Александр Барышев

Южно-Африканская деспотия

Здесь будет

Боброва опять разбудили чуть свет. Он никак не мог привыкнуть, что на новом месте с солнцем творится что-то непотребное и велел будить себя пораньше, чтобы удостовериться, что встает оно по-прежнему на востоке. Эта нелегкая задача была возложена на младшую жену, потому что Златка, при всех ее достоинствах, все-таки очень любила поспать. Впрочем, Апи безропотно несла новую повинность. Бобров подозревал, что это ей даже доставляло удовольствие — поднять его ни свет, ни заря, а потом опять залезть под одеяло к теплой Златке и спокойно заснуть.

Бобров зевал, чуть не вывихивая челюсть, выбирался из-под одеяла, стараясь не потревожить спящую Златку и, ежась, накидывал на голое тело теплый халат — все-таки ночи в этой Африке, хоть она и трижды южная, были дюже холодные.

В палатке царил предутренний полумрак, означавший, что за ее стенками уже было относительно светло. Был самый разгар африканского лета и ночи укоротились до минимума. Бобров сунул босые ноги в войлочные тапочки, бросил тоскливый взгляд на семейное ложе, где Апи уже натянула одеяло до самого носа, повернувшись попой к Златке, которая, не просыпаясь, обняла ее, согревая, и обе тихонько уютно дышали, и, вздохнув, отправился к выходу.

Солнце вот-вот должно было взойти, и вокруг уже было совсем светло. Шум океана сюда практически не доносился, отсеченный длинным мысом-полуостровом, на конце которого при входе в эстуарий была сложена из камней высокая пирамида, обозначающая этот самый вход. На вершине пирамиды ненастными ночами, когда предполагался приход кораблей, должно было гореть пламя. Но пока до предполагаемого прихода было еще больше трех месяцев, и кроме одноразового подтаскивания дров никаких работ рядом с пирамидой больше не вели.

Бобров окинул взглядом не очень ровные ряды палаток, расположенных на широкой террасе, отметил бдящих часовых, покивал удовлетворенно и отправился к единственному дощатому сооружению в лагере. По дороге он отметил, что встал далеко не первым, потому что у двух разожженных дежурными печей уже трудились повара. Командовала, естественно, Ефимия, усевшаяся на Бобровский корабль в самый последний момент, когда уже буквально отдавались швартовы. Вован был вне себя и поручил разобраться в этом своему помощнику, потому что у самого капитана вполне могло возникнуть желание немедленно выбросить эту бабу за борт. Боброву удалось успокоить Вована, что еще больше подняло его авторитет в глазах Ефимии. Вот и сейчас, завидев бредущего Боброва, она помахала ему поварешкой, а Бобров ответил ей поднятием сжатых рук.

Ефимия вела себя на корабле тише воды. И капитан, можно сказать, про нее забыл. Но вела она себя так только первое время. Как только корабли прошли теснины Геллеспонта, и вышли на просторы Средиземного моря, перестав дымить и подняв паруса, к довольному Вовану, прохаживающемуся по шканцам, подбежал, чуть ли не в слезах судовой кок. Благодушествующий Вован выслушал кока и рассвирепел.

— На корабле командую я! — заорал он и отправился на камбуз с твердым намерением устроить этой самозванке хорошую выволочку.

Капитан был в своем праве. Вокруг стоял рабовладельческий строй и его бы поняли и не осудили. Тем более, все помнили, откуда взялась Ефимия. Но рядом с камбузом стоял Бобров, а за ним маячил Серега. А виновница торжества пугливо выглядывала из-за косяка.

— Давай, Саныч, отойдем, — сказал Бобров спокойно.

Они отошли к планширю. Серега разогнал команду и праздных пассажиров, образовав полукруг, радиусом равным ширине судна, а сам стоял и смотрел, как вначале размахивал руками и горячился Вован, потом точно так же размахивал руками Бобров. Потом они, похоже, пришли к соглашению и разошлись довольные друг другом.

— Уф, — сказал Бобров, когда Серега подошел к нему и посмотрел вопросительно. — Вечно эта Ефимия… Но как готовит. Как готовит…

Серега согласно кивнул. Возразить было нечего. Но, однако, оспорить в море власть капитана — это практически бунт. Аза это петля и нок рея. Серега пообещал сам себе, что через Дригису доведет до Ефимии, от чего та спаслась благодаря Боброву. И еще пусть скажет ей, что на корабле она не в поместье. Тут совершенно другие правила. И если у Боброва один раз получилось, это совершенно не значит, что может получиться и второй.

Инциденте Ефимией был самым незначительным в ряду событий, случившихся потом за время почти двухмесячного плавания к берегам Южной Африки.

Неприятности начались едва только корабли после Геллеспонта потушили топки и подняли паруса. Из-за острова Лемнос наперерез их курса вывернулись две большие триеры, набитые воинами. Поблескивала медь шлемов. Мерно поднимались и опускались ряды длинных весел под звуки флейты. Ветер был слабенький и Вованова «Южная бухта» явно уступала в скорости гребным судам. Соответственно, и остальные корабли тоже. Опять разжигать топки и поднимать пары было поздно. Оставалось надеяться, что триеры идут по своим надобностям и им нет никакого дела до идущих со стороны Понта судов. Надежды оказались напрасными.

Триеры не стали их пропускать и сами не пошли дальше.

— Ой, не нравится мне это, — выразил общее мнение капитан и крикнул вниз. — Разжигайте топки! Да побыстрее!

То же самое он велел передать на остальные корабли. С подошедшей метров на пятьдесят головной триеры донесся голос:

— Кто такие и откуда идете!

Голос принадлежал разодетому как петух греку, всему из себя блестящему в продуманно-небрежно накинутом на плечи темно-красном плаще. Похоже, это и был триерарх. Вован поднес к губам рупор. Голос его прозвучал явно громче голоса грека:

— Мы граждане Херсонеса! И идем оттуда же!

Грек подумал. Наверно мучительно искал, к чему бы придраться. Но не нашел и просто крикнул:

— Вы мои пленники! Следуйте за мной!

— Ага, — сказал Вован. — Вот прямо сейчас и последую. Губу-то закатай.

Все это он сказал довольно громко, но рупор все-таки убрал. Судно продолжало, не спеша следовать своим курсом.

— Ну что у вас там?! — крикнул капитан в недра.

— Сейчас, сейчас, — глухо отозвались из трюма.

— Серега, — тихо сказал Бобров. — Принеси-ка на всякий случай свой карамультук. И мой из каюты захвати.

Грек оказался решительным. Весла головной триеры вспенили воду, флейта зазвучала громче и с иным ритмом.

— Он что, на таран собрался? — спросил Бобров недоуменно. — С чего бы это? Совсем берега потерял? Мы же ему вроде ничего не сделали?

— Мы не сделали, — ответил Вован сквозь зубы. — Зато сейчас сделаем, — и крикнул. — Все лишние с палубы! Отдать фока— и грот-гика-шкоты! Хорош! Крепи!

«Южная бухта» встала в полветра и пошла к малоазийскому берегу все больше и больше ускоряясь. Триера, у которой периплус явно не получался, замешкалась при повороте и потеряла ход. периплус — тактически прием при таране далеко отстоящего корабля.

Вторая триера, видимо, ничего не поняв в маневрах головного, вообще встала. А тем временем, остальные корабли, все вдруг повторив Вованов маневр, примерно семиузловым ходом удалялись в сторону Малой Азии. Триеры же, немного помедлив, видно, разобравшись внутри себя,

пустились следом, постепенно настигая. Они шли параллельно Вовановым кораблям в кильватер друг другу, скорее всего, собираясь обогнать и опять попытаться таранить.

Вован ухмыльнулся. Сигнальщик замахал флажками следующей за ними «Камышовой бухте», а та, в свою очередь отрепетовала сигнал концевой «Песочной бухте». Вован изящно повернул через фордевинд, когда триера почти с ним поравнялась, и пошел в прямо противоположном направлении, став концевым в линии. Триера успела отреагировать, но радиус поворота у нее оказался больше, и она не стала менять ритм гребли, и поэтому чуть отстала.

Наконец снизу крикнули:

— Капитан, пар на марке!

Вован подобрался как хищник перед прыжком и запросил остальных участников похода. И только получив утвердительные ответы, скомандовал:

— Паруса на гитовы! — и тут же. — Полный вперед!

На триерах наверно очень удивились, когда необычные корабли убрали паруса, но не потеряли хода, а наоборот, увеличили его и изящно повернув, направились прямо им в лоб. Триеры постарались уйти от удара, повернув опять к острову, из-за которого вышли. Это им удалось, и необычные корабли прошли мимо в презрительном молчании. Гнаться за ними триерархи посчитали делом бессмысленным, ното, что в их лице флот великого Александра получил по носу, было обидно.

А через пару суток относительно спокойного плавания, недалеко от Крита на пересечку курса вышли три персидских корабля. Похоже, персы чувствовали себя в этих водах вольготно. Еще бы, если сравнивать размеры кораблей, то преимущество однозначно оказывалось на стороне персов. И они вообще обнаглели.

И если персы обнаглели, то Вован просто рассвирепел. И как тут не рассвирепеть, когда они уже потеряли несколько часов, соревнуясь с греками в маневренности и устраивать такие же покатушки с персами у капитана не было никакой охоты. Поэтому он просто шел своим курсом якобы, не обращая никакого внимания на маневры здоровенных персидских корыт. Но все умеющие стрелять на борту были вооружены.

И когда головной переложил рулевые весла, нацеливаясь в борт «Южной бухте», Вован махнул рукой и грянул залп десятка стволов. Все корабельное начальство, сосредоточенное на корме, полегло одномоментно. Зацепило даже некоторых гребцов верхнего ряда. А для пущего эффекта от планширя и стоек полетели щепки. Стреляли-то волчьей картечью из охотничьих ружей, чтобы не переводить ценный армейский боеприпас.

Вован и сам не ожидал такого безобразия, когда весла у противника вдруг замолотили вразнобой, потому что гребцы, перепуганные грохотом и мгновенным выходом из строя корабельной верхушки, частично побросали весла, частично стали табанить. В общем, этот корабль можно было уже не считать противником.

Остальные, видя участь своего флагмана, решили на всякий случай не связываться с кусачей мелочью и все приготовления на «Камышовой бухте» и на «Песочной бухте» оказались напрасны.

— Зато сколько патронов сэкономили, — Вован и тут ухитрился найти позитив.

Кносс на Крите оказался заштатным городишком, былая слава которого осталась далеко в прошлом. Глядя на это убожество, даже не верилось, что где-то тут поблизости стоял дворец Миноса, построенный самим Дедалом, в подвалах которого бродил кровожадный плод любви царицы Пасифаи и какого-то, блин, быка. А приплывший из Афин Тесей, грохнул бедолагу Минотавра прямо в его Лабиринте и смылся, кинув его сестрицу Ариадну, понапрасну ждавшую исполнения Тесеем своего обещания, правда, предварительно попользовавшись ее нитью. А так как девушек обманывать нельзя, и боги за этим строго следят, то Тесей и получил то, что получил.

Несмотря на свою заштатность, порт Кносса поставлял все виды услуг для судов и их команд. Вован заполнил опустевшие емкости пресной водой, а Ефимия и остальные коки набрали на местном базаре живой и битой птицы, а также всяких овощей и фруктов.

— Следующий заход, — сказал Вован, — будет в Сиракузы. Сразу предупреждаю — Архимед еще не родился, а Сафо уже выехала.

— Может хоть откроем глаза тамошнему тирану, — вслух подумал Бобров. — Чтобы заранее разобрался с Римом.

— Не послушает, — покачал головой Серега. — Что ему ныне Рим? Какая-то незаметная деревушка. Если бы самим сходить.

— И не мечтай, — сказал Бобров. — У нас другая цель.

Сиракузы смотрелись гораздо круче Кносса. Да что там, они смотрелись даже круче Херсонеса.

— Ну, ни хрена себе, — присвистнул Серега. — И это, говоришь, у них тут период упадка?

— Ну, так написано, — с сомнением ответил Бобров, глядя на представший его глазам белый город с традиционно красными крышами.

Златка, Апи и Дригиса уже собрались сойти на берег.

— Девушки, — сказал Бобров озабоченно. — Вы бы хоть хитоны подлиннее сделали что ли. На вас же без содрогания смотреть невозможно.

— А что такое? — удивилась Златка.

Она крутнулась вокруг себя. Подол взлетел, обнажая ноги до самой попы, так что мелькнули белые трусики.

— Вот-вот, — обрадовался Бобров. — Я как раз об этом. В поместье к вашим выкрутасам привыкли, а здесь, может, сплошные консерваторы. В общем, что там говорить. Одевайтесь скромнее, а то на берег не выпущу. Что мне при вас с ружьем ходить что ли?

Все три девицы обиженно надули губы. Очень уж им хотелось шокировать местную публику.

— Златка, ты же самая старшая. Понимать должна. Это вон Апи с Дригисой еще несмышленыши.

— Не такая уж я и старая, — тут же обиделась Златка, однако взяла Апи за руку и увела переодеваться.

— Водички надо набрать из местного источника, — сказал Бобров. — Есть у нас свободная посуда?

— Только бочки, — с сомнением произнес Вован. — Не покатишь же ты через полгорода бочку к источнику. Народ может не понять, ну или же понять неправильно. Опять же, сомневаюсь я, что у них здесь бочки есть. Надо бы у Сереги спросить. Он у нас самый большой специалист по бочкотаре.

— Да ну тебя, — не смутился стоящий тут же Серега. — Давай сюда свою бочку. Вон водоносы на берегу ждут. Они ее и наполнят.

Бобров вызвался сопроводить женщин на берег, сказав, что, если его жен там больше, значит, ему и идти. Против этого никто возражать не стал, но, чтобы ему такая служба медом не показалась, желающих пройти по берегу женщин собрали со всего корабля. Бобров сказал: «Хм-м», но согласился. Он пристегнул к поясу кобуру с револьвером, прикрыл ее сложенным гиматием, повесив его на плечо и сказал, что готов.

Женщины вышли все целомудренно одетые в соответствии с предполагаемыми местными нравственными нормами и Бобров отправился впереди как петух во главе стаи кур. Соратники тихо посмеялись.

Однако, прогулка прошла без эксцессов. То ли такая толпа женщин внушала страх даже местным гопникам, то ли Бобров выглядел слишком представительно, но все прошло тихо. Ну не совсем тихо, потому что десяток женщин тихо ходить не могут, но тот галдеж, который они устроили, особенно дойдя до местного базара, мог выдержать не каждый. Бобров мог. На него смотрели с сочувствием, а кто-то из мужиков даже попытался этих оголтелых баб как-то приструнить. Бобров посмотрел на него с интересом. Привыкших к уважительному отношению в поместье женщин это могло и возмутить. Но, слава богам, они этого попросту не заметили.

Обратная дорога прошла значительно легче, и Бобров радовался, что револьвер так и не понадобился. Ефимия равномерно распределила несколько корзин с дефицитными продуктами и свежей рыбой, причем Боброву досталась самая большая и процессия достигла набережной, где возвышались мачты всех трех «Бухт» и стояли зеваки, которые всегда собирались перед кораблями. Сверху с интересом разглядывал процессию Вован.

— Чего смотришь! — попенял ему Бобров. — Матросов давай!

Когда корабли поутру легли на курс к Геркулесовым столбам, Вован сказал, почесав затылок:

— Дальше я пас. Выкладывай, что там у тебя.

— Менака, — сказал Бобров. — По-моему это последний греческий город. Как раз рядом с современным Гибралтаром.

— Гибралтар, — обрадовался Вован. — Это я знаю. Это я мигом. А потом, значит, все?

Бобров развел руками.

— Дальше Африка. Греки туда как-то не заплывали. Может финикийцы и были, ноя как-то не в курсе.

— Ладно, — сказал Вован. — Разберемся как-нибудь. Нам, собственно, только вода и нужна. После твоей Менаки зайдем еще на Гран-Канарию. Там пара речек должна быть. По нынешним временам воду из речек спокойно можно набирать. В случае чего прокипятим. А еды у нас должно хватить. Гвинейский залив мы пересечем по прямой, если, конечно, шторма не будет. И воду сэкономим и еду. А напоследок затаримся где-нибудь в районе будущей Луанды. И потом до будущего Кейптауна нам всяко хватит. Так что где-то вот так.

Бобров пожал плечами, мол, вам морякам виднее.

Менака поразила их малолюдством и царившим в городке иррациональным страхом. Когда спросили об этом первого попавшегося прохожего, то выяснилось, что больше всего в городке боятся нашествия карфагенян, которые и так окружили их со всех сторон своими колониями и всячески препятствуют торговле, а в последнее время грозятся колонизировать и несчастную Менаку. А из Греции нет никакой помощи. Тут прохожий расстроено махнул рукой. Серега стал его успокаивать, сказав, что вот сейчас, в данный момент царь всея Греции выбивает пыль из Персии, а там и до Финикии дело дойдет. И Тир, и Сидон вскорости падут. Так что Карфаген пусть прячется и не отсвечивает. Дойдет и до него очередь.

— Ты бы не очень тут витийствовал, — посоветовал Бобров по-русски. — Мы-то уйдем, а они-то останутся. И будут уповать на царя. А царь пойдет совсем в другую сторону. Ну и Карфаген никуда не денется.

Серега скомкал речь, сказав:

— Ну, в общем, как-то так.

Корабли прошли Геркулесовы столбы и перед ними не спеша, даже как-то вальяжно распахнулся Атлантический океан. На палубы высыпали все и палубы стали напоминать агору в базарный день. Вован хоть и морщился, но мужественно терпел. Он понимал, что народу надо дать насладиться. Через пару-тройку дней народу все это надоест хуже горько редьки, но сейчас он в своем праве.

До Канарских островов дошли за неделю. А вот подходящую речку искали целый день. Вернее, вообще речку. Но все-таки нашли и залили водой все емкости, какие были на борту. И даже серебряные монеты побросали, чтобы вода дольше оставалась свежей.

Погода испортилась, когда корабли приближались к экватору. До этого стоял штиль, осложненный страшной жарой. Вован вынужден был пустить машины, хотя, если честно, в машинном находиться было невозможно от слова вообще. Кочегар, бросив в топку несколько поленьев и поработав кочергой, вываливался на палубу и дышал как рыба, вынутая из воды. Машинист лежал рядом и поступал аналогично. Однако корабль хоть как-то двигался и Бобров научил плавсостав и пассажиров вставлять в иллюминаторы плоские куски дерева и сооружать так называемый рашен кондишен. У себя в каюте он сделал такое приспособление первым делом и ветерок от хода корабля задувал внутрь, принося хоть какое-то облегчение.

Солнце неистовствовало, и народ чувствовал себя даже в тени (хотя какая на корабле тень) медленно поджариваемым куском мяса. Шторм в таких условиях показался долгожданным облегчением. Но он таким недолго казался. Ветер стремительно набрал силу примерно десяти баллов. Немного медленнее подросли волны. Набежавшие тучи закрыли солнце, и над морем сгустился воющий на все голоса мрак. Хорошо, что успели погасить топки, иначе не миновать было пожара, когда корабль то клало на борт, то ставило почти вертикально по очереди на корму и на нос. Друг друга из вида корабли потеряли практически сразу. Вован успел нацепить клочок штормового стакселя, под которым и неслись наобум Лазаря. Всех загнали по каютам, а матросы привязались к мачтам. Шторм буйствовал часов примерно двенадцать, а потом как-то тихо скис. Или они от него просто ушли. Понятное дело, что в таких условиях ни о каком празднике пересечения экватора и речи не шло. Да никто, вообще-то и не заикался. Может только Бобров как-то мельком пожалел. Да и то про себя.

Когда определились, оказалось, что они уже на пятом градусе южной широты. Спутников вокруг видно не было, и Вован поспешил к точке рандеву, которая была назначена в том месте, где в будущем будет находиться столица Анголы Луанда. Речка там еще была, Бенга, кажется.

Ветер благоприятствовал. Наверно это были отголоски шторма, потому что небо еще не очистилось, и удушающая жара спала. Народ перестал ощущать себя сваренным в собственном соку и у него даже проснулся аппетит. Ефимия, несмотря на толщину, почему-то чувствовала себя лучше всех и даже растопила печь на камбузе. У нее сразу нашлось много помощниц, потому как всем хотелось есть и стало понятным, что почти трехсуточное воздержание в связи с жарой и штормом, вскоре будет компенсировано небывалым обжорством. Если, конечно, обстоятельства опять не переменятся. Не переменились.

Что это было — поздний обед или ранний ужин. Никто в такие подробности не вдавался. И команда, и пассажиры расселись прямо на палубе вокруг котла и приступили к чревоугодию. Командный состав, а также Бобров с Серегой и девушки (аристократы собачьи) потребовали себе накрыть стол, вернее, палубу на шканцах. Вован сказал, что так к штурвалу ближе. У остальных таких отговорок не было, и они скромно промолчали. Правда, отдельно готовить, они требовать не стали, и это их несколько примирило с остальными. Приступили без команды и скоро на столах, то есть палубе ничего не осталось.

С таким ветром «Южная бухта» добежала до места рандеву всего за сутки. Вопреки ожиданиям, рядом с устьем речки никого не оказалось.

— Ладно, — сказал Вован. — Основания для тревоги появятся, если до послезавтра никого не будет. А пока запасемся водой и дровами.

Лодка, набитая вооруженными людьми, мало похожими на дровосеков, отравилась к берегу. Бобров решил пока женщин на берег не пускать, уж очень близко к воде походили настоящие джунгли. Девчонки, конечно, ныли, но это были издержки.

Прорубившись к первому товарному дереву, выделенные для этой цели дровосеки вырубили вокруг весь подрост и взялись за пилу. Остальные, рассредоточившись, настороженно вглядывались в заросли, сжимая в руках оружие. Непривычные к лесам греки, попав сразу в Африку, выглядели несколько растерянно. Бобров тоже уверенностью не отличался. Дровосеки в количестве четырех человек (для более частой смены) тревожно оглядывались.

— Вы пилите, не отвлекайтесь! — прикрикнул на них Серега. — А то так и до темноты провозитесь.

Его слова возымели действие — дровосеки шустрее заработали пилой. Наконец дерево с шумом рухнуло, переломав по дороге другие менее высокие деревья. Дровосеки вздохнули облегченно, разделывать ствол на чурбаки было гораздо проще. Правда, у комля длины пилы хватало с трудом.

Когда был отпилен первый чурбак, к дровосекам присоединились еще двое из охраны, поменяв ружья на топоры. Лодка наконец-то стала наполняться дровами. И как только наполнилась, еще двое отложили ружья и погнали ее к кораблю.

В общем, когда ох ран ять остались толь ко Бобров, Серега и еще один из команды, совсем рядом застучал барабан. Это точно не был местный дятел, потому что звук был гулкий и, главное, ритмичный. Дровосеки побросали инструмент и похватали прислоненные к деревьям ружья. Бобров вгляделся в заросли и заметил мелькнувшее среди стволов темно-коричневое тело.

— Серега, — сказал он почему-то шепотом. — Они уже здесь.

Барабаны услышали и на корабле. После небольшой суеты, сопряженной с выгрузкой дров, лодка отвалила от борта и направилась к берегу. В экипаже ее добавилось вооруженных людей.

Джунгли стояли стеной, и как Бобров не всматривался в просветы между листьями, увидеть там что-либо было невозможно. Барабаны стучали то ближе то дальше, и непонятно было, то ли противник приближается, то ли отходит. Все замерли в ожидании, спрятавшись за стволами деревьев, а некоторые из дровосеков благоразумно прилегли прямо в грязь.

А за спинами притаившихся в ожидании дровосеков с шуршанием днища по гальке причалила лодка.

— Что тут у вас? — спросил приплывший на ней в качестве старшего боцман.

— Тихо ты, — прошипело на него сразу несколько голосов.

И тут же громыхнул выстрел. Это было так неожиданно на фоне звуков джунглей и далекой дроби барабанов, что вызвало непроизвольные возгласы у большей части присутствующих. Даже Бобров, отвлекшийся было на подплывшую лодку, не удержался от рефлекторного ругательства. Впрочем, он тут же пришел в себя и быстро глянул в ту сторону, откуда прозвучал выстрел. Из дула Серегина ружья еще курился дымок. В звуках барабанов Боброву послышалась паника. Они явно отдалялись.

— Ты куда стрелял? — окликнул его Бобров.

Серега молча указал вперед, переломил ружье, вынул красную гильзу и сунул в ствол новую. Ружье громко щелкнуло.

— Пошли, посмотрим.

Бобров оглянулся и предостерегающе поднял руку. Его поняли правильно, и народ остался на месте. Они вдвоем с Серегой перебежками от ствола к стволу направилиськ тому месту, где Серегин выстрел проделал нехилую дыру в завесе листвы.

— Нате вам, — сказал Бобров растерянно. — Ты чем стрелял, Зверобой?

— Дык, двумя нулями, — ответил Серега и попытался почесать затылок, но вовремя вспомнил, что в руках у него ружье.

Негр в намеке на набедренную повязку валялся метрах в десяти от Серегиной позиции с лицом залитым кровью. Бобров присел посмотреть. Над трупом уже жужжали мухи.

— Похоже, ты ему в глаз попал, — сказал Бобров, вставая. — И этот здоровяк сразу откинулся. Видать, мозг у него все-таки был, и ты попал как раз в него.

Серега настороженно осмотрелся.

— А остальных ты здорово перепугал, — добавил Бобров. — Поэтому, пока любопытство не привело их обратно, надо кончать с дровами и с водой.

Подбодренные Серегой дровосеки быстро расправились с поверженным деревом. Еще не были разделаны самые толстые ветки, а Вован с последней лодкой прислал известие, что дров уже достаточно.

Все вздохнули с облегчением, но при посадке в лодку все-таки соблюдали очередь, хотя, чувствовалось желание свалить с этого «гостеприимного» берега как можно быстрее. Лодке пришлось делать целых три рейса, прежде чем она забрала всех.

«Песочная бухта» пришла, когда уже совсем стемнело, и Вован распорядился вывесить на топе грот-мачты керосиновый фонарь. Корабль, насколько было видно в темноте, был слегка потрепан, но на воде держался уверенно и его капитан, когда встал рядом, заявил, что у него все в относительном порядке и потерь среди личного состава и пассажиров нет.

Ночь прошла относительно спокойно. Вахтенных тревожили только далекие звуки барабанов. Но, видимо, местные племена были сугубо сухопутными, потому что лодок, набитых неграми, так и не появилось, что доставило вахтенным хоть какое-то облегчение. «Камышовая бухта» явилась к полудню, едва дымя трубой и имея всего полторы мачты от полного состава. Фор-стеньга обломилась у самого эзельгофта, а запасной рангоут смыло набежавшей волной, как красочно объяснил капитан. Остаток дня был посвящен ремонту, потому что на остальных кораблях запасной рангоут почему-то не смыло. Вован, отозвав его в сторонку, аккуратно вправил капитану мозги. Но культурно, без мордобития.

Негры из зарослей так и не показывались, хотя барабаны слышались довольно отчетливо. На берег за дровами на этот раз отправились аж на трех лодках. Это уже было целое войско и под таким прикрытием дровосеки действовали более напористо, если не сказать, нагло. Серега даже вознамерился углубиться в джунгли и его с трудом отговорили, до того он вдруг стал смел и дерзок.

В общем, отошли на следующий день с утренним бризом и не знали хлопот аж до места, которое в мире Боброва именовалось Уолфиш-Бей. Вован сказал, что он был здесь когда-то пару раз на своем БМРТ и на этом месте находился занюханный одноэтажный городишко. Бобров заявил, что бухта тут конечно удобная, но жить бы он тут не хотел. Вован демонстративно вздохнул, и они даже якоря бросать не стали.

Место, где в будущем будет стоять Кейптаун, Бобров тоже отверг.

— Ветрено здесь, — сказал он. — Для стоянки вроде ничего, но жить… Нет, плывем дальше.

Обогнули мыс Доброй Надежды и сразу нарвались на встречный ветер. Хотя, по идее, он должен был дуть в корму. Выходит, не зря этот мыс сначала назывался мысом Бурь. Поди, угадай, с какой стороны задует. Хорошо, что Вован, зная наперед повадки этого места, велел разводить пары. И машины, на кои уповали, справились. Так что корабли еще немного спустились к югу и, миновав мыс Игольный (самую южную точку Африки), совсем близко подошли к цели своего путешествия.

Целью морского путешествия был так называемый эстуарий или, ежели с латыни, то затопляемое устье реки Найсна, где во времена Боброва должен будет находиться городок Найсна. Вход в эстуарий, согласно лоциям, был труден даже для местных. Поэтому Вован решил подождать в море рассвета и, так сказать, с первыми лучами, и в ознаменование…

Вход оказался не таким уж и трудным, хотя входные мысы впечатляли. Ну а дальше руководствовались промерами идущей впереди лодки и, слегка постукивая машиной добрались до того места, где в будущем и будет расположен городок. Зашуршал в клюзе якорный канат.

— Все, — сказал Вован. — Я вас довез.

Ставили лагерь и разгружали корабли целых трое суток.

Чтобы не мешать всей толпой друг другу, разделились на две неравные группы. Те, кто поздоровее, пошли в грузчики. И не надо думать, что это были одни мужчины. Женщины, конечно, не таскали ящики и не катали бочки, но мелочь они вполне могли переносить. Они и переносили. Причем добровольно. Ну, то есть Бобров, конечно, их отговаривал, но без фанатизма.

Остальные благоустраивали палаточный городок. Палатки были армейские, на десять человек каждая и их поставили целых двенадцать штук. Одна была штабной, и туда вполне могло втиснуться человек двадцать, когда надо. Кроме того, из привезенных с собой досок соорудили дачный сортир на два отделения, подвесили коллективный умывальник и соорудили навес над летней кухней. Почему летней? Так лето здесь было круглый год, даже когда зима. Африка как-никак.

Экипажи отдыхали еще несколько дней. За это время они снабдили себя свежей рыбой, которой в местной лагуне было просто-таки навалом, а также свежим мясом. Собрав почти всех мужчин, кроме охраны лагеря, устроили загонную охоту. Вокруг стеной стоял девственный африканский лес, причем вовсе не сырые джунгли, а вполне себе товарный. Атак как негров вблизи не предвиделось, то и зверь должен был быть непуганым. В чем вскоре и удостоверились.

Охотники ушли совсем недалеко вверх по реке. Не прошло и пятнадцати минут как загремели выстрелы. Бобров прислушался.

— Что там за канонада? — недоуменно спросил он сам у себя. — Так ведь никаких патронов не напасешься. Они что, на слона напали?

Все разрешилось примерно через два часа после благополучного возвращения возглавляемой Вованом охотничьей экспедиции. Довольные охотнички принесли на вырубленных шестах пять каких-то козлов. На вопрос, в кого они так азартно палили, Вован смущенно ответил, что никто из них в жизни не охотился вот и…

Бобров проворчал:

— Ладно, коли так, — но отдельной позицией вписал в перечень вещей, которые должен был захватить с собой Вован в следующем рейсе, две сотни патронов.

Знатоков африканской фауны среди в основном древних греков, дальше Босфора не выезжавших, не нашлось и козлы так и остались козлами.

Корабли ушли на следующий день. Провожать высыпали все остающиеся. С их уходом рвалась ниточка, связывающая их с домом. Не хотелось даже думать о том, что они могут и не вернуться.

К экспедиции все было готово. Жаль было, что один из пяти мулов, которых захватили с собой, соизволил откинуть копыта. Бедолагу похоронили в море, а его предполагаемую ношу пришлось разделить между участниками экспедиции. Разведчики прошли путь через прибрежные горы до выхода на промежуточное плато и, вернувшись назад, подтвердили то, что и раньше было известно, правда, из литературы. Ко всем прочим трудностям добавился густейший лес с обилием зверей. Эти коренные африканские обитатели людей не знали и, соответственно, не боялись. Хоть слоны, хоть те же козлы, которым не повезло при встрече с охотничьей партией. Про львов и говорить нечего. Поэтому теоретик охоты — Бобров провел среди отправляющихся с ним людей краткий инструктаж, заключавшийся в нескольких словах: смотреть в оба; с крупным зверьем не связываться; а уж если связались, то не щадить.

Женщинам было в грубой форме отказано. Сереге было отказано тоже. Все обиделись и Бобров, неоднократно взывая к разуму, кое-как замял дело.

Наконец все утрясли. Все тридцать участников выстроились в колонну по одному с четырьмя навьюченными мулами посередине, начальник отряда воинов встал впереди, и экспедиция тронулась. Остающиеся загалдели, желая удачи и скорейшего возвращения. Шедший последним Бобров оглянулся. Златка стояла в обнимку с прижавшейся к ней Апи, Серега выглядел угрюмым. Бобров махнул им рукой и бросился догонять остальных.

День-ночь мы идем по Африке

Карты Южно-Африканской республики, которые Бобров смог раздобыть во всеобщем бардаке, постигшем его город в период начального накопления капитала бандитами и ответственными комсомольско-партийными работниками (у других копить как-то не получалось), очень помогли на сухопутном участке экспедиции. От своего палаточного лагеря цепочка людей отправилась по тем самым местам, где позже, веке в двадцатом будет проложена дорога. Бобров совершенно справедливо полагал, что ландшафт за прошедшие две с половиной тысячи лет не должен сильно измениться. Конечно, на дорогу он не рассчитывал, но то, что она должна была пройти по самым удобным местам, оказалось верным предположением. Произраставший, правда, на этих самых удобных местах лес очень мешал. Да, и еще было полное впечатление, что отряд движется где-то в крымских горах, только вместо сосны Станкевича растет нечто невнятное, правда, подходящее под категорию «деловая древесина».

Лагерь пропал за стволами и листьями, и голова длинной цепочки людей повернула влево и вверх. В кронах орали птицы, внизу порскала из-под ног какая-то несущественная мелочь, проламываясь сквозь заросли, удирали осторожные представители жвачных и копытных. Только крупные хищники, слава богам, пока не встретились. Особо Бобров предупредил насчет змей. Хоть Петрович и имел противоядие, но лучше бы было его не расходовать. Поэтому идущие впереди тщательно осматривали место, куда собирались ступить, а если была трава и палые листья, то шевелили их палкой. Такому же осмотру подвергались нижние ветви деревьев и кустов. Поэтому и продвигались медленно.

Бобров постарался в меру сил экипировать народ для передвижения по лесам. Ну, как понимал ситуацию. Все были одеты в штаны из толстого брезента, которые не всякая змея прокусит, сапоги на каждом были армейские офицерские, эту кожу еще и не каждый гвоздь возьмет. Ботинкам Бобров не доверял — попадет что, пока расшнуруешь, глядишь, уже и Петрович не поможет. Опять же, обувать долго. А сапог — раз и готово.

Он и женщин так же одел. Женщины поначалу возражали, причем, некоторые очень энергично, но угроза отправить обратно с кораблями возымела действие, бунтовщики притихли. Взамен этого они принялись перешивать под себя выданную одежду. Штаны были безбожно заужены, куртки приталены, а вместо сапог женщины потребовали ботинки. Хорошо, что запас у Боброва был, правда, не на всех. Но все замены и не требовали. А вот неразлучная троица в лице Златки, Апи и Дригисы пристала как с ножом к горлу — вынь да положь. Ну а что было делать.

После поворота дорога полезла в гору. Горы были невысокие, но какие-то нудные. Больше всего они напоминали набор неравномерно разбросанных вытянутых крутых холмов, расположенных с общим направлением вверх. Чтобы не штурмовать каждый холм, приходилось отыскивать путь между ними, что, конечно же, общее расстояние не сокращало. Ну и дополнительно все это заросло девственным, в полном смысле этого слова, лесом. То есть, тут никакой негр никогда не ходил. Тем более, не ходил он тут с топором. Приходилось этот недостаток как-то возмещать, то есть, натурально прорубать дорогу. Пока хватало тяжелых ножей, имевшихся не только у каждого воина, но и вообще у каждого члена экспедиции. Но на всякий случай отряд имел дополнительно пяток топоров, которые еще в дело, слава богам, не вступали.

До намеченной Бобровым ночной стоянки в обозначенной на карте долине отряд явно не успевал, хотя по прямой там и было-то всего двадцать километров. Ну это по карте и по прямой. А если следовать всем прихотливым изгибам пути, которым они даже не шли, а передвигались, то выходило, пожалуй, раза в два больше. В общем, Бобров не стал ждать, пока окончательно стемнеет и, как только подвернулось подходящее место, дал приказ останавливаться.

Бивак разбили в полном соответствии с рекомендациями опытных путешественников по Африке. Нашли даже колючий кустарник, который нарубили, исколов все руки, чтобы огородить место ночевки. И костры развели по периметру, и часовые бдели всю ночь. И Бобров просыпался каждый час и обходил посты. Ну как же, Африка. А поутру оказалось, что сон путешественников никто и не думал тревожить. Обследовав периметр метров на десять от колючей изгороди, они не нашли ни одного стоящего следа. Правда и Следопыты из них были такие же, как и Зверобои. Не сказать, что Бобров очень уж опечалился, но что был смущен — это точно. Но вида не подал. Получилось так, будто это благодаря всем принятым мерам на них ночью никто не посягнул. Атак как народ в деле путешествий, а тем более по Африке был даже хуже, чем полные профаны, то уважать Боброва они стали еще больше. В общем, после легкого завтрака, чтобы идти было легче, была подана команда на выдвижение.

Долинки, которую Бобров ранее наметил для ночлега, они достигли через пару часов. Отметив для себя, что за пару тысяч лет в ландшафте мало что изменилось, разве лес стал гуще и выше, Бобров, не задерживаясь, повел отряд дальше. Живность по-прежнему попадалась мелкая, и было даже странно и не похоже на Африку. Бобров подумал и пришел к выводу, что его отряд слишком велик даже для львов, которые все-таки животные соображающие и предпочитают с такой оравой не связываться. Это его немного успокоило, хотя он и не был уверен, что сделал правильный вывод.

Первую гряду гор они преодолели как раз к концу следующего дня. Вымотались все ужасно. Хуже всех было Петровичу. Он был самым старшим и к тому же, как истый горожанин, ранее почти не ходил пешком. С него, конечно, поснимали всю ношу, и Петрович нестолько флягу с водой, к которой все время прикладывался, хотя прекрасно знал, что в пути лучше не пить. Бобров только порадовался, что не взял в поход девчонок, несмотря на их просьбы и угрозы. Не жаловались только мулы.

Вылезши на какое-то подобие плато, Бобров принял решение дать отряду день отдыха, предполагая, что примерно день после этого они будут идти быстрее и наверстают упущенное. Лагерь опять оборудовали по всем правилам, принятым путешественниками по Африке. Почва здесь была посуше, растительность поменялась и колючего кустарника — материала для изгороди нашлось предостаточно. Народ, помня напрасные усилия по устройству предыдущих лагерей, когда за ночь не то что льва, завалящего шакала не появилось, начал было роптать. Бобров прикрикнул. И тут где-то далеко на пределе раздался львиный рык. Даже никогда не слышавшие льва греки тут же прониклись, потому что даже издалека это слышалось впечатляюще.

Изгородь появилась в момент. Дрова заготовились, словно сами собой и костры по периметру запылали, чуть ли не одновременно. Дежурные приготовили ужин из почти зачерствевших лепешек, сыра и горсти фиников на каждого. Вместо вина было предложено использовать воду. Невдалеке нашелся ключик, и все наполнили фляги и напились от пуза.

Спать почему-то никто не ложился, а если кто и принял горизонтальное положение, то не засыпал, а то и дело поднимал голову и вслушивался в окружающие звуки. Дело втом, что лес не угомонился с приходом ночи. Просто поменялась тональность звуков. Похоже, что и издавать их стали другие участники концерта. И, скорее всего, для подтверждения слов Боброва (ну а как иначе все это было истолковать) послышались голоса ночных хищников. А уж их-то даже неопытные земледельцы отличали от воплей потревоженных травоядных.

Народ подобрался и крепче стиснул оружие. Они еще не представляли его действия на живой организм и поэтому на всякий случай побаивались. Бобров, конечно, предоставлял им возможность потренироваться в стрельбе по мишеням. Но, как в армии, по три патрона. Чтобы не боялись грохота и отдачи. Ну и целиться умели. При этом некоторые даже и попадали. Воинам давали по десять выстрелов, и они отнеслись к делу серьезнее. Ну, то и понятно — профессия обязывает.

Словно для проверки боевых качеств охраны после особо громкого рыка за линией костров и колючим валом зажглась пара красных огоньков. И кто-то не выдержал. Раздался грохот выстрела и следом громкий визг, однозначно обозначающий попадание. Все вскочили на ноги, даже те, кто ухитрился заснуть. Галдеж поднялся как на агоре во время народного собрания. Бобров вынужден был рявкнуть и только тогда народ начал успокаиваться, вернее разговаривать стали вполголоса.

Стрелок вызвался пойти посмотреть, в кого он там попал.

— Утром посмотришь, — сказал Бобров и повысил голос. — Всем спать. Дорога еще не закончилась. Видите, часовые бдят. Так что, успокойтесь.

Утром на месте происшествия нашли только следы крови. Или хищник был ранен и ушел самостоятельно. Или убит и тогда его попросту съели.

— Идемте, идемте, — торопил Бобров. — Насмотритесь еще.

Люди неохотно, все время оглядываясь, занимали свое место в колонне. И только тронулись, как нарвались на приключение: на первого в строю с ветки, протянувшейся горизонтально над якобы тропой, свалился леопард. Он, похоже, пытался прыгнуть, но бедолаге не повезло — лапа соскользнула. Однако, зверь извернулся и упал на четыре лапы, но на жертву не попал и застыл в недоумении, оскалясь. С жертвой ему не повезло. И не только потому, что он промазал, но еще и потому, что это оказался бывалый воин, выходивший и не из таких переделок.

Правда в руке у него было только мачете, но и его оказалось достаточно, чтобы достать зверя в коротком выпаде. Зверь взвизгнул и, извернувшись, попытался ухватить вонзившееся в шею лезвие зубами, но из-за спины первого выдвинулся второй воин и топором на длинной рукоятке раскроил леопарду череп.

Тут же образовалась толпа и самые смелые опасливо тыкали в зверя палками. Подошедший Бобров разогнал любопытствующих, а не растерявшимся воинам сказал:

— Ружья же есть.

— Да как-то не до того было, — смущенно сказал тот, который ударил первым. — Да и привычнее нам так.

— Ладно, — сказал Бобров. — Хорошо, что хорошо кончается. Молодцы, мужики, чего там.

Цепочка людей опять выстроилась и проходящие посматривали с опаской на лежащего в траве хищника, а передние удвоили внимание. Бобров, проходя последним, мимолетно пожалел, что пропадает такая шкура, но возиться с ней было некогда, и он от греха отвернулся.

Через пару дней возникла еще одна проблема — у двух мулов оказались сбиты копыта на камнях. Что поделать, мулы не горные козлы, а путешественники в своем стремлении вверх старались выбирать малотравянистые склоны, боясь змей. Скрепя сердце, Бобров объявил привал на два дня. Петровича, хоть он и уверял, что ни разу не ветеринар, все-таки заставили лечить, и он по-честному мазал несчастным копыта какой-то дрянью. Те терпели. А куда было деваться.

На привал устроились в долинке между очередными холмами. Что интересно, пока шли склонами, из хищников никто не попадался, а как только остановились и разбили лагерь, тут же явились сначала шакалы, а потом гиены. Но они были очень осторожны и предпочитали держаться подальше. А потом появился леопард и все остальные предпочли смыться. На этот раз лагерь сделали более обширным, захватив и заросший травой относительно пологий склон, чтобы мулам было где попастись. Саму траву, а также попавший в оклад кустарник проверили на наличие змей и только тогда успокоились. Днем горел один костер, исключительно для приготовления пищи. А как только темнело, разжигали еще, как минимум, пять. Хищники, оценив защиту, не досаждали. Вернее, они досаждали, но дистанционно. Типа, угрожали и обещали навалять, как только доберутся.

Днем несколько желающих, которым надоела солонина и копчености, ходили на охоту. И только отошли они буквально на полкилометра, как оставшиеся в лагере услышали пальбу, словно охотники встретили целое стадо и расстреляли его на хрен. Бобров уже хотел бежать с народом, чтобы помочь при переноске, как из-за деревьев показались охотники, гордо несущие небольшого козла. Даже, скорее, козленка.

То, что это козел, определили по рогам (скорее, рожкам) и по бороде. А вот охотникам досталось. От Боброва за неумеренную трату патронов, а от остальных за несоразмерность применения оружия и результата охоты. В общем, высмеяли горе-охотников. Но козлятину, приготовленную на угольях, тем не менее, потом ели с аппетитом. Жаль, что ее было так мало.

Два дня пролетели незаметно и народ, которому дорога уже начала надоедать, со страшным скрипом собрался идти дальше. И, главное, опять в гору. Хорошо, что Бобров, сам не желая того, промахнулся со своей картой, что и отметил радостным воплем идущий первым. То есть, горы кончились. Как Бобров потом разъяснил товарищам, горы не кончились (они тут никогда не кончатся). Просто путники преодолели первый порог, и теперь им предстояло пройти километров сорок по относительно ровной местности. Местность, правда, повышалась, но по сравнению с тем, что они преодолели, это не шло, ни в какое сравнение.

— Блин! — сказал Бобров. — Да это же саванна!

Это конечно была не совсем саванна. Сюда, видно, несмотря на горный порог, долетал влажный ветер с океана. Поэтому растительность была побогаче, чем в обычной саванне. Правда, во флоре Бобров не разбирался совершенно, деля ее на три основных вида: деревья, кусты и трава. Вот здесь и сейчас присутствовали все три вида, причем третьего было гораздо больше. И это Боброву категорически не нравилось, тем более, что трава росла в самой неприемлемой форме, то есть густая и высокая. Представив себе, что может таиться внутри этих зарослей, Бобров передернул плечами. Перед глазами встал перечень самых отвратительных животных Африки, начинала который черная мамба, а заканчивал, типа, на сладкое, белый носорог, который, судя по высоте травы, вполне мог в ней скрыться с головой. Деревья щедрой рукой разбросанные по слегка всхолмленной равнине, тоже доверия не внушали. В ветвях тоже много чего могло таиться. Так что Бобров скомандовал привал и уселся на подвернувшуюся корягу, чтобы обдумать ситуацию.

А в это время в базовом лагере Серега, получив неограниченные полномочия, стал демонстрировать все свои лучшие качества. Он бы и худшие продемонстрировал, но было просто не на ком. Да и Дригиса его хоть немного, но сдерживала. Как бы то ни было, действо началось, едва только Бобров скрылся за деревьями. Серега построил оставшихся и приступил к распределению функций. Оставшимся почти семидесяти людям надо было ни много, ни мало, а за время отсутствия Боброва с экспедицией, то есть, примерно за полтора месяца, как предполагалось, построить что-то вроде рабочего поселка.

Естественно, что строителей в составе оставшихся не было, как, впрочем, и среди ушедших. Серега, видя такое дело, поступил совсем просто. Четырех человек, приданных из команды Евстафия, он отделил от остальных, предоставив им заниматься исключительно своим делом, то есть патрулировать периметр. Остальных распределил, руководствуясь нехитрым армейским принципом «не можешь — научим, не хочешь — заставим». То есть отсчитал справа десять мужиков и направил на рытье котлованов под фундаменты, еще десять валить деревья, сучья с которых должна была обрубать женская команда.

При этом Златку, Апи и Дригису, которые ни за что не хотели оставаться в стороне, направил на заготовку дров. Кухня и баня потребляли их в неимоверном количестве. Точно так же он выделил из общего числа плотников, показав примерно, как надо держать топор, хотя сам владел этим искусством исключительно теоретически. Серегу выручало огромное самомнение. Он просто не моги подумать, что он что-то и не сможет, зная все это даже поверхностно.

В охотники он определил людей уже осторожнее, исходя как из выраженного ими желания, так и отзывами о прошедших ранее стрельбах. Охотникам же он выдал дополнительное поручение, чтобы они в свободное от охоты время несли ему образцы камней, песка и почвы, отмечая при этом, где конкретно эти образцы были взяты.

Остаток людей, который составили нераспределенные женщины, он направил на вскапывание огорода, выделив им свободный участок, заросший только кустами и травой. Трезво рассудив, что здесь все-таки Африка, Серега, ни разу не бывший не только Мичуриным, но даже академиком Лысенко, постановил своей волей, что тут, когда ни посей, все равно что-нибудь да вырастет. Исходя из этого, усадебные тетки, которые даже Серегиными знаниями не обладали, приступили к формированию грядок. Полив был организован как у дяди Васи, то есть при помощи обычного журавля и длинного, составленного из кусков коры, желоба вода из речки подавалась к углу огорода, где потом самотеком расходилась по маленьким канавкам.

Распределив таким образом всех людей, и прикинув, что еще осталось неохваченным, Серега решил стать плотником и, взяв топор, оставленный для себя, отправился к месту, где уже поднимался первый дом.

Прошла неделя. Народ притерся и втянулся. Ну, может быть, за исключением пары человек, один из которых плотник, а другой дровосек. Травмы у обоих были одинаковы — топором по ноге. По счастью оба остались в живых и даже не инвалидами.

Серега учел случившееся и, собрав народ, прочитал краткую лекцию по технике безопасности, пригрозив карой отступникам. Потом, подумав, изъял из сучкорубов показавшуюся ему достойной женщину и произвел ее в народные целители. А на растерянный вопрос, каким это образом она будет целить, небрежно ответил, что они здесь в этом вопросе примерно все равны и кого не назначь, последствия будут абсолютно одинаковы. Оставив ободренную таким образом женщину наедине с оставленными Петровичем лекарствами, Серега тихо отбыл.

Хорошо, что назначенная лекарем женщина пожаловалась Меланье. Меланья нашла Серегу и устроила ему сцену у фонтана. Серега, смущенный ее напором, отбился только тем, что сослался на временное помутнение в мозгах, не позволившее ему вспомнить о таком знатоке традиционной медицины как Меланья — ученица самого Асклепия. Серега действительно потом признался Дригисе, что про Меланью он просто забыл. А тогда он показал себя с наилучшей стороны, извинившись перед несчастной женщиной и отпустив ее обратно к сучкорубам, куда она счастливая и сбежала. А Меланья стала официально назначенным медиком и заведующим аптекой. Последним званием она страшно почему-то гордилась. Правда, были и издержки. Так Меланья потребовала себе отдельную палатку, над которой лично повесила написанную ею самой вывеску «Медпункт». Вывеска была с ошибкой, но никто Меланье на нее указывать не стал.

Еще одной бедой Сереги стали змеи. Сыворотка у Меланьи была, но, к примеру, капская кобра при укусе давала всего двадцать минут времени, для того, чтобы успеть сделать укол. И два раза Меланья просто не успела. И тогда Серега объявил змеям войну. Война велась по всем правилам. Лес вокруг предполагаемого поселка был выведен под корень. Нужные бревна отобраны, а все остальное безжалостно сожжено так, что почва прокалилась. Следом была выкопана канава по периметру и набита колючими ветвями. Это была, так сказать, пассивная оборона. Для активной обороны Серега решил завести мангустов. Так как никто мангуста живьем не видел, а сам Серега видел его только в мультике «Рикки-Тикки-Тави», то порешили хватать все похожее.

Бобров, доставая книжный материал по Южной Африке, заметил как-то Сереге, что он поражен многочисленностью семейства мангустов и что все это неспроста. А Серега помнил, что кобры — чуть не любимая пища этих шустрых зверьков. Взрослых особей приручить будет очень сложно

— это все понимали. Когда мангусты выводят детей, ясное дело, никто не знал. Поэтому шли практически наобум. Понятно, что поход закончился ничем.

Тогда Серега решил прибегнуть к ловушкам. Он устроил мозговой штурм и на основании его поручил изготовить десяток приспособлений для отлова. И, пока мастера занимались этим почетным делом, Серега решил перейти к нападению. Он соответственно экипировался, да так, что любой рыцарь, увидев такой доспех, сдох бы от зависти, взял в каждую руку по мачете и отправился в лес. Дригиса и девчонки провожали его как на войну.

Серега провел в лесу целый час. Заметив малейшее шевеление на земле или в ветвях, он тут же рубил наотмашь и иногда его мнительность приносила плоды. В общем, после такого прореживания в близлежащем лесу стало на целых два десятка змей меньше. Наверно не все они были ядовитыми — Серега в таких тонкостях не очень разбирался, но все они были змеями и это его вполне устраивало.

А тем временем, задействованные Серегой народные умельцы, этакие древнегреческие Левши, представили свои шедевры в количестве трех штук. Серега, который живую змею впервые увидел, как раз в Африке, смог оценить только остроумие создателей и дал добро на изготовление в десяти экземплярах каждого устройства. Для двух из них понадобился бамбук в изобилии росший вверх по реке, а третий довольствовался тяжелым спилом толстого ствола. К концу дня все было готово, а еще через час установлено. Ловушки ставили на опушке за рвом, ограничивающим сам лагерь.

Утром, едва дождавшись восхода, проверять ловушки отправились чуть ли не всем лагерем. С кухни сбежали даже все повара, включая Ефимию (ну интересно же). Надо сказать, что завтрак они все же приготовили.

Из тридцати установленных ловушек сработало пять. В двух сработал настороженный лук, и влезшую змею разрубило в пропорции один к трем, еще двух змей прихлопнуло тяжелой крышкой. Ну и пятая заползла в длинную бамбучину к приманке и осталась там, не сумев выбраться наружу.

Серега возликовал, сочтя проблему наполовину решенной. Полностью решить ее он предполагал, заимев мангуста. А лучше нескольких. Но пока охотники его не радовали. Они исправно таскали дичь к столу, разнообразя довольно скудную диету из каш и макарон. Местных трав никто не знал и в пищу их добавлять опасались. На деревьях чего только не росло, но распробовали и стали употреблять только ярко-оранжевые плоды, названные африканским абрикосом. На абрикос это конечно походило мало, ежели только по цвету, но других ассоциаций не возникло и название прижилось.

Очень выручала рыба. Рыба в реке была разнообразна и совершенно не походила на черноморских собратьев. Однако, ловить ее с берега удочкой было конечно здорово, но непродуктивно. Много ли рыбы можно наловить удочкой даже при самом хорошем клеве, если, конечно, сразу не вытащить что-нибудь килограммов этак на двадцать. Надо же учитывать, что накормить этой рыбой требуется не меньше семидесяти человек. А если при этом учесть, что все они физически работают, то и аппетит у них отменный.

Серега вспомнил, как он читал когда-то книжку, где первые тунцеловы как раз и брали тунца обычной удочкой. Правда, таких рыбаков было больше десятка, ловили они только при наличии косяка на блесну, рыбу бросали через себя на палубу, и она сразу от крючка отцеплялась. Вот это была рыбалка. Так можно не только семьдесят человек прокормить. Жаль, конечно, что тунцы в эстуарий не заходят, а у рыбаков не было средств, чтобы выйти в море.

Хотя может быть и правильно, что не было. Никто же не знает, какие там, за проходом ветра и течения. Унесет в океан и выбросит где-нибудь в Антарктиде. Это если повезет. А не повезет, будешь плыть в Австралию или в Бразилию. И неизвестно, что лучше.

Впрочем, из положения рыбаки вышли быстро. Плавсредство соорудили буквально за пару часов. Из бамбука. И тащить не понадобилось. Нарубили стволов, связали вместе и запустили в речку на длинной лиане. А сами шли по берегу. На месте быстро связали плот из двух слоев, положив между слоями поперек несколько обрубков потолще. Испытания показали, что плот надежно держит двух человек. Вот двух человек Серега рыбаками и назначил, отобрав их из числа лесорубов. Все равно деревьев уже свалили вполне достаточно, а есть хотелось разнообразнее, и наличествующая диета не всех устраивала, потому что обитатели усадьбы привыкли к свежей рыбе.

Рыбаки первым делом решили выставить привезенную с собой сеть. Опыта ловли в реках никто не имел. Поэтому из двух вариантов постановки — вдоль реки и поперек нее выбрали компромиссный — по диагонали. Сеть установили, а выбирать решили вечером, посчитав несколько часов вполне достаточным. Ну и конечно же на берегу собрались все кроме часовых. Рыбаки взгромоздились на плот, предусмотрительно прихваченный веревкой к большому камню (думали про большую рыбу, но и течение имели в виду).

По мере продвижения плота, сеть ложилась на настил мокрыми пластами. Кое-где посверкивала чешуёй рыбка. Скоро все двадцать метров были выбраны. Улов составил ровно десять штук.

— М-да, — разочарованно сказал Серега. — Удочкой взяли бы гораздо больше.

Он подумал и стал командовать.

Утром целая экспедиция отправилась за двумя бамбуковыми жердями, а Серега на ровном берегу разложил показавшую себя с худшей стороны сеть и принялся размечать и резать. Растащив в стороны размеченные куски сетного полотна, он мобилизовал несколько женщин с иголками и нитками. И под его мудрым руководством (Сереге очень нравилось слово «мудрым») они принялись шить то, что называлось ловушкой.

Когда почти все уже было готово, явилась экспедиция с бамбуком. Чтобы оправдать количество народа, отправившегося в эту экспедицию, вместо двух жердей принесли больше десятка. На сколько больше Серега не считал, но сдержанно похвалил, потому что уяснил ранее простую истину, что мат не средство воспитания.

Укоризненного взгляда было достаточно, чтобы мужики, почувствовав себя виноватыми, бросились собирать камни для грузил. И пока Серега возился с верхней жердью, для которой грузила не требовались, ему натаскали целую груду. Серега хотел было, по привычке взбеленится и навалять ближайшему, чтобы остальным неповадно было, но потом вдруг ему в голову пришло, что надо во всем искать позитив. А тут даже искать не надо было, потому что позитив валялся на поверхности.

— Зато есть из чего выбирать, — подумал Серега, и почему-то сразу стало легче и радостней.

Еще через полчаса возни сооружение было готово. Серега остро пожалел, что вся бригада профессиональных рыбаков, обученных обращению с ловушками, осталась дома. Но делать было нечего, надо было работать с тем материалом, который имелся. Он выбрал одного из самых крепких.

— Как звать, мил человек?

И долго не мог прийти в себя, смеясь, когда тот заявил:

— Ипполитос.

— Ну иди сюда, Ипполит, — сказал Серега. — Показывать буду.

На следующее утро ловушка сработала как надо. Будучи оптимистом, Серега прихватил у Ефимии самую большую корзину, самоуверенно заявив, чтобы готовилась жарить рыбу и варить ушицу. Ефимия, которая излишком оптимизма не страдала, только усмехнулась в ответ.

Когда Серега с Ипполитом добрались до мотни, она просто кишела рыбой. Аккуратно вывалив улов в корзину, которая действительно оказалась маловата, Серега осторожно и тщательно отобрал колючие экземпляры и зашвырнул их обратно в воду.

— Смотри, Ипполит, — сказал он. — Может они вполне съедобные, но лучше ну их нафиг. И постарайтесь с ними поосторожнее. Может, у Меланьи от них и противоядия нет.

Ефимия, когда увидела корзину, не сказать, что лишилась дара речи, но была удивлена точно. А на обед была так любимая Серегой жареная на оливковом масле рыба. Масло приходилось беречь, хоть и взяли его много. Но следующее поступление предполагалось не ранее чем через пару месяцев. И то, если у Вована все пройдет гладко. Море все-таки, а на нем бывают непредвиденные случайности. Бобров, конечно, еще до ухода экспедиции распорядился посадить привезенные с собой саженцы оливы, но это еще когда будет, если вообще будет.

К вечеру Серега обнаружил, что, собственно, все положенные дела распределены и делаются и даже надзора за исполнителями особого не требуется, потому что народ старается и постепенно даже приобретает нужные навыки. Это его и обрадовало и огорчило. Обрадовало, потому что самая трудная часть организационной работы осталась позади, и огорчило, как это ни странно, то же самое. Серега просто слегка растерялся. Свое желание стать рядовым плотником он уже считал за детское.

Смутно ощущая грандиозность задачи, Серега просто не знал, за что хвататься дальше. Если бы людей было больше в два раза., в десять раз, уж он бы тогда… А вот что тогда… Тут он тормозил.

Бобров сказал, уходя:

— Вот здесь, Серж, тебе и карты в руки. Ты же желал стать прогрессором. Вот тебе и чистый лист. Чище просто не бывает. Прогрессируй — не хочу. Короче, на тебе город, а может даже и страна. А я займусь пока камнями. А потом, может, и золотом. В общем, буду обеспечивать.

Серега дошел до того, что решил посоветоваться с Дригисой. Она хоть и была совсем молоденькой, но жизнь ее уже немало поплющила и опыт, какой-никакой, у нее имелся. Ну и еще крестьянская сметка, доставшаяся ей от родителей.

Дригиса, узнав, что Серега не собирается немедленно тащить ее на подстилку, срывать одежды и предаваться утехам, сначала даже обиделась, но потом, вникнув в вопрос, признала, что он поступил правильно. Но участвовать в совете единолично посчитала не совсем верным и потребовала привлечь своих подруг, потому что, как она заявила, Златка, к примеру, может дать вполне себе дельное предложение, а без Апи она точно не пойдет. Серега прикинул и согласился.

И вечерком, после ужина, причем Серега специально не наелся, как, обычно поступал в преддверии ночи, они расселись вокруг костра и Серега поведал девчонкам о том, что он хотел бы сделать на том месте, где они сейчас находятся. Он признался, что не сам все придумал, что идея принадлежит Боброву (это чтобы втянуть в дискуссию Златку с Апи), а вот ее воплощение в жизнь предстоит осуществить ему.

Девчонки слушали, затаив дыханье. Обладая незамутненным воображением, они очень живо представили себе, что должно возникнуть на месте их палаточного лагеря. Но каждая представляла по-своему. В меру, так сказать, своего воспитания. А потом Серега оказался погребен сразу под тремя концепциями развития. Довольный Серега принялся методично отсекать ненужные, по его мнению, версии. Девчонки горячились и дискуссия разгоралась.

Серега опомнился, когда в разговор вступило разу несколько голосов из темноты. Разговор шел на русском, и большая часть лагерных обитателей знала его очень плохо. А те, кто знал, могли только понять сказанное, но сами говорили уже с большим трудом. Вот по этому жуткому акценту Серега и понял, что при разговоре присутствует какая-то часть лагеря.

В костер подбросили дровишек, и оказалось, что вокруг собрались почти все незанятые в нарядах и карауле. Серега сначала хотел возмутиться, но потом подумал, что дело-то касается всех и зависит от всех, и мысленно махнул рукой.

… Ничего не придумав за полчаса размышлений, Бобров махнул рукой расслабившимся путникам.

— Привал, — и добавил минуту спустя. — До завтра. А тебя, Петрович, я попрошу присоединиться ко мне. Видишь ли, я тут весь в размышлениях…

И Бобров поведал о своих сомнениях по части прохода по этому участку саванны до ближайших гор. Петрович сомнения воспринял совершенно серьезно и для начала улегся на траву, взгромоздив ноги, освобожденные от сапог, на Бобровский рюкзак. Бобров поморщился, но смолчал. С доктором надо было дружить и прощать ему маленькие слабости.

— А не поджечь ли нам ее? — спросил горожанин Петрович, устроившись.

Бобров посмотрел на него дико.

— В смысле, саванну?

— Ну да. Дождемся попутного ветра и пустим пал.

— Ты где это такого набрался? — поинтересовался Бобров.

— Я ж после института по распределению в Сибири работал, — охотно начал Петрович. — А, если быть точным, то в Забайкалье. Атам пожары — обычное дело. Если разойдется, то тушить его — дохлое дело. Вот и ждут, пока сам погаснет. Или встречный пал пускают.

— Там же зверья… — сказал Бобров задумчиво.

Петрович пожал плечами.

— Тогда давай дождемся полного штиля. Огонь будет распространяться медленнее. Многие успеют уйти.

— Циник ты, Петрович, — сказал Бобров, и непонятно было, то ли он осуждает, то ли вовсе одобряет.

— Ага, — легко согласился Петрович. — Только я очень усталый циник.

— Ладно, — сказал Бобров, вставая. — Примем в качестве рабочего твой вариант. А то я ничего путного придумать не могу.

Он крикнул:

— Стефанос! К утру надо приготовить десяток факелов. Просто наверните на палку пучок травы потолще, чтобы минут на десять хватило.

Подбежавший воин кивнул.

— Будет сделано, шеф.

Утро выдалось тихим и безоблачным.

— Самое то, — удовлетворенно сказал Бобров. — Подождем, пока солнце высушит росу, и приступим, благословясь.

Пока Бобров вел борьбу с саванной, а Серега, обалдевший от собственных величественных планов, но вынужденный довольствоваться тем, что есть, начинал трудное восхождение к вершинам, корабли под общей командой Вована возвращались, так сказать, к родным берегам.

Вован благополучно отштормовался на траверзе Берега Скелетов и на всех парусах промчался к месту промежуточной стоянки, которую определил себе в устье безымянной речушки недалеко от будущей Луанды. Они там уже стояли по пути в южную Африку, и Вовану место не то чтобы очень понравилось, но оно было вполне прилично, притом, что искать другое было просто лень. Атам была пресная вода, что в плаванье чуть ли не самое главное, там были дрова, и хоть паровые машины пока в плаванье использовались всего раз и дрова на борту были, но впереди лежала полоса штиля и хороший запас очень бы не помешал.

Облокотившись на релинги за спиной рулевого, Вован размечтался: хорошо было бы в этом месте устроить нечто вроде станции, в составе которой будут и пункт отдыха команд, и склады горючего, где всегда можно затариться свежей пресной водой, свежим мясом и рыбой, овощами и фруктами. Да и ремонтная база бы не помешала со складом запчастей. А почистить днище после перехода в тропиках. Это ж милое дело. Заходишь в речку и пока стоишь, все обрастатели тихо дохнут. Останется только откренговаться.

Вован вздохнул. Народу не хватало. Да и кто согласится жить в этакой глуши, да еще и рядом с экватором. Местные же, даже если их удастся отловить, такое дело не потянут. Вован фыркнул — древний негр содержатель гостиницы, или начальник ремонтной мастерской, или торговец овощами и фруктами. Да какую специальность ни возьми, Вован был твердо уверен, что негр ею заниматься не сможет. Да и зачем ему заниматься, скажем, заготовкой дров, когда все вокруг растет само, а за мясом и рыбой далеко ходить не надо. Это надо ломать сознание, а чтобы это сделать, необходимо время. Много времени.

Корабли встали на якорь на траверзе устья безымянной речушки. Как раз там, где стояли прошлый раз. Спустили три лодки. В одну уселась вооруженная охрана, остальные забили пустыми бочками и отправились по воду. Воды набрали благополучно, а когда принялись за дрова, опять недалеко послышались барабаны.

— Тьфу, ты! — рассердился Вован, который тоже решил размяться. — Какие-то негры попались необучаемые. Ведь ясно же прошлый раз было сказано — не лезь, убьет. Так и нет. Ну-ка вы, двое, пальните по лесу для острастки. Хотя нет, постойте.

Вскинувшие было ружья, матросы посмотрели на него недоуменно.

Вован, тем временем, отошел в сторонку, чтобы не мешать дровосекам и задумался. Ему в голову пришла совершенно шальная мысль насчет того, как можно использовать местное население. Махнув своим, чтобы продолжали, он подозвал оставшегося у лодок помощника.

— Титос, ну-ка иди сюда, — а когда тот подошел, нервно оглядываясь, озадачил вопросом. — Вот представь, что ты негр. Чего бы тебе хотелось получить от чужеземцев больше всего.

Выражение на лице помощника с настороженного поменялось на недоуменное. Потом в глазах мелькнуло понимание, и он ответил:

— Ну, наверно, что-то из их оружия.

Вован посмотрел на него изумленно.

— Г олова, — сказал он без всякой иронии. — Быть тебе капитаном.

Помощник слегка порозовел. А Вован продолжил, как бы размышляя:

— Только вот что можно предложить этим детям леса? Ружье однозначно отпадает.

— А почему ружье отпадает? — спросил помощник. — Они же нам потом за патроны пол-Африки отдадут.

— Оно конечно, верно, — Вован почесал затылок. — Но ведь они могут для начала перестрелять друг друга и мы потом не то что пол-Африки, вообще ничего не получим.

— Тоже верно, — сказал помощник и, подражая капитану, поскреб затылок.

Пока начальство думало думу, дровосеки завалили дерево и принялись разделывать его на чурбачки. Первый же полученный чурбак пошел под топор. Вован с интересом наблюдал за процессом и что-то прикидывал. Потом, видать пришел к какому-то положительному решению и повеселел.

Лодки увезли дрова на корабли за несколько рейсов. Набрали столько, что пришлось рассовывать по помещениям. Складировать излишки дров на палубах опасались после того как последний шторм лосмывал их все за борт. Когда грузили последнюю партию, Вован, упорно дожидавшийся на берегу, взял одно полено, положил его на видное место и стал собирать по берегу гальку.

— Чего смотришь? — сказал он помощнику. — Помогай.

Совместно они собрали сотни три камешков и сложили их в кучу рядом с поленом. Охрана, забыв про свои обязанности, с интересом следила за действиями капитана.

— Не туда уставились, — сказал им Вован. — На лес надо.

Охрана повернулась к лесу и тут же раздались крики:

— Смотри, капитан!

Из-за крайних, переплетенных лианами деревьев, на песок пляжа робко вышел маленький черный мальчишка. Вышел и остановился, словно давая рассмотреть себя получше. Барабаны зарокотали совсем уж выразительно. Мальчишка был гол, если не считать короткой юбки из заткнутой за поясок из лианы травы. Волосы были короткие и курчавые, а кожа темно-коричневого цвета.

Мальчишка стоял и смотрел на больших белых людей и зубы его мелко постукивали. Один из охраны сделал шаг в его сторону. Мальчишка затрясся, но не сдвинулся с места. Остальные направили стволы на лес и стали медленно пятиться к лодкам.

— Куда! — остановил их капитан. — Стоять!

Он выдернул у одного из команды из ножен нож, положил его рядом с кучей гальки с другой стороны от полена, осмотрел создавшуюся композицию, удовлетворенно вздохнул и, повернувшись к оставшимся, скомандовал:

— В лодку!

Охрана не заставила себя долго уговаривать. Но когда лодку уже отталкивали от берега, капитан, сидя у румпеля, заметил, что давешний мальчишка подошел совсем близко и даже вошел в воду с явным намерением забраться на борт.

— Эй! — окликнул он черного мальца. — Ты уверен?

Тот промолчал и схватился за планширь.

— Погрузите его, — сказал капитан. — И уходим.

— Кэп, а на хрена он нам нужен? — по-русски спросил сидевший загребным помощник.

— Мысль у меня появилась, — сообщил капитан, ворочая румпель.

Корабли снялись с якорей и направились дальше. Негритенок остался на флагмане. Капитан назвал его Максимкой.

— Почему Максимка? — поинтересовался помощник.

— Потому, — туманно ответил капитан.

Экватор на этот раз проходили ясным солнечным днем, и капитан не смог отказать себе в удовольствии отпраздновать это как положено. А так как весь личный состав проходил экватор в первый раз (не считая прошлого, когда ночной шторм пронес их мимо) и из знатоков был один капитан, то ему пришлось составлять сценарий праздника, назначать действующих лиц и исполнителей и писать слова каждому. Поэтому он поручил всю эскадру помощнику и углубился в писательство. Писал, естественно, по-гречески, потому что русского половина команд не знала, а вторая половина не умела читать, и ей пришлось зачитывать роли.

Маленький негритенок, единственный естественно черный, исполнял роль чертенка. Играл он ее с большим энтузиазмом, можно сказать, вдохновенно, выучив при этом несколько греческих слов. Отсутствие женщин-русалок компенсировали самыми молодыми членами команд. Нептуном, или ближе к теме, Посейдоном стал сам Вован, соорудив себе гигантский трезубец.

Корабли пришвартовали друг к другу бортами и праздник начался.

Через час Вован охрип, попал себе концом древка трезубца по босой ноге, и в довершение борода из пакли оказалась в районе уха. Из всех чертей самым понятливым оказался Максимка, а русалки, которые нереиды, уже через полчаса отказались играть свою роль, обидевшись на то, что охальники матросы стали, видите ли, к ним приставать. Ну а в целом праздник прошел очень живо и весело. Всем понравилось. Особенно обливание водой из бочки, символизирующее крещение. Понятное дело, что на экваторе это любому понравится. А когда немного стемнело, Вован запустил зеленую ракету (было у него пара штук). Восторг случился неимоверный.

Как только отпраздновали, пройдя экватор, налетел, свистнув в такелаже, какой-то неучтенный ветер, пошел дождь, и сразу похолодало (это на экваторе-то). Вован так удивился, что с минуту смотрел на низкое небо, словно надеясь увидеть там ответ на вопрос, но ничего не увидел, опомнился и заорал на команду. Мокрые паруса приняли ветер, который хоть и не был попутным, все-таки поднатужился и погнал шхуны к Канарским островам.

Слава всем богам, что нужную речку нашли сразу. Вован, не опасаясь, что в зарослях могут таиться враждебные негры, запасся водой и дровами, потому что, проходя экватор, слегка поиздержался. Шхуны простояли у гостеприимного берега почти двое суток, давая командам отдохнуть, а потом, пользуясь западным ветром, отправились к Гибралтару. Вован решил, не заходя в непонравившуюся ему Менаку, отправиться сразу в Сиракузы, надеясь, что воды ему хватит. Ну и дров тоже.

… Траву поджигали через каждые пару метров. Бобров не желал пускать действие на самотек. Ветра не было, и он надеялся, что имеющие лапы и крылья успеют смыться от подступающего огня. Пожар не пошел внутрь полосой, как надеялись поджигатели, он стал распространяться во все стороны от места, где начался. Распространялся, конечно, не совсем равномерно, но, соблюдая общую тенденцию. От места пожара поднялся густой белый дым с желтым оттенком у основания. И почти сразу задул ветерок.

Но еще раньше, насколько было видно с безопасного места, на котором собралась вся экспедиция, зашевелилась трава. Это удирали от огня обитатели. Огонь не свирепствовал и верхового пожара не получалось, хотя трава по высоте запросто могла соперничать с высоким кустарником. Да и ветер пока был несерьезным. Так что жители саванны успевали сделать ноги, у кого были. В огне погибали только змеи. Вот уж о чем Бобров со товарищи не стал горевать.

Время шло, ветер крепчал, пожар набирал силу и скорость. Его попытки уйти в сторону ветром не поддерживались, и огонь не стал сопротивляться и попер напрямик как раз в том направлении, которое и нужно было Боброву.

— От такого огня, пожалуй, не очень-то убежишь, — Петрович кивнул на стелющийся километрах в десяти дым.

Бобров пожал плечами.

— Не знаю. Я не пробовал. Но в любом случае бежать далеко придется.

— Это, если совсем глупый, — возразил Петрович. — А если умный, отвали в сторону и топай себе спокойно. Видишь, огонь идет исключительно по ветру.

После обеда все завалились спать, выставив дежурных, хотя в таких условиях, когда кругом дым и пламя, вряд ли найдется желающий поразвлечься. И только захрапел последний из завалившихся, как бродившие в отдалении облака устремились к эпицентру пожара и пролились над ним живительным дождичком.

Тот же дождичек разбудил и спящих. Бобров, заснувший на открытом месте, проснулся и заковыристо выругался.

— Дежурные! Мать вашу за ногу! Почему прохлопали?!

Проснувшийся народ засуетился, растягивая брезентовый полог. Палатки решили не ставить. Самый молодой из состава, оглядываясь на Боброва, полез на дерево с биноклем. Что он орал оттуда, было не разобрать, поэтому Бобров потребовал спуститься и доложить нормально.

— Там еще километров пять осталось недогоревшего, — доложил спустившийся наблюдатель. — И дым весь рассеялся.

— Сегодня уже поздно, — решил Бобров. — Не успеем дойти. А вот завтра с утра пораньше и выйдем. И траву преодолеем, пока она снова не заселилась.

Кстати, животные, выбравшиеся из травы, в сторону опушки, где находились Бобров и компания, нападать на большую группу непонятных существ не рискнули и благополучно рассосались направо и налево.

А вот утром, едва забрезжило, отряд отправился по выжженной земле в сторону далеких гор, ну или высоких холмов. Хорошо, что зола и пепел от сгоревшей травы были хорошо промочены дождем и не высохли за ночь. Иначе вполне можно было задохнуться от поднятой ногами тончайшей взвеси. А так путешественники через несколько десятков шагов только перемазались сначала по щиколотку, потом, по мере продвижения, по колено, а потом, почему-то и по пояс, хотя никто не падал и даже не наклонялся. Было такое ощущение, что черная грязь ползет сама. Слава Богу, что ничего живого не попадалось. На протяжении первого километра встретились только несколько сильно обожженных трупов змей. Никакой жалости они ни у кого не вызвали.

— Хорошо идем, — сказал Петрович поравнявшемуся с ним Боброву.

— Да уж, — ответил тот. — Мера, надо сказать, безжалостная, но очень действенная. Единственно, что плохо, привал придется делать среди этой грязи.

— Издержки, — вздохнул Петрович.

Бобров поспешил вперед и отряд, передвигавшийся в колонне по два, стал поворачивать вправо туда, где оставалась несгоревшая трава. Когда до нее оставалось метров пятьдесят, от отряда, передав ношу остановившимся товарищам, отделились десять человек, на ходу доставая из ножен мачете. Два человека с ружьями встали по бокам, а восемь приступили к покосу травы.

Через полчаса они вернулись к оставшимся с большими охапками и, равномерно разбросав траву на небольшом пятачке, пригласили остальных садиться. Народ, бывший на ногах около восьми часов, уселся с большим облегчением. И даже то, что было несколько тесновато, никого не смущало.

— Ночевать так же придется, — сказал Бобров. — Не преодолеть нам эту степь за раз. Хотя… — он посмотрел на ставшие чуть ближе горы, — если постараться…

И через полчаса отряд опять тащился по унылой черной равнине, меся сапогами черную грязь. Над головой пролетали какие-то птицы, но на гарь не вышел из травы не один зверь.

— Давайте, давайте, — подгонял Бобров. — Совсем немного осталось.

Как же он желал, чтобы ошибся тот, кто смотрел с дерева, и недожженной травы все-таки оставалось менее пяти километров. И когда они, наконец, подошли к оставшемуся препятствию, Бобров с облегчением увидел редкую стену леса в предгорьях буквально километрах в двух. Однако эти километры надо было еще преодолеть. А создалось такое впечатление, что здесь трава росла как бы не гуще и выше. Но времени до заката почти не оставалось, ночевать на пожарище не хотелось, и Бобров решился. Он построил отряд в редкую колонну по четыре, упрятав мулов в середину, крайние взяли ружья наизготовку, сам Бобров встал впереди по праву старшего и решительно вошел в заросли.

Вместо ружья в руках он держал тяжелое мачете и стал косить траву направо и налево, продвигаясь вперед с каждым взмахом. Обзор сразу сократился до вершин травы и правильность курса он мог выдерживать только по идущей сзади колонне. Впереди зашуршало, и Бобров остановился, напрягшись. Однако шорох отдалился, и он снова стал ожесточенно рубить толстенные стебли.

Кто-то слева, не выдержав напряжения, даванул на спуск. Выстрел прозвучал совершенно неожиданно, заставив остальных вздрогнуть и развернуться в сторону стрелявшего. Кто-то даже усмотрел что-то в густой траве и тоже вскинул ружье.

— Отставить! — рявкнул Бобров. — Ты в кого стрелял? — спросил он незадачливого стрелка.

— Показалось, — вздохнул тот. — Ну, я и…

— Так, все по местам. Не видите что ли, человек перенервничал. Бывает.

Бобров опять встал впереди. Но трава уже стала реже и идущий чуть сбоку радостно завопил:

— Дошли!

Лагерь обустроили в момент. Неподалеку уже раздавались вопли шакалов и хохот гиен. Это служило неплохим стимулом. И, несмотря на жуткую усталость, колючий вал был воздвигнут и дрова на ночь запасены. И даже мулы получили свою порцию. Только после этого все попадали, кто, где стоял. Даже часовых решено было менять каждый час вместо двух, чтобы дать им выспаться.

А рано утром к лагерю вышли гости. Успевшие выспаться часовые заметили их, когда те только выходили из-под полога ветвей. Здоровенный, не меньше двух сотен килограммов секач, три свиньи размером поменьше и пяток полосатых поросят. Вышли они по ветру, наверно поэтому сразу и не почуяли людей, которые вели себя очень тихо. А зрение у них традиционно никуда не годилось. Поросята перебегали с места на место и повизгивали, свиньи на ходу что-то умудрялись выкапывать, а секач, подойдя чуть ли не вплотную к колючему валу, вдруг остановился, вздернул рыло и стал интенсивно принюхиваться, громко сопя.

Часовым с этого края стоял совсем не профессиональный воин, а обычный чернорабочий, типа, бери больше — кидай дальше. Кабана он видел впервые в жизни и тот, надо сказать, произвел на него впечатление. Часовой даже забыл, что в руках у него двустволка, заряженная пулей и волчьей картечью. Они так и таращились друг на друга — человек и животное. Кабан ведь тоже такое лицезрел впервые и, если честно, человек, на первый взгляд, опасности не представлял.

Первым из спящих, как это ни странно, очнулся Петрович. Старческое наверно. Его сразу насторожила тишина и близкое сопение. Сопел явно не часовой. Петрович оценил всю картину, едва приподняв голову, несмотря на исключительно городской опыт. Тихонько улегшись, он легко толкнул Боброва в бок. Тот тоже не стал вскакивать с криком «все пропало!», а поинтересовался едва слышно:

— Что?

— Кабаны, — таким же манером ответил Петрович.

Бобров плавно подтянул к себе армейский карабин и осторожно, без лязга снял его с предохранителя. Патрон уже был в стволе. Бобров вскочил легко, неожиданно даже для самого себя. Как назло директрису перекрыл незадачливый часовой, который понимал, что перед ним опасность, но не знал, что надо предпринять. Бобров отшагнул в сторону, в полсекунды оценил диспозицию и вскинул карабин.

Кабан действовал еще проворнее. За то время, которое понадобилось Боброву, чтобы нажать на спусковой крючок, он, хрюкнув как-то по-особому, развернулся на месте и рванул в заросли. За ним с визгом, тут же прекратив раскопки, помчались свиньи. Вокруг мельтешили поросята. Бобров сперва даже растерялся, но тут же повел стволом, ловя упреждение. Грохнул выстрел, разбудив остальных. Поднялась суматоха. Возле колючего вала, за которым билась в агонии подстреленная свинья, метался часовой, опасаясь лезть через колючки и тыча в них стволом ружья. Петрович смотрел на это философски, подняв одну бровь, а Бобров орал, стараясь привести своё воинство в порядок.

Надо сказать, что прошло не больше пары минут, а все уже утихомирились и воцарился какой-то порядок. Бестолкового часового, отняв ружье, отправили разжигать потухший костер, несколько человек, отодвинув специально запасенными жердями колючий вал, отправились свежевать убиенную свинью, которая как раз перестала дергаться. А надо сказать, что свежая свинина была кстати. Может и не совсем к завтраку, однако, почти сотня килограмм мяса было неплохим подспорьем и жаль было бы его потерять. Бобров решил задержаться и заняться переработкой. Коптить и сушить времени, конечно, не было, но вот, чтобы зажарить или запечь — вполне.

Достали все наличные сковородки, которых оказалось катастрофически мало, кто-то приволок большой плоский камень, а Бобров, жалея, что невозможно мясо промариновать, велел нарезать часть его на кусочки, нанизать на зеленые ветки, предварительно их обследовав, и поджарить над горячими углями.

Отправились только после полудня, сразу и пообедав и отдохнув после обеда. Количество мяса уменьшилось примерно на треть, но его все равно пришлось нести. Мулов догружать было вроде как уже некуда. Подумав, распределили все равномерно. Не досталось только Боброву и Петровичу. Ну, они как бы и не возражали.

Дорога сразу пошла в гору. Она была не очень крутой, но примерно через километр стала ощущаться, тем более на набитый желудок. А народ успел на равнине расслабиться. А тут еще Бобров добавил бодрости, сказав:

— Это еще что. Вот дальше будет еще хуже.

Это конечно не обрадовало, но члены экспедиции сильно в эмоциональном плане не потеряли. Особенно их воодушевляло зримая демонстрация возможности нового для греков оружия. До этого как-то обходились стрельбой из двустволок. Это было эффектно, но не очень эффективно. Ну что такое какой-то козленок, тем более, после нескольких выстрелов. А тут… Многие имели возможность увидеть воочию, как тяжелая винтовочная пуля протыкает почти метр живой плоти. Таким подвигом не мог наверно похвастаться ни один из известных стрелков из лука.

Вот эта эйфория и породила, чуть ли не наплевательское отношение к местной фауне. Что ни в коем случае нельзя было делать. И Бобров потом корил себя за то, что вовремя не пресек. Это им еще повезло, что Петрович пошел с ними, а не остался в лагере. Но все равно, в дополнение к обычной ноше пришлось тащить носилки, что, конечно же, скорости отряду не прибавило.

Но, по порядку. Это случилось через два дня после убедительной демонстрации Бобровым возможностей армейского карабина. То есть память об этом была еще достаточно свежа и абсолютное большинство членов экспедиции свято уверовали во всемогущество Боброва и его оружия.

Хотя кроме Боброва карабинами были вооружены еще девять человек. Просто они себя еще совсем не проявили. Их, конечно, тоже уважали, но скорее как второстепенных персонажей, но уж никак не главных героев.

А экспедиция только что преодолела очередной «порог» и вышла на относительно ровную местность, где небольшие группы деревьев, проходящих под названием «дрова» отделялись друг от друга довольно широкими пространствами, поросшими густой травой чуть ниже человеческого роста. Вдали на расстоянии нескольких километров маячили не очень высокие холмы, склоны которых носили следы выветривания. И холмы порой выглядели весьма причудливо.

Отряд забыл про дисциплину и превратился в какую-то неорганизованную толпу. Как ни старался Бобров, как ни орал Стефанос, ничего толкового у них не получалось. Бывшим строителям, сельскохозяйственным рабочим и слугам само понятие дисциплины было неведомо, и вместе их держал только страх перед незнакомым окружающим миром. Ну а Бобров же наглядно показал, что бояться практически нечего, что в руках у них самое мощное оружие этого мира. Нет, конечно, воины Стефаноса, себе такого наплевательского отношения не позволяли. Но их было всего шесть человек.

Так что бросок льва из травы, накрывшего отошедшего от основной группы, был вполне закономерен. Бобров совсем недавно пытавшийся восстановить былой порядок, очередной раз махнул рукой и шел, переговариваясь с Петровичем. Стефанос с двумя своими бойцами шел впереди и чуть справа, трое его людей замыкали отряд. Остальные шли свободной толпой и болтали как обыватели на рынке. И когда подвергшийся нападению заверещал, перекрыв даже рык льва, они, естественно, растерялись.

Зато не растерялись бывалые воины. Все они по настоянию Боброва были вооружены трехлинейными карабинами и сейчас трое замыкающих, которым было удобнее всего стрелять, не промедлили. Они несли карабины в руках, и вскинуть их к плечу и выстрелить было секундным делом. Мужики, конечно, не были снайперами, но как ни странно, все трое попали, чудом не задев жертву. Лев взревел так, что половина народа в страхе попадала на землю, а все животные, случившиеся поблизости, разбежались, бросил человека, который уже не верещал и даже не шевелился, и попытался броситься на ближайшего стрелка. Видать, инстинктивно понял, кто смог причинить ему такую боль. Но задние лапы его подвели и лев тяжело осел наземь.

Бобров уже бежал к ним, на ходу сдергивая карабин. Следом спешил Петрович. Однако, бойцы не стали их ждать и еще три выстрела в голову с близкого расстояния прикончили льва окончательно. Он, похоже, даже не доревел до конца.

Подбежавший Петрович, с помощью опомнившихся людей выволок пострадавшего наполовину придавленного тушей. Тот был без сознания. И пока Петрович выводил его из болевого шока, Бобров успел рассмотреть льва.

Лев оказался старый с всклокоченной полувыцветшей гривой и сточенными клыками. Он наверно и решился на этот прыжок от отчаяния и голода. Изгнанный из прайда, никому не нужный, он не мог поймать быструю антилопу и пробавлялся, скорее всего, птичьими яйцами, птенцами, найденными в гнездах да ящерицами. А тут при виде упитанного грека не стерпел.

Бобров все это достаточно красочно донес до сознания остальных членов экспедиции. Люди Стефаноса только посмеивались. Остальные подавленно молчали.

Потом Бобров посмотрел на Петровича. Тот, оттирая окровавленные руки пучком травы, неопределенно пожал плечами. Но, слава Богу, хоть не сказал, что медицина бессильна. Пришедший в себя грек смотрел на них умоляюще. Он знал, как поступают с тяжелоранеными в пути. Особенно, если они задерживают движение.

— Рубите две палки, — сказал Бобров угрюмо. — Носилки делать будем.

Носилки потащили товарищи раненого. Все посчитали это справедливым. Несли четыре человека. Их с носилками поставили в середину. Никто больше не отходил в сторону и все безоговорочно слушались Боброва и Стефаноса. Нападение льва возымело неплохой воспитательный эффект.

… В палаточном городке был праздник — строители сдавали первый дом. Дом был рубленым. Никто из семидесяти поселенцев не умел строить рубленые дома. Серега же знал только теорию и даже в нежном возрасте видел такой дом воочию, когда предки вывозили его к родственникам в Вологодскую область. А шеф, уходя, высказался однозначно — к зиме надо всех переселить из палаток в дома. И больше ничего не сказал. То есть, крутись Серега, как хочешь

Сереге с одной стороны было лестно, что сам шеф посчитал его взрослым самостоятельным мужчиной, а с другой, было, конечно, страшновато взваливать на себя такую ответственность за целую толпу людей. Но девчонки, обеспечивающие ему моральный тыл, так неприкрыто восторгались его свершениями, что Серега, даже, несмотря на то, что те были молодыми и, как следствие, глупыми начал гордиться собой и уже не рефлексировал по малейшему поводу.

И вот первый дом. Это, конечно же, было временное сооружение, но Серега прекрасно понимал, что нет на свете ничего более постоянного, чем временное. И старался соответствовать. Поэтому дом сложили из тесаных бревен, в прорезанные окна вставили открывающиеся рамы со стеклами, пол и потолок выстлали колотыми досками, надеясь заменить их на пиленые, когда Вован доставит пилораму.

А далее дело пошло как бы само. Единственное, что Серега, как руководитель строительства, принял, так это в целях экономии времени и материалов каждый последующий дом пристыковывать к предыдущему, экономя на одной стене. Греки быстро уловили нехитрые приемы строительства, и второй дом должен был получиться раза в полтора быстрее первого.

А пока в лагере был праздник. И все, собравшись перед входом, нетерпеливо ждали — кого же Серега назовет первыми жильцами. Серега же медлил. Он вообще-то сначала хотел поселить там четыре пары семейных, потому что через свою женскую агентуру узнал, что трое уже беременны, а потом подумал, что сроки еще минимальны, а местные женщины и не в таких тепличных, можно сказать, условиях детей вынашивали и решил по-другому. Он решил поселить там вообще всех женщин. Устроить, так сказать, невиданный в древнем мире феномен под названием «женское общежитие». Женщин-то в составе поселенцев было всего двенадцать человек. А дом всяко лучше палаток. Даже если учесть местный мягкий климат. А в следующем доме — семейных.

Серега решил и у него даже от сердца отлегло.

— И все-таки, — подумал он, — необходимо проверить свое решение на представителях новоселов, то есть на своем тыле.

Серега направился в палатку, где жили Златка и Апи, зная, что Дригиса тоже там. Так и оказалось.

— Вот что, девочки, — сказал Серега, предварительно оглядевшись и только после этого сунув голову в палатку.

Ответом ему был громкий визг Апи, стоявшей посреди палатки в одних трусиках.

— Мог бы и постучать, — недовольно заметила Златка.

— Куда тут стучать? — стал оправдываться Серега. — Брезент же.

— По лбу себе постучи, — раздраженно сказала Апи, натягивая рубашку. — Гулко будет, мы и услышим.

— Да ладно, — примирительно сказал Серега. — Не заметил я твоих сисек.

— Ах так, — повернулась к нему Апи и глаза ее воинственно загорелись. — Ты, значит, хочешь сказать, что моя грудь настолько мала, что недостойна твоего внимания?

А надо сказать, что грудь Апи по меркам двадцатого века была никак не менее третьего размера и Златка давно ее по этой части просветила.

Серега понял, что для него наступил цугцванг — что бы он теперь ни сказал, все будет истолковано не в его пользу. Он вытащил голову из палатки, глубоко вздохнул и сунул ее обратно.

— Дри! — воззвал он. — Ну, хоть ты скажи этой малолетке…

Договорить Серега не успел, как не успел и убрать голову. Домашний тапочек из тех, в которых девы ходили по палатке, звонко ударил его по лбу.

— Что ты сказал? — прошипела Апи.

— Он сказал, — пришла к ней на помощь Златка, которая, просмотрев множество фильмов, считала себя большим знатоком жизни за порталом, — что наш муж — педофил.

И Серега понял, что он влип. Теперь, если эта… это… он так и не смог подобрать определения, пожалуется Боброву и тот воспримет ситуацию всерьез, то не миновать Сереге эмигрировать куда-нибудь корабль и не показываться ему на глаза до самого Херсонеса, потому как, если увидит — выбросит за борт.

Ситуацию разрешила Дригиса. Посмотрев на ошарашенного Серегу, на воинственно уперевшую руки в бока Апи, и зажимающую себе рот ладошкой, давящуюся от смеха Златку, она рассмеялась звонко,

Златка, а немного погодя улыбнулась и Апи.

— Ну, говори с чем пришел, — сварливо сказала она.

Серега опасливо на нее покосился и сказал, больше обращаясь к Златке:

— Я хотел вас поставить в известность, что новый дом будет заселяться женщинами.

— Общежитие, значит, — Златка, как всегда, смотрела в корень.

— Нуда, вроде того, — не смутился Серега. — Надеюсь, свар у вас не будет. Потерпите немного, а как только достроим второй дом, четверых замужних я переведу туда.

Златка быстро посчитала.

— Два дома на шестнадцать человек. Это сколько же строить придется?

— Если следовать твоей арифметике, то тринадцать, — быстро прикинул Серега. — а на самом деле больше. Вы ведь с Бобровым не согласитесь жить, как ты говоришь, в общежитии? Да и мы с Дри хотели бы что-нибудь отдельное. Впрочем, что об этом сейчас говорить. Надо успеть до возвращения экспедиции еще хотя бы пару-тройку домов поставить. Так что насчет «общежития»?

— Одобряем, — сказала Апи, уже к этому времени остывшая.

Серега покосился на нее, но промолчал, ожидая ответа от Златки, потому что знал, что как она скажет, так деффки и приговорят.

— Да все нормально, Серёж, — сказала она. — Ты все правильно решил.

Воодушевленный тем, что получил добро от самых привередливых членов общества, Серега заявил о своем решении на «агоре», каковой стали считать площадку перед летней столовой. Сказать, что он получил единодушное одобрение, было нельзя. Пережитки в древнегреческом обществе все-таки были еще довольно сильны, особенно в среде тех, кого совсем недавно приняли в поместье и они еще не успели полностью воспринять царящий там моральный климат. Вот те и зароптали. Но Сереге стоило лишь рявкнуть и нарушители спокойствия тут же заткнулись. Зато все женщины без исключения встретили слова Сереги с полным одобрением. А воинственная Ефимия пообещала несогласным с Серегиной политикой крупные разборки с применением половника. Под общий смех Серега народное собрание свернул.

А вообще Серега понимал, что деревянное домостроение в Южной Африке перспектив не имеет. И всему виной маленькие мерзавцы — термиты. Именно они превращают целую с вида деревянную деталь в абсолютную труху. Так что ни на что сделанное из дерева здесь нельзя положиться. И человек не может быть уверен ни в половой доске, ни в потолочной балке. Можно конечно сделать дому каменный или бетонный фундамент, можно изолировать его от земли железом, но ни то ни другое не смогут дать абсолютной гарантии. Даже, говорят, в бетоне эта гадость пробивает тоннели, чтобы добраться до вожделенной целлюлозы.

Пока конечно, делать что-либо в этом направлении рано, но думать начинать уже пора. Серега знал только один материал, на который можно было положиться — камень. Это, если мыслить категориями «до нашей эры», а если иметь в виду век двадцатый, то возможны варианты. Хотя, конечно дорога…

Серега слегка приуныл. Пока охотники ничего знакомого из минералов не приносили. Если только речной песок с косы на километр выше лагеря. А так все образцы можно охарактеризовать одним словом — камни. Наверно из них тоже можно что-нибудь построить, каменотесы найдутся. Но они привыкли к мягкому известняку, а тут… Серега знал граниты, гнейсы и еще одно красивое название — габбро. На этом его познания в геологии заканчивались. Хотя, помнится, Бобров упоминал какую-то брекчию. Серега почесал макушку. Мысль не шла. Он сплюнул и отправился за топором. Надо показать этим грекам как нужно рубить избу.

Серега торопился. Подходил срок, который Бобров назначил для своего возвращения. А у него еще не все вопросы, которые он сам себе наметил, были решены. Строительство-то, наконец перестало его волновать. Лес на месте его заготовки, что было совсем недалеко от лагеря, разделывали на бревна нужной длины, в два топора выбирали паз, обтесывали с двух сторон и дружно волокли к месту стройки. Там, по прислоненным к стене жердям дружно вкатывали на сруб. Оставалось только вырубить чаши по месту и бревно ложилось куда надо.

Дело было поставлено так, что за рабочий день успевали положить три венца, а это ни много ни мало двенадцать бревен. При их толщине, вполне хватало девяти венцов. То есть, сруб воздвигался фактически за три дня. Конечно, потом работы было еще, как минимум, на неделю. Настилка полов, потолка, а это поперечные балки и доски, которые приходилось сначала колоть, потом обтесывать и строгать вручную. А еще стропила и кровля. Но для каждой операции были свои люди, которые через месяц работы, не сказать, что знали ее в совершенстве, но, тем не менее, управлялись с ней уверенно.

Когда Серега только начинал свою бурную деятельность в качестве градостроителя, он бросал всю толпу сразу на какое-то одно дело. Получались, в лучшем случае, сумбур и мельтешение с доброй порцией криков и ругани. Дело же, если и двигалось, то очень медленно и иногда вовсе не туда. Но, надо отдать ему должное, Серега быстро осознал свою ошибку. И уже на следующий день принялся экспериментировать со специализацией. Что-то получалось, что-то, соответственно, нет. И к рациональному использованию вверенного ему контингента Серега пришел только через месяц. То есть, когда до намеченного возвращения экспедиции осталось всего ничего.

А, надо сказать, за месяц контингент несколько подразболтался. И не потому, что забил на работу или вступал в пререкания — народ стал терять осторожность. А ведь Африку вокруг никто еще не отменил. Серега и за собой стал замечать какое-то более фривольное отношение к окружающей действительности. Особенно после того, как научился бороться со змеями. И ему приходилось периодически себе напоминать, что два трупа за неделю — это многовато. А ведь кроме змей есть еще и такие неприятные явления как леопард и крокодил. И если первый попался охотникам только один раз и благополучно с ними разошелся, причем все остались живы, то вторых в речке был явный избыток. Когда же одна из рептилий серьезно попортила ловушку и сожрала (предположительно) половину рыбы, Серега открыл на них сезон охоты.

Почти сразу же выяснилось, что свинцовая охотничья пуля бронированную тварь берет только до достижения ею длины в два метра, да и то не всегда. Это если удачно попасть в глаз, а если просто в голову, то клиент глушится на время. Правда, время достаточное для того, чтобы быстро подбежать и ткнуть его копьем в этот самый глаз. Копьями с длинным узким наконечником, похожим на штык, были вооружены воины поместья. Ну и с собой взяли несколько штук. На всякий случай. Очень, надо сказать, пригодились.

А вот трехлинейную пулю крокодилья броня не держала. Чем Серега и воспользовался. Когда примерно десяток рептилий переселились на кухню (мясо их неожиданно оказалось весьма даже ничего) и Ефимия это дело одобрила, вдруг получилось так, что крокодилы в виду поселка как-то исчезли. То, бывало, что нет-нет да и мелькнет в водах реки гребнистая спина, а тут можно стоять целый день и даже без ружья, и хоть бы один.

Серега посчитал проблему снятой, но охотникам сказал, что если вместо шастанья по лесу с риском для жизни они завалят на берегу одну рептилию, он сильно возражать не будет. Когда мясо крокодила вымачивали в вине, получалось очень даже недурственно. Жаль, вина оставалось мало. Но Серега, помня наставления Андрея, уже повтыкал в африканскую землю привезенные с собой виноградные чубуки. Он был не уверен в сезоне, но Вован обещал в следующий рейс привезти еще одну партию.

Все эти заботы отвлекали от не самого на сей момент главного, но нужного дела — планировки будущего города. Девчонки уже по мере сил изобразили свое видение, и Серега принял их варианты во внимание, но он видел город по-своему и собирался отстаивать это перед Бобровым. А пока, между делом, используя несколько свободных на данный момент человек, потихоньку двигал задуманную планировку. К его счастью местность, поднимаясь от реки, была естественно террасирована, и Сереге оставалось только эти естественные террасы искусственно подчеркнуть. Между прочим, все, кто работал у Сереги в лагере, работали не бесплатно. За ними сохранялась плата, которую они получали в поместье. Конечно же, с коэффициентом, учитывающим нахождение в полевом лагере. Ну а так как купить что-либо в окрестностях было невозможно, плата зачислялась, но не выдавалась. Серега даже вспомнил, как это называлось — трудодни. Бабушка по матери много ему рассказывала. Мол, ранее в колхозах так практиковалось. Это потом еще дерьмократы таким, как Серега в уши лили. Типа, колхозники работали за палочки. Городские верили. Им же не говорили, что эти палочки потом отоваривались после сбора урожая.

Так вот, этим делом, в смысле палочками, занималась Дригиса. И каждый мог к ней зайти и поинтересоваться, что вообще-то многие и делали. Она жив поместье этим занималась. Не палочками, конечно, а учетом.

На вопросы страждущих Дригиса отвечала, что корабли привезут серебро следующим рейсом, а вот на что заработок потратить, это проблема работника. И на этот счет есть распоряжение Боброва, что работник может сесть на корабль, идущий обратно и потратить свой заработок по пути в Сиракузах, Афинах или Херсонесе, а может отдать свои деньги специальному доверенному лицу и тот привезет все, что будет заказано. Многие собирались так и поступить, в смысле отдать деньги доверенному лицу, тем более, что Дригиса, загадочно улыбаясь, говорила, что можно будет привезти вообще из ряда вон выходящее. Но об этом может сказать только сам Бобров. И это была еще одна причина, по которой ждали возвращения экспедиции.

Это, не считая Златку с Апи и тех жен, мужья которых ушли с Бобровым. Те ждали возвращения экспедиции совсем подругой причине.

А в экспедиции наступило само горячее время. Бобров не зря таскал с собой старинный бронзовый секстан, купленный Юркой еще три года назад. Сперва-то его захватил Вован и благодаря ему и компасу проложил свой первый маршрут через Понт Эвксинский прямиком в Гераклею. Но потом Юрка накопил жирок и Вован обзавелся новыми приборами, а этот секстан забрал себе Бобров как реликвию. Но в экспедицию он его взял с совершенно утилитарными целями.

Однако, прежде чем наступило время его применить, группе, возглавляемой Бобровым, пришлось пройти немалые испытания, среди которых дикие звери занимали не самую главную позицию. Дорога сама по себе оказалась весьма тяжела. Ровной-то уж она точно не оказалась. Постоянное изменение направления, чтобы не лезть в гору или наоборот не спускаться в низину, как-то выматывало. Мало того, терялась ориентация, и приходилось каждый раз сверяться с картой, а это отнимало много времени.

Хорошо, что хоть с питанием проблем не возникало — дичи здесь было чуть больше чем до хрена, по меткому выражению Петровича, старательно заученного остальными членами экспедиции. И Бобров теперь совершенно не удивлялся, заслышав соленое словцо на русском среди кондового древнегреческого. Мясная диета даже стала несколько надоедать, хотя способы приготовления мяса старались по мере сил разнообразить. Запасы круп и муки были не бесконечны, а ведь надо было оставить что-то и людям, которые согласятся остаться в этой глуши до прихода второй экспедиции. Так что приходилось давиться бифштексами и шашлыком. Хорошо, что соли было в достаточном количестве.

Свои манипуляции с секстаном Бобров начал примерно за сотню километров до места. Ну, это он думал, что за сотню. А на самом деле оказалось, что мало того, что они находятся километрах в восьмидесяти от цели, так еще и ушли от нее на северо-восток. Бобров срочно скорректировал маршрут и через два дня они были на месте.

Ничего примечательного в ландшафте не было. Чуть всхолмленная равнина, поросшая надоевшей до чертиков травой с кучками деревьев и бесчисленные стада разнообразных антилоп, для разнообразия разбавленные тушами носорогов. Где-то рядом должна протекать речка Вааль, но Бобров пока ее не обнаруживал.

Путь сюда занял ровно тридцать три дня и Бобров уже выбился из графика, который сам для себя составил. Понятное дело, что время отнимали непредвиденные обстоятельства в виде рукотворного пожара или переноска раненого и что обратно должны дойти гораздо быстрее. Но про обратную дорогу, непременно имея ее в виду, думать, пока было рано. Сначала надо было сделать то, зачем, собственно, они сюда пришли.

Координаты «Большой Дыры» — первой кимберлитовой трубки в Африке и вообще первой — в мире, Бобров знал наизусть. Но, не надеясь на память, записал и в походном дневнике, который мужественно заставил себя вести, и на отдельной бумажке, тщательно упрятанной в потайной карман. Причем, координаты были определены, исходя из того, что они будут достоверны именно в триста тридцать четвертом году до новой эры. Для этого Бобров посредством Юрки и его возможностей прямо перед отъездом (ну или отплытием) коррумпировал в Москве одного оказавшегося не у дел астронома и тотему (за деньги, естественно) перевел координаты тысяча девятьсот девяносто седьмого года новой эры в координаты триста тридцать четвертого года до новой эры. Астроном считал, что удачно заработал, Бобров считал, что удачно вложил деньги. Теперь надо было проверить, насколько расчеты расходятся с действительностью.

После ночного бдения (солнцу Бобров, как и никогда не виданный им астроном не доверял, и все определения производил ночью), Бобров вколотил в землю заранее заготовленный колышек, привязал к нему веревку длиной метров двадцать и, пользуясь ею как радиусом, очертил здоровый круг. При этом на пути веревки оказалась трава, кусты и даже одно дерево. Все это было безжалостно срублено и скошено.

— Здесь! — сказал Бобров как можно торжественней. — Здесь будет заложен фундамент нашего благосостояния.

Из всей экспедиции его речь произвела впечатление только на Петровича, который знал что такое алмаз и почем он нынче на рынке. Для остальных же все это были просто звуки, правда, наполненные неясным им смыслом.

Но работа закипела. Многие работали по привычке, зная, что Бобров зря не скажет, многих грела мысль об обещанном богатстве. Эти тоже уповали на то, что Бобров зря не скажет. Бобров давно уже осмотрел местность и прикинул где, что и как. Поэтому разбил свою команду на более мелкие группы и каждой дал конкретное дело. Даже начавшему поправляться жертве старого льва нашлось дело — его приставили к кухне и он, слегка перекосившись и припадая на правую ногу, гордый от того, что может помочь, поддерживал огонь сразу под тремя котлами, не забывая помешивать варево.

Одна группа отправилась валить близлежащую рощу деревьев и разделывать ее на бревна и жерди. Вторая, взяв с собой двух мулов, отправилась к реке за водой, попутно восхищаясь предвидением Боброва, захватившего с собой кожаные бурдюки. Третья в темпе возвела трехногую вышку с площадкой наверху, на которую тут же влез часовой. Ну а четвертая, самая многочисленная, увлеклась земляными работами. Причем, земляные работы велись сразу в двух местах. Большая часть землекопов работала в очерченном Бобровым круге, меньшая же чуть в стороне, там, где стояла сторожевая вышка. Там предполагалось разместить защищенное жилище для тех, кто останется. Бобров успевал и туда и сюда.

Во второй половине дня стали обрисовываться контуры того, что Бобровым было задумано. Группа, занимающаяся древесиной с дружными воплями на древнегреческом: «Раз-два взяли!» тягала разделанные стволы к месту, выбранному подстройку. Они настолько вошли в азарт, что за день перетаскали чуть ли не половину рощи. Боброву пришлось отвлекаться от интересной работы землекопа и слегка притормаживать горевших энтузиазмом древорубов. Перевозчики воды или, попросту водовозы успели сделать три рейса, притащив наверно больше кубометра воды, которую слили в специально подготовленную для этой цели обмазанную глиной яму.

Закончив свой тяжкий труд, они совсем собрались было завалиться рядом, но Бобров не дал им расслабиться. Время поджимало, и водовозы отправились к землекопам. Те уже устали махать лопатами и кирками, и свежая сила прибыла очень вовремя.

… Неделя, которую отпустил себе Бобров на обустройство остающихся и на создание им фронта работ истекала. Сделано было много. Да почти все, кроме одного — не было найдено ни единого алмаза. А это означало, что Вован сделает рейс практически вхолостую, Юрка не выйдет на нужный рынок, и вообще все отодвигается примерно на три месяца. Бобров тосковал, и продолжал копаться на участке, хотя солнце уже заходило. Петрович таскал волокушу к водоему и сваливал породу в кучу, чтобы потом сразу промыть.

Остальные тоже не сидели зря, и куча породы возле водоема росла прямо на глазах. Просто, чтобы не мешать, они копались вдалеке от Боброва, но в пределах очерченного им круга.

Стемнело. Принесли факелы. Все бросили ковыряться в земле, и сошлись возле водоема, где Бобров лично промывал кучу породы. Вода от не успевающего осесть промытого грунта приобрела темно-коричневый цвет, и различить в ней что-либо становилось проблематичным. Бобров давно бы бросил свое занятие и поставил кого-нибудь другого, но как объяснить людям, что алмаз похож на тусклый кусочек стекла, если люди стекла в жизни не видели. Наконец, видимо от безысходности, он слегка реорганизовал свой труд, поставив на промывку одного из тех, кого он наметил в старатели, а сам просто просматривал результаты.

Глаза уже слипались, когда в промытой мелкой гальке пополам с крупным песком что-то почти неприметно блеснуло. Бобров уже сколько раз обманывался, принимая отблеск факела на мокром боку камешка за полноценный алмаз, что отреагировал достаточно вяло. Но промывающий слегка повернул лоток и отблеск не исчез. Мало того, он вспыхнул искрой, уколов глаз острым лучиком. Это уже не походило на отражение факела, и Бобров заинтересовался. Он коршуном бросился на лоток так, что промывщик с перепуга выпустил его из рук и блестящий камешек затерялся в десятках других.

Бобров нетерпеливо махнул рукой людям, держащим факелы:

— Ближе давайте!

И стал рыться в лотке. Факелы трещали. От них шел ощутимый жар, но Бобров не замечал, продолжая вычерпывать, разглядывать на ладони и отбрасывать в сторону мелкие камешки. Но вот он нашел то, что искал и замер на мгновение. А потом вскочил и заорал на всю степь:

— Нашли! Ура! Петрович, мужики, мы нашли алмаз!!!

Естественно, все полезли смотреть, и Бобров едва не уронил находку во второй раз. Он крепко сжал кулак и сказал:

— Так. Все отвалили. Покажу завтра при свете дня. А то сейчас уроним и уже не найдем.

Народ, недовольно ворча, стал расходиться.

— Ты смотри, — сказал Бобров Петровичу, заталкивая камень в карман и тщательно его застегивая. — Ведь в последний день нашли. Не ошибся я, выходит.

— Да здесь кругом этих алмазов, — повел рукой Петрович, что должно было означать наличие алмазов в окрестностях. — Помнишь, небось, где нашли первый алмаз в Кимберли?

— А как же, — сказал Бобров. — Еще бы. «Эврика». Рядом с деревушкой Хоуптаун. Только до него еще более двух тысяч лет вперед. Его на том месте еще нет.

— Вот, — сказал Петрович. — Тут если по берегам Оранжевой поискать…

— Поищем и по берегам, — сказал Бобров. — Какие наши годы.

Утром все встали пораньше. И не столько для того, чтобы проводить Боброва, который уходил на побережье с шестью товарищами, сколько для того, чтобы взглянуть на алмаз. Камень при ближайшем рассмотрении не вызвал той бури эмоций, которую вчера продемонстрировал Бобров. Тусклый, неправильной формы. Можно было бы сказать, что он похож на стекляшку, если бы они знали как выглядит стекляшка. Поощряя любопытство работников, Бобров дополнительно имел в виду, что теперь они представляют, как выглядит искомый алмаз, а значит, будут искать предметно. Потому как если бы он камня не нашел, еще неизвестно, что бы они в его отсутствие накопали.

Так что отбытие Боброва слегка задержалось, пока все, даже хромоногий повар, не рассмотрели, что же такое им предстоит добывать. Потом Бобров тщательно спрятал камень, чтобы не дай Бог не посеять по дороге, окинул последним взглядом уже обжитой лагерь на местности, названной без затей Кимберли, и под дружные пожелания счастливого пути маленькая группа отправилась в обратную дорогу.

Следом потопал мул, нагруженный Петровичем, потому что идти решили быстро, а Петрович, по общему мнению, был кадром слишком ценным, чтобы его переутомлять. Петрович, понятное дело, возражал, но как-то неубедительно. Несколько человек во главе со Стефаносом хотели было Боброва и компанию проводить, но Бобров отказался, заявив, что если Стефанос хочет убедиться в том, что они действительно ушли, так он ему это гарантирует. А вообще не стоит терять времени, потому что через месяц-полтора он вернется и, если за это время они не нароют хотя бы десятка камней, то всех их отдадут львам. Словно в подтверждение этих слов вдалеке послышался львиный рев. Стефанос посмеялся и остался.

Идти действительно было легче и быстрее. Петрович, сидя выше всех, осматривал окрестности и комментировал увиденное. Поклажи у мула кроме Петровича было немного: палатка, бурдюк с водой, да на пару дней провианта. Остальной провиант решили по ходу дела добывать охотой.

Тем более, что Петрович с седла запросто мог снять какую-нибудь антилопу. Ну, если бы умел метко стрелять.

На первую ночевку встали на месте предпоследней стоянки основной экспедиции, успев за день отмахать столько, сколько полным составом проходили за два дня. Понятно, что они были обременены раненым, и вообще шли в гору. И опять же, им не нужно было оборудовать стоянку, обнося ее колючими ветвями и собирая дрова для костра, потому что все это было сделано заранее. Оставалось только немного все подправить и — заселяйся.

Благодаря своей предусмотрительности Бобров с компанией проходили маршрут в два раза быстрее, чем шли к Кимберли. Если бы они еще не осторожничали, опасаясь змей и хищников на участках травянистой степи, то запросто могли проходить и по три дневных перехода основной экспедиции, особенно до того момента, когда один из них попал в лапы ко льву. Потом стало труднее, потому что расстояния переходов увеличилось.

Дорога, пробитая с таким трудом, успела местами зарасти. Взамен срубленных побегов выросли новые, примятая множеством ног трава умудрилась выправиться. Так что идущий впереди Бобров с трудом отыскивал тропу. Выходило так, что когда они пойдут обратно, тропу уже вообще будет не различить. Это не радовало.

Бобров ожесточенно махал мачете, оставляя зарубки и затесы. Спутники не отставали. Восседающий на муле Петрович, в связи с тем, что в лесу было ни хрена не видно, умолк и только изредка, встрепенувшись, спрашивал далеко ли еще до привала. В один из таких моментов ему на плечи свалилась змея, оказавшаяся питоном. Петрович даже не успел испугаться, а змей сообразить что к чему, как шедший сразу за хвостом мула замыкающий, в функции которого входила дополнительная зачистка растительности, снес змею голову мачете. Змей, испачкав Петровичу куртку кровью из обрубка шеи, свалился под ноги своему убийце и тот отшвырнул его в сторону. На этом приключение и закончилось.

Хищники группу Боброва не жаловали. Один только раз к ним вышел леопард, посмотрел вроде как укоризненно и ушел по своим делам. Бобров в ответ на его взгляд только развел руками, ну, мол, извини. По ночам, конечно, орали — этого не отнять, но уже к середине дороги путешественники привыкли и не реагировали. За отрядом, не отставая, следовало несколько шакалов и пара полосатых гиен. К ним привыкли и не отгоняли, а те регулярно пользовались остатками стола. Охота была богатой, особенно в саванне и «спутникам» регулярно доставались остатки этой охоты. Сначала, что вполне естественно, насыщались гиены. Но и шакалам немало перепадало, потому что, к примеру, из средней антилопы в дело шло едва ли одна треть, что как раз хватало на пару дней. А так как остальное хранить было негде и не в чем — приходилось выбрасывать. А тут как тут попутчики.

В общем, обратный путь прошел не то чтобы весело, но как-то насыщенно, потому что отвлекаться не приходилось и все силы отдавались дороге. Потому и дошли ровно в два раза быстрее. Конечно, свою роль сыграло и то, что шли в основном под гору. Даже мул повеселел и только что не насвистывал.

К лагерю вышли вечером и Бобров хотел прокрасться незаметным, но часовой заметил и поднял тревогу. Лагерь всполошился, загорелись факелы, примчалась вооруженная команда, среди которой Бобров с удивлением обнаружил Златку с Апи. А они, увидев его, завизжали и повисли с двух сторон. Серега от души шлепнул его по спине и пошел распоряжаться по части размещения мула и всех остальных, а девчонки потащили Боброва в палатку.

На кострах тут же повисли котлы с водой и через полчаса членов группы стали отмывать. Боброва отмывали сразу двое, и он довольно кряхтел. Те, которым пришлось мыться самим, жутко ему завидовали. Петрович даже опять пообещал жениться, но сказал, что кроме мытья ему нужна еще и кормежка и благожелательно посмотрел на Ефимию, а та почему-то покраснела.

Когда группу кормили, смотреть на это, как на аттракцион, сбежался весь лагерь. Бобров, чувствуя, что лагерь сбежался смотреть вовсе не на них и только лояльно делает вид, а сам изнывает от любопытства, подозвал Серегу, который тоже изнывал, и дал ему алмаз с твердым наказом показывать только из собственных рук. После этого Боброва бросила даже Златка, и рядом осталась только верная Апи. Впрочем, Златка быстро вернулась и разочарованно сказала:

— А я-то думала, — и махнула рукой.

Бобров не успел спросить, что она думала, потому что Апи, прижавшись тугой грудью, стала потихоньку подталкивать его в сторону палатки. Златка шла следом, ворча об утраченных надеждах и плене иллюзий. Бобров, с трудом сдерживая смех, послушно двигался туда, куда его направляла Апи.

В палатке трудами Сереги, которого дамы в свое время достали, было сооружено широченное ложе из толстых плах, чем-то похожее на эшафот, если бы не туго натянутые ремни, имитирующие пружины. А поверх девчонки положили набитый свежим сеном матрас, шуршащий при каждом движении. Впрочем, уже через несколько минут Бобров это шуршание перестал слышать.

… Вовановы корабли появились через неделю. Пост на мысу к этому времени исправно выдавал днем столб дыма, а ночью далеко видный (как надеялись) яркий огонь. Там постоянно дежурили, сменяясь, два человека и утром, и вечером на плоту подвозили дрова. Вован ночью и пришел. Отстоялся поблизости, а рано утром, пыхтя машинами на самом малом, все три шхуны проникли в эстуарий. Вован по праву главного ошвартовался у маленького причальчика, который успели выстроить. Остальные пристроились к нему вторым и третьим бортом.

Встречать, естественно, явились все. На берегу собралась большая толпа жаждавших вестей с родины людей. Слышались нетерпеливые выкрики. Серега даже не пытался регулировать вал эмоций. Работы уж сегодня точно не предвиделось.

— Не миновать тебе сегодня выступить на митинге, — сказал Бобров сошедшему на берег Вовану, скрывая улыбку.

— Меня, блин, после такого перехода максимум на что хватит, так это на приватный рассказ, — буркнул Вован. — Но я, как порядочный человек, все-таки позаботился об удовлетворении информационного голода нашего народонаселения.

И Бобров и Серега посмотрели на капитана с искренним непониманием.

— Саныч, не говори загадками, — потребовал Бобров, а Серега энергично кивнул.

— Да какие там загадки, — отмахнулся Вован. — Я ж вам пополнение привез. У меня с собой семья из четырех человек из поместья и по дороге мы заходили в Милет, для мелкого ремонта. Знаете, ну их, эти Афины. Они там сейчас буквально все упоены своим величием, и вообще ничего делать не хотят. А Милет милейший человек Александр Филиппович разрушил чуть ли не до основания и народ там готов на что угодно. Ну, вот я и сговорил четырех человек. Так что, наши, которые из поместья, расскажут как дела дома, ну а милетцы про состояние дел в остальной Греции. Так сказать, из первых рук.

Пока вновь прибывшие, в точном соответствии с Вовановым прогнозом развлекали публику, сам он расслаблялся за столом, скупо повествуя о своем путешествии туда и обратно.

Воды, набранной на Канарах, вполне хватило до Сиракуз, из чего Вован сделал вывод, что Менаку, как промежуточную стоянку, вполне можно исключить. Ну не нравилась ему Менака. От Сиракуз до Крита дошли без проблем. Повстречавшийся примерно на середине пути карфагенский корабль поспешил убраться с курса, хотя и превосходил их размерами. В Кноссе стояли две триеры и их экипажи, видать, не прочь были подраться, но Вован команды на берег не выпустил, а противник, несмотря на численность, на борт подниматься не рискнул.

— Ну и правильно, — сказал Бобров. — Нам там еще ходить.

Вован с ним согласился и заявил, что еще и поэтому он в Афины заходить не стал, а отправился в Милет. А в разрушенном, словно по нему лупила, по крайней мере, дивизионная артиллерия, Милете ему подтвердили, что в Афинах такому как он действительно делать нечего. И не только потому, что македонские и аттические моряки такие драчливые, но и потому что от портовых властей сейчас ничего не добиться. Не до обслуживания кораблей сейчас им. Кстати, корабли в Пирей и из оного шныряли через Эгейское море чуть ли не стаями. Осторожный Вован дождался вечера, когда движение на море традиционно замирало, раскочегарил котлы и тихонько направился в сторону Геллеспонта.

За ночь, понятное дело, до Геллеспонта дойти не вышло, но и движение в сторону Малой Азии и наоборот сильно упало, и Вован от Лесбоса уже пошел спокойно, не опасаясь, что кто-то слишком воинственный начнет качать права из-за того, что у него триера длиннее и, соответственно, воинов больше. В самом проливе очень удачно подвернулся нужный ветер, и даже не пришлось прибегать к услугам машины. Но по выходу в Мраморное море команда стала валиться с ног, и Вован решил отстояться. Так что, домой попали лишь еще через двое суток.

Встречали их словно вернувшихся из царства Аида. Правда, в отсутствии Ефимии пир был не совсем пир. Но Андрей обеспечил много вина и этот недостаток скоро забылся. Все требовали рассказов и первые несколько дней Вован и экипажи только и делали, что делились впечатлениями. Причем делились так красочно, что уже через пару дней половина населения поместья желала ехать в Африку. Но все-таки остановились пока на одной семье, которая хотела больше всех. Наверно потому что у главы возникли трения в городе. И хотя лично Евстафий гарантировал ему, что в поместье его никто не достанет, все-таки мужику казалось, что уж в Африке всяко будет поспокойнее.

А через три дня появился Смелков и тоже потребовал свою долю рассказов. Вован, конечно же, не мог ему отказать. При рассказе он старался сдерживаться и о подробностях умалчивал.

В этом месте Бобров понимающе покивал.

Но Смелков, видать, и так вообразил себе невесть что, а может виновато Андреево вино, коего он принял в процессе рассказа довольно много. В общем, Юрка стукнул кулаком по столу и заявил, что его место в Африке. С трудом удалось его утихомирить. Очень жалели, что нет Меланьи. У нее это как-то быстро получалось.

А поутру Юрка отнесся к вчерашнему с юмором и развил бурную деятельность, поначалу уйдя в портал. И отсутствовал целые сутки. За это время успели размонтировать и погрузить ленточную пилораму. Мужики, работавшие на ней, очень грустили. Пришлось пообещать им новую примерно через полгода.

При этих словах Вован посмотрел на Боброва и тот уверенно кивнул.

Смелков появился утром и сразу принялся командовать. Под его чутким руководством на причал была поднята, а потом погружена на Вованов корабль странная цилиндрическая штуковина, понятной в которой было только одно — она была синяя.

— Балбесы, — объяснил Смелков заинтересованной публике. — Эта штука называется мини-ГЭС и мощность ее сто киловатт. Я думаю, пока Боброву хватит.

Бобров вскочил и собрался бежать. Но Вован его остановил.

— Не торопись, — сказал он. — Она все равно сверху завалена. А разгружаться мы будем только завтра. Так что слушайте дальше.

А дальше пошли мотки кабелей, какие-то шкафы и шкафчики, арматура и прочая электрическая хрень. Все это составило приличную гору и заняло примерно четверть трюма. А тут еще с берега принялись таскать. Андрей традиционно нагрузил вина. Амфоры он игнорировал, потому что бочки ему понравились больше.

— Кстати, Серега, — Вован повернулся к нему всем телом. — Дело твое бочкотарное живет и процветает. Мало того, твои подопечные освоили такие здоровенные шайки и теперь продвинутые херсонеситы в них принимают ванны.

Серега только фыркнул.

Далее последовали мука, сухари, сушеное и копченое мясо и рыба, оливковое масло в большом количестве. Дядя Вася стал грузить плоды сада и огорода. А уж соли навезли — хоть торгуй. Угомонились только к вечеру. А с утра снова пожаловал Смелков, и мы опять стали таскать и расталкивать по трюмам. В общем, два корабля были набиты по палубу. А потом выступила Млеча и от широты души пожаловала нам двух коров. Наказала ходить за ними как за детьми и обязательно довезти. Ну а если не получится, то Вовану лучше в поместье не появляться. И так это у нее серьезно получилось, что Вован понял — лучше действительно не появляться.

Поэтому предложение Андрея насчет мулов он не принял, сказав, что мулов купит в Сиракузах или где-нибудь еще на Сицилии, чтобы пока коровам никто не мешал. Трюм, сказал он, тесен и пусть буренки пока плывут в одиночестве, а то мулы соседи слишком беспокойные.

Теперь всполошилась Апи. Она, до этого слушавшая совершенно спокойно, вдруг стала проявлять признаки нетерпения, а потом и вовсе вскочила и, перебив Вована, чего раньше никогда себе не позволяла, спросила:

— Такты довез?

— Конечно, — ответил Вован изумленно и добавил. — Попробуй тут не довези. Их уже выгрузили.

Апи, недослушав, умчалась.

— Что это с ней? — удивленно спросил Вован.

— Так она была Млечиной подругой, — пояснил Бобров. — И теперь считает себя ее полномочным представителем. Так что тебе, можно сказать, повезло два раза.

— А-а, — облегченно сказал Вован. — Ну, тогда ладно. Так я продолжу?

Прибыв в третий раз, Юрка притащил изготовленную по спецзаказу «пушку». «Пушка» представляла собой кусок толстостенной трубы, заваренный с одного конца. В этом же конце было прорезано запальное отверстие. Все остальное мужики сваяли на месте. Банник, пальник, прибойник, да и сам станок на колесиках. Типа, морской. Испытывали ее от греха подальше в самом начале бухты. Поставили на плотик и нацелили на противоположный берег. Несколько банок охотничьего пороха Юрка тоже привез, а уж картечь из мягкого железа сами нарубили. В общем, зарядили все как положено. С деревянными пробками и пыжами. Отошли подальше. А некоторые, которые осторожные, даже залегли. В запальное отверстие сунули фитиль и подожгли, чтобы успеть удрать. И тут как ахнуло. Хорошо, что калибр был всего пятьдесят семь миллиметров, а то бы наверно все разнесло.

Пушка, как последний довод, была поставлена на флагмане, как и положено, быть установлено морским орудиям. Смелков специально ходил в музей флота и все срисовал. Брюк там, пуштали. В общем, пушку поставили, и стали считать себя к бою и походу готовыми.

Максимка, к тому времени освоивший греческий в пределах примерно тридцати слов, оказался очень деятельным пацаном. Он лез буквально в каждую дырку, и ему до всего было дело. Из-за общей слабосильности при погрузочно-разгрузочных работах он не применялся, а из-за скудности словарного запаса его нельзя было использовать в качестве посыльного. Поэтому он был как бы сам по себе, но в то же время при Воване. Отправляясь в плавание, Вован хотел его оставить на берегу, но пацан заартачился, и его пришлось взять с собой.

Вован показал туда, где, уже пристроившись к Меланье, мелькала черная мордашка.

— Ну а пушка-то как? — нетерпеливо спросил Бобров. — Применили хоть раз?

— А как же, — приосанился Вован. — Целых два раза. В первый раз сразу за Геллеспонтом. На том самом месте. Ну, ты помнишь. Только на этот раз их было в два раза больше. А вот диалог повторился один в один. В общем, я приказал заряжать, как только они стали готовиться к тарану. А когда понял, что таран состоится вот-вот, лично приложил пальник. Расстояние было метров пятьдесят, то есть практически рядом. Но суда слегка валяло, так что прицелиться было сложновато. Если бы ядром, точно бы не попал. А тут картечь, пятьдесят штук. Какая-то да попадет. Ну и попало. И не одна. Но не это главное. То, что сдуло несколько человек это не самое страшное. А вот грохот, огонь и дым… И когда того и другого много — это впечатляет. Я же Юрке специально дымный порох заказал. Вы бы видели, с какой скоростью улепетывали эти моряки. Весла гнулись и трещали.

— Ну а второй?

— Второй? Это на траверзе Карфагена было. Мы как раз затарились мулами на Сицилии. Они плохо себя вели, пугали наших коровок, и мы слегка на это дело отвлеклись. И тут со стороны Африки подгребают две длиннющие триеры, всяко длиннее нас. И сразу, не говоря худого, норовят на абордаж. В общем, мы успели зарядить пушку, когда эти пираты уже раскручивали абордажные крючья. Я стрелял почти не целясь. Просто в ту сторону. Однако, им хватило. Потому что следующий выстрел через полминуты я сделал уже вслед. И самое смешное, что попал. Так что, скажу я вам, очень нужная в дороге вещь эта пушка.

Вован хихикнул и налил себе еще.

— Еще одно приключение ждало нас в районе, который так и назвали «Луанда». Если помните, я рассказывал, что оставил там груду камней, полено и нож. Кстати, и Максимка оттуда. Так вот, негры все поняли правильно. Когда мы вышли на берег, нас ждал сюрприз — огромная куча дров. Мы даже пересчитывать не стали. Так как, честно говоря, я не рассчитывал на сообразительность негров, то ножи мы с собой на берег не взяли. Нет, не подумайте, на борту-то они были. Просто пришлось гнать шлюпку лишний раз. В общем, мы погрузили дрова, оставили ножи и, на этот раз, еще пилу и топор. Чтоб, значит, в следующий раз им легче было. А в качестве платы пообещали рекурсивный арбалет. Ну не знаю, что выйдет на этот раз. Максимку спросил, не хочет ли остаться. Тот головой замотал и я понял, что не хочет.

Вован помолчал.

— А теперь ты скажи, — обратился он к Боброву. — Зря мы все это затеяли или все-таки нет? Был смысл мне ходить туда-сюда, да и тебе тоже.

Вместо ответа Бобров кивнул Сереге:

— Покажи.

Серега сбегал в палатку, принес и развернул перед капитаном на столе чистую тряпицу. Камень при солнечном свете выглядел еще неприглядней. Вован взял его осторожно двумя пальцами и долго рассматривал. Потом поднял взгляд на Боброва.

— Ты уверен, что это то самое?

Бобров выразительно пожал плечами, словно говоря, ну я же не Де Бирс.

— И сколько?

— Одиннадцать карат, если ты это имеешь в виду.

Вовановы паруса только-только успели скрыться за мысом, когда часовой на вышке поднял тревогу. Команда быстрого реагирования, подтянувшаяся незамедлительно, обнаружила вывалившуюся из леса группу из трех человек. В первом из них с трудом признали Стефаноса. Примчался встревоженный Бобров, за ним поспешал Серега, вооруженный сразу двумя ружьями. За ними толпилось остальное население. Женщины сразу стали высказывать версии.

— Тихо! — рявкнул Бобров и повернулся к вновь прибывшим. — Стефанос, в чем дело?

А надо сказать, что все трое дышали как запаленные мулы и держались друг за друга, чтобы не упасть. Стефанос молча шагнул вперед и остальные двое тоже шагнули, держась за него. Стефанос покопался в застегнутом кармашке, покрылся мгновенной бледностью под коркой грязи, но

потом лицо его приняло нормальный грязный цвет, и он со вздохом облегчения достал из кармашка тряпицу. Развернув ее на дрожащей ладони, он протянул содержимое Боброву. На тряпице, бывшей когда-то белой, лежали два маленьких невзрачных камешка.

— Мы успели? — прохрипел Стефанос с надеждой.

Бобров отрицательно покачал головой. Из Стефаноса как стержень выдернули — он медленно опустился на землю и пробормотал что-то на греческом. Сзади к Боброву подошел Петрович.

— Что он сказал? — переспросил он.

— Б…дь, — перевел Бобров.

— Да, уж, — сказал Серега. — Мужики, видать, гнали изо всех сил. Даже на сон времени не было. А ведь Вован предлагал одну шхуну оставить на всякий случай, — сказал он Боброву с укоризной.

— Ну да, — признал тот. — Мой косяк. Хорошо хоть лодку притащили, но на лодке нам их не догнать. Да и вообще на лодке за мыс лучше не соваться. Петрович, кликни Меланью, и займитесь мужиками. Помыть там, накормить и пусть спят. А нам с тобой, Серега, надо подумать над тем, кто

пойдет на следующую вахту. Не оставлять же там народ торчать постоянно. Голая, блин, саванна, глазу не за что зацепиться. Как там народ жил.

… Серега нашел Боброва в палатке за чтением толстенной книги на чистом британском. Бобров пыхтел и выписывал на листочке незнакомые слова, сверяясь со словарем. Слов было много.

— Что читаем? — поинтересовался Серега гнусным голосом. — Небось, интересно?

— Ага, — проворчал Бобров. — Сил нет, как интересно. Хочешь, дам почитать?

— Не, — отмазался Серега. — Я аглицку мову только в школе учил.

— Да ты у нас полуглот, получается, — обрадовался Бобров. — Я в школе вообще немецкий учил. И в институте тоже. Давай, садись, вместе разбираться будем.

— А что это? — осторожно спросил Серега.

— О! Это, брат, такая штука, называется «Техническое описание и инструкция по эксплуатации», или по-аглицки — Manual. Хочешь, небось, кина смотреть и доски пилить? Тогда вникай.

После трех часов непрерывного бдения они уяснили, что и куда надо втыкать и за какое место крутить. Принцип установки устройства был понятен из картинок, которые по выражению Сереги предназначались не иначе как для домохозяек.

— Ну, собирай свою команду, — сказал Бобров, сжимая виски. — Пойдем почву готовить. И плотик прихвати на бечеву.

— А саму станцию как потащим?

— А вот станцию потащим позже. Надо сначала место для нее подготовить. Так что вперед. И пусть ружья прихватят.

Место для установки ГЭС было присмотрено еще до экспедиции Боброва и находилось примерно в полукилометре вверх по реке. Течение ее после схода с горы еще не успокоилось, и в то же время место было недалеко от лагеря. Бобров же хотел создать для станции вообще тепличные условия и поставить на реке перемычку, создающую словно бы воронку на входе в турбину. Для этого в дно вбили десяток свай с предусмотрительно прихваченного плотика. Сильно они течение не ускорили, но расход ощутимо увеличили.

Саму турбину с генератором после обеда погрузили на тот же плотик и дружными усилиями подтащили к месту установки. Оставалось самое сложное. Бобров еще раз сверился с картинками в книге. Вроде все выглядело достаточно просто и особых трудностей не предвиделось. Вот только крепить все приходилось на тесаных бревнах, потому что досок до установки ГЭС не предполагалось. Даже домик для установки блока балластной нагрузки и устройства автоматического регулирования пришлось делать рубленым Но тут Серегины мастера показали класс, изумив даже Боброва, который в свое время видел работу профессиональных плотников.

— Мужики! — успел крикнуть Бобров. — Вы хоть двери оставьте. А то придется блоки через крышу загружать.

— Все учтено, — успокоил его Серега, размахивая топором.

К вечеру все было сделано. Осталось протянуть кабель к центральному трансформатору. Но это отложили на следующий день. А ближе к ночи состоялся разговор.

— Ты как хочешь, шеф, а следующим пойду я, — заявил Серега категорически.

— С чего бы это? — удивился Бобров, наблюдая как девчонки, перешептываясь, укладывают его тактический рюкзак, потом повернулся к Сереге. — Ну-ка назови мне хотя бы пару причин, по которым ты должен идти вместо меня.

Серега ответил практически сразу:

— Первое — ты уже там был, и второе — я ни разу не строитель, зато копать умею лучше тебя.

— Ну, — ответил Бобров. — Первое отметается сходу: если я там уже был, следовательно, у меня теперь есть какой-то опыт. Второй аргумент будет посерьезнее, но все равно преодолим. Понимаешь, копать там и без тебя, и без меня найдется кому, а вот руководить всем этим базаром кому-то надо. Если докажешь, что у тебя это лучше получится, то и флаг тебе в руки.

— А как я могу доказать, не попробовав’ — коварно спросил Серега и криво улыбнулся.

Девчонки бросили собирать Бобровский рюкзак и стали прислушиваться. Пока не очень внимательно. Бобров посмотрел на Серегу с интересом.

— Уел, — сказал он и в голосе сквозануло уважение. — Ты прямо растешь над собой. А может и действительно сходить тебе в Кимберли.

— Сходить, — сказал Серега просительно и добавил. — Тем более, что тут надо электричество тянуть, производство организовывать. А я в этом деле ни в зуб ногой. А там дело уже знакомое — строй да копай.

Бобров задумался. Потом спросил:

— Скажи, Серега, ты когда-нибудь искал алмазы?

Серега ответил предельно честно:

— Нет. Аты?

— Уже да, — ответил Бобров и приосанился.

— Вот схожу и тоже буду уже да, — сказал Серега и посмотрел просительно. — Ну же.

— А и хрен с тобой, — решился Бобров.

Весь следующий день Серега посвятил сборам. Дригиса плакала, висла на нем и умоляла взять с собой. Серега начал потихоньку поддаваться. Бобров заметил это и жестко заявил:

— Девчонок не берем ни в коем случае. Вот дорога утопчется, тогда может быть. А пока пусть дома сидят. В смысле, в лагере.

Дригиса дулась после этого на него целую неделю. Но потом оттаяла и они стали общаться по-прежнему.

Серегу и двадцать человек смены проводили без помпы. Серега может и желал бы помпы, но прочим было не до того. Экспедиции выделили продуктов на дорогу, двух мулов, чтобы все это тащить, запас патронов, Бобров высказал последние наставления, чтобы они по мере сил протаптывали дорогу и, пользуясь местами для ночевок, не забывали их слегка подновлять. Больше всех, само собой, суетилась Дригиса. И долго потом стояла на краю лагеря. Даже когда хвост людской цепочки скрылся в лесу.

А для Боброва наступили времена не менее горячие, чем в Кимберли. С прокладкой кабелей и разводкой проводов было покончено в два дня. Еще день потратили на установку пилорамы, прикрыв ее навесом, потому что холодов от местной зимы не ждали. Вот, когда пускали электростанцию, это было торжество. Заработавшую пилораму едва не внесли в пантеон местных божеств, который уже начал создаваться (по крайней мере у реки уже была персональная нимфа). Все завидовали работающим на пилораме, а те увлеклись настолько, что пропустили ужин.

Поселок при наличии досок стал расти гораздо быстрее. Чтобы изолировать строения от земли и, соответственно, от вездесущих термитов, хотя вроде в окрестностях их замечено не было, но чем черт не шутит, домики по северному варианту стали ставить на валуны. Этого добра вокруг было во множестве. Их только надо было отломать от скалы.

Серега с компанией еще наверно не добрался до пункта назначения, а уже был готов маленький поселочек, и Бобров со вздохом облегчения приказал ликвидировать палаточный лагерь. Палатки, впрочем, ликвидировать не стали, а аккуратно свернули и сложили в надежное место. Вокруг лежала девственная и практически безлюдная южная Африка и палатки очень могли пригодиться будущим экспедициям.

Расселив народ, Бобов на этом не успокоился. Строительство домов продолжилось. Правда, не такими сумасшедшими темпами. Людей после ухода Сереги осталось не так уж много, и Боброву пришлось заново формировать бригады. Бригады тоже уменьшились. Численность сохранилась только у рыбаков и охотников, потому что им приходилось чаще других рисковать жизнью, и численный перевес иногда мог иметь значение. Зато, в связи с электрификацией поселка, появились новые бригады. Четыре человека теперь работали на пилораме, четыре на вновь образованной верфи. Двоих, после небольшого обучения сделали электриками. Правда, если надо было что-то подсоединить, то Бобров этим занимался лично. А свежеиспеченных электриков сделали чем-то вроде линейных смотрителей обязанных каждый день проверять целостность электрических линий и отгонять от них нежелательных элементов. Мужики, ощутив свою причастность, возгордились неимоверно. А остальные стали относиться к ним с некоторым налетом почтения.

Интенсивнее других трудились люди на лесоповале и на пилораме. И немудрено. Доски теперь нужны были не только на строительстве домов, хотя и там их надо было в несколько раз больше. Бобров решил организовать свою верфь, чтобы строить небольшие суденышки для каботажного плавания. Все-таки последний эпизод с алмазами Стефаноса добавил поводов для строительства собственного флота. Если бы была возможность догнать Вована, Смелков мог бы получить дополнительные неоспоримые свидетельства наличия алмазов и смог бы окончательно убедиться в серьезности намерений Боброва. Да и скупщик, если таковой имеется, должен был стать посговорчивей.

Эта мысль не давала Боброву покоя, и его список требований к Юрке включил в себя кроме парусины пару паровых машин для установки на своих бригантинах (а он твердо решил строить небольшие бригантины или марсельные шхуны, сочетающие в себе достоинства шхун с достоинством судов с прямым вооружением) и четыре комплекта автомобилей типа «багги» с газогенераторными двигателями. Он хотел все-таки сделать нормальным сообщение с Кимберли. Сейчас на дорогу туда уходило около месяца, если обстоятельства способствовали. Примерно полпути приходилось лезть в гору и это очень замедляло движение. Вот обратно получалось идти гораздо быстрее. Но тропу никак не удавалось проложить, потому что в условиях Африки все это зарастало с гораздо большей скоростью, нежели прокладывалось. Даже если основательно пробить дорогу все равно после месячного перерыва зеленый покров восстановится. По дороге надо было ходить, а лучше ездить с периодичностью хотя бы в неделю. Но при таком количестве народа сделать это было практически невозможно.

Боброву предстояло подумать над увеличением населения. А его, в смысле население, можно было увеличить, или нанимая свободных или покупая рабов. Потому что привлекать к работе негров по методике английских работорговцев Бобров не желал. Он вообще негров не желал привлекать. Ни под каким соусом. Он также не хотел брать людей со своего имения под Херсонесом. Бобров всерьез рассматривал привлечение рабочей силы из-за портала, но потом с сожалением от этой мысли отказался.

Оставалась закупка рабов, которых сейчас, после начала завоеваний Александра Македонского на рынках Греции должно быть изобилие. Но так как Александр начал свои завоевания с Персии, то и рабы предполагались в основном этой нации. А так как Бобров рабства у себя не приветствовал, то значит, и этих рабов сделали бы свободными. А иметь свободное население, состоящее в основном из персов, Боброву ну никак не хотелось. Не ощущал он себя ни Дарием, ни, тем более, Ксерксом. Как он мог рассчитывать на их лояльность, если персы изначально считали греков, к которым, скорее всего, отнесли бы и Боброва, народом, стоящим на более низкой ступени развития. Это как любой царь настраивает свою армию вторжения, чтобы у них появился дополнительный стимул убивать и грабить. Похоже, что все персидские цари этим грешили. Простому пахарю, конечно, все это было по тимпану, а вот воинам… К тому же персы после учиненного им разгрома стали страдать комплексом неполноценности. Короче, не хотел их Бобров видеть в своем городе. Ну, может одного-двух, но не больше.

А вот представителей северных народов он бы взял с радостью. Но тамошние воины были мужиками сердитыми и в плен попадали редко. Бобров даже подумывал об экспедиции вверх по Дунаю с целью вербовки германцев и славян. И особенно женщин. Женщин вообще не хватало катастрофически. Свободных заманить было невозможно, а на рабынях вообще можно разориться. Оставалось нападать на береговые поселения и захватывать женщин. Бобров обкатал эту идею и отложил до лучших времен. Лучшие времена должны были наступить вот-вот, если место определили правильно и Юрка подсуетится с покупателем.

А может из-за портала девчонок привлечь. Боброву эта идея тоже понравилась. Но он счел ее преждевременной.

… Вован зато время, пока Бобров разворачивался в поселке, который пока состоял из одного, но длинного дома, а Серега топтал тропу по направлению к Кимберли, добрался до своего пункта бункеровки под названием «Луанда». К его приходу все было готово. Местные негры еще раз показали, что при правильной постановке вопроса они очень даже сообразительны. На берегу Вована ожидала огромная куча дров, которой бы с лихвой хватило до самого Херсонеса, если бы можно было разместить ее на судах. Мало того, когда шхуны бросили якоря, с берега послышались явственные звуки барабанов, а к моменту подхода шлюпок из зарослей появилась целая делегация негров в юбках из коры во главе с пожилым (на что указывала седина) негром, физиономия которого была покрыта замысловатым белым узором.

Увидев такое дело, Вован, бывший главным на высадке, скомандовал своим и лодки ощетинились стволами. В ответ пожилой негр успокоительным жестом поднял руку и бывшие при нем сложили на землю свои заостренные палки и каменные ножи. Старик что-то прокричал и бывший при Воване Максимка сказал:

— Меня зовут, — при этом посмотрев на Вована вопросительно.

— Ну что ж, — сказал Вован. — Зовут — иди.

Максимка нехотя вылез из шлюпки и, постоянно оглядываясь, направился к соплеменникам. А надо сказать, что за прошедшие полгода он здорово подрос и совсем не походил на того заморыша, каким пришел к Вовану.

Когда он подошел, дед ощупал его и что-то одобрительно сказал. В толпе негров раздались возгласы. Похоже, что благоприятные. Потом старый негр, который, получается, был вождем, сказал небольшую речь и толкнул Максимку в сторону шлюпок. Тот рысью добежал до кромки воды и обратился к Вовану.

Из Максимкиного перевода, наверняка свободного, Вован понял, что его приглашают на переговоры. Вован демонстративно пересчитал представителей противной стороны, нашел, что их ровно одиннадцать вместе с дедом и кликнул десяток своих, велев им взять ружья.

— А я? — поинтересовался Максимка.

— Куда ж я без тебя, — вздохнул Вован. — Конечно, идем. Ты ж теперь переводчик.

Подойдя к группе негров, напряженно следивших за действиями белых, Вован велел своим сложить оружие на землю, оставаться рядом, ждать и бдеть. А сам вместе с Максимкой направился навстречу деду. Дед встретил Вована почтительно, но не подобострастно и тому это понравилось. Отсутствовали также такие виды приветствия как рукопожатие или трение носами. И это тоже подошло. Дед простер к Вовану руку и о чем-то долго говорил. Вован пытался вслушаться в чужой язык, но в этом наборе звуков смысла увидел не больше чем в звуках Бобровской пилорамы. Верный себе Максимка не стал переводить всю речь и изъял из нее только самое главное. И Вован узнал, что великий вождь прибрежного племени Ньянга сердечно приветствует большого белого человека, прибывшего на больших лодках.

У Вована осталось ощущение, что Максимка что-то недоговаривает. Уж больно долго распространялся вождь по сравнению с кратким переводом Максимки.

— По-моему, ты, друг бородинский, не все переводишь, — попенял ему Вован.

— Датам сплошная вода, — ответствовал юный толмач. — Оно тебе надо? К тому же многих слов на вашем языке я просто не знаю.

Вован прикинул и сказал, что да, действительно не надо. И попросил Максимку заверить вождя в его Вована бесконечной радости от встречи и знакомства и совершеннейшем к нему, вождю то есть, почтении. Максимка вытаращился, но стал переводить. Минут через десять Вован, запас цветистых выражений которого подошел к концу, спросил прямо — чего же вождь хочет от несчастного путешественника.

И тут вождь его удивил. Он предложил ни много, ни мало — бартерную торговлю. Или проще — меновую. Вован даже растерялся. Что мог предложить этот берег кроме дров. Вован машинально, игнорируя дипломатический протокол, поскреб затылок и решил потянуть время и посоветоваться со Смелковым, Андреем и Агафоном. А еще собрать образцы товаров, которые можно предложить для обмена. В памяти сразу всплыли зеркальца и бусы. Вован усмехнулся и сказал Максимке, что идею вождя он целиком поддерживает и одобряет, и предлагает со своей стороны, чтобы через полтора месяца, он сбился, потер лоб и поправился, через полторы луны на этом месте каждый участник предполагаемой сделки представит образцы своего товара и объявит цены на них.

— Смотри у меня, дословно переводи. Чтобы никакой самодеятельности, — сказал Вован. — Ежели у нас получится, сделаю тебя директором фактории.

Максимка надулся от важности, но на всякий случай спросил:

— А что такое фактория?

… Когда, забрав дрова и оставив оговоренную плату, шхуны поднимали якоря, на берегу собралась огромная толпа негров. Они вообще-то были не черные, а темно-коричневые, так что неграми* их называть было бы неправильно. Толпа состояла преимущественно из мужиков разной степени раздетости, но Вован, шаря по кромке берега биноклем, приметил и отдельно стоящую кучку женщин. На его просвещенный взгляд, некоторые молоденькие девчонки были очень даже ничего. Тем более, что их манера одеваться, вернее, раздеваться, позволяла хорошо рассмотреть многие детали. Детали были вполне не уровне.

*тдго$(лат.) — черный

Как Вован ни торопился встретиться с Юркой, а все-таки пришлось зайти на Канары. Дело в том, что жуткая жара на экваторе поспособствовала тому, что запасы пресной воды сильно истощились. А если учесть еще и то, что пресная вода использовалась как котельная, а штиль на экваторе вынудил идти под машиной, то, понятное дело, захода было не избежать. До Сиракуз воды явно не хватало. А в Менаку Вован не хотел заходить из какого-то предубеждения. На островах проторчали целые сутки. Вован, пользуясь относительно свободным временем, принялся расспрашивать Максимку о населении племени, его количестве и составе, о социальной структуре, о занимаемой территории, о соседях. И наконец, о том, чем богаты Максимкины соплеменники. В смысле, что с них можно поиметь.

Максимка отвечал охотно. Чувствовалось, что он скучает по родным, по своей, пусть и полуголодной, жизни. Но когда Вован наполовину в шутку, наполовину всерьез предложил на обратном пути оставить его на родине, Максимка посмотрел на него так укоризненно, что Вован даже устыдился. Но для себя он уяснил, что Максимкин народ, хоть и довольно многочислен, но далеко не могуществен, что занимают они небольшую территорию в нижнем течении рек Бенго и Кванза, что соседи их тоже мирные люди, но, по слухам, в горах, в верхнем течении реки Кванза живут племена воинственных людоедов, которые потихоньку теснят соседей. Собственно, поэтому дальновидный вождь в союзе с колдуном и пошел на контакт с белыми людьми, надеясь получить от них оружие и защиту.

— Ведь белые люди такие могущественные, — польстил напоследок Максимка.

Вован покачал головой.

— Война в джунглях — особая война. И здесь мы вам не помощники. А оружие… Что ж, оружие мы вам подкинуть сможем. Только что с вас взять?

Вован до того увлекся общением со своим юнгой, что осознал, что он все-таки капитан и командор уже после Сиракуз, когда его помощник обратил его внимание на поведение встречных кораблей. Выходило так, что едва завидев высокие мачты Вовановых шхун, наутек бросались не только пузатые купеческие суда, но и боевые многовесельные галеры. И если военные корабли, пользуясь скоростью хода, все-таки успевали отбежать достаточно далеко от курса шхун, то тихоходные торговцы, застигнутые врасплох, замирали на месте и даже паруса спускали. Такая покорность судьбе настораживала, и Вован решил отловить какого-нибудь купца и допросить его с пристрастием. Такой случай подвернулся незадолго перед Критом.

Купец был встречным. Вован хорошо рассмотрел его в бинокль и заранее велел концевым лечь в дрейф и не светиться, полагая, что все дело в количестве. Купец шел на запад при южном ветре, грамотно выставив парус, и Вована, идущего как раз со стороны солнца, не видел. И увидел, когда до него оставалось не более двух миль. Вован прекрасно наблюдал в бинокль, как на купце поднялась суматоха и после того, как на палубе воцарился относительный порядок, судно резко повернуло на север и принялось удирать по ветру во все лопатки. А для пущего увеличения скорости с каждого борта было задействовано по четыре весла.

Но как бы они ни старались, триеры из них все равно не получилось и «Стрелецкая бухта» настигла их играючи, даже не включая машину. Надо отдать ему должное, купец держался до последнего и прекратил сопротивление только тогда, когда над его кормой навис длиннющий бушприт шхуны.

Купец, вначале перепуганный до икоты, когда уяснил, что его не станут немедленно убивать и грабить, стал жутко словоохотливым, а под занавес даже предложил Вовану плату за охрану. В общем, Вован выяснил, что мрачная слава трех его кораблей разнеслась по всему

Средиземноморью после того, как он обратил в бегство карфагенские галеры. Не привыкшие кому-либо уступать, а на этот раз обделавшиеся в прямом смысле карфагеняне, чтобы скрыть свой позор, придумали сказку о трех кораблях-призраках, владеющих огнем и громом, способными убивать на расстоянии быстро и качественно, подобно молниям Громовержца. И якобы эти корабли топят в море всех, кого встретят, предварительно подвергая команду нечеловеческим пыткам. За те два месяца, что Вован ходил в южную Африку, история облетела все Средиземноморье, и никто теперь не хотел испытать на себе последствия от встречи с кораблями-призраками.

Вован отпустил счастливого купца, посмеялся, а потом смекнул, какой подарок ему подкинули карфагеняне. Осталось выяснить общаются ли греческие моряки с карфагенскими. Однако выяснения не получилось. Эгейское море было пустынным, а у Вована не было времени искать собеседников.

Зато на Понте Эвксинском царила полная благодать. Видно, сюда история о кораблях-призраках не дошла, и от Вована никто не шарахался, а встречные суда его только приветствовали. Вован приободрился и помчался к Херсонесу с попутным штормом, когда все остальные попрятались по бухтам. Прибой бесновался на всем протяжении берега, и шхунам пришлось заходить в родную бухту под машинами, рискуя перевернуться при повороте, когда они на целых полминуты подставляли борт ветру и волнам. Зато в бухте по контрасту было тихо.

Часовые на вышках оповестили население и, когда первая шхуна подошла к причалу, ее уже встречали. Счастливая Млеча дождалась-таки своего капитана и даже пропустила вечернюю дойку. А утром явился Смелков. У него наверно интуиция выработалась, потому что Вован пока никакого сигнала ему не подавал.

Ведомый шестым чувством и ведомый им безошибочно Юрка сразу проследовал в триклиний, где пребывающая в районе седьмого неба Млеча, свалив все дела на помощников, откармливала исхудавшего, по ее мнению, капитана. Вован, растративший за ночь кучу энергии и потому невыспавшийся, тем не менее, благосклонно принимал знаки внимания, оказываемые ему Млечей, и на глазах терял способность не то что шевелиться, но даже мыслить.

Юрка это понял еще с порога и поторопился пока Вован окончательно не ушел в нирвану.

— Ну? — спросил он, чтобы не распространяться, считая, что этого вполне достаточно.

Это короткое слово сразу привело Вована в чувство. Он встал, пошатнулся, но тут же выпрямился и промаршировал к двери. Млеча посмотрела на Юрку вопросительно, а тот развел руками. Через пять минут Вован вернулся, вручил Юрке маленький сверток, сказал:

— Здесь все, — и опять рухнул на ложе.

А надо сказать, что Млеча откармливала Вована в лежачем положении, для чего специально было поставлено обеденное ложе.

— Одиннадцать карат, — успел сказать Вован, прежде чем потеряться для мира.

Но Юрке информации вполне хватило. Он ушел в свою комнату, положил камень на стол, зажег лампу, достал лупу и стал пристально рассматривать алмаз, вертя его так и эдак.

— Чистой воды и без видимых дефектов, — сказал Юрка сам себе. — Есть за что поторговаться, — и он ушел, практически не прощаясь, чтобы опять появиться на следующий день ближе к обеду.

Вован обнаружился на верфи, где готовили к спуску корпус судна изготовленный по новой технологии с диагональной обшивкой. Вован с Евдокимосом орали по очереди друг на друга и, похоже, получали от этого удовольствие. Юрка послушал, ничего не понял и окликнул вошедшего в раж капитана.

— Когда назад? — спросил он.

— Примерно через недельку. А что такое?

— Хочется знать, с какой периодичностью будет поступать товар. Если как сейчас, то игра не стоит свеч.

Вован задумался.

— Понимаешь, — сказал он. — Одному там ходить стремно. Лучше вдвоем. Ну а нас всего трое. Все остальные мелкота. Им только через Понт бегать. Туда они будут раза в полтора дольше идти, если вообще не утонут. Вот достроят этого монстра — будем ходить в два раза чаще. А шеф разработает свою трубку и камней больше будет. Там-то им тоже приходится месяца полтора до цели топать. Кстати, он тебе список написал необходимых вещей. Я тебе потом отдам, а ты уж постарайся к следующему рейсу. И еще. Я вот что хотел спросить: я приручил тут одно африканское племя в районе современной тебе Луанды. Ну, то есть, будущих ангольцев. Сейчас у меня там что-то типа бункеровочной станции. Если проще, то тамошние негры заготавливают мне дрова за натуроплату. Так вот, что им предложить я знаю, а вот что с них взять — даже не представляю. Так что подскажи, что за порталом будет пользоваться спросом из Африки.

Смелков выпучил глаза.

— Так это что ж, на тебя целое племя работать будет?

— Ну да, — скромно сказал Вован. — А если понравится, то может и не одно.

Юрка чуть не задохнулся от восторга.

— Саныч! — вскричал он. — Да мы шефу с его алмазами только так баки забьем. Во-первых, это ближе, во-вторых, это дикари, которые не знают цену вещам, а, в-третьих, это такая экзотика, что… что… Короче, вот тебе навскидку три вещи: древесина, слоновая кость и рог носорога. Можно, конечно, к перечню добавить шкуры крокодилов, но я пока не знаю, куда их сбыть.

— Эва, — Вован почесал затылок. — Древесина это понятно. Только ты уточни какая. А то там такое разнообразие. Насчет же слонов и носорогов, сильно я сомневаюсь, что они там водятся. Они же просто между деревьями не пройдут.

— Эх ты, голова, — снисходительно сказал Смелков. — Там дальше на восток сплошное плоскогорье с минимумом лесов. Это даже я знаю. А вот вхожи ли туда твои негры — вопрос.

— Вот это как раз не вопрос, — разочаровал его Вован. — Где-то здесь Максимка болтается. Кое-что он должен знать. Для полного знания он, конечно, мелковат, но зато шустёр.

Максимка действительно не обладал всей полнотой информации, но то, что у него удалось получить, вполне Смелкова удовлетворило. Причем удовлетворило настолько, что он начал хвататься за виски и бормотать несусветное. Его состояние вызвало у Вована нешуточную тревогу, и он даже послал двух лучших ныряльщиков сопроводить его через портал, чтобы тот ненароком не хлебнул воды.

Юрка появился через четыре дня. Вовановы ныряльщики в несколько приемов вытащили груз, который он привез с собой. А сам он поймал Вована, который как раз принимал у кузнецов оружие, предполагаемое к обмену. Юрка отвел Вована в сторону и сказал:

— По части древесины до меня довели, что возьмут все. Но ты все-таки постарайся, чтобы рубили твердые сорта. Я надеюсь, что твои негры в этом разбираются. Я специально привез целую стопку двуручных пил и несколько шведских топоров. А также приспособление для их заточки. Извини, неграм придется тебе показывать. Боюсь, что сами они не разберутся. На обмен привез тебе несколько рулонов разных тканей, ну и, конечно, зеркала и бусы — куда ж без них, все-таки классика, — тут Юрка позволил себе посмеяться. — С китайцами насчет слоновой кости и рогов носорога я практически договорился. Чего уж там, позвонил прямо в посольство. Они, конечно, очень осторожничали, но я заверил, что это не краденое и что претензий к ним не будет. В общем, теперь, Саныч, дело за тобой. Да, дядя Вася обещал за месяц кораблик довести до ума. У тебя

есть на него капитан?

— Сам пойду, — сказал Вован.

— Ну через три месяца его всяко сделают, — успокоился Юрка и вдруг хлопнул себя по лбу. — Самое главное-то я тебе и не сказал. Передай там шефу, что его камешек я сплавил за двенадцать штук.

— Всего-то, — разочаровался Вован.

— Если бы его огранили, — ответил Смелков, — то меньше, чем за полмиллиона он бы не ушел.

— Ого! — впечатлился Вован. — Так может нам заняться огранкой? Чем сырье толкать за сущие копейки. А сколько может стоить оборудование для этого?

Юрка задумался, а потом честно ответил:

— А хрен его знает. Но мысль твоя интересна. Обязуюсь к следующему твоему появлению все разузнать.

…С Серегой ушли трое из тех, кто пришел с Бобровым. По молчаливому уговору, Стефанос и те, кто пришел с ним, остались в основном лагере. Мужики и вправду были сильно измотаны и физически и морально, поэтому к ним по поводу возвращения даже не подходили.

Первые километры они одолели играючи. Потом стало потруднее, потом еще труднее. А когда вышли к той самой травяной саванне, которую сжег Бобров, Серега поймал себя на мысли, что лучше бы он остался дома. Он нисколько не сомневался, что точно такие же мысли посещают сейчас головы всех, кто идет впервые.

Трава на сожженном участке опять вымахала за прошедшее время и Серега, в отличие от Боброва, не стал раздумывать, а сразу прибегнул к отработанной технологии и уже следующим утром топал по еще теплой золе. Животные, населяющие этот кусок саванны, уже как бы начали привыкать к периодическим пожарам в своем доме и эвакуировались довольно организованно. Змеи традиционно не успели.

Опять же, в отличие от Боброва, который норовил проскользнуть, никого не задев, Серега не смог отказать себе в удовольствии поохотиться на львов.

Когда они уже вылезли на плоскогорье, и началась типичная всхолмленная саванна с массой пасущихся животных, где львам было самое раздолье, Серега разработал, как ему казалось, свою новую тактику. Сначала он стрелял по обнаруженному льву из дальнобойного карабина примерно с полукилометра. При попадании, которое иногда все же случалось, лев должен был, как любой уважающий себя хищник, броситься на обидчика, чтобы в скоротечной схватке распустить его на ремешки. Ну а обидчик в это время брал нечто крупнокалиберное и стрелял в несчастного с близкого расстояния. Теоретически все выглядело красиво. Ну а на практике все получилось как-то иначе. Если Серега и попадал в льва, тот, не видя перед собой обидчика и не зная кому мстить за доставленное беспокойство, предпочитал в конце концов смыться подальше. Ранив, таким образом, три особи, Серега вынужден был отказаться от своего способа, потому что извел целых два десятка патронов и не напрасно предполагал хорошую взбучку.

На всех остальных охотиться было гораздо проще, но неинтересно и Серега предоставил это своим спутникам. Спутники были людьми практичными, и львы их интересовали мало. А вот какая-нибудь антилопа в виде бифштекса устраивала намного больше.

Вышку, торчащую над укреплением Кимберли, они заметили издалека и неожиданно. Вечерело, и освещенная низким солнцем, она четко выделялась на фоне темнеющего на севере неба. Когда цепочка экспедиции подошла поближе, их, видать, тоже заметили, потому что встречать высыпал весь лагерь. Вернее, все поселение, потому что два довольно больших и высоких дома за высоким же частоколом уже можно было считать селением.

Вот что Серегу сразу поразило, так это устройство частокола. Он явно предназначался не для защиты от двуногих хищников. Основная его стена из острозаточенных кольев была не очень высока, и средний лев мог бы ее перепрыгнуть без особого напряга. Только прыгать бы ему пришлось не в непосредственной близости от стены, а немного отступя. Как раз из-за предваряющего основную стену еще одного ряда кольев. Гораздо ниже основных, но тоже острых. То есть, опереться на них можно было, только проткнув лапу. Но самое интересное находилось во дворе укрепления. Ежели все-таки среднестатистическому хищнику придет в голову совершить прыжок во двор поселения и там учинить разбой и смертоубийство то, взлетев в прыжке над стеной, он будет неприятно удивлен. За стеной таилось несколько рядов, опять же, острозаточенных беспорядочно расположенных кольев. Их расположение было рассчитано на разную длину прыжка. И как бы хищник не тормозил в воздухе. Ушами, лапами и хвостом. Приземление в любом случае выглядело бы печальным.

Серега подивился изобретательности обитателей укрепления, и они ему рассказали, что еще ни один хищник не осмелился испытать себя в этом аттракционе. То, что они по ночам подходили вплотную к частоколу, показывали следы поутру. Но ни один не прыгнул. Видать, местные львы были далеко не дураки.

Все, что Серегина экспедиция привезла на себе и на спинах мулов, было тут же пущено в дело. Люди, пришедшие сюда еще с Бобровым, жаловались, что последние две недели ели только мясо и изредка рыбу, выловленную в Оранжевой реке водовозами. И мясная диета им настолько обрыдла, что просто не передать. И в первый же день после прихода экспедиции меню состояло из каш, макарон и распаренных сухарей. А Серега понял, что не зря его снабдили узелком с семенами и, взяв себе пару помощников, принялся обустраивать огород. Так как новый Кимберли, как и старый (тут главное было не перепутать кто новый, а кто старый) располагался далековато от речки (в данном случае Оранжевой), то надо было решать еще и проблему с водой. Вот с чем не было проблем так это с дровами, потому что окружающий якобы лес как раз на дрова был и годен.

И конечно же, Серега по приходу, после того как вдоволь налюбовался частоколом, домами и надворными постройками, а также вкусил от щедрот, был ознакомлен с добычей по алмазной трубке Кимберли. Добыча Серегу не впечатлила. Он-то по простоте душевной ожидал увидеть, по крайней мере, полведра ярко сияющих камней, а ему показали несколько тусклых стекляшек, одна из которых, правда, была небесно-голубого цвета и довольно крупная. В общем, Серега был разочарован и, если бы не авторитет Боброва, бросил бы это дело к соответствующей матери и радостно слинял. А так его рано утром повели на место действия. Там стараниями старателей, что звучало как каламбур, была уже вырыта здоровая яма в границах, отмеченных Бобровым.

Сереге показали всю нехитрую технологию от выемки грунта до промывки и сортировки. Он прошел по всей цепочке, подметил слабые места и тут же принялся процесс рационализировать. Сперва он нацелился на переноску грунта, который к месту промывки таскали на импровизированных носилках. Сначала Серега хотел сделать простую тачку, конструкцию которой себе прекрасно представлял. Он даже колесо уже сделал, отпилив торец от толстого дерева. А потом задумался. Чтобы тачка беспрепятственно катилась, ей нужна ровная дорожка. А в условиях, когда доски отсутствуют как класс и расколотые стволы деревьев их никак заменить не могут, потому как в таком случае дорожка никак ровной не получается, Сереге пришлось думать об адекватной замене. И он придумал. Вернее, вспомнил, что читал где-то про такой транспорт, который движется по рельсу, изготовленному из обычных жердей, мускульной силой одного человека.

Стефанос, уходя, оставил за себя очень толкового человека, который смог наилучшим образом организовать работу. Серега с утра еще приметил и подивился, что каждый в маленьком коллективе четко знал, чем он в данный момент должен заниматься. Потому что этот талантливый организатор, чтобы порученная работа человеку не приедалась, раз в неделю произвольно менял род деятельности, или, ежели по-современному говоря, производил ротацию. И сегодняшний землекоп с понедельника становился дровосеком, а потом промывщиком грунта или вовсе сортировщиком.

Серега на такое новшество подивился и решил взять на заметку, а пока, пользуясь своим статусом «самого главного», снял народ со всех работ кроме охотничьих и дроворубных, ну и повара, конечно, и напряг их изготовлением дорожки из жердей и транспортного средства. Народ, прельщенный новизной, не возражал. Спор вызвало только направление, по которому необходимо было прокладывать эту самую дорожку. Дело в том, что за водой для промывки, приготовления пищи и других водных процедур продолжали гонять на реку Оранжевую, которая своей излучиной походила наиболее близко к поселению и руднику. Ну, близко, не близко, а верст десть было. А это, если не торопиться, четыре часа туда и обратно. Приходилось каждый день отряжать двух человек при двух мулах. И они за день успевали сделать целых два рейса.

Серега вник в проблему и задумался. Потом с возгласом:

— Эх! Была не была! — вырубил рогульку, взял ее за два конца и пошел по спирали от центра рудника, потихоньку расширяя круги. Когда он уже отошел от ямы метров на сто, если считать по радиусу, и попал в какую-то низинку, рогулька у него в руках слегка повернулась, указывая концом в землю.

— Во, бля! — сказал Серега ошеломленно. — Так я что, еще и лозоходец?

Серега был так озадачен, что не нашел подходящих слов, кроме ругательств, естественно. Он как раз меньше всего ожидал, что это сработает и взялся за рогульку просто от безысходности, потому что ничего рационального в голову не лезло, а возить воду за десять верст, это, согласитесь, ни в какие ворота…

Люди, шедшие за ним, столпились вокруг и с интересом ждали дальнейших действий. А Серега медлил, его действия в глазах окружающих были почти что колдовством, а сам он приравнивал их к шарлатанству. И теперь отдать приказ копать и не обнаружить воды будет с одной стороны дискредитацией, а с другой — подтверждением. Подтверждения Серега не боялся — это было только его мнение, а вот что касается дискредитации…

— А-а! — решился он, наконец, и потребовал лопату и кирку, решив заняться этим сам, никого не привлекая.

Однако, пройдя полметра, он запыхался и решил передохнуть. Впрочем, его дело продолжили сразу двое, и яма диаметром метра два стала стремительно углубляться. Уже скоро землю из нее стали вытаскивать в ведре, привязанном к веревке, а больше одного землекопа в ней не помещалось. Народ, уверовавший в Серегины способности, тем не менее, не уходил. И землекопы менялись довольно часто.

Вода появилась, когда глубина ямы достигла метров четырех. Сначала это была просто влажная земля. Потом грязь. А потом очередного землекопа пришлось срочно поднимать в ведре, потому что вода стала стремительно подниматься. Но тревога оказалась ложной и, поднявшись сантиметров на семьдесят, уровень воды стабилизировался. Ее тут же стали вычерпывать, просто выливая рядом. Сначала темно-коричневая вода стала быстро светлеть, и на пятнадцатом ведре стала уже почти прозрачной.

Серега моментально стал триумфатором, авторитетом и полубогом. У него даже отобрали колесо, на котором он начал вытачивать желоб, позволявший ему не съезжать с рельса. Сереге осталось только руководство. И буквально к вечеру все было готово.

Настоящая работа началась на следующий день. И тут, по личному Серегиному выражению, им поперло. Поэтому с обратной экспедицией решили не тянуть и четыре человека при одном муле, забрав добычу, что составила довольно увесистый мешочек, отправились на берег.

Три шхуны вооруженные до зубов (каждая теперь имела на борту по пушке, изготовленной из буровой трубы) вырвались из теснин Геллеспонта на простор Эгейского моря. Позади остался бурный об эту пору Эвксинский Понт, такой, что даже Вован не решился рисковать и плыть напрямую от Херсонеса к Босфору и скромно прокрался в виду фракийского берега. И даже один раз укрылся в бухте. Но теперь все обошлось и шхуны форсировали паруса, собираясь быстрее добраться до Крита.

Но сначала Вован собирался зайти в Милет. Милет был особым случаем. Раздолбанный вдребезги и пополам, смысла восстанавливаться, пока был жив Александр, у него не было. А Вован, имея на него свои виды, не торопился обнадеживать оставшихся в живых жителей тем, что их обидчику осталось каких-то десять лет, а потом начнется такая заваруха, которая будет почище любых завоевательских войн. Так что Вован уверил сам себя в том, что он обеспечивает местным жителям будущее и со спокойной совестью выпустил в город своих вербовщиков. Чтобы послушать этих искусителей народ сходился со всего города. Удивительно, сколько его еще сохранилось под развалинами. Каждому хотелось послушать красивую сказку про благодатную страну вечного лета без войн и завоевателей.

Вован простоял там всего двое суток, а увез почти два десятка парней и девушек. Девушки были его особой гордостью. Он разместил их на отдельной шхуне и всячески выказывал им свое расположение во время нечастых стоянок. Расположение Вованом выказывалось исключительно отеческими взглядами и показательным плющением капитана и команды. Ни за что, просто так, на всякий случай. Посетив Крит, который уже год приходящий в упадок, он надеялся еще и там разжиться людьми, потому что активные члены общества охотнее покидают депрессивные районы. Но на Крите его ждал облом, потому что много боеспособных молодых мужчин отправились в войско Александра и Вовановым вербовщикам удалось привлечь только пять относительно молодых женщин. Вован только повздыхал. Впереди были Сиракузы, а уж там-то в процветающем городе набрать свободных людей было очень проблематично. А с рабами была проблема. Вован из-за цен не стал брать рабов в Херсонесе, рассчитывая, что уж в Средиземноморье, на восточных берегах которого буйствовал Саша Македонский, пленники будут раздаваться практически даром.

Однако, Сиракузы сильно его уверенность поколебали. Цены на двуногие орудия труда не сильно отличались от херсонесских.

— М-да, — подумал Вован. — Или с востока еще товар не подвезли, или местные спекулянты сговорились. Ладно, завтра с утреца сходим последний раз, да надо отваливать.

А вот утром Вовану жутко повезло. Прикупив по дороге четырех мулов и отправив их с сопровождающими на судно, он с оставшимися моряками решил все-таки прогуляться на рабский рынок, который располагался на соседней площади. Они вышли на довольно широкое пространство между двухэтажными домами с одной стороны и крепостной стеной с другой как раз тогда когда торговец расставлял на помосте десяток девчонок от десяти до четырнадцати лет, сдирая с них остатки тряпья, служившего одеждой. Показывая «товар» лицом, торговец, видно рассчитывал на знатоков женского тела. Ну а Вован не стал объяснять, что голые девчонки вызывали скорее жалость, чем вожделение. Они были не просто худыми, они были до крайности истощенными. В том состоянии, когда через кожу живота виден позвоночник. Про торчащие ребра и говорить не приходилось. На подошедшего Вована и матросов они даже не посмотрели и только одна скользнула равнодушным взглядом.

— Шесть мин, — сказал торговец и, видя, что клиенты заинтересовались, добавил. — За каждую.

— Чего?! — удивился Вован и повернулся к своим, которые тоже громко выразили свое удивление. — Вот за этот скелет ты просишь как за взрослого трудоспособного мужика?

Торговец замялся, но, то ли из упрямства, то ли еще по какой причине цену снижать не стал.

— Двадцать мин за всех, — Вован был не менее категоричен, но постарался, чтобы голос прозвучал как можно равнодушнее, хотя желание засветить торговцу промеж глаз его так и жгло.

Боцман, уловив невысказанное желание капитана, уже заходил торговцу за спину, не видя в этом ничего предосудительного. Торговцев рабами вообще били довольно часто. В безыскусном рабовладельческом обществе это был обычный элемент торговли. Стражники на рынке, как правило, вступались за торговцев, потому что они с них кормились, но в данном случае сила явно была на стороне покупателя.

Торговец понял, что его сейчас будут бить, и поспешил сбавить цену, зная, что все равно останется в прибыли, потому что девчонки достались ему практически даром.

— Тридцать, — сказал он и опасливо покосился на широкого как дверной проем зверовидного боцмана.

Боцман нейтрально ему улыбнулся.

— Двадцать пять, — сказал Вован решительно. — И ни драхмой больше.

После покупки мулов серебра в фонде Вована оставалось не так уж много, и он рискнул залезть в фонд оплаты, который вез Бобровским труженикам, надеясь, что Бобров его поймет. Тем более, что покупать в Африке было нечего. Да и негде.

Торговец остался пересчитывать серебро, а Вован выстроил девчачий контингент компактной колонной по два с самыми маленькими впереди, на двоих старших, сняв с плеча и развернув, набросил свой гиматий, который частично скрыл их уже оформившиеся груди и кудрявую шерстку в паху. Рвань, предложенную торговцем, он гордо проигнорировал. И в таком виде повел свой отряд через полгорода в порт.

Девчонкам было, похоже, наплевать на зрителей, они были сосредоточены только на том, чтобы дойти туда, куда вел их этот странный покупатель. Дойти и не упасть. Вовановские моряки топали по бокам колонны и угрожающе зыркали по сторонам. Но если кто из зевак и смеялся, то делал он это не во всеуслышание и не на виду. Вован шествовал впереди с видом абсолютно равнодушным.

Разноязыкий гомон порта налетел неожиданно, едва сам порт открылся за последними домами. Девчонки проявили вялый, но интерес к жизни и стали оглядываться, пытаясь понять, куда они попали. А когда перед ними вырос борт одной из шхун и вахтенный матрос предложил им подниматься на палубу, они откровенно перепугались. Сопровождавшие их матросы подумали, что девчонки собираются разбежаться и теснее сплотились вокруг, а некоторые даже взялись за руки.

Вся беда была в том, что девчонки понимали по-гречески только несколько слов, сами, будучи из центральных районов Сицилии. Вовану кое-как при помощи интернациональных жестов и нескольких слов удалось успокоить контингент и направить их на шхуну. Ну а там уже в действие вступили тетки из Милета и с Крита. И они сразу нашли с подопечными общий язык и принялись за дело.

Сначала девчонок отмыли, изведя несколько кусков мыла и две бутылки шампуня (сами при этом восхищаясь невиданным средством), которые Вован вез для поселенцев. За то время, пока их мыли, ополаскивали и снова мыли, двое теток, сопровождаемых матросами на всякий случай, сбегали на местный рынок и прикупили длинный некрашеный кусок ткани и пару куриц. Вован только хмыкал и отсчитывал серебро. Куриц забросили на камбуз, потому что Вован велел для начала кормить приобретение только бульоном во избежание эксцессов. А ткань разрезали на примерно равные куски, в каждом из которых вырезали дырку для головы. Потом бралась девчонка, голова ее просовывалась в дырку, половина куска ткани прикрывала спину и попу, а другая грудь и живот. На талии все это перевязывалось пояском из веревочки, и получался почти спартанский пеплос. Из-за того, что куски ткани были примерно одинаковы подлине, а девчонки все разного роста, получилось, что кому-то пеплос был до середины бедра, а кому-то и ниже колена. Но девчонки этим не огорчались, наоборот, получив одежду, они отходили в сторонку, рассматривая ее и разглаживая.

А тут как раз поспел и бульон. Девчонки были такие дикие, что их пришлось учить пользоваться посудой и ложками. Впрочем, на первый раз решили и не учить, когда увидели, как они похватали миски с бульоном и, обжигаясь и давясь, выпили все через край. Вид у них по-прежнему был жутко голодный, но, поняв, что добавки не будет, они не возмущались, а просто тихо легли на указанное место и, повозившись, заснули.

Тем временем шхуны вышли в море и отправились в сторону Геркулесовых столпов.

Девчонки проснулись как раз к ужину. Выйдя на палубу и увидев вокруг одну воду, они переполошились и защебетали что-то по-своему. Более старшие подруги, которым и самим-то было страшновато, стали их успокаивать, мол, ерунда это всё — обычный переход морем. Правда, очень длительный. Но корабли большие и крепкие. И, главное, командир у них суровый, надежный и знающий. А на осторожный вопрос, насколько длителен переход (девчонки моря до этого не видели от слова совсем и опасения их были понятны) ответили критянки, как более опытные.

— Как ветер будет. Но, по слухам, не менее, чем пол-луны.

Тут как раз подоспел ужин, и девчонки сразу забыли про свои страхи, потому что ужин на этот раз был гораздо материальнее обеда. Объедаться им, конечно, не позволили, хотя очень хотелось, но и голодными на этот раз они не остались. Ну, если только чуть-чуть.

Но после еды страхи опять проснулись, правда, уже приглушенные довольно урчащим желудком. Старшие женщины уже ничего не могли добавить к тому, что сказано, тем более, что они ничего не знали об участи, приготовленной для конкретно этих десяти девчонок. И поэтому пригласили компетентного помощника капитана. Помощник капитана был груб и неотесан, как и положено моряку. Но он все-таки был, типа, элита и к тому же собирался делать карьеру, став капитаном, чего Вован ему твердо обещал. А стать капитаном на одном из Вовановых кораблей это вам не на утлом купце вдоль берега ходить, и даже не на триере гонять. Это такое… В общем, помощник твердо помнил все Вовановы установки и старался исполнять их «от» и «до».

И вот от него девчонки узнали при посредничестве самой бойкой тетки с Крита, что все они плывут в далекую страну Южную Африку в новый полис прозываемый Новгород (а что, других-то Новгородов еще в помине не было). Полис этот полон всяческих чудес, не виданных нигде в подлунном мире и, хотя он еще очень мал, но совсем скоро по богатству превзойдет не только Сиракузы, которые они видели, но и сами Афины, о которых, конечно же, слышали.

А правит в этом удивительном полисе добрый деспот (каково сочетание?), по уверениям знающих людей, сын Гефеста и смертной женщины. А зовут его Александрос.

А еще помощник капитана рассказал, что рабства у Александроса нет совсем, а на наивный вопрос одной из девчонок — а что же тогда с ними будет, ответил неопределенно.

После такого рассказа авторитетного (авторитетней уже просто некуда) человека старшие девчонки впали в задумчивость. Младшие тоже впадали, но у них это длилось недолго. Они, конечно, тоже выросли в рабовладельческом обществе, но оно коснулось их в полной мере только сейчас. А вот двоим самым старшим уже довелось перейти из рук в руки. И ничего хорошего для себя они в очередной перепродаже не видели. И помощник капитана их сильно смутил. Они даже растерялись, потому что совершенно не представляли себе свою будущую жизнь. Это что же получается — их сейчас привезут на место, выгонят на берег, и иди куда хочешь. А непонятная должность — деспот, просто пугала. Они знали только старосту деревни, где жили и работорговца. Некоторые даже и родителей забыли. В общем, девчонкам было над чем подумать.

А тем временем, по правому борту кораблей поднялись из воды обрывы Иберии с грандиозным столпом достойным самого Геракла, а полевому у самого горизонта тянулись берега Африки. Той самой Африки. Девчонкам стало не по себе.

Атлантика встретила корабли легким штормом. Гражданский контингент, лежа вповалку в трюме, стонал на все голоса. Моряки удивлялись, а кок радовался экономии продуктов. Впрочем, радовался он недолго, шхуны повернули на юг, а шторм попытался протиснуться в Средиземноморье, гражданские лица воспрянули было, но тут началась тропическая жара и у них с непривычки опять пропал аппетит.

Вовану, как командору пробега не было никакого дела до страданий гражданских лиц. Он, пользуясь своим положением, вез только чистый груз, свалив на остальные две шхуны мулов и переселенцев. А если их капитаны ничего не докладывали, значит, у них все было в порядке. Заправившись водой на Канарских островах и выгуляв на берегу пассажиров, Вован уже отошел достаточно далеко, когда барометр ни с того, ни с сего стал падать. Одновременно с этим стал усиливаться северный ветер. Вован сначала хотел добежать до Гвинейского залива с удачно подвернувшимся попутным штормом, но падение барометра ускорилось, и он решил, что был неправ. Суда развернулись обратно и пошли против набирающего силу ветра галсами, одновременно поднимая пары в котлах.

А ветер все усиливался и через четверть часа превратился в полноценный шторм. Паруса пришлось максимально зарифить, пассажиров затолкать в трюма, мулов связать, чтобы они, взбесившись от страха, не переломали перегородки. Когда Вовану доложили, что можно запускать машину, он вздохнул облегченно. Круче к ветру, чем на четыре румба, шхуна идти не могла и эта лавировка, мало того, что выматывала команду, она еще очень медленно приближала к цели. Ас машиной они сразу внаглую пошли против ветра, предварительно взяв паруса на гитовы.

В маленькую бухту, скорее, даже эстуарий, все три шхуны втиснулись с трудом. Хорошо, что ветер дул с севера и высокий остров их прекрасно прикрывал. Сменись ветер, и бухточка их бы точно не уберегла. Но шторм, разошедшийся в полную силу, буйствовал два дня, но так направления и не сменил. Когда же он, наконец, пошел на убыль, Вован решил все-таки штормом немного попользоваться, тем более, что им было по пути. Пассажиры же, когда их загоняли с берега на палубы, смотрели на встрепанный океан с тихим ужасом. Это только моряки всецело доверяли своему капитану. Гражданские же лица пока оснований для такого доверия не видели.

Вовану удалось пробежать со штормом всего сотню миль. Потом ветер скис совсем, и пришлось пускать в ход машину. Так они и шли под машинами до самой Луанды, потому что сменивший шторм полный штиль почему-то затянулся. Пассажиры, когда поняли, что шхуны целеустремленно идут вперед в полном безветрии и, не прибегая к веслам, сначала очень перепугались, а потом осознали и прониклись, ощутив себя хоть чуточку причастными к деяниям полубога Александроса. Ну а матросы, которые устройства паровых машин не знали, но уже к ним привыкли и были уверены, что это не проделки богов, хотя Александрос, конечно, велик, с разъяснениями не спешили. А помощник капитана на робкий девчоночий вопрос — не потребует ли в жертву юной девственницы бог машины, в запарке ответил:

— Пока нет.

И это девчонок совершенно не успокоило. Ведь «пока нет» не означает твердое «нет». Оно ведь только «пока».

Шхуны бросили якоря в виду кучи дров, которая уже вполне могла служить ориентиром, потому что стала постоянной приметой места. Все образцы товаров сложили в шлюпку. Вован взял с собой Максимку и пять вооруженных гребцов. Все повторилось, как и прошлый раз, в чаще застучал барабан и через полчаса на берегу был десяток черного народа.

Вован был встречен со всем почетом и препровожден к импровизированному столу. Однако, увидев кулинарные изыски торговых партнеров и прослушав краткую лекцию, поведанную ему шепотом Максимкой о способах приготовления этих шедевров, Вован, подавив рвотный рефлекс, от угощения отказался. А чтобы партнеры не обижались, сказал, что очень спешит, и так уже опаздывая на несколько суток. А в конечной точке пути его ждет злобный деспот, любимым занятием которого, является посадка виновного на кол. Негры, которым этот вид казни был незнаком, очень сильно заинтересовались. Настолько сильно, что даже забыли обидеться за отвергнутое угощение. А когда Вован продемонстрировал им разнообразие предлагаемых к обмену товаров, они вообще потеряли дар речи и стояли молча, созерцая выложенные богатства, среди которых не последнее место занимали яркие стеклянные бусы. А потом, озадачив Вована, все негры, повинуясь знаку вождя, повернулись и молча направились в лес.

Вован опомнился, когда несостоявшиеся партнеры уже скрылись за деревьями, и послал вслед Максимку с настоятельной просьбой вернуться. А не то он высадит с кораблей сотню человек (которых у него не было), придет в их селение и предаст его мечу, огню, грому, молниям и прочим средствам самообороны. Мальчишка вытаращился и шустро удрал, и, видно, догнав вождя, все изложил правильно, потому что негры вернулись на удивление быстро. Вован изобразил на лице приличествующее гневное выражение — Это что за дела?! — прорычал он так, что даже его помощник посмотрел на него с опаской. — Кто так ведет переговоры?! Вы хотите, чтобы я вел дела с соседними племенами?

Негры подавленно молчали. Наконец, вождь, запинаясь, сказал:

— Пусть простит нас большой белый человек, но нам нечего предложить в обмен на твой прекрасный товар. Мы довольно бедное племя.

— Как это нечего?! — громко возмутился Вован, соответственно настроенный Смелковым.

Через полчаса повеселевшие негры уже почти по-хозяйски разглядывали выложенные ножи, наконечники, посуду, яркие ткани и о чем-то оживленно лопотали между собой. А еще через полчаса, установив окончательную цену, причем, по лицам партнеров Вован видел, что здорово продешевил, но ни один из негров ему на это не указал.

На этот раз шхуны никто не провожал. По-деловому настроенные негры скрылись в лесу, не оглядываясь.

Окрыленный Вован несся на юг на всех парусах. Ему очень хотелось похвалиться перед Бобровым. Эта обещающая так много сделка, провернутая им практически самостоятельно, должна была доказать и Боброву и всем прочим, что он Владимир Александрович способен не только грузы таскать из пункта А в пункт Б. Вован спешил на юг и даже шторм у мыса Бурь его не остановил.

Бобров, тем временем, пока Вован бился со стихией, с расстоянием, с непонятливыми неграми и слишком понятливым Смелковым, успел наладить в поселке быт, достроить дома, расселить жителей. Причем, семейным достались почти квартиры, то есть помещения с отдельным входом и даже с частичными удобствами в виде холодной и горячей воды. Правда, и та и другая были лимитированы, потому что днем электроэнергии на поддержание работы насосов и электробойлеров не хватало. Ее, по большей мере отнимала деревообработка. Зато вечером и ночью того и другого было сколько хочешь.

Пока были проблемы с канализацией и к вариантам дачных сортиров порой выстраивались очереди. Особенно по вечерам после ужина. Бобров очень надеялся на Вована, который должен был привезти еще одну минигэс, а также заказанный фекальный насос и трубы большого диаметра. Бобровские женщины очень полюбили ночное купание под душем. У него, как у всякого приличного деспота, была личная душевая кабина (он вообще-то собирался всем постепенно поставить, но у него все-таки была первая и все завидовали), но Боброву редко когда удавалось ею воспользоваться. То воды не было, то она оказывалась занята. Причем, зачастую, сразу двумя женщинами. Бобров несколько раз пытался принять участие в том, что Апи называла помывом, но кабина явно не была рассчитана на троих разом и, хотя женщины, ни в коей мере не были против, окромя фигурного (зачастую даже статического) стояния, мало что получалось. Правда, последующее действие в кровати очень всех впечатляло.

Но главное, что Бобров немедленно вписал себе в актив, было начало прокладки дороги. Сейчас путь до Кимберли по суше занимал примерно столько же времени, сколько Вован тратил на морскую дорогу до Херсонеса. Получалось неприемлемо ни с какой стороны. Надо было время на дорогу срочно сокращать, иначе на нее могла уйти, если говорить образно, вся оставшаяся жизнь. А Бобров не желал посвящать всю жизнь дороге. Он хотел хоть немного побыть этаким набобом. Тем более, имея таких жен. И если Златка внешний антураж воспринимала относительно спокойно, для нее главным был Бобров в этом антураже, то Апи просто поражала своей тягой к богатой, обеспеченной всеми благами, жизни.

Казалось бы, откуда это в молодой девчонке, которая до своих пятнадцати лет видела только бедную хижину родителей, рабский рынок да вонючий трюм корабля, где к тому же ее регулярно скопом насиловали. Откуда ей было знать, как могут жить очень богатые люди. Всякие там сатрапы, тираны и деспоты. Она кстати, первой из всех освоила привезенный Вованом во время второго рейса компьютер, совсем, простенькой конфигурации и огромным, по тем меркам, семнадцатидюймовым монитором. И надо же было, чтобы ей попалась среди множества книг многотомное сочинение Анн и Сержа Голон о похождениях Анжелики. А тут еще и Бобров, как он себя потом корил, не от большого ума, а чтобы сделать ей приятно, попросил у Юрки через Вована кассеты с фильмами об этой самой Анжелике. И все.

Когда Апи обнаружила путем сравнения зеркала с экраном свое неоспоримое сходство с Мишель Мерсье, жизни Боброву практически не стало. И даже по ночам, когда угомонившаяся Златка с другой стороны от Боброва вовсю предавалась сновидениям, Апи, отдышавшись, начинала поверять плавающему между сном и явью Боброву свое виденье их жизни.

А днем Апи была неудержима. Она изо всех сил помогала Боброву строить новую жизнь. А так как новая жизнь, по замыслу Боброва, подразумевала дорогу, значит, Апи назначила сама себя строителем этой дороги. Правда, она с трудом поднимала тяжелую кирку, но никто над ней не смеялся и только Бобров, заметив, что девчонка, сопя, разбивает подвернувшийся камень, с возгласом: «Горе мое!» отнимал у нее кирку и, взяв подмышку, относил домой.

Апи не возражала и не устраивала ему сцен. Но при первой же возможности опять убегала к строителям дороги. А когда один из них, желая сделать Боброву приятное, попробовал так же как он транспортировать Апи, она устроила такую дикую сцену, что несчастный потом боялся и близко к ней подходить. Бобров после этого строго отчитал девчонку. Та выслушала все, покорно понурившись, а когда он закончил, заявила:

— Никто не должен трогать то, что принадлежит Боброву.

— Ты мне не принадлежишь, — счел нужным возмутиться Бобров. — Ты свободный человек.

Ответ Апи поставил его в тупик.

— Я тебя люблю, — сказала она решительно. — А значит, принадлежу.

— А если я тебя? — растерялся Бобров. — Значит, по-твоему, тоже принадлежу?

— Ну да, — заявила дерзкая девчонка и, показав ему язык, гордо удалилась.

Когда Бобров попросил Златку повлиять на младшую подругу, которая вбила себе в голову невесть что, Златка ответила, даже не думая, что Апи сказала совершенно правильно. Только она, Златка, полагала, что это к ней придет немного позже.

— Ты хочешь сказать… — начал было Бобров.

— Какой ты все-таки глупый деспот, — улыбнулась Златка.

Когда дорога удлинилась до трех километров, и поселок скрылся из вида, к строителям вышли, ведя в поводу исхудавшего мула, Серегины посланцы. Бобров объявил перерыв, плавно перешедший в вечерний пир, когда увидел, с какой добычей они явились. На следующий день работы тоже не было — какая уж тут работа.

Серегины посланцы купались в лучах славы, их донимали расспросами все, начиная с Боброва. С пира их буквально унесли, а утром начали приобщать к благам цивилизации, потому что они уходили еще с Бобровым и многое теперешнее было им в диковинку. Особенно им понравилось, когда вечером все свободные от дежурств и вахт собирались под большим навесом из пальмовых листьев и смотрели по волшебному аппарату под названием «телевизор», явно ниспосланному богами, движущиеся картинки, которые наиболее продвинутые, вроде поварихи Ефимии или медицинской сестры Меланьи, называли фильмами. Сначала они просто смотрели во все глаза, а потом стали улавливать сюжет.

А тем временем, в Кимберли собралась обратная экспедиция. Повел ее Стефанос, воодушевленный принесенной добычей и тем, что после трехмесячной вахты, в следующий рейс он попадет в поместье, хотя многие в поселке, вспоминая поместье с ностальгией, тем не менее, не хотели туда уезжать. Стефанос повел с собой девять человек. Бобров решил увеличить население Кимберли и посылать каждый раз народу больше чем приходит оттуда.

Стефанос, по всей видимости, был невезучим человеком, потому что через несколько дней после его ухода дежурный с мыса сообщил, что видел далеко в океане паруса. Он сразу же разжег костер и на следующее утро в бухту вошли все три шхуны. Строители дороги, не успевшие пройти

и пятидесяти метров после последнего пира, опять были отозваны для торжественной встречи. Чтобы Ефимия не сбилась с ног, готовя на такую ораву, Вован отрядил ей в помощь всех трех коков со шхун.

Сам он засел в квартире Боброва с отчетом. Златка с Апи лежали тут же поверх покрывала во фривольных позах, создавая надлежащий фон для разговора. Из всего Вованова описания путешествия туда и обратно, изложенного им довольно скупо, они выделили три момента, хотя и

делали вид, что совершенно не прислушиваются к разговору. Первый момент это заключение устного договора о торговле с аборигенами, второй — перипетии плавания по Средиземноморью (это было забавно), ну и третий — разговор со Смелковым.

А вот Бобров, в отличие от своих жён, Вованово близкое знакомство с неграми оценил сразу. Причем оценил громко и где-то даже безудержно. На него даже сам Вован посмотрел с удивлением. Но его удивление быстро прошло, когда Бобров пояснил ему, на какую золотую жилу он наехал. Вован, конечно, знал от Смелкова, что все это значит, но Бобров, владеющий гораздо более обширной информацией и к тому же сам почти африканец сумел таки Вована завлечь и зажечь. Юркины высказывания послужили Боброву дополнительным поводом для начала

построения гигантской африканской пирамиды, которая из-за малой пропускной способности портала куда хорошо пойдут только такие компактные товары как алмазы и, с натяжкой, слоновая кость, должна была быть реализована в древнем мире, который по стандартам удобств должен быть подтянут к концу века двадцатого. Ну, не весь мир, конечно. И не для всех. На такое даже Серега бы не пошел при всей его страсти к прогрессорству. А вот сделать для себя какое-нибудь государство…

Особенно подстегнуло Бобровскую мысль Вованово предложение производить огранку найденных алмазов на месте. А когда он узнал, что стоимость бриллиантов превышает стоимость сырья в сотню раз. А тем более, о том, что Юрка пообещал достать оборудование и может даже специалиста. Тут Бобров чуть не задохнулся, осознав грандиозность задач и своих возможностей.

Его настроение передалось Вовану, который ударился в грезы, отражающие его личные пристрастия, и увидел себя на мостике гигантского лайнера всего в белом, в галунах и в золоте. Впрочем, дальше он, как человек практичный, распространяться не стал. Достаточно было мостика, галунов и золота.

Девчонки увидели, что мужики подозрительно затихли, мечтательно уставясь куда-то в бревенчатую стену, и переглянулись. Потом Златка неуверенно спросила:

— Саня, у нас все в порядке?

— А! — очнулся Бобров и посмотрел на Златку почти с укоризной.

А Вован продолжил рассказ как ни в чем не бывало с того самого места, на котором остановился. Дойдя до Сиракуз, где он провернул удачную сделку, Вован был остановлен возгласом Апи.

— А где они?!

— А, — сказал Вован. — Э-э. В общем, не знаю. Кто туту вас распределением заведует? У него спроси. Мое дело было довезти.

Апи посмотрела на него испепеляющим взором и бросилась надевать штаны и куртку, потому что за выход в свет в одном хитоне, который приравнивался к майке и шортам, Бобров запросто мог оставить ее на неделю без сладкого и без прогулок. Создав иллюзию закрытого тела, она, не застегивая куртку, выскочила за дверь. Бобров укоризненно покачал головой. Златка, как женщина более старшая и, соответственно, более разумная подошла к делу рациональнее.

— Саныч, а что ты Титосу не сказал, чтобы он выгружал их в первую очередь?

— У нас правило, Злат, — терпеливо пояснил Вован. — Людей всегда высаживают первыми. Потом мулов. Потом все остальное.

Златка подхватилась и, под пристальным взглядом Боброва застегнув куртку, выбежала вслед за младшей женой.

— Пусть себе, — сказал Бобров. — У девочек немного развлечений. Саныч, давай продолжим. Когда пойдешь обратно, в Луанде покажи вождю наши алмазы. Можно наверно даже дать один, не самый большой, как образец. И скажи ему, что на север от Луанды должна протекать река, я не знаю названия, так пусть пошарят на косах и бьют шурфы поперек долины. Покажешь им конструкцию лотка и научишь мыть. Я прочитал, что в Анголе будут добываться самые лучшие ювелирные алмазы. А шлифовать бриллианты, скорее всего, будем здесь. Где еще найдешь сочетание прекрасного климата великолепной местности, дармовой электроэнергии и алмазного сырья в шаговой доступности.

Апи и подоспевшая Златка нашли всех приехавших женщин с Крита и из Сиракуз втиснутыми в одну жилую секцию. Почти одновременно с ними в помещение вбежала Меланья и увела критянок на санобработку, обследование и прививки. А оставшиеся десять девчонок, почувствовав в Апи и Златке почти ровесниц, набросились на них с расспросами. Полноценному общению, конечно, мешал скудный словарный запас, немного пополненный за время плаванья, поэтому с обеих сторон присутствовала энергичная жестикуляция. Девчонки показали свою разочарованность. Наслушавшись в пути помощника капитана, они представляли себе Новгород этакой белоснежной сказкой над синевой вод. Действительность их, мягко говоря, не впечатлила. Потому что кроме синевы вод все остальное было неправдой. А сам полис представлял из себя несколько строений, сложенных из коричневых бревен и досок, среди которых выделялись два длинных дома, оказавшихся жилыми, и несколько других сооружений, назначение которых им было неизвестно.

Апи и Златка постарались их уверить в том, что помощник капитана во многом был прав, и они непременно покажут это новым поселенкам, когда строгий жрец бога Асклепия разрешит им свободно передвигаться по поселку и окрестностям. Это называется ка-ран-тин, со вкусом выговорила Апи новое слово.

— И к тому же надо будет вам сшить новую одежду, — добавила Златка. — Такую, как у нас.

Девчонки давно уже с интересом поглядывали на одеяния Златки и Апи, а тут окружили их и чуть не вывернули наизнанку. Но кто-то, видать, из самых любопытных спросил про местного деспота. Страшного и ужасного.

— Так мы его жены, — пискнула Апи, с которой уже наполовину стащили штаны, заинтересовавшие девиц, прежде всего.

Вокруг них моментально образовалось пустое пространство.

— Мы придем завтра, — пообещала Златка, поправляя одежду и беря за руку Апи.

Девчонки проводили их затравленными взглядами.

А назавтра Бобров решил заняться вновь прибывшими. С милетцами никаких проблем не возникло. Они были готовы работать где угодно и кем угодно при оговоренной достойной плате и относительно нормальных жилищных условиях. Причем любые жилищные условия, которые мог предоставить Бобров, всяко были лучше милетских. Уж Александр Филиппович постарался. Критские женщины тоже были пристроены довольно быстро. И даже без вмешательства Боброва. Двоих сразу же забрала Ефимия. Кухня расширялась, жителей в поселке становилось все больше, и их надо было кормить и имеемые повара не справлялись. Одну саму старшую (ей было лет тридцать пять) взял к себе Петрович. Женщина упомянула в разговоре, что была знахаркой. Вот Петрович и решил, что сочетание народной древнегреческой медицины и представляемой им традиционной медицины дадут что-то новое и доселе неизведанное. Да и Меланье помощь требовалась.

Когда осталось только десять малолетних девчонок, Бобров задумался. Кандидаты в неофиты смотрели на него со страхом и с надеждой. Многочисленные рассказы команды, похоже, были правдивыми. Перед девчонками стоял высокий светловолосый мужчина, засунув большие пальцы рук за широкий пояс, поддерживающий странного покроя синие штаны с цветной строчкой по швам. На поясе справа висела коричневая кобура (девчонки уже знали, что там скрыт механизм именуемый «револьвер»), а слева ножны с большим тяжелым ножом.

Мужчина выглядел совершенно непохожим на их деревенских мужчин — невысоких, курчаво-черноволосых и по-мелочному злобных. Он не походил также на работорговцев (толстых и неопрятных), и на членов команды судна, на котором они плыли. Он немного походил на того, кого все в команде называли командором. Тот и сейчас стоял рядом с деспотом и что-то ему доказывал.

— Ну и что мне с вами делать? — поинтересовался деспот у подобия девчачьего строя.

Строй помалкивал. Девчонки не смели давать советы самому деспоту.

— Ладно, — наконец решил он. — Тейя, забирай их себе. Поливка, прополка. Справятся, небось. Только маленьких нагружай исключительно по их желанию. Им еще в куклы играть.

К девчонкам подошла рослая женщина с грубыми чертами лица, но смеющимися глазами.

— Идемте, цыплята, — сказала она.

… — Орут, прошипел, оборачиваясь, шедший первым Тумос.

Здоровенный бывший раб, два года назад выкупленный Андреем, работавший на виноградниках поместья и одним из первых записавшийся с Бобровым в Африку. Стефанос прислушался. Далеко впереди действительно кто-то вопил.

— Ну и слух, — с уважением подумал он оТумосе, а вслух сказал. — Вы, двое, остаетесь с мулом. И смотрите, никуда, ни ногой. Остальные, за мной.

Стефанос сдернул с плеча карабин. Патрон уже был в стволе.

Перед ними расстилалась всхолмленная саванна с пышными купами деревьев, преимущественно разных акаций, густой высокой травой и торчащими из нее редкими пиками термитников. По саванне бродили многочисленные стада, неохотно уступающие дорогу маленькому отряду. Если Тумос обладал прекрасным слухом, скорее всего, благодаря большим оттопыренным ушам, то еще один член отряда видел не хуже того «зоркого сокола», о котором говорил Бобров. Он и заметил на одном из термитников «украшение» в виде сидящих на его вершине трех человек. Тумос подтвердил, что именно оттуда доносятся вопли на непонятном языке. Он припомнил, что именно так иногда выражался Бобров.

— Так это наверно Серегос! — воскликнул Стефанос. — В Кимберли только он знаток этого языка. Но почему он оказался здесь? Ведь отсюда до Кимберли примерно две недели пути. Неужели что-то случилось?

Стефанос уже хотел было скомандовать: «Бегом!», но «зоркий сокол» вовремя предостерег его.

— Подожди. Не зря эти трое залезли на термитник. Наверно на земле их кто-то поджидает. Кто-то, с кем они не смогли справиться, даже имея ружья. Давай отойдем вон туда. Отсюда рассмотреть подножие термитника мне мешает кустарник.

Они осторожно, озираясь чуть ли не каждом шагу, отошли на сто метров вправо и «зоркий сокол» заявил совершенно определенно:

— Похоже, это огромный носорог.

Носорог буйствовал, и от термитника отваливались целые глыбы. Еще немного усилий и толстокожий гигант достанет наконец этих мелких отвратительных двуногих. Чем Серега с компанией так насолил носорогу, Стефанос мог только догадываться, но, судя по тому, с каким остервенением тот пытался добраться до людей, обиделся он сильно. Термиты, чей дом рушился прямо на глазах, конечно, пытались противодействовать, но бронированный убийца попросту не обращал на них внимания. Термиты пытались воздействовать и на Серегу со спутниками, и даже с большим успехом. Они справедливо полагали, что если бы те не взгромоздились на термитник, тот бы не подвергся нападению и разрушению. И сейчас термиты всеми возможными способами пытались доказать людям, что они зря тут сидят. А те отмахивались, предпочитая скорее терпеть укусы, нежели подвергнуть себя сомнительной участи быть втоптанным в пыль.

Носорог был так увлечен своим делом, что не заметил подкрадывающегося к нему нового врага. Зато Серега по праву старшего восседающий на самой макушке термитника и чувствующий себя так же уютно как сидящий на колу, заметил идущий цепью отряд Стефаноса и едва не свалился на спину носорога от радости. Его спутники тоже выразили радость по поводу грядущего избавления, но махать руками не могли, ибо держались, а орать опасались. Хотя носорог, скорее всего, по-гречески не понимал.

Термитник уже держался на честном слове и его обитатели, прекратив борьбу, хватали скарб и разбегались кто куда, когда прогремел залп четырех карабинов. Две тяжелые пули из четырех достали до сердца. Носорог прекратил свои поползновения, постоял в нерешительности и тяжело завалился набок.

Серега издал торжествующий вопль и прыгнул с макушки термитника прямо на колонну отступающих термитов. Один из солдат, охраняющих колонну, в отчаяньи тяпнул его за ногу, но тот даже не заметил. Он схватил в охапку подошедшего Стефаноса и стиснул его так, что тот захрипел.

— Вот если бы ты так тискал носорога, — сказал он, потирая ноющие ребра.

Когда Серега более-менее успокоился и смог связно выражать свои мысли, он сказал:

— Мул, гад, удрал вместе со всеми запасами. Где его теперь искать?

— Мула недам, — поторопился сказать Стефанос. — Мне ж еще не меньше двух недель ходу.

— Да я не прошу. Просто, понимаешь, обидно. Хорошо еще, что я ему алмазы не доверил.

— А что, много намыли?

— Да уж достаточно, — Серега достал из-за пазухи мешочек и вытряс на ладонь полтора десятка блестящих камушков. — Людей маловато, — пожаловался он. — Мы бы может и больше намыли.

— Шеф сказал, — ободрил его Стефанос, — что ужтеперь-то народа точно больше будет. Саныч со следующим рейсом обещал несколько десятков привезти. И еще, краем уха слышал, так что особо не уверен, но говорят, что мы сами теперь камни будем шлифовать, а это якобы совершенно другие деньги.

— Да ладно, — Серега даже про носорога на время забыл. — Правда, что ли?

— Олимпийцами клянусь!

— Ого-го! — Серега едва ли не подпрыгивал. — Ну все, Стеф, теперь у нас не только два города, у нас государство будет. Да мы ж теперь Де Бирсы. Слушай, мы тогда побежали. И хрен с ним, с мулом. Поймаете, ваш будет.

Серега повернулся, чтобы смыться, но Стефанос придержал его за рукав

— Постой. Рог отрубим.

Серега вытаращился непонимающе.

— Я не успел сказать — Саныч договорился насчет рогов носорога. Говорят, что за один рог полведра драхм отсыпают.

Серега молча смотрел как люди Стефаноса отрубают носорогу оба рога.

— Ну давай, — Стефанос хлопнул его по плечу. — Может еще успеешь. Хотя я прошлый раз тоже так думал.

Бобров никак не мог вспомнить кто же из присутствовавших на прощальном, так сказать, банкете высказал эту идею. Сам он мог поклясться хоть чем, ну, или на крайний случай, хоть кем, что это точно был не он. Да и Златка с Апи могли подтвердить. Уж они-то вина точно не пили в силу беременности первой и менталитета второй. Под подозрением оставались Смелков, Петрович, дядя Вася, Андрей, Никитос с супругой и Евстафий. Из всех вышеперечисленных с большой степенью вероятности могли предполагаться только Смелков и Петрович, как напрямую причастные к грандиозной операции с алмазами и к тому же обладающие специфическим чувством юмора. Но Смелков отвечал за век двадцатый. Или уже двадцать первый? Бобров понял, что с неразбавленным вином в больших количествах пора завязывать. Когда начинаешь вспоминать какое на дворе тысячелетие, это может означать только одно… Бобров передернулся. А не хотелось бы. Вообще, чтобы что-то вспомнить, надо начинать издалека и цепочка ассоциаций обязательно подтянет тебя к искомому. Бобров послушался сам себя и решил начать прямо с нового 333 года до нашей эры.

Новый год новгородцы (так совпало) встречали новыми (опять совпало) трудовыми успехами и свершениями. Серега, явившийся из Кимберли с невиданной доселе добычей, взахлеб рассказывал и о самом городе, который уже вполне можно было назвать городом, потому что он имел в своем составе целых три дома, не считая нескольких сараев, загонов и навесов. Защитная стена становилась городу тесновата, и Стефанос при расставании обещал над этим подумать.

А еще Серега не преминул похвастаться, как ловко он решил проблему с водой и с транспортом и громко сетовал по потерянному в саванне мулу с припасом, лелея надежду, что Стефаносу удалось его поймать.

Дригиса от Сереги не отходила, а тот каждые два часа становился задумчивым и, ни слова не говоря, брал ее за руку и они покидали пирушку. И Златка и Апи смотрели на это с пониманием. Серега с Дригисой каждый раз пропадали по получасу. А вот в четвертый раз Дригиса не вернулась. Любопытная, непоседливая Апи не поленилась сбегать в Серегину секцию, а вернувшись, прошептала что-то на ухо Златке, отчего обе прыснули, загадочно поглядывая на Боброва. Тема, впрочем, была интересна только им, но и они скоро о ней забыли, потому что произошло типичное новогоднее событие — пришли корабли из дома.

Они, конечно, не прибыли прямо к новогоднему столу, но кто-то, отвлекшись от выпивки и закуски, узрел над морем зеленый огонь и привлек к этому явлению внимание Боброва. Ну а тот сразу опознал сигнальную ракету и схватился за голову. Дело в том, что Вован на праздники ну никак не ожидался и Бобров снял пост на мысу, чтобы люди расслабились вместе со всеми. Вот и расслабились.

Чтобы не гонять лишний раз людей, а заодно и наказать себя за расхлябанность, Бобров решил лично плыть на мыс, и лично разжечь там путеводный костер. Он восхитился своей самоотверженностью. Потом пожалел, что никто этого не видит и, соответственно, не оценит. Потом восхитился и этим тоже. А когда он, принеся забытые в спешке весла, стал отвязывать лодку, то обнаружил, что там уже кто-то есть. Эти кто-то оказались его женщинами и Златка сказала:

— Иди уже на корму, алкоголик. Рулить будешь.

А Апи отобрала у него весла и хихикнула.

И Бобров понял, что у него есть теперь те, кто поймет и оценит. Хотя и считается, что тот, кто любит, очень пристрастен в оценках.

До рассвета оставалось часа три. Бобров все эти три часа поддерживал костер, не только для того, чтобы обозначить Вовану вход в бухту, но и потому, что новогодняя ночь выдалась холодной, а своей курткой он укрыл спящих девчонок, которые прижались друг к другу, составив единое целое. А сам он провел время, поворачиваясь к огню то одним голым боком, то другим и отчаянно мерз.

Бобров с облегчением вздохнул, когда последняя шхуна, попыхивая дымком из трубы, прошла узкий проход, и вылил на уже и так потухающий костер припасенное ведро воды. После чего разбудил подруг. Девчонки непонимающе таращились на голого по пояс Боброва, пока не обнаружили на себе его куртку и рубашку. А вот после этого Бобров счел, что он не зря провел три часа в почти спартанских условиях, чтобы потом в полной мере оценить тот вихрь объятий и поцелуев, в который попал.

Вован был по-деловому краток. Описав парой слов свой вояж туда и обратно, он совершенно неожиданно сказал:

— Собирайся. Ехать тебе надо.

Бобров сначала даже не понял, а поняв, стал Вовану горячо доказывать, что именно сейчас он ехать никуда не может, что ту кучу народа, которую сам Вован и привез, надо разместить, трудоустроить. Обеспечить питанием, наконец. Надо строить дома (и где совсем недавно обещанный архитектор), надо строить суда, потому что одной маломерной бригантины явно недостаточно. Надо продолжать дорогу и вовремя посылать людей в Кимберли. И вообще, еще столько всего надо, что руки порой опускаются.

— Аты говоришь…

Вован все эти доводы выслушал очень внимательно и с большинством перечисленного согласился. Но заметил, что одному со всем управляться трудно, а порой просто невозможно, и что необходимо готовить толковых помощников. И почему бы не начать прямо сейчас, когда всё еще в зачаточном состоянии. И он даже может подсказать имя этого помощника, который со всем перечисленным Бобровым может, хоть и не прекрасно, но справиться.

— Это ты о Сереге что ли? — спросил Бобров недоверчиво.

— Ну вот, видишь, ты и сам знаешь, — Вован был ироничен, чего за ним сроду не замечалось.

Боброву было не до этих тонкостей и он спросил:

— Ты когда собираешься уходить?

— Не боись, — ответствовал Вован. — Время еще есть. Как только ты скажешь, что готов, мы уйдем уже на следующий день.

И Бобров ринулся в пучину дел. Но сначала он забежал к себе. Златка что-то шила, а Апи отсутствовала.

— Милая, — сказал Бобров. — Я должен срочно отплыть в поместье и у меня еще есть куча дел, поэтому думай быстро — ты со мной?

— Ага, — сказала Златка возмущенно, и даже шитье отложила. — Бобров, ты когда-нибудь воспитаешься? Как ты вообще мог подумать, что я не с тобой?

— Я должен был спросить, — смиренно ответил Бобров, откровенно любуясь порозовевшей красавицей. — Потому что я тебя люблю.

Златка улыбнулась и что-то невнятно проворчала, словно уходящая гроза над морем. Потом сказала внятно:

— Ты смотри, не вздумай вот так вот Апи спросить. А давай-ка лучше я ей скажу.

Бобров благодарно поцеловал ее в нос и убежал.

Следующий на очереди был Серега. И вот тут Боброву пришлось выдержать настоящий бой. Серега категорически не желал оставаться в одиночестве на долгих четыре месяца. Особенно, когда узнал, что Бобров забираете собой и Петровича. Причем Серега сам признался, что, если бы Бобров уходил на те же четыре месяца в Кимберли, ему было бы неизмеримо легче.

Но, в конце концов, Бобров Серегу дожал, сказав, что не хрен уже прятаться за его спиной и что на тирана он вполне тянет. Серега на тирана обиделся, а на сатрапа не согласился, хотя это и было обычное для древних греков административное звание (что-то вроде губернатора).

Пришлось назначить его на хитрую должность — замдеспота.

Вован на этот раз явился на новом корабле, вооруженном трехмачтовой баркентиной, по идее, сочетающей в себе положительные качества шхуны и барка. Теоретический чертеж Бобров в свое время скопировал со знаменитого «Кропоткина», сгоревшего на Хрустальном мысу уже, будучи рестораном. Размерениями, конечно, новый корабль был поменьше, да и технология сборки корпуса была далеко не финской из-за чего, собственно, постройка и затянулась.

Для начала на верфи, которая оказалась маловата и здание пришлось в очередной раз расширять… Так вот, на верфи изготовили пуансон, на котором необходимо было собирать и этот и последующие корпуса. Корпусов предполагалось построить не менее десяти и поэтому пуансон изготавливали едва ли не на века, дополняя и переделывая. Сам корпус пошел потом гораздо быстрее, хотя непривычный продольный набор и непривычная многослойная диагональная обшивка весьма смущали строителей.

Так как сам Бобров с недоверием относился к клеям, будь то резорциновый или эпоксидный, то и мастера его не питали к ним пиетета и действовали по старинке — каждая планка обшивки приклепывалась к набору и нижележащим планкам медными заклепками, а между слоями обшивки прокладывалась пропитанная железным суриком парусина. Процесс, конечно, был более длительный и трудоемкий, но зато давал стопроцентную гарантию.

Корпус набирался на пуансоне вверх килем и, когда его сняли и стали переворачивать в воздухе, он слегка «играл», но все обошлось и, закрепленный в нормальном положении на достроечном стапеле, корпус показал совпадение по всем параметрам чертежа. В качестве поперечного набора были использованы условно непроницаемые переборки, которых было всего шесть, не считая форпиковой и ахтерпиковой. Корпус получился жестким и легким. Когда его стали спускать на воду, оказалось, что он был легче корпусов шхун, построенных по обычной технологии, хоть и прибавил в длину целых три метра.

Мачты хотели ставить однодеревки, но Вован нажаловался Боброву и тот прислал категорический приказ, — ставить непременно составные. Чтобы все как положено: шпиндель, фиши… И даже эскиз нарисовал, что и как. И теперь имел возможность лицезреть результат своих конструкторских трудов. Надо сказать, что этот результат, воплощенный в дерево и металл под ненавязчивым руководством дяди Васи, ему понравился. А всегда спокойный и даже где-то сонный Вован чуть ли не взахлеб рассказывал о неоспоримых достоинствах новой баркентины, которую назвали звучно и с намеком «Севастополь».

Вован сказал, что теперь-то такие корабли пойдут потоком, а в свой прошлый приход он стал свидетелем спуска второго корпуса. Так что серию сделают довольно быстро, а тем более, что он на обратном пути захватит с Крита пару корабельщиков, для которых постройка кораблей в поместье станет большим сюрпризом. Бобров тут же заявил, что ему в Африке тоже необходимы корабельщики, и они даже немного поспорили. Потом, однако, сошлись на том, что корабельщиков мало не бывает, и Вован предложил совершить налет на какой-нибудь финикийский город не из самых значительных для ограбления тамошней верфи.

— Это, конечно, выход, — согласился Бобров и они, посмотрев друг на друга, рассмеялись.

День отхода неумолимо приближался. И чем ближе он был, тем больше нервничали Бобров и Петрович и те, кто оставался, то есть Серега и Меланья. Первым казалось, что они передали остающимся слишком мало, остающимся же все казалось совершенно наоборот, и они едва сдерживались, чтобы не взвыть. А Златка и Апи радовались тому, что они сбросят опостылевшие плотные одежды и опять наденут что-нибудь легкое и воздушное, но на всякий случай и штаны и куртки в свои сундуки упаковали.

В предпоследний день перед намеченным отплытием Боброву в голову пришла вдруг отличная мысль, что неплохо было бы познакомить мелких девчонок, от которых все равно в Новгороде толку не было, со своим херсонесским поместьем. И в дороге веселее будет и девчонок порадовать можно. Он тут же озадачил Златку и Апи и те через четверть часа притащили к нему трех девчонок, сказав, что отобрали самых младших. Сами девчонки помалкивали и таращились с некоторой опаской, хотя уже давно освоились в городке и перестали бояться страшного деспота. Наоборот, на их мордахах горело жгучее любопытство.

— Так, девицы, — обратился к ним Бобров. — Идете с нами в наше херсонесское поместье. Предупреждаю, поездка ознакомительная. Но, если вам там понравится, можете и остаться. А сейчас бегите собираться.

Девчонки радостно, что-то щебеча на ходу, умчались, а Бобров обратился к женам:

— Учтите, девочки, что там сейчас зима. И если вы рассчитываете на хитончики и маечки, то зря. Впрочем, до Средиземья может и сойдет, а потом придется утепляться.

Наконец Вован скомандовал:

— Отдать швартовы! — и суда, пыхтя машинами, отправились через проход в океан.

До мыса Игольного шли под машинами, преодолевая встречный свежий ветер. Потом африканский берег стал плавно поворачивать к северу, и в работу включилось Бенгельское течение. Суда шли в балласте. Из груза на борту было только около пятисот каратов необработанных алмазов, Бобров с семейством, Петрович и трое девчонок.

Бобров стоял на шканцах рядом с капитаном и с сомнением озирал взволнованный океан, который не видел почти полтора года, не считая видов с мыса; жены его, пользуясь моментом, отсыпались; Петрович сибаритствовал, то есть, сидел в кресле рядом с бизань-мачтой и потреблял из кружки неразбавленное вино; мелкие девчонки торчали на баке рядом с бушпритом и восторженно ахали, когда баркентина зарывалась в воду по самые клюзы. Пробегающие изредка мимо матросы посматривали на них с тревогой. То есть, все были при деле.

На следующий день все повторилось с той лишь разницей, что солнце на этот раз периодически пряталось за облако, и океан сразу переставал играть красками, и ветер злобился, и брызги, долетавшие до девчонок на баке, становились холодными и те недовольно взвизгивали. Глядя на это, Вован усмехнулся про себя. До Луанды такой скоростью было суток шесть, и он готов был биться об заклад, что уже к концу пятых суток все они будут умирать от скуки.

В отличие от своих сухопутных товарищей, море Вовану никогда не надоедало. Уж он-то знал, что море одинаковым никогда не бывает, но перемены неуловимы для непривычного глаза. Вот и сейчас, при, казалось бы, одинаковых условиях, море могло принять сотни образов. Но видели это только люди искушенные, к каким Вован, без ложной скромности, мог себя причислить.

— Эй, Саныч! — неожиданно крикнул из своего кресла Петрович.

Язык его совершенно не заплетался, хотя он уже употребил внутрь не менее кувшина благородного напитка. Вован неохотно оторвался от приятных мыслей.

— Чего тебе?!

— Далеко ли нам еще до стоянки?!

Вован прикинул в уме. Петровичу не нужна была высокая точность.

— Суток четверо при таком ходе!

Вопреки мнению Вована, никто из его пассажиров не успел заскучать, когда на горизонте показался берег Африки в местности, называемой Луандой, вернее, устье реки, обозначенной на картах двадцатого века как Бенго.

— Право руля! — скомандовал Вован и баркентина, убирая паруса, пошла к берегу, почти не снижая хода — эстафету у парусов приняла паровая машина.

Когда берег стал виден во всех подробностях, на нем обнаружилось примерно два десятка негров, которые прыгали и орали. Похоже, приветствовали. На берегу, рядом с аккуратными поленницами лежали штабеля толстых бревен и какая-то куча, прикрытая пальмовыми листьями.

Пока вождь с Вованом услаждали друг друга речами, а Максимка, исполнившись важностью от осознания момента, переводил, Бобров крутил головой, поражаясь увиденному, а матросы выгружали из шлюпок ящики и коробки с товаром под радостные вопли негров, всячески старающихся им помочь, но вместо этого постоянно мешающих.

Наконец наступил торжественный момент. Вован придирчиво осмотрел представленный неграми товар, счел бревна и находящиеся под пальмовыми листьями слоновьи бивни и рога носорогов. Потом достал согласованный список цен. Он называл позиции, Максимка переводил, матросы отделяли нужное количество ножей, бус, зеркал, рулонов ткани, мешков муки, а выделенные специально для этого негры, складывали все это в отдельную кучу. Остальные толпились вокруг, не смея приблизиться, и глаза их горели от восторга и жадности.

Потом все богатство стали грузить на корабли. С бревнами закончили только на следующий день. Все остальное пошло гораздо легче. Под занавес вождь преподнес Вовану два крупных алмаза. Бобров пришел в неописуемый восторг и презентовал вождю висевший на стене в каюте Вована рекурсивный арбалет. Вован пытался возражать, но Бобров его не слушал. Он был готов отдать этому негру даже баркентину, не то, что какой-то арбалет. Ну, если бы было на чем добираться до дома.

В свою очередь, негр, получивший за два неприглядных камешка такое богатство, а еще узнав, что с его помощью можно убивать бесшумно и на большом расстоянии, был не просто счастлив, а счастлив безмерно. Получалось, что и Бобров и вождь получили от сделки все, что хотели и даже больше, а проигравшим оказался один Вован. Но и он долго не дулся, особенно после того, как Бобров сказал, что его груз тянет не менее чем два миллиона долларов, а если к нему добавить то, что он тащит от Новгорода, то тут и десятью миллионами не обойдешься.

После оглашения таких цифр Вован забыл об арбалете и опять задумался о мостике океанского лайнера, который стал вдруг ближе и реальней.

Через десять дней, преодолев под машиной полосу штиля на экваторе, суда бросили якоря в знакомой бухточке острова Гран-Канария. А еще через пару дней из-за мыса показались «Песочная бухта» и «Камышовая бухта», пришедшие из Херсонеса. Команды встретились так, словно год не виделись. И их можно было понять — встретить своих чуть ли не посреди океана было равносильно чуду. Пока вновь пришедшие пополняли запасы пресной воды, капитаны сошлись на берегу. Присутствие Боброва придало встрече налет официальности. Уходящие на юг получили массу ценных указаний по бартерной торговле в районе Луанды и среди них пожелания — ни в коем случае не платить вперед и взять у племени еще одного мальца, из коего за время рейса воспитать второго Максимку.

Обговорив все тонкости, Бобров с компанией погрузились на суда, распустили паруса и отправились на север. Немного погодя, из бухты вышли две шхуны, отправившиеся в прямо противоположном направлении.

Средиземное море прошли не напрягаясь. Ветер все время дул южный, то есть для шхун самый благоприятный. Особенно хороша была для плавания западная часть моря, не обремененная островами. Судоходство в это время было в основном прибрежным и, чтобы пересечь Средиземное море поперек, надо было быть не только смелым человеком, но также хорошим моряком, да и судно должно быть соответствующим. Поэтому Вовану, который шел почти по осевой, никто и не попался, за исключением какого-то финикийца, идущего, скорее всего, из Сиракуз. Финикиец, как это ни странно, не испугался, а отнесся вполне дружелюбно и, перекрикиваясь с палубы на палубу, Вован узнал, что в Сиракузах местные граждане опять бузят против своего тирана, который всех достал, и он очень не рекомендует достопочтенному Вовану нынче заходить в Сиракузы. Вован и не пошел.

Зато, когда они обогнули Пелопоннес с востока, имея намерение зайти в Афины, море стало напоминать суп с клецками из-за обилия кораблей. Вован поскреб затылок, и хотел было сбавить ход, но Бобров посоветовал ему этого не делать.

— Это они нас должны бояться, а не мы их, — заявил он.

А на резонный вопрос, заданный Петровичем, мол, пуркуа, ответил:

— Потому что мы на море как их Александр на суше. А, значит, должны уважать.

Вован эту нехитрую философию воспринял сразу и буквально и величественно ввалился на рейд Пирея под одними кливерами. Всякая мелочь перед ним разбегалась, словно блохи и даже боевые триеры, примерно равные по длине, не решались связываться, потому что Вовановы корабли оставляли ощущение небывалой мощи.

Пока Вован разбирался с портовыми чиновниками и любопытными, Бобров с Петровичем, сопровождаемые целым цветником во главе со Златкой и Апи, отправились побродить, имея в виду знакомство с последней афинской модой в специфическом жанре ювелирных украшений. Среди целого ряда лавок они выбрали ту, что побольше, справедливо полагая, что и ассортимент в ней будет богаче. Насчет ассортимента они не ошиблись, в лавке действительно было на что посмотреть. Женщины сразу прилипли к украшениям и, судя по возбужденным возгласам, оторвать их будет очень трудно. А Бобров с Петровичем, как и положено мужчинам, сразу заинтересовались оружием. Оружие действительно было великолепно. Судя по всему, в лавке находились трофеи военной прогулки Александра по восточному берегу Средиземки.

— Вот заметь, Петрович, — Бобров был доволен, словно он сам все это сделал и теперь втюхивал потенциальному покупателю. — Все драгоценные камни, коими украшено оружие, шлифованы примерно одинаково. Я имею в виду отсутствие граней. Как они этого добиваются, я не знаю, но игры камней здесь нет. Вот, к примеру, этот меч. Бобров осторожно взял в руки тяжелый акинак. Что, прежде всего, притягивает взгляд незнатока? Не клинок, хотя он и очень хорош, а многоцветный эфес. Много золота, много камней, пестрота и богатство. И любой прекрасно знает, что дорогие камни не будут ставить на плохой клинок. А вот красотой здесь, в нашем понимании, и не пахнет.

Тут в пафосную речь Боброва вмешался хозяин лавки, который до этого не знал, какую группу посетителей выбрать для последующего охмурения. С одной стороны, женщин было больше, и опытный купец прекрасно знал, что они легко поддаются грубой лести и вообще являются благодарными клиентами. Польсти женщине и ты найдешь путь к кошельку ее мужчины. А с другой стороны, его взяли за живое рассуждения Боброва о представленных здесь изделиях вовсе даже купцу незнакомых ювелиров. И вообще персов. Но ведь греческие ювелиры работают точно так же, и методы обработки драгоценных камней одинаковы во всей Ойкумене.

Бобров с Петровичем терпеливо выслушали горячий монолог купца, а потом Бобров сказал:

— Не буду с тобой спорить, достопочтенный, но если примерно через месяц ты будешь еще здесь торговать, я покажу тебе как надо обрабатывать камень, чтобы была видна его душа.

… Когда баркентина и шхуна вошли в Стрелецкую бухту, какого-то особенного комитета по встрече не наблюдалось. К заходам Вована здесь привыкли и регулярно его встречали только Млеча, грузчики, да Евстафий по долгу службы. Но когда на берег сошел Бобров, весть об этом распространилась по поместью со скоростью взрыва. И скоро народ начал собираться в усадьбу. Даже с дальних виноградников. Даже с огородов

Бобров чаянья населения оправдал полностью. Он на площади перед усадьбой сказал народу все, что тот хотел услышать. В своей речи он коротко изложил успехи колонизации Африки, ее потенциал и пути грабежа. А под занавес пообещал обалдевшему от перспектив электорату скорейшее обогащение не ниже чем до уровня херсонесских олигархов.

Народ после этих слов заорал по-гречески «ура», стащил Боброва с импровизированной трибуны и долго носил по двору, пока официально признанная первая леди Златка не вырвала его из лап оголтелой толпы.

Потом был, типа, пир в усадьбе. А перед этим Андрей, совершенно по-русски, выкатил из подвалов несколько Серегиных изделий, наполненных вином. Правда, до того, чтобы черпать напиток шапками и сапогами народ не опустился, потому что Евстафий приставил к бочкам несколько ветеранов, которые оделяли желающего полным кратером, который тот должен был выхлестать не сходя с места, а посуду вернуть. Количество подходов не ограничивалось. Очень скоро жертвы Бахуса или, по-местному, Диониса усеяли двор.

В триклинии все было гораздо пристойней. И хотя Ефимия находилась далеко в Африке, заменивший ее повар тоже был хорош. И сошедшие с кораблей и местные дружно отдавали дань кулинарным изыскам, запивая это дело белым и красным в разбавленном исполнении.

Девчонки, за время плавания привязавшиеся к Златке и Апи как к старшим сестрам, увидев Бобровское поместье и уяснив для себя роль и положение в нем и Златки, и Апи, прониклись к ним столь глубоким уважением с каким не относились даже к деспоту Боброву. А Златка и Апи, взяв над ними нечто вроде шефства, посадили их рядом с собой за пиршественный стол, наложив, правда, ограничение в вине. Девчонки были на седьмом небе.

Утром, когда все еще не пришли в себя, из вод бухты, словно дядька Черномор, правда, на этот раз без сопровождения, вылез Смелков. Он тоже обрадовался появлению Боброва и Петровича и сразу предложил за это дело выпить. Дело было в таблинуме, стены которого украшала богатая коллекция холодного оружия. Так что, еще минута и Смелков был бы зарезан, самым что ни на есть извращенным способом. Но тут вошла Апи, свежая как утренний бриз, и, увидев забившегося в угол Смелкова, и Боброва с Петровичем, нависших над ним с мечами в руках, наивно предложила свою помощь. Одолеваемый синдромом похмелья Бобров захихикал и, уронив меч, расслабленно махнул на Апи рукой.

— Ты спасла меня, прелестное создание! — с пафосом заявил Смелков, вылезая из угла и с опаской косясь на Петровича, который продолжал сжимать в руке меч.

— Обращайся, дядь Юр, — ответила Апи и повернулась к выходу.

— Ты зачем приходила-то?! — окликнул ее Бобров.

— Я вообще-то хотела пригласить вас к завтраку, да, смотрю, у вас и так развлечений хватает.

Через пару часов, когда Смелков, несмотря на залитый внутрь литр вина, обследовал все, привезенное Вованом, и даже пытался обследовать девчонок, за что получил по рукам от Златки. Хорошо, что девчонки не обиделись и только похихикали слегка смущенно. Так вот, Смелков, пересчитав бревна и проверив текстуру древесины, а также оглядев слоновьи бивни и рога носорогов, заявил:

— Значиттак, мужики. Бревна я забираю целиком, и пилить буду у себя. И не спорьте. Так будет проще, чем от вас по несколько досок таскать. Слоновая кость и рога пусть пока полежат здесь. Придет транспорт — заберу.

— А на сколько все это потянет? — спросил Вован.

Этот вопрос его живо интересовал. Юрка поднял глаза к потолку и зашевелил губами.

— В общем, где-то на шестьсот-семьсот тысяч, — сказал он неуверенно. — Долларов, естественно.

Бобров и Вован переглянулись. Вован подумал про вторую шхуну. Бобров подумал про еще две.

— А что ты скажешь на это? — Бобров развязал завязки лежавшего на столе кожаного мешочка, на который ранее с интересом поглядывал Смелков, перевернул его и слегка встряхнул.

На столешницу высыпались и покатились по ней десятки камешков, похожих на осколки обкатанного морем стекла. Юрка разинул рот.

— Не может быть, — сказал он после томительной паузы.

Бобров довольно хохотнул, Вован прищурился, а Петрович зябко потер руки.

— Ну и сколько теперь? — спросил Бобров ехидно. — На твой взгляд.

— Честно? Не знаю, — повинился Смелков. — По каждому камешку надо говорить отдельно.

— А не знаешь, кто обещал оборудование для огранки, и может даже самого огранщика?

— Ну я, — упавшим голосом сказал Смелков. — Мужики, не поверите, замотался. Но теперь-то да. Вот прямо завтра и займусь. Теперь-то денег точно на все хватит.

— Ты там смотри, — предостерег его Бобров. — Будь поосторожней. А то ведь выйдешь прямо на центральный рынок и начнешь орать «А вот кому алмазы! Прямо из Южной Африки!» Это у нас тут все просто и незатейливо. А там у вас слишком много желающих приобщиться. Начиная от бандюков и кончая Де Бирсом, который никак не пожелает терять свою монополию.

— А у вас тут никак нельзя продать? — осторожно поинтересовался Смелков.

— Ага, — заметил Вован. — Конечно можно. За доллары.

Когда задумчивый Смелков, не забывший, однако, прихватить с собой камушки, погрузился в воды бухты, наказав предварительно ждать его через неделю, Петрович сказал:

— А ведь Юрка интересную мысль выдал. Почему бы нам не поторговать здесь нашими бриллиантами?

— Да думал я об этом, — с досадой сказал Бобров. — И даже имел беседы с купцами. Да, конечно, мы со своими шлифованными по методу двадцатого века алмазами будем иметь успех и гарантированный сбыт в основном из-за непривычности огранки. И даже будем получать бешеные деньги. Но в серебре и золоте. Вся наша беда в том, что системы ценностей четвертого века до нашей эры и двадцатого века нашей эры никак не связаны. То есть мы не сможем полученное здесь богатство адекватно реализовать в двадцатом веке. Если еще проще, то золото и серебро мы можем продавать только в качестве лома, да и то до первого постового. Ну, или бандита. Или, значит, довольствоваться тем, что здесь есть. Дворцы, пиры, женщины, лошади, рабы. В общем, местная разгульная жизнь. И подавляющему большинству наших людей это подходит. Наверно потому, что они ничего другого не знают. А вот Златке и Апи уже нет. Да и вообще всем, кто с нами осваивает южную Африку этого уже мало. Они познали вкус цивилизации двадцатого века, и им подавай электричество, горячую и холодную воду в квартиру, канализацию, развлечения в виде кино и музыки, огнестрел и средства передвижения. И заметьте, нам с радостью все это продадут в двадцатом веке, но за адекватные деньги, то есть за доллары, евро или франки. А чтобы их получить, надо здесь продать наш товар. А это алмазы. Круг, можно сказать, замкнулся. Петрович посмотрел вокруг без энтузиазма и спросил:

— Но ведь не алмазом единым?

— Что касается доставки, то алмазы проще всего. Хотя дальше идет сплошной криминал. Все остальное — габаритное и гораздо дешевле. Но со сбытом проще. Тут все от Юрки зависит.

— И что же теперь? Нам придется жить во дворцах, услаждать взоры и слух пением и танцами красивых женщин, вкушать гастрономические изыски, но не иметь телевизора и теплого сортира?

Бобров молча кивнул.

— Вот же, — с досадой сказал Петрович. — Когда у меня был телевизор, я его практически не смотрел. А как его не стало — просто жить не могу.

Целую неделю в поместье царило уныние — не уныние, но какое-то тревожное ожидание. Причем касалось это Боброва, Вована, Петровича и, в несколько меньшей степени, дядю Васю. Златка и Апи тоже должны были тревожно ожидать, но у них оказались другие заботы — они возили девчонок в город Херсонес, который хоть и был сильно меньше Сиракуз, но тоже выглядел настоящим городом в отличие от южно-африканского Новгорода. Девчонки хоть и были маленькими и неразумными, уже понимали, что качество жизни не зависит от размеров города. Так что белизна и изящество портиков, а также качество отделки скульптур в их понимании не могли сравниться с горячей ванной, электрическим освещением и видеомагнитофоном. И Златка и Апи, подумав, вынуждены были с ними согласиться, но как женщины взрослые и замужние, а значит положительные

во всех смыслах, посоветовали быть осторожнее в оценках и при посторонних избегать сравнений.

Смелкова ждали с утра, а он появился поздно вечером. Часовой даже принял его за одно из воплощений бога Нерея и едва не проткнул насквозь. Смелкова спас вовремя появившийся Евстафий, который популярно объяснил часовому, что Смелков на Иерея ну никак не тянет.

Многие еще не спали. Уж Бобров-то, при наличии таких жен, точно.

Юрка прокрался к Бобровской спальне и поскребся в дверь. Ему открыла совершенно голая Апи, почему-то не удивившаяся и не завизжавшая. Она посмотрела на Юрку с секунду и отошла, качнув грудями. Юрка понял, что его акции упали ниже уровня пола, если такие девушки, будучи совсем обнаженными, его напрочь игнорируют. Но тут появился Бобров с намотанной на чресла простыней, и вечер сразу заиграл всеми красками.

Так, по крайней мере, показалось Смелкову, пока Бобров полоскал его морально и физически. Юрка едва успел вставить несколько слов между теми изысками ораторского искусства, которые Бобров, скорее всего, почерпнул у своих греческих визави. Причем, эти несколько слов пришлось повторить два раза. После второго раза Бобров резко заткнулся и убрал руки. А после нескольких секунд раздумья повернул голову и крикнул:

— Апи!

Девушка тут же возникла у него за спиной, но Смелкова постигло жестокое разочарование — она была, как и Бобров, задрапирована простыней. Бобров сказал ей вполголоса несколько слов и Юрка расслышал:

— Саныч… Петрович… Вася… таблинум.

Апи умчалась, а Бобров попросил подождать и прикрыл дверь. Обратно он появился через минуту, уже без простыни, но в шортах. Следом за ним из двери высунулась Златка. Но, в отличие от Апи, высунулась частично — только голова и часть плеча. Голого, понятное дело.

— Привет, Юр, — сказала она. — Что там у тебя такого, что Бобров пренебрег своими женами?

Смелков замялся. Златкиного язычка он серьезно опасался. Но его выручил Бобров.

— Спрячься, — сказал он Златке. — Продует.

Когда все приглашенные, недоуменно переглядываясь, расселись и Апи, все еще в простыне, притащила здоровый кувшин с вином, а Млеча стопку стаканов и, пользуясь этим, обе уселись в сторонке, со своего места вскочил Смелков. То, что он донес до публики, заставило публику забыть как о сне, так и о сексе и дружно сосредоточиться на Юркиной речи.

А Юрка говорил о вещах ожидаемых и в то же время фантастических. Оказывается, за прошедшую неделю он успел побывать в Виннице, где на развалинах завода объединения «Кристалл» умудрился завербовать одну из немногочисленных огранщиц, оставшихся не у дел. Причем завоевал он ее в упорной борьбе, пообещав не пятьсот долларов, как сулили конкуренты, а сразу пять тысяч. Женщина, понятное дело, поплыла и об условиях почти не слушала, сходу подписав контракт.

— Мужики, вы уж меня не подведите, когда я вам ее доставлю.

Мужики дружно замотали головами.

Кроме всего этого Юрка продал десяток добытых камней и на вырученные деньги приобрел подержанное оборудование для огранки, вручил аванс завербованной женщине, и у него еще осталось примерно двадцать тысяч долларов.

В общем, обалдевшее собрание постановило завтра же начать строительство мастерской, Боброву и компании отбыть в южную Африку для увеличения добычи, Юрке поискать выходы на Де Бирс, чтобы не иметь впредь головной боли со сбытом, а часть бриллиантов реализовать на рынках Древнего мира.

На вопрос Смелкова «а на хрена?» Бобров ответил:

— Красиво жить не запретишь.

Вот здесь, похоже, а не на прощальном банкете прозвучала фраза Петровича:

— А давайте вызовем на соцсоревнование Александра Филипповича — кто создаст империю обширнее и богаче.

Ему возразили, что у Александра фаланга и вообще на него вся Греция работает.

— Ну и что, — не сдавался Петрович. — А у нас знания и техника. И на нас целый Юрка работает.

Петрович вроде как пошутил и все так и восприняли, но через пару дней Бобров засек Петровича за изучением боевого пути македонской фаланги и понял, что шутка начинает перерастать во что-то серьезное. Но потом он отвлекся, потому что назревали более ответственные дела — Златка, живот которой заметно выделился в последнее время, настоятельно требовала специфического ухода. Она, конечно, не сама требовала, а требовали обстановка и обстоятельства. И с ними нельзя было не считаться.

Петрович, вне всякого сомнения, был гигант, но не мог заменить собой перинатальный центр, а доверять жену местным лекарям Бобров не собирался, будь они хоть трижды Асклепиями. И Апи его в этом начинании горячо поддерживала. И когда Петрович высказал пожелание пойти в свое время с целью вербовки еще одного медика, к тому же углубленно знающего родовспоможение, Бобров не раздумывал ни секунды.

Тут как раз удачно подвернулся Юрка, доставивший оборудование для огранки камней. Когда все было благополучно извлечено и уложено, Смелков, смущаясь, обратился к Боброву:

— Шеф, тут такое дело…

— Смелее, мой юный друг, — поощрил его Бобров. — У меня к тебе тоже просьба есть. Но потом.

— Так вот, — продолжил ободренный Смелков. — Привез я обещанную женщину. А она, как узнала подобности, так уперлась и ни в какую.

— Ты, что же, не рассказывал ей про условия, в которых ей предстоит работать?

— В том-то и дело, что рассказывал, но она тогда, ослепленная открывающимися перспективами, пропустила все мимо ушей. А теперь у нее вроде эйфория прошла, да к тому же она еще, дура этакая, с дочкой поделилась, в смысле, и деньгами и перспективами. Ну а та ей в уши и надула.

— М-да, неприятно, — сказал Бобров, но тут же добавил. — Но преодолимо. Ежели кто-то ее переубедил, то значит надо ее убедить обратно. Ну а, если не поможет, — Бобров театрально развел руками. — Я думаю, Евстафий не откажет нам в выделении пары крепких ребят.

— А кто будет убеждать-то? — спросил Смелков. — Сразу говорю, я — пас. Она меня даже слушать не станет.

— Не суетись, — сказал Бобров. — Сиди здесь. Я скоро.

Он появился опять через полчаса в сопровождении Петровича, который нес небольшую, замотанную в полиэтилен, сумку.

— Петрович! — воскликнул Юрка, вскакивая.

— Петрович по другому делу, — успокоил его Бобров. — Чего ты скачешь как блоха. Сиди пока.

— Так еще кто-то будет? — спросил Юрка и тут в таблинум вошли Златка и Апи.

Златка была одета, как и полагается беременной женщине, в свободный хитон, а на Апи был модный открытый купальник. Светлая грива волос была собрана на затылке в тяжелый даже на взгляд узел, в руках она держала такую же, как у Петровича сумку и купальную шапочку. Выражение лица было предвкушающее.

— Все в сборе, — сказал Бобров. — Когда у тебя баркас?

— Что, вот это все? — удивился Смелков, пропустив мимо ушей вопрос о баркасе.

— Златка не идет, — успокоил его Бобров. — Так что насчет баркаса?

— А? Через полчаса будет, — ответил Юрка, окидывая ошеломленным взглядом точеную фигурку Апи.

Апи тут же показала ему язык.

… Петрович не был на родине несколько лет и, вынырнув из портала в двадцатом веке, первым делом осмотрелся, отыскивая знакомые детали. С радостью он отметил, что ничего не изменилось, в то же время осознав, что в этом пейзаже в принципе меняться нечему. Рядом как поплавок выскочила головка Апи в розовой шапочке. Глаза ее были вытаращены, она жадно вдохнула воздух и закашлялась. Петрович профессионально двинул ее под водой между лопаток. Апи захлопнула рот и скорчила Петровичу рожицу. Выглядела она настолько уморительно, что Петрович не выдержал и рассмеялся. Ну и, конечно же, вдохнул брызги от разбившейся о близкий обрыв волны и закашлялся в свою очередь. Апи возможности не упустила, и выражение лица ее при этом сочетало жалость и торжество. И настолько живо сочетало, что вынырнувший рядом Юрка постарался отплыть подальше.

Последним из вод появился Бобров, и Апи сразу спряталась за ним. И тут же из-за ржавого понтона вывернулся ял-шестерка и, стрекоча мотором, направился прямо к ним. Сидящий на корме у румпеля Юркин помощник, увидев в воде кроме Смелковской головы, еще три, одна из которых была в розовой шапочке, даже ухом не повел, но Бобров заметил, что он бросил быстрый взгляд наверх, на кромку обрыва.

Погрузив пловцов, ял, как ни в чем не бывало, вырулил из-за мыса и отправился прямиком на Солнечный пляж. Народу на нем по случаю прохладной воды было немного, дорога через Песочную бухту заняла примерно минут шесть и все успели переодеться в сухое извлеченное из прихваченных с собой сумок. В процессе Бобров отгородил Апи большим полотенцем от прочей публики. Апи хихикнула, натягивая на голое тело майку и шорты. Соски резко выделились под белой тканью. Бобров укоризненно покачал головой, а негодная девчонка забросила руки за голову, якобы поправляя узел волос, и соски выделились еще сильнее. Бобров махнул рукой и убрал полотенце.

Высадив пассажиров, ял развернулся и ушел опять за мыс. Находившиеся на пляже десятка два человек кто равнодушно, а кто с интересом разглядывающие группу из трех мужчин и одной девушки, и представить себе не могли, что воочию лицезреют потенциальных богачей Древнего мира, потому что богачи были одеты весьма скромно, если не сказать бедно и только девушка была из тех, на которую что ни надень — все будет смотреться как на принцессе.

За оградой пляжа их ждал здоровый белый внедорожник.

— Шикуешь, — неодобрительно сказал Бобров, а Апи наоборот посмотрела с восторгом, и первая полезла внутрь.

— Вовсе нет, — запоздало ответил Смелков, когда все уже разместились и машина тронулась. — Это у меня практически офис. Я тут ем, сплю и веду переговоры. Ну, и езжу куда надо. А как же. Я вообще хотел вначале микроавтобус купить и переоборудовать. Но у того клиренс маловат, то есть он не по всяким дорогам пройдет. Да и права там нужны другие.

— А как же связь? — Бобров, чувствуется, принял объяснения и теперь интересовался деталями.

Вместо ответа Юрка с трудом вытянул из кармана здоровенный черный телефон с массой кнопок и торчащим шпеньком антенны.

— Во! — сказал он не без гордости. — Мобильник. Кличут Мотороллой. Жрет деньги, мерзавец, словно из голодного края.

Телефон пошел по рукам и задержался у Апи, которая тут же принялась нажимать кнопки.

— Э! Э! — всполошился Юрка и отнял у нее аппарат. — Вон пусть тебе муж купит, и нажимай тогда сколько влезет.

— Подумаешь, — дернула плечиком Апи. — Да он мне купит десяток таких моторолл.

— Ну да, — пробурчал Юрка. — А еще он купит тебе барабан, всамделишную саблю и щенка бульдога.

Апи растерялась.

— А это мне зачем?

— Это не тебе, — сказал Бобров, сдерживая смех. — Это наш Юрик недавно перечитал «Приключения Тома Сойера».

— Почему недавно, — обиделся Смелков. — Давно я читал. Просто память у меня хорошая.

Возле Бобровского дома на лавочке сидели две тетки, которые сразу воззрились на остановившийся рядом автомобиль.

— Здравствуйте, — поздоровался Бобров, проходя в подъезд.

Тетки синхронно кивнули. Апи гордо продефилировала мимо, не удостоив теток даже взгляда. Петрович вежливо поздоровался. Поднявшись на площадку между первым и вторым этажами, Бобров увидел в окошко, как тетки принялись с жаром размахивать руками и усмехнулся.

Перед тем как Бобров вышел из машины Юрка его удивил. Он протянул ему точно такой же телефон, какой недавно демонстрировал публике.

— Держи. Мой номер там уже вбит. Два раза нажимаешь на зеленую трубку, и я на связи где бы ни был. В коробке зарядное устройство. Но, я думаю, он не успеет разрядиться.

— Ты смотри-ка, — сказал Бобров, включая свет в прихожей. — Юрка и мебель поменял, — он бросил взгляд в сторону кухни, — и технику.

Апи, сбросив босоножки, уже умчалась босиком в сторону балкона. Бобров с Петровичем поволокли тяжелые пакеты со снедью на кухню. Оставив Боброва их разгружать, Петрович направился к телефону. Ему ответили практически сразу. Через пять минут он вернулся на кухню, где Бобров расталкивал по полкам холодильника последние коробочки и баночки.

— Ну я поехал, — сказал Петрович. — Юрка меня подбросит. А оттуда я уже на такси. Меня ждут.

— Валяй, — Бобров прикрыл холодильник. — Если удастся еще кого вербануть, не стесняйся.

Петрович кивнул, повозился в прихожей, обувая сандалии, и хлопнул входной дверью. В открытое окно было слышно, как громыхнула дверь подъезда, потом хлопнула дверца автомобиля, и он умчался под радостный взвизг Апи. Через пару секунд она уже появилась на кухне и с ходу полезла в холодильник.

— Апи… — укоризненно начал Бобров.

Девушка выбралась из холодильника с большим бананом, чмокнула Боброва в нос и исчезла. И сейчас же в комнате заорал телевизор. Когда Бобров поставил на огонь чайник, кастрюлю с водой для пельменей и прошел в комнату, Апи полулежала на диване, доедала банан и болтала ногой.

Время до появления Смелкова они провели очень плодотворно. Но для этого пришлось выключить газ под чайником и под кастрюлей. Апи поклялась, что она потом все сама сварит и нарежет. Боброву очень хотелось в это верить, и он поверил. В результате, когда Юрка позвонил в дверь, они с Апи, шедшей из ванной в одном полотенце, столкнулись в коридоре. Юрка сделал вид, что хочет шлепнуть ее по попе, а Апи сделала вид, что хочет выцарапать ему глаза. Так и разошлись.

Вошедшая вместе с Юркой женщина лет сорока с интересом оглядывалась. Но в узком коридорчике двухкомнатной Бобровской брежневки оглядывать было нечего и Бобров пригласил визитеров в гостиную.

Усадив женщину на диван, сам Бобров уселся в кресло наискосок. Смелков отошел к окну и сделал вид, что рассматривает окрестности.

— Итак, Нина Григорьевна, что же вас не устраивает? — Бобров сложил пальцы рук вместе и посмотрел на неловко заерзавшую женщину. — Юрик говорил, что вы вроде со всем согласны. Что же случилось?

— Понимаете… — начала, было, женщина и тут в гостиную вошла Апи, сразу переключив на себя всеобщее внимание.

Апи была прекрасна, воздушна и душиста. Бобров, глядя на нее, понял, что совершенно не знал свою младшую жену. Немного склонив голову, словно компенсируя тяжесть упавшей на спину волны золотых волос и полуприкрыв глаза, Апи танцующей походкой прошла через половину комнаты и изящно присела на подлокотник Бобровского кресла и только тогда подняла голову и широко распахнула глаза. И Юрка, и замолкшая на полуслове женщина, ошарашенно следившие за эффектным появлением Апи, буквально вздрогнули от неожиданно пронзительного сияния огромных темно-синих глаз.

Бобров с удовольствием отметил реакцию своих визави на появление Апи и, обняв девушку за талию, словно подтверждая права собственника, сказал:

— Моя жена Апи. Апи это Нина Григорьевна. Ну а этого молодца ты знаешь итак.

Апи царственно кивнула, заставив женщину потупиться, а Юрку тонко улыбнуться.

— Продолжайте, Нина Григорьевна, — сказал Бобров.

— Меня смущает мое место работы, — почти выпалила женщина и посмотрела на Смелкова, который принял вид ледяного равнодушия.

— Да вы поймите, — Бобров нажал на слово «поймите». — У нас сейчас дикий, вернее, дичайший капитализм и любая деятельность, сопряженная с большими деньгами неминуемо подвергается пристальному вниманию, как со стороны силовых структур, так и со стороны криминала. Причем цели, что у тех, что у других абсолютно одинаковы. Да и результат, как правило, одинаков. Ну, может быть у криминала он более радикален. Вам, конечно, как специалисту грозит в случае с силовиками только небольшая отсидка, а в случае с криминалом перемена места работы. Но могут сгоряча и шлепнуть.

Женщина попыталась что-то сказать, но Бобров упреждающе поднял руку.

— Подождите. Я еще не все сказал. Я перечислил вам минусы, а сейчас перечислю плюсы.

Юрка оставил свое окно и уселся на другой конец дивана.

— Цепочку добыча — огранка — сбыт мы частично скрыли от глаз и рук как силовиков, так и криминала. Поясню — добыча камней производится в месте, которое в равной степени удалено от любой юрисдикции. Российской, украинской, американской, африканской и даже антарктической, хотя там вообще никакой юрисдикцией и не пахнет. То есть мы не ходим ни под каким уголовным кодексом. Как? Если вы согласитесь — сами поймете. Теперь следующее звено — огранка. Оно тоже предполагается вне сферы влияния как государственных так и, мягко говоря, негосударственных структур. Мало того, там уже достроена мастерская и завезено оборудование. И сырье завезено. Пока его немного, но примерно через месяц придет следующая партия. И еще. Вы будете не просто мастером, а мастером-наставником. Это значит, что у вас будут

ученики. Потому что, думаю, вы с возрастающей массой сырья можете и не справиться. Кстати, если у вас есть выходы на таких же мастеров как вы, мы с удовольствием этим воспользуемся. Да и вам будет веселее. Хотя, уверяю вас, у нас совсем не скучно. Вот Апи может подтвердить.

Апи важно кивнула.

— А как там насчет жалованья? — робко поинтересовалась женщина. — Юра говорил…

Бобров посмотрел на Смелкова и тот выразил живейшее участие. Апи фыркнула.

— Ну он вам не все сказал, — начал Бобров и женщина зримо напряглась. — Вы не будете ежемесячно получать пятьдесят бумажек по сотне баксов. Просто на ваше имя будет открыт счет в любом банке по вашему выбору. Ну, кроме стран СНГ, что естественно. Хоть в Лихтенштейне. Кстати, рекомендую. Ну и раз в месяц будет предоставляться распечатка транзакции. Так что, когда закончится пятилетний контракт, у вас на счету будет сумма в триста тысяч долларов. Мало того, при хорошей работе вы будете премированы в размере оклада. То есть еще тремястами тысячами. Сумму сами посчитаете. А во время работы вы будете пользоваться бесплатным экологически чистым питанием и любым количеством местной валюты.

Бобров посмотрел на Юрку, который, скорчив зверскую рожу, делал ему соответствующие знаки.

— Ах, да. Чуть не забыл. У нас еще и бесплатное медицинское обслуживание. При этом возможна поставка любых лекарств. Я подчеркиваю — любых. Только может быть придется немного подождать, пока их будут искать по аптекам.

— Я согласна, — пискнула задавленная аргументами женщина. — А скажите еще, срок контракта не может измениться в сторону уменьшения?

— Измениться он не может, — вздохнул Бобров, — но прерваться может. Однако, не раньше, чем вы подготовите ученика. И, сами понимаете, ни о какой премии тогда речи быть не может.

Женщина слегка поскучнела. Но только слегка.

— Вы не пожалеете, — сказал Бобров тоном опытного искусителя. — У настам очень чистый воздух, морские купания, морские прогулки и даже морские путешествия. Вон, взгляните на Апи. Она почти всю жизнь там провела.

Апи слегка изогнула тонкий стан, как бы давая собой полюбоваться. И в это время задребезжал дверной звонок. Бобров поморщился, Юрка мог бы поменять и звонок на что-нибудь более мелодичное.

— Я открою, — сказал Юрка, словно сознавая свою вину.

Он лязгнул замком и посторонился, впуская седую невысокую женщину где-то примерно околопенсионного возраста. За ней в прихожую буквально протиснулся абсолютно лысый крепыш примерно этих же лет. Следом показался ухмыляющийся Петрович.

— Шеф, — сказал он. — План перевыполнен. Позволь отрекомендовать тебе Комарову Изольду Петровну, классного гинеколога и акушера, и, соответственно, Комарова Николая Васильевича — хирурга и уролога. Доклад окончен.

— Проходите, — засуетился Смелков. — Рассаживайтесь.

— Эх! — сказал Бобров, когда вновь пришедшие расположились на диване, Юрка взгромоздился на подоконник, а Петрович занял единственный стул, — пришли бы вы пораньше. Мне такую речь, какую я закатил Нине Григорьевне, уже не повторить.

— Да нас агитировать как-то и не надо, — сказал Комаров. — Нам Петрович уже все обсказал. Причем со всеми подробностями.

Бобров посмотрел на Петровича с подозрением. Петрович тут же сделал отрицательный жест, мол, ничего лишнего. Бобров вздохнул с облегчением и скомандовал:

— Стол на середину.

Следующий день выдался весьма беспокойным. Бобров с утра извлек из гаража свою «девятку», которая кроме пыли была покрыта еще и паутиной, и повез Апи по магазинам. Поездка, правда, закончилась довольно быстро, потому что выданная Юркой тысяча долларов закончилась уже на четвертом магазине. Потом Апи целый час бегала по квартире и вертелась перед зеркалом, радостно повизгивая, пока не перемерила все обновки по нескольку раз. Даже то, что предназначалось Златке.

А сразу после обеда Юрка стал свозить к Боброву на квартиру завербованных специалистов. Комаровы прибыли с двумя огромными чемоданами и Петрович, взвесив их, сказал:

— И без груза утонут.

И принялся обматывать их припасенной пленкой. И не заметил какими глазами смотрела на него Нина Григорьевна, услышавшая последнюю фразу.

Огромный Юркин внедорожник оказался забитым пассажирами и багажом по самую крышу. Юрка озабоченно проверил подвеску и, на всякий случай, попинал колеса.

— Ничего, — сказал он, успокаивая, скорее, сам себя. — Доедем потихоньку.

Он действительно ехал потихоньку и путь от Бобровского дома до Солнечного пляжа занял минут двадцать. До пляжа он не доехал, а остановился наверху возле школы и пошел смотреть.

— Народу многовато, — сообщил он, вернувшись. — Подождем немного. Можно оправиться и покурить.

Ни дня не служивший в армии Юрка отчего-то обожал армейские выражения.

Раздавшийся из бардачка резкий звонок заставил всех находившихся в машине дернуться от неожиданности. Юрка открыл крышку и вынул из бардачка свой телефон.

— Але? — сказал он в трубку с вопросительной интонацией, послушал, а потом выдал:

— Минут через десять отчаливай. Пристанешь к дальнему молу. Никого с собой не бери. У нас и так семь человек и багаж.

Ял показался из-за мыса и Юрка тронул вниз свою колымагу. Нагло въехав в ворота пляжа, он повернул направо и подрулил прямо к основанию мола. Через пару минут туда же со стороны противоположной пляжу притерся и ял.

— Побежали, — скомандовал Юрка, и все засуетились, вытаскивая багаж.

Нина Григорьевна смотрела на все большими глазами, но поддавшись общей суете, тоже побежала по пирсу, а чемодан за ней тащил Юрка. Бобров был отягощен одним из Комаровских гигантов, Апи двумя руками прижимала к животу большой пластиковый пакет, набитый под завязку.

— Ни фига себе, — озадаченно сказал человек, сидящий на румпеле яла. — А я не утону?

— Не утонешь, — пропыхтел Юрка. — Волны практически нет, а нам только до мыса.

Когда ял, набитый народом с горой багажа, но, тем не менее, держащийся молодцом, выполз из-за мола, оставшийся на пляже народ сразу обратил на него внимание, но когда он удалился за пределы буйков, как-то сразу потерял интерес. Нина Григорьевна беспокоилась все больше и, когда ял, завернув за мыс, заглушил мотор, вскочила с места.

— Сидеть, — жестко сказал Бобров и добавил чуть мягче. — Не раскачивайте лодку, — потом повернулся к Апи. — Апи, милая, покажи пример. Будь первой.

— Всегда я первая, — проворчала Апи, но чувствовалось, что она польщена.

Она прицепила к своей сумке карабин длинной веревки, рядом с которым был прикреплен компактный свинцовый груз, и вывалила ее за борт. Сумка даже не булькнула. Видно было, как она опустилась на камни дна. Бобров критически посмотрел на Нину Григорьевну. Апи уже перелезла через борт, как была одетой, даже не сняв кроссовок и теперь держалась руками за планширь.

— Акваланг приготовь, — сказал ей Бобров.

Апи кивнула и нырнула. Сверху прекрасно было видно, как она опустилась на дно и волосы взвились вокруг головы словно облако. Апи подхватила сумку, подплыла к большому плоскому камню, отцепила веревку с грузом и вдруг исчезла в камне вместе с сумкой. И Комаровы, и Нина Григорьевна, наблюдавшие эту сцену, одновременно ахнули.

— Ну, я тоже пошел, — сказал Петрович и не спеша опустил за борт все три чемодана.

Они сразу же пошли ко дну, правда, гораздо медленнее сумки.

— Что у вас там? — спросил Петрович. — Утюги что ли?

Изольда Петровна явственно смутилась. А Петрович, тем временем, разделся, сложил вещи в большой пластиковый мешок и, перегнувшись через борт, попробовал воду.

— Бодрит, — сказал он и потихоньку сполз за борт.

Все опять смотрели, как Петрович уверенно пошел вниз, изредка выпуская пузырьки воздуха. Вот он подхватил один чемодан и легко сунул его в камень. Чемодан послушно исчез. Следом за ним последовал второй, потом третий. Петрович всплыл и перевел дыхание.

— Коля, — сказал он. — Давай со мной. На той стороне с чемоданами поможешь.

Николай Васильевич принялся лихорадочно сдирать с себя брюки.

Когда на борту остались одни женщины, Бобров с Юркой и рулевой яла, из воды вынырнула Апи с желтым баллоном акваланга.

— Неужели больше некому было? — в сердцах воскликнул Бобров.

— Выходит некому, — проворчала Апи. — Помоги лучше.

— Ну, кто первый? — спросил Бобров. — Петровна? Юрик, помоги.

Петровна в акваланге смотрелась очень героически. А вот тихо нырнуть у нее не получилось. Апи нырнула следом, чтобы показать дорогу. Несколько секунд, и они исчезли в камне.

— Нина Г ригорьевна, теперь ваша очередь, — Бобров постарался, чтобы его голос звучал максимально деловито.

Нина Григорьевна встала, потом села, потом стала стаскивать платье, покраснела и беспомощно посмотрела на Боброва.

— Нина Г ригорьевна, не спешите, — сказал Бобров, скрывая улыбку. — Сейчас доставят акваланг. Он как раз для начинающих. Юрик, а ты обеспечь прикрытие.

Смелков встал с серьезным видом. Ялик слегка качнулся. Юрка качнулся вместе с ним, но устоял и достал сложенный брезент. Развернул его и прикрыл Нину Григорьевну как со стороны моря, так и со стороны рулевого, который таращился во все глаза, едва сдерживая смех. В это время рядом с ялом опять вынырнула Апи с аквалангом. Бобров перехватил у нее аппарат и прошипел зловеще:

— Немедленно назад и греться! Заболеешь — сладкого лишу! Если я вынырну, а ты будешь еще на причале — отшлепаю!

Апи хотела было возразить, но посмотрела на Боброва, передумала и нырнула.

— Вот, — сказал Бобров. — Нам пора. Надевайте аппарат. Да не стесняйтесь. У настам некоторые вообще голышом ходят. Что поделать. Нравы такие. Так, загубник в рот. Открываю вентиль. Пошли.

Потом уже, на деревянном настиле, когда разбирали вытащенную из мешка одежду, Нина Григорьевна, все еще трясясь, потому что ветерок из бухты тянул хоть и южный, но прохладный, спросила:

— Саша, а что это такое вообще?

— Это, — Бобров оглядел окрестности, словно впервые их увидел. — Это, Нина Г ригорьевна четвертый век до нашей эры. Или, если конкретно, май триста тридцать третьего года.

Сцену, которая последовала за этим заявлением, прекрасно описал Гоголь в финале своего «Ревизора».

Последующие два дня оба Комаровых и Нина Григорьевна осваивались в новой для себя ситуации. Андрей выделил им повозку. Прошка вызвался быть возницей и гидом. Апи, без которой не обходилось ни одно дело, тут же пристроилась к ним, сказав, что Прошка несовершенен в русском. Прошке лень было ругаться, и он уступил. За два дня, оставляя мула с повозкой у Никитоса, они облазили весь Херсонес от портовых трущоб до агоры. Возвращались домой поздно вечером, едва передвигая ноги. Выражение лица человека ударенного из-за угла пыльным мешком пропало у них на третий день.

В этот день из города примчался какой-то пацан и потребовал Прошку. Прошка вышел, лениво жуя, но в следующий момент уже, вытаращив глаза, помчался искать Боброва. Его он нашел в небольшой пристройке к задней стенке здания усадьбы, рассуждающим с Ниной Григорьевной о способах огранки камней.

— Шеф! — заорал Прошка с порога. — Отца порезали на рыбном рынке!

Лицо Боброва стало жестким.

— Не мельтеши. Найди мне Евстафия и готовь повозку.

Прошка умчался, а Бобров направился в храм Асклепия или, проще, в медпункт. Все трое врачей были там и разбирали привезенный с собой инструмент и материалы.

— Петрович, Васильич, — сказал Бобров с порога. — На рынке Андрэ порезали. Сейчас подадут повозку и эскорт. Собирайтесь.

Евстафий уже ждал во дворе.

— Андрэ порезали, — сказал ему Бобров.

Евстафий сжал кулаки и выругался сквозь зубы.

— Сейчас туда врачи поедут. Обеспечь, пожалуйста, охраной.

Из дверей медпункта уже выбегали Петрович с Васильичем. В руках у второго был оранжевый контейнер скорой помощи. Евстафий кивнул и рысцой отправился к конюшне, откуда Прошка уже выводил запряженного в повозку мула. Через пять минут врачи, Прошка и пацан-посланец отправились в город, а еще через пять в ворота вырвались четверо всадников. На спинах подпрыгивали арбалеты, по лошадиным бокам хлопали длинные сабли.

Евстафий год, как обзавелся конницей, состоящей из боспорских ветеранов, служивших в свое время на границе с роксоланами. А так как роксоланы народ был кочевой, то и боспорские пограничники вынуждены были стать кавалеристами. А в качестве инструкторов выбрали скифов, которые на лошадях были не хуже роксоланов и последних очень не уважали.

Активная жизнь кавалериста короче чем гоплита и, если его не кончали в скоротечной схватке во время службы, то его безжалостно списывали по возрасту. Вышедший в тираж воин недолго коптил небо, если у него не было припрятано немного серебра. Он ведь, как правило, ничего не умел кроме как рубить и колоть. А много ли добычи возьмешь в пограничных схватках с таким же нищим врагом. Так что, когда в Фанагории и Танаисе появились вербовщики от Евстафия, желающих было много и Евстафию было из кого выбирать.

Служить в поместье было неизмеримо легче: прекрасное жилье по сравнению с вонючей кожаной палаткой; отличное разнообразное питание; вполне приличное жалованье и даже медицинское обследование раз в полгода. Да ради такого стоило претерпеть и изнурительные тренировки, на которые был горазд изобретательный Евстафий. Тем более, по слухам, солдата после окончания службы оставляли жить в поместье и даже (но в это уже никто не верил) собирались платить как здоровому боеспособному гоплиту два обола в день. Поэтому конники у Евстафия служили не за страх, а за совесть. Как, впрочем, и пехота. Бобров свою маленькую армию холил и лелеял. Но и гонял в хвост и в гриву. Поэтому и к поручениям воины относились со всей ответственностью.

Рыбака Андрэ в поместье знали практически все. Знали и то, что он отказался переезжать из города, считая себя и свою семью в большей безопасности за городскими стенами. Правда, в последнее время он поменял свое мнение, похоже, под воздействием сына. Да и вообще, жизнь в богатом поместье нравилась ему все больше.

Вся кавалькада вместе с обозом вернулась минут через сорок. Бледного Андрэ потащили в медпункт на операционный стол. Прошка активно помогал. Плачущую жену внутрь не пустили. Как, впрочем, и Прошку. Старший из конников доложил Евстафию обстановку и отправился расседлывать лошадей. Прошка заявил, что он этого дела так не оставит.

Среди всеобщего расстройства и мельтешения Бобров совершенно позабыл о Нине Григорьевне, пока она не напомнила о себе сама. Нина Григорьевна появилась на публике, выйдя из своего закутка в непривычном для всех рабочем прикиде. На ней был аккуратный комбинезончик небесно-голубого цвета, такого же цвета шапочка, на шее болтался респиратор, а на лоб, вернее, на шапочку подняты круглые очки-консервы. Разговоры вокруг постепенно смолкли и все, кто в данный момент был поблизости, уставились на эту непривычную картинку. А у некоторых даже челюсть отвалилась. Но это в основном у тех, кто с Ниной Григорьевной познакомиться не успел. А уж о специфике ее работы вообще знали только несколько человек, которые, по понятной причине, болтать не собирались.

Нина Григорьевна заметила обращенное на нее пристальное внимание и засмущалась. Она вообще-то в поместье почти освоилась, запомнила в лицо и по именам основных действующих лиц, и даже выучила несколько греческих слов. Но такое внимание, направленное на ее особу ее не радовало. Она поманила Боброва пальцем, повернулась и скрылась в своей пристройке. Заинтригованный Бобров пошел следом.

За полчаса, что он там пробыл, Бобров удостоился краткой лекции на тему «правильная огранка — залог коммерческого успеха». Прослушав этот материал в изложении Нины Григорьевны, Бобров понял только одно — он ничего не знает и ему жутко повезло, что с ним согласилась работать такая женщина как Нина Григорьевна. Мало того, Бобров понял, что Юрка, исполненный апломба и самомнения, тоже ничего не знает как в плане необходимого оборудования, так и в сбыте готовой продукции. Бобров мысленно пообещал набить Смелкову всю морду за то, что тот вместо рядового огранщика, сам того не подозревая, откопал и подсунул ему начальника цеха огранки, который не просто вырос из рядового труженика, но и попутно окончил горный институт, приобретя специальность геммолога.

Только полученная в боях и походах закалка позволила Боброву выстоять под градом фактов, намеков и требований. В то же время его порадовали тем, что примерно половина представленного сырья является прекрасными ювелирными алмазами, достойными огранки и превращения в бриллианты. А услышав о предполагаемых ценах, Бобров целую минуту приходил в себя.

Нина Григорьевна, видя состояние Боброва, снисходительно улыбнулась и сказала:

— Вот где-то так. Саша, вы не берите в голову то, что я вам наговорила. Я вовсе не собираюсь делать из вас геммолога. Я просто рассказала вам, как порой сложно не просто сделать из невзрачного камушка сверкающее чудо, достойное красоваться в короне королей, а увидеть в этом самом камушке будущий бриллиант. И скажу без ложной скромности, я такими способностями обладаю. Но чтобы быть уверенной на сто процентов мне необходимо дополнительное оборудование, такое как…

Бобров выставил вперед ладони и замотал головой.

— Нет, нет, Нина. Я не хочу в этом деле быть промежуточным звеном. Завтра здесь будет Юрик. Он у нас ведает снабжением и сбытом. Ну и сношением с, так сказать, внешним миром. Вот вы ему все это и изложите, — Бобров злорадно подумал, что Юрка будет выглядеть еще бледнее, чем он.

— Он вам все нужное купит и доставит. Договорились?

Нина Григорьевна энергично кивнула.

— Я что еще хотела сказать. Дополнительное оборудование вещь, конечно, очень нужная, потому что не только облегчит работу, но и увеличит выход товарных камней. Но уже сейчас из некоторых имеющихся алмазов даже при имеющемся оборудовании я могу изготовить бриллианты. Думаю, что деньги от их продажи лишними не будут, — тут Нина Г ригорьевна заговорщицки улыбнулась. — Вот, например, из этого, — она достала из кармашка, развернула и показала Боброву крупный кристалл, и Бобров сразу признал в нем камень, найденный в районе Луанды. — Из этого я могу сделать бриллиант с огранкой «Принцесса». Очень удачный камень. В отходы уйдет не более одной трети. Эх, — Нина Григорьевна мечтательно вздохнула. — Нам бы еще хорошего ювелира.

— И что? — осторожно спросил Бобров.

Он подумал, что женщина как-то уж очень быстро освоилась и уже практически диктует, что надо делать. А ведь несколько дней назад ее пришлось, чуть ли не силком толкать в воду.

— Ну, в изделии камень всегда дороже. Он и смотрится лучше. Особенно в сочетании с золотом. Красным, высокопробным. Но это мое личное мнение, — добавила она, спохватившись, скомкала разговор и поспешила удалиться.

Бобров не успел задуматься над предложением Нины Григорьевны, как сбоку налетел Прошка.

— Шеф! — заорал он так, что у Боброва зазвенело в ушах, и он страдальчески сморщился. — Шеф! Дай мне десяток солдат, и я приведу это отродье на веревке!

Бобров забыл о чем он размышлял секунду назад.

— А ты знаешь, кто это отродье? Где прячется? Кто его родители?

— Нет, — ответил огорошенный Прошка.

— Вот ты сначала поищи его, определи, где он сидит, а потом, так и быть, бери солдат. Да, ты мне совсем голову задурил. Что с отцом-то?

— С отцом? — Прошка нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Отец жив и Петрович сказал, что будет лучше прежнего.

— Ну, если сам Петрович, то конечно.

Бобров помолчал.

— Вот что, Проколос…

Прошка подтянулся и посерьезнел. Когда шеф называл его полным именем, следовало ответственное поручение. Прошка мимолетно пожалел о том, что поиски обидчика отца откладываются, но знал, что шеф об этом помнит и значит, надолго они не отложатся.

— А найди-ка ты мне, друг Прокопос в городе златокузнеца. Причем, лучшего в городе. Только об этом должен сказать не он сам, а другие мастера. Этот златокузнец не должен ничего знать о тебе и знать, о том, что его ищут. Для получения информации используй купцов, мальчишек, соседей, рабов, наконец. Даю тебе на все про все три дня.

Озадаченный Прошка ушел. Он хотел было выцыганить четыре дня, но Бобров был неумолим. Сам же Бобров задумался над тем, куда можно пристроить в этом мире изделия Нины Григорьевны и неизвестного пока ему ювелира. Думалось Боброву лучше всего на ходу. Поэтому он стал наматывать круги вокруг дома и взгляд его стал отрешенным. Случившиеся во дворе трудящиеся сперва смотрели с недоумением, а после третьего круга перестали обращать внимание. Но на третьем круге Бобров понял, что идет не один, сфокусировал взгляд и обнаружил рядом улыбающуюся Златку.

Златка носила уже заметный животик и в постельных ристалищах участия не принимала. Апи приходилось отдуваться одной, что она и делала с большим энтузиазмом, вызывая у подруги здоровую зависть. Нет, Златке тоже доставалось, но, так сказать, в щадящем режиме.

Бобров своей старшей жене очень обрадовался, несмотря на то, что видел ее всего несколько часов назад. Появление Златки на фоне его мыслительного процесса было словно неким мистическим откровением. Златка, вопреки своему веселому и где-то даже взбалмошному характеру, давала порой Боброву исполненные глубокого смысла советы, за что была не только любима, но и уважаема.

Златка ухватила Боброва под руку и прижалась к плечу, подстраиваясь под шаг.

— Что у тебя нынче за проблема? — спросила она, зная манеру Боброва обдумывать решение вопросов.

Ну Бобров и поделился сомнениями. А что ему было скрывать? От Златки-то. Дальше они шли молча.

— Ничего не выйдет, — вдруг сказала Златка.

Бобров посмотрел на нее вопросительно.

— Время сейчас неудачное. Для нас неудачное. Смотри, Эллада является признанным центром Ойкумены.

— Ну, — заметил Бобров. — Китай бы с тобой поспорил. Ну да ладно. Все равно это слишком далеко.

Златка не обратила внимания на его реплику.

— В Афинах и в Пелле сейчас сосредоточена масса всякого барахла. Александр Филиппович в походе, давай будем называть вещи своими именами, ограбил все богатые города и царства. Так вот, вся огромная добыча стекается в Элладу. Что царская, что отдельных фалангистов или гетайров. Поэтому, сам же говорил, предложение уже превышает спрос. И так будет не один год, пока Александр не дойдет до крайней восточной точки своей империи, а потом не вернется в Вавилон. Сколько, говоришь, ему еще отпущено?

— Говорят, около десяти лет, — неохотно сказал Бобров.

— Вот видишь. Десять лет. А все греческие колонии Средиземноморья и Причерноморья связаны со своими метрополиями. И купцы повезут товары из столиц и метрополий в колонии. А так как товары эти не для широкой публики, то и спрос на них будет ограниченным. Ну и цены соответствующие. Так что нам, с нашим дорогим, но непривычным товаром там делать нечего. Если же выйти за пределы эллинского мира, то там народ вообще безденежный.

— Нуда, — пробормотал Бобров. — Если нет товарно-денежных отношений, то нети денег. Элементарно.

— Можно, конечно, на рабов менять, — сказала Златка, искоса поглядывая на Боброва.

Похоже, она была удовлетворена его реакцией, потому что продолжила:

— Хотя цены на рабов тоже падают.

— То есть, — резюмировал Бобров. — Мы с тобой приходим к выводу, что нам не следует пока заниматься продажей наших драгоценностей, а развивать обычную торговлю, основанную на самых ходовых товарах из двадцатого века. Надо расширять сеть лавок. В том числе и в столицах. Кораблей у наемного и снабжать лавки мы можем бесперебойно. Единственное узкое место у нас — портал. Но ведь производство некоторых товаров мы можем взять на себя. К примеру, оружие. На хорошее оружие спрос будет только повышаться. Впереди сплошные войны. Объявленные и необъявленные. А у нас выход на прекрасную сталь. Мы будем получать заготовки клинков, и доводить до изделия. Как мысль? А?

— Да, шеф, ты мудр, — сказала Златка и засмеялась.

… Смелков появился, как и планировал. Нина Григорьевна вынесла на суд публики свое изделие. Публики на демонстрацию набился целый таблинум. Кроме Боброва с непременными Златкой и Апи, были все трое врачей, дядя Вася, Вован с Млечей, Смелков с осознанием собственной важности, естественно Андрей и Евстафий. Ну и, конечно же, Никитос. Прошка примчался в последний момент и, судя по его хитрой физиономии, имел что сказать.

Бриллиант укрепили павильоном на черном бархате и стали испытывать с разными источниками света от спички до стоваттной лампы. Камень сверкал и искрился, светился и переливался. В восхищенном гуле нельзя было разобрать отдельных слов. Автор и сама выглядела как бриллиант. Юрка, весь дрожа от нетерпения, хотел уже хватать и бежать, словно цены на бриллианты держались высокими последний час, а потом уже все… будут раздавать даром всем желающим. Однако Бобров, пошушукавшись с Прошкой и перекинувшись парой слов с Ниной Григорьевной, порекомендовал ему погодить.

Рано утром Прошка, сопровождаемый двумя всадниками, привез в поместье опрятного мужичка в чистом хитоне и с ящичком, в котором подозрительно звякало. Место мужичку определили пока в пристройке Нины Григорьевны, поставив дополнительный верстачок с газовой горелкой, тисочками, микродрелью и прочим набором юного ювелира. Мужичок все это оценил, кивнув растерянно. Потом ему показали камень и озвучили требования. Камень мужик, который, как сообщил Прошка, носил звучное имя Перикл, рассматривал не менее получаса. Потом отложил и начал что-то рисовать на предоставленной бумаге, которую тоже предварительно рассмотрел.

Кляня мужика, а потом и Боброва за медлительность, а заодно Нину Григорьевну за идею, Юрка бегал кругами возле пристройки и каждые четверть часа врывался внутрь с воплем «доколе!» Перикл втягивал голову в плечи и посматривал с опаской. Бобров всякий раз должен был извиняться и клясться Зевсом, что подобное впредь не повторится. Наконец, после третьего раза Бобров не выдержал и сопротивляющийся Смелков был заточен в Андреевой винном подвале, где он с горя и надрался. Через час Бобров, убедившись, что Юрка дрыхнет без задних ног, при помощи четырех мужиков доставил его в его же комнату, где и оставил до утра.

А Перикл проработал всю ночь. Сперва он удивлялся нескольким электролампочкам, освещающим рабочий стол, бинокулярной лупе, газовой горелке и набору стальных блестящих инструментов, а потом удивляться перестал и увлекся работой. Бобров даже выставил у дверей парный

пост, чтобы человеку никто не мешал.

И где-то около десяти утра (Смелков как раз продрал глаза и приполз в триклиний, страдая похмельем) Перикл предъявил народу свое творенье. Бобров сказал «м-да», с Юрки слетело все похмелье, а единственный профессионал среди них — Нина Григорьевна — сложила вместе руки и зябко повела плечами, словно замерзла. Девчонки, которые никак не могли пропустить такое событие, дружно ахали, а Вован махнул рукой и сказал, что он в этом не разбирается.

В общем, Перикла, отягощенного заработанным серебром, торжественно повезли домой, а Смелков прихватил перстень и смылся, не прощаясь. Вернулся он через три дня. Пока мужики вытаскивали из воды доставленные тюки с товаром, Юрка отвел Боброва в сторону.

— Продал, — сказал он, заговорщицки оглядываясь. — За двести пятьдесят штук евро.

— Скока, скока? — переспросил Бобров ошеломленно.

— Да, да. Ты не ослышался.

Бобров только головой помотал, как та лошадь, отгоняя мух. А Юрка продолжил уже в полный голос:

— Там в тюках мелочевки на пару штук долларей. Часть возьмете неграм в Африку. Блин, заслужили. Это же их камень ушел. Ты им еще оружия прихвати. Можно даже в кредит. Пусть окрестности завоевывают. Я почитал, у них там дальше к востоку кимберлитовые трубки и золото есть. Пусть трудятся. Негры ведь, — Юрка помолчал. — А вы когда уходите?

— Через пару дней, — сказал Бобров. — Мы уже почти все собрали. Вот с Никитосом разберемся и вперед.

Дрова кончились сразу за Босфором и Вован, дотянув до последнего, приказал остановить машину. Сразу наступила тишина, которую, не дав прочувствовать, прервал топот матросских ног по палубе. Башмаки на толстой подошве по приказу Вована носили только марсовые на фок-мачте, потому что бегать босиком по выбленкам еще то удовольствие. Все остальные, которым досталось обслуживать грот и бизань, по летнему времени бегали по палубе босиком. И обувь экономится, и настил не портится. Баркентина оделась парусами в кратчайшее время. У форштевня вспух бурун, энергично зажурчала вода под кормовым подзором и подошедший помощник, глядя в свои записи, доложил:

— Пять узлов.

— М-да, — сказал стоявший рядом Бобров. — Долгонько нам с такой скоростью тащиться.

Нетерпение его было понятно. Бобров возвращался в поместье после почти годового отсутствия. Связи, конечно, с поместьем он не терял, раз в два месяца, плюс-минус неделя прибывала неразлучная пара Вовановых судов, привозила ходовой товар, что-нибудь из заказанного и забирала добычу, скопившуюся к тому времени в закромах Новгорода, регулярно пополняемых из Кимберли. А к моменту отъезда Боброва в Кимберли работало уже полторы сотни человек. И начатая Бобровым в свое время яма на месте алмазного месторождения за это время превратилась в полноценный карьер диаметром как раз в будущую «Большую дыру».

Глубина карьера, правда, была еще несерьезной — каких-то десять метров, но добыча в сто пятьдесят тысяч карат впечатляла. Чтобы такого достичь за столь небольшой срок необходима была четкая организация труда наряду с внедрением механизации. Из этих двух условий в реалиях Древнего мира и отдаленности от центров цивилизации пока в полной мере удалось выполнить только первое.

Что же касаемо второго условия, то пока удалось механизировать только подъем породы паровой лебедкой. Однако, процесс получился слишком затратным, потому что сам подъем осуществлялся примерно раз в полчаса и занимал от силы минут пять. А все остальное время котел надо было держать в горячем состоянии. Дров уходила уйма при мизерном эффекте, и Бобров подумывал повесить на вал паровой машины еще какой-нибудь механизм, но пока не знал какой. Обращение к коллективному творчеству тоже результатов не принесло.

Еще одну новинку, которую можно было считать механизацией, внедрили примерно полгода назад. Тогда проникшему в свое время Вовану удалось, пользуясь сохранившимися еще знакомствами, урвать чуть ли не с последнего, продаваемого за рубеж траулера судовой компрессор. К компрессору пристыковали паровую машину, к ней котел, проклиная все на свете, притащили два баллона, долженствующих выступать в качестве ресиверов.

Парные упряжки мулов, доставившие все это железо за три рейса, пробили к Кимберли настоящую дорогу, которая больше уже не зарастала.

Вся публика в Кимберли следила за сборкой агрегата с большой опаской. Сама машина с котлом отрицательных эмоций не вызывала. Дело было насквозь знакомое и привычное. А вот когда включили компрессор и заработали предохранительные клапана, люди невольно попятились. Серега, а финалом сборки ведал он, потом рассказывал, что на рабочей площадке не осталось никого, и ему пришлось заканчивать монтаж в гордом одиночестве. А от всех остальных видны были только головы, высовывающиеся из-за кромки ямы. Смелее всех оказался Стефанос — его было видно по пояс.

Зато потом, когда заработал отбойный молоток, и Серега наглядно продемонстрировал его преимущества, те, кто раньше прятался, выстроились в очередь, а Серега, живо представив сцену с покраской забора тетушки Полли, уселся поудобнее, готовясь торговаться, но, не помня, что нужно брать первым, одноглазого котенка или сломанную оконную раму. Серега же и решил проблему загрузки паровой машины лебедки. Решение было настолько простым, что Бобров сперва не мог сказать в свой адрес ни одного цензурного слова. Серега с интересом слушал. А когда оказалось, что Серега по ходу дела заново придумал локомобиль, Бобров засобирался в монастырь.

Апи приняла это всерьез и бросилась выспрашивать Серегу, а тот, мало того, что с подробностями описал все нюансы, но еще и многое добавил от себя. Бедная девчонка ударилась в слезы и ревела, вцепившись в Боброва руками и ногами, так, что наверно растопила бы несколько самых каменных сердец. Серега, видя такое дело, удрал подальше, чтобы не быть зверски зарезанным, а Бобров, держа на руках всхлипывающую Апи, целый час ходил по комнате пока девушка не уснула. Но и во сне Апи держалась за Бобровский палец и, когда тот пытался палец высвободить, девушка просыпалась, и лицо ее опять принимало тревожно-пугливое выражение.

Апи удалось успокоить только через сутки. Бобров трижды поклялся всеми богами, что он о монастыре и думать забыл, но Апи еще долго посматривала с тревогой. Серега, по счастью, уже смылся, уйдя к побережью, где его ждала Дригиса, с добычей двух месяцев.

Как уже понятно, Бобров на этот раз взял с собой Апи. Ну, это он так считал. Честно говоря, Апи его достала. Она выучилась ездить верхом, она навскидку стреляла из тяжелого карабина. Она даже продемонстрировала Боброву промывку алмазов. Теоретически, конечно. Бобров, в конце концов, вынужден был ее взять. И ни разу об этом не пожалел. Никогда Бобров еще не путешествовал с таким комфортом.

Апи считала, что ее возлюбленный должен быть всегда сыт, согрет и защищен. А еще она считала, что именно она может и должна это сделать и сочла, что поход это лучший случай для реализации задуманного, занявшись этим на первом же привале. Приготовленный ею ужин был принят благосклонно, но когда Апи предложила себя в качестве полноценной боевой единицы для несения ночного дежурства, ее подняли на смех. У древних в ратных делах гендерное равенство как-то отсутствовало (может и правильно). А вооруженное ночное дежурство приравнивалось к ратному делу. Бобров, конечно же, за жену заступился и напомнил насмешникам, как они сами совсем недавно не знали, что делать с правильной стороны от мушки. Самолюбие Апи, тем не менее, сильно пострадало.

Однако, Апи не стала поддаваться унынию. Если не сложилось защитить мужа в коллективе, она будет защищать его индивидуально. Тем более это можно было совместить с понятием «согреть». А надо сказать, что Апи очень своеобразно трактовала выражение «спать с мужем». Своеобразная трактовка ни в коей мере не касалась межполовых отношений. С сексом у Апи было все в порядке. А вот потом…

Если Златка, как наверно и большинство женщин во сне, инстинктивно старалась свернуться калачиком и насколько это возможно спрятаться в объятиях своего мужчины, который просто обязан по своей мужской сути и согреть и защитить, то Апи поступала ровным счетом наоборот.

В одну из первых ночей Бобров, тогда уже второй раз молодожен, проснулся под утро от непривычного ощущения. Он прислушался к себе и понял, что ему очень хорошо и тепло. А надо сказать, что Вован тогда в целях экономии дров и в связи с тем, что они все-таки шли на юг, где и так тепло, перестал отапливать каюты, и по ночам было довольно прохладно. Златка же, несмотря на свой рост, как-то ухитрилась устроиться у Боброва подмышкой и прекрасно себя сознавала. Тем более, что и покрывало, по идее должное укрывать всех, непонятным образом оказывалось на ней. А тут Бобров почувствовал себя согретым с двух сторон и, повернув голову, увидел в сумраке Апи, прильнувшую к нему, вытянувшись во весь свой рост. Получилось так, что Бобров оказался прикрыт ее телом с правого бока почти весь (ну докуда Апи смогла достать). Спина и попа у нее были в мурашках, но Апи самоотверженно терпела ради того, чтобы мужу было тепло.

Бобров тогда умилился и принялся восстанавливать справедливость, как он ее понимал. Он стянул покрывало с заворчавшей Златки и набросил край его на Апи, повернув ее спиной к себе. Его действия были вознаграждены еще теснее прижавшейся Златкой, а пропавшее ощущение теплой упругой груди Апи заменилось не менее восхитительным ощущением ее же упругой попки.

Вот с той самой поры Апи стала заботиться о Боброве и по ночам. Бобров поначалу стеснявшийся и избегавший такого отношения, постепенно привык, как привык к манере Златки, впрочем, находя ее вполне естественной.

Когда отряд дошел до места первого привала, все были в достаточной степени вымотаны, потому что за время мирной жизни в Новгороде слегка расслабились. Хорошо, что не надо было оборудовать бивуак, надо было только озаботится дровами, но этого добра вокруг было полно. А после того как обиходили мулов и сами поужинали, всех неудержимо потянуло ко сну. Со сном остался бороться только дежурный, который даже присесть боялся, чтобы немедленно не отключиться. Бобров без всякой задней мысли откинул одеяло на своей постели и с ужасом обнаружил там обнаженную Апи. Сон с него как рукой сняло.

— Апи! — зашипел он, тревожно оглядываясь, не слышат ли спутники. — Немедленно оденься.

— Но почему? — простодушно спросила Апи тоже шепотом, принимая то, что она считала игрой. — Мы же не будем любить друг друга. Просто так будет теплее.

— Апи, — внушительно прошептал Бобров и у него это получилось. — Мы в лесу и если ночью под одеяло заползет какой-нибудь паук, то лучше тебе быть одетой.

— Ой! — сказала Апи и потянула из-за изголовья штаны и куртку.

Бобров лично проверил, как она оделась, что, надо сказать, доставило ему немалое удовольствие, подоткнул общее одеяло и, прижав к себе девушку, моментально заснул. А Апи еще минут пять посоображала, кто же кого на этот раз греет, и тоже уснула.

Так у Апи до самого Кимберли ничего из задуманного и не получилось. Поразмыслив, она поняла, что Бобров именно что позволяет ей о себе заботиться только в тепличных домашних условиях, когда ей, Апи ничего не угрожает. А вот там, где может существовать хотя бы воображаемая опасность, Апи моментально из опекунши превращается в опекаемую, каждый ее шаг жестко контролируется и при любой нестандартной ситуации вдруг появляется Бобров или его представители и начинают обращаться с Апи как с драгоценностью, то есть беречь и защищать.

С одной стороны Апи это нравилось, ей это жутко льстило. Ей из прошлой жизни просто не с чем было сравнить. Кем она была там? Жалкой, всеми унижаемой рабыней, а под конец так и вовсе сексуальной игрушкой на один рейс, которую выбрасывают за борт после его окончания. Она даже родителей не помнила, но все равно сомневалась, что даже родители могли относиться к ней так же бережно и нежно.

А с другой стороны деятельная натура девушки настоятельно требовала, чтобы она непременно заботилась о предмете своей любви. Предмет же, в свою очередь, наглядно ей продемонстрировал, что в состоянии похода, да еще на глазах многочисленных свидетелей, которые могут просто завидовать, что в походе недопустимо, ничего из ее желаний не получится. Вот наоборот всегда пожалуйста. И окружающие поймут и оценят. И тут же убедительно это показал. Апи почти задохнулась, а когда пришла в себя, потребовала продолжения. Но Бобров сказал: «А вот это, когда придем».

Тогда Апи бросилась в другую крайность. Она занялась конной охотой. Она как-то слышала, что у ее соплеменников это было основной забавой. Ленивый мул наверно сам не подозревал за собой таких талантов, когда зараженный отчаянностью всадницы превратился в натуральную скаковую лошадь, и Апи лихо палила из карабина прямо с седла, вызывая восхищенные возгласы спутников. Бобров хватался за голову и грозил амазонке страшными карами. И один раз даже попытался свою угрозу осуществить, сложив вдвое ремень и скомандовав Апи:

— Снимай штаны!

Апи с готовностью стянула штаны до колен и улеглась на живот в ожидании экзекуции. Ожидание затягивалось и Апи, оглянувшись, не нашла на месте ни ремня, ни Боброва. Тогда она натянула штаны и пошла их искать. Боброва она обнаружила сидящим у костра и задумчиво смотрящим на огонь. Вокруг уже замирала бивуачная жизнь, а в густых сумерках саванны где-то далеко захохотала гиена.

Апи опустилась рядом на землю и положила голову мужу на колени, заглядывая снизу ему в глаза.

— Бобров, миленький, прости меня. Я больше не буду. Честно-честно.

Бобров положил большую ладонь на пушистую макушку и легонько погладил.

— Маленькая, глупенькая девочка Апи. Когда же ты повзрослеешь?

Голос его был пустой и усталый.

Апи дернулась, словно от удара, приподнялась на коленях и вцепилась в Боброва с неженской силой, исступленно повторяя как заклинание:

— Я люблю тебя.

С той поры Апи притихла и уже до самого городка не веселила спутников своими выходками. Она, правда, изредка посматривала на Боброва, но тот делал непроницаемое лицо и Апи со вздохом отказывалась от задуманного. Так и дошли.

С появлением Апи в городке, жизнь в нем резко изменилась. Особенно это стало заметно по Сереге. С одной стороны, ему очень хотелось похвастаться перед Бобровым своими достижениями в организации и оснащении производства, что буквально в несколько раз увеличило выработку. А с другой, наличие живой непосредственной Апи и к тому же безудержно красивой, напоминало ему о Дригисе, и Серега, проведший в Кимберли несколько месяцев, представляя себе полумесячный путь до Новгорода, тихо сатанел. И не преминул воспользоваться подвернувшимся поводом, чтобы удрать.

Впрочем, Бобров, понимая его, ничуть не осуждал. Мало того, заметив взгляды окружающих, каковые они бросали на Апи, когда думали, что Бобров не видит, он выступил с обращением к народу. В этой своей речи он заявил, что считает начальный период основания города завершенным и предлагает, в целях дальнейшего его развития, завезти в Кимберли женский контингент. Отныне все, имеющие жен, имеют право привезти их в город.

— А как же не имеющие? — раздался недоуменный возглас.

— Так заведи себе жену, — пожал плечами Бобров.

Вокруг засмеялись, а Бобров продолжил.

— А теперь подумайте, куда вы привезете жен.

Ответом ему была озадаченная тишина.

— Молодцы, — сказал Бобров. — Сами догадались. Значит, будем строить дома.

Жители Кимберли и не подозревали, что им приготовил хитроумный деспот, хотя твердо знали, что дом это камень, ну или, на крайний случай, дерево, как уже случилось в Кимберли. Но беда была в том, что камня, как это, к примеру, было в Херсонесе или в Милете, откуда были большинство поселенцев, здесь не просматривалось. Может, конечно, под окрестными холмами что-то и было, но поди угадай, под каким и на какой глубине. А дерево? В округе не было лесов. Так, рощицы. На начальные домишки еще кое-как наскребли. Поэтому и интересу поселенцев возник нешуточный. Проблема женщин как-то даже отошла на второй план.

А Бобров загадочно на этот счет помалкивал. Поутру, поучаствовав в разводе на работы, он седлал мулов и, взяв жену, при взгляде на которую местные ценители прищелкивали языками и закатывали глаза, уезжал в саванну. Возвращались они, как правило, к ужину. Часто с добычей. И все время перемазанные в земле.

Через полмесяца такой жизни, в один прекрасный день, в полдень, когда уставшие труженики собрались под навесом на обед, к воротам подкатили, загадочно пыхтя, две самобеглые коляски. Уже немного привыкшие к чудесам и даже переставшие видеть в них божественное начало, поселенцы все равно были поражены. Одно дело, когда паровая машина стоит на месте и производит какую-то работу и совсем другое, когда она бегает по земле, да еще и возит груз. А коляски действительно тащили каждая по прицепу, и прицепы те были далеко не пустые.

В общей сложности каждая такая коляска, которую Бобров назвал мудреным словом «багги», привезла с собой и на себе примерно полтонны груза. В том числе и десять новых поселенцев. В числе скарба был и разобранный гидропресс для формования прессованных кирпичей, который Бобров как раз две недели назад и обещал аудитории. А пока суть да дело, погонщики багги, гордо называющие себя шоф-фэрами небрежно отвечали на многочисленные вопросы соплеменников, при этом стараясь не касаться устройства механизма. Из этого самые проницательные

сделали вывод, что ни хрена эти шоф-фэры не знают и умеют только руль крутить.

Бобров, слушая все это, загадочно посмеивался. Когда ажиотаж вокруг прибытия моторизованной группы немного спал, стали выясняться интересные подробности. Оказывается, а это было первое и самое главное, теперь время в пути от Новгорода до Кимберли стало составлять вместо двадцати-двадцати пяти суток всего пять. Когда об этом узнали жители Кимберли, они сначала не поверили, ноте же шоф-фэры подтвердили, делая значительные лица. И тогда ликованию народа не было предела. Это означало… Да многое это означало.

На этом фоне практически незамеченным прошло и второе, и третье, и четвертое. Да и было оно интересно только специалистам, которых и имелось-то всего один по фамилии Бобров. Бобров, правда, пытался все это объяснить Апи. И про аксиально-поршневой двигатель, и про прямоточный котел, и про конденсатор в автомобильном радиаторе, и про колеса со специальными грунтозацепами и на пружинной подвеске. Но девушка уже через пять минут заскучала, хотя, видно было, что честно пыталась въехать в Бобровскую абракадабру.

После этого опыта Бобров со всей ясностью понял, что если он хочет получить общество не полных дебилов, то надо срочно внедрять систему общего образования. Хотя бы на уровне начальной школы. Причем, советского образца, а не какого-то там болонского. Балбесов у нас и так хватает. Тем более, что цепочка обогащения в принципе отлажена и наверно там, в Севастополе-Херсонесе уже начала давать отдачу. А так как рабочих рук стало требоваться меньше, то вполне можно начинать брать на работу таких «бесполезных» людей как учителя, врачи, архитекторы, художники. Короче, создавать полноценную цивилизацию.

А что, жизненного пространства навалом, «золотой запас» имеется, техника… ну, технику можно и прикупить. Кстати, и промышленность развивать не надо. Вполне можно быть и сырьевым придатком. Тем более, что и прецедент в новейшей истории имеется.

После таких рассуждений Бобров с большим энтузиазмом взялся за строительство, хотя был в этом деле полным дилетантом. Но, естественно, в этом не признался. Где это видано, чтобы деспот был дилетантом. Деспот знает все! Бобров действительно насмотрелся, как работал в его усадьбе приглашенный архитектор, и сейчас было самое время применить полученные знания. Однако, помаявшись пару дней над чертежами, он понял, что его знаний явно недостаточно. Но думал совсем недолго, тут же начав высчитывать сроки прихода Вовановых судов.

— Вован сейчас с Серегой на борту наверняка уже дома. Вторая пара кораблей, скорее всего, уже ушла из Новгорода и сейчас на подходе к Луанде. Там они за пару дней погрузятся и уйдут домой.

По всему выходило, что не раньше чем через месяц в Новгороде появится Вован.

— Эх, еще бы пару кораблей, — вздохнул Бобров.

Он отлично знал, что один корабль заканчивали оснасткой, а второй корпус только заложили. Опять все упиралось в нехватку обученных людей. Бобров прекрасно понимал проблемы Древнего Мира, понимал, что масса народа ушла с Александром и много его уже погибло. А сколько еще уйдет на свободные земли его новой империи. Как будто здесь нечего делать. В общем, Бобров до того разозлился, что забыл с чего начал. А когда вспомнил, то даже местами покраснел.

Получалось, что весть с Вованом он сможет передать максимум через месяц, а дойдет она еще через месяц. Правда, существовала вероятность, что Вован по дороге домой встретит вторую пару кораблей в районе Канарских островов и уговорит капитана, вернутся хотя бы в Сиракузы, где тоже можно нанять хороших строителей. Тогда… Бобров повеселел. Тогда можно ожидать, что архитектор здесь появится пораньше, чем через три месяца. А пока пару домов можно и самому построить.

А ведь Бобров с Апи не зря мотались по окрестностям. Бобров никогда не считал себя великим геологом. Он вообще себя геологом не считал. Но уж глину и песок от прочей породы отличить умел. Вот и отличил. И как только народ, удовлетворив любопытство, опять вошел в рабочий ритм, он запряг одного из шоф-фэров вместе с его багги и прицепом, взял лопаты, двух человек, а Апи сама навязалась, и отбыл.

Появился Бобров к вечеру. К городку приползла багги, в которой рядом с шоф-фэром горделиво восседала Апи, а в прицепе на куче глины лежал Бобров и два труженика. Одежда всех пятерых была качественно перемазана желто-красным. А наутро началась подготовка к строительству. Привезенную глину смешивали с землей, вынутой из карьера, и просеивали через металлическую сетку. Просеянную смесь сбрызгивали водой и засыпали в чугунную форму, срезая излишки линейкой заподлицо с кромками формы. Форму закрепляли на станине гидравлического пресса и, гордый своей функцией рабочий, начинал качать рукоятку. Плунжер опускался, прессуя содержимое в форме. При достижении усилия в десять тонн давление стравливали и из формы извлекали готовый кирпич, который укладывали в штабель для просушки.

Убедившись, что люди уяснили, что к чему и штабель кирпича медленно, но растет, Бобров опять погрузил на багги двух помощников и Апи. Только на этот раз вместо лопат он взял кирки и поехал в другую сторону. И опять вернулся вечером. Прицеп был загружен белыми обломками известняка, а все пятеро на этот раз были в белой пыли.

Количество сушащихся кирпичей под большим навесом уже стало исчисляться тысячами, когда Боброву удалось, наконец, обжечь известняк до состояния негашеной извести, которую он торжественно погасил, вызвав созданным эффектом восторг собравшихся зрителей. После этого он отобрал бригаду строителей и принялся командовать. И, благодаря его административным талантам, буквально через три недели после появления в Кимберли столь полезной штуки как гидравлический пресс, за пределами ограды возвышались коробки двух домов. Строили их конечно без изысков, потому что архитектор из Боброва был никакой, но зато добротно и функционально. Но у домов не было пола, потолка и крыши, потому что с досками в Кимберли была труба. Доски находились в Новгороде, то есть примерно в восьмистах километрах к югу. Пилить же местные акации… Да проще было сгонять на Оранжевую и утопиться.

Поэтому Бобров загрузил в оба багги тех, у кого в Новгороде были женщины, забрал добычу, Апи, записал пожелания остающихся и отбыл за женщинами и досками.

Дорога уже очень хорошо просматривалась. И в местах, поросших травами, и даже в местных джунглях. Ну а в местах скальных выходов, где бессильно скользили грунтозацепы, пассажиры, включая и Боброва, с энтузиазмом работали кирками. Апи сначала, захваченная общим азартом, тоже махала киркой, но после того, как отлетевший осколок камня рассек ей лоб, Бобров категорически запретил ей браться за инструмент. Апи замотали голову, и она некоторое время дулась, но хватило ее ненадолго. Она быстро нашла себе другое занятие.

Время в дороге пролетело быстро. Прицепы были загружены подсушенными дровами, как тендеры у паровозов, вода для пополнения находилась в канистрах. Так что останавливались только для ночлега. На ровных участках даже пищу принимали на ходу. Тогда Бобров и Апи подменяли шоф-фэров. А перед Новгородом уже было километров тридцать нормальной дороги и там они развили максимальную скорость, которую визуально, в связи с отсутствием спидометров, определили в сорок километров в час.

Багги эффектно вылетели из леса, и жители Новгорода среагировали, когда кортеж был уже на центральной площади. Правда, среагировали они достаточно бурно. Все-таки багги здесь были еще в диковинку. Примчался остававшийся главным Стефанос, принялся было рапортовать о достижениях, но Бобров его прервал и велел срочно баню, потому что помыться в дороге было просто негде, а возиться в пыли как курица отчего-то не хотелось. Стефанос понятливо кивнул и умчался.

Вован явился только через неделю. Он опять привез кучу народа, мулов и свиней. Бобров перед этим специально интересовался, нет ли какого табу по части свинины. Такового ни у кого не оказалось, и Бобров с легким сердцем назначил смотрящих за стадом, а Ефимия получила возможность реализовывать остатки с кухни, которые ранее, скрепя сердце, выбрасывали.

Еще Вован привез кучу всякого заказанного товара и жители сначала разбежались по домам, чтобы рассмотреть и прикинуть, а через час появились на улице, демонстрируя остальным свои приобретения.

Отдельно Вован поведал Боброву о состоянии Златки.

Златка страшно скучала и это, похоже, не шло на пользу ни ей, ни ребенку. Она похудела и подурнела. Вован ее даже вначале не узнал. Но потом за дело взялась приплывшая с ним Дригиса и Златка немного повеселела. Когда Вован уходил, ей оставалось доходить месяц. Живот был не сказать, что гигантский, но довольно внушительный. Петровна за ней ходит как наседка. Их там таких в поместье несколько человек, но Петровна Златку среди прочих выделяет.

Бобров задумался, а Апи стала приставать к Вовану, требуя деталей. Придя к определенному мнению, Бобров искоса глянул на Апи, и та ответила ему прямым взглядом.

— Я пойду с Санычем, — заявила Апи и посмотрела на Вована, как он отнесется к ее инициативе.

Вован пожал плечами, мол, хочешь — иди.

… Вован уходил через неделю. Вместе с ним уходили особо заслуженные люди из Кимберли, жены которых остались в Херсонесе. Уходили с намерением перевезти жен в Африку. Все-таки, что бы ни говорили, южноафриканская земля значительно благодатнее, чем крымская. Даже затерянный в самом центре саванны Кимберли даст сто очков вперед скалам Херсонеса. Если б не море… Хотя теперь, благодаря гению и связям деспота, море стало практически рядом. Кстати, отбывающие за женами товарищи с удивлением увидели, что пока они там в поте лица добывали всем богатство, Новгород мало того, что расстроился и превратился в почти полноценный городок с улицами, площадью и даже храмом, но и население его в большой степени стало состоять из женщин. То есть, жители Новгорода, пользуясь своими возможностями, давно перевезли жен, а некоторые завели женщин прямо здесь.

— Да, — почесал затылок Вован. — Это наша недоработка.

А Бобров добавил:

— Зато теперь, когда решена проблема транспорта, будет решаться и проблема с женщинами.

Бобров с Апи, вопреки обыкновению, провели последний вечер перед длительным расставанием просто в объятиях друг друга. Апи, наперекор своему обычаю доминировать, на этот раз свернулась калачиком в кольце Бобровских рук и тихонько дышала ему в ключицу, а сам Бобров сидел в кресле, прижимая к себе теплое тело, и смотрел невидяще на противоположную стену. Они просидели так почти полночи, и никто их не потревожил, а потом, уже ближе к утру, Бобров осторожно положил уснувшую Апи на кровать, укрыл ее и, с трудом переставляя затекшие ноги, вышел на улицу.

Небо на востоке стало чуть светлее, из эстуария донесся перезвон склянок — на кораблях готовились встретить утро. Бобров как-то вдруг осознал, что еще немного, и он останется совсем один. Не то, что любимых женщин, друзей рядом не будет. А будут только люди, ему, Боброву безоглядно поверившие и очень надеющиеся, что он свои обещания выполнит. Тут сзади неслышно подошла Апи и встала рядом.

— Не могу одна спать, — сообщила она, прижимаясь к Бобровскому боку.

— А ведь придется, — сказал тот. — Да и мне тоже.

Апи внезапно обхватила его и тихо заплакала. Бобров ощутил это только потому, что промокла рубашка.

— Не плачь, маленькая, — сказал он. — Все образуется, — и погладил девушку по голове.

Апи всхлипнула. У Боброва сердце немедленно дало сбой. Он бы наверно тоже заплакал, уж очень обстановка располагала, но тут подошел Вован.

— Прощаетесь, — сказал он. — Ну-ну, — и отошел.

Стойкая Апи заплакала навзрыд и вцепилась в Боброва — не оторвать.

— Через месяц увидишь Златку и маленького, — шепнул ей на ушко Бобров.

Апи длинно всхлипнула и замолкла.

… Баркентины уходили в проход одна за другой. Апи стояла на корме последней и ожесточенно махала платком до тех пор, пока не скрылась за мысом.

— И на этом пока все, — сказал сам себе Бобров.

Сердце еще не полностью ощутило одиночества и Боброву сейчас хотелось одного — выспаться после бессонной ночи.

Однако, со сном ничего не получилось. Как только Бобров задремал, он инстинктивно пошарил рядом рукой и, никого не обнаружив, проснулся и опять заснуть так и не смог. К тому же за стенами домика стоял ясный день, и слышались голоса. Бобров вздохнул и решил, коли уж он здешний деспот, устроить народу легкую встряску и показать, как надо работать. Кстати, девчонки, привезенные в свое время Вованом, подросли, а две старших даже благополучно вышли замуж. Но младшие, несмотря на прошедшее, не такое уж короткое, время, по-прежнему помнили злобного дядю деспота, что служило поводом для нескончаемых шуток и розыгрышей. Помня это, Бобров первым делом направился на огород, где могли находиться девчонки.

Огород он довольно давно не посещал и был приятно поражен произошедшими изменениями. Мало того, что огород увеличился раза в три, он еще и оказался разбит на небольшие поля, на которых уже были нарезаны грядки с глубокими канавками между ними для удобства полива. Полив по-прежнему осуществлялся самотеком из большой бочки, установленной на краю. Бочка, в свою очередь, наполнялась из колодца с помощью журавля. Бобров предлагал женщинам поставить маленький электронасосик, но эти консерваторы все время отказывались.

Завидев подходящего Боброва, женщины стали бросать работу и потянулись к бочке, которая служила, ко всему прочему, общественным центром, этакой местной агорой.

— Ну что, тетки, — сказал Бобров, когда все собрались. — Вопросы, жалобы, просьбы.

Тетки, среди которых были и девчонки моложе двадцати лет, а троим вообще было по тринадцать, заулыбались.

— Когда жилье приличное будет? — крикнула самая бойкая девчонка лет семнадцати.

Следуя строгим указаниям самого Боброва, все они носили плотные штаны, а вот выше пояса позволяли себя всякое, особенно молодежь, груди у которых вполне позволяли демонстрировать их окружающим. Бобров присмотрелся. Этой вполне можно было демонстрировать, и, главное, было что.

— Ты бы, Фрина, глаза б мои на тебя не смотрели, титьки бы спрятала. Не дай боги, какая-нибудь гадость укусит. Что же касаемо жилья, то скажу вам, бабоньки, следующее — Владимир Саныч, коего вы все знаете, отплыл с поручением привезти строителей. Будем строить не жилье, а сразу город. Фрина, я ответил на твой вопрос?

— Ну да, — отозвалась та, натягивая на плечи спущенный до этого хитон, и ничуть при этом не смущаясь.

— А новые фильмы привезут? — поинтересовалась самая старшая, которой на вид было не больше тридцати, хотя Бобров знал, что ей тридцать три.

— Непременно, — ответил он. — И даже новые телевизоры.

— Ура! — обрадовались женщины, обожающие слезливые мелодрамы.

— А вы чего сзади топчетесь? — спросил Бобров у трех самых маленьких девчонок.

— Они тебя побаиваются, — разъяснила старшая.

— Меня? — удивился Бобров. — Что? Кто-то еще меня боится? Вот ты, Мара. Ты меня боишься?

— Нет, — ответила та и на всякий случай отодвинулась.

— Вот, — возгласил Бобров и пригорюнился. — Никто меня не боится.

Он закрыл лицо ладонями, изображая вселенскую скорбь. Озадаченные женщины помалкивали. И тут Бобров ощутил, что кто-то дергает его за рукав. Он отнял от лица ладони и увидел рядом всех трех девчонок, и самая маленькая еще раз дернула его за рукав и пропищала:

— Дяденька, деспот, не печалься. Вот мы все трое тебя очень боимся.

Бобров вскочил, сгреб всех троих так, что они запищали, и перецеловал круглощекие мордашки.

— Милые мои! Спасибо вам! Аза дядей-деспотом не заржавеет!

Окружившие его женщины дружно заулыбались.

Следующей целью Боброва был виноградник, который лежал ближе к горам, которые являлись основным пунктом в сегодняшнем вояже. Ну, с виноградником, насколько понял Бобров, было все хорошо. Он обнаружил молодые лозы, аккуратно подвязанные к шпалерам, потрогал их с умным видом и строго спросил у ответственного, все ли ладно. Ответственный, прошедший двухлетнюю стажировку у самого Андрея, лениво ответил:

— А что им сделается.

Бобров не нашел, что бы еще спросить и с серьезным видом отбыл.

Посевы зерновых располагались несколько в стороне от намеченного маршрута и к тому же на расстоянии двух километров. Поэтому Бобров решил довольствоваться вечерним докладом главного сеятеля, который, разрушив все представления о заскорузлых крестьянах, первым освоил технику. А так как техника запоздала к вспашке и севу, он собрался использовать ее при сборе урожая, и его бригада изучала по винтикам прицепную жатку, чтобы перед жатвой знать ее не хуже, чем гоплит знает свой щит.

Наконец Бобров добрался до конечной цели своего маршрута — небольшой каменоломни. Город на берегу он решил строить из камня. Тем более, что охотники, которым велено было обращать внимание не только на дичь, обнаружили всего в паре километров выходы песчаника. Это Боброву так потом объяснили, когда он показал образцы знающим людям. Ну и Бобров решил, что пока там архитектор до них доберется, а тут уже и материал готовый. Сказано — сделано.

Роторный паровой двигатель крутил генератор, от которого работала пара перфораторов. Потом включался гидроклин и отломанный камень волокли на катках к расположившимся неподалеку каменотесам, страшно выглядевших в своих очках, респираторах и наушниках.

Каменотесы тоже лишь назывались каменотесами. На самом деле молотки и зубила у них остались только в качестве вспомогательного инструмента. Ну, там подправить, там подтесать. В основном использовались мощные высокооборотные дисковые пилы. Надо сказать, что даже от двух пил шум стоял неимоверный, поэтому каменотесы занимались своим ремеслом на поляне, отделенной от каменоломни полосой деревьев и кустов. А чтобы самим не оглохнуть, надевали специальные наушники. Впервые увидевшие дисковую электропилу древние греки поначалу, конечно, пугались. Но к тому времени, когда явился Бобров, они уже несколько месяцев как освоили новый для них инструмент и управлялись с ним весьма умело. По крайней мере, штабеля готового камня впечатляли. А ведь каменотесы не делали тупо только камень для кладки стен. Из-под их рук выходил и облицовочный камень, и камень для укладки мостовых и дорожек, и камень для печей м каминов.

Обратно Бобров шел в задумчивости. С материалом, считай, вопрос был решен. Что здесь, что в Кимберли. Дело было за строителями. А строителей, как он понял, требовалось целых два комплекта в связи с разными материалами, разными условиями и разной спецификой строительства. И, самое главное — строить придется одновременно. Причем, строителей сюда можно завлечь только повышенной оплатой, потому как условия для жизни пока не самые лучшие. Да и к тому же имеется сильная конкуренция в лице как Антипатра, оставшегося управлять Грецией от имени ушедшего в поход Александра, его придворной камарильи, ну и других «хороших» людей. Добыча-то из раздолбанной Персии и Финикии уже поступает. Так почему бы не обзавестись дополнительной недвижимостью, выстроив дворцы, храмы ну и жилые дома в виде всяких вилл. К тому же Александр Филиппович, будучи человеком нескромным (царь все-таки), заложил уже пару городов, назвав их без затей, Александриями. И там, на строительстве трудились не самые плохие зодчие. А денег у Александра и присных было как у дурака махорки.

Бобров с досадой сплюнул. Оставалось прошерстить окраины, пока волна не докатилась. Сицилию, Италию ну и побережье Понта Эвксинского. Была надежда, что Саныч успеет.

— Эх, — подумал Бобров. — Связи нет. Хоть свой спутник запускай. Ну, или радиоцентр где-нибудь на Гибралтаре городи. Как они тут годами известий ждали и не извелись от неизвестности?

С деньгами тоже была проблема. Может быть самая главная. Торговля, конечно, дивиденды приносит, но вся она висит на Никитосе. Ну еще Вован сейчас в Афинах по дороге сбрасывает красное дерево и слоновую кость. Но на два города того ручейка серебра явно недостаточно.

— Надо Никитосу торговлю выводить в крупные города, — решил Бобров. — В Афины. У них сейчас дурных денег будет много. Ну и в Карфаген — они тоже всю округу ободрали. Надо только выяснить, какой товар самый ходовой, и на другие не отвлекаться.

— Ехать надо, — неожиданно произнес вслух Бобров, обдумал сказанное и повторил: — Да, ехать надо.

До следующего прихода шхун оставалось чуть больше месяца, и Бобров развил бурную деятельность, норовя сделать как можно больше и оставить Стефаносу, которого он намеревался оставить вместо себя, хороший задел. Дорога теперь до Кимберли, при условиях, что в джунглях на плечи не свалится какой-нибудь удав, а в саванне из травы не прыгнет потерявшая края львица, и не забарахлит транспортное средство, занимала жалкие четыре-пять дней. Если ехать ночами, то можно и быстрее. Просто вместо полезного груза придется вести дрова. Вопрос — и на хрена тогда такая езда?

В общем, Бобров вернулся в Кимберли во главе отряда из пяти семейных пар, и мужики немедленно бросились доводить до ума построенное жилье. Доски для пола, потолка и крыши завезли предыдущим рейсом. Дома были совершенно не похожи на греческие, потому что Бобров в целях экономии материалов и труда сделал им общие стены, назвав это мудреным словом «таунхаус». Семьи посмотрели на это обалдело, но делать нечего. Бобров заявил, что здесь вам не Эллада и вообще, разбогатеете — хоть дворец стройте. А пока, вот вам комната с кухней, отдельный выход и отдельный дворик.

Нагрузив Стефаноса, которого сделал старшим над двумя городами сразу, Бобров отправился в Новгород, чтобы за оставшиеся дни составить стройную схему освоения африканских земель, не забыв при этом прихватить пригоршню алмазов.

Шхуны явились как по часам. За время ожидания Бобров исписал двенадцать листов планом действий и списком необходимых материалов и оборудования. Но, по мере разгрузки шхун, часть позиций из списка он вычеркнул, потому что кто-то в Херсонесе оказался очень предусмотрительным.

На судах прибыла целая бригада строителей, возглавляемая молодым архитектором. Они, конечно, были несколько не в себе от длительности дороги и от условий, в которые попали. Однако, узнав про оплату труда, проявили полное понимание ситуации. Бобров, зная о положении дел в строительной сфере, и пользуясь тем, что до Сиракуз еще не дошла волна повышение стоимости строительства, назвал обычную величину оплаты: для архитектора две; для рабочих одна. И когда те, понимая, что попали, зароптали, добавил — тетрадрахмы.

Оглядевшись и поняв, что вроде все сделано и сказано, а если что не так, то это обнаружится только на полпути, когда возвращаться уже поздно, Бобров взошел на борт и скомандовал отплытие.

От Босфора путь лежал через Эвксинский Понт. Несмотря на зиму-пору штормов, капитан рискнул и не прогадал. Да он и не мог не рисковать, имея на борту такого пассажира. Бобров начал доставать капитана перед самой Луандой. Он даже принял активное участие в погрузке, чтобы сократить время стоянки. Матросы, видя работающего с ними наравне хозяина, тоже стали гораздо резвее и погрузку закончили на целые сутки раньше срока. И потом, своим молчаливым присутствием на шканцах Бобров вынуждал капитана форсировать паруса даже в свежий ветер. Капитан вынужден был мириться с нахождением Боброва, потому что Вован внушил ему, что он первый после бога, а Бобров как раз богом и был. Ну, или хозяином, что, собственно, одно и то же.

Участием в разгрузке в Афинах Бобров ухитрился сэкономить еще полсуток. При этом он договорился с тамошними купцами, покупавшими оптом неокоренные бревна красного дерева, на поставку им досок и брусьев из того же дерева, но уже в два раза дороже. Купцы желали посмотреть образцы, и Бобров с легкостью пообещал им это, рассчитывая на то, что Смелков уже поставил новую пилораму взамен вывезенной в Африку.

Шторм все-таки настиг шхуны, когда до дома оставалось каких-то пятьдесят миль. При этом, надо сказать, что шторм, во-первых, был попутным, во-вторых, он удачно подменил собой практически издыхающую в связи с заканчивающимися дровами паровую машину. Капитан посмотрел на Боброва другими глазами, когда скорость шхуны под парусами превысила ее же под машиной.

В бухту влетели на десяти узлах. Паруса мгновенно взяли на гитовы и гордени и ошвартовались на последнем полене. Не дожидаясь пока матросы набросят на кнехт последний шлаг, Бобров перепрыгнул на дощатый настил причала и рванул к трапам, идущим наверх. А из ворот усадьбы уже выбегали люди, потому что прибытие кораблей из Африки хотя и привычное, но все же событие. И среди выбегающих людей… Бобров не поверил своим глазам — в распахнутых курточках (Бобров еще перед Африкой велел своим людям зимой одеваться нормально) с непокрытыми головами (это в декабре) спешили две яркие блондинки. Увидев поднявшегося по трапам Боброва, они замерли, держась за руки, потом обе сразу радостно завизжали так, что на них стали оборачиваться и бросились вперед. Бобров швырнул на землю сумку и распахнул навстречу объятия, куда обе блондинки и влетели, едва не повалив возомнившего о себе деспота.

Бобров сгреб обеих и стиснул так, что они только слабо пискнули.

— Милые мои! — с чувством воскликнул он.

И стоило ему немного ослабить объятья, как девчонки тут же показали, на что они способны. Они висли на шее, целовались, тискали и тормошили, говорили, перебивая друг друга, что-то невнятное. В общем, через пять минут этой вакханалии Бобров перестал что-либо соображать и только улыбался с отсутствующим видом, как полный дебил.

Заметив это, а также то, что выбежавший из усадьбы народ скопился на краю обрыва и смотрит вниз, и не обращает на них никакого внимания, Апи подхватила бобровскую сумку и они с Златкой потащили Боброва в дом. Все это они делали понятно, что не молча, но Бобров на то, что они говорили, мало обращал внимание, вслушиваясь только в звуки родных голосов.

Боброва дотащили до ворот. Часовой отсалютовал ему копьем, улыбаясь до ушей. Бобров, руки которого были заняты, кивнул ему с улыбкой:

— Привет, Птолемей.

А под аркой ворот их встретили Серега с Дригисой. С открытыми ртами они выглядели весьма забавно. Дригиса опомнилась первой. С воплем «Санька-а!» она накинулась на Боброва и влепила ему звучный поцелуй. Бобров, обалдевший от такого изъявления чувств, ничего не смог сделать, потому что руки так и были заняты. Поэтому женам ничего не стоило сделать так, что поцелуй Дригисы остался без ответа. Впрочем, та нисколько не обиделась.

Серега, в отличие от своей девушки, целовать Боброва не стал, но, радостно заорав нечто нечленораздельное, от души хлопнул его по плечу так, что Бобров даже присел.

— Да что ж это такое! — воскликнул он в сердцах. — То целуют, то бьют, а я даже ответить не могу.

Сопровождаемый все возрастающей толпой, кивая направо и налево в ответ на приветствия, Бобров добрался наконец до дверей дома и его туда буквально втолкнули. Он, правда не особо и упирался.

Попав в свои комнаты, Бобров заоглядывался.

— А где? Где?

Девчонки сразу стали таинственными до полной невозможности. Но Бобров заметил, что Златка исподтишка глянула на дверь в другую комнату, скрытую за плотной цветастой занавесью, и решительно направился туда. Поняв, что раскрыта, Златка забежала вперед и юркнула за занавесь. А вот Апи проделать то же самое не удалось — Бобров поймал ее за пояс.

— После меня, — сказал он.

Апи надула губы, но послушалась и Бобров проник за занавесь. Он хорошо помнил эту комнату. Тут раньше располагалось огромное супружеское ложе. Этакий сексодром, на котором можно было лежать и вдоль и поперек, при этом ни ноги, ни голова не свешивались. Теперь это неподъемное произведение скорее плотницкого, нежели столярного искусства было безжалостно задвинуто в дальний угол и целомудренно закрыто ширмами. Оно, правда, все равно занимало полкомнаты, но уже не так нагло.

— А за ширмой даже лучше, — интимно шепнула сзади Апи.

Но Бобров не повелся. Взгляд его был устремлен туда, где на освободившемся месте стояла детская кроватка, явно носившая на себе следы рук дяди Васи, потому что греки до такого еще не дошли. Рядом с ней стояла Златка и пожилая женщина, замотанная в длинную хламиду. Он подошел поближе и глянул через бортик. В кроватке, зажмурившись, лежал серьезный молодой человек и значительно посапывал. А повышенную концентрацию народа у своего рабочего места он небрежно игнорировал. И даже появление среди народа родителя № 2 не выбило его из колеи. Бобров даже слегка обиделся. В его понимании чадо должно родителей чувствовать инстинктивно.

Но тут молодой человек открыл глаза, посмотрел мутно и вдруг издал басовитый рев. Бобров растерялся. Чадо смотрело прямо на него и орало. Бобров представил себя со стороны: немытый, взлохмаченный, с многодневной щетиной с самых Афин. Да тут любой испугается. Он с подозрением посмотрел на Златку. Нотой было не до Боброва. Она наклонилась и подхватила вопящий сверток.

— Ну конечно, — сказала она, — мокрый. Агата, перепеленай пожалуйста. Ну вот, — она повернулась к Боброву, — и увиделись.

— Я так в детстве не орал, — сказал Бобров. — Значит, он весь в маму.

— То есть, я, по-твоему, орала? — уточнила Златка.

— Ну не знаю, — неопределенно ответил Бобров. — Я с тобой познакомился гораздо позже.

Бобров бережно обнял жену и шепнул ей на ушко:

— Спасибо тебе. Кстати, как назвала первенца?

Златка хихикнула и потерла ухо.

— Ну, как ты и просил — Дионисом.

— Да не Дионисом, а… — начал было Бобров, но потом сказал. — А впрочем, пусть будет Дионис. Дионис Александрович! Звучит! А?

Сын немедленно подтвердил это победным воплем.

Торжественный пир устроили между обедом и ужином, поэтому перед началом пира у присутствующих, пропустивших обед, основная мысль была о еде. Новая повариха если и уступала Ефимии, то совсем немного, а те, кто Ефимию не застал, разницы ощутить не могли. Перед самым пиром Бобров, уже вполне вписавшийся в жизнь поместья, дал указание подавальщицам вино в кратеры наливать разбавленным на одну треть, чтобы народ как можно дольше сохранял ясные головы.

Усевшись на свое традиционное место во главе стола и имея по бокам обеих жен, Бобров окинул взглядом стол. Народу на этот раз набралось много и слава Сереге, которому пришла в голову светлая идея надставить стол на целый метр. Медики уселись все вместе. Рядом с ними поместился дядя Вася, который вместе с Петровичем составлял как бы совет старейшин. Напротив них разместились местные кадры: Андрей, Евстафий и Никитос. Все с женами. Это у них вроде как вошло в привычку. А как с ними трудно первое время было. Ломать традицию — это вам не город закладывать. Это, пожалуй, потруднее будет. Серега с Дригисой заняли противоположный конец стола, как бы замкнув его. Рядом с ними примостилась с одной стороны Млеча, которая без Вована чувствовала себя несколько скованно, а с другой стороны Нина Григорьевна. Еще пару мест занимали новенькие, которых Бобров не знал, но Серега уже объяснил, что это нужные и знающие люди.

Бобров, поднявшись, произнес короткую речь, поздравив всех присутствующих с трудовыми достижениями и перечислив их подвиги на разных нивах. Не обошлось и без описания перспектив, причем близких. И эта часть речи всем понравилась больше всего. Особенно, когда Бобров объявил о премиальных. Местные зашушукались, делая большие глаза — они о таком слышали впервые и на всякий случай опасались. Бобров же усмехнулся про себя, он уже успел пообщаться с главным счетоводом — Дригисой и выяснил, что без труда сможет выделить каждому из присутствующих местных по пять тысяч драхм, что было вполне достаточно для покупки участка земли с приличной усадьбой. Неместные должны были получить свое от Смелкова безналичным переводом на один из банковских счетов по выбору. Смелкова с отчетом ждали со дня надень. О суммах, которые он представит, догадывалась одна Нина Григорьевна, но держала это при себе, тем более, что никто ее не спрашивал, надеясь получить самые точные сведения из первых рук.

После озвучивания причитающихся ништяков и короткого рассказа о жизни в южной Африке застолье свернуло на привычную колею и покатилось по ней под звон посуды и бульканье наливаемого вина. Бобров с ностальгией вспомнил первые пиры несколько лет назад, когда в триклинии кроме звона и бульканья слышалось еще и чавканье гостей. Сейчас народ оцивилизовался, но одновременно ушла безвозвратно прежняя непосредственность.

Насытившись и напившись, присутствующие стали разделяться на группы по интересам. Шум в триклинии стал громче, потому что говорили сразу несколько человек. Бобров, чтобы далеко не ходить, организовал группу из своих жен. Ему этого вполне хватало, а, судя по выражениям их лиц, девчонкам тоже. Златка, завладев общим вниманием, сразу перевела разговор на свое чадо. Тема оказалась интересна всем. Апи как раз примеряла на себя звание матери и ей жутко хотелось повторить Златкин путь, потому что, хоть сын и считался общим, но Апи чувствовала некую неудовлетворенность от такого материнства и ей бы очень хотелось стать мамой по-настоящему. Несмотря на все испытания, ею пройденные, девушкой она оказалась здоровой, и Петровна это авторитетно подтвердила.

Бобров посматривал на своих раскрасневшихся подружек и никак не мог определить, которая из них красивее. Он примеривался и так, и эдак, а потом бросил свое бесполезное занятие, решив, что обе лучше. Тем более, что Златка стала посматривать на него с нехорошим интересом. Очень вовремя пришла Агата, и Златка умчалась к сыну.

А Апи стала приставать к Боброву с вопросом, сколько ей причитается премиальных, как местной уроженке и, когда Бобров сказал, что ей, как, впрочем, и Златке, ничего не перепадет, спросила вроде как наивно:

— А почему?

Бобров, который принял на грудь уже достаточное количество вина, хотел объяснить кратко, но вынужден был следить за дикцией, а поэтому говорил медленно, растягивая гласные. И то, что можно было выразить несколькими словами, растянул на целую лекцию. Апи сначала слушала внимательно, надеясь получить ответ на свой вопрос, но Бобров тут же свернул в такие дебри, что она моментально потеряла нить рассуждений и уже хотела со всей непосредственностью порекомендовать Боброву пойти проспаться, но тут, слава богам, появилась Златка и Бобров озадаченно умолк, соображая, стоит ли продолжать лекцию, или все-таки начать с начала, которого Златка не слышала.

Боброва выручила, сама того не зная, жена Никитоса, которая засобиралась домой в связи с поздним временем. Бобров немедленно возразил, что комната для них всегда найдется. Никитос, тоже послушно поднявшийся из-за стола, тут же ухватился за Бобровскую фразу и сел обратно. Однако, Элина была безжалостна. Она привела кучу аргументов. Здесь были и оставленные дома девочки (девочки были уже взрослыми, а дом полон слуг), и необходимость присутствия Никитоса утром в лавке (Никитос уже давно сам не стоял за прилавком, поручив эту работу приказчикам), и, наконец, закрываемые на ночь ворота города (которые тут же открывались, если дать стражам две драхмы, понятное дело, если это не замаскированная под Никитоса скифская конница или толпа диких тавров).

Последний аргумент всех сразил, и Андрей пошел распоряжаться насчет коляски, а Евстафий — насчет охраны. Заодно разбудили заснувшего за столом Васильича, до сих пор не привыкшего к такому количеству отличного халявного вина. В общем, застолье распалось.

Бобров довольно твердо прошествовал в спальню. Апи совершенно добровольно, заслужив благодарный взгляд Златки, ушла спать в соседнюю комнату, подарив напоследок Боброву многообещающий взгляд. А Златка принялась доказывать, что длительное воздержание совершенно не сказалось на ее талантах. И когда, наконец, она угомонилась, по своему обыкновению свернувшись под боком у Боброва калачиком, за окном, выходившим во двор, уже брезжило.

Размышления Боброва на тему «спать или не спать» прервал донесшийся со стороны детской кроватки недовольный скрип, предваряющий, как уже понял Бобров, полноценный рев. Под боком заворочалась просыпающаяся Златка, не совсем понимающая где она и кто это ей мешает. Чадо издало пробный вопль и Златка, как встрепанная спрыгнула с уютного ложа и, как была голая, метнулась к кроватке.

Бобров забыл про сон и, раздвинув ширму, стал наблюдать. Златка в свете раннего утра выглядела просто восхитительно. А когда она нагнулась, чтобы извлечь ребенка, Бобров едва не свалился с кровати. Он с трудом дождался, пока Златка не перепеленает чадо и не вернется на ложе. Дилемма «спать или не спать» разрешилась однозначно.

Проснулся Бобров от того, что уже полностью одетая Златка стала стаскивать его с кровати за ногу. Мгновение спустя к ней присоединилась Апи и потянула Боброва за другую ногу. Бобров попытался взбрыкнуть, но девчонок так повело, что он испугался и покорно дал стащить себя на пол. После этого обе словно потеряли к нему интерес и ушли к ребенку, а Бобров, пожав плечами, полез было обратно, но его остановил голос Апи:

— Там Юрка из воды вылез. Весь такой черный с желтым. Сказал, что это гидрокостюм, — Апи запнулась на незнакомом слове. — Сейчас в триклинии. Вроде тебя ждет.

— Так что ж вы меня разбудили?! — стал закипать Бобров.

— А он только что вылез, — невинно сообщила Апи и Бобров, уже открывший было рот, сдулся.

Юрка сидел в триклинии один и, пользуясь этим беззастенчиво чавкал. Подавальщица стояла над ним и чуть сзади, и на лице ее был написан живейший интерес.

— Что еще есть? — спросил Юрка, интенсивно жуя.

Однако, его поняли.

— Мясо, тушеное в вине. С овощами.

Юрка оживился.

— Тащи, — сказал он и посмотрел на вошедшего Боброва. — А ты будешь?

Бобров кивнул.

— Ему тоже. И кувшин вина. Да живо мне. А не то…

Договорить он не успел, потому что подавальщица уже скрылась за дверью, хихикнув напоследок.

— Распустились тут все, — проворчал Смелков. — Никакого, понимаешь, почтения.

— Здорово, — сказал Бобров, садясь напротив. — Давненько не виделись. Что-то ты исхудал, похоже.

— Исхудаешь тут, — посетовал Смелков, вытирая пальцы об салфетку. — С такой-то жизнью. Ни сна, понимаешь, ни отдыха, — он вздохнул. — Это у вас здесь океан, Африка — романтика из всех щелей. Опять же, античность и даже, говорят, Александр Македонский. А у нас бандиты, чиновники, разборки, откаты и попил.

— Ну тоже своего рода романтика. Ноты же этим не занимаешься?

— Я-то, — испугался Юрка. — Да ни боже мой. Ты же знаешь, я человек тихий и где-то даже законопослушный. Рыбой вот приторговываю, маслом, вином исключительно для моральной поддержки штанов. У меня и машины сильно подержанные. Правда, их несколько, — тут он задумался и стал загибать пальцы. — Ну да, пять штук.

— А что за машины-то? — спросил Бобров, чтобы поддержать разговор, потому что подавальщица что-то запаздывала.

— Отечественные, — ответил Юрка и второй раз облизал ложку. — Понимаешь, они у народа вызывают жалость, а не зависть.

Тут вошла подавальщица с тяжелым, заставленным в два слоя подносом и Юрка умолк, принюхиваясь. Запахи от прикрытых досточками глиняных мисок шли умопомрачительные. В кувшине, который девушка поставила чуть в стороне, многообещающе булькнуло.

Некоторое время оба сосредоточенно поглощали содержимое мисок. Юрка причмокивал, закатывал глаза и облизывал пальцы.

— Представьте мне кулинара, — сказал он, отодвигая миску, — и я его по-королевски награжу.

— Уф, — подтвердил Бобров, допивая вино. — Хотите прогуляться или сразу к делу?

— Покоя хочется, — ответил Юрка. — Поэтому пойдем в таблинум. И прикажи подать коньяк и сигары.

— Обойдешься, — сказал Бобров. — Впрочем, коньяк можно. Но только после того, как все изложишь.

— Йа, йа, — согласился Юрка. — Натюрлих.

Уютно расположившись в кресле, Юрка сложил руки на животе и приступил к рассказу о своей второй жизни, известной немногим. Боброву и нескольким особо доверенным людям. Повествование было настолько захватывающим, что Бобров не довольствовался междометиями и целыми фразами матерного характера. Но он буквально выпрыгнул из кресла и забегал по обширному, но загроможденному таблинуму, натыкаясь на мебель.

— Необработанные алмазы, как ты знаешь, я запустил в Голландию. Цена была невелика, потому что шли они через посредника и, подозреваю, он был там не один. Да и продавал я не все, а только самую мелочь, придерживая крупные, в надежде, что появится и у нас огранщик не хуже голландских. Он действительно появился и первый же бриллиант, ты его помнишь — этакий квадратный с огранкой «принцесс», я сплавил в Израиль. Слушай, оказывается не все Евреи сбежали в землю обетованную. Я обнаружил целых двух. И оба оказались вполне интеллигентными барыгами. В общем, семьсот пятьдесят тысяч долларов. И мне до сих пор кажется, что я сильно продешевил. Так вот, на смешные пятьдесят штук мы загрузили Никитоса по маковку, и я запросто поставлю все свои пять тачек против твоего правого сандалия, если он не сделает из них менее пяти талантов.

Вот тут Бобров выругался первый раз. Юрка самодовольно ухмыльнулся и погладил себя по животу.

— Слушай же дальше. И я все-таки настоятельно рекомендую приказать насчет коньяка.

Бобров только отмахнулся. О чем пожалел уже через пятнадцать минут.

— С учетом сэкономленного у Григорьевны скопилось несколько тысяч каратов. Она их рассортировала по одной ей ведомым критериям и через две недели я имел первую партию в двести сорок восемь каратов. Кстати, забыл сказать, что от продажи первого бриллианта примерно пятьсот штук ушло на покупку дополнительного оборудования.

Заметив недоуменный взгляд Боброва, Юрка пояснил:

— Я торговался как зверь. Да и брал далеко не новье. Но, тем не менее… Но продолжим. Когда я принес пригоршню бриллиантов двум евреям, они сначала жутко перепугались и все посматривали на дверь, ожидая наверно, что следом за мной ввалится толпа бандитов, ментов, СБУшников, ФСБэшников и чиновного люда, и их тут же положат мордой в пол и немедленно расстреляют. А когда никто не пришел, они были даже разочарованы. Далее стало совсем интересно. В результате торговли мои бриллианты были оценены в четыре с половиной миллиона. И тут я встал в позу и потребовал наличные. Мои визави растерялись — столько денег у ни не было никогда. Я подождал и предложил выход — я открываю фирму на Кипре со счетом в кипрском банке, а они переводят туда бабки. И как только те бабки упадут на счет, я пересыпаю бриллианты им в карман и тихонько испаряюсь. Ты бы видел, какими глазами они смотрели, когда я собрал камешки в мешочек и сделал им ручкой.

— Так это что ж получается, — сказал Бобров, потирая места соприкосновения с углами мебели после того как сделал круг по таблинуму. — У нас теперь счет в кипрском банке? И сколько на нем? Четыре с половиной миллиона?

— С чего бы это? — Смелков был полон сарказма. — А двадцать два не хочешь? Это еще не считая тех, что я инвестировал.

Бобров разинул рот и забыл его закрыть. Заглянувшая в дверь Апи фыркнула — она таким своего мужа не видела ни разу и та поза, в которой он стоял, ей показалась ужасно смешной. Появление Апи привело Боброва в чувство. Он закрыл рот и выпрямился, поманив ее к себе.

— Милая, — сказал он. — Вели там, чтобы принесли сюда коньячку и лимонов с сахаром. Нам есть за что выпить.

Заинтригованная Апи мотнула длинным хвостом стянутых лентой на макушке волос и умчалась.

— А сколько инвестировал и куда? — деловито поинтересовался Бобров.

— Ну-у, — Юрка поднял глаза к потолку. — Пару миллионов в московскую недвижимость. И не в эти их новомодные «из стали, стекла и бетона», не, сталинский ампир и ранний Хрущев, пока он еще не начал лепить пятиэтажные кирпичи. Ну и около трех миллионов в американский хайтек.

Эппл, Майкрософт, Интел.

— А чего не в нашу нефтянку? — спросил Бобров, демонстрируя знание предмета, странное для древнего мира.

— Да ну ее, — ответствовал Смелков. — Там такое жулье подобралось, что надо иметь за спиной не меньше дивизии, чтобы чувствовать себя более-менее уверенно, — он встрепенулся. — Вот Саша Македонский со своей фалангой и гетайрами там был бы уместен.

Бобров хихикнул.

— Саша Македонский не туда пошел. Вернее, пошел он туда, но не дошел. Если бы нагнул под себя Индию, тогда бы у него получилась империя не хуже Британской или Российской. Атак — Персия. Да они по сравнению с Индией практически голодранцы. Потому что их нефть сейчас никому не нужна.

— Как никому? А нам?

Бобров отмахнулся.

— У нас ее и в Африке хватает. Мы вообще по части ресурсов уже сейчас богаче Александра Филиппыча во много раз. Только толка от этого никакого. Здесь и сейчас востребовано только золото и железо. Ну и камни. Ладно, давай вернемся к тебе.

— Давай вернемся, — охотно сказал Юрка.

У него, похоже, еще осталось чем огорошить старшего товарища. В это время дверь открылась и в таблинум вплыла Апи, балансируя подносом в левой руке в то время как в правой она держала маленькую запечатанную амфору. Сгрузив все это на стол, с которого Бобров торопливо сгреб бумаги, она сказала:

— Андрей сказал, что это из первой партии, которую придворные скифского царя очень хвалили.

— Ну я бы не стал обольщаться насчет скифов, — сказал Бобров, соскребая смолу с горлышка. — Им — что водка, что пулемет. Лишь бы с ног валило.

— Ты лей давай. Не отвлекайся, — Смелков подставил стакан. — А почему стаканов три?

Бобров с подозрением посмотрел на Апи.

— Я только попробовать, — заныла та.

— Одна попробовала… — заметил Юрка, глядя в сторону.

Бобров показал ему кулак.

— Только глоток, — сказал он Апи.

Та с готовностью кивнула.

— Зря ты детям даешь, — сказал Юрка, принимая наполненный стакан.

Пригубил, почмокал и выдохнул:

— Нектар.

— Сам ты деть, — огрызнулась Апи, лихо махнула содержимое стакана и закашлялась, вытаращив глаза и заливаясь слезами.

— Во-от, — назидательно произнес Смелков, делая глоток и бросая в рот кружок лимона, обсыпанного сахаром. — Бог, он не фраер, он все видит.

Заявлено это было столь глубокомысленно, что Апи перестала кашлять и, замерев, уставилась на Юрку круглыми глазами. Бобров слегка шлепнул ее по попе.

— Апи, приди в себя. Не слушай ты этого балабола. И вообще, у нас тут серьезный разговор. Если хочешь послушать — оставайся. Только без вопросов, реплик с места и комментариев.

Апи кивнула, вытирая слезы.

— Продолжайте, Юрик.

— Значит, идем дальше. Заканчивая доклад по нашим камешкам, скажу, что тот товарищ ювелир очень удачно вписался в наш расклад. Мы его обеспечили помещением, оборудованным всеми возможными примочками. В том числе были предоставлены каталоги всех ведущих ювелирных фирм, чтобы, значит, чувак прочувствовал тенденцию. Он тут несколько дней просто таращился и иногда хлопал себя по ляжкам. Честно, не знаю, что это означает. А потом как вцепился в работу, что, не поверишь, приходилось натурально оттаскивать для еды и сна. Я перед этим договорился с товарищами в хохляцкой пробирной палате. Занес им, как водится. Золото нам привозили из Афин. Там сейчас персидского барахла как грязи. Брали, естественно, в изделиях, а один раз удачно перепало в слитках. Нам его переплавили в электропечке и сделали две пробы. Семьсот пятидесятую и восемьдесят вторую. Они конечно отличаются несильно, но тем не менее. Первой мы клеймим изделия современные, а второй те, которые делаем под антиквариат. Пробная партия разлетелась как пирожки. Мы, конечно, не завод. И ящиками ширпотреб не гоним. У нас, типа, эксклюзив. Тем более с бриллиантами. Атак да, и перед Тиффани не стыдно.

Юрка допил остатки, поставил стакан и мотнул головой, дескать, наливай. Бобров не стал артачиться и плеснул специфически пахнущей влаги, не забыв и себя. Апи сидела тихо и внимала. Юрка пригубил и продолжил.

— Ну, с красным деревом и бивнями с рогами проблем пока не было. Всем говорю в округе, что это контрабанда и все относятся с пониманием. Таможенники, конечно, берут, куда ж без этого, зато никаких хлопот. Главное — не борзеть. Дерево, чтобы не возиться с оборудованием, отдаю на распиловку, и у них же арендую склад. И все не в накладе.

— Ну ладно, — прервал его Бобров. — Это я понял. Увеличение объемов требуется?

Смелковзадумался.

— Если только по бивням. Вышли тут на меня голландские мужчины. Пока то се. Но просматриваются дополнительные объемы примерно такие же, как и сейчас.

Бобров кивнул.

— Это мы обеспечим. Это нам не очень сложно. Дичи там сейчас в этой Африке столько, что даже представить сложно. Наши-то негры сами на слонов не охотятся, а выменивают бивни у племени охотников. А те за бусы и зеркала любой дичи добудут. Я конечно, образно говорю. Но порой даже совесть мучает. Ведь мы практически бедных негров обираем.

— Не бери в голову, — Юрке коньяк как раз, похоже, в голову и ударил. — Негры же считают обмен равноценным? Или нет?

— Ну да, — вынужден был признать Бобров. — Похоже, что их тоже совесть мучает, потому что дерева и бивней у них навалом, а вот стали хорошей нет от слова совсем. — Бобров усмехнулся. — Это мы еще им огненную воду и табак не предлагали.

— А, кстати, почему? — заинтересовался Смелков.

— Я запретил, — сказал Бобров. — У меня на них обширные планы. И алкашам в этих планах не место.

— Ну коли так, то и конечно, — довольно туманно заявил Юрка и неожиданно добавил: — После третьего стакана — отличный вкус*

Бобров понял и налил еще.

• Д. Стейнбек «Консервный ряд»

— Да, — спохватился Юрка, уже начиная запинаться, но все еще выражаясь довольно внятно. — Я что тебе еще хотел сказать. Ага, в общем, присмотрел я замок. В Италии. А если быть точным, то в Лангобардии. Цена смешная, всего-то пять миллионов. Но красиво до умопомрачения. Да и внутри хорош.

Бобров изумился.

— Ну и зачем нам замок? У нас вон какое поместье. А в Африке целая страна. Строй себе любой замок. И никто слова не скажет, потому что никого и нет.

— А зачем же тогда вы волочете сюда алмазы, дерево и слоновую кость, если для ваших нужд вполне хватало рыбы, масла и вина? — Юрка воззрился на него как прокурор и даже палец уставил.

И вот тут Бобров задумался.

— А действительно, зачем?

Потом пришло понимание. Бобров, как ни позиционировал себя местным правителем, деспотом и тираном, в глубине души оставался человеком своего времени. И жить в этом времени хотел богато и независимо. Точно так же как он жил сейчас во времени Александра Македонского, имея при этом почти все блага цивилизации конца двадцатого века без ее отрицательных черт. Ну, понятно, за исключением тех, что не пролезли в портал. А замок… Замок отвечал его самым затаенным желаниям. Бобров всегда хотел жить отдельно от остального народа. Но не совсем отдельно, в какой-нибудь несусветной глуши. А как бы немного в стороне, чтобы иметь возможность наблюдать и пользоваться и в то же время максимально не зависеть. Он и в поместье жил по этому же принципу: максимум автономии и при этом нормальные экономические связи (лавка Никитоса, трапезиты, страховая и судоходная компании).

А для чего он занялся алмазами и основал, можно сказать, целое государство (два города, дороги, порт и добывающая промышленность — это что вам, не государство. Да современная Россия только масштабом и отличается). Мало того, и Вована поощрил. И теперь, можно сказать, государства почти два. Ну, конечно, если негры не облажаются.

Бобров понял, что сейчас в мыслях своих заедет куда-то не туда и лучше поскорее прекратить эти размышления и довольствоваться тем, что есть. Ну и немного тем, что еще будет. А вот есть у нас здесь и сейчас очень многое. Он заметил, что Юрка продолжает смотреть вопросительно. И сказал, решившись:

— А вот затем и волочем. Чтобы здесь у тебя построить что-то вроде независимого комфортабельного приюта, где можно жить, мало обращая внимание на то, что делается в большом мире. А вот за приключениями и настоящей жизнью пожалуйте за портал. И будет вам экологически чистая пища и вино рекой и чистое море и не загаженная земля и простые люди с простыми отношениями между ними. Короче, заря цивилизации и детство человечества. А коль надоест, то опять можно в приют на отдых.

— Ну-у, — сказал Смелков. — Эка загнул. Ик. Пардон. Тогда тебе не замок, а остров нужен, — он подумал. — С замком.

Бобров оглянулся. Апи смотрела на них во все глаза и даже рот приоткрыла. Бобров смутился, словно девушка могла прочитать все его мысли, и подумал, что надо бы все объяснить и Златке и Апи. Скрывать что-либо от самых близких людей было неправильно. Заодно вспомнился и Серега, который шлялся невесть где и при разговоре не присутствовал. А еще Вован, который был в рейсе, Петрович, дядя Вася. И уже совсем мельком супруги Комаровы и Нина Григорьевна.

И тут опять подал голос Смелков:

— Ежели так, то оно, конечно, итальянцы — народ общительный. Спрашивать начнут. А что ответить? Поищу-ка я остров.

— Завтра еще поговорим, — сказал Бобров. — Но никакого коньяка.

— Собирайтесь, — сказал Бобров, входя в дом и радуясь про себя, что удачно застал всех вместе, и не надо бегать в поисках или ждать. — Через три дня отплываем.

— Как?! — одновременно воскликнули Златка и Апи, до этого мирно сидевшие за столом в компании ведерного самовара.

Чай был забыт и обе женщины, вскочив, засуетились.

— Что ж ты, раньше не мог сказать! — выговорила мужу Златка. — Мы же не успеем собраться.

А Апи, не тратя времени на слова уже бросилась вон из гостиной с явным намерением стащить в кучу все свои наряды.

— Стоять! — негромко скомандовал Бобров и Апи как стену натолкнулась, а Златка посмотрела, вопросительно подняв брови.

— Милые, любимые, дорогие, единственные, неповторимые, — скороговоркой произнес Бобров и сделал паузу. Потом добавил осторожно: — Сборов, в вашем понимании не будет.

— Как так? — всплеснула руками хозяйственная Апи, а Златка кивнула, присоединяясь.

— Все очень просто, — сказал Бобров, и женщины как-то сразу поняли, что на самом деле все очень непросто. — И зря вы на меня так смотрите. Я еще не совсем свихнулся. Вам действительно не стоит тащить с собой все это барахло, — он повел рукой, описав полукруг, и Златка с Апи как-то сразу осознали, что он имел в виду весь дом.

Женщины загоревали. Еще не зная, что конкретно им грозит, они уже жалели оставляемое добро. А надо сказать, добра собралось немало. Бобровский двухэтажный дворец был готов всего год назад и за это, казалось бы, короткое время Златка с Апи, действуя совместно, и с попустительства Боброва почти сумели превратить его в склад. Правда, в этом им содействовала не пожелавшая отдавать Боброва кому бы то ни было Ефимия, ставшая, как называл ее хозяин дома, деспотической кормилицей. А разнообразия добавляли три служанки, одна из которых, правда была приходящей.

Из мужчин же в доме кроме Боброва и его сына Диониса-Дениса жил Петрович, удачно пристроившийся к Ефимии, сочетавшей в себе не только кулинарные таланты. Этот симбиоз Боброва только радовал за исключением случаев, когда «молодые» слишком увлекались и на следующий день расслабленная Ефимия запросто могла пересолить суп. Поэтому Бобров поручил Апи, которая всегда была в курсе, в этот день прятать от Ефимии соль и перец, потому что все остальные приправы еще как-то можно было выдержать. Еще в доме были сторож и садовник, состоявшие при должностях и женах-служанках. Они, кстати, оставались во дворце, а вот Петровича с Ефимией Бобров забирал с собой.

Ефимия была в таком же положении, что и Златка с Апи, то есть получила конкретный приказ бросить все и брать с собой только самое необходимое. Естественно, она помчалась консультироваться к хозяйкам, которые, будучи ближе к телу деспота, явно должны были знать больше. А хозяйки, как выяснилось, сами были в растерянности. Они сидели в спальне, пригорюнясь, на кровати была свалена груда различной одежды, вдоль одной из стен выстроилась шеренга из двух десятков пар обуви.

Бобров был категоричен:

— Взять с собой одежду и обувь только на дорогу до Херсонеса. Стирки в пути не предвидится. И не забудьте гигиенические принадлежности и постельное белье.

Златка посмотрела на кучу барахла и из груди ее вырвался тяжелый вздох. Она привыкла доверять мужу безоглядно, зная, что в конце концов все его действия приведут только к лучшему. Апи была более критично настроена, но и она возражать не стала. Они посетовали на судьбу-злодейку и в этом им посильную помощь оказала присоединившаяся Ефимия, а потом занялись увлекательнейшей процедурой, выбирая из десятка экземпляров какой-то один, но самый-самый.

Услышав на втором этаже целый хор женских голосов, Бобров осторожно подкрался к двери спальни и заглянул в щель. Рядом с кроватью, на которой возвышалась груда одежд и белья стояла Апи, приложив к себе какое-то платье. А вокруг нее ходили Златка и Ефимия, и горячо платье обсуждали. Апи тоже молча не стояла. Бобров усмехнулся и тихонько отошел.

Передача дел остающемуся за деспота Стефаносу прошла быстро, потому что, будучи заместителем Боброва, он и так все знал. Хозяйство Стефаносу оставалось обширное — одних городов четыре, не считая деревень хлебопашцев, поселков охотников и золотоискателей. Количество народа в государстве, которое так и называлось Южно-Африканской деспотией перевалило уже за десять тысяч, а корабли все привозили новых поселенцев. В Африку ехали в основном городские жители, которые в родных городах не смогли, как красиво говорил нахватавшийся разного Смелков, себя реализовать. Почему-то, прибыв в Бобровскую деспотию, они прекрасно вписывались в процесс. Наверно потому, что их не бросали в воду в надежде, что они сами научатся плавать и не норовили всучить удочку, чтобы сами наловили себе рыбы. Нет, у Боброва плавать учили специальные люди, а рыбу ловили бригадным способом и в основном промышленными орудиями, а удочками увлекались любители в свободное время.

Само же государство, если иметь в виду страну или территорию, развивалось довольно медленно. Конечно, экспедиции по территории поездили, но Боброву, благодаря литературе из его времени и так все было доподлинно известно и он допускал экспедиции, потому что людям было любопытно узнать, куда же они попали. Все города, за исключением Кимберли, располагались на берегу океанов. Новгород, бывший столицей, Градово — Серегина вотчина на месте будущего Кейптауна и Смеловск (Юрке тоже сделали приятно) на месте, где на карте значился Дурбан (оттуда ближе всего было до месторождений золота). Все деревушки, хутора и поселки располагались, как правило, в пригородной зоне и вдоль дороге довольно интенсивным движением. А таковыми являлись всего три, соединяющие Новгород с Кимберли и с Градово, ну и Смелковск с поселком золотодобытчиков — единственным населенным пунктом названным женским именем — Злата. Бобров, когда узнал об этом, первым делом усмотрел грубый подхалимаж. Потом переквалифицировал на интригу. А позже выяснилось, что ничего подобного не было, просто основатель поселка оказался по уши безнадежно влюблен в жену деспота. Злате стал завидовать весь женский контингент деспотии. Естественно, до кого добралась весть. Злата была в растерянности, Бобров, хоть и посмеивался, был горд, а Апи просто радовалась. Бобров взглянул на это другими глазами и подумал:

— Деспот я в конце концов или как? — и назвал центральную улицу столицы, которая носила до этого название Центральная, Апи-роуд.

И с огромным удовольствием наблюдал как уже Апи стала растерянной. Но это было дело уже прошлое. А сейчас все мысли Боброва были нацелены на то, что он определил как «большой отпуск». Потому что, несмотря на начальное желание просто пожить в свое удовольствие, пользуясь благами и ресурсами сразу двух цивилизаций, оказалось, что просто пожить не получается. Ну, во-первых, оказалось, что это просто скучно и даже когда были выполнены все условия и оставалось только пользоваться, деятельная натура стала подталкивать сначала на небольшие усовершенствования, а потом чуть ли не на коренную ломку устоев. Хорошо еще, что это распространялось на одно отдельно взятое поместье. Но в группе были и более радикальные люди, предлагавшие раздвинуть рамки опыта, включив в орбиту близлежащий полис. И Боброву с трудом удалось отстоять Херсонес от настроенного самым решительным образом прогрессора — Сереги.

Во-вторых, размеренной жизни помешало природное любопытство. Никто же не отменил принципа «что будет, если…». А мозг, нагруженный информацией из двадцатого века, настоятельно требовал его применить. Так возникла судоходная компания, трапезиты и страховщики. Все это приносило деньги, с которыми пришли новые возможности. И в какой-то момент Бобров понял, что товарообмен между временами можно ведь поднять на новую ступень и естественным образом пришел к освоению Африки. Ну не один пришел, конечно, а можно сказать, коллегиально.

И вот сейчас, после очередного рывка, очередной стадии работы на износ, пришла пора расслабления и осмысления. Для этого Бобров и собирал в одну кучу ставший разрозненным коллектив. У него был очередной грандиозный, согласованный со Смелковым, план, о котором пока никто не знал. Юрке было трудно удержать все в тайне, но на него хоть работало препятствие в виде портала. А вот Бобров был доступен, и в его пользу играло только расстояние да собственное упрямство. Даже жены не смогли от него ничего добиться несмотря на применяемые, казалось бы.

безотказные приемы.

Когда до назначенной даты осталось два дня, Бобров поинтересовался:

— Ну как? Готовы?

Златка понурилась, а Апи стала смотреть в сторону. Наконец Златка словно через силу сказала:

— Нет еще.

— Вы, девочки, поторопитесь, — сказал Бобров. — Нам еще в Градово заходить. И в Андрианополь.

— Так, так, — Златка моментально сделала выводы. — Народ собираешь, значит. А с какой целью?

— Да. С какой? — тут же добавила Апи и они обе требовательно посмотрели на Боброва.

Бобров сделал непроницаемое лицо и направился к двери. Однако, уйти ему не дали.

— Ты что, нам не доверяешь? — спросила Златка, подчеркнув слово «нам».

— А кому же тогда доверять? — добавила Апи и шмыгнула носом.

— По-моему, ты перестал нас любить, — развила тему Златка. — И осталась одна привычка.

— А что, очень удобно, — подхватила Апи. — И далеко ходить не надо и выбор есть.

— Злая ты, Апи, — вздохнул Бобров. — Так и норовишь уколоть побольнее. А за что? Только за то, что я хотел сделать вам сюрприз. Потому и молчал изо всех сил. Думаете, легко?

— Ой! — сказала Апи и прижала ладошки к щекам, а Златка, опустив глаза, стала перебирать концы своего пояска.

Все замолчали. Тишина стала ощутимой, как булыжник. Апи не выдержала первой. Она подошла и робко потеребила Боброва за рукав.

— Бобров, миленький, прости дуру, а. Ей-богу, не со зла. Просто обидно стало. Ладно еще я, а Златке каково?

— Ты меня не выгораживай, — сказала Златка. — Обе хороши. Боги, стыдно-то как.

Бобров долго обижаться на своих девчонок не мог. Тем более, что они уже собрались разреветься. И вовсе не от того, что он что-то там от них утаил, а от того что посмели усомниться.

— Ладно, — сказал он. — Идите сюда, глупенькие. Что с вами поделать. Ну не будет вам сюрприза.

При слове «глупенькие» обе засопели чуть громче, но ненадолго.

Бобров уселся на диван, бережно обнял прильнувших к нему с двух сторон подруг и начал повествование. Причем начал он издалека и некоторые его пассажи вызывали у подруг недоумение. Но Бобров, не обращая на это внимание, вел нить рассказа дальше и девчонки, хоть и знали все это досконально, постепенно увлеклись и переживали все события заново, пока Бобров не подошел к своему знаменательному разговору один на один со Смелковым.

— Это случилось примерно два года назад, — сказал он. — Я тогда ходил за портал один. Надо было срочно проконсультироваться со знающими людьми по новым моделям паровых котлов. А вечером ко мне приехал Юрка и у нас случился интересный разговор. Ну вы помните, наверно, что о ту пору у нас было накоплено около тридцати миллионов долларей на счету и поднимался вопрос приобретения какой-нибудь старинной усадьбы или даже замка в Западной Европе, чтобы наши люди могли попользоваться, так сказать, плодами цивилизации. Тогда обсуждали много вариантов и в Италии, и во Франции, и в Германии. В общем везде, кроме Америки. Супротив Америки у нас предубеждение. Вот. И так и не пришли к общему знаменателю. А как раз через месяц наша встреча и случилась. А я после рассуждений о замках, усадьбах и виллах стал задумываться о собственном острове где-нибудь в Средиземноморье. Ну а уже на острове построить или замок, или виллу.

— Конечно, получалось дороже, — ответил Бобров на немой Златкин вопрос. — Но кто же у нас деньги считает?

— Сломать Юркино сопротивление, так как он стоял за замок, оказалось легко, потому что я ему предложил построить замок заново по выбранному прототипу, но из современных материалов и, соответственно, современными методами. Юрка повелся сходу и через пару месяцев с пришедшими кораблями я получил от него фотографии острова и нескольких прототипов замков. Я выбрал, на свой взгляд, лучший и дал добро.

И Апи и Златка посмотрели укоризненно и Бобров запнулся.

— Ну чего вы? Я же просто хотел сделать вам подарок, а кто ж заранее распространяется о подарках?

Девчонки умиротворенно вздохнули, и Златка знаком показала, мол, продолжай. Бобров посмотрел на каждую из них по очереди, хотел махнуть рукой, но руки были заняты, и он решил отложить жест.

— Ну, Юрка нанял хорошего архитектора, который не имел в прошлом никаких высотных сооружений в стиле «сталь-стекло-бетон» и передал ему технические требования, которые мы с ним составили, исподволь опрашивая тех, кто будет там жить, чтобы те, не дай боги не догадались. Ну и, сами понимаете, примерно через три месяца я получил предварительный эскиз.

Апи загорелась тут же эскиз посмотреть. Златка тоже была не против. Ну и устоять против таких взглядов Бобров, конечно же, не смог. Он сбегал в кабинет и принес пачку листов.

— Это копии, — сказал он виновато. — Подлинник-то я весь исчеркал и исписал замечаниями и пожеланиями. Ну и отправил, естественно, обратно. Так что, там сейчас почти все по-другому.

Девчонки тем не менее, выхватили у него листки и принялись их жадно рассматривать с соответствующим звуковым оформлением и жестами. Наконец, удовлетворив в какой-то степени любопытство, они подняли к Боброву лица.

— А дальше?

На этот раз Бобров имел возможность развести руками.

— А дальше все. Собираемся и плывем. Дом на острове ждет нас с нетерпением.

Апи захлопала было в ладоши, но посмотрел на Златку и осеклась. Златка выглядела серьезной и почти мрачной.

— А кто едет-то? — спросила она. — Надеюсь, не мы одни?

— Ну что ты, — ответил Бобров. — Конечно не одни. Серега с Дригисой и сыном; Саныч с Млечей и дочкой, дядя Вася с внуками. Обязательно Петрович — с кем, он пока не определился. Я имею в виду из детей, — быстро добавил Бобров, заметив удивленный взгляд Апи. — Ефимия однозначно

будет. Но вы не рассчитывайте, — не преминул он вставить шпильку, — готовить она не будет. Юрка там подберет поваров из какого-нибудь афинского ресторана.

— Афинского? — удивилась Златка. — Почему афинского?

— А я разве вам не говорил? Остров-то греческий. И до Афин там час на катере. Так, идем дальше. Супруги Комаровы. Петровна совместит отдых с работой — за Апи догляд нужен.

Апи запунцовела и опустила ресницы.

— Нина будет. Скорее всего с дочкой, — продолжил Бобров. — Не знаю. Может удастся отбояриться. Не нравится мне ее дочка.

— Ты же ее не видел, — удивилась Златка.

— Я с ней знаком заочно и мне хватило. Так, теперь местные. Никитос, Андрей и Евстафий. Все с женами. И вроде все. Да, весь персонал тамошний. Старались набирать из деревень. Из Афин только повара. Далее, замок электрифицирован, есть вертолетная площадка и ангар с вертолетом и маленькая гавань с маленькой же яхтой. Ну как маленькой? Конечно, меньше Санычевых баркентин. Но ненамного. Надо же будет Санычу развлекаться. А то закиснет он на суше.

— А мы не закиснем? — лукаво поинтересовалась Апи.

— А может тебя сразу не брать? — задумчиво сказал Бобров.

— Не дразни ее, Саня, — попросила Златка. — Ей нельзя волноваться.

— Да, да, конечно, — перепугался Бобров. — Забываюсь. По ней же ничего не заметно.

Апи немедленно вскочила и сделала пируэт. Подол легкого платьица взлетел, обнажая стройные ноги. Она показала Боброву язык и снова села.

— Вот, — сказала она. — И ничего еще не видно.

Бобров погрозил ей пальцем.

— Не отвлекайтесь, — сказала Златка и опять повернулась к Боброву. — А как же мы туда доберемся? У вас же граница, таможня, куча документов.

— Так документы нужны только на вас с Дригисой, на Ефимию и еще на шесть человек, — ответил Бобров. — Да за такие деньги, какие Юрка занес, вам не то, что паспорта выправят, но и через границу на руках перенесут. Но подождать с недельку конечно придется. Правда, я пока не знаю, где мы будем ждать — в Херсонесе или же в Севастополе. Ну и, понятное дело, мы не поедем все вместе. Разобьемся на три группы и Саныч по очереди перебросит нас на яхте до Стамбула, а потом всех вместе до острова. Небось поместимся. Там идти-то по времени всего ничего. Поэтому и говорю — не берите с собой ничего. Все нужное купим на месте. Теперь все понятно?

Апи вскочила, приложила ладонь к виску и отрапортовала:

— Теперь все, командир!

— Руку к пустой голове не прикладывают, — сказал Бобров и поспешил удрать, потому что в глазах Апи стал разгораться опасный огонек.

Баркентина из Смелковска пришла точно в срок. Капитан явился во дворец и сдал под расписку месячную добычу золота. На судне кроме команды находись пять пассажиров из числа золотодобытчиков. Они отправлялись в Грецию с благородной миссией— приискать себе жен и поэтому имели при себе двухмесячное жалованье для пускания пыли в глаза будущим избранницам. Избранницы в результате должны были понять, что в Африке жизнь намного лучше, чем в Элладе и, соответственно, согласиться на переезд, потому что сами золотоискатели возвращаться в Элладу если и намеревались, то только в глубокой старости. Так сказать, на дожитие.

Да и что там было в той Элладе. Ну, конечно, философия и искусство были на высоте, с этим не поспоришь. Что же касаемо бытовых удобств, то здесь Эллада проигрывала с разгромным счетом. Даже считающаяся центром Ойкумены столица Эллады — Афины не имела уличного освещения и общественного транспорта, не говоря уже о водопроводе с холодной и горячей водой, отоплении и канализации с очисткой. Ну и еще много разных полезных в повседневной жизни мелочей. Во всяком случае, простой народ, который кормит, обувает-одевает философов, поэтов, скульпторов, живописцев, едет сюда десятками. Наверно, ехали бы и сотнями, да корабли больше не берут. В связи с этим местные архитекторы забросили свои монументальные сооружения и перешли на, так называемый деспотом, ширпотреб. В общем, отправляющимся в Элладу на поиски счастья было над чем подумать.

Бобров стоял у трапа второй баркентины, которая была предназначена под, так сказать, «командный состав». Петрович уже загрузил на борт Ефимию, которая так страдала от неизвестности, ждущую ее впереди, что даже исхудала. Ждали только запаздывающих Златку с Апи. Наконец рядом лихо затормозил паровик, выпустив струю пара. Из его недр выбрались Златка и Апи. Апи сразу бросилась к Боброву и повисла на нем. И прежде чем тот понял, что его отвлекают, предводительствуемые Златкой двое дюжих матросов уже тащили по сходням огромный сундук. Следом нянька вела за руку двухлетнего Диониса-Дениса. Тот упирался и тянулся к отцу. Но пока молча.

Рядом захохотал Петрович. Апи отошла и посмотрела плутовски. Бобров понял, что его развели, но совершенно не обиделся, только махнул рукой.

— Ну вот, — сказала Апи. — Даже неинтересно.

Вован отчалил в полдень. На борт взошел курьер из Кимберли с мешочком алмазов, и матросы сразу стали выбирать швартовы. За кормой взбурлила вода и судно медленно отошло от причала.

Океан встретил их шедшей с запада пологой зыбью. Навстречу попался спешивший к Воротам сейнер, за кормой которого орали чайки. Бобров стоял на юте, вцепившись в релинги, и смотрел на удаляющийся левый мыс с торчащим на оконечности маяком и вдруг подумал, что в деспотии его именем не названо ни одного города. Да что там города, — ни одного хутора.

— Не уважают, — подумал Бобров лениво и передернул плечами. — Зябко что-то. Пойду-ка я в каюту, да вздремну до ужина.

Однако, его планам не суждено было сбыться, потому что рядом с кроватью стоял открытый сундук, содержимое которого было разложено по покрывалу, а рядом в задумчивости стояли Златка и Апи. Бобров как увидел, так сразу понял, что здесь ему однозначно не светит и пошел в соседнюю маленькую каютку, предназначенную для сына и няньки, которых в данный момент Вованов боцман знакомил с палубным хозяйством. Бобров устроился на узком диванчике, поерзал досадливо и на удивление быстро заснул.

Через пять минут в дверь заглянула Златка. Задумчивое выражение ее лица тут же поменялось на виноватое. Она вернулась в большую каюту, вещи немедленно были убраны, сундук закрыт и задвинут в угол. Боброва осторожно разбудили и препроводили на подобающее ему место. А еще через пару минут он опять спал, но уже между своими женами, которые полежали тихо, стараясь не беспокоить Боброва, да и тоже заснули.

Пробуждение было ужасным — дверь каюты загудела как будто по ней от души били чем-то тяжелым. А ведь наверно так и было. Вырванный из сна Бобров мгновение соображал где он и кто он, потому что слишком резок был переход к бодрствованию. И совсем уже было собрался действовать, но его опередила Апи, верная своему правилу — любить и защищать. В отличие от прижавшейся к Боброву Златки, она выскользнула из-под покрывала, одновременно схватив с тумбочки лежащий там револьвер, и как была голая в два прыжка достигла двери. А Бобров,

оторвав от себя Златку, которая оказывается решила прикрыть его своим телом, только-только стал сползать с кровати, шаря по каюте взглядом и не находя больше никакого оружия (пояс с ножнами и ножом остался в соседней каюте).

Тем временем, Апи рывком распахнула дверь. За ней стоял ухмыляющийся Серега с Дригисой, которая тут же, вскрикнув, попыталась за него спрятаться. Ухмылка у Сереги застыла, и он стал медленно-медленно поднимать правую руку (чтобы закрыться от пули что ли). Еще бы, перед ним стояла сама Эриния. Лицо ее было искажено бешенством, зубы оскалены, глаза сужены до щелок. Не хватало только шевелящихся змей на голове. Револьвер плясал в руке, но не от страха, а от ярости. Она едва успела дернуть ствол вправо и вверх, как грохнул выстрел.

В тесноте помещения он прозвучал как гром. Все замерли. Тихо скулила Дригиса. Подбежавший Бобров обхватил трясущуюся Апи, бросил мимолетный взгляд в сторону белого Сереги.

— Цел?

Серега только слабо мотнул головой. Раздался топот. По трапу ссыпался Вован. За ним гораздо осторожнее спускался Петрович. В этой ситуации лучше всех себя показала Златка. Она, двигаясь вроде не спеша, но как-то очень быстро, набросила на плечи халатик, переняла у Боброва все еще шипящую как большая кошка Апи и утащила ее в маленькую каюту.

Поняв, что все уже благополучно закончилось, Бобров демонстративно медленно натянул штаны и кивнул все еще стоящим в коридоре:

— Заходите, чего уж там.

Вован молча помотал головой и убрался наверх. Петрович, обойдя все еще стоящего столбом Серегу, поспешил за Златкой. Серега наконец отлип, лицо его приобрело нормальный цвет и он, почему-то глядя по сторонам, с опаской перешагнул порог. За ним, как пришитая, двигалась Дригиса.

— Ну и кто тебя учил так стучать? — поинтересовался Бобров.

Серега виновато промолчал. Дригиса толкнула его кулаком и прошипела:

— Я тебе говорила. Говорила?

— Так, подождите здесь минут пятнадцать-двадцать, — сказал Бобров, исчезая за дверью, куда только что вошел Петрович.

В каютке уже было тесно. Успокоившаяся Апи (как быстро, — поразился Бобров) сидела на диванчике замотанная в покрывало. Рядом пристроилась Златка и, обхватив ее за плечи, гладила по голове. Тут же стоял Петрович и поглядывал на Апи профессионально. Однако, не предпринимал никаких действий.

Бобров опустился перед Апи на колени, сжал ладонями ее щеки и поцеловал.

— Спасибо тебе, защитница наша!

И тут Апи заплакала. Она всхлипывала и не вытирала катящихся по щекам слез.

— Ну почему у меня все время так выходит? Скажи, Бобров, ну почему?

— Нормально у тебя выходит, — сказал Бобров совершенно искренно.

— Правда? — Апи сразу перестала плакать

— Правда, правда, — подтвердил Бобров. — А то, что ты в Серегу не попала, так это ему просто повезло.

— Но я не хотела попадать в Серегу, — запротестовала Апи.

Бобров, видя, что Апи уже в порядке, решил сменить тему.

— Вы обе молодцы, — сказал он. — Златка меня вон телом закрывала. Да увидев такое тело, ни один супостат не посмеет стрелять.

Златка смутилась, а Апи улыбнулась.

— Ты смеешься над нами, Бобров?

— Никогда! — торжественно сказал Бобров. — Я вами горжусь.

Петрович, видя, что пациентка вполне адекватна, пока Златка ходила за халатиком, пощупал у нее пульс, оттянул веки и заставил показать язык, чего Апи, похоже, проделала с удовольствием.

В большую каюту все вышли предваряемые Петровичем. Апи первым делом бросилась к Дригисе, которая, видно, собрала все свое мужество, чтобы не удрать и стала просить у нее прощения. Прощение ей было тут же даровано и через минуту они уже весело болтали ни о чем. Серега такой процедуры не удостоился.

Оказывается, Вовановы баркентины уже час как стояли в Градове, а Бобров с семьей, значит, ни сном, ни духом. Оттого, получается, и Серега вел себя так по-хозяйски, находясь, практически, на своей территории.

Бобров вышел на палубу и с интересом стал рассматривать берег. Он не был в Г радове несколько месяцев и за это время городок вырос почти на треть, распространившись вверх и влево. А ближе к берегу возвышалось нечто монументальное с портиком и колоннами. Бобров удивился.

— Что это у тебя? — спросил он подошедшего Серегу.

— Это? А. это что-то вроде горсовета и исполкома в одном флаконе.

— И ты там заседаешь? — сыронизировал Бобров.

— Ну что-то типа того, — ответил Серега. — Понимаешь, у нас правление коллегиальное, но я главный.

— Хм, — сказал Бобров. — Занятно. А вон там чего народ возится?

— Ага, — оживился Серега. — Это мы затеяли элеватор.

— Да брось ты, — поразился Бобров. — Это же сложнейшее сооружение, — он подумал. — Ну насколько я знаю.

— Ну мы же не ультрасовременный городим, — рассудительно сказал Серега и Бобров поразился прозвучавшей в его словах уверенности.

— Вырос Серега. Ой вырос. Есть на кого деспотию оставить, — немного в шутку, немного всерьез подумал Бобров, а вслух сказал:

— А чего тебе амбаров — то не хватало?

— В амбарах условия хранения не соблюсти, — начал объяснять Серега. — Два года еще можно продержаться, а потом или плесень, или еще какая напасть. А у нас, как ты знаешь, из Крыма вывезено несколько семей скифов-хлебопашцев. Они себе наделы взяли, типа «отсюда и до горизонта». Мы им из паровиков мини-тракторы склепали — трехлемешный плуг тянут как за здрасьте. А когда первый урожай в амбары не поместился, мы и затеяли элеватор. Хорошо тогда Вован подсобил — два транспорта зерна увез. Где он его пристроил — так и не сказал.

— Ты бы мельницу построил посоветовал Бобров. — Мука всяко меньше места при перевозке занимает.

— Это теперь уже после элеватора. Строителей на все не хватает.

— А кого за себя оставляешь?

— Да есть тут один, — Серега заулыбался. — Вернее, одна. Мужа ее я назначу, но все равно все дела на ней будут висеть.

— Ишь ты, — удивился Бобров. — Вона, значит, как.

Портовый кран, пыхтя как живой, пронес над палубой схваченную бочечным узлом здоровенную бочку с зерном и аккуратно опустил ее в трюм на ряд установленных ранее. Грузчики, отцепив стропы, бросились бочку крепить.

— Саныч! — крикнул Бобров. — Кому зерно?!

— Неграм! — ответил Вован с юта.

— Так ты бы им лучше муки отвез.

— Обойдутся, — буркнул Вован. — Пуская мельницу изобретают.

Баркентины отчалили под вечер и сразу отправились в открытый океан, забирая к северу, чтобы обойти острова и выйти на Бенгельское течение. Дорога Вованом была изучена досконально и, если бы не вмешивались шторма, он мог бы приходить в порт назначения с точностью поезда. Вот и сейчас за ужином, когда речь зашла о времени прибытия в Луанду, Вован это самое время назвал с точностью до часа, но не преминул добавить, что, если ничего не помешает.

— Кстати. — поинтересовался Бобров. — А почему Луанда все еще Луанда? Я считаю, что это непорядок. Кто у нас открыл сей пустынный берег?

— Владимир Александрович, — подсказал Петрович.

— Кто основал там поселение на ровном месте? И кто, наконец, организовал и направил тамошнее племя?

— Все он, — Серега, руки которого были заняты, мотнул подбородком в сторону молчаливого капитана, который поняв к чему идет дело, стал еще молчаливее.

— Ну так вот, — резюмировал Бобров. — Я предлагаю назвать город именем, а точнее, фамилией нашего капитана.

— Я — за, — сказал Серега. — А как это будет звучать? Андриановск?

— Андрианополь, — сказал начитанный Петрович и добавил: Надо застолбить не только место, но и название.

— Да ну вас, — сказал капитан, но даже неискушенному человеку было заметно, что ему предложение Боброва, да и название, рекомендованное Петровичем, очень приятно.

— На карты нанеси, — заметил Бобров, а прятавшаяся за ним Апи добавила вполголоса. — И неграм растолкуй.

Через неделю баркентины, шедшие все это время одна в виду другой, уже бросали якоря на рейде нового города — Андрианополя. Городом Петровичева крестника назвать было сложно. Только при известной доле фантазии можно принять несколько глинобитных хижин не то что за город, скорее, за деревню. Правда, стоящая чуть в стороне фактория добавляла к образу деревни также и городские нотки.

Сложенное из могучих стволов драгоценного дерева двухэтажное здание фактории с многочисленными пристройками и отдельными флигелями, сараями и навесами, огороженное стоящими вертикально заостренными чуть менее могучими бревнами высокой ограды являло собой зримое воплощение мощи белых покровителей племени. Старый вождь не зря приводил сюда представителей иных племен, чтобы они увидели, ощутили и прониклись. И представители после лицезрения этой громадины уходили впечатленные по самые брови. И таким образом хитрый дед сумел не только предотвратить несколько кровавых конфликтов, но и значительно расширил сферу своего влияния.

При этом в фактории не было ни одного белого. А жил там Максимка. Вован выполнил свое обещание и сделал его начальником, и Максимка был ему безмерно благодарен. Когда-то его избрали в качестве жертвы, чтобы смягчить гнев белых людей, владык огня и грома. А он из жертвы превратился в статного, уверенного в себе молодого человека, запросто общающегося с великими белыми людьми, плавающими на больших лодках, запряженных духами огня. Максимка по популярности превзошел, пожалуй, самого вождя племени, которого Максимкин покровитель Вован Саныч немного шутливо называл вождем черномазых. Но Максимка ни в коем случае не посягал на власть вождя. Он везде так всем и говорил. Пока.

Максимке, понятное дело, претило работать самому, да и зазорно это было. Его бы не поняли даже соплеменники, не говоря уже о других племенах, представители которых тоже стали захаживать в факторию. Поэтому в фактории работало чуть больше десятка слуг. Максимка поселил вместе с собой старую мать и двух младших сестренок. И родственники, и слуги Максимку очень уважали. А кое-кто даже побаивался. Особенно после того, как Вовановы спецы смонтировали на речке, на берегу которой стояла фактория, минигэс и провели в факторию электричество. Электролампочки моментально сделались божествами и им на полном серьезе начали поклоняться. До девственниц в качестве жертв, правда, не дошло, но Максимка уже стал над этим задумываться. Однако, как человек, прикоснувшийся к цивилизации, человеческих жертв он не понимал, а вот принести в жертву такое понятие как девственность… Пока Максимке вполне хватало двух молоденьких жен.

Делегация в составе Боброва с женами, Вована, Сереги с Дригисой, Петровича с Ефимией, капитана второй баркентины и двух старпомов в фактории приняли с большой помпой. Торжественностью приема Максимка поднимал и свой авторитет. Максимкины кухарки с ног сбились, готовя европейские блюда, потому что Максимка знал, что белые люди к пище его племени относятся с большим предубеждением.

По результатам симпосиона (а именно так Бобров назвал это застолье) было принято решение признать деятельность Максимки на посту администратора плодотворной и полезной (а Максимка действительно очень трепетно относился к товарам и свято блюл принципы бартера, просто у него были другие статьи личных доходов) и рекомендовать его на должность сатрапа города Андрианополя и окрестностей его. Когда Максимке довели на доступном ему языке, чем это ему грозит, он едва не бросился лобызать ноги Боброву. Его сдержал тонкий налет цивилизованности и Вован.

После отплытия белых хозяев Максимка напился пальмового вина и гонял по фактории обеих своих жен и престарелую мать, крича, что он теперь не какой-нибудь фактор, а сам сатрап и с ним шутки плохи.

— Зажрется, — сказал Бобров Вовану, когда берег скрылся из вида.

— Непременно, — согласился Вован. — Но других Максимок у меня для вас нет.

На Канарах, куда попали через две недели изматывающего пути в полном безветрии и удушающей жаре, задержались на целые сутки, потому что извели все дрова и воду, и не ушли, пока не пополнили запасы, чтобы уж наверняка хватило до Сиракуз. А в Сиракузах в порту царило уныние, потому что, как объяснили Вовану капитаны скопившихся торговых судов, пользуясь отсутствием боевых триер, ушедших на восток, активизировались карфагеняне, избравшие объектом своей извращенной любви исключительно греческие суда. Если это была месть за Тир и Сидон, так ее надо было вершить раньше. Так что начальник порта прямо спросил, не желает ли знаменитый капитан дать укорот гнусным пиратам.

С Сиракузами надо было дружить и Вован согласился посодействовать. До Карфагена было всего ничего, а каждая баркентина несла уже две пушки калибром около ста миллиметров, изготовленные из тяжелых буровых труб. Гоняться за отдельными кораблями и жечь дрова, расходуя ресурс машин, Вован не стал, а отправился прямиком к обители зла. За полмили до ворот порта баркентины легли в дрейф и пушкари, заранее скалясь, вкатили в жерла чугунные ядра. Пушки стреляли попарно. После залпа кораблю надо было развернуться градусов на шестьдесят. За это время ранее стрелявшие успевали перезарядиться. Ядра летели километра на полтора. Среди них примерно половина была полой и внутри находился сгущенный кустарным способом бензин. Пушкари не целились, а палили «примерно в том направлении».

После того, как на припортовые сооружения и стоящие суда обрушилось два десятка пудов чугуна, в порту начались пожары и паника. Вован счел миссию законченной и скомандовал отход., по пути утопив еще пару боевых кораблей, борта которых, как выяснилось, легко пробивались ядрами. Уповая на то, что карфагеняне поняли откуда им прилетело, Вован со спокойной совестью отправился дальше.

На Крите, куда они забежали пополнить запасы, доброжелатели посоветовали им постараться пройти Эгейское море ночью, днем отстоявшись в Милете и на Лесбосе. Они объяснили это активностью греческого флота и, в частности, афинского, который, так сказать, с радостью лег под македонцев. Вован призадумался. Привлекать к себе внимание пальбой направо и налево он не хотел и решил внять советам. Присутствующие на борту идею одобрили. Тем более, что идти было каких-то двое суток. Атам Понт — практически дом родной.

Однако погода внесла коррективы и, добравшись до Милета, который начал помаленьку отстраиваться и уже не походил на безобразную груду камней, Вован отметил усиление ветра со стороны Малой Азии. Через час ветер перерос в полноценный шторм баллов на семь и Вован решил рискнуть, зная, что ни одна триера в такую погоду носа из порта не высунет. Знакомые милетцы ужаснулись, но Вован заявил, что он и не в таких условиях хаживал и баркентины ушли в шторм, держа курс на северо-запад.

Ветер лупил в правую раковину, бортовая качка удачно совмещалась с килевой и на судне примерно половина народа лежала в лежку. Зато скорость даже под половиной зарифленных парусов была никак не менее двенадцати узлов. Это Вован на глаз определил, потому что лаг на таком волнении давал значение, близкое по смыслу к стоимости березовых дров в Африке. На траверзе острова Скирос развернулись и пошли прямо в устье Геллеспонта. Волна стала заходить на правый крамбол, но положение страждущих это нисколько не изменило. И только, когда высокие берега пролива загородили суда от ветра, народ начал приходить в себя.

Придя в себя, народ обругал капитана, но Вован только посмеивался. Кстати, в Пропонтиде шторма уже не было. Заработал камбуз и оголодавшие за двое суток вынужденного воздержания пассажиры стали добирать упущенное, имея в виду, что остальное доберут уже дома. Но, выйдя из Босфора, нарвались на встречный ветер. А Вован, видно, решил до конца быть противным и погасил котел. Поднявшийся ропот он пресек тремя словами:

— Это что, бунт?

И баркентины пошли круто к ветру через все море. Скорость, понятное дело, тут же упала до шести узлов. В общем, в бухту они вошли вечером следующего дня. Боброва, сошедшего на берег одним из первых, наверху встретил приплясывающий от нетерпения Смелков. И, не дав ему опомниться, тут же заорал:

— Вы где болтаетесь!? Мать-перемать!

Бобров, обалдев от такого напора, только беззвучно открывал рот, но из-за его спины вывернулась Златка и, безмятежно-благожелательно улыбаясь, сообщила:

— Юрик, мы с самой южной Африки думали, как бы попасть вовремя, но боевые действия на море нас сильно задержали. Ты уж прости нас, — и она опять улыбнулась.

Улыбка у Златки действовала безотказно, как оружие массового поражения. Тем более, что подоспевшая Апи добавила радостно:

— А не простишь — я тебя зарежу.

Теперь пришла очередь Юрки беззвучно открывать рот. Но он быстро справился с собой и заржал. Однако потом резко оборвал смех, оглядел поднимающийся по трапу народ и сказал:

— Я там втаблинуме студию организовал. Поэтому тем, кто едет, надо привести себя в цивильный вид и через полчаса пожаловать фотографироваться на документы. Списки отъезжающих в первую, вторую и третью очереди я прибил на дверях.

Юрка собрался уже уходить, но тут заметил подошедшую няньку с малолетним Дионисом-Денисом на руках.

— Ты смотри, какой здоровый вымахал, — сказал он и ткнул пальцем в Златку. — На Златку похож.

It's a long way to Tipperary*

Тщательно замотав карту памяти пленкой, Смелков прошествовал к пристани и, картинно помахав рукой таращившимся на него матросам на стоящих в бухте кораблях, нырнул. Его никто не провожал, потому что дел у обитателей поместья было выше, чем по горло.

• Долог путь до Типперери (англ.)

Для начала Бобров собрал в таблинуме отъезжающих. При этом он настоял, чтобы отъезжающие были в полном составе за исключением малолетних детей. Ну, то есть, местные товарищи (не будем показывать пальцем, хотя это был Евстафий) по старой памяти решили, что семью должен представлять мужчина, так как именно он и есть ее глава, а остальным членам в лице баб и детей надлежит смиренно внимать тому, что глава изречет. Даже если это будет заведомая глупость.

Бобров давно боролся с этим пережитком, и только такой заскорузлый ревнитель традиций как Евстафий хоть и проигрывал в этой борьбе, но иногда все-таки взбрыкивал, за что демонстративно лишался винной порции. Жена Евстафия — женщина тихая и добрая говаривала Боброву:

— Оставь ты его. Пусть себе тешится.

Но Бобров был тоже упрям и не терял надежды своего министра обороны и нападения перевоспитать. Он бы давно избавился от неудобного воина, если б не знал об отношении грубого мужика к своей жене. А вот поэтому и не избавлялся.

Ну, сейчас-то все были в наличии. Бобров оглядел контингент. Немалых размеров таблинум был заполнен под завязку. А ведь еще не было малолетних детей. А у некоторых из присутствующих родственники, которых они намеревались взять с собой, вообще находились за порталом. И это, еще не считая отсутствующего семейства Никитоса, составлявшего целых пять человек.

— Так, — сказал Бобров, усаживаясь за стол и придвигая к себе чистый лист бумаги. — Начнем, пожалуй. Значит, кого я называю, поднимает руку, громко говорит «здесь» и переходит на правую от меня сторону, — Бобров показал куда. — Итак, Андрей.

Управляющий, ухмыляясь, поднял руку, сказал: «здесь» и перешел на правую сторону. В это время вся публика дружно смотрела на него, словно Андрей совершал нечто из ряда вон выходящее.

— Ты утверждаешь, что с собой никого не берешь, — Бобров занес руку с ручкой, готовясь поставить галочку.

Андрей пожал плечами, мол, сколько говорить можно. Бобров хмыкнул, поставил галочку и перешел к следующему.

— Евстафий!

Министр обороны и нападения, несколько рисуясь, щелкнул сандалиями и, вскинув правую руку, проревел: «здесь!». Когда он отправился направо, Бобров подумал, что Евстафий слишком уж злоупотребляет военными фильмами.

— Ника!

Жена Евстафия после всех процедур присоединилась к мужу и, стараясь сделать это незаметно для окружающих, прислонилась к нему. В это время дверь распахнулась и втаблинум влетел запыхавшийся Никитос. За ним толпились такие же запыхавшиеся домочадцы.

— Я не опоздал? — взгляд Никитоса обежал присутствующих и остановился на сидящем Боброве.

— Самое время, — сказал Бобров. — Так что, слушай то, что остальные уже знают, — и Бобров повторил свою инструкцию. — Продолжаем. Никитос!

Никитос вытер лоб извлеченным из складок хитона платком, бодро отрапортовал: «здесь» и отправился в компанию Андрея и Евстафия. Следом за ним перебежала успевшая отдышаться Элина.

— Стоп, — сказал Бобров, когда на место отошедшей Элины выдвинулся Петрос, ставший уже полноценным древним греком. — Никитос, насчет детей подтверждаешь?

Никитос усиленно закивал, а Элина посмотрела на Боброва с недоумением. Бобров поставил у себя закорючку и махнул Петросу направо.

— Дядя Саша, обижаешь, — набычился Петрос, не трогаясь с места. — Ну какой я ребенок?

— А я и не говорил, что ты ребенок, — заявил Бобров. — Просто пока ты живешь с отцом и не женат, он за тебя отвечает. Въехал? Освободи место. Другие тоже хочут.

Петрос покладисто кивнул, мол, понял, и отошел к родителям. За ним потянулись сестры.

— Ну и кто у нас последний? — Бобров занес ручку над списком. — А последний у нас Вован Саныч. Имеешь что сказать?

— Имею, — кивнул Вован. — Я это… идти в первую очередь не отказываюсь, но после того как всех перевезу, хочу вернуться, потому что Млеча не едет из-за дочки. Все-таки она слишком мала, чтобы таскать ее через портал.

— М-да, — сказал Бобров. — Может быть Млеча и права. Но в любом случае, это ваш выбор. Далее, вторая очередь. То же самое, только отходите налево. Комаровы! Вижу. Нина!

Нина Григорьевна пошла было за супругами, но ее остановил вопрос Боброва:

— Дочку берешь?

— Беру, — она посмотрела на Боброва с вызовом, но тот, ставя галочку в списке никак не отреагировал.

— Петрович! — возгласил Бобров, поднимая голову от списка.

— Здесь, — поспешил сказать Петрович.

Но прежде чем он перешел налево, Бобров сказал:

— А у меня для тебя сюрприз. В этой группе ты пойдешь старшим. Я думаю, что вы с Ефимией прекрасно справитесь.

— Может не надо? — осторожно спросил Петрович.

— Надо, Петрович, надо. Ты у нас самый ответственный. А Ефимия своим акцентом задурит мозги любому пограничнику.

— Я и таможеннику могу, — скромно вставила Ефимия.

— Вот таможеннику не надо, — строго сказал Бобров. — Им уже уплачено и может получиться обратный эффект. Продолжим, — Бобров посмотрел в список. — Собственно, по второй группе все. Тогда третья. По ней у меня только один вопрос. К дяде Васе. Ты определился, кого берешь с собой?

— Не смог, — с досадой сказал дядя Вася. — Поэтому беру обоих. Я с Юркой уже все обговорил.

— Ну ладно, — остановил его Бобров. — Ты не нервничай. Во всем должен быть порядок. Ну обоих, так обоих. Места все равно больше чем народу. Ну а с остальными все понятно. Вот наличествует Серега, вотДригиса. А вот… Златка, а где Апи?

Златка растерянно оглянулась и непонимающе пожала плечами.

— Только что была тут.

— Что за несносная девчонка! — воскликнул Бобров. — Ну погоди, я тебе задам!

Все стоящие заулыбались. Они прекрасно знали, что скрывается за Бобровскими угрозами в адрес младшей жены.

— А теперь объявление! Первая группа отправляется послезавтра, рано утром. Поэтому Никитосу с семейством предлагается провести завтрашнюю ночь в усадьбе, а то вам так рано городские ворота не откроют. Вован Саныч отправляется на сутки раньше, чтобы успеть вступить в командование яхтой. Команда там сборная, но Юрка обещал, что местных не будет. Особо предупреждаю женщин — барахла с собой не тащить. Возьмете все необходимое на несколько дней. Все понятно?

Женщины слабо зароптали. Мужики последние слова Боброва встретили одобрительно.

— Тогда у меня все, — сказал Бобров, сворачивая список.

— Шеф, а когда идет вторая группа? — задала вопрос Ефимия.

— Да, когда? — опомнились одновременно Петровна и Нина.

— Через четыре дня после первой. Ну, ориентировочно. А вообще Саныч сообщит, когда выйдет из Босфора.

После собрания прошло уже два часа, а Апи все не было. Часовой на башне усадьбы доложил, что видел повозку с Апи на пути в город. Что могло случиться с девушкой в городе, где Боброва знали даже уличные мальчишки. Бобров начал беспокоиться и Прошка верхом отправился в город. Он взял с собой рацию, обязуясь докладывать каждые пятнадцать минут. Первое сообщение было получено через четверть часа после того, как Прошка въехал в городские ворота.

Пустая повозка была обнаружена в переулке недалеко от порта. Бобров сразу рванулся к конюшне, но его удержал Евстафий, сказав, что от Прошки будет гораздо больше толку, если ему не будут мешать. Попытавшийся было вырваться из дружеских объятий Бобров быстро понял бесперспективность своих попыток и смирился. А вот услышавший про порт Вован бросился к пристани и на «Севастополе» на всякий случай стали поднимать пары. Одновременно из ворот усадьбы вырвался и поскакал в сторону города всадник. Евстафий послал своего зама к начальнику городской стражи, снабдив его инструкциями и мешком серебра для стимуляции.

Еще через десять минут Прошка доложил, что подключил к вопросу Агафона и его агентура отправилась прочесывать порт.

Следующие сообщения от Прошки и от зама Евстафия были получены почти одновременно. Сначала Прошка сообщил, что по данным агентуры Агафона, на один из купеческих кораблей затолкали связанную рабыню, после чего корабль немедленно отвалил и взял курс на выход из бухты. Агафонов агент клялся, что никогда бы не подумал, что эта одетая в лохмотья девка может быть женой столь уважаемого человека, а то бы, конечно, он доложил сразу. Потом зам Евстафия отрапортовал, что были допрошены воины, дежурившие на крайней юго-западной башне. Так вот, они видели корабль и обратили внимание, на то, что, выйдя из бухты, тот сперва направился на юг, будто бы в Гераклею, но, отойдя достаточно далеко, почти до пределов видимости, вдруг повернул на восток.

— Там у одного воина очень острое зрение, — словно извиняясь, сказал Евстафиев заместитель.

Евстафий тут же вскипел.

— А у нашего на башне есть бинокль. И он, значит, ничего не видел. Почему не доложил? — и совсем было хотел бежать разбираться.

На этот раз Боброву пришлось его удерживать.

— Ты подумай, откуда часовому знать про этот корабль. Да тут их десятки в день проходят. Давай лучше мне воинов на пристань.

— Я тоже иду, — вскинулся Евстафий.

— Нет, — твердо сказал Бобров. — Ты здесь останешься. Похищение может быть отвлекающим маневром, чтобы устроить штурм поместья, когда мы все отправимся в погоню.

Последние слова он прокричал уже на бегу.

Через пять минут дежурный десяток цепочкой потрусил к пристани, оставив в оружейной копья и получив взамен десять дробовиков (Смелков давно создал в усадьбе запас огнестрела). Странное это было сочетание — помповик и махайра. Но все привыкли.

Предусмотрительный Вован уже с полчаса как держал разогретым котел и как только последний воин перепрыгнул на палубу, тут же отдал швартовы. «Севастополь» буквально выпрыгнул из бухты.

— Куда теперь? — лично встав у штурвала, спросил Вован.

— Теперь налево, — ответил стоящий рядом Бобров. — И учти, у них почти три часа форы.

— Догоним, — уверенно сказал Вован. — Тут против наших двенадцати узлов никто не пляшет. Аза три часа они даже до Ялты не дойдут. Короче, до того места, где будет Ялта.

Корабль, теоретически бывший похитителем, они настигли на траверзе будущего Артека. Это еще Вован шел вдоль берега, повторяя все его изгибы.

— Во-первых, меньше вероятность, что нас заметят, — пояснил он нетерпеливому Боброву. — Потому что наши белые мачты будут теряться на фоне известковых осыпей. Ну, а во-вторых, если мы зайдем со стороны моря, у них всегда будет возможность пристать к берегу и смыться в горы. С таврами еще есть вероятность договориться, а вот с тобой — нет.

Бобров выругался. Воины, торчавшие на палубе, понимающе зловеще ухмыльнулись. Командир вкратце объяснил им суть. Апи в поместье любили, а молодежь вообще боготворила, переключившись с оставшейся ослепительно-красивой, но ставшей аристократически холодной Златки. Так что Бобров был не единственным, кто желал настигнуть похитителей. Даже кочегар, высовываясь из чрева, спрашивал:

— Ну что, скоро?

Возле головы Медведь-горы Вован сбавил ход и послал на бушприт впередсмотрящего с биноклем. Тот, показывая рукой, мол, самый малый, наконец резко поднял ладонь.

— Стоп! — тут же отреагировал Вован. — Малый назад.

Впередсмотрящий сполз с бушприта и помчался на шканцы.

— Кэп, они совсем рядом. Кабельтовых в шести. И до берега им не меньше кабельтова.

Вован думал не больше секунды.

— Полный вперед! — рявкнул он в амбушюр. — Всем укрыться за фальшбортом и приготовиться к абордажу! А тебя что, не касается! — заорал он на Боброва.

Баркентина набирала ход, отрезая небольшое по сравнению с ней суденышко от берега. Суденышко шло под веслами, помогавшими надутому желто-красному парусу. По всему выходило, что гребцы на нем выбились из сил, так что скорость баркентины уже превышала его скорость раза в два и продолжала расти.

Когда между судами остался кабельтов и объект погони, поняв, что ему не уйти, резко повернул к берегу, Вован поднес ко рту рупор.

— Стоять! — заорал он. — Или открываю огонь!

В горячке Вован забыл, в каком он времени и что древним грекам его угроза открытия огня ничего не говорит. Так что они и не отреагировали.

Через минуту, когда суда еще больше сблизились, а противник и не думал останавливаться, Вован махнул пушкарям.

Левая пушка солидно громыхнула, выбросив белый клуб дыма. Грохот ушел к берегу и вернулся эхом, отразившись от прибрежных гор. Сильно в стороне от суденышка по воде заскакало ядро и подняло фонтан воды, смешанной с галькой, врезавшись в берег. Для непросвещенного древнего грека это был практически апокалипсис. Весла бессильно повисли в уключинах и сразу несколько человек бросились спускать парус.

— Малый назад, — скомандовал Вован, перекладывая штурвал.

Баркентина стала снижать скорость. Когда между судами остался зазор в несколько метров, из-за фальшборта выскочили воины. Оба гика были заранее вывешены за борт и к их нокам привязаны штерты. Ухватившись за них, воины в мгновение ока перелетели на палубу чужого судна. Бобров, понятное дело не мог остаться в стороне и воспользовался штертом, свисающим с нока фока-рея.

Очутившись на чужой палубе, он первым делом сорвал со спины помповик и выстрелил в воздух. Команда купца, скопившаяся у противоположного борта и со страхом взирающая на необычно одетых и решительно настроенных воинов, после Бобровского выстрела дружно рухнула на колени. Оставив двоих надзирать за командой, Бобров с остальными бросился обыскивать судно.

— Господин! Я знаю, что вы ищете! Я покажу! — крикнул один из команды.

Бобров услышал.

— Ну-ка, давайте его сюда.

Подбежавший матрос или как его там сходу ткнул пальцем в то место, где Бобров уж точно искал бы в последнюю очередь.

Когда сбросили несколько оказавшихся неожиданно легкими тюков, под ними обнаружилась лежащая без сознания девушка в остатках богатой одежды. Ну, богатой она оказалась только при ближайшем рассмотрении. А так рвань и лохмотья. Бобров почему-то вспомнил, что Агафоновский агент принял ее за рабыню именно из-за одежды. Девушка была качественно избита, связана и с кляпом во рту.

Бобров спрыгнул в трюм и бережно убрал с ее лица спутанные волосы. Перед ним, закрыв глаза, лежала его Апи. Темная злоба стала медленно подниматься из глубин сознания, затапливая то рациональное, что еще оставалось. Бобров тряхнул головой и резко провел ладонями по лицу. Предаваться мести было рановато. Бобров аккуратно вытащил изо рта Апи кляп. Девушка часто задышала ртом и открыла глаза. Увидев над собой склонившегося мужа, она слабо улыбнулась.

— Сейчас, сейчас, маленькая, — Бобров заторопился, поднимая легкое полуобнаженное тело.

Стоявший рядом воин сноровисто перерезал веревки, стягивающие руки и ноги.

— Давай сюда! — крикнул свесившийся через планширь Вован. Рядом с ним стоял здоровый матрос.

Бобров поднял Апи на вытянутых руках, вспомнив, как Серега точно так же делал несколько лет назад.

— Разберись тут пока, кто есть, кто, — сказал он старшему из воинов и тоже полез на борт.

Десятник кивнул и Бобров уже на палубе баркентины услышал сочный звук удара и вопль.

Апи уложили на палубу, притащив пару матросских коек, и Бобров лично принялся растирать ей конечности. Девушка сначала молчала, закусив губу, а потом, не выдержав, застонала.

— Сволочи, — бормотал Бобров. — Сволочи. Беременную…

Оставив на секунду свое занятие, он глянул через фальшборт. Двое воинов держали за руки человека, выделяющегося одеждой среди других моряков, а десятник медленно вел острием ножа поперек его лба, оставляя красную черту. Человек дергался и отчаянно верещал.

— Не дергайся, — ласково приговаривал десятник. — В глаз попаду.

Бобров вернулся к жене, но Апи уже пыталась встать, болезненно морщась.

— Апи! — укоризненно воскликнул Бобров, делая попытку уложить ее обратно.

Все, кто был на палубе, чтобы не смущать полуобнаженную девушку, отвернулись и даже отошли к противоположному борту. Так что рядом никого не было. Вован, свесясь через планширь, с интересом наблюдал за процессом экстренного потрошения.

— Я уже в порядке, — отозвалась Апи. — Помоги мне встать.

Бобров, покачав головой, поставил Апи на ноги и обнял, прижав к себе.

— Глупышка, — сказал он ей на ушко. — Куда ж ты одна поехала. Здесь тебе все же не Африка. Здесь, чтоб ее, цивилизация.

Апи молчала, уткнувшись носом мужу в шею и только длинно со всхлипом переводила дыханье.

— Ну пойдем, маленькая, — сказал наконец Бобров. — Я тебя сейчас в постельку. Одеяльце. Нам еще часов пять обратного хода. Тут уж Саныч торопиться не будет.

— Не буду, — подтвердил Вован, отходя от борта и тем самым открывая Апи обзор.

Дальше все произошло так быстро, что мало кто успел среагировать, а если кто и успел, то его реакция безнадежно запоздала. Апи издала вибрирующий горловой звук, который Бобров потом уже сравнил с визгом шин по асфальту, вырвала у него из ножен на поясе тяжелый нож и одним движением вспрыгнула на планширь. Бобров уважал Регистр и планширь на его кораблях был не ниже метра над палубным настилом. Десятник, по-своему уговаривающий купца расколоться, только-только начал поворачиваться на звук, а Апи уже летела в великолепном прыжке.

Остатки модного хитона, сдуваемые встречным потоком, почти не скрывали изумительного тела и казалось, что в воздухе парит богиня. Богиня мщения.

— Апи! — заорали одновременно Бобров и Вован, бросаясь к фальшборту.

Но девчонка уже коснулась босыми ногами палубы, присела, опершись на левую руку, чтобы погасить инерцию, а в следующий момент выпрямилась, почти падая вперед, и вонзила нож в низ живота мужика, которого держали двое воинов. Десятник не смог ей помешать. Да он, честно говоря, и не собирался этого делать. Он даже немного отшагнул в сторону.

Мужик, получивший в живот на ладонь стали заорал так, что в окрестных горах наверно со страху обделались все тавры. Апи, оказывается, успела перевернуть нож и сейчас дернула его вверх, распарывая мужику брюхо, и отскочила в сторону. На палубу вывалился сизый комок кишок. Мужик, не переставая вопить, глядел на них с ужасом.

В это время сверху спрыгнул Бобров. Схватив Апи за талию, он потащил ее прочь, бросив десятнику:

— Добей.

Тот кивнул и, шагнув вперед, мазнул мужика ножом по горлу. Вопль сразу оборвался, сменившись хрипом и бульканьем.

Апи, дернувшись пару раз, прижалась к мужу и на этот раз разрыдалась. Так и стоявшая на коленях команда купца сползлась теснее и негромко выла. Один из Вовановских матросов сбросил сверху штормтрап и Бобров, посадив Апи на сгиб руки и придерживаясь другой, стал медленно подниматься. Вован перенял у него девушку и поставил на палубу.

Когда Бобров перебрался через планширь, снизу к борту подошел десятник.

— А что с этими?

— А ничего. Возьмите у Саныча топор и прорубите в днище хорошую дыру. До берега недалеко и команда доплывет. Ну, а кто не доплывет, значит, судьба такая.

Баркентина уходила прочь от медленно тонущего судна, команда которого, похватав что полегче, косяком плыла в сторону недалекого берега. В каюте Бобров обтирал смоченной в горячей воде тканью свою Апи. Апи льнула к нему, всхлипывая, и бормотала:

— Бобров, миленький, я тебя так люблю, так люблю.

А у Боброва сердце рвалось от нежности.

Домой вернулись в полной темноте. Но усадьбу свою заметили издалека. Она была ярко освещена и везде мелькали тени обитателей. Когда подошли поближе, то оказалось, что вся пристань была заполнена народом. Не поместившиеся на ней усеяли верх берегового обрыва. Везде горели факелы, потому что для придания достоверности электрическое освещение к пристани не подводили.

Судно ошвартовалось в полном молчании встречающих. А когда на палубе показалась Апи в накинутом на плечи одеяле, толпа словно взорвалась. От воплей можно было оглохнуть и появившийся вслед за Апи Бобров принялся было народ уговаривать, но его никто не слушал. Возвращение Апи домой было подобно триумфу. Она со всеми обнималась, начиная со Златки, с которой они дружно ревели друг другу в плечо в течение примерно пяти минут и все остальные взирали на это сочувственно и благостно. И потом каждый норовил обняться с ней или, хотя бы

коснуться. Наконец Бобров отбился от всех желающих, сказав, что девчонка и так натерпелась и еле стоит на ногах. А вот потом ему пришлось туго, потому что Апи поделилась со Златкой своими мыслями о роли Боброва в ее чудесном вызволении и его целый час обкапывали слезами и

обцеловывали буквально с головы до пят. Боброву даже стало не по себе от такого избытка чувств, потому что сам он считал свою роль в спасении Апи не такой уж выдающейся и, если по совести, то приоритет надо было отдать Вовану или Прошке. Но он, понятное дело, женам ничего об этом не сказал, а обнял их покрепче и заснул под утро умиротворенный.

А вот утро Бобров банально проспал. Златка ухитрилась как-то ускользнуть, оставив их с Апи досыпать. С Апи было все понятно — она натерпелась, и ей отдых был просто необходим, а Бобров обиделся. Тем более, что день предстоял заполошный и надо было везде успеть. И поэтому

Златку ожидало страшное наказание. А когда Бобров, приняв такое решение, стал осторожно выползать из-под одеяла, проснулась Апи. И тоже обиделась, что ее не разбудили.

Выбравшись из спальни с твердым намерением найти Златку и объяснить ей как она неправа, Бобров с Апи обнаружили, что вся усадьба, да что там усадьба — все поместье стоит на ушах. Андрей, коему полагалось еще неделю назад сдать дела и спокойно ожидать отправки, вдруг решил, что без него все встанет навсегда, и затеял объезд и обход. Ну и ездил бы сам. Так и нет, он потащил за собой целый хвост причастных, словно возомнил себя кометой. Не отставал от Андрея и великий воин Евстафий. Он тоже вдруг вспомнил, что не все еще сделано для бессмертия и учинил чуть ли не строевой смотр своему воинству. Бобров, конечно, старался в его дела не лезть, но даже он был удивлен и хотел мягко напомнить Евстафию за обедом, что он вообще-то завтра отъезжает и что как бы перед смертью не надышишься. Но Евстафий на обед не явился и Боброву стало страшно подумать, что он там учинил с бойцами. Особенно, в плане того, что он по настоятельной просьбе того же Евстафия перевооружил пару десятков бойцов огнестрелом, назвав это взводом огневой поддержки.

Как потом оказалось, Евстафий, сговорившись с Вованом, отправил этот взвод на одном из судов подальше от города для огневой подготовки

— Ну и на хрена? — спросил его уже вечером Бобров. — Они у тебя что, стрелять не умеют?

— Надо, — упрямо ответил министр обороны.

Ну, Вован — тот вел себя совершенно предсказуемо. Хотя и убывал он максимум на две недели, тем не менее, собрал вокруг себя всех наличествующих капитанов и их помощников и долго им что-то втирал, а те внимали. Видимо, что-то занятное, как издалека определил Бобров, не рискуя подходить близко, потому что Вован не терпел вторжения в свою епархию

Лучше всех, по мнению Боброва вел себя Никитос, как нарочно, прибывший с семейством аккурат к обеду. Воздав должное кухне усадьбы, он отправился в уголок таблинума, где стоял телевизор и, сделав звук потише, чтобы не мешать Златке и Дригисе, занятых подсчетами, стал смотреть фильм «Коммандо», выбранный им за то, что там язык было знать вовсе не обязательно. А Никитосовы домочадцы отправились кто куда. Петрос сразу помчался на пристань и шастал по стоящим там кораблям, приставая с расспросами к матросам. Казалось бы, молодому человеку в его возрасте больше пристало интересоваться оружием и, соответственно, приставать к Евстафию, но того не было, а оставшиеся никаких указаний не получали. Да и Петрос был малый не совсем стандартный и его первой любовью было не острое железо, а белые крылья парусов с тех самых пор, как дядька Александрос впервые взял его в свою лодку.

Сестры же, являясь брату полной противоположностью, атаковали Апи, ставшую в последнее время не только героиней складывающегося народного эпоса, имеющего, кстати, под собой вполне реальное основание, но и признанной законодательницей самых передовых течений древнегреческой моды, потому что побывала во многих городах и многое повидала. К тому же она была единственной обладательницей коллекции глянцевых журналов, регулярно поставляемых ей Смелковым, потому что Златка, после рождения сына, ко всем тряпочным делам слегка охладела. И сейчас девчонки с трепетом душевным перелистывали страницы Бог, Космополитен, Элле и других шедевров полиграфического искусства, а Апи с важным видом давала пояснения. Остров, он конечно оставался островом, но там же рядом Афины, где наверняка херсонесские хитоны не в моде. Девчонки смотрели гораздо глубже чем предполагал Бобров.

А в это самое время ихняя мамаша пропадала на кухне, выведывая у новой поварихи секрет приготовления рыбы в кляре.

В общем все оказались при деле. Бобров посмотрел, посмотрел и решил тоже особо не переживать. В конце концов все взрослые люди и должны понимать, что два с половиной тысячелетия и несколько тысяч километров это вовсе не от усадьбы до городских ворот.

Поэтому основная дорожная лихорадка началась рано утром, когда Бобров выстроил отбывающих в короткую шеренгу. Женщин откровенно потряхивало. Да и их мужья, похоже, тоже были не в своей тарелке. По крайней мере, на Никитосе это было хорошо заметно. Один Вован был спокоен. Но оно и понятно.

Бобров решил лично сопроводить отпускников, надеясь, что его присутствие добавит им твердости духа. Женщинам, понятное дело, понадобились акваланги, потому что ныряльщики из них были никакие. На пристани Бобров еще раз кратко проинструктировал народ и приказал погружаться в порядке очереди. На той стороне путешественников ждал бот со свешенным с кормы штормтрапом.

Когда все мокрые и довольные перебрались на палубу, Бобров перекинулся парой слов с зевающим Юркой и сполз в воду, махнув своим на прощанье. Бот развернулся и пошел на Щитовую.

На следующий день из вод бухты вынырнул довольный Смелков и, оставляя мокрые следы, направился прямиком в триклиний. Слух разнесся моментально и к триклинию стал собираться народ. Когда со стороны судоверфи примчался Бобров, широкий коридор перед триклинием уже был запружен людьми. Замотанный в широкое полотенце Юрка что-то беззастенчиво врал сидящим напротив Златке, Апи и Дригисе. Увидев Боброва, он посерьезнел, откашлялся, отпил вина прямо из стоящего на столе кувшина и сказал:

— Шеф, все в порядке. Яхта ушла. Вован доложил по радио, что он уже в нейтральных водах. Завтра до обеда они будут в Стамбуле. Так что готовьте вторую очередь.

Те, кто стояли поблизости и слышали Юркину речь полностью, передавали его слова дальше. Народ радовался и начал потихоньку расходиться. Но самые умные сопоставили его слова о скором отбытии второй очереди и то, что во второй очереди состоят все врачи. И скоро в медпункт выстроилась толпа ненамного меньше той, что выстраивалась в триклиний. Хорошо, что люди, благодаря регулярным осмотрам и профилактике, были в основном здоровы и со всеми желающими управились за день. Тем более, что оборудованию скромного усадебного медпункта вполне могла позавидовать городская больница, у которой таких денег отродясь не было.

Смелков опять появился через два дня.

— Шеф, — доложил он. — Вован вышел из Стамбула. Поэтому завтра с утра я буду ждать вторую очередь. Одновременно забросим товар для Никитосовских лавок. Учтите, товара много. Таскать вам — не перетаскать, — он хихикнул, посетовал на то, что ему некогда, а то бы…, взял приготовленные бриллианты, подмигнул Апи, а она в ответ показала ему язык, и был таков.

Бобров только руками развел.

— Экий он, право.

Во второй очереди слабым звеном была только Ефимия, ни разу не бывавшая за порталом. Но Бобров не счел нужным ее инструктировать, уповая на Петровича и остальных членов команды. Акваланг на этот раз понадобился только ей, потому что, прожив несколько лету воды, Ефимия так и не освоила технику ныряния. Она даже плавать не научилась, а краснеть за нее пришлось Петровичу. А вот остальные тетки воды нисколько не опасались. Бобров даже на этот раз не стал их провожать через портал, доверив это дело Сереге. Тем более, что с получением товара он всяко лучше справлялся.

После отбытия второй очереди, в доме стало пустовато. Особенно это ощущалось во время трапез, которые, как правило, были совместными. Заместители Андрея и Евстафия как-то не стремились занять их места за столом, а Бобров и не настаивал, зная, что все это временно.

Когда отправили товар, которого действительно оказалось много, в Никитосовские лавки, расположенные теперь не только в Гераклее и Ольвии, но даже в Афинах, делать в поместье стало практически нечего. Нет, дела, конечно, были, но затевать что-то на оставшиеся пару дней как-то не хотелось. Бобров собрал оставшихся и предложил перекантоваться до отъезда за порталом. Его предложение было принято единогласно, и вечером того же дня лучший пловец Серега отправился в одиночку через портал, чтобы привести плавсредство для остальных. Апи, конечно, плавала еще лучше Сереги, но Бобров ее кандидатуру даже не рассматривал и Апи, понимая его, не обижалась.

Серега полностью оправдал оказанное ему высокое доверие и где-то через час дежуривший с той стороны портала Бобров вынырнул возле пристани с радостным известием. На суше уже было все готово. Дядю Васю с мешком барахла запустили первым и после его благополучного прохода пошли матери с детьми. На детей были надеты этакие водолазные мини-колокола с запасом воздуха, матери их держали, а отцы, надев ласты, обеспечивали буксировку.

Операция перехода заняла совсем немного времени, но сумерки уже сгустились настолько, что пришлось зажечь ходовые огни, что на пустынных водах бухты выглядело достаточно сиротливо. На Щитовой ждал предупрежденный Юрка на своем автомобиле типа «сундук на колесах».

— Делать вам нечего, — недовольно пробурчал он. — У меня вообще-то все запланировано на послезавтра.

— Да ладно тебе, — благодушно сказал Бобров.

В Бобровскую двушку набилась масса народа. Хорошо еще, что дядя Вася отправился к родственникам. Дети освоились быстро и затеяли беготню, хотя разбежаться в Бобровской квартире это надо было уметь. Однако, обилие впечатлений сыграло с ними злую шутку и сил на беготню почти не осталось. После того как детей уложили, взрослые приступили к позднему ужину. Попытка разместиться на кухне впятером бесславно провалилась, поэтому каждый со своей тарелкой разбрелись по квартире, стараясь особо не шуметь.

На следующий день, сразу после полудня явилась яхта, о чем по телефону доложил Смелков. Бобров тут же сгонял в гараж, реанимировал машину на что ушло не менее получаса и то только потому, что Юркин механик регулярно машину навещал. Дамы ехать категорически отказались, а Бобров с Серегой смотались в порт и навестили Вована на борту яхты.

Яхта Боброву понравилась. Двухмачтовая шхуна длиной тридцать с половиной метров по ватерлинии была стилизована под старину. А когда Вован провел его по помещениям, Бобров понял, что его понятие о роскошной отделке сильно отстает от действительности и положил себе перестроить каюты на баркентинах в соответствии с последними тенденциями.

Потом прибыл Юрка на своем сарае и привез целую кипу документов на всех, включая детей.

— Я, пожалуй, тоже с вами пойду, — вдруг сказал Юрка. — Наши ювелиры потерпят месяцок. Надо их в тонусе держать.

Таможня не придиралась вовсе. Дядьки там были пожилые, солидные и положительные. В смысле, им положили, и они сочли это достаточным. А вот погранцы были как на подбор — молодые и здоровые. И решили придраться. А в качестве объекта выбрали Апи. Апи посверкивала глазами, но молчала. Наверно понимала, что ей будет, если она зарежет вон того, крайнего. Но тут пришел Юрка, разрулил создавшуюся идиллию и выгнал парней на хрен. А Вован быстро отвалил, пока те думали, обижаться или нет.

И опять море от горизонта до горизонта, словно и не прошло две с половиной тысячи лет. А вот Босфор изменился коренным образом. Движение по нему было гораздо интенсивнее, чем даже на улицах древних Афин. А на месте домишек Византия стоял огромный город. Настолько огромный, что дух захватывало. Бобров первый раз увидел Стамбул и был им поражен. Сам город особого впечатления не производил, но в сочетании с Босфором, мостами и кораблями выглядел просто феерично. А уж что говорить о девчонках, которые из крупных городов видели только древние Афины. Они столпились у лееров и по мере движения яхты перемещались с носа в корму пока не вышли в Мраморное море. Они даже про детей забыли, пока те не напомнили о себе дружным ревом на два голоса.

В отличие от Босфора Дарданеллы такого внимания не удостоились, хотя вид старых фортов по обоим берегам настраивал на философский лад, типа, «Бігігапзії…». Но длинная кишка пролива успела надоесть, тем более, что Вован из-за ограничения скорости практически еле полз. Однако, рассвет встретили уже в Эгейском море. И когда берега скрылись из вида и на горизонте еще не появились острова, Апи заявила, что она не видит разницы с четвертым веком. Но Вован, не ожидая попутного ветра, врубил оба дизеля на полную мощность, тем более, что яхта

числилась моторно-парусной и ее парадный ход был чуть выше двадцати узлов. Так что после полудня миновали остров Лемнос, а через несколько часов и Скирос. Уже в сумерках по правому борту потянулся подсвеченный разгорающимися огоньками остров Эвбея, а когда опустилась темнота, яхта нырнула в пролив между ним и островом Андрос. А потом вышедший на палубу Смелков сказал не уходившим с нее девчонкам:

— Ну, вон он, наш остров.

На фоне темной массы огромного острова слева, подсвеченного несколькими довольно тусклыми огоньками, выделялись несколько огней поярче, собранных практически в одном месте так, что они почти сливались. И над ними, словно подчеркивая их белое сияние, горел яркий красный огонь.

— Чего красный-то? — спросил Бобров. — Навевает, знаете ли.

— Надо, — уклончиво ответил Юрка.

Вован сбросил ход. Ночью он подходил сюда в первый раз и поэтому осторожничал. И сразу же вспыхнули огни, высвечивая небольшую бухточку и вытянувшийся от берега короткий пирс.

— Знай наших, — горделиво сказал Юрка.

Вован кивнул и перевел дизеля на «малый назад». Яхта мягко коснулась скрипнувших кранцев пирса.

— Приехали, — возгласил Юрка. — Все за мной.

Несмотря на поздний вроде час, пирс не был безлюдным. Два человека приняли швартовы с яхты и набросили их на битенги.

— Весь табор спит, — доложил один из них по-русски.

— Ты же говорил, что персонал греческий? — шепотом спросил Бобров.

— Персонал — да, — также шепотом ответил Смелков. — А вот охрана вся русская. Не доверяю я чего-то этим грекам, — пожаловался он. — Измельчали они. Нет таких как Евстафий.

— Кстати, как он там? — спросил Бобров.

— А это ты сам у него спроси, — Юрка изящно ушел от ответа. — Я же здесь не был. Поэтому не в курсе.

Народ затолкали в стоявший на берегу микроавтобус. Автобус был настолько микро, что всем мест не хватило и Апи разместилась на коленях Боброва, что ее нисколько не возмутило, а Серега вообще представлял собой основание пирамиды, потому что у него на коленях сидела Дригиса, а у той — дочка. Севший впереди Смелков сказал извиняющимся тоном:

— Вы уж потерпите. Тут недалеко. Конечно, есть дорожка напрямик, но она не освещена и крутовата.

Микроавтобус взял с места и они покатили. Бобров знал от Юрки, что остров довольно высокий и что дом размещен на самой вершине, но что дорога окажется столь длинной — не ожидал. Дорога плавно поднималась все выше, постоянно поворачивая налево. Редкие столбы с горящими фонарями делали окружающую темноту еще более непроницаемой. И все как-то разом закончилось, и микроавтобус выкатился на широкую заасфальтированную площадку, огороженную с трех сторон блестящими металлическими перильцами. С четвертой стороны площадки возвышался ДОМ. Огромное, белое даже в ночи, великолепие было призрачным и нереальным. Все разговоры стихли, и народ начал молчавыгружаться. Даже непоседливые внуки дяди Васи притихли и только молча таращились.

— Ну как тебе? — вполголоса спросил довольный произведенным эффектом Смелков.

— Нет слов, — ответил Бобров. — Если ты хотел меня удивить, то, считай, что тебе это удалось. Но я смотрю, что ты проект творчески переработал.

— Где уж мне, — отмахнулся Юрка. — Архитектор потрудился, дай ему Бог здоровья.

— Бобров, возьми этого помпона, — вмешалась в разговор безапелляционная Апи. — А то Златке тяжело, а пацана, видно, укачало.

— Да, да, — сказал Бобров, подхватывая сына.

Зевающий Дионис-Денис был действительно тяжел. Златка облегченно вздохнула. А из высоких дверей дворца (иначе это сооружение было никак не назвать) выкатился толстый коротышка и устремился к группе вновь прибывших.

— Местный управляющий, — шепнул Юрка. — Давайте, обустраивайтесь. Завтра поговорим.

По сравнению с внешним обликом, насколько видно было в темноте, тяготеющем к готике, сильно разбавленной барокко, внутренние интерьеры дворца были избавлены от лепнины и позолоты на каждом шагу. Зато, как заметил Бобров, пока управляющий вел его с женами на третий этаж по коридорам и холлам, внутри не было ни одного угла, тем более, прямого (ну, кроме соединения стен с полом). Все потолки были сводчатыми, причем в холлах свод был даже крестовым, и стены переходили одна в другую с плавными закруглениями.

— Интересно, — подумал Бобров. — А у нас в комнатах тоже так будет?

И потихоньку поделился увиденным с Златкой. Апи несла тяжелую сумку и все ее внимание было приковано к ней — чтобы не задеть за что-нибудь и не уронить.

Наконец управляющий привел их к нужным дверям и распахнул их. Боброву показалось, что где-то далеко прозвучали фанфары. Апи с облегчением бросила сумку у порога и умчалась обследовать помещения. Златка последовала за ней, но гораздо медленнее и, с интересом осматриваясь. Бобров кивком поблагодарил управляющего, который, расплывшись в улыбке, коротко поклонился и закрыл за собой двери.

Бобров огляделся. Комната, куда они вошли имела площадь метров в пятьдесят и почти квадратную форму. Сводчатый потолок подпирался стоящей по центру колонной. Колонна хоть и была квадратной, в соответствии с общей тенденцией имела сглаженные углы. Бобров не любил обширных жилых помещений, справедливо считая, что домашним уютом там и не пахнет. Однако, гостиная хоть и была большой, неуютной все-таки не выглядела. Наверно потому, что стены были затянуты не слишком строгими обоями, пространство было разгорожено на три зоны стеллажами, ну и мебель настраивала на совершенно не деловой лад.

Вернувшаяся Апи доложила, что кроме гостиной имеются еще детская, спальня, кабинет, будуар (при этом она почему-то хихикнула), а также ванная комната и туалет. Наличествовала даже небольшая кухонька, оборудованная, тем не менее, по-серьезному: с электроплитой, холодильником, шкафчиками с посудой и даже с запасом продуктов. И Златка там уже что-то режет. На этом Апи доклад окончила и упорхнула помогать Златке.

Поздний ужин был легким, а потом жены по обоюдной договоренности решили, что Боброву надо отдохнуть, потому что утром он должен быть выспавшимся и свежим. Поэтому его поползновения были решительно пресечены. И то потому, что женщин было двое. Одна бы нипочем не устояла (как признались они потом друг другу).

А вот утром, даже не позавтракав, вся Бобровская орава, включая малолетнего дитя, отправилась знакомиться с местом обитания.

Коридор, куда они вышли, на всем протяжении был пустынен. Правда, там того протяжения было не более двадцати метров. А потом он поворачивал и что там делалось за этими якобы углами видно не было вовсе. Бобровым моментально овладел зуд исследователя. Апи он овладел, похоже, раньше, потому что она первая заглянула за угол, радостно вскрикнула и исчезла.

Правда, встревоженный Бобров не успел даже дойти до поворота, как Апи вернулась, таща за руку улыбающегося до ушей Смелкова.

— Доброе утро, шеф, — сказал он. — Как спалось на новом месте?

— Ты это к чему? — подозрительно спросил Бобров.

— Я не из зависти, — отмазался Юрка. — Я вообще.

— А-а. Ну тогда реабилитирован. Веди, показывай, что тут. Ты ведь, как я понял, самый главный здесь знаток.

— Ну и покруче знатоки найдутся, — скромно ответствовал Смелков. — Возьми вон Петроса. Он за неделю не только замок, но и весь остров облазил.

— Ладно, не скромничай. Ты, небось, знаешь нюансы те, что Петросу и невдомек. Так что, валяй, Вергилий.

— Яволь, — щелкнул тапочками Юрка.

Девчонки сразу взяли его с двух сторон под руки, Бобров взгромоздил сына на плечи и вся процессия шеренгой (благо, ширина коридора позволяла) отправилась на экскурсию. Юрка разливался соловьем, и подача материала в его изложении выглядела завлекательно и неожиданно.

— Как вам всем известно, — начал Юрка и замолк, ожидая реакции.

Но не дождался, хмыкнул и продолжил:

— Самое простое было найти подходящий остров. Тем более, что граничные условия тобой были заданы.

— Когда это я задал граничные условия? — недоуменно спросил Бобров. — И какие?

— Ну не ты сам, а Златка, — не растерялся Юрка. — Но я-то думал, она тебя просто озвучила.

Бобров посмотрел на Златку, а та приняла независимый вид.

— Ладно, — сказал он, покрутив головой, — продолжай.

— Хорошо, — покладисто сказал Юрка. — Продолжаю. Так вот, граничным условием выступало Эгейское море. То, что на карте появится Турция, Златка знать не могла и полагала все острова в море греческими. Из этого я и исходил. А у греков этих островов видимо-невидимо. И их спокойно можно купить. Ну я посмотрел выставленные на продажу и выбрал этот. Нам на нем сельским хозяйством не заниматься, как, впрочем, и животноводством, и туристический бизнес не развивать.

Бобров одобрительно кивнул. Девчонки слушали внимательно. И даже Дионис-Денис сказал:

— Гы-ы.

— Фотографии я посылал. А сейчас мы поднимемся на башню, и вы все увидите в натуре и собственными газами.

— А что, тут еще и башня есть? — округлив глаза, спросила Апи.

— Милая, — проникновенно произнес Юрка. — Это же замок. А в замке всегда есть башня. Ну хотя бы тот же донжон.

— А что такое донжон? — тут же спросила Апи.

— Идем, — сказал Бобров. — А то Апи у нас девочка любопытная. Она до вечера может вопросы задавать.

На верхней площадке башни, куда они поднялись по четырем маршам обычной лестницы, а никакой не винтовой, как надеялся Бобров, было просторно хоть танцуй. Возле одного из бортиков была закреплена армейская стереотруба, возле которой отирался человек в одеяниях защитного цвета. Он сразу уставился на Златку и Апи и Бобров не стал бы его за это винить, но Юрка сказал:

— Ты не на тех таращишься, боец. Лучше бы за морем следил.

Человек понуро кивнул и приник к окулярам.

— Ой, а можно мне глянуть? — Апи просительно посмотрела на Юрку и Боброва.

— Глянь, — небрежно ответил Смелков и повернулся к Боброву.

И пока девчонки по очереди, радостно повизгивая, смотрели в стереотрубу, а воспрянувший духом боец объяснял и показывал тонкости владения инструментом, Юрка водил Боброва по периметру площадки, демонстрируя ему остров с высоты птичьего полета.

Остров представлял собой здоровенную фасолину, один конец которой был широким, а другой раза в два уже. Такая вот дефективная фасолина. Почти везде остров круто обрывался в море, исключение составляла впадина на фасолине — небольшая уютная бухточка с пляжиком. В бухточке располагался пирс, к которому была пришвартована яхта, и длинное одноэтажное строение.

— Эллинг, — пояснил Юрка. — Там у нас катер и моторная лодка. Не будешь же на соседний остров или в Афины яхту гонять.

На острове имелись целых две горы.

— Вот эта была около двухсот метров, — Юрка топнул по площадке. — А та, — он ткнул пальцем. — Сто пятьдесят два. Обе срезали. Здесь ты видишь замок и сквер. А там, — Юрка опять ткнул пальцем, — вертолетная площадка.

— Что, и вертолет есть? — осторожно поинтересовался Бобров.

— Есть. Как не быть. Несерьезный, конечно, но двух пассажиров берет. Теперь о коммуникациях. От пристани и вертолетки проложены дороги. Узенькие, конечно, но у нас здесь и транспорта почти нет. А тому, что есть, вполне достаточно. Для любителей передвигаться пешком есть несколько троп. Помимо них можно тоже передвигаться, но это уже будет экстрим. Электроснабжение с соседнего острова. Ну и аварийка предусмотрена. Как же без этого. Телевидение и интернет спутниковые. Вон на крыше тарелка. Вот вроде все по острову. Да, совсем забыл. Зеленые насаждения в основном искусственные. Но все подобрано сообразно почве и климату. Теперь все.

— В копеечку небось влетело, — насупился Бобров.

Юрка бесшабашно махнул рукой.

— Однова живем.

Пристойно помолчали. Тем временем подошли насмотревшиеся девчонки. Юрка встрепенулся.

— Итак, замок. Прототипом его послужил знаменитый замок Мирамаре, расположенный в районе Триеста. Его построил для своей жены Шарлотты Бельгийской будущий император Мексики, а пока эрцгерцог Австрийский Максимилиан. Но сие строение счастья им не принесло. Мексиканцы грохнули Максимилиана, а Шарлотта съехала с катушек. Правда, прожила она в этом состоянии долго, целых восемьдесят шесть лет. Я специально узнавал. Вот. История печальная, но замок красивый. Для постройки я пригласил молодого архитектора-австрийца. Прототип, кстати, тоже австриец строил. Так вот, стиль — неоготику архитектор в целом сохранил. Мы только убрали псевдомашикули на углах, прорезали на третьем этаже нормальные окна, а не бойницы как на прототипе. Ну и крышу сделали скатную, чтобы не выпендриваться. Архитектор, конечно, возражал, но клиент, как вы знаете, всегда прав. Ну а планировка уже чисто его заслуга. Я здесь только настоял, чтобы не было коридорной системы как в гостиницах. Ну а теперь, идемте вниз. Лекцию лучше сопровождать показом — так лучше запоминается.

Перед спуском с башни внезапно закапризничал Дионис-Денис.

— К маме Злате хочу, — заныл он.

— Куда тебе к маме, — стал увещевать его Бобров. — Ты вон какой вымахал. Она тебя далеко не утащит.

— Тогда ножками, — не сдавалось чадо.

Пришлось Боброву спускать мальца на пол и передавать женам. У них пацан как-то сразу перестал капризничать, а когда они взяли его за руки и слегка приподняли над полом, чтобы он мог поспевать за быстро идущими взрослыми, чадо даже засмеялось.

— Ну, третий этаж вы уже частично видели, — начал Юрка, когда они вышли из дверей башни на уровень своего этажа. — Тут ваши комнаты, мои, Сереги, Вована, Петровича и еще на всякий случай. Вниз с третьего этажа ведут три лестницы и еще одна отдельная в башне. У нас тут как бы три строения, объединенные в один ансамбль, и у каждого своя лестница. Ну, чтобы далеко не бегать. Идемте дальше.

— А лестницы роскошные, — сказал Бобров. — Я как-то ночью не обратил внимание.

— Да уж, не деревянные, — самодовольно ответил Юрка. — Теперь смотрите. Вот это у нас второй этаж. Он является, так сказать, основным жилым. Здесь живут все остальные и здесь помещения не персонифицированы. Ну, то есть не закреплены, как у нас на третьем, за конкретным индивидуумом. К примеру, Никитосс его оравой занимает пять комнат, из которых три спальни. А если он приедет один, как Андрей, то и будет довольствоваться какой — двумя. А вот ты хоть один приедь, хоть вдесятером (девчонки насторожились) — твоя квартира остается неизменной.

— Чего это вдесятером? — насупилась Апи.

— Это я для примера, — успокоил ее Юрка. — Идем дальше.

— А где народ? — поинтересовался Бобров.

— А народ… — Юрка глянул на часы и поднял палец.

И тут же грянул гулкий звенящий удар.

Это гонг на завтрак. А столовая на первом этаже. Вот тебе и ответ на вопрос.

Столовая очень походила на расширенный триклиний только без обеденных лож. Середину помещения занимали составленные «покоем» столы. Столы были неширокими и вкушающие пищу располагались только снаружи, а изнутри к столам свободно подходили подавальщицы со своими тележками, уставленными блюдами. Подавальщиц было четверо, все молодые женщины от двадцати пяти до тридцати лет в строгой сине-белой униформе. Фривольность в одежде не допускалась, чтобы у жующих постояльцев не пропал аппетит. Можно было, конечно, набрать подавальщиц пострашнее, но на это эстет Смелков пойти не смог.

Поперечный стол пока был пуст. Он предназначался для отцов-основателей (ну и матерей тоже). Под приветственные крики Бобров проследовал к своему месту во главе. Жены скромно шли сзади. И тут в другую дверь вошел Серега, сопровождаемый Дригисой, державшей на руках дочку. Возникла легкая неразбериха, пока Смелков, взявший на себя функции распорядителя, не навел порядок. Его почему-то слушались беспрекословно все, даже Бобров. Только Апи из гипертрофированного вольнолюбия или, что скорее, по привычке попыталась возразить. Но Бобров посмотрел на нее укоризненно, и девушка сделала вид, что она слегка ошиблась. Впрочем, все понявший Юрка постарался не обратить на это внимание.

Но вот все расселись и успокоились. Юрка дал знак дворецкому, тот крикнул что-то по-гречески (кстати, совершенно непонятно для урожденных древних греков) и из распахнувшихся дверей кухни, которая оказалась здесь же по соседству, двинулась процессия подавальщиц, кативших перед собой тележки, заставленные кастрюльками, судками и кувшинами.

Завтрак проходил совсем не так, как в усадьбе. Новая обстановка, новые лица — все это накладывало свой отпечаток на поведение людей за столом. В столовой царило непривычное молчание, прерываемое только стуком вилок да шорохом шагов подавальщиц.

— Зря ты, Юрка, утреннее вино отменил, — сказал Бобров, наливая себе сок из кувшина. — Смотри, тишина как в склепе. Боюсь, что тебя не поймут, а Евстафий, за неимением меча, проткнет тебя вилкой.

— Шеф прав, — подтвердил Серега, энергично жуя. — Надо дать народу право выбора. Эту… как ее… альтернативу.

Сидевшие рядом и расслышавшие Серегины слова одобрительно загудели.

— Эх вы, — сказал Смелков с досадой. — Я же хотел вам привить цивилизованность. Вы же сейчас в Европе. Почти в двадцать первом веке. А у нас не принято вино с утра. Кофе, чай, сок, в конце концов, — он свирепо посмотрел на Боброва и тот чуть не поперхнулся.

— Да какое там вино, — выразил общее мнение Серега. — Там одна вода.

Народ еще допивал сок — кто, причмокивая, кто с отвращением. Смелков обещал вернуть винную порцию с обеда. А пока он привстал за столом и сказал громко:

— После завтрака не разбегаться. Буду составлять команду для поездки вАфины.

— А деньги? — недоуменно спросила Петровна.

— Деньги у меня на карточке, — ответил Смелков. Вы берете — я расплачиваюсь. Не стесняйтесь. Денег у меня много.

Дальше уже шел сидячий митинг, потому что говорили все одновременно. В основном, конечно, женщины. Но, к примеру, Никитос тоже не отставал. А Юрка слушал, хмыкал и спокойно допивал свой сок.

— Значиттак, — сказал он и все разом затихли. — Катер у нас десятиместный. Два места у команды. Одно место у меня. Меня со счетов не списать, потому что у меня деньги, — Юрка приосанился.

— Хорошо устроился, — прошипела Апи.

Юрка посмотрел на нее игриво и Апи кровожадно ему улыбнулась.

— Так вот, — продолжил Смелков. — Нас тут двадцать два человека, не считая мелких детей, которым те Афины до светильника. Значит, три партии по семь и один в остатке.

— Меня вычеркивай, — сказал Бобров. — Мне все девчонки купят.

— Ага, значит ровно. Итак, первая очередь, — Юрка сделал драматическую паузу. — Первая очередь..

— Да давай, уже! — громко сказала Златка.

Юрка посмотрел на нее укоризненно.

— Ладно, по многочисленным просьбам, — он опять посмотрел на Златку, — ускоряем процедуру. Ника, — он помедлил, — и Евстафий, — он повернулся к Боброву и тихо сказал: — А вдруг и вправду вилкой.

Бобров хрюкнул. Развеселившийся Юрка опять повернулся к залу.

— Следующие, Элина с дочками.

Раскрепощенные девчонки радостно завопили.

— Будете орать, — строго сказал Юрка. — Запру в подвале. С мышами. А ты, Никитос, получишь выговор с занесением за ненадлежащее воспитание молодого поколения.

Девчонки испуганно затихли, а Никитос стал лихорадочно соображать, чем грозит ему выговор с занесением.

— Ну и последние на сегодня это Ефимия с Петровичем. Не надо слез. Петрович — традиционно старший. Я бы может Евстафия назначил, да боюсь, что он будет водить всех строем, а тетки у нас сильно не амазонки, к дисциплине не приучены. Да и афиняне могут неправильно понять. Так что, всем разойтись, а вышеупомянутым лицам почистить сандалии и приготовиться. Сбор через полчаса на пристани. И учтите, увижу кого в хитоне — оставлю без вина в обед. Ну, или в ужин.

— А мы? — спросила разочарованная Петровна.

— А вы завтра, — сказал Смел ков. — Тут до Афин катером два часа ходу. Да обратно столько же. Так что, считай, день и уйдет. В общем, обедайте без нас.

После обеда Бобров собрался исследовать остров. Попутчик, которому он мог приказать, находился в Афинах, Никитос погрузился в сложные вычисления, собрав в кучу все свои знания по высшей арифметике, супруги Комаровы и Нина с дочерью (весьма, надо сказать, заносчивой девицей) отправились на пляж, дядя Вася сказал, что отдых — это отдых и погрузился в послеобеденный сон, а знатока острова Петроса вообще не смогли найти. Бедная Апи разрывалась между желанием идти с Бобровым и долгом остаться вместе с Златкой, потому что Златка идти отказалась категорически, сказав, что по местным тропам только Бобров и пройдет, причем без пацана на плечах, потому что сына она ему не доверит. Бобров, понятное дело, возмутился, мол, как так-то, а Златка сказала, что ежели он, паче чаяния, где и навернется, то в первую очередь будет спасать сына, а сам при этом непременно расшибется.

— И не надо спорить, — добавила она безапелляционно.

А потом сказала:

— Вон пусть с тобой Апи идет. Ей пока можно. Нельзя же тебя совсем без присмотра отпускать.

Апи тут же сбросила халатик и продемонстрировала всем свой едва выпуклый животик. Апи своей беременностью очень гордилась и то, что ей оставалось еще шесть месяцев ее жутко напрягало. Будь ее воля, она бы уже через неделю родила. Но так как ее коллизия благополучно разрешилась, а Златкин авторитет был вне всякого сомнения, Апи моментально собралась и предстала перед Бобровым. Тот с сомнением оглядел ее легкий наряд, особое внимание уделив ногам, обутым в несерьезные сандалики, и тяжело вздохнул. Детального обследования острова с такой Апи не получалось. Поэтому Бобров решил просто пройтись по окрестностям, а уж потом, когда девчонки накупят всего необходимого, заняться более детальным обследованием, имея в виду что времени у них еще много.

Они с Апи бродили целый час и добрались до вертолетной площадки. Но самого вертолета не увидали, потому что он был заперт в ангаре, а открывать его охранник отказался, потому что Боброва не знал.

— Так я тут получается никто? — Бобров не заметил, что сказал это вслух.

Апи, услышав это, ужасно возмутилась и громко посетовала, что у нее нет оружия, чтобы убить этого наглого стражника. Тот услышал, рассмеялся и Бобров едва удержал рассвирепевшую девчонку. Когда шли обратно, Бобров подумал, что пацана надо срочно убирать из охраны, потому что за Апи уследить трудно, а охранник просто не подозревает на что способна эта красивая девчонка.

А девчонка на подъеме к замку все-таки разбила палец на ноге о подвернувшийся не вовремя камень.

— Я дойду, — упрямо сказала Апи и попыталась сделать шаг, но тут же ойкнула, поджав больную ногу, ухватилась за ствол дерева и виновато посмотрела на Боброва.

Тот вздохнул, осмотрелся и подвел прыгающую на одной ноге Апи к торчащему невысокому валуну. С его помощью она взгромоздилась на него. Бобров, присев, прислонился спиной к камню.

— Садись, — сказал он, для наглядности хлопая себя по загривку.

— Не сяду, — нерешительно отозвалась Апи.

— А по попе? Садись, говорю!

Перед замком Бобров остановился, отдышался и осторожно присел на ступеньку ведущей к дверям лестницы.

— Слезай.

Апи молча сползла и укрепилась на одной ноге.

— Сможешь? — Бобров с сомнением показал на лестницу, ведущую на третий этаж.

— Смогу, — решительно ответила девушка и добавила просительно. — Если поможешь.

Уже на последнем пролете их догнал вернувшийся из Афин Смелков. Он, ни о чем не спрашивая, подхватил Апи с другой стороны. Доведя их до двери в апартаменты, он сказал:

— Шеф, после ужина перетрещать бы.

После ужина собрались в Бобровском кабинете втроем, задействовав и Серегу. Четвертый — Вован был уже в самолете по пути на родину. Дамы же сказали, что им пока неинтересно и собрали свои посиделки в будуаре. Юрка выставил литр коньяка и после первой же рюмки взял быка за рога:

— Скажите мне, господа, честно и откровенно, на кой хрен нам, вернее, вам этот остров и этот замок? Мне, понятно — хорошее вложение денег. Новам-то…

— Нет, а что, — сказал Серега. — Я так понимаю, отдых, цивилизация…

— Как будто там у вас всего этого нет, — саркастически заметил Юрка.

— Есть конечно, — Серега словно и не заметил сарказма. — Но там, понимаешь, какое дело, там мы не можем просто отдыхать, там всегда какая-нибудь работа да найдется, которую, если ты сам не сделаешь, никто за тебя делать не будет. Мы там все еще в процессе становления. Уж тебе ли не знать, — Серега на минуту задумался. — Хотя вроде все уже работает, — он посмотрел на Боброва, ожидая подтверждения своих слов.

— Работает, — утвердительно кивнул Бобров. — Но ты верно сказал, что просто так жить как-то не получается. Хотя, если бы мы довольствовались имеемым, нас бы никто не осудил. Не все же Александры Македонские, не всем хочется достигнуть пределов Ойкумены, даже таким извращенным способом, убивая направо и налево. Да, и для этого, как минимум, надо быть царем.

Смелков хохотнул.

— Да, с царствованием у вас как-то не задалось. А вот помните, вы еще заочно вызывали на соцсоревнование товарища Македонского по поводу строительства империи. Я, конечно, понимаю, что все это спьяну, но вот интересно, как далеко вы продвинулись.

— Ну ты же сам все знаешь, — сказал Серега, с интересом разглядывая этикетку на бутылке.

— Я знаю приблизительно, — уклончиво ответил Юрка. — А у вас там, на месте полная картина. Вот и изложите мне коротенько.

— И что, тебе сразу станет понятно, зачем нам остров? — поинтересовался Бобров.

— Нет, — ответил Юрка. — Понятно мне станет, когда мы добьем бутылку. Трезвому мне вас не понять.

— Пусть вон шеф излагает, — сказал Серега, цепляя из мисочки маслины. Я после коньяка косноязычен. Незадача, да? А вот шеф, наоборот. Хе-хе.

— И изложу, — уверенно сказал Бобров. — В отличие от Александра Филипповича, который сделал свою империю сухопутной, отрезав ее от метрополии Эгейским морем, у нас получается империя морская. И в этом мы похожи на викторианскую Англию. У нас метрополию с колониями связывают морские пути. Правда, по меркам древнего мира, наши коммуникации сильно растянуты, но тут мы с товарищем Македонским находимся примерно в равных условиях, потому что наши корабли идут до самой южной точки нашей империи несколько меньшее время, чем караван будет тащиться, скажем, от Персеполя до восточного берега Эгейского моря. А если взять вообще Бактру, то я даже не берусь считать. Тем более, наши корабли берут груза гораздо больше чем два десятка верблюдов. Конечно, ежели считать первые несколько лет, то тут мы по очкам однозначно проигрывали, потому что Персия накопила огромные богатства и все это досталось победителям. Зато теперь идем практически голова в голову — Филиппычу уже по большому счету некого грабить, тем более, что на Гидаспе ему наваляют и в Индию он не попадет. То есть, насчет алмазов пламенных в пещерах каменных это, скорее, к нам, а не к нему. Мы же, практически, не прикладая рук, поимели в центральной Африке огромную территорию. И все благодаря нашим черномазым друзьям. Всего-то надо было привезти намного острого железа и подучить персонал. Они там и без нас управились, и мы теперь за символические стеклянные бусы и зеркала, типа, традиционный товар в торговле белых господ с аборигенами, имеем и красное дерево во всех видах, и золото, и алмазы, и слоновую кость. В общем, самый ходовой товар древнего мира. Мы перебили цены и финикийцам, и индусам, устроили что-то вроде бирж в Сиракузах и на Крите. Нас сдерживает только недостаток народонаселения, хотя условия в южной Африке прекрасные. Особенно в приморских городах.

— Так вы только сырье гоните? — уточнил Юрка.

— Почему только сырье? — обиделся Серега. — У нас отличные пиломатериалы, за которыми очередь, у нас прекрасное оружие, за нашей ювелиркой не только дамы давятся, но и мужики не прочь, и их, пожалуй, даже больше. Судостроение вообще отдельная статья. К нам за год записываются. Причем, военные триеры мы принципиально не строим, а вот купцы визжат и плачут от восторга. Ну, про продукцию машиностроения я не говорю — это только для нас любимых. То есть это не предмет торговли, хотя, к примеру, города южной Африки очень этой продукцией насыщены. Это я еще про сельское хозяйство не упоминал. Торговлю зерном мы скифам не перебивали, а вот южноафриканская мука в западной части Средиземноморья очень даже в цене. По крайней мере, когда наш корабль приходит в Сиракузы из Африки, на пристани сразу выстраивается очередь.

— Чего очередь-то? — не понял Смелков. — Сдали бы оптом и никакой возни.

— Мы оптом и сдаем, — подключился Бобров. — Но только мелким, чтобы монополистов не создавать. Оно нам не надо.

— Ну еще тара, — гордо сказал Серега. — Наши бочки, говорят, до Индии доходят.

— В общем, еще пару лет, — сказал Бобров, — и забьем мы Сане баки. Жаль, что ему недолго осталось. А то бы мы посмотрели, каков из него администратор. То, что воевать он горазд, мы уже поняли.

Бобров резко переменил тему.

— Так ты понял, наконец, зачем нам остров?

Юрка задумчиво посмотрел на бутылку. В ней оставалось немного меньше трети.

— Нет, — сказал он. — Пока не въехал. У вас же все хорошо. А через вас и мне хорошо.

— Вот, — сказал Бобров. — Ты высказал самую суть. А мы еще даже коньяк недопили.

— Не по'ял, — вскинулся Смелков. — Поясни свою глубокую мысль.

Серега тоже глядел непонимающе.

— Все очень просто, — сказал Бобров. — И в то же время очень сложно. Как ты только что сказал? Ну ка повтори.

— Да запросто. У вас все хорошо. А через вас и мне хорошо. Ну? И что за невиданное откровение?

— Аты подумай. А лучше возьми и продолжи свою фразу.

Но Смелкова опередил Серега.

— А постоянно хорошо не бывает, — сказал он медленно, словно пробуя на зуб каждый звук, и вдруг вскинул на Боброва загоревшиеся глаза.

— Страховка! — заорал он так, что Юрка вздрогнул, а в дверях нарисовались женские любопытные лица.

— Учись, студент, — сказал Бобров и разлил остатки коньяка по стаканам.

В Бобровском кабинете мало что изменилось. Даже наполовину пустая бутылка коньяка была с точно такой же этикеткой. Вся разница заключалась в том, что на этот раз за столом сидело четверо. Вован, строго следуя установленным срокам, уже отвез в Севастополь первые две партии отпускников и вернулся за оставшимися. Отъезд или отход (это кому как нравится) был намечен на послезавтра и Бобров надеялся, что вода в море у Херсонеса еще не настолько холодная, хотя шла уже середина октября.

Первые две партии добрались благополучно и штатно прошли через портал, о чем доложило Юркино доверенное лицо, побывавшее на той стороне. Согласно его доклада, в поместье было все хорошо и оставшиеся прекрасно со всем справлялись вплоть до спуска и достройки нового корабля (это уже со слов Вована). Его особенно радовало появление новой крупной единицы флота. Вован уже назначил себя его капитаном, потому что «Севастополь» становился на ремонт. Сейчас Вован расписывал новую отделку кают, которую он пытался приблизить по роскоши к каютам островной яхты.

— Лучше бы ты о машине так заботился, — вроде как про себя проворчал Серега.

Но Вован его услышал.

— Машина, не по моей части, — сказал он назидательно. — Для этого есть другие, специально обученные люди.

— Ага. А вы, значит, каста. Властители верхних палуб, — не успокаивался Серега.

Вован открыл было рот, чтобы достойно ответить, но его опередил Бобров:

— Так. Заткнулись оба. А ты, Серега, неправ. Куда он денется от машины, если он Босфор под парусами ни разу не проходил Вован скромно промолчал.

— Юрик, продолжай, — сказал Бобров, бросив в сторону Сереги предупреждающий взгляд.

— Да я уже почти все и сказал. На острове остается охрана и пять человек обслуги. В замке закрываются второй и третий этажи. В распоряжении обслуги и охраны остается весь первый. Яхту поставим в марину что в Пирее до весны. Остающимся на острове оставляем катер, моторную лодку и вертолет. Если вы там решите прислать кого на зиму, то Вован будет стоять в Севастополе после прихода еще двое суток.

— А проверять охрану и персонал зимой кто-то будет? — спросил Серега.

— А как же, — чуть ли не радостно ответил Юрка. — Я пару раз загляну — у меня тут дела поблизости. А раз в месяц будет наведываться мой человек.

— Ну, коли так, то да, — удовлетворенно сказал Серега.

— Теперь, так сказать, о насущном, — посерьезнел Смелков.

Остальные сразу приняли вид значительный, а Вован даже стакан отставил.

— Вам-то там хорошо, — начал издалека Смелков. — Налоговая не пристает, бандиты не наезжают, местная власть взяток не вымогает, и придурки в Киеве дурацких законов не издают.

— Ты жалуйся, не стесняйся, сказал Бобров. — Ясный пень, что мы живем практически в тепличных условиях. Это тебе любой подтвердит. И Серега, который исключительно сдуру и для смеха спасался на термитнике от носорога, и Вован, который через раз попадает в шторм, а через два гоняет пиратов по Средиземке. О себе я уж и не говорю, потому как нескромно.

Смелков смутился.

— Да ладно вам. Я же совсем не то хотел сказать.

— А ты говори то, — поощрил его Бобров.

— Хорошо, я скажу то. Вам проще втом плане, что вас не контролирует государство, которое много хочет, но ничего не дает взамен.

— Как! — вскричал Бобров, и все заулыбались, предвкушая. — А бесплатная медицина, а бесплатное образование, а защита от криминала, а защита от посягательств внешнего врага. И вообще, у вас же целый свод справедливых законов и этот… как его… президент, который прямо кушать не может, если есть хоть один человек на территории вверенного ему государства, который не охвачен… Подскажи, Серега.

— Обираловкой, — подсказал Серега, давясь от смеха.

— Заботами, — сказал Вован без капли смеха и отхлебнул из стакана. — Чего ты закуси пожалел? Апи!

В дверях показалась Апи.

— Ну, и кто тут вопил?

— Я, — сказал Вован. — Слушай, крикни вниз, чтобы принесли поесть.

— А зачем тебе? — сурово спросила Апи

— Дык, — растерялся Вован. — Чтобы закусить.

— Так пей, — посоветовала Апи и ушла.

Остальные с интересом выслушали этот диалог, и Серега со вздохом поднялся.

— Пойду, принесу, а то до ужина и впрямь еще далеко.

— Это все здорово, — продолжал гнуть свое Юрка. — Только я этим не пользуюсь от слова совсем. Как и большая часть населения. Если бы это, которое государство, во главе с этим, который президент, только драло с меня налоги — я бы и слова не сказал. Принял бы как неизбежность. Но ведь оно учит меня жить. Особенно трогает забота о моей нравственности. А уж когда дело касается восьмой заповеди… Главное, кто мне это талдычит. Те, кто крадут заводами и городами…

— Ты не расстраивайся, Юрик, — сочувственно сказал Бобров. — У нас примерно то же самое. Вон Саня Македонский пошел вроде за справедливостью, а в результате награбил столько, что унести не смог. Оно, конечно, те тоже не своим горбом заработали. Так что…

— Эх! — сказал в сердцах Юрка. — Был у нас социализм. Не спорю, не самый удачный, но то, что творится сейчас… Наверх всплыла такая лицемерная мерзость, что старое Политбюро рядом с ними, что дети в песочнице.

— Выкручивайся, — посоветовал Вован. — На то тебя и поставили.

В это время Серега внес огромное блюдо и Вован отвлекся.

— Да я выкручиваюсь, — со вздохом сказал Юрка. — Обидно просто. Ведь ни у кого не украл.

— Аты к нам иди, — посоветовал Серега. — Остров в аренду, деньги на депозит. А у насесть для тебя южная Африка и экзотическая Меланья.

— Как она там? — встрепенулся Юрка.

— Цветет, — кратко ответил Серега и поцеловал кончики пальцев.

— Да-а-а, — протянул Юрка мечтательно, а потом поинтересовался у Боброва. — Она случаем в Херсонес не собирается?

Бобров посмотрел на него внимательно и сказал:

— Для тебя, Юрий Романыч, соберется. Саныч обратным рейсом ее захватит. Попутно она в Максимкином борделе порядок наведет. У нее это получится. Их бы туда, конечно, хорошо с Апи направить. Но Апи… — Бобров развел руками.

Серега тоже решил внести свою лепту. Пользуясь отсутствием Дригисы, он таинственным голосом сообщил:

— По сравнению с нашей Меланьей Наоми Кэмпбелл — обычная деревенская простушка, — и подмигнул.

… Явление Боброва с семейством и сопровождающими лицами из вод морских вызвало легкий фурор у населения поместья, хотя оно и было подготовлено к этому предыдущими явлениями. Митинг, конечно по этому поводу не собирался, но любой встреченный делал большие глаза, ронял челюсть, потом выражал бурную радость и спешил смыться, чтобы поделиться вестью.

Собравшиеся на ужин в триклинии бурной радости не выражали, потому что расстались совсем недавно и реагировали на появление семейства Бобровых весьма сдержанно. Женщины, конечно, были эмоциональнее мужчин, но на то они и женщины. Никитоса с его половиной, способных очень оживить застолье, не было. Петровна профессионально шепталась с Апи и после ужина утащила ее за собой. А так разговор был чисто деловой. Андрей сказал, что вина будет хоть залейся, и будучи не понаслышке знаком с той стороной, предложил поставлять его Юрке прямо в бочках. Бобров обещал подумать и посоветоваться — исключение трудоемкого процесса разлива по литровым амфорам и перевод его на ту сторону существенно удешевлял вино здесь, но удорожал его там и неизвестно было, как к этому отнесутся Юркины люди. Дядя Вася уныло сообщил, что у него на огороде ни хрена не осталось и он на зиму готов податься или на судоверфь, или вообще в южную Африку. Бобров посоветовал ему судоверфь, потому что экватор в его возрасте можно преодолеть только в холодильнике.

Остальные все собрались в Африку. Причем, Нина, ученики которой уже уверенно выпиливали грани, тоже туда собиралась, потому что хотела посмотреть, как эти камни добываются. Супруги Комаровы впервые расставались, так как Петровна собиралась наблюдать за дохаживающей последний месяц Апи и, соответственно, руководить последующим процессом, а самому Комарову светило обслуживание всей южной Африки, население которой уже превышало население поместья во много раз и одна Меланья, хоть ее и все боялись и слушались беспрекословно, не справлялась. Правда, вместе с ним еще плыл Петрович. Но Петрович был при Ефимии (но не она при нем), к тому же он был практически старожил и ему было проще.

— Не тушуйся, — сказал Петрович, улучив момент, когда Комаровской жены не было рядом. — Мы тебе такую готтентотку найдем.

— Да тьфу на тебя! — обиделся Комаров.

— Да ты никак расист? — делано удивился Петрович. — Ничего, вот увидишь нашу Меланью и все твои предрассудки как рукой снимет.

Корабли (традиционно двое) отходили через неделю. Вован собирался пройти тем самым проливом между Эвбеей и Андросом, чтобы посмотреть, что в этом времени представляет собой остров, который они прикупили. А Серега даже вышел с предложением сделать на острове закладку из серебряных монет и украшений, чтобы Юрка мог их эффектно откопать и продать государству. Идея многим понравилась, вопрос встал только в сумме компенсации, которую могло по закону заплатить государство. Опять же, было интересно знать, как ценились хорошо сохранившиеся монеты четвертого века до новой эры. Ну не по номиналу же. Все это решили поручить разузнать Юрке, чтобы не зарывать клад впустую. А по-солдатски прямой Евстафий никак не мог понять, зачем надо зарывать медимн серебра, если его можно просто отдать Юрке. И как Серега не разъяснял ему на пальцах такую штуку, как радиометрический анализ, Евстафий упорно стоял на своем.

Бобров тоже решил внести лепту и предложил не ограничиваться монетами и драгоценностями, а внести в закладку, к примеру, оружие, предметы обихода, которые здесь практически ничего не стоят, а вот в двадцатом веке могут цениться ого-го как. Прослышав про Бобровские нововведения к Сереге потянулся народ с предложениями по типу, кто во что горазд и скоро объем закладки стал равен как бы не четвертиострова, и чтобы его туда довезти понадобилось бы несколько рейсов самых больших судов поместья. А Юрка, распродав клад, стал бы наверно одним из самых богатых людей.

— Ну и зачем мы тогда бриллиантами занимаемся? — логично вопросил Вован.

— А потому что бриллиантами заниматься интересно, — ответил Серега. — Опять же, все при деле.

Но потом задумался. И ничего не придумав, пошел к Боброву. Бобров, нацепив на нос модные очки, читал последние Правила Регистра и делал выписки в толстую тетрадь. В углу за переносной ширмой кто-то рыдал вполголоса и слышалось приглушенное аханье — похоже, что там Златка с Апи просматривали очередную мелодраму. Серега подозревал, что и Дригиса с ними.

— Шеф, — позвал он.

Бобров посмотрел на него, отложил в сторону Регистр и тетрадь.

— Жалуйся, — сказал он.

И Серегу как прорвало. Он горячо, размахивая руками, стал обличать ошибочную экономическую политику, заключавшуюся прежде всего в колонизации южной Африки, в трате огромных средств на освоение этого дикого края, начиная с кораблей и заканчивая городами с уже приличным населением. Особой статьей стало месторождение в Кимберли, с которого, собственно, все и началось и ради которого все и затевалось.

Серега перевел дух и посмотрел на Боброва. Бобров молчал.

Серега мимоходом прошелся по центральной Африке. Мимоходом, потому что она была продуктом хоть и связанным, но второстепенным и зависимым. К тому же стоила она очень мало, а давала много и Серега ее пристегнул просто для комплекта. Охарактеризовав западное Средиземноморье, как сферу интересов, Серега плавно перешел к последнему способу обогащения путем закладки на острове.

Слушавший до этого внимательно Бобров спросил:

— А как ты думаешь, где Юрка взял деньги для покупки острова, который, если мне не изменяет память, потянул на семь миллионов?

Серега хлопнул глазами и заткнулся.

— То-то же, — сказал Бобров, возвращаясь к своему Регистру.

Юрка, появившийся за день до отплытия Вована, радостно возбужденный, долго пытался въехать в проблему, обрисовываемую ему Серегой. Тот старался изо всех сил, применяя такие безотказно действующие инструменты убеждения как жестикуляция и ругательства. Наконец до Смелкова дошло, и он от восторга саданул Серегу кулаком между лопаток, а сам помчался к Вовану. Серега замер с открытым ртом и выпученными глазами не столько от силы удара, сколько от удивления. Оказывается, и он мог быть убедительным и для этого даже не надо было никому бить морду.

А возбужденный Смелков, тем временем, отловил Вована и уговорил его отложить отплытие на недельку, чтобы смотаться первым же рейсом до Афин и провентилировать вопрос о кладах. Вован сказал, что наконец-то Юрка взялся за ум и не бросается сломя голову во всяческие авантюры, а сперва изучает и готовит почву. Польщенный Смелков тут же булькнул в воду и только его и видели.

Вернулся он через четыре дня.

— Двадцать пять процентов, — сказал он Боброву. — Двадцать пять процентов от стоимости. Но Греция — государство небогатое и много не даст. Так что на большие миллионы рассчитывать не приходится. Тем более, что островок у нас маленький, и много кладов на нем не разместить. Вот если через аукцион толкнуть — тогда да. Есть возможность сказочно навариться. Правда, есть возможность и сесть пожизненно.

— Давай по порядку, — сказал Бобров. — Во-первых, как они определяют стоимость? Как исторического артефакта, исходя из, скажем, аукционной цены? Или же у них есть прикормленный эксперт, который назначает цену соответственно капризу своего работодателя? Теперь следующее. Остров твой, значит, и все, что на острове — твое. Или же государство в этом случае плюет на право собственности? И последнее. Если вывезти клад за пределы Греции и продать через подставное лицо, чем это грозит собственнику острова?

— Ну, на первый вопрос у меня ответ есть, — сказал Юрка. — Стоимость артефакта действительно определяют эксперты. Но действительно как артефакта, а не исходя из, скажем, весовой стоимости серебра на бирже. Это в случае монет. Вот со вторым и третьим вопросами не в курсе. Надо ехать опять и спрашивать компетентных людей.

— Не надо никуда ехать, — сказал Бобров. — Чем у нас поверяется теория? Правильно — практикой. Поэтому мы делаем пробную закладку, ты ее с помпой находишь и предъявляешь. А дальше смотрим и записываем.

— Чтобы не перекапывать весь остров, я должен знать куда вы заложите клад, — сказал Юрка.

— Да пожалуйста, — не стал возражать Бобров. — Хоть сам закладывай.

— Оно конечно, хорошо бы, — задумался Смелков. — А как мне обратно?

— А никак, — обрадовал его Бобров, а стоявший рядом Серега обидно засмеялся. — Так и пойдешь до южной Африки. А потом с Вованом вернешься. Незабываемое путешествие у тебя будет. Тема для рассказов детям у камина. Кстати, этим же рейсом пойдет и Меланья.

Бобров полюбовался вытянутой Юркиной физиономией и сказал:

— Шутка. Вован встречается со второй парой судов на Канарах. Вот и посчитай, сколько времени он будет идти до Канар и умножь на два. Вот на такое время ты можешь выпасть из реалий двадцатого века. Можеттебе все-таки послать доверенное лицо?

— Нет, — упрямо мотнул головой немного расслабившийся Юрка. — Я сам. Сколько займет дорога до Канар и обратно? По времени, конечно.

— Около месяца, — пожал плечами Бобров.

— Готовьте клад, — потребовал Юрка. — Я буду завтра, — и он побежал к пристани.

— Клад ему готовьте, — проворчал Бобров и повернулся к Сереге. — Кто тут у нас специалист по культурным ценностям?

Серега заржал.

— Большего специалиста, чем Евстафий я не знаю.

Бобров воззрился на Серегу, словно в первый раз его увидел.

— А ведь верно, — сказал он. — Ну ка, давайте сюда Евстафия и Прошку.

Через полчаса, получив инструкции, Прошка и ветеран, служивший у Евстафия, а ныне живущий на заслуженную пенсию, отправились в город. Прошка получил задание пройтись по базару и скупить все, что напоминает культурные ценности. Бывший завсегдатай этого самого базара посмотрел непонимающе и потребовал разъяснить, что входит в понятие «культурные ценности». И когда Бобров назвал ему примерный ассортимент, сказал «хм» и почесал затылок.

У ветерана, дядьки сильно за пятьдесят, задание было конкретное и он вопросов не задавал. Ему надо было найти в районе порта такого же ветхого деда и купить у него или выменять старый бронзовый меч, помнящий наверно еще осаду Трои. Евстафий твердо помнил, что воин, еще состоя в страже, как-то хвастал, что его меч тверже железного.

Через пару часов посланцы вернулись. Дед, гордый выполненным поручением и тем, что на старости лет оказался полезен, получив вознаграждение, с достоинством удалился. Прошка же, разгрузив повозку, предоставил Боброву на выбор целую кучу культурных ценностей. Бобров созвал всех имевшихся под рукой представителей двадцатого века и, сказав:

— Выбирайте, — отошел в сторону.

Дебаты длились не менее получаса. Наконец, Боброву были представлены: женская статуэтка из слоновой кости явно восточной работы высотой около полуметра; несколько бронзовых украшений; две прекрасной работы камеи и, наконец, великолепный чернолаковый кратер. Все это было упаковано в амфору, за исключением кратера, который не пролез в горлышко, с присовокуплением меча и пары пригоршней драхм и тетрадрахм. Горлышко амфоры залили смолой и вручили ее Вовану.

На следующий день появился Смелков. Его переодели в хитон (девчонки по этому поводу очень веселились), чему он поначалу сопротивлялся, вручили опись имущества и с утра корабли Вована взяли курс на Босфор. Бобров на этот раз остался в поместье дожидаться рождения ребенка. Старшим по южной Африке был назначен Серега, который с Дригисой обосновался в Бобровской каюте и очень этим гордился. Хотя, если честно, Вован свою капитанскую каюту на новом корабле, названном без затей «Южная Африка», отделал гораздо тщательнее прочих, объясняя это тем, что он в плаваньях проводит гораздо больше времени, чем все прочие. Команду он тоже имел в виду. Но кубрик от наличия в нем красного дерева выиграл не сильно.

Проводив корабли, Бобров занялся текущими делами. Дел, правда, было немного. Андрей прекрасно управлял поместьем и вмешательство в свои дела воспринимал ревниво. У него, конечно возникали порой небольшие трения с Млечей по старой памяти, но трения разрешимые. Млеча в последнее время несколько отошла от дел в связи с рождением Вовановой наследницы, но общее руководство осуществляла довольно жестко. Она совсем не походила на ту замарашку, которую пригнали скифы как бесплатное приложение к коровам. Млеча была теперь вполне уверенной в себе молодой женщиной, не такой яркой красавицей, как трое подруг, но очень милой и домашней. Правда, ее трансформация не завершилась полностью, так как от основной массы сельскохозяйственных тружеников она отошла, а к руководящей верхушке поместья не приблизилась, хотя вроде как по статусу имела полное право. У нее вообще была одна подруга — Апи. Но у Апи все были друзьями-подругами, хотя, конечно, Млечу она выделяла. А вот перед Бобровым, Серегой, Смелковым, Златкой и Дригисой Млеча робела вплоть до заикания. Но

Бобров надежды не терял и старался с ней быть всегда ласковым и приветливым.

Евстафий, выйдя из длительного отпуска, конца которого еле дождался, тут же нашел массу недостатков в учебном процессе и воины, ругаясь про себя, теперь каждое утро строем бегали вокруг усадьбы. С башни на них, ухмыляясь, смотрели счастливчики, находящиеся в карауле. Бобров, видя возросшее рвение Евстафия, отправил от греха подальше два десятка ветеранов в рейс с Вованом, шепнув старшему десятнику, чтоб мужики за рейс хорошо отдохнули. С ними же ушли и Никитос с Петросом, сопровождая товары для афинской лавки.

Элина с девицами тут же переселились в поместье. И Бобров, ощутив засилье баб, затосковал. Через пару недель делать ему стало совершенно нечего. Даже в любимой верфи теперь властвовал дядя Вася и, пока шла серия судов, уступать первенство не собирался. На улице похолодало. Дул устойчивый северо-восточный ветер и закончивший все сельхозработы народ предпочитал отсиживаться в помещениях. И тут Апи затеяла рожать.

Петровна обставила все по-серьезному. Оно, конечно, тетки поместья расслабиться ей не давали, но все-таки дети появлялись не каждый день. Тем более, такие дети.

В составе домашнего храма Асклепия (это который медпункт) было предусмотрено специальное помещение, оснащенное по последнему слову медицинской техники (Смелков постарался). В качестве помощниц Петровна привлекла женщин с опытом: Элину, Златку, Дригису, Млечу. Апи водрузили на стол и приготовились слушать, как она станет орать. Апи молчала и смотрела на окружающих. Живот возвышался горой и всех лиц она не видела. А на тех, которые видела, было написано нетерпеливое ожидание.

Ожидание затягивалось и окружившие Апи женщины стали переглядываться. Наконец, Златка по праву старшей жены приказала:

— Чего ты тянешь? Давай уже, рожай.

Апи только что не вытянулась по стойке смирно, если бы не поза с раздвинутыми ногами. Но процесс сразу пошел. Вот только с воплями ничего не получилось. И напрасно Бобров со страхом ожидал этого за дверью, ходя взад-вперед по маленькому коридорчику. Вместо звериного крика он услышал тоже достаточно громкий и требовательный рев новорожденного. А потом вышла Златка, сбросила маску и сказала буднично:

— У нас девчонка.

А потом стали выходить остальные, кроме Петровны, и бросились поздравлять. А потом Боброва пустили внутрь. Апи все еще лежала на столе и смотрела в потолок. Она повернула голову на скрип открываемой двери и улыбнулась Боброву. Над маленьким столиком в углу, где лежал младенец, колдовала Петровна.

— Три с половиной, — сказала она с гордостью, как будто сама родила, своими собственными руками.

Личико у девчонки было красное и сморщенное, но она уже не орала, а сопела, крепко зажмурившись.

— Спасибо, Петровна, — от души сказал Бобров. — Здорово это у тебя получилось.

— Ну это в основном Апи надо благодарить, — скромно ответила Петровна. — Это ее заслуга.

— Нуда, — подтвердила Апи со стола. — Петровна, когда уже слезть можно будет?

… Ровно через месяц пришли корабли из Африки. Дело вроде было привычное, но все-таки отличающееся от обыденного возвращения тем, что после месячного отсутствия явился Смелков. Юрка похудел, загорел, обветрился, короче, стал выглядеть как настоящий морской волк. И даже ходил враскачку. А Боброву при встрече заявил, что он сухопутная крыса. Апи, смеясь, чуть дочку не выронила. Юрка отвлекся, сюсюкая, и заявил, что у него дети будут мулаты.

— Ты не торопись, — осадил его Бобров. — Может она еще за тебя не пойдет. Ты же не негр.

Юрка самоуверенно заявил:

— Да куда она денется, — но говорить дальше на эту тему отказался.

Зато за ужином, да еще и выпив вина, он дал волю красноречию, пользуясь тем, что контингент за столом собрался в основном бабский, а четыре мужика в лице Боброва, Андрея, Евстафия и Прошки смотрелись незначительно на фоне восьми баб. Надо сказать, что Смелков рассказывать умел. В его изложении даже проход через проливы выглядел захватывающим приключением. А уж переход до Эвбеи и вовсе триллером.

Но главное началось, когда корабли бросили якоря возле того самого островка, который в будущем должен был обзавестись замком. Корабли встали так, чтобы не было видно с близлежащего острова, который оказался заселен. Правда, совсем недалеко проходила оживленная морская дорога с шастающими туда-сюда военными и купеческими кораблями. Так что Вованова предосторожность выглядела по меньшей мере странно.

Пока плыли до острова, Юрка внушил Вовану мысль, что прятать клад на поверхности было бы слишком легкомысленно, потому как следы земляных работ обязательно выдадут, как их ни маскируй. Да и за две тысячи с копейками лет может что угодно произойти. Да тем же дождем вымоет. Иначе придется рыть штольню до середины острова. А вот если прятать под водой, то и следов не будет и мало кто проникнуть сможет. Не все же талантливые ныряльщики, а аквалангов в этом мире пока нет и еще долго не будет.

Вован с доводами согласился и, когда корабли встали на якорь, Юрка нацепил заранее прихваченный с собой акваланг и отправился обследовать шельф острова. С поверхности его страховала шлюпка, с которой он был связан длинным линем. Ему повезло примерно через полчаса. Юрка нашел грот, вход в который находился на трехметровой глубине. Дыра в обрыве была довольно большой и Юрка рискнул проникнуть внутрь. После пары метров горизонтального хода, тот вдруг резко пошел вверх, расширяясь, и Смелков скоро вынырнул из воды в небольшой пещере. Оценить ее габариты он не мог, потому что, взяв акваланг, традиционно забыл дома фонарь. Плыть за ним обратно в Херсонес как-то не хотелось и, выбравшись из грота, Смелков поспешил на корабль, где и пожаловался Вовану. Вован сказал: «тю» и предложил ему факел, замотав его в полиэтилен. Спички он замотал туда же.

Второго акваланга на борту не было и это сочли серьезным упущением. Юрке пришлось пыхтеть в одиночку. Проникнув в пещеру во второй раз и с трепетом запалив факел, он первым делом убедился, что она пуста и никакие спруты восьминогие его не подстерегают. Пещера оказалась невелика и изобиловала каменными выступами, на один из которых, примерно в метре от воды можно было пристроить заветную амфору. Юрка прикинул, как закинуть туда двадцатикилограммовый сосуд и понял, что ему одному это не под силу.

Вован думал недолго. Для решения задачи он выделил здорового матроса, быстро обучил его пользованию аквалангом и напутствовав словами:

— Разобьешь сосуд — лучше тебе там и остаться, — отправил в рейс.

Амфора оказалась с положительной плавучестью и пришлось привязать к ней камень, и матрос, булькая выдыхаемым воздухом и мелькая голыми пятками, утянул ее за собой. Следом потянулись сразу два страховочных конца. Ну, на всякий случай.

Ждать пришлось целых полчаса. Юрка за это время весь извелся. А вот Вован был спокоен. Наконец от берега потянулась цепочка пузырьков. Следуя полученным инструкциям, гребцы вытянули водолаза в шлюпку. Кто-то догадался отключить баллоны. Доставленный на борт водолаз отрапортовал, что все сделано в лучшем виде. Юрка не поверил. Вован посмотрел на своего водолаза и приказал набить баллоны. Солнце уже спустилось к горизонту, когда Юрка опять полез в воду. Дорога была протоптана и в пещеру он проник быстро. Дольше возился с разматыванием и разжиганием факела. Кислорода в пещере уже оставалось мало и факел больше чадил, чем горел. Юрка даже вынужден был дышать исключительно из баллонов. И вот в этом скудном свете, больше даже на ощупь он определил, что матрос все сделал правильно. Как тот залез на выступ с баллонами, отягощенный амфорой, оставалось только гадать. Юрка вздохнул с облегчением и сполз в воду. Матрос потом был Вованом по-царски вознагражден.

Поутру (Юрка настоял на том, чтобы корабли заночевали здесь же) Вован взял пеленги на все мало-мальски значимые ориентиры (мысы, вершины, торчащие скалы). Юрка все это тщательно записал и разрешил отплывать.

— Чтоб я еще когда-нибудь прятал клады, — сказал Вован и велел поднять паруса.

На подходе к Сицилии догнали знакомого купца, уравняли ход и Вован узнал, что в правом из Геркулесовых столбов обосновались иберийские пираты. Купец Вована не предостерегал, он его наводил, и Вован принял полученные сведения к сведению.

В Сиракузах не задержались. Товары для Никитосовой лавки разгрузили за час. Дольше возились с погрузкой заранее закупленных лошадей и корма для них. На следующий день отплыли. За Вованом потянулись несколько купеческих судов, капитаны которых знали, что к пиратам в проливе теперь точно явятся в одном лице и Деймос и Фобос. И они не ошиблись в своих предположениях. Пройдя вдоль берега, Вован обнаружил в укромных бухтах целых три пиратских гнезда. После предварительного обстрела на берег высаживался приданный воинский контингент, довершавший разгром. Лодки и строения были сожжены, не успевшие удрать в горы перебиты или пленены. Среди пленных были в основном женщины и дети, но попались и два купца, ожидавших выкупа. Женщинам был предложен небогатый выбор: или в рабство на Сицилию; или свободными поселенцами в южную Африку. Понятное дело, что все выбрали Африку. Купцы оказались сицилийскими и их пообещали на Канарах пересадить на встречный транспорт.

А на Канарах их уже ждали. Встреча была теплой, потому что команды и видели друг друга только во время вот таких рандеву, все остальное время проводя либо в плаванье, либо в портах назначения в разных полушариях. Встреча, что естественно, вылилась в совместный ужин с винопитием, и Вован постановил ждать здесь еще сутки, пока команды не придут в себя. А ночью случилось ЧП. Мелкий пиратенок лет десяти (вот что значит папино воспитание) как-то выбрался из трюма, где их содержали, и, украв кинжал у одного из мирно дрыхнувших воинов, вознамерился пустить тому кровь. Хорошо, что один из команды успел его отговорить, стукнув по затылку вымбовкой. Сбежалась охрана. Десятник от души вломил любителю поспать аж десять нарядов вне очереди.

Виновника торжества сначала хотели попросту выбросить за борт, но вступились пьянствовавшие у Вована в каюте капитаны. Результатом оживленной дискуссии стала добавка еще двух нарядов проштрафившемуся воину и высадка пиратенка на дикий Канарский брег. А чтоб ему было не скучно, вместе с ним высадили его мать и двух младших сестер. Все трое ревели и умоляли простить, но на кораблях никто этого языка не понимал, а слезы на заскорузлые сердца не действовали. Так что поутру правосудие свершилось. При этом возник спор о том, давать ли Робинзонам с собой оружие и орудия труда или вовсе нет. В споре живейшее участие принял очнувшийся Смелков. Он только что принял разбавленного вина и был настроен очень благожелательно. В конце концов Вован сказал:

— Дайте им топор под мою ответственность, — и дело разрешилось.

Через сутки корабли покинули остров и разошлись в разные стороны. Юрка отправился с теми, кто возвращался, обратно в Херсонес.

В Сиракузах их встречали как победителей, хотя они были как бы и не при чем. Видать, слух о разгроме пиратских гнезд сюда уже дошел. Спасенные купцы спустились на причал и тут же попали в объятия родственников. Не хотелось думать, что родственники радуются не только их благополучному возвращению, но и сэкономленному выкупу. А случившиеся в порту капитаны и владельцы кораблей устроили в портовой таверне грандиозную выпивку с закуской.

Юрка поведал, что он страдал от последствий до самого Крита.

— Вот вроде и все, — подумав, заявил он и присосался к стакану.

— А что это за негритенка вы привезли? — поинтересовалась Златка.

— А-а, это потенциальная замена Максимке, — сказал, оторвавшись от стакана Смелков. — Зажрался, понимаешь, Максимка. На этот раз Вован рекомендовал отдать пацана на воспитание Евстафию, чтобы он сделал из него человека.

— Евстафию? — с сомнением переспросил Бобров, глянув на своего министра обороны.

Евстафий плотоядно ухмыльнулся.

Смелков задержался ненадолго и вечером уже отбыл.

В следующий раз он появился только через две недели. Послушать его собралась вся верхушка поместья. Чувствуя всеобщее внимание, Юрка вальяжно расселся в кресле (дело происходило в таблинуме) и велел принести коньяка.

— Обойдешься, — сказал Бобров и кивнул подавальщице. — Вина ему. Разбавленного.

— Ах, так, — сказал Юрка. — Ну погоди!

Бобров его тираду проигнорировал.

— Узурпатор, — не успокоился Юрка.

— Деспот, — поправил его Бобров. — Ну ты будешь рассказывать? Или даже вина не получишь.

— Значит так, — заторопился Юрка. — Место мы нашли сразу, ориентиры за две тысячи лет никуда не делись, но вот попасть в грот сразу не получилось. Вход оказался скрыт под капитальным завалом. Разбирать завал во избежание ненужных вопросов пришлось особо доверенными людьми. Я даже плавсредство прикупил с грузовой стрелой и лебедкой. Только с его помощью и управились. Два дня возились. Вопросы все равно были. Правда, пока от своей охраны. Но все равно, рекомендация держать язык за зубами, похоже, их насторожила. Ну в общем, завал разобрали, и я туда проник. На этот раз не один и фонарь не забыл. Амфора, блин, оказалась в целости, только съехала ближе к краю уступа и опорные камешки все вывалились. Еще бы немного и упала. Вытащили наверх, вскрыли. Я-то хотел ее разбить. Привык, понимаете, к изобилию амфор. Но меня вовремя остановили. Начали вытаскивать содержимое. И вот тут нас постигла неудача. Меч, статуэтку, камеи — все вытащили, а вот серебро спаялось в один ком и в горлышко не пролезало. Пришлось все-таки горлышко срезать. Не разбить — упаси боже — только срезать. Ну, монеты так комом и достали. Сохранность всего, не скажу, что идеальная, но понять, что это такое запросто можно.

Юрка перевел дух и, глянув на Боброва, отпил вина. Бобров не реагировал. Расхрабрившийся Смелков отпил еще.

— А лотом началось самое занятное. Отвезли мы кувшин с содержимым в Афины. Пришел я в ихний департамент, который за древности отвечает. Вот, грю, нашел на своей земле и хочу сдать государству. Я думал, меня схватят, облобызают и осыплют золотым дождем.

Юрка сделал эффектную паузу и продолжил:

— А вот хрен. Послали меня на экспертизу. Лучше бы просто послали. В общем, процесс идет и когда он придет, никто сказать не может. Взяток я принципиально не давал. Вот насчитают миллион — тогда дам. Я им так и заявил.

— В общем, игра не стоит свеч? — полуутвердительно спросил Бобров.

— Да стоит, стоит, — не согласился Юрка. — Но только если продавать лично. Или через аукцион.

— И садиться пожизненно, — вставила внимательно слушавшая Златка.

— А пусть сначала поймают, — воинственно сказал Смелков и добавил. — Хотя, конечно, вероятность есть.

— Слушай, — спросил вдруг Бобров. — А какая ширина прохода в твою пещеру?

Юрка несколько секунд смотрел на него непонимающе, а потом развел руки в стороны, демонстрируя размеры прохода.

— Чуть больше метра, — задумчиво сказал Бобров и повернулся к прислушивающимся Златке и Апи. — Ну ка встаньте, милые, — и когда жены, недоумевая, поднялись, попросил. — А теперь обнимитесь.

— Глянь, пройдет такая композиция? — обратился он уже к Смелкову.

Тот с видом знатока, хмуря лоб, поднялся с кресла и обошел вокруг смеющихся девушек.

— Должно пройти, — сказал он. — Нет. Точно продет. Особенно, если вот эта, — он ткнул пальцем в сторону Апи, — уберет локоть.

Апи немедленно показала ему язык.

— Тогда сделаем так, — сказал Бобров и на лице его появилась озорная улыбка. — Вызываем из ссылки Дригису. Пусть Серега помается в одиночку. Берем этих двух, — он показал на все еще стоявших обнявшись и хихикающих жен, — и я везу всех в Грецию. Там находим Лисиппа, если он еще жив. А если нет, то его братца Лисистрата, и заказываем бронзовую композицию «Три грации» вот по этим моделям. Кто скажет, что они хуже эрмитажного варианта, пусть первым бросит в меня камень.

Внимание всех обратилось на Златку и Апи, которые от этого даже смутились. А Бобров продолжил:

— Скульптура, естественно, будет меньше натуральной величины и пустотелая. Иначе нам ее просто не протащить через проход. А потом Юрка ее тихо находит и тихо продает какому-нибудь зажравшемуся пендосу. Скажем, за пятьдесят миллионов.

— За сто, — подал голос Смел ков.

— Пусть будет за сто, — легко согласился Бобров.

В поместье торжественно отмечали выход на линию Херсонес — Новгород (на юге Африки) еще одной пары кораблей. И всего получалось, что сейчас моря и океан будут бороздить, не считая тех, что в ремонте, целых восемь бортов. Это, по нынешним меркам был довольно большой флот, а регулярность рейсов и относительная безопасность от стихий, не говоря уже о пиратах, привлекали к нему внимание не только купцов, но и обычных путешественников. И то, теперь поднявшись на борт в Херсонесе, можно было за два месяца одолеть расстояние до южной Африки, и за месяц до Менаки, что на юге Иберийского полуострова. А уж несколько дней пути между Пиреем и Сиракузами вообще были за пределами мечтаний.

Поэтому на корабли Вовановой компании просто отбою не было от желающих. И то, простому пассажиру теперь не надо отрабатывать проезд гребцом или палубным матросом. Заплатил серебро (дороговато, конечно) и плыви себе спокойно в каютке или вообще на палубе, в зависимости от уплаченной суммы. Да тебя еще и кормить будут (если заплатишь) горячим (это на судне-то). А к услугам купцов были емкие трюмы. Единственным неудобством этих кораблей было то, что они шли строго по установленному маршруту. Гераклея — Византий — Милет — критский Кносс — Сиракузы — Менака, это туда. После Менаки корабли уходили в океан и след их терялся. Но не навсегда. Через какое-то время они появлялись из-за горизонта, заходили в Менаку, которая быстро восстанавливалась после карфагенского разгрома. И далее Сиракузы — критский Кносс — Афины (вместо Милета) — Византий — Гераклея — Херсонес. Кстати, из Византия, Гераклеи и Херсонеса можно было добраться судами той же компании, что многие и делали, до любого порта Понта.

Финикийцы кораблям, которые были узнаваемы в любом месте, в любую погоду и даже ночью, никаких препятствий не чинили. Слишком памятны были несколько показательных разгромов. Вован не был злопамятным и специально финикийцев не плющил. Он их просто игнорировал. Но торговлю этим средиземноморским купцам он портил изрядно. Во-первых, тем, что товары африканского экспорта (экзотическая древесина, слоновая кость и шкуры экзотических животных) поставлялись им в больших количествах и по более дешевым ценам, ну а во-вторых, все греческие купцы, ранее пользовавшиеся для доставки своих товаров финикийскими кораблями, перешли к Вовану, потому что и скорость доставки, и сохранность товаров у него были намного выше. А если учесть еще пусть и небольшой, но пассажиропоток, который, кстати, стал увеличиваться с появлением регулярных рейсов, то Вован вообще имел бывших монополистов в разных позах.

Конечно, всякого рода сатрапы, деспоты и прочие диктаторы норовили наложить лапу на столь прибыльный бизнес. Причем сочетание наложения лапы и собственно бизнеса появилось только в последние пару лет, когда Саня Македонский стал решительно гонять Дария по необъятной Персии, а в Греции укрепился (то есть узнал ходы и завел знакомства) Антипатр. До этого у военных кораблей Греции с Вованом как-то не очень получалось. Не желая столкновения, Вовановские корабли или ускользали от соперника, пользуясь преимуществом в скорости и, иногда отстреливая наиболее борзых триерархов, или старались пройти опасные места ночью, что у них, благодаря приборам и лоции, получалось лучше, чем у самоуверенных греков.

А потом Антипатр постепенно стал нагибать под себя все восточное Средиземноморье. Главные конкуренты-финикийцы после взятия Тира и Сидона, от греха подальше, переместились на запад, где Карфаген пока никому первенства не уступал. Разгром его флота от фокейцев остался далеко в прошлом. Но на восток он не лез, довольствуясь побережьем Африки, Испании и Сицилии.

В таких условиях Вовану надоело таиться и бегать, и он стал вооружаться. Причем, по-серьезному. Бак его судов стали украшать пушки. Сначала одна, а когда корабли стали немного больше, то и две. Причем, пушки служили, скорее, фактором устрашающим. В первое время достаточно было одного выстрела. И даже не обязательно на поражение. Сноп огня, клубы дыма и сопровождающий это явление жуткий грохот моментально остужали пыл противника, и он спешил покинуть место несостоявшейся стычки так, что весла гнулись. После нескольких таких демонстраций греки поняли расклад, и Вовановы корабли стали ходить свободно, тем более, что сами они никого не трогали и никуда не лезли.

А вот выгоду от их стремительных переходов первыми засекли ушлые купцы. Когда в порт заходил один, а чаще пара Вовановых гигантов, заменяющих собой каждый до десятка обычной плавающей мелочи, и начинал разгружаться, выбрасывая на причал десятки тонн груза, непричастным оставалось только качать головами и цокать языками. И они очень хотели стать причастными.

Однако, Вован делал причастными не всех. У него были свои особые критерии. И не всегда мерилом служили деньги. Один раз он провез груз вообще даром, и об этом случае потом говорил весь Пирей. А уж сколько он перевез даром пассажиров. Но в любом случае, бизнес этот был жутко прибыльный. Не зря на причалах портов, в которые заходили Вовановские корабли, выстраивались очереди. И не только из желающих попользоваться кораблями как средством перевозки. Но и из-за доставляемого ими товара.

Слоновая кость, конечно, доставлялась и из Египта, куда она попадала из Нубии. И финикийцы ею приторговывали, получая караванами через пустыню. Вот только у Вована эта кость была в два раза дешевле. Или взять красное дерево. Кроме шестиметровых бревен, которые никакими верблюдами не перевезти, Вовановы корабли привозили брусья и доски. Когда они впервые пришли в Афины с таким грузом, на пристань сбежался чуть ли не весь Пирей. И купцы там были в подавляющем меньшинстве. Даже рабы норовили коснуться невиданного доселе товара. А уж когда Вованов помощник озвучил цену, знающие и понимающие люди впали в ступор и не скоро пришли в себя.

Они бы пришли в себя еще позже, но Вованов помощник спросил:

— Что? Нет желающих? Тогда мы идем на Эвбею. Может там кто купит.

После таких слов возник небольшой водоворот, и штабель как корова языком слизнула. А помощник притащил в каюту Вована мешок серебра и сказал:

— Во!

И вот на это на все посягнул Антипатр. Он был наместником самого Александра Филипповича и думал, что ему позволено все. Собственно, так оно и было. И хотя фаланга ушла с царем, и конница ускакала, и даже такие все из себя независимые афиняне выделили несколько тысяч воинов, все равно Антипатру было с кем осуществлять свои наместнические функции. А тут как раз подвернулся Вован, который, пока ходил одной тройкой кораблей, был незаметен и скромен. Многие успевали забыть о визите на пару месяцев, прежде чем белокрылые красавцы появлялись вновь. Но когда на линии возникли две пары и промежуток между их посещениями сократился вдвое, Вован стал заметен. Ну а появление на линии еще одной пары заметил и Антипатр.

Будучи военачальником еще у Александрова папаши, Антипатр был воином до мозга костей и решать проблемы привык воинскими приемами. Поэтому пару кораблей на выходе из Геллеспонта поджидали сразу пять боевых триер. Триерархам было дано строгое указание — корабли должны быть сохранены. Ну и капитаны не помешают. Остальных на усмотрение: за борт или в рабство. Триерархи поскребли затылки. Таран запрещался. Значит, абордаж. Поэтому на триеры взяли побольше гоплитов. Потенциал команды противника никто не знал. Судя по отсутствию гребцов, воинский контингент там был неслабый.

Грекам, вернее, македонцам не повезло. Точнее, им не повезло дважды. Во-первых, эту пару кораблей вел сам Вован, который был моряком не чета всем триерархам вместе взятым, ну а во-вторых, Вован проходил проливы только под машиной. Ну и, соответственно, выйдя на простор Эгейского моря, уже имел преимущество. Да и со связью теперь был полный порядок. Правда, переносные радиостанции были эффективны на расстоянии не более полукилометра, но здесь больше и не требовалось.

На триерах засвистели флейты, весла вспенили воду и все пять боевых единиц, каждая метров на пять длиннее Вовановых баркентин, рванулись вперед. Вован помнил, что триерам для того, чтобы набрать полный ход, достаточно полминуты. А полный ходу них по бумагам был около девяти узлов, а по слухам все двенадцать. Правда, «двигатель» триеры не позволял ей держать такой ход длительное время, но на короткий бой его вполне хватало.

Вованова машина стабильно выдавала десять узлов. Да и ветер благоприятствовал. Поэтому вполне можно было уйти, оставив с носом всех триерархов с их адмиралом (должен же у них быть какой-нито адмирал). Но ведь обидятся (Вован на их месте так бы и сделал) и обязательно подловят где-нибудь еще раз. И не факт, что удача в следующий раз будет сопутствовать Вовану. Так что Вован решил принять бой и показать противнику, что их лучше не трогать.

Для начала он перестроил корабли из кильватерного в строй фронта, чтобы защитить хотя бы один борт от тарана. Но македонцы повели себя странно. Вместо того, чтобы взять курс для таранного удара, они догнали Вовановы корабли, пользуясь предоставленным им (хе-хе) преимуществом в скорости, идя параллельным курсом и охватывая каждый корабль с бортов двумя триерами.

— Ё-моё, — дошло до Вована. — Да они меня на абордаж что ли собрались брать.

Он не стал ждать, когда триеры, разогнавшись, втянут весла внутрь корпуса, забросят на фальшборт его кораблей абордажные крючья, а гребцы присоединятся к палубной команде, сделав численное преимущество подавляющим.

— Пали! — крикнул он своим канонирам, которые до этого стреляли только по щитам в море, да по сугубо неподвижному берегу.

Македонцы такой подлянки явно не ожидали. Они ожидали стрел, копий, камней, шеренг закованных в броню воинов в блестящих шлемах. И вдруг огонь, дым, грохот и летящие щепки. Триеры по толщине обшивки очень сильно проигрывали более поздним линкорам и даже Вовановы три дюйма легко пробивали их через оба борта. Тем более, на таком расстоянии. Второй выстрел по ошарашенному противнику Вовановы канониры произвели картечью, успев перезарядиться в рекордное для себя время.

Промахнуться с расстояния в два десятка метров было невозможно как теоретически, так и практически. Правда, чугунная картечь на таком расстоянии не успела разлететься широким веером смерти. Но все равно, дел наделала много. Стоявшие на корме рядом с кормчими триерархи уцелели чего нельзя было сказать о скопившихся у бортов гоплитах. Палубы залило кровью, раздались вопли раненых. Флейты смолкли, гребцы потеряли ритм, весла стали сталкиваться и триеры остановились.

А баркентины, как ни в чем не бывало, шли вперед, не меняя скорости, и кроме матросов, работающих с парусами, на палубах никого не было. Как не было и ликования по случаю победы. Только канониры, зло усмехаясь, прочищали банниками стволы своих страшных орудий.

Больше в море к Вовану никто не приставал.

Тогда Антипатр стал давить его экономически руками портовых чиновников. Были подняты портовые сборы, таможенная мзда выросла не на проценты, а в разы. И поднялась в цене пресная вода. Вован сказал: «Ах так! Ну ладно», и корабли, идущие из Африки, стали разгружаться в Сиракузах и Кноссе.

Местные купцы, обалдевшие сначала от такого невиданного изобилия, быстренько пришли в себя и стали возить Вованов товар в Афины, впаривая его тамошним покупателям по совершенно небожеским ценам.

Пока Вован воевал с Антипатром, Бобров исполнял задуманное. Заинтригованная до предела Дригиса появилась через четыре месяца. Пока она добиралась из южной Африки, Бобровские посланцы, чтобы не отвлекать воюющего с Антипатром Вована, на маленьком кораблике (исключительно в целях маскировки) проникли в Афины. Лисипп был уже слишком стар для задуманного, и к тому же его не заинтересовала тема, потому что он занимался в основном мужской скульптурой. А вот его братец Лисистрат оказался более покладистым. Его быстренько коррумпировали, соблазнив талантом серебра, и увезли в Херсонес.

До прибытия Дригисы известный ваятель вел рассеянный образ жизни, близко сойдясь с Андреем. И еще, ему очень понравилась кухня поместья, особенно консервированные помидоры в собственном соку. Под коньяк они шли божественно. А вот лимоны, посыпанные сахаром, он в качестве закуски не воспринимал.

На следующий же день после своего приезда он пожелал ознакомиться с моделями и, увидев Златку и Апи, сначала стоял столбом, а потом, опомнившись, рассыпался в комплиментах. Когда же он узнал от Боброва, что планируемая скульптура предполагает обнаженные модели, у него чуть слюни не потекли. Лисистрат немедленно потребовал, чтобы Златка вместе с Апи предстали перед ним в том виде, в котором их необходимо будет ваять. Златка просто отказалась, а вот Апи подвела под свой отказ целую философскую базу, вспомнив к месту аттическую культуру и про отношение к женщинам вообще и в семье в частности, а также сравнила ее со спартанской и тессалийской. В общем, запутала ваятеля окончательно, и он только понял, что раздеваться она отказывается и очень расстроился.

Однако, Бобров его успокоил, сказав, что никуда модели из колеи не денутся и что ждут они только Дригису, чтобы предстать сразу втроем. Бобров-то знал, что ни Златка, ни Апи из хитона культа не делают и упрямятся исключительно для самоутверждения.

Дригиса появилась через пару дней, сгорающая от любопытства. Капитан доложил Боброву, что пассажирка почти ничего не ела от самого Крита. Дригиса и правда была худущая, почерневшая и какая-то дерганая. Она, конечно, первым делом бросилась к подругам, чтобы выяснить, для чего ее в срочном порядке выдернули из самой южной Африки, а выяснив, посмотрела на себя в большом зеркале и горько расплакалась.

Дригису успокоили и стали усиленно откармливать, а она каждый час бегала смотреться в зеркало. Продвинутая Златка потребовала у Боброва весы для инструментального контроля откорма Дригисы. Весов для взвешивания теток у Боброва не было. Обратиться к Юрке он не мог по причине того, что двумя месяцами ранее прибыла Меланья и Смелков, увидев ее, воспылал и увлек за собой. С тех пор парочку никто не видел. Кухонные же весы были ограничены десятью килограммами. Впрочем, кухне хватало.

Бобров, конечно, вышел из положения, употребив две своих гантели по пять килограммов, доску и подвижную опору. Уравновесив Дригису и гантели, и измерив получившиеся плечи, он посчитал простую пропорцию и показал это дело Апи. И Апи вместе со Златкой начали взвешивать Дригису по три раза на день. Через четыре дня сгорающий от нетерпения ваятель смог, наконец, воочию увидеть трех обнаженных граций. Он немедленно схватился за работу. Ему выделили отдельное теплое помещение, потому что снаружи было холодно, а вид покрытых гусиной кожей граций ваятеля вдохновлял плохо.

В один из отвратительных зимних вечеров, когда дул порывистый восточный ветер, на море гремел шторм, вода в бухте даже на вид была густой и холодной, а солнце так и проследовало на запад, не показываясь из-за туч, дозорный на башне доложил, что к поместью приближаются три всадника. Доложил он, понятное дело по команде, и до Боброва известие дошло, когда всадники уже поднимались по зигзагообразной дороге к усадьбе. Известие принес сам Евстафий. Он ввалился в таблинум, принеся с собой холод и ветер, и, разматывая длинный шерстяной шарф, хрипло сказал:

— Скифы.

— Опа! — ответствовал Бобров, отрываясь от увлекательной книги по деревянному судостроению. — Чего это их принесло в такую погоду, да еще на ночь глядя?

Однако, он вызвал горничную, велев по-быстрому сервировать стол в табл и ну ме.

— Для скифов, — сказал он многозначительно. — На кухне должны знать. И распорядись там по дороге, чтобы позвали сюда Андрея и Прошку.

Скифы были низкорослы и колоритны. От них за версту несло лошадиным потом, дымом костров, мокрым мехом и выделанной кожей. Бобров от такого сочетания чуть не задохнулся, а вот Евстафий на него вообще не отреагировал. Следом за скифами вошли двое воинов, вопросительно посмотрели на Евстафия и исчезли после его жеста.

Среди троих бородатых мужиков, так и не снявших свои меховые колпаки, оказался Бобровский знакомый, по всей видимости, служивший остальным двоим переводчиком. То, что он не подал вида, будто знает Боброва, говорило о том, что его подопечные были высокого ранга и переводчик счел необходимым соблюдать субординацию.

Бобров широким жестом указал на накрытый словно по волшебству стол и лично набулькал в стеклянные стаканчики пахучий коньяк. Скифы одобрительно заворчали и отведали. Бобров, Евстафий и Андрей поддержали. Прошка довольствовался разбавленным вином, потому что до возраста потребления коньяка еще не дорос.

Слегка закусив, то есть съев все, что было на столе, и потребив по три стакана, скифы перешли к делу, и когда Бобров услышал, с чем они к нему явились, он впал в глубокую задумчивость. А вместе с ним в задумчивость впали и все остальные. Скифы просили ни много, ни мало как переправить в южную Африку скифский народ. Было отчего впасть в задумчивость.

На следующий день скифы отбыли, увозя подарки и бочку коньяка, а Бобров остался с соратниками думать и потихоньку планировать, потому что в результате пары бессонных ночей пришел к выводу, что наличие дружественных скифов на просторах южноафриканских саванн им очень

не помешает. Надо сказать, что к этой мысли его упорно подталкивала практичная Златка, а вторая грация по имени Апи ей усиленно поддакивала.

А через месяц пришел Вован, прорвавшись сквозь последний зимний шторм, и все началось по-новой. Вован бегал потаблинуму, натыкаясь на мебель, и орал:

— У меня корабли, а не скотовозы!

За ним с интересом следили все собравшиеся. Это хорошо, еще женщин не было. Они в отдельном помещении изображали граций. Но Вовановы вопли, видимо, долетели и туда. Потому что в таблинум ворвался разгневанный Лисистрат и заорал еще громче Вована:

— Нельзя ли потише! У меня модели волнуются!

Вован так удивился, что заткнулся. Остальные заулыбались, а Бобров сказал:

— Он больше не будет.

Ваятель успокоился и ушел.

— Саныч, ну ты пойми, — минуту спустя продолжил Бобров, пользуясь тем, что Вован замолчал. — Мы можем заселить скифами сейчас совершенно пустынную часть южной Африки. У нас же там только Кимберли. А лучших соседей нам не найти. Или ты хочешь дождаться негров с севера? А эти там быстро и охоту устроят, и стада разведут, и поля засеют. А нам останутся города и торговля.

— Да все я понимаю, — сказал Вован и оглянулся на дверь. — Только и вы меня поймите. Я хоть и перевозчик, но все-таки красного товара: золото, алмазы, ценная древесина, слоновая кость. Еще вот экзотические плоды добавились. Есть, конечно, люди и лошади. Но для себя и по чуть-чуть.

Вована удалось все-таки уговорить на пару рейсов. Все равно скифы собирались заслать сначала пару сотен разведчиков для детального осмотра предполагаемого места переселения. Все ж таки плыть вот так вот в полную неизвестность как-то не хотелось. Бобров, конечно, все описал, ничего не скрывая. И то, что видел самолично, и из рассказов других очевидцев, и даже из литературы. Но скифы были недоверчивы и наверно поступали правильно. А Вована удалось уговорить, пообещав ему, специально для перевозки скифов, два просто гигантских корабля длиной не менее пятидесяти метров.

Бобров пообещал и сам обалдел от грандиозности предстоящих работ в условиях древнего мира. Но, слава Богу, Вован успокоился и уже сам принимал скифских представителей и договаривался с ними. В городе, видать, что-то пронюхали, потому что частый приезд гостей из Неаполя Скифского не мог остаться незамеченным. Олигархи, ненавязчиво правящие городом, осторожно, через подставных лиц, поинтересовались, не задумал ли Бобров при помощи скифов захватить город. Бобров, услышав такое, не смог сдержать смех и велел передать пославшим, что город он может захватить и без скифов, но это ему и на хрен не надо. Словосочетание «на хрен» он повторил несколько раз, и особо просил передать его без искажений. Посланец кивнул и удалился озадаченный.

Тем временем, Лисистрат закончил работу над моделью и предъявил ее заказчику. Бобров, заранее скептически ухмыляясь, пошел смотреть. Ваятель снял полотно. Скептическая ухмылка сползла с лица Боброва. Как скульптор ухитрился передать и мягкую мечтательность Златки, и озорную непосредственность Апи, и деловую сосредоточенность Дригисы. Бобров ходил вокруг композиции, а следом за ним ходили девчонки, непривычно притихшие, а ваятель, стоя в сторонке, смотрел на них с отеческим пониманием во взгляде.

Для отливки Вован предложил притащить дешевой бронзовой судовой арматуры. Бобров с негодованием отверг его инициативу, заявив, что бронза должна быть аутентичной и скупил в Херсонесе всю бронзу вплоть до пряжек на одежде.

Бобров искренне жалел, когда расплавилась и вытекла восковая модель. Зато потом нагло взял на себя процесс отливки, доверив скульптору только составление рецептуры расплава. Охлаждали отливку целую неделю. Вован не дождался окончания процесса и ушел, затолкав в трюмы сотню скифов и полсотни лошадей.

— Я потом посмотрю, — сказал он.

И только его паруса скрылись за горизонтом, как, презрев холодную мартовскую воду, из волн морских показался трясущийся Смелков, а следом за ним в облегающем гидрокостюме, вся из себя такая изящная и стройная, появилась Меланья. Юрку, одев его в одеяло, отправили согреваться на кухню, а вот Меланье уделили гораздо больше внимания. Меланья, похоже, радовалась как бы не больше обитателей поместья. По крайней мере, стащив с себя гидрокостюм, под которым к удивлению Боброва, наблюдавшего за процедурой, ничего не оказалось (Меланья, кстати, без гидрокостюма понравилась ему гораздо больше, но Златка с Апи не дали ему рассмотреть подробности, хотя сама Меланья вроде была не против), она тут же помчалась по друзьям.

А Бобров извлек из кухни отогревшегося Смелкова, притащил его в таблинум, налил полстакана крепкого и велел излагать. Все три грации присутствовали тут же и навострили уши. Юрка, влив в себя коньяк, закусил соленым помидором и сказал:

— Не, ну а чего рассказывать? Меланья теперь моя жена. Вполне официально. Я ее на всякий случай сделал гражданкой Эфиопии. Это было несложно. Народ, понятное дело, офонарел. А мне это сперва было стрёмно, а потом я как-то привык. Да и окружающие вместо насмешек стали завидовать. Потому что Меланья не только красива и экзотична, но и страстна, верна, смела и даже свирепа.

Юрка оглянулся по сторонам.

— Довелось, знаете ли, испытать. Не хочу больше такого видеть. Мы как-то из гостей возвращались. Машину я не брал, рассчитывая хорошо выпить и закусить. Да и недалеко там было. И вдруг из-за угла три гопника. Мы бы так и разошлись, но тут как раз случился фонарь и один из этих балбесов воскликнул:

— Гляди-ка, черномазая. Ну, меня это и завело. А при себе же ничего, кроме кулаков, в гости же шли. Одному я успел хорошо попасть. Все-таки влияние Евстафия сказалось. Тот приложился к стенке (стенка была рядом, и он не отлетел от силы моего удара) и сполз по ней на тротуар. А вот ко второму я повернуться не успел. Ну и прилег рядом с первым. А потом, чувствую, меня тормошат. Думаю, пора приходить в себя. Дело же не доделано. А это, оказывается, моя Меланья плачет и причитает: «Юрка, Юрка». Я попытался молодецки вскочить, но получилось только по стеночке. А вокруг стоят четверо ментов и лыбятся. И их старший интересуется:

— Это, простите, гражданин, ваша девушка тут геройствовала?

В общем, выяснилось, что моя Меланья, видя, что я потерпел пораженье в неравной борьбе, взяла судьбу битвы в свои руки. Одного из нападавших она так отоварила между ног, что врач приехавшей скорой с сомнением сказал:

— Жить-то, конечно, будет…

А второму почти откусила щеку. Он, говорят, так орал, что разбудил несколько домов, благодарные жители которых и вызвали ментов и скорую. Так что, теперь Меланья героиня милицейских сводок.

— Ну а как вообще? — неопределенно покрутил пальцами в воздухе Бобров.

Как ни странно, Юрка понял его сразу.

— Не понравилось ей у нас, — сказал он печально. — Ни друзей, ни знакомых. Полно народу и суета. Она не говорит, но я-то вижу.

А между тем, Лисистрат, пользуясь неразберихой, возникшей при явлении народу Смелкова с Меланьей, пока народ, ахая, слушал их рассказы о жизни за порталом, разбил форму и извлек отливку. Бобров спохватился только тогда, когда услышал из мастерской звон. Это ваятель

зачеканивал дефекты отливки. Бобров осторожно заглянул в дверь. Скульптура стояла на столе и выглядела, прямо скажем, непрезентабельно, но мастеру, похоже, это было как раз то что надо. Он увлеченно возился с другой стороны, не видя Боброва. Бобров аккуратно прикрыл дверь. Тут он не понимал ничего и поэтому лезть с дурацкими советами не собирался.

Бобров отправился на верфь с твердым намереньем проконтролировать свое маленькое конструкторское бюро из двух человек, которое уже неделю занималось разработкой обещанного Вовану корабля. Для его постройки Бобров предполагал возвести в конце бухты временную верфь. Берег там был относительно пологим и требовал минимума земляных работ. А принцип временности подразумевал легкую щитовую конструкцию. Тем более, что работы зимой вести не предполагалось, значит и отапливать помещение не было смысла.

Бобров уже начал потихоньку стаскивать в закрома материалы для набора и обшивки. А Вовану, чтобы он как следует проникся, заказал доставить обратным рейсом бревна кайи и испанского дуба. Лучше всего, конечно, по мнению более поздних англичан, для судостроения подходил их английский дуб, но Бобров не был таким уж снобом. Тем более, что идти за дубом на Британские острова выглядело бы просто смешным. В то время, как в Испании расторопные купцы в темпе предоставят тебе нужное количество дубов — только успевай платить.

А по дороге на верфь (никогда не знаешь, где и как упадешь) Боброва перехватила Дригиса. Разговор зашел вроде легкий. Дригиса после своего позирования в качестве третьей грации решила разобраться с делами. А зная, что все концы у Боброва, поймала его на улице вдали от лишних ушей. Бобров, понятное дело, ничего скрывать не стал, тем более, что помощь Дригисы была ему очень кстати, и пообещал предоставить ей все материалы, как только вернется с верфи. Обрадованная девушка убежала, а Бобров, уже подходя к воротам, вдруг задумался. Да так, что даже остановился.

— А что, если поручить Дригисе составить полную хронологию нашей жизнедеятельности, взяв, скажем, точкой отсчета покупку нами усадьбы. И связать вместе наше время в двадцатом веке с веком четвертым до нашей эры. И втиснуть туда же все значимые события, происходящие вокруг.

Бобров загорелся идеей настолько, что даже отложил посещение верфи. Дригиса обнаружилась в компании Златки, Апи и Меланьи, которая очень органично влилась в коллектив. Компания рассматривала прихваченные Меланьей из-за портала глянцевые журналы, восхищалась нарядами и критиковала моделей. И, надо сказать, для критики были все основания. Бобров не стал отделять Дригису, чтобы довести до нее свою идею. Он счел, что все девчонки должны участвовать, хоть Апи и много времени уделяет новорожденной дочке, а Меланья вообще больше по медицинской части.

Девчонкам идея очень понравилась, и они хотели тут же приступить к ее реализации, и только сигнал на обед остановил их порыв. Однако, журналы были тут же забыты и они с нетерпением ожидали завершения обеда. Они бы и раньше удрали, но на обед прибыл почетный гость — Агафон, и они никак не могли покинуть триклиний раньше.

А Агафон прибыл с целью выяснить у Боброва о его терках со скифами. В наличии скифов Агафон был кровно заинтересован, потому что вел с ними торговлю. Поэтому он и решил не довольствоваться внутригородскими сплетнями, а дойти до Боброва, потому что верно подозревал, что дыма без огня не бывает. Правда, никак не мог понять, для чего это Боброву надо.

Девчонки, ерзая от нетерпения, просидели весь, слегка затянувшийся обед. А все из-за настырного Агафона, который никак не мог поверить, что скифское переселение это не инициатива Боброва и он кроме головной боли ничего от этого не получает. Бобров уж не стал ему говорить о том, что он приобретает от скифского переселения в Африке, потому что так далеко интересы Агафона не распространялись.

В общем, Агафон уехал хоть и получивший ответы на почти все свои вопросы, но в то же время, пребывая в некоторой растерянности. Получалось так, что вся его тщательно отлаженная система торговли со временем придет в упадок. Конечно, если скифы всем коллективом собрались в Африку то, спрашивается, нафига им засевать поля. Ну ладно, не в этом году так в следующем. Или через пару лет. И выходила Агафону новая дальняя дорога, ну или довольствоваться тем, что набрал за свою трудовую деятельность к настоящему времени. Агафон затосковал. Денег хватало, но ему хотелось действий. А ничего не придумывалось.

Девчонки с трудом дождались ухода Агафона и тут же набросились на Боброва. Бобров едва успевал поворачиваться, отвечая на вопросы. А когда ответил на все, призвал девчонок к вниманию и объяснил, чего конкретно он от них хочет. Объяснение заняло примерно полчаса, и женский контингент понял, что лихим наскоком тут ничего не сделать и надо поднимать архивы поместья и может даже пробиться в городской архив. Дригиса, побывавшая там один раз, смутила подруг рассказом о старом архивариусе и сваленных на полках, покрытых пылью веков папирусах и дифтерах. А Златка, подумавшая было об афинском архиве, свое предложение не озвучила.

Оставив великолепную четверку в глубокой озадаченности, Бобров с легкой душой отправился на верфь, где и провел продуктивно несколько часов. Будущий путник синих дорог уже обрел начальные контуры и обещал стать самым грандиозным кораблем обозримой Ойкумены. Два Бобровских конструктора первоначально, услышав от Боброва граничные параметры, даже несколько спали с лица. Но сейчас, по прошествии недели, уже довольно бойко, а местами даже небрежно рассуждали о смешанном наборе, материале шпангоутов и стрингеров и методах крепления многослойной обшивки.

Бобров отдохнул в их компании душой, а идя к ужину, вдруг, по какому-то наитию вспомнил про Агафона. Агафон для них с Серегой давно стал своим человеком. Не таким близким, как Никитос, но все равно известным и уважаемым. Ему простили и его плутовство, и жадность, и мелочность, и заискивание перед власть предержащими. Зато он не раз доказывал свою верность и даже пару раз неподкупность. И Боброву стало вдруг его жалко. И после ужина, с трудом отбившись от Златки и Апи, желавших его сопровождать, потому что им, видите ли, померещилась опасность, он в сопровождении всего лишь пары воинов отправился в город. Страже у ворот он сказал, что обратно не поедет и пусть они спокойно закрываются. А в качестве компенсации выделил им пару драхм. Бобров не стал говорить стражникам, что через час за ним в порт придет корабль. Пусть думают, что он останется в городе ночевать.

Агафону же Бобров решил предложить адекватную замену отбывающим скифам.

Через два дня раздумий, метаний, лазания на стенку (не помогло) Агафон сдался и приехал к Боброву.

— Все, — сказал он. — Считай, что я дозрел. Выкладывай подробности.

Бобров посмотрел на слегка исхудавшего Агафона и понял, что да — этот дозрел. Тогда он крикнул, чтобы позвали заместителя Андрея, которому хотел поручить курирование будущего дела Агафона, обещающего потенциально стать одним из самых прибыльных не только в Греции и ее колониях, но также, если удастся, то и в Карфагене.

Пришедший здоровенный бородатый мужик, явно не грек, никаким боком не похожий на успешного управляющего, тем не менее, им был.

— Вот, — сказал Бобров. — Знакомься. Это Торгул, милостью Гермеса, наш эффективный менеджер.

Оба, и Торгул и Агафон, посмотрели на Боброва как на психа ненормального.

— Это по-нашему, по-восточному, — счел нужным пояснить Бобров. — А, если по-гречески, то лучший управляющий.

Торгул скромно улыбнулся, а Агафон посмотрел с сомнением, мол, знаем мы этих лучших, шею свернут или, в лучшем случае, разденут. Вон рожа-то какая бандитская. Бобров понял сомнения Агафона, но переубеждать его не стал. Он сразу перешел к делу. И в последовавший час Агафон услышал самое удивительное предложение в своей жизни.

Бобров и компания вообще выделялись нестандартными, оригинальными проектами и решениями. Агафону, больше склонному к методам традиционным, это, по идее, должно было категорически не нравиться. А ему наоборот все это импонировало. И он даже гордился тем, что явился первым человеком в городе, к которому Бобров обратился. При этом Агафон старался не вспоминать, что решил просто тупо срубить денег на попавших в беду (как он думал) купцах. А эти купцы впоследствии вместо того, чтобы отплатить, как положено, черной неблагодарностью позволили, как они говорили, сделать совместный бизнес. Вот и сейчас.

Агафон каким-то шестым чувством понял, что Бобров делает ему предложение не на ровном месте, что у него уже все продумано и разложено по полочкам. Потому что, если он это не придумал, значит взял что-то хорошо знакомое и широко известное. А Агафон, как ни напрягал память, не мог вспомнить ни в Г реции, ни в ее многочисленных колониях, ни даже в близлежащих царствах и империях ничего похожего.

Однако, соглашаться следовало незамедлительно, пока Бобров предлагал не только Торгула в помощь и бесплатную идею, но и обещал хорошо вложиться в дело. А вот такой подход Агафон очень ценил. Если человек готов поддержать свое предложение материально, значит, он в нем уверен, значит, и самому не стоит осторожничать, чтобы потом не сожалеть об упущенной выгоде.

Бобров предлагал не мелочиться и не начинать с Херсонеса. Херсонес, конечно, город справный, тут двух мнений быть не может, но он все-таки находится на окраине и народу местного и мимоезжего для разворачивания дела недостаточно. Поэтому начинать было предложено прямо сразу с Афин. Вот там клиентура должна быть. И для более полного ее охвата Бобров предлагал сделать сразу две точки. Одну в Пирее, где полно матросов, грузчиков, купцов и просто праздного люда. А другую — в самих Афинах. Причем и ту и другую необходимо размещать в местах наибольшего скопления простого народа, а не каких-нибудь аристократов собачьих.

— Потому что трудовой обол, — назидательно сказал Бобров, — нам более ценен, чем драхма бездельника. И почему? — он вопросительно посмотрел на Агафона.

— Ну, это я знаю, — Агафон даже облегченно вздохнул. — Потому что их больше.

— Потому что их намного больше, — уточнил Бобров.

Еще Агафон никак не мог понять, что такое логотип и какое отношение он имеет к бренду. Кстати, что такое бренд он тоже никак не мог понять.

— Так, — сказал Бобров, — Все остальное тебе расскажет Торгул.

Торгул при этом ласково улыбнулся, так, что Агафона дрожь пробрала.

— Он в курсе всего, — продолжал между тем Бобров. — И учти, послезавтра вы отплываете в Афины.

— Как послезавтра? — всполошился Агафон. — Мне же надо собраться.

— Что там тянуть, — отмахнулся Бобров. — Давай-ка к бою.

И, с выражением хорошо сделанного дела на лице, отвалил. А Агафон остался приходить в себя. Торгул подождал немного и тоже встал, посматривая на Агафона. Тогда и тот подхватился.

Бобров вышел из дома, весело насвистывая что-то насчет тореадора, которого призвали не трусить и ввязываться в драку. У него-то давно все было готово и складировано, и Торгул знал теорию чуть ли не в совершенстве. Но как-то руки не доходили. А тут удачно подвернулся Агафон. Бобров прекрасно знал его пробивную способность, ближайшим аналогом которой был тяжелый таран. Задача Торгула, таким образом, сильно облегчалась. Правда, сильно облегчалась и ожидаемая прибыль, но она все-таки ожидалась. Бобров подумал, как порадуется Серега, потому что это какое-никакое, а прогрессорство, и усмехнулся.

А сейчас его ждал новый корабль и Бобров поспешил к верфи. Что там накрутят девчонки, он старался не думать. В любом случае, на жизни поместья и колоний это не скажется. А вот общую картину высветит. Потому что до сих пор никто этой конкретикой не занимался. Поэтому могли высветиться занимательные совпадения и связи. Ну это, если девчонки отнесутся к работе со всей серьезностью. Жаль, что там из серьезных всего две. Меланья — в силу своего старшинства на целых два года (правда, она сейчас более склонна к романтизму), и Дригиса.

Так, все. Бобров вошел под своды и постарался забыть обо всем постороннем.

Один из Бобровских конструкторов заканчивал согласование линий теоретического чертежа. Другой уже вовсю рисовал мидель со всеми сечениями, потому что форма миделя была сразу принята как понятие незыблемое и изменениям не подлежащее. С обшивкой тоже все было ясно заранее. Технология была уже отработана на предыдущих судах. У Боброва было небольшое сомнение по толщине, и он предполагал скорее наложить лишний слой чем мучиться с толстенными четырехдюймовыми досками. Опять же, были проблемы с материалом. Англичане, как большие мастера в деле диагональной обшивки (взять хотя бы знаменитый клипер «Вижен»), в свое время использовали канадскую лиственницу — материал прочный и мало подверженный гниению, но очень тяжелый в обработке. Боброву взять лиственницу было негде. Не тащиться же за ней на север или вообще в Сибирь. А если и потащишься, то как доставлять? Потому что при сплаве она благополучно тонет. Однако, задача.

Поэтому, поразмыслив, Бобров решил делать обшивку комбинированной. Да и с набором не мелочиться. Именно, исходя из этого, он заказал уходящему в рейс Вовану испанский дуб и африканские экзоты. Вовановым неграм предстояло хорошо постараться в поисках заказанного. Бобров тщательно переписал все известные названия деревьев на местных диалектах, потому что их каждое племя, блин, называло по-своему. Как будут доставлять бревна к побережью, Боброва не заботило. Он прекрасно знал, что если найдут, то доставят. Только цена будет повыше. Ну а так как масштабы цен совершенно несопоставимы и высшей ценностью в глазах тамошних обитателей является копеечный кухонный нож из нержавейки, то Бобров и не беспокоился. Оставалось только подождать.

Просмотрев все чертежи и раздав особо ценные указания, Бобров прошел на конюшню и попросил заседлать мула. Ехать было далековато, вдоль всей бухты, а дорогу для повозок традиционно не сделали, отложив на потом. Манера езды верхом у Боброва была своеобразная и ее не

любили не только Бобов, но и мулы. Но деваться было некуда. И Бобров и мул тяжко вздохнули. Хорошо, что дальнейшего никто не видел.

На строительстве новой верфи народу было немного. Несколько человек занимались земляными работами без особого энтузиазма. Они не стали двигаться быстрее, даже увидев хозяина. Бобров прикинул объем оставшихся работ, подозвал старшего и спросил, надолго ли эта бодяга. Старший оказался наглым и заявил, что как бы они нее надрывались все равно получат два обола вдень. А если надрываться не будут, то получат те же два обола. И вопросительно посмотрел на Боброва. Бобров, собравшийся было уволить всех с завтрашнего утра, задумался. Потом сказал:

— Хорошо, я тебя понял. Значит так, вся работа стоит сорок драхм. И вы их получите в любом случае. Уяснил?

Старший медленно кивнул и, вдруг повернувшись, побежал к своим, с любопытством наблюдающим за течением переговоров. Что он им там сказал, Бобров не расслышал, но все бросились к оставленным инструментам и только земля полетела. Бобров, удовлетворенно вздохнув, повернул мула и все-таки решил накрутить хвост главному строителю поместья, который, словно догадавшись об этом, в данный момент отсутствовал.

Бобров ехал обратно в сильной задумчивости, пытаясь в уме распланировать оставшиеся до готовности верфи работы. Получалось слишком уж много, и он сразу же запутался в номенклатуре и последовательности. И решил для себя попробовать хотя бы недельку просидеть ровно, ни во что не вмешиваясь, и посмотреть, что из этого получится. Не зря же он подготовил и, можно сказать, выпестовал целую плеяду заместителей и помощников. Вот пусть они замещают и помогают.

— А я, — прикинул Бобров, — буду наслаждаться жизнью. Когда это я последний раз наслаждался?

Получилось, что на острове.

— Куда тороплюсь? Зачем? — задал Бобров сам себе риторический вопрос.

И сам себе на него не ответил. Вопрос-то был риторический.

Подъезжая к конюшне, проклятый мул, скорее всего, желая избавится от седока, перешел на рысь и Бобров и так ощущающий себя собакой на заборе, понял, что собакой чувствовать себя гораздо уютней. А тут, как назло встречать его вышел весь бабский коллектив в составе Златки, Апи, Дригисы и Меланьи. Бобров с тоской подумал, что его авторитет среди них уж точно упадет намного ниже плинтуса. И если Златка с Апи еще промолчат, то уж Дригиса с Меланьей оторвутся по полной. Особенно Меланья. Бобров резко натянул поводья. Мул удивился и встал.

— Шеф! — закричала Меланья еще издалека. — Шеф! У нас вопрос!

Остальные энергично закивали, подтверждая ее слова. Бобров удивился еще больше мула. Однако, поняв, что немедленный остракизм ему не грозит, лег животом на переднюю луку и потихоньку перетащил правую ногу через муловский круп. Мул во время этих манипуляций стоял смирно, потому что уже несколько раз получал между ушей за то, что просто переступал копытами. Бобров благополучно сполз на землю и, стараясь не широко ставить ноги, хотя очень хотелось, направился к девчонкам.

— Ну, — подойдя, сказал он сурово.

— Шеф, — заторопилась Меланья, — в ваших записях черт ногу сломит. Более-менее упорядоченно они стали вестись, когда за них взялась Златка.

Златка расправила плечи и посмотрела гордо.

— Но, все равно, — добавила Меланья, — они оставляют желать лучшего…

— Не торопись, — прервал Бобров ее страстный монолог. — Если бы у нас все было упорядоченно, зачем мне было задействовать такой потенциал? Я потому и попросил вас…

— Это все понятно, — вмешалась Апи. — Но у нас принципиальный вопрос. Малаш, озвучь.

— Оставим упорядоченность, — продолжила Меланья. — Этот вопрос, будем считать, ты разрешил. — Но у нас действительно есть принципиальный вопрос. В тысяча девятьсот девяносто пятом году по вашему счислению… Или уже по нашему? Что-то я в этом деле путаюсь.

— Давай просто считать это счислением двадцатого века, — мягко сказал Бобров.

— Давай, — легко согласилась Меланья. — Так вот, летом тысяча девятьсот девяносто пятого года в вашем плавании с заходом на острова Лесбос и Кос с последующей стоянкой в Афинах впервые была замечена, так сказать, синхронизация с нынешним… тьфу ты, с четвертым веком до новой эры. Ты тогда конкретизировал год, в котором действо происходило — триста тридцать пятый.

Златка и Дригиса жестами подтвердили, что, да — так оно все и было. Апи промолчала — ее история началась немного позже.

— А теперь, внимание — вопрос, — щегольнула Меланья телевизионным жаргонизмом. — Нам отсл юн я вливать назад от триста тридцать пятого-тысяча девятьсот девяносто пятого года на начало истории в тысяча девятьсот девяносто втором году? Я имею в виду совмещение лет и событий. И, если да, то где взять материал? Я вот, например, хоть и самая пожилая девушка, — тут Меланья кокетливо улыбнулась и все улыбнулись тоже, показывая, что шутку поняли и оценили, — но все равно ничего не помню. Нам, рабам, не доводили.

На лица девчонок набежала тень, и Бобров поспешил увести разговор в сторону.

— Непременно отслюнявливать, — сказал он. — А чтобы совмещение было полным и правдоподобным, надо будет вам сходить через портал и у меня в квартире на верхней книжной полке, во втором ряду найти трехтомник, который называется «История древнего мира». Вам нужен будет второй том. Вот там все и описано про нужный период. Конечно, без подробностей, но нам их и не надо.

— Что, всем сходить? — тут же поинтересовалась Апи.

— Вот тебя бы я и не пустил, — ответил ей Бобров.

— Почему? — немедленно надула губы Апи.

— Потому что тебя можно отпускать куда-либо только в моем сопровождении, — ответил ей Бобров. — А я сейчас занят.

— Ну, Бобров, ну миленький, — начала канючить Апи.

Бобров уперся и ни в какую. Апи удвоила усилия. Как ни странно, ее поддержала Златка, которую Бобров считал самой разумной в этой компании. Бобров так удивился, что разрешил. Но сказал, что их будет сопровождать Прошка и, чтоб они не лезли куда ни попадя и пацана не втягивали. Прошку Бобров решил послать, потому что знал, что тот все его установки выполнит беспрекословно, и в то же время девчонки, будучи на несколько лет старше, постараются не ударить в грязь лицом перед мальчишкой. Вот такая получилась система сдержек и противовесов. Юрка явился через сутки и сперва всячески отмазывался от выпавшей на его долю почетной миссии, говоря, что с двоими он бы еще справился, но четверо — это явный перебор. Он держался целый час, пока Меланья его не уломала. Что она ему посулила — никто не знал, но девчонки забегали, собираясь. Хотя и шли на пару дней, одежды набрали целый чемодан (правда, на троих, Меланья собиралась задержаться и экипировалась отдельно), мотивируя это межсезоньем. Чемодан, что вполне ожидаемо, поручили тащить Прошке. Прошка тащил и ворчал, что обычаи в древней Элладе правильнее, чем в поместье, и бабы не шастают с чемоданами между временами. Девчонки помалкивали и только вредная Апи предложила самой нести чемодан, если Прошка такой дохлый. Прошка посмотрел на нее дико и заткнулся.

Все два дня, пока команда отсутствовала, Бобров места себе не находил, а на второй день вообще собрался идти через портал, и только дядя Вася смог его отговорить. Но Бобров все равно сидел на причале, держа наготове лодку, и ждал, приготовив полотенца и горячее вино в большом термосе. Первым из воды как чертик выскочил Прошка. Следом за ним показались сразу двое — Дригиса и Апи. Прошло еще несколько секунд. Прошка уже подплыл к лодке, следом спешили Дригиса и Апи — вода не располагала к длительному купанию. Бобров, проклиная себя за то, что согласился, стянул штаны и взгромоздился на банку, чтобы нырнуть, но тут вода снова взбурлила и показалась облепленная мокрыми волосами голова Златки.

Бобров замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, но таки не удержался и рухнул в воду, оказавшуюся действительно холодной. Прошка, воспользовавшись тем, что лодка накренилась, мигом перевалился через планширь, и стал втаскивать Дригису, а Апи повернула к месту падения Боброва. Ту да же поспешила и Златка. Бобров вынырнул с совершенно счастливым выражением на лице, но тут же подхватил оказавшихся рядом девчонок и потащил их к лодке.

Шустрый Прошка уже усадил на банку Дригису, накинул ей на плечи полотенце и протянул руку Апи, оказавшейся первой в подплывшем триумвирате. А она, прежде чем схватиться за Прошкину руку, еще оглянулась на Златку. Златка, оказывается, держала в правой руке тяжелый сверток, чем и объяснялась ее медлительность.

Разместив в лодке трясущихся девчонок и вспомнившего, что он тоже был в воде, Прошку, укрыв их полотенцами и дав по стакану горячего вина, Бобров выловил болтающийся рядом поплавок и вытащил за веревку упакованный чемодан, в очередной раз поразившись совершенно непонятной женской логике. Погрузив его в лодку, он в несколько гребков одолел расстояние до пристани

Поручив Дригису Прошке, который взялся за дело со всем рвением и особенно усердствовал, растирая ей грудь и попу, Бобров принялся за своих жен. Быстро сдернув с них мокрые купальники, он замотал их в полотенца и погнал всех четверых рысью в усадьбу. Атам, отпустив Прошку на кухню с условием вечернего отчета, он уложил трех голых девиц на кровать, укрыл их одеялом и пока они под ним остаточно дрожали, высушил им волосы феном, водя струей горячего воздуха направо-налево. И только когда они перестали дрожать и порозовели, приступил к допросу.

Держать ответ за всех пришлось Златке. Зная, что Прошка от Боброва ничего не утаит, Златка рассказывала все с подробностями. И как Смелков возил их по городу в своей повозке, называемой «Мерседес Вито», и как они посетили пару магазинов, а потом отужинали в ресторане «Бригантина». Рассказала, как Прошка все время держался настороже и зыркал по сторонам. Особенно в ресторане.

— Берег хозяйское добро, — совершенно серьезно добавила Апи.

Дригиса хихикнула, а Златка сбилась и осуждающе посмотрела на подругу.

— И что, — подозрительно спросил Бобров, — за двое суток никаких происшествий?

Подруги переглянулись, и Златка неохотно ответила:

— Ну, вряд ли это можно назвать происшествием.

— Ну-ну, — поощрил ее Бобров.

— Это было во второй вечер, — начала Златка и посмотрела на подруг.

Дригиса потупилась, а Апи глядела с откровенным вызовом.

— Во второй вечер, — повторила Златка. — Мы втроем лежали на разложенном диване и смотрели телевизор.

— Голыми лежали, — уточнила Апи.

— Ну, жарко же было, — пояснила Златка. — Но тут из соседней комнаты явился Прошка и попросил уменьшить звук, потому что он не может заснуть.

— Ага, — сказал Бобров. — Ясно, что была уже ночь, а телевизор орал. Продолжай.

— Ну, Дригиса завизжала…

Все вопросительно посмотрели на Дригису, а та начала оправдываться:

— А чего он…

Чего он, она не досказала, потому что Златка продолжила:

— Ну, мы решили Прошке за все намылить холку, вскочили, поймали его и потащили в ванну, а он вырывался и кричал, что Бобров, то есть ты, вам, то есть нам, такого непотребства вовек не простит.

— В ванну-то для чего? — удивился Бобров.

— Ну, мыло же только там, — в свою очередь удивилась Златка.

— Давай дальше, — попросил Бобров, с трудом сдерживая смех.

— Ну, дальше в дверь позвонили, и Апи пошла открывать.

— Не обременяя себя одеждой, — уточнил Бобров.

— А что, я, по-твоему, некрасивая? — Апи откинула одеяло и обнаженная села на кровати.

— Кто тебе такое мог сказать? — возмутился Бобров.

— Вот видишь. И тот мужик тоже наверно так подумал. Не зря же он молчал целую минуту с отвисшей челюстью. А потом махнул рукой и стал спускаться. Я еще крикнула вслед: «Благородный муж, ты чего хотел? Может ты попить хотел?»

Златка посмотрела на Апи, на Боброва и решила закругляться.

— Прошка, пользуясь случаем, удрал и запер дверь в свою комнату, а нам стало скучно и мы легли спать. Вот и все.

Златка сделала честное-пречестное лицо и старательно округлила глаза.

— Да ну вас, — сказал Бобров, отсмеявшись. — Делом-то хоть занимались?

— А как же, — за всех ответила Дригиса. — Целый час.

Бобров укоризненно покачал головой.

— А когда Меланья появится?

Девчонки переглянулись.

— Обещала в субботу. Но мы пока и без нее можем.

В субботу вечером, уже с прибывшей Меланьей, Боброву была предоставлена первая часть коллективного труда. Меланья попыталась было начать чтение вслух, но Бобров это дело пресек и сказал, что сам он прочитает быстрее, а им необходимо работать над второй частью. Но к чтению он приступить не успел. Случилось то, чего ждали так долго, что некоторые даже забыли, чего конкретно ждут. А именно: Лисистрат, наконец, предоставил вниманию широкой публики свое произведение.

Сперва, конечно, мастер показал работу заказчику, а когда заказчик пришел в полный восторг, решил показать ее и всем остальным. Видно, восторгом одного человека Лисистрат не удовлетворился, и ему захотелось еще и общественного признанья. Что ж, художника можно было понять.

Скульптура была выставлена в таблинуме, и увидеть ее мог каждый желающий. Желающих было все поместье. Первыми, что естественно, были сами модели. Они притащили с собой большое зеркало, выгнали всех из таблинума, разделись догола и принялись придирчиво сравнивать себя со скульптурой. Из всех троих недовольной осталась одна Ап и, сказав, что ваятель сильно уменьшил ей грудь. На объяснения Лисистрата, что ее грудь не совсем соответствует канонам, Апи с вызовом заявила:

— А Боброву нравится.

Скульптор только руками развел.

А вообще «три грации» понравились всем. Люди, якобы тайно, приезжали даже из Херсонеса. Бобров не препятствовал. Лисистрат был вознагражден просто по-царски. Сверх оговоренного Бобров отсыпал ему премию в серебре и в экзотических товарах по выбору. С уходящим в Африку кораблем скульптора отправили в Элладу, наказав капитану, высадить его где пожелает. Осталось дождаться Вована, который вместе со Смелковым должен был заложить скульптуру в качестве клада. А пока «три грации» заняли почетное место в таблинуме, и Бобров часто на них засматривался, хотя Прошка как-то с грустью сказал, что живые лучше.

После отбытия Лисистрата Бобров наконец-то нашел время для прочтения научного труда Златки, Дригисы, Меланьи и Апи. Девчонки расстарались. Обложка была рисованная, с виньетками и на двух языках: русском и греческом. А вот текст был отпечатан на матричном принтере. Видать, с почерком у всех четверых были нелады.

Летопись начиналась довольно неожиданно. Даже Бобров некоторых подробностей уже не помнил и стал подозревать девчонок в художественном вымысле. Тем более, что никто из них при описанных событиях не присутствовал. Впрочем, Бобров не стал придираться.

…Шестое июня тысяча девятьсот девяносто второго года он помнил очень хорошо. Как и предваряющие события. Как все началось с пропажи Сереги на ровном месте и как буквально за несколько минут они прошли от крайней безнадеги до чуть ли не триумфаторов, так и не осознав полностью ни того, ни другого. Осознание пришло несколько позже. Бобров вспомнил свои первые часы в ином времени, как второпях не приняли во внимание, казалось бы, очевидные вещи и пришлось по ходу додумывать, или же попросту терпеть из-за их отсутствия. Интересно было бы сейчас спросить у Сереги про ощущения, которые он тогда испытывал. Жаль, что он сейчас далеко. Бобров подумал, что в принципе южная Африка уже сейчас вполне самостоятельное образование и там есть энергичные люди, которые прекрасно представляют себе путь дальнейшего развития и вполне могут справиться без Серегиной руководящей и направляющей роли.

Он понял, что отвлекся и опять обратился к «Летописи», как она претенциозно называлась. Вот первые три дня пребывания в древнем Херсонесе он помнил отлично. А уж первую ночь… Как они тащились с Серегой босиком по каменистой дороге, по которой и обутым-то пройти проблематично, в несуразных мокрых набедренных повязках, трясясь от холода или, что скорее, от нервного перенапряжения. И, главное, имея на двоих два десятка слов словарного запаса.

А потом оказалось, что древние греки народ гораздо более доброжелательный к жалким чужеземцам, чем даже европейские толерасты. А содержатель портового притона вообще душка. И потом, в городе на бродящих с разинутыми ртами варваров никто внимания не обращал. То ли варвары все были такими, то ли грекам было все до лампочки. Так что Бобров, вернувшись потом на два дня в свое время, настолько огорошил соратников своими рассказами, что те спервоначалу вообще ничего не соображали. Потом-то, конечно, это прошло. Но не скоро.

Торговые отношения с Херсонесом (о которых, кстати, город и не подозревал) выстраивались методом проб и ошибок. К бесспорно правильным решениям пришельцев следует отнести приобретение утлого челна и поставка за портал рыбы. Рыба действительно в море была, и было ее много. Вернее, очень много. Здесь легенды не врали. Даже несовершенные орудия древних позволяли им устраивать в городе и окрестностях рыбное изобилие. Что уж говорить об орудиях лова, приспособленных к реалиям двадцатого века, когда приходилось буквально охотиться за каждым хвостом. Когда вместо ожидаемого ведра мелочи Бобров с Серегой не смогли даже затащить в лодку набитую отборной рыбой мотню, они поняли, что это отличная статья дохода.

А дальше события заспешили как в быстро поворачиваемом калейдоскопе. И уже четырнадцатого июня, то есть, через восемь дней от начала внедрения, купленный с потрохами гражданин Херсонеса Никитос приобрел для них дом чуть ли не в центре города. Правда, если быть объективным, там все дома были почти в центре, потому что по большой оси города от левого мыса Карантинной бухты до южной оборонительной стены прогулочным шагом можно было дойти минут за двадцать.

Девятнадцатого июня они уже покупали усадьбу в районе портала. И это все благодаря выловленной рыбе. Обмен товарами с двадцатым веком был явно неравноценным — то, что здесь давалось практически даром, там продавалось за большие деньги и наоборот.

Между этими знаменательными датами четырнадцатое и девятнадцатое июня они оборудовали в новом доме лавку, заполнили ее «экзотическим восточным» товаром и стали рабовладельцами. Причем, что характерно, более молодой Серега воспринял свое превращение в рабовладельца довольно легко и даже едва не потребовал себе право первой ночи (хотя это вроде было откуда-то из феодализма), а вот Боброву пришлось ломать себя через колено. Но он потом, попозже, подумал и у себя рабовладение упразднил. А Серега столь же легко, как стал рабовладельцем, так и перестал им быть. Однако, новый дом обзавелся кухаркой, привратником и горничной, а Бобров обзавелся юной любовницей, которую в силу присущей ему скромности (хе-хе) стал называть хозяйкой усадьбы.

Дочитав до этого места, Бобров жутко возмутился и вскричал:

— Все это неправда!

И потребовал автора.

Авторами, понятное дело, оказались Златка и Дригиса, потому что Меланья в то время о поместье и слыхом не слыхивала, а Апи вообще пребывала на родине и в нежном возрасте, и ей еще многое предстояло. Златка и Дригиса предстали перед Бобровым. Он зачитал им отрывок и грозно вопросил:

— Ну!?

Дригиса смотрела с вызовом, а Златка потупилась. Но ответила первой:

— Ну, я же тогда не знала, для чего ты меня покупал. И в летописи старалась быть объективной.

Дригиса поддержала подругу многозначительным молчанием. Бобров немного смягчился и рассказал, обращаясь больше к Златке (Дригису он проигнорировал, хотя она и сидела рядом), как он встретил ее нечаянно на улице и был поражен ее красотой и грацией, а в основном ее

непохожестью на других женщин города. На следующий день он вышел на улицу уже сознательно и, встретив ее, позабыл все слова и только молча проводил взглядом. Потом очнулся и, прячась за углами, как мальчишка, последовал за ней до самой агоры, где счастливо познакомился с Прошкой, поручив ему узнать место жительства прелестной незнакомки. Прошка же вернулся с вестью, что предмет Бобровских воздыханий завтра продают как какую-то овцу. Бобров об овце не подумал. Зато подумал об том, что эта весть решает все его проблемы разом. Ну, кроме

денежных, конечно. Поэтому он помчался домой для изыскания ресурсов. А утром они с Серегой чуть свет были уже на рабском рынке, где и не купили, а выкупили для Боброва возлюбленную.

— А вы пишете любовницу, — попенял Бобров.

Дригиса выглядела раскаявшейся. Златка откровенно шмыгала носом.

— Вот так-то, — сказал Бобров и величественным жестом отпустил обеих.

На следующий день Бобров проснулся рано. Утро только-только брезжило и окно, выходившее на юг, да еще и закрытое плотными шторами, совершенно не выделялось на общем фоне и было как бы не темнее окружающих стен. Боброву не терпелось продолжить чтение «Летописи». Чем-то она его зацепила. Наверно все-таки тем, что привела в действие сложную штуку, называемую памятью. Ну и еще тем, что кто-то из четверки авторов явно обладал талантом. В то, что все четверо могли быть талантами, Бобров не верил.

Так как Боброву предписано было спать на спине, а женщины располагались по бокам: Златка слева, а Апи справа, то выскользнуть из их объятий было задачей практически непосильной. Но Бобров справился. Такой фокус он проделывал уже не единожды, аккуратно проскальзывая под покрывалом в сторону изножья кровати, где не было спинки. Извиваясь как змея, но только в вертикальной плоскости, Бобров сначала зацепился за край кровати пятками, потом голенями, ну а потом и руками. Заботливо поправив покрывало, он подождал реакции девчонок. Первой

отреагировала Златка. Не найдя никого рядом, она забеспокоилась и стала шарить рукой, пока не наткнулась на Апи. Тогда она придвинулась к ней и, ощутив тепло ее тела, успокоилась и опять ровно задышала. И все это она проделала, не просыпаясь.

Бобров подождал немного, взял с подоконника «Летопись», уселся на освободившееся место, зажег маленькую лампочку, сделав так, чтобы свет не попал на спящих, и погрузился в чтение.

…А двадцать второго июня усадьбу с дружеским визитом посетил Смелков. Сказать, что он был потрясен увиденным, значит, ничего не сказать. Он как сомнамбула бродил по дому и окрестностям, благо, наткнуться было не на кого и не на что, потому что и люди и мебель отсутствовали. А когда его повезли в город, Бобров серьезно опасался за целостность его мозгов, которые едва не вскипели. Но тут, слава богам, подвернулся Никитос и Юрка, обнаружив родственную душу, стал адекватнее относиться к окружающим его реалиям четвертого века до новой эры. Результатом Смелковского вояжа стало оживление торговли между временами, а к экспорту Херсонеса прибавилось еще и оливковое масло.

Бобров наконец-то смог заняться любимым делом — деревянным судостроением. Ну, во-первых, оно ему нравилось, а во-вторых, другого материала здесь не знали. Самым удобным местом оказался берег бухты за усадьбой. У него был только один недостаток — он был высоким и Боброву пришлось приложить максимум усилий вкупе со знаниями из технической библиотеки, чтобы соорудить и верфь, и спускное устройство. А когда все это было сделано в сжатые сроки (потому что, когда деньги есть, все сроки становятся сжатыми, а деньги, благодаря налаженной торговле, были), насытил верфь электроинструментом, завезя генератор, набрал персонал, который сначала шарахался, считая все новшества порождением Аида и Тартара. Но Бобров тенденцию переломил, свалив все на Гефеста, и дело пошло. Через месяц Вован оставил свой бот и, перейдя через портал, возглавил маленький флот поместья.

К концу ноября корабли уже имели железный фрахт и в преддверии зимних штормов отправились в вояж по Эвксинскому Понту.

Бобров перевернул страницу с завершающей записью за тысяча девятьсот девяносто второй год. Но вместо девяносто третьего года увидел триста тридцать восьмой год до новой эры.

— Ишь ты, — удивился он. — Не зря, значит, деффки куролесили в будущем времени.

… Триста тридцать восьмой год ознаменовался поворотным для Греции событием. Греки и до этого не жаловались на спокойную, размеренную жизнь. Так, за год до этого разразилась четвертая Священная война из-за обвинений в святотатстве. Кого и в чем греки могли обвинить с таким пантеоном, было делом вторым. А вот Филипп Македонский с большой охотой откликнулся на призыв эту самую войну возглавить. И тут же занял Златою, что в Фермопилах. Афины всполошились. Ихний Демосфен поставил всех на уши, в кои-то веки сколотив из Афин и Фив, а также Коринфа, Мегары и Эвбеи военный союз. Спарта традиционно это дело проигнорировала.

В триста тридцать восьмом году при Херонее в Беотии произошла решающая битва. Объединенная греческая армия была разбита до совсем. Часть афинян с поля боя смылась, в то время как священный легион семивратных Фив стоял до последнего в прямом смысле. Филипп Афины пощадил, а вот к Фивам отнесся жестко, часть населения перебив, а оставшихся продав в рабство. Кстати, в битве при Херонее впервые продемонстрировал свой полководческий талант, командуя левым флангом, будущий царь Александр…

Материал, посвященный тысяча девятьсот девяносто третьему году, оказался небольшим. И то, событий в этом году было немного. Прямо скажем, очень немного. Но зато каких. Зима для поместья прошла тихо и спокойно. Жили на созданных запасах. Поставки рыбы и оливкового масла прекратились, потому что в такую воду нырять можно было только самоубийце. По той же причине закрылась и лавка Никитоса. Правда, продолжала функционировать Бобровская верфь и ее изделия охотно разбирали в преддверии весенней навигации, тем более, что цены у Боброва были не в пример. С верфи, да с запасов Андреева вина и кормились. Не жировали, конечно, но и впроголодь не жили. И даже войско пополняли. И его командиру всю зиму была работа. И, как выяснилось, не зря.

Вести о готовящемся набеге пришли где-то в середине февраля. Обитатели поместья могли бы удрать под защиту городских стен, но потом пришлось бы все восстанавливать практически заново, и Бобров решил защищаться. Тем более, что грозила не полномасштабная война, а обычный грабительский набег. Правда, очень уж многочисленный. Усадьбу стали готовить к обороне. Как это бывает всегда, все доделать не успели, когда появились скифы. Женщин отправили кораблем в город, а немногочисленные защитники вышли на стены.

Скифов удалось отбить, применив технику двадцатого века. Очень помог херсонесский стратег, выведя городское войско за стены в самый подходящий момент. Его демарш, собственно, и решил исход осады. Так что и почести ему воздали вполне заслуженно.

Скифы слегка разорили Андреевы виноградники, по поводу чего он очень сокрушался, но зато не тронули верфь и пристройки. Вернее, им не дали тронуть. А тут как раз открылся межвременной мост, и поместье стало ускоренными темпами богатеть. Причем настолько быстро, что Бобров решился даже позволить себе недельный отпуск с посещением родного времени. Он даже взял с собой Златку, чтобы той не было скучно. Втайне он хотел, конечно, похвастаться перед наивной девочкой.

Читая это место, Бобров фыркнул, но вынужден был признать, что было и такое.

Ну что ж, и похвастался тоже.

На этот раз поместье встретило зиму, будучи к ней гораздо лучше подготовленным. С перестроенной усадьбой, насыщенной немыслимыми для четвертого века до новой эры удобствами. А Златке были созданы условия сравнимые с веком двадцатым. Подвалы были полны запасами и лавка Никитоса, хоть и на голодном пайке, но проработала всю зиму. Так что, сойдясь в декабре, «отцы-основатели» за исключением Смелкова, с большим воодушевлением подвели итоги прошедшего года.

… Херсонес находился на такой периферии, что события, происходившие в центральной Элладе, его словно бы и не касались. А в центральной Элладе после Херонейского поражения последовало создание Коринфского союза, который естественно возглавил Филипп Македонский. Филипп попытался придать союзу вид патриотического начинания греков, которые якобы объединились против общего врага — Персии. На самом деле все демократические свободы полисов, декларируемые союзом, оказались фикцией. Отныне Македония стала властелином на Балканах.

Вован явился сразу после возвращения девчонок. Ну, не сразу, но через две недели — точно. Оба корабля были сильно потрепаны. Флагман лишился фор-стеньги, сломанной, по словам капитана, у самого эзельгофта. А мателот остался без утлегаря и, соответственно, без части кливеров. Штаги с топа фор-стеньги пришлось заводить на бушприт. Вован с удивлением говорил, что шквал налетел чуть ли не в видимости Сицилии, когда до Сиракуз оставалось буквально несколько часов хода. Крен порой достигал двадцати пяти градусов. Хорошо, что не сместился груз. Больше всего Вован сожалел, что его понапрасну будут ждать на Канарах встречные корабли. И все из-за ремонта. И как он с ними разминулся в море. Дороги-то одни.

Матросы пришедших кораблей дня два отмечали второй день рождения и никто им не препятствовал. И только после этого началась выгрузка.

Вован, которому хватило для празднования одного дня, потому что таких дней рождения у него было с пяток, по завершению оного, дал Боброву полный отчет. А так как рассказывал он интересные вещи, то при отчете, само собой, присутствовали все девчонки, включая, на этот раз и Млечу. Бобров уже имел представление о состоянии дел в южной Африке, но все дело в том, что Вован был первым, кто на большом корабле достиг крайней восточной точки территории — городка Смелковска. Ранее туда добирались только местные каботажники, да он был один раз, но на шхуне.

По словам Вована, городок, ранее состоявший вообще из пары домов, представлял из себя несерьезное скопление домишек, выстроенных в основном в греческом стиле, то есть, глухими стенами наружу. И каждый дом представлял из себя отдельную маленькую крепость. Вован, усмехаясь, поведал, как он собрал на местной агоре наличное население и публично оттрахал, предварительно поставив в коленно-локтевую позу, местную демократически избранную власть.

Девчонки ужаснулись такому попранию прав и свобод, а грубый Бобров поинтересовался:

— Ну и что? Они осознали?

— Времени проверять не было, — пожаловался Вован. — Но они мне поклялись, что концепцию пересмотрят. А вообще, жизнь там кипит и народ туда едет. Я сам туда из Градово три семьи перевез. А Серега подсуетился и открыл там филиал своей строительной компании. Местные-то суденышки туда шастают довольно часто. Так он, чем кирпичи возить, перебросил туда пресс и кирпичи теперь делает по месту.

— А что, — заинтересовался Бобров. — И много там этих местных суденышек?

— Ой, много, — ответил Вован, заметно оживляясь. — Я специально не считал, но десятка два точно есть. Это только каботажники. Рыболовецких я сосчитать не мог. Они практически все на тунце. Сам понимаешь, пока трюм не наполнят — домой не пойдут.

— А чем ловят?

— В основном удочками. А некоторые уже на ярусы переходят. Но это те, которые с машинами. А машин у них пока мало. Я вот только две привез.

— Машин мало, — посетовал и Бобров. — Но больше пока не будет. Не справляемся. Народу нет. Все в Африку ломанулись.

— Нуда, — усмехнулся Вован. — Сырьевая экономика. Бешеные деньги.

— Ты лучше скажи, — Бобров решил уйти от больной темы, — что там со скифами? А то меня здесь их представители плющат что ни день.

— Ну, насколько я знаю, — ответил Вован, — с ними все нормально, переход морем они перенесли на удивление хорошо. Я их высадил в Градово, а сам пошел дальше. У меня же конечный пункт — Новгород. В Смелковск я уже так зашел, в порядке частной инициативы. А вот, когда возвращался, я специально зашел в Градово и поспрошал у тамошнего градоначальника про скифов. И вот, что он мне поведал. Скифы высадились, постояли лагерем за городом несколько дней, а потом наняли проводников из местных охотников, несколько пароконных фургонов, запаслись провиантом и отправились на северо-восток. Когда мы пришли в Градово, прошло что-то около месяца и проводники уже вернулись. Скифы, оказывается, далеко и не отходили, потому что все положительные стороны порта они для себя хорошо уяснили и отдаляться от него не собирались. Первая же встреченная обширная саванна с немерянными стадами антилоп и другой живности их впечатлила настолько, что они решили дальше не идти. Так что отошли они буквально на пару сотен километров. А я привез двух, так сказать, очевидцев, которые будут своему царю все это описывать в красках.

— А где они? — спросил Бобров.

— Так с моими квасят, — ответил Вован, словно даже с гордостью. — Уж теперь-то им точно будет, что рассказать своему царю.

— В Афины не заходил? — продолжил расспросы Бобров.

— Нет, — помотал головой Вован. — Ты же знаешь, у нас с Антипатром любовь без взаимности. Поэтому разгружались мы в Кноссе. А что такое?

— Да я месяц назад туда Агафона отправил. Хотелось бы знать, как он там обустроился.

— Давай так, — оживился Вован. — Я послезавтра отправляю в Милет маленький, ну по сравнению с нашими, одномачтовик. Он очень похож на местные, если особо не придираться. Так вот, на обратном пути он стеньгу срубит, чтобы уж совсем не отличаться, и зайдет в Афины. Готовь вопросы, я передам капитану. Твой Агафон в Пирее будет?

— Он просто-таки обязан там быть.

— Ну, значит, найдет.

— Аты как дальше?

— А я пока наплавался. Отдохну, пожалуй, с месяцок, — Вован подумал. — А то и больше. Мой старпом пусть покапитанит. Ему уже пора. А я схожу через портал. Надо же к цивилизации приобщиться.

— Сходи, сходи, — хмыкнул Бобров. — Там ничего не изменилось. Но вдруг тебе понравится. Хотя с деньгами-то, конечно, — потом спохватился. — Слушай, Саныч, а как же наш будущий клад. Юрка же ни с кем кроме тебя плыть не хочет.

— А у нас что, горит? Или денег мало?

— Да нет вроде, — сказал Бобров и тут же лицемерно добавил. — Просто я хочу, чтобы скульптуру увидело как можно больше людей в нашем времени.

— Гордыня это, — сказал Вован тоном опытного проповедника. — А, впрочем, покажи-ка мне сей шедевр.

— А вон там, за ширмочкой. Сам посмотри.

Вован пропадал минут пятнадцать. Когда он вышел из угла, вид у него был крайне задумчивый.

— А ведь ты прав наверно. Хотя, если продавать пендосам, они точно людям не покажут. Ну ладно, за месяц ничего не случится. Заложим мы твоих граций.

Когда Вован ушел, Бобров опять взял в руки «Летопись». Никак у него из-за срочных дел не получалось ее дочитать. Он нашел место, на котором остановился недели полторы назад. Полторы недели — Бобров ужаснулся, и твердо себе положил закончить чтение буквально за пару дней.

…Тысяча девятьсот девяносто четвертый год начался совершенно обыденно и ничего, как говорится, не предвещало. Поместье проснулось от зимней спячки, активизировался Вован, разогнав имеемый флот и сам уйдя на восток, Андрей вывел подведомственный народ на поля, точнее, виноградники. Чтобы люди не отлеживали бока, что чревато, хотя работы как таковой еще не было. Бобров спустил на воду очередное, строившееся всю зиму, судно, но это явление стало настолько рядовым, что присутствовали только труженики верфи да несколько свободных от нарядов воинов, да и то, чтобы только помочь с лебедками. А как только суденышко освободилось от плена спускного устройства, на него сразу набросились достройщики, хотя там кроме установки мачты с такелажем, да навески пера руля и достраивать было нечего. А судостроители буквально тут же заложили новый Бобровский проект. Гораздо более крупный корабль, призванный не только радикально развить морскую торговлю, но и дать укорот размножившимся и обнаглевшим пиратам.

А в самом начале июня из вод в районе портала показались сразу две головы. Одна принадлежала Смелкову, а вторая относительно лысая, мужчине преклонного возраста, представившегося, после того как пришел в себя, дядей Васей. А, надо сказать, что в себя приходил он довольно долго. И то, если молодежь в лице Сереги, адаптировалась пару дней, то дяде Васе понадобилось в два раза больше. Но в конце концов доброжелательное отношение и калорийное питание с неограниченным количеством вина сделали свое дело. А потом дядя Вася взялся за работу. Юрка сказал, что он его для этого и пригласил. В смысле, как энтузиаста сада и огорода. Бобров, помня расклад подачам, прикупил участок в Стрелецкой балке. Дядя Вася, когда ему сообщили, что это все его, ажно затрясся. И пошло. Сеяться и сажать было поздновато, но дядя Вася рискнул. И не прогадал. И по осени результаты его деятельности были на столе. Обитатели поместья сперва отнеслись с недоверием к неизвестным плодам, все-таки картошка, помидоры и кукуруза должны были дожидаться Колумба, но потом распробовали и убедились, что шеф и присные его говорят истинную правду. А гранд-шеф-повариха Ефимия сходу стала придумывать новые кулинарные шедевры. Серега, спевшись с Никитосом, попытался было ввести явочным порядком прогрессорство, продавая заморский овощ на рынках города, но Бобров прогрессоров жестко обломал, заявив, что овощи только для немцев, пардон, для обитателей поместья. А все прочие пусть дожидаются Колумба. Ежели, конечно, Никитос желают, то пусть едят в усадьбе от пуза. Ему даже с собой завернут. Но, если вздумает продавать через свою лавку, тут его торговле и кирдык. Причем довели это через Элину, чтобы, значит, Никитосу доходчивей было. И ведь подействовало.

Но дядя Вася основные свои огородные бонусы стал получать только осенью, а вот в конце лета произошло еще одно эпохальное событие — на воду спустили первый корабль новой серии, построенный на переоборудованной верфи. Корабль с легкой руки Ефимии стал называться «Трезубец Посейдона» и представлял из себя помесь купеческого судна и триеры (но только без традиционных весел) вполне уже приличных размерений. Плавая на таком корабле, Вован собирался и вовсе игнорировать пиратов, а при случае даже задать им хорошую трепку. Когда страсти, связанные со спуском и достройкой чудного корабля немного поутихли, оказалось, что Бобров прикупил соседний участок и теперь его владения (если формально, то Никитоса) простирались от правого мыса Стрелецкой бухты до конца дяди Васиного огорода. Бобров сразу почувствовал себя латифундистом и олигархом. Андрей тут же принялся переделывать новые виноградники в соответствии со своими понятиями, почерпнутыми из библиотечных материалов по виноградарству и виноделию и, похоже, серьезно задумался над монополией.

Осень вообще была богата на события. Именно в эту осень поместье обзавелось молочно-товарной фермой со своей заведующей Млечей, которая, едва выбившись из рабского статуса, сразу же вступила в конфронтацию с Андреем по поводу пастбища. А меню завтраков, обедов и ужинов разнообразилось сметаной, простоквашей, творогом и сливочным маслом. Вернувшийся же из дальних странствий Вован, отведав вареники со сметаной, не мог не влюбиться по уши в хрупкую девочку — королеву молока и молочных продуктов. В это же время специалист по бочкотаре — Серега, не без дурного влияния Боброва, занявшись изготовлением овощных и фруктовых консервов, открыл еще одну статью дохода. И еще один ручеек серебра потек в подвалы усадьбы. Поместье становилось неприлично богатым и хоть это старались не афишировать, все равно на предмет устройства в него на работу стояло сразу несколько очередей: на виноградники, на огород (и откуда только прослышали), в войско, на корабли, в промышленный кластер и наконец, в усадьбу (хоть уборщиком). В связи с расцветом сельского хозяйства и ремесел народ охотно брали, отдавая предпочтение все-таки бывшим рабам из отдаленных местностей севера и северо-запада. На рабском рынке были прикормленные люди, которые немедленно сообщали о появлении перспективного товара и даже могли рекомендовать купцам придержать его до приезда представителей поместья. И купцы, что интересно, слушались. А попробуй, не послушайся — кому потом жаловаться.

Последний удар нанес все-таки Вован, как самый мобильный, а поэтому и самый информированный человек. Он привез из Афин историю о трапезитах и так ее живописал, что случившийся вне расписания Смелков загорелся идеей и сподвигнул на ее реализацию самого Боброва, который никогда не был поклонником ростовщичества. И, несмотря на начинавшуюся зиму, сулившую полный застой в торговых делах, в Херсонесе была организована, чтобы застолбить место, соответствующая контора, в которую Серега пожертвовал своего зама по консервному производству. Жертва была не добровольной, и Серега по-честному сопротивлялся, но был повержен производственной необходимостью в лице Боброва. Иногда потом, наведываясь в город, Серега видел своего зама мирно бездельничающим в выделенном Агафоном закутке и, возвратясь, пенял Боброву, но тот отделывался туманными словами о перспективах.

Вован привез из Афин не только историю об успешных трапезитах, но и слухи о том, что успешный властелин всея Эллады македонский царь Филипп все-таки не врал насчет войны с Персией, ради которой и затеял якобы Коринфский Союз. Его намерения подтвердились, когда он послал в Малую Азию одного из своих лучших полководцев — Пармениона. По всей видимости, для того, чтобы тот захватил плацдарм у переправы через Геллеспонт и впоследствии обеспечил переброску основных сил македонцев и греков. Но его планам не суждено было сбыться. В том же году любвеобильный Филипп, имевший ажно семь жен и пятерых детей от них, был убит своим телохранителем и любовником Павсанием. И на македонский престол вступил его сын Александр, прозванный впоследствии Великим. Впрочем, у него было много прозвищ.

Боброва отвлек проникший даже втаблинум вопль. В коридоре послышался топот. Бобров, оставив «Летопись» открытой, высунулся в дверь. Никого не было видно.

— Эй! Есть кто!

На его крик явилась одна из горничных, которая на вопрос «что случилось?» только пожала плечами. Бобров хотел было разозлиться, но вовремя одумался. Действительно, откуда девчонке на кухне было знать подробности. Он набросил куртку с капюшоном и вышел во двор. Когда-то обширный двор сжался до смешного закутка, в котором с трудом размещались две повозки.

— Стены надо переносить, — подумал Бобров.

Несмотря на то, что масса народа уехала в Африку, население поместья не убавилось, а даже выросло и равнялось по численности примерно четверти города Херсонеса.

— Опять отвлекся, — подумал Бобров, оглядываясь.

Двор был тоже пуст. Бобров окликнул часового на воротной башне. Тот ответил сверху, что вопль слышался со стороны верфи, а кто там орал и по какому поводу он не знает. Верфь! Бобров перешел на рысь. За углом стены ему попалась идущая навстречу процессия во главе с Петровной. Следом за Петровной, поддерживаемый под локти двумя рабочими, двигался, надо полагать, «виновник торжества».

— Что с ним? — пристраиваясь рядом, спросил Бобров у Петровны.

— В станок попал, — ответила Петровна. — Больше пока ничего не знаю. Сейчас придем — посмотрю. Скорее всего, пальцы раздроблены.

Бобров поймал шедшего в процессии начальника участка и накрутил ему хвост, лишив сразу сладкого, винной порции, квартальной премии и недельного заработка, а после слабых оправданий и звания ударника рабовладельческого труда. А потом завернул всю процессию, сказав, что Петровна в таких помощниках не нуждается.

Разобравшись в ситуации, Бобров отправился домой с твердым намерением продолжить чтение «Летописи». Но когда он подошел к воротам, то увидел, как со стороны пристани четверо грузчиков тащат здоровенную плоскую, замотанную в пленку коробку. Сзади шел довольный Смелков.

— Это чего это? — спросил Бобров, поздоровавшись.

— Это плазма, варвар ты отсталый, — веско ответил Юрка.

— Вона, — почесал затылок Бобров. — А с чем ее едят?

В триклинии, несмотря на то, что единственный телефон, связанный с пристанью, стоял в таблинуме, уже собралась вся четверка: Златка, Апи, Дригиса и Меланья. Откуда они узнали о событии, осталось загадкой. Но девушки сидели в углу смирно, под ноги не лезли и советами не докучали. Их как бы и не было. Сразу за Бобровым, шедшим последним за Смелковым и грузчиками, в дверь триклиния проскользнула Млеча. Воровато оглянувшись, она присоединилась к сидящей четверке. Бобров укоризненно посмотрел в их сторону и встретил ответный, совершенно наивный взгляд пяти пар глаз.

Грузчики положили коробку на стол и испарились, и Юрка приступил к распаковке. Бобров принял в распаковке активное участие, то есть сбегал в спальню и принес свой кинжал, потому что Юрка начал разматывать пленку и запутался в ней. Потом Боброву пришлось бежать на верфь и вызывать мастера с дрелью. Послать вместо себя как назло было некого, потому что все или разбежались, или затаились. Все это время девушки сидели смирно, только вертели головами и переговаривались шепотом.

На крепление плазмы к стене ушел ровно час, потому что Бобров счел прилагаемые шурупы несерьезными и пришлось точить и резать анкерные шпильки. Наконец Юрка подсоединил шнур от видешника, заправил кассету и сказал:

— Оп-ля!

Девчонки дружно простонали, когда в стене раскрылось огромное окно, и через него буквально вошел в комнату суровый Шварценеггер.

— Ну и зачем все это? — спросил Бобров.

— А пусть девочки порадуются, — беспечно махнул рукой Юрка. — У них ведь так мало радостей в жизни.

«Летопись» ждала его открытой на той самой странице, на которой он ее оставил.

…К тысяча девятьсот девяносто пятому году поместье подошло в активной фазе. Бездельничал только Вован из опасения зимних штормов, хотя флот и получил целых два «Трезубца». Бобров сказал:

— Хочешь утопиться — дело твое. Но в присутствии команды, да еще и прихватив с собой корабль, это, знаете ли, отдает понтами. Причем дорогими. А вот на это мы пойтить не могем.

Компанию Вовану составил Андрей. Но он хоть участвовал в общественной жизни и даже писал заметки в стенгазету «Феодализм — светлое будущее всего человечества». Все остальные были при деле. И даже трапезит заработал, потому что в преддверии нового сезона активизировались купцы и им понадобились деньги, а так как терять их при неучтенном кораблекрушении не хотелось, то их взоры обратились к судоходной компании Вована, имевшей таких монстров как «Трезубцы». Так что трапезит оказался полезен вдвойне. А в апреле из еще холодных вод выплыл Смелков и, обратясь к любимому детищу, застал на его месте целое «Кредитно-страховое общество», где серебро таскали уже мешками. Озадаченный Юрка отбыл, а подозрительный Бобров послал следом бригаду аудиторов в составе Сереги и Вована, чтобы проверить созданную Смелковым организацию и движение капитала.

Аудиторы отнеслись к заданию по-разному. Серега со всей ответственностью, а Вован, спустя рукава. Чувствовалось, что эта работа ему не совсем по душе. Однако, работу они до конца довели и даже предоставили отчет. Обнаружив почти полное совпадение с Юркиными данными, Бобров испытал мимолетное разочарование, когда понял, что был неправ.

Слегка обиженный Смелков появился только в начале лета и тут же отправился проведать свое любимое детище. Типа, ответный аудит. Каково же было его изумление, когда он увидел великолепное здание, близкое по архитектуре к какому-нибудь храму Гермеса с надписями на чистом греческом «Центральный коммерческий банк» и «Херсонесская страховая компания». А Когда он узнал про обороты, ему реально поплохело, тем более, что Бобров угрожал открыть филиалы во всех приморских городах и даже чуть ли не в самих Афинах.

Пока разбирались со Смелковым, захандрила Меланья. Меланья была не рядовой служанкой и имела возможность жаловаться самому Боброву. Так он и узнал, что женщина из его усадьбы втюрилась по уши в какого-то постороннего негра, пребывающего в рабах у одного из херсонесских богатеев. Бобров своих женщин ценил и всячески им потакал, поэтому он решил, что дело так оставлять нельзя. Тем более, что был богатым и знаменитым, и его бы просто не поняли. Атак как ссориться совсем уж он не хотел, то решил просто негра выкупить. Но с элементами экшна. Хозяина, к сожалению дома не оказалось и когда Бобров с воинами нагло ворвался во двор, искомый негр вместо того, чтобы радостно броситься к возлюбленной или хотя бы заплясать на месте, позорно скрылся. Увидев, как опустились плечи предвкушавшей совсем иное Меланьи, Бобров отозвал войска и покинул негостеприимный дом. А Меланье потом пообещал любого негра на выбор. Жаль, что негров в Херсонес завозили очень редко.

Наглядевшись на страданья Меланьи и вся испереживавшись Златка потребовала от Боброва провезти ее по Золотому коль… то есть по периметру Эвксинского Понта. Ну, почти по периметру. Отбыли в конце лета на Ольвию. Бобров вообще-то хотел погонять пиратов, ну а потом решил совместить. Пиратов они успешно погоняли у оконечности Тендровской косы. А потом зашли в Ольвию. Вован, значит, по делам, Бобров с Серегой просто так, а Златка с Дригисой для демонстрации себя. А, достигнув каждый своего, снялись вечером на Тиру что в устье Днестра. И совсем уже поздно вечером, уже в темноте неожиданный шквал резко наклонил судно. Стоявшая у кормовых релингов Златка вывалилась наружу, даже не пикнув. Бобров прыгнул следом, тоже не сообщив вахтенному, куда идет и зачем.

Потом, уже плавая, они об этом пожалели, и Златка даже пыталась кричать, но их не услышали. Тогда, используя Златкин хитон в качестве подручного плавсредства, Бобров попытался доплыть до берега. И ведь доплыл. Он потом признался Златке, что если бы не она, то он бы точно утоп. Из-за отсутствия стимула. Атак, вот он твердый берег. Боброву даже удалось вздремнуть, прижав к себе теплую девушку. Пробуждение, конечно, было ужасным. После короткой стычки с превосходящими силами и Бобров и Златка были определены в специально приспособленную для этого яму. Ждали, как оказалось, покупателя. Покупатель тут же стал пенять на испорченный товарный вид пленников. Ему резонно возразили, что это, мол, не добровольцы и сами в рабство не напрашивались. Но цену пришлось все-таки скинуть. Бобров даже обиделся.

В яме они просидели недолго. И только успели освободиться от веревок, как снаружи послышались знакомые голоса, а над краем ямы объявился Серега. Далее все пошло по классическому варианту — злодеи были наказаны, справедливость восторжествовала и радостный капитан со слезами на глазах (или слез все-таки не было?) обнял освобожденных пленников.

Из-за того, что Златка в стычке получила повреждения в виде синяков и ссадин, программу посещения портовых городов западного побережья Эвксинского Понта пришлось сократить и судно через проливы отправилось на остров Лесбос. Бобров намеревался посетить могилу Сафо и заодно повысить культурный уровень своих спутников, приобщив их к великой поэзии. И первое, и второе, надо сказать, у него получилось.

Вообще-то, если быть честным, у Боброва были собственные замыслы по части восточного Средиземноморья. Нет, ничего глобального и важного. Просто ему хотелось собственными глазами увидеть работы знаменитого Праксителя Афродиту Кносскую и Афродиту Книдскую. Насколько он знал, знаменитый скульптор изваял две статуи богини. Одну — одетую взял храм острова Кос и она дошла до потомков в виде копий, а вот вторая — обнаженная досталась храму города Книда и была впоследствии утеряна. Зато копий наделали столько, что никто не знает теперь, как на самом деле выглядела богиня. И вот Бобров получил возможность не только увидеть собственными глазами, но может и донести до потомков утерянный образ. Он только не был уверен в точном времени появления скульптур в храмах, потому что не имел привязки времени античности к собственному времени двадцатого века. Проще говоря, он был без понятия какой сейчас год до новой эры. Тем более, что датировка появления скульптур в храмах была весьма приблизительна. Вот это и сыграло с Бобровым злую шутку. Скульптуры в косском храме не было. Вернее, была, но работал над ней явно не Пракситель. Его модель Фрину она напоминала только тем, что тоже была женщиной. К тому же из-за возникшего непонимания пришлось выдержать небольшую драку, после чего поспешно смыться. Ясное дело, что в Книд после всего этого не пошли.

В довершение всех пакостей «Трезубец» прихватили персидские боевые корабли, которые наверно решили, что раз кораблик невелик, необычен и без весел, то его сам Ахурамазда велел взять в качестве добычи. Но нехорошие персы просчитались. Вован, хоть и не был Ушаковым, с честью вышел из переделки, а вот персы нет. После такого блистательно выигранного сражения Бобров решил-таки зайти в Афины и наведаться к самому Праксителю, надеясь увидеть Афродиту хотя бы в незавершенном виде. Все это выглядело чистой авантюрой. Впрочем, у

пришельцев любое действие выглядело авантюрой. Так то, одной больше, одной меньше…

Афины Боброву и компании понравились. Если бы не беспощадное солнце, отражающееся от белых стен и дороги, они бы понравились еще больше. И еще, в городе была явная напряженка с парками и скверами (это кроме общественного транспорта). Встречавшиеся по дороге кипарисы тени почти не давали. Компания извелась, пока добралась до «скромного» домика Праксителя. Хорошо еще добрый афинянин подвез их часть пути. А вот Пракситель оказался мужиком некомпанейским и выпить не предложил. Мало того, он сразу ухватил Златку, словно она была дешевой гетерой, и стал ее вертеть и тискать. В Боброве взыграло чувство собственника и еще какое-то чувство, и он буквально вырвал свою девушку из потных лап. После чего пришлось, правда, быстро отступить, почти побежать и при этом Серега нечаянно, можно поклясться, уронил привратника.

Счастливо избежав последствий (скорее всего, воображаемых) Бобров с Серегой и их подруги добрались до Пирея. По дороге к причалу они заглянули на местный рабский рынок. Вернее, это Златка с Дригисой их затянули. Девчонки, как бывшие рабыни, считали обязанностью для себя посещать попадающиеся им рабские рынки и обязательно выкупать какую-нибудь девушку. Часто с родственниками. Это стало для них навязчивой идеей. Бобров ничего не имел против, но девушек уже реально некуда было девать. Бобров попробовал было заикнуться насчет выкупа юношей (исключительно для девушек), но получил гневную отповедь. Поэтому, ради сохранения семейного мира, он решил помалкивать и платить.

Вот и сейчас эти две неугомонные девицы присмотрели хорошенькую рабыню, выглядевшую, правда, истощенной и, мягко говоря, неухоженной. По словам продавца, она вместе с подругой и еще двумя мужчинами была родом из разгромленных еще Филиппом семивратных Фив. Серега тут же вступил с продавцом в спор. Но вмешалась еще одна женщина, пожелавшая выкупить ту же рабыню. Ситуация запуталась, а когда распуталась, Бобров стал обладателем сразу трех рабов, но нисколько об этом не жалел, так как в результате познакомился с Тайс Афинской.

Она его восхитила не столько внешностью, хотя и была, согласно греческим канонам, очень красивой женщиной. Но именно, что греческим. У Боброва на этот счет были свои каноны. И по его канонам первое место в этом соревновании безоговорочно занимала Златка. А вот то, как Тайс себя держала, по ее умению привлечь к себе всеобщее внимание, завладеть им и направить куда надо, ей, пожалуй, не было равных.

Бобров ушел из Афин в сильной задумчивости. И даже не стал вмешиваться, когда Вован прокладывал курс домой. А может, если вмешался бы, то последующего не случилось. В общем, ночью они налетели на полузатопленное судно. Хорошо еще, что шли не полным (ночь все-таки) и удар был скользящий. Когда они, вернувшись, нашли в темноте почти не выступающее из воды судно (само по себе чудо) и Бобров высадился на палубу (из любопытства и чтобы покрасоваться перед Златкой) ему послышался какой-то посторонний звук, отличный от плеска волн. Вместе со спрыгнувшим следом Серегой он с трудом открыл разбухшую лючину и обнаружил в залитом водой почти под палубу трюме девчонку со щенком на руках. Девчонка уже ни на что не реагировала, а щенок, когда Серега взял его на руки, так плакал и лизал его руки, что грубый Серега едва не прослезился. Девчонку отогрели и накормили. Как, впрочем, и щенка. И Бобров ни о чем таком не подумал. Если только о том, что хорошо бы отловить команду (если они, конечно, выплыли) и использовать вместо мишеней для тренировки своего войска.

Но желание было мимолетным, а тут они как раз пришли домой, и все завертелось в колесе привычных забот. И, если бы не незнакомые купцы с их странным предложением и острая реакция Апи (так звали девочку), Бобров неизвестно когда и вспомнил о событии, хотя, конечно, таких вещей он старался не забывать. А тут… Можно сказать, подвернулся удобный момент и Бобров показал себя во всей красе олигарха-самодура. А в результате рассорился с целым городом в лице его правящей верхушки. Правда, неизвестно, кому от этого стало хуже.

И тут Златка, сама того не ведая, подсказала ему идею выхода не только из создавшегося положения, но и подъема сразу на несколько ступеней по социальной лестнице.

Пока же в поместье происходили незаметные вроде события, приведшие к почти эпохальным изменениям, в Элладе тоже готовилось нечто грандиозное, рядом с которым происходящее в поместье выглядело как мышиная возня.

В соответствующем триста тридцать пятом году Александр, заменивший отца на троне, укрепил грозивший распасться Коринфский союз, раскатав особо активных противников, а заодно, чтоб неповадно было, и северные племена. Таким образом, обеспечив себе относительно спокойный тыл, он стал готовиться к восточной кампании. А для начала отозвал из Малой Азии Пармениона. В стане персов воцарилось ликование — как же, самый грозный противник отказался от агрессивных планов. Ну и, соответственно, они не стали укреплять побережье, посчитав, а на хрена.

В самом начале тысяча девятьсот девяносто шестого года поместье гудело и готовилось. Бобров, наплевав на свою же концепцию, потребовал от Смелкова закупки огнестрельного оружия и даже принял со своим войском участие в акции устрашения. Три Вовановых корабля нагрузили по ватерлинию, а Бобров лично отобрал добровольцев. По весне, благословясь, отчалили.

Тысяча девятьсот девяносто шестой год оказался богат на события. Караван Вована только успел пройти проливы и поиграть в догонялки с македонскими триерами, оставив их с носом, а самим проследовать к критскому Кноссу, как через Геллеспонт стало переправляться войско македонцев под командой Пармениона. Вован благополучно отплыл в Сиракузы, по пути показав кузькину мать персидским боевым кораблям, которые, видимо, были не в курсе, что в Малой Азии уже бьют их соотечественников. Впрочем, Вован тоже был не в курсе, потому что Бобров находился в сомнениях, а если он в чем-то сомневался, то старался до товарищей этого не доводить. Тем более, что далее им никто не мешал и три шхуны спокойно проследовали через Сиракузы и Менаку в Атлантический океан.

Начальной базой, а также столицей будущей колонии был выбран существовавший много лет вперед город Найсна в устье одноименной речки. Там и высадились первопоселенцы, организовав лагерь, из которого Бобров с экспедицией отправился к будущему городу Кимберли, где в свое время должна была начаться разработка алмазов. Вован, разгрузившись, пошел назад за новой партией груза и переселенцев, а Серега остался наводить в лагере порядок и заниматься строительством.

Примерно в это же время Александр, еще не Великий, но уже Македонский, высадился в древней Трое и ускоренным маршем направился на соединение с Парменионом, с коим и соединился, противопоставив персам тридцать тысяч тяжелой и полутяжелой пехоты и пять тысяч всадников. Командир греческих наемников при персидском царе советовал Дарию не лезть, очертя голову, в драку, а отступить к главным силам, заодно по дороге спалив все к чертовой матери. Но персидские сатрапы Малой Азии оказались красноречивей и персы дали бой македонцам на реке Граник. Ну и, что закономерно, продули.

Пока македонцы шастали по окрестностям, отлавливая разбежавшихся персидских воинов, Вован, решив проблему с дровами и получив в довесок черного пацана Максимку, уже вошел в Средиземное море, Бобров откопал-таки в Кимберли первый алмаз и поспешил на побережье, а Серега разобрался со змеями и крокодилами и успешно строил новую жизнь.

Бобров отвлекся и с удивлением посмотрел вокруг. Вечерело. Насколько он помнил, читать он сел после обеда. А сейчас… Бобров взглянул на часы.

— Ёлки с палками!

Часы показывали восемь вечера. Бобров с сомнением перелистал просмотренное.

— Да тут на полчаса делов-то. Это я, выходит, каждую строку ассоциировал с цепочкой событий и заново переживал их? Вот здорово-то! Ну, девчонки. Ну, волшебницы.

Но потом Бобров понял, что заново пережить события, читая сухие строчки «Летописи», может только человек, принимавший в этих событиях непосредственное участие, и разочарованно вздохнул. Однако, надо было хозяйским оком окинуть отходящее ко сну поместье, а то небось про существование Боброва все забыли. Бобров открыл дверь. За ней обнаружились его жены в количестве двух штук. Златка посмотрела вопросительно, а Апи сразу полезла ласкаться. Бобров обнял Апи и, глядя поверх ее головы, глазами показал Златке, что все нормально. Златка сразу заметно расслабилась.

— Увлекся вашим трудом, — сказал Бобров. — Это ж надо, так написать.

Апи оторвалась от него и посмотрела на Златку значительно.

— Я же говорила.

— Ладно, — сказал Бобров. — Завтра обязательно закончу. А сейчас, кто со мной на вечерний обход?

Назавтра с утра Бобров засел в таблинуме, велев всем посторонним отвечать, что его нет и не будет до вечера.

— И никакого вина, — сказал он сунувшейся было официантке. — Скажи там на кухне, чтобы чаю мне сделали покрепче.

Найдя место, на котором остановился вчера, прежде чем продолжить чтение, Бобров пообещал самому себе, что уж сегодня-то обязательно закончит. Ну, если, конечно, что-то глобальное не помешает.

… Пройдя весь путь до дома и счастливо избежав встреч с непонимающими шуток македонскими триерами, Вован забрал груз, среди которого была даже миниГЭС, и отправился обратно. По дороге он сговорился на бартер с небольшим центральноафриканским племенем, еще не совсем представляя себе все прелести такого сотрудничества. А на южноафриканской базе его ждал сюрприз — Бобров с первым найденным алмазом. Понятное дело, что Вован тут же поспешил обратно, совсем чуть-чуть не дождавшись Стефаноса с целой партией камней.

Все это время Александр, который Македонский, действовал так, словно у него и в мыслях не было создания мировой империи. Да и к персам он относился более чем инертно. Он увлеченно гонял по долинам разных горцев, подминая под себя Малую Азию.

Отсидев зиму девяносто седьмого года в поместье, Вован, являющийся связующим звеном между поместьем и колонией, вышел в рейс на этот раз парой кораблей. Вторая пара должна была выйти на месяц позже. Таким образом, промежуток между рейсами сокращался вдвое. А на подходе была и третья пара. Вован по дороге набрал переселенцев в Милете и Кноссе, а, зайдя в Сиракузы, приобрел на тамошнем рабском рынке десяток девчонок. Девчонки выглядели — хуже не бывает. Наверно это и сподвигло Вована. Однако, его опасения, что Боброву это не понравится, не подтвердились. Вместо этого Бобров осчастливил его своим присутствием, отправившись в поместье. В поместье они везли уже товарную партию алмазов и, кроме всего, дары африканских лесов в виде бревен красного дерева и слоновьих бивней, поставляемых дружественными неграми. Уплачиваемые за это великолепие оружие, ткани и продовольствие, а также неизбежные зеркала и бусы Вован вообще ценой не считал.

По прибытии в поместье Бобров затребовал от Юрки человека для огранки камней на месте, а от Петровича дополнительных медицинских работников. Тем более, что Златка дохаживала срок и Бобров не собирался отдавать это дело на откуп местным повивальным бабкам. Вербовка прошла успешно и буквально на следующий день в поместье появились два врача и женщина-огранщица. И первый же ограненный ею бриллиант, помещенный в оправу, изготовленную местным умельцем, ушел за очень вкусную цену. Воодушевленный Бобров едва дождался очередных судов для немедленного отплытия в Африку.

В этом же триста тридцать третьем году Александр Филиппович, который и не подозревал, что кто-то там решился вызвать его на соревнование, несмотря на свои новаторские методы ведения боевых действий и огромный по тамошним меркам военный опыт, едва не попал в лапы действующего по старинке консерватора Дария, когда тот зашел ему в тыл при Иссе. Однако, вывернулся за счет исключительной наглости и отчаянной смелости, когда лично повел гетайров в атаку на центр персов. Дарий тут же смылся, бросив жену и дочерей (кстати, зачем он их туда потащил?). Ну и персы, похоже, подумали:

— Ну а нам-то это на хрена?

И тоже разбежались. Ну, кто успел.

Александр разбил Дария в октябре. Как раз, когда Бобров поставил все в Африке на полупромышленные рельсы и вовсю развернул строительство городов и добычу алмазов. Некоторые потом говорили, что, мол, благородный Александр, следуя заветам своего учителя Аристотеля, хотел воинской силой объединить народы как Персидской империи, так и сопредельных государств. При этом не учли одного, что народы как-то не желают быть объединенными воинской силой. Ну и про главное забыли — в царской казне оставалось семьдесят талантов, в то время как долги составляли тысячу триста талантов, а ежемесячное содержание армии и флота обходилось в триста талантов. Так что война должна была принести огромную прибыль. Иначе ее и затевать не стоило. Так что, все за бабки.

Масштабы, конечно, были несопоставимы. Сокровища, накопленные персами за несколько веков, не шли ни в какое сравнение с возможностями Боброва. Но сокровища — это единовременный грабеж. А вот у Боброва объем грабежа был многолетне-распределенный и только возрастал по мере становления. В общем, где-то в перспективе предполагалось, что Бобров Македонского обойдет. Величины, конечно, были несравнимы, но Бобров и не собирался тягаться с Александром Филипповичем в полководческом искусстве. А вот по части хозяйствования надо было посмотреть. Жаль, что диадохи испортят все дело.

Добившись того, что и поместье и колония заработали как часы и в подвалы усадьбы потекла река серебра, Бобров решил, наконец, расслабиться. Для этого Смелков, прикупивший остров с Эгейском море, возвел на нем замок, куда и отправилась отдыхать вся верхушка поместья. И лучше уж такой отдых, чем как у Александра, который, отдыхая с традиционной попойкой, спалил целый город. Который Персеполис. Говорят, там отметилась Бобровская знакомая по имени Тайс. Врут, наверное.

Мечтательное состояние Боброва, который, заложив «Летопись» пальцем, таращился в потолок, прервал ввалившийся втаблинум мокрый взъерошенный Смелков. Следом за ним заглянула что-то вякнувшая официантка. Юрка отмахнулся от нее как от мухи.

— Шеф, ты один?

Бобров обратил на него непонимающий взгляд.

— А то ты сам не видишь.

— Ну, тогда слушай.

В конце Юркиного сбивчивого монолога с многократным повторением, бешеной жестикуляцией и беганием по таблинуму с задеванием мебели обалдевший Бобров, который где-то очень в глубине сознания был к этому готов, все-таки для начала решил усомниться.

— Да ладно, — сказал он, изображая одновременно беспечность и недоверие. — Как это ты понял? Мерил что ли? И с чем сравнивал?

Юрка загорячился, доказывая, что он самый частый проходимец (Бобров только улыбнулся, но промолчал) запросто может засечь изменение размеров визуально. Порой совершенно бессознательно.

— То есть, объективного контроля нет? — резюмировал Бобров с некоторым облегчением.

— Нет, — признался Юрка, но напористости не утратил. — Так пойдем, померим.

— Спокойно, — сказал Бобров. — Не гони волну. Ты знаешь, я знаю, и хватит пока. Представляешь, что начнется, если нас увидят с рулеткой? А народ у нас понятливый. Так что о последствиях я даже предположить не могу. Так вот, вечерком, когда на пристани никого не будет, поставим оцепление вдали от кромки обрыва, возьмем фонарь, я прихвачу на верфи рулетку и мы с тобой прикинем размеры. А через недельку повторим. Идет?

— Хорошо, — нехотя согласился Юрка. — Но я бы, на твоем месте, уже начал думать.

Думать пришлось. Как же тут не думать. Даже, если Юрка неправ. Все равно ведь рано или поздно или это, или что-то похожее должно было случиться. Хотя бы, исходя из принципа «ничто не вечно под луной». А тут ведь почти восемь лет стабильности. Все настолько привыкли, что любое изменение статуса кое для кого будет катастрофой.

— Господи! — встряхнулся Бобров. — О чем это я. Еще ведь ничего не известно.

Тем не менее, до вечера он дотерпел с трудом, постоянно отгоняя от себя самые мрачные мысли. Юрка притащился вовремя. Глаза у него были красные, а при дыхании вокруг распространялся густой аромат вина. Бобров укоризненно покачал головой, но Юрка только рукой махнул. В качестве оцепления Бобров использовал троих самых старых солдат, которым оставалось несколько месяцев до отставки и они уже прикидывали, как будут жить на покое с хорошим питанием и пенсией, а поэтому Бобров не сомневался, что они выполнят приказ, нисколько не думая о его целесообразности.

— Никого не подпускать, — сказал он им. — Даже Евстафия.

— А женщин? — спросил один. — Например, Злату или Апи.

Остальные заулыбались.

— Женщин тем более, — категорично заявил Бобров.

Они со Смелковым направились к башне над пристанью.

— Что это у тебя? — спросил Юрка, обратив внимание на две заостренные палки в руках Боброва.

— Маркеры, — ответил Бобров. — Воткнем с той стороны по краям, и ты будешь визуально отслеживать изменения без всяких замеров.

— А чего с той стороны? — не понял Юрка.

— Да потому что наши на ту сторону почти не ходят, а с той стороны практически ты один. Так что никто и не заметит и, соответственно, вопросов не задаст.

Вдвоем они прошли через портал и высунулись подышать.

— Запоминай, где конец прикладываешь, — сказал Бобров. — Отметить все равно нечем.

— В общем, так, — сказал он после замеров. — Три пятьдесят шесть на полтора. Вернемся — запишу. Маркеры я поставил. Так что, посматривай. Ну а пока не вижу причин для паники. Но ты, на всякий случай, никому не говори.

— Могила, — заверил его Смелков.

Несмотря на демонстрацию несерьезного отношения к Юркиным якобы фантазиям на самом деле Бобров воспринял все очень серьезно. Он и раньше мимолетно задумывался как над собственной перспективой, так и над перспективами людей с собой связанных. Особенно самых близких: жен и друзей. Юрке он сказал, что следующие замеры они проведут через неделю и Юрка, якобы успокоенный, забрал у Нины наработанные бриллианты, взял подмышку Меланью и убыл. Рыбой, маслом и вином давно занимались другие. Тем более, что объемы возросли как минимум в два раза и Юрка один все равно бы не справился.

А Бобров, оставшись, думая, что никто не замечает, каждый вечер, уже в сумерках, переходил через портал и внимательно разглядывал свои маркеры, каждый раз облегченно вздыхая. К следующему Юркиному приходу он совсем успокоился и контрольный замер провел как действие безусловно нужное, но ничего народному хозяйству не приносящее. А Юрка выглядел даже несколько разочарованным. Тем не менее, Бобров завел секретный блокнот, куда стал записывать необходимые мероприятия и лиц, на которых имел определенные виды. А еще он заключил с Юркой тайный союз, поставив его целью не просто накопление денег на счетах, а вложение их в прибыльные проекты.

Тут как раз из отпуска явился Вован. вернулся он угрюмым и раздраженным. На вопрос: «Что случилось?» пробурчал что-то невнятное. Прибывшая с ним Млеча, оказавшаяся более разговорчивой, пояснила, что Вовану не понравилось практически все и особенно невозможность выйти в море, хотя Юрка и предлагал воспользоваться островной яхтой. Как назло, корабли в Африку ушли неделю назад, а Бобровский гигант находился в самой начальной стадии строительства, а материал обшивки вообще был загружен в сушилку. Тогда Бобров, коварно воспользовавшись стремлением Вована, предложил ему отвезти на остров «трех граций». Вован с радостью ухватился за его предложение. Юрку тоже не пришлось долго уговаривать. Он даже Меланью с собой взял.

Скульптуру подготовили к закладке, замотав во все, что можно. Девчонки провожали ее грустные, хотя Бобров и пообещал сделать качественную копию. Вован в нетерпении бегал по пирсу, пока на судно грузили снабжение и попутный товар. И уже поутру ушел с моментально разглаженной сияющей физиономией.

Боброва несколько дней дела отвлекали от его маркеров, и как только Вован вышел из бухты, он полез смотреть, не дожидаясь вечера. И, или ему показалось, или действительно Юрка оказался прав, но правый маркер, похоже, сдвинулся на пару миллиметров относительно воображаемой линии. Боброва как обухом по макушке ударило. Надо было, конечно, произвести замеры, чтобы сравнить с записями, потому что расстояние между маркерами в силу их пусть и небольшого, но отстояния от зеркала портала, зависело от угла зрения и не могло быть полностью объективным. Но единственный, кто был в курсе, ушел вместе с Вованом и будет назад недели через три.

Бобров задумался. Потом, придя к однозначному мнению, пошел в свои комнаты. На женской половине, включающей в себя будуар, кабинет, детскую и гардеробную царила непривычная тишина. Бобров спервоначалу так и подумал, что там никого нет. И оказался неправ. Не было только детей, отправившихся с нянькой на огород дяди Васи. У них была познавательная экскурсия со снятием проб. Взрослый же контингент был слишком занят и посему шума не производил. Златка и Дригиса лежали на животах поперек кровати и вдумчиво рассматривали последний номер «Космополитена», иногда поднимая глаза на дефилирующую перед ними Апи. На спинке стула лежал ворох платьев.

Бобров понял, что контингент готовится к смене гардероба. Момент он счел неудачным и уже совсем собрался тихо отвалить, но тут его заметила Апи.

— Чего ты хотел, Бобров? — спросила, поворачиваясь, Златка.

Златка была самой старшей, рассудительной и авторитетной. Бобров посмотрел на ее серьезное лицо, подумал, что девчонки только внешне взбалмошные и решительно шагнул в комнату.

Реакция на Бобровское сообщение была потрясающей. Живее всех отреагировала непосредственная Апи. Она замерла на несколько секунд, осмысливая услышанное и вдруг бросилась к Боброву, повисла на нем и бурно разрыдалась. Дригиса вела себя прямо противоположным образом. Наверно потому, что ей некому было бросаться на шею. Дригиса села на кровати, как-то вся сжалась и даже глаза закрыла. Да так и замерла. Порадовала Боброва Златка. Она слезла на пол, прошлась взад-вперед, сжимая и разжимая кулачки и вдруг разразилась длиннющим, не менее чем семиэтажным построением на великом и могучем (греческий ей показался недостаточно выразительным). Бобров, который никогда такого не слышал, тем более в исполнении любимой жены, даже забыл для чего он здесь. А Златка, энергично выразив свое отношение к создавшемуся положению, подошла к Боброву с прижавшейся к нему ревущей Апи и обняла обоих жестом не просящей защиты, а предлагающей ее.

И Бобров понял, что нету него надежнее тыла и крепче опоры. И Апи затихла и, шмыгнув носом, вдруг сказала совершенно спокойным голосом:

— Бобров, ты ведь знаешь, что надо делать?

— Догадываюсь, — ответил Бобров. — Вы, главное, не проболтайтесь, чтобы паники не было.

Через десять минут в будуаре кипела работа. К Бобровским женщинам, как правило, никто без последствий не заходил и поэтому Бобров чувствовал себя совершенно уверенно. Расположившись за столом, Дригиса, уяснившая, что уж ее-то точно не оставят, выполняла функции секретаря из-за своего четкого разборчивого почерка.

Неожиданный спор был вызван кандидатурой человека, которому можно было поручить заменить Боброва, так сказать, при его длительном отсутствии. Сперва сам вопрос вызвал у присутствующих состояние шока. И только когда они уяснили, что отсутствие Боброва означает и их отсутствие, посыпались более-менее дельные предложения. Перебрали всех мало-мальски значимых людей. Апи даже пыталась протолкнуть кандидатуру Агафона.

— А что? — сказала она. — Мужчина он деятельный. Порой, даже слишком.

Однако, остальные дружно восстали против.

— Ну и ладно, — легко согласилась Апи.

После дебатов должности решили разделить и назначить отдельно управляющего поместьем и отдельно колониями. По колониям кандидатура Стефаноса ни у кого возражений не вызвала. А вот с поместьем возникли вопросы. Никто из названных по мнению большинства не подходил. А тут еще Дригиса.

— А почему вообще Бобров должен уйти? — задала она вопрос, который как-то на повестке дня не стоял. — Чем там лучше?

Вот тут Бобров задумался. Право выбора накладывало на мыслительный процесс определенный отпечаток. И хорошо еще, когда выбор всего из двух вариантов. А если больше?

Девчонки смотрели с тревогой и надеждой, а коварная Дригиса только с надеждой.

До этого вопрос в таком плане как-то не стоял. Всеми, да и Бобровым в том числе, подразумевалось, что он уйдет в свое время.

Время Херсонеса имело определенные плюсы. Бобров здесь был в большом авторитете. Он был богат и знатен. Он владел обширными территориями, имел лояльное и знающее население, компактную, но боеспособную и, безусловно преданную армию, и передовой во всех отношениях флот. Но почти все плюсы Бобровского положения перечеркивал один жирный минус. Все его богатство и авторитет стояли на фундаменте портала. Закройся вот прямо сейчас портал и первое, что накроется тазом, будет Никитосовская торговля. А это, на минутку, почти десяток лавок в портовых городах, это выручка около полутора талантов в день. Потом, немного потрепыхавшись, умрет бытовуха и продвинутое судостроение, потому что машины не вечны, а отсутствие запчастей и комплектующих скажется на процессах весьма губительно. Буквально тут же потеряет смысл добыча и огранка алмазов, рыбы, вина и масла. Потребности поместья, колоний и торговли просто несоизмеримы с тем, что забирал портал. И что останется? Тара да торговля с центральной Африкой, которая тоже сильно сократится. А когда кончатся патроны, придется переходить на копья и луки. Своей-то базы нет, и не предвидится, потому что местных никто не учил, и они так и есть древние греки, недалеко ушедшие от века бронзы. И не они, так их дети и внуки вернутся к тому образу жизни, от которого ушли их отцы и деды.

И Бобров, как он ни бейся, за оставшуюся ему жизнь ни хрена сделать не сможет. По крайней мере, подняться на тот же технологический уровень.

Бобров так и объяснил девчонкам, сказав откровенно, что на их век еще хватит (не всего, конечно), а вот их детям уже может и не достаться. Дригиса, которая первая высказала мысль о том, чтобы Бобров остался, первая же и пошла на попятный. Девчонки на этот раз не возражали, уж больно им не понравилась картина, нарисованная Бобровым. В свете этого гораздо живей пошло обсуждение кандидатуры на Бобровское место.

И после того, как перебрали почти всех и всех отвергли, остались Никитос и Элина. Бобров сказал:

— Ну ни фига себе!

Никитоса он еще хоть как-то воспринимал, хотя и не считал его адекватной заменой, но вот Элина… Златка, выдвинувшая ее кандидатуру, смотрела настороженно, и Бобров воздержался от комментариев. И правильно сделал. Потому что девчонки, словно сговорившись, выдали такие характеристики, что Бобров только успевал поворачиваться. Он и не подозревал, что помимо его, так сказать, глобальных прожектов существует и другая жизнь, где люди женятся, рожают детей, ходят на работу и на базар. А вот девчонки всю эту жизнь знали прекрасно и сопоставили слова Боброва о технологическом угасании с умением Элины разруливать как раз обыденную жизнь.

Уже сдавшись, Бобров продолжал удивленно крутить головой и повторять:

— Нет, ну это ж надо.

А на следующий день с раннего утра, безжалостно растолкав сладко спящую Апи, Бобров отправился с ней, недовольно ворчащей, к порталу. Проведенные замеры далии уменьшение по длине на два сантиметра. Бобров перемерил четыре раза. Диапазон разницы замеров стал равен полутора — двум сантиметрам.

Выбравшись на дощатый настил пирса, Бобров тупо смотрел на воду, отключившись от всего внешнего. А рядом с ним, обхватив Боброва обеими руками, вздрагивала Апи, не замечая облепившей ее мокрой одежды, в которой она, чтобы досадить Боброву, полезла в воду. В широко распахнутых глазах Апи, подстегиваемый пылким воображением, с грохотом рушился ее мир. Такой красивый, такой надежный. Мир, в котором у нее были Бобров и Златка, и много других хороших людей. Мир, в котором ее любили и жалели и, кого ни возьми, все готовы были прийти на помощь. И вот все это валилось в черную бездну межвременья. И только великий Бобров мог найти выход. В это Апи верила свято, как в олимпийских богов, потому что своих богов давно забыла.

Бобров попытался встать и только сейчас заметил цепляющуюся за него Апи. Он поднял на руки мокрую девчонку, вручил ей свою одежду и медленно побрел домой, лихорадочно прокручивая в голове варианты аварийных работ и эвакуации. И, во-первых, надо было срочно

выцарапывать из южной Африки Серегу и остальных пришельцев из двадцатого века.

Бобров с трудом дождался возвращения Вована и Смелкова после закладки ими «трех граций» и все им рассказал. Юрка пробурчал: «А я что говорил» и умчался на остров вытаскивать клад, как будто без него его не могли достать. Вованже впечатлился по самое не могу и долго бродил по таблинуму, схватившись за голову и натыкаясь на мебель. Но просьбу сходить в южную Африку и вывезти оттуда всех пришельцев воспринял положительно. Оставалось только дождаться кораблей из Новгорода.

Нину Бобров решил пока в создавшееся положение не посвящать, чтобы не сбивать рабочий ритм. Она уже работала с двумя выращенными учениками и втроем они вполне успевали обработать груз одного рейса до прихода следующего. Смелков даже стал забирать половинные партии, говоря, что у него хранить негде, а у Боброва вообще можно на столе в таблинуме сложить и никто не тронет. Конечно, до окончания контракта у Нины было еще далеко, но Бобров, сообразуясь с тем, что в наступившем форс-мажоре она не виновата, решил выплатить ей оговоренную сумму в качестве неустойки. Это его хоть немного успокоило, и он пока списал Нину со счетов.

Еще ему не давало покоя произнесенное вслух перед обитателями поместья обещание сделать их всех богатыми. Он, конечно, мог выполнить это обещание, раздав все накопленное серебро и товары. Тогда труженики поместья до последнего поденщика запросто сравнялись бы со средней руки олигархами. Но поместье тут же и кончилось бы как боевая единица. Андрей, конечно, делал много хорошего вина, а Андрэ ловил много рыбы. Но главный доход поместью приносила все-таки торговля. А главным компонентом торговли было запорталье. И если поместье с деньгами еще худо-бедно могло продержаться, особо не шикуя, то без денег оно было обречено.

Бобров даже усмехнулся, представив себе это сборище богатых нищих. Можно было перебросить часть денег из-за портала, вложив их в товары, но эта акция, опять же, была бы одноразовой.

Выход придумала умная Златка. Она предложила оценить весь комплекс поместья вместе с содержимым подвалов, разделить все это на доли, а потом эти доли распределить между участниками сообразно служебному положению, стажу и вкладу в общее дело. И каждый год выплачивать с прибыли эти, как их…

— Дивиденды, — подсказал Бобров. — А вообще идея прекрасная. Назовем это закрытым акционерным обществом. Завтра же дам задание Андрею и нашему контрольному счетчику.

— Никитоса не забудь, — посоветовала Златка.

— Все, что есть у Никитоса, записано у Дригисы, — усмехнулся Бобров. — Так что, ежели что — не отвертится.

Корабли из Африки пришли в конце августа. Вован вышел из своего сумеречного состояния и начал бегать и орать. Трюмы разгрузились и загрузились в рекордно короткое время. Дело в том, что за неделю до этого из вод явился Юрка и принес хоть одну радостную весть — кто-то сильно пожелавший остаться неизвестным приобрел у него «трех граций», все-таки слегка пострадавших от времени и при извлечении, за семьдесят пять миллионов долларей. Таким образом, ни Бобров, ни Смелков конечную сумму не угадали. Но Юрка не очень расстроился, а Бобров тем более.

Но не это послужило толчком к активизации Вована. Дело в том, что, порадовав публику, и особенно трех прототипов и традиционно напившись в зюзю, Юрка на следующий день вознамерился померить портал. На ногах он держался не очень твердо, тем более, что в завтрак похмелился киликом «старого херсонесского» Андреевой выделки, и поэтому Бобров для подстраховки взял с собой Апи, которая была сущим Ихтиандром. Хотя, если бы Боброву пришла такая блажь в голову, она запросто могла стать и Ариэлем.

Водица хмель с Юрки немного стряхнула, а когда Бобров с Апи промерили портал, его уже можно было поить заново, потому что он стал трезв как стеклышко. Еще бы, три с половиной на один и сорок восемь отрезвят кого угодно. По дороге от пристани домой Юрка был молчалив, а Апи наоборот непрерывно приставала то к одному, то к другому с одним и тем же вопросом:

— Ну и чо?

В конце концов, Бобров отправил ее к Златке, которая еще была не в курсе Юркиной самодеятельности. Златка, получив последние данные и сравнив их с предыдущими, не стала подобно Смелкову заливать горе продукцией Андреевых подвалов. Она развила бурную деятельность, поставив на уши всех причастных. Именно благодаря ей Вован получил живительный пендель и засуетился как наскипидаренный. А Юрка, получив такой же, мелко засеменил в сторону портала, часто с испугом оглядываясь. Ему поручено было в месячный срок создать запас для Никитосовских лавок на несколько лет, а также настоятельно рекомендовалось раздобыть черенки сахарного тростника для культивирования последнего силами негров в центральной Африке. А Боброву, чтобы зря не губил себя пьянством, было указано на необходимость проектирования и изготовления валков с ручным приводом для отделения сока.

И только благодаря Златке Бобров вспомнил про пропавшего где-то в Афинах Агафона. Заодно вспомнив, что по Вованову поручению один из его капитанов заходил недавно в Пирей, но самого Агафона, который отбыл в Сиракузы, на месте не застал, а оставшийся за него помощник наговорил такого, что капитан ничего не понял и счел возможным просто передать Боброву то, что запомнил из слов этого помощника. А так как капитан всяко не был диктофоном и автоответчиком, то и передал он, по всей видимости, не все. Так что Бобров тоже ничего не понял. Надо было плыть самому.

Уже в последний момент при отдаче швартовов Бобров крикнул Вовану:

— Саныч! Мне бы вАфины сгонять!

Вован не стал надрываться. Он через рупор обложил Боброва матом. Все, в том числе и Бобров с интересом выслушали сложную конструкцию. А когда между бортом и пирсом легла метровой ширины полоса воды, уже без всякого рупора, свесившись через релинги, сказал:

— Бери любой. Тебе никто не откажет.

Бобров выбрал, по его мнению, самый быстрый и на всякий случай поинтересовался у шкипера:

— Как идем? Вдоль берега, или напрямик?

Шкипер даже обиделся.

— Тебе же в Афины надо. Значит, идем на Босфор.

За Геллеспонтом опять на курсе оказались македонские триеры.

— Не боись, — произнес шкипер, ворочая румпель. — Ежели что, за нас отомстят.

— Вот уж успокоил, — сказал Бобров и действительно успокоился.

— Откуда идете?! — крикнули с головной триеры.

— Из Херсонеса! — ответствовал шкипер.

— А куда?

— В Пирей!

С триеры махнули рукой, и она проследовала своим курсом, не обращая больше внимания на мелкого купца.

— Сюда бы мою баркентину, — кровожадно подумал Бобров.

Пирей встретил их таким вавилонским столпотворением судов и людей, что отвыкший в последнее время от многолюдства Бобров, даже растерялся. Хорошо, что шкипер, чувствуя себя здесь как рыба в воде, послужил компетентным проводником, правда, на предложение «веди, Сусанин» не отреагировал как должно.

Забегаловку Агафона обнаружили довольно быстро. Путеводной звездой послужила вознесенная повыше кричащая реклама в виде большой стилизованной буквы «альфа». Агафон, ничтоже сумняшеся, назвал предприятие своим именем (Бобров не возражал — главное, чтобы деньги капали). Снаружи забегаловка (а как еще назвать это заведение, если в него непрерывно кто-то забегал) почти ничем не отличалась от обычных греческих едален. Зато внутри… Агафон скрупулезно следовал полученным от Боброва инструкциям и небольшой зал, разделенный на зоны несколькими несерьезными колоннами, выглядел вполне в духе Европы двадцатого века (ну, если бы не посетители). Но главное было не это. Главное было в подаваемой еде.

Бобров посредством Агафона смело отмел все древнегреческие традиции, всякие там каши из ячменя и полбы, смоквы, оливки и мелкую рыбу, сделав основой пресную лепешку. Между двумя такими лепешками вкладывалась незнакомая грекам котлета, изготовленная из «чистой» говядины, баранины, вепрятины, оленины, а также птицы и рыбы. Все зависело от фантазии Агафона и его подручных, а также от наличия на данный момент соответствующего продукта. Но неизбалованный клиент видел только дорогой хлеб и совершенно невероятный по меркам древнего мира продукт. Причем, если к Агафону забредал какой-нибудь матрос или гребец с триеры, а они были людьми относительно богатыми и получали не меньше чем какой-нибудь архонт и уж всяко больше чем гоплиты. Так вот, матрос или гребец в порту было явление рядовое, так им кроме обычных лепешек с котлетой могли предложить нарезанный соломкой и обжаренный в оливковом масле картофель с красным соусом под интригующим названием «кетчуп» (все это с разросшегося огорода дяди Васи). Но самым таинственным ингредиентом в составе так называемого комплексного меню (отдельный зубодробительный термин, по уверению Агафона, пришедший с востока) был напиток под названием «содовая».

Едальня была полна и гудела. Местные портовые «докеры», солдаты и матросы с толпящихся в порту кораблей и даже рабы, пребывающие на «заработках». За длинным прилавком, освещаемые снизу по пояс огнем печей метались повара, похожие на представителей царства Аида. Бобров посмотрел на этот вертеп, покачал головой и спросил у стоящего за прилавком приличного с виду молодого грека:

— Агафон здесь?

Парень мотнул головой куда-то внутрь помещения. Бобров всмотрелся и увидел в полумраке неприметную дверь. Обернувшись к шкиперу, чтобы сказать, что в его услугах пока не нуждается, Бобров заметил, как разгораются его глаза при взгляде на предлагаемые блюда. Тогда Бобров выудил из поясного кошеля тетрадрахму с афинской совой и вручил шкиперу со словами:

— Только не злоупотребляй.

И, минуя проход сбоку от прилавка, увидел, как шкипер ставит на деревянный поднос сразу две плоские керамические тарелки с Агафоновыми яствами и два же высоких, суженных кверху наподобие амфор, стакана. Бобров усмехнулся и прошел через кухню к двери.

Агафон за прошедшее время, казалось, еще больше растолстел, стал каким-то лоснящимся и жутко респектабельным. Он сидел за большим столом под горящими на стене двумя светильниками и что-то вдумчиво записывал в прошнурованной пачке листов папируса. Не поднимая головы, Агафон поинтересовался:

— Ну, что надо?

— Да ничего, собственно, — сказал Бобров, садясь напротив. — Просто зашел поинтересоваться, как дела.

Агафон дернул головой как мул, которого резко потянули за узду.

— Александрос! — воскликнул он изумленно.

Но книгу свою все-таки поспешил закрыть.

— Сепию размажешь, — сказал Бобров, кивая на книгу.

Но Агафон не поддался.

— У меня там специальный папирус, — сказал он небрежно. — Ты пришел, чтобы мне на это указать?

— Даты, Агафон сегодня ироничен как никогда, — сказал Бобров, улыбаясь. — Или ты теперь всегда такой? А пришел я посмотреть, как у тебя идут дела. И может что подсказать, а может и наоборот, подсмотреть.

Агафон оживился. И даже из-за стола встал, явив на обозрение толстые волосатые ноги, высовывающиеся из-под хитона. Однако, побегать по комнате как прежде у него не получилось. А может он просто посчитал это унижающим его достоинство.

Сам видел, — сказал он, неспешно прохаживаясь по комнате, четыре шага туда и столько же обратно. — Здесь у меня, можно сказать, основное заведение. Есть еще одно, в непосредственной близости от агоры. Там, понимаешь, и ассортимент другой, и цены повыше, потому как там далеко не грузчики. Там народ состоятельный, государственными делами увлекается. А так как государственные дела не насыщают, а завтрак ранний, а обед поздний, то тут я со своим легким перекусом и внедряюсь. Еще полмесяца назад относились с недоверием, а сейчас хочу расширяться. Даже Антипатру вон занес, чтобы побольше демократии разрешил. Ему все равно, а мне оболы. А еще у меня в сиракузском порту такая же таверна. Не Пирей, конечно, но там и карфагеняне бывают, и от них уже предложение поступало. Да, кстати, мне нужна еще одна мясорубка.

— Для чего тебе еще одна? — удивился Бобров. — Прикупи раба покрепче, пусть крутит шибче.

— Да нет, — отмахнулся Агафон. — Одним рабом здесь не обойтись. В Коринфе точку открываю.

— Ишь ты, — сказал Бобров. — Так ты скоро все Средиземноморье под себя нагнешь.

— А то, — Агафон приосанился. — Про твою долю я помню, — однако, на этот раз в его голосе не было энтузиазма.

— Это хорошо, что ты помнишь, — сказал Бобров. — Поэтому сегодня вечером заберешь соду и лимонную кислоту. Там много и одним рабом ты не отделаешься.

Глаза Агафона загорелись.

— Тут в порту столько народа, желающего заработать, что за обол они твой корабль целиком сюда притащат.

— А вот корабль не надо.

Вернувшись, Бобров вытребовал Элину и начал потихоньку вводить ее в курс дела. Тут же восстал Никитос и потребовал объяснится. А когда Бобров объяснился, Никитос впал в прострацию и сутки из нее не выходил. А потом напился пьян, ходил по усадьбе и богохульствовал. Хорошо,

что оставшиеся в городе жрецы его не слышали. А в поместье был только храм Асклепия, который «медпункт», и тамошние жрецы на Никитосовские вопли внимание не обращали. Но идея с жрецами Боброву понравилась и он поручил это дело Евстафию. Евстафий, как человек грубый и вообще солдат, взял четверых мордоворотов и почти силой доставил чету Никитосов в храм Девы, где они в присутствии простимулированных жрецов (для надежности, конечно) принесли подписку… то есть клятву о неразглашении.

Никитос сразу протрезвел и проникся. С одной стороны, конечно, обидно ортодоксальному греку, что его баба будет им же руководить. Да такого от падения Трои никто не слыхивал. А с другой стороны… Никитос прикинул, что власть-то над огромным поместьем, как ни крути, будет в руках его жены. Которая перед богами и людьми. А там возможны варианты. И отправился домой веселым. Бобров проводил его подозрительным взглядом.

Злина, осмыслив грандиозность задачи, сперва жутко перепугалась. Но Бобров, изображая беспечного доброго дядюшку, сказал, что управление хозяйством поместья ничем не отличается от управления домашним хозяйством, только что народу побольше, да пространство поширше. Тем более, что на своих местах остаются Андрей и Евстафий, которые пока ничего не знают, но со временем принесут ей клятву верности. Бобров даже написал ей целую инструкцию и Элина, забросив все дела, бродила по дому, подняв глаза к потолку, и бормотала текст. Потому что Бобров требовал знать инструкцию наизусть.

Несмотря на то, что в тайну были посвящены только Златка, Апи и Дригиса, ну еще Никитос с супругой и Смелков, которые ну никак не могли проболтаться (себя Бобров исключил сразу как и Вована, пребывающего в южном полушарии), по поместью поползли слухи. Слухи были неопределенные и широкодиапазонные. От поголовного переселения в южную Африку до широкомасштабной войны с Боспором. Причем, многие склонялись именно к войне. Тревожно оглядываясь, рассказывали страшные подробности. К Боброву даже пришел озабоченный Евстафий и потребовал разъяснений. С трудом удалось его успокоить, пообещав увеличение средств на оборону и совершенно новое оружие. Бобров знал, что с Боспором действительно придется воевать, но еще не скоро. А скифские войны из-за переселения потенциального противника в Африку вообще превращались в фикцию. А может как раз это и сподвигнуло Боспор на установление своего господства на всем Крымском полуострове. Видать, им Керчи с Таманью становилось мало. А тут как раз скифы отъезжают.

Бобров задумался. Войско у боспорцев было поболее херсонесского. А если еще роксоланы подтянутся. Он не предполагал, а твердо знал, что, увидев перед собой стены Херсонеса и практически незащищенную огромную усадьбу, боспорцы не затруднятся с выбором. А херсонеситы вряд ли придут на помощь. У их стратегов совершенно иные понятия о чести и достоинстве. Исходя из этого, Бобров решил под занавес своего правления слегка усадьбу укрепить. Но склоны и так были обвалованы и эскарпированы. Другое дело, что зрительно это выглядело несерьезно. Поэтому больше для оказания впечатления на потенциального противника было затеяно строительство оборонительной башни. Прототипом башни была выбрана Константиновская батарея. Не по размерам, конечно, а по конструкции. И еще, башня была круглой и без дверей. А гарнизон в нее проникал из подвала усадьбы по подземному ходу. Причем Бобров не заставлял народ рыться в подземелье подобно кротам, они просто вырыли глубокую канаву, закрыли ее бетонными перекрытиями с привозным цементом и засыпали сверху выбранной землей, тщательно ее разровняв и украсив сверху зелеными насаждениями.

Саму башню с глухим первым этажом строили из бетона методом скользящей опалубки. Гравия вокруг было навалом, а крупные камни молотами разбивали выделенные для этого воины. Евстафий окончательно уверился в том, что войны не миновать и гонял своих орлов в хвост и в гриву. На втором этаже Бобров предполагал установить пять пушек на морских станках, стволы которых заказал Смелкову. Кузнецы готовили запасы картечи и ядер. А далеко на границах поместья и поближе к соседям копали селитряные ямы.

Кроме того, Бобров не забывал и про свой корабль. Пару раз в неделю он обязательно наведывался на верфь и устраивал грандиозный разнос. Чтобы послушать его сходились все работники, а потом шепотом пересказывали друг другу новые выражения. Но дело двигалось, и корпус был уже готов. Бобров не собирался городить на фок-мачте четыре яруса парусов, решив ограничиться тремя и, соответственно, одной стеньгой. Грот— и бизань-мачты он по-прежнему решил делать «сухими». Вован, разглядывая чертеж парусности, очень одобрял вооружение судна баркентиной. Нравились они ему и на ходу, и по маневренности.

Вован, словно только и ждавший за углом упоминания о себе, тут же явился. Флагман едва успел пришвартоваться, как с его борта буквально посыпались все, бывшие в Африке пришельцы и бросились к встречавшему их Боброву. Хорошо еще, что Серегу отвлекла Дригиса, а то бы быть Боброву окончательно погребенным под градом вопросов. А так он быстро объяснил приплывшим, что вся информация будет только после обеда и сугубо конфиденциальной. А сейчас всем рекомендовалось не галдеть и мирно шествовать в усадьбу. Расслышавшие это члены команд и грузчики на пирсе лишний раз уверились в том, что что-то грядет.

Обеда, понятно что, не получилось. Присутствующим явно было не до еды. Пришельцы уже знали, что к чему и жаждали подробностей, а местные после потребления слухов, не знали чему верить и жаждали конкретики. Бобров не обманул надежд ни тех, ни других.

Сначала он кратко ознакомил собрание с тем, что пришельцы уже знали и успели худо-бедно переварить. Для местных полученная информация была наверно даже похуже чем обухом по голове. По крайней мере, для Андрея она явно ничего хорошего не несла. Старый вояка Евстафий

держался относительно спокойно. Но чего ему стоило это спокойствие, можно было догадываться. Присутствующая здесь же чета Никитосов восприняла информацию спокойно, что могло бы стать поводом, но окружающим было не до этого.

Выждав паузу, чтобы собрание прочувствовало и оценило, Бобров перешел к последствиям. Рассказывал он это скорее для местных. Потому что последствия от закрытия портала сказывались в основном на них и в большой степени зависели от их действий. По тому, как насупился Евстафий, стало понятно, что его наконец-то окончательно проняло. Он даже не заметил, что его жена вцепилась ему в плечо и, вся побелев и до предела расширив глаза, вслушивается в речи Боброва.

А Бобров, попугав присутствующих, перешел к плюшкам. Дав для начала слово Дригисе, Бобров порадовался реакции пришедшей было в уныние публики на количество хранящихся в подвале талантов. Потом опять забрав нить разговора в свои руки, он поведал о тех ручейках и речках серебра, которые должны будут обеспечивать существование поместья. Туда входили кроме Андреевых виноградников, дяди Васиного огорода, Млечиного стада, Бобровской судоверфи, Серегиного тарного производства, Вовановой судоходной компании, Никитосовских лавок и, наконец, коммерческого банка и страховой компании, небольшое ювелирное хозяйство, деревообработка и кузница. Кроме того, никто не отменял торговлю с центральной Африкой. Объем, конечно, снизится, но уже следующие рейсовые корабли повезут туда для посадки черенки сахарного тростника, а это очень хороший задел на будущее.

Хозяйство Агафона Бобров оставил на сладкое, рассказав все в подробностях. Особенно это понравилось Андрею, которому и поручили курировать Агафона под лозунгом «инициатива имеет инициатора», чтобы тот вдруг не забыл кому обязан.

Евстафию Бобров пообещал полное перевооружение вверенного ему гарнизона с завозом немереного количества патронов. Евстафий сразу повеселел и, видно, принялся в уме подсчитывать, какое количество врагов он сможет отправить кАиду. Получалось очень уж много. Особенно, когда Бобров сказал, что поделится с ним секретом зелья, гораздого не только делать врагов клиентами Аида, но и вносить в их ряды панику, способную повергнуть в бегство даже огромное войско.

Рассказав практически все, Бобров призвал народ передохнуть и вернуться к обеду. На этот раз яствам не преминули отдать должное. Как, впрочем, и вину. Выждав полчасика и дав всем расслабиться, Бобров приступил чуть ли не к самому главному. Все, что он сказал до этого, было

лишь подготовкой к тому, что он собирался сказать сейчас.

— А теперь, — начал он таким тоном, что все замерли, — я попрошу поднять руки тех, кто уйдет через портал в двадцатый век. Да, да, все равно местный он или не местный.

— А мы как? — тут же спросила Апи.

— И вы как все.

Почти моментально подняли руки супруги Комаровы, на несколько секунд запоздала Нина. Серега медлил, поглядывая на Боброва и, когда тот поднял руку, с огромным облегчением, или это Боброву только показалось, тоже проголосовал «за». Девчонки вели себя в точности как Серега. Они дождались Боброва и тоже подняли руки. При этом Златка ему подмигнула, а Апи показала язык. Не стало неожиданностью и «за» Меланьи. При этом она подняла руку даже раньше Боброва. Наверно они с Юркой заранее сговорились.

А вот то, что не подняли руки Петрович, дядя Вася и Вован, оказалось для Боброва сюрпризом. Причем он даже не понял сперва — приятным или неприятным.

— Объяснитесь, — потребовал он.

Первым по старшинству выступил дядя Вася. Его выступление было наверно самым кратким. Он сказал:

— Не хочу, — и напрочь замолчал.

Бобров подумал и повернулся к Петровичу.

— Ну а что? — Петрович огляделся. — Я здесь чувствую себя человеком. Причем нужным человеком. Понятно, что жрец Асклепия — это все баловство. А вот поесть, попить, — он улыбнулся. — А там я никому не нужный пенсионер с копеечной пенсией.

— Причем здесь твоя пенсия Петрович? — в сердцах сказал Бобров. — Ты же богатый человек. Что хочешь то и делай.

— А я ничего не умею кроме как лечить людей, — тихо сказал Петрович. — Да и Ефимия туда не хочет, — выдвинул он последний аргумент.

Бобров махнул рукой.

— Ну а ты? — он обратился к Вовану. — Тоже чувствуешь себя человеком?

— Я чувствую себя капитаном, — ответил Вован и взгляд его слегка затуманился, а Млеча плотнее прижалась к его плечу. — Здесь море, корабли и свобода. Там же полное дерьмо.

Вован выразился гораздо определеннее, так, что даже Бобров поморщился.

— Больше никто не хочет? — спросил Бобров, оглядывая собрание.

Больше никто не хотел.

— Тогда собрание объявляю закрытым. Андрей, Евстафий и Элина останьтесь. Остальные — свободны.

Шел конец октября. Вода в море уже была бодрящей и Бобров решился. Он сплавал на ту сторону с телефоном и сказал Юрке:

— Принимай народ. Эвакуация.

Вернувшись, он объявил девчонкам:

— Собирайтесь, красавицы. И пакуйте детей. Завтра Юрка вас заберет.

Жены забузили, было и Боброву пришлось на них рявкнуть. Он это сделал первый раз в жизни и девчонки так удивились, что замолкли.

— Собирайтесь, милые, — попросил Бобров. — Потом можете меня обругать по-всякому.

Про эвакуацию никому не говорили. Пришли все. Работы встали. Люди выстроились на кромке обрыва и смотрели молча. Златку утащили под воду силой, и она едва не захлебнулась.

Бобров с Серегой держались до последнего. Температура воды достигла двенадцати градусов. Портал уменьшился до двух с половиной метров на один и один. В этот день небо было хмурым, вода свинцовой, а ветер пронизывающим.

— А помнишь… — сказал Серега.

Бобров только рукой махнул и, стараясь не глядеть на береги пирсы, погрузился в воду.

В начале ноября Юрка распродал остатки рыбы, масла и вина, и прикрыл лавочку. Особо приближенным он выдал приличные бонусы, а всякая несущественная мелочь довольствовалась выходным пособием. У него еще оставались залежи слоновой кости и носорожьих рогов, но это было до ближайшего китайца, и Юрка, заплатив кому нужно, по этому поводу не беспокоился. Бревна красного дерева он тоже сложил в кучу и теперь непристроенными у него остались только бриллианты. Изделий Нины Григорьевны со учениками у него скопилось несколько сотен карат. Юрка натолкал их в пластиковую бутылку с водой и поставил в холодильник. Тайник был, конечно, так себе, но Юрка на обыск и не рассчитывал. Никто же нигде не заявлял о пропаже крупной партии алмазов. Значит, их и не искали. А то, что в охраняемую чуть ли не «Беркутом» квартиру ворвется какой-нибудь ополоумевший участковый, проходило по разделу ненаучной фантастики.

Бриллианты у Юрки, ясное дело, не лежали мертвым грузом. Примерно раз в месяц, а если повезет, то и в два, он наугад вынимал какой-нибудь один и отъезжал с ним в Израиль, где знакомые евреи вместе со знакомыми арабами оправляли его в золото или в платину и толкали любому из лопающихся от долларов шейхам. Юрка получал две трети от цены и ему, как правило, хватало на месяц разгульной жизни. Понятно, не только ему, но еще Боброву с женами и детьми, и Сереге. И если Серега старался Юрке в разгульности не уступать, то Бобров с женами предпочитал жить скромно.

Златка по документам стала вполне официально Златой Бобровой и очень этим гордилась. А вот Апи стала ее двоюродной сестрой почему-то по фамилии Кравчук. Бобров, когда увидел это в ее новеньком паспорте с трехзубой вилкой на обложке, долго не мог прийти в себя, да и потом, едва бросив взгляд на Апи, восклицал:

— Ой, не могу! Кравчук!

Реакцию Боброва Апи еще терпела, но когда, узнав про ее новую фамилию, заржал Серега, она не вынесла и помчалась к Юрке, который, собственно, эти документы и оформлял. Сломав об его спину ручку швабры (при этом Меланья, будучи беременной, только одобрительно кивала), она добилась того, что избитый Смелков, при этом умирая от смеха, пообещал ей смену фамилии.

Когда она продемонстрировала Боброву новый паспорте фамилией Сидорова, тот похлопал ее по плечу и почему-то грустно сказал:

— Эх, Апи, тебя бы в Киев.

В старой квартире Боброва они жили скученно, но весело. Привыкшие к свободе дети носились по комнатам, выбегая на балкон, который от греха подальше Бобров закрыл со всех сторон. В какой-то день соседям снизу надоел вечный топот над головой, и они пришли разбираться. Ну и натолкнулись на Апи. А той как раз не хватало развлечений. В результате Апи, которой Бобров категорически запретил использовать против мирных обывателей любое оружие, одержала убедительную победу в словесном поединке. А когда соседка позвала на помощь мужа, то и в единоборстве без всяких правил. В результате Бобров ходил извиняться и добился-таки примирения и консенсуса, потратив всего двести долларов. Но на следующий же день позвонил Смелкову и попросил подыскать какой-нибудь небольшой домик комнат на пять, но с большим участком и с высоким забором. Причем забор в списке опций стоял на первом месте.

Серега, узнав об этом от Дригисы, с которой поделилась Златка, тоже захотел такой же. В результате Смелков убыл в Израиль раньше времени, потому что деньги катастрофически закончились.

Заходили в гости супруги Комаровы. Васильич больше молчал, даже выпив вина. Зато Петровна говорила за двоих. Она прекрасно общалась с Златкой и Апи, несмотря на более чем двукратную разницу в возрасте. Поговорив о современности и, ясное дело, обругав ее, плавно перешли к воспоминаниям, которые были еще живее всех живых. Вот тут у них сразу нашлась благодарная тема и не одна. Они перемыли кости всем обитателям усадьбы, начиная с Андрея. И если бы Васильич не сказал, что уже пора идти, потому что ночь на дворе, они бы занялись армией во главе с Евстафием, а потом плавно перешли на флот. Златка с Апи отправились их проводить до такси и Петровна, уже садясь в машину, продолжала обсуждать последние веяния в покрое усадебных хитонов и использование в кулинарии оливкового масла холодного отжима.

А вот о Нине Григорьевне, с тех самых пор, как ее посадили в киевский поезд, ничего не было слышно. Бобров, еще будучи в усадьбе, настоятельно рекомендовал ей не возвращаться домой, а уехать куда угодно. Да хоть за границу. С ее-то деньгами она везде будет желанной гостьей. Нет, дома она тоже будет желанной гостьей. Но ровно до того времени, пока у нее тем или иным способом не отнимут все деньги. Ну а потом, всякое ведь может случиться.

В первых числах декабря Юрка позвонил Боброву и сказал коротко:

— Приезжай.

Бобров уселся в свой УАЗ «Патриот», который он приобрел взамен вконец развалившейся девятки и, гадая, чем могла быть вызвана столь срочная необходимость в его присутствии, собрался отъехать. Его недоумение, хотя он никому ничего не говорил, как-то передалось Златке, и та вышла его проводить. За ней увязалась и Апи. Бобров помахал женам, стоящим на крыльце, и нажал на педаль. Изделие отечественного автопрома взревело и решительно рванулось вперед.

Ехать было недалеко — на улицу Коралловую. Чтобы доехать до Юркиного дома, отечественный автотранспорт подходил больше всего. Дорога была практически фронтовая, смесь проселка с танкодромом и, с трудом разжав сведенные на баранке пальцы, Бобров продудел у высоких глухих ворот. Ворота бесшумно отъехали в сторону. Юркин участок походил на микроботанический сад. То есть там росло почти все, что могло расти в Крыму. По периметру он был окаймлен кипарисами, платанами, соснами, буками и другими древесными насаждениями. А посередине, по классификации Боброва, росли кусты и трава.

На подъездной алее к встроенному гаражу стоял Серегин БМВ. Бобров пристроил свой агрегат рядом и прошел в дом. В холле первого этажа его встретила Меланья. Она так и не оставила своих усадебных привычек и бродила по дому в коротком хитоне, под которым заметно выделялся живот.

— Наше вашим, — ответила Меланья на Бобровское приветствие, и мотнула головой в сторону гостиной. — Они там сидят.

Бобров, однако, не торопился.

— Ты сама-то как, Мел?

Меланья только отмахнулась.

— Да скукотища, шеф. Ни с кем, понимаешь, не могу сойтись. Каждый раз думаю, чего это она на меня так смотрит. Не иначе потому, что я черная.

Бобров покачал головой.

— Зря ты так. С моими девчонками та же история. Хотя, казалось бы, белее некуда. Тоже ни с кем подружиться не могут. Только ты да Дригиса. ну еще Комаровы. Но Петровна вроде себе уже работу нашла.

— Во-во, — подхватила Меланья. — Я тоже могу найти. Санитаркой. Даже доплачивать могу. Но мой-то ведь и слышать не хочет. Что ж мне теперь, кухарку и садовника перевязывать.

Невесело посмеялись.

— Уезжать нам надо, — сказал Бобров задумчиво. — Чтобы памяти под боком не было.

— Куда? — спросила Меланья таким тоном, что Боброва передернуло.

Он пожал плечами, избегая смотреть девушке в глаза.

— Ну-у, может на остров для начала.

— А-а, — Меланья безнадежно махнула рукой. — Вот если бы обратно, — сказала она тоскливо.

За разговором они добрались до дверей гостиной и Меланья, кивнув Боброву, отошла в сторону.

Серега и Юрка развалились в креслах. Рядом на низком столике стояла ополовиненная бутылка коньяка и здоровенное блюдо, заполненное всякой всячиной, долженствующей, по-видимому, изображать закуску. Оба собеседника были уже веселые и Бобров, усевшись в третье кресло, первым делом набулькал себе на два пальца в пузатый бокал.

— Мне вас догонять надо, — пояснил он и тут же выпил.

Закусив маленьким бутербродиком из обжаренного хлеба, сыра и ломтика лимона, нанизанных на лучинку, Бобров обратился к Юрке:

— Ну, рассказывай, что задумал.

— Вон пусть Серега расскажет, — слегка запинаясь, ответил Юрка. — А то у меня уже горло болит.

Серега задумчиво посмотрел на бутылку, но наливать не стал, видимо, усовестившись.

— Этот тип, — начал он, — предлагает нам идти работать, потому что, видите ли, ему надоело нас кормить.

В этом месте Смелков вытаращился, а Бобров, потянувшийся было за вторым бутербродом, убрал руку от блюда и внимательно на него посмотрел.

— Он сказал, — продолжал между тем Серега, — что мы с тобой валяем ваньку вместо того, чтобы хоть чем-нибудь заняться. Полезным, имеется в виду.

На Юрку интересно было смотреть.

— И что он нам может предложить в качестве полезного, как знаток местных реалий? — как раз глядя на Юрку, спросил Бобров.

— Да ничего он не предлагает, — с деланным раздражением сказал Серега. — Он хочет, чтобы мы сами над этим подумали. А он, типа, окажет нам консультационные услуги.

— За деньги? — уточнил Бобров.

— Нет, безвозмездно, — сказал Серега. — Я сначала не поверил, но он подтвердил целых два раза.

— Благодетель, — восхитился Бобров. — Отец родной. Ну что ж, давай попробуем. Что мы с тобой хорошо знаем и умеем? Я вот, например, в совершенстве освоил деревянное судостроение, знаю технологию производства вина и коньяка, могу ловить рыбу и добывать алмазы. Вот со строительством у меня не очень. Кроме земляных крепостей. Ты производство вина даже лучше меня изучил, потому что пробовал его на разных стадиях готовности, алмазы добывать тоже горазд. А, кроме того, знаешь бочкотарное производство и деревянное зодчество и неплохо владеешь мечом. Так что, Юрик, — Бобров посмотрел на Смелкова, — видишь какие мы разносторонние. И где ты можешь применить наши умения?

— Не цените вы, — Смелков уже оправился от изумления, — что я для вас же, балбесов, стараюсь.

— Нет, ты видал, Серега, — вскинулся Бобров. — Этотторгаш для нас старается. И, между прочим, за наши же деньги.

— Да уж, — глубокомысленно изрек Серега.

— А вообще, действительно, — вдруг сказал Бобров, резко меняя тональность разговора. — Скукотища жуткая. Заняться нечем. Как ты выживаешь в этой атмосфере? Кстати, тебе ведь тоже практически нечем заняться.

— А вот так и выживаю, — обрадовался Юрка резкому переходу. — До этого бегал, понимаешь, как настеганный. Ни минутки свободной не было. Зато сейчас отдыхаю. Вот полностью в себя приду, наверно тоже скучать начну.

Бобров подумал и налил себе еще, игнорируя вопросительный взгляд Сереги.

— Похоже, мы уже в себя пришли.

— Послушайте, — сказал Серега. — Насколько я понял, тут, из того, что шеф перечислил, вообще ничего не покатит. Иначе бы хоть что-нибудь да было. Народ занят в основном торгашеством и услугами тем же торгашам в меру умения, денег и связей. Судоремонтом в городе занимаются от силы две сотни человек. Ну, нахлебниками над ними сидит еще пятьдесят человек. Судостроения нет вовсе. Хотя регистров целых четыре. А раньше один справлялся. Вы скажете — и хорошо, значит площадка свободна. Понятно, что свободна. А продукцию с этой площадки куда девать? Внешний рынок забит, туда не сунешься. Когда была страна, у нас свой рынок был. А теперь страны нет… — Серега махнул рукой.

Помолчали. Потом Юрка, словно оправдываясь, сказал:

— Все ты правильно говоришь. Да. Но ты не учитываешь одну деталь. Я насчет внешнего рынка. Да, он забит. Но… Там есть одна огромная дыра. И называется она ценой изделия. Сделай цену на десять процентов ниже и к тебе выстроится очередь.

— Правильно, — подхватил Серега. — А чтобы уменьшить цену изделия, надо зарплату платить поменьше. Потому что налоги и взятки никто уменьшать не будет. Ты ведь и это предлагаешь?

— Ну да, — не смутился Юрка. — А что вы хотите? Капитализм — мать его! Ни вы, ни я его не устанавливали, а вот играть мы вынуждены по его правилам.

— Да уж, — вмешался Бобров. — Рабовладельческий строй был куда как честнее.

— Это потому, — сказал Юрка, — что у вас был портал и я.

— В какой-то мере — да, — согласился Бобров. — Но я начинаю думать, что мы бы с Серегой выкрутились, даже не имея портала. Просто это было бы дольше и сопрягалось с некоторыми трудностями.

— А то, — сказал Серега и налил себе еще, впрочем, не забыв и остальных.

— Да ладно вам ностальгировать, — Юрка, по мере понижения уровня напитка в бутылке, становился все более деловым (от вина, кстати, такого эффекта почему-то не достигалось). — В общем, слушайте сюда. У нас имеется фактически два варианта развития событий. Первый — сидим на заднице ровно (место расположения задницы каждый выбирает по вкусу, не забывая при этом, что у нас есть собственный остров и замок на нем), ничего не делаем и прожигаем жизнь. Если прожигать жизнь экономно и тратить не больше миллиона в год на нос, то нам хватит на сто лет. То есть детям гарантированно что-то остается.

— Миллион, — сказал Серега. — Это ж сколько буханок хлеба, колбасы и водки можно накупить. А если…

— Заткнись, — оборвал его Юрка. — Второй вариант — чтобы таким деятельным товарищам, как мы, не сдохнуть от скуки, мы основываем и развиваем свое дело. Вот что ты, шеф, умеешь лучше всего?

— Корабли строить, — быстро ответил Бобров, и потянулся было за бутылкой, но Юрка отодвинул ее подальше.

— Аты, Серега?

— Алмазы добывать, — буркнул тот.

— Ясно, — сказал Юрка. — Серегу придется отдать в школу. И чтобы его там каждый день лупили линейкой по рукам и ставили в угол на горох.

— Чего каждый день-то? — возопил Серега.

— Ладно, — сжалился Юрка. — Через день. А если серьезно, Серега, как универсал будет отвечать за производство компактных паровых машин. Помните, какие вы ставили на багги в южной Африке? Свяжемся с изобретателем и предложим ему любое финансирование с последующей долей в проекте. Сразу оговорю — за мной снабжение и сбыт, потому что в вашей технике и технологии я ни уха, ни рыла. Ну и как вам варианты? Не хотите выбрать прямо сейчас?

— Ну-у, протянул Серега, — ты и вопросы задаешь, барин. Тут помощник нужен. Гомо сапиенс.

Бобров был более конкретен.

— Нужно поговорить с девчонками. Они, конечно, примут любое мое решение, но предварительно поставить их в известность я просто обязан. Ты ведь небось тоже не в одиночку под одеялом все обдумывал.

Юрка почесал затылок и признался:

— Нет, конечно. Но Мел еще та авантюристка и первый вариант она отмела сразу.

— А ведь заманчиво, — сказал Бобров. — Верно, Серега?

— А подите вы, шеф, — ответил Серега.

— Что? Неужели не хочется? — делано удивился Бобров. — А впрочем, я тебя понимаю. Ты человек еще молодой и в тебе не полностью угас дух авантюризма.

— Это кто тут старый? — в свою очередь изобразил удивление Серега. — Слышь, Юрик, шеф-то у нас оказывается мерзкий старикашка.

— Ага, — сказал Смелков и поежился. — Ты это его женам скажи и, я тебя уверяю, получишь много незабываемых минут.

— Нет уж, — решительно сказал Серега. — Еще зарежут. С кем тогда шеф работать будет.

— Да ну вас, — сказал Бобров. — Юрик, давай вторую бутылку. Гулять так гулять.

К середине второй бутылки на бумаге было зафиксировано все: необходимые площади и желательное их расположение; необходимое оборудование; необходимые материалы и комплектующие; необходимое количество работников и их квалификация; контрагенты и партнеры. Бобров посмотрел и сказал, что все это здорово, но, не имея конкретного проекта с гарантированным сбытом, все, что написано, похоже на след от вил на воде.

— И тут на арену выходит Смелков.

Юрка раскланялся, не вставая с кресла. За это тут же выпили.

— А что, мужики, — слегка заплетающимся языком произнес Серега. — Не пройтись ли нам по весне на яхте по местам, так сказать, боевой славы. Милет, Афины, Кносс, Сиракузы.

— В Африку сходить, — добавил Бобров.

— Не, в Африку не надо. Там жарко.

— А давайте в апреле, — сказал Юрка. — Я за оставшееся время как раз заказчиков подыщу. А, вернувшись, и начнем прямо по списку.

Бобров посчитал на пальцах, посмотрел в потолок.

— А давайте. Насколько я помню, у нас на яхте как раз три приличных каюты.

— Четыре, — уточнил Юрка. — И две, как ты выразился, неприличных.

… Оставшиеся месяцы были заполнены ожиданием. Девчонки выслушали рассказ Боброва о предполагаемом открытии нового предприятия, вопреки его ожиданиям, совершенно равнодушно, а вот то, что их собирались прокатить по весне по Средиземному морю, неожиданно вызвало у них взрыв энтузиазма. Дригиса теперь дневала и ночевала в доме у Бобровых. Тем более, что Серега забрал Бобровский автомобиль и укатил договариваться за паровую машину, потому что изобретатель этой машины, по слухам, жил в российской глубинке, куда Серегин БМВ был не вхож. Юрка с утра привозил растолстевшую Меланью, которая хоть и принимала участие в общей колготне, но очень осторожно. Повсюду носились дети, которых вдруг стало очень много. Бобров сбегал от этого бедлама в свою старую квартиру, где в относительной тишине предавался мечтаниям и теоретическим изысканиям в области деревянного судостроения.

Через полмесяца явился Серега. Почему-то поездом. Приведя себя в божеский вид, он заявил, что по тамошним дорогам можно ездить только на танке, да и то с трудом. Бобров понял, что обратно он свою машину не получит. Впрочем, были и приятные известия. Изобретатель, узнав о планах новоиспеченных предпринимателей, сперва никак не мог этому поверить, и Сереге пришлось пустить в ход все свое красноречие. При этом он заметил, что если бы на его месте был Бобров или вообще Юрка, то вполне можно было обойтись одним красноречием. А так пришлось дополнять деньгами. Деньги изобретателя убедили окончательно, и он бросился в свой сарай, даже не дождавшись Серегиного отъезда.

Между тем, зима стремительно подошла к концу, и Юрка пригласил сотоварищей на место будущей верфи. Это был большой ангар, крытый оцинкованным железом, расположенный за конечной десятого троллейбуса.

— А как плавсредство, которое мы, может быть, построим, на воду спускать? — поинтересовался Бобров. — Тут же весь берег застроен.

— Ты сначала построй, — резонно возразил Смелков. — И потом, есть такая прекрасная штука, называется трейлер. Грузишь и везешь куда надо. И вообще, смею вам заметить, что на начальном этапе постройка судов длиннее десяти метров не предусмотрена. Я, исходя из этого, и договариваюсь.

— И что? — недоверчиво спросил Бобров.

— И всё, — ответил Юрка. — Но это пока.

Когда зиме осталось несколько дней до торжественного финала, Меланья затеяла рожать. Петровна увезла ее к себе, где, благодаря собственному авторитету и Юркиным деньгам, выбила отдельную палату. Уезжая, Меланья заявила, что для ее племени родить, это как высморкаться. Бобров подумал, что это она сказала, чтобы хоть немного успокоить переживающего Юрку. Но получилось так, что Бобров ошибся и в положенный срок счастливый отец получил от Петровны жену с ребенком. Когда вся толпа болельщиков приехала к Смелкову домой и полученную девицу распеленали. Юрка недоуменно сказал:

— Братцы, да она белая.

На что Меланья заявила:

— Сама не знаю, как получилось. Но все было по-честному.

… Яхта пришла из Афин в середине апреля и обосновалась в Балаклаве, втиснувшись кормой среди моторных «мыльниц» и выдвинув бушприт едва ли не на середину бухты.

— Братцы, — сказал Юрка. — Простите, но не могу. Девчонке еще и двух месяцев нет. Куда ей в море.

— Понятно, — сказал Бобров. — Девчонке рано, Меланья не хочет, а ты не можешь. А раньше каким местом думал?

Юрка повесил голову.

— Ну, я хотел как лучше, — потом в глазах его что-то мелькнуло. — А идите одни. А что? Зато за столом не тесно будет.

— Ага, — сказал Бобров. — Всю жизнь мечтал об одиночном плавании. Только я тебе не Слокам. И даже не Чичестер. Опять же, Серега…

— Ну, возьмите кого-нибудь. Ну что вы на меня так смотрите?

— Может нам лучше подождать, пока у тебя дочь подрастет?

— И в школу пойдет, — тут же добавил Серега.

На Юрку жалко было смотреть. Странно, раньше человек как-то не мучился угрызениями совести. Неужели на него так повлияло рождение дочки. Меланья ладно. Там было все понятно. Она вела себя в точном соответствии с законами природы. То есть, как наседка. И не дай боги зашуметь рядом с дверью в детскую — заклюет, невзирая на авторитет. Остальные деффки, слетаясь в Юркин дом, вели себя аналогично, но еще и с высот личного опыта. Например, Златку Меланья слушалась беспрекословно.

Мелких детей допускали не выше первого этажа. Но они зато оторвались на Юркином участке, вытоптав Смелкову всю ботанику.

В общем, когда состоялся разговор, веселье было в самом разгаре. Бобров даже стал опасаться, что после Юркиного демарша аналогично могут поступить и девчонки. Бобров, конечно, муж и Великий Вождь, но оставлять подруг один на один с, может быть возникшими проблемами, было как-то не по совести.

Бобров думал, время шло. Капитан сначала звонил каждый день и интересовался, мол, доколе. Потом стал звонить через день. Потом через два. А что, зарплата команде шла — они же считались в море. Большинство было из города, так что, когда не на вахте, ночевали дома. Пока в первых числах мая Смел ков не сказал:

— Нашел я вам компаньонов. Целых шесть человек.

Бобров удивился.

— Как это? Ты же из дома не вылезаешь.

— Ну правильно. Ко мне приезжал родственник. Он служит на «Москве». На днях он встретил бывшего сослуживца. Тот год назад ушел в отставку, занялся какими-то махинациями и неожиданно разбогател. И теперь хочет жену и друзей провезти по морю. Родственник ему рассказал о нашем случае. Тот ухватился обеими руками и вот утром позвонил, и я ему назначил на завтра в девять на набережной возле яхты. Съездишь?

— Не нравится мне это, — покачал головой Бобров. — Ну, уж коль договорился, съезжу. Только я безлошадный — девчонки тачку отобрали.

— Ничего, с Серегой сговоритесь.

Серега, как всегда, опоздал. Поэтому на место они приехали в девять пятнадцать. На краю набережной, напротив пришвартованной кормой яхты, стояла группа молодых людей и что-то оживленно обсуждала. На корме, облокотясь о блестящие релинги, занял позицию вахтенный матрос. На лице его была написана глубокая задумчивость.

Бобров, когда они с Серегой подошли поближе, понял матроса — половину группы составляли девушки. Высокие, густоволосые и очень красивые. Та, что выглядела постарше, была коротко острижена и лицом кого-то напоминала. Бобров стал рыться в памяти, но тут его толкнул локтем Серега, он поднял глаза, и оказалось, что они уже совсем рядом и все шестеро с интересом на них смотрят.

Бобров сделал общий полупоклон и представился:

— Бобров.

Он думал, что говорить будет тот, кто выглядел постарше, но, как оказалось, заблуждался — первым представился, чуть вышедши вперед, худенький паренек немного выше среднего роста и чуть пониже самого Боброва. За левую руку его, повыше локтя, держалась наверно самая красивая девушка из трех.

— Валентин.

Content

Александр Барышев
Южно-Африканская деспотия

Здесь будет

День-ночь мы идем по Африке