Алтын-хана.

Ишиней, слушая Афонькины речи, хмурился все больше и больше. В юрте стало тихо-тихо. Люди Ишинеевы, которые шептались промеж собой, пока Афонька говорил, к концу его речи смолкли и сейчас крутили головами, поглядывая то на Ишинея, то на посла русского, который взял да прямо так все и выложил.

Ох, видать, и озлился Ишиней на Афоньку, за свою кривду обида его взяла. Он опустил голову и, насупившись, грозно смотрел на казака.

«Ну, как повелит сейчас своим имать меня и товарищей моих да голову с плеч сечь? Вот и всему моему посольству конец настанет», — помыслилось Афоньке.

— Ты говоришь — шерть мы нарушили? — сердито заговорил Ишиней и стал подниматься на ноги. За ним и остальные зашевелились, вставая с ковров и подушек.

— Истинно так говорю! Будто сам не ведаешь, — ответил Афонька, продолжая сидеть прямо, как сидел до этого.

Ишиней, совсем уже поднявшийся на ноги, ступил шаг к дерзкому послу, но, угодив в блюдо с поминками, оступился и едва не упал. Ухватился за цветной кушак, коим был его халат опоясан, дернул несколько раз, словно порвать его хотел, потом быстро сел на прежнее место.

— Плохие ты, алып, речи ведешь! Очень плохие. Ишиней не нарушил шерти.

— Как это так? — вскинулся Афонька.

— То шерть неверная была. Не по правилам дана была. А такая клятва силы не имеет. Так старые люди говорят, а они мудры и закон знают хорошо.

— Вона чо! — изумленно протянул Афонька. — Стало быть, не ту шерть давали?

— Не ту, не ту! А раз так — то и слова мы никакого не нарушали, и тайша из Кызыл-Яр-Туры напрасно на нас обиду держит. Так и передай ему, храбрый алып.

— Ну, нет, я так сказывать не стану, — ответил Афонька. — Надо делать иначе. Раз ты клятву давал государю — стало быть, хотел служить ему и прямить во всем? Хотел ли?

Ишиней молча глядел на посла: куда это он гнет?

— Хотел ли? — вопросил вдругорядь Афонька.

— Да, хотел, — неохотно ответил Ишиней. — А почему ты об этом, алып, спрашиваешь?

— А коли хотел, — не торопясь начал Афонька, — да узнал, что клятва неверная, стало быть, надо было истинную клятву дать, какая вашим законом положена, а не бегать от государя. Ведь чо получается, рассуди сам. Мы той шерти веру дали, не ведая о ложности клятвы сей и, стало быть, вам верили: мол, люди вы надежные, в дружбе с нами по чести и совести живете.

— То шерть неверная была, а раз так — то силы ей нет никакой, — упрямо и сердито стоял на своем Ишиней.

— Э, нет! Погоди! — Афонька уже в азарт вошел, думать уже забыл про всякий чин и обряд посольский. — Э, погоди, князь! Я уже тебе сказал ране, ответствуй: почто, как сведал, что клятва было ложная, не пришел к русским и новой не дал? Почему, коли хотел от души и всего сердца прямить государю нашему во всем?

Ишиней, досадливо прикусив губы, молчал. Рысьи глаза его бегали из стороны в сторону. Люди его, примолкшие было, как спор посла с князем пошел, опять промеж себя: шу-шу-шу.

Ишиней сердито сопел, утирал лицо полой халата и исподлобья смотрел на Афоньку, потом обернулся и зло глянул на своих людей. Те испуганно смолкли и сели все прямо, ровно идолы деревянные, и вытаращились на князя своего — чего гневаться изволит?

— Я вот слыхивал от стародавних людей, из ваших же, про шерть-то, — вдруг начал Афонька, и все вздрогнули от его голоса. — Сказывают они так: берут собаку, раздирают ее на-полы[51] и кидают в разные стороны, а потом идут промеж и землю, на кою кровь собачья пролилась, в рот мечут. Есть такая шерть у вас?

Ишиней собрался весь в ком един, глядя на Афоньку. Долго глядел на него. Потом повернулся и кивнул одному своему киргизину, мол, ответь. Тот поднялся. Это был тот длиннобородый старик, что приходил за Афонькой.

— Есть у нас такой обычай, русский алып, — сказал он. — Есть. Давний старый обычай. Он имеет большую силу и значит вот что. Собака — самое верное и послушное человеку животное. Она никогда не предаст того, кому служит. Земля. На земле мы все живем и в землю уходим. Давший клятву на собачьей крови, с землей смешанной, клянется быть верным, как собака, все время, пока он ходит по земле.

Сказавши это, старик сел на место.

— Хорошая клятва, — ответил Афонька. — Очень хорошая. Вы, видать, в первой-то не ее давали?

И опять все-замолчали.

— Много ясака берете, — вдруг сердито сказал Ишиней.

— Ну уж и много, — усомнился Афонька. — И иные столь же дают и не жалятся.

— Мне нет дела до иных, — все больше злился Ишиней. — Где я могу столько взять? Мои люди не охотники, соболей нам приносят наши кыштымы.

— Видать, захудалые у тебя данники, — незлобливо сказал Афонька. — Да и добытчики твои, сборщики твои, видать, не очень знатны, коли мало дани с данников добывают. Ты бы так и сказал воеводе: людей-то у меня добрых и добычливых мало. Мужиков-то много, а вот путевых — ловких и умелых — мало. Пожалился бы на свою скудость и немощность, глядишь, и скинули бы тебе ясака сколь-нибудь. Государь-то у нас, слышь, милостив. Я тебе про то давно толкую.

Все это Афонька говорил с печалью в голосе, покачивал участливо головой — ах ты, мол, беда какая. Совсем, дескать, оскудел род Ишинеев.

От этих слов Афонькиных Ишиней и вовсе зашелся. Он не дыша слушал Афоньку, сузив глаза в щелочки и вцепившись ими в казака. Зубы Ишинея оскалились, под скулами набухли желваки. Опять в юрте все замолчали и уставились на князя и на дерзкого русского алыпа. Слышно было только хриплое дыхание Ишинея. А Афонька сидел, ровно бы ничего и не замечал. «Ну теперь совсем пропал. Не стерпит князец такой обиды», — невесело думалось ему.

Но Ишиней не вскочил, не затопал ногами, не закричал, как ожидал Афонька. Брызгая слюной и весь подавшись вперед, он заговорил хриплым злым шепотом.

— Зачем дразнишь меня, русский казак? Худые слова про мой род говоришь и сам им не веришь? Зачем? Мне такие речи обидно слушать. Люди Ишинея никогда в худых не ходили. И данники мои не худы! Щажу тебя, казак, потому что ты человек смелый, а дерзок ты по своему долгу. Ах, казак, казак! Ты хитрый и мудрый посол, и я сделал бы тебя большим начальником. Твой язык и жесток и больно жалит. Ты растревожил мое сердце. Тебя следовало бы убить за то, что ты смеялся надо мной при моих людях. Но мой ум говорит мне иное, нежели мое обиженное сердце. Ишиней все знает и все понимает. Ишиней тоже мудр. Иди, казак, на сегодня хватит речей. А потом мы еще встретимся. — И князь, откинувшись на подушки, махнул рукой на выход из юрты. Пока он говорил, видать, поуспокоился, и гнев его прошел.

— Воля твоя, Ишиней, — как можно спокойнее молвил Афонька и с достоинством поднялся. Оба казака — сидевшие позади Афоньки и только тревожно следившие, как Ишиней сердится, готовые чуть что ухватиться за сабли и драться с киргизами в останний раз, драться не на живот, а на верную смерть, — тоже поднялись.

— Буду ждать, что порешишь, князь Ишиней. Скажу лишь напослед — государь наш милостив до тех, кто ему не перечит и живет с ним в дружбе. И еще скажу: — сам ведаешь, сколь велика наша сила. Я тебя пужать не хочу, но молвлю одно: кому сеча утеха, а кому слезы и поруха. Худой мир лучше доброй ссоры — такое присловье есть у нас — от стариков с издавних лет идет. А старики, сам молвил, худого не говорят. Прощай и не обессудь за речи мои, — и, поклонившись Ишинею малым же опять поклоном, Афонька вышел из юрты.

Идя от Ишинея, Афонька гадал: так ли речи с князцом он вел. Не посрамил ли чести русской и князца не изобидел ли каким худым словом.

«А ежели чо не так, — осердился Афонька, — то пущай посылают кого умнее. Чо я им, семь пядей во лбу у меня, чо ли?! Я казак, ратник, а не какой умник ученый. Как чуял — так и молвил».

Долго еще ворочался Афонька на кошме, пока сон не застлал ему туманом глаза.

Несколько дней Афонька томился, ожидая, когда его вновь позовут к Ишинею и будет ли от Ишинея ответ? И каков тот ответ будет?

Дни стояли жаркие и душные. Трава в степи горела, киргизы тревожились: скоту есть нечего станет — беда будет.

Афонька бродил с товарищами по знойному и пыльному улусу, пил холодный верблюжий кумыс. От него, если много выпить, кружилось в голове, как после вина. Раза два он порывался идти до князя — неприлично-де мне, послу, так долго ответа дожидаться, но удерживался. Ладно, подожду еще. Дело-то для них не простое, решить — отходить ли от русских насовсем или опять им на верность присягать.

Но вот пришли к Афоньке Ишинеевы люди и сказали, что Ишиней ждет его. Афонька воспрянул духом, пошел, но говорили все вокруг да около. Ишиней ровно бы чего-то ждал, чего-то не договаривал и, не давши никакого ответа, вновь отпустил Афоньку.

Еще три-четыре дня протомился Афонька. Он уже осерчал и, не дождавшись, когда князь призовет его, сам пошел к нему. Киргизы, которые всегда следом за ним ходили, закричали, мол, нельзя так, да и князя нет. Но Афонька махнул на них и решительно зашагал к Ишинеевой юрте.

У юрты ему дорогу преградили киргизские ратные люди и подтвердили, что князя нет. Афонька в досаде ударил шапкой оземь. Потом поднял ее, отряхивая от пыли, и тут раздался конский топот. Стражники у юрты стали кланяться, зло поглядывая на Афоньку. Афонька оглянулся. У юрты стояли несколько вершников и среди них был Ишиней. Лицо у него было усталое, покрыто потом и пылью, одежда тоже в пыли.

Афонька поклонился и сказал:

— Прости, князь, что без зова шел к тебе.

Ишиней легко спрыгнул с коня.

— Приду, когда позовешь, хоть завтра, — продолжал Афонька.

Ишиней положил ему руку на плечо.

— Слушай, алып, ты мой гость. Идем сейчас.

— Так ты же, князь, с дороги.

— Ничего, идем.

Он махнул всем — уходите — и, откинув полог, вошел в юрту. Хлопнул в ладоши, к нему подбежал слуга с тазом и рушником. Ишиней плеснул в лицо, утерся, прошел в глубь юрты и сел на свое место, указав, чтобы Афонька сел рядом.

— Завтра я, князь, думаю домой съезжать, — промолвил Афонька.

Ишиней промолчал, потом, не размыкая сомкнутых век, тихо спросил:

— И решения моего, алып, не дождешься? С чем же ты придешь в Кызыл-Яр-Туру?

— Да что, князь, с тем и приду. Доведу до тайши Кызыл-Яр-Туры, что Ишиней ответа не дает, а время моего посольства иссякло.

— И что из этого станется?

— Всякое может статься. Может и до худого дойти. Наш государь хоть и милостив, но до времени. Он и осерчать может, — осторожно выговаривал Афонька.

Ишиней молчал. Тогда Афонька, склонившись к князю и положив ему руку на колено, молвил:

— Помнишь, как-то я тебе сказал, есть у русских присловье: «Худой мир лучше доброй ссоры».

— Помню, — нехотя ответил Ишиней, — помню, алып. Ведай же — войны я не боюсь. Не страшусь ваших воинов. Мои воины бесстрашны, как и ваши.

— Что ж, то верно. Вы воины храбрые, — ответил Афонька. — Но помни, Ишиней, опричь воинов — ратников и ваших и наших, — есть иные, кому сеча — слезы. Вот, наприклад, свершите вы набег на наши земли — наших пашенных крестьян да ясашных татар с жены и детьми в ясырь угоните, а кого и жизни лишите. Мы ваши улусы погромим — ваших жен и детей в полон емлем. Вот ведь как.

— Ведаю про то и потому войны с вами не хочу и ради наших женщин, детей, пастухов и иных людей. И не из страха перед московским царем великим был верен ему, а из дружбы и за помощь против Алтын-хана. Я, Ишиней, волен в своих решениях, но я еще не знаю, что хотят мои лучшие улусные люди. Я с ними должен держать совет. Поэтому, алып, сейчас я тебе ничего не отвечу. Твое дело: съезжать завтра без моего ответа, что можно счесть будто Ишиней войну затеял, или ждать еще три-четыре дня. Но войны я не хочу, хотя и не боюсь ее.

— Я буду ждать, — твердо ответил Афонька, — у нас пашенные люди в ваши набеги гибнут и ваши пастухи да иные люди работные, не говоря уж о женщинах и детях.

Афонька ушел и стал ждать.

В улусе было шумно, толкотно. Ишиней, почитай, каждый день собирал своих лучших людей, и те подолгу сидели у него в юрте, а выходя, о чем-то меж собой перекорялись. Сам Ишиней был зол и сердит. Раза два князь съезжал с улуса, через день-два возвращался, разгонял куда-то гонцов. В улус то приезжали новые люди, то опять уезжали. Гудело все и шумело, как в растревоженном улье.

Афонька уж и счет потерял, сколь времени минуло с тех пор, как он с острога выехал. «Поди-ка, мнят там, что и в живых меня нету».

Но вот как-то рано поутру его позвали к Ишинею. Два киргиза, как и в первый раз, шли вместе с ним к юрте князя, вежливо под локти поддерживая. И следом опять же несколько человек шло для почету. А за Афонькой оба казака важно вышагивали. В юрте Ишиней сидел с теми же своими лучшими людьми.

Поклонившись Ишинею, Афонька сел напротив него. Русского посла угостили кумысом из чашечки, белой и тонкой. Афонька все боялся ее раздавить, — до того тонка была, скло не скло, а навроде его, только не прозрачная. Потом говорили про жару, про то, что давно дождей не было, как бы не спалило все. Поговорили про коней, и тогда Ишиней спросил, не хотели бы в Кызыл-Яр-Туре купить у него коней? Он по дружбе русскому воеводе мог бы продать. Афонька ответил, что коней купить могут и за ценой не постоят. Могут купить на деньги и на товары. Кони казакам очень нужны, да и пашенным мужикам, и посадским людям тоже.

— Ну что же, — сказал тогда Ишиней, — коли так, то можно будет поехать в Кызыл-Яр-Туру: у нас есть много продажных коней, и мы будем рады продать их русским храбрым алыпам. Если почетный гость согласится, то завтра мы и отправимся в путь.

— Ладно, — ответил Афонька, ликуя в душе. — Завтра, так завтра.

Ни про шерть, ни про ясак, ни про что иное речи больше не было.

Утром, поднявшись чуть свет, Афонька увидел, что юрта Ишинеева собрана и многие иные тоже. По улусу вьючили скарб разный на лошадей. Бегали взад-вперед киргизы, перекликались громко, ревели верблюды, ржали лошади, мекали бараны и овцы.

Пока он глядел на эти сборы, к нему подошел Атобай, ведя в поводу коня.

— Едем, казак Афонаси! Ишиней с людьми ждет тебя.

— Это не мой конь, — сказал Афонька, поглядев на рослого, отличного от низкорослых киргизских коней, жеребца. Не здешних, видать, кровей жеребец тот был.

— Это тебе подарок от Ишинея, — пояснил Атобай. — И это, — он подал Афоньке новехонький куяк и шлем киргизской работы. Такой доспех в великой цене был у казаков.

— И твоим казакам по коню подарил князь. А ваши кони следом пойдут, с табуном вместе.

— Благодарствую Ишинею за добро!

В свой черед Афонька одарил Атобая на прощанье одекуем и наборной уздечкой и просил передать его небольшие подарки: опояски, одекуй тем, кто носил казакам пищу, ходил с ними к Ишинею.

Вскорости Афонька с казаками, Ишиней и десятка полтора его людей помчались от улуса на Красный Яр.

Ехали быстро, не в пример тому, как Афонька сюда добирался. На условных местах их ждали подставы. Пересаживались на свежих коней и снова скакали, задерживаясь лишь на короткие ночлеги. У Афоньки от такой езды мутилось и все кости болели, но виду не подавал. Киргизам же такая езда была не в диковину.

К утру пятого дня, почти никого не встречая на пути, они уже подходили к Кызыл-Яр-Туре. Здесь, оставив Ишинея с его людьми и своих двух казаков как бы в залог, Афонька один поскакал к острогу, чтоб упредить воеводу о прибытии Ишинея и чтобы кто по дурости не помыслил на киргизов наброситься, помыслив, что те в очередной набег появились.

Вот Афонька уже у самых ворот проезжей башни.

— Здоров, Афанасий! — закричал стоявший на карауле казак Евсейка из его конной сотни, сразу признавший Афоньку. — Жив, стало быть?! Чо долго не был-то? Мы уж думали, побили тебя киргизы, да и Айша твоя извелась совсем.

— Жив, Евсейка, жив! Будь здоров и ты! — радостно отвечал Афонька. — А почему долго не был, так недосуг сейчас сказывать, опосля поведаю. Слышь, Евсейка, скажи-ка кому — пусть до воеводы доведут: пришел на Красноярский острог князь Ишиней с добром и миром, пришел со своими людьми, чтоб шерть, значит, на верность государю нашему давать.

— Ох ты! — изумился Евсейка. — Ловко ты его, Афонька, устроил! А где же он, князец-то?

— Князь-то? Верстах в десяти стоит под острогом, скоро здесь будет.

Евсейка застучал в чугунное било, вызывая посыльных из наряда, а Афонька, широко и свободно вздохнувши, неспешно тронулся встречь Ишинею, чтобы вместе с ним въехать в острог.

Сказ восьмой

КРАСНОЯРСКИЙ ЛЕТОПИСЕЦ

жели выйти за стены Красноярского острога, в посад, да идти все прямо по посаду, вдоль речки Качи, то упрешься в крайнюю избенку, за которой опричь уже ничего и нет — пустошь одна, а уж далее и тайга начинается. Вот к той избенке-то и шел десятник конной сотни Афонька Мосеев.

Шел Афонька писать челобитную воеводе, чтобы дозволено ему было в деревенцы отойти. У него семья, — уже скоро третье дите будет, — а пашни старой мало да и земля истощала, а новую пашню наискивать — так то далеко, вкруг острога уже, почитай, все земли запаханы. А вот где в подгородной деревеньке ему место отведут — то будет лучше.

А пашни запахать он сможет больше — у него работник есть, взятый в ясырь мужик иноземный из дальних земель. И лошаденки две есть, опричь его ратной. Купил ту пару у киргизов.

Все это надо отписать воеводе в челобитной. А кто же отпишет лучше, как не приказной подьячий Богдан, что живет в этой украйной избенке.

Правда, дом настоящий, жилье, изба с горенкой на подклети, у подьячего в остроге, близ приказной избы. Но Богдан себе еще одну поставил, на посаде, и все время свободное живет там, без семьи. А семья его — баба да две девки-дочки — те завсегда в остроге.

В избенке этой Афоньке не доводилось бывать, потому как и заделья никакого у него до Богдана не было.

Что ему до Богдановых крючков, чернил да перьев, да бумаг. А вот ныне понадобилось. Воевода с атаманом велели, чтоб писал он челобитную. Порядок, мол, такой заведен ныне. Это не то, что в торги отпроситься. Да и все теперь строже. На каждый спрос, на каждое прошение, чтоб только по бумажке. А грамоте промеж казаков и рядовых, и начальных, что даже и из детей боярских, мало кто обучен. Вот все и идут к людям письменным, ученым.

Афонька подошел к Богдановой избенке и подивился — сколь же худая избенка. Богдан сам ставил эту избенку, хотя мог бы нанять добрых мастеров или казакам повелеть. Ан не схотел, сам-де. Ну, а сам-то Богдан не великий мастер в плотницком ремесле.

Афонька поправил шапку на голове, кашлянул в кулак и несильно стукнул в кое-как навешанную дверь, сбитую из разного дреколья.

— Взойди, взойди, кто там, — отозвался голос из избенки.

Ткнул Афонька дверь и сразу взошел в горенку — сенок в избенке не было.

В горенке светло — два оконца против двери в тайгу смотрят. Да еще одно по правую руку. И около того оконца стол простой дощатый приставлен, видать, Богдановой работы. В оконцах рамы слюдой забраны, что у деревни Разорвиной на речке Посолке посадский мужик Исайка Трухин[52] нашел, и сказывают, тайно копал и продавал.

— Тебе за какой надобностью? — спросил строго Богдан. Он сидел за столом, а когда вошел Афонька, привстал с лавки, положивши руку на толстую книгу, что была раскрыта перед ним. — В приказ, поди-ка, кличут?

— Нет, — мотнул головой Афонька. — Я сам по себе пришел.

— Ну, ну. А зачем?

— Так вот надобно, Богдан Кириллыч.

— Ладно уж, сказывай, в чем надобность твоя, — не очень-то приветливо ответил Богдан, косясь на книгу.

Потом сел на лавку, а книгу, вздохнувши, захлопнул и отодвинул в сторону.

Афонька переминался с ноги на ногу, робея перед подьячим. Человек-то не простой, после воеводы из самых больших, хоть и прост, сказывают, нравом.

— Ну, ну, — подшевеливал Афоньку подьячий. — Не томись и меня не томи. Сядь вон на ту лавку, не толкись у порога.

Афонька, кашлянув в кулак, протопал к стенке и осторожно, бочком, присел на лавку. Потом, заприметив малую иконку в красном углу, сгреб шапку с головы, перекрестился и положил шапку на лавку около себя. Богдан покосился на него с прищуром, но ничего не сказал.

— Слышь-ка, Богдан Кириллыч, мне бы челобитье написать, — начал Афонька. — К воеводе докука есть.

— Челобитье, — протянул подьячий. — Эва, челобитье! А площадной подьячий на что? Шел бы ты к нему, Афанасей.

— Да ты, Богдан Кириллыч, лучше напишешь. Тому пока растолкуешь, да пока он в голове скрести почнет, так… А дело у меня сурьезное.

— Вестимо — серьезное. По пустякам и вздору челобитные не подают, опричь сутяг и каверзников. Не извет[53] ли на кого писать хочешь? — вдруг сердито запытал подьячий.

— Нет, не извет, Богдан Кириллыч, а…

— Ну то-то, — перебил его Богдан, — не жалую я изветчиков, ябедников разных. Да на тебя сие и не похоже. Да. Однако же недосуг мне, Афонька, челобитные писать-расписывать. Тут приказных да воеводских грамоток писать не переписать. Вот только вырвался от воеводы, а тут вона — Афоньке нужда приспичила.

— Помилуй бог, Богдан Кириллыч, уважь, — стал молить Афонька, испугавшись, что подьячий откажет ему в просьбе. — Уж я в долгу не останусь.

— Ну что вы за народ — люди красноярские. Все как есть поперечные и неслухи. Ему молвишь стрижено, а он свое — брито!

Богдан в сердцах сунул пятерню в свою густую кучерявую волосню и стал скрести там. Афонька, глядючи на него и вспомнивши площадного подьячего, как тот завсегда лезет в голове чесать, не сдержался и хмыкнул. Богдан отдернул руку от головы, сердито посмотрел на Афоньку (а тот обмер — ну все пропало, прочь прогонит его Богдан) и вдруг сам хохотнул.

— Ах ты, Афанасей! Ладно, давай, — махнул он рукой. — Другому бы отказал, как перед богом говорю, а тебе… Ладно уж. Давай, сказывай, чего писать и кому, пока я налаживаюсь.

Богдан вылез из-за стола и пошел в угол, где стояла большая, окованная железом укладка.

— Ну так что у тебя? — спросил Богдан, нагнувшись над укладкой и шурша в ней бумагой.

— Так стало быть вот чо… — И Афонька начал обсказывать свое дело.

Подьячий Богдан сидел напротив него за столом и, разложивши бумаги, писал, умакивая гусиное перо в оловянную чернильницу.

«Государю господину воеводе Красноярскому десятник конной сотни Афонька Мосеев челом бьет, — быстро выводил подьячий, слушаючи Афоньку. — А прошу аз, худородный, господине, твоей милости, потому как достатки имею невеликие, а семья большая и надо много пашни пахать, а сам яз все в службах государевых разных бываю и близ острогу сподручной пашни новой, чтоб близко была, нету нигде свободной. А та, которая пашня мой надел, невеликая, а иные земли пашни пахать отводят мне в местах от острога украйных…»

Быстро бегает перо у Богдана Кириллыча. Афонька дивился, как ловко выводит он на бумаге буквицу за буквицей, строку за строкой. Ему не впервой видать Богданову работу. Раз несколько писал Богдан отписки со сказок Афонькиных, когда он возвращался из дальних походов в неведомые землицы. И все же не мог не дивиться Афонька на быструю Богданову работу.

Сам-то Богдан Кириллыч мужичонка невидный. Ростом особенно не вышел, телом худ, плечи узкие, руки в кости тонкие, ровно у мальца. Глаза карие небольшие, губы толсты, нос курносый. Только волос на голове богатый — густой да кудрявый. В волосе уже нити белые блещут, ровно паутина на поле. А на усах и бороде волос у Богдана редок, что у татарина. Лицо уже в морщинах. Да и немудрено. Богдану лет не так уж мало, за половину пятого десятка пошло. И, видать, все его умение — пером скрипеть. Дело это, конечно, великое и нужное. А вот иного чего, — Богдан и не умеет делать. Вон себе избенку изладил. Смех один — какая это избенка. И стол тоже — на чурбаках плахи накладены, кое-то как остроганные. А опричь той укладки, где бумаги лежат, да лавок широких, и убранства иного в избе нет. Да еще в углу очаг сложен. Пол земляной. На одной лавке лопотина брошена. Спит, видать, здесь иногда Богдан.

Все это примечал Афонька, пока подьячий под его слова писал челобитную.

Кончивши писать, Богдан подал Афоньке перо, подпиши, мол.

— Нет, — мотнул головой Афонька. — Я же грамоте не ведаю, сам знаешь. Я лучше руку приложу.

Он окунул палец в чернильницу и припечатал его внизу челобитной. Потом отер палец полой кафтана. Взявши челобитную, он осторожно сложил ее вчетверо и сунул в шапку.

— Дай бог тебе здоровья, Богдан Кириллыч. Уж я тебе отплачу, сколь значит, за труды надобно. Алтын там, али сколько скажешь.

— Ладно, Афонька, сочтемся-сквитаемся. Мзды мне с тебя не надо, а вот ежели можешь, стол изладить пособи. Вишь, какой у меня — срам один.

— Это завсегда можно, — охотно согласился Афонька. — Это я тебе завтра же спроворю, пока дома сижу, не в отъезде. Припаси только досок добрых. Али погоди. Есть на посаде у одного мужика доски добрые — сухи и строганы. Он мне сулился отдать за бредень. Так я их приволоку.

На другой день Афонька, пришед пораньше, быстро сладил добрый стол. Богдан, взявшийся было помогать, только путался под ногами и мешал. Афонька вначале терпел, но потом, когда Богдан уронил доску Афоньке на ногу, попросил его христом-богом уйти в приказ и до полудня не приходить.

— Мне так способнее будет, без тебя, Богдан Кириллыч, — говорил он, потирая ушибленную ногу.

Когда стол был излажен и поставлен взамен старого, который Афонька выкинул из избы, пришел Богдан. Он поахал, походил около стола, нахваливаючи Афоньку — ах молодец! Потом вытащил из-за пазухи невеликую глиняную сулейку, и поставил на новый стол.

— Сух, Афоня, стол-то? — спросил Богдан.

— Сух, сух, — ответил Афонька, проводя ладонью по гладкой белой лоске столешницы.

— Так. Стало быть, замочить его надобно.

— Как это — замочить? — подивился Афонька. — Ну и хорошо, коли сух.

— А вот так, — хитро глянул на Афоньку Богдан и стал разматывать узелок, который принес с собой. В узелке был добрый кус хлеба, рыба — стерлядь соленая, две луковицы, редька, несколько ломтей вяленого мяса. Афонька сглотнул слюну — в брюхе у него сразу заурчало.

— Не ел поди-ка еще? — спросил Богдан.

— Нет еще. Вот сейчас до дому дойду.

— Э, нет! Погоди. Давай-ка вот, стало быть, вкусим, что бог послал и стол замочим. — Богдан взял сулейку и потряс ею. В ней забулькало. — Хлебнем, Афоня, с тобой малость за новым столом, чтоб способней на нем писать было.

— А, вона чо! — улыбнулся Афонька. — Ну, давай, коли так.

Они сели за стол, и вскорости ни от припасов Богдановых, ни от того, что в сулейке было, ничего не осталось.

Подьячий от вина быстро осоловел. Он сидел, улыбался, поглаживая рукой доски на столе. Лицо его разрумянилось.

— Ай и любо будет теперь писать на таком столе! приговаривал Богдан.

— А ты чо пишешь-то? — запытал Афонька. — Али тебе в приказе места нет? А то, может, не доспеваешь все писать-то?

Богдан помолчал, посидел, прикрывши глаза и оперши голову на руку, будто в дрему впал. Потом поднял голову и глянул на Афоньку.

— Эх, Афоня, Афоня! Кой в приказе толк? Это все такое дело… — Богдан повертел рукой в воздухе. — Там все государевы дела разные. Отписки от воеводы на Тобольск, на Енисейск, на Москву в Сибирский приказ. Книги писцовые, описи… А тут я пишу иное, — и подьячий постучал пальцем по столешнице. — Ино-ое, — протяжно повторил он.

— А чо? — залюбопытствовал Афонька, — поведай, коль не тайное то дело.

— То дело тайное, Афоня. Но тебе, так и быть, откроюсь, потому — верю тебе. Но ты — никому, ни даже-даже…

— Крест на том целую, — ответил Афонька и, вытянув нательный медный крестик, что висел на тонком шнурке, истово прикоснулся к нему губами.

— Ладно, Афанасей. И так верю тебе, — тихо сказал Богдан. — А пишу я вот про что. Про острог наш пишу. Про Красноярский. Что в какой год случилось. По летам пишу.

— А зачем? — изумился Афонька.

— Как зачем? Чтобы всем ведомо могло быть, как и что в нашем остроге было.

— Так то и так всем ведомо! Чего писать-то? Ты, Богдан Кириллыч, что-то мудруешь, али я умом скуден — никак в толк не возьму.

— Нет, Афоня, умом ты не скуден. А в толк не возьмешь того, что я говорю, потому что не ведаешь, что есть книжная премудрость и для чего она служить может.

— Это верно. Книжной премудрости и грамоте я не обучен.

— А это дело великое есть. Великое, — прошептал Богдан и опять по-давешнему глаза прикрыл, будто придремнул.

— Ну-у, вестимо — великое, — не совсем уверенно ответил Афонька, силясь уразуметь — чем же еще велика книжная премудрость, опричь того, чтобы книги богослужебные честь и разные грамоты и челобитные писать.

— Вот ты молвил, — начал подьячий, открыв глаза, — что в остроге и так-де всем ведомо про то, где и что на Красном Яру случилось. Так ли?

— Ну так.

— А вот то-то, что ведомо, да на день, на два. На год, на два. Ну а далее что?

— Как чо? — не понял Афонька.

— Ты вот скажи, когда киргизский набег великий на острог был? Помнишь?

— Это когда Федьку до смерти побили? — хмуро промолвил Афонька. — Как не помнить! По гроб жизни не забуду, — и он перекрестился.

— Это так. А вот, в котором годе это было и не помнишь.

— Ну, может, лет осемь назад.

— Вот. И не помнишь точно. А кого еще побили в том набеге? Помнишь ли?

— Ну как же!

И Афонька стал вспоминать по именам побитых в бою с киргизами казаков, загибаючи пальцы, но вскоре сбился.

— Эва! Забыл! — воскликнул он.

— Вот и забыл. А мужиков-то пашенных и татар подгородных и иных кого — баб и девок — сколь побили да в ясырь увели, помнишь ли?

— Нет.

— А я вот про все знаю.

— Ну так то ты! Ты же грамоте обучен, не чета нам — неученым.

— Истинно так, Афоня. Истинно. Грамоте обучен. И потому, опричь отписок и грамот разных, пишу я для памяти, что и как случилось на остроге. Пишу все доподлинно: и дурно что было, и хорошее. И горе и беды наши, и радость какая случалась, и кривды какие супротив кого были и от кого те кривды были — все пишу.

Вот, к прикладу, помрем мы: я, ты, иные казаки, воеводы, — кто будет знать, как острог Красноярский ставили, да как служба государева шла на остроге, как бились казаки с иноземными ратными людьми? Я вот в книгу свою напишу все, и всем ведомо станет, кто прочтет ее. А так если — то и забудется про все.

— Теперь уразумел я, Богдан Кириллыч. И много ль ты понаписал-то?

— Много, Афоня, много. А и все мало. Вся жизнь наша многотрудная здесь вот записана. Уж так и быть — тебе я покажу. Только чур, Афонька, не обмолвись никому. Ото всех втайне книгу я держу.

— А пошто?

— А так. Воевода дознается — отымет книгу мою. Он уже мне на нее запрет наложил. Как проведал про мою затею, так и вскинулся: тебе кто велел, зачем пишешь? Ты-де и про меня чего, может, непотребного напишешь. Ишь, — молвит, — чего удумал. Не по чину-де тебе такие книги весть. Вот ежели б был ты не подьячий, хоть и приказной, а дьяк с приписью был, то дело иное. А потом и велел — принеси тоеё книгу. Я и принес. Стал он вычитывать, а потом мне указки давать. То велит вымарать, иное… Заспорился я с ним. Тогда он разъярился и сказал, что-де сожжет книгу мою. Обмер я тут, еле вымолил у него книгу и слово дал, что не буду боле писать, а книгу сам-де огню предам. Книгу-то он отдал, а слову моему веры не дал. Так за мною и следит: что, мол, это пишешь, и во всякую бумагу мне из-за спины глаза запускает. Ох и тяжкое дело. Вот тут и спасаюсь пока. Да и то все допытывается, это, мол, ты чего в своей избенке, ровно бобыль какой, хоронишься? А я ему, — от бабьего-де визгу спасаюсь. Уж больно мне мои бабы надоели. Эх ты, говорит воевода, в струне их держать не можешь. У меня так и не пикнут, коль я в доме.

Сказав это, подьячий опять примолк и прикрыл глаза.

— Вот, — спустя малое время начал он. — Так и живу. Воевода-то еще что говорит. Мол, и без тебя напишут, коли надобно будет. Написать-то, может, и напишут, да не все. Ах, боится воевода — вдруг чего я про него дурное напишу. Вот он и не велит мне книжку писать про людей Красного Яра. А там, в книжке той, там, Афоня, все люди красноярские и все их дела, и все их слезы, и все их победы, и вся их слава — все там. Помрем мы, а дети наши и кто новые на наши места заступят — все ведать будут, как мы жили…

— Разумею я теперь, Богдан Кириллыч, — сказал Афонька, с почтением глядя на подьячего, который раскрылся ему совсем с другой, дивной стороны. — Значит, молвишь, все про людей красноярских? Это верно — дело великое. И про меня там есть? — вдруг с испугом спросил Афонька.

— А как же. И про тебя. Вот сейчас покажу.

Богдан Кириллович встал от стола, прошел в угол к укладке, отомкнул ее и бережно вынул из нее толстую книгу, обтянутую кожей. Сел за стол и показал Афоньке, чтобы и тот рядом сел. Афонька подсел и склонился над книгой. Богдан же осторожно поднял крышку, откинул ее. На первом листе шли строчки, красиво исписанные большими изукрашенными буквами — красными, зелеными, синими.

— Вот, слушай, — и Богдан стал читать, водя пальцем по буквам. — «Летописец Красноярский. Како был острог ставлен на Красном Яру и про все делы, что случилися в нем и в Качинской землице по все годы подлинные сказки от подьячего Богдана Кириллова сына Соколова писаны».

— Ну, ну, — запытал Афонька. — Далее-то чо?

Подьячий перевернул лист. Афонька увидел два столбца ровных и красивых буквиц.

— Сказка первая, — важно молвил Богдан. — Слушай: «В лето семь тыщь сто тридцать шестое[54] по государеву цареву повелению в июле месяце пришел на Красный Яр в Качинскую землицу на Енисее-реке воевода Андрей Ануфриев сын Дубенской и с ним три ста казаков оружных и со всем припасом для острожного ставления. И милостью божиею и его государевым счастием да радением и усердием тех казаков спешным делом тот острог в месяце августе на благолепное Преображение ставлен был. А как острог ставили, то было нашествие от иноземных ратных людей, качинских и аринских татаровей. И тех иноземных ратных людей казаки побили и в угон за ними ходили и многих опять же побили. А из казаков божией милостью побитых не было, а только на острожном делании лесиной убило казака Митрия сына Косова». Так ли? — спросил Богдан, перестав читать.

— Так, Богдан Кириллыч, все так, — подивился Афонька. — Ровно внове я все то увидел. И про Митьку не забыл.

— Вот видишь, — улыбнулся Богдан. — Еще слушай: «Во сто сорок втором годе набегали на острог киргизы в большей силе, пожгли деревни многие и хлеба на полях, и сена в стогах. И побили еще пашенных мужиков, и в полон побрали, и подступалися к острогу. И сидели в осадном сидении казаки четыре дни, и от тех киргизов отбилися, и государеву честь, и русскую славу не посрамили. А было тех киргизов, конных и пеших разных мужиков с тыщу и более. А казаков было в осадном сидении сто и двадцать человек, потому как иные в Енисейский острог ушли хлебные запасы везть. На том набеге побили киргизы до смерти двенадцать душ казацких, а по имянно тех: Наумку, Ивашку, да еще другого Ивашку, Федьку, Третьяка, Матвейку, да еще одного Ивашку, Семейку, Тимошку, Описку, Пахомку, Бориску. А пашенных мужиков и татар подгородных побили тридцать два человека, а кого — тем роспись составлена по имянно же».

— Так. Все так, — приговаривал Афонька, кивая.

— Слушай еще, — подняв руку, приостановил его подьячий. — «В лето сто сорок четвертое набегали незнаемые ратные люди на зимовье, что под Канским острожком, и злодейство учинили: побили до смерти десятника конные сотни Романа Яковлева и с ним двух казаков. А на место выбылого по смерти Романа Яковлева поверстан в десятники старослужилый казак Афонька сын Мосеев, а за то, что бодр разумом, искусен в ратном деле и службу завсегда несет исправно».

«В то же лето ходил в послы, в киргизы, новоприбранный десятник конные сотни Афонька Мосеев, чтобы повернуть князца Ишинея в нашу сторону, потому как Ишиней отложился от великого государя, и стал дурно чинить, и ясак с себя перестал давать. И тот Афонька-десятник ходил шесть недель и князца Ишинея обратно под высокую государеву руку привел, и шерть с негр взяли на остроге, чтобы не воровал против государя и давал ясак на Красный Яр».

Усмехнулся Афонька — ишь ты, как про него.

Богдан перевернул лист и еще прочел:

«В сто сорок осьмом годе сбежали в нети десять казаков Добрых из Красноярского острогу. И тех побежчиков не догнали. А как стали сыск вести, почему воровство учинили, сказывали, что сбегли казаки от безденежья и бесхарчицы, оскудели совсем, и от служб тягостных не мочно им стало жить в Красноярском остроге. Били батогами на том сыске двух казаков — Алексашку Козлова да Порфишку Ванькова, потому как ведали про то воровство, а не довели про то ни воеводе, ни атаману, ни кому иному из начальных людей».

Богдан захлопнул книгу и перевел дух.

— Фу, ино устал немного честь. В горле ссохло. Эхма, в сулейке ничего не осталось. Ну да ладно. Так вот, Афоня, что в сей книге есть. И все это любо мне писать, а потому, что наш острог самый пока украйный из всех крепостей и много казаки тягот несут на службе государевой и корысти в том им нету, а одна скудость. А так на Руси и в других иноземных царствах завсегда ведется, чтобы в летописцы все деяния вписывать от отцов и прадедов еще свершенные и нынешные. Вот и я лепту вношу, сколь могу, в летописание сибирское.

Богдан замолчал, потеребил редкую бороденку.

— Занятно то все и дивно здорово, — сказал Афонька.

— Еще более дивные в книжной премудрости есть дела, — ответил Богдан. — Есть книги людьми разумными писаные, много мудрости в тех книгах. Доводилось мне их читывать. И у меня есть таких книг малая толика. Покупал, не щадил скудных достатков своих на свою вифлиотеку, что если по русскому сказать — хранилище книжное есть. Ладно уж, Афонька. Иному не обмолвился бы, а тебе покажу утеху свою и отраду.

И опять Богдан поднялся от стола и пошел к заветной укладке. Афонька следом за ним. Склонился вместе с подьячим над укладкой. Там почитай доверху было набито книгами, большими и малыми, тонкими и толстыми. Было в укладке книг двадцать, а то и больше. Афонька только ахнул — никогда в жизни не доводилось столько книг видать, даже у попа в Тобольске, у которого одно время в работниках жил.

— Ух ты, сколько! И все твои?

— Ну а как же! Вестимо, мои, — хвастливо ответил Богдан. — Которые с собой привез с Москвы, с Мезени да с Тобольска, а которые уже здесь купил. В Енисейском остроге, у монахов.

Афонька взял осторожно одну книгу. Толстая и тяжелая. Крышка, видать, деревянная, кожей обтянута и на застежки застегнута. По коже узор тиснут: промеж трав, листьев и цветов — крест.

— Это чо за книга?

— Эта? То библия и евангелие. Книга духовная. Вот смотри, эта вот, — Богдан вынул одну книгу из укладки, — «Псалтырь» зовется. В ней псалмы, песни духовные. А эта вот «Триодь постная». А еще вот «Четьи-минеи», на какой день какого святого великомученика память читать. Это вот книги все печатные, не от руки писаны. Которые московского тиснения есть, которые киевского. И все это книги духовные. А есть у меня и мирские книги.

Подьячий бережно отложил духовные книги на край стола и достал новую книгу, тоже в кожаном по дереву переплете. Как и иные, он обтер ее тряпицей.

— Вот гляди, «Травник» зовется. Прописано в ней, какие есть травы целебные и как из них взвары и настои, и мази делать от хворей разных.

— Ишь ты, — опять подивился Афонька. — Даже и такая книга есть?

— А как же! Тут вся премудрость лекарская изложена. — Богдан листал книгу. На каждом листе на полях расписаны были разные травы и листы. — Вот послушай, коли ты воин. Есть такая трава, зверобой зовомая. Так про нее так писано в книжке сей: «ростет кустами, а цвет на ней желтой и красной, лист невелик, что на дереве таволге». Знаешь ли такую траву?

— Как не знать — сколь ее везде по тайгам растет.

— Вот слушай про нее далее: «А пригодна-де эта трава от ран, который человек ранен на бою. А как-де они, служилые люди, посыланы бывают на государевы службы и на драках живут раненые, и от тех ран тою травою лечатся».

— Это верно, — ответил Афонька, вглядываясь в страницу, изукрашенную травяным узором. — Сам я не раз зверобоем пользовал себя, к ране прикладывал, и в нутро принимал, жевал ее, хоть горькая она — страсть как.

— Э! — вскричал подьячий, поднявши вверх палец. — Вот и не так надобно творить с сией травой. В «Травнике» про то так написано: «Емлют ее летом в Петров пост об рождество Ивана Предтечи, а сушат на солнце и с кореньем и, высушив, толкут в муку, а как истолкут, что гороховая мука, и тое-де траву и пьют во всяком питье, в вине, и в меду, и в пиве или в чем не буди; а собою она горькая; а как-де учнут ее пить, и тех ран тот человек на себе не слышит, потому что она тое болезнь оглушит и очищит те раны, выбивает изнутри гноем. И от той травы те убойные раны, какая ни будь, заживают, а пьют ее сколько кто может, на день дважды и трижды».

Он умолк и осторожно закрыл книгу.

— А вот про это я не ведал, что в муку растирать и в питье пить, — огорченно промолвил Афонька.

— А вот видишь. А книжная премудрость тебя научит, как и что делать лучше надобно, — наставительно изрек Богдан. — А еще есть у меня книга «Космография», а в ней писано, сколько земель в свете, сколько и государств, и королевств, и стран, и островов, где люди житие имеют. Да. А еще есть у меня «Азбука», по ней грамоте учат чад малых. Вот хотел чадо свое выучить, да бог сына не дал — девки только. Мало у меня, Афоня, книг. А книги какие есть, — Богдан опять глаза прикрыл. — Ах, книги какие — умильные и отрадные. Прочтешь лист али два — и на душе воцарствует благодать и боль сердечная утихнет, и горе сникнет, и радостью замерцает тебе премудрость людская.

Долго еще рассказывал подьячий про разные книги и про что в них писано. Вышел Афонька от Богдана, когда сумрак на землю пал. И пока шел до избы своей, и дома, пока с чадами возился и щи хлебал, а потом в снах — все ему чудились диковины разные, о которых наслушался от великого книжника, подьячего Богдана Кирилловича.

На Афонькино челобитье воевода отказ дал. Сказал, что в деревенцы-де его пока не отпустит, а пашню пусть себе возьмет по соседству со своей, у казака пешей сотни Ерошки Чернова, потому как тот переведен на службу в Томский острог. Афонька было обиделся, осерчал, но потом поостыл — ладно уж, коли пашня близко будет.

А к подьячему Богдану дороги не забыл и не раз приходил к нему. Уж очень ему в душу книги запали, и рассказы, и про чо в тех сказах написано.

Когда Афонька приходил к Богдану, тот каждый раз ему из своего летописца что-нибудь читал.

Много разных дел занес Богдан Кириллович в летописец Красноярский, потому как Афонька ему ревностно помогал — где новое скажет, где, как самовидец дела какого-либо, подьячему доподлинно сказку давал.

Богдан даже повеселел с Афонькой. И Афоньке стало где душу отвесть. Дома-то с бабами и ребятишками тоже надоест сиднем сидеть, когда время свободное есть. Бражничать Афонька не любил, в зернь и в другое что тоже не игрывал, опричь шахмат. Вот и заглядывал к Богдану. А главное — ему захотелось самому грамоте выучиться. Но вот как?

Осмелившись однажды, он спросил Богдана, сможет ли — тот выучить его грамоте. Богдан было обрадовался, но потом помрачнел: осилишь ли, мол, Афанасей? Афонька твердо сказал — осилю, давай попробуем, как оно учение пойдет.

И начали они учение. Стал Богдан показывать Афоньке буквы.

— Буква первая есть «аз». Гляди, ровно крыша на избе, а поперек жердина. Вот ежели имя Афонька писать, то перво надо «аз» ставить, то будет «а», — наставлял Афоньку подьячий. — Разумеешь ли?

— Ну, разумею.

— Ладно, а теперь возьми уголь и здесь на доске пиши «аз», гляди в «Азбуку», там «аз» есть, вот так и напиши его, как там.

— Ладно, — и Афонька вывел углем кривой и большой «аз».

Не скоро шло учение. То подьячий в приказе до ночи пропадает, то Афонька с острога по службе съезжает. По осени и зиме еще кое-как шло дело, а весной — то пахать, то сеять, то службы разные. Но все же к лету в грамоте Афонька поднаторел изрядно.

Ровно дите радовался он, постигаючи письменную премудрость, а когда довелось ему первое слово в «Азбуке» прочесть, шатался по острогу, точно от вина пьяный.

Но тем летом, как выучился Афонька от Богдана грамоте, случилась беда. Беда случилась с Богданом Кириллычем, но все одно, что и с Афонькой.

Проведал все же воевода, что тайно Богдан Кириллыч летописец ведет. Озлился и пригрозил Богдану, что коли тот не отдаст ему книгу, в которой пишет, то пусть на себя пеняет. Богдан, конечно же, не отдал…

В тот год лето стояло знойное, засушливое. И воевода повелел пуще всего следить, чтобы где по небрежению пожар не случился. Караульные и нарочные по нескольку раз на дню ходили по острогу, по посаду — упреждали, чтобы всякий час, а на ночь наипаче, с огнем бережны были. Воевода велел, чтобы и для еды огонь по дворам не разжигали, чтоб только в избе еду готовили, и чтоб неотлучно при этом кто-нибудь в избе был, и чтоб ведро, ушат или иной сосуд с водою под руками был.

На остроге было дымно и угарно. Недалеко, видать, горела тайга, и наносило на Красный Яр дым. Солнце мутно пробивалось через сизую пелену, светило багрово и страшно. И еще чаще в такие дни ходили посыльщики и упреждали.

Ходили-ходили, упреждали-упреждали, да не доглядели.

В конце августа то было. Афонька, пришедши с работ пашенных уже в сумерки, не поевши ничего, повалился в сараюшке спать. А в ночь проснулся — набат бьет. Вскинулся, вылетел с подворья, саблю прихвативши, — вдруг киргизы али какое иное дурно учинилось.

По улице народ в потемках бегает туда-сюда. Гомон стоит, крик.

— Что такое содеялось?! — ухватил одного за рукав Афонька.

— Пожар на посаде — вот чо! — ответил ему спрошенный и, выдернув руку, побежал дале. Афонька тут только приметил, что за посадом свет багрян колышется. Ухватил спешным делом багор и бросился следом за всеми.

— Где горит-то, у кого? — спрашивал он на бегу.

— Подьячего Богдана избенка занялась, — отвечали ему.

— Богданова! — обомлел Афонька и кинулся что есть мочи к знакомой избенке. «Книги же там! Летописец! Все враз на пепел пойдет!»

Когда он добежал до подьячевой избушки, та пылала, словно свеча. Пламень вырывался изо всех щелей, крыша была в огне, стены тоже. Треск стоял страшенный. Летели тучей искры, и был бы ветер с заходней стороны, то уж давно нанесло бы огонь на посад. Но ветра не было. Вкруг избы суетились посадские и казаки с баграми, но подступиться к избенке не могли.

Афонька с трудом пробился через толпу. Близ самой избенки он увидел в отсветах пламени Богдана Кириллыча, который ровно безумец рвался из рук казаков к избенке.

— Книги мои, книги! — кричал он, плакал, матерно ругался и молил, чтоб его пустили книги из огня спасти, коли никто не осмелится в огонь кинуться.

— Куда ты, куда, Богдан Кириллыч? Рази мыслимо в такой пламень кидаться? — уговаривали его казаки. Ровно бес вселился в него. Дивились казаки: такой слабосильный Богдан Кириллыч, а еле удерживают его в несколько рук. Рядом с Богданом Кириллычем, плачучи и причитаючи, бегали его баба и девки.

— Тятенька, батенька, не кидайся в огонь, миленький. Сгоришь!

— Доченьки мои! Женушка милая. Книжки мои там гибнут, аки в геене огненной! Книжки мои! Вся утеха моя и богачество! — кричал Богдан.

— Богдан Кириллыч! — взревел Афонька. — Как же это, Богдан Кириллыч. А летописец-то! — нарушаючи заповедь не обмолвиться на людях про летопись, кричал Афонька, с ужасом взирая на бушующий огонь. — Чо, люди, не поможете?

— Где там! Пекло же адово! Враз изжаришься! — закричали из толпы.

— Эх, господи, помоги! — крикнул тогда с отчаянием Афонька и, оттолкнув стоявших перед ним казаков, рванулся к избе.

— Стой, оглашенный! Стой, язви тебя! — кричали ему вслед.

— Вернись, ирод, я тебе велю, — кричал ему атаман Дементий Злобин. — Имайте его, дуролома, кто ближе стоит.

Но ловить Афоньку было уже поздно. Он был около самой избенки и уже изготовился в дверь ринуться, укутавши голову кафтаном, который еще на бегу сорвал с себя. Но тут крыша избенки с великим треском и шумом рухнула. Кверху взметнулся высокий столб огня, полетели головни, снопы искр. Афонька отпрянул назад, и тут на него упала доска, огнем объятая. Афоньку сбило с ног, кафтан задымился. В толпе ахнули. Несколько мужиков кинулись к Афоньке, и когда его оттащили от пожарища, то уже и стены избенки завалились, и был уже один великий костер — ничего не разберешь: изба ли тут горит или просто куча бревен и досок.

Подьячий Богдан Кириллыч уже не рвался к своей избенке. Как он стоял на коленях, так и остался, простерши к пожарищу руки. Потом зарыдал навзрыд и упал наземь, вцепившись в свои густые кудрявые волосы.

Всю ночь пролежал ничком Богдан Кириллыч. Рядом с ним сидел Афонька. Слезы, скупые и горькие, капали у Афоньки из глаз, но не замечал он их и не утирал. И только когда начинал Богдан Кириллыч биться и причитать чего-то, обнимал его бережно за плечи и шептал ему что-то на ухо.

Воевода (пришедший на пожарище уже когда избенка Богдана догорала) повелел не тревожить их. Казаки и мужики посадские разошлись. Баба Богданова ушла тоже и увела ревущих девок: жалко им было Богдана Кириллыча.

Богдан с Афонькой так и просидели, пока утром не пришли казаки. От избенки остались одни головни да пепел. А неподалеку от избенки нашли пьяного похабного гулящего мужика Прошку, который тайно вино курил и посадским продавал. В последние дни его два-три раза приметили, как он околачивался подле воеводской избы. И накануне пожара видели его, как он от малого города, шатаючись, шел.

Когда Прошку схватили и повели на сыск: для чего он близ сгоревшей избы в кустах валялся, то он повалился воеводе в ноги и повинился, что-де с вечеру, сильно напившись вина, — где уж не упомнит будто бы, — пошел до своего подворья. Да в теми-то, да спьяну заблудился. Все не на свою, на чужие избы попадал. И сказывал далее, что дойдя до какой-то избенки, задумал малость осветить ее: может эта избенка его. И вынувши кресало, стал искры высекать, трут подпалил, сидючи у самой двери, что в избенку вела. А чо дале было, того он, Прошка, опять-таки не упомнит, потому как пьян был.

Прошку за поджог забили в колодки и отправили в Енисейский острог к разрядному воеводе. Пусть с ним что хочет дальше делает. Но вот диво. По дороге в Енисейск Прошка сбежал. Сбил колодки, когда посланные с ним караульщики спали, и утек в тайгу. Поговаривали на остроге, что не так просто сбег Прошка, допытывались было у тех караульщиков, что с Прошкой были, но тех караульщиков вдруг в новый Якутский острог перевели.

А Богдана Кирилловича ровно пришибло с той поры. Он осмотрел пепелище, нашел несколько обгорелых и почерневших железок от укладки и шматок олова, — чернильница-то, видать, сплавилась. Ухватил их, сунул за пазуху и, горько-горько заплакав, пошел, шатаясь, невесть куда. Афонька, неотлучно бывший с ним, подхватил его под руки и привел домой.

— Приветь его и спокой, — сказал он богдановой жене. — А то он ровно порченый, как бы и впрямь ума не решился.

Ума подьячий не решился. Но с того времени помрачнел, исхудал, сам на себя непохож стал. По ночам, баба его сказывала, не спал вовсе, все ворочался, а коли засыпал ненадолго, то сонный что-то бормотал, а потом вскрикивал и просыпался.

Так промаялся Богдан Кириллович осень и зиму, а к весне подал челобитье, чтоб отпустили его с Красноярского острога. И ему перевод дали в Кузнецкий острог.

Когда Богдан Кириллович съезжал с Красноярского острога, они с Афонькой обнялись, расцеловались, и тут Богдан Кириллович вынул из-за пазухи обернутый тряпицей сверток и подал Афоньке.

— На-ка тебе, Афоня, поминок прощальный. Осталась у меня из всех богатств моих книжных «Азбука» одна. Возьми, чтоб грамоты не забывать, которой от меня выучился. Возьми.

Он вытер глаза рукавом, потом обнял еще раз Афоньку и пошел к телегам. На них был уже нагружен весь скарб его нехитрый. Жена и дочери уже дожидались его, а с ними несколько казаков-вершников, которые шли в Кузнецкий острог переводом.

Кони тронулись. Афонька долго-долго глядел вслед, пока не скрылись все за посадом.

Сказ девятый

СЫН БОЯРСКИЙ СЕВОСТЬЯН САМСОНОВ

онной сотни десятник Афонька Мосеев и сын боярский Иван Птицин возвращались на Красный Яр с годовальщины из Качинского острожка, где Птицин был приказчиком, а Афонька — в товарищах у него. Шли они верхами с десятком Афонькиных казаков, остальные с разной рухлядью — водой.

Уже часа три, как продвигались они с сегодняшнего — утра по всем им ведомому, хорошо езженному конному ходу.

Июльский день был как никогда знойный, и даже здесь, в тайге, было душно. Накануне в ночь прошла большая гроза с обильным ливнем и сейчас еланьки, какие попадались дорогой, дымились паром.

Сморенный зноем, Афонька, ехавший конь о конь с Птициным, придремывал в высоком киргизском седле, опустив повод: конь его шел ладно и без повода, давно Афонька на нем ездил. Так бы он и придремывал, ежели бы вдруг не вывел его из дремы Птицин.

— Слышал ли, Афанасий, Севостьяна Самсонова в дети боярские поверстали?

— А как же, слышал, — еле разлепляя глаза и зевая ответил Афонька.

— А ведь вы с Севостьянкой-то вместе рядовыми казаками сюда пришли?

— Ну так чо? — сонно отозвался Афонька.

— Да так, ты вот, хоть и в десятники вышел, а все ж служилый по прибору, в казаках числишься, а он, Севостьян, вишь, — в дети боярские писан…

— Ну так чо? Стало быть, за службу пожаловал его государь.

— А твоей службы, поди-ка, не менее было по вся годы?

— Кто сочтет — более али менее. Все мы равно служим, а уж как кому выпадет… — и Афонька опять широко зевнул.

— Э, нет! Не скажи, не скажи…

Птицин умолк, и Афонька опять стал клевать носом.

«Самсонов, Самсонов… Ну и чо — Самсонов, — сквозь дрему пробивалось у Афоньки. — Ну — сын боярский… Эко диво…»

И Афонька снова совсем уж было придремнул, но тут Птицин, ну будто бес ему в одно место пальцем свербил, опять к Афоньке пристал.

— А ведь тебя десятником поверстали, как ты в Канском зимовье казаков безвестно куды подевавшихся нашел. А Самсонова, он приказчиком там был, до срока с годовальщины отозвали. Так?

Афонька от этих расспросов начал уже злиться, сердито заерзал в седле, силясь усесться половчее. От долгой езды он уже изрядно устал, в сон клонит, а тут Птицин…

— Ну так, так! Ну и чо дале? — рассерженно отозвался он. — Чо тебе надобно, чо привязался с тем Самсоновым? Вот, сатана, распятнай тебя…

— Зря лаешься, десятник, — обиделся Птицин, — я ведь по-доброму хотел.

— Ладно, — смущенно буркнул Афонька. — Не серчай, что избранил. Это я с досады… В дрему клонит, а ты со спросами…

Афонька отер рукой шею под широко расстегнутым воротом, закинул вверх голову. Сквозь частые лапы пихтача пробивались горячие солнечные лучи. Солнце забралось уже в самую высь и пекло оттуда нещадно.

— Полудень уже, — сказал Афонька и глянул на Птицина, как-никак, а тот и по чину и по должности все же старшой был. Птицин понял и согласно кивнул — пора было делать привал.

— Тут вот, с полверсты ходу, ручей будет, — сказал Афонька.

— Ага. Там у ручья и привалимся.

…Сонно журчит ручей. Звенит таежный гнус-кровопивец, от которого ни днем, ни ночью нет спасенья. Дымокур, раскинутый казаками, почти не помогает. И все же притомившиеся казаки уползли в чащобу, где потенистее, спят, укутав головы от гнуса кто рушником, кто чем. Остались караульные. Один у стреноженных коней, которые по жаре и пасутся-то кое-как, другой у дымокура.

Слушая бурчание ручья, гудение гнуса, столбом колышущегося над становищем, звяканье конских ботал и недалекое топтание коней, слушая все это знакомое, привычное, Афонька дивился тому, что все мысли его вились сейчас вкруг Самсонова. Никогда того ранее не было, а тут на тебе — как наваждение. И все Птицин тот — это надо же: пристал как банный лист — Самсонов да Самсонов…

И стал Афонька про Севостьяна вспоминать.

Казак Севостьян Самсонов по грамоте именной государевой за свою службу вышел в дети боярские. Срок же его службы был долог и дела службы его — многие. Старше Афоньки он годами лет на десять-пятнадцать. В Сибирь пришел гулящим делом в год, когда вышел мир со свеями и ливонцами, с которыми Севостьян воевал лет шесть[55]. Прослужив разных служб в разных сибирских городах бессчетно, Самсонов поверстался в полк к Дубенскому на острожное ставление в Красном Яру. Тогда и Афонька, и еще многие гулящие поверстались к Дубенскому.

Афоньке в ту пору было лет двадцать, а Самсонову уже за тридцать. И хоть Самсонов в десятники не был поверстан, но десятниковы дела не раз вершил по наказам Дубенского и других воевод, потому как был мужиком уже бывалым, много чего знал. Да уж чего-чего, а не в приклад иным казакам, многое умел видавший виды Севостьян. И ревность к службе имел, и сноровку, но с товарищами, сколь помнил Афонька, ласков не был, и когда в старших бывал — трудно додавалось казакам.

Севостьян Самсонов был видный и статный, ростом почти в полтретья[56] аршина, грудь широченная, как печь, — ни один кафтан не держался на Севостьянке, ни одна рубаха из покупных — сразу лопалась, только шевельнет Савостька плечьми. Два казака, а то и три свободно влезали в его одежу. Савостька страх как не любил такие затеи. Однажды он застал за таким делом казаков и как было их трое в его кафтане, так он их сгреб в охапку и снес из острога до плотбища и вытряхнул их как кутят в Енисей. На Савостьку били челом те казаки, но их же, жалобщиков, воевода выдал головой Савостьке, потому как сами все ж виноваты были — не озоруй, не зли человека, коль ему не по нраву шутки и забавы.

Дивились казаки не раз, глядючи, как Самсонов ломал подковы, поднимал коня на горбу, свивал в сукрутину молодую осину у корня и из той сок капал, рвал толстые веревки и даже цепи. Голос у Савостьки был зычный. Светлые волосы вились крупным кольцом, а серые светлые глаза были завсегда холодны — Самсонов, почитай, никогда не смеялся и улыбался тоже редко.

Савостьку боялись. В бою: в пешем ли, в конном ли, воинские иноземные люди всегда норовили обойти его стороной, страшились его вида и голоса. Потому редко доводилось Севостьяну сойтись грудь грудью с государевыми непослушниками и изменниками.

Афонька, который не раз вместе с Савостькой ходил во многие походы, видел однажды, как тот рассек саблей чуть не на-полы одного коянова мужика, из тех, которые союзно с сотовыми улусными людьми взбунтовались, отказали в ясаке государю и напали на отряд Самсонова, когда ходил он на ясачный сбор.

Попервости Самсонов ходил под началом иных служилых, но потом и его стали ставить в голове. С людьми Самсонов был строг, к нуждишкам их не заботлив, а к чужой славе завистлив.

Афонька помнит, как долго косо смотрел на него Самсонов. Изобиделся он тогда на то, что поверстали Афоньку десятником на выбылое место Романа Яковлева и на его, Самсоново, место, в Канское зимовье приказчиком поставили. Та перемена до сроку вышла Самсонову потому, что жесточь к людям служилым проявил.

На всякие дела Самсонов ловок был, и князцов, отошедших от русских, умело назад ворочал к государевой высокой руке, и с ясачных сборов всегда полные оклады соболиные привозил и еще порой новые улусы сыскивал.

Афонька тоже не раз на ясачные сборы хаживал, и на Кан реку, и в иные землицы. И тоже однажды набрел на безвестный улус. А дело было так.

Он собрал с князца Тесеника полный оклад соболиный и уже стал налаживаться на обратный путь, как приметил поутру, в день отхода, неведомого мужика-иноземца, не из тесениковых людей. Мужик тот при виде Афоньки метнулся в лес, в тайгу. Афонька за ним не погнался, спросил только Тесеника — кто таков? Тесеник долго лукавил, прямого ответа не давал, но потом все ж признался, что этот мужик не его, тесеников человек, но сам по себе кочует в этих местах уже давно, а улус его невелик — всего пять или шесть мужиков. И от русских тот мужик завсегда уходит, не объявляется, хоронится, сильно боится русских.

Афонька рассердился на Тесеника: почему ранее не сказывал про тот улус? Тесеник отвечал — жаль-де их было, пусть, мол, живут сами собой. На что Афонька ответил, что в таком малолюдстве сами по себе они не проживут — рано ли, поздно ли, а либо братские люди их в кыштым возьмут, либо киргизы. А уж коли так, то лучше им быть под государевой высокой рукой и милостью царскою быть в безопасности от всякого лиха.

— Вот так, князь Тесеник. И поэтому указывай мне путь к этому улусу.

Тесеник стал клясться всеми клятвами, какие знал, что не ведает, где тот улус кочует. Афонька махнул на него рукой, взял двух казаков да двух тесениковых мужиков и пошел искать. До сих пор Афонька дивится, вспоминаючи, как испугался тогда тот мужик и его улусные люди, когда Афонька отыскал все же их в таежной глухомани.

Увидев перед собой Афоньку с казаками, мужик обомлел, затрясся мелкой дрожью: дергалось перекошенное страхом лицо. Мужик долго слова вымолвить не мог, мычал что-то. Афонька сам испугался, глядючи на него: может, порченый этот мужик, али бес в нем сидит? Что бы ни спросил Афонька, тот ничего толком не отвечал — обеспамятел со страху. Насилу Афонька с тесениковыми людьми успокоил этого князца, сказал, что никакого дурна им от русских людей не будет, пусть дают ясак русскому великому государю, и царь-государь их милостью не оставит, защитит и от киргизов, и от иных воровских людей. Князец дал десять соболей, сказал, что на все согласен, обещал еще соболей дать, но не сейчас, а утром.

А поутру Афонька не нашел ни князца, ни его людей. Около наспех кинутых юрт к шесту было привязано полтора десятка соболей — ясак. А сам князец тайно сошел в ночь невесть куда. Афонька только плюнул с досады — упустил. Правда, догнать его было делом не хитрым, далеко ли он мог уйти? Но Афонька пожалел его — уж больно тот пуган был — и не стал вновь искать его.

Вернувшись на острог, он ничего не сказал про князца. А на другой год Савостька Самсонов, посланный на ясачный сбор к канским князцам, самолично нашел тот улус и шерть и ясак взял с них, двадцать соболей и с их же слов понял, что Афоньке они ведомы были, да скрыл Афонька этот улус, не стал оглашать его. О том Савостька, как бы в отместку за канское зимовье, довел воеводе.

Афонька повинился: да, мол, ведал про тот улус, но взял грех на душу, до времени не стал их тревожить — уж больно пуганые. Афоньке на это было наистрожайше наказано, чтоб впредь радел больше о прибыли государевой, нежели о благе иноземных мужиков, и что на первый раз вольность его ему прощается.

Все это вспомнилось Афоньке, пока он сидел у костерка, отмахиваясь от дыму и гнуса. Да с тех пор он не очень-то наискивал новые улусы, а коли услышит, бывало, о каком кочевье незнаемом — то в одно ухо впустит, а в другое выпустит, да еще в иную сторону от него повернет.

Савостька же, как никто иной, умел сыскивать неявленные улусы. Почитай полста человек привел он самолично под государеву руку, и тех Афонькиных шесть ли семь ли человек и иных многих: Инголоницкую землицу приискал, а в ней десять человек, в Камасинской землице вновь девять человек приискал да потом еще шесть…

Ловок был Севостьян Самсонов, ловок. Много соболей добыл, когда на соболиные сборы ходил.

Афонька, нахмурившись, стал считать, сколь Самсонов ясаку собрал. Да, почитай, девять сотен соболей пришло через его руки в государеву соболиную казну.

Девять сот соболей! Ежели на круг положить за соболя по рублю, это девять сот рублев. Экая прорва денег! Афонька зажмурился. За всю службу на Красном Яру Афонька таких денег не выслужил. А сколь же денег выслужил Савостька? Нахмурив лоб, загинаючи пальцы, медленно шевеля губами, Афонька стал считать, сколь же пришлось государева денежного жалованья Савостьке Самсонову с первого дня его службы на Красном Яру. Выходило на сто и еще на сорок рублев за все годы, ежели брать по годовому окладу в пять рублев. Ну еще прибавки бывали разные — где рубль, где полтина, ну пусть два ста рублев получил Севостьян Самсонов почти за три десятка лет службы, а соболей добыто на девять сот рублев.

Афонька даже оторопел от таких расчетов — велика же прибыль государю, ежели только Савостькиного сбору соболиной казны на такие деньги великие в Москву ушло. И он, Афонька, за эти годы не менее соболей объясачил. А ины сколь?..

За подсчетами Афонька не приметил, как подоспело время идти дальше. И хоть зной еще стоял, но уж не так пекло и палило.

Иван Птицин, потягиваясь и зевая во весь рот, подошел в Афоньке.

— Ты чо, так и не придремал?

— Нет…

— Смотри, на коне укачает — заснешь, свалишься под копыта…

— Ну да! Я в седле сколь хошь могу спать и не свалюсь.

Когда они выехали, Афонька сказал Птицину про свои счеты.

— Эва! — ответил тот. — Ну и чо?

— Ну как! Ежели за каждым казаком счет по всему нашему острогу по вся годы — как оно выйдет? А?

Птицин нахмурился.

— А для чего такой счет?

— Да так, занятно. Вот служу я, скажем, тридцать лет. А есть ли прибыток от моей службы?

— Пустое дело затеял, — сердито отозвался Птицин. — Прибыток, прибыток. Ты знай служи себе и все. Коль не сводят с Красного Яра ни тебя, ни иных — стало быть толк есть. А счеты твои — дело пустое, еще раз говорю.

— Ну как пустое? — не унимался Афонька. Его не на шутку забрало от того счета, который вдруг открылся ему.

— Вот у Савостьки Самсонова… — опять начал Афонька.

— Дался тебе Самсонов. Не у каждого так сойдется.

— Ага. Сам же поутру ко мне прицепился с тем Самсоновым.

Птицин был уже и не рад, что затеял тогда разговор с Афонькой, — эвон как оно обернулось. «Тьфу, дурень!» — ругался он сам на себя. Афоньке же ответил:

— Говорю, не у каждого так сойдется…

— Ну и чо? — не унимался Афонька. — У одного так, у другого этак… Вот на острог возвернемся, я воеводе поведаю, какой счет я свершил.

— Не срамись! — вскрикнул Птицин. — Ужель, думаешь, в приказе у воеводы и на Москве в Сибирском приказе дурнее тебя? Эх, Афанасей! Ну ты порой как дите… Все, Афоня, сосчитано. Ни один соболь — будь то ясачный, аль поминочный, аль пошлинный, аль еще какой — безвестен не остался. Все они в книгах вписаны — по вся годы. И в описях же писано, сколь денежного и хлебного жалованья каждому казаку дадено по вся годы его службы. И коли бы прибытку было мене, чем расходу на нас — давно бы с острога всех свели.

Афонька молча выслушал Птицина, вздохнул и ничего не сказал. Ему стало досадно, что все сосчитано, занесено в книги. И вправду дуреть стал — корил он себя. Будто не ведал и сам про то… Про соболи-то писано да не про каждого казака, который соболя ясачного принес, а про всех разом. Вот сколь он, Афонька, соболей с ясачных сборов принес, сколь тот же Самсонов — такого поди-ка счета и нет.

— А все ж, ежели на каждого раскинуть, то сколь придется? — вдруг заговорил Афонька.

— Ты про чо это? — покосился на него Птицин.

— Да так. Вот никак не могу сойтись со счетом.

— Не делом занялся, Афанасей, не делом. Ты десятник и думай о своем, а о том — пусть иные думают, кто к тому делу приставлен, — сердито заговорил Птицин.

— Может, и твоя правда, Иване. Но я вот к чему. Даве ты сказал, мол, чо я, чо Самсонов — в ровне бы всякие службы служили, а не в ровне зачтено нам: Самсонов в дети боярские вышел, а я в казаках остался, хоть и десятник…

— Это верно, говорил я такое, — ответил Птицин.

— Ну вот и стал я прикидывать: верно, службы вроде наши с Севостьяном и равные, а вот поди ж ты — зачет разный. Вот и стало мне занятно, какая мера тут есть, а? Ты не ведаешь ли, Иване?

— Ей-ей, Афанасей, не ведаю, да и нет меры такой, чтоб, стало быть, каждому все зачесть…

— Ну, а как тогда вершат: этому вот в дети боярские, а тому в прежнем чине оставаться?

— Вот того я не ведаю, Афанасей.

— Да-а, — протянул Афонька. — Занятно все это, занятно. Ну и задал ты мне загадку, Иване.

Птицин не знал, что и ответить десятнику, промолчал, но Афонька вновь заговорил:

— Ты не думай, будто мне на Севостьяна зависть пала или чо. Мне для себя надобно ведать — какой мерой служба наша меряется. Не только моя, а каждого. Твоя вот, их вот, — Афонька указал на едущих позади казаков, которые о чем-то своем перемолвлялись.

Птицин только глядел на Афоньку, не зная, что и отвечать ему. Да и что отвечать было? Какая тут мера могла быть? Тьфу ты, нечистый дух! Надо было Севостьяна Самсонова поминать.

Афонька же, видя, что Птицин молчит и ничего сказать не может, помрачнел, насупился и стал думать все про то же.

С такими думами пришел Афонька на Красный Яр. В остроге было людно и тревожно. Доходили вести, что государевы вечные непослушники и изменники киргизы опять грозят войною, подбивают тубинцев, кызыльцев и иных земель людей идти на Красный Яр.

По всему уезду разосланы были дозорные и посыльщики, упреждали пашенных крестьян по деревням, ясашных по улусам, чтоб настороже были.

Афоньку сразу же наладили с дозорными объехать заречные деревни. А над всеми дозорными ставлен был сын боярский Севостьян Самсонов. Ставлен на это был новым воеводой Даниилом Харитоновичем Мотовиловым.

Севостьян Самсонов, хмурый и неулыбчивый, созвавши всех дозорщиков и посыльщиков, давал наказы. Ждал и Афонька, когда до него черед дойдет. Но Самсонов все обходил его. Наконец, всех услал Самсонов, один Афонька остался. Склонив голову набок, он смотрел, как Самсонов, расхаживает по горнице в своей избе. Самсонов не заговаривал, и Афонька ничего не спрашивал — сидел себе, поглядывая на Севостьяна.

Долго ходил Севостьян по горнице, высокий, тяжелый на ногу — половицы так и поскрипывали под его шагом да в поставце посудины разные тихо звякали.

Афонька сидел вольно, вытянув ноги и откинувшись спиной к стене, расстегнувши кафтан. На улице было знойно, а в горнице у Самсонова попрохладнее и сумеречно — ставни были примкнуты и свет скупо шел из щелей.

Наконец, Севостьян остановился супротив Афоньки.

— Чо молчишь-то? — спросил он своим рокочущим голосом.

Афонька пожал плечьми:

— А чо мне говорить? Жду, чо ты скажешь.

— Ждешь? — пророкотал Самсонов и, помотав головой, вновь зашагал по горнице.

— Ага, жду, — ответил Афонька, следя глазами, как он мотается туда-сюда.

Походив немного, Самсонов сел на лавку рядом с Афонькой.

— Ну вот. Дозорщиком пойдешь по заенисейским деревням, как иные, — чтоб упредить об опасном деле. Ясно ли?

— Ну дак! Чего яснее.

— Пойдем мы с тобой вместе.

— С тобой? — удивился Афонька. — А тебе какая нужда приспела идти, ай думаешь, я один не управлюсь?

— А чо? — в свой черед запытал Самсонов. — Ай не любо тебе со мной идти? Ране-то не раз ходили по всякие делы.

— Так нужда тогда была, чтоб вместе службы какие-нито справлять, а тутока уж велико ли дело — дозором объехать и упредить…

Самсонов поднялся, навис над Афонькой горой, недобро сощурился на Афоньку серым неживым глазом. Подобрав под себя ноги, Афонька выпрямился на лавке и уже недобро спросил:

— Чего, Севостьян, воззрился на меня? Говори, коли дело есть. Ну, вместе так вместе дозором пойдем, мне-то чо: ты в голове ставлен, как укажешь, так и будет.

Афонька встал, нашарил на лавке шапку, застегнул кафтан.

— Пошел я. Скажи только, когда съезжать с острога — седни ли, аль заутро?

— Годи, Афанасей, — остановил его Самсонов. — Вот…

Он умолк и все так же пристально смотрел на Афоньку.

— Ну? — уставился на него Афонька. — Чего в гляделки-то играть вздумал, Севостьян? Говори уж, чо у тебя на душе?

— Вправду ли, Афонька, сказывают, будто сердце ты на меня имеешь? — спросил вдруг Самсонов и подтолкнул Афоньку к лавке. — Сядь, Афанасей. Вот, потолковать хочу…

— Эвон ты про чо! — Афонька усмехнулся. — Бог с тобой, Севостьян, за чо мне на тебя сердце иметь? Сам подумай…

— Думай не думай, а люди сказывают, дескать — перешел я тебе навроде дорогу, — загудел Самсонов. — Вот, мол, в дети боярские вышел, Афонька-же — нет, а не менее твоего служил…

— Брось ты это, Севостьян. Хоть и вровень мы служили, но сердце мне на тебя за чо держать? Вышло так, ну так чо?

Но Самсонов, не слушая Афоньку, вдруг заговорил, счисляя свою службу:

— Ты ведь знаешь, и при Дубенском, и при Архипе Акинфове, и при Миките Карамышеве, и при Олферье Баскакове, и при Петре Протасьеве и при Ондрее Бунакове и при Михайле Скрябине — при всех воеводах служил я безотказно все государевы службы: и конные, и пешие, и струговые. И сам хаживал, и за собой служилых водил, как то было при Олферье Баскакове. Послан я тогда был в стругах вверх по Енисею со товарищами Микитою Борцом, а шло с нами полтора ста человек служилых на восход, чтоб с конными служилыми людьми союзно в Киргизскую землю войною идти. И мы пришли вверх Кончины пашни, и ходил я в степи два дня, а со мной ходило шестьдесят человек служилых людей.

— И я с тобой о ту пору ходил, — сказал Афонька.

— Вот, вот, — ухватил Афоньку за руку Самсонов. — Вот, вот. И изошли мы тогда вверх Комы реки, а в те поры киргизы и тубинцы с конными служилыми людьми дралися… И подсмотрели нас, струговых служилых людей, и убояся нас, струговых людей, великому государю добили челом, а вину свою принесли и шерть шертовали…

— Как же, как же, — кивал Афонька, слушая Самсонова. — Все так и было.

— Ага! Я чо и говорю, — продолжал Самсонов. Он опять забегал по горнице и все сказывал про свою службу. Голос его гремел на всю избу, поди-ка и на воле слышно было…

— Да при воеводе Олферье Баскакове посылай я был в Тубинскую землю к князцам к Кояну, и Кунгуру, и Кылину, и к их улусным людям для аманатов, и я у них аманаты взял, Коянова сына Кирму…

Самсонов умолк, чтобы перевести дух. Афонька же сразу слово вставил.

— Да, я про то все ведаю.

Но Самсонов опять начал свое:

— Да я при всех прежних воеводах учинил прибыль в ясашном государеве сборе в Камасинской и Качинской землицах четырнадцать сороков соболей, да в Инголотской и Мунгальской учинил прибыль в два сорока соболей, да в Югденской новой-землице двадцать соболей. Да еще… И за те мои службишки и за ясашный сбор и за прибыль великий государь царь Алексей Михайлович пожаловал меня, велел дать государеву грамоту за приписью дьяка Третьяка Васильева, а по той грамоте велено мне в Красноярском остроге государеву службу служить в детях боярских. Вот…

Севостьян Самсонов смолк и отер ладонью взмокший лоб. Афонька посмотрел на Самсонова — все ли сказал? Самсонов молчал. Афонька поднялся с лавки.

— Не пойму, Севостьян, чего ты распалился? Ну как дите малое, будто я не знаю службы твои. И оклад тебе по чину учинен на Москве: государева жалованья семь рублей денег да хлеба семь четвертей ржи, овса семь четвертей, соли указано как у иных красноярских детей боярских. Все правильно.

— А все одно: держишь ты на меня сердце.

— Да провались ты! — рассердился Афонька. — С чего взял-то?

— А вот Птицин сказывал, говорил-де ты ему, Птицину, какой, стало быть, мерой служба казачья меряется…

— А! — махнул рукой Афонька. — Тьфу на вас с Птициным. Ты пойми, Севостьян, я на уме иное держал, когда с Птициным речи вел. Зависти на тебя у меня нет. Выпала тебе доля такая — стало быть, так богу угодно и государю. Я же мыслил об ином. Служба вроде наша одна, а мера той службе разная. Вот о чем речь-то я вел. Ну, понял ли?

Самсонов молчал, долго смотрел из-под бровей на Афоньку.

— Значит, зла не держишь на меня?

— Ну, паря, завела сорока про Якова…

— Ну да мне все едино — хоть бы и держал зло на меня, хоть бы нет. Давай ступай, Афанасей, заутро пораньше съедем вместе за реку. Возьми с собой казаков человек с двух, с трех.

Афоньке вдруг стало обидно от Севостьяновых слов.

«Чего ему надо? Сам же речь завел, а теперь сам же и серчает вроде. Не поймешь иной раз, кому чо надо. Ну не было у меня в мыслях, чтоб на Самсонова зло иметь, как он в дети боярские вышел. Ан нет, сами теперь мне в ухи жужжат. То Птицин непутевые речи завел, теперь сам Савостька дурнину развел, невесть чо плести стал».

От обиды у Афоньки защекотало даже в носу. Но он ничего не сказал. Надвинул на лоб шапку, повел плечами и сказавши:

— Ладно, вране буду ждать у Спасской башни с казаками, — вышел из Севостьяновой избы.

Переплавившись через Енисей на большом карбазе, Афонька и Самсонов дён пять объезжали деревни, велели делать везде засеки, а где и городки дощаные для опасного дела: коли не успеют уйти на Красный Яр от киргизов, то хоть, может быть, отсидятся.

Жара по-прежнему донимала, палило как никогда, и новая беда могла приспеть — сушь. По всей почти округе Красноярской давно дождей не выпадало.

На острог вернулись запыленные, потные, грязные. Отдыху нигде Самсонов не давал. Въехав в одну деревню, собравши людей, дав им наказ, ехали далее, ночевали, где ночь захватит. Три Афонькиных казака притомились. Но Афонька велел им ни словом не обмолвиться перед Самсоновым. Служба есть служба и неча на тягости жалиться — толковал он им.

Казаки, из недавнего прибора, слушали Афоньку и молчали, хотя смекали, что по безделью таскает их без отдыху Самсонов и что великой нужды в этом нет.

Вернувшись на острог, отпарившись и отмывшись в своей невеликой баньке, Афонька томился бездельем. Был дан ему отдых — сказали: сиди пока дома безотлучно. По домашности дел никаких не было, хлеба и травы подгорали, дождей так и не выпадало. Сена, правда, было накошено изрядно, но без него сыновья накосили. Афонька занялся, чтоб чуркой не сидеть, досмотром всего ратного доспеха, какой в доме был. Потом такой же досмотр учинил в своем десятке. И уж там отвел душу, нашел непорядки — у кого сабля не чищена и не точена, у кого пищаль ломана — чинить надо, у кого кольчужка в кольцах разошлась. Афонька отлаял нерадивых казаков, насрамил, а к кому и рукой приложился. Но все ж и это не тешило Афоньку. Одна дума не давала ему покоя. И та дума не сама собой пришла, а навели на нее разные речи, которых наслушался он от Птицина, еще от иных кого из служилых, а потом и от Севостьяна Самсонова.

«Все ж занятно бы сведать, — думал Афонька, — почему так?!» Почему так — это значило в Афонькиных думах, почему все ж Самсонов — сын боярский ныне, а он, Афонька, за равную службу, а может даже в чем и большую, — оставлен в казаках, в служилых по прибору. С такими думами протомился он целый день, а на следующий решил наведаться к своему атаману Дементию Злобину, под началом которого служил много лет, которого не в пример иным прочим любил и почитал как человека разумного, справедливого, хоть и строгого и беспощадного за провинности в службе.

Прибравши себя с утра как следует, расчесав волосы, бороду, усы, вздевши новый лазоревый кафтан, цветную опояску, новые сапоги красной кожи, Афонька пошел на подворье к атаману Дементию Злобину — знал, что он сейчас не в отлучке, а для опасного дела — киргизского приходу все еще ждали — сидит в остроге со своей конной сотней, высылая на перемену дозоры по сакмам киргизским.

Дементий Злобин, когда взошел к нему Афонька, был для утреннего дела дюже зело пьян. Завидев Афоньку, он ухватил его за шею и крепко стал целовать в темя, в щеки, а потом в губы, обдав Афоньку таким духом винным, перемешанным с чесночным и луковым, что у Афоньки аж в глазах помутилось.

— Друже ты мой, друже, — приговаривал Дементий Злобин, тиская широченными лапищами Афоньку. — Ай, Афонька, светел праздник мне учинил, дом мой навестил. Сядь-ка, сокол, сядь-ка, выпьем мы с тобой по чарочке.

С теми словами Злобин отпустил Афоньку, сильно мотнулся на сторону, но на ногах удержался и боком пошел по горнице, подбираясь к поставцу с кружками, сулеями, кубками, чарками…

В дверь из дальней светлицы кто-то высунулся из домашних, хотел что-то сказать, но Дементий только зыкнул и голова исчезла. То ж самое было, когда кто-то из сеней кухонных наметился было в горницу взойти. Дементий, добравшийся уже до поставца, метнул в ту голову оловянной братиной, еле доспела голова укрыться, а братина, шмякнувшись о дверь, сплюснулась и с великим шумом брякнулась на пол.

— У-у, па-а-лы! Цыть, чтоб вас… — взревел Злобин.

Афонька хотел было утихомирить атамана, но, хорошо зная его норов, только вздохнул и ничего не сказал, сидел, ждал, что дальше будет.

Делая круги по горнице, Злобин меж тем добрался от поставца до стола, на котором стояла большая сулея и множество торелей и блюд со всякой всячиной: рыбинки, мясо пряженое, каша пшена сорочинского, рыба соленая, разные шаньги и пироги. Поставив на стол зажатую в кулаке малую медную ендовку, он свалился на лавку.

— Садись, Афанасей-десятник, садись. Изопьем сейчас.

— Может, хватит тебе, Дементей, а? — все же спросил Афонька.

— Ты чо? — изумился Злобин. — Это ты мне-то? Хватит? Да… А ну садись, кому говорю! Ах ты…

Злобин неожиданно проворно вскочил, и не доспел Афонька опомниться, как широкие лапищи Дементия ухватили его поперек тулова, подняли и шваркнули на лавку. Злобин же, погрозив Афоньке пальцем, спотыкаясь и хватаясь за стол, кое-как угнездился опять на своем месте.

— Смотри, мне не перечь, ата-аману, — проворчал он и, ухватив сулею одной рукой около днища, поднял и стал наклонять над ендовкой. Рука у атамана была крепкая, сулею держала надежно, но по пьяному делу рука у Злобина тряслась и вино наполовину расплескивалось мимо ендовки. Все ж Злобин наполнил и медную ендовку и свою большую чарку.

— Ну-ко, давай, имай ендовку-то, да и разом…

— Эх, Дементий Андреевич, — с вздохом беря ендовку, промолвил Афонька, — не затем я к тебе шел, чтоб чарку испить. Ну да ладно, буди здрав, Дементий Андреевич.

Афонька перекрестился, поднял ендовку и уже осушил почти наполовину, как Дементий Злобин остановил его:

— Годи, Афонька! — он стукнул по столу кулаком с зажатой в нем чаркой так, что полчарки на стол выплеснулось. — Го-оди!

Злобин посмотрел на чарку, которую еще держал в руке, выхлебнул разом то, что в ней осталось, мотнул головой.

— Говори, зачем шел ко мне? — совсем трезвым голосом сказал он. — Говори, говори! — видя, что Афонька недоверчиво смотрит на него, повторил он. — Чо, думаешь, атаман пьян и себя не помнит? Э, нет.

Злобин отставил чарку и сулею в сторону, смахнул широкой ладонью все крошки вокруг себя, уложил локти на стол и уставился на Афоньку. Афонька же, чуть захмелев от выпитого натощак вина, сказал:

— Ладно, Дементий Андреевич. Вот, служим мы с тобой на остроге издавна, как только острог ставился. Так?

— Ну, так! — кивнул Дементий, вприщур глядя на Афоньку.

— И службы мы, старослужилые, кои с тобой и с Ондреем Дубенским пришли, всякие служили безотказно: и конные, и пешие, и струговые, и ясашного сбору нашего прибыль была государю немалая, от каждого, почитай, вровень. Так ли?

Злобин ничего не ответил, только кивнул головой — так, мол.

— Ну вот. И стали нас, из тех, кто с самого острожного становления служит, привечать. Кого как. Ну, меня вот в десятники поверстали, иных тоже — Потылицина, Торгашина. А кого, не в пример от иных, в дети боярские, наприклад — Севостьяна Самсонова. Мне на то без зависти аль обиды. Ты пойми, Дементий Иванович. Я не на то. Мне иное занятно — почо не вровень за ровную службу привечают, вот чо ты мне скажи?

Слушая Афонькину речь, атаман Злобин, прикрывши глаза, вроде дремал, все время кивая головой — мол, не сплю, слышу.

— Ну вот, — завершил Афонька свою речь. — И хотел тебя спытать, почему так-то? Просто для себя, чтоб понятно было. Ай не угодил кому чем, ай служил хуже, не радел к делу государеву, аль еще чо? Ну вот расповедай мне, коль можешь.

— Эх, Афоня, простая твоя душа, — отозвался Злобин. — Эх, Афоня!

Злобин схватил отодвинутую сулею, налил в свою чарку, плеснул в медную ендовку.

— Ах, Афонька, черт тя дери! А ну давай по единой.

Злобин стукнул по ендовке своей чаркой и одним махом выпил ее. Афонька, глядя на него и с печалью думая, что не даст ему запивший с самого утра Злобин ответа на его пытание, ухватил руками ендовку и, не отрываясь, осушил ее.

— Ух! — выдохнул он и, ухватив кус ржаного хлеба, стал его нюхать.

— Ты скажи, как в голову и зашибает вино твое.

— Заши-ибает… — еле ворочая языком, ответил Злобин. — Эх, Афонька…

Злобин уронил голову на широченную грудь и засопел, видно, уж совсем допился, засыпать стал.

Афонька, в голове у которого уже изрядно зашумело, решил, что пора и восвояси убираться. Может когда в другой раз поговорит он с атаманом, а сейчас… Он поднялся, одернул кафтан, оправил опояску. Но только собрался переступить через лавку, чтобы идти, как Злобин проворно вскочил и, перегнувшись через стол, ухватил Афоньку за рукав.

— А ну сядь, — дернул он его за рукав.

— Да ладно, Дементий, тебе. Ужо в другой раз зайде.

— Ся-адь, говорю, ну!

Афонька с досадой глянул на атамана — дивно: опять вид у того был и не пьяный вроде бы.

— Сядь, сядь, — меж тем приговаривал Злобин. Увидевши, что Афонька присел к столу, Злобин встал, обошел, качнувшись, правда, раза два в сторону, вокруг стола и присел рядом с Афонькой.

— Слышь-ка, Афонька, — приклонившись к нему и говоря почти в самое ухо, начал Злобин. — Ты татарское дитё, помнишь ли, нашел брошенное, с собой взял?

— Ну, помню, как не помнить, — вскинув на атамана глаза, ответил Афонька. — Моисейка-то, сын стал мой прием…

— Э! — не дослушав Афоньку, толкнул его в плечо Злобин. — И без тебя то ведаю. Сколь же намучился я с тобой: велю кинь — ан нет, волок ты его с собой…

— Ну так чо? — осердившись, спросил Афонька. — Чо про давнее вспомнил? Я-то ведь не про то у тебя спрашивал…

— Э, дурень, — нажав сильной рукой на Афонькино плечо, ответил Злобин. — Давнее-то нынешним оборачивается, а тебе в ум это нейдет.

— Как так? — опешил Афонька и поглядел на Злобина: неуж так пьян, что несет невесть чо?

Злобин же, словно угадав Афонькины думы, оттолкнул Афоньку и, зло смотря на него совсем трезвыми глазами, сказал:

— А вот так! Самсонов-то, поди-ка, того дитя кинутого не стал бы брать. Стал бы ай нет? А? Ответствуй мне! И татарку в жены не стал бы брать. Ай стал бы?

— Не знай я, — растерялся Афонька.

— Не зна-ай! — скривился над Афонькой Злобин. — Хрен в нос взял бы он того дитенка, Савостька-то. А ты вот взял и себе в обузу, и делу в ущерб.

— Какой же ущерб?! — вскинулся Афонька. — Ай рази я не служил службы опосля того исправно?

— Служить-то служил исправно, да вот думы твои вкруг того татарчонка витали…

— Ну так чо?

— А то. Дума твоя должна была не витать на сторону на опричное от государевой службы, от того витания и служба не так шла…

— Ну уж ты скажешь, — вскричал Афонька. — Экое пустое слово молвил!

— То не я такое слово молвил, — угрюмо отозвался Злобин. — То от воеводы мне говорено было. И дале я тебе скажу. Вот улус ты наискал, помнишь ли, в Канской землице? Ага! Помнишь. И не довел до воеводы. Пожалел тех мужиков улусных. А Савостька-то опосля тебя их же наискал и не пожалел: и объясачил, и к государевой руке привел. От твоего-то жаленья ущерб в ясачном сборе учинился, а? А у Савостьки — прибыль в соболиной государевой казне! Вот оно как, Афонька. И опричь того, дерзок ты бываешь на слова перед воеводой, да и передо мной. Не знаешь ли того за собой?

— Дерзок-то я не бываю, Дементий. Уж коль на неправду когда зайдет — уж тогда я слово поперек молвлю.

— А! На неправду! А Самсонов и в таком разе смолчит, а как велено, так без прекословья и сполнит. А ты всегда поперечничаешь, чертов ты детинушка, Афонька!

И тут атаман Дементий Злобин облапил Афоньку и, прижав его к своей широченной груди, заплакал ровно дите малое.

— Господь с тобой, Дементий! — испугался даже Афонька. — Да ты чо! А ну давай до постели пойдем, совсем ты, братушка, спьянел.

Он силился поднять Злобина, но тот был так тяжел, что Афонька еле-еле оторвал его от лавки.

— Эй, кто есть в доме! Идите сюда! — вскричал Афонька. Но тут Дементий Злобин, оттолкнувши Афоньку, сел прямо на лавке, отер широкими ладонями лице и тихо сказал:

— Не надо, Афанасей. Не призывай никого. Не спьянел я так, чтоб меня до постели волочь. Вот ты меня спросил, я тебе ответил — жалостлив ты до людей, отсюда и беда твоя. Умелый ты, ловкий на разные дела, не хуже Самсонова, а вот жесточи в тебе должной нет. Вот. Тут и считай — где какая мера ровной службе. Мера та от человека идет. Самсонов-то татарчонка кинутого с собой имать не станет… Вот. И то все ведомо и воеводам, и другим, кои вести подают на Москву, кому чо за службы государевы положить: кому чин большой, кому так, кое-чо в прибавку. Так-то, друже Афанасей, — закончил совсем трезвым голосом Злобин.

— А ты как, Дементий? Жесток ли ты до людей ай нет? Я тебя в детях боярских не вижу, а ведь ты и суров, и…

— Замолчь! — взревел вдруг во всю глотку Злобин. — С кем меня равняешь? Ай не знаешь, какая моя служба? У, дурень! Дети боярские! Да… На хрен мне почесть та. Дети-то боярские, они чо? Сладко жрут, да..! А дело-то все, вся справа государева, вся служба — все через нас вершится, через служилых. Молчи, молчи, Афонька, — кричал Злобин.

Афонька, изумленный тем, что услышал, смотрел на Злобина.

— Не гляди так на меня, десятник. Вот ко мне вечор к концу дня Севостьян заявился и начал мне указы давать. И тако он мне бакулы творил, тако брусил, что велел я ему вон идти подобру-поздорову. А он мне в ответ такое: я-де сын боярский, а ты мне невежливо ответствуешь. Я на тебя челом воеводе ударю. И я ему матерно ответил, и с тем он ушел. Эх, Афонька! Ты мужик всех статей мужик, а вот того, чо есть в Савостьке, — нет того у тебя и не будет. Вот. Но ты о том не жалей. Лучше тебе такому быть — вот так.

— А ты как, Дементий Андреевич? — тихо спросил Афонька, многое понявший из речей Злобина.

— Я? — ответил хмуро Злобин. Он замолк и сел на лавку, хмель вдруг сразу навалился на него.

— Судьи дети! — взревел он и грохнул кулачищем по столешнице.

— Окстись, Дементий Андреевич, — кинулся к нему Афонька, Но атаман Злобин крепко и непробудно спал уже, опрокинувшись на стол. Теперь его можно было брать и как мешок тащить на постель.

Афонька крикнул людей. Те вышли из закутьев.

— Возьмите его, снесите в постелю, — велел Афонька.

Домашние стали крутиться около Дементия. В это время дверь распахнулась и в горницу взошел сын боярский Севостьян Самсонов.

— Атамана мне надобно, конные сотни, Дементия Злобина, — выговорил он, глядючи на беспамятного Злобина, которого двое мужиков злобинских вытаскивали из-за стола. — До воеводы его кличут…

— Здоров будь, Севостьян, — подошел к нему Афонька.

Самсонов покосился на него, но все ж пробурчал:

— Будь и ты здрав! Чо, вместе пили-то?

— Порознь! — ответил зло Афонька. — Всяк свое, в своею меру.

— Видать, велика мера была у Злобина-атамана. Придется мне до воеводы довести — мол, при опасном деле не в меру свою пьян атаман конной сотни…

— Эко молвил, — сказал Афонька, приближаясь к Самсонову. — Да рази это так? Занедюжил атаман Злобин.

— Видать, как занедюжил, — отозвался без улыбки Самсонов.

Он повернулся, чтоб уйти, но Афонька встал перед ним, раскинув руки. Голова Афонькина достигала Самсоновского подбородья, и тот мог бы, ровно щенка, отшвырнуть Афоньку, но остановился.

— Чего тебе? — без всякой приязни спросил Самсонов.

— Того, — ответил Афонька, — не вздумай на атамана чо молвить. Хворый он, понял? А мне наказ дал — за него дела вершить, покеда не оклемается.

Самсонов шевельнулся, чтоб идти, и грудью уперся в Афоньку, который ни на пядь не отступил от него.

— Ты меня знаешь, Севостьян, — зло глядя в пустые серые Савостькины глаза, молвил Афонька. — Я ведь…

И Афонька вдруг так зло и сильно ударил плечом в грудь Савостьку, что тот отпрянул от него шага на два-три.

Он хотел было кинуться на Афоньку, но вдруг тяжело вздохнул, провел руками по лицу, будто смахивая что с него, и сказал:

— Велено от воеводы седни ввечеру выслать на ночь конных десятка с три на разные стороны от острога. А тех конных под мое начало прислать с десятниками.

— Добро, Севостьян. То будет сполнено. Жди под вечер конных казаков на Соборной площади.

Самсонов шумно выдохнул и, ни на кого не глядя, вышел из горницы. Афонька же, велев снести Злобина в постелю и если тот вскорости очнется, сказать о том ему, Афоньке, пошел в сотню вести речи с десятниками о приборе людей на ночной дозор, как то велел сын боярский Севостьян Самсонов.

Сказ десятый

АФОНЬКА СТОИТ ЗА ПРАВДУ

есятника конной сотни Афоньку велено было посадить в острожную тюрьму. А велено потому, как супротивничал и поперечничал новому атаману, молодому Михаилу Злобину, который заступил место старого атамана, отца своего, Дементия Злобина.

По младости лет и по дурости новый атаман чинил многие задоры с казаками и заносился сверх меры перед ними. Не в отца пошел. Тот-то умел со служилыми людьми ладить. А этот, Михаил…

То начнет сзывать всю сотню, кто в остроге, не в уезде и от служб свободный, чтобы ратному делу учить. То задорится на то, что не так ему поклонились, не так прытко повеление его, атаманово, выполнили. То вдруг пристанет, почто кони плохо ухоженные: новых коней заводите. А иной раз начнет корить — мало мне-де от вас чести, вольно со мною держитесь: я вам слово, а вы в ответ мне десять. Хотя такого, почитай, и не бывало от рядовых. Разве кто старослужилые да из десятников перекорялися в чем с атаманом. Да и то не зря, не по безделью, потому как службу лучше Михайлы знали. Михайло-то ведь как: все больше из батькиных рук глядел и под его опекой службу нес.

Не раз цеплялся с ним и Афонька за то, что новый атаман без ума радел попервости к службе и казаков без надобности отрывал от хозяйских дел: от пашен, от сенокоса, от рыбных ловель, от ремесла. Вы, дескать, и хлебное, и денежное, и соляное жалованье от государя имеете да еще опричь того всякими лукавствами и кривдами от ясашных людей в прибытке бываете, — так чо, мол, вам с ремеслами какими, али в земле возиться, ровно вы мужики пашенные. Ну это и вовсе безумствование Михайлово было, потому как сам государь и все воеводы радели, чтоб казаки не только к сабле, но и к сохе приучены были.

Но Михайло только пыхтел с досады, слушаючи все эти отповеди, и разумом вроде принимал, а по сердцу — все это не так было. Мы-де воины, люди ратные — и вся недолга.

На задоры Михайлы Злобина Афонька поначалу смотрел сквозь пальцы, пока они чести его не задевали и в ущерб великий никому не были. Но как дело зашло на большее, то на Афоньку удержу боле не стало.

А дело вышло вот на что.

Был в конной сотне казак Мишка, невдаве поверстанный на государеву службу. Из тех казаков, которых человек с тридцать прислали на Красный Яр из разных сибирских острогов в счет убылых.

Привел их с собой новый воевода, присланный на Красный Яр. Все они были из казачьих семей и только Мишка один из пашенных, которые, почитай, следом за Ермаком Тимофеевичем на сибирские вольные земли пришли с сохою и бороною, с серпом да косою.

Принявши у старого воеводы острог, новый воевода сказывал по уставу и обряду всем служилым государево слово и велел атаманам сотен пеших и конной забрать в свои сотни молодых казаков, сколь у кого в недоборе.

Мишка попал в конную сотню. Мишка был парень усердный, проворный. В ратном деле понимал хорошо, хоть и не хаживал никуда из своей деревни дале острога Томского — выучился на потешных боях с недорослями казацкими. Но стать и ухватки его были не казацкие, развалистые. Не такие, кои всем казакам свойственны, что из колена в колено ратному делу обучены с малых лет.

В сотне с первых же дней Мишка оказал радение к службе. И десятник его, Афонька, ничего не мог сказать о нем худого. Но атаман Михаил Злобин из себя выходил, глядючи, как Мишка не по-казацки, а по-мужичьи, «по-холопьи», как он говаривал, в седло вскидывается, и копье держит, ровно у него рогатина али крюк, чтоб из стога сено выдергивать. Не по-казацки у него и сабля припоясана. И все не по-казацки, а по-мужичьи.

Коршуном крутился атаман Михаил вкруг своего тезки, когда тот ему на глаза попадался. И так налетит, и эдак клюнет. Но Мишка на то не серчал. Сам ведал — нет умения и той лихости во всем, как у иных казаков. Он старался, пыхтел и еще больше злил атамана, потому как от его пыхтения и старания ловкости не прибывало.

Не раз атаман Михаил Злобин белел с досады и кричал:

— Сгинет слава казацкая от таких вот телков, коих не ведаю к чему верстают в службу государеву.

— Годи ты, — отвечал Афонька, когда случался рядом. — Годи, Михаил Дементьич. Еще и полугоду не вышло, как Мишка этот в казаках ходит. А ты хочешь, чтоб он по всем статьям в ратном деле первейшим умельцем стал. Где же это видывано?

— А ты не приставай за него. Я еще с тебя спрошу за такого воина. Сидит на коне, ровно мешок с мякиной.

— Мешок! Ну и чо? Зато не падает, клещем сидит. Спробуй, сбей его с хребтины конской… Только арканом и стянешь.

— Дивно, чо сидит! А как сидит-то? — все не унимался Злобин. — Воистину — ровно клещ в заду. Раскорякой. Никакой стати ратной — один срам!

— Да ты чо, Михаил Дементьич? — не уступал Афонька. — Почо тебе стать-то и лад? Чо с них, прибыток али убыток — коли их нет?

— Не перечь ты мне, десятник, — серчал атаман. — Дивлюсь я тебе, старому воину. Казак на коне соколом должон сидеть, а не клещем. Вот и весь сказ. Выучу его, и пока не станет в нем удальства — не отступлюсь. А еще одно скажу, не будет он в казаках служить. В нем пашенный мужик сидит. Вот оденьжает на службе чуток и уйдет опять в пашенные.

— А и мы, казаки пашни пашем, — отвечал Афонька, а сам подумал: «Как же, оденьжится на государевой службе. Не шибко-то».

— Мы, — сердился атаман, — мы другое. Для нас главное в сердце служба, а земли пахать — это уж другое.

Набранившись всласть, оба — и десятник и атаман — расходились. А конный казак Мишка, хоть порой и кручинился, и в тоску даже иногда входил, однако же старался угодить атаману.

Так все шло бы и дале, если бы не одно дело.

Набралось к тому времени в остроге Красноярском молодых казаков неженатых десятка три-четыре. И мужиков пашенных из ссыльных и переселенных тоже холостых было немало. Поженились бы они, да вот беда — девок незамужних, свободных не было. Татары своих не в охотку выдают за русских, да и мужики не очень-то иноземных баб в жены законные берут. Только для блуду больше.

Сколь раздоров и челобитий от иноземцев на молодых казаков за это было! Воевода злобился и серчал, когда умыкали улусных девок для охальства. Казакам тогда перепадало батогов да палок, — не забижайте ясашных, государь велит с ними лаской обходиться, с приветом. Да когда и добром, полюбовно шли улусные женки к русским мужикам, не больно-то воевода рад бывал. Потому как тут попы острожные встревали: с язычницами, с бусурманками грех, дескать. Это святых таинств брака поругание. Ах ты, господи!

И тогда отписал воевода на Москву, в Сибирский приказ, что надобно в острог Красноярский незамужних баб — девок али вдов — из вольных, из гулящих[57], кто по охоте, привезть. Чтоб в жены казакам и пашенным, и посадским людям шли, как это и ране делали.

И вот ждали на остроге, когда казачьи невесты будут.

Ждал и Мишка.

Десятник его, Афонька, втолковывал Мишке, — один он у него, в десятке неженатый был: «Женись».

Мишка попервости, как про невест услыхал, дивился и похохатывал: как это — ровно на базаре корову выбирать. Нет, мол, так не с руки… Да и жениться охоты нет. Но Афонька говорил, что женатому лучше по всем статьям: кормлен, ухожен, обстиран, обшит. А за «коров» двинул Мишку по-свойски по уху, — не срами русских девок, которые не от легкой жизни идут на многотрудную судьбу в острог украйный в чужие люди. Не от добра идут, а по нужде, в чаянии, — может там-то лучше будет: и сытнее, и спокойнее, и не опасно от недобрых и лихих людей и дурней-охальников разных за мужниной крепкой спиной.

— Ишь, чо удумал… Коровы! Во, дурень какой! — кричал он на Мишку, который растирал багровое, опухлое от Афонькиной руки ухо. — Ты имя еще, девкам этим, спасибо скажешь, что не знаючи ничего и не ведаючи, за кем им в замужестве век вековать, к таким вот охальникам и охломонам в жены добром идут. Эх ты, паря!..

— Не так у нас женитьба-то творится, — бурчал Мишка. — Сватов засылают к той, какая полюбится. Али так, с родителями ейными по давнему сговору.

— У кого у вас? Вот тут ты мужик и есть. То хорошо у пашенных людей. Да и то в старожилой деревни, где сыздавна все живут и всяк всякого знает. И у нас сватов засылают, у кого девки на выданье есть, и чин, и обряд приличный блюдут, как у дедов-отцов велося. Да не всегда досуг-то у нас обряды соблюдать. И девок незамужних не хватает у нас. Эх ты, паря… — еще раз сказал Афонька. — Иди-ка ты до десятской избы, тошно мне на тебя глядеть. Я вот вдругорядь когда женился, как первая моя жена Айша у меня померла, так вот и взял за себя из привозных невест жену. И ничо, нет у меня обид на бабу мою. Тихая, не поперечная, работящая, приветливая да улыбчивая. И песни хорошо поет.

Афонька заулыбался и глядел куда-то вдаль, поверх Мишкиной головы.

Мишка косился на своего десятника. Ишь ты, суров завсегда и строг, а тут вот как, — распушился, и не признаешь сразу, что десятник это Афонька Мосеев…

— А слыхал я, казаки бают, из этих женок разбойные есть, — вдруг сказал Мишка.

— Как это — разбойные? — удивился Афонька. — Чо, мелешь-то?

— Да так. Сказывали, что вот так-то привезли невест, за казаков поотдавали, а они в ночь-то, значит, топорами и зарубили их. Мужей, стало быть, своих. Вот.

— Слыхивал и я те сказки, — ответил Афонька. — Одно тебе отвечу на это. Зазря не порешили бы бабы живота мужьев своих. Видать, чем изобидели их крепко казаки, которых они в топоры взяли. Баба, если к ней с добром и правдой — завсегда ласкова бывает. Так-то…

Невест привезли в острог на большом карбазе.

Первыми, как водится, приметили карбаз ребятишки. От крика и шума, который они подняли на весь остроги посад, повыбегали на берег: и холостые, и женатые, и бабы, и девки. Глядели, гомонили, стоя у Енисея. А карбаз, грузно осевший в воде, в шесть пар весел шел не спеша и величаво. Колыхался по Енисею пестрым цветным островом плавучим.

В глазах казаков зарябило, когда они глядели на подходивший карбаз. Красные и синие, зеленые и желтые, узорчатые и рисунчатые платы, сарафаны, душегреи, летники, паневы пестрели, ровно цветы в летнюю пору на таежных еланях. За карбазом шло два невеликих дощаника с казаками, что везли невест.

Во все глаза глядели с берега на карбаз, переговаривались. Особенно старались молодые казаки, среди которых было много озорников.

— Едут, стало быть, девки-то!..

— А то!.. Эвон, сколько их…

— И видать — молодые, девки-то. Молодые!

— За дорогу, поди-ка, перещупали девок всех, — указывал один на дюжих казаков, выгребавших карбаз встречь воды.

— Ну да. Перещупаешь таких вот, — и другой ткнул пальцем в двух рослых баб, сидевших в гребях вместе с казаками. — Такая как даст раза…

— А все одно — подпортили… Эки хари в гребях сидят. Им доверь, что козлу капусту.

— Цыц вы, бесстыжие! — увещевали бабы. — Не все, поди-ка, на один салтык с вами скроены.

— А ну хоть и перещупали. Ну и чо! — выкрикнул один из молодых казаков. — Не убыло с них от того…

— Тьфу на тебя, срамник!..

— Да ты чо, тетка Пелагея, плюешься-то? Рази я чо не так молвил? Ведь так оно и есть…

— Уйди с глаз, окаянный…

А суда уже близко подошли к берегу и уже можно было различить лица девок и молодых баб, мостившихся в карбазе среди разной рухляди, как птицы в большом гнезде. Одни из них перемолвлялись о чем-то меж собой, другие смело и бойко глядели на казаков, толпившихся на берегу, и задорно отвечали на их озорные речи, иные же сидели тихо, съежившись и не поднимали опущенных голов.

— Эй, невестушки любезны! Долгонько же мы вас ожидаем, — кричали с берега.

— Ничо, милы женишки, недолго теперь вам осталось, — неслось с карбаза от бойких бабенок.

— А ну, гребцы, живей шевелите гребями!

— Правь быстрей к пристанищу…

— Давай, давай, жива-а!..

И когда от карбаза до берега оставалось всего несколько аршин, молодые казаки, — видать, промеж них так уговорено было, — гогоча на разные голоса, со свистом и гиком, кинулись в Енисей, — кто по пояс, а кто и глубже войдя в воду, — подхватили грузное судно в несколько десятков крепких рук и вытянули его на берег.

Девки и бабы, сидевшие в карбазе, всполошились, завизжали…

— Мамынька!.. — заголосила одна, ухватившись за подружек.

— Ратуйте, люди добрые! — отозвалась и другая.

— Утопите, язви вас, ироды! — кричала третья и била казаков по плечам и спинам крепкими кулаками.

Карбаз кренился с боку на бок, и вода захлестывала в него.

— Ах, ах, ах!..

— Ничо, девки, не пужайтесь. Дале дна не денетесь никуда, — прокричал какой-то из озорников.

И только карбаз очутился на берегу, кинулись выхватывать из него девок. Те переполошились еще больше. Одни испугались не на шутку — лезли к ним казаки нахально, хватали за что попало — и только визжали. Другие отпихивали от себя казаков. А одна из молодых баб так приветила ухватившего ее за груди казака, что тот отлетел в сторону.

— Не лапай! Молод еще, — зло сказала она, выбираясь проворно на берег из карбаза.

— Да он хотел титьку пососать, сосунок еще, — добавила другая, выпрыгивая вслед за ней, и обе, видя, что казак собирается кинуться на них, ухватили с берега добрые камни:

— Только тронь, кобель! — крикнула одна из них и подняла руку с камнем.

— Эй, охальники! Оставьте девок! Воевода идет… — раздался строгий голос.

Казаки враз поотступали от девок и дали место воеводскому наряду, за которым шествовал и сам воевода.

Воевода был гневен и сердит. Он велел девкам, чтобы перестали визжать попусту, забирали пожитки свои немудреные с карбаза и шли в острог, где для них на первые дни жилье будет. В охрану от охальников отправил воевода с ними свой наряд, а сам с приказными остался у карбаза — принимать от енисейского пятидесятника, привезшего девок, поименную опись девкам и бабам.

Разобравши из карбаза свои узлы, коробья и котомки, невесты пошли оробелым табунком, прижимаясь одна к другой и с опаской поглядывая на идущих следом за ними казаков, острожных баб, мужиков, ребятишек.

Некоторые из казаков, приметив, что воеводы нет, забегали наперед и оглядывали баб. А те молча, склонив головы, — и боязно и соромно было даже самым бывалым и бойким из них на сплошных мужичьих глазах находиться сейчас, — шли по каменистому берегу к тропке, что вела на высокий угор, на котором высились острожные стены. Но нет-нет, да и вскинет которая из них голову, глянет быстро на казаков и опять очи опустит. А взглянет — ровно ожжет того, кто с ней взглядом встретился.

Провожал до малого города прибылых и Мишка.

Еще когда карбаз подходил к пристанищу, приметил он одну тихую девку. Сидела она не шелохнувшись, у самого боку карбаза, склонив голову в цветном платке, из-под которого опускались долгие русые косы. А как стали казаки с берега прыгать в воду, то и Мишка кинулся к тому месту, где она сидела. Отплевываясь от воды, он ухватился за край карбаза. Увидевши мокрого мужика, который точно водяной появился перед ней да еще и руку крепко ухватил, она отпрянула назад, и глядючи на Мишку, заголосила: — Мамынька!

Синим огнем обдало Мишку, ударило и по глазам, и по сердцу. У Мишки и язык к горлу прилип. Хотел было что-то сказать озорное и бойкое, да только и вымолвил хрипло:

— Не бойсь…

Девка глядела на него большими синими глазами, в которых слезинки в уголках накипали.

— Не бойсь, — еще раз сказал Мишка. — Мы ведь… того… не обидим. — Он толкал, тужась, карбаз и смотрел на девку. Засмотрелся, запнулся о камень на дне и плюхнулся с головой в воду. А когда вскочил он, весь мокрый, и вновь ухватился за карбаз, девка хохотала звонко и заливчато, глядя на него.

— Вот вишь ты, смеяна какая! А еще боялась. Да мы… да…

Теперь Мишка высматривал ее среди идущих.

И вот с краю совсем близко от себя увидел Мишка ее. Он оттолкнул шедших рядом казаков и тронул девку за рукав. Та подняла голову и вновь обдало Мишку синь-пламенем.

— Тебя звать-то как, Смеяна?

— А как зовешь, так и зови… Водяный, — улыбнулась тихонечко Смеяна, оглядывая мокрого и грязного Мишку.

— Нет уж, ты скажи свое православное имя, христианское. Меня вот Мишкой кличут…

— Мишка и есть. Медведь. В воду упал, — Смеяна тихонько хохотнула, закрывши ладошкой рот.

— Ты это, девка, брось, — промолвил, обидевшись, Мишка. — Я тебя взаправду спрашиваю, не для смеху. Замуж хочу тебя взять, — совсем тихо добавил он.

Смеяна вздрогнула, испуганно глянула на него, отдернула руку — он все за рукав ее придерживал. Мишка, боясь, что она спрячется за баб, сказал:

— Ай не глянусь? Я смирный, ей-ей.

Смеяна оглянулась на него и так же тихо ответила:

— Любашка имя мне. А по отцу Денисова, — и пошла быстро вперед.

— Эй, казак, — окликнул Мишку чей-то голос. — Ты, гляжу, доспел себе суженую высмотреть?

Мишка оглянулся. Позади него стоял Фролка, казак из их конной сотни. Женатый уже.

— А тебе-то чо? — недовольно пробурчал Мишка.

— Мне-то ничо, — ухмыляючись, ответил Фролка. — Дорогу тебе не заступлю. А девка ладная. Глянулась она тебе, Мишка, а? — он по-дружески положил Мишке руку на плечо. Мишка обмяк, подобрел.

— Ну, глянулась…

— Да. Такое дело, стало быть. А ну иди до своего десятника, до Афоньки, и обскажи все как есть, а то как бы иной кто твою невесту не уволок.

— Дак вить…

— Иди, иди. И атаману скажи, что хочу, мол, вот эту девку в жены взять.

— Ну а коли она не схочет? Сказывали — с обоюдного согласия в жены отдавать станут.

— А не схочет, так воевода велит. Да ты не бойся. Она согласна будет. Она же из пашенных, видать, людей, как и ты.

— Я и то приметил тоже.

Пока они вели разговор, вокруг них собралось несколько казаков. Все речи шли про невест, которые уже входили в ворота проезжей башни.

— А когда их по казакам отдавать будут? — пытал один у другого.

— А и как: на выбор али по-иному?

— Может, жребий метать станут?

— Ну уж молвил невесть чо. Жребий. Они чо, рухлядь погромная али ясырь?

— Ну а как тогда?

— Идем до приказной избы, там узнаем.

И казаки кинулись через посад к проезжей башне.

— Слыхал? — ткнул в бок Мишку Фролка.

Мишка, ничего не ответив, бегом направился к острогу, искать десятника своего, Афоньку.

Любашка-Смеяна не выходила у него из головы. И не то, чтобы он страсть до чего хотел только на ней жениться, а просто ему, — так Мишка про себя мыслил, — жаль было Смеяну эту, если она достанется в жены какому-нибудь казаку-охальнику и потом будет с ним горе мыкать. «Я-то ее забижать не стану, — думал он, скорым шагом проходя по острогу вдоль порядка жилых казачьих изб. — А вот иной кто, навроде как Тишка али еще Наумка Шалый, так те такие…»

Но сколько он ни метался по острогу, а нигде не мог отыскать Афоньку. То говорили, что его десятник вроде к атаману на заимку отправился, в правобережье. То, что он в малом городе. То на кузне, где должны коней ковать. То еще где. Уже и день пошел на другую половину, а Мишка все рыскал по острогу и посаду.

Встретил он Афоньку тогда, когда уже и не чаял.

— Ты чо мечешься? — спросил Афонька, глянув на потного и грязного Мишку.

— Фу!.. Тебя все доискивался… — обрадовался он, утирая полюй однорядки лицо.

— Ну вот он я. Чо тебе?

— Жениться хочу. Надумал. По слову твоему.

— Эва! То не хотел, а то вдруг приспичило. Ну так и женись, я тебе препон не чиню, а невест вдосталь привезли.

— Слышь-ка, Афанасей, ты не смейся. Я не шутейно. Там одна девка есть, Любашкой кличут, а по отцу Денисова она. — И Мишка стал обсказывать десятнику все, как надоумил его Фролка.

— Ну, ну, Мишка. Доподлинно понял я твою нужу. Вот чо я тебе скажу. В приказной избе подьячий сказывал так: ден через три али четыре, как с пути долгого девки отойдут, воевода станет казакам, которым жены нужны, невест этих давать. Кому какую и как: по чьему ли выбору, по своему ли догляду — не ведаю. Но обещаюсь, что про твою нужу доведу али через атамана нашего, али сам, как доведется. Ясно ли?

— Ну, ну. Все ясно. Только уж, десятник, не забудь.

— Ладно, Мишка. Не забуду.

Все четыре дни Мишка маялся в тревоге. Приставал к Афоньке. Тот первое время смеялся. Потом стал сердиться.

— Не лезь, неспокойная твоя душа. Сказывал я атаману. Он мне поведал: мол, воеводе твою нуждишку довел. Жениться, мол, казак с Афонькиного десятка моей конной сотни хочет.

— Да говаривал ли, дескать, на Любашке. Да?..

— Отвяжись. Говорено было про Любашку твою.

— А он чо?

— Кто он?

— Воевода. Чо он-то?

— Да почем знаю! Должно — уважит нуждишку…

Но что ни говорил ему Афонька, Мишка все тревожился. Все ему чудилось, что из его затеи ничего не будет. И уж очень волновался он, когда дня через три позвал его атаман.

— Чо, Мишка, — спросил он, когда казак предстал пред ним. — Слыхивал я, жениться хочешь?

— Верно то, атаман Михал Дементьич. Хочу.

— И невесту высмотреть успел?

— Насмотрел одну.

— Видел я ее. Ладная девка, ничо не скажешь, — Михаил Злобин с усмешкой глядел на казака. Мишке это не понравилось. «И чего лыбится», — подумал он.

— Чо там ладная, — буркнул он. — Девка как девка.

— Не скажи. Девка не иным в стать, хоть за сына боярского аль за атамана отдать, — Злобин хохотнул. — Ну ладно, Мишка, иди. Женись. Дело хорошее. — И атаман, не сказавши ни слова, пошел в сторону.

Мишке после этого стало тревожно. Уж не затеял ли чего атаман? Не сам ли Любашку взять за себя хочет? Да нет. У атамана жена есть уже. Так чо тогда он так его, Мишку, допытывал?

Незадолго до того времени, как воротные уже готовились запирать въезд в острог, пришел к Мишке десятник Афонька и велел:

— Слышь-ка, Мишка. Заутра в ране в караул собирайся, на вышку, в паре со мной пойдешь.

— Как в караул? — опешил Мишка. — Так ведь завтра…

— Знаю, чо будет завтра. А в караул велено идти тебе и мне. На воеводский наряд наш десяток идет. И нам на сей раз от воеводы велено на вышке дозором стоять.

— Да как же так? Почо наш десяток, а не иной? И невдаве мы в карауле по острогу были.

— Атаман так велел. Мол, нашему десятку с конной сотни быть в воеводском наряде.

— А я не пойду, — заартачился Мишка.

— Я те не пойду! — вскипел Афонька. — Плетей не отведывал еще! Ничо с твоей невестой не поделается. Воеводе ведомо про тебя.

Весь день протомился Мишка на дозорной вышке и больше глядел не по сторонам, а с острога глаз не сводил. Просился — отпусти, десятник, добегу быстро туда и обратно, сведаю, что там… Но Афонька сердился, не отпускал: приметят Мишку на остроге — быть наказанными и Мишке и еще боле Афоньке: зачем отпустил, устав службы нарушил.

Минула ночь. Мишка, только завиднелись сменщики, поднимавшиеся снизу по крутизне к дозорной вышке, кубарем скатился с вышечного верхотурья. Тут уж Афонька его не удерживал. Обсказал, как положено, старшему в дозорной паре, что в день ничего приметного не было, и в ночь ничего не учинилось, и не спеша отправился к острогу.

И только он дошел до посада и минул первые избы, как на него налетел Мишка: как был в дозоре, оружный. Не узнать было Мишку — почернел парень, глаза словно у порченого.

— Любки нет! — ухватил он Афоньку за плечо. — Слышь, десятник. — Любови-то нету. Отдали ее!

— Как отдали? Кому? — удивился Афонька. — Не могет того быть.

— Отдали, отдали, — твердил Мишка. — Приказные мне сказывали, — никого в малом городе из привезенных женок не осталось. А завтре, слышь, венчать станут всех единым разом.

— Да кому отдали?

— Не сказывают. Не ведаем, говорят, кому да кого — много было девок да баб, незнакомые все, разве, говорят, запомнишь… А подьячий, что запись вел по воеводскому наказу, тоже не сказывает. Говорит, мол, у воеводы опись та, а до воеводы не пущают. Как Любку сыскать? Помоги, десятник. Подьячий сказывал такое: сыщешь до завтрашнего полудня, у кого та девка, может и сговоришься с тем казаком, отступного дашь за нее али еще как. Любаву найти надобно.

Афонька задумался. Неуж обманули казака? А зачем? Иль кто воеводе поминок великий дал, чтоб, стало быть, девку эту заиметь? Обман получается. Не зря, видать, атаман Мишку не в черед с ним в караул услал. Негоже так-то, негоже.

Долго ходили Афонька с Мишкой по посаду и острогу, спрашивали. Побывали у всех, у кого невесты были, которых до завтрашнего дня развели по двое-трое по семейным посадским и служилым. Так поп велел, чтоб до свадьбы никто не согрешил. И самих невест видели. Но нигде Любашки не было.

Оставалась еще одна изба, посадского человека Куземки-скорняка, что с бабой своей не так давно на Красный Яр пришел. У него тоже была поставлена на ночь одна из привозных невест. Но была она, сказывали, высока и черна и имя ей было Матрена.

Мишка уж и не хотел идти. Но Афонька сказал:

— Идем.

Они пошли, и Матрена поведала им, что, когда все невесты были выведены из малого города, та девка, про которую они пытают, оставалась в приказной избе, с ними ни с кем не выходила. Это она точно помнит, потому как Любашка даже плакала и вроде бы кого-то ждала, но кого, — не сказывала. И еще там оставались, опричь приказных, какие-то служилые и о чем-то речь у них шла с подьячим и воеводой, но о чем, она, Матрена, не ведает — не до того ей было. С тем и пошли от нее Афонька и Мишка. Но весть была добрая. Стало быть, Любашка в малом городе: или на воеводском дворе, или в приказной избе. Но опять же был Мишка в приказной избе, и ему сказывали, что никого из девок в городе нет. Стало быть, на воеводском дворе ее нет.

— Стой, годи, Мишка. Дойду я до воеводы, — сказал Афонька. — Атамана нашего нет на остроге, съехал он, сказывают, к себе на заимку. Так я сам пойду. А ты побудь где. Я уж вызнаю у воеводы, чо там и как.

Афонька пошел на воеводский двор, а Мишка побрел невесть куда по острогу. И когда он шел, ему попался пьяный мужик Прошка. Завидев Мишку, Прошка, шатаясь, подошел к нему.

— Здоров, казак, будь! Ты это чо, в службу али со службы? — еле ворочая языком, спросил Прошка и, качнувшись, ухватился за Мишку.

— Отвяжись, — Мишка не любил пьяных и отпихнул Прошку, тот еле удержался на ногах. — От рожа пьяная.

— А не ты поил и не лайся, — ответил Прошка. Тут его опять качнуло, понесло вбок и он, чтобы не упасть, вновь ухватился за Мишку.

Тогда Мишка ухватил Прошку под локоть и поволок к заплоту у чьей-то избы.

— Сиди тут, — толкнул он Прошку, и повернулся, чтобы идти. Прошка грузно осел наземь.

— Не пихайся. Мне… атаман ваш чарку мне поднес. Миха, стало быть. Дем-м…н… — отчество атаманово Прошка как не силился, так и не смог выговорить.

Услышав про Михаила Злобина, Мишка повернулся к Прошке и, ухватив его за грудки, рывком поднял.

— Злобин, сказываешь, поднес? Не бреши!

— Ст-тану я б-брехать, — забубнил Прошка.

— А за чо это он тебе поднес, а?

— А т-тебе-то ч-чо?

— Сказывай, пьяная твоя душа, — и Мишка стал трясти Прошку так, что у того голова болталась из стороны в сторону. — Сказывай, я тебе ведро поставлю.

— Не-е… Не-е сс… кажу… Не-е велел он с-сказы-вать, — гундосил Прошка, глядя на него вприщурку одним глазом.

— Скажешь!

Мишка хотел уже ударить Прошку по пьяной харе, но тот вдруг засмеялся:

— Гы-гы. Гы! С-слышь, чо я т-тебе пов-ведаю…

— Ну, ну, — подторапливал его Мишка, тряся за плечо: Прошка уже, видать, совсем с пьяного зелья доходил и, того гляди, мог тут же заснуть, тогда его не добудишься, пока сам не проспится.

Но тут Прошка вдруг вроде бы очухался, подобрал слюни с губы рукавом и стал довольно складно сказывать, что атаман Михаил Злобин велел ему, Прошке, идти до малого города. Это было, стало быть, вчера, уже сумерки пали, — велел идти и ждать у приказной избы. И как он, Злобин Мишка, выйдет оттуда, то с ним будет девка. И ту девку надо отвести туда, куда он укажет, но чтоб Прошка никому про то не сказывал. За то атаман обещал поставить вина, сколь Прошкиной душе запонадобится, и еще деньгами сулился дать…

— А где девка? Как кличут ее? И где атаман Злобин? — снова затряс Мишка пьяного Прошку, который вдруг смолк.

— А М-михаил Де-емм-енть… — снова стал говорить, заплетаясь, Прошка. — Вот… А д-девка, Л-любка э-тта… — Прошка умолк, голова его стала клониться на грудь, глаза закатываться. С губ потянулись слюни.

Тут Мишка не вынес. Он ухватил Прошку за бороду.

— Где Любашка, сказывай. Не скажешь — дух из тебя выбью! — Мишка бешено глядел на Прошку. Тот вроде опять очухался.

— Пусти, черт скаженный. Больно…

— Где? — проревел Мишка и стукнул Прошку о заплот.

— Не дерись, окаянный. К сыну боярскому Самсонову Севостьяну на подворье свел я ее. Девку эту. Атаман сказывал, мол, ему в услуженье девка нужна, и воевода-де отдал ему ту девку. Девка здесь, а Михаил-то Де-менть-ич к себе уехавши, на заимку, Потом девку туды же сс-вез-зет. А она п-поке-да у Самсонова будет.

Мишка отшвырнул Прошку и вскочил на ноги.

— Сказывай, там ли она сейчас? — Он склонился над Прошкой. — Ну?!

— Там она, там. В подклети запертая сидит, — Прошка подобрался к заплоту, поджал ноги и прикрыл голову руками: вдруг Мишка полоснет саблей.

Вот оно чо атаман надумал. Ну нет! Этому не бывать. Не отдам Любашки. Хоть голову снесут — не отдам!

Мишка бросил Прошку и кинулся к дому сына боярского Самсонова.

Ворота в Самсоновском подворье были заперты изнутри на засов. Мишка забил в ворота.

— Кто там? — спросили из-за ворот. — Ты, Прошка? Вот я выйду!.. Сказано было — уходи и проспись…

Ворота раскрылись. В них стоял один из работников Самсонова. Увидев Мишку — глаза дикие, шапки нет — утерял дорогой, однорядка помята, волосы всклочены, — отпрянул в сторону.

— Ты кто таков? Стой!

Но Мишка, ничего не отвечая, ударил его пищальным ложем в грудь и тот упал. Мишка, перепрыгнув через него, кинулся к Самсоновой избе. «Стой! — неслось позади. — Воровство! Разбой!» Встречь Мишке кинулись еще двое, но он и их разметал по сторонам. И вот уже он у подклети. На двери, что вела туда, висел замок. Он взмахнул пищалью и единым ударом снес его, отбросил пищаль и, рванув дверь, крикнул:

— Любашка! Это я, Мишка! Любашка! Здесь ты?

— Здесь, отыми меня от них, — глухо раздалось из подклетной теми.

— Любаш… — но тут на Мишку налетело сзади несколько человек. Его ударили по голове, и он без памяти свалился. А когда открыл глаза, то руки, у него были крепко скручены, а сам он лежал посередь двора и на голову ему лили из ушата воду.

— Очухался? — спросил кто-то над ним. Мишка поднял глаза и увидел над собой сына боярского Севостьяна Самсонова, мужика лет уж за пятьдесят. — Не мешкаючи волоките его в приказ к воеводе. Ишь чо удумал — воровать.

— Отдайте девку, — прохрипел Мишка. — То невеста моя. Слышь, Севостьян.

Но Самсонов ничего не ответил и отошел, а Мишку подхватили, поставили на ноги и поволокли за ворота.

Мишка вначале упирался, бранился, рвался из рук. Но его толкали в спину, и он смолк. «Ладно, — думал он, — дойдем до воеводы, — я ему все, все обскажу».

По острогу когда шли, все, кто встречались, спрашивали — за чо, мол, казака повязали и ведут. Им отвечали, что Мишка учинил воровское дело: оружный свершил разбой на подворье сына боярского.

Они уже были у ворот малого города, как увидел их казак Фролка, из Мишкиного десятка.

— Мишка! — кликнул он его. — Ты что под караулом?

— Эй, слышь, Фролка! — крикнул Мишка. — Скажи десятнику, чо невесту мою обманом отдали. Найди Афанасия нашего.

— Эва, чо! Да он тебя только сейчас искал.

— Христом богом молю, сыщи его, скажи — хотел я Любашку отбить. У Самсонова она, у Савостьяна, да вишь — повязали меня. Пусть в приказ идет, к воеводе. Он все знает.

Но тут Мишку ввели в ворота малого города, а Фролка, не мешкая, повернул назад — искать Афоньку.

Афоньку Фролка нашел дома.

Когда Фролка выпалил ему единым духом про то, что видел и слышал, Афонька вскочил с лавки.

— Вона значит как! А мне воевода сказывал так. Мол, Злобин Михаил поведал ему, что середь девок есть одна, которая его казаку глянулась, и что тот казак в дозоре седни. И воевода ему ответил, что знает про ту девку и коли казак в дозоре, то ни за кого иного ее не отдадут и как вернется казак с дозору, то пущай идет в приказную избу. Но атаман Злобин так сказывал воеводе: он, мол, сам девку возьмет и как вернется казак, то он ему передаст ее. Сам же атаман отъехал к себе на заимку и вернется через несколько ден. Чо же теперь получается?

— Затеял наш атаман с девкой той чо-то! — воскликнул Фролка.

— Ну скажи, какая каша крутая заварилась. Не зря Мишка не хотел в дозор идти, ровно чуял недоброе.

Афонька то ходил по горнице, то садился на лавку, то снова вскакивал.

— Ну, Мишку за буйство его, стало быть, посадят в тюрьму и плетей ему не миновать. А пока он там сидеть будет, девку-то окрутят с кем иным али Злобин ссильничает, это с него станется, а потом отдаст за кого из своих работников. Надо выручать девку. Ладно. Слышь, Фролка, — Афонька остановился посреди горницы. — Велю я тебе такое. Возьми из нашего десятка еще одного казака. Илейку возьми. Духом единым оседлайте двух коней и ждите меня за посадом. А Евсейке накажите, чтоб моего коня подседлал и ждал меня с ним у Самсонова подворья.

— Да ты чо затеял, Афанасей?

— Делай, чо велю. На мне ответ весь будет, коли чо. Али боишься?

— Да ни в жисть. А только смотри, чтоб тебе беды не было.

— Не будет. Не мешкай, и делай, как велено.

Фролка побежал из избы. Афонька же, опоясавшись саблей и сунув за пазуху нож и малую пистоль, которую ему прежний воевода за исправную службу пожаловал, пошел к самсоновскому двору. Он постучал в ворота. Оттуда спросили: кто и зачем. Афонька ответил, что это он, Афонька с конной сотни Злобина и что нужен ему сын боярский Самсонов, а для какой нужды, — он сам о том Самсонову доведет.

Афоньке отперли ворота, и он вошел к Самсонову.

Самсонов сидел за столом. Афонька, снявши шапку и перекрестившись, поклонился хозяину и поздоровался с ним.

— Ты чо, десятник, пришел за своего дурня просить? И не думай.

— Слышь, Савостьян, — ответил на это Афонька. — Ты меня знаешь — давно вместе на остроге.

— Ну и чо?

— Вот чо. Отдай девку миром. Прошу тебя, как мы вдаве друг друга знаем. Зря просить не стал бы.

— А ежели не отдам?

— Отдашь. Помысли, какое дурно молодой атаман учинил, — и Афонька рассказал все Самсонову.

— Мишка Злобин сказывал, что ему в услужение девка нужна и велел эту до его возвращения у меня подержать. Я обещался, не могу слово нарушить.

— А то, что казака обманули, — то гоже? Разве на том должен атаман стоять, чтобы своих же казаков обманывать, да и в таком деле? Ему чо девка эта? Блудом жить с ней станет, а ты — в услужение. Известно, какое услужение ему.

— Вишь ты, казака обманули, — промолвил на то Самсонов. — Злобин-то знаешь, чо сказал? Дескать, никак не можно, чтоб такая девка ладная да Мишке досталась, мужику этому. Лучше пусть моей бабе, стало быть его, атамановой, в помощь по домашности будет.

— Слушай ты байки эти, — сердился Афонька. — Тьфу! У тебя уж волос седой, как у меня, пробивается, а ты… Давай выпущай девку. А казак ли Мишка, мужик ли… Ежели слово дадено и девка ему обещана, то и неча кривить. Давай девку.

— А ежели не отдам? — опять спросил Самсонов.

— Сам добуду.

— Как это — сам? Пойдешь замки сбивать, двери выламывать?

— А и пойду, — Афонька поднялся с лавки. — И пусть кто меня тронет: ты али из твоих кто. Ты меня знаешь. Я не Мишка. Да и руки ты на меня не подымешь. — Афонька прямо смотрел на Самсонова.

— Ой, Афонька! Не пужай меня.

— Не пужаю. Савостьян, молю — буди промеж нами мир всегда. За правду ты, как я тебя знаю, тож всегда стоял. Неуж иным стал?

— Ладно, не учи меня. Не дите я. На тебе ключ. — Он вынул из-за пазухи ключи и кинул Афоньке. — Иди и отпирай подклеть.

Афонька вышел из горницы, дошел быстро до подклети, отпер замок, распахнул дверь.

— Выходи, Любаша, — ласково произнес он. — Не бойсь. Я десятник Мишкин. Пойдешь со мной.

Афонька вывел испуганную Любашку из подклети. Девка была бледная и уже не плакала, а только всхлипывала.

— Воды дай девке испить, — велел Афонька одному из мужиков.

Тот бегом побежал и принес ковш студеной воды.

— Пей, — сказал Афонька. — А потом лицо ополосни.

Любашка послушно глотнула из ковша, плеснула себе несколько пригоршней в лицо. Утерлась рукавом сарафана и посмотрела синими глазами на Афоньку.

— Куды, дядя, поведете меня? — тихонько спросила она.

— Куды, куды? Эх, ты! — Афонька вздохнул, жалостливо глядя на оробевшую девку. — До себя попервости, а там видно будет…

Они вышли с самсоновского подворья. Неподалеку стоял Евсейка, держа за уздцы двух коней, Афонькиного и своего.

— Ты откеле взялся?

— Фролка с Илейкой послали коня тебе отвесть.

— А ты и своего подседлал? — подивился Афонька. — А оборужился для чего? На Евсейке были сабля и куяк, надетый под кафтан, а к седлу была приторочена пищаль. Пищаль была приторочена и к седлу Афонькиного коня.

— Да так, мало ль чо, — ответил Евсейка, глядя на Любашку.

— А те? — спросил он.

— Те тоже…

— Ну, ну… Ладно. Вот чо, Евсейка. Возьми вот эту девку, Любашкой ее кличут, и сведи до меня. Хоть, стой, годи. Не до меня. А до них, до Фролки с Илейкой, и ждите трое там Мишку. Как Мишка заявится — разом тронетесь до Караульного острога и там к попу, скажете от меня. А уж ему Мишка доподлинно поведает, что дале творить. Ясно ли? Ну, давай. Сади девку пред собой, да не забижай, а то!..

— Да ты чо, Афонька!

— Ладно. Иди-ка, Любашка, — Афонька помог ей сесть на коня перед Евсейкой. — Поезжайте. Ничо не бойсь, девка. А ты, Евсейка, коль Мишки долго не будет, все едино, — отвезите девку в Караульный острог и чтоб о том никому ведомо не было. Поп схоронит ее до меня аль до Мишки.

Евсейка зарысил к проезжей башне, а Афонька, сев на коня, поскакал к малому городу.

У ворот он оставил коня, а сам вошел в город.

— Где Мишка? — спросил он у казака, стоявшего у приказной избы.

— Какой Мишка?

— Из моего десятка, в путах его невдаве сюда приволокли.

— Воевода велел в тюрьму его посадить. Сказывал, разберусь потом.

Афонька повернул к тюрьме.

Встречь ему поднялись с завалинки двое караульных.

— Отоприте тюрьму, — сказал Афонька и строго глянул на караульных. То были казаки из пешей сотни Тюменцева.

— Кто велел?

— Я велю! — ровно отрезал, сказал Афонька.

— Ну ты, ты нам не указ. Вот городничий прикажет аль воевода.

Тогда Афонька молча оттолкнул караульщиков и живо скинул запор с двери. Караульщики, вскочив с земли, кинулись было к Афоньке, но тот так глянул на них, что они остановились.

— Вы это на кого намахиваетесь? — только и спросил он.

— Да, слышь, Афанасей, — отступая от него, ответили караульщики. — Нам же ответ держать придется за потачку тебе…

— Ладно, — Афонька вынул из ножен саблю, распахнул дверь в тюрьму и поматерно закричал на них. — По моему повелению — геть в тюрьму. Скажете воеводе, дескать, десятник Афонька Мосеев со смертным боем к нам подступал и в тюрьму загнал, а мы с ним управиться не смогли, потому как яростен и дерзок был. Вот так. Ну!..

Оба караульщика забежали внутрь. А Афонька меж тем сказал:

— Мишка, выходи!

Из тюремной избы, ничего не понимая, вышел Мишка. Руки у него так и оставались скрученными. Афонька набросил на дверь запор, потом саблей рассек веревки.

— Идем. И ничо меня не спрашивай, а только слушай, чо велю. Как выйдем за малый город, так разом садись на моего коня и скачи чо есть духу из острога и за посад. Там тебя встренут Фролка да Илейка, да Евсейка. Чо дальше делать — они скажут.

— А Любашка где? — остановился Мишка.

— У, дурень, — Афонька что есть силы рванул его за руку. — Там твоя Любашка, с имя.

Мишка рванулся бежать.

— Стой, язви тебя! — совсем озлился Афонька. — Иди шагом. Увидят — бежишь, враз неладное почуят, тогда не выберешься с острогу. Иди, кому говорят, шагом…

Они вышли из малого города. У коновязи стоял Афонькин конь.

— Вот теперь дуй сколь силы есть, — сказал Афонька, отвязывая коня.

Мишка сел на коня, и только пыль поднялась за ним.

А десятник неспешно пошел к себе.

Через час, а то и мене, к нему застучали. Афонька спокойно отпер дверь. Перед ним стоял десятник Лаврушка и несколько казаков.

— Ну? — спросил Афонька.

— Велено тебя под караул взять и в тюрьму отвесть за твое воровство. И прошу тебя, Афанасей, не чуди. Велено тебя хватать, коли не схочешь сам добром идти, и вязать. А мне это, как ножом по сердцу. Лучше сам иди.

На голоса выскочила из горенки Афонькина жена. Кинулась к нему. Афонька сказал:

— Молчи, Дарья, за ради бога. Я ж сказывал.

— Сказывал, — ответила она.

— Ну вот. Как сказывал, так и есть.

У Афонькиной жены закапали слезы. Она припала к Афонькиному плечу.

— Ну ладно, ладно. Будет, — гладя ее по волосам, уговаривал Афонька. — Вернусь я скоро. Вот увидишь. — Отцепив руки жены от шеи, Афонька провел ладонью по ее мокрой щеке. — Утрись. Хуже у нас бывало, да обходилось все. Ладно, робяты, готовый я, пошли.

Просидел Афонька в тюрьме недолго. Узнав про все, к воеводе пришли и сын боярский Севастьян Самсонов, и атаманы пеших сотен Тюменцев и Кольцов, и многие десятники. Все они просили за Афоньку. А когда воевода, призвав Афоньку, учинил сыск по его воровству, Афонька все ему без утайки поведал.

Воевода долго сидел, нахмурившись, В приказной избе, кроме них и подьячего, никого больше не было — воевода велел всем выйти.

— Что будем делать с ним? — спросил воевода у подьячего.

— Думаю я, выпустить его надо. По совести-то говоря, хоть и натворил он дела дурного, да не из корысти али зла. За правду он стоял. А правда-то на стороне казака. А уж кто за правду стоит…

— Хоть и по-воровски поступает? — перебил воевода. — Самочинно тюремного сидельца выпустил. Это же прямой бунт Афанасей учинил. Вот оно как. А мне спуск за это давать? А что иные, узнав про то, скажут? — Воевода замолчал. Молчали и подьячий, и Афонька.

— Ладно, — сказал воевода. — Быть по сему. Хорошо о тебе говорят, десятник. Мало я еще кого в остроге знаю, но людям верю и на первый раз тебя прощаю. Но более смотри — не самоуправничай. Вдругорядь не спущу! Это ж, еще раз тебе говорю, бунту подобно. Слыхивал я о вас, о красноярских, что самые буйные из всех вы есть, так оно и оказалось. Ну ладно, иди. Заручку за тебя многие тут дали. А казака твоего перевожу я в пешую сотню. Понятно почему? И плетей ему не миновать. Понятно?

— Понятно, сударь-воевода.

— Ладно. Ступай.

Афонька поклонился воеводе и вышел.

Сказ одиннадцатый

ССЫЛОЧНЫЙ НЕВОЛЬНИК

ильный низовой ветер гнал по Енисею большую волну. На волне бились друг о друга и о деревянное пристанище дощаники. Рвались на мачтах малые знаменцы. Дощаников было много — десятка четыре, а то и более. Множество малых лодок, вытащенных на берег, скрипели по гальке, подбиваемые крутой волной.

— Растащить надо, лодьи-то, — кричали с берега. — Аль на берег вытащить, осушить. А то побьет.

— Где тут растащишь! Кладью все гружены великой, — отвечали снизу.

Потрескивали, скрипели доски, глухо стукались суда бортами.

Стрельцы метались по берегу и пристанищу, подтягивали тужее чальные канаты. Кафтаны их и сапоги были мокры.

До утра было еще далеко. Но в предрассветье все равно было видно. Июльские ночи в Енисейском остроге светлые — солнце, почитай, и не уходит всю ночь.

Утром, после молебна, полк воеводы енисейского, Афанасия Филипповича Пашкова, должен был выйти из острога в трудный и дальний поход, в Дауры, на реку Амур.

До урочного времени оставалось часа четыре еще. Но мало кто спал на остроге в эту прощальную ночь. Опричь, может посадских и пашенных, из тех, кто в полк не поверстался. Казаки и стрельцы, в поход шедшие, прощались с женами, ребятишками, родственниками.

А на берегу служилые из воеводского наряда несли службу — караулили лодки и дощаники с грузами.

Красноярский десятник Афонька сидел в эти часы на берегу, неподалеку от спуска, что вел от острога к берегу, и глядел на дощаники.

В Енисейский острог Афонька пришел еще в мае. Он охранял вместе со своим десятком соболиную казну, которую вез в Енисейск красноярский воевода.

Воевода уже несколько дней как отбыл из Енисейска, а Афоньке велел остаться.

— Пойдешь, и не перечь мне, в поход на реку Амур вместе с Енисейским полком для большого воинского многолюдства. В самом Енисейске людей не хватает ратных, вишь, — даже из гулящих верстают в поход на Дауры, из посадских и пашенных. Казаки у тебя добрые, умелые, да и тебе не впервой дальние пути и походы. Смотри, не сварься попусту с енисейскими начальными людьми, но и себя и своих в обиду не давай. Афанасий-то Филиппович Пашков горяч бывает.

Утешил воевода, помоложе кого не нашлось. Ему, Афоньке, уже к шестому десятку годы выходят.

А что со всех ближних острогов набрал Пашков ратных людей в свой полк, так это верно. Сот шесть с лишним набралось — вон войско какое. Афоньке в таком воинском многолюдстве, почитай, и не приходилось бывать. Вот, может, когда союзно с томскими служилыми людьми, с воеводой Тугачевским на киргизов ходили — тогда тоже много ратных людей было. Но то было давно, лет с пятнадцать тому назад, а то и больше. Так что Афоньке вроде и в честь в таком походе быть. Но честь-то честью, а вот когда к дому вернешься и, дай бог счастья, в живых ли еще останешься? Вот енисейцы сказывают: бывал у них проходец земель новых, атаман Ерофей Хабаров, что на тот Амур-реку впервые хаживал. Народы там немирные и многолюдные, держатся крепко, бьются люто. Тут, поди-ка, тыщи нужны для такого похода, а не сотни, чтоб те земли под высокую государеву руку привести.

Афонька вздохнул и огляделся. Совсем светло было. Верно, еще часа два остается до похода. И он опять в думы впал. Когда он теперь в Красноярск вернется. Потом думы на Пашкова-воеводу перекинулись. Да, с таким-то воеводой беда будет в походе. Верно сказывал красноярский воевода, тезка Афоньки, воевода Афанасий Филиппович Пашков. На себе Афонька испытал.

Полаялся он с Пашковым, потому как не терпел, ежели не по правде кто творил. А Пашков днем вчерашним в лютости своей и на Афоньку налетел.

Стоял Афонька на берегу у лодок и смотрел, как последняя догрузка припасов идет. И тут напустился на него Пашков, который со свитой своей мимо проходил. Мол, такой-сякой, чего вылупился, не на гулянку пришел, не стой без дела. Афонька ответил ему без дерзости, но как есть на самом деле: дескать, для чего рев поднимать, что было велено, то исполнил, а что еще надобно, то прикажи — выполню.

— В батоги прикажу! — взревел Пашков и простер на Афоньку обе длани. Афонька же, отступая на шаг в сторону и положивши руку на сабельную рукоять, сказал, что с дланями на него никто еще не лез за все сорок лет службы государевой. Пашков-воевода на эти Афонькины слова и вовсе взбеленился, но длани убрал. А те, кто рядом были и все это видели и слышали, — казаки и стрельцы, и так народ разный, — застыли в страхе. Воеводские же холопы — из енисейских казаков, которые всегда красноярских недолюбливали, уже на Афоньку цепными кобелями глядели: только зюкни им хозяин — враз вцепятся.

Что бы там дальше случилось промеж двумя Афанасиями — один господь ведает. Да только в сей час раздался голос чей-то, певучий такой да сильный. Никогда Афонька такого голоса не слыхивал.

— Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его. В кротости жить надобно меж собой, в кротости, единоверцы мои. Лютость-то на недругов и супостатов оставьте. Ты, казаче, помни, как в писании сказано: будьте мудры, яко змии, и кротки, яко голуби. Ручкой-то за сабельку не держись до поры.

Посмотрел Афонька в изумлении и видит — стоит мужик высокий, в плечах широкий, в поповской одеже: в однорядке черной и в скуфье. Волосы из-под нее темные спускаются. А лик у него худой, как на иконах пишут, глаза глубоко запали под черными бровями, точно две ямы на лице, и из них вроде пламя синее плещет.

Оторопь взяла Афоньку. Опустил руку с сабли. На попа смотрит.

Афонька еще не видывал такого в Енисейске, хотя уж сколь дней со своими красноярскими служилыми жил. Неуж тот самый? Да нет, не могет того быть. Тот же, поди, старик хилый, а этот? Лет ему и сорока нет. Вон какой здоровый, широкий в плечах и статный.

Пашков от тех речей багров стал, как свекла. Он запыхтел, руками по бокам захлопал, ногами застучал:

— Ты еще чего тут крутишься! — и метнул злобный взор на попа. Тот в ответ только посмотрел на Пашкова. Потом, опустив очи долу, качнул головой и, перебирая четки, пошел быстро в сторону. Пашков же, сказавши Афоньке: «Вот ужо погоди!» и погрозивши кулаком, сжатым так, что казанки побелели, кинулся за попом.

Вот сейчас Афонька и думал, что за поп такой чудной. Нет, не видывал его ранее. Тут думы Афонькины прервались. Неподалеку от него заскрипела галька: кто-то подходил к нему. Афонька вскинул глаза — перед ним опять тот самый поп стоял. Вскочил Афонька, стал свой кафтан оправлять. Поп его тоже признал.

— А, это ты, казаче, — сказал приветливо поп, останавливаясь рядом.

Сам не зная, как как вышло, ране-то он не шибко уважал «кобылятников», Афонька скинул шапку и заткнул ее за пояс. Потом сложил руки, нагнулся перед попом.

— Благослови, отче.

— Во имя отца и сына и святого духа, — звучно и истово изрек поп и осенил Афоньку простым деревянным крестом, что висел у него на груди на шелковом гайтане. Афонька, как положено по чину, поцеловал у попа руку.

— Так, чадо божье, — заговорил поп. — Зовут-то тебя как, сыне мой?

— Афанасей я.

— Офонасей? — окая, переспросил он. — Тезка, стало быть, Пашкову-су.

— Стало быть.

— А откуда ты, Офонасей?

— С Красного Яру, вверх по Енисею-реке урочище такое есть, в Качинской землице. Острог там государев стоит, Красноярский. Вот оттуда я. В полк к Пашкову приставлен со своими людьми.

— Ты что же, начальный человек большой?

— Не велик я начальник. Десятник я конной сотни красноярской. А ты, отец, кто будешь? Прости за спрос мой. Ране я тебя не примечал в Енисейске.

Поп поглядел на него, подергал темную курчавую бородку.

— Протопоп есмь. А зовут Аввакумом Петровым.

— Но?! — подивился Афонька, отступая назад и оглядывая его изумленно с ног до головы. — Так ты и есть тот самый?..

— Какой, человече, тот самый? — тихо, но внятно и строго спросил Аввакум своим необычным голосом и прямо глянул на Афоньку.

Смутился Афонька, что не ладно слово молвил.

— Ну вот, коего, слыхивал я от людей, на Лену-реку усылают… Ссыльный, стало быть… Супротивник патриарший и… это… ослушник государев, — совсем уже тихо закончил Афонька.

— Ссыльный я — это верно, — ответил спокойно, без обиды Аввакум, пристально глядя на Афоньку. — И супротивник — тоже верно. Но, — он немного повысил голос, — но не патриарший и не государев: несть власти, аще не от бога — помни это, Офонасей. А супротивник я ереси, в кою церковь православную никониане ввергли и ввергают. И еще супротив кривды, и разврата, и воровства всякого, что люди чинят, особливо начальные над подневольными, во злобе и жестокосердии пребывающие и разум от того теряющие. Вот ино, к прикладу, Пашков. С великим задором к человекам подступается. А пошто так-то творит? От лютости своей. И говорит-то с человеками, аки скимен[58] рыкает. Супротивник я сего. Супротивник же аз есмь всех нечестивых, мздоимцев, лжецов, блудников, судий неправедных, фарисеев и мытарей.

Протопоп разгорячился. Глаза его еще больше засверкали. Он глядел на Афоньку и будто бы его обличал во всех грехах. Левой рукой он накрепко сжимал наперсный крест, а правую высоко поднял вверх и, вытянув указательный перст, грозно тряс им.

Афонька во все глаза смотрел на него. Вот так протопоп — сердцем ярый какой. Но тут Аввакум смолк, словно бы устыдился яри своей. Он вдруг улыбнулся и положил руку на плечо Афоньке.

— Тако, сыне мой. За правду у меня всегда вся душа и сердце вскипают. А ты мне люб, Офонасий. Прям ты и смел, но не дерзостен. То — хорошо.

— Нет, не хорошо то, — ответил Афонька.

— Пошто так глаголешь, сыне?

— А вот пошто. Бьют за прямоту. Ты прямишь, а тебя в бараний рог скручивают.

— Ишь ты! — подивился Аввакум. — Ну и ходи тогда по кривде, не ступай на прямые тропы в чащобе людской. Часто ли хаживаешь по кривой дорожке-то?

— Да никогда!

— А. Вон что. А пошто? Прямить, глаголешь, худо, а вкривь не хаживаешь. Почему так?

— Да не умею.

— Так, — закивал протопоп. — Ну и слава богу, что не умеешь.

— И то верно — богу слава.

Оба они посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Ах ты, Офонасий, милый ты человече. Да разве прямить и не лукавить худо? — когда они просмеялись, спросил Аввакум.

— Худо, отче, ой как худо. Для боков худо, для спины, для… — тут Афонька споткнулся, чуть срамное слово с языка не соскочило.

Но протопоп догадался и сам сказал.

— И для задницы, по коей дерут. Да, для нее худо, для немощи телесной. Ну а для души? Помни об этом, Офонасий, накрепко. Для боков дурно, а для души благостно. Для совести твоей, для сердца.

— Это верно, батюшка Аввакум.

— Ну вот, так и держись. Не давайся кривде.

Уже совсем светло стало. Люди на берег прибывали. И весь угор, на котором острог высился, и подугорная полоса берега были уже заполнены народом.

Стрельцы в красных, и казаки в черных кафтанах, новоприбранные в полк Пашкова гулящие мужики, из посадских и пашенных, — которым в соблазн было уйти от горькой клятой жизни бедняцкой на государево жалованье, — кто в чем: в зипунах, армяках, однорядках. Женщины с ребятишками, пришедшие проводить ратников, идущих в поход.

Афонька разглядывал людскую толчею, отыскивая своих.

Вон Яшка из его десятка, совсем недавно поверстанный из казачьих недорослей, вьется промеж ратного люда, вьюнош еще совсем. Вон мелькнул Моисейка — сын его приемный. Оба в поход даурский сами напросились, дурни. Моисейка, чтоб с отцом вместе, а Яшка по глупости младых лет своих.

Афонька усмехнулся.

— Чему смеешься, казаче? — спросил Аввакум.

— Вон видишь, эва по левой руке с двумя стрельцами казак стоит?

— Вижу. Так что?

— То сын мой, — с гордостью ответил Афонька.

— Сы-ын? — подивился Аввакум. — Так то татарин по всему обличию.

— Ну так чо — татарин. Татарин и есть, из качинских. Приемный сын мой. С младенческих лет рощу.

— Вот как? — задивился протопоп. — Не часто так бывает.

— Да, вот так. А на матери его родной я женился, крестили ее, но я все ее по-прежнему кликал — Айша. Хорошая была жена… — И Афонька смолк.

— Почему молвил — была? — осторожно спросил протопоп.

— Померла лютой смертью, — хмуро, дрогнувшим голосом ответил Афонька. Он помолчал, чтоб унять дрожь в голосе. Потом поведал далее. — Был я в дальней отлучке. А без меня киргизы набег учинили. И Айшу в полон взяли. Но, сказывают, она могла убечь, да услышала — на помощь кличут. Оглянулась — трое киргизов соседку нашу волокут. Айша ухватила в руки жердину и кинулась на киргизов. Одного до беспамятства стукнула — свалился наземь. Стала двух других бить. Но те на нее накинулись, повязали и поволокли, а ту соседку наши прихватили. Она-то жива осталась, а вот Айша от бития померла. Давно то было. От Айши у меня два сына осталось. Афонька же один и Федька другой, и дочь одна. И я женился для их сиротства вдругорядь, уж на русской православной, из привозных невест государевых. Дарьей зовут. И вот живем с ней в дружбе и мире уж сколь лет и тех сирот повырастали и своих еще прижили. Вот так.

Протопоп со скорбью слушал Афоньку. Потом осенил себя крестным знаменем и вздохнул.

— Тяжко, сыне мой, тяжко все сие, о горе горькое. Сколь еще тебя по земле ходит.

Аввакум прошептал какую-то молитву и спросил:

— А ты сам-то давно в сих местах?

— Боле тридцати лет будет.

— И все в Красноярске?

— Ага, все в нем. В иное место идти не охота. Сжился тут. А ты, батюшка Аввакум, имеешь ли семью? Уж прости за спрос мой.

— А вон погляди-ка, — и Аввакум указал на толпу баб и ребятишек, спускавшихся с крутояра на берег… — Вон моя протопопица, Настасья свет Марковна, вон, видишь, с дитем с малым на руках. И иные чады мои с нею идут.

Афонька глянул и увидел статную, еще молодую бабу. Она бережно прижимала к себе малого ребятенка и глядела под ноги, чтоб не оступиться на каменьях. Рядом еще шли два мальца и девчоночка.

— Как же это они с тобой-то, в такие дали и тягости? — только и ахнул Афонька.

— А как же Моисейка твой? Даже не родной он тебе и то за тобой тянется. А родная-то плоть и кость как меня оставит. А их, — голос у Аввакума был тих и ласков. — Уже мы с моей протопопицей, с Марковной-то голубкой… — он смолк и только глядел умильно в ее сторону, а потом, приметив, что Марковна берег оглядывает, его ищет, снявши скуфью, стал махать ею: мол, здесь я. Протопопица заметила Аввакума, вскинула ребятеночка на одну руку, а другой стала ответно махать. Замахали ручонками и ребятишки.

— Ишь, углядели батьку своего, — заулыбался Афонька.

— А как же! Вот так-то, Офонасий. По все время вместе мы с Марковной. И в радости и в беде, в изобилии и в скудости. С нею да с ребятишками. Все за мной следом тянутся, аки собачки. Ах, горе мне. И жаль мне их, и не отринешь от себя. Крепки узы кровные, Офонасий, крепки. И сие — великая благодать божия. Без плода своего — что есть человек? Зверь двуногий. Он, и зверь-то, тоже один не может. А? Как смыслишь, сыне мой?

— Верно, не может.

— То-то вот.

Протопоп надел на голову скуфью, упрятал под нее развевавшиеся на ветру волосы. Потом распрямился и огляделся.

— Дивные места здесь. Обильные места. Благостны для человеков, хоть и суровы, и дальни, и хладны бывают. Но ведь экая красота. Леса густые и зверья в них множество, и реки великие, рыбою обильные. Я как через Камень шел на Тобольск, а из Тобольска сюда — сколь видел мест угожих.

— Погоди, отец Аввакум. Еще не то увидишь, как по реке Тунгузке, по Ангаре иначе, подниматься станем. А там по морю-Байкалу пойдем. Вот уж дивно где! Горы высокие, такие высокие — поглядеть только заломя голову можно. И шапка с головы слетит. А зверья и птиц там богаче, нежели здесь. И росомахи есть, и медведи, и сохатые, и лоси-изюбры, и кабаны. А уж соболя да белки — не счесть. И птицы разные. Утки — перья красные, и в синь, и в зелень расцвечены. И гуси серые, и лебеди — перо белое, и соколы, и кречеты.

— Складно ты, казак, сказываешь. А сам бывал там? — спросил Аввакум.

— Бывал. В Братский острог хаживал. Воевал с тамошними братскими мужиками. Во многих местах бывал.

— Смел ты, Офонасий и неуемен.

— А и ты, видать, отец Аввакум, не робок и уему в тебе нет, как погляжу, — ответил Афонька и добавил: — Уж не осуди за прямоту и не сочти, будто глумлюся над саном твоим, но тебе бы казаком быть, а не попом.

— Пути господни неисповедимы, Офонасий. Все промысел божий. Кому как предрешено, то так оно и идет в жизни. А ты, Офонасий, правду молвил. Я и впрямь казак, только не у государя, а у Иисуса нашего Христа ратник, бьюсь за его святое дело противу еретиков, которые древлее благочестие порушают. Вот хочу всех, в ереси пребывающих, под истинную веру привесть, каковы, казаки, иноземцев под высокую государеву руку приводите. Оба мы ратники, Офонасий. Ты мирской. Саблей под государеву руку людей приводишь. А я — божий ратник, словом под божью сень человеков привожу, души их спасаю. Оба за одно дело стоим, на правде стоим, а не на лукавстве. Так ли?

— Может и так. Не силен я в премудрости такой, батюшка Аввакум. Только одно ведаю. Государь от меня далеко, как и господь-бог от тебя. Какова воля их подлинная?

— Ох ты, Офонасий, что ты глаголешь-то! Уж не безбожник ли ты? — сурово вопросил протопоп. — Не гневи меня такими речами.

— Нет, не безбожник я. Верую в бога нашего. А все же далеко бог-то от нас. Ты к нему ближе, ну как воевода до государя, а я подале. Промыслы его, боговы, мне неведомы. И государевы думы тоже. Что мне велят мои начальники, то я и делаю, по совести своей и разумению.

— Так, так. Не прост ты, Офонасий, как погляжу. Ну что же. Сие хорошо. Однако пошли, Офонасий. Слышь-ка, в вестовой колокол ударили. Сейчас напутственный молебен должен начаться о даровании удачи православному воинству на промысле его над даурами. Вишь, уж сам Пашков-воевода шествует с новым воеводой енисейским и со свитой своей.

Когда они подошли к дощаникам, Пашков уже спустился с крутого угора. Впереди него бежали стрелецкие сотники, атаманы, пятидесятники, десятники, окликали своих ратных людей. На берегу сразу стало шумно. На разные голоса перекликались служилые.

Афонька стал скликать своих казаков.

— Красный Яр! Красный Яр! Сюды-ы!

К нему сбегались его казаки. Окружили его.

Потом енисейский пятидесятник указал, куда ему становиться со своими людьми. Полк Пашкова выстроился в два порядка.

Афонька стоял в первом порядке со своими казаками. Он глядел, как движется со свитою Пашков с левого крыла к правому, озирая свое войско. Пашков был озабочен и хмур. Дело-то затевалось нешуточное, многотрудное, нелегкое. Вот он еще ближе — тучный, красный, курносый, в походной одеже.

Вместе с Пашковым шел вдоль полка новый воевода енисейский и еще подьячий, которого в поход брали для письменных дел с его писцами, и трубачи, и тулумбасчики, и знаменщики. Множество люду разного.

Дойдя до Афоньки, Пашков хотел было приостановиться, но только мотнул головой и пошел дальше.

— Признал небось, — шепнул кто-то.

— Хрен с ним. И я его то ж признал. Вчерась миловались, — сердито ответил шепотом Афонька.

Но вот Пашков обошел весь строй и велел служилым скинуть шапки — на молебствие.

Молебен служил протопоп Аввакум. Хоть и в опале и ссылке был, а по сану — старший.

Служил он сурово и истово. Прислуживал ему енисейский поп со своим причтом.

И только смолкли последние возгласы, и протопоп высоко поднял руки, благословляя войско, как Пашков, спешно накрыв лысую голову шлемом, рыкнул громко:

— По лодьям!

Затрубили трубачи, забили в тулумбасы, раздались прощальные крики, завыли и запричитали бабы, заверещали ребятенки. Казаки и стрельцы побежали к дощаникам и лодкам.

Разбираючи снасть на своем дощанике, Афонька услыхал неподалеку знакомый голос. Оглянулся — рядом дощаник, может чуть поменьше остальных, но также с палубой и с балаганчиком посередине. А в дощанике усаживается протопоп Аввакум со своей Марковной и с чадами. И еще казаков несколько.

— А, отец Аввакум, вона ты где!

— Здесь я, сыне мой, тутай. Давай с богом.

Один за другим отчаливали груженые дощаники. Выходили стрельцы и казаки в гребях на стрежень, ставили паруса и под сильным низовым ветром шли ходко вперед, по енисейской студеной и быстрой воде, которая журчала и плескалась под смолевыми днищами.

Началась походная страда.

День за днем шел пашковский полк, где под парусом, где на гребях, где бичевой волоклись. Почитай иногда на версту растягивался лодочный караван. Пашков бранился. Велел и кучно не держаться, и не отставать. Но где там, разве соблюдешь ровный строй на дощаниках и лодках по быстрой реке.

Шли и шли, причаливая к берегу лишь на недолгое время, чтобы покормиться, да на ночлеги. Шли под ясным солнышком и под тучами, под дождем и ветром. Шли среди темных таежных берегов, гористых и крутых.

На дневках и ночевках Афонька пробирался к дощанику протопопа, присаживался к его костру. Тот встречал его приветливо, и протопопица ласково улыбалась, и ребятишки их к нему льнули. Любил их Афонька и разные забавы придумывал: свистульки вырезал из тальника, черпачки махонькие из бересты излаживал, опояски из трав сплетал.

Потом он расспрашивал протопопа про жизнь за Камнем, про Москву, про царя Алексея Михайловича и патриарха Никона, которых Аввакум видывал не раз вот так, как сейчас видит Афоньку.

Много чего сказывал ему Аввакум и про Москву, и про свою жизнь, про муки и обиды, которые терпел за свою веру. Афонька дивился, жалел протопопа, слушаючи его невеселые сказки.

Рассказывал ему протопоп, как в Тобольске-городе жил, как там его мучили: и не кормили, и в холоде держали, и в храме служить не давали.

— Всяко бывало. Воеводы немилостивы — что хотят, то творят, а что творят — того, дурачки, и сами не ведают. Я же, помоляся богу, живу себе и возношу хвалу всевышнему, да не уподобил бы меня тиранам сиим, да простил бы им их дурости, потому как глупенькие они, ума-то нет. Все бьют и мучают. И в Енисейском остроге тако же мне творили. Как попал под начало к Пашкову, так поедом и ест. И яз только плачу и молюся. И смешно самому — вот дурачок. Ему смирения от меня надобно, а для ради чего — сам не ведает. Ох ты, горе мне с ним и ему со мною горе — все смирить меня не может. И себя мучит и меня.

— Я бы не вытерпел — убег бы. Как это, чтобы меня ни за чо били? Разом бы сбег. Али обороняться стал.

— Мил ты человек, Офонька. А почто мне бежать? Я же не вор, не лукавец. Пусть вор бежит, разбойник бежит — им есть от чего бежать. Они дурно учинили. А теперь другое. Ну куда бы я протопопицу со чады подевал? С ними-то что случилось бы, коли бы я в нети ушел? Сгинут без меня, и я без них сгину.

— Нет, отец Аввакум. Изведут тебя. Бежать тебе надо. Люди тебе помогут. Ты только скажи, — нагнулся к самому уху Аввакума Афонька, — ты только скажи мне, я людей верных найду, укроют тебя и не сыщет никто. И бог тебе в этом поможет, потому как ты человек праведной жизни.

— Ах, нескладное глаголешь! — сердито отвечал протопоп. — Поможет. А ежели мне это искус от бога положен за грехи мои? Да и супротив всей моей веры то будет — в бега ударяться. Мне искус от бога дан, а я буду благости той бечь?

— Ну уж и благость — тебя бьют, а ты сиди да еще жди, когда вновь бить учнут. То-то радости.

— Не греши, — еще больше сердился Аввакум. — Не богохульствуй. В святом писании како глаголется? Ударили тебя в десную ланиту, подставь ошую. И чему тебя учу, чадо строптивое? Стоек буди во испытаниях, кои богом посланы. А ты меня на что подбиваешь?

— Нет, то не по мне. Я, отец Аввакум, стоек и крепок. Уж чо мне не было в службах разных. Да и так нужду терпел горькую, от разных тягот помирал, почитай, и от ран, и от бесхарчицы. Но ежели бы меня за безделье стали утеснять, стали бы беспричинно и безвинно пакости со мной творить — то я бы не дался в обиду. Али бы великий задор учинил, али бы убег.

— Задоры-то и я чиню, Офонасий. По вере моей с еретиками задорюсь. Но опять-таки словом божиим, а не безумством или дракою. А что убечь? Так я тебе скажу на это — убег я, уже давно убег, Афонька. А убег в веру свою, в ней же крепость моя и сила и да не оставлю ее до конца дней моих. Вот как ты не разумеешь сего, Офонасий!.. И в ней я никому не доступен, в вере моей. Убег я от ереси и лукавства никоновых, укрылся в горах высоких, в чертогах горных светлых, и хоть ясти мне вдоволь не всегда бывает и плоть моя терзаема бывает от палачей немилостивых — все же меня им не достичь в моем убежище веры моей, яко правду я взыскал и в той правде аки в броне шествую.

Афонька от таких речей Протопоповых смолкал. Понимать-то вроде и понимал, но чтоб самому так — нет, не смог бы терпеть.

Не раз в такие вот беседы подходил к ним Пашков или к воеводе протопопа кликали. И почитай каждый раз добром все не кончалось. Чуть что — пря и свара промеж них. Протопоп свое, — обличает Пашкова в жестокосердии.

— Человек! Бога побойся. Бог-то ко всем милостив, а его все одно всякая тварь трепещет земная и все силы небесные. И слушают его. А ты один хочешь перед всеми себя возвеличить и неудобство ко всем показуешь. Гоже ли так?

— Молчи, смутьян и еретик, — сердито отвечал Пашков, сидючи у Протопопова костра. — Ты меня не кори — сам ведаю, чего творю. Много ли ты в мирской жизни смыслишь? Ты молитвы и пост знаешь, а я знаю, как людьми управлять. А люди, разные. Одному скажешь — послушает. А иному десять раз скажи — он и ухом не поведет. Так я что — своим смирением его улещивать буду. Да я ему плетей! Он в разум и войдет.

— То и худо, — отзывался Аввакум. — Ты тиранишь тело, а душа того неслуха во зле и ожесточается.

После таких разговоров Пашков всегда сердился и уходил от протопопа или гнал его от себя. Порой даже грозился оковать его в железо или побить до смерти за дерзости.

Афонька после этого всегда уговаривал Аввакума: брось его, лиходея, чего сваришься с ним попусту. С кобелем цепным свяжись — облает да еще укусит.

— Как это — брось! — сердился Аввакум. — Лучше мне тогда самому в воду броситься. Я же тогда не Аввакум буду, коли от Пашкова и от лютости его отступлюся.

Доходило и до того, что и бивал даже Пашков Аввакума, и не единожды.

Случилось раз, что Пашковский караван повстречал каких-то людей, сплавлявшихся на лодке вниз по Тунгузке. И были там с ними две бабы-вдовицы, старые уже, лет по шестьдесят каждой, в монастырь шли.

В тот день все были притомлены, злые и хмурые. Да к тому еще день назад сильная буря потрепала караван и двух человек волной смыло, утонули те двое.

И тут Пашков, охальник, увидев те лодки с бабами, придумал выдать замуж тех вдовиц старых за казаков, и стал их лодку к себе поворачивать. Подступился к ним — выбирайте, бабы, женихов. Те в плачь и рыдание: не бесстудь нас, мы-де вдовы и стары уж. А Пашков сам ржет жеребцом и весь полк его. Гогочут мужики — давай, бабы, выбирайте женихов, у нас и поп с собой есть, враз и обвенчает.

Смех-то смехом, только видит Афонька — протопоп белый весь стал и дрожит весь.

— Господи Исусе, что творит ирод, — шептал он побелевшими губами, вперивши взор в сторону Пашкова, и вдруг рывком поднялся — дощаник качнулся.

— Стой! — ухватил его за полу однорядки Афонька: он сидел в Протопоповой лодке. Но Аввакум сильно рванул полу к себе.

— Не трожь! — и, вытянувшись во весь свой рост, грянул на Пашкова так, что по всей Тунгузке отдалось.

— Господи, спаси и помилуй! — крикнул он. — Не подобает, государь Офонасий Филиппыч, таких-то сирот божиих замуж выдавать. Не глумись ты над летами их и вдовством, коли хотят они от мира и скверны его укрыться в тихой обители.

— Ты чего тявкаешь! — озлился Пашков, видя, что враз все притихли и перестали гоготать. — Не подобает. Да я, да… — но от баб все же отступился. Однако на протопопа зло затаил. И когда с трудами тяжкими дошли до порога Долгого и стали через него переволакиваться, Пашков подошел к Аввакуму и сказал:

— Ты скажи, протопоп: от роду ты дурак али от дорожных тягот разумом помутился?

— Невдомек мне, о чем глаголешь.

— Ты чего давеча ко мне с теми бабами привязался перед всеми? Ужель, глупец, мыслишь, что я хуже тебя ведаю, что потребно творить, а что не подобает совершать? А? Ты же видел, что от тягот дорожных войско мое духом скорбно стало, в уныние впало. А я их с теми бабами в смех раззадорил. А ты мне всю затею мою порушил. Посмеялись бы казаки да стрельцы, а тех баб я бы все одно с миром отпустил. Эх ты, божий человек. Я же тебе говорил, коль ничего в мирских делах не смыслишь — не лезь в них.

— Тьфу тебе с такими затеями. Да рази ж можно так-то мучить души человеческие? — бледнея, сказал протопоп. — Горе тебе, Пашков-воевода, от такой забавы бесовской станется. Грех же это.

— Грех, грех! — зарычал Пашков. — Все тебе грех. Ну и иди от греха подальше. Вот иди пеш по берегу и мни о божественном, скорбноглавец.

Так и выгнал Аввакума из дощаника, и протопоп долгое время шел пешком по берегу, падал и обдирался. Еще больше Пашкова раздразнил, когда послал ему небольшое посланьице через служивых, ведших бечевой дощаник, а сам сел у подчалившего к берегу своего дощаника и стал кашищу на обед варить.

Казаки и стрельцы, кто был рядом, изголодавшиеся за день и притомившись от тяжелой работы — они перетаскивали весь груз через порог, — обступили костер с котлом, глотали слюну, нюхая, как вареным пшеном пахнет. Увидел их протопоп и перестал есть.

— Вы чо, робяты? Садитесь-ка ясти со мной вместе.

Припали к котлу казаки. Кто щепочкой кашу таскает, кто прямо горстью черпает. А протопоп сидит да только ложкой в котле водит.

— А ты, отец, чего не ешь? — спрашивали казаки.

— Сыт я на сегодня, — ответил тихо протопоп. Посмотрели на него — у Аввакума из глаз слезы текут.

— Ешьте, робята, ешьте, — промолвил протопоп, а сам поднялся и пошел по берегу. Высокий идет, сгорбился, спотыкается.

Афонька хотел было догнать его, сведать, чего это закручинился Аввакум, но тут его кликнули и велели на правило сесть, пока дощаники бечевой тянут.

— Ты тутай, сказывают, ходил уже. Давай, правь дощаник промеж камней, чтобы днище не порушить.

Провел Афонька один дощаник, провел другой, третий. Стал с четвертым подходить, как видит, — на берегу казаки и стрельцы собрались, человек сорок-пятьдесят. Стоят вокруг Пашкова. Пашков же шпагой в бок уперся, а перед ним Аввакум. Подвернул Афонька дощаник к берегу, выскочил из него, стал подходить к Пашкову и протопопу. Чо там опять такое промеж ними? Опять, поди-ка, раздор какой?

Афонька подошел. Пашков на протопопа кричит, багров весь, аж трясет его.

— Поп ты али распоп? Ответствуй мне, смутьян.

Аввакум же стоит и глядит на воеводу, без страху смотрит. Потом сложил руки, к груди приложил и молвил, но без смирения, гордо:

— Аз есмь Аввакум, протопоп, — потом, опустивши руки, распрямился и сказал еще: — Говори: что тебе за дело до меня?

Тогда Пашков взревел и вдруг со всего маху ударил Аввакума в лицо. Тот качнулся, из носа кровь потекла.

— Ну, бей ишшо. Насладись, насыть лютость свою.

Тут Пашков ровно взбесился. Ринувшись на Аввакума, он ударил его по лицу, потом по голове. Протопоп упал, а Пашков начал бить его чеканом по спине.

Тогда Афонька, не помнючи себя, кинулся на воеводу, но не добежал до него: стрельцов пять из воеводской свиты ухватили его, скрутили руки за спину, поволокли в сторону. Афонька отбивался от них, ругался матерно. Но те тащили его, били по бокам и шипели:

— Ты чо, чума тебя забери! Али тронулся? На воеводу кидаться удумал. Да он враз вместе с протопопом забьет. У тебя чо — две головы на плечах?

— Все едино пустите, — хрипел Афонька. Но его оттаскивали подальше от того места, где Пашков бил протопопа. И Афонька уже ничего не видел, что и как там. Только слышал голос Аввакума, певучий и протяжный:

— Господи, Исусе Христе, сыне божий, помогай мне!

А Пашков свое кричит:

— Плети сюда тащите!

Помятый и побитый, Афонька сидел у дощаников и его трясло всего. Казаки его стояли вокруг и караулили, чтобы он еще чего не учудил.

— Ах ты, вражина, зверь лютый. Не у нас ты на Красном Яре. Сведал бы тогда, каиново отродье, как людей мучить…

Пашков велел оковать Аввакума в цепи и посадить в казенный дощаник.

К вечеру собрался дождь. Шел всю ночь.

Тлели и дымили костры. Глухо перекликались в ночи караульщики.

Ночью Афонька пробрался к Аввакуму.

Аввакум лежал на бети[59], ничем не укрытый. Намок весь. Афонька ухватил его плечи, помог сесть. Загремели цепи, в которые был Аввакум закован.

— Это ты, Офонасий? — тихо спросил Аввакум. — Ты, слышь-ка, не сади меня, не приклоняй спиной до тверди. Поклади на бок али на брюхо. Вот так. Мне-то семьдесят два удара кнутом по спине велел дать Пашков-су. Еще разоболочь велел, чтоб больнее мне было. И били меня. А я только ко всякому удару молитву творю, и ему, Пашкову, горько, видать, что не говорю «пощади». Только раз осередь побои вскричал я к нему: «Полно бить тово». Так он велел перестать. И я промолвил ему: «За что меня бьешь? Ведаешь ли?» И он паки[60] велел бить по бокам и отпустили потом.

Афонька хотел скинуть кафтан, чтоб укрыть Аввакума, но протопоп не велел.

— Ничего. Холодит дождичек-то. Легше как-то.

— Не помог тебе бог-то, — сказал Афонька.

— Не греши, — глухо отозвался протопоп. — Дурачок ты. Вот как били, так не больно было с молитвою. И вот помолюся, так и опять ништо болеть не станет.

Они смолкли. Дождик все шел да шел. Протопоп постанывал, что-то шептал.

Потом сказал Афоньке.

— Я одним глазом-то, как лежал поверженный наземь, видел, как ты меня спасать кинулся. Не моги другой раз такое вершить! Слышишь?

— Ну да. Так вот и стану тебя слушать.

— Нет слушай! Я тебе велю. Тебе боле худо станет, нежели мне. То уж шатость истинная будет, коли ты на воеводу кинешься, в драку на него полезешь. В писании сказано: «Сыне, не пренемогай наказанием господним, неже ослабей, от него обличием. Кого же любит бог, того наказует, биет всякого сына, его же приемлет. Аще наказание терпите, тогда, яко сыну, обретется вам бог».

— А помрешь ежели от битья?

— Не помру, коли бог даст. А Пашков-то воевода, так он меня боится, потому и бьет. Думает, дурачок, убоявшися боя его, смирюся и почну, аки собачка, хвостиком махать да вверх брюхом ложиться. А того не ведает, что силы во мне больше и сила та не в свирепости и не в могуществе телесном, а в твердости моей в вере. А он того и боится, потому как вера истинная противу всех мучителей и притеснителей взывает и вопиет, и обличать их перед людьми велит. Встал я за вдовы беззащитные, а он на меня взъелся, что я ему слово поперек молвил. И еще скажу не единожды. Но не всякому сие дано. Тебе, к прикладу, как ты человек служилый, присяге верный, негоже поперек ни слова молвить, ни шагу ступить. Ну что молчишь, Офонасий?

— Может и так. Ты, отец Аввакум, ученый человек и святой, а я — чо я. Верно ты молвишь, я казак и мое дело служба. Но такого поругания над собой я не стерпел бы, ежели без дела казнить меня начали. Коли виновен в чем — понесу наказание. А ежели нет — никто меня не тронь. И уж коли обидят беспричинно, за обиду помщу. Вишь ты, не умею я тебе растолковать. Но ежели за так просто, от своевольства своего кто меня изобидит, то смиряться не стану и бог-то, мыслю я, тоже мне поможет, чтоб обидчика моего покарать от моей же руки. Уж я его упрошу, бога-то, чтоб, не дожидаючись его милости, сам бы мне дозволил управиться по справедливости.

— Так, Офонасий, так. Ну пусть, помоги тебе бог. Только за меня-то не приставай боле — уж прошу смиренно, сделай для-ради меня.

— Ладно, — буркнул Афонька.: — Обещаюсь. Только лучше было бы, коли на мое прошение склонился.

— Какое еще прошение?

— Ты только согласие свое дай, — зашептал Афонька, наклонившись к уху Аввакума, — а я все улажу. Люди у меня верные есть — казаки мои. Да еще сыщется человек десять. Уйдем в ночь тайно. И Марковну с чады твоими прихватим. Есть тут один — все тропы знает. Уйдем в дальние места, поставим себе острожек. Будешь ты за нас молитвы возносить. А мы промышлять станем. А жену мою ко мне тоже доставят.

— Да ты что, Офонасий? Это же изменное дело. Нет на это моего согласия. Чего мне бечь-то, какая вина на мне? Токмо что богу служу с усердием. А ты невесть что и замыслил. Я же говорю — изменщиком хочешь стать государю. Мыслимо ли сие?

— Нисколь не измена. Мы и там государю служить будем, только без приказчиков и воевод. И подать государеву выплачивать будем. Ясак собирать станем, новые землицы проведывать.

— И не моги выдумывать! — сурово сказал Аввакум. — Христом-богом тебя заклинаю, Офонасий. Эва чего придумал. Нет на это моего согласия, а коли сам уйти задумал, — то и моего благословения на это нет же. Все я молвил и боле мне об этом ни слова не сказывай, не то вся дружба наша врозь пойдет, хоть и люб ты мне и добро мне не раз делал.

— Ладно уж, коль не хочешь. Я тебе хотел как лучше. А мне чего уходить. Моя служба идет как надо.

— Вот и добро. Сойдемся, стало быть, на этом, — успокоенно произнес Аввакум. — А мне вроде полегчало помалу. Вот еще помолюсь и совсем славно будет. Ты, Офонасий, иди. Не ровен час прознает Пашков, скимен этот — лихо тебе будет. Накинь ветошку какую на меня, пошарься там, в дощанике.

Афонька ощупом нашел рядно и накрыл Аввакума.

— Вот и ладно. Иди. Тебе за все спасибо. Пойдешь как, заверни к Марковне, утешь ее и детушек, скажи — живой-де протопоп ее и кланяться велел. Пусть не плачет, не печалится. А с тобой… С тобой, Офонасьюшко, мы еще не разок потолкуем. Ну, иди. Здрав будь и благослови тебя господь.

— И ты будь здрав, отец Аввакум, — ответил Афонька, и перешагнувши через борт дощаника, ступил на скользкие от дождя камни.

Сказ двенадцатый

СЕРДЦЕМ ЯРЫ

ад Красным Яром гудит, стонет ветер. Он налетает на острог, трясет ворота в проезжей башне, дико свистит в дуле затинной пушки, стучит в двери и ставни казачьих изб, гонит по острогу пыль, клочья сена.

Старый отставной десятник Афонька Мосеев, или просто дед Афонька, как его теперь кличут, лежит на своей лавке в горнице. Ночь, но старику не спится.

Он слушает, как стонет, мечется по острогу ветер.

Вот так же, словно ветер, мечется по острогу смута. Бьют набаты. Сбегаются на круг казаки.

Давно идет шатость в остроге. Почитай на третий год повернуло, как отказали казаки в воеводстве Алексею Башковскому, а потом брату его, Мирону.

Оба свирепы, злы и спесивы не в меру были. Невмоготу стало казакам, и они пригрозили им: коль не сойдут с острога — будут бить их смертным боем. Воеводы отсиживались в малом городе, но потом уходили — куда денешься, коли народ против них взбунтовался.

Афонька, когда началась шатость в Красном Яре, жил тогда у среднего сына своего Федьки в Иркутском остроге. Но как узнал о том, что творится в Красноярском, — а вести привезли люди верные, и они, сказывают, подбивали иркутских, и илимских, и других острогов людей выступить заодно с ними, — так и приехал к себе на Красный Яр, в Качинскую землицу и вот теперь он лежит на лавке в своей избе, в которой живет его старший сын, тоже Афонька, десятник той же конной сотни, в которой служил когда-то и сам.

И при нем уже, при старике Афоньке, третьего воеводу согнали с воеводского двора, — Семена Дурново, что лютей и злей прежних был.

Много позлодействовал Семен Дурново над казаками. Сразу же, как на остроге появился, — он повел сыск против заводчиков шатости. И сыск вел с лютостью еще злейшей, нежели Мирон и Алексей Башковские. Воеводские люди хватали казаков, винных и безвинных, волокли в приказную избу. Били их там, мучили, в колодки заколачивали. А Дурново, видя, что покорства ему нет, еще больше лютовал и злобствовал.

От его злодейства помер брат Артемки Смольянинова. От чего помер, мол, неизвестно, дескать, от хвори. Какая хворь! Били Алешку Смольянинова за брата Артемку, который не дался воеводским людям.

И над посадскими и пашенными творил, что хотел. У одного взял девку Варвару в услужение и обесчестил ее. А жениха ее, который пометить грозил, тайно схватил, заковал в колодки и тайно же в Енисейск отправил, отписав, что сей казак самый злой вор и разбойник.

И жаден был до всего не в пример прочим воеводам. Все себе в почесть брал. До смешного дело доходило. Поймал однажды в курье у острова пашенный мужик осетра большого, так воевода велел того осетра ему отдать, а мужика, пришедшего к нему хоть головизну себе вымолить, велел выпороть.

И не счесть, не перечесть и не описать всех лихих дел воеводских, великих и малых.

Змей-Горыныч, поди-ка, ангел божий по сравнению с ним-то, с Семеном Дурново. И быть казакам в тоске и горе от него, да не те теперь казаки стали. Что они, что татары подгородные, которые супротив воевод со служилыми заодно были, силу свою почуяли, поднялись опять на воеводу и отказали ему в воеводстве. И пришлось Семке Дурново подобру-поздорову в Енисейский острог убираться. А уж там на него и на его прислужников верных не одна горькая казацкая челобитная лежала.

Вспоминал дед Афонька, как призывал и его к себе в приказ тот Семен Дурново, сведавши о возвращении Афонькином из Иркутского острога. Все допытывался, не привез ли он прелестных писем, да не ходят ли такие письма по острогу Иркутскому от красноярских служилых. Афонька же ему сказывал лишь то, о чем воевода ведал, а уж насчет прочего, то кукиш с маслом.

Не посчитались допытчики Семеновы ни с немощью деда Афоньки, ни с годами его преклонными, ни с заслугами ратными. И лаяли, и взашей давали, и за бороду дергали. И все корили, что у такого казака старого и сын и внук к шатости примкнули. И что только за это одно мало ему, Афоньке, тюрьмы.

Еле выбрался дед Афонька от воеводы.

Попервости, услышавши про шатость, Афонька хотел было увещевать казаков, чтоб не бунтовали. Но как увидел да сам сведал каков Дурново и его люди, — так и отвернулось от них его сердце. Ведал только, что не супротив государя встали казаки, а лишь супротив мучителей и своевольников.

Ночь. Острог отдыхает после тревожных дней. Дышит свободно с самого апреля, как сбежал Дурново в Енисейский острог. А сейчас уже август.

Мило дело без Семена, что только гавкал сиплым голосом на встречного и поперечного, ровно цепной кобель. И все с матерками.

А Степан Лисовский, письменный голова енисейский, что заместо Дурново в острог воеводой прислан на время, с казаками вел себя бережно и тихо. В дела круга не встревал и судеек выборных, что всеми делами вершили, не задирал. Несите, мол, казаки, справно службу, а там — дело ваше.

Спит острог крепким безмятежным сном.

А старому Афоньке не спится. Лежит, ветер слушает. И вдруг слышит — мимо избы их, что окнами в улицу выходит, — шаги. Топ-топ-топ. И голоса глухие, ровно боятся в полную силу говорить. Дивно, дивно! Кто бы то мог быть? Своим-то таиться не к чему. Всегда, коль по ночам ходили дозором или просто так, говорили громко, не скрываючись, а тут…

Он поднялся с лавки, приник ухом к окну… Нет, уже ничо не слыхать. То ли сблазнилось, ли впрямь чо было недоброе… Побудить сына Афоньку?.. Да нет, пущай спит. За день-то умаялся, все караул держат, ежели чо дурное учинится супротив казаков красноярских.

Афонька снова улегся на лавку. И невдомек ему было, что с час назад в ночной теми к острогу по Енисею подошло впотай несколько лодок. Приплывшие в них люди тихо вышли из лодок и осторожно пробрались с берега на крутой угор.

— Я им покажу, — сиплым злобным голосом приговаривал один из них, маленький да толстый. — Тьфу, темь! Ни зги не видать. Ровно тать какой крадешься. И к кому же? К себе же! А все заводчики шатости, все бунтовщики окаянные! Ну уж ладно, как молвится.

— Тихо давай, Семен Иванович. Не ровен час — услышит кто из смутьянов, так…

— И пусть услышат. Я, воевода, и, значит, в свой город войти не смею?!

— Ладно, Семен Иваныч, ладно тебе…

— Вот будет ладно, коли в остроге сызнова будем и всем смутьянам задницы отобьем. А которым и головы поотрываем. Уж я до них доберусь! Только б в малый город пройти да печать на себя вздеть сызнова…

— Вот то-то и оно — в малый город. Уж там видно будет, как и что. А сейчас тихо надо, чтоб, стало быть, не углядели. Казаки, сам знаешь, какие стали.

На эти слова Семен Иванович, тот самый Дурново-воевода, ничего не сказал, только плюнул в сердцах.

Он, Семен Дурново, как только его после сысков, спросов и расспросов в Енисейске вновь воеводой в Красноярск назначили, он, позабывши и с думным дьяком Данилой Полянским попрощаться и отблагодарить за то, что тот ворожил ему, — тотчас же собрал своих людишек и спешным делом отправился в Красноярск. И первая его дума была — поскорее выставить из Красноярска Стеньку Лисовского, письменного енисейского голову, который явно давал бунтовщикам потачку: уж сколь времени прошло, а его с воеводства еще не скинули. Ну, а второе дело, — это уж, вестимо, сквитаться с теми, кто супротив него выступал яростно — Смольяниновы, разные там Суриковы, Ваньковы, Мосеевы. Будет на остроге Красноярском потеха. Отучит он, Семен Дурново, супротив воеводы и иных начальных людей идти.

Дурново и его люди подошли к проезжей башне.

Караульщиков видать не было: иль укрылись где. Иль совсем без караулу острог оставляют. Правители!..

Потоптались у ворот — стучать или нет? Вдруг налетят, услышавши стук, да и…

Дурново со зла плюнул и пнул в воротное полотнище ногой. И сразу за воротами что-то звякнуло и зашеборшило.

«Не спят все же, паскуды», — подумал воевода.

А из-за ворот послышалось:

— Кто там?

— Свои! Отпирай, — ответил один из воеводских людей и ухватился за ворота.

— Наши-то все дома, — ответил караульщик, но ворота все же отпер.

Дурново быстро, укрывшись меж своих людей, вступил в острог. Караульный так и не разобрал, что за люди и откуда в острог вошли. Подумал, что деревенцы по какой нужде с докукой до судеек. Он зевнул: «Леший вас по ночи носит, не могли дня дождаться», — и, навалившись на тяжеленную створину, в которую зло упирался ветер, стал затворять проезжие ворота.

В большом городе — ни души живой. Только собаки на ветер брешут. Дурново и его люди быстро и опасливо прошли мимо казачьих изб. За окном одной из них им почудился шорох, и они прибавили шагу.

Скорехонько, через острожную площадь, проскочили до малого города, за стенами которого отсиживались и Алексей Башковский, и брат его Мирон, и он, Семен Дурново, с верными им людьми. Отсиживались, наставив на буйный город пушки и пищали, ожидаючи, что вот-вот ринутся на приступ взъяренные служилые. Да, было такое дело.

Сейчас на малом городе дозоры не стоят. Знают казаки, что в Енисейском Дурново, а и не ведают, боговы дурни, что он уж вот где — тут, на остроге.

Дурново осклабился в темноте. Ладно, дурни. Сняли осаду с малого города. Молодцы за это. Сейчас вот припожалует к Степану свет Степановичу Лисовскому.

Не любил его Дурново. Черной завистью кипела его душа против Лисовского. Казаки, вишь, его уважают. Приветливый, говорят, да справедливый. Ну и пусть. А ему Лисовского любить не за что. Только потачки дает он смутьянам, так за то ли?

Крадучись, Дурново взошел на высокое крыльцо приказной избы и толкнул дверь.

В сенцах кто-то сонно сопел, но за темью — ни шиша не видно.

— Высеките огня-то, — обратился Семен Иванович к своим.

Высекли огня, запалили лучину.

В сенцах спал мужик, укутавшись с головой в тулуп. Не то сторож, не то кто другой. Леший его разберет.

Семен Иванович, уже чуя себя хозяином, без почтения ткнул мужика кулаком в бок. Тот закряхтел, засопел, — однако так и не поднялся.

— Продери зенки-то, идол! — совсем уже привычно взревел Дурново и еще раз наподдал мужику.

— Ой! Ктой-то! Кто? — всполошился мужик, выглядывая из-под тулупа и таращась на вошедших в сенцы людей.

— Кто, кто! Не видишь, что ли?

— Господи, боже мой! Воевода, Семен Иванович!

Сбросивши тулуп, мужик клубком подкатился к Дурново и стукнулся челом об пол.

— А, признал, собака, хозяина, как молвится! То-то. А ну-ка, кличь быстро всех приказных и этого, значит, Лисовского. Чтоб, как молвится, сейчас все здесь были.

Мужик кубарем скатился с крыльца, загрохотал сапожищами по переходам.

Дурново прошел в горницу приказной избы, в самый приказ свой воеводский. Нашарил свечку, засветил ее от лучины, сунул в слюдяной фонарик и покосился на ящик, где хранилась государева печать. Он сел у стола, поближе к ящику, и стал бренчать кольцом, что было ввернуто в крышку.

Вскорости вбежали подьячие — Алешка Посковин и Куземка Елисеев. Оба радостно и удивленно ахали и охали. С ними вошли и целовальники казенные, городничий Савва, да еще иные, — все верные его люди. Кинулись скопом к воеводской руке, били челом, расспрашивали, как, мол, да что.

— А вот так, — отвечал Дурново важно и спесиво. — Бог, он, как молвится, правду видит. Вот и вышло, — быть мне, как и прежде, воеводой. О том и указ есть. Вот, значит. А потому, не медлючи, зовите сюда Степана Лисовского. Пусть острог мне сдает, как положено, без промедления.

Куземка Елисеев кинулся звать Лисовского.

Лисовский долго не шел. Тогда Дурново, топнувши во гневе и с досады — уж так ему хотелось сызнова воеводствовать, — самовольно, нарушаючи установленный обряд, сорвал с ящика крышку и выгреб из него государеву печать и сразу же повесил ее себе на шею. Дрожал, боялся из рук ее выпустить.

— Бес с ним. Указ потом Лисовскому оглашу. А сейчас печать надобно, чтоб на мне была. По такому-то делу надобно бы молебен благодарственный отслужить, на счастливое возвращение мое.

И Семен Иванович кликнул одного из своих и повелел разбудить протопопа. Сам же, не мешкая, отправился к острожному собору. За ним шли все его приспешники, и, видя их, Дурново уже чувствовал себя уверенно, спокойно и спесивился, как никогда.

Молебен отслужили без большого шума.

Довольный и притихший воевода стал уж было к своему двору шествовать, чтоб, наконец, наглеца Лисовского потревожить и вручить ему указ о своем воеводстве, как вдруг ему заступил дорогу, ровно из-под земли взявшись, Артемка Смольянинов. Один из самых злейших заводчиков и смутьянов, брат того Алешки Смольянинова, что помер на воеводском дворе.

— Ух, ты! — закричал Артемка, едва увидел Семена Ивановича в занявшемся уже в полную силу рассвете. — Ух, ты! Все же возвернулся! Ах ты, вор! — шумел он безо всякого почтения и страха, заступая дорогу ненавистному воеводе.

Дурново попятился назад и выставил вперед руку, растопырив персты, — не моги, мол, не касайся. Артемка же отвел без почтения воеводскую руку:

— Ты мне в харю дланью своей не тычь! Ты меня не хватай. А то хвачу, — орал в полный голос он. — Ты допрежь чем длань-то ко мне тянуть, ответствуй-ка, чего для в Красноярск вернулся? Неуж у нас воеводой сызнова хочешь быть? Так у нас есть воевода — Степан Лисовский. То тебе ведомо?

— Ты потише-то! Указ у меня! — начал оторопевший Дурново. Но Артемка его не слушал.

— …я на твой указ, курвин сын!

Дурново, видя, что вокруг него стоят верные ему люди и людей тех много, а Артемка один, стал наливаться злостью. Однако смолчал, обошел его и заспешил, в страхе все же, к воеводским хоромам. Шел и все слышал, как позади продолжал лаяться Артемка.

— Не надобен ты нам! Не надобен — кричал вслед ему Смольянинов и грозил кулачищем. Потом, обругавшись еще раз матерно и растолкавши всех воеводских, из которых ни один не посмел ему слово поперек молвить, — до того взъяренный был Артемка, — опрометью кинулся в большой город.

— Ну быть теперь беде, — всполошился один из приказных. — Подымет всех смутьянов.

— Ничо, — ответил другой. — У Семена-то Ивановича доподлинный указ есть на воеводство. Пусть-ка опять засупротивятся. Не посмеют.

А большой город только глаза продирал: позевывал со сна, почесывался, откашливался, не ведая, какое недоброе утро занялось над острогом.

Лишь Артемка Смольянинов, кипя яростью, шел по казачьему ряду большого города, матерясь сквозь зубы и благодарствуя старому казаку деду Афоньке, что упредил его о новой беде.

А было так. Прослышав шаги и голоса и легши сызнова на лавку, Афонька вдруг забеспокоился. Ом встал и побудил все же своего сына, десятника Афоньку. Тот пошел к соседу, Артемке Смольянинову. Оба решили сведать у воротного, не входил ли кто в острог. И сведали, что взошли несколько, кто — неведомо, а сказались своими, и пошли навроде бы к малому городу…

Дав по шее воротному, Артемка, наказав Афоньке вертаться домой и побудить соседей, кинулся к малому городу. И вот…

Нет, надобно поднять всех на ноги. Афонька кликнет кого из ближних, а он, Артемка, иных созовет.

Илья и Петр Суриковы еще спали, как вдруг кто-то застучал к ним в окно. Оба вскочили, — что такое?

Петр подбежал к окну в одном исподнем, отнял ставень и, увидевши Артемку, спросил сердито:

— Ты чо, паря? Чего спозаранок в окна колотишься?

— Дурново, пес, возвернулся! Вот чо! Спишь тут, судейка!.. — крикнул Артемка.

— Не могёт того быть! — ахнули Петька и подбежавший к нему Илейка.

— Вот те хрест! — забожился Артемка.

— Да ты чо? Видел ли его сам-то? Где он?

— Видел, видел! В малом городе он уже. Помелся на воеводский двор. Из собора шел со своими падлами. И, слышь вы, печать на ем висит государева. Стало быть, и впрямь опять у нас воеводой!

— Да не могёт того быть! — тоскливо повторил Петр Суриков.

— Ну вот, заладил: не могёт, не могёт, — озлился Смольянинов. — Идем давай живей. Казаков поднимать надобно на круг. Иначе нам житья не будет. Судейка же ты выборной! Вершить-то дела кто должон?

— Идем! — и, ухватив кафтан, шапку, саблю, Петька Суриков выскочил из избы на улицу. За ним — Илья. Все трое кинулись на воеводский двор. По дороге к ним пристали Федька Чанчиков, Данила Старцев и иные многие казаки, уже прознавшие про напасть.

Пока шли, приостановились на острожной площади, ровно собирались с силами. И тут Илейка сказал:

— А может, всем-то не ходить до него, до Семена-то? Может, он по-доброму пришел, а как вот подступимся к нему с задором, — опять олютует на нас?

— Ну и дурень! — только и ответил ему брат.

А Федька Чанчиков ухватил его за ворот сзади и так тряхнул, что у Ильи лязгнули зубы.

— Эх ты, — начал он, но тут над ним раздался странный шум, шедший сверху. Все подняли головы и увидели, как стая острожных воробьев, ласточек и стрижей с великим гамом кружилась над площадью.

— Чего это они всполошились? — спросил Артемка Смольянинов. — Аль на свой круг собираются?

— А кто его знает. Птица, — известное дело: ума нет. Пошли давай скорее.

— Э, нет, погоди. Не так просто, не по дурости они гвалт подняли. Гляди, у них и впрямь на круг схоже.

Стали казаки приглядываться, — и впрямь: не так просто шум подняли воробьи и ласточки. Птица-пустельга, таежная разбойница, извечный враг всех малых птиц, залетела в острог, видать за поживой. Да вот — не вышло. Воробьи и другие птахи союзно кинулись на нее и теперь гоняли ее надо всем острогом. Туда кидалась воровка, сюда металась, бросалась со стороны в сторону, но никак не могла уйти от множества серых пичуг. Они совсем уже прижали пустельгу в плотном кругу, но та все же изловчилась и боком, помятая и пощипанная, теряючи пух и перья, вырвалась из круга и полетела за острожные стены. Вся стая метнулась следом за ней и тоже скрылась за башнями.

На площади стало тихо.

— Ишь, как они ее! — промолвил Федька Чанчиков.

— Уважили, — подхватил Петр Суриков и глянул на брата, Илью.

— Да-а, — протянул тот.

— Вот так и надо, — раздался чей-то голос.

Они обернулись. Старый отставной десятник, дед Афонька, неведомо как и откуда взявшийся, стоял за ними, опираючись на длинный батог. За ним стояли его сын — десятник Афонька, десятник Иван Ваньков и еще несколько казаков.

— Вот так надо — вместе всем, — продолжал дед Афонька. — Вместе и дружно. Глупая птица и та разумеет, а ты, — он обернулся к Илейке Сурикову и сурово воззрился на него. — А ты невесть чего несешь. Слыхал я твои речи. А крест целовал на кругу, чтоб за одно быть со всеми. Да Дурново, что та пустельга: пусти его только, враз всех в когти имать начнет. Вот и нужно на него всем скопом, как эти вот, из-под стрехи. Да и времени тянуть нельзя. Сейчас же вышибать Дурново из малого города. Вот мой совет вам. Уж я знаю. День-два упустите, начнете с ним споры-раздоры весть — все потеряете. Слышь-ка, Чанчиков, Афонька, Ваньков, Суриковы. Слышьте-ка, покеда казаки злы и взъярены, покуда горячи — то и куйте свою победу. Разом сей же час гоните Дурново прочь, пока он во власть не вошел.

— Правильно дед Афонька молвил! — крикнул Федька Чанчиков. — Только так и можно. Идем давай! Чего стали… Ясно, как нам с воеводой чинить нужно. Пошли!

— Верно! Верно! — закричали все и почитай бегом кинулись к малому городу, подстегиваемые ветром, который гнал их через всю площадь, раздувая полы кафтанов и однорядок.

Ветер по-прежнему гудел, как и в ночи, метался, стонал над острогом.

Когда они все, тяжело дыша и отхаркиваясь, вбежали на воеводский двор, Семену Ивановичу Дурново подносили хлеб-соль на большом блюде медном, позолоченом, под белым, шитым петухами рушником. Ну кто блюдо подносил? Вестимо, прихвостни воеводские: атаман Федька Кольцов, зверь не хуже Дурново, да сын боярский Порфишка Дорошкеев, да иные кто из казаков, да приказные крысы — крапивное семя. И протопоп Ипатий тут же был, умильно благословляючи всю орду. От того вида дух захватило у казаков, — ну встретились!

— Эй, Семен Иванович! — закричал Петр Суриков.

Дурново вздрогнул и обернулся. Вот уж не чаял, что вновь объявятся эти заводчики. Он оглядел обступивших его казаков, невесть как и откуда набежавших из большого города. Ведь и караул же велено было поставить из верных людей, и на вот, здесь они… Ух, в батоги и плети бы их! Но хоть и было не так уж и много их, как огляделся Дурново, все ж он не решился, чтобы кинуть на них своих людей. Но посколь все ж было их немного, то Дурново, ссупив брови, спросил:

— Чего тебе? Чего прилез не к месту?

— Ты глянь-ка! И впрямь воевода! — зло засмеялся Федька Чанчиков.

— Вот чо, — выступая вперед всех, крикнул Петр Суриков. — Не будем мы тебе послушны. Так и знай. Вот тебе крест. Лучше без дурна, по добру уходи.

— Годи, не реви, — остановил его Федька Чанчиков. Он стоял совсем близко и, прямо глядя на воеводу, твердо сказал:

— Слышь-ка, Семен Иванович. Я тебе говорю, всем кругом казачьим говорим тебе, — не быть тебе воеводой в Красноярске!

И сейчас же со всех сторон подхватили:

— Не быть! Не быть!

— Не надобен ты нам, губитель, — кричал Артемка Смольянинов. — Где брат мой, Алешка? Загубил его!

— Вор ты и паскуда! — вторил Илейка Суриков.

Завертелись вокруг воеводы казаки: и его, воеводские, и бунтовщики, закрутились водоворотом.

— Это кто вор? — чуя, что лихо сейчас придется воеводе, пробивался к нему, кричал побагровевший с натуги атаман Кольцов. — Сами вы все воры, изменники государевы! Вот кто вы! Весь острог мутите, шатость развели и иных на это же подбиваете. Како это вы своевольничаете? На воеводе государева печать, а вы ему от воеводства сызнова отказываете? Мы воеводе завсегда послушны были и впредь в послушании останемся.

Следом за Кольцовым к воеводе пробивались иные его люди. Видя это, что, стало быть, есть ему поддержка и опора, Дурново сам подал голос.

— А ну, годи, годи! — сипло заговорил он. — Перестаньте лаяться да шуметь. Слышь, вы, — обратился он к Петру Сурикову и иным казакам, что с ним были. — Лихое и воровское дело опять, значит, вы затеваете? Не гоже, как молвится, так-то. Вы это что на меня взъелись? Я вам, городским острожным, как молвится, людям, зла не чинил никогда и, значит, ныне чинить не стану. А что я воевода, — тут он ухватился за государеву печать, висевшую у него на шее, и, держась за нее, продолжал: — А что я воевода подлинный, так на то указ есть думного дьяка государева. И по тому указу, как молвится, я во всем со Степаном Лисовским расписался, как положено, — и он вытащил из-за пазухи своего кафтана бумажный свиток и, ухвативши его за один конец, стал трясти, ровно булавой.

Побледневший Петр Суриков слушал все это, и грудь ему спирало от глухого отчаяния. Неуж вновь этот спесивый и лютый дурень будет воеводствовать в их остроге? Ах ты, псина старый, — зла не чинил городским людям служилым! Это надо же такую лжу сказать! Он оглядел пришедших с ним своих товарищей. Те, смутясь от воеводских слов, молчали. Ну нет! Не бывать тому, чтобы Дурново воеводой остался! Никак не мочно терпеть глумление его и лихоимство его, и злодейства разные, кои он и ране с избытком творил, а впредь-то и подавно еще боле сотворит, только дай ему силы набрать.

— Нет! Не бывать тому! — яростно и отчаянно выкрикнул Суриков. — Чтоб мне сдохнуть, — не бывать!

— Как не бывать, коли, как молвится, так оно уже есть, — играючи печатью, глумливо заговорил воевода, видя, что все остальные недруги его, опричь вот этого заводчика Петьки Сурикова, молчат. Поигрывал Дурново печатью, выставив ножку вперед и уперев другую руку спесиво в бок.

— Как не бывать, коли так оно и есть, — повторил он, посмеиваясь. И тут, бросив крутить печать, облизал большой перст и, сотворив кукиш из него, показал его Петьке Сурикову.

— Накось вот, выкуси!

— Вор! Собака! — не помнючи себя, взревел Суриков и рванулся вперед, ухватившись за саблю.

— Это ты брось, — кинулся ему наперехват Кольцов. — Враз тебя ссечем! Эй, брось! — остерегал он Сурикова, тоже ухватившись за рукоять сабли. За ним, огораживая воеводу, стали тесниться иные его сторонники.

— Стой, Петька! — ухватили Сурикова за руку Смольянинов и Чанчиков. — Так его не возьмешь. Так не возьмешь! Их-то сейчас боле, нежель нас. Надо всем миром на него, всем кругом. Попомни-ка, как пустельгу воробьи гнали. Попомни, какой совет дед Афонька давал. Давай на круг пойдем казацкий, — шептали они рвавшемуся из их рук и сопящему от ярости, ровно взбесившийся конь, Сурикову. — В набат сызнова ударим, соберем всех и разом выбьем Семку с острогу.

— Ладно, — скрежетнул страшно зубами Петька. — Ладно. А в набат и бить надобности нет. Без него соберем. Я чаю, — и так весь острог вздыбился. Айда в большой город!

А уж через малое время три ста казаков злыми шмелями гудели, кружились на острожной площади перед малым городом.

Шумел казачий круг, гудел, — что делать: опять в остроге мучитель прежний — Семен Дурново.

— Хватит! — кричали казаки. — Хватит того воеводства лихого! Доколь под воеводами-ворами ходить будем!

— И как он, пес лютый, сызнов объявился? У нас Лисовский воеводой есть.

— Годи, братья-казаки! Дай слово молвить, — крикнул Федька Чанчиков.

— Дай Чанчикову слово молвить. Пусть Чанчиков скажет, — зашумели ближние к Чанчикову казаки.

Круг затих. Стали слушать.

Поворачиваясь на стороны, чтобы всем слышно было, Чанчиков стал вести речь.

— Слышь-ка, братья-казаки! Был Дурново в Енисейском остроге, как сбег тода с острога, убоявшись нашего круга. А в Енисейском он, собака, перед думным дьяком Данилой Полянским, что прислан с Москвы сыск про нас весть, — обелился. И вот его сызнова и повернули сюда.

И опять загудел, зашумел казачий круг.

— Видать, думный-то дьяк Данило стакнулся с ним, с Семкой Дурново.

— И поминок, поди-ка, взял на нем немалый.

— Это что ж? Сколь у нас ни воровал, и сызнов противу нас же промышлять, прибыл!

Разъяренные казаки, окружив Чанчикова, Смольянинова, Афоньку Мосеева, братьев Суриковых, Ивашку Ванькова — всю голову дела своего, — кричали, грозили, требовали, — чего? — сам черт в той разноголосице не мог разобрать.

Иные даже стали хватать за грудь Чанчикова и Суриковых, спрашиваючи у них, как могло статься, что Дурново в острог проник, где дозоры были и караулы, почему острог не соблюли от лиходея.

— Да стойте вы, — отбивался от освирепевших казаков Чанчиков. — Тише, черти, слово дайте сказать!

Федьку Чанчикова отпустили, и круг понемногу поутих.

Подобрав с земли сбитую шапку и размахивая ею, Федька стал говорить:

— Недосуг сейчас разбираться, — кто да как Семку в острог допустил. Ныне иная забота — чо с им дале делать! Вот чо! По мне, так не медлючи гнать с острога, хоть и указ при ем. Нет веры тому указу.

И опять побаламутился круг, пошел рев и крик:

— Верно!

— Гнать с острога!

— На круг его вытащить, на суд казацкий. Как круг порешит, — так с тем Дурново и будет.

— А чо его, паскуду, на круг волочь! Удавить его, разом с иными заодно.

— Не удавишь! Он опять в малом городе, поди-ка заперся. И пушки там не снятые — отсиживаться станет да смуту и рознь меж нами сеять.

— Во-во! Склонил тогда к себе атамана Михаила Злобина, отошел он от круга.

— На слом малый город взять!

— Шиш тебе — на слом! Киргизы прознают про то — враз возвернутся, на острог с боем набегут. Это уж изменное дело будет — острог зорить. Прямое воровство супротив государя.

С час, не унимаючись, шумел, судил и рядил круг.

Судили-рядили: все врозь идет. Одни одно: в осадном сидении Семку, как и даве, держать. Иные: посылать, не мешкаючи, ходоков в Енисейск с челобитьем — убрать с острога Дурново. Третьи: разойтись по окрестным деревням, и пусть Семка в пустом остроге один, как сыч, сидит со своими сычатами. Всяк свое орал и кричал свое, никто никого не слушал.

Тогда опять Федька Чанчиков да Суриковы, да Смольянинов, да еще Ивашка Ваньков, Афонька Мосеев и дед Афонька, который тут же в круге был, слушал, опершись на батог, казацкие речи, — перекричали всех, заставили Федьку слушать.

Федька рассказал наприклад про пустельгу с воробьями, а потом молвил:

— Пока все за одно дружно не будем стоять — ничо у нас путнего не получится. Одно надо. Чего рядить-то больше! Пойдем к воеводе и вышибем его из малого города. Пусть с нами Лисовский останется. Так ли? А время упустим, войдет он в силу, хуже будет.

— Так, так! — дружно зашумел круг.

— Тогда сейчас и идем, пока Дурново еще не испуган и не затворился в малом городе.

И казаки, оставив только караульных, чей черед был у ворот проезжей башни стоять, с наказом — не впускать и не выпускать никого из острога, пока на то указа не будет от выборных судеек, двинулись все скопом к малому городу.

А Семен Иванович Дурново, после сытного обеда, посапывал в бане, в прохладе, — день расходился знойный, — и не ведал ни о чем.

И виделось Семену Ивановичу, когда он придремнул в прохладе, будто он уже пущих заводчиков тех в кандалы заковывает, чтоб на самую Москву везть, как Стеньку, сказывают, Разина везли на Красную площадь, на лобное место. И видел еще, Петьке Сурикову стали на шею деревянную колодку набивать. Тук, тук, — стучали колотушкой, вгоняя шипы в пазы.

И тут Семен Иванович пробудился. И впрямь стучало. Кто-то стукался в дверь — тук, тук…

— Ну кто еще там! — недовольно забурчал он, не вставая с полка, на котором было ложе устроено.

— Это я, Семен Иванович, Лисовский.

В одном исподнем кафтане Дурново, пыхтя и сопя, стал сползать с полка. Топоча толстыми босыми пятками, — лень было обутку хоть на босу ногу надеть, — пошел отпирать.

— Ох-о! — зевнул он, почесываясь и протирая глаза. — Ну никак спокою нет. Чего тебе?

— Слышь, Семен Иванович. Ты уж прости, коли потревожил покой твой. Но дело-то вот какое меня к тебе привело. Коли ты возвернулся, то уже мне и невместно в воеводских хоромах быть.

— Вот что. Ну, ну. А дальше чего? — лениво спросил Дурново, опять улегшись на ложе и подтягиваясь.

— Так вот, мыслю я, — начал молвить Лисовский, но тут, глянув в оконце малое банное, кинулся к двери, которая осталась не заперта за ним. А в оконце он увидел, как к мыльне подошло множество казаков, — все самые злые недруги воеводские: Афонька Шалимов да Афонька Мосеев, судейки выборные — Петька Суриков да Федька Чанчиков, да с ними же Кононка Севостьянов, Данилка Старцев, Ивашка Мезенин да Ивашка Ваньков — много, всех и не углядел кто.

«Ну, беда! — оторопело подумал Лисовский, слыша как уже в сенцах грохотали тяжелые шаги и раздавались злые голоса. — Ах ты беда! Лихость какая учиниться может!»

Он метнулся к двери, навалился на нее, торопясь накинуть щеколду. Но не успел.

Под натиском нескольких здоровых мужиков дверь жалобно заскрипела и распахнулась. Лисовский отлетел в сторону, и в баню ввалились Афонька Шалимов, Данилка Старцев, Ивашка Мезенин и Максимка Черноусой. Отпихнув кинувшегося встречь им Лисовского и матерно лаясь, бросились они скопом на воеводу, который с оторопи даже с постели подняться не успел, — так скоро случилось все, — и только в страхе таращил глаза, разинувши рот.

— Ка-раа… — начал было он, но Афонька Шалимов, первым подскочивший к нему, ткнул в разинутый воеводой рот шапкой, и Дурново поперхнулся криком.

И тут почалось такое!.. Ни в сказке, как молвится, сказать, ни пером описать…

Казаки, ухвативши воеводу за ноги, вмиг сволокли его с полка и, ругаючись злобно, стали бить под бока.

— Не убивайте! — дурным от страха и боли голосом завопил воевода, мешком валяясь на полу.

Лисовский, скрипя зубами и тоже ругаясь не хуже казаков, силился выкрутиться из рук Афоньки Мосеева и Ивашки Ванькова, крепко ухвативших его.

— Не трожьте его, я вам говорю.

— Не лезь, Степан Степаныч, не встревай. То наше дело, — уговаривали его Ивашка с Афонькой.

— Убива-а-ают! — меж тем истошно ревел Дурново, катаясь по полу, чтоб увернуться от пинков.

— Молчи, сыть волчья, падло! — заорал Мезенин и, нагнувшись, уцепился воеводе в волосы и стал драть их. Остальные, ухватив Семена Ивановича за руки и за ноги, выволокли из бани наружу, сбросили с лестницы, у которой уже дыбились, грудились обозленные казаки, густо облепившие все высокое крыльцо. И не было ни в ком из них ни жалости, ни милости к воеводе, постылому и ненавистному за то зло, которое чинил им.

Грузный Дурново тяжело покатился по лесенке, вскрикивая на каждой ступеньке. Докатившись до низу, он вскинулся было подняться на ноги, чтобы бежать, спасаться от яростных казачьих глаз, что жгли его со всех сторон. Но его тут же подхватили жадные, крепкие, твердые, как железо, руки и поволокли в сторону. Поволокли за малый город, на площадь — на круг.

Дурново уже ничего вокруг себя не видел, опричь страшных ему, яростных лиц. Казаков он уже никого распознать не мог. Все у него в глазах мутилось и только шум в ушах стоял от рева.

— Вор! Вор! — кричали и молотили его казаки. Молотили все, кто хотел — всякому хотелось за свою обиду ему отплатить.

— Бей его, кто в бога верует! — кричали разъяренные казаки.

В диком страхе уже не голосил истошно воевода, а только выл по-собачьи.

В кровь избитый, в изодранной в клочья одежде, Дурново мешком волочился, куда его тащили, теперь уж и неведомо кто. Многие руки менялись, железными клещами держали — не вырваться.

Так дотащили его до острожной площади и поставили на большой казацкий круг — на суд и расправу.

— Чего там рядить-то боле! В тюрьму его, вора, как он нас в тюрьму саживал, — кричали одни.

— Чо в тюрьму! В Енисей его сучьего сына. Посадить на воду — да и все! — крикнул Федька Чанчиков.

— Верна-а-а! На воду его посадить! На воду!

— Утопить, паскуду, в Енисее!

— Стойте, казаки, стойте! Для бога вас прошу, — стойте! Остерегитесь!

Весь растрепанный и помятый не хуже воеводы Дурново в круг казачий протолкался Степан Лисовский. Он еле вырвался от державших его казаков.

— Не лезь ты за ради бога, не встревай в наше дело, — подскочил к нему Петька Суриков. — Мы в твои дела не встревали и послушны были тебе, как положено воеводе послушествовать. А теперь — не моги!

Но Лисовский протолкался-таки до воеводы и стал вырывать из рук казаков. Опричь Лисовского никто из воеводских людишек не осмеливался подступиться к Дурново. Они издали глядели на все и грудились в страхе. А иных и духа не было здесь: поразбежались кто куда, попрятались, кто где мог.

— Эй, Степан Степаныч! Не трожь, — потянул Лисовского за рукав Чанчиков. — А ну, робяты, кто ни есть, — попридержите-ка его.

Несколько казаков оттащили Лисовского от воеводы.

— У, стерва, — ощерился на Дурново и Чанчиков и с размаху ударил его по щеке. — Еще за такого пса хороший человек пристает! — Чанчиков ухватил Дурново за щеку и стал трясти. — Как у барбоса морда-то! В Енисей тебя — един толк и приговор.

— Дава-ай!

— В Енисей!!

— Топи его!!!

Воеводу сызнова подхватили под руки, словно дорогого гостя, и волоком потащили прочь от острога. Подбежавший сбоку Яшка Потехин изловчился и трахнул Дурново палкой по спине.

— На-кось, пес, и за мои слезы.

И опять казаки стали наподдавать Семену Дурново, но уже так, вполсилы. Раз уговорились утопить, то чо уж тут. А воевода, дрожа и упираясь и уже не крича боле, только рот разевал и сипел непонятное.

Степан Лисовский, вертевшийся все вокруг Дурново, хватал казаков за руки, чуть не слезно уговаривал, чтобы, стало быть, не побили Семена Ивановича до смерти, чтоб не топили его в Енисее, не брали бы такого греха на душу. Да все без толку были уговоры его. Множество яри накопилось у казаков, у красноярских служилых людей всех чинов и званий, и на всех-то воевод и разных чинов начальников, а уж на этого-то, лиходея и насильника, — особенно.

Видя, что ему самому не унять разбушевавшихся казаков, не уговорить их, кинулся тогда Лисовский к Федьке Чанчикову с Данилкой Старцевым: хоть вы-де казаков поуймите, не дайте смертоубийство сотворить.

— Да разве можно так-то? — ухвативши Чанчикова за кафтан и заступая ему дорогу, говорил Лисовский. — Это какое же дело затеяли вы опять?

— Лишить живота Семку Дурново, чтоб не возвращался боле на острог наш.

— Это же супротив государева указа, — уже и не зная чем пронять казаков, увещевал Лисовский. — Ведь что будет всем-то, коли вы его до смерти побьете али на воду посадите?

— Не боись, Степан Степаныч, вина на нас будет, не на тебе, — сумрачно ответил Чанчиков, глядя, как казаки волокут Дурново к Енисею. — Уж столь вин на нас, что одной боле… — и он махнул рукой.

— Да не про то я: чья там вина, да на ком будет за нее ответ взыскиваться. Против государя-то идти — можно ли?

— Да не супротив мы государя. Ты чо это, Степан Степаныч? Рази мочно такое! Против псов и злодеев бунтуемся мы. Эх, Степан Степаныч! Не встревал бы ты в наши дела, — ведь все едино ничо не поймешь, почему лютуем-то мы сейчас. Ведь сколь сердцем яры казаки на Дурново-то, — ведаешь ли ты? Сердцем они яры, Степаныч! Государь-то и не ведает, поди, про наши беды и маеты наши, из-за чего ярь эта в сердца наши вошла. И не изольется она, покуда Дурново с острога не уберем. Только так и мочно нам, Степан Степаныч.

Он замолчал и глядел, как Семена Дурново спускали с крутояра на низину, к берегу. Ветер метал и трепал волосы на непокрытой голове Чанчикова: он где-то утерял свою шапку.

— Убирайте, только живым оставьте.

— А это как народ порешит. А за себя не бойсь, Степан Степаныч. Зла на тебя круг не держит и от нас худа тебе не будет. А вон его, — Федька Чанчиков поглядел на Дурново, который, ойкая и всхлипывая, мотался меж казаками, волочившими его. — А его… — Он опять смолк.

Тут кто-то тронул Федьку Чанчикова за локоть. Он обернулся. Перед ним стоял дед Афонька и смотрел на него из-под насупленных бровей. Чанчиков почуял, что старый казак, — который, как появился вновь на остроге, душой всей прикипел к делам круга, — чем-то недоволен. Из уважения к нему Чанчиков, хоть и виделись они с дедом Афонькой в сей день не единожды, поклонился старику и запытал озабоченно:

— Чего, дедушка Афанасий?

— А того, — посмотрев на Чанчикова, степенно промолвил старый казак. — А того, вот он, — он указал на Лисовского, — верно вам совет дает. И я то ж тебе молвлю: побьете до смерти Дурново — не выбиться вам из сысков и плетей. Мне его не жалко, злодея этого и обидчика вашего, мне вас жалко. Одно дело — в воеводстве отказать и согнать с острога, иное — живота лишить. Ты, слышь это, Федька, брось. Попридержи своих стало быть, казаков. Утопим того дурня богова — быть беде.

— Вот и я ведь то же говорю! — воскликнул Лисовский.

— Годи ты, — сердито прервал его Афонька. — То же, да не то же. Тебе жалко больше его, а не казаков, да и себя: забьют до смерти Дурново — спрос и с тебя будет. Скажут: ты воевода — ты чо глядел?

— Не так все это, — стал противиться Лисовский, но покраснел. Видать старый казак не в бровь, а в глаз попал.

— Не так, ишь ты! — ответил дед Афонька. — Все так. Ты уж старика за правду не обессудь. Так вот, — обратился он вновь к Чанчикову, глянул вниз, под угор на енисейский берег, куда уже спустились казаки с Семеном Дурново, — пока время еще есть — спасайте воеводский живот. Хрен с ним, с псом паскудным. Пусть жив будет.

Чанчиков хмуро слушал, молчал. Куда денешься, прав старый казак.

— А, ладно! Хрен с ним! — сердито воскликнул он. — Не побьем его до смерти. Уважим замолвку твою, дед Афанасий. И твою, Степан Степаныч. Но чтоб духу его поганого на остроге не было. Как ты, Петька? — Чанчиков обернулся к Петру Сурикову, стоявшему позади них, и к другим заводчикам.

Суриков посмотрел на казаков, тех кто стоял рядом с ним.

— Дерьмо собачье, рук марать об него охоты нет, — буркнул один из них и стал быстро спускаться вниз, к Енисею.

— Ладно! — досадливо отмахнулся Суриков от Чанчикова и Лисовского. — Ладно, ладно, — приговаривал он, спускаясь вниз. Потом остановился и поглядел вверх на Лисовского, старого Афоньку, Федьку. — Ладно, жалельщики, язви вас! Вот кто вас пожалеет опосля, — поглядел бы я, подивился бы, как на того волка, который кобылу пожалел.

Услыхав Петькины слова, дед Афонька погрозил ему батогом, с которым всегда ходил. Петр Суриков умолк, потом вновь заговорил:

— Ладно, — он снова стал спускаться вниз. — Не станем греха на душу брать. И так во грехе живем, через него все, Семку Дурново, да иных таких же лютых. Ладно, угоним его туда, откуда пришел.

Лисовский торопливо спускался следом за Суриковым. Суриков говорил ему:

— Пустим его в лодье по Енисею. Утопнет сам — туда ему и дорога. Не утопнет — его собачье счастье. Как уж бог положит, пусть так и свершится.

Следом за ними к берегу спешно спускались Афонька Мосеев и Ивашка Ваньков, чтоб упредить казаков и в живых Семена Дурново оставить.

Дурново меж тем подтащили к Енисею и уже впихнули в воду. А он упирался и рвался из рук казаков, чего-то выкрикивая. Морда у него была вся мокрая, — не то от слез, не то от воды: от его бултыханья брызги летели на все стороны. Уже по пояс в воду заволокли его казаки и толкали все далее, в глыбь.

Петька Суриков вошел в воду и что-то сказал казакам, толкавшим Дурново. Выслушав его, казаки подхватили воеводу и кинули на небольшой плот, учаленный у берега. Дурново плюхнулся на него, руки-ноги крестом раскинул, — лежал мокрой жабой.

На Енисее ходили под ветром волны с барашками, поддавали под плот, набегали с шумом на галечный берег. Ветер срывал с волн пену и брызги, метал на казаков. Плот прыгал и дергался на чалке. Волна все время захлестывала его.

Суриков велел казакам привести лодку. Вскорости лодку пригнали. Она низко сидела на воде — была каменьем гружена для кладки под амбары.

— Кидайте его туда, — сказал подошедший Чанчиков. Казаки опять забрели по пояс в воду. Спотыкаясь о каменья-валуны на дне, стащили воеводу с плота и бросили в лодку.

— A-а! У-у! Ы-ы! — орали на берегу казаки. — То-пи-и его!

В лодку полетели каменья. Дурново, прикрывши голову руками, лежал в лодке и только вздрагивал, когда какой из камней попадал в него. А каменья летели ничего себе, — фунтов по нескольку иные.

«Эх, попадут в голову — пропало все», — со страхом подумал Лисовский и толкнул в бок одного из воеводских людей.

— Отчаливайте вы от берега прытче, пока Семен Иванович жив еще…

Тотчас воеводские люди бросились к лодке, оттолкнули ее спешно от берега и, навалившись на бока, влезли в лодку. Прыгнул было за ними и Лисовский, но казаки ловко выхватили его обратно.

— Это ты брось, Степан Степаныч! Не своевольничай супротив государя, — сказал ему, усмехаясь, Федька Чанчиков. — Ты же у нас воевода, вот и сиди на месте. Мы же не супротив тебя и государя бунтуемся. Нам без воеводы никак нельзя, — это уж великий срам и поруха всему делу, доподлинное воровство будет, ежели без воеводы. Нешто мы станишники? Печать-то государева у тебя поди-ка? Взял ты ее у Семена обратно?

Тут по Лисовскому словно огонь прошел. Печать-то, печать-то государева так у Дурново и осталась! Как висела на шее, так и осталась. И никто не приметил того. В суматохе-то про нее и думки ни у кого не было. И как ее никто не приметил на нем? Что же теперь делать? Лисовский помимо воли глянул на Енисей. Лодка с Дурново уже была в нескольких саженях от берега.

«Узнают, что печать не у меня, а у Семена Ивановича — дурно учинят тогда беспременно над Семеном-то».

Лисовский повернулся к Чанчикову.

— У-у… меня… печать государева, — ухватив себя за кафтан на груди, с натугой выдавил Лисовский: не умел лукавить, да еще в таком деле.

— Ну, стало быть, и хорошо. Тебе и будем послушны, но ему, — Чанчиков ткнул пальцем в сторону лодки с Дурново, — ему послушны никак и никогда не будем, хоть режь нас живьем на куски, хоть на огне жги.

Лодка с Дурново и его людьми, сильно огрузлая и заливаемая водой, уже далеко была от берега. Воеводские люди спешно выметывали из нее камни, чтобы полегчить судно. Вода вокруг лодки кипела и от волны енисейской, что в лодку билась, и от камней, что летели в воду из лодки. Казаки с бранью и шумом шли берегом следом за лодкой и продолжали метать в нее камни, пока лодка не скрылась за островом.

Дед Афонька, стоя на угоре, смотрел на это, подпершись батогом. Вот дело какое пошло. Да, прослужил он более полусотни лет, да в отставке сколь прожил, а такого на остроге не видывал, и пожалел, что лет ему много и не мог он сам с иными на воеводу-злодея подняться. Жалел, вспоминая прежние годы, и мнилось ему, что тогда, может, воеводы добрее были, потому и шатости не бывало. А может, казаки посмирнее были? Кто его знает. Сказывали люди, и в Москве бунтовались стрельцы… Тут деда Афоньку окликнули, он оторвался от дум.

— Идем, батя. Все уж.

— Да все. Молодцы все вы. Дружно взялись. Ничего вам за это не станется. Попомните мое слово. Правда на вашей стороне была.

Он повернулся и пошел. За ним и рядом с ним пошли остальные — вершить свои казачьи дела.

А над Красным Яром все стонал и метался ветер.

Сказ тринадцатый

СМЕРТЬ АФОНЬКИ

тарый казак, отставной десятник дед Афонька, которому уже за девять десятков перевалило, проснулся рано — едва свет занялся. А проснулся он от знамения, что во сне увидел.

А знамение было такое…

Виделось Афоньке, что будто идет он по дороге. И на той дороге стоит изба, а дальше той избы — дороги будто нет, и как дале идти — неведомо. И тут выходит из избы Федька, друг его, Афонькин, который давно еще побитый до смерти был. Выходит этот Федька из избы и к себе его манит — заходи, мол, Афоня, в избу-то, потому как дале дороги нету. Кончается, мол, тут дорога, а изба эта навроде таможенной заставы.

Афонька зашел в избу. А в той избе людно, и все, кто там есть — знакомы Афоньке, и всех, кто там есть, в живых уже нет. И тогда Афонька спрашивает будто их: чего меня позвали, мне-де дале идти надо. А ему одно: дороги-то дале нет. Тогда Афонька им — я лучше вспять поверну. И тут ему Федька ответствует, — а обратной дороги тоже нет. И вывел из избы. И впрямь, видит Афонька: кругом лес и дороги нет никакой. А Федька вновь в избу манит, зайди-де, Афонька, посиди вместе с нами, а там все пойдем скрозь лес дорогу наискивать.

— Что ж, коли так — зайду, — порешил Афонька и как вошел вдругорядь в ту избу — дверь стукнула и сразу темь на все навалилась. Вот от той теми дед Афонька и пробудился.

Теперь он лежал и думал, что пришел его час кончины, потому как к мертвым в избу зашел и за стол с ними сел, а назад не вышел. А это примета была верная: один путь ему остался — до домовины.

Это не пугало Афоньку. Он давно ждал этого часу и хотел лишь одного — чтоб не от хвори какой помереть, а вот так, сам по себе, коли уж на всех боях и во всех походах живым он оставался.

Он боялся, как бы не помереть вот так, лежа на лавке в избе. Ему было душно и томно, и хотелось чего-то, а чего, — он и сам не знал.

После шатости великой, когда казаки красноярские супротив лихих воевод взбунтовались и троим подряд в воеводстве отказали, Афонька сильно ослаб.

Как он с Иркутского острога от младшего сына вернулся, он еще вникал во время шатости в казачьи дела, ходил на круг и по набату со всеми и под челобитными руку прикладывал. А вот после того как лихих воевод выжили и последнего, Семена Дурново, на его, Афонькиных, глазах едва в Енисее не потопили, а хороших воевод все едино не нажили, — ослаб Афонька. Зиму, почитай, всю не выходил из избы, сидел али полеживал на лавке. А вот теперь, по весне, и вовсе стал бессилен, ровно дите малое. Только и мог выбраться из избы и на завалинке посидеть. А чтоб пройти по острогу али там на посад выйти — то уж совсем не в мочь ему было.

Дождавшись, как все повставали и стали кто чем заниматься, повыгнав баб из избы, раздевшись донага и прикрыв срам чистым рушником, — не ровен час — войдет все же кто в горницу, — дед Афонька, худ, тощ, но прям, сидел на широкой лавке из одной кедровой плахи, тесаной и покрытой шкурами. Чистое исподнее, — рубаха и порты, — ни разу не надеванное, лежало рядом: он вытащил его из своей небольшой укладки, что всегда у него в головах стояла.

Он оглаживал свое иссохшее от старости тело, ощупывал бока, грудь, ноги и руки, спину и что-то бормотал про себя.

Афонька-меньшой, внук его, из рядовых конной сотни, вошел в горницу, стал у порога и с удивлением смотрел на деда. «Чо с ним? — с испугом подумал он. — Ай ума решился?»

— Семнадцать ран на мне, слышь, ты? — вдруг сказал дед Афонька. — Семь до десятника получил, а десять опосля. На государевой службе получены, раны-то. Гляди, Афонька, — и он стал тыкать сохлым длинным перстом в белые рубцы и ямы на своем теле.

— Гляди. Это вот от сабли, а тут от стрелы. Тут рубец от стрелы же. А вот тут пуля в меня вошла, — он ткнул в ляжку, и эвон, — вышла сзади. А другая пуля еще тут так и сидит, катается, — и он указал на бугорок в левом плече. — Слаба была пуля, издалека шла, да еще в кость ударила. А вот тот след топор оставил. Это уж я сам по оплошке, как на Кане зимовье ставил, ногу себе посек. Когда бы не сапог, так всюю ступню-то и рассек бы от пальцев до пяты наполы. Ишь, пальцы поджало — не разгибаются. Жилу, сказывают, какую-то повредил.

А вот еще от ножа след, а тут опять же сабля прошлась, а здесь вот копьем, царапнуло по боку, под ребро жало вошло, но не глыбко, с полвершка, поди-ка, не боле. А которые метины уж и забыл от чего и когда получены. Не помню. Почитай, с того времени, как на Красный Яр пришел, за седьмой десяток пошло, где же все упомнишь.

— А еще, — продолжал дед Афонька, — и кости у меня ломаны были. Вишь, выпирает сбоку, — дед Афонька боком повернулся к внуку. — Это мне татаровье сломало — ослопом по боку шарахнули, чуть дух тогда не выбили. Дышать долго не мог я опосля того в силу полную. А другой раз — палицей мне по ноге; я верхом шел, — так конь вынес, а нога в кости сломилась. Но уж это я почуял, как с коня сошел… И вот все же живой был. А вот сейчас никаких ран на мне нет и не хворый я, а чую, — помираю. Да. — И дед Афонька смолк.

Во все глаза глядел на него Афонька-меньшой. Ну и дед. Никогда он такого не сказывал. Сколь вспоминал про разное, а про раны свои и увечья редко когда молвил. А дед Афонька сказывал много разных бывальщин и про себя и про иных людей Красного Яра. И как острог ставили, и как с киргизами бились. Любил внук Афонька слушать дедовы сказы и помнил хорошо. А вот сейчас дед сидит наг и ранам счет ведет. Что с ним? Нет, не хвалился и сейчас дед своими ранами и увечьями, как иные отставные казаки. Вестимо, и впрямь перед близкой кончиной вспоминал, с чем перед богом на, том свете предстанет, когда всех живых и мертвых на страшный суд подымут. Так недаве поп сказывал в острожном соборе.

— Иди-ка, кликни тятьку свово, — вдруг сказал дед Афонька, глядя куда-то перед собой, и стал вслепую рукою нашаривать исподнее.

Афонька-меньшой выскочил из избы.

— Тять, а тять! Батя тебя кличет — дед Афонька!

— Чо там? — прогудел из-под навеса Афонька-середний, старший сын деда Афоньки.

— Скорее, тятя! Дед Афоня помирает, видать, — сбегая с крыльца и подходя к отцу, который подлаживал тележный ход, сказал встревоженно Афонька-меньшой. У Афоньки-середнего от той вести побелели щеки.

— Ну? — только и крикнул он и, бросив наземь топор, которым подтесывал новую ось, кинулся в избу.

Дед Афонька по-прежнему наг сидел на лавке. Упираясь руками в лавку, он не мигаючи глядел в слюдяное окошко.

Афонька-середний подскочил к нему.

— Чо это ты, батя?

Дед Афонька только глаза чуть скосил в его сторону, но не пошевелился.

— Помирать мне, Афанасей, время вышло. Слышь, ты?

— Да чо, батя! Ляжь вот, да одежу накинь-на себя.

— Нет. Вот помоги мне чистое исподнее на себя вздеть.

За дверью кто-то зашумел. Чего-то тихо, не слыхать было, отвечал Афонька-меньшой. Чего-то кричали бабы и ребятишки обоих Афонек, середнего и меньшого, правнуки Афонькины. Семья-то была большая и жили не раздельно — всего с дедом Афонькой четырнадцать душ.

— Слышь, не пущай баб и ребятенков покеда, — велел дед Афонька сыну. Говорил он медленно. Скажет слово-два, обессилит, посидит малость…

Афонька-середний приоткрыл дверь и приказал шепотом, чтоб не входил никто опричь Афоньки-меньшого да Тишки, второго сына своего, десятника пешей сотни, который вот-вот должен был с караула быть, и вернулся к старику. Вдвоем они обрядили Афоньку в исподнее. Старик был легок и сух, ровно хворостинка. Потом дед Афонька велел, чтоб на него надели весь казацкий доспех его: кафтан десятницкий, да опояску, да шапку — все, что по службе положено. Для чего все это деду Афоньке понадобилось, было неведомо, но и ослушаться никто его не посмел. Однако тут пришлось звать баб, потому как все то, о чем просил Афонька, давно было в укладке и сундуках схоронено. Все три невестки Афонькины вошли в избу, все трое были заплаканы, но никто из них не причитал и не выл. Только самая младшая из всех, Тишкина Степанида, тихонько всхлипывала и глотала слезы.

Когда деда Афоньку обрядили, он велел, чтоб все сошлись в горницу, а кого нет, — чтоб кликнули.

Не было в доме только Тишки-внука, младшего брата Афоньки-меньшого. Он еще не вернулся с караульной службы со своим десятком. Его невдаве поставили десятником заместо тестя его, старого Ефима Потылицина.

Искать Тишку кинулся племяш его, Первушка.

Около лавки, на которой сидел дед Афонька во всем своем ратном облачении, собрались те, кто в доме были, — бабы да ребятишки. Они глядели на старика и ждали, что он скажет.

Афонька сидел прям и строг. Шапка лежала у него на коленях, а рядом на лавке, — его старая сабля, иссеченная, иззубренная. Та сабля, с которой он пришел на то место, где Красный Яр ставили. Больше с тех дальних времен ничего у него не осталось, опричь еще медного нательного креста, лядунки под зелье и оловянной чарки, жалованной еще воеводой Дубенским.

Бабы и ребятишки шептались меж собой, а оба Афанасия, сын его старшой и внук его, сидели по бокам на лавке. Ждали Тишку и Первушку. И вот они пришли и предстали пред дедом Афонькой.

Теперь не было двух сыновей Афонькиных, которые с семьями жили по другим острогам. Федька, середний сын, в Иркутском остроге, а Ивашка, младший, — в Енисейском. И дети их, холостые и женатые, жили там, с ними, несли службу государеву, кто в возрасте был. Да дочерей ни одной не было: ни Лукерьи, еще Айшиной, которая померла давно, ни Лизаветы с Евдокией, которые замужем жили в дальних местах: ни Моисейки, сына его приемного, который как ходил с Афонькой в Дауры в полку воеводы Пашкова, и не вернулся — пал в сече с даурами.

— Ишь ты, — сказал старый Афонька. — Дайте-кось на вас гляну всех. Станьте поближе ко мне, потому как… — он задохнулся и замолчал, а отдышавшись, махнул рукой: чо, мол, там, — и стал глядеть.

Перед ним стоял его старшой Афанасий — Афонька-середний. Ему было уже за шестьдесят, но он еще в отставку не вышел и служил на месте его, отцовом, в конной сотне, где атаманом был внук и сын атаманов Злобиных, Дементия и Михайла, Иван Злобин. И тут же стояла жена его Матрена, баба еще крепкая и сноровистая и крутая по норову. Весь дом она держала и остальные бабы и ребятишки все, да не только бабы и ребятишки, в доме ей не перечили и слушали во всем. Ее и сам муж, Афонька-середний, побаивался, и только дед Афанасий не ведал перед ней страха, — та и сама его во всем всегда слушала.

Тут же был и Афонька-внук, Афонька-меньшой, рядовой конной сотни, с женой Феклой, взятой из торгашинских, что в пешей сотне служили. И еще был Тишка-внук, сын же Афоньки-середнего с женой Степанидой.

Теснились вокруг ребятишки: Первушка, Клавдейка, Марийка и Лучка — Афоньки-меньшого и Стенька, Аринка и Демка — Тишкины.

— Ну вот, собрались все, — заговорил дед Афонька после того, как долго и молча оглядывал их. — Вот. А мне, стало быть, в иной путь пора, — знамение мне такое было. Потому и призвал вас: благословить перед моим путем-то дальним, из которого уж не вернусь.

Бабы и ребятишки принялись реветь, но дед Афонька сердито посмотрел, потом сказал лишь: «Будет вам, тихо», и те смолкли. Сын и внуки стояли молча, склонив головы.

Первым под дедово благословение встал сын его Афонька.

Они троекратно поцеловались, потом дед Афонька перекрестил его. За Афонькой-середним подошли внуки деда Афоньки: Афонька-меньшой и Тишка. За ними подходили бабы и ребятишки. Невестки всхлипывали, ребятишки, кто был постарше, терли кулаками глаза; младшие еще мало что понимали, но были тихие, глядя на старших. Дед Афонька поцеловал каждого ребятенка в голову и истово перекрестил, приговаривая: «Спаси и помилуй тебя бог».

Благословивши всех, дед Афонька немного посидел, потом сказал:

— Вот чо, сродственники мои. Останетесь без меня — слушайте все Афанасея — сына моего, он за старшего будет в доме править. А ты, слышь-ка, Афанасей, — тебе наказ такой: живите семейно, не разделяючись: оброк на нас один, а как разделитесь, каждому свой оброк будет и то тяжельше. К службе радейте, к государевой, но от круга казачьего не отступайте и держитесь за него, вот как невдаве держались, в шатость. И те заветы мои передайте в Енисейский да в Иркутский Федьке да Ивашке. Все. Боле мне наказывать вам нечего. Сабля эта, — дед Афонька взял с лавки свою старую саблю, подержал ее в руках и бережно положил опять на лавку. — Ее я с собой возьму. А вам всем от меня по сабле досталось. А еще одна, которую мне пожаловал воевода Никита Карамышев за посольство киргизское, ту саблю ты, Афонька, возьми себе, а свою отдай сыну своему старшому, Афоньке-меньшому, а он тое, твою саблю, как время придет, — Первушке передаст. И пусть та сабля от колена к колену в роде нашем переходит. Я с той саблей во многих походах и боях был. А в службу ее не берите, а только когда по праздникам вздевайте и бережите ее, чтоб ржа ее не попортила. Ну, а про имение все, которое нажито, — ничо про это не говорю, сами разберитесь, как и чо.

Дед Афонька замолчал, отдохнул малость от долгой речи. Потом сказал:

— Слышьте-ка, попа позовите. Исповедоваться хочу и причаститься.

Когда поп с причтом, свершив обряд, ушел, Афонька стал медленно подниматься с лавки.

— Увидел всех, увидел. И то ладно. А теперь, теперь я пойду.

— Куда, батя? — всполошенно спросил его сын. — Куда идти-то надумал? А?

— На волю хочу выйти, слышь-ка, Афонька. На волю, — обратился старик к сыну. — Томно мне в избе. Дышать нечем. Ты вот да Афонька-меньшой проведите меня по острогу. По острогу хочу пройти. И Тишка же пусть тож идет. А иные пусть дома сидят. А на домовину у меня припасено, плахи сосновы — сухи, аж звенят. В анбаре складены.

Афонька-середний кивнул. Видел он те плахи, гладко остроганные. Года четыре лежат. Когда спросил батю, для чего, тот ответил: не трожь — пусть лежат, когда велю, — тогда возьмете. Так они и лежали.

Дед Афонька встал на негнущиеся ноги. Оба Афоньки подхватили его под руки.

— Ничо, ничо. Я еще сколь пройти смогу. Саблю на меня взденьте. Вот так. А еще вот чо. Поседлайте коней и пусть Тишка следом ведет.

— Да зачем, батя, коней-то? — опять подивился Афонька-середний.

— Надобно, стало быть.

Коней поседлали.

Когда сошли со двора, дед Афонька, натянув по привычке потуже на лоб шапку, велел, чтоб его отпустили, не поддерживали за локти, чтоб только рядом шли, — когда чо, так сам о вас обопрусь, — и двинулся.

Он шел по острогу сам. Шел медленно, часто останавливался, глядючи по сторонам. По бокам шли оба Афоньки, а сзади Тишка вел в поводу оседланных коней.

Было уже около полудни, и народу кишело в остроге много. Завидевши деда Афоньку и его свиту, все дивились, но вида не подавали. Подходили к старому Афоньке, — не было в остроге человека, который бы не знал его, — снимали шапки, кланялись. Дед Афонька отвечал всем, киваючи головой. Иные кто, из уже старых казаков, спрашивали: не в отъезд ли собрался старый отставной десятник. И тем Афонька отвечал, что мол, да, в отъезд, в дальний и долгий отъезд. Куда и зачем — никто не насмеливался спросить. Афонька был строг и неречист. Молвил лишь одно: «Здоров будь», — да и все.

Вот так, с остановками и роздыхами, обошел Афонька острог. Потом вышли они все на посад. Вот и посад уже минули. Тут, за крайними избами, дед Афонька остановился.

Он сильно ослаб и побледнел. Из-под шапки стекал по лбу и щекам пот.

Дед Афонька снял шапку и отер лицо. Потом огляделся по сторонам.

Кругом уже сошел снег, и земля, темная и влажная, открылась глазу. Тонким узором прочерчивались на голубом небе ветки с набухшими почками. Еще немного, и выкинут они из себя стрелки бледно-зеленых ростков, а темная земля прорвется сотнями, тысячами таких стрелок.

Даль прояснилась, и все было видно, как вычеканенное: чуть голубеющая в дымке тайга на заенисейских сопках, резкие углы и грани острожных стен, караульная вышка на Закачинской сопке. А над всем этим — бесконечное весеннее небо.

У деда Афоньки закружилась голова, как он глянул в необъятную даль неба. Он шатнулся, и оба Афоньки, сын и внук, подхватили его под локти.

— Ничо, ничо, — тихо промолвил дед Афонька. Теперь он глядел на караульную вышку.

— Давайте до дому повернем, батя, — сказал сын Афонька. — На коня тебя посадим.

— На коня посадите, — согласно кивнул дед Афонька. — Однако не в острог повернем, а вон туда, — он указал на караульную вышку. — Вот к ней меня свезите.

И опять его не посмели ослушаться, никто ему не заперечил. Деда Афоньку посадили на старого гнедого мерина, старого, как сам Афонька. Он уже доживал, видать, свой последний коневый год. Овершились сами и, пройдя бродом Качу, стали подниматься по крутому склону сопки, к вышке.

У самой вышки Афонька велел остановиться и спешить его.

— Вот, — сказал он, подходя к одному из столбов, на которых высилось шатровое помостье для дозорных. — Вот сяду я тут.

Ему подстелили конский потник, и дед Афонька сел на него, опершись спиной о вышечный столб.

Отсюда он стал глядеть на посад и острог. Их хорошо было видать в ясном весеннем воздухе.

Афонька вытянул ноги, положил вдоль них саблю и долго глядел на острог. Многое ему вспоминалось. Многое.

Он чувствовал, что дышать ему становилось труднее, и махнул рукой, призывая к себе сына. Афонька-середний присел возле него, прямо на землю.

— Наш корень, сибирский, берегчи надо, — тихо заговорил Афонька. — И никуды с Сибири и с острога нашего не сходить. Здесь наш корень пущен, слышь ли?

— Слышу, батя. А как же — слышу — отвечал сын, тревожно глядя на бледное лицо отца.

— То-то.

Потом старик поманил к себе внука, и когда тот тоже склонился к нему, дед Афонька спросил:

— А помнишь ли, чо я тебе сказывал про острог наш, про походы разные, которые до тебя были, и про битвы, и про тягости?

— Помню.

— Помни, Афонька. Все помни. Вот грамоте мало я обучен. Я бы те сказки все, кои вам сказывал, записал бы в книгу. Богдан-то Кириллыч, — помер он давно, — писал книгу такую. Да уж помер давно, лет с двадцать, поди-ка. Мне сказывали. А книга его, летописец красноярский, еще ране его сгибла, в огне сгорела… — дед Афонька смолк, потом опять заговорил еле слышно: — Сыщи грамотного человека, из приказных кого, и пусть с твоих слов напишет про весь род наш, кто и где живет, и какие у кого дети и все… Заплати, сколь ни запросит, не жалей. Память иным будет. А то вот помрем все, и забудется все.

Он снова замолчал и долго глядел на острог. Афонька-середний, поднявшись, стоял над ним; склонились над ним и внуки его, Афонька с Тишкой. Пофыркивали кони, нюхая темную землю, пахнущую влагой.

А старик Афонька глядел вдаль на острог. Перед глазами у него всплывали разные видения… Битвы… походы… Люди, с которыми был дружен, которых любил. Вот мелькнула Айша, потом другая жена, Дарьюшка. Он что-то шептал, чему-то улыбался. В тревоге склонились над ним сын и внуки, что-то его спрашивали, но он уже не разбирал их слов. Поднял глаза, увидел их лица, улыбнулся им. Но тут на него наплыло другое лицо. Перед ним вдруг встал, заслонив сына и внуков, Федька, дружок его, побитый киргизами. Он так и был, как видел его Афонька в последние минуты, — грудь в крови от смертельной раны. Но он улыбался Афоньке и манил его. Потом рядом с ним стал Стенька — гулящий человек. В руке он держал стрелу, которой те же киргизы пробили ему грудь, когда только собирался он засеять свою собственную, первую в жизни собственную пашню. За ним выступил его десятник, Роман Яковлев, побитый ворогами. Потом его обступили иные, с кем ходил в походы и с кем бился плечо о плечо противу разных недругов и кто пали на боях, померли от увечий и хворей, тягот и лишений. Их было много. Они все плотнее обступали Афоньку, все улыбались ему и манили его. Ему стало тесно от них и нечем дышать. И тут увидел он протопопа Аввакума. Он как бы витал над ним и двоеперстно благословлял его. Он закинул голову как можно выше и увидел клок неба, слепящего своей голубизной. Эта голубизна начала падать на него: стало светло-светло, до боли в глазах. Он еще раз вскинул голову и уже больше ничего не увидел…

Когда Афонька, застонав, дернулся и стал поднимать голову кверху, сын и внуки кинулись к нему. Все. Дед Афонька, как сидел, опершись на столб вышечный, так и застыл с широко открытыми глазами.

— Царствие небесное, — прошептал Афонька-середний и, сдернув с головы шапку, стал креститься. — Помер батя. — Оба его сына молчали. Сняв шапки и опустив головы, они глядели на своего деда, сидевшего в полном казачьем убранстве, но уже неживого. Афонька-середний взглянул на сыновей, те на него. У Афоньки скатилась слеза, потом другая. Он быстро отер их ладонью и дрогнувшим голосом сказал:

— Вот чо, давайте на коней оба — и в острог. Ты, Тишка, призови плотника Ваську Хромого с посаду, и чтоб быстро изладил домовину, а сам потом снаряди телегу и на ней сюда, чтоб батю отвезть. А ты, Афонька, к попу. Поведай ему, так, мол, и так. Помер дед Афонька, упроси тут отпеть его — такой наказ отец давал. Пусть здесь отпоет его. А я с усопшим побуду.

Оба казака прыгнули на коней и помчались к острогу. Тем временем с вышки спустился один из дозорных.

— Преставился, стал быть, Афанасей-старый. Царствие ему небесное. Я с вышки-то видел все. Я, да второй дозорный, но слазить не стали. Видим — дело такое, здесь не до нас.

Афонька-середний кивнул.

Он склонился над отцом.

— Ты уложь его, наземь уложь, распрямь, пока не застыл. Окостенеет — так потом не распрямишь.

Они вдвоем бережно уложили тело усопшего на землю, распрямили ему ноги, руки уложили крестом на груди и меж них положили саблю. Афонька прикрыл глаза отцу.

Афонька присел рядом с телом отца и задумался. О том, что и он вот умрет, но зато останутся дети его и их дети. О том, что надо исполнить наказы отца. Потом опять стал думать о смерти. Не о своей, а так, почему она есть — жили бы и жили все, не помирая. Земли эвон сколь — на всех бы хватило.

Вдруг со стороны острога донесся колокольный звон, заунывный, погребальный. «Чо это?» — подумал Афонька и поднялся на ноги, вглядываясь в острог. Он приметил, как оттуда выходили люди. Они шли через посад, скрываясь за избами, потом, выйдя с посада, потянулись к Каче. Их было много, и все они шли сюда, на сопку.

И вот уже вскоре первые из них, старые казаки, и молодые, и десятники из конной сотни, из пеших сотен — все знакомые Афонькины, появились на гребне и шли к вышке. Первые из них, подошедшие к Афоньке, стоявшему над телом отца, сняли шапки и перекрестились. За ними шли другие. С обнаженными головами они окружали деда Афоньку.

А колокол на остроге все бил и бил. И на сопку поднимались все новые и новые люди и все подходили к усопшему, сняв шапки, крестились и желали ему царствия небесного.

За всем этим Афонька-середний и не приметил, как вернулись Тишка с Афонькой-меньшим. Тишка с несколькими казаками привез домовину. А с Афонькой был поп.

И вот дед Афонька уложен в домовину. Поп поет ему вечную память. А люди все подходят. И атаманы, и пятидесятники. Приехал с острогу и сам воевода новый Петр Саввич Мусин-Пушкин. Не мог он не отдать вместе со всеми последний долг самому старожилому казаку на Красноярске, чьими руками был ставлен и обороняем от врагов этот украйный острог. Как и все, он подошел к усопшему, снял высокую боярскую свою шапку и, перекрестившись, поклонился. С ним были и приказные его, и новый подьячий Зиновий Лопатин, назначенный на Красноярск вместе с ним, молодой еще, лет двадцати пяти.

Домовину с телом Афоньки подняли и хотели установить на телегу. Но пришедшие не дали. Они взяли домовину с телом и понесли на плечах, меняясь поочередно. Поп и дьякон творили молитвы, а в остроге все звонил колокол.

Когда подошли к подворью казаков Мосеевых, Афонька-середний поклонился низко всем и поблагодарил за отца, за то, что почтили его в последний раз. Просил завтра приходить на погребение и на поминальный обед, всех, кто здесь есть.

Все стали расходиться всяк со своей думой. А внук старого Афоньки, Афонька-меньшой, вдруг осмелившись, подошел к Петру Саввичу, воеводе, и, попросив дозволения говорить, стал допытываться у воеводы, не знает ли он, воевода, хорошо грамотного человека, который мог бы исполнить одну волю покойного старого Афанасия.

— Что у него за воля такая была? — с удивлением и любопытством спросил Мусин-Пушкин.

Афонька объяснил ему. Воевода и вовсе изумился. Потом, обернувшись к новому подьячему, сказал ему:

— Слышал, Зиновий Иванович, что этот казак, внук покойного, сказал?

— Да, Петр Саввич, слышал. Зело это удивления достойно.

— Вот и запиши с его слова все, что он расскажет, если есть желание.

— Запишу! Как бог свят запишу. И это будет занятнее, чем иные заморские повести, которые читают некоторые наши бояре и дворяне.

— Запиши сибирскую повесть нашего времени. Может, молодому государю Петру Алексеевичу поглянутся те сказки. Он до диковинного охотник.

Казак Афонька, слушаючи этот разговор, вопросительно глядел на нового подьячего. Тот подошел к нему.

— Как будет время, казак, приходи ко мне, я выполню твою просьбу.

Афонька поблагодарил.

Через несколько дней, когда все в доме улеглось после погребения деда Афоньки, он пришел к молодому подьячему. Они сидели долго-долго, не один день и не одну неделю. Афонька все рассказывал, а тот, торопясь, записывал его сказы.

Примечания

1

Приводится старое написание слова библиотека. (Примечание здесь и далее — автора).

2

Напарье — сверло, бурав с коловоротом.

3

Острог — здесь крепость, укрепление.

4

Тюлькина землица или Качинская землица — земли, лежащие в районе впадения Качи в Енисей.

5

Так называли тогда Казачинский порог.

6

Здесь и далее приводится написание Дубенской, а не Дубенский, как пишется сейчас. Автор оставил прежнее написание для сохранения общего, стиля языка той эпохи.

7

Дощаник — большая плоскодонная лодка, поднимавшая до 20 человек.

8

Пали — очищенные от коры и опаленные на огне для крепости бревна, из которых ставились стены острога.

9

Облам — выступ в городской крепостной стене.

10

Пашенные — занимавшиеся хлебопашеством крестьяне; посадские — жители посада, пригородной слободы, в основном ремесленники; гулящие — здесь вольные, без определенных занятий.

11

Тулумбас — большой барабан.

12

Бирюч — вестник, глашатай.

13

Пищаль — длинное и тяжелое ружье, заряжаемое со ствола.

14

Четь — мера веса для сыпучих тел, около девяти пудов.

15

Зелье — порох.

16

Кружало — кабак.

17

Целовальник — должностное лицо, давшее присягу (целование креста). Здесь — кабатчик. Кабатчики «целовали крест» в том, что будут соблюдать интересы казны при продаже вина.

18

Ярыжка — низший полицейский служитель в старой Руси.

19

Коч — речное и морское весельное и парусное судно.

20

Одекуй — сорт бисера или мелких бус.

21

Маковский острог был основан в 1618 г. на волоке между рр. Кетью и Енисеем, неподалеку от Енисейского острога, основанного в 1619 г. на месте нынешнего города Енисейска.

22

Ертаульные струги — суда, несущие разведочную и караульную службу.

23

Киштым — данник.

24

Ефимок — серебряная монета иностранной чеканки, имевшая широкое хождение в Московском государстве.

25

Рушница — то же, что и пищаль, ручное огнестрельное оружие в отличие от большой крепостной пищали или маленькой пушки.

26

Куяк — наборные латы из металлических кованых пластин, нашитых на ткань.

27

Саадак — прибор для стрельбы из лука: лук в чехле и колчан со стрелами.

28

Тайша — глава племени у народов Сибири.

29

Шерть — присяга у сибирских народов.

30

Улус — здесь родовое объединение (также место поселении у сибирских народов).

31

Рыбий зуб — клыки моржа.

32

Отпиской называли письменное извещение, посылавшееся кому-либо. С каждой отписки снималась копия — «список».

33

Камнем называли тогда Уральские горы. Бежать из России «за Камень» — значит, бежать за Урал, в Сибирь.

34

Воротный — сторож у ворот, ведущих в острог.

35

Лядунка — коробка или мешочек для зарядов.

36

Натруска — пороховница для пороха, из которой подсыпали порох перед выстрелом.

37

Кызыл-Яр-Тура — дословный перевод на языки народов Сибири слов: Красного берега город.

38

Ослоп — окованная железом дубинка.

39

Сакмы — тропы, дороги.

40

Аманат — заложник. Русские часто брали в заложники представителей местных племен, чтобы предупредить возможные столкновения.

41

Азям — верхняя долгополая одежда.

42

Зернь — азартная игра в кости.

43

Немцами называли тогда всех иностранцев. Свейский — шведский. В Сибири было много иностранцев: поляков, шведов, немцев и других, попавших в плен во время разных войн.

44

Игра в шахматы была известна на Руси очень давно и имела большое распространение как среди знати, так и среди простого народа.

45

Станичник — разбойник, поволский — поволжский.

46

Сарынь на кичку — разбойничий клич.

47

Базлать — кричать.

48

Братские люди — так называли в то время бурят; монголов называли мугалами и мунгалами.

49

Капище — языческий храм.

50

Алып — богатырь.

51

На-полы — пополам, на две половины.

52

Исторически достоверный факт. Находка слюды указанным лицом зафиксирована в документах того времени.

53

Извет — донос.

54

То-есть в 1628 году.

55

Свеи — шведы. Имеется в виду шведская интервенция, завершившаяся в 1617 году мирным договором между Россией и Швецией.

56

Полтретья — два с половиной, т. е. две единицы и еще половина третьей. Сравни полтора (из полвтора) — единица и еще половина второй.

57

Гулящая — вольная, не крепостная.

58

Скимен — лев.

59

Беть — скамья в лодке.

60

Паки — еще.

Content

Кирилл Богданович
ЛЮДИ КРАСНОГО ЯРА
Сказы про сибирского казака Афоньку

Зачин

Сказ первый ОСТРОЖНОЕ СТАВЛЕНИЕ

Сказ второй СТЕНЬКА — ГУЛЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК

Сказ третий ОСАДА

Сказ четвертый АФОНЬКА ЖЕНИТСЯ

Сказ пятый ПОТЕШНЫЙ ГОРОДОК

Сказ шестой НОВЫЙ ДЕСЯТНИК

Сказ седьмой АФОНЬКА ПРАВИТ ПОСОЛЬСТВО

Сказ восьмой КРАСНОЯРСКИЙ ЛЕТОПИСЕЦ

Сказ девятый СЫН БОЯРСКИЙ СЕВОСТЬЯН САМСОНОВ

Сказ десятый АФОНЬКА СТОИТ ЗА ПРАВДУ

Сказ одиннадцатый ССЫЛОЧНЫЙ НЕВОЛЬНИК

Сказ двенадцатый СЕРДЦЕМ ЯРЫ

Сказ тринадцатый СМЕРТЬ АФОНЬКИ

Примечания