Дмитрий Поляков-Катин

Берлинская жара

1942 год

Лейпциг, Линнештрассе, 5,

Институт физики при Лейпцигском университете,

23 июня

В тот день профессор Гейзенберг вел семинар по атомной теории, используя перерывы между лекциями для игры в настольный теннис. В этом сказывалось скорее свойство жизнерадостной натуры светила квантовой механики, нежели склонность к педагогическим изыскам. Он побеждал красиво, неожиданным срезающим ударом после долгой игры «на равных». Проигрывать он не любил и не умел.

Никто бы не подумал, что в это время в бункере под неприметным бараком на территории Института физики (литера D8) осуществлялся эксперимент, положительный исход которого способен был вывести военную машину рейха на недосягаемую высоту.

Два месяца назад смонтированный на глубине пяти метров урановый котел «L–IV», состоящий из двух соединенных друг с другом алюминиевых полусфер, внутрь которых поместили 750 килограммов урана и 140 килограммов тяжелой воды, и опущенный в резервуар с водой, выдал ошеломительный результат — до поверхности котла долетало большее число нейтронов, чем излучал находящийся в центре источник.

Работавший с Гейзенбергом профессор Георг Дёпель, взволнованно жестикулируя, докладывал в Управлении вооружений сухопутных сил: «Таким образом, эта конфигурация котла обеспечивает рост нейтронов на тринадцать процентов! Рост, господа! Можно уверенно говорить о небывалом успехе немецкой физики! Если мы увеличим котел, загрузив в него примерно пять тонн замедлителя и, скажем, до десяти тонн сплавленного металлического урана, то мы получим работающую урановую машину!»

Спустя месяц завод № 1 во Франкфурте приступил к изготовлению пластин урана, произведенного концерном «Дегусса», для лейпцигского котла.

Прямо во время лекции в зал влетел перепачканный сажей ассистент Дёпеля, сжимающий в руке респиратор и защитные очки, которые запрещено было выносить за пределы объекта D8, и знаками попросил Гейзенберга выйти. Тот нахмурился и, объявив короткий перерыв, подошел к бледному, как собственный халат, парню. Пока они бежали по коридорам, ассистент срывающимся от возбуждения голосом сбивчиво рассказывал о случившемся:

— Понимаете, господин Гейзенберг, мы достали котел из воды. Профессор Дёпель распорядился достать котел из воды, потому что он был в воде, и вдруг — пузыри. Мы проверили, а там — водород. Наверно, уран среагировал с водой. Решили вынуть котел из воды. Ну, мало ли, сколько там ее попало внутрь? Может, там течь, надо было проверить.

— Достали — и дальше? — не выдержал Гейзенберг.

— А дальше Тео совсем чуть-чуть ослабил колпачок штуцера, самую малость. И тут воздух начал сперва затягиваться внутрь, с такой силой, со свистом, как будто там вакуум, а потом из трещины повалил огонь… брызги огня. Трещина растет. Я побежал за водой, профессор Дёпель послал меня за водой… и сам побежал. Потом мы стали тушить, и профессор велел выкачивать тяжелую воду, чтобы спасти котел. А оттуда дым, клубами, черный. По трещине даже алюминий поплыл.

— Так сбили огонь или нет?

— Огонь сбили. А котел — назад, в воду…

Когда они вбежали в лабораторию, Дёпель сидел верхом на стуле и, положив локти на спинку, курил. Он вскинул глаза на тяжело дышащего Гейзенберга.

— Слыхали? — абсолютно спокойно сказал он. — «Шальке» все-таки проиграл мюнхенцам. Без Фюллера и Берга это уже не команда.

Чуть помедлив, Гейзенберг натянул защитный комбинезон и решительно прошел в помещение, где находился котел. Спустя пятнадцать минут он вернулся.

— Вот что, Георг, — тихо сказал он, зачем-то растирая ладони, — сейчас я пойду в аудиторию, чтобы закончить семинар. Через два часа вернусь. — Он положил руку на плечо Дёпеля. — Вы молодец. Постарайесь зафиксировать ситуацию, просто зафиксировать. Но будьте осторожны. Не думаю, что будут еще сюрпризы.

Гейзенберг ошибся. За время его отсутствия температура котла неуклонно росла. Дёпелю ничего не оставалось, кроме как растерянно констатировать накаливание установки. Он определенно не понимал, что следует предпринять при таком положении вещей. Опять вызвали Гейзенберга. К моменту его появления вода, в которую был погружен котел, начала парить.

Стараясь не торопиться, Гейзенберг облачился в защитную одежду: очки, комбинезон, сапоги, респиратор; долго, вдумчиво натягивал перчатки, — но только ступил за порог зала с котлом, где собрались все участники эксперимента, как стены и полы лаборатории поразила ощутимая дрожь.

— На выход! — закричал Гейзенберг. — Все вон отсюда!!

Едва выскочили наружу, лабораторию потряс мощный взрыв. Из глубины бункера ударил фонтан из пылающих крупиц урана, бетонные опоры зашатались, ленты желтого пламени опутали здание. В соседних домах посыпалась штукатурка и лопнули стекла. Секунда-другая, и безымянный объект D8 заполыхал, как факел.

Пожарные расчеты прибыли на место катастрофы на десять минут раньше подразделений гестапо…

Свежеиспеченный министр вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер раздавил недокуренную сигару в мраморной пепельнице, сосредоточенно наблюдая, как крохи табачного огня затухают, превращаясь в пепел. Затем перевел взгляд на сидевшего напротив Гейзенберга, вид которого, как ему казалось, излучал беспечность.

— И все же, мой дорогой Вернер, с каким резюме вы меня оставите? Лаборатория разрушена, существенные объемы урана и тяжелой воды утрачены. Что мне сказать фюреру? — с трудом сдерживая раздражение, спросил Шпеер.

Гейзенберг посмотрел на него почти весело.

— Знаете, я придерживаюсь того мнения, что к успеху мы поднимаемся по ступеням провалов и неудач. Иного пути познания не существует. Да, мы потеряли порошковый уран и тяжелую воду. Но мы говорим уже о другом типе замедлителя. А уран станем использовать только твердый. Наука — это не «мерседес», в котором есть педаль газа. А фюреру доложите — путь к созданию оружия возмездия открыт. Теперь уже безусловно. Урановый котел начнет работать, и очень скоро. — Гейзенберг постучал пальцем себя по лбу. — Он уже работает. Так и скажите.

1943 год

Берлин, Вильгельмштрассе, 77,

Рейхсканцелярия,

14 мая

Гитлер появился в зале совещаний, расположенном со стороны Фоссштрассе, из боковой, неприметной двери, откуда его никто не ждал, одетый не в серый полевой мундир, как обычно, а в темно-синий шевиотовый костюм с широкими лацканами и в новых очках на носу, к которым еще не привык, отчего он сделался похож на учителя словесности из баварской глубинки. За ним следовал рейхсляйтер Борман, приземистый, плотный, подвижный, пышущий свежестью полного лица, на днях назначенный личным секретарем фюрера. Коротко поздоровавшись, Гитлер долго приглаживал волосы напряженно выгнутыми ладонями, бросая на собравшихся настороженно-внимательные взгляды, и молчал. Молчали и вызванные на совещание высшие чины вермахта, СС и МИДа (всего девять человек), давно изучившие повадки фюрера и спокойно ожидавшие начала. С учетом участившихся авианалетов союзников на Берлин проводить такие собрания в помещении Рейхканцелярии можно было считать небезопасным, однако фюрер хотел показать себе и своим подчиненным, кто в доме хозяин; к тому же формат был определен как краткое совещание. Несмотря на распоряжение фиксировать все выступления участников подобных мероприятий, в зале отсутствовали стенографисты. Это указывало на неформальность данной встречи.

Гитлер выглядел усталым; казалось, он забыл что-то важное, и теперь старается вспомнить. Обожженные в газовой атаке под Ипром глаза заметно покраснели, веки набрякли более, чем обыкновенно. Наконец он внутренне собрался, выпрямил спину, черты лица обрели твердость, в пальцах рук обозначилось напряжение. Он энергично втянул в себя воздух и так же энергично выдохнул. Это послужило сигналом Борману, чтобы объявить начало.

В течение получаса собравшиеся внимательно слушали то, что было им хорошо известно и о чем фюрер говорил практически на каждой встрече. Речь его была полна трюизмов: «нужны решительные действия», «важна концентрация возможностей», — однако в ней также присутствовало ясное понимание происходящего, основная мысль была сформулирована четко, логично и убедительно.

Суть сказанного фюрером сводилась к следующему. В результате просчетов и прямого предательства 6-я армия, оказавшись в кольце под Сталинградом, была уничтожена. «В ней было слишком много русских, — заметил фюрер, имея в виду русских добровольцев, примкнувших к Паулюсу. — А я всегда утверждал, что тевтонский дух требует чистоты». Это поставило Германию перед вопросом выбора стратегии на текущий 1943 год.

Не секрет, что пораженческие настроения посетили часть генералитета, выступившего за переход к глубокой обороне. Этот тезис фюрер снабдил ремаркой: «Я понимаю эгоизм Муссолини, который призывает меня не предпринимать наступательных действий на Восточном фронте и просит перебросить минимум пятнадцать наших дивизий в Северную Африку, чтобы не допустить высадки британского десанта. Увы, храбрость итальянских солдат, как все мы видим, осталась в Древнем Риме. Но я решительно не понимаю германских генералов, готовых отступить перед лицом военной неудачи, предпочтя сдачу завоеванных позиций нанесению мощного, концентрированного контрудара».

Далее Гитлер задался вопросом: имеются ли в сегодняшней военно-политической ситуации основания для подобного оптимизма? Ведь что скрывать — инициатива упущена, фронт растянут, да и Муссолини ждет помощи. Здесь фюрер обратился к принципу реальной политики, предложенному еще фон Рохау в середине прошлого века. «Нам кажется, что мы оказались в патовом положении. — Фюрер обвел тяжелым взглядом собравшихся и откинулся на спинку кресла. — Но никогда еще международное положение Советов не было столь шатким, как сегодня. Никогда противоестественная коалиция англосаксов и славянских большевиков не подвергалась такому испытанию, которое неизбежно сотрет ее в пыль».

По данным разведки, на днях Черчилль уведомил Сталина, что движение конвоев с военными грузами из Британии в СССР на какое-то время придется прервать, поскольку весь существующий тоннаж необходим для англо-американской операции на юге Европы. Вероятнее всего, это связано с успехом Красной Армии под Сталинградом. Очевидно, что англичане не хотят победы большевиков. Агентура в Лондоне докладывает, что Кремль в ярости. Из британских источников удалось узнать о телеграмме Сталина, направленной Черчиллю, в которой он в непозволительном тоне требует открыть Второй фронт. Судя по всему, Черчилль отказал, поскольку Сталин отозвал своего посла из Лондона. Вероятно, такая же ситуация сложилась и в отношениях с американцами: Литвинов тоже должен будет покинуть Вашингтон.

Здесь Борман передал слово представителю рейхсминистра иностранных дел Хевелю, который проинформировал о реакции мировой общественности на результаты экспертизы останков польских офицеров, обнаруженных в Катыни. «Сикорский порвал отношения с Советами. В Британии, США и Канаде растет возмущение, подогреваемое польскими эмигрантами», — кратко доложил Хевель, отняв платок от распухшего носа: он явился на совещание с высокой температурой. Кроме того, он сообщил о жестких противоречиях Сталина с союзниками в вопросе высадки последних на Балканах. «Пусть высаживаются во Франции, — якобы сказал Сталин. — Балканы — зона моих интересов».

Более того, имеются сведения о том, что Сталин решится на роспуск Коминтерна. При этих словах Хевель выразительно посмотрел на сидевшего по правую руку от Гиммлера и что-то записывающего в блокнот начальника VI управления РСХА (внешняя разведка) штандартенфюрера СС Шелленберга. Тот будто почувствовал взгляд Хевеля и, не поднимая глаз, утвердительно кивнул.

«Все эти дипломатические поражения Сталина, которые следуют одно за другим, — продолжил Гитлер, — наводят меня на мысль: не является ли сложившийся сегодня внешнеполитический пасьянс наиболее выгодным для решительного удара по истощенным силам красных? — Гитлер имел в виду разрабатываемый командованием вермахта наступательный план «Цитадель». — Курско-орловский выступ напоминает мне нос, вернее, переносицу. В боксе прямой удар в переносицу, как правило, решает исход поединка. Поэтому я хочу услышать аргументированные возражения, чтобы принять нужное решение. Доводы Моделя и Гудериана, как и присутствующего здесь Шпеера, уже вынудили меня отложить начало операции». Поспешная реплика начштаба вермахта фельдмаршала Кейтеля, что наступление следует предпринять по политическим соображениям, повисла в воздухе.

Реальная политика, сказал фюрер, заставляет нас правильно распределить приоритеты. Поэтому Муссолини придется своими силами сдерживать противника. А наш кулак следует направить туда, куда выгодно для Германии. В этой связи мы ждем от абвера, равно как и от СД, значительно большей активности в сборе оперативной информации. Гитлер обратился к сидевшему тихо, как мышь, новому начальнику первого отдела абвера полковнику Ханзену: «Кстати, где Канарис? Не так часто я зову его на совещания». Ханзен сбивчиво доложил, что Канарис в Испании. Но Гитлер не стал его слушать, махнув рукой.

В этом месте Хевель сдавленно чихнул. Гитлер удивленно посмотрел на него: «Надо лечиться, Вальтер. Сейчас не время болеть». Хевель судорожно закивал и погрузился в носовой платок.

«А теперь о главном, о том, что внушает мне оптимизм, что питает мою веру в победу. — Вытянутая рука фюрера мягко опустилась на стол. — Это великие достижения нашей науки в создании чудо-оружия, которое — теперь я в этом абсолютно уверен — поставит жирный крест на этой войне, сколько бы фронтов против нас ни открывали наши враги. И речь вовсе не о «Фау», как вы могли подумать. Речь о том, что трудно себе даже вообразить. И уже очень скоро. Предлагаю рейхсфюреру Гиммлеру, который, по моему распоряжению, возглавил весь комплекс работ по созданию нового вооружения, доложить о нашем прорыве в этом направлении». Легкое оживление в зале показало неподдельный интерес к этой теме.

Не изменив напряженной, почти робкой позы, Гиммлер поправил очки, тихо кашлянул, принял черную папку из рук Шелленберга и деликатно подвинул ее Гитлеру.

— Мой фюрер, — тихо сказал он, — прежде чем я смогу ответить на ваши вопросы и на вопросы моих коллег, прошу вас лично просмотреть этот доклад. Как вы, безусловно, понимаете, есть определенная специфика, выделяющая данную тему, и я бы просил, чтобы вы с ней предварительно ознакомились. В любом случае и я, и соответствующие специалисты круглосуточно в вашем распоряжении.

— Вы считаете?.. Хорошо. — Гитлер передал папку Борману и согласно кивнул.

Стало понятно, что Гиммлер не желает раскрывать подробности в присутствии кого бы то ни было, кроме самого фюрера. С его подачи о чудо-оружии болтали в каждой пивной, так что вера в него растаяла раньше слухов. Но вот надежды пылали все жарче.

Других выступлений предусмотрено не было. Гитлер встал. Вслед за ним, с грохотом отодвигая массивные кресла, поднялись все присутствующие.

— Я пригласил вас вовсе не затем, чтобы здесь и сейчас принять решение, — устало подытожил фюрер, — а затем, чтобы, с учетом всего здесь сказанного, вы подумали и сделали свои выводы, о которых мы еще поговорим. — Он замолчал, устремив взгляд на объемную картину Воллбера «Партийный съезд в Нюрнберге» 1933 года, и тихим голосом добавил: — Это относится ко всем сомневающимся… Хайль.

Когда они выходили из рейхсканцелярии, со стороны Унтер-ден-Линден донеслись визги сирен, предупреждающие о возможности авианалета. Надев фуражку, Шелленберг невесело пошутил, вращая пальцем возле своего уха:

— Если бы слуха Вагнера коснулись эти звуки, валькирии полетели бы под другую музыку.

Кейтель холодно посмотрел на него через монокль в левом глазу и ничего не сказал, а вот Йодль не сдержал усмешки. Идущий позади рейхсминистр Шпеер похлопал Шелленберга по плечу и шепнул ему на ухо: «Забавно».

Берлин, Шарлоттенбург,

16 мая

В лабиринте подвалов роскошного отеля «Адлерхоф», возведенного на фундаменте винных амбаров в стиле прусского эллинизма чуть ли не самим Карлом Фридрихом Шинкелем (что было, конечно, рекламным мифом), время словно застыло в точке довоенного благоденствия. По неведомым причинам самолеты союзников обходили стороной дорогу на Потсдам, зенитные батареи на Кайзерштрассе преимущественно стояли без дела, и отчасти по этой причине «Адлерхоф» уверенно держал марку спокойной и безопасной гавани для приезжающих в Берлин госчиновников, высокопоставленных военных и иностранцев.

Запоздалая весна навалилась наконец теплой грудью на измученный холодными дождями город, согрела его мягким жаром созревшего тела, и на какой-то миг могло показаться, что войны нет, а есть только солнце и цветущие под ним душистые кусты сирени. С улиц исчез наконец терпкий дух бурого угля, которым испокон века топились печи берлинских домов, и оживившиеся хозяйки кинулись драить покрытые рыжим налетом окна и подоконники своих квартир, словно смывали следы тяжелой зимы со своей жизни.

Бодро загребая кривой ногой, в бар отеля «Адлерхоф» спустился, как всегда, идеально выбритый, с фиолетовой бабочкой вместо галстука, Гуго фон Носков по прозвищу Джорджи Танцуй-нога, последний представитель захиревшего рода саксонских землевладельцев, и решительно направился в казино. Танцуй-нога был фатальный игрок, еще до войны промотавший на скачках львиную долю родительского состояния и теперь добивавший его остатки, всеми доступными способами испытывая Фортуну.

За собой на подводке он тащил упиравшегося, сдавленно хрипящего черно-белого бульдога с грозно выдвинутой нижней челюстью.

Проходя мимо барной стойки, Джорджи задержался возле одиноко сидевшего перед стаканом кальвадоса управляющего отелем Франса Хартмана, крепкого брюнета с медальным профилем и смуглой, лоснящейся кожей: над верхней губой протянулась щегольская полоска усов. По-видимому, он сидел так давно, задумавшись, ни на кого не обращая внимания. Будучи подшофе, Джорджи проскочил было мимо, но, дернувшись, застыл на месте, прикидывая, что бы такое сказать позаковыристее. Не поворачивая головы, Хартман заметил:

— Английский бульдог. Это не очень патриотично.

Джорджи дернул за поводок, пес, тяжело дыша, сел под стойкой.

— Но ведь немецких еще не вывели, — ухмыльнулся Джорджи и плюхнулся на барный стул рядом с Хартманом. — Уверяю тебя, и фюрер предпочел бы такого французскому. Мы, немцы, не любим слащавых собак.

— И как тебе хватает денег кормить такого бегемота?

Худое лицо Джорджи посетила гримаса хмельного самодовольства.

— Это мой Боров. Его зовут Боров. С ним мне не страшны никакие авианалеты.

Боровом в народе называли главу люфтваффе Германа Геринга. Хартман повернул к Джорджи лицо с насмешливой ухмылкой:

— Мой друг, с такими шутками недолго оказаться в Дахау.

— Но ты же меня вытащишь, — возразил Танцуй-нога и игриво насторожился: — Или все-таки упечешь, как велит долг немецкого офицера?

Все знали, что, являясь управляющим столь крупного отеля, Франс Хартман, как и многие сугубо штатские персоны, занимавшие важные общественные посты, неизбежно получал звание в системе СС, причем звание существенное, хотя и относился он к этому как к формальному обременению. Все знали и то, что Хартман не грешит доносами, не кичится связью с полицией безопасности, что он прост, открыт, не настаивает на единомыслии, что к нему можно обратиться в трудную минуту. К тому же он был наполовину испанцем, звали его Франсиско, являясь гражданином Германии, он сохранил и испанский паспорт, хотя и не мог без особого разрешения выезжать за рубеж, как его патрон, швед Андерсон, действительный владелец «Адлерхофа», и эти обстоятельства как-то располагали к нему всех, кто был с ним знаком.

— Знаешь что, Гуго, я дам тебе совет, абсолютно бесплатный. Ты играй в карты, в рулетку, в лапту, во что хочешь. Но не играй с гестапо. Не надо. Там работают люди без чувства юмора. А эта твоя бравада… — Хартман принял прежнюю позу, отвернувшись от Джорджи. — Ступай-ка ты в казино. Там тебя уже заждались.

Тонкие губы Джорджи вытянулись в подрагивающую нить.

— Да, — сказал он, — нам всем надо было это понять давным-давно… Идем, Боров, — обратился он к собаке, — нас уже заждались.

Оставшись в одиночестве, Хартман щелкнул зажигалкой и задумчиво уставился на красноватое пламя. Кальвадос был налит в стакан для виски, но виски, по понятным причинам, в баре не было. Он к нему так и не притронулся. В его лице нельзя было разглядеть ничего, кроме спокойствия, и лишь строгая складка между бровей выдавала внутреннюю напряженность.

— Господин Хартман, — обратился к нему бармен, худой парень, которому Хартман выбил бронь от мобилизации, — звонил портье. Вас спрашивает какой-то офицер.

— Спасибо, Гюнтер. — Хартман отодвинул стакан, поднялся, одернул пиджак и поправил галстук. — Проследи, чтобы господин фон Носков не нализался до мертвого тела. И принеси из подвала ящик шнапса. Сегодня будет много военных. Пусть девочки ведут себя по возможности скромно.

Поднимаясь по лестнице, он наткнулся на торгпреда концерна «СКФ» Свена Берглунда, тучного, краснощекого шведа с могучими руками землекопа и круглыми детскими глазами в обрамлении пушистых ресниц. Последние четыре года Берглунд беспрерывно крутился в треугольнике Стокгольм — Швайнфурт — Берлин, обеспечивая поставки шведских подшипников, уплотнителей и систем смазки для вермахта. Теперь он экстренно прибыл в Берлин из Женевы, чтобы в «Адлерхофе» встретиться с кем-то из министерства вооружений и боеприпасов, а затем получить аудиенцию у начальника управления Вагера и, возможно, у самого Шпеера.

Берглунд обрадовался Хартману, как родному:

— Знаете, Франс, о чем сейчас больше всего говорят в Женеве? Все обсуждают, — он начал загибать толстые пальцы, — Сару Леандер. Свадьбу венгерского посланника и местной графини, которая старше его на двадцать лет. Праздник винных подвалов… Что еще? А! У них заглох их знаменитый фонтан… Ужас!

— Это может стоить им слишком дорого, — покачал головой Хартман.

— Что именно?

— Беспечность. В наше время этот товар идет по двойной цене. — Хартман печально вздохнул и заметил: — До меня донеслись кое-какие слухи про Швайнфурт.

— Это не слухи. Янки пытались бомбить наш завод в Швайнфурте, но доблестная германская ПВО испортила им обедню. — Берглунд неуместно захохотал. — Признаться, в какой-то момент я усомнился в целесообразности нашей встречи с господином Шпеером.

— Как поживает ваш отец? — спросил Хартман. — Кстати, мне в руки попал интересный рецепт от подагры.

— О, я не видел его уже полгода. Он уехал на Готланд и живет там анахоретом, ни с кем не хочет общаться…

Они еще немного поболтали, потом Хартман, сославшись на то, что его ждут, откланялся, предусмотрительно пригласив Берглунда на ужин, когда тот завершит все свои дела.

Завидев Хартмана, портье глазами указал на долговязого майора, укутанного завесой сизого дыма, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу, точно конь в стойле.

— Господи, Франс, наконец-то! — кинулся он к Хартману, стуча каблуками сапог по начищенному паркету. — Как хорошо, что я тебя застал! У меня совершенно нет времени, через час лечу в Польшу, а ведь надо еще добраться до Темпельхофа. Так что постарайся меня услышать за оставшиеся три минуты.

Хартман знал этого офицера люфтваффе около двух лет. Они познакомились случайно в Париже, когда в одном из летних кафе приударили за двумя француженками, оказавшимися служащими гестапо.

— Что ж такое ты куришь-то? — с удивлением поморщился Хартман.

— А, это… Это называется махорка — даже не знаю, как перевести. Друзья привезли с Восточного фронта. Несусветная гадость, но действует как две пачки наших «Р6». Возьми, попробуй.

— Нет, спасибо. — Хартман закашлялся. — Как вообще это можно курить? Один дым сбивает с ног.

— Русские могут курить даже землю.

— Больше похоже на разновидность химического оружия, — пошутил Хартман. — Ну, ладно. Что у тебя за проблемы?

— Это не у меня. Вон смотри — karuzo[1] вправо — восхитительная фройляйн, родственница одного моего старого товарища. Идем, я тебя познакомлю. Проблемы, это у нее. Она обратилась ко мне, но что я могу сделать? А у тебя, насколько я помню, хорошая лапа в крипо. Может, поможешь ей чем-нибудь?

Из кресла, задвинутого в нишу эркера, навстречу поднялась худенькая девушка лет двадцати восьми, одетая в легкое летнее платье и шерстяной жакет. Сквозь маленькие очки на них растерянно и беспомощно смотрели прозрачно-голубые глаза.

— Вот, Дори, — сказал майор, — как и обещал. Это господин Хартман, управляющий «Адлерхофом», мой друг. Между прочим, оберштурмбаннфюрер и, вообще, влиятельный человек. Я все сказал, Франс?

— Даже с избытком.

— Ну, полагаю, Дори сама расскажет о своих бедах. А я, дорогие мои, уже улетаю. — Майор сдвинул каблуки сапог. — Больше ни минуты. Улетаю, улетаю. Адьёс, амиго!

Оставшись наедине, Хартман некоторое время молча наблюдал, как девушка что-то взволнованно ищет в сумочке.

— Может быть, присядем? — предложил он.

— Нет-нет, — затрясла головой девушка. — Здесь душно. Давайте выйдем в сад.

Она наконец достала из сумочки сигарету, Хартман любезно щелкнул зажигалкой:

— Хорошо, фройляйн. Тогда сюда, пожалуйста.

Они прошли в сад отеля. Стояла теплая, ясная погода. Сад был устроен в виде террасы с потолком из протянутой по деревянной решетке виноградной лозы, через которую солнце падало на пол сочными пятнами цвета яичного желтка. Снаружи доносился шум большого города, но здесь царил дух непривычного покоя. Они присели на скамью перед неработающим фонтаном.

— Доротея Сюргит, — представилась девушка и неуверенно протянула руку. — Можно просто Дори.

— В таком случае зовите меня Франсом.

— Вы служите в СС?

— Нет, я служу в этом отеле, — усмехнулся Хартман. — Вероятно, вас настораживает мое воинское звание, но, увы, война всем раздает погоны. А вы где служите?

— В АА.

Хартман удивленно вскинул брови. Девушка улыбнулась:

— Министерство иностранных дел сокращенно. Я работаю в отделе информации. У меня неплохой английский.

— Читаете вражеские газеты?

— В основном индийские. — Она нервно хихикнула. — Иногда канадские.

— Полагаю, занимательное чтение. Вы довольны?

— Да, конечно. Хорошее снабжение. А главное — душ. Без ограничений.

— О, по нынешним временам, важная льгота. Ради этого стоит помучиться с индийской прессой — Хартман стер улыбку с губ и нахмурился: — Ну, так что же, Дори, я внимательно слушаю вас.

Порывистым движением девушка расправила платье, что позволило Хартману оценить ее изящные колени, обтянутые недешевыми, хотя и несколько подзастиранными шелковыми чулками. Она опустила голову, потом подняла ее и выпрямилась. Ей было явно не по себе.

— Понимаете, — Дори вынула изо рта сигарету и кончиками пальцев сняла с языка табачные крошки, — все произошло так быстро и неожиданно… Я уже говорила Вальтеру. Он сказал, что у вас… что вы… одним словом, что вы располагаете связями в криминальной полиции и, значит, можете помочь.

— Слушаю вас, — мягко повторил он.

— Речь о моем старшем брате. Два дня назад в Кройцберге прошла облава в пивном баре «Тритон». Там шла игра на тотализаторе, карты, рулетка. Оказалось, что, кроме прочего, там сбывали еще и краденое… Словом, такое вот осиное гнездо. Мой брат, Отто, он игрок. Больной человек. Он без этого жить не может. Что я только не делала, но он, как сумасшедший, тащит туда все, что попадает в руки. Вот его и арестовали за компанию. И я не знаю теперь, куда бежать… Обращалась в полицию, но там ничего не говорят. Даже передач не принимают. А один фельдфебель сказал, что, по законам военного времени, его могут отправить в лагерь или даже хуже того — казнить.

— С чего вы взяли, что он там был? Может, он гуляет где-нибудь.

— Не знаю… Но он исчез. Просто не пришел домой. И всё. А мне сказал, что пойдет именно в «Тритон». Но если его арестовали, то по ошибке, потому что Отто не преступник, обыкновенный картежник. А они могут подумать, что он такой же, как эти, из-за которых они все это устроили. В общем, мне необходимо узнать, где его содержат и… Если бы вы нашли возможность что-то сделать, чтобы его отпустили, я была бы вам очень, очень признательна.

— Ну, хорошо, хотя наш общий товарищ несколько преувеличивает мои возможности, я наведу справки, обещаю вам.

— Правда? Тогда вот, — она сунула ему заранее подготовленную записку, — тут мой адрес — это в Трептове, ближе к Кройцбергу — и номер служебного телефона. Я по нему с семи до… ну, в общем, до позднего вечера. Господин Хартман…

— Франс.

— Да-да, Франс, вы не представляете, как я вам признательна.

— Пока не за что, Дори.

Он проводил ее к выходу. Дори протянула ему руку и слабо улыбнулась:

— Благодарю вас, господин… благодарю вас, Франс. Я места себе не нахожу. К тому же если в АА узнают, что мой брат под арестом, да еще с какими-то бандитами, я сразу окажусь на улице. Это, конечно, не главное, но вы сами понимаете, в такое время потерять хорошую работу…

— Не волнуйтесь, Дори. Я что-нибудь разузнаю и сразу вам позвоню.

Дори толкнула входную дверь. В окно он видел, как она идет по улице, мимо «Богвардов» с солдатами, в сторону метро, позабыв надеть шляпку. Хартман загасил в пепельнице окурок, вытянул из рукавов манжеты и пошел к портье, чтобы просмотреть список прибывших постояльцев, но на полпути замер на месте. Затем развернулся и почти бегом бросился к выходу.

— Дори!

Девушка обернулась. Короткие светлые волосы растрепались на ветру. Она откинула челку со лба и приставила ладонь к бровям, защищаясь от солнца. И как-то особенно стало заметно, что жакет ей велик, что его пора уже снять, что наконец-то пришло лето.

— Дори, — он вытянул руку, — я хотел сказать… Завтра же выходной. Так почему не поужинать вместе?.. Как вам такое предложение?

Лицо ее осветилось легкой улыбкой.

— Принято, — крикнула она и помахала шляпкой.

Москва, площадь Дзержинского, 2,

НКВД СССР,

17 мая

Глубокой ночью дверь в кабинет начальника 1-го управления НКГБ Ванина отворилась, и в проеме возникла скрюченная фигура его помощника, капитана Валюшкина. Стараясь передвигаться на цыпочках, замирая от скрипа паркетных досок, Валюшкин приблизился к кожаному дивану, на котором спиной к горящей на письменном столе лампе спал Ванин.

— Товарищ комиссар, — еле слышно проблеял Валюшкин, — Павел Егорович.

Тяжелое дыхание Ванина на мгновение остановилось, и он стал подниматься, невнятно бормоча: «Да не брал я, не брал». Потом он сел, прижал к лицу ладони, откинул их и поднял на Валюшкина красные глаза.

— И приснится же такая чепуха, — словно оправдываясь, хмуро проворчал он. — Чего у тебя, Валюшкин?

— Шифрограмма из Берлина. От Рихтера. Вы велели будить, если придет.

— Хорошо. — Ванин отбросил плед, которым укрывал ноги. — Давай сюда.

Валюшкин протянул телеграмму.

— И вот что, скажи, пусть… кто там дежурит, Аглая Ивановна?.. пусть она мне кофе сварит покрепче.

— Да я сам сварю, Пал Михалыч. — Круглая физиономия Валюшкина растянулась в улыбке. — Она там сморилась пока, прямо на столе.

— Ну, хорошо, давай. Да гляди, чтоб не остыл.

— Сей момент.

— Что-о?

— Будет сделано, Пал Михалыч. — Валюшкин бодро засеменил в приемную. Этого неуклюжего, лопоухого капитана двадцати восьми лет от роду Ванин забрал из госпиталя, где тот приходил в себя после осколочного ранения в грудь. Парня повысили в звании и комиссовали. Тридцатишестилетний Ванин как раз подыскивал себе кого-то вроде адъютанта — если не ровесника, то уж точно моложе себя, и растерянный, похожий на воробья энкавэдэшник, прошедший через мясорубку ржевских битв, привлек его внимание.

Как был, босой, в галифе и белой нижней рубашке, Ванин сел за стол, положил шифрограмму под лампу и внимательно, осмысливая каждое слово, прочитал ее. Рихтер сообщал:

«Рихтер — Старику. От Баварца. Гитлер до сих пор не принял решение о новой дате наступательной операции в направлении Курск — Орел. Гудериан, Модель, фон Клюге, Манштейн настаивают на переходе к окопной войне, чтобы в течение года собрать силы для удара. Гитлер рассчитывает на рост противоречий между СССР и Британией вплоть до разрыва отношений. В ходе совещания 14 мая он отметил важность крупного наступления для поддержания духа в войсках. При этом согласился с мнением Йодля, что пока можно ограничиться операцией на юго-востоке Украины. В заключение Гитлер потребовал к следующей встрече высказать аргументы за и против введения в действие операции «Цитадель». Одновременно наблюдается масштабная мобилизация ресурсов, укрепляется самоходное, танковое и противотанковое оснащение. На совещании Гиммлер передал Гитлеру доклад о достижениях в разработке чудо-оружия, но отказался публично его озвучивать. По словам контакта, близкого к группе Остера, с начала года немецкие физики сделали важный прорыв в урановом проекте».

Красным карандашом Ванин подчеркнул в донесении два последних предложения. Затем подошел к сейфу, достал из него несколько радиограмм, полученных за последний месяц от резидентуры в Германии, США и Швейцарии, содержание которых пересекалось с тем, о чем сообщал Рихтер, перечитал их и также отметил красным некоторые фрагменты.

В кабинет с дымящимся кофе вошел Валюшкин; стараясь не расплескать, поставил чашку перед Ваниным.

— Костину отправили? — не отрываясь от бумаг, спросил Ванин.

— Так точно.

— Утром, как появится, пусть сразу зайдет.

Валюшкин направился было к выходу, но на полпути замер и обернулся.

— Босый! — всплеснул он руками. — Да как же это вы босый-то сидите? Неделю, как из болезни — и опять?

— Ладно-ладно, иди, — отмахнулся Ванин.

— Как это иди? — не унимался Валюшкин. — Мне что же, опять вам горчичники клеить? Вон же сапоги стоят, каши ж не просят.

— Иди, Сергей, я сейчас обратно лягу.

Губы Ванина тронула невольная улыбка. Сам деревенский, он любил этот сельский говорок, которым грешил Валюшкин, родившийся на Вологодчине. Коренастый, крепко сбитый для тяжелой крестьянской работы, с простовато-грубыми чертами лица и маленькими серыми глазами, Ванин часто ловил себя на кажущейся неисполнимой мечте вновь оказаться в родном Капонино — в избе, на сеновале, на речке, — пройти по пыльной улице, потянуть за вожжи отцовскую гнедую кобылу…

— Подними меня ровно в семь, — сказал он Валюшкину. — Да сам вздремни.

Берлин, «Адлерхоф»,

16 мая

В последнее время ресторанные вечера в кабаре «Адлерхофа» нередко оборачивались офицерскими скандалами с привкусом фронтового отчаяния. Вот и теперь, спустившись в зал, Хартман увидел, как перебравший гауптман, что-то нечленораздельно рыча, одной рукой старался сорвать с головы повязку, а другой — схватить за шиворот не менее пьяного Джорджи, который слабо вырывался, заливаясь истерическим смехом. Столпившиеся вокруг военные пытались разобраться в конфликте, но только усугубляли его. Кто-то выхватил пистолет. Музыканты бросили играть. Официантки с визгом сбились поближе к выходу. Распалившийся гауптман подсунул в нос Джорджи окровавленные бинты и взревел более-менее внятно:

— Тыловая крыса! Вошь! Сука! Дайте мне пистолет — я пришибу эту мразь!

Из открывшейся раны хлынула кровь, и сцена обрела законченную гротесковость.

— Что встали? — шепотом рявкнул Хартман официанткам. — Успокойте гостей.

Девушки послушно кинулись к возбужденным военным.

Хартман щелкнул пальцами в сторону музыкантов и под умиротворяющие звуки «Лили Марлен» подошел к гауптману, вцепившемуся в Джорджи.

— Марта, наложи повязку, — приказал он старшей официантке и с вежливой улыбкой обратился к гостям: — Прошу успокоиться, господа. Мы все устали. Давайте развлекаться, не унижая звания немецкого офицера.

— А это еще кто? — набросился гауптман на Хартмана. — Очередная тыловая крыса?

Хартман выдернул Джорджи из рук скандалиста и нагнулся к его уху:

— Слушайте, вы, единственная жертва войны, если в окопах вас не научили субординации, то можно повторить урок дома. И мой вам совет: держите себя в руках, когда с вами разговаривает старший по званию.

На залитом кровью лице гауптмана застыла гримаса недоумения.

— Перестань, Вернер, — взял его за рукав пожилой майор с синюшным обмороженным носом и пояснил Хартману: — Простите. Следствие контузии. Но вы все-таки скажите этому, — он кивнул на Джорджи, — что нельзя дурить голову людям в полевой форме. Его когда-нибудь пристрелят, не ровен час, и не посмотрят, что он инвалид.

Хартман вытащил Джорджи в коридор. Тот продолжал всхлипывать от смеха:

— А что такого? Играли в кости, я предложил ему поставить «Восточную медаль», а он полез в бутылку.

Хартман пихнул его в направлении выхода:

— Катись домой, Гуго. Ты много выпил.

Презрительно фыркнув, Джорджи потащился наверх мимо спускающегося по лестнице Свена Берглунда, который нес перед собой коробку сигар.

— О, Франс, а я вас ищу, — обрадовался Берглунд. — Слава Богу, дела сделаны, я еду домой. Давайте-ка, мой друг, отметим эту радостное событие.

Они проследовали в маленький, обтянутый темно-красной тканью закуток сразу за каминным залом, в котором помещались лишь два кресла и журнальный стол. По негласной договоренности с гестапо, «Адлерхоф» находился под контролем СД на том основании, что традиционно пользовался благосклонностью высокопоставленных иностранцев и принадлежал гражданину Швеции. Ведомство Шелленберга буквально нашпиговало отель прослушивающей аппаратурой и обязало персонал сотрудничать с профильными инстанциями службы безопасности. Это не означало, что люди Мюллера не совали нос в дела отеля, однако высокое покровительство ограждало Хартмана от излишнего внимания тайной полиции. Впрочем, в отеле оставались зоны, не охваченные прослушкой, о которых знал только управляющий, одним из таких мест и была комната, в которой разместились Хартман и Берглунд.

— Сегодня беседовал со Шпеером, — сообщил швед. — Оказалось, милейший человек. Культурный, воспитанный. Я не поклонник его архитектурных новшеств, по мне, это слишком холодно, слишком расчеловеченно: эти квадратные колонны, эти голые стены, лестницы, портики. Нет, слишком, слишком… Но мы говорили о Стриндберге, Шпеер хорошо знает Стриндберга, о Толстом. Да, представьте себе, о Толстом.

— По слухам, от Ясной Поляны остались одни головешки.

— Я тоже слышал, — вздохнул Берглунд. — Это ужасно. Что делать, издержки войны. Вряд ли Шпеер мог такое себе представить. Например, он считает, что натуралистический метод драм Стриндберга ранит рефлексирующее сознание, но укрепляет дух. Я напомнил ему обнаженные фигуры перед входом в рейхсканцелярию, и мы смеялись.

Бармен выставил на стол коньяк, бокалы и небольшую закуску.

— Прошу тебя, Гюнтер, — сказал Хартман, — сходи в мой кабинет. Там на столе увидишь рецепт, такая розовая бумажка, принеси ее, пожалуйста.

— Конечно, господин Хартман. — Гюнтер удалился.

— Так, значит, ваша миссия увенчалась успехом? — Хартман разлил коньяк по бокалам. — «СКФ» никогда не упускает выгоду. Прозит.

Бокал скрылся в огромной ладони шведа. Они выпили, и если Хартман только пригубил, то Берглунд хватанул разом всё.

— Даже очень, — сказал он, поморщившись. — Никогда не было так легко. Мы подписали целую кучу контрактов, практически не торгуясь. И все срочные.

— Стоп, ничего не говорите. — Хартман засмеялся. — Как бы не выболтать секрет государственной важности.

— А, бросьте, Франс. Между прочим, вот эти сигары я приготовил для вас. Отличные гаванские сигары из Швейцарии.

Большая, большая редкость. Ими торгует один еврей из России по фамилии Давидов. Никому не говорите об этом. Я счистил его клеймо с коробки. Вот это и есть настоящий секрет государственной важности. Прозит.

Проходя по коридору третьего этажа, Гюнтер разминулся с рослым, голубоглазым блондином в форме унтерштурмфюрера СС, которого он уже видел в отеле раньше. Гюнтер поздоровался с ним и стал думать, нужно ли доложить о нем управляющему. В итоге, поразмыслив, он решил ничего Хартману не говорить.

Между тем унтерштурмфюрер свернул по коридору направо и остановился перед номером, в котором жил Берглунд. Осмотревшись, он вынул из нагрудного кармана ключ, открыл дверь и вошел в номер. Шторы были плотно задернуты. Унтерштурмфюрер включил свет. Беспорядок, царивший в номере, не сбил его с толку. Под столом стоял внушительного вида портфель из свиной кожи, больше похожий на дорожный кофр. Унтерштурмфюрер взял со стола нож для разрезания бумаг, открыл им замки на портфеле и достал оттуда толстую папку. Разложив на столе бумаги, он минуту изучал их, затем включил настольную лампу, в руках появилась крошечная латвийская камера «Минокс», и он быстро переснял отобранные документы, стараясь не смешивать их друг с другом.

Когда Гюнтер принес рецепт, бутылка коньяка на столе опустела наполовину. Лицо Берглунда вспотело и приобрело свекольный оттенок.

— Мне сказали, что это прямо-таки чудодейственное средство при подагре, — заверил Хартман, подавая рецепт Берглунду. — У нас его не купить, но в Швеции, говорят, есть.

— Спасибо, Франс. Специально поеду на Готланд, чтобы отдать отцу.

— Чем он там занимается?

— Ловит рыбу, читает… не знаю. — Берглунд насупился, между бровей прорезалась скорбная складка. Он тяжело вздохнул, допил коньяк и обратил на Хартмана беспомощный взгляд: — Понимаете, Франс, он не хочет меня видеть. Потому и уехал в такую дыру. Считает меня нацистом.

Я ему говорил: это же бизнес. А он и слушать не хочет. Ты помогаешь Гитлеру, строишь для него танки — ну, что на это скажешь?

— Ничего, Свен. Старики не живут будущим.

— Будущим?

— Конечно. Национал-социализм обращен в будущее. Так говорит фюрер.

Берглунд удивленно посмотрел на Хартмана.

— Возможно. — Он помолчал, потом с грустью произнес: — Война кончится… И что я буду делать?

Хартман взглянул на часы:

— О-о, Свен, мне пора. Через семь минут у меня деловая встреча.

Хартман не обманывал. На соседней улице в небольшом ресторанчике «Бархатный кролик» у него действительно была назначена встреча с оберст-лейтенантом Людвигом Хайко, служащим в абвере. В «Бархатном кролике» они встречались потому, что там почти всегда было людно и шумно, так что затруднительно было прислушаться к тому, о чем говорят за соседним столом, а Хайко любил поговорить о том, во что свято верил. Верил же он в то, что власть в рейхе может быть обновлена через военный переворот и убийство фюрера.

Потсдам,

17 мая

К невзрачному двухэтажному особняку на Хеббельштрассе Шелленберг приехал на скромном сером «Опель Кадетт», популярном среди чиновников средней руки и зажиточных лавочников. Свой роскошный «Хорьх-853А» с черными крыльями, кожаным верхом и дверцами цвета слоновой кости он оставил в гараже, чтобы не привлекать лишнего внимания. Приказав водителю ждать на противоположной стороне улицы, шеф германской разведки легкой походкой влетел внутрь здания. По линии коридора выстроилась прислуга.

— Гертруда, Отто, Матиас, — махнул рукой Шелленберг. — Наверху уже собрались?

— Так точно, господин Кёрбель. Ждут вас.

— У меня еще две с половиной минуты, — сказал Шелленберг, передавая шляпу гувернантке.

Он задержался перед зеркалом, внимательно оглядел себя с ног до головы. На нем был светло-серый твидовый костюм в еле заметную бледную полоску и бордовый галстук под кипенно-белым воротником сорочки. Мягкие светлые волосы были идеально уложены и спрыснуты туалетной водой. Аккуратность Шелленберга всегда граничила с дендизмом, особенно когда не возникало надобности надевать форму.

Этот конспиративный особняк СД был защищен от прослушки, в первую очередь, со стороны гестапо. В просторном кабинете, с дубовыми консолями, массивным камином и обширной библиотекой из золоченых томов никогда не открывавшихся энциклопедий, Шелленберга встречали трое: переподчиненный СД доктор фон Краббе из 3-го управления РСХА (наука), штурмбаннфюрер Майер и советник профессора Гейзенберга, доктор Шпаан, ответственный за контакты с кураторами из СС. Слева от входа за небольшим столом замер прямой, как жердь, оберштурмфюрер с маской нерассуждающего автомата на лице. Перед ним разместились телефон, ручка и стопка проштампованных листов бумаги, воспользоваться которыми он мог только по указанию начальника.

— Будете кофе, господа? — Появившийся минута в минуту Шелленберг пожал всем руки, сел в жесткое бидермайерское кресло, закинул ногу на ногу и расплылся в широкой, располагающей к себе улыбке. — Или, может, кто-то предпочитает иные напитки? Говорят, будто Черчилль за день выпивает литровую бутылку виски. Как думаете, правда? Фриц, — обратился он к оберштурмфюреру, — распорядитесь насчет кофе.

Легкий тон не снял почтительной напряженности, сковавшей собравшихся, и Шелленберг, кашлянув, нахмурился и решительно перешел к делу:

— Итак, господа, хочу вам сообщить, что подготовленный вами доклад три дня назад был передан фюреру. Это хорошая работа. Но надо идти дальше. Во время моей последней встречи в Лейпциге с Вайцзеккером мы говорили об испытании уранового заряда, и меня заверили, что такое испытание возможно осуществить в самом ближайшем будущем. Вы же присутствовали при этом разговоре?

Шпаан, к которому был адресован вопрос, встрепенулся и, казалось, сразу взмок от волнения. До этого момента он сидел, нахохлившись, как пойманная птица, провалившись в собственный пиджак. Все знали, что за открытой улыбкой начальника 6-го управления РСХА скрыт жесткий, расчетливый функционер, напрочь лишенный сентиментальности.

— Да, конечно, — затряс головой Шпаан. — Испытания могут пройти через три, максимум пять месяцев.

Шелленберг нагнул голову и тихо произнес:

— Через три.

— О, да, — охотно подтвердил Шпаан, — через три.

— Хорошо. Я так и доложу рейхсфюреру. А вы — профессору Гейзенбергу. — Шелленберг отвлекся на кофе. — Кстати, мы направили вам несколько расшифровок из Лондона и Лос-Аламоса. Насколько интересна эта информация с точки зрения физиков?

— Ничего принципиально нового, господин Кёрбель. Судя по этим донесениям, они топчутся на месте. По нашим прикидкам, отставание на год-два.

— Позвольте, Шпаан, — вступил в разговор Краббе, — я добавлю. Они по-прежнему ориентированы на тяжелую воду в качестве замедлителя нейтронов в цепной реакции. А в наших котлах уже используется чистый графит. Разумеется, они к этому скоро придут, но Боте понимал значение графитовых стержней еще в сороковом. Пока они уверены, что мы работаем только с тяжелой водой, которую производит норвежский «Норск-гидро».

— Мне это известно, — с ироничной выразительностью вставил Шелленберг.

— Простите, господин Кёрбель, — смутился Краббе и продолжил: — Вы, безусловно, правы, нам нельзя успокаиваться, потому что временной лаг постоянно сокращается. Но наши вбросы тормозят этот процесс. И каждый мнимый успех отвлекает их, вынуждая разбираться. Вот сегодня, как вы, конечно, знаете, Лондон возится с провальным проектом котла, начиненного висящими в тяжелой воде прессованными урановыми кубиками. Мы дали понять СИС, что он представляет для нас стратегический интерес, и теперь они пытаются завести эту машинку.

— Однако, — робко заметил Шпаан, — информация из Лос-Аламоса все-таки показывает, что по некоторым позициям американцы наступают нам на пятки, а где-то и опережают. Например, по изотопу урана…

— Я думаю, некоторые лаборатории следует перенести на новое место, — неожиданно сказал Шелленберг. В этом была его обычная манера вести разговор: резко менять тему по каким-то одному ему понятным причинам и наблюдать за реакцией собеседника, делая выводы насчет его личности.

Повисла вопрошающая тишина.

— Налеты участились. Я думаю, ключевые лаборатории лучше разместить поближе к лагерям с пленными. Союзники вряд ли станут бомбить лагеря, которые таким образом превратятся в естественную защиту нашим ученым.

— Отличная идея, — воскликнул Майер. — Сегодня же этим займусь.

— Простите, я перебил вас. — Шелленберг протянул руку к Шпаану. — Продолжайте.

Шпаан, которого никто не перебивал, вытянул шею и, закусив удила, принялся говорить о запуске управляемой реакции деления ядер урана, о добыче из природного урана 235 и о том, в какой мере немецкие физики сумели подвести свои открытия к практическому конструированию атомной супер-бомбы. Особое внимание он уделил технологии наработки оружейного плутония.

Шелленберг внимательно слушал его. Он дал ему договорить до точки и только тогда спросил:

— Как вы думаете, Шпаан, доктор Эбель знает, что мать его жены — чистокровная еврейка?

В наступившей тишине отчетливо было слышно, как в соседней комнате щелкает секундная стрелка напольных часов. Округлив глаза, Шпаан отрицательно мотнул головой.

— В таком случае, — сказал Шелленберг и сделал знак оберштурмфюреру, который тотчас вскочил и доставил ему тонкую серую папку с символом СС на обложке, — не сочтите за труд и передайте ему. Тут часть досье, в которой освещается эта пикантная подробность. Это не копия. Господин Эбель волен распорядиться ею по своему усмотрению.

— Слушаюсь, господин Кёрбель, — промямлил Шпаан севшим голосом.

— Скажите, он причастен к работам по созданию уранового котла L–IV, на котором число рождающихся нейтронов превысило число поглощенных?

— Так точно, год назад…

— Он ведь взорвался?

— Так точно… Но впоследствии успех господина Гейзенберга был зафиксирован и развит в других лабораториях. В Дортмунде, например…

— Что ж, — улыбнулся Шелленберг, шлепнув себя по колену, — полагаю, многоуважаемые Краббе и Шпаан могут быть свободны. Помните, господа, главное сегодня — это создание готовых урановых боезапасов, а не чистая наука, как бы нам этого ни хотелось, и основным назначением котла пока, увы, является не извлечение энергии, а добыча плутония в объемах, необходимых для производства нового оружия. Надо спешить, друзья мои, надо спешить. Внизу вас ждут стенографисты, они помогут вам составить докладную записку. А мы со штурмбаннфюрером еще немного пошепчемся Оставшись наедине с Майером, Шелленберг достал из внутреннего кармана золотой портсигар, вынул из него сигарету и закурил.

— Вы не курите, Норберт, — сказал он, — я знаю. А я вот, сами видите.

— Не курю, — согласился Майер. — Но от коньяка бы не отказался.

Шелленберг махнул рукой оберштурмфюреру, чтобы тот принес коньяк.

— Предпочитаете наш?

— Нет. Лучше французский.

Не успев скинуть с губ ироничную усмешку, Шелленберг спросил:

— Так что там с «Норск-гидро»?

Майер принял бокал, отпил и доложил:

— Размещены крупные заказы на производство тяжелой воды, где-то по одному в три недели. Нам удалось организовать утечку через канал в Стокгольме, и англичане проявили интерес. Во всяком случае, запросили подробности, как в феврале, накануне диверсии. Сейчас идет ремонт разрушенных цехов. Много суеты, много грохота, чтобы норвежские крысы могли разглядеть все в деталях и передать своим английским хозяевам.

— Считаете, клюнут?

— Пока верят в тяжелую воду, клюнут обязательно. К тому же мы усилили ПВО 88-миллиметровыми зенитками и «Эрликонами». А это не шутки. По логике, если мы укрепляем оборону — значит объект имеет для нас большую ценность.

А что производит объект? Тяжелую воду. А зачем она? Я бы на их месте клюнул.

— Если англичане совершат новый налет на норвежский завод, обещаю вам повышение и отпуск в Альпах. (Майер недоверчиво ухмыльнулся.) Сейчас важно выиграть время. Пусть считают, что без тяжелой воды нам бомбу не вытянуть.

— Они там и так перегрызлись в Лос-Аламосе. Высокая концентрация научных светил на одном пятачке до добра не доведет. Каждый тянет одеяло на себя, спорят, ругаются. Однако дело хоть со скрипом, но все-таки продвигается.

— Я знаю. — Шелленберг подумал и повторил: — Знаю… Но так не всегда будет, понимаете? — В его руке появился брелок для ключей в виде веселого солнца, которое легким движением заменялось грустным месяцем. Некоторое время он механически вертел его в руке, потом задумчиво произнес: — А бомба-то будет. — Он опять помолчал и вздохнул: — Бомба будет непременно… Вам не страшно, Норберт?

— Страшно, господин штандартенфюрер. — Майер поскреб ногтем шрам на подбородке. — Но я не очень представляю себе, как это выглядит. Бомба, взрыв…

— Обещаю вам, вы увидите все своими глазами. Через три месяца… — Шелленберг глубоко затянулся, выпустил дым через ноздри и тщательно загасил в пепельнице недокуренную сигарету. — Почему, черт возьми, Эбель пошел в гестапо?

— А куда ему было идти?

— Есть же курирующие инстанции. Но идти в районное отделение тайной полиции! Старый идиот.

— Он растерялся. Такая семейная тайна, и вдруг появляется тип, который грозит все сдать гестапо, если не будет вербовки. Вот он и побежал туда каяться.

— А почему вы так уверены, что это непременно англичанин?

— Он бредит по-английски.

— Значит, они применили к нему методы устрашения, — поморщился Шелленберг. — Мда, Мюллер предсказуем. Всегда спешит, чтобы рапортовать первым. А того не уяснил, что разведка и контрразведка — это кабинетная работа.

Майер развел руками. Шелленберг некоторое время думал, потом сказал:

— Вот что, Норберт, немедленно поезжайте на Принц-Альбрехт-штрассе и посмотрите, в каком он состоянии, что говорит и говорит ли вообще. И если в этом еще есть смысл, заберите его к нам. Разрешение с факсимильной подписью рейхсфюрера возьмёте у Фрица. Если возникнут вопросы, звоните.

Майер поднялся, но Шелленберг удержал его:

— Вы должны понимать, Норберт, нам срочно необходим новый, но уже действующий канал связи с Лондоном, которому безоговорочно верят англичане, а еще лучше, если и американцы. Вот под этим ракурсом и рассматривайте все ваши действия.

Москва, НКВД СССР,

20–22 мая

Хромовые сапоги наркома госбезопасности Меркулова тихо поскрипывали, когда во время совещания он, подобно Сталину, прохаживался вдоль стола за спинами подчиненных, и этот унылый, назойливый звук раздражал Ванина, мешал сосредоточиться. Вот уже сорок минут он и недавно назначенный начальник отделения научно-технической разведки Костин излагали наркому свои соображения по поводу донесений, полученных из источников, близких к разработке уранового оружия в Германии, Великобритании и США. Страна на пределе сил и возможностей готовилась к решающей битве с вермахтом на курско-орловском рубеже, и в этом тяжелом контексте задачей Ванина было, опираясь на показания закордонной агентуры, донести до высшего руководства острую озабоченность по поводу прорывных достижений немцев (но в не меньшей степени и американцев) в создании нового типа оружия массового уничтожения.

— Таким образом, сопоставив полученные за последний месяц донесения из Берлина, Вашингтона и Берна, проанализировав их в совокупности, с привлечением имеющихся наработок наших физиков, мы делаем вывод… — Ванин запнулся, собираясь с мыслями. Бросив взгляд на застывшего, как изваяние, Костина, он продолжил: — У нас есть весомые основания считать, что развитие урановой программы в Германии вошло в экстремальную фазу. Немцы могут получить оружие огромной разрушительной силы в самом ближайшем будущем.

Меркулов вернулся к столу и сел в кресло, откинул назад длинную челку, раскурил оставленную в пепельнице папиросу.

— Все это очень не вовремя, — сказал он. — Вот вы говорите, доклад… Гиммлер передал доклад. А что в этом докладе? Может, обычная сводка новостей из института Вильгельма.

— Обстоятельства указывают, что доклад содержит нечто большее.

— Нечто большее, — повторил Меркулов. — Но что конкретно?

— Этого мы не знаем. — Ванин прекрасно понимал шаткость своей позиции, основанной скорее на интуиции, которой разведчик зачастую верит больше, чем очевидным фактам. — Мы не знаем всех подробностей, товарищ нарком, они разбросаны. Понимаете, хоть она и засекреченная программа, но в общих чертах периодически о ней сообщалось высшему руководству. А тут Гиммлер, по сути, ослушался Гитлера и отказался от запланированного доклада. Это не в характере Гиммлера, он таких фортелей себе никогда не позволял. Тем более что утечки (мы полагаем, осознанные утечки) по урановому проекту по-прежнему происходят — и ничего. Наша агентура в Германии получила жесткое задание максимально активизироваться на этом направлении. К тому же у нас имеется возможность следить за американцами, а американцы следят за немцами. И даже если немцы ведут с ними игру, то все равно по привлекаемым ресурсам и возникающим задачам можно судить о прогрессе германских физиков.

— А что говорит наука? — спросил нарком.

— Я встречался с Курчатовым. Он полностью разделяет нашу озабоченность.

— Отвлекать средства в такой момент… — Меркулов опять поднялся и начал мерять кабинет широким, тяжелым шагом. — Вы понимаете, что в любом случае это будет предметом вашей персональной ответственности?

— Понимаю, товарищ нарком.

— В таком случае что вы хотите, Павел Михайлович?

— Учитывая, что лаборатория номер два, по сути, начала работу с нуля, срочно требуется резкая аккумуляция средств и возможностей, чтобы Курчатов мог не думать о материальной базе и полностью сосредоточиться на работе.

Необходим прорыв. — Голос Ванина дрогнул и неожиданно сел. — Это огромные средства, товарищ нарком. У Костина есть первоначальные сметы. Но мы… но я считаю, что других вариантов нет. Идет гонка, и я не уверен, что опасаться нам нужно одних только немцев… Поэтому прошу доложить товарищу Сталину.

Меркулов задумался. Пепел от догоревшей папиросы обрушился на ковер. Нарком отдавал себе отчет, что от предложения Ванина уже невозможно отмахнуться, поскольку работа его группы вышла на результат, но и подставлять свою голову под горячую руку верховного нарком опасался. За одно такое предложение в столь неподходящий момент можно было поплатиться, и не только званием. Поэтому он принял единственно верное, с его точки зрения, решение.

— Хорошо, комиссар. Раз вы отдаете себе отчет о последствиях, давайте вместе изложим ваши соображения для начала товарищу Берии. Все-таки он член ГКО. Подготовьте-ка докладную — страницу текста, не больше. Долго разговаривать не придется.

На удивление скоро секретарь Берии доложил, что нарком внутренних дел примет Меркулова и Ванина утром ровно в 8.25. До глубокой ночи Ванин, Костин и двое сотрудников лаборатории Курчатова анализировали данные разведки, сопоставляя их с выводами ядерщиков, чтобы максимально аргументированно обосновать свои заключения. Время от времени в кабинете появлялся Валюшкин со стаканами чая в мельхиоровых подстаканниках, сокрушенно вздыхал, глядя на чихающего комиссара, и подсовывал Ванину аспирин. Ванин отмахивался, злился, но, в конце концов, прервался и осипшим голосом послал адьютанта по матери. Валюшкин не обиделся, как будто даже отстал, но, выждав немного, вынудил-таки Ванина проглотить таблетку.

— Что у вас? — сухо спросил Берия, не отрываясь от бумаг.

Меркулов метнул в сторону Ванина вопросительный взгляд и, подтянувшись, неуверенно сказал:

— Разрешите доложить (Берия кивнул). Есть у нас, Лаврентий Павлович, соображения, так сказать… мысли касательно урановых программ наших англо-американских союзников и немцев. Есть подозрение… Да вот, собственно, товарищ Ванин, у него серьезные сомнения по этому вопросу, о чем он сам и доложит.

Ванин сделал шаг вперед:

— Разрешите, товарищ нарком?

Берия опять кивнул, и Ванин положил на стол составленную ночью докладную записку с грифом «Совершенно секретно». Берия снял пенсне, тщательно протер стекла, закрепил его обратно на переносице и погрузился в чтение. Вблизи Ванина поразил оттенок его лица — мертвенно-серый, указывающий на предельное истощение сил.

— Что с голосом, бригадир? — продолжая читать, спросил нарком. Иногда он в шутку называл Ванина бригадиром, намекая на его крестьянское происхождение.

— Сел.

Дочитав докладную до точки, Берия какое-то время сидел молча, поглаживая подбородок тонкими пальцами. Затем поднял голову — зловеще блеснули стекла пенсне.

— Значит, вот так взять и выделить… — Он откинулся на спинку кресла. — Прямо сегодня, без промедления открыть отрасль в народном хозяйстве. Так, что ли, Ванин?

Комиссар поправил ворот кителя.

— Так, товарищ нарком. Считаю, что выбора и времени у нас нет.

Берия снял пенсне и выразительно посмотрел сперва на Ванина, потом на Меркулова, который готов был провалиться сквозь землю.

— Я открою вам маленькую государственную тайну. Знаете, что это? — Он указал на бумаги, которые изучал перед их приходом. — Это сводки по выпуску танков на уральских заводах. И знаете, чем я занят? Я пытаюсь свести концы с концами, чтобы понять, сколько гусеничной техники можно передать на Кавказ, где мы ведем контрнаступление. Как вы думаете, сколько? — Берия помолчал и сам ответил: — Нисколько. Потому что вся бронетехника идет под Курск. Вся. А вы пришли с предложением открыть целую отрасль, параметры которой весьма туманны. Так?

— Так.

— А если так, то где точные обоснования вашего предложения? — Берия потряс докладной запиской Ванина. — Этого мало.

— Я знаю, товарищ нарком.

— Знаешь, — повторил Берия и принялся что-то небрежно чертить на бумаге. — Есть новости от Квасникова?

— Осваивается пока. Скоро будут.

— А что наша агентура в Германии?

— Они стараются.

— Значит, плохо стараются.

— Товарищ нарком, вам известно, что, в отличие от американцев, немцы разбросали свои лаборатории по всему рейху. Каждая занята только своим участком, и никто, кроме нескольких физиков, не видит целой картины. В этом вся трудность.

— Это, как в сказке, никто не видит слона целиком, — вставил Меркулов.

— Англичане ведь тоже не спят. Их волнуют те же вопросы, но немцы играют с ними, как кошка с мышкой. Полагаю, их отставание в работе над бомбой есть результат этой игры. Тем не менее мы идем как бы с двух сторон: сами ищем и смотрим за англичанами, у которых хорошая сеть в рейхе.

— Нужны не сказки про слона, а факты. — Тихий голос Берии звучал ровно, без эмоций. — В такую минуту работают только факты.

— Факты будут, товарищ нарком, — заверил Ванин. — Но мы опаздываем. Союзники не станут делиться с нами своими успехами. Нам нужен собственный Лос-Аламос. К тому же то, к чему идут американцы, возможно, уже получили физики Гейзенберга.

— Пока мы опаздываем, твои ставки будут расти, бригадир, — хмуро заметил Берия и угрожающе стукнул пальцем по столу: — Но гляди.

Повисло напряженное молчание.

— Что же ты, Всеволод, не поставил своей подписи под докладной? — обратился Берия к Меркулову. — Здесь есть подпись Ванина. А где твоя?

— Да я хоть сейчас… — встрепенулся Меркулов.

— Э-э, не надо. Теперь не надо.

Все опять замолчали. Берия склонился над своими бумагами и тихо подытожил:

— Я поговорю с верховным. Но запомни, Ванин, твоего автографа я не снимаю. — И добавил: — В приемной стоит тарелка с перцем. Возьми стручок. Простуду как рукой снимет.

Поворачиваясь, комиссар краем глаза разглядел, что рисовал Берия на краю бумажной страницы. Это была женская головка в чихтикопи поверх развевающейся накидки.

Москва, Кремль,

23 мая

Разговор с верховным был недолгим. Сразу после заседания Государственного комитета обороны Берия попросил Сталина уделить ему несколько минут.

— Понимаю, Лаврентий, хорошо понимаю. Но не сейчас. — Сталин был бледен, раздражен. Он похудел, старый китель с потертыми пуговицами сделался ему великоват, одна кисть почти скрылась в рукаве. Он выбил пепел из трубки в деревянную пепельницу и развел руками: — Пусть Курчатов немного подождет. Мы дали ему лабораторию, вернули с фронта всех физиков. Пусть работают. Для тебя сегодня на повестке один вопрос — «Цитадель», так и скажи Ванину. Больше информации, больше, точнее. Под Курском решается исход войны, а ты хочешь перетянуть ресурсы на науку? Мы и так на пределе. Знаешь лозунг «Все для фронта, все для победы»? Так вот, это — честный лозунг.

— И тем не менее я прошу обратить более пристальное внимание на докладную Ванина, — не отставал Берия. — Многое указывает на то, что немцы подошли к прорыву в создании оружия огромной силы поражения. Не меньше беспокойства у нас вызывает работа англичан и американцев. В Лос-Аламосе построен целый город. Это сейчас они нам союзники, а как только получат урановую пушку, нам несдобровать, если…

— Да понимаю я, что они гангстеры, — проворчал Сталин. — Лучше бы эта сволочь подумала о Втором фронте.

— Англичане рвутся к секретам немецких ядерщиков. Нам нужно их опасаться.

— Мы тоже рвемся. И что? Есть там к чему рваться?

— Докладная основана на надежных данных, Иосиф Виссарионович.

— Что ты мне подсовываешь эту бумажку! — возмутился Сталин. — Что я, сам не понимаю, как это важно? Но сейчас я думаю о том, что мы вступаем в бой, не успев переоснастить тридцатьчетверки 85-миллиметровыми пушками, что у нас несколько сотен Яков выпустили с дефектной обшивкой. Вот о чем я думаю. И ты об этом думай пока.

— Знаю, Иосиф Виссарионович. Разберемся, выявим…

— Не надо, — оборвал Сталин. — Нет времени выявлять. Работать надо, дело делать. Навыявляли уже… Иди.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Поняв, что развивать эту тему дальше становится небезопасно, Берия повернулся и пошел к выходу.

— Постой.

Нарком замер на месте.

— Это не шутки, Лаврентий, — словно перебарывая себя, сказал Сталин. — Распрячь лошадей на переправе — это не шутки. Дай мне больше сведений по урановым разработкам немцев. И узнай, насколько далеко наши союзники продвинулись в нелегальных контактах с немецкими специалистами. Тогда и поговорим.

Вечером Берия позвонил Ванину.

— Значит, вот что, Павел, — сказал он с легким грузинским акцентом, — держи меня постоянно в курсе по этой теме. Напрямую звони, понял?

24 мая

В этот день сразу несколько резидентов советской разведки в пяти странах получили шифрограмму примерно одного смысла. В Берлин был направлен следующий текст:

«Рихтеру.

Нами получены данные о серьезном прогрессе Германии в урановом проекте. Важно в кратчайший срок предпринять максимальные усилия, чтобы выйти на компетентных лиц, имеющих доступ к работе по созданию оружия массового поражения. Будем приветствовать любые сведения, касающиеся доклада Гиммлера, переданного Гитлеру 14 мая. Также необходимо установить, в какой степени английская разведка приблизилась к носителям информации по урановой программе, способна ли она получать достоверные сведения по данной теме. Зеро.

Старик». По согласованию с Берией операцию решено было назвать «Клевер».

Берлин, Шарлоттенбург,

19 мая

Хотя «Шиллер-театр» располагался в трех кварталах от «Адлерхофа», Хартман поехал туда на своем «Опель Адмирал» с откинутым верхом, поскольку не решил, куда направится после спектакля.

Стояла чудесная погода, пропитанная свежестью едва распустившейся листвы. Казалось, город насквозь пропах липовой смолой и цветами сирени. Небесная высь оглашалась беспечным писком стрижей, чертивших стрелы в синей, бездонной дали. Шум моторов, голоса прохожих, топот марширующих сапог звучали в вечернем воздухе как-то по-особенному гулко. Всё как будто замедлилось, притихло, покрылось налетом лени и томного предвкушения неведомой радости.

Давали «Разбойников». Хартман заказал двухместную ложу, изолированную от окружающих, в которой можно было говорить, никому не мешая. Зал не был полон, и даже в партере хватало свободных мест. В ложе его уже дожидался только прибывший из Стокгольма Юнас Виклунд, совладелец фармацевтической компании, которая выросла на поставках в рейх антисептиков и перевязочных средств. Кроме того, Виклунд был племянником Андерсона, который не любил приезжать в Берлин, и Виклунд, имея долю в отеле, принял на себя эту обязанность.

— Меня поражает, Франс, стойкость берлинцев, — сказал Виклунд. — Играть Шиллера, когда вокруг рвутся бомбы, — это дорогого стоит. Между прочим, вы не заметили, предусмотрены тут аварийные выходы на случай, если они начнут рваться?

— Не волнуйтесь, Юнас, — улыбнулся Хартман, — здесь крепкие дубовые кресла. В крайнем случае, спрячемся под них.

Зал постепенно затих. Погас свет, раздвинулся занавес. На сцене в декорациях замка Мооров, одетые в кожаные костюмы, символизирующие Средневековье, стояли двое — старый граф фон Моор и его сын Франц.

— Здоровы ли вы, отец?

— Здоров, мой сын. Ты что-то хотел мне сказать?

— Почта пришла. Письмо из Лейпцига от нашего стряпчего…

— Кстати, о Лейпциге, — тихо сказал Хартман, слегка наклонясь к Виклунду. — Вам что-нибудь говорит фамилия Шварц? Эрвин Шварц?

Виклунд отрицательно покачал головой.

— Он англичанин. Во всяком случае, называет себя англичанином.

— Почему вы говорите о нем?

— Он знает пароль. Вышел на наших людей и хочет встречи через неделю. Говорит, что остался один и без связи. Служит в Имперской палате печати, кажется, переводчиком… Хотя нет, он курирует группу переводчиков. Сказал, что располагает прямым контактом в лейпцигской лаборатории Гейзенберга.

— Это интересно. — Виклунд закурил. Он слышал фамилию Шварц, догадывался, что под ней скрывается агент «Интеллидженс сервис». Ему также было известно, что в Лейпциге оголилась сеть. Однако, поразмыслив, он не стал говорить об этом Хартману, так как любые сведения из лаборатории Гейзенберга стоили риска, за них заплаченного. Политический вес такой информации равнялся национальной независимости, а потому, затянувшись, Виклунд тихо произнес: — Но будьте осторожны. Я наведу справки.

— Хорошо. Я встречусь с ним через неделю.

Став посредником между СИС и Хартманом, Юнас Виклунд не взял на себя функции завербованного агента, оставаясь гражданином своей страны и штатным сотрудником шведской Службы госбезопасности, о чем англичане могли догадываться. В СИС внимательно относились к любому каналу связи, к тому же Хартман до какого-то момента был человеком Виклунда. И хотя можно было предположить, что часть информации сливается шведам, приходилось доверять. Данные по урану намывались, как золотой песок на приисках, и направлялись Виклундом по двум адресам — в Лондон и в Стокгольм.

— Мои доверители, — тихо говорил Хартман, тщательно подбирая слова, — не верят в успех операции «Цитадель». Того же мнения в разной степени придерживается и генералитет вермахта. Советам удалось наладить военное производство за Уралом, мы не пробились к кавказской нефти, поэтому нет смысла рассчитывать на то, что русские истощатся в схватке на орловско-курском рубеже. Спросите у ваших друзей, хотят ли они после победы над Германией увидеть на своих границах сильного, озлобленного, вооруженного до зубов русского медведя?

Виклунд, казалось, увлекся действием. Он неотрывно смотрел на сцену, где слишком толстый для этой роли Франц изъяснялся в любви несколько перезрелой Амалии.

— Вы сказали «мы». — Светлые усы Виклунда приподнялись в улыбке.

— Да, мы, — вздохнул Хартман. — Ведь я немец, хоть и наполовину. И моя страна ведет войну.

Виклунд сочувственно кивнул:

— И что же ваши доверители могут предложить на сей раз?

— В том случае, если будет найдено понимание между ними и теми, кого представляете вы, патриоты Германии сделают все, чтобы вермахт развернулся против Гитлера и СС. Разумеется, речь не идет о таких людях, как Кейтель, Йодль и им подобных. При соблюдении определенных условий можно нейтрализовать Кессельринга и открыть Сардинию. Такая же история с Лёром в Греции. Насколько я понимаю, именно эти направления наиболее чувствительны для союзников сегодня.

— Кессельринг не поддастся шантажу.

— Значит, будет другой. Абвер — очень сильная организация.

— А что дальше?

— Все, что угодно: переворот, ликвидация, арест. Но результат один — концентрация военной мощи на Востоке. При нейтралитете Англии и США консолидированный германский кулак обрушится на Советскую Россию и поставит ее на колени. В этом случае можно будет рассчитывать на поддержку Японии. А это уже война на два фронта. Без союзников русским не устоять. Разве не этого желает мистер Черчилль?

— А гарантии? Какие гарантии даст новая Германия?

— О гарантиях можно поговорить позже. Вы же понимаете, это движение в обе стороны. Моим доверителям тоже нужны определенные гарантии.

— О, да, конечно. — Виклунд дружелюбно похлопал Хартмана по плечу. — И о каких гарантиях идет речь в данном случае?

— Это предмет отдельного разговора. Но есть одно условие, не подлежащее сомнению: независимость нового руководства должны быть обеспечена. Все остальное допускает компромисс.

— Вы должны назвать хотя бы одну фамилию.

— Хорошо… Зондерфюрер фон Донаньи.

— Угу, — кивнул Виклунд. — Штаб Канариса?

На сцене Косинский надрывно рассказывал о своей любви к Амалии. Помолчав пару минут, Виклунд сказал:

— У Канариса масса возможностей вести диалог за пределами рейха…

— А вы ему верите?

Вопрос Хартмана повис в воздухе.

— На Канариса рассчитывать не приходится, — пояснил Хартман. — Он нерешителен, чувство долга в нем сильнее чувства справедливости. Есть более надежные люди.

— У них есть влияние?

— Несомненно, — заверил Хартман и сразу добавил: — Впрочем, адмирал в курсе моей миссии.

— Франс, мы знакомы много лет. — Усы Виклунда опять поползли вверх. — Вам я безоговорочно верю. Но на дворе уже сорок третий. А люди Канариса по-прежнему много говорят, да мало что делают. У моих друзей создается впечатление, что их ресурс весьма и весьма ограничен.

— Что ж, моя задача — донести их позицию. А делать выводы будете самостоятельно. Поговорим об этом позже. Знаете, Юнас, — заговорщически улыбнулся Хартман, — думаю, не будет большим грехом, если мы сбежим отсюда, не дожидаясь развязки. По-моему, артистам сегодня не до нас. Поедемте в отель ужинать.

— Боялся вам это предложить.

— Вот и славно. Угощу вас тушеным кроликом с мозельским траминером.

— Разве война уже кончилась?

— Для кого как, Юнас. Для кого как.

Они покинули ложу под бездушные вопли целующего родную землю разбойника Карла. По дороге к машине Хартман скороговоркой сказал:

— Да, Юнас, чтобы вы понимали: неделю назад в Рейхсканцелярии прошло закрытое совещание, в ходе которого Гиммлер передал фюреру специальный доклад, содержащий сведения о прорыве германских физиков в создании уранового оружия. Гитлер хотел, чтобы Гиммлер выступил по этой теме, но тот демонстративно отказался. — Он помолчал и добавил: — Это к вопросу о ресурсе моих доверителей.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8,

РСХА, IV управление, Гестапо,

17 мая

Созданное на рубеже веков в модном на тот момент югендстиле, позже дополненное помпезными фигурами рукодельницы и скульптора-резчика над главным входом, легкое, изящное здание на Принц-Альбрехт-штрассе когда-то было центром прикладного искусства. Вместе с примыкавшим к нему музеем этнографии оно представляло собой оазис для любителей вязания, вышивания, лепки, ковки и прочих народных радостей. Теперь в нем размещалась штаб-квартира государственной тайной полиции или, говоря коротко, гестапо.

По приказанию Шелленберга Норберт Майер срочно прибыл на Принц-Альбрехт-штрассе. Стремительным шагом он пронесся по широкой, просторной галерее, связывающей главное здание со вспомогательным корпусом. Меж огромных окон, установленные на высоких постаментах, мелькали черные головы Гитлера, Вильгельма, Бисмарка. Стук подбитых каблуков с резонирующим треском отзывался в ажурных сводах. Внутри было на удивление тихо. Немногочисленные служащие передвигались по безликим коридорам со спокойной, деловой сосредоточенностью, и если разговаривали, то вполголоса. Тишину нарушал лишь глухой стук пишущих машинок, доносившийся из-за закрытых дверей. И хотя весеннее солнце закатывало в просторные окна тонны веселого майского света, административный холод буквально сковывал ведомство Генриха Мюллера, который терпеть не мог даже малейших отклонений от заведенного порядка.

Обладая циркуляром Гиммлера, обязывающим без рассуждений выполнять распоряжения его подателя, Майеру не составило большого труда прорваться сквозь чащу резолюций и согласований, которые пронизали всю систему управления рейха, но для РСХА стали настоящим проклятием. Наконец, он добрался до заместителя начальника внутренней тюрьмы, размещавшейся в левом крыле второго корпуса. Им оказался старый знакомый Майера, толстый, неповоротливый гауптштурмфюрер Зайберт, когда-то служивший в системе СД. Зайберта все видели и помнили с куском пищи за щекой. Не стала исключением и эта встреча: на письменном столе у гауптштурмфюрера дымились сосиски.

— Здесь редко появляется начальство, — пояснил Зайберт с добродушной улыбкой. — Хочешь?

— Как тебя сюда занесло? — поинтересовался Майер, отказавшись от угощения.

— А что? Тут как у Христа за пазухой. Спокойно. Никто не лезет. А главное, — толстяк перешел на шепот, — отсюда не сдернут на передовую. Ты-то здесь зачем?

— Вот распоряжение рейхсфюрера. Мне нужно увидеть заключенного Шварца.

— Шварца? — Зайберт порылся в журнале и ткнул пухлым пальцем в нужную строчку. — Он же — Кевин Берг. Англичанин. Его доставили пять дней назад. Ну, что же, пойдем. Я тебя провожу. А то заблудишься. У нас это запросто.

Они спустились на нулевой этаж. Оттуда по винтовой лестнице — в подвальное помещение. Далее — по широкому, холодному коридору вдоль тюремных камер. Всю дорогу Зайберт трещал без умолку:

— Этому Шварцу не повезло. Его допрашивали в одной камере с французом, которому сперва выдавили глаз, а потом разбили мошонку. И Шварц все это видел. Представляешь?

— А сам Шварц, что с ним?

— Маленько перестарались, — ответил Зайберт, не переставая жевать. — Но жить будет. Вообще-то, его, можно сказать, пощадили. Могли бы ему выдавить глаз и отбить мошонку. А француз бы смотрел. Вот, пришли, восьмая камера.

— Останься здесь, — сказал Майер.

В углу тесного бокса на грязном, заблеванном матраце сидел окровавленный человек и с ужасом смотрел на вошедшего. Плечи его сотрясались в непроизвольной судороге. Майер постоял некоторое время, внимательно разглядывая Шварца. Потом сказал:

— Встать.

Англичанин довольно легко поднялся на ноги.

— Повернуться.

Тот неуверенно повернулся к стене. Штаны его были измазаны в крови и фекалиях. Майер почесал шрам на подбородке и молча вышел в коридор.

Они вернулись в кабинет Зайберта.

— Скажи, какие увечья были ему нанесены?

— Сейчас посмотрим. — Зайберт достал из стола журнал допросов, полистал и доложил: — Значит, так: к нему применили допрос третьей степени. И вот… ага… ему вырвали ногти на двух пальцах левой руки: мизинец и безымянный. Еще есть гематома под правым глазом. Да, в общем-то, все. О внутренних повреждениях, сам понимаешь, нам ничего неизвестно.

— Хорошо, — сказал Майер холодно. — Помойте его, переоденьте. И через час доставьте наверх. Я его забираю.

— Надо согласовать с начальством, — неуверенно промямлил Зайберт.

Майер, не оборачиваясь, бросил:

— А рейхсфюрер тебе уже не начальство?

Берлин, Кройцберг,

25 мая

Вилли Гесслицу недавно исполнилось пятьдесят четыре, но выглядел он на десять лет старше. К своему возрасту он нажил тугой, как мяч, выпирающий пивной живот, покрытые куперозной сеткой брыли и мясистый нос опереточного фельдфебеля. Рядом с ним его жена Нора, которая была всего лишь на год моложе, казалась жертвой неравного брака. Их отношения не изобиловали внешними сантиментами, однако чувства всегда оставались неизменно глубокими и искренними.

— Мне все время неловко перед Крюгерами, — сказала Нора, ставя на стол тарелку с тушеной капустой и колбасой. — У них трое детей, а по карточкам мало что можно купить. Ты не будешь против, если я отдам им рыбные консервы? Все равно ты их не любишь.

— Конечно, — кивнул Гесслиц, приступая к ужину.

Нора сняла фартук и села напротив мужа. Ей нравилось смотреть, как он ест.

— Ты знаешь Агату Кох? — спросил Нора. — Оказывается, она — наполовину еврейка. Вчера гестапо арестовало ее мать и хочет выслать ее куда-то в Моравию. Никогда бы не подумала: блондинка, голубые глаза. Отец пропал где-то в Испании, и теперь она ищет подтверждающие документы, чтобы добиться отсрочки. Ей так и сказали: «Найдите что-нибудь об отце. Это поможет». Скажи, у тебя нет возможности разузнать?

— Как фамилия?

— Ну, Кох же. Отто Кох. Он служил где-то в авиации.

— Хорошо, — сказал Гесслиц, — я узнаю.

— Сегодня на Маркетплатц приезжали фермеры. Я купила репу и капусту. Думала взять пять яблок, но сорок три пфеннига за фунт — это, по-моему, слишком. Стали шуметь, хотели уже вызвать бюро по контролю за ценами. Но, в конце концов, разобрали по сорок. И пока я ходила, яблоки кончились.

Гесслиц оторвался от еды и потрепал жену по щеке:

— Ничего, старушка. Обойдемся.

— Да, звонила Герда, — вспомнила Нора. — Зовет нас в Кведлинбург. Там тихо, будто нет никакой войны. Яблони зацвели, вишни. Водопровод работает почти круглосуточно. И карточки не нужны — в лавках полно еды. Ты уже позабыл, как выглядит моя сестра.

— Было бы хорошо, чтобы ты к ней поехала.

— А ты?

— Слишком много работы. — Он ласково заглянул ей в лицо. — Поезжай, старушка, в Берлине неспокойно. Бомбежки только усилятся. Поезжай.

— Нет. — Голос Норы стал твердым. — Никуда без тебя я не поеду. И всё об этом.

Гесслиц тяжело вздохнул. Медленно раскурил сигарету, кряхтя, поднялся и выглянул в окно, приоткрыв штору. По пустой, темной улице в направлении тускло освещенной пивной, подпирая друг друга плечами, брели смутные пьяницы.

— И все-таки было бы лучше, чтобы ты уехала, — повторил он.

— Ты будешь принимать ванну? — беспечным тоном спросила Нора. — Сегодня дали вдруг воду.

— Позже, — сказал он.

— Поторопись. — Нора занялась чисткой сковороды. — Вчера, когда ты дежурил, на три часа отключили электричество. А сегодня есть и то, и другое. Какая радость.

В глубине улицы остановилось такси. Из него вынырнула темная фигура и исчезла в пивной. Вновь загорелись фары, машина уехала.

— Пойду-ка я выпью пива, — буркнул Гесслиц и, не дожидаясь отклика супруги, решительно вышел из дома. Заметно прихрамывая на левую ногу, Гесслиц заковылял в пивную, именуемую «Черная жаба», куда он ходил последние четверть века, с того момента, когда здесь была наспех возведена неказистая постройка и семья Ломмерцхайма открыла в ней немудреную закусочную. Ее владелец рыжий Ханс, известный под кличкой Ломми, прославился, когда на просьбу закрыть свое заведение на спецобслуживание, поскольку в него решил наведаться сам Гинденбург, пожелавший увидеть своими глазами, как живет простой народ, он якобы ответил отказом, заявив: «Мы открыты всегда и для всех». Правда это или нет, но легенда сделала заведение Ломми популярным в Кройцберге и работала на его кошелек до сих пор. Во всяком случае, первое, что видел посетитель, заходя в «Черную жабу», был большой фотопортрет бывшего рейхспрезидента, висящий над барной стойкой.

Кивнув Ломми, который, завидев его, сразу стал наливать литровую кружку «Берлинер киндль», Гесслиц прошел в дальний угол и плюхнулся за стол против крепко сложенного блондина в потертой кожаной куртке авиатора. Звали блондина Оле Дундерс, он был фольксдойч, из латвийских немцев, по отцу — латыш, по матери — чистокровный русский из староверов, что являлось глубочайшей тайной, поскольку во всех документах его матерью значилась немка Аннемари Дитрихс. Будучи комиссованным по причине контузии, Оле числился за гаражным управлением Германского трудового союза, выполняя ремонтные работы, связанные в основном с грузовым транспортом, отчего его пальцы всегда были покрыты въевшимся темным налетом.

В ожидании пива Гесслиц решил развлечь Оле.

— Хочешь анекдот? — спросил он.

— Давай.

— Значит, так, в полицейском участке звонит телефон. «Полиция, скорее приезжайте! Тут подрались педерасты и проститутки!» — «Ну, и как там наши?»

Гесслиц призывно хохотнул, но от Оле не последовало никакой реакции. В его голубых глазах так и застыло вопрошающее спокойствие. Вилли смущенно примолк.

С кружкой, объятой стекающей пеной, подошел Ломми, в сиреневой бабочке и старом, мокром, потрескавшемся фартуке — Ломми наливал пиво с небрежной щедростью, разбрызгивая его во все стороны.

— Слушай, Ханс, хочешь хороший анекдот расскажу? — обратился к нему Гесслиц.

— Хороший? — недоверчиво уточнил Ломми. — Ну, если хороший, рассказывай.

На всякий случай Гесслиц хохотнул и принялся излагать:

— Звонит в полицейском участке телефон. «Приезжайте скорее! Здесь дерутся педерасты и проститутки!» — «Ну и как там наши?»

После сурового молчания Ломми без тени улыбки заметил с неистребимым швабским акцентом:

— Ну, и что от вас ждать? Быки — они и есть быки. Даже шутить по-человечески не умеете.

— Да у нас все участки третий день ухохатываются! — возмутился Гесслиц. И тогда только, глядя на его растерянную физиономию, Оле не сдержался и прыснул от смеха.

Вилли Гесслиц был полицейским. И не просто полицейским, а старым, прожженным быком. Он начинал с уличного патрулирования в двадцатых, ловил бандитов, стоял в оцеплении, громил опиумные притоны и вербовал проституток. К закату Веймарской республики Гесслиц уже сам командовал теми, кто рисковал головой на неспокойных улицах Берлина. Будучи криминальинспектором, он не чурался грязной работы, вникая во все самолично, что вызывало уважение по обе стороны правопорядка.

Именно тогда, на пике событий, повернувших рейх к нацизму, Гесслиц познакомился с комиссаром отдела по борьбе с наркотиками Артуром Небе, прикрыв его в громком деле о пропаже килограмма кокаина с полки вещественных доказательств уголовной полиции. Небе не забыл услуги и позже, став начальником V-го управления РСХА — криминальной полиции рейха (крипо) — в звании группенфюрера СС, взял Гесслица к себе.

С этого момента доверие между ними все время росло. Ко времени начала восточной кампании Гесслиц, сохранив за собой право участия в резонансных делах, стал доверенным лицом группенфюрера и порученцем в скрытом диалоге с оппозиционными офицерами в абвере. Как многие в рейхе, Небе понимал, что Гитлер ведет Германию к катастрофе, и в этой катастрофе выживут не все. Небе хотел выжить. Именно поэтому в окружение начштаба абвера Остера, ищущего взаимопонимания с англосаксами, стала поступать информация из внутреннего круга СС. Для Небе это не было делом принципа. Осторожно, на ощупь хитрый лис искал прямой контакт с теми, кто рано или поздно станет судить немцев судом победителя. И в этих поисках Гесслиц был незаменим.

Выпив треть кружки, Вилли вытер салфеткой пену с губ и тихо, стараясь совпасть с шумом в зале, хмуро сообщил:

— Значит так, пришла шифровка из Центра. Просят ускорить работу с источниками, связанными с урановыми исследованиями. Хотят узнать содержание доклада Гиммлера по чудо-оружию, который он передал фюреру 14-го. И еще. Надо выяснить, как далеко продвинулась в этом направлении разведка союзников. — Он замолчал. Потом добавил: — Это всё. В конце стоит «Зеро». Особая срочность.

— Ого, — охнул Оле.

Гесслиц молчал, глядя в стол.

— Мы же не физики, — покачал головой Оле. — Что мы можем? Только топчемся на одном месте. Дали бы нам физика, что ли… Не знаю, как у союзников, а у нас пока пусто. Там СС, носа не просунуть… Сколько пытались уже, чуть не сгорели. Это же надо самим там работать, понимать, чтобы хоть что-то…

— У нас есть задание, дружок. Мы должны его добросовестно выполнить. Точка. Передай текст Баварцу.

Оба замолчали.

— Может, с англичанином выйдет? — Оле на всякий случай улыбнулся. — В Лейпциге большая лаборатория. Может, там и есть ключ? Может, и правда он вышел на Эбеля?

По скулам Гесслица прокатились желваки:

— Когда встреча?

— Десятого, в час. На рыночной в Панкове. Там людно в это время, обеденный перерыв. Он знает меня в лицо. Мы пройдем в кафе «Лютер», где будет ждать Баварец.

— Опасно.

— Да… Но такой шанс. Прямиком в берлогу к Вайцзеккеру. И потом, он же назвал пароль. Говорит, потерял связь — радистов загребли на фронт. Похоже на правду.

— Мы не успеем проверить.

— Я считаю, надо рискнуть. Ничего другого у нас сейчас все равно нет.

Оба знали, что самое дорогое и самое непоправимое в работе разведчика — это доверие. Доверие — но не доверчивость.

После долгой паузы Гесслиц кивнул головой и загасил сигарету:

— Хорошо, Оле. Будь осторожен.

Возвращаясь домой, Гесслиц хромал больше обычного, вдруг разболелась нога. В июне 41-го Небе возглавил айнзатцгруппу В, направлявшуюся в оккупированную Белоруссию исключительно с одной задачей — истребление евреев, цыган и коммунистов, — и первым, кого назначил своим помощником Небе, был Гесслиц. Чтобы не ехать, Гесслиц организовал уличную потасовку с перестрелкой, которую он якобы пытался пресечь, и шальная пуля впилась ему в ногу. Правда, угодила она в кость, разорвав сухожилие. Целевая группа смерти уехала без него, доверие Небе не пошатнулось, а нога так и осталась покалеченной.

Гесслиц возвращался домой и думал, чего им ждать от внезапно свалившегося на их голову союзника по фамилии Шварц?

Далем, резиденция рейхсфюрера СС,

27 мая

Обед на вилле Гиммлера в фешенебельном берлинском пригороде Далем проходил по единожды принятому и никогда не нарушавшемуся распорядку. Два денщика в фартуках поверх белых кителей по-военному четко вносили блюда и забирали использованную посуду. Скромный стол не отличался разнообразием, он предсказуемо состоял из мясного бульона, шницеля с картофельным пюре и яблочного сока. Гиммлер любил повторять, что во время войны жизнь в тылу не должна отличаться от жизни в окопах. Предельно щепетильный в денежных вопросах, не истративший ни единого пфеннига, выходящего за пределы официальных 24 тысяч марок в год, он презирал неутолимую страсть к роскоши Геринга, Геббельса и покойного Гейдриха. «Моя мечта — умереть бедным», — говорил Гиммлер, и в этом не было ни капли позерства. Все доходы от коммерческой деятельности СС уходили на нужды «черного ордена», на содержание лагерей, научные исследования, помощь раненым, на вдов и осиротевших детей эсэсовцев.

Не разделявший подобного аскетизма Шелленберг тяготился застольями у своего шефа, но делал вид, что испытывает удовольствие от угощений и обстановки холодного практицизма, пронизавшего быт рейхсфюрера. Впрочем, сама столовая, в которой происходило действо, производила благоприятное впечатление. Выкрашенные в терракотовый цвет стены удачно гармонировали с массивными темно-коричневыми консолями, а керамическая облицовка старинной печи в цветах и узорах смотрелась даже легкомысленно.

За обедом, как обычно, говорили обо всем, кроме служебных дел, и это тоже относилось к своду традиций, коему неукоснительно следовал рейхсфюрер. На сей раз речь зашла о методах, которыми утверждали свою власть Фридрих Великий и Генрих I Птицелов. Гиммлер считал, что положение Генриха накануне битвы с венграми при Риаде было сходным с нынешним положением фюрера перед сражением на курско-орловском рубеже. Фридрих с таким выбором не сталкивался и потому был мягче. При этом Гиммлер заметил, что, в отличие от Птицелова, располагавшего сильной, отдохнувшей армией, в распоряжении Гитлера оказался потрепанный, нерешительный вермахт с мягкотелыми генералами. «Исход этой битвы сомнителен», — неожиданно сказал Гиммлер и отложил приборы, задумавшись. Шелленберг не стал возражать. Стараясь акцентировать внимание шефа, он вывел разговор на стратегический талант Генриха, особенно по отношению к венграм, которым армия саксонского герцога уступала по всем параметрам. Чтобы не потерять королевства, Птицелов заключил с венграми девятилетнее перемирие, позволившее ему, несмотря на выплату большой ежегодной дани, накопить силы и победить мадьяров при Риаде. Шелленберг внимательно посмотрел в непроницаемое лицо шефа. Тот, помолчав, заметил, что военная хитрость всегда предшествует дипломатической, и, допив свой кофе, закурил сигару.

В течение последовавшего затем двухчасового совещания Шелленберг напряженно размышлял, насколько приемлемо вывести Гиммлера на прямой разговор именно сейчас. Безусловно, это был хоть и тонко просчитанный, но все-таки риск, и ничто не могло умалить его непредсказуемой опасности. Вместе с тем довольно близкие отношения, установившиеся между ними за последний год, допускали резерв доверия, позволявший без роковых последствий либо продвинуться дальше в нужном вопросе, либо отступить назад, либо остаться на месте, объяснив его обсуждение попыткой взвесить все за и против.

Ровно в четыре часа Гиммлер прервал совещание. Он должен был лететь в полевую ставку СС «Хохвальд», самолет ждал его на аэродроме Темпельхоф в восемь. Чтобы лишний раз прогуляться по парку, Гиммлер иногда приказывал водителю ждать его с обратной стороны виллы. Шелленберг навязался ему в компанию.

— Зная ваши привычки, я тоже решил бросить машину с той стороны, — улыбаясь, пояснил он.

Они пошли по вымощенной серым камнем тропе. Неожиданно Гиммлер замер возле небольшого муравейника.

— Вот, Шелленберг, — сказал он, глядя на копошащихся насекомых, — вы считаете, что ваша жизнь бесценна и важнее жизни всех этих тварей вместе взятых. Однако в понимании даже одного из этих муравьев или собаки, что лает где-то там, или вон того воробья ваша жизнь существенно менее ценна, чем каждого из них. Не странно ли это?

— Странно, рейхсфюрер, — согласился Шелленберг. — Но их мнение никто не спрашивает.

— А ваше? — Гиммлер ободряюще усмехнулся. — Это шутка, штандартенфюрер… Идемте. У меня мало времени. Вы хотите что-то сказать.

Юмору Гиммлера была присуща некая зловещая зашифрованность, понимать которую можно было по-разному.

— Рейхсфюрер, — начал Шелленберг деловым тоном, — мне нужна ваша негласная резолюция. И вот в каком вопросе.

— Вы поэтому решили поговорить со мной на улице? Боитесь прослушки?

— От вас ничего не скроешь.

— Будьте кратки, Шелленберг.

— Конечно. Так вот, вам, безусловно, известно, что высокопоставленные чины в окружении Канариса — не все, но их число постоянно растет — прилагают усилия, чтобы выступить против режима национал-социализма. Они постоянно расширяют прямые связи с англо-американцами, пытаясь договориться с ними о будущем рейха. Пока союзники не очень-то им доверяют. Но это пока.

— Чего они хотят? — отрывисто спросил Гиммлер.

— Они хотят голову фюрера.

— В каком смысле?

— В идеале, они хотели бы его судить.

— Но вы понимаете, что это невозможно.

— Конечно, рейхсфюрер. Однако со временем пожелания могут меняться. Дело не в том, что мы их не трогаем. Дело в том, что их не трогает Мюллер, которому тоже много чего известно.

— Говорите яснее.

— Не секрет, что Мюллер чуть ли не ежедневно носит доклады фюреру через вашу голову. Он прекрасно понимает, что военная удача может и не вернуться. И буду с вами откровенен, меня тоже терзают такие сомнения. Мюллер ищет покровителя. Он ждет, когда власть рухнет под натиском ренегатов из вермахта, чтобы передушить их, как штурмовиков Рема, и перехватить инициативу.

— Я так понимаю, что этого ждете и вы.

— Мы, рейхсфюрер, — мягко поправил Шелленберг. — Если позволите, мы… Важно, чтобы в случае такого развития говорили с нами, а не с теми, кого обхаживает Мюллер. И еще. Даже эта сволочь Риббентроп, и тот располагает активным дипломатическим аппаратом, не говоря уж об абвере. У нас такого контакта до сих пор нет. Мы, конечно, работаем с источниками и в Стокгольме, и в Берне, но нам пока не верят.

— Что же вы предлагаете?

— Найти надежный канал связи, которому безусловно доверяют западные союзники, чтобы иметь возможность контролировать ситуацию и, по необходимости, управлять ею.

— Иными словами, если отбросить эвфемизмы, вы предлагаете за спиной фюрера открыть канал сепаратных переговоров с врагом? — Повисла напряженная пауза. — Не рано ли? — спросил наконец Гиммлер.

— Думаю, в самый раз. — Голос Шелленберга не дрогнул. — Открыть торг — не означает договориться. Это — процесс.

— А что вы можете им предложить?

— Зависит от того, как будет развиваться ситуация. Однако надо понимать, что чем дальше, тем меньше остается того, что бы они согласились принять… И это предмет наших размышлений.

— А по сути?

— Мы будем интересны им в качестве тарана против большевизма. Тот, кто окажется у власти в случае… неожиданного исхода, получит ключи от будущего Германии. Я бы хотел, чтобы этим человеком были вы.

— Так какая же резолюция вам нужна? — По холодному, одутловатому лицу Гиммлера нельзя было ничего сказать о его чувствах.

— Мне будет достаточно того, что вы об этом знаете.

Завидев приближающегося рейхсфюрера, его телохранитель вытянулся во фрунт; водитель предусмотрительно открыл дверь бронированного «Мерседеса». Прежде чем сесть на заднее сиденье, Гиммлер сверкнул очками в глаза Шелленбергу и задумчиво произнес:

— Так вот зачем вы вспомнили о перемирии Птицелова с венграми, штандартенфюрер?

И ничего более не прибавив, занырнул в машину.

Берлин, Беркаерштрассе, 32,

РСХА, VI управление, СД,

27 мая

Шелленберг вернулся на Беркаерштрассе, где размещался его аппарат, в смутном расположении духа. Гиммлер не сказал ничего определенного, и теперь над головой Шелленберга повис дамоклов меч. Хотя, с той же вероятностью, никакого меча вовсе и не было. Оставалось лишь гадать, к какому решению придет рейхсфюрер и к каким последствиям оно приведет. Шелленберг, разумеется, не считал, что Гиммлера с его безумным антисемитизмом и концлагерями примут в качестве альтернативы Гитлеру западные союзники, но без санкции рейхсфюрера он опасался начинать игру, в которой намерен был сыграть свою партию. Впрочем, шеф СД не обольщался, он отлично понимал, что подобные приказы отдаются молча.

Секретарь Краузе, молодой, исполнительный унтерштурмфюрер с блестящим пробором на маленькой, цыплячьей голове, тихо кашлянув, доложил обо всем, что произошло в отсутствие шефа, и напомнил, что в комнате допросов его дожидается штурмбаннфюрер Майер.

— Хорошо, — сказал Шелленберг. — Приготовьте три кофе и принесите туда. Я буду через пять минут.

Шелленберг легко сбежал по пустой лестнице на этаж ниже, где в длинном коридоре маялся от бездействия Майер. При появлении шефа он бодро щелкнул каблуками и вытянул руку в приветствии.

— Идемте, — бросил Шелленберг, не останавливаясь.

Увидев высокопоставленного эсэсовского офицера, арестованный Шварц поднялся на ноги и невольно вытянул руки по швам. На нем была чистая одежда, состоявшая из выглаженных брюк, клетчатой рубашки и пиджака с хлястиком. Он был коротко подстрижен. Под глазом бугром выпирала гематома, пальцы левой руки забинтованы. В глазах Шварца застыл животный страх.

Шелленберг уселся на стул, закинул ногу на ногу. Острые глаза изучающе вцепились в арестованного.

— Не надо стоять, — сказал Шелленберг. — Сядьте.

Майер передал ему черную папку. Шелленберг погрузился в чтение.

Раздался стук в дверь, на пороге возник Краузе с подносом, на котором дымились три чашки кофе.

— Кому, штандартенфюрер? — нагнувшись, спросил Краузе.

Шелленберг оторвался от чтения и недовольно проворчал:

— Вы что, не видите? На подносе три кофе. Нас — трое.

— Слушаюсь. — Краузе быстро расставил чашки и удалился.

Шварц неуверенно взял чашку и отхлебнул кофе. Кончив читать его дело, Шелленберг захлопнул папку и жестким тоном спросил:

— Полагаю, вы не хотите вернуться туда, откуда мы вас вытащили?

Глаза Шварца наполнились слезой, он мелко затряс головой.

— Прошу вас, господин штандартенфюрер.

— Будем считать, не хотите. — Из кармана брюк Шелленберг достал носовой платок и затер им пятно на голенище своего сапога. — В таком случае вы должны нам помочь, хотя бы из благодарности. Тем более наболтали вы довольно, чтобы английские друзья поставили вас к стенке. Поэтому давайте идти до конца, Шварц, или как вас там, если не хотите вернуться в камеру гестапо — а вас там ждут. Будете курить?

— Пожалуйста, — попросил Шварц.

Майер передал ему сигарету и поднес зажигалку.

— Вы сказали, что видели только одного. — Шелленберг постучал пальцем по лежащей на колене папке. — Блондин, светлые глаза, крепкое телосложение, зовут Отто. Впрочем, имя, конечно, фиктивное. Судя по всему, это связной.

— Да, — подхватил Шварц, — он сказал, что приведет меня к резиденту.

— Панков, рыночная площадь, десятого июня, в час пополудни. Все верно?

— Да, так.

— Место — их инициатива?

— Да-да.

— Пароль?

— Пароль не нужен. Я знаю его в лицо.

— И он вас тоже.

— Да.

— Этот канал, он старый?

— Думаю, несколько лет.

— Почему вы никогда не пересекались?

— У нас разные кураторы в СИС. Не было необходимости. Мы ничего о них не знали.

— Почему они вам поверили?

— Думаю, им важно получить сведения из лейпцигской лаборатории. Я обратился к ним до того, как Эбель… проинформировал гестапо. К тому же я знаю пароль.

— Хорошо. — Шелленберг вернул папку Майеру. — Но имейте в виду, Шварц, если хоть что-то, хоть самая малость, пойдет не так, как мы с вами договорились, то прямо с рыночной площади вы отправитесь в следственную тюрьму гестапо. И больше мы с вами не встретимся… — Он помолчал и прибавил: — На этом свете.

— Не сомневайтесь, господин штандартенфюрер, — всхлипнул Шварц и неожиданно перекрестился.

Шелленберг пружинисто поднялся на ноги и, не сказав больше ни слова, вышел в коридор. Майер сопровождал его до кабинета.

— Постарайтесь до десятого справиться с гематомой, — говорил Шелленберг. — Кормите его от пуза, пусть много спит. Создайте ему человеческие условия на одной из наших конспиративных квартир. И вот еще что, на пальцы натяните что-нибудь… ну, вроде резинового напальчника телесного цвета. Одним словом, приведите его в чувство. И пусть перестанет трястись.

Ванзее,

29 мая

Чтобы вывезти Дори на Ванзее, Хартману пришлось оформить специальное выездное разрешение, подписанное военным комендантом Берлина фон Хазе. Неожиданно резко похолодало, установилась странная погода, когда облака несутся по ясному небу, точно табун испуганных лошадей, и солнце, как в калейдоскопе, беспрестанно покрывает землю изменчивыми узорами. По густо-синей равнине озера, разбегаясь во все стороны, струилась взволнованная дрожь. Небольшие волны с хлюпающим плеском вяло колотились под мостками, проложенными меж качающихся лодок и катеров. В отдалении беспечно кучерявился пышной зеленью Лебединый остров. Из каштановых кущ мирно выглядывали черепичные крыши загородных вилл. Казалось, тихий покой установился тут навечно. И только скользящие по тревожной воде солнечные прожекторы наводили на мысли о войне и бомбежках.

— Боже мой, какая тишина, — промолвила Дори. — Люди покинули этот мир.

Они дошли до края мостков, где кто-то забыл стульчик для рыбной ловли.

— Еще недавно здесь было полно ресторанчиков и кафе, — сказал Хартман. — Звучала музыка. Гуляли люди. А теперь все сидят дома.

— Или гибнут на фронте, — хмуро дополнила Дори.

— Скоро все вновь оживет. Вот увидите.

— Не верится, — вздохнула она.

— Как же получилось, Дори, что, живя в Берлине, вы ни разу не были на Ванзее? — сменил тему Хартман.

— Не приходило в голову приехать сюда. У нас в Кройцберге, знаете, свои курорты.

Девушка села на стульчик, кутаясь в тот же шерстяной жакет, который был на ней во время их первой встречи. Хартман показал ей бумажный пакет, прихваченный им из машины.

— Я взял вино, — сказал он. — Но забыл бокалы.

Дори улыбнулась:

— Что ж, будем пить из горлышка.

Он сел рядом на доски, привалившись спиной к перилам, извлек из пиджака штопор, ловко вынул пробку и протянул ей бутылку.

— Это правда, что где-то здесь живет Геринг? — спросила Дори, отпив вина.

— Правда. Вон там, на острове.

— Должно быть, это государственная тайна?

— Конечно. Если бы он так часто не хвастался своим особняком.

Она вернула ему бутылку:

— Чудесное вино.

— Мозельское. Из старых запасов.

— Я уже забыла его вкус.

— В немецком много сахара и мало солнца. Я угощу вас испанским, из Каталонии.

— А мы до войны любили французское. Его разбавляют водой.

— О, не обязательно.

— Отдавайте бутылку, — засмеялась Дори. — А то мне не останется.

Она поднесла горлышко к губам, и сквозь зеленое стекло ударило солнце. Хартман зажмурился, но не смог отнять глаз от светящейся головки девушки.

— По-моему, это лучшее из того, что может предложить алкоголь, — воскликнула Дори.

— Не забывайте, — самодовольно усмехнулся Хартман, — я ведь наполовину испанец и разбираюсь в вине не понаслышке.

По старой тропе, вздыбленной разросшимися корнями могучих дубов, они вышли к небольшой танцплощадке на опушке парка, где трое дряхлых инвалидов, вооруженных аккордеоном, трубой-пикколо и парой эстрадных барабанов, пытались сладить нехитрую мелодию. Труба заметно фальшивила, барабан сбивался с ритма, но в целом звучание получалось сносным.

— Эта паршивая пикколо никуда не годится, — возмутился худой трубач с искривленными, артритными пальцами, обращаясь почему-то к Хартману, которого видел впервые. — Звук высокий — ей только с концертиной дудеть. Вот была у меня труба, лучше не бывает — так жена продала, зараза. Проели. А эту и не купит никто. Насмешка на инструмент, и только. А труба была чистая, тысяча девятисотого года, мой господин. Я ею на танцах играл.

— А что, старики, «Голубой вальс» можете? — спросил Хартман.

— Это который Штрауса? — уточнил полный аккордеонист в берете, придавленный собственным инструментом.

— Нет, это другой. — Хартман тихонько напел мелодию.

— А-а, это? Знаю, — кивнул трубач. — Это мы играли. Ну, помните?

И немного посовещавшись, пожилые музыканты нестройно, но энергично затянули старый медленный вальс, под который когда-то танцевали их дети, что послужило Хартману основанием пригласить Дори на танец.

От нее пахло дешевой галантереей и чистыми волосами. Худенькие руки невесомо легли ему на плечи, на лице появилось сосредоточенное выражение. И хотя в рисунке тела, в манерах девушки проступала некоторая угловатость, движения ее были исполнены природного изящества и естества.

— Я вам очень благодарна за брата, — тихо сказала Дори, глядя ему в грудь.

— Пустяки. Тем более он и правда угодил под горячую руку.

— Отто хочет поблагодарить вас лично.

— В этом нет необходимости… Впрочем, если этого хотите вы, то можете заглянуть вместе с ним как-нибудь утром в отель. За завтраком я почти всегда свободен.

Она подняла на него свои прозрачные, как небо, глаза и улыбнулась:

— Какой прекрасный сегодня день.

— Идемте, Дори, я вас познакомлю со старым другом. — Хартман положил на барабан купюру в пять рейхсмарок и повел ее назад к озеру.

— Ого! — преодолевая одышку, обрадовался толстяк-аккордеонист. — А ведь мы сегодня неплохо заработали, мальчики!

Во дворе маленького, пряничного домика на краю поселка копошился сгорбленный хозяин с сугробом седых волос на голове. Хартман по-хулигански свистнул ему издалека.

— Это мой старый друг Артур. Он рыбак. И рыбачит здесь с самого детства. Я все правильно говорю, Артур? — Хартман обнял старика, который просиял так, словно увидел родного сына. — Ему тесно возле этой лужи. Артуру подавай океан. Вот там бы он развернулся в полную силу.

Из нескольких ничего не значащих для постороннего уха фраз можно было понять, что немало времени они провели, сидя с удочками в лодке посреди водной глади.

— Вот я и говорю, Франс, переезжай ко мне, пока тебя не заграбастали в солдаты. — Артур подслеповато уставился на Дори: — А это что за небесное создание с тобой?

— Это Дори, — сказал Хартман. — И она прекрасна.

— Я вижу, что она прекрасна. Немецким девушкам красоты не занимать. Им нужно с утра до вечера плясать и целоваться с парнями, а не служить этому Гитлеру под бомбами в грязных окопах, чтоб ему пусто было.

— Господи, что ты несешь, Артур? — покачал головой Хартман.

— А что? Чего мне бояться? Он же не Бог. Я тоже слышу эти бомбежки. И они всё ближе. А ему хорошо бы подумать, что он натворил.

— Послушай, так ты по-прежнему ходишь на лодке? — сменил тему Хартман. — Где она?

— Да всё там же. Хочешь покатать девушку?

— Боюсь, уже поздно.

— Тогда у меня для тебя есть сувенир. Ты сам решишь, хожу я на лодке или нет.

Артур с важным видом прошествовал в сарай и появился оттуда с рыбиной, завернутой в «Фелькишер беобахтер».

— Сазан, — торжественно сообщил он. — Пять фунтов. Сегодня утром плавал в озере.

— Ну, уж пять, — шутливо усомнился Хартман. — Где-то, должно быть, три с половиной, не больше.

— Говорю тебе, пять. Хочешь, взвесим? Весы у соседа. Идем?

— Сдаюсь. Почем отдашь?

Старик сделал вид, что задумался, потом протянул ему рыбу:

— Так и быть. Бери даром. Это мой подарок.

Хартман нагнулся, наморщив нос, понюхал морду рыбы и расплылся в улыбке:

— А вот не откажусь, старый волк.

Уходя, они обнялись, и Хартман незаметно сунул купюру в карман куртки Артура. Дори подошла к старику и поцеловала в морщинистую щеку.

— Вы такой славный, Артур, — прошептала она. — Я в вас почти влюблена.

Дойдя до машины, Хартман остановил на девушке изучающий взгляд.

— Знаете, что, Дори, поедемте ко мне домой. Я сделаю такую рыбу, какую вы никогда не едали.

— Честно говоря, я уже забыла вкус рыбы, тем более свежей. — Ее губы задела чуть заметная улыбка. — На что это похоже?

— На что?.. — Хартман схватился за подбородок и закинул голову, устремив взгляд в небо. — Это похоже на тихое утро возле теплого моря. На легкий, переменчивый бриз, когда прикосновение ветра сливается с прикосновением губ. На слабое движение тонкой шелковой занавески в лучах раннего солнца. На белый песок…

— Вы меня соблазняете, Франсиско? — спросила Дори.

— Вероятнее всего — да. — Он посмотрел ей в глаза. — Так как, мы едем?

— Конечно.

«Опель Адмирал» Хартмана сорвался с места.

Стокгольм, ипподром Солвалла,

30 мая

— Этому ипподрому уже шестнадцать лет, и, знаете, мне довелось присутствовать на самом первом забеге. Тогда это была одна небольшая трасса для конных гонок. Сбежался весь Стокгольм. Я даже помню победителя — принц Бальдер. Если не ошибаюсь, он взял тысяча шестьсот крон выигрыша. — Юнас Виклунд неторопливо раскурил моравскую трубку из шведской березы, подаренную ему женой высокопоставленного чиновника из правительства Бенеша, с которой в тридцать четвертом у него случился бурный и обременительный роман. Трубку он использовал в тех случаях, когда в ходе беседы возникала необходимость поразмыслить. — А через три года здесь уже было двести трасс и скачки продолжались целый месяц. В пересчете на американские доллары призовые тогда составили полмиллиона, а сейчас я даже не представляю, сколько. Возможно, что и за миллион.

Стояла характерная для весеннего Стокгольма погода: солнечно, но прохладно. На легком ветру трепетали разноцветные флажки, в воздухе разносился глухой топот скачки, трибуны то и дело вздымались, оглашаясь единодушным воплем, по лестницам, облаченные в белое спортивное трико, разносили фруктовую воду белокурые девушки. Прозвучал гонг — участники забега пролетели линию финиша, над головами взметнулись проигрышные билеты, шум резко стих. Виклунд спросил:

— Вы никогда не играли на скачках по-крупному?

— Ни по-крупному, ни по-мелкому — я не азартный человек, — махнул рукой подполковник Лэм, седовласый англичанин с красным, сухим лицом, одетый в чересчур теплый шерстяной костюм, сотрудник СИС, знакомый Виклунду как доктор Деннисон. Он сидел рядом, положив обе руки на янтарный набалдашник декоративной трости, и наблюдал за происходящим тусклым, незаинтересованным взглядом.

— А я, грешным делом, люблю иногда пощекотать нервы. — Виклунд обнажил крепкие, желтые зубы под пшеничными усами в жизнерадостной улыбке. — Азарт — обратная сторона рутины.

— Так вот, дорогой Юнас, — вернулся к прерванному разговору не расположенный к лирическим отступлениям Лэм, — мы, безусловно, приветствуем любые контакты с внутренним Сопротивлением в Германии, но вот уже пять лет мы слышим одно и то же. Говорить о власти можно было в сороковом, в сорок первом, но сегодня с каждым днем эта тема все менее актуальна. Сегодня нам нужны гарантии и поступки. А их не видно. Люди из абвера слишком нерешительны.

— Им тоже требуются гарантии, — возразил Виклунд.

— Сепаратный мир с немцами через голову Советской России — что может стать поводом для столь радикального разворота? Они знают ответ на этот вопрос?

— Мне кажется, убийство Гитлера могло бы стать весомым основанием.

— Уже нет, — покачал головой Лэм. — Мы и так способны получить всё — с Гитлером или без.

— Вопрос только в количестве жертв.

— Вот именно… А они предлагают нам расплеваться со Сталиным, который дерется за троих. Гарантии, Виклунд, гарантии. Пока их способен выдать один только дядюшка Джо. И как-то не заметно, чтобы он истекал кровью.

— Но вы же понимаете, что пирогом придется делиться. Еще неизвестно, чей кусок окажется жирнее.

— Вот об этом мы можем говорить. Что, кроме дружбы, способны предложить люди Хартмана?

— Например, нейтрализовать оборону в Греции и на Сардинии.

— Да-да, Лёр, Кессельринг, — иронично бросил Лэм, но тут же спохватился и, кашлянув, прибавил: — Это интересно.

Передайте Хартману, что это интересно. Пусть дадут побольше конкретики, особенно по группе армий «Е» Лёра.

Лэму было известно, что высадка войск союзников произойдет в другом месте, вероятнее всего на Сицилии. Он сам приложил немало усилий, чтобы уверить абвер в намерении союзников переориентировать высадку на Грецию, участвуя в разработке операции с циничным названием «Мясной фарш», когда в портфеле выброшенного на испанский берег трупа в форме английского офицера были обнаружены соответствующие «документы». И теперь он не рискнул поколебать легенду.

Они возвращались по великолепной липовой аллее, ведущей от ипподрома к центру города. Галька тихо похрустывала под каблуком. Лэм машинально поигрывал тростью и щурился от яркого солнца. Виклунд хмурился, слушал и думал — что из сказанного Дэннисоном может представлять интерес для шведской службы безопасности?

— Видите ли, Юнас, Черчилль ненавидит Гитлера больше, чем Сталина. Пока. Это чувствительный момент. Любая попытка войти в переговоры с немцами сразу напоминает о том, как Гитлер обвел вокруг пальца Чемберлена. В Англии такие трюки помнят долго. А после — Дюнкерк. С тех пор любые формы политики умиротворения вызывают у нашего премьера несварение желудка. Но линия Галифакса, который сейчас является послом в США, на примирение с немцами против Советов, благодаря его связям с американскими верхами, постепенно обретает силу. У янки нет никаких комплексов в отношении рейха и его лидеров. Они поладят с самим чертом, если тот предложит им выгодный процент от сделки.

Три дня назад на стол Черчиллю легло донесение о встрече с Хартманом, который числился завербованным агентом СИС. Черчилль был, как всегда, афористичен. «Я готов договариваться с червями в банке, но до тех пор, пока мне не понадобится самый жирный, чтобы насадить его на крючок», — проворчал он, жуя сигару. «Позвольте заметить, сэр, — взял слово шеф «Интеллидженс сервис» генерал-майор Мензис, — что эти люди приходят к нам не с пустыми руками. Канал Хартмана — надежный канал. Да и адмирал Канарис все эти годы был нам полезен». Черчилль отмахнулся: «Канарис больше ничего не может. Он слаб. Мы будем вести торг только с теми, кто предложит нам исключительный товар. Оплеуха Сталину стоит очень дорого». И Мензис, и Лэм считали, что Черчилль не заглядывает далеко вперед, наслаждаясь властью над обстоятельствами. Но победы русских становились все более опасными для будущего противостояния с большевиками — а в нем никто не сомневался, и Черчилль в первую очередь.

— Это хорошо, что Хартман не выступает от имени Канариса.

— Почему? — удивился Виклунд.

— Адмиралу больше не верят. Нужны новые люди. И даже не люди, а…

Виклунд молчал, дожидаясь, пока Лэм подберет правильные слова.

— Попросите Хартмана аккуратно, ненавязчиво поставить в зависимость нашу готовность принять условия оппозиции от весомых данных по урановым разработкам рейха. Ну, вот хотя бы этот доклад Гиммлера, о котором он упомянул. Что в нем?.. Давайте начнем разговор с этого.

— Вы имеете в виду чудо-оружие?

— Бомбу. — Лэм остановился, тронул Виклунда за пуговицу на пиджаке и посмотрел в сторону. — Я имею в виду бомбу с урановой начинкой. Пусть постараются, раз у них есть такие возможности. Вот тогда мы скорее всего примем их условие.

Помолчав, он добавил:

— Да, и пусть не рассчитывают, что американцы будут снисходительнее. В этом вопросе янки и мы — одно целое. Так и передайте.

Дальнейший разговор касался технических деталей.

Берлин, Панков,

8 июня

Гесслиц ожидал Хартмана в маленькой пивной «Пьяный Ганс», затерянной в узких переулках Панкова. На противоположной стороне была закусочная, где за столиком перед окном, потягивая кофе, расположился Оле. Перед закусочной он выставил свой «Опель». Прохожих на улице почти не было. Несмотря на то, что в середине марта район подвергся авианалету «Ланкастеров» и «Галифаксов», превративших несколько рядов доходных домов в горящие руины вместе с жителями, булыжные мостовые были очищены от мусора и безмятежно блестели на солнце. В уцелевших зданиях жизнь стала даже более насыщенной, чем раньше, поскольку многие семьи приютили у себя в квартирах лишившихся крова соседей. Гесслиц знал этот район как свои пять пальцев: именно здесь он начинал свою карьеру в сыске.

Хартман приехал на такси, которое отпустил за два квартала от места встречи. Ровным шагом он прошел вдоль похожих на выломанные зубы развалин, огражденных наспех сколоченными заборами, мимо старой пекарни, продуктовой лавки с небольшой очередью из усталых женщин, филиала общества организации досуга «Сила через радость» и районного подразделения Германского трудового фронта, в котором наблюдалась деловая суета, свернул на перекрестке налево и, убедившись, что улицы безлюдны, вышел к «Пьяному Гансу». Дверь тихо звякнула. Гесслиц сидел в дальнем углу с кружкой пива. Кроме него в зале находились трое: плотный тип в бретонской кепке, натянутой на бритую голову, перед стойкой, и парочка работяг в синих комбинезонах возле противоположной стены. Среди этой публики ухоженный Хартман, хоть и одетый в самый неброский костюм из своего гардероба, смотрелся залетной птицей.

По тому взгляду, мелкому, оценивающему, которым зацепил Хартмана тип в кепке, по принужденно-расслабленной позе и легкомысленному виду, плохо маскирующему напряжение слуха, Гесслиц безошибочно определил в нем осведомителя районного отделения гестапо, в задачи которого входило наблюдение за любыми подозрительными персонами на вверенном участке с последующим информированием начальства. За это хорошо платили.

У них было минут двадцать, не больше, и все-таки Гесслиц не удержался:

— Хочешь анекдот? Совсем свежий.

Вместо ответа Хартман пожал плечами.

— Значит… это самое… звонит в полицейском участке телефон… во-от… «Эй, тут дерутся проститутки с педерастами!»… А им, значит, это самое, говорят: «Ну и как там наши?»

— Всё? — помолчав, спросил Хартман.

— Всё.

— Понимаешь, я бы посмеялся, честное слово, — сказал он с подчеркнуто серьезным лицом, — но я не понял, кто ваши-то — передасты или проститутки?

— Не знаю, — буркнул Гесслиц. — Вот в полиции все ржут.

— Ну, хорошо, чтобы тебе было приятно, то я тоже поржу. Вот смотри.

Хартман захохотал деревянным хохотом. Гесслиц не сдержался и тоже рассмеялся. Бретонская кепка приникла к кружке. В зал, опираясь на трость, вошел крупный, усатый старик в тирольской шляпе, держа за руку мальчика лет шести. Они уселись за соседний столик. Из служебного помещения вышел официант с подносом под мышкой и плывущей походкой приблизился к вновь пришедшим.

— Чего изволите? — с отчужденной любезностью спросил он.

Старик заказал лимонад и сто грамм охлажденного шнапса.

— Ладно, давай говорить, — сказал Гесслиц и отхлебнул пива. — Отсюда не слышно.

— В том, что сообщил тебе Оле, ничего не изменилось. — Хартман сунул в рот сигарету. — Послезавтра, в два часа пополудни, здесь, на площади. Буду я и Оле. Ты не ходи. Как и договорились, если окно моего кабинета не будет приоткрыто — значит что-то пошло не так… Ну, в общем, ты сам знаешь, что тогда делать.

— Угости сигаретой, — сказал Гесслиц. Франс протянул пачку. — Планы Панкова я передал Оле. Он прошел весь маршрут.

— Знаю.

— Там есть свои тонкости. Я кое-что подготовил. На всякий случай.

Еще раз они обозначили все пункты предстоящей встречи со Шварцем на Рыночной площади.

Держа на подносе стакан лимонада и стопку шнапса, официант вернулся к старику с ребенком. Слегка нагнулся, отведя руку с подносом в сторону, и спросил:

— Кому шнапс?

Старик изумленно посмотрел на него, побагровел от возмущения и ткнул пальцем в мальчишку:

— Ему!

С невозмутимым видом официант поставил шнапс перед ребенком, лимонад — перед стариком и спокойно удалился. Старик сокрушенно выдохнул, покачал головой и поменял стаканы.

Когда всё было оговорено, Гесслиц сказал:

— Вчера от Старика пришла шифровка. Он информирует, что личный врач Гиммлера Феликс Керстен, он гражданин Финляндии, мануальщик, у него клиника в Берлине, что он побывал в Стокгольме и там встретился с Абрахамом Хьюиттом, который является рукой Рузвельта в Швеции и агентом Управления стратегических служб. Вероятно, Гиммлер начал прощупывать почву для контакта с американцами. Вероятно, это была их первая встреча. За нее Гиммлер заплатил тем, что тайно выпустил из лагеря в Голландии небольшую группу евреев.

Хартман задумался, задержав горящую сигарету возле губ.

— А чья это идея? — спросил он. — Сам Гиммлер до такого бы не додумался.

— Судя по всему, это предложил Керстен. Так считают наши. Вероятно, у них есть основания так считать, иначе они бы этого не говорили.

— Разумеется, ни с Борманом, ни с Герингом такая акция не согласовывалась…

— Что угодно, но Гиммлер не похож на самоубийцу.

— Интересно… Это интересно… Такое может позволить себе только один человек в рейхе. — Хартман затянулся, выпустил дым через ноздри и загасил окурок в оловянной пепельнице. — Хорошо, подумаем над этим после Панкова. Идем?

— Погоди, — удержал его Гесслиц, и голос его потеплел. — Тут еще кое-что. Взгляни.

Он выложил перед Франсом две фотокарточки. Франс замер. На одной был чернявый, смеющийся мальчишка лет шести с торчащим кверху чубчиком на бритой голове, в коротких штанишках с одной лямкой. На другой — он в окружении смеющихся детей, позади — женщины в халатах, очевидно, воспитательницы, и трехэтажное здание с облезлыми пилястрами.

— Дом для детей иностранцев в Иваново, — пояснил Гесслиц. — Это километров триста к северу от Москвы. Там хорошее снабжение, свежий воздух… Вот.

— Санька, — улыбнулся Хартман.

Скоро пять лет, как он не видел сына. Когда сестра милосердия из Мадрида Светлана Иваницкая, примкнувшая к терцио «Донна Мария де Молина», в котором русские добровольцы воевали против республиканцев, объявила о своей беременности, Франсиско Хартман немедленно попросил ее руки. На тот момент он работал в штабе каудильо Франко, которого хорошо знал по службе в Марокко, и его отношения с русской эмигранткой длились уже не первый год. Это была не просто связь: Хартман потерял голову от любви к белокурой красавице с тонкими, аристократическими манерами.

Ее отторжение нацизма, как идеи, как способа жить и чувствовать, постепенно передалось и ему, тем более что и мать его, чистокровная немка из Кёнигсберга, фамилию которой он перенял, категорически отказывалась принимать происходящее в рейхе, руководимом «этой мразью с грязным мочалом под носом». Поэтому для него не стала большим потрясением открывшаяся связь Светланы с советской разведслужбой.

В 36-м их тайно переправили в Москву, но уже через восемь месяцев было принято решение вернуть Хартмана в Испанию с соответствующей легендой, чтобы затем обеспечить его переезд в Германию.

Он уже работал в Берлине, когда пришло известие о том, что в разгар наступления немцев под Ковелем, где жила дальняя родня жены, Светлана погибла. Приехала навестить тетку и угодила под оккупацию. Ее застрелили на улице при невыясненных обстоятельствах, но стало известно, что прежде прикладами ей разбили ее прекрасное лицо. По решению Центра, об этом Хартману сообщили без щадящих изъятий.

— Откуда это? — спросил Франс.

— Доставили.

— Я могу их взять?

— Нет, Франс. Просто запомни.

Выйдя из «Пьяного Ганса», Гесслиц снял шляпу и пригладил волосы на голове, подав знак Оле. А Хартман еще несколько минут сидел за столом, ссутулившись, и курил, глядя в стол, туда, где только что лежали фотокарточки.

«Опель» Дундерса стоял возле арки в конце пустынного переулка, когда Хартман вышел из пивной и направился в его сторону. Вслед за ним появился тип в кепке, потоптался на входе, потом сунул руки в карманы и пошел за Хартманом на некотором удалении. Оле открыл капот и заглянул под него в двигатель. Хартман медленно прошел мимо, не посмотрев на него. Как только бретонская кепка поравнялась с ним, Оле захлопнул капот.

— Эй, — крикнул он, — не поможете завести машину?

— После, — отмахнулся тот.

Из бокового кармана Оле вынул короткий нож и с близкого расстояния воткнул его в спину мужчины. Затем оттащил осевшее тело в глубь арки, не спеша, вернулся к машине, сел в нее и включил зажигание.

Цюрих, Кирхгассе, 2,

10 июня

С балкона пятиэтажного особняка на Кирхгассе открывался чудесный вид на исток Лиммата и антрацитовый простор Цюрихского озера. В сгущающихся сумерках казалось, будто там, за строгой волной моста Квайбрюкке, начинается море. Уже загорелись фонари, загадочно осветлились окна, огни неторопливо ползущих машин заполнили темные улицы, но небо все еще оставалось пепельно-светлым. На его фоне зеленый шпиль церкви аббатства Фраумюнстер смотрелся тревожно и даже драматично. По теплому вечернему воздуху тянулся мягкий, бархатный гул затихающего города.

Служанка вынесла на подносе кофе, воду и хьюмидор с сигарами и выставила все это на столик. В плетеных креслах расположились трое: советник швейцарского Департамента иностранных дел Леон Готье, представитель Торговой палаты США Уильям Льюис и барон Теодор Остензакен. Само здание контролировалось Федеральной военной секретной службой Швейцарии и частенько использовалось как место встречи сотрудников иностранных миссий с различными агентами из третьих стран: контрразведка наблюдала за активностью вокруг таких встреч, не пресекая ее. Предполагалось, что, коль скоро федеральная безопасность гарантирует их надежность, финансовые операции по ним идут через швейцарские банки: это относилось ко всем, включая людей из рейха. Впрочем, этаж, на балконе которого велась непринужденная беседа, последний год был арендован американским торгпредством — со всеми средствами его защиты.

— Ваши страхи относительно жары покажутся смешными, Лео, если вы побываете в Испании, — говорил Остензакен. — Три дня назад я был в Барселоне, так вот там уже тридцать три, а на солнце — так и вовсе под пятьдесят. Сил достает только выбраться из отеля и доползти до моря.

— У нас будет то же самое, — пессимистично отреагировал Готье. — А я не выношу жары. Придется уехать в Альпы.

— Вы, швейцарцы, позабыли боевой дух гельветов, — вставил свое слово Льюис, вытирая платком пот с выбритого затылка. — Когда-то вы противостояли Цезарю, били Габсбургов, а теперь убегаете от жары в горы. Глядите, как бы Гитлер не повторил опыт императора Конрада с расширением Священной Римской империи.

— Вы имеете в виду операцию Танненбаум? — хмыкнул Готье. — Ну, нет. Без Италии эта затея не имеет смысла. А Италии сейчас не до нас. Разгром в Тунисе скоро приведет к столкновению с вашими войсками на материке. А там…

— Гитлер полон оптимизма. Даже невзирая на Сталинград, — осторожно заметил барон.

— А что ему остается? — поднял брови Льюис. — Накануне битвы полагается излучать оптимизм. Поглядим, какое настроение будет у него после Орла.

— Исход не очевиден.

— Не очевиден, — согласился Льюис. — На днях в Овощных рядах я наблюдал ссору молочницы и торговки зеленью. Зеленщица была существенно покрупнее, массивная, этакая Брунгильда с кулачищами молотобойца. Она все кричала, толкала молочницу, плевалась. Собрались зеваки. Я поставил три франка на зеленщицу — и проиграл. Потому что молочница — такая щупленькая, неказистая — вдруг схватила бидон с молоком и со всего маху огрела им Брунгильду по голове. Только искры из глаз посыпались. — Он развел руки в стороны и усмехнулся: — А на схватке немцев с русскими надеюсь выиграть.

— Вот видите, Уильям, как важно выбрать правильную сторону, не доверяя очевидному, — засмеялся Готье. — А вы говорите о боевом духе гельветов. Кстати, от них ведь осталось одно только имя. А также — воспоминание о боевом духе.

— Иногда мне кажется, что Макиавелли родился в Швейцарии.

Готье достал из кармана часы, сравнил их с огромными курантами на башне Святого Петра, известной всему Цюриху как «толстый Петр», и, вздохнув, поднялся:

— Что ж, друзья мои, мне пора. Надеюсь, еще увидимся до моего отъезда в Альпы.

Являясь агентом Федеральной военной секретной службы, Готье познакомил барона с Уильямом Льюисом и убедился в том, что контакт закрепился. На большее он не рассчитывал, поэтому, дабы не затягивать беспредметную болтовню, Готье решил откланяться. Ему, безусловно, было известно, что Льюис состоит в штате бюро Управления стратегических служб США в Берне, которое вот уже полгода возглавлял очень скромный и обходительный человек по имени Аллен Даллес. Льюис, конечно, обещал посвятить Готье в содержание переговоров с Остензакеном, однако для швейцарской разведки не было секретом, что барон представляет интересы высокопоставленных лиц из СС.

— Понимаете, дорогой Тео (вы позволите вас так называть?), практически все сигналы из Германии — а их, поверьте, становится все больше — в конечном итоге сводятся к одному: давайте обсудим условия мирного договора без требования безоговорочной капитуляции. Ведь так? — Льюис налил себе кофе из кофейника и плеснул в него коньяка. — Я вот, например, по-прежнему поддерживаю любые усилия немецких патриотов ликвидировать режим Гитлера и взять власть в свои руки. Но то я. А наши бонзы пока и слышать об этом не хотят. Не забывайте, что еще не высохли чернила на резолюции Касабланкской конференции, где черным по белому сказано: требуем безоговорочной капитуляции Германии, Италии и Японии. И как же тут быть?

— А разве желание остановить кровопролитие — не аргумент? — спросил Остензакен.

— Аргумент, — согласился Льюис и сразу уточнил: — Вчера. Когда успехи вермахта были очевидны. Когда Роммель гонял англичан по египетской пустыне, русские отступали, немецкие субмарины топили наши корабли. А сегодня — уже не очень. Мы знаем, что многие в вермахте хотят остановить войну. Но задаемся вопросом: имеется ли у них потенциал, чтобы затем взять политическую власть в Германии, когда есть Гитлер, партия, СС? Получается так, что вы хотите принести голову Гитлера и обменять ее на нашу военную победу. Неплохо. Но знайте: в отличие от рейха в США общественное мнение — серьезная сила. Как это все объяснить людям, избирателям, которые голосуют на президентских выборах?

— В Германии вы столкнетесь с упорным сопротивлением, которое погубит тысячи жизней, — растягивая гласные, сказал Остензакен. — А потом уткнетесь в пасть русского медведя. И это в том случае, если рейх падет. А если случится чудо? Вам выгодна дееспособная, управляемая и предсказуемая Германия, не утратившая способности драться.

Льюис вылез из кресла, встал и облокотился о балконный парапет, удерживая сигару в зубах.

— И что ваши друзья могут нам предложить? — спросил он, щурясь от дыма.

— Жесткую систему, способную удержать в кулаке аппарат госуправления в стране.

— Я так понимаю, вы говорите о Службе безопасности?

— Да. Большая иллюзия думать, будто горстка офицеров вермахта сможет перехватить власть и подчинить себе все звенья государственной машины, опираясь только на то, что они убьют фюрера. СС работает, как вон те швейцарские часы. Сегодня это — каркас, стягивающий все сферы жизнедеятельности в рейхе к единому центру. И центр этот — не Гитлер.

— То есть ваши друзья обещают нам Германию без нацизма и — продолжение войны на Восточном фронте.

— Не только. — Остензакен незаметно вытер вспотевшие ладони салфеткой. — В некоторых странах ими создана сеть, обеспечивающая бескровный отход германских войск при вторжении западных союзников в том случае, если эти страны выйдут из сферы влияния рейха.

— Это столь же интересно, сколь невероятно. — Льюис повернулся к барону, скрестив руки на груди. — Тео, — тихо сказал он, — я с большим уважением отношусь к вашему отцу. И невольно задаюсь вопросом: что вас, потомственного аристократа, связывает с людьми из такой организации, как СС?

— Уважение, — ответил Остензакен.

Льюис задержал на нем испытующий взор.

— Как бы там ни было, барон, вашим друзьям надо крепко поразмыслить, что такого они могут положить на чашу весов, чтобы наши интересы уравновесились.

— Я передам им ваши слова, господин Льюис.

— И вот еще что: ни Олендорф, ни Шелленберг, с которыми вы дружны, не могут быть субъектами наших переговоров. В сорок первом году Олендорф руководил айнзатцгруппой Д, истребившей ужасно много евреев на Востоке. А Шелленбергу не простят инцидента в Венло. Мы так и не знаем, живы те два британских агента, которых он самолично похитил на территории Голландии или нет. Шелленберг — гангстер. Это ведь он завалил рынки фальшивыми фунтами. Ему уже никто не поверит. Подумайте об этом.

По Лиммату в сторону озера, громко тарахтя, проползла моторка, нарушив своим шумом гармонию летнего вечера.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8,

РСХА, IV управление, Гестапо,

8 июля

Штурмбаннфюрер Людвиг Ослин, из-за пристрастия к допросам «третьей степени» прозванный Гильотиной, высокий, худой, жесткий, как проволока, криминальдиректор гестапо, принимал своих посетителей столь безэмоционально, что иной раз казалось, будто за столом сидит не живой человек, а механическая кукла. Никто не мог подумать, что он — любящий отец трех маленьких девочек и мальчика, родившегося с тяжелым пороком сердца, которого он заботливо выхаживал. В бесстрастном лице его была какая-то незаконченность, недоделанность, как будто скульптор бросил свою работу на полдороге.

Принимая своих агентов, Ослин редко предлагал им присесть. При этом он никогда не унижал собеседника, никогда не повышал голоса, выдерживая спокойный, корректный тон. Обычно он встречался с ними либо на конспиративной квартире, либо в кафе, но иногда, повинуясь какому-то инстинкту, который подсказывал, что опасения излишни, приглашал агента непосредственно в свой кабинет на Принц-Альбрехт-штрассе.

Дори старалась вывалить перед ним все, что узнала, сразу и как можно скорее. Она стояла возле кресла, переминаясь с ноги на ногу, ломая руки и поеживаясь, точно от холода или озноба.

— Позавчера мы были на приеме у господина фон Хелльдорфа, начальника берлинской полиции, — сбивчиво докладывала Дори. — Франс с ним дружит… Собралось много офицеров… Но не только. Я видела там доктора Зиппельгауэра, актрису, не помню ее фамилии, профессора из Берлинского университета — кажется, Гофман… Очень много было людей. Офицеры закрылись в столовой. Я пошла в смежную комнату и оттуда кое-что услышала.

— Что же?

— Только обрывки разговора. Я поняла, что они обсуждали… лишение фюрера власти. — Дори облизала пересохшие губы. — Они говорили, что фюрер должен уйти… вот.

— Они готовят покушение? — монотонным голосом уточнил Ослин.

— Нет. Просто отстранить, изолировать и… провести потом суд. — Она обернулась на стенографистку, которая с бесстрастным видом делала свое дело.

— Подробнее.

— Подробнее — речь о военных… о том, что вермахт должен возглавить Германию. После переворота открыть фронт перед западными державами. Но прежде надо узнать — согласятся ли они не настаивать на безоговорочной капитуляции, станут ли сотрудничать с новым правительством Германии?.. А с русскими войну не прекращать.

Визиты Дори к Ослину были худшей частью того ада, в который она попала после ареста и помещения в концлагерь Нойенгамме ее родителей: оказалось, что в начале тридцатых отец не просто симпатизировал коммунистам, но даже печатался в «Ди Роте Фаане». И хотя статьи в основном были искусствоведческого характера, в ходе очередной чистки его имя прозвучало в ряду подпольных издателей рабочей газеты до поджога рейхстага.

Дори попала в прицел внимания тайной полиции. Красивую, образованную девушку сначала устроили в АА (МИД), а затем решили свести с управляющим «Адлерхофа», который активно работал на СД и имел массу прелюбопытных контактов с иностранцами. В обмен на сотрудничество гестапо гарантировало ей сносное существование родителей в Нойенгамме, поставив их жизни в зависимость от ее рвения.

— Был с ними Хелльдорф? — спросил Ослин.

— Нет… кажется, нет.

— А Хартман?

Дори опять оглянулась на стенографистку.

— Нет. Он весь вечер играл в билльярд в подвале с оберст-лейтенантом Хайко.

— А кто конкретно находился в этой комнате?

— К сожалению, я не знаю этих людей… их фамилии… Я с ними не знакома.

Ослин открыл ящик стола, достал оттуда конверт и выложил на стол фотографии.

— Подойдите сюда. Кого-нибудь из них узнаете?

Дори неуверенно указала на три фото. Ослин собрал карточки, оставив выбранные ею фотопортреты.

— Запомните, вам это понадобится, — сухо бросил он. — Граф Готфрид фон Бисмарк. Генерал-полковник Людвиг Бек. Советник АА Адам фон Тротт. Я недоволен вами. От вас приходит слишком мало новостей.

— Еще они рассчитывают на абвер. Сказали, что от Канариса мало толку, — поспешно добавила она. — А вот этот, фон Тротт, у него будет встреча с кем-то из представителей Британии на будущей неделе в Португалии. Он едет туда на будущей неделе… да, на будущей неделе. Ему поручено вести переговоры.

— Хорошо. В соседнем кабинете напишите подробный отчет. Детальный. И не так, как в прошлый раз, а ясно, четко, с именами и, желательно, указанием точного времени. — Ослин подвинул на край стола конверт. — Возьмите. Письмо от ваших родителей.

Приемы, как, впрочем, и вся жизнь Вольфа-Генриха фон Хелльдорфа, отличались безалаберностью и аристократизмом. Убежденный гонитель евреев, не брезговавший присвоением собственности и денег интернированных в концлагеря семей, идейный нацист, принимавший участие еще в Капповском путче, Хелльдорф любил утонченный разврат в сочетании с легкой интеллектуальной пикировкой. Будучи обласкан властью, он ни с того ни с сего разочаровался в Гитлере и примкнул к военной оппозиции. Трудно сказать, было то делом принципа или следствием пресыщенной скуки, но в его доме все чаще стали собираться высокопоставленные враги режима.

Много пили. Гоняли по окрестностям на атомобилях, стреляли по котам и воронам, пели старинные марши, ухлестывали за барышнями — но как раз это казалось заговорщикам хорошей ширмой для их заседаний.

Хартман старался не участвовать в этих собраниях, хотя и знал о них. Более того, некоторые из участников «Черной капеллы» рассчитывали на его посредничество в переговорах с англо-американцами по поводу будущего Германии, в чем Хартман старался им не отказывать.

Франс взял Дори на вечеринку в имение Хелльдорфа потому, что ему хотелось развлечь ее веселым обществом и хорошей кухней.

Берлин, Панков, Рыночная площадь,

10 июня

За последние семь дней штурмбаннфюрер Майер трижды побывал на Бааренгассе, в конспиративной квартире СД, где трое специалистов приводили в чувство Кевина Берга, известного как Эрвин Шварц. К нужному сроку доктору Эдлингу из Шарите удалось существенно уменьшить гематому под глазом, так что с двух метров ее нельзя было разглядеть, и, насколько возможно, залечить покалеченные пальцы на руке. Шварц немного успокоился, даже окреп, но справиться с непроизвольным мочеиспусканием после удара сапогом в пах по-прежнему не мог, поэтому решено было с утра не давать ему пить.

Из бесед со Шварцем Майер сделал вывод, что тот сломлен, предельно напуган и готов предпринять усилия, чтобы спасти себя если не от гибели, то хотя бы от мучений в застенках гестапо. От Майера Шварц получил заверения, что с берлинской группой будет работать СД и что в случае отказа от сотрудничества им грозит максимум лагерь для английских военнопленных, в отношении которых соблюдаются положения Женевской конвенции. Шварцу, считал Майер, выгодно было поверить ему, чтобы заглушить пульсации совести. В любом случае, решил он, англичанин готов к тому, чтобы выполнить поставленную перед ним задачу.

Между тем Мюллер пребывал в бешенстве, но, с учетом резолюции Гиммлера, он смог добиться лишь того, что гестапо привлекли к операции в качестве вспомогательной силы, ответственной за обеспечение безопасности. В результате Майеру пришлось согласовывать весь комплекс действий со штурмбаннфюрером Шольцем из отдела организации радиоигр, которому Мюллер безоговорочно доверял. Задача Шольца была жестко определена: в нужный момент перехватить инициативу и не дать Шелленбергу получить шпионскую ячейку англичан в единоличное пользование.

Шольц заблаговременно выкупил четыре места на рынке, который вот уже сто лет открывался на площади Панкова ровно в час пополудни: больше мест он взять не решился, чтобы не вызвать подозрений у старожилов. Его люди должны были присутствовать в каждом из четырех рядов с корзинами чеснока, редиса, капусты и прошлогодних яблок. В прилегающие переулки были стянуты подразделения войск СС и разбросаны по дворам.

Со своей стороны Майер выделил четверых сотрудников СД — двух мужчин и двух женщин — для сопровождения Шварца на расстоянии. Охранную полицию решили не посвящать, предоставив патрульным возможность работать в обычном режиме.

Шварцу надлежало установить контакт с агентом, которого он знал в лицо, и, если получится, войти в группу как полноценный участник. Для этого его снабдили некоторыми сведениями по развитию технологий в рамках «уранового проекта», якобы полученными от сотрудника лаборатории Вайцзеккера в Лейпциге доктора Фридриха Эбеля. Сведения были подлинными, но с негласной оговоркой: предложенная технологическая цепочка вела в тупик, и от нее в рейхе уже отказались.

На пятом этаже нависающего над площадью серого здания телеграфа, построенного в скучном немецком стиле баухаус, Майер посадил снайпера и остался с ним сам. Туда же неожиданно прибыл Шелленберг, пожелавший своими глазами проследить за ходом операции. Он заметно нервничал и был не в духе.

— Не понимаю, для чего Шольц выставил своих людей на площади? — раздраженно спросил он. — Если они хотят взять англичан прежде нас, нам тут нечего делать.

— Я так понимаю, что лучше бы их совсем не брать.

— Объясните это Мюллеру.

По правде сказать, рынок не производил былого впечатления изобилия и достатка, больше напоминая обыкновенную барахолку, хотя людей собралось довольно много. Жители тащили на площадь все, что могло принести хотя бы несколько лишних рейхсмарок в кошелек: посуду, тряпки, украшения, обувь. Немногочисленные фермеры торговали в основном зеленью, сыром и овощами прошлого сезона, а также консервами, выпечкой и сушеной рыбой.

За двадцать минут до назначенного срока Оле затесался в толпу и, запихнув руки в карманы, слонялся среди торговцев, прицениваясь то к широкополой шляпе, то к полосатой футболке, оставшейся от молодого фронтовика. Тем временем Хартман сидел в кафе, расположенном в крошечном переулке, откуда был виден край рынка и водоразборный фонтан, возле которого должна была произойти встреча. Предполагалось, что, встретившись со Шварцем, Оле проведет его мимо кафе, и они направятся к трамвайной остановке. Дымя сигаретой, Хартман лениво пролистывал свежий номер «Фёлькишер беобахтер» и неохотно допивал чашку невкусного, жидкого кофе.

День выдался жаркий. Палящее солнце, словно по линейке, расчертило мир на геометрические пространства, залитые попеременно то ослепительным светом, то непроницаемой тенью. В воздухе тихо плыли редкие клочья тополиного пуха.

Шварца высадили в начале улицы, ведущей к площади. Неуверенно ступая по теплой брусчатке, он пошел в сторону рынка. Навстречу шли обычные люди с сумками и без, дети на деревянных самокатах, рыжий пес перебежал дорогу. Шварц задрал голову: в окнах верхних этажей играли солнечные лучи. Воздух был сух и свеж и благоухал смолой молодых лип.

До встречи оставалось пять минут. Шум голосов постепенно нарастал. Шварцу надо было приблизиться к водоразборному фонтану посреди площади и ждать, когда к нему подойдет связной, которого он знал. Шварц неспешно лавировал среди людей, выискивая глазами знакомое лицо. Над площадью с оглушительным карканием взмыла черная туча ворон. Пожилая женщина в шляпке с откинутой вуалью предложила ему купить набор кухонных ножей. Где-то заплакал ребенок, по-видимому, потерявшийся в толпе. «Не хотите ли супа? — спросил старик с бидоном. — Фасолевый». Шварц почти физически ощущал на себе взгляд множества глаз, удерживающих его, как собаку на поводке. Прямо перед ним возник серо-голубой мундир патрульного шуцмана. Рука Шварца невольно потянулась к лицу. Он обернулся и буквально ударился о твердый взгляд Оле, промелькнувший в толпе. Секунду-другую он стоял неподвижно, словно обдумывая свое положение, затем обратился к женщине в шляпке: «Позвольте, фрау» — взял у нее из рук коробку с ножами и с грохотом уронил ее на мостовую.

— Стоять! — схватил он за плечо оказавшегося рядом худого ефрейтора с рукой на перевязи. — Куда прешь?

Ефрейтор даже не успел удивиться, как вдруг Шварц нагнулся и схватил кухонный тесак. Краем глаза он увидел вытянувшееся лицо шуцмана и руку, летящую к кабуре. Раздались крики. Толпа отхлынула. Шварц выпрямился, озираясь, как загнанный в угол зверь. Переворачивая корзины, с разных сторон к нему прорывались переодетые эсэсовцы.

— Fucking ass![2] — задыхаясь от ужаса, заорал он на чистом английском и замахнулся тесаком. — Fuck you![3]

Хватило пары секунд, чтобы шуцман выхватил пистолет и произвел два выстрела в грудь Шварцу.

Точно пал прошлогодней травы, по толпе пронеслась паника. Услышав выстрелы и не понимая, что происходит, люди кинулись во все стороны, стараясь как можно скорее покинуть рынок, однако, по приказу Шольца, все выходы с площади мгновенно перекрыли подразделения гестапо. Толпа взвыла, началась давка.

Оле все видел собственными глазами, и у него не было ни секунды на размышления. Преодолевая сопротивление человеческой массы, он стал пробиваться к небольшому фургону, стоявшему возле здания районного суда. В ход пошли локти и зуботычины. Наконец ему удалось вырваться из толпы. Фургон стоял в глубине площади, и люди сюда не бежали. Оле вытащил из-под колеса стальной крюк, подцепил им чугунную крышку канализационного люка и сдвинул ее в сторону.

— Куда вы смотрите? — крикнул Шелленберг снайперу и рывком распахнул окно. — Вон же он! Туда, смотрите, туда!

Палец шефа СД прямо указывал на Оле, который собирался спуститься в люк.

— Бейте!

Пуля чиркнула по крышке люка в тот момент, когда Оле уже закрывал ее над своей головой.

С прусской тщательностью сотрудники гестапо просеяли без исключения всех, кому не посчастливилось оказаться в этот час на площади и прилегающих к ней улицах. Было задержано тридцать три человека, которых впоследствии отпустили. Остальные — за вычетом детей, глубоких стариков и беременных женщин — подверглись проверке на месте. На стол Шольцу легли списки тех, кого можно было хотя бы теоретически заподозрить в связи со Шварцем, систематизированные по возрасту, полу, профессиональной принадлежности, которые незамедлительно были переданы шефу гестапо Генриху Мюллеру.

Берлин, Шарлоттенбург, «Адлерхоф»,

11 июня

Как обычно, ровно в десять утра Хартман вошел в холл «Адлерхофа», одетый элегантно и строго: светло-серый костюм, темно-синий галстук. Поздоровавшись с привратником, приставленным к нему службой безопасности, он двинулся было в ресторан, где его ждал завтрак, как вдруг заметил утонувшую в глубоком кресле Дори, пролистывающую майский выпуск «НС-Фрауэн-Варте». Секунду помешкав, Хартман шагнул к ней.

— Откуда ты здесь? — нагнувшись, тихо спросил он.

Дори сдернула с носа очки и вскочила. Он невольно залюбовался воздушной голубизной ее сияющих глаз.

— Господин Хартман.

— Франс, — мягко поправил он.

— Да, Франс… — тепло улыбнулась она. — А я зашла, потому что у нас сегодня перерыв… до двух. Ты сам говорил: зайти утром… а я смогла только сегодня.

Он взял у нее из рук журнал, со страниц которого посылала воздушные поцелуи беспечная Марика Рёкк, и сравнил ее с Дори.

— Ты краше, — сказал он и тоже улыбнулся.

— Во всяком случае, живее.

Они рассмеялись.

— Помнишь, я говорила, что брат хочет тебя поблагодарить. Так я его привела, вон он. Отто! — сдавленно крикнула она. — Иди сюда.

Из дверей, ведущих в сад, как раз выходил, озираясь по сторонам, долговязый, скуластый парень лет тридцати в плотной жилетке и пестром платке вокруг шеи, не очень-то похожий на свою сестру. Услышав Дори, он вперевалку подбежал к ней.

— Отто, — Она поправила платок у него на шее, — вот господин Хартман, о котором я тебе говорила.

— Роскошное местечко, господин Хартман, как на афише, — растянул губы в кривой улыбке Отто. — Я думал, таких уже не осталось. Мы с сестрой живем в Кройцберге. Так у нас там сплошные ночлежки. Есть, конечно, пара туда-сюда приличных гостиниц. Однако это совсем не то, что здесь.

— Не преувеличивай, Отто.

— Но дело не в этом, — спохватился он. — Хочу сказать вам спасибо за то, что вы для меня сделали. Ведь меня и впрямь могли упечь за решетку, а то и куда подальше, за компанию с этими бандитами. Вы вмешались очень вовремя, господин Хартман, умереть не встать. Одним словом, спасибо.

Чтобы вытащить парня из кутузки, Хартману пришлось обратиться к шефу берлинской полиции графу фон Хельдорфу, с которым время от времени он играл в бридж на даче в Бабельсберге. Конечно, проще было бы решить этот вопрос через Гесслица, тем более что дело было заведено в крипо, но такой маршрут даже не рассматривался.

— Пустяки, — бросил Хартман и спросил: — Завтрак?

— О, нет, — покачала головой Дори. — У нас нет времени.

— Что ж, тогда в другой раз? — не стал настаивать он.

— Да, конечно. — Дори слегка замялась. — Вот еще что. У нас просьба.

— Просьба? Слушаю.

— Да, еще одна. — Ей было явно неловко. — Сейчас тяжелое время. Идет война и… У Отто нет приличной работы. Я подумала: а что, если здесь… какое-нибудь место — совсем не обязательно, чтобы важное…

— Место, — повторил Хартман, нахмурившись.

— Портье. Даже грузчик… — Дори запнулась.

— Да я же работал в отеле уже, — подхватил Отто. — Еще до войны, в Дортмунде. На привокзальной площади был отель «Кукушка». Вот я в нем полгода работал на стойке.

Хартман изучающе посмотрел на него:

— А почему ты не в армии?

— А у него язва, — ответила за него Дори. — Язва.

— Понимаю. — Хартман кивнул администратору, который нетерпеливо ожидал его, стоя в стороне. — Я подумаю. Хорошо, Дори? Мы созвонимся. Завтра. Идет?

Взгляд Дори светился благодарностью:

— Хорошо, Франс.

В залитом утренним солнцем ресторане за покрытом белоснежной скатертью столом в одиночестве завтракал Джорджи Танцуй-нога. Завтрак не отличался изысканностью: баночная ветчина, залитая яйцом, и пара обжаренных тостов — но бутылка токайского, заменявшая Джорджи кофе, придавала трапезе привкус аристократизма.

Хартман молча прошел к своему столу возле окна, сел, набросил салфетку на колени и занялся своим завтраком, не обращая внимания на сидевшего в отдалении Джорджи, который уже допивал вино и осоловело таращил глаза, глядя перед собой. Кроме них в зале никого не было.

— И выйдет зверь. И будет у него пять голов и пять сердец, — заплетающимся языком заговорил Джорджи. — И каждая голова будет зваться: Подлость, Жадность, Глупость, Жестокость, Гордыня. И не будет ни Христа, ни Заратустры, ни Будды. А будет один фюрер. Только один сплошной фюрер… И пламя его пожрет наши души.

— Это ты утро так начинаешь? — спросил Хартман, кивнув на бутылку.

— Нет, — ответил Джорджи, — это я так завершаю вечер.

Хартман покачал головой. Потом кивнул на оттопыривающийся карман на брюках Джорджи:

— Ты зачем с собой пистолет таскаешь? Чего доброго себе в штаны пальнешь.

— Это? — Джорджи спрятал оружие под пиджак. — Стрелять по мухам. Мух развелось этим летом — жуть.

— Ну-ну.

Джорджи осел на локти и спросил:

— Ты никогда не обращал внимание, как любит наш фюрер слово «фанатично»? Я слышал выступление, где он произнес «фанатично» двадцать раз. «Я вернусь с этой войны еще более фанатичным национал-социалистом». Как можно быть еще более фанатичным? Или еще более преданным? Когда все закончится, эти качества будут в большой цене.

— Ты так считаешь?

— Я — да. А ты?

— А я думаю, что фанатизм не такое плохое качество, когда речь идет о правом деле.

— Ах, о правом… — оттопырил губу Джорджи. — Сколько же еще миллионов немцев, французов, русских может стоить наше правое дело? Цену принято знать заранее, но я не слышал, чтобы кто-нибудь ее называл. А если нет цены, то, значит, процесс обещает быть бесконечным. Вернее, до последней живой твари, копошащейся в этой круглой навозной куче, когда уже некому будет сказать — стоп!

Он плеснул в бокал остатки вина:

— Фанатизм сметет всё, не считаясь с последствиями, пока не расшибет в лепешку одержимый им медный лоб. У вас в СС думают по-другому? Впрочем, что это я спрашиваю? — Кончиками пальцев Джорджи побил себя по губам.

Хартман посмотрел на него более внимательным взглядом.

— «И ниспал огонь с неба от Бога и пожрал их», — медленно произнес он. — Тебе бы разобраться, Гуго, чему ты сам больше веришь?

Натужно выдохнув, Джорджи затушил сигарету в вине и встал, пошатнувшись:

— А как я любил Париж! Боже мой! Ты представить себе не можешь, как я любил Париж… Ладно, иду спать. Хайль Гитлер, mon cher[4], хайль Гитлер.

Снисходительность Хартмана к Джорджи объяснялась тем, что отец его, Эрнст фон Носке, был дорог ему как испытанный друг, на протяжении полутора лет обеспечивавший связь между людьми Треппера из «Красной капеллы» и группой Рихтера. Эрнст фон Носке погиб случайно под рухнувшей стеной пятиэтажного здания после бомбежки, и Гесслицу стоило немалых усилий и риска, чтобы его имя не фигурировало в материалах следствия после разгрома ячеек «Капеллы» в прошлом году.

Всего этого Джорджи не знал и вел себя как анфан террибль[5] с покалеченным в мотогонках коленом, бросающий глупый вызов злому и уродливому миру.

Оставшись в одиночестве, Хартман зажал сигарету в зубах, взял кофе и пепельницу, прошел к эстраде и присел за рояль. Немного подумав, он открыл крышку, слегка размял пальцы и заиграл тихую мелодию, авторства которой он не знал, щуря глаз от лезущего в него дыма.

У него еще было немного времени. Но он отдавал себе отчет, как стремительно оно таяло.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8,

РСХА, IV управление, Гестапо,

11 июня

В течение двух с половиной часов Мюллер с дотошностью ювелира изучал списки тех, кто находился на площади в момент операции со Шварцем. По его приказу было заказано еще двадцать восемь досье, и теперь референты спешно готовили по ним свои выводы, однако уже было ясно, что никто из попавших под подозрение не может быть связан с английским подпольем.

Наконец, Мюллер сбил бумаги со списками в аккуратную стопку и положил ее перед собой. Взгляд его карих глаз замер на ней, губы сжались в сухую, тонкую линию. От множества выкуренных за день сигарет у него заметно шумело в ушах, но он, не задумываясь, распечатал новую пачку «Оберста». Короткие сигареты с фильтром были набиты первоклассным трубочным табаком и выпускались для солдат вермахта. Их можно было купить за три пфеннига, и Мюллер, всю жизнь педантично живущий единственно только на свою зарплату, даже не отказавшийся от продовольственных карточек, привык к ним и предпочитал любым другим, несмотря на то что многие его коллеги курили дорогие, престижные марки: Шелленберг, например, признавал только английский табак, который ему доставляли контрабандным способом.

Губами Мюллер вытянул сигарету из пачки и щелкнул старой австрийской зажигалкой IMCO, за безотказность прозванной «Вдовушкой». Она верой и правдой служила ему с тех пор, как он, восемнадцатилетний летчик, на своем «Альбатросе» в одиночку совершил налет на Париж. Прошло двадцать лет, а «Вдовушка» работала, как часы.

Мюллер нажал кнопку коммутатора.

— Бригитта, — сказал он, — попросите ко мне Шольца и Вильдганса. Сейчас.

— Слушаюсь, группенфюрер.

Он ни секунды не сомневался в том, что все, кто может ему понадобиться в столь поздний час, находятся на своих рабочих местах. Об этом сообщалось заранее. Сам Мюллер практически не покидал кабинета и даже еду заказывал в ближайшей таверне. Бывало, жена и дети не видели его по три недели. Несколько чаще он встречался со своей любовницей Анной Швааб, но тоже весьма эпизодически. Тому было немало причин, главная из которых заключалась в том, что Мюллер был грандиозным полицейским функционером и зацикленным бюрократом с замашками тирана, помешанным на своей работе.

По внешнему виду Шольц был сильно изможден: серая кожа, воспаленные глаза.

— Хайль Гитлер! — вскинул он руку в нацистском приветствии.

— Сервус[6], Кристиан, — вяло отреагировал Мюллер. — Проходи, садись.

Шольц сел сперва в кресло, затем пересел на стул поближе к столу шефа. Мюллер предложил ему сигарету, но он отказался:

— У вас здесь так накурено, Генрих, что и сигарета не нужна (знакомство со времен совместной работы в политической полиции Баварии позволяло ему называть сорокатрехлетнего Мюллера по имени, но с учетом субординации и разницы в возрасте — на «вы»).

— Да-да, — устало согласился Мюллер, — надо проветрить. Выпьешь?

— Если я выпью, то засну прямо на этом стуле. — Шольц попытался усмехнуться, но получилось криво. — Однако меня нисколько не смутит, если выпьете вы.

— У нас в Мюнхене говорят: только свинья пьет в одиночку, — проворчал Мюллер. — Ладно, оставим это. — Он нагнулся к коммутатору: — Бригитта, я же просил сюда Вильдганса.

— Я ему сообщила, группенфюрер. Он идет.

Мюллер отложил сигарету, помассировал пальцами виски и сказал, глядя в упор на Шольца:

— К утру подготовь, пожалуйста, отчет по поводу произошедшего в Панкове.

— Хорошо, — не веря своим ушам, ответил Шольц, у которого мысли слипались, как подтаявшие ломтики мармелада.

— Провал операции — на Шелленберге. Он за нее отвечал — пусть платит.

— Понял.

— О наших людях на рынке не говори. Опусти. Там работали сотрудники СД. Они и проворонили. Словом, вставь добрый пистон в задницу полуфранцузу (таким прозвищем за глаза наградили Шелленберга). Что с этим фургоном?

— Ничего. Фургон всегда стоит на этом месте, когда рынок. Допросили владельца, проверили — деревенский житель. Самый обыкновенный. Возит овощи, репу.

— Обыкновенный? — хмыкнул Мюллер. — Мой опыт подсказывает, что это самая опасная характеристика врага.

В кабинет влетел запыхавшийся гауптштурмфюрер Вильдганс, сверкая маленькими очками на курносом носу. На пороге он вытянулся:

— Хайль Гитлер!

— Хайль, — поморщившись, кивнул Мюллер и указал ему на стул рядом с Шольцем.

— Прошу меня простить, группенфюрер, я был на допросе Ващиковского во втором корпусе. Пока добежал…

— Что Ващиковский?

— Упорствует. Говорит, что в лагере не было лидера, на конвой напали стихийно. К нему применили особое обращение, но он, похоже, ничего не знает. Может, перевести его в тюрьму на Александерплатц?

Под «особым обращением» в гестапо понимали допросы с применением пыток.

— На ваше усмотрение. — Квадратное лицо Мюллера не изменило своего отстраненно усталого выражения. — Вы ведете дело. С вас и спрос.

Вильдганс прикусил язык, уяснив, что с Ващиковским придется еще поработать.

— Так вот, — Мюллер подвинул к себе бумаги со списками задержанных в Панкове, достал из стола папку и положил их в нее, — меня не устраивают выводы наших экспертов. Да, конечно, один ушел через канализацию. Но был, по меньшей мере, еще один. И он — здесь.

Мюллер постучал пальцем по папке. Шольц и Вильдганс напряженно молчали.

— Я еще раз внимательно изучил эти списки. Меня заинтересовало несколько персон, которых предстоит перепроверить. Но особенно — некто Франс Хартман, управляющий отеля «Адлерхоф». Насколько я понимаю, он имеет звание оберштурмбаннфюрера и причислен к СД. Что он делал в Панкове в этот час? Пил кофе? Читал газету? Я хочу получить точный, исчерпывающий ответ. — Сделав паузу, он продолжил: — Но этого мало. Я хочу знать об этом человеке всё: какие задачи ставило перед ним шестое управление, с кем он общается, дружит, спит, какие у него привычки, где бывает — словом, всё.

— Можно подвергнуть его охранному аресту, — предположил Шольц. Согласно постановлению рейхсминистра внутренних дел Фрика, в стране действовал институт так называемых охранных арестов. Он предусматривал возможность задержания подозреваемого без юридических объяснений на неопределенное время с содержанием его либо в гестапо, либо в концентрационном лагере.

— Можно, — согласился Мюллер. — Но не раньше, чем через пару дней. Дайте ему понервничать. Вильдганс, ваша задача организовать наблюдение за Хартманом. Не отпускать его ни на шаг. Результаты должны быть на моем столе каждые два часа.

— Слушаюсь, группенфюрер. — Вильдганс вытянул худую шею. — Немедленно наши сотрудники займут позицию перед его домом.

— Если, конечно, он дома, — уточнил Мюллер.

Когда взмокший от напряжения Вильдганс покинул наконец кабинет, Мюллер взял со стола пепельницу, обошел стол, уселся напротив Шольца и закурил, жестом показав, что с дымом придется смириться. Помолчав, сказал:

— Не нравится мне этот Вильдганс.

— Почему? — удивился Шольц.

— У него глупое лицо, — хмуро пояснил Мюллер, смахнув с рукава упавший на него пепел. — И потом он слишком старается. Рвение — удел глупцов и карьеристов. Хороший профессионал работает незаметно.

— Чем же тогда обеспечить рост по службе?

— Уверенностью… уверенностью в том, что тебя оценят. — Мюллер загасил недокуренную сигарету и достал из пачки новую. — Ну, ладно, Кристи, оставим это. Что ты можешь сказать об этом Хартмане?

Задумчиво вытянув губы, Шольц помолчал несколько секунд и ответил:

— Живой. Общительный. Очень закрытый. Умеет слушать. Знаете, эдакий симпатяга, с которым хочется делиться личным. У него это хорошо получается. Умеет пошутить и вовремя заткнуться. Любит женщин. Выпивает, но аккуратно, без этой нашей фронтовой обреченности. У него хорошие связи с Испанией, что неудивительно, со Швецией и Португалией. Ни в чем особенно порочащем замечен не был. Что еще?.. Образованный. Обходительный. Его любят. Да, он всем нравится… О нем можно много говорить, но сказать, в сущности, нечего. Словом, идеальный объект для разработки. Нам бы такой не помешал. Можно сказать, что СД повезло.

— Ладно, если только СД, — буркнул Мюллер. — Пусть Ослин поднажмет с этой бабой. Сюргит, кажется? Сейчас это важно.

Берлин, Курфюрстендам,

11 июня

Нюх оперативника редко подводил Мюллера. Когда поздно ночью Хартман подъехал к своему дому, он обратил внимание на стоявший в темном переулке автомобиль. Понимая, что времени в обрез, Хартман в течение дня несколько раз пытался связаться с Гесслицем, но тот был вызван в пригород, где произошел налет на ювелирную лавку. Гесслиц, конечно, заподозрил неладное, но окно в кабинете Хартмана было приоткрыто, что означало — все в порядке. Где искать Оле, было неизвестно, скорее всего он приходил в себя на одной из явочных квартир. Тогда, помотавшись по вечерним улицам, чтобы проверить, нет ли за ним хвоста, Хартман помчался в Нойкельн, где в госпитале, неподалеку от церкви Святого Иоанна, трудилась сестрой милосердия Ханнелоре Цепфер, их русская радистка, знавшая его как Пауля Лампре. Чтобы явиться к ней ночью, во время дежурства, требовался повод исключительной важности. Хартман остановил проходившую мимо пожилую женщину и, представившись уезжающим на фронт доктором, попросил ее вызвать из госпиталя фройляйн Цепфер; ему, дескать, самому невозможно, поскольку об их отношениях никто не должен был знать. Старушка понимающе улыбнулась.

— Что? — испуганно спросила Ханнелоре, выскочив на улицу.

— Ничего, милая, — улыбнулся ей Хартман. — Пока еще ничего.

Он понимал, что сейчас ей вряд ли удастся уйти, не вызвав подозрений, но он хотел успеть сообщить о случившемся, и главное — о проверке его документов гестаповцами, до того, как за ним установят слежку или потащат на допрос.

Девушка внимательно выслушала его, то и дело нервно заправляя за уши рассыпающиеся волосы, и обещала связаться с Гесслицем, чтобы передать радиограмму сразу после окончания ночной смены.

— Пауль, что ты намереваешься делать? — взволнованно спросила она.

— Я об этом думаю, малышка, — подмигнул он ей. — Ничего не бойся.

Он тоже не знал ее настоящего имени.

Обнаружив наблюдение за своим домом, Хартман даже немного успокоился: если следят — значит, сколько-то времени на то, чтобы принять нужное решение, у него есть. Он поставил машину в гараж, прошел в дом, не зажигая света, плеснул в стакан немного виски и прилег на диван. Заснул он моментально и спал без снов до без четверти девять. Пятнадцати минут ему хватило, чтобы привести себя в порядок, и ровно в девять он выехал из дома.

Покружив по городу, он удостоверился, что хвост уже есть и что пасут его на трех сменяющих друг друга автомобилях, что говорило о серьезности их намерений. Также он заметил «Опель» Оле Дундерса, который двигался на значительном расстоянии, позволявшем Оле понять, что Хартман угодил под надзор тайной полиции.

Теперь он сидел за роялем в ресторане своего отеля и наигрывал лирическую мелодию, происхождения которой не мог вспомнить. Чашка крепкого кофе и сигарета: в его положении выход напрашивался один — уходить. Всё оставить и уходить через «окно» на случай провала. Принимать решение он должен был сам и немедленно.

Москва, площадь Дзержинского, 2,

НКВД СССР,

11 июня

Ванин завтракал в своем кабинете, когда ему принесли донесение от Рихтера. Тотчас же из коммутатора в приемной раздался его голос:

— Вызовите ко мне Чуешева и Головко. И уберите со стола.

Когда Валюшкин вошел в кабинет, Ванин стоял возле открытого окна и смотрел на пустынную площадь. Над головой вились клубы папиросного дыма. Завтрак был практически нетронут.

— Убери, — сказал Ванин, не оборачиваясь.

— Да вы ж не ели совсем…

— Убери, — с нажимом повторил Ванин.

Сообразив, что сейчас лучше помолчать, Валюшкин быстро собрал посуду и выскочил за дверь В золотистой дымке утра густым, равномерным шагом площадь пересекало подразделение солдат с висящими на груди автоматами ППШ, любовно именуемыми в армии «папашами». Солдаты были в застиранной и выцветшей до белезны форме. «Видать, с передовой», — подумал Ванин. С пчелиным жужжанием их обогнала полуторка, из которой что-то крикнул пожилой водитель, и лейтенант махнул ему рукой.

После получасового обсуждения Ванин поднял глаза на своих сотрудников, майоров Чуешева и Головко, ведущих в его ведомстве германское направление внешней разведки, и спросил:

— Провал? Как считаете?

— Не знаю, — пожал плечами Чуешев. — У него сроку — день-два. Потом могут взять. И что бы мы тут ни решили, маловероятно, что появится возможность установить с ним контакт. Рихтер докладывает, обложили его крепко.

— Полагаю, надо дать ему шанс, — сказал Головко, протирая очки. — Баварец — разведчик опытный, умный. Он сам поймет, что делать. Жалко, не осталось у нас в Берлине боевых групп. Одни они там, как в чистом поле.

— Но англичане ведь подтвердили Шварца, — заметил Чуешев. — Это значит, они не знают о его аресте. Досадно. Интересная могла получиться игра.

— Ладно, — бросив взгляд на часы, подвел черту Ванин, — будем считать так: если это окончательный провал, задача — вывезти Баварца и не допустить, чтобы подозрение коснулось Рихтера. А если обойдется, тогда и поговорим, в какие игры будем играть. Как бы там ни было, надо все подготовить заранее с учетом первого варианта.

Спустя полчаса в Берлин была направлена шифровка: «Рихтеру. Разделяем крайнюю озабоченность сложившейся ситуацией. Понимая огромное значение работы Баварца, предлагаем выбрать направление дальнейших действий самостоятельно, с учетом обстоятельств. Если будет принято решение выйти, задействуйте имеющиеся в вашем распоряжении возможности. Окно через Магдебург действует. Старик».

Потсдам,

11 июня

— Трудно, очень трудно, знаете ли, играть в покер, когда тебе в затылок дышит верный товарищ по партии. Можно не сомневаться, что Мюллер спустит на нас всех собак. У Чехова есть хорошее высказывание: нельзя требовать от грязи, чтобы она не была грязью. Конечно, нельзя. Но важно не измазаться самому. Нашему Мюллеру не дает покоя сутана отца Жозефа. Однако чтобы стать серым преосвященством, необходимо найти своего кардинала. А их у нас несколько. Ошибка Генриха в том, что он ставит на главного.

— А кто это Чехов?

— Чехов? Русский писатель. Не слышали? Ну, Ольгу-то Чехову, небось, знаете? Это ее дядя. Хороший автор. Рекомендую. Впрочем, вряд ли вы найдете его книги в библиотеке РСХА.

Шелленберг решил немного пройтись по свежему воздуху, тем более что до назначенной встречи с физиком Эбелем в особняке на Хеббельштрассе оставалось еще полчаса; в сопровождении Майера, заложив руки за спину, он неспешно шагал по Фридрих-Эберт-Штрассе к Науэнским воротам. За ними столь же медленно полз служебный «Опель».

Низкое утреннее солнце отбрасывало на старую, выщербленную мостовую длинные тени. Бодрый щебет птиц возвышался над гвалтом толпы: для такой рани улица была на удивление многолюдна. С грохотом и звоном мимо прокатился полупустой трамвай под вторым номером и скрылся за поворотом. Перед лавками собирались жители с продовольственными карточками в руках, рассчитывая в числе первых получить хоть что-нибудь из завезенных продуктов, пока они не закончились: как правило, лавки закрывались до обеда из-за отсутствия товара, а купить что-либо в другом магазине не представлялось возможным, так как карточки были приписаны к конкретному адресу.

Проходя мимо маленькой хлебопекарни, Шелленберг с наслаждением принюхался: «Запах немецкого детства». Внешне безмятежный, Шелленберг отдавал себе отчет, в какой переплет, возможно, он угодил. Если Мюллер отправит наверх отчет, обвиняющий начальника СД в провале операции с английским резидентом (а он его обязательно отправит), то ему понадобится солидное прикрытие, обеспечить которое способен один только рейхсфюрер. Но Гиммлер так и не отреагировал на его предложение, позволив ему полностью открыться и не сказав при этом ни слова, а значит, Шелленберг имел основание считать себя под ударом. В худшем случае, это могло стоить ему головы.

— Как бы там ни было, мы знаем главное — у нас под носом действует английская, а может, англо-американская группа. Она есть. И мы должны выйти на нее раньше, чем это сделает гестапо. Второй раз выхватить из пасти Мюллера кусок нам вряд ли удастся. Нам необходим этот контакт, потому что это их контакт, родной, они ему верят.

— Вся оперативка под надежным замком в IV управлении, — вздохнул Майер. — Что они накопали — сейчас не узнать.

— Если бы они накопали что-то существенное, об этом знали бы все свиньи в округе. По нашему ведомству — так уж точно.

Шелленберг остановился, дождался, пока «Опель» поравняется с ним, хлопнул ладонью по крыше автомобиля и, нагнувшись, спросил:

— Ты что за нами крадешься? Только внимание привлекаешь. Давай-ка поезжай на Хеббельштрассе и жди там.

— Слушаюсь, штандартенфюрер, — отозвался водитель. — Но только мне полагается еще и охранять вас.

— Ничего, — отмахнулся Шелленберг. — Вон штурмбаннфюрер за тебя пока поохраняет.

Они прошли сквозь арку в левой башне посеченных осколками Науэнских ворот и на перекрестке Курфюрстенштассе и Хегельаллее свернули к особняку на Хеббельштрассе. Сверху просыпалась штукатурка, и Шелленберг, чертыхаясь, принялся отряхивать рукав своего элегантного костюма.

— Слушайте меня внимательно, Норберт. — В тихом голосе штандартенфюрера, до этого расслабленно-непринужденном, прозвучал холодный металл. — По прямому распоряжению Гиммлера, вы ответственны за акцию прикрытия «Уранового проекта», и с этого момента я хочу видеть в вас союзника, товарища, друга. Тем более что именно я подготовил это распоряжение и именно я выбрал вас. Вы видите, с какими трудностями мы сталкиваемся, и мне желательно рассчитывать на вас без оглядки на человеческие слабости. Я доверчивый человек, Норберт. Меня часто предавали друзья. Но все они в конечном счете пожалели об этом. Ибо нет ничего более ценного в движении к цели, чем предательство друзей. Измена близкого человека — это великий стимул преуспеть, горючая смесь в бензобаке «Тигра», способная разнести в щепки любые принципы — кроме преданности. Так и запомните.

Майер вытянулся и с чувством произнес:

— Я был на фронте, горел в танке, я знаю, что такое верность. Вы можете на меня полностью рассчитывать, штандартенфюрер.

— Посмотрим. — Шелленберг не взглянул на него и не замедлил шага. Продолжая говорить, он достал из кармана и вложил в протянутую руку искалеченного нищего в полевой куртке с зелеными петлицами пехоты пару рейхсмарок. — Давайте завтра пообедаем где-нибудь по соседству с Беркаерштрассе, в час пополудни, я сообщу вам место. Там и обсудим детали нашей дальнейшей работы без посторонних ушей. А пока нас уже дожидается Эбель со своими непостижимыми озарениями. Спрашивайте у него все, что считаете нужным спросить. Вам надо разбираться в том, что они говорят, наши великие соотечественники. — Он коротко вздохнул. — Хотя это почти невозможно без специальной подготовки.

Сутулый, седовласый, с красными брылями над засыпанными перхотью лацканами потасканного пиджака, доктор Эбель резво вскочил навстречу Шелленбергу.

— Господин Кёрбель, как я рад познакомиться с вами. — Он схватил Шелленберга за руку, и тот с неудовольствием отметил, что ладони у доктора влажные. — Вы не представляете, как я благодарен вам за жену, как много вы для меня сделали. Это такое недоразумение, такое недоразумение.

— Что недоразумение? — неожиданно резко спросил Шелленберг, отняв руку с острым желанием сейчас же вымыть ее. — То, что мать вашей жены еврейка? Это недоразумение? Или что вы побежали в районное гестапо, а не к Шпаану, который уполномочен реагировать на такие истории?

Эбель остолбенел:

— Понимаете, я… я растерялся… я никогда бы… никогда…

— Да ладно, пустяки, дорогой доктор, — мгновенно изменив тон, мягко перебил его Шелленберг и обезоруживающе улыбнулся. — К сожалению, у меня мало времени, поэтому прошу всех сосредоточиться. Вас, Шпаан. Вас, Майер. А вас, Эбель, в свою очередь, хочу уведомить, что отныне наше с вами сотрудничество, вероятно, станет более, м-м… разносторонним. Вы же понимаете, ваша задача — выковать меч Зигфрида для германского народа, а наша — обеспечить безопасность, comfort (прошу простить мой английский) и главное — способствовать по мере сил технологическому преимуществу германской науки перед общим врагом. Придется помочь нашему общему делу.

Лоб Эбеля покрыла испарина.

— Конечно, господин Кёрбель, как же… всегда… для вас…

— Вот и хорошо. Здесь штурмбаннфюрер Майер. Надеюсь, вы поладите. — Шелленберг бросил взгляд на часы. — У вас есть вопросы, штурмбаннфюрер?

— Есть. — Майер подался вперед, уперев локти в расставленные колени. — Скажите, господин Эберт, почему все-таки вы считаете, что использование тяжелой воды — тупиковый путь? Ведь тяжелая вода является отличным замедлителем нейтронов.

— Вы совершенно правы, тяжелая вода — хороший замедлитель. Но есть несколько причин, чтобы отложить работу с ней на долгое время. — Эбель заметно оживился. — Технологически сложно построить такой котел. Надо много воды, тонны. Она дорогая. Необходимо часто ее менять. Потом — доставка. Завод один, надо везти, сами понимаете, откуда. Да и коэффициент полезного действия, сравнительно с графитово-урановым котлом, у тяжеловодного замедлителя низковат, где-то процентов тридцать-сорок, знаете, не больше. Наконец, сроки. Сроки поджимают. Нету времени возиться. А графит — он вот, под ногами валяется. Главное здесь — максимально тонкая очистка. Но это, если я правильно понимаю, государственная тайна? — робко уточнил он.

— Как вы думаете, в Лос-Аламосе, в Монреальской лаборатории, они это там тоже понимают?

— Конечно. Но, насколько мне известно, пока не знают, чем заменить. Идут по этому пути. Найдут, конечно, найдут. Научная мысль, знаете, с какого-то момента становится предсказуемой… Просто мы начали раньше. Я же говорю — все дело в сроках.

— А когда мы наконец узнаем, как из… всего этого сделать оружие?

Эбель несколько секунд молчал. Затем посмотрел в глаза Майеру и ответил:

— Полагаю, что мы уже знаем, господин штурмбаннфюрер. — Он опять помолчал. — Общая картина видна лишь нескольким лицам в рейхе, но даже физики моего уровня понимают это.

Шелленберг решительно поднялся.

— Прошу простить, господа, но ровно в три меня ждут у рейхсфюрера. И помните, Эбель, ничего не кончилось, благополучие вашей семьи по-прежнему в ваших руках. Не совершайте больше глупых ошибок.

В дверях он обернулся и с улыбкой добавил:

— Может быть, нам всем повезет?

Берлин, «Адлерхоф»,

11 июня

Гесслиц трижды проехал мимо «Адлерхофа», но окно в кабинете Хартмана оставалось открытым. Тем не менее он выставил на соседней улице потрепанный «БМВ» из гаража крипо с водителем по имени Андреас Бах, снабженным поддельными документами ведомства и пропуском до Магдебурга: чудом уцелевший после разгрома «Капеллы», парень надолго залег на дно, и Гесслиц не трогал его до этой минуты.

Оценивая сложившуюся ситуацию, он не видел иного выхода, кроме немедленной эвакуации Хартмана, но тот упорно молчал, не выказывая никаких знаков согласия с таким решением. Сидя за рулем, Гесслиц безошибочно вычислил гестаповских шпиков: двое перед отелем и один со стороны служебного входа. Через двести метров он свернул в переулок, вышел на параллельную улицу и заехал во двор выселенного дома, в арке которого стоял «Опель» Дундерса. Выскочив из своего «Хорьха», Гесслиц подбежал к нему и нагнулся к окну водителя.

— Господи, Вилли, — удивился Оле, отбросив сигарету, — на тебе лица нет. Никогда не видел тебя таким.

— Выезжай на улицу и остановись на противоположной стороне. — Голос Гесслица дрогнул от волнения. — На Бэкергассе ждет Андреас в криповском «Опеле». Прикроешь его, если что.

— Ты с ума сошел! Взять машину крипо — это же дикий риск. Что ты делаешь?

— Надо вывозить Франса, — отмахнулся Гесслиц. — Сменим номера, потом объявим в розыск. Мое решение — вывозить.

— Ты ставишь себя под удар, Вилли. Это неправильно.

— А Франс? Это как, правильно? У него же нет никакого выхода…

Ровно в час дня в холл «Адлерхофа» спустился Хартман, одетый в серую униформу СС с петлицей оберштурмбаннфюрера и двумя рядами аллюминиевой нити на погоне. Он подошел к зеркалу, одернул мундир, пригладил волосы и надел фуражку. Мало кто видел его в таком виде, поэтому среди персонала возникло некоторое замешательство.

— Я вернусь либо вечером, около пяти, либо уже завтра, — сообщил он предусмотрительно подскочившему к нему администратору.

— Да, господин Хартман. Но у вас сегодня две встречи.

— Отмените.

Выбивая шаг каблуками неразношенных сапог, Хартман пересек холл и вышел на улицу. Солнце брызнуло ему в глаза. Он сразу заметил машину Оле, приткнувшуюся на обочине, остановился и посмотрел наверх, туда, где на третьем этаже, по-прежнему приоткрытое, темнело окно его кабинета. Затем он подошел к своему «Опелю», поднял верх, сел в него, включил газ и сорвался с места. За ним устремились сразу две машины наблюдения. Выждав несколько секунд, в хвост к ним пристроился озадаченный Оле.

От «Адлерхофа» до здания бывшего Дома престарелых еврейской общины Берлина на Беркаерштрассе в Шмаргендорфе, где разместился VI отдел РСХА — СД (политическая разведка за рубежом), ехать минут двадцать. Хартман преодолел этот путь за тринадцать. Остановив машину перед входом, на котором не было вывески, он неспешно поднялся по ступеням и предъявил удостоверение. На втором пункте пропуска у него спросили, куда он направляется, и, узнав, что Хартман идет к штандартенфюреру Шелленбергу, причем без предварительной записи, связались с приемной.

Машины гестапо встали на противоположной стороне Беркаерштрассе. Из второй выскочил мужчина в серой шляпе и подбежал к первой.

— Надо сообщить Шольцу, — сказал он водителю. — Гони в берлогу. Скажи, что объект зашел в СД.

Дежурный офицер проводил Хартмана в приемную Шелленберга, где его встретил секретарь начальника СД унтерштурмфюрер Краузе.

— Штандартенфюрера сейчас нет на месте. Могу я узнать причину вашего визита?

— Причина безотлагательная. Чрезвычайной важности, — сказал Хартман.

— Может кто-то из заместителей или других сотрудников заняться вашим делом?

— Это исключено. Я могу говорить только со штандартенфюрером.

— В таком случае вам придется подождать. Когда штандартенфюрер появится, я доложу о вашем визите.

Ему сказочно повезло — Шелленберг был в Берлине.

Хартман сел возле окна, положил ногу на ногу, скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Следом пришли еще трое посетителей и заняли места вдоль стены напротив большого фотопортрета Гитлера из фильма Лени Рифеншталь «Триумф воли»: молодой, энергичный фюрер выступает на съезде партии в Нюрнберге — все еще впереди.

Спустя сорок пять минут распахнулась входная дверь, и, коротко поздоровавшись со всеми, через приемную в свой кабинет пронесся Шелленберг. На три часа Гиммлер назначил срочное совещание в связи с донесениями разведки о военно-техническом маневре русских накануне операции «Цитадель» под Курском, и Шелленберг очень спешил. Все, кто был в приемной, вскочили со своих мест, а Краузе последовал за начальником, прихватив с собой увесистую папку.

— Здесь то, что вы просили подобрать к совещанию у рейхсфюрера.

— Спасибо, Краузе. — Шелленберг принялся пролистывать подготовленные секретарем документы. Не отрываясь, спросил: — Кто там?

— Гюнтер из отдела снабжения, у него вопросы по отчету. Глезер из управления по Латинской Америке, вы просили его зайти. Сонин из переводов, вы также хотели его видеть. И вот еще оберштурмбаннфюрер Хартман. Он без записи. По личной инициативе.

— Хартман? Кто это?

— Управляющий отеля «Адлерхоф».

— Хартман… Хартман… — Шелленберг на секунду задумался. — Ну, да, припоминаю. А что ему надо?

— Говорит, дело чрезвычайной важности. Обсуждать желает только с вами.

— Чрезвычайной?.. — Шелленберг поморщился. — Ну, хорошо, зовите его. Но предупредите, что у него семь минут, не больше. Лучше меньше.

Хартман зашел в кабинет Шелленберга, плотно закрыл за собой дверь, повернулся и вскинул руку в приветствии:

— Хайль Гитлер.

— Хайль, — кивнул Шелленберг и отодвинул документы. — Что привело вас ко мне, уважаемый Хартман? Мы, помнится, виделись с вами этой зимой, когда в «Адлерхофе» я встречался с итальянскими коллегами. Да-да, вы были в пиджаке из английского твида, и угостили меня отличной кубинской сигарой. Вот видите, я все помню.

— Нет, штандартенфюрер, это была американская сигара, — возразил Хартман.

— Надеюсь, трофейная? — улыбнулся Шелленберг.

— Мне их привез один испанский коммивояжер, оказавшийся антифранкистом.

— Гарсия… м-м… Гарсия Морено. Мы выслали его обратно.

— Да, там его и казнили.

— Увы, война.

— У вас отличная память, штандартенфюрер.

— Ну, хорошо, Хартман, оставим воспоминания. С чем пожаловали? Имейте в виду, у меня совсем нет времени. Я уеду через пятнадцать минут.

— Я уложусь в одну.

— Замечательно. Итак?

Хартман подошел к столу и, не спросив разрешения, сел в кресло напротив. Уставив на Шелленберга прямой взгляд, он тихо, отчетливо произнес:

— Хочу вам сообщить, штандартенфюрер, вам и только вам, что я, управляющий отеля «Адлерхоф» Франсиско Хартман, являюсь не только сотрудником Службы безопасности, о чем вам, конечно, известно, но также — агентом «Интеллидженс Сервис», и это со мной на Рыночной площади в Панкове должен был встретиться английский связной.

Шелленберг медленно отвалился на спинку кресла, не отводя глаз от Хартмана, который достал сигарету и вопросительно посмотрел на него. Спохватившись, Шелленберг великодушным жестом позволил ему закурить. Потом встал, каким-то неуверенным, мягким шагом обошел гостя и остановился у него за спиной. От бровей лоб его пересекли две напряженные складки.

— Вот как?.. — Если бы в окно влетела граната, то и тогда он не был бы ошарашен так, как от прозвучавшего здесь признания. Ему потребовалась минута, чтобы собраться с мыслями.

Тем временем Хартман затянулся и выпустил через ноздри дым.

— Как давно вы работаете на СИС? — спросил наконец Шелленберг, продолжая оставаться за спиной у Хартмана.

— С конца сорокового, — ответил тот, не поворачиваясь.

— Состав группы?

— Несколько человек. Я всех не знаю.

— Источники?

— В основном люди из вермахта, абвера. Я думаю, вам хорошо известны их имена.

— Какого рода информацию вы передавали?

— По большей части политического характера.

— Связь?

— Ничего оригинального: рация, личные встречи, почта.

— Кем инициировано создание группы?

— Вы имеете в виду — Сопротивлением или англичанами? — Хартман развернулся к Шелленбергу, что вынудило того вернуться в свое кресло. — Инициировано самой СИС. Это стопроцентно английский продукт.

Шелленберг помолчал, анализируя сказанное Хартманом.

— Кто-нибудь знает о вашем визите сюда?

— Нет. Это мое личное решение.

— А что побудило вас раскрыться?

— Начать работать на вас… лично на вас — единственная возможность спасти свою жизнь, — откровенно признался Хартман. — Я был на площади.

— Ах, вот оно что. Вас зафиксировало гестапо.

— Да. Это ускорило мой визит к вам. Но я все равно бы пришел.

Шелленберг задумчиво пожевал губами:

— М-м?.. с чего бы это?

— А с того, что мои взаимоотношения с абвером зашли в тупик… Полагаю, для вас это не составляет тайны?

Кончиками пальцев Шелленберг помассировал лоб:

— Жарко сегодня. У вас голова не болит? А у меня побаливает. Не переношу, знаете ли, жару, особенно нашу, берлинскую. Угостите сигаретой?

Хартман протянул пачку.

— «Лаки Страйк». Американские — Шелленберг усмехнулся. — Многие по привычке считают их женскими. Я должен вам пфенниг. — Он закурил. — Признаюсь, не ожидал… — начал было он и замолк. Потом посмотрел на часы, поднялся и принялся торопливо собирать документы в папку, зажав сигарету в зубах. — Вот что, Хартман. Вам придется задержаться здесь. Это не арест, пока. Посидите в комнате референта. Думаю, если сейчас вы выйдете на улицу, то и двух шагов не сделаете, как вас сцапают бульдоги папаши Мюллера. Слышали про такого? И молитесь, Хартман, молитесь, если не забыли, как это делается, чтобы я вернулся с хорошими новостями. В противном случае Дахау покажется вам минеральным курортом, уж можете мне поверить.

Хартман загасил в пепельнице недокуренную сигарету:

— Чтобы не вызвать подозрений, я должен появиться в отеле в десять утра.

— Мы еще ничего не решили.

— Это мой аванс.

— А вы наглец, Хартман, — хмыкнул Шелленберг. — Мне это нравится.

Уже убегая, он добавил:

— Нам предстоит долгий, трудный разговор. Подумайте пока, как вы будете выкручиваться, отвечая на мои вопросы.

Берлин, Вильгельмштрассе, 102,

Резиденция начальника РСХА,

11 июня

Пока водитель гнал его «Опель Кадетт» в сторону Моабита, объезжая перекрытые улицы, ведущие к Вильгельмштрассе, Шелленберг осторожно обнюхивал свалившуюся ему на голову удачу. К моменту, когда его автомобиль затормозил перед дворцом принца Альбрехта Прусского, в котором заседал Кальтенбруннер, он в общих чертах уже понимал, как ею распорядиться. Пробегая вдоль колоннады Шинкеля перед дворцом, он зачем-то пересчитал колонны. Восемь. Четыре с пилястрами. В зал заседаний Шелленберг влетел уже тогда, когда все заняли свои места. Кальтенбруннер неодобрительно проводил его похмельным взглядом. Многие знали, что после часа дня начальник РСХА довольно часто бывал не в форме, но сегодня ему приходилось держаться.

Гиммлер редко проводил совещания в своей резиденции, предпочитая устраивать их на территории своих подчиненных. Поджав губы и нахмурившись, он сосредоточенно протирал очки, дожидаясь, пока секундная стрелка на часах добежит до двенадцати. Затем надел очки, оглядел собравшихся и, кашлянув, приступил к работе.

Заседание оставило по себе привкус тягостной неопределенности в вопросе готовности вермахта к предстоящему сражению. Шелленберг, по сути, подтвердил данные абвера о скрытом военном потенциале русских. Аэрофоторазведка показала, что с высокой долей вероятности за спиной красных формируется резервный фронт, параметры которого еще предстояло выяснить. Кроме того, подтвердились сведения о намерении русских ввести в строй самоходную установку, способную противостоять «Тиграм» и «Фердинандам», на которых возлагал главную надежду Гитлер. Характеристики ее были засекречены, но наличие не вызывало сомнений. Этих фактов было довольно, чтобы сломать горб верблюду, и только от Гиммлера зависело донести их до ушей фюрера в нужном ключе. От прямого столкновения с Советами предостерегали также японцы, через министра иностранных дел Сигэмицу вновь предложившие свое посредничество в заключении компромиссного мира между Германией и Россией. Группенфюрер Олендорф, кивая на Мюллера, напомнил, что генеральский корпус чуть ли не в полном составе выступает за переход к позиционной войне на Восточном фронте. Гиммлер выслушал все выступления молча и, не сделав никакого заключения, закрыл собрание.

Когда все начали расходиться, он попросил Мюллера, Олендорфа, Небе и Шелленберга проследовать в гостевую комнату. Там, за угловым столом, Гиммлер решил провести разбирательство в связи с провалом операции в Панкове.

Как и следовало ожидать, Мюллер занял молчаливо-отстраненную позицию, прямо указывающую на виновника провала, тем более что его отчет с самого утра лежал на столе рейхсфюрера. Шеф крипо Небе и начальник III управления РСХА Отто Олендорф, курирующий вопросы общественной жизни рейха, хоть и не участвовали в операции, но были привлечены Гиммлером в качестве арбитров из сфер, сопряженных с работой полиции безопасности.

Короткими, рублеными фразами Мюллер ответил на вопрос Гиммлера о роли СД в случившемся:

— На мой взгляд, СД проявило себя достойно. Штандартенфюрер Шелленберг был там и может подтвердить, что события приняли непредсказуемый оборот. Мы немедленно оцепили площадь и проверили каждого. В итоге, у нас есть подозреваемый. О нем, рейхсфюрер, я доложу отдельно.

— А в отчете гестапо указано, что это сотрудники СД упустили связного, — сказал Гиммлер.

— Отчет готовил штурмбаннфюрер Шольц, — не меняя каменного выражения на лице, заметил Мюллер. — Я не во всем с ним согласен. Но это взгляд непосредственного участника событий. Он может быть пристрастным.

— По вашему, Мюллер, получается, что виновных нет? — Гиммлер был раздражен, у него начинались желудочные спазмы, купировать которые умел один только его личный врач из Финляндии. — Если нет виноватых, значит, ничего не случилось. А если ничего не случилось, то зачем мы здесь собрались?.. И перестаньте барабанить пальцами по столу.

— Виноват, рейхсфюрер. Быть может, было бы лучше, если бы англичанин остался в гестапо? — как бы помыслил вслух Мюллер. — Мы же его полностью раскололи.

— А по какой причине его забрали?

— На то было ваше распоряжение: передать арестованного СД — Вот как? — Гиммлер удивленно уставился на Шелленберга, который с невозмутимым видом слушал их диалог. — Что скажете?

Шелленберг любил Клаузевица и старался придерживаться провозглашенного им принципа: всегда действуй с максимальной концентрацией сил. Губы его свились в трубочку, брови поднялись, он выпрямился и тихим голосом отчеканил:

— Рейхсфюрер, для начала я хотел бы отметить безупречную работу гестапо в ходе вчерашней операции. Да, мы забрали Шварца-Берга из тайной полиции, опираясь на ваше факсимильное распоряжение, поскольку он был важным связующим звеном во вражеской агентурной сети, которую мы в СД давно разрабатываем. И если бы он не был настолько сломлен, то, уверяю вас, мы бы продолжили его вести. — Шелленберг поднял подбородок и победно оглядел собравшихся. — Тем не менее я не успел вам доложить, рейхсфюрер, но довожу до вашего сведения сейчас, что вчерашняя операция обеспечила нам прямое внедрение в агентурную сеть британской разведки в Берлине. Полагаю, группенфюрер, — обратился он к Мюллеру, — мы с вами говорим об одном и том же лице. — Секунду помолчав, Шелленберг подытожил: — Все детали, рейхсфюрер, если позволите, я предъявлю вам в личной беседе.

— Постарайтесь уложиться в тот отрезок времени, пока я буду идти к своей машине. Хайль Гитлер, господа. — Гиммлер встал. Следом вскочили все остальные.

— Не знал, Вальтер. — Мюллер протянул Шелленбергу свою мощную, как медвежий капкан, ладонь. — Всегда приятно, когда явный провал оборачивается успехом.

— Это наша работа, Генрих, — одарил его лучезарной улыбкой Шелленберг.

— Если мы тряхнем Хартмана, то из него посыпется все, что он забыл нам сказать… Но я не стану этого делать, чтобы не мешать тонкой работе СД.

— Подождем, — с легкомысленным видом сказал Шелленберг и вздохнул: — В конце концов, это решение рейхсфюрера.

— Бывают моменты, мой друг, — Мюллер почесал затылок и сразу пригладил волосы, — когда я говорю себе: «Пуще всего, Генрих, будь начеку с начальством, если не хочешь, чтобы однажды тебя подставили».

— Я не забываю об этом никогда, дорогой Генрих. Но все равно спасибо.

Все знали, что Шелленберг (как и Олендорф) — человек Гиммлера. Небе — человек Кальтенбруннера. Но никто не мог сказать определенно, чей человек Мюллер? На разных этапах своей карьеры он сам выбирал себе покровителей, которых менял в зависимости от политической конъюнктуры и личной безопасности, но об этом знал только он сам и тот, кому он служил. Мюллер не верил ни в национал-социализм, ни в национальную идею, ни в совокупный призыв геббельсовской пропаганды: он верил только в порядок и целесообразность, то есть в себя. В этом смысле он точно укладывался в максиму Гёте: «Баварцы — это уже не немцы, но еще не австрийцы». Мюллер служил лишь одной идее — сыску.

— Когда вам станет трудно, Вальтер, — сказал он, — просто оглянитесь: я буду где-то поблизости.

На выходе Шелленберга придержал за руку Олендорф. Его нордически-безупречно высеченное лицо, как всегда, украшала маска брезгливого равнодушия, говорящая скорее об интеллектуальном превосходстве младшего статс-секретаря, каковым он скромно числился в Управлении планирования Имперского министерства экономики, перед своим окружением в РСХА, нежели чем о несдержанности и презрении к коллегам.

— Остерегайтесь Мюллера, Вальтер, — посоветовал Олендорф. — Он аппартчик, бюрократ. А аппаратчики знают вещи подземные. На прошлой неделе его видели то в канцелярии Ламмерса, то у Бормана в приемной. И вряд ли это все норы, которые он прорыл. У Хайни вырос на него большой зуб, но даже он старается с ним не связываться.

— Я это учту, Отто.

Проходя по гулким, пустым коридорам, мимо стоящих навытяжку унтер-офицеров, спускаясь по лестницам, Шелленберг вполголоса излагал рейхсфюреру суть сложившейся ситуации в том ракурсе, в каком он сам желал ее видеть. По всему выходило, что он не просто завербовал ключевого агента британской разведки в Берлине, но подобрал ключи к важному каналу связи с политическим руководством западных союзников, которым можно воспользоваться, чтобы протестировать готовность к диалогу на условиях СС, минимизируя при этом подозрения в провокации, поскольку канал был «родной». По правде сказать, Шелленберг еще до конца не понимал, как это будет работать, но нюх разведчика подсказывал ему, что путь этот верный.

Гиммлер молча слушал его и, только выйдя на улицу, спросил:

— Я вижу, вы не отказались от своих намерений?

Это была не та реакция, на какую рассчитывал Шелленберг. По затылку пробежал неприятный холодок. После гибели Гейдриха Шелленберг предпринимал усилия, чтобы занять вакантное место доверенного лица возле Гиммлера. Встав на этот путь, он уже не мог с него сойти.

— Рейхсфюрер, — сказал он, — я уверен, что это единственный способ спасти рейх.

— Вы так считаете?

Терять было нечего, и Шелленберг, выпрямив спину, ответил:

— Мы деремся за наше будущее, рейхсфюрер. Вопрос в том, что мы будем там делать?

Теперь оставалось ждать. Пуля гестаповского чистильщика, автокатастрофа, маловероятно — арест, либо… Умный лис метит разные норы, но живет в своей. Гиммлер был умным лисом.

Однако не единственным. Именно на это рассчитывал Шелленберг, именно это давало ему шанс на выживание.

Мюллер был категорически не согласен с тем местом, на которое ему указали. Весь опыт полицейской ищейки говорил ему, что в этой истории есть второе дно. Вернувшись в свой кабинет на соседней Принц-Альбрехт-Штрассе, он некоторое время ходил из угла в угол, трогал вещи, смотрел в окно, включал и выключал радио. Затем вызвал к себе гауптштурмфюрера Вильдганса.

— Наружное наблюдение с Хартмана снять, — приказал он. — Займитесь его досье. Я должен знать об этом человеке всё, до седьмого колена. И продолжайте его разработку. Та девка, Сюргит, кажется, поднажмите на нее — пусть расстарается.

— Слушаюсь, группенфюрер, — вытянулся Вильдганс. — Мы его ведем.

Москва, площадь Дзержинского, 2,

НКВД СССР,

18 июня

Только через неделю Москва получила из Берлина шифровку, в которой излагались последствия случившегося. Неделю Центр ничего не знал о судьбе группы Рихарда, и Ванин напряженно ждал, чем завершится этот паралич. Чтобы еще раз обсудить произошедшее, он решил с утра пораньше пройти до работы пешком вместе с Чуешевым, который занимал комнату в коммуналке неподалеку от дома Ванина на Сретенке.

Ночью над Москвой пронеслась гроза, и теперь улицы дышали сочной, сырой свежестью. С недавних пор их начали регулярно чистить, и облупленные, серые фасады домов смотрелись уже не так безнадежно. Фронт отошел от города, больше не было слышно канонад, у стекольщиков сильно поубавилось работы. Первое лето без воя сирен воздушной тревоги.

И хотя на крышах все еще дежурили зенитные расчеты, люди уже приспосабливались к ритму мирной жизни. Пусть из подворотен частенько пованивало выгребной ямой, поскольку из-за аварийной канализации нечистоты сливались в сточные колодцы, пусть молоко делали из воды, крупчатки и сахара, а хлеб, за которым выстраивались с пяти утра, часто был сырой и непропеченный, пусть жизнь поделилась на тяжелую работу и мертвые очереди везде и за всем и улицы не освещались по ночам, но в Каретном ряду открыли сад «Эрмитаж», где шла оперетта «Свадьба в Малиновке» и выступал Райкин, но на плечи военных вернулись погоны, на «Сталинце» прошел матч по футболу «Торпедо» — «Динамо», из окон, еще помеченных бумажными крестами, доносился не только голос Левитана, но также песни Утесова и Руслановой, в парке Горького выставили трофейную технику, копали метро к Ленинской площади и обещали скоро достроить, и после каждой победы на фронте на площадях гремели военные оркестры.

— У тебя чего глаза красные? — спросил Ванин Чуешева. — Пил, что ли?

Вид у Чуешева и правда был помятый, лицо то и дело дергалось — следствие контузии во время диверсионного рейда в сорок первом в Польше.

— Да нет, полночи с потопом возились. Крыши-то все дырявые. Как дождь — так наводнение. — Чуешев усмехнулся: — У нас ведь мужиков — я да пара инвалидов. Ночью гроза-то какая была. Весь подвал залило.

Чуешев соврал. Полночи он пил водку с приехавшим на побывку товарищем, которого случайно встретил на улице. Инвалиды тоже приняли участие в веселье, но недолго: каждому хватило по полстакана, чтобы отвалиться. Товарищ уехал засветло, а Чуешев, вздремнув пару часов, вскочил по будильнику, вылил на голову кастрюлю холодной воды, побрился, съел яичницу, выпил чаю и в целом чувствовал себя в приличной форме. Он соврал, и Ванин понял, что он соврал, но сделал вид, что поверил.

Они пошли по Сретенке, оба одинакового роста, в военной форме, невольно попадая друг другу в шаг. Ванин проводил взглядом удаляющийся в сторону Дзержинки голубой троллейкар, работавший и как троллейбус, и как грузовой автомобиль на тех участках, где не было контактной сети. На бортовой платформе ехали пассажиры: дети, женщины, офицеры.

— Как думаешь, Сергей, — спросил он, — зачем это Шелленбергу? Чего он хочет?

— Трудно сказать, — пожал плечами Чуешев. — Он пока не начал свою партию. Но то, что он отпустил Баварца, прикрыв его от гестапо, и даже не стал потрошить сеть, указывает на то, что у Шелленберга на него особые виды. Понятное дело, что он будет использовать этот канал. Но как?.. Если бы речь шла о дезинформации, радиоиграх, он бы так просто его не выпустил. Он бы потряс его основательно. А так, всю неделю — ни хвоста, ни связи. Чудно.

— Однако канал засвечен. Мюллер тоже не будет сидеть сложа руки.

— Это верно. Но ведь его отодвинули.

— Я это к тому, что и за Шелленбергом в этой истории будет пригляд. Как ни крути, а Баварец очутился в прицеле сразу нескольких охотников. Я бы и Небе не списывал.

Прошли мимо кинотеатра «Уран» с выцветшей афишей «Леди Гамильтон» и огромным плакатом «Надежда на тебя, красный воин!» во всю стену. На перекрестке толстуха в засаленном переднике и нелепом кокошнике на седой голове возилась с сатуратором на тележке.

— Давай по газировке, что ли, дернем? — Ванин порылся в кармане, достал мелочь, отобрал тридцать четыре копейки и протянул их продавщице: — Нальем пару стаканчиков, барышня?

Чуешев вожделенно облизал пересохшие губы.

— Какая я тебе барышня? Барышни в семнадцатом годе все повыветривались. Досконально! — огрызнулась газировщица, не оборачиваясь, но, заметив краем глаза, что говорит с военными, смягчилась: — Рано пока, ребятки. Вот к водопроводу подключусь, тогда подходите.

Времени ждать не было, они махнули рукой и двинулись было дальше, но толстуха неожиданно смягчилась.

— Ладно, соколики, вижу, надо вам. — С понимающим вздохом оглядев Чуешева, она обтерла руки о передник и извлекла из недр тележки бутылку водки.

— Да ты что, мамаша, белены объелась? — изумился Ванин. — В этакую рань?

— Берите, берите, не бойтесь. Это просто бутылка такая. Вчера вечером в нее газировку залила с сиропчиком, закупорила, а домой взять забыла. Вот и стоит. Пока еще шипучая.

— Вот это я понимаю! — обрадовался Чуешев. — Вот уж спасибочки, фрау-мадам, выручила! — Он зубами выдернул пробку, понюхал содержимое и протянул бутылку Ванину: — Будете, Пал Михалыч? С мандаринчиком.

— Да ладно, пей первый, — усмехнулся Ванин. — Тебе нужнее.

Чуешев поперхнулся.

— Только мне глоток-то оставь.

— Я вот все думаю, Пал Михалыч, — протягивая бутылку, почесал затылок Чуешев, — а что, если Шелленберг пошел, так сказать, вразрез с генеральной линией?

— Так-так-так, — насторожился Ванин. В этом был его метод исследовать проблему: он давал своим сотрудникам свободу размышлять и отстаивать свои мысли, при этом Ванин любил и умел слушать, а после, опираясь на разные точки зрения, он делал те выводы, в которых был полностью уверен.

— По всему видно, что Шелленберг ищет выход на англо-американцев. Наши источники зафиксировали попытки его людей установить контакт с политической верхушкой Лондона. А где Лондон, там и Донован со своим УСС. Вы знаете, в Берне и Лиссабоне были встречи. Но у Шелленберга, как вы сами понимаете, проблема: он не может выйти из тени СС. С эсэсовцами никто говорить не хочет. И чем дальше, тем больше не хочет. Вот и выходит: погоны мешают, а без погон — кому он нужен?

— Ты слишком высокого мнения о наших союзниках.

— Не то, чтобы очень высокого, но все-таки трудно себе представить, как они будут объяснять подобные игрища. Мясники из СС такого наворотили, чего уже не спрячешь.

— То есть ты допускаешь, что перевербовка Баварца может быть связана с этим?

— Как вариант, Пал Михалыч.

— Но чтобы разрабатывать Баварца в таком ключе, необходима поддержка высшего начальства. Шелленберг не из тех, кто действует безоглядно, на свой страх и риск. Отсюда вопрос: санкционирована ли его активность Гиммлером?.. Полагаю, да. А если так, то, похоже, эсэсовская верхушка готовит почву, чтобы начать торг с Западом. И в таком коленкоре наш Баварец, как влиятельный английский агент, может быть им очень даже интересен.

— В таком коленкоре Шелленберг будет крепко повязан с Баварцем. При малейшей опасности он его уберет.

— Будем следить, — подвел черту Ванин. — Ясно одно: Баварца он от себя уже не отпустит. И значит, работать придется в той конфигурации, которая получилась. Оно, может, и к лучшему… а, Сергей?

До начала совещания у наркома госбезопасности Меркулова оставалось пятнадцать минут. От 1-го управления были вызваны Ванин и Костин. Помимо них Меркулов зачем-то пригласил Вашковича, заместителя руководителя 2-го управления, ответственного за контрразведку, а также Комуса из бывшего 3-го секретно-политического управления. Оба последних явно чувствовали себя не в своей тарелке, но предусмотрительно помалкивали, обеспечивая начальнику моральную поддержку.

Ванин уже заканчивал комментировать шифровку, поступившую от Рихтера, когда в кабинет вошел Берия. Все вскочили со своих мест. Быстрым шагом он подошел к столу и, прежде чем сесть, поинтересовался:

— Вы не возражаете, если я тоже послушаю?

Никто, разумеется, не возражал, и только Меркулов подумал: откуда Берия узнал о совещании? Все сели, и Ванин, собравшись с мыслями, продолжил:

— Единственное, что по поручению Шелленберга передал в Лондон Баварец, это то, что встреча со Шварцем прошла успешно, связь с Лейпцигом установлена. Для Лондона Шварц живой, они ждут теперь информацию от него через Берлин. Есть, конечно, вероятность, что в Лейпциг пришлют радиста, но в нынешних условиях она крайне мала. Скорее всего Шелленберг посадит там двойника и будет ждать гостей… Таким образом, — закруглил он свое выступление, — ничего, в сущности, не потеряв, мы оказались в новой реальности, с которой, после тщательного анализа, можем работать дальше. По моему мнению, значение, а главное, возможности группы Рихтера после оперативного маневра Баварца существенно выросли, и нам надо это понимать.

— Разрешите, Лаврентий Павлович? — обратился Меркулов к Берии.

— Твое совещание, Всеволод, — пожал плечами тот.

Меркулов поднялся. Лоск дворянина — то, с чем он никогда не пытался бороться, — в повороте головы, в холеных, узких руках, в манере говорить с внешним достоинством — Меркулов умел этим пользоваться, не опасаясь выглядеть инородным телом.

— Товарищи, мы не можем быть уверены, что Баварец по-прежнему остается нашим сотрудником, что он не перешел под контроль СС, так сказать, полностью. То, что он провалил английскую сеть, не получив от нас одобрения и даже не поставив Центр в известность о своих намерениях, говорит о его неуправляемости, о том, что в своих действиях он руководствуется какими-то своими, нам неизвестными решениями. Второе: где гарантии того, что Баварец не сдал Шелленбергу и нашу сеть? Он говорит, что это не так? Но этого мало. Где гарантии, что он не станет действовать как двойной агент именно против нас, как это уже случалось с радистами из группы Треппера? Заверений Рихтера мне, например, недостаточно. Может быть, я удивлю товарища Ванина, но я считаю, что необходимо немедленно перевести группу Рихтера на подпольное положение, а Баварца, если, конечно, получится, доставить сюда. Повторю: мы не можем подвергать нашу работу и наших людей риску оказаться под контролем врага.

— Что скажешь, комиссар? — спросил Берия.

Скулы Ванина покрылись возбужденным румянцем, но он, как обычно, был сосредоточен и сдержан.

— Я не могу согласиться с мнением товарища Меркулова, — сухо сказал он. — Тому есть несколько причин, но я остановлюсь на главной. С тридцать восьмого года мы работаем вместе в Баварцем бок о бок. Шесть лет. За эти годы от него бесперебойно поступает ценнейшая, достоверная информация и… — Ванин запнулся. — Ну, как он мог сообщить нам о своих намерениях? Его же со всех сторон обложили, даже Рихтер не мог с ним связаться. Только один выход и был — бежать. И мы решили — бежать. И дали ему коридор. А он нашел третий путь. И спас дело. За это его наградить надо. У меня нет гарантированных аргументов, чтобы доказать преданность Баварца. Но мне они не нужны. Потому что я ему доверяю. Понимаете, доверяю как товарищу по оружию. Вот главная причина, по которой я не согласен с мнением товарища Меркулова.

— Снимите этот пафос, Павел Михайлович, — поморщился Меркулов. — Откуда такая уверенность? Баварец рискует сдать немецкое сопротивление, которое готовит покушение на Гитлера.

— Это-то ничего, — вставил слово Берия. — Все немецкое сопротивление ориентировано на Англию и США против нас. Покушение на Гитлера — это хорошо. Но тогда о Втором фронте нам придется забыть.

— К тому же он немец, — настаивал Меркулов. — С нами его ничего не связывает.

Брови Ванина поползли вверх:

— Да у него же сын растет в нашем детском доме. Жена русская, погибла.

— Рихтер, насколько я знаю, тоже немец, — заметил Берия и посмотрел на Ванина: — Сформулируйте ваш вывод.

Ванин встал:

— Прерывать работу группы Рихтера и Баварца считаю нецелесообразным.

— А вы отдаете себе отчет, комиссар, что над вами навис меч трибунала?

— В полной мере, товарищ нарком, — ответил Ванин. — Но свой вывод я сделал.

Нависло тягостное молчание, которое прервал Берия:

— Так. Ну, а ты, Всеволод Николаевич?

Меркулов повернулся к нему всем корпусом и четким голосом ответил:

— Моя точка зрения остается неизменной. Мы не можем так рисковать. Я не верю Баварцу.

Берия медленно встал из-за стола.

— Я тоже ему не верю, — бросил он и, помолчав, сказал: — Но я верю Ванину… Так что продолжайте работать. А ты, Ванин, помни: если что, башкой ответишь.

Берлин,

19 июня

— Хотел бы уехать отсюда?

— Куда?

— Да куда угодно. Лишь бы подальше. Туда, где не бомбят. В Португалию, в Индию, в Америку.

— С Америкой мы в состоянии войны.

— Ну и что? Какая разница? Нам нужна война? Неужели ты не устал?

— И что мы будем там делать?

— Не знаю… Жить.

— Все хотят жить. Просто жить… Я — жизнь, стремящаяся к жизни, в гуще других жизней, стремящихся к жизни.

— Что это?

— Этический принцип всеобщего сосуществования от доктора Швейцера. Прекрасная утопия.

— А что теперь не утопия, Франс, что?

— Вот Швейцер, он — живет. Подумать только, что именно сейчас, когда мы истребляем друг друга сотнями тысяч, сносим города, мучаем людей в концентрационных лагерях, вот именно в эту самую минуту где-то в габонской дыре он лечит нарыв на ноге черного дикаря, пришедшего к нему из джунглей. Поедем к нему? Станем выхаживать каннибалов, принимать роды у африканок. А что? Совсем не плохое занятие.

— Боже мой, Франс, ты все шутишь.

— В сорок третьем году все этические принципы воспринимаются как шутка.

Она провела рукой по его волосам.

— У тебя прическа не мнется даже в постели.

— Зато у тебя на голове — гнездо.

— Есть пятнадцать минут, чтобы привести его в порядок.

— Больше. Я тебя отвезу.

— И еще веснушки.

— Это от солнца. Осенью они пропадут.

— Тебе идет. Пусть остаются.

— Скажи, кто я? Любовница?

— Остров.

— Остров?

В светло-голубых глазах Дори тихо мерцала печаль.

— Да. Маленький такой островок хорошей жизни.

— Слышишь? Кажется, дверь хлопнула.

— Служанка пришла. — Хартман встал с постели и накинул халат. — Попрошу приготовить нам завтрак.

— Нет времени, Франс.

— Кофе и пара горячих бутербродов с ветчиной. Ветчина, правда, баночная. Успеем. Отсюда до Вильгельмштрассе — минут двадцать пять.

— А мы сидим на Раухштрассе. Там, где было чехословацкое посольство.

— Ага. Ну, это еще ближе.

— Как там мой балбес Отто?

— Осваивает должность пойди-принеси-выйди вон. Пока ничего, справляется.

Вечером они поехали в гольф-клуб в Грюневальд-Форст, где еще работал знаменитый ресторан «Зее» с остэндскими устрицами — и, что удивительно, они по-прежнему были в меню. Там, в гольф-клубе, произошел неприятный инцидент, когда к Хартману, мило болтавшему с Дори за бокалом мозельского вина, прицепился прилично нализавшийся майор из Генерального штаба вермахта, имени которого Хартман не знал, но помнил его в окружении ныне опального начальника штаба абвера, генерал-майора Остера. Майор бесцеремонно плюхнулся за их стол, выставил на него бутылку коньяка, звонко икнул и пожал плечами, как бы извиняясь.

— Пэрдонэ, сеньор Хартман, — с пьяненькой улыбкой выдавил он, — надеюсь, не помешал вам и вашей фройляйн. Позвольте представиться, — обратился он к Дори, — Люббе Фридрих. Можно запросто Фриц. Мы приятели с вашим… другом. Правда, Франс?

Хартман изобразил на лице попытку вспомнить, откуда они могут быть знакомы.

— Не валяйте дурака, мы виделись с вами у полковника Зоммерфельда. А, ладно, — отмахнулся майор, — вы же все больше с абвером, с генералами. Вы и сами подполковник, кажется? Оберштурмбаннфюрер. Не ошибаюсь?

— Вы подозрительно много обо мне знаете. — Хартман с гримасой недоумения посмотрел на Дори. — Чем могу быть полезен, майор?

— А ничем, — мотнул растрепанной головой майор, — ничем не можете. Вы же испанец, вам все равно. У вас же Франко, каудильо. Ходят слухи, что в его жилах течет еврейская кровь. Нет? А у нас… — Два пальца майора прижались к верхней губе. — У нас вот это.

— Мне кажется, вам необходим отдых.

— Нам всем необходим отдых! — рявкнул майор. — И он скоро наступит. Уж мы-то с вами отлично это знаем. Я тоже говорил с Гизевиусом. Ему, конечно, легче в Цюрихе… но он там соображает, с кем и чего. Там проще. Вам тоже надо собраться, Франс. Вы позволите так себя называть?

— Знаете, что, Фриц, идите-ка вы дальше, пока не поздно.

— Они боятся говорить ему правду, — заплетающимся языком продолжал майор. — А нас тем временем бьют. И очень больно. А этот, он не слышит ничего. Ему нужны только победы. Пару недель назад мы сдались в Тунисе, а Роммель так и вовсе вылетел в трубу. Когда начинают бить Роммеля, а Кейтелю вешают железный крест на нос, тогда всё! Game over[7], как говорят ваши англичане, дорогой Хартман. Вам сказать, что надо делать?

— Не надо, майор, успокойтесь и возвращайтесь к себе.

— Тсс… Надо убрать главного. И взять всё в свои руки, чтобы в колоде был джокер для наших английских друзей. Вы нам в этом поможете, Франс? Я знаю, что поможете. В СС тоже есть порядочные люди.

Хартману хотелось избежать скандала, он тихо и твердо сказал:

— Идите к дьяволу, майор. Если вы не заткнетесь, этот коньяк я расшибу о ваш лоб.

Майор на миг как будто протрезвел, но только на миг, он вскинул голову с усеянным капельками пота сломанным носом, в глазах отразилось горькое непонимание происходящего, он стал неуверенно подниматься, но потерял равновесие и, сграбастав край скатерти, повалился на пол, увлекая за собой всю стоявшую на столе посуду. Хартман резко встал, швырнул на стол пару купюр, взял Дори под руку и вышел из зала в сопровождении извиняющегося администратора: «Сейчас столько контуженых, господин Хартман».

— О чем он говорил? — удивленно спросила Дори, когда они сели в машину.

— Трудно понять в стельку пьяного человека.

— Ты его знаешь?

— Не припоминаю. Но он меня определенно где-то видел.

— Он назвал тебя по имени.

— Меня и администратор назвал по имени. Но вот я не знаю, как его зовут.

— Отвези меня домой. Завтра мне надо быть на работе на час раньше.

Только выехали из клуба и свернули на шоссе, взвыли сирены воздушной тревоги. Ультрамарин вечернего неба прошили, покачиваясь и пересекаясь, желтые трассы зенитных прожекторов. Свет в незадернутых шторами окнах начал стремительно гаснуть, по улицам забегали испуганные люди с наспех собранными сумками, с переброшенными через плечо теплыми вещами, взятыми с собой на всякий случай. Тут и там мелькали кивера охранной полиции, направлявшей растерянных жителей в бомбоубежища. Девчонки из Союза немецких девушек в темно-синих юбках и белых блузках с черным галстуком возбужденно сновали в толпе, помогая одиноким старикам и женщинам с детьми.

Хартман притормозил:

— Что будем делать, милая, может, вернемся назад?

Налетов на Берлин не было с конца марта, и все как-то расслабились.

— Давай проскочим, — предложила девушка. — Близко же.

«Опель» Хартмана сорвался с места и устремился в сторону Кройцберга.

Через какое-то время в рев сирен вплелся несущийся из поднебесья низкий, равномерный гул. Постепенно он ширился, тяжелел, заполняя собой все пространство. Послышалась пальба первых зениток. По мере приближения самолетов она били все более плотно и остервенело. Хартман пожалел, что послушал Дори. Тяжко грохнули крупнокалиберные пушки с башен ПВО в Тиргартене, и вслед за ними воздух наполнился мучительным, как зубная боль, нарастающим свистом. Разорвались первые бомбы — одна, вторая. Бомбы падали где-то далеко, но возникало впечатление, что они несутся прямо на голову. Впереди ударилась о крышу и лопнула, рассыпая вокруг искры термитных зарядов, британская зажигалка. Это означало, что скорее всего они угодили в зону налета. Хартман вдавил педаль газа, и машина на бешеной скорости рванулась прочь из узких улиц. Зенитки колотили уже беспрерывно. Позади мощный фугасный снаряд в щепки разнес пятиэтажный жилой дом. За ним — другой и третий. Ударной волной машину подбросило, и на миг показалось, что они вот-вот перевернутся. Похоже, это была разновидность так называемого бомбового ковра или, как ее именуют англичане, насыщенной бомбардировки. Хартман пригнул голову и резко свернул в переулок, чтобы уйти с главной дороги. Впереди полыхал пожар, охвативший все этажи фахверковой гостиницы, но дорога была свободна. Грохот зенитных орудий сливался с грохотом взрывов и истошным пением летящих фугасов, но ничто не могло заглушить надрывный рев мотора. Совсем рядом раздался оглушительный хлопок, взметнулся огненный гейзер, «Опель» сильно тряхнуло и осыпало брызгами пылающих головешек. «La mierda del toro!»[8] — вырвалось у Хартмана. Стараясь выбраться из эпицентра бомбежки, он все внимание сконцентрировал на дороге и упрямо гнал машину в направлении Кройцберга. Внезапно он резко нажал педаль тормоза, переключил скорость и вернул натужно ревущую машину метров на сорок назад. Затем выскочил из машины и, пригибаясь, кинулся к парадному подъезду горящего дома, где в облаке кирпичной пыли скрючился мальчишка лет семи. Подхватив его на руки, Хартман бегом вернулся к машине, буквально как тюк с вещами, забросил ребенка на заднее сиденье, прыгнул за руль и вдавил педаль газа. Сверху с резонирующим ревом смертельно раненного зверя друг за другом устремились к земле пикирующие «Галифаксы», ведя за собой пылающие хвосты. Зообункер безостановочно лупил по небесам из всех имеющихся на нем орудий…

Хартман остановил машину напротив дома, в котором жила Дори. Девушка съежилась на кресле с прижатыми к ушам кулаками. Минуту помедлив, Хартман положил руку ей на плечо. Дори вздрогнула.

— Ну-ну, милая, успокойся.

— Что же делать? — чуть слышно всхлипнула она. — Что же нам всем делать?

Улица была погружена в безжизненную тьму.

Берлин, Инвалиденштрассе,

20 июня

Для встреч с Хартманом была выбрана служебная квартира СД в глубине двора невзрачного дома на Инвалиденштрассе, которая изредка использовалась в качестве апартаментов для сотрудников, приехавших из других городов. Преимуществом этого дома считалась возможность попасть в подъезд с двух параллельных, не связанных между собой улиц.

Шелленберг опоздал, что случалось с ним довольно часто и могло привести к дурным последствиям в иерархии помешанного на порядке и пунктуальности Гиммлера, когда бы не природное обаяние «счастливчика Вальтера», способное смягчить гнев любого начальника. Вид у него был измотанный. Он не спал всю ночь, поскольку маленький сын при первых же звуках сирен воздушной тревоги впал в такую истерику, что не мог успокоиться до утра: два года назад семья Шелленберга едва не погибла под бомбежкой, и ребенок хорошо запомнил жуткую панику того вечера. Кроме того, в преддверии начала «Цитадели» рейхсканцелярия требовала дополнительные разведданные, из США приходили путаные сведения о скорой высадке союзников в Италии, а русские запустили очередную контригру в эфире, над которой еще предстояло поломать голову, выясняя, кого из заброшенных по линии «Цеппелина» агентов перевербовали чекисты Ванина. Словом, причин для черной меланхолии было более чем достаточно. Тем не менее он смог выдавить приветливую улыбку, правда не такую сладкую, как обычно:

— А вы тут времени зря не теряете, как я посмотрю. Вино, конечно, испанское?

— Наваррское, винокурня «Бодегас Чивите», тридцать четвертый год. Пробуйте. — Хартман плеснул вина в бокал и передал его Шелленбергу.

— Вы меня подпоить хотите, что ли? Так не старайтесь, я пить умею — в отличие от многих моих коллег.

Шелленберг опустился в кресло, устало закинул ногу на ногу и принял бокал.

— Поделитесь секретом, где вы достаете такое роскошное вино?

— О, это длинная история с элементами контрабанды.

— Не юлите, я все равно узнаю.

На самом деле вино Хартман доставал из довоенных запасов «Адлерхофа», которые никак не могли истощиться.

— В прошлый раз мы с вами говорили об испанских женщинах, сегодня — о вине. Я думаю, настало время поговорить о других, пусть и не таких насущных, но все-таки важных вещах. — Шелленберг уселся поудобнее, нахохлился и стал похож на чеширского кота из кэрролловской «Алисы». — Что — там? Есть какая-то реакция от ваших друзей?

— Есть. Они хотят либо увидеть Шварца, либо получить иное подтверждение тому, что он жив и работает.

— Выходит, Лондон не верит вам до конца?

— Вы же знаете, до конца Лондон верит лишь одной королеве. Да и то, только тогда, когда она молчит.

— Признайтесь, эту шутку вы где-то вычитали.

— Не знаю. Возможно, в «Дас Шварце Корпс»?

— Все шутки в этой газете, дорогой Хартман, визирует Генрих Гиммлер. А он, как известно, шутить не умеет.

— Тогда мне ее птички насвистели.

— Me lo ha contado un pajarito.[9]

— Браво, штандартенфюрер. Это высокий класс.

Подобно чеширскому коту, улыбка на губах Шелленберга все еще сохранялась, тогда как выражение лица постепенно сделалось холодным и отторгающе жестким. Он помолчал, собираясь с мыслями. Потом сказал:

— Ну, Шварц, как вы понимаете, в Лейпциге. Один. У него нет связи, нет сотрудников. И он не может вырваться в Берлин, потому что его не отпускают с работы. Но он действует. И те контакты, о которых он говорил, могут быть подтверждены. Примерно так.

— А как он связывается со мной?

— Телефон. Почта. В крайнем случае вы приезжаете в Лейпциг. Тут езды на машине чуть больше двух часов по автобану. У вас хорошая машина с оформленным разрешением на выезд за пределы города. У Шварца, кстати, такого разрешения нет.

— Отлично. Принимаю.

— Что касается подтверждения, что он продолжает работать, то, раз вашего слова недостаточно, пообещайте им встречу с Эбелем.

Хартман удивленно вскинул брови.

— С Эбелем, — подтвердил Шелленберг. — Когда по служебной надобности он приедет в Берлин. Это может быть очень скоро. — В соседней комнате часы пробили четыре, и Шелленберг нервно оглянулся. — А пока, дабы укрепить доверие, отправьте им вот это. — Он вынул из портфеля лист бумаги протянул его Хартману. — Прочитайте, Хартман, прочитайте прямо здесь. Не думаю, что вы сразу все поймете, но, может быть, у вас возникнут вопросы.

«Из достоверного источника в Лейпциге стало известно, что немецкие специалисты приступили к строительству газовой центрифуги для обогащения урана изотопом U-235. Установка строится вблизи города Фрайбург сотрудниками фирмы «Сименс-Шуккерт».

Перед обогащением природная смесь изотопов урана переводится в газообразную смесь в виде гексафторида урана. Установка представляет собой каскад из тысячи центрифуг. В каждой центрифуге установлен ротор около 1 метра длинной. Ротор опирается на стальную иглу, которая зафиксирована в подпятнике, погруженном в масляную ванну. Центрифугу в вертикальном положении поддерживает специальная магнитная подвеска в верхней части ротора. Его раскрутка до рабочей скорости также производится посредством магнитного поля.

Более точного описания технологии обогащения получить не удалось».

Хартман отложил в сторону напечатанный на машинке текст.

— Вы хотите, чтобы я это запомнил?

— Нет. Можете взять с собой. Только уничтожьте, когда используете.

— Кстати, Виклунд приедет в Берлин 25-го и пробудет здесь четыре дня.

— Хорошо. Мы об этом еще поговорим. Когда будет сеанс радиосвязи?

— Сегодня. Около десяти вечера.

— Где?

— Возле Хундекельзее.

— Я прослежу, чтобы пеленгаторы обошли стороной это место. Когда завершат, позвоните мне или Майеру.

С улицы донеслась удаляющаяся сирена пожарной машины. Шелленберг поднялся, задумчиво прошел по комнате и замер, облокотившись на спинку кресла. Взгляд его маленьких, светлых глаз вцепился в Хартмана. Он вздохнул и, словно бы нехотя, заговорил:

— Надвигается катастрофа, Хартман. Огромная, бесформенная катастрофа. Вы чутко уловили ее приближение и сделали свой выбор. Я не осуждаю вас, отнюдь. Это выбор немецкого реалиста. Я тоже реалист и тоже вижу несколько дальше собственного носа. И вот что я вам скажу. Вопреки расхожему мнению, Черчилль — слабый политик. Его личные антипатии заслоняют ему перспективу. Большой политик — тот, кто работает на тридцать лет вперед. А для этого важно уметь отторгать себя и свое окружение. Черчилль балансирует на грани фола. Он ненавидит национал-социализм настолько, что готов был потерять полмиллиона своих солдат под Дюнкерком, лишь бы не идти на переговоры с Гитлером. Гудериан размазал бы их по пляжу, как джем по английскому тосту, но Черчилль остался непреклонен и распорядился вывозить войска на рыбацких шхунах. Он не уступил, и вот он — герой. Но что было бы, если бы фюрер не стал сдерживать танки? Об этом, вероятно, теперь просто неприлично говорить.

Шелленберг вернулся в кресло. Он достал сигарету, раскурил ее, глубоко затянулся, выпустил дым и только затем продолжил:

— Вот Бисмарк работал на перспективу, и даже если Германия потерпит поражение в войне, нация устоит и возродится как единое целое, держа в сердце Северогерманский союз, который он создал. А Черчилль ориентирован на сиюминутные победы. За своей фанаберией он потерял ориентиры. Между тем они у нас общие, о чем ему, вероятно, хотел поведать глупый, наивный Гесс. Катастрофа, о которой я говорю, идет к нам с Востока. Это лава, и она затопит не только нас одних. Черчилль хочет, чтобы мы и русские взаимно истощили друг друга. А лев будет сидеть и ждать, когда все кончится и можно будет обнюхать добычу. Он не учел одного, что истощиться-то может лишь одна из сторон, а не обе. И как разведчик, я даже знаю наверняка, какая. Он думает, что обрел великого союзника в лице Рузвельта. А он получил патрона, который лишит его и колоний, и самостоятельности. Вот так одна недалекая личность подрубает корни истории, а другая, такая же недалекая, подсовывает ей пилу. Будьте любезны, налейте мне еще вина.

Хартман взял бутылку и наполнил бокал Шелленберга.

— Благодарю. Вино пахнет морем. Замечательно. Так вот, пока не поздно, пока еще есть время, необходимо создать плацдарм для маневра, который может понадобиться всем, который укрепит объединенный Запад в крестовом походе против большевизма. Когда-нибудь Германия продолжит этот поход с новым Бисмарком во главе. Именно в этом, выражаясь высокопарно, наша миссия. А пока сэр Черчилль не пришел в себя, будем играть по правилам войны. Они думают, у нас больше нет козырей? Они ошибаются. — Шелленберг поставил на стол пустой бокал. — И вот еще что, Хартман. Знаете, почему я не просил вас назвать имена заговорщиков в вермахте? Потому что они нам известны. Мы наблюдаем за ними, как за детьми в песочнице. А наши противники ведут с ними диалог, не понимая, что дело надо иметь с той силой, которая способна не только взять власть, но и удержать ее, а с этим, насколько я понимаю, у них проблемы. Знайте это, Франс. И заодно подумайте, почему ваши друзья из вермахта до сих пор не в кандалах?

Шелленберг пружинисто поднялся и, вместо прощального «Хайль Гитлер», протянул Хартману ухоженную, тонкую, как у женщины, мягкую руку. Хартман проводил его до выхода и спустя пятнадцать минут вышел из дома с противоположной стороны.

Улицы были запружены военной техникой, и потому автомобиль Шелленберга добирался до Беркаерштрассе заметно дольше обычного, что усугубило мрачное настроение начальника СД. К тому же утром в своем загородном поместье он по привычке стрелял из охотничьего ружья по воронам и случайно убил сову, притаившуюся в гуще сосновых ветвей. Удивленный, он поднял за крыло рыжий комок пуха, и на него вдруг глянул круглый укоряющий глаз, медленно застилаемый пленкой голубоватого века. Убить сову всегда считалось дурным знаком.

В длинных коридорах VI Управления наблюдалась какая-то ненормальная суета: повсюду множество солдат выделывало энергичные кренделя, словно танцуя одинаково нелепый танец. Шелленберг повернулся к стоящему на вахте унтерштурмфюреру.

— Эт-то что такое? — спросил он в изумлении.

— Нижние чины натирают полы, штандартенфюрер, — отрапортовал тот.

— Полы натирают? Господи. — Шелленберг вспомнил, что это он перед уходом приказал навести лоск в помещениях ведомства, когда заметил пыль на тумбе со знаменами рейха.

Прошагав по коридору сквозь строй вытянувшихся во фрунт взмыленных полотеров, Шелленберг поднялся на свой этаж. Войдя в приемную, он намеревался, не проронив ни слова, пройти в свой кабинет, как вдруг путь ему преградила тощая фигура секретаря Краузе, который сиял, точно выигрыш на скачках.

— Позвольте вас поздравить, господин Шелленберг!

— С чем? — едва не рявкнул раздраженный Шелленберг.

— Как же? Вы не знаете? — округлил глаза Краузе. — Рейхсфюрер представил вас к званию оберфюрера! И Гитлер уже подписал! От всего сердца поздравляю вас, господин оберфюрер!

С плеч Шелленберга свалился тяжкий камень.

Берлин, Нойкельн,

22 июня

Время от времени Оле наведывался в госпиталь к Ханнелоре без особой причины, лишь для того чтобы ее отлучки на время проведения радиосеансов никому не бросались в глаза. Договорились изображать влюбленных. Впрочем, изображала в основном Ханнелоре: что до Оле, то он, похоже, и впрямь был неравнодушен к хрупкой девушке с огромными, удивленными глазами, однако признаться в этом не мог даже себе.

— Хало, гляди, вон твой жених пожаловал, — показала на дверь пожилая санитарка, менявшая белье под израненной женщиной, несколько часов пролежавшей под руинами разбомбленного дома. — Иди, проветрись. А то бледная, как покойник.

Госпиталь был переполнен криками и стонами раненых. Недавний налет английской авиации отличался внезапностью, служба предупреждения сработала с опозданием, и многие просто не успели добежать до убежищ. Мест в больницах и госпиталях и так не хватало из-за наплыва раненых с Восточного фронта, а тут еще бомбежка. Врачи и медперсонал не спали вторые сутки и передвигались, шатаясь, с очерствевшими лицами, испачканные кровью пациентов, как мясники на бойне.

Кормившая пострадавшего при тушении пожара семнадцатилетнего шуцмана Ханнелоре подняла голову и помахала рукой Оле: «Сейчас». Но до тех пор, пока шуцман не проглотил последнюю ложку овсянки, Оле топтался на пороге госпиталя.

— Что-то случилось? — встревоженно спросила Ханнелоре.

Оле пожал плечами:

— Да нет, ничего. Зашел вот, как договаривались, чтобы… Пройдемся?

— Ну, ты выбрал время. Смотри, что у нас творится! — Она улыбнулась, взглянув на растерянное лицо Оле. — Ладно, четверть часика у меня есть. Давай погуляем, но немножко. Договорились?

— Через парк?

— Нет, долго. — Ханнелоре заглянула ему за спину. — Что это там у тебя в руке?

— Ну, это так, — смутился Оле и даже слегка покраснел. Он поджал губы и протянул ей крохотный сверток с цветами. — Маленький букет фиалок.

— Ой, это мне? — Девушка обрадовалась так искренне, что Оле смутился еще больше.

— Ну, да, раз уж мы… это… встречаемся… как бы…

— Ты знаешь, а ведь мне никто никогда еще не дарил цветов, — с легкой грустью засмеялась она. — Ты первый.

— У тебя кровь на щеке, — нахмурился он.

— Ой, это не моя.

Он достал из кармана носовой платок.

— Не бойся, он чистый. — И поднес его к ее губам. — Плюнь. Я вытру.

Оле осторожно, почти нежно вытер щеку девушки.

Они пошли по пустынной в этот час улочке, огибающей церковь. Какие бы практические цели ни преследовали эти встречи, ему было приятно находиться рядом с ней, слышать ее голос, наблюдать, как она поправляет волосы длинными, тонкими пальцами, как легко смеется.

— Ты их лечишь, а я бы их давил, — проворчал Оле.

— Кого? — удивилась Ханнелоре.

— Военных… нацистов, эсэсовцев. Это же наши враги.

— Раненые же. Пострадавшие. — Она даже остановилась. — Лечить надо.

— Мы-то с тобой не немцы, чтобы их лечить. — Оле гордился, что он латыш. И гордился, что он русский. «В этом сочетании — сила», — любил повторять он. — Пусть немцы сами выхаживают своих героев.

— Ну, что ты? — мягко упрекнула Ханнелоре. — Врач должен лечить. Любого. Каждого. Иначе мы все станем как дикие звери. — И без всякого перехода мечтательно заметила: — Вот если бы ты и правда был моим женихом и звал меня на свидание. А я такая вся пам-па-ра-рам, пам-па-ра-рам. — Она сделал несколько танцевальных па и засмеялась.

— Какая ты все-таки малахольная, — усмехнулся Оле и полез в нагрудный карман. — Вот, Пауль просил тебе передать лекарства, и еще ветчина, рыба… — Он передал ей пакет. Зная, что Ханнелоре страдает малокровием, Пауль (он же Хартман) доставал поднимающие гемоглобин препараты через своих знакомых в Швеции и Португалии.

— Передай ему большущее спасибо, — смутилась она. — Мне надолго хватит.

На пересечении с широкой улицей, по которой с ровным грохотом тянулась колонна военных машин и солдат в запыленной, мокрой от пота униформе, им пришлось задержаться. Молодой лейтенант, заметив Ханнелоре, послал ей воздушный поцелуй. Оле невольно надулся.

— По мне, так они совсем распоясались, — процедил он сквозь зубы.

Ханнелоре задрала голову, чтобы заглянуть ему в лицо, и добродушно рассмеялась:

— О, да ты никак ревнуешь, мой благородный Хосе?

— Ничего подобного, — мотнул головой Оле. — Просто… не люблю наглецов.

— А жаль… — Брови девушки сдвинулись в притворной печали. — Если бы ты и правда был моим возлюбленным, то заревновал бы — ух!

Колонна прошла, и они двинулись дальше. Несколько раз Оле почти уже решился взять ее за руку… и не взял. Ему хотелось разуверить ее, сказать, что она ошибается, что он даже очень, очень ревнует, но Оле не умел говорить такое, он вообще отличался немногословием, а уж к каким бы то ни было душевным излияниям не был способен совершенно.

— Птицы исчезли. Ты заметил? — спросила Ханнелоре. — Наверное, из-за бомбежек.

— Да? — удивился Оле. — Не обращал внимания.

— Вон там, в сквере, всегда было много птиц. А сейчас даже воробьев не видно.

— Вернутся, Хало, — заверил Оле. — Обязательно вернутся. Когда это кончится, они прилетят обратно.

Ханнелоре глубоко и как-то безутешно вздохнула.

— Вернутся? — недоверчиво переспросила она. — Да, конечно. Когда-нибудь… обязательно…

— Вот Вилли говорит, что дыхалки у нацистов хватит максимум на год…

— Боже мой, год! — ужаснулась она.

— Нет, он говорил про полгода, — спохватился он. — Точно, полгода. Максимум.

— Да откуда ему знать? Он же не медиум. Этого никто не знает. Год, полгода… Боже мой!

Мимо торопливо прошла женщина с коляской, в которой орал младенец. Ханнелоре проводила ее взглядом.

— А почему бы нам не сходить однажды куда-нибудь… подальше? — неожиданно для себя самого вдруг предложил Оле.

— Хорошо бы, — беспечно вздохнула Ханнелоре. — В кино. Или в театр… Но ты же видишь, времени нет ни минуточки.

— Вообще-то, я считаю, что можно выкроить время… — Он неуверенно кашлянул. — Надо же нам куда-то ходить, если для всех мы — влюбленная пара.

— Конечно. Все влюбленные куда-нибудь ходят. Еще недельку, и, если не будет новых бомбежек, пойдем на «Тогда»? Я его так и не видела. Обожаю Цару Леандер.

— Ну, вот, — с облегчением поддакнул Оле, — отличная идея.

Она вдруг задумалась, губы тронула слабая улыбка.

— Я вот все думаю, — тихо сказала Ханнелоре, вдыхая аромат фиалок, — молодость у каждого одна. Какая жалость, что наша пришлась на войну. — Она опять помолчала и с грустью прибавила: — Нам так не повезло.

Сердце Оле тоскливо сжалось. Ему хотелось защитить ее от всех невзгод и врагов.

Москва, площадь Дзержинского, 2,

НКВД СССР,

22 июня

Поздно ночью информация от Шелленберга с резолюцией «Срочно. Расшифровать немедленно» легла на стол Ванину. Гесслиц поспешил передать ее в Москву, учитывая важность сведений по урановой программе и понимая, что положение, в котором оказался Баварец (и особенно внимание к нему со стороны гестапо), может вызвать недоверие у Центра, а начало игры с СД покажет, что, как и прежде, Баварцу можно верить. В семь утра Ванин вызвал к себе Костина и Чуешева, а также поручил отправить текст донесения в лабораторию Курчатова с просьбой как можно скорее дать по нему свое заключение.

— Вообще говоря, на первый взгляд, это похоже на правду, что-то новенькое, — выдал наконец Костин, потратив полчаса на то, чтобы прочитать и обдумать содержимое документа. — Но надо говорить с ребятами Курчатова, с Флеровым, Кронфельдом.

— Я уже отправил в Щукино, — сказал Ванин. — Жду ответа. Но получить такую информацию можно ведь только сверху?

— Несомненно.

— Стало быть, Шелленберг начал свою игру?

— Похоже на то, — согласился Чуешев. — Вопрос — в каком качестве он рассматривает Баварца?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, вот сами посудите, Пал Михалыч, Шелленберг не стал потрошить сеть — а это обычная практика при таком раскладе. Он даже не вдавался в подробности. И более того, он предоставил Баварцу свободу действий, отодвинув при этом Мюллера. Наконец, он контактирует с ним напрямую, тет-а-тет, минуя посредников. Уникальная ситуация. Я думаю, Баварец понадобился ему лично. Понимаете? Лично.

— Пожалуй. После такого танца надо, чтоб девку сразу замуж брали. Следуя твоей логике, у Шелленберга имеется интерес, не совпадающий с интересами СС?

— Если только он не согласовал свою линию с вышестоящим руководством.

— Кальтенбруннер?

— Это вряд ли… Англичане пресекли переговоры барона Остензакена с американцами в Цюрихе. Остензакен — человек Шелленберга. Следовательно, надо как-то повлиять на англичан.

— Значит, Гиммлер. Но кто станет иметь дело с СС?

— Зависит от того, что может предложить им Гиммлер. Самая большая его проблема — войти в диалог, а там уж…

— Как раз вот это «а там уж» — самое интересное.

— Ну, вот же освободил он сколько-то групп евреев после переговоров Керстена в Стокгольме, — вмешался Костин, зажигая новую сигарету от окурка.

— Нет, этого Черчиллю будет мало, — покачал головой Чуешев. — Тут нужен какой-то такой кусок, который не выплюнешь.

— Но насколько важно Гиммлеру заручиться доверием наших союзников сейчас? — задался вопросом Ванин, прихлебывая чай.

— После Сталинграда это, вообще говоря, актуально, — сказал Костин. — Дело-то не быстрое. Союзники наращивают инициативу, и нужно быть им полезным вовремя.

— Пожалуй. И начал он с Эбеля…

— Но Эбель-то был обещан.

— Тоже верно. Урановая тема — это всем интересно. Особенно сейчас.

Ванин протер кулаками слезящиеся глаза.

— Вот что, ребята, давайте откроем окно. А то у нас тут топор можно вешать. Я вот, например, тебя, Сергей, уже плохо вижу.

В час ночи Ванину позвонил Курчатов.

— Знаешь, Павел, мы тут прикинули на десять голов и считаем, что описание установки реальное, она представляет ценность для теоретической физики. Но ее масштабы и технологические проблемы, которые надо решить, по определению, потребуют гигантских финансовых и трудозатрат, не говоря о времени. Как понимаешь, ни ресурсов, ни времени, чтобы апробировать такую установку, у нас сегодня нет.

— А у немцев, получается, есть?

— У немцев есть. Они — лидеры. Они раньше начали. Цвет ядерной физики сконцентрирован именно там. К тому же на них сейчас вся Европа пашет. Хотя этот этап они, возможно, уже прошли. Да и скинули за ненадобностью.

— То есть англичане получили настоящий, но очень сложный проект, на реализацию которого уйдет много времени?

— Да. Надо искать все-таки менее сложные и более дешевые способы обогащения природного урана. Чем все, в общем-то, сейчас и заняты.

— Хорошо, Игорь. Спасибо. — Ванин почесал подбородок. — Как Марина?

— Редко видимся. А так — все в порядке. Ждем от тебя еще новостей. И побольше.

На часах было далеко заполночь, когда Ванин вернулся домой. Осторожно, чтобы не будить домашних, он закрыл дверь, снял сапоги и на цыпочках прошел в ванную. Он всегда брился перед сном, чтобы утром не терять на это время. В зеркале позади него возникло заспанное лицо жены.

— Ты чего не спишь? — спросил он.

— Есть будешь?

— Не надо. Я сыт.

Лежа в постели, он задумчиво курил, и взгляд его открытых глаз тонул бездонной ночной темноте.

— Что с тобой, Паша? — спросила жена. — Что-то случилось?

— Мир меняется. Скоро мы не узнаем самих себя. — Он загасил окурок и повернулся лицом к ней. — Давай спать.

Утром Ванин отправил докладную записку с анализом полученной из Берлина информации Меркулову, затем позвонил в приемную Берии. Секретарь доложила, и нарком снял трубку. Ванин изложил содержание шифровки из Берлина и свое видение происходящего.

— Таким образом, в донесении, переданном СИС, Шелленберг попытался втянуть противоположную сторону в реальный, но чрезвычайно сложный проект. Возможно, чтобы выиграть время и продвинуться к поставленной цели по иному пути.

Берия заметил с характерным грузинским акцентом:

— А может быть, чтобы показать свою открытость и готовность к разговору?

— Возможно, Лаврентий Павлович. Я подумаю над этим. И еще. Хочу обратить ваше внимание, что Баварец работает.

Берия помолчал:

— Вижу.

И добавил:

— Напоминаю вам, товарищ Ванин, и вашим сотрудникам в Берлине, что операцию «Клевер» никто не отменял.

Харцвальде,

27 июня

В воскресенье Феликс Керстен вставал очень рано, садился за руль своего «Хорьха» и ехал на небольшое озеро, расположенное в пяти километрах от его дома на краю маленькой деревушки, в которой жили одни старики. По возможности, он старался не изменять своим привычкам и прием пациентов в своей берлинской клинике планировал таким образом, чтобы воскресенье оставалось свободным. Повернув к озеру, он ставил машину на обочине, глушил мотор, затем доставал из багажника удочки, сачок, ведро, раскладной стульчик и шел на мостки. Там, на краю, он усаживался, широко расставив ноги, нанизывал на крючок червяка из старой жестяной банки, закидывал удочку и, облегченно выдохнув, замирал в бездумном созерцании поплавка, мерно покачивающегося среди кувшинок и лилий.

Над водой струился утренний пар, по ее поверхности бесшумными зигзагами шныряли водомерки. Время от времени слышался тихий всплеск неосторожной рыбы. Воздух был чист и пронзителен. Темный частокол леса на противоположной стороне сливался со своим отражением и смотрелся пастельно зыбким, словно в предвкушении какого-то сладостного чуда. Тонко звенели кузнечики, гулко пахло тишиной и покоем, ватным облаком на голову наваливался покой, приминая мысли и чувства, оставляя смутное впечатление единения со всем, что тихо и незаметно дышало и жило вокруг.

За спиной послышались шаги. Керстен слегка повернул голову и краем глаза отметил приближающегося мужчину, определенно крупного и хромого. Досадно цыкнув, Керстен вернул взгляд своих прозрачных глаз к поплавку, стараясь не обращать внимания на нарушителя его драгоценного одиночества. Мужчина немного постоял на месте, затем закурил, медленно подошел к краю мостков, подтянул брошенный кем-то пустой ящик и сел на него. Ящик угрожающе затрещал под его весом.

Гесслиц оказался здесь не случайно. Он ехал за «Хорьхом» Керстена на значительном расстоянии и вылез из автомобиля только тогда, когда тот расположился на берегу с удочкой. Гесслиц поздоровался. В ответ Керстен хмуро кивнул. Гесслиц полюбопытствовал, как идет клев. Едва сдерживая раздражение, Керстен процедил, что не может знать, поскольку только что приехал. На его полном, курносом лице с огромным из-за глубоких залысин лбом проступило хмурое недовольство. Гесслиц заметил, что лучший клев начинается засветло. Керстен промолчал.

— Когда все закончится, мы будем думать только об этом, — кивнув на поплавок, задумчиво произнес Гесслиц.

Повисло неловкое молчание.

— Что закончится? — уточнил Керстен.

— Война. — Гесслиц прищурил глаз от набегающего сигаретного дыма и спросил: — Из чего он сделан, ваш поплавок? Очень большая рыба может утянуть его на дно.

— Здесь не водятся очень большие рыбы, — напряженным голосом сказал Керстен.

— Ну, да, конечно. Они живут на суше.

Керстен повернул к нему голову и окинул внимательным взглядом:

— Вы кто?

— Мое имя ничего вам не скажет, — пожал плечами Гесслиц. — А вот вас я знаю. Вы Феликс Керстен, врач.

— Знакомое лицо. Где-то я вас видел.

— Ну, если только мельком.

Взгляд Керстена вновь обратился к воде.

— И что же вам нужно?

Гесслиц вздохнул:

— Вы правы, не станем, как кошки, крутиться вокруг горячей каши.

Он зажал сигарету в зубах и, отклонившись назад, достал из внутреннего кармана пиджака фотокарточки. Затем с трудом поднялся с ящика и подошел к Керстену, который словно окаменел.

— Вот, видите? Это, как вы, конечно, знаете, пансион «Бельфраж», в котором вы останавливаетесь, когда приезжаете в Стокгольм. Вот вы выходите из дверей. А вот это, как вам тоже, несомненно, известно, мистер Абрам Стивенс Хьюитт. С ним вы встречались в «Бельфраже» двадцать восьмого апреля и имели долгий разговор.

Керстен нервно пожевал губами и резко спросил:

— Вы из гестапо?

— Что вы? Боже упаси. Я не служу в органах безопасности и выступаю здесь скорее как частное лицо.

— Интересно, откуда у частного лица в рейхе стокгольмские фотографии?

— Мне их передали друзья, которые работают в Стокгольме. А на словах они добавили, что практическим результатом вашей встречи стало освобождение из «Вестерброка» группы евреев и переправка их в Швецию на корабле береговой охраны кригсмарине. Согласитесь, это попахивает заговором.

В наступившем молчании Гесслиц вернулся на свой ящик.

— Не знаю, встречались вы с Хьюиттом по поручению Гиммлера или по своей, так сказать, инициативе, но Хьюитт является представителем Рузвельта в Стокгольме.

— Без полномочий, — упавшим голосом вставил Керстен.

— Полномочия — вещь наживная.

— И это не было инициативой Гиммлера.

— Тем хуже для вас. Думаете, мы не знаем, о чем вы говорили с Хьюиттом?

Гесслиц, конечно, не знал этого, но резонно полагал, что и Керстену не дано знать, что он этого не знает. А Керстен не говорил с Хьюиттом ни о чем конкретном. Он только обозначил готовность стать связующим звеном между американцами и Гиммлером, на которого он, будучи единственным врачом, способным снимать у рейхсфюрера желудочные боли, имел некоторое влияние. В доказательство Керстен предъявил разрешение на выезд из рейха небольшой группы голландских евреев. Однако сам факт такой встречи мог привести его на гильотину.

Поплавок дернулся на воде, но Керстен не обратил на него внимания.

— В этом нет ничего необычного, — после долгой паузы заметил он. — Хьюитт — мой пациент. И это правда.

— Замечательно, — сказал Гесслиц. — Выходит, у вас два пациента: рейхсфюрер СС и плечо президента США в Стокгольме.

— Я понимаю, это выглядит странно. Но я просто хотел, в силу своих возможностей, располагая кое-какими связями, протянуть ниточку к миру, чтобы найти способ усадить за стол переговоров враждующие стороны. В этом нет никакой моей персональной заинтересованности. Ведь я финн, нейтральное лицо… Но мир устал воевать. А я устал жить в атмосфере безнадежности.

— И вы решили, что рейхсфюрер СС — подходящая фигура для добрых дел.

— Гиммлер — реальная власть, — отрезал Керстен. — А я не политик.

— Да-да, — кивнул Гесслиц. — Я тоже. Их ведь уже не осталось. Все политики сдохли в Мюнхене шесть лет назад. С тех пор миром правят любители. И видите, что они натворили?

— Надо принимать действительность такой, какая она есть, — сухо сказал Керстен. — И делать то, что можешь сделать. Вам так не кажется? Многие просто ждут, когда небо упадет на землю.

— И это почти реальность, доктор. Это почти реальность. И кое-что в ней зависит от вас. — Гесслиц подумал, достал платок и протер вспотевшее лицо. Затем он заговорил, не отрывая глаз от неподвижной, грузной фигуры Керстена: — Скажите, доктор, есть ли у вас хоть капля сомнения в том, что, если германские ученые доведут урановые исследования до производства оружия страшной разрушительной силы, то Гитлер воспользуется им немедленно? Причем не важно, где это случится. Целые города вместе с жителями будут сметены одним бомбовым ударом. И удар будет не единичным… Параноик, бешеная горилла с урановой дубиной в лапах. Вы думаете, он обрушит ее только на русских? С какой стати? Весь мир окажется у него в кулаке. И ваша драгоценная Финляндия тоже. Вот так.

— А попади оно в руки Советов, что будет?

— Плохо будет. Но надо понимать, что, если ему суждено появиться на свет, то оно не должно оказаться только в одних руках. Это как с химическим оружием. Гитлер ведь не решился применить зарин, как это было с ипритом в семнадцатом. Почему? Да потому, что в тот же момент последует аналогичный ответ. Но и русские не идут на это. Потому что знают: стоит только разок попробовать, и Гитлер вывалит на них все свои запасы. Это — обоюдное самоубийство. Поэтому, обладая грязной химией, никто никогда не решится ее применить в боевой обстановке.

— Сейчас все говорят об оружии возмездия. Но есть ли оно? Быть может, это просто миф?

— Когда-то мифом казался пулемет.

Они опять замолчали. Потом Керстен сказал:

— Как вы верно заметили, я врач. Даже не хирург. Мануальщик. Работаю пальцами. Почему вы говорите об этом со мной? Вы думаете, по утрам я лечу больных, а вечером занимаюсь урановыми изысканями в государственных лабораториях?

— Думаю, ваши возможности превосходят полномочия иных светил физических наук, — парировал Гесслиц, прикуривая новую сигарету от окурка. — Мы живем в иерархическом обществе. Чем ближе ухо вождя, тем шире кругозор.

Кестнер окинул его долгим взглядом, несколько раз, сопя, вздохнул и опять уставился на поплавок.

— Я не знаю, кто вы, — сказал он наконец. — Но судя по наглости, у вас есть козыри в колоде… Что вам от меня нужно?

— Вы — личный врач Гиммлера. Значит, у вас с ним доверительные отношения.

— В некотором роде — да.

— Мне нужно только одно: постарайтесь узнать хоть что-то о содержании секретного доклада Гиммлера, который он передал Гитлеру четырнадцатого мая на совещании в рейхсканцелярии. Доклад посвящен последним достижениям в создании уранового оружия. Это будет единственная просьба. Больше мы к вам не обратимся.

Кестнер положил удочку в ноги, скрестил руки на груди и задумался. «Если это не шантаж, то что тогда?» — спрашивал он себя. Идеализм этого человека всегда побеждал в нем прагматика, когда вопрос не касался денег.

— Что ж, — сказал наконец он, — если, конечно, вы не русский шпион, то, вероятно, служите примерно тем же силам, с которыми я имел дело.

— Вероятно, — согласился Гесслиц.

— Но вряд ли я могу быть вам полезен. — Брови на лице Керстена взмыли вверх. — Видите ли, я уже спрашивал рейхсфюрера об этом докладе.

— Вот как?

— Да. По просьбе одного моего знакомого из ОКВ. Он хотел понять военную логику фюрера. Так вот. Рейхсфюрер сказал только одно: «Там решение всех проблем». Когда я сделал попытку что-то уточнить, он резко меня оборвал: «Это не ваше дело». Как вы понимаете, возврат к этой теме более невозможен.

Гесслиц резко выпрямился, ящик с треском распался под ним, и он неуклюже завалился на спину. Керстен безрадостно хмыкнул:

— Вам потребуется моя квалифицированная помощь?

Гесслиц хохотнул:

— Нет, спасибо, — и указал на поплавок. — У вас, похоже, клюет.

Пока Керстен возился с удочкой, вытаскивая из воды вертлявого пескаря, Гесслиц, стараясь не нагружать раненую ногу, кряхтя встал на четвереньки, а затем — на ноги. Пескарик тем временем сделал кульбит в воздухе и был таков.

— Продолжая наш образный ряд, рыбка сорвалась с крючка, — усмехнулся Гесслиц. Он отряхнул штанины и подошел к Керстену. — Что ж, бывало и хуже. Видимо, на этом наше с вами знакомство заканчивается.

— Ничего не поделаешь, — развел руками Керстен.

— Вот что я вам скажу, дорогой доктор. — Гесслиц вздохнул. — Я не сумасшедший и не собираюсь вас вербовать. Разумеется, ни при каких обстоятельствах полученные мной сведения о ваших контактах в Стокгольме не будут переданы ни Ламмерсу, ни Борману. Тем более информация об освобожденных вами людях. И лишь по одной причине. Поверьте, мы, не раздумывая, сдали бы это все в аппарат фюрера, в зубах бы Борману доставили, лишь бы отправить Гиммлера на виселицу, если бы не знали, что следом за ним туда отправитесь и вы.

Гесслиц порвал фотографии и бросил их в воду. Он уже ковылял к своей машине, когда его остановил голос Керстена.

— Постойте, — неуверенно сказал доктор. — Не знаю, полезна ли вам эта информация, но в Берлине есть врач, который пользует кое-кого из крупных физиков, имеющих отношение к интересующей вас теме. Его зовут Рихард Зееблатт. Он большой любитель светской жизни и часто бывает на приемах у известных актрис. Например, у Чеховой. Возьмите на заметку и Освальда Маре. Он работал с Хайдеггером во Фрайбургском университете и, по моим сведениям, сохраняет дружеские отношения то ли с фон Лауэ, то ли с Ганом — словом, с кем-то из первых лиц проекта. Больше я ничего не знаю.

— Благодарю вас, — сказал Гесслиц и добавил: — Вы сильно рискуете, доктор.

Не повернув головы, Керстен ответил:

— Вы тоже.

Гесслиц уезжал не с пустыми руками. Он получил два имени и фразу «Там решение всех проблем», брошенную Гиммлером по поводу своего доклада Гитлеру. Это был хороший улов.

Берлин, Кёпеникерштрассе,

Херрен-клуб,

29 июня

Начальник крипо, группенфюрер Артур Небе не любил своего ближайшего коллегу Генриха Мюллера за то, что к тому опасно было повернуться спиной. А Мюллер, со своей стороны, презирал Небе, считая его слабым профессионалом и выскочкой. И при этом они держались друг с другом как старые, добрые друзья, которым есть что вспомнить.

В некогда популярном «Херрен-клубе», за годы войны подрастерявшем аристократический лоск, по-прежнему подавали омаров — правда, мороженых — и приличное французское вино — правда, не самых лучших урожайных лет. С посетителями тоже произошла перемена: их стало меньше, а те, что заглядывали на огонек, частенько напивались, били посуду, блевали на ковры и грозились перестрелять персонал. В сущности, «Херрен-клуб» незаметно превратился в обыкновенный офицерский кабак.

Тем не менее из жизненного распорядка Мюллера не выпало ежемесячное посещение этого заведения с намерением выпить мюнхенского пива и съесть пару-другую баварских сарделек с кислой капустой, которую готовил повар, лет пять назад выписанный им лично из Бамберга. Именно сюда время от времени он приглашал некоторых своих коллег, когда хотел побеседовать в неформальной обстановке. Во всех других случаях, кроме семьи и любовницы, Мюллер, будучи фатальным трудоголиком, покидал свой кабинет на Принц-Альбрехт-Штрассе лишь по служебной необходимости.

— Нет, правда, Артур, я рад, что и тебя привлекли к работе с физиками. — Мюллер сидел в той же деловой позе, какую обычно принимал за рабочим столом, положив на него локти и сцепив свои огромные ладони в замок, и ждал, когда принесут пиво. Они с Небе разместились в просторном кабинете на верхнем ярусе, открытом в общий зал таким образом, чтобы, обедая или ужиная, можно было незаметно наблюдать за посетителями.

— Мы с тобой поладим, — подмигнул Мюллер. — Не первый год вместе. Но ты должен понимать, что нам отведена всего лишь охранная функция. А также, что подключение крипо к этому делу — это часть интриги Шелленберга против гестапо, то есть против меня. Приказ рейхсфюрера не подлежит обсуждению, кто спорит? Но мы можем его осмыслить, не так ли, Артур? Хотя бы затем, чтобы уяснить: в какое болото нас втягивает свежеиспеченный оберфюрер?

В дверях возник официант. Секунду помедлив на пороге, он осторожно приблизился к сидевшим и, согнувшись, выставил с подноса на стол две кружки пива.

Мюллер взял свою кружку, в три глотка осушил ее и тотчас заказал свежую.

— Первый глоток, Артур, а? Первый глоток, — крякнул от удовольствия Мюллер. — Что может быть лучше?.. Ну, а ты? Что же ты?

— Жду, когда осядет пена, — объяснил Небе.

— Ничего вы, пруссаки, не понимаете. — Мюллер салфеткой вытер губы. — В Баварии пиво без пены приравнивают к моче. Его выливают в сточную канаву. А вы — пьете.

На худощавом лице Небе с приплюснутым, боксерским носом и несчищаемой синевой на подбородке обозначилась дежурная улыбка. Он предпочел бы коньяк или, на худой конец, вина, но здесь подавали пиво. К тому, что говорил Мюллер, Небе прислушивался настороженно, он давно чувствовал себя обойденным вниманием высшей власти, однако, чем дальше, тем меньше хотел оказаться с ней на одной жердочке.

— Это серьезное дело, — продолжил Мюллер. — Куда как серьезнее, чем та же «Цитадель», которую мы, скорее всего, провалим. — Тяжелый глаз шефа гестапо испытующе впился в Небе. — Не волнуйся, тут нет прослушки, поэтому можно не трещать. Фюрер рассчитывает на чудо-оружие — это единственный шанс вытянуть войну, если не получится договориться с англосаксами. Но будет ли оно? И главное — когда? Тут такие ставки, Артур, что лучше знать их до того, как они будут сделаны. Поэтому нам надо держаться вместе.

— Согласен, Генрих, — кивнул Небе.

— Из всего этого я делаю вывод: на уровне безопасности Шелленберг хочет контролировать проект практически единолично. А нас использовать в качестве цепных псов, с которыми можно не считаться. Хорошо, если мы еще и перегрыземся по ходу дела. — Он усмехнулся. — А мы не перегрыземся. Полуфранцуз занял нужник не по своей тощей заднице. Именно это должен осознать рейхсфюрер. — Мюллер помолчал и уточнил: — Именно это надо помочь ему осознать.

— А зачем ему?

— Что?

— Ну… контролировать все единолично?

— Вот еще один вопрос, на который хорошо бы получить внятный ответ. Хотя и так очевидно — цена любого из нас определяется объемом полномочий, соответствующих нашим погонам. Иногда этого бывает мало. И каждый старается поднять себе цену, как умеет. — Мюллер подвинул Небе миску с тушеной кислой капустой. — Пожуй, Артур. Настоящая, со шпиком. Красная, на мой вкус, ничем не отличается от белой, но в белой тоньше ощущается тмин и можжевельник. Как говорится: живи густо — ешь капусту. Правда, надо понимать, что музыка задней дыры на ближайшую ночь тебе обеспечена. Нюх твоей подружки не пострадает? — Он коротко хохотнул и проглотил кусок сардельки.

Небе насторожился. Месяц назад он вступил в интимную связь с ответственной работницей компании по производству кёльнской воды для офицеров вермахта, бывшей замужем за крупным партийным боссом. Маскировке их отношений позавидовал бы матерый диверсант, о них не знал никто, даже слуги… Небе сделал вид, что ничего не услышал.

— Короче говоря, надо держать нос по ветру, — вернулся к прежней теме Мюллер. — И почаще обмениваться информацией. Думаю, у нас получится, мм?

Официант бесшумно поставил на стол свежее пиво.

В принципе Небе был согласен с Мюллером. Но вместе с тем он не мог не испытывать корпоративной благодарности к Шелленбергу за то, что тот проявил доверие и выдал ему кусок пирога, к которому тянулись все, — понятное дело, не без желания больно щелкнуть по любознательному носу гестапо. Ясно было и другое: приближение к урановой теме выводило Небе на уровень, позволяющий иметь собственную партию в большой игре. Шеф крипо давно искал возможность обеспечить отходные пути на случай все более очевидного краха нацистского режима в рейхе. Именно поэтому он сливал некоторые сведения из недр СС заговорщикам в абвере. Теперь его вес в их глазах должен был существенно возрасти. Важно было не оказаться за бортом, что могло случиться, если Шелленберг почует неладное и согласует это с рейхсфюрером: шеф СД решал подобные проблемы всегда быстро, без лишних сомнений. Поэтому, разговаривая с Мюллером, Небе говорил «Да», а сам думал — «Посмотрим».

Захватив с собой кружку, Мюллер пересел за рояль, стоявший возле стола.

— Я никогда не любил Вагнера, — сказал он. — Громко, помпезно. В последнее время мне больше нравится Шуберт. Хотя некоторые наши разгоряченные ослы считают его романтиком.

Мюллер отхлебнул пива, размял пальцы и свободно заиграл сонату № 3 ля мажор, оставаясь при этом недвижим, как манекен.

— Кстати, раз уж мы работаем вместе, — заговорил он, не переставая играть, — хочу поставить тебя в известность: я получил заказ на консервы в количестве аж сотни единиц к началу августа. Причем на сей раз — живых. Как объяснил Кальтенбруннер, они понадобятся в контексте уранового проекта. Зачем? Зачем так много? Хорошо бы знать.

Под «консервами» понимали специально отобранные группы пленных из лагерей, предназначенные для использования в разных целях — от подкидывания переодетых в чужую форму трупов, как это было в Гляйвице, до демонстрации «злодеяний» сталинского режима перед представителями Красного Креста.

— А куда их? — поинтересовался Небе.

— Куда-то в Белоруссию. Точно пока не знаю.

— В Белоруссию? Тогда лучше брать в Польше.

— Я тоже так думаю. Но что это за «урановый контекст» в Белоруссии? Не понимаю. Там, вообще говоря, неспокойно. Очень неспокойно.

— А ведь Кальтенбруннер не жалует Шелленберга, — осторожно заметил Небе, с отвращением отодвигая тарелку с недоеденной капустой. — Его назначил сам фюрер, не считаясь с мнением руководства СС. По-моему, на это место метил Шелленберг? Кальтенбруннер не упустит того, что плывет мимо его носа. Как думаешь, Генрих?

— Если бы только поменьше пил, — проворчал Мюллер.

Снизу послышались крики и звон разбитого стекла. Мюллер прервал игру и подошел к перилам. Повздорили две компании перебравших с выпивкой офицеров — летчики и артиллеристы. Конфликт грозил перерасти в мордобой. В кабинете появился официант.

— Господин Мюллер, прикажете пресечь? — по-военному четко спросил он.

— Зачем? Не надо, — ответил тот, не отрывая глаз от скандала. — Пусть отдыхают.

Мюггельберг,

2 июля

— Выходит, через Керстена кто-то еще пытался влезть в эту историю. Мануальщик теперь закрыт. Есть пара имен и туманная фраза Гиммлера. Как ни крути, мы топчемся на месте.

По заросшей тропе, вьющейся меж голубых сосен, Хартман с Гесслицем медленно шли в сторону деревянной башни Мюггельтурм.

— В этом нет ничего такого, — заметил Гесслиц. — Даже если бы мы забрались в лабораторию Гейзенберга, что бы мы поняли, скажи на милость? Это же физиком надо быть, ученым, причем узкого направления, вот в этом именно русле, чтобы хотя бы догадываться, о чем они там? Что до Зееблата и Маре — спасибо Кестнеру, но Москва не одобряет эти контакты. Считает их слишком рискованными.

— Почему?

— О них ничего не известно.

— Надо узнать самим.

— Пожалуй. В Берлине практически никого не осталось. А кто есть, сидят по норам. Попробую навести справки в своей конюшне. Когда приезжает Виклунд?

— Обещал двадцать пятого. Теперь пишет о десятом или пятнадцатом. Очень интересуется Шелленберг.

— Может, все-таки хочет организовать встречу с Эбелем?

— Вот и я думаю. К тому же и Виклунд желает увидеть Эбеля. Я сказал Шелленбергу. Посмотрим, — говорил Хартман, внимательно рассматривая паутину, растянутую меж осиновых ветвей на уровне глаз, с затаившимся на краю своего царства пузатым пауком. — Виклунд благодарит за информацию по газовой центрифуге и просит еще. Уж не знаю, что ему предложит Шелленберг?

Я думаю, это такая форма покера. Хотя… Там ведь тоже не идиоты сидят.

Хартман нырнул под паутину, в которую тотчас же всем лицом вошел идущий позади Гесслиц.

— Тьфу ж ты, зараза!

Хартман обернулся и сдавленно хмыкнул.

Гесслиц стащил с лица паутину и продолжил, как ни в чем не бывало:

— Ты хочешь сказать, что для Шелленберга твой канал является не просто объектом контригры?

— Понимаешь, я общаюсь только с ним и с Майером. Со мной не работают так, как это должно быть. Он словно приглашает меня к какому-то сотрудничеству, прощупывает, настраивает на доверие. Такое ощущение, что канал к чему-то готовят. И потом: я свободен, хвоста нет. — Хартман стряхнул пепел с сигареты. — Правда, мой кабинет обыскали.

— Вот как?

— Угу, этой ночью. Но грубо. Порылись в столе, обнюхали сейф. В общем-то, ничего не пропало. Не думаю, что это СД. Как считаешь, сказать Шелленбергу?

— Пожалуй. Можешь не сомневаться, в гестапо про тебя не забыли.

— Я тоже думаю, что это не жулики твои.

— Если встреча с Эбелем состоится, тебя до нее допустят?

— Не знаю. Надо позаботиться, чтобы Виклунд захотел моего присутствия. Займусь этим. Должен же кто-то, кому он верит, обеспечивать встречу. По легенде, связь у Шварца только со мной. Следственно, и Эбеля я веду. Интересно, как они организуют прослушку? Виклунд — не мальчик.

— Эбель, Эбель… — Гесслиц задумался. — Если речь об Эбеле, то, по всей видимости, Шелленберг делает ставку на урановую тему. То есть на их интерес к бомбе.

— Ты же сказал, что в Москве центрифугу не приняли.

— В том-то и дело, что информация настоящая, — уточнил Гесслиц. — Просто штуку эту слишком уж дорого и долго делать. Но если встал на эту дорожку, придется выдавать что-то стоящее. Я так себе вижу.

Внезапно Хартман застыл на месте.

— Что такое? — пригнулся Гесслиц, озираясь.

— Смотри. — Хартман указал в глубину леса. — Олень.

За деревьями просматривалось рыжее туловище и влажный, черный нос.

— Это не олень, — улыбнулся Гесслиц. — Это косуля. Ты что, оленя от косули не отличаешь? Глянь, какая красотка.

Он поднял руку — косуля пружинисто подпрыгнула и исчезла в кустарнике.

— Это она от жары. Жара в этом году — не припомню такой. Грибы растут сразу сушеные.

Хартман усмехнулся:

— Тебе не угодишь. Вообще-то, в июле бывает жарко. Помнится, зимой тебя раздражал снег.

— Просто не люблю крайностей. Да, вот еще что, — вспомнил Гесслиц, — вчера у меня был разговор с Небе. Крипо будет обеспечивать безопасность работы физиков над урановым оружием наряду с гестапо. Так распорядился Гиммлер. Мюллер в бешенстве. Я постараюсь как-нибудь подползти к этой теме.

— Хорошая новость.

— Это не всё. Небе просит сообщить твоим друзьям в вермахте. Желательно, чтобы об этом узнал Остер. Он хочет сотрудничать.

— Остер сейчас в опале. Лучше с Ханзеном.

— Ну, одним словом…

— Посмотреть, все не так уж и плохо. — Хартман сбил прутом шляпку с мухомора. — Эбель, Небе, эти двое. Бродим, как лисы вокруг курятника. И облизываемся.

— Тебе бы только ворчать, — ткнул Хартмана в плечо Гесслиц. — Не мы одни бродим. Тут и англичане, и американцы, и шведы, и испанцы твои. Даже японцы. Все тут. Все облизываются. Ты мне лучше скажи, что за девушка у тебя появилась?

— А что? — пожал плечами Хартман. — Обычная девушка. Зовут Дори. Переводчица из МИДа. Отслеживает индийскую прессу. Что еще?

— Да нет, ничего… — замялся Гесслиц. — Просто ты там поосторожнее. Сам понимаешь.

— Что же мне, шлюх тащить из нашего кабаре? Так они все, как одна, стучат в гестапо. — Он затушил сигарету, щелчком отбросил ее в кусты и поднес ладонь к виску, сделав под козырек: — Ладно, Вилли, буду поосторожнее, раз ты велишь.

Они вышли на поляну, от которой в разные стороны разбегались тропинки.

— Ну, хорошо, — сказал Хартман, — давай расходиться. Ты где машину поставил?

— На Мариенлуст.

Заплывшие глазки Гесслица сияли, как у ласкового кота. Ему не хотелось прощаться с Хартманом.

— Эх, Франс, вот бы посидеть нам с тобой у меня дома вечерком. Нора готовит потрясающий гороховый суп с клецками. Взять пивка, завести музыку.

— Посидим, — буркнул Хартман, удаляясь. — Вот война кончится…

Курская дуга,

5–13 июля

5-го июля в половине шестого утра 4-я танковая армия генерала Гота и армейская группа «Кемпф» нанесли удар по южному сектору Курского выступа. Одновременно 9-я армия маршала Моделя начала наступление на северном фасе дуги в районе станции Поныри в направлении тепловских высот. Гитлер приступил к операции «Цитадель», смысл которой состоял в том, чтобы, обеспечив прорывы с юга и севера, соединиться в Курске, замкнуть советские войска в гигантским котле, разбить их и двинуться затем на Москву.

Опираясь на данные разведки, командующий Центральным фронтом, генерал армии Рокоссовский принял решение стянуть к точке основного удара армии Моделя львиную долю своих резервов и встретил войска вермахта огнем артиллерии небывалой плотности. За первый день наступления 20-я танковая дивизия немцев с огромными потерями продвинулась на восемь километров в глубь полосы обороны к селу Бобрик, где остановилась до утра.

За ночь Рокоссовский осуществил перегруппировку войск с учетом ожидаемых направлений удара Моделя и в течение следующего дня сумел не только обеспечить десятикилометровую оборону между Понырями и Соборовкой, но и контратаковать «тигры» с их мощными 88-миллиметровыми пушками.

Прорывая отдельные участки сопротивления красных, Модель не мог вздохнуть с облегчением, поскольку всякий раз наталкивался на новый рубеж обороны. «Теперь я понимаю, в чем смысл русской матрешки», — с горечью бросил он, протирая монокль. В последующие дни германские войска, по сути, топтались на месте, а уже 9 июля маршал Жуков дал северной группировке войск секретный приказ готовиться к переходу в контрнаступление.

В боях за Поныри ресурсы 9-й армии угрожающе подорвались — одних танков было уничтожено более четырех сотен. И те пятнадцать километров, которые «пожарный Гитлера», как прозвали Моделя, преодолел по территории русских, обескровили его настолько, что к 11 июля пришлось снять танковые части с позиций северного фаса Курской дуги, чтобы противостоять контрнаступлению Жукова на Орел в тыл его армии. Рокоссовский мог доложить в Ставку ВГК, что сражение на северном секторе дуги выиграно.

На следующий день в наступление перешли Брянский и Западный фронты, сильными ударами взломавшие оборону армии Моделя.

На южном крыле 5 июля при поддержке авиации 2-й танковый корпус СС под командованием обергруппенфюрера Хауссера клином вошел в позиции 6-й гвардейской армии генерала Чистякова сразу на десять километров и на другой день развил успех, прорвав вторую линию обороны и продвинувшись в сторону Обояни еще на восемнадцать километров. Одновременно на корочанском направлении 3-й танковый корпус вермахта вышел ко второй полосе обороны 7-й гвардейской армии генерала Шумилова. Однако на правом фланге немецких войск армейская оперативная группа «Кемпф» увязла неподалеку от переправ через реку Донец, оставив 2-й танковый корпус без поддержки.

7 июля немцы, несмотря на упорные контратаки советских танковых частей, заняли Сырцово. И пока 48-й танковый корпус атаковал Обоянь, отвлекая на себя силы русских, 10 июля дивизии Хауссера получили приказ атаковать советские танковые части в районе Прохоровки. В случае победы германская армия выходила на оперативный простор.

За день до сражения немецкое наступление активно развивалось по всему южному фронту. 48-й танковый корпус достиг реки Пены и готовился к дальнейшему наступлению на запад. Оперативная группа «Кемпф» наконец начала продвигаться на север, прорвав оборону Красной Армии между Мелехово и станцией Сажное. 300 единиц немецкой бронетехники «Кемпфа» могли двигаться к Прохоровке на поддержку группировки Хауссера, насчитывающей 600 танков и штурмовых орудий.

12 июля на поле близ Прохоровки в открытом сражении сошлись три дивизии 2-го танкового корпуса СС и 5-я гвардейская танковая армия генерал-лейтенанта Ротмистрова. Несмотря на большой перевес в количестве танков, армия Ротмистрова проигрывала по их техническим возможностям. Т-34, Т-70 и «Черчилль III» не могли сравниться с «тиграми» и «пантерами» ни в дальности поражающей стрельбы, ни в качестве брони. Чтобы сократить превосходство немецкой техники и выйти на близкую дистанцию, русские бросили танки в прямую атаку на максимальной скорости, так как немецкий «Тигр» успешно расстреливал Т-34 с километровой дистанции даже в лобовую проекцию. Поначалу танковые дивизии СС «Дас Райх» и «Лейбштандарт» весьма успешно сдерживали натиск красных, непрерывно пытаясь продолжить наступление, но переломить ситуацию им все же не удалось. К середине дня все поле было покрыто черными факелами горящей техники. Изумлению немцев не было предела. «Эти свихнувшиеся дикари зубами грызут броню наших танков! — задыхаясь, кричал в трубку черный от копоти Хауссер, отвечая на взволнованные вопросы Гота. — И знаете, генерал, у них, черт возьми, получается!» К вечеру 5-я армия Ротмистрова и 2-й корпус Хауссера потеряли до пятидесяти процентов боевой техники. В последнюю минуту Ротмистров ввел в бой остатки своих резервов и ценой невероятных жертв вынудил немецкие дивизии перейти к обороне.

13 июля Гитлер сообщил командующим группы армий «Юг», фельдмаршалу фон Манштейну и группы армий «Центр», фельдмаршалу фон Клюге, что принял решение отказаться от продолжения операции «Цитадель».

На другой день Рузвельт позвонил Черчиллю.

— Думаю, дорогой Уинстон, наша высадка на Сицилии началась вовремя, — сказал он. — Кажется, дядюшка Джо все-таки сломал хребет германскому фюреру.

— Да, Франклин, — согласился Черчилль, — наступают трудные времена.

Берлин, Гогенцоллерндамм,

11 июля

На литургию в собор Воскресения Христова, накануне войны построенный неподалеку от Темпельхофа по инициативе Розенберга, желавшего наладить контакты с зарубежной Русской Церковью, в воскресенье собралось много людей. Далеко не все внимали маленькому, сухонькому, потерявшемуся в безразмерной ризе батюшке, который слабым голосом тянул службу, то и дело оглядываясь в зал, словно опасаясь каких-то неприятностей. Многие приходили сюда только затем, чтобы почувствовать близость родины, о которой им оставалось лишь вспоминать. Было много бедно одетых молодых женщин, так называемых ост-арбайтеринен, привезенных с оккупированных территорий, чтобы разбирать завалы после бомбежек, работать на фермах и военных заводах, восстанавливать дороги, помогать по хозяйству немецким семьям. Они собирались группами, тихо переговаривались, обменивались продуктами, лекарствами, вещами. Некоторые, прислонившись к стене, не стесняясь, кормили грудью младенцев.

Хартман вошел в собор в тот момент, когда диакон выступил из алтаря с восклицанием «Благослови, Владыко!», знаменующим начало литургии оглашенных. Певчие сильными, легкими голосами затянули псалмы. Собравшиеся на службу выпрямились и стали креститься. В темном углу притвора, возле иконы Богоматери, освещенная единственной свечой, замерла одинокая фигура женщины в скромном, но изящном и, очевидно, дорогом платье, спускавшемся чуть ниже колен; голову и плечи покрывала легкая, длинная шаль. Было заметно, что она глубоко переживает происходящее. Хартман знал, что по воскресениям фаворитка фюрера, знаменитая Ольга Чехова старается посещать обедню в Воскресенском соборе. Он взял свечу и, осторожно ступая по скрипучему паркету, приблизился к ней.

— Простите, — чуть слышно спросил он, — где нужно ставить за здравие?

Чехова подняла на него свои прекрасные, светлые глаза:

— Ставьте здесь, перед Богородицей.

Перекрестившись по православному обряду, Хартман сделал шаг назад и замер позади актрисы. То взмывая ввысь, то опускаясь долу, хор певчих со скорбной убежденностью чистым тенором выводил: «Яко по высоте небесней от земли, утвердил есть Господь милость Свою на боящихся Его».

— Ольга Константиновна, — тихо обратился он к ней по-русски.

Женщина вздрогнула и обернулась.

— Я вас знаю? — так же по-русски спросила она полушепотом.

— Увы, нет. Но мне о вас много рассказывал граф Хельдорф.

— О, Вольфи. Общие друзья — повод для знакомства? — холодно улыбнулась она, но ее глаза изучающе впились в лицо Хартмана. — Вы что-то хотели?

— Простите, что в церкви, но вопрос безотлагательный.

— Здесь? Нет, — отрезала она. — Подождите меня снаружи.

Она повернулась к алтарю, где умолкли антифоны и священник вместе с диаконом вынес к престолу Евангелие. Ольга медленно перекрестилась.

— И говорите по-немецки, — добавила она. — Русский не ваш язык.

Слабый голос священника гулко разносился под сводами храма, и нельзя было разобрать ни слова из сбивчивого чтения им Апостола и Евангелия.

Хартман вышел на улицу, в тихом сквере против собора сел на скамейку и закурил. Он мог только догадываться, какие вихри бушуют в душе Чеховой, но этот риск он считал неизбежным. В центре сквера, возле слащавого изваяния ангела, сидящего на крылатом не то льве, не то волке, копошилась ватага детей. Хартман задержал на них сосредоточенный взгляд. Светловолосые немецкие дети не были похожи на его сына, но что-то общее в них угадывалось. Один, самый шустрый, влез на круп медного страшилища, которого оседлал ангелок, и вдруг испугался, что не слезет. Зажав сигарету в зубах, Хартман поднялся, подошел к ревущему мальчишке и аккуратно стянул его на землю… Светило солнце. Небо было безоблачным.

Ему пришлось ждать конца службы. Чехова вышла на паперть, сдернула с головы шаль, освободив пышные, идеально уложенные каштановые волосы, осмотрелась и стала спускаться по лестнице. Хартман отбросил сигарету и поднялся ей навстречу.

— Имейте в виду, — жестким тоном предупредила она, — у меня очень мало времени.

Франс протянул ей визитку:

— Разрешите представиться: Хартман, управляющий отеля «Адлерхоф».

— «Адлерхоф», это в Шарлоттенбурге?

— Именно.

— Хорошо быть управляющим отеля в военное время, — съязвила она.

— Кто-то должен делать и эту работу.

— Откуда вы знаете русский язык, Хартман? — спросила Чехова, отказавшись присесть на скамейку и показав тем самым, что разговор будет коротким.

— О, я бывал в России. К тому же моя жена русская.

— Вот как?

— Да. — В голосе Хартмана прозвучал металл. — Она погибла. В сорок первом под Ковелем ее застрелили эсэсовцы, предварительно разбив лицо прикладом.

Чехова смерила его осторожным взглядом:

— По правде сказать, у меня уже есть мотив, чтобы вызвать сюда полицию.

— Вы этого не сделаете.

— Почему же, позвольте узнать?

— Хотя бы потому, что вы — Чехова. — Хартман посмотрел ей в глаза. — А у Чеховых не принято заниматься доносительством.

— Вы неплохо подготовились к нашей встрече.

— О человеке полезно знать не только плохое, но и хорошее.

Глаза Чеховой сузились. Она ждала, что будет дальше, но Хартман молчал.

— Пойдите к черту.

Чехова повернулась и, покачиваясь на высоких каблуках, направилась к машине.

— Ваша тетя, Ольга Леонардовна Книппер, рассказала моим друзьям, — почти крикнул ей вслед Хартман, — как в детстве ваш отец поймал ящерицу. Это было в Царском Селе. Вы взяли ее за хвост — и хвост оторвался. Вы были потрясены, вас никак не могли успокоить. Вам казалось, что это вы оторвали хвост у ящерицы. Отец пообещал, что через месяц он опять вырастет. Но вы ему не поверили и, когда родители ушли, пытались приклеить его обратно казеиновым клеем.

Она замерла на месте. Губы ее дрогнули в робкой улыбке, которую она постаралась не обнаружить.

— Я даже не знаю, почему до сих пор слушаю вас, — тихо сказала Чехова.

— Ольга Леонардовна часто вспоминает вас, — продолжил он. — Она ждет вас к себе, когда кончится война. А еще, возможно, вы помните актера Художественного театра Сосновского. Он поцеловал вас после спектакля, а вы залепили ему пощечину, но так неловко, что поцарапали щеку, и тогда уже вы сами поцеловали его, чтобы загладить свою оплошность. Ваш брат Лев Книппер служит в Красной Армии…

Тонкая рука Чеховой взметнулась кверху:

— Ни слова больше.

Хартман приблизился к ней. Знакомое по множеству фильмов лицо покрывала матовая бледность, пальцы механически теребили замок миниатюрной сумочки, но взгляд ее светло-серых глаз оставался надменно твердым.

— Не беспокойтесь, фрау Чехова, нас никто не слышит. — Он отвел в стороны борта пиджака. — И у меня нет оружия.

Из сумочки она вытянула тонкую сигарету, вставила ее в мундштук черного дерева и закурила, щелкнув золотой зажигалкой с монограммой фюрера.

— И зачем же я понадобилась земле обетованной, позвольте узнать? — спросила она, выпустив дым. — Имейте в виду, как и убиенная вами семья государя императора, я чистокровная немка. И с Родиной у меня отношения сложные.

— Я это понимаю.

— А если понимаете, то постарайтесь уяснить и другое. Свои долги России я отдала, и сполна. Ясная Поляна погибла, а дача Антона Павловича в Ялте стоит невредимая, ни один экспонат не пропал. Да и Мария Павловна, насколько я знаю, жива, не голодает. Разве этого мало? — Она раздраженно затянулась.

— Нет, фрау Чехова, этого не мало. Но идет страшная война, и зачастую получается так, что только от нас зависят жизни людей и исход сражений.

— Оставьте эту пропаганду. Я ею сыта по горло. — Она запнулась. — Послушайте, я могу, конечно, вам что-то сказать иногда, что я знаю, а знаю я совсем не много. Но не рассчитывайте, что я стану выполнять ваши поручения. Нет, нет и нет. Я не работаю осведомителем ни для той, ни для другой стороны.

— У нас нет к вам поручений, Ольга. И наши вопросы не касаются государственных тайн. Вы великая актриса, и никто не собирается втягивать вас в политическую интригу, которая могла бы окончиться для вас катастрофой. — Усталым жестом Хартман провел ладонью по лбу. — Только одна маленькая просьба, которая никак не повлияет на вашу безопасность.

— Говорите, — согласилась Чехова.

— Мы знаем, что в круг ваших знакомств входит некто Зееблатт. Рихард Зееблатт. Он врач, у него широкая практика в высоких кругах.

— Да, есть такой. Он то появляется, то пропадает. Я его плохо знаю.

— Это ничего. Пригласите меня в числе других гостей туда, где я смогу сам, без вашего участия, познакомиться с этим человеком. Это не вызовет никаких подозрений. Ведь мы с вами теперь тоже знакомы?

— Увы, — согласилась Чехова.

— Проблема только в том, что сделать это нужно как можно скорее.

— Нет никакой проблемы. Через неделю я уезжаю на съемки и устраиваю прием у себя в поместье. Зееблатт там будет. Завтра и вам доставят приглашение в ваш отель. Что-нибудь еще?

Хартман нахмурился:

— Вы не могли бы дать какую-то яркую характеристику этому человеку? Чтобы мне был понятен его моральный облик.

— Моральный? — усмехнулась она. — Пожалуй, только одно. Как мне шепнула одна моя подруга, он любит мальчиков и тайно встречается с секретарем шведского посольства. По нынешним временам, это чуть ли не преступление. Больше о моральном облике этого господина ничего сказать не могу.

— Благодарю вас, этого достаточно.

— Теперь, надеюсь, мы можем, наконец, распрощаться?

— С большим сожалением, Ольга Константиновна, — улыбнулся Хартман.

Она сухо кивнула, пошла было прочь, но оглянулась.

— И молите Бога… как вас там? — Ольга перевернула визитку, — Хартман, чтобы на пороге моего дома вас не дожидалось гестапо.

Берлин, Нойкельн,

14 июля, 18.40

Последний раз они выходили в эфир шесть дней назад. Поскольку Ханнелора работала в госпитале практически без выходных, а иногда и круглосуточно, передатчик старались размещать где-нибудь поблизости, чтобы она могла, незаметно отлучившись, быстро выполнить свою работу и вернуться обратно. На самом деле это было плохо, так как следовало менять не только графики выхода в эфир, частоты и позывные, но также месторасположение. И успокаивало только то, что ее госпиталь находился внутри густонаселенных кварталов с запутанной сетью переулков, и значит, службе радиопеленгации выйти на них, по крайней мере физически, было довольно проблематично.

На сей раз Оле выбрал для сеанса чердак полупустого дома возле церкви, в которой как раз в это время должна была идти служба. Проникнуть из заброшенного сада в выселенное крыло дома можно было легко и совершенно незаметно. Кроме того, из чердачного помещения открывался круговой вид на площадь и прилегающие к ней переулки.

— Тебе надо уложиться в десять минут, — сказал Оле, выставив рацию на стол.

Ханнелора еле держалась на ногах: за сутки в ее палате один за другим скончались трое тяжелораненых, которых она пыталась выходить, — два солдата и один подросток.

— Ты же знаешь, — девушка обессиленно присела за стол, — я даю не больше ста знаков в минуту, а здесь, посмотри, как много.

— Что делать, милая, что делать? — Оле впился глазами в окрестности. — Нас не вычислили до сих пор только потому, что не успели. Десять минут.

Ханнелора нервно выдохнула, отбросила светлую прядь с лица и надела наушники. Щеки покрыл возбужденный румянец. Она отчетливо понимала: как только ее палец ляжет на головку ключа, она сразу же попадает в поле зрения подразделения радиоперехвата контрразведки, если где-нибудь поблизости окажется мобильный пеленгатор.

— Потерпи, — ободрил ее Оле, — скоро пришлют нового радиста. Тогда отдохнешь.

— Уже полгода ждем.

— Ну, тут все-таки не Рига, а Берлин. После всего, что случилось, сюда не очень-то просто попасть. Но пришлют, вот увидишь. Не можем же мы вечно долбить самодельными кодами.

А случилось то, что в конце прошлого года была окончательно разбита агентурная сеть Треппера, именуемая в СС «Красной капеллой» из-за множества работающих на Советский Союз передатчиков. Аресты не прекращались до последнего времени. Гесслиц, конечно, контактировал с Лео Треппером, но не напрямую, его группа все-таки работала автономно, и это дало им шанс избежать внимания со стороны гестапо. На какое-то время пришлось прижать уши. Однако, так или иначе, а радиосвязь с Центром необходимо было поддерживать. Поэтому через номерную станцию Гесслицу передали, что по мере надобности он может радировать, используя более простой двухзначный шифр. Разумеется, это была вынужденная, временная мера. Но чтобы заслать в Берлин профессионального радиста, который мог работать со сложными шифрами, требовалось время: надо было разработать новые коды, подготовить легенду, забрасывать радиста в рейх окольными путями. И Ханнелора, и Дундерс понимали это, и если ворчали, то без задней мысли. Однако и степень риска была для них очевидной.

Она уложилась в двенадцать минут. С последним щелчком ключа Оле быстро выключил станцию, убрал ее в чемодан и запихнул в кучу бытового мусора, переполнявшего чердак, намереваясь забрать ее позже. Затем они сбежали вниз и спокойным шагом вышли наружу. Оле подождал, пока Ханнелора скрылась за углом, и только тогда удалился сам.

Через пару минут на мощеной площади перед церковью, заполненной прихожанами и повозками, груженными вещами для потерявших кров жителей, появились двое неприметно одетых мужчин с небольшими саквояжами через плечо, из которых к уху тянулся тонкий провод. Это были сотрудники «Разведывательной связи вермахта», и в саквояжах у них помещались коротковолновые пеленгаторы со встроенной антенной.

Покружив по площади, они подошли друг к другу и, вынув из ушей наушники, закурили. Затем один из них махнул рукой группе застывших в переулке автоматчиков, что они могут быть свободны. В очередной раз радиосигнал в Нойкельне прервался до того, как транспортиры смогли определить точку пересечения, в которой находился пианист.

В это же время в двух кварталах от площади в фургоне стоявшего на обочине грузовика «Опель Блитц» с кольцевой антенной на крыше пожилой гауптман тоже снял наушники и захлопнул планшет.

— Всё, — сказал он, — отыграли. Занавес. Можем ехать домой — жрать морковные котлеты и пить пиво.

— Подожди, — осадил его пухлый обер-лейтенант в очках с толстыми линзами. — Надо проверить, как записалось.

— Да хорошо записалось, — потянулся гауптман. — Это уже какой, шестой раз? По-моему, дешифровщикам будет достаточно.

— По-моему, тоже, — согласился обер-лейтенант. — Они в последнее время что-то зачастили.

— И не забудь про донесение Шольцу. Отдельно, лично, с голубым бантиком. Этот три шкуры спустит, если не проявить служебного рвения. А уж потом — дешифровальщикам. Эй, Конни, — крикнул гауптман водителю, — поезжай! Ребят подберут соседи.

Грузовик сдвинулся с места и медленно покатил прочь.

Потсдам, Бабельсберг,

15 июля

По просьбе Гесслица, Курт Хайке, старый приятель, давно обосновавшийся в отделе крипо V Wi (экономические преступления), без лишней огласки попытался узнать, нет ли у них какой информации об Освальде Маре из университета во Фрайбурге, на которого указал Кестнер. Гесслицу стало известно, что из кабинетного философа Маре загадочным образом превратился в коммерсанта, причастного к поставкам тонкого оборудования для научных организаций.

Покопавшись в архивах, Хайке наткнулся на любопытный факт: имя Маре всплыло в контексте знаменитой аферы Франца Рехлинга, главы концерна «Рехлинг Штальверке», который еще в 40-м, по тайному соглашению с «Дженерал моторс», через Швецию гнал в США продукцию, произведенную на его предприятиях в ущерб военным заказам. Дошло до того, что Рехлинг вознамерился передать американцам стокгольмский филиал Штутгартского концерна, пустив все расчеты через шведский банк: причем валютная выручка оседала на его личных счетах в Цюрихе. Именно там его взяли сотрудники службы безопасности. В результате Рехлинг и еще четверо участников сделки были помещены в концлагерь. Потом началась восточная кампания, и про него все намертво позабыли. Но только не в сыске.

Хайке спустил очки на кончик носа и разложил перед Гесслицем несколько фотографий.

— Вот смотри, — сказал он, пуская вверх клубы дыма от трубочного табака. — Это — Рехлинг. Это — шеф «Дженерал моторс» Дэвид Муни. Это — Валленберги: через их банковский дом осуществлялись основные расчеты с американцами.

А вот это, — Хайке постучал мундштуком трубки по фотографии прилизанного господина в круглых очках, — Джон Фостер Даллес, глава адвокатской конторы «Салливэн энд Кромвелл», которая обеспечивала юридическое сопровождение сделки Рехлинга. — Он вздохнул. — Тогда это было не важно. Но сегодня — на это бы стоило обратить внимание.

— На что? — не понял Гесслиц.

— А вот на что. — Хайке положил трубку на край пепельницы. — Джон Фостер Даллес является старшим братом Аллена Даллеса, который, если я не ошибаюсь, с недавних пор руководит звеном Управления стратегических служб США в Швейцарии.

— Черт побери! — вырвалось у Гесслица.

— Вот именно. Нужного тебе Освальда Маре тогда привлекли лишь в качестве свидетеля, но… — Маленькие глазки Хайке пытливо уставились на Гесслица из-под мохнатых бровей. — Но именно он отвечал за юридическую чистоту сделки. И именно он вел все дела с мистером Даллесом. Не-по-сред-ствен-но.

— Философ-то?

— По второму образованию, Маре — правовед. Юрист высшей категории. На месте гестапо я бы почаще рылся в архивах. — Хайке сгреб фотографии и убрал их в папку. — Не знаю, Вилли, зачем тебе это нужно, но с этой минуты лично я обо всем этом забыл.

— Позволь, я полистаю дело еще немного.

Рано утром в своем бабельсбергском доме Освальд Маре мирно завтракал в обществе пышногрудой блондинки из партийной газеты «Ангриф», с которой два дня назад познакомился в метро. Блондинка размазала по ломтю подсушенного хлеба сливочное масло, нанесла на него плотный слой яблочного джема, сверху положила полоску сыра, затем — солидный кусок ветчины и несколько оливок, накрыла все это вторым ломтиком хлеба и с наслаждением вгрызлась в пухлый сэндвич.

— Снабжение у нас — ни к черту, даром что партийный листок, — пожаловалась она сквозь набитый рот. — Одни консервы, да и то, что дают, — по карточкам. Зарплаты плевые.

Но Геббельс требует держать моральный дух. А откуда ему взяться, когда все время жрать хочется? — Кусок застрял у нее в горле, но, помучившись, она справилась. — Я ведь из хорошей юнкерской семьи. Мы были богаты, пока не началась эта война. Отец разорился на поставках свинины и пустил себе пулю в лоб, чтоб ему пусто было. Слава Богу, что я успела зацепится за НСДАП, а то бы месила грязь на семейной ферме без продыху. Там теперь, говорят, не то бордель, не то госпиталь. Не знаю.

Украшенная перстнем с крупным темно-синим сапфиром рука Маре нырнула ей под грудь и слегка взвесила ее.

— А так и не скажешь, чтобы ты нуждалась в усиленном питании.

— Все так думают, — самодовольно усмехнулась она и выгнула спину, чтобы выставить грудь подальше. — Если бы не эти булки, я бы давно уже драила полы в офицерской столовой где-нибудь в предместье. Мужчинам нравится, когда рядом с ними есть что-то теплое, мягкое, что так и тянет погладить. Ха! Или носом воткнуться.

Шаркая подошвами по паркету, в столовую вошел старый слуга и вместе с газетами положил на стол конверт без адреса.

— Почта, господин Маре. Я нашел это на полу в прихожей.

Маре удивленно вскинул брови. Он недоуменно повертел конверт в руке и распечатал его. Чашка дымящегося кофе повисла в воздухе.

Факты, вытащенные на свет неизвестным адресантом, не оставили Маре иного выбора, как через полтора часа быть в уличном ресторанчике пансиона «Длинный хвост» на соседней Ваттерштрассе. Подробности дела Рехлинга, на которые в свое время не обратили серьезного внимания, в нынешней реальности легко могли привести его в застенки гестапо. Вместе с тем, Маре понимал, что скорее всего предстоит торг. Маловероятно, чтобы кто-то из органов безопасности таким вот образом, за чашкой кофе, предложил ему обсудить столь пикантную тему. Маре боялся. Боялся всех. Ему постоянно казалось, что сокрушительный удар будет нанесен самым неожиданным образом. Он не верил никому, и готов был сдать все и вся в любом направлении, если бы это избавило его от беспросветного страха.

Чистенький, уютный пансион «Длинный хвост» утопал в зелени, и даже стены дома вплоть до третьего этажа были покрыты густым плющем. Очевидно, хозяева очень любили азалии — эти цветы были повсюду: в саду, в палисаднике, на окнах и даже в вазах на столиках открытого кафе. Маре заказал у престарелой хозяйки, которая в своем лице совмещала и портье, и горничную, и официантку, чашку кофе и уселся в тени увитой хмелем терраски. Свежее утреннее солнце мягко освещало безлюдную улочку, лениво ползущую между рядов аккуратных, добротных, ухоженных особняков, отделенных от внешнего мира лишь низкой живой оградой.

Хартман появился спустя десять минут после назначенного срока: Оле должен был убедиться, что рядом с Маре нет посторонних глаз. Излучая доброжелательность, хотя и не представившись, он извинился за опоздание и сел напротив.

— Очень любезно было назначить мне встречу возле моего дома, — попытался пошутить Маре, но улыбка получилась вымученной.

— А что, здесь тихо, спокойно. Да и не хотелось, по правде сказать, вас утруждать, — подхватил Хартман. — Тем более что дело у нас с вами либо быстрое, либо — никакого.

Улыбка спрыгнула с лица Маре. Он поджал губы:

— Что вы от меня хотите?

Хартман закурил. Хватило десяти минут, чтобы обрисовать Маре его положение таким, каким оно могло стать, попади факты былого сотрудничества с братом Даллеса в досье контрразведки. Впрочем, Маре и сам это отлично понимал и не строил иллюзий насчет своей участи, если бы такое случилось.

— Все это останется нашей маленькой тайной только в одном случае, — поморщившись, заключил Хартман: он ненавидел шантаж, лучшее оружие разведчика — но что было делать? — Нам известны ваши близкие отношения с некоторыми физиками, которые причастны к урановой программе.

— Откуда вы это знаете? — спросил Маре.

Хартман остановил на нем тяжелый взгляд:

— Знаем. И то, что вы вместе учились во Фрайбургском университете. И что дружите до сих пор. Что общаетесь. Назвать фамилии?

Маре отрицательно мотнул головой.

— Вот и ладно. Тем более что из-за бомбардировок гамбургскую лабораторию по обогащению урана, как нам известно, перевели во Фрайбург, где работают ваши друзья. Короче говоря, нас интересует только этот аспект вашей жизни. Вам ясно? А это, — он достал записную книжку, вырвал из нее исписанную страницу и протянул ее Маре, — перечень интересующих нас вопросов. Мы не настаиваем на том, чтобы вы нашли ответы на каждый из них. Я понимаю, это невозможно. Но мы будем признательны, если вам удастся прояснить хотя бы некоторые.

Из дома выкатилась круглая, бойкая старушка в белом переднике и таком же белом, старомодном чепце.

— Что пожелаете, мой господин? — ласково поинтересовалась она у Хартмана.

— Доброго вам утра, милая фрау, — улыбнулся он и снял со спинки стула шляпу. — В другой раз.

Хартман оставил Маре с тяжелым чувством зверя, угодившего в капкан.

Заранее договорились, что Хартман пройдет мимо машины Оле и свернет во второй переулок направо. Убедившись, что всё тихо, Оле двинется следом и подхватит его. Улица была абсолютно пуста. На обочине стояло несколько автомобилей и старая прогулочная коляска. Хартман миновал Оле и не спеша направился к нужному переулку. Когда он поравнялся с серым «Мерседесом», припаркованным сразу за повозкой, задняя дверца внезапно распахнулась, преградив ему дорогу. Одновременно из ворот пансиона выскочил молодой парень, быстрым шагом подошел к Хартману и молча встал рядом, отрезав ему возможность отойти. Сидевший на заднем сиденье человек, пригнувшись, выглянул из машины и тихо сказал:

— Садитесь. Нам есть о чем поговорить.

Оле видел, что Хартман остановился, видел, как к нему подлетел неизвестный. Разглядеть подробно, что происходит, мешала коляска. Стараясь не спешить, Оле повел свой «Опель» мимо нее. Поравнявшись с «Мерседесом», он мгновенно оценил сложившуюся ситуацию: двое; стоящий рядом с Франсом парень вооружен; навряд ли гестапо — те парами на операцию не ходят. Ускорившись, его «Опель» обошел «Мерседес» и резко затормозил в пяти метрах перед ним. Оле открыл дверцу, не спеша вылез из машины и замер возле водительского места, зажав под мышкой МП-40.

Человек в «Мерседесе» внимательно посмотрел в его сторону и ухмыльнулся:

— А вы не похожи на гестаповцев, парни.

Из машины, кряхтя, вылез невзрачного вида господин лет сорока пяти, сутулый, приземистый, с глубокими залысинами на голове, усики подкрашены, одетый, как коммивояжер, в широкие, мятые брюки и просторный пиджак с хлястиком, и сразу надел шляпу.

— Пройдемся? — предложил он.

— Ну, что же, — согласился Франс, — давайте.

Незнакомец приказал своему товарищу остаться возле машины, и они с Хартманом медленно пошли вдоль зеленой ограды по усыпанной рыжей щебенкой дорожке.

— Говорят, в жизни всё неспроста, — сказал незнакомец. — Прошлой ночью мне снилось, что я продаю помидоры на рынке в Каннах. А ведь я терпеть не могу помидоры. И никогда не бывал в Каннах. А сегодня мне приснился петух, который пропел «Марсельезу». К чему бы это?

— Вы считаете меня французом? — с иронией спросил Хартман.

— Ни в коем случае. Для француза вы слишком серьезны. К тому же сегодняшние французы не способны драться. И это, увы, диагноз. Скорее всего вы — немец с примесью итальянской крови. Или русский — у них там всего намешано.

— Забавно.

— Да, забавно. — Он посмотрел в записку, которую сунул ему его товарищ. Это была страничка из блокнота Хартмана, переданная им Маре. — Впрочем, это не столь важно, не правда ли, какой мы национальности? Значение имеет только стойло, в которое мы рано или поздно возвращаемся.

— Или — не возвращаемся.

Незнакомец бросил на него колючий взгляд светло-серых глаз, похожих на козьи.

— Да, или не возвращаемся… Так что же мог означать мой сон, как вы думаете?

— Возможно, вас взволновали не Канны и не помидоры, а факт торговли. Жаль только, что вы не досмотрели, много ли вам удалось заработать на этом рынке? Петух помешал?

Из груди незнакомца вырвался удовлетворенный смех.

— В странном мире мы с вами живем, — сказал он, помолчав. — Правда скрыта под паранджой скептицизма. Последним политиком, которому можно верить, был Иисус Христос. Все остальные только и делали, что состязались в лукавстве, стараясь раскопать друг в друге второе дно.

— Надо понимать, Освальд Маре — ваш человек? — решительно прервал его Хартман.

— Скажем так, друг. Просто друг. Старый товарищ.

— В таком случае пространство для нашей беседы сжимается, как шагреневая кожа.

— Почему же? Судя по этому тексту, — он вернул страничку Хартману, — мы с вами хотим дотянуться до одной и той же морковки. Отчего бы не объединить усилия? Кем бы вы ни были, но в главном, очевидно, мы пока союзники… Как к вам обращаться?

— Раз я, по-вашему, похож на русского, зовите Иваном.

— Ну, а я буду Жан, если позволите. Жан, Иван — это же одно и то же.

— А вы уверены, что морковки хватит для двоих?

Жан остановился, достал из кармана очки, протер стекла, надел их и взглянул в лицо Хартману:

— Пока нацисты полируют урановую бомбу, мы все жуем ботву. Вот дотянемся, тогда и посмотрим.

— Вполне разумный подход.

— Если Гитлер получит это оружие, — Жан ткнул пальцем в записку в руке Хартмана, — он применит его, не задумываясь, и тогда все разногласия между союзниками антинацистского фланга лопнут как мыльный пузырь. Когда загорается дом, все кидаются тушить пожар, и только потом принимаются делить то, что удалось спасти.

— В таком случае я возвращаю вам это. — Хартман протянул Жану список вопросов, адресованных Маре.

Поколебавшись, тот взял страничку и сунул ее в карман.

— Заметьте, — сказал он, — я не спрашиваю, из какого вы стойла.

— Заметьте, я — тоже.

После недолгой паузы Жан сказал:

— У вас хорошие информаторы.

Хартман промолчал. Жан пожевал губами и добавил:

— Надо договориться о безопасной связи.

— Обсудим это, — сказал Хартман, поворачивая обратно. — Со своей стороны, я попытаюсь адекватно удовлетворить ваш интерес — в пределах возможного, разумеется.

— И допустимого? Согласитесь, Иван, в снах все-таки таится какая-то истина. Время — торговать и время — покупать.

— Не богохульствуйте, в Священном Писании об этом говорится иначе.

— А вы до сих пор верите Священному Писанию?

— Конечно. Такие, как Гитлер, не оставляют другого выбора. А вы, я так понимаю, не верите?

Жан уставил на него свои козьи глаза:

— Я мучаюсь. Зло бывает злым и зло бывает добрым — здесь корень моих сомнений. Гитлер, Сталин, Черчилль, Муссолини, Франко, Рузвельт — я не знаю, где тут Божественный промысел? Мы живем в такое время, когда дело важнее человеческой морали. Да что там морали — самой жизни. Хорошо ли это? Правильно ли? Не пора ли задуматься о том, что, убивая человека, мы убиваем Бога, живущего в нем? И что в итоге остается — дело? А человека — нет.

— Когда, потушив пожар, мы будем делить то, что удалось спасти, вспомните свои слова, — заметил Хартман и взглянул на часы: — Однако если мы продолжим теологический спор, конца нашей беседе не будет.

На прощание Жан неожиданно, вне видимой связи, сказал:

— Шансы, Иван, есть у того, кто живет с предчувствием новой войны уже тогда, когда еще не закончилась старая. К великому сожалению…

Оле и Хартман не проронили ни слова, пока не выехали за пределы Бабельсберга.

— Кто это? — спросил наконец Оле.

Хартман вынул платок и протер взмокший лоб.

— Полагаю, американцы, — ответил он, затянувшись сигаретой. — Маре завербовали еще в сороковых в связи с Рехлингом. Гестапо его профукало.

— А может, это и было гестапо.

— Не похоже. Какой смысл устраивать лишнюю возню, когда можно просто арестовать и получить все, что тебе нужно?.. Нет, вероятнее всего, это УСС.

Берлин,

15 июля

— Даже если Готу удастся переломить ситуацию и начать контрнаступление, в чем лично я очень сомневаюсь, стратегическая инициатива нами утрачена, и вряд ли получится ее вернуть.

— В рейхсканцелярии придерживаются иной точки зрения.

— Вы просили, чтобы я высказал собственное мнение, рейхсфюрер. Я его высказал.

— Благодарю. Я ценю вашу откровенность.

— Между прохладно и дует — заметная разница. Вчера было прохладно, а сегодня уже сильно дует.

— Оставьте. Оставьте это. Ваши метафоры неуместны. В нашем деле надо придерживаться спокойного слога официального документа — кто? куда? с какой целью? Не надо выражать свою мысль афоризмами в духе еврейских комиков.

Сидевшие на заднем сиденье Гиммлер и Шелленберг были отделены от водителя рейхсфюрера Лукаса и телохранителя Кирмайера звуконепроницаемым стеклом. «Мерседес» рейхсфюрера мчался в аэропорт Темпельхоф, откуда они должны были лететь в Восточную Пруссию, где неподалеку от Растенбурга, в главной ставке фюрера «Волчье логово», было запланировано экстренное совещание высшего командного состава вермахта, служб безопасности и профильных ведомств, посвященное недавним событиям на Курском выступе.

— Вам не кажется, что русские надорвутся под Прохоровкой? Их потери в технике и личном составе несопоставимы с нашими.

— Поверьте, как и всем немцам, мне бы этого очень хотелось. — Глаза Шелленберга подернулись дымкой сомнения. — Если бы Прохоровка пришлась на этап блицкрига, я был бы уверен, что так оно и будет. Но блицкриг похоронен… Растерянность прошла, русские взялись за голову, и сегодня мы имеем совсем другого противника, нежели два года назад. Они перестроили промышленность, их резервы мобилизованы. Одному Богу известно, на какие жертвы они могут еще пойти.

— Это не геройство. Это тупой фанатизм.

— И тем не менее. — Шелленберг сокрушенно вздохнул. — Когда ведомое животным инстинктом стадо буйволов несется кому-то в лоб, невольно приходится с этим считаться.

— А вы, оказывается, пессимист.

— В отдельных случаях порция доброго пессимизма могла бы стать для нас спасительным лекарством. — Шелленберг лукаво улыбнулся. — Но Геббельсу я бы такого не прописал. Он всегда знает, что говорит, но не всегда понимает, что делает.

Гиммлер тихонько засмеялся:

— А фюреру? Фюреру прописали бы?

— Зачем? Фюрер не нуждается в сентенциях, порождающих сомнения. Потому он и фюрер.

— О, ужас! — встрепенулся Гиммлер, всматриваясь в окно. — Вы видели? Там стояло здание старейшей библиотеки Берлина. Разбомбили! Поистине, варварству британцев нет предела! И они называют себя цивилизованными людьми? Какая потеря для европейской культуры!

Шелленберг скорбно нахмурил брови. Оправившись от потрясения, Гиммлер заметил:

— В одном вы правы: требуется пересмотр стратегии. Как бы я ни верил Готу, Моделю или Манштейну, в ситуации, когда пять дней назад англо-саксы высадились в Сицилии, мы вплотную подошли к войне на два фронта. Муссолини не удержит власть. Нужен пересмотр стратегии.

— В том числе и нашей стратегии, рейхсфюрер. — По заинтересованному молчанию Гиммлера Шелленберг понял, что ступил на твердую почву. — Вы поступили прозорливо, взяв урановый проект под контроль СС. Уверенно могу сказать, что сегодня Германия лидирует в конструировании бомбы. Как показывают наши источники, в Лос-Аламосе разброд и шатание. Слишком много великих умов сошлись в одном месте. Им трудно договориться. Через утечки мы подбрасываем туда всё новые темы, ведущие в тупик, которые они вынуждены проверять, теряя деньги и, самое главное, время. Они настолько убеждены в зависимости наших циклотронов от тяжелой воды, что решили не успокаиваться на февральской диверсии в Веморке и приступили к подготовке атак на заводы «Норск-гидро» с воздуха.

— Это нам дорого обходится, — буркнул Гиммлер.

— Такова плата за технологический прорыв. И речь не только о замене тяжелой воды на сверхчистые графитовые стержни в качестве замедлителя нейтронов. Речь о форсированной переориентации теоретической физики на целенаправленную разработку уранового оружия. Здесь очень важно занять наших врагов фундаментальными вопросами, чтобы получить временной зазор, который позволит нам сделать бомбу первыми. О русских я даже не думаю. Сталин погряз в заботах о войне и в этом смысле не может составить нам конкуренцию.

— Шелленберг, вы мне это уже говорили. Да я и сам знаю. — Гиммлер снял очки и принялся их протирать. — Отвлекающий маневр с гидрокомбинатом в Вермоке проводится квалифицированно, чисто. Союзники верят, что нам необходима норвежская тяжелая вода. Вам не обязательно напрашиваться на комплимент.

— Нет-нет, я не претендую на лавры. И я не случайно акцентировал внимание на нашей стратегии, то есть на стратегии СС и лично вашей, рейхсфюрер.

— А разве стратегия СС может отличаться от стратегии рейха?

Шелленберг почувствовал, что лед под ногами дал трещину.

— Я бы сформулировал вопрос иначе: может ли стратегия СС стать стратегией рейха? — осторожно выпутался он, помня об idee fixe[10] Гиммлера. — Надеюсь, это риторический вопрос. Вы и без меня знаете, сколько крутится возле фюрера желающих возглавить процесс. Но если интересы СС поставить во главу угла, а это ваши интересы, то вполне может статься, что идея национал-социализма обретет новую энергию. Ведь, по сути, СС — это и есть рейх.

— Не знаю… — изобразил простодушие Гиммлер. — Если сверхоружие будет создано, все решится само собой, не так ли?

Шелленберг сел поудобнее.

— Дело в том, что период работы над бомбой — год. Что будет за год при таком развитии событий — неизвестно. Вам надо проявить решимость, действовать на опережение и, получив мир на западных границах, взять власть в рейхе. Но — уже с урановым оружием. Они не хотят говорить с СС? Они будут говорить с бомбой. Пройдет время — и мы поставим точку в этой истории.

— Нам, — тихо сказал Гиммлер.

— Простите? — не понял Шелленберг.

— Нам надо проявить решимость. А если точнее, — палец рейхсфюрера уперся в его плечо, — вам.

— Конечно, рейхсфюрер, именно это я имел в виду. — Шелленберг отлично понимал, кто станет козлом отпущения в случае, если о контактах с англо-саксами станет известно фюреру или кому-то из его окружения. Тогда объяснить их необходимость смог бы только сам Гиммлер, санкции которого он добивался. Сейчас он осознал, по какому лезвию ему предстоит пройти, чтобы рейхсфюрер не утратил интереса к его судьбе. Будучи прирожденным стратегом, он тонко чувствовал конъюнктуру и шел на риск с просчитанной уверенностью в том, что это единственный способ сохранить себе жизнь в перспективе неизбежного разгрома нацистского государства. Спастись вместе с Гиммлером, взойдя на вершину пирамиды, или спастись самому — Шелленберга устраивали оба сценария, но второй был опасен втройне.

— А что вас, собственно говоря, смущает? — с той же показной наивностью спросил Гиммлер.

— Время, рейхсфюрер, только время, — вздохнул Шелленберг. — Теперь оно не работает на нас. Через месяц мы сами убедимся, каких успехов достигли наши физики во главе с Боте, Вайцзеккером, Гейзенбергом. Очень немногие знают совокупный результат, который обеспечивают, на первый взгляд, разрозненные лаборатории, причем каждая из них занимается отдельной научной задачей. В Лос-Аламосе всё в одном месте. У нас — повсюду. Это нервирует наших врагов. Однако важно помнить, что в процессе научного исследования нужно пройти определенные этапы, сократить которые невозможно. Нельзя ускорить, например, процесс обогащения урана. Это проблема, ибо мы можем попросту не успеть. Я не сомневаюсь, бомбу мы сделаем. Но в какой военно-политической ситуации к тому моменту окажется Германия? Что будет с технической базой, с ресурсами? Именно поэтому говорить с британцами и их союзниками надо начинать именно сейчас. А аргументом в этом разговоре должна стать урановая бомба германского производства.

Гиммлер подумал и спросил:

— А что там этот ваш отельер? Зачем он?

— Он очень нужен, потому что доверие и желание говорить с нами должно родиться там, у них, как бы само собой. Мы достаточно проявили инициативу, но союзники перекормлены готовностью сдать рейх под скромные дивиденды. Через Хартмана мы рассыплем урановую приманку. Они почуют ее, и сами выйдут на диалог.

— Что ж, — Гиммлер надел фуражку, — действуйте, Шелленберг… Кажется, подъезжаем? Какая жара!.. Через месяц вернемся к этому разговору уже на полигоне в Белоруссии. Там и увидим, что это за зверь. Честное слово, до сих пор не понимаю, чем это лучше того же фау?

— Пока ничем. — Шелленберг тоже надел фуражку и поправил рукава кителя. — Но когда мы доведем бомбу до приемлемых габаритов, именно фау доставит ее по нужному адресу.

— Не забывайте, Шелленберг, — погрозил пальцем Гиммлер, — вкус победы всегда более пресный, чем ее предвкушение.

Берлин, Шарлоттенбург, Шиллигерштрассе, 116,

Форшунгсамт,

15 июля

Данные пеленгации в Нойкельне были отправлены в «Исследовательское управление», которое курировали люфтваффе Геринга, гестапо и абвер одновременно, и распределены по трем главным отделам — в том числе и в 9 подразделение IV-го главного отдела, занимавшегося дешифровкой перехваченных радиограмм славянских стран. Получив сразу девять шифровок, снятых с одной и той же предположительно станции, начальник отдела, подполковник люфтваффе Венцель, сухопарый, седой технарь с лицом, изрытым оспенными рубцами, позвонил Шольцу, чтобы понять, насколько срочным является данное задание.

— Чрезвычайно срочно, — сказал Шольц и добавил: — Прошу докладывать мне ежедневно. Я не думаю, что речь идет о русских или уж тем более о каких-нибудь югославах, но после «Капеллы» лучше все перепроверить. Как говорят, обварившаяся кошка и холодной воды боится. И еще, Макс, привлеките к этому Кубеля.

Лион Кубель — оперативная кличка Рекс — был одним из тех радистов Треппера, кто согласился на сотрудничество с гестапо. Его, конечно, выпотрошили насчет использовавшихся шифров и кодов. Однако главное осталось за ним — доскональное знание не только тонкостей шифрованных передач Сопротивления, но характера, системы работы подполья с радиоэфиром. Кубель не был раскрыт, ему по-прежнему верили в НКВД, он продолжал действовать, как уцелевший агент швейцарского звена «Капеллы», и за это его особо ценили в Форшунгсамт. Ему предоставили свободу передвижения, квартиру, хороший оклад и женщину, которую он мог заменить на новую в любой момент.

Понимая свое значение, Кубель обнаглел и даже зарвался. Когда Венцель позвонил ему домой с просьбой прибыть на Шиллигерштрассе, Рекс плавал в чудовищном похмелье, сидя на ковре в прихожей, куда он заполз, чтобы добраться до ванной.

— Нет-нет, — простонал он в трубку, — это совершенно невозможно. У меня сегодня официальный выходной.

— Что значит — невозможно? — удивился Венцель, по голосу Кубеля догадавшийся, в чем дело.

— Я… недомогаю.

«Ах, вот ты где, проказник, — послышался в трубке веселый женский голосок. — А я жду, жду, когда шалун-дурачок прибежит к своей мамочке».

— Послушайте, Венцель, давайте попозже. У меня тут небольшое дело. Мне надо…

Лицо подполковника налилось багровым гневом. Он медленно поднялся и ледяным голосом отчеканил:

— Даю вам полчаса на то, чтобы собраться, и еще тридцать пять минут, чтобы быть здесь.

— Но-о…

— Если через час и пять минут вы не будете в моем кабинете, ваши присутственные часы навсегда переместятся на Принц-Альбрехт-Штрассе, восемь.

Через час и пять минут, шатающийся, мокрый, сумрачный, Кубель стоял перед Венцелем, который, окинув его брезгливым взглядом, как по писаному, отбарабанил:

— Ровно в два, — он постучал пальцем по циферблату, — я жду вас в кабинете аналитической криптографии. У вас есть время, чтобы привести в порядок свой внешний вид и, что более важно, свои мозги. От вас потребуется думать, Кубель, думать. Рекомендую вам вспомнить, как это делается.

Трудно сказать, каких мук и усилий это стоило Кубелю, но в кабинет криптографов он вошел энергичной, деловой походкой, казалось, полный сил и, можно было даже подумать, свежести. Венцель хмуро посмотрел на него и предложил приглашенным сотрудникам сесть. В двух словах он обрисовал задачу, сделав акцент на срочности ее разрешения: на протяжении месяца из одной точки Берлина получены шифрограммы, переданные одной рукой, которые предстоит декодировать. Скорее всего число шифрограмм будет возрастать. Для начала необходимо разобраться с почерком радиста и проанализировать шифры.

— Для этого у нас очень мало времени, — отметил Венцель, — и поэтому особые надежды мы возлагаем на опыт и знания господина Кубеля. Вот он здесь сидит. Прошу всех работать в плотном контакте с ним.

Был составлен план действий. Первым делом решено было протянуть шифрограммы через ондулятор, чтобы по прямоугольным изображениям точек и тире кода Морзе идентифицировать почерк пианиста. Затем с помощью различных табуляторов для сортировки текста и подсчета частоты символов, а также интервалов провести криптоанализ, чтобы отыскать повторяющиеся или стоящие друг от друга на одинаковую величину группы, определить длину ключа, найти гаммы и устойчивые соединения. На основании анализа полученных данных криптографам, и в первую очередь Кубелю, предстояло распознать шифры и, по возможности, раскрыть коды, которыми пользуется радист. А в идеальном итоге создать автоматические имитаторы его работы.

Венцель больше ничего не сказал Кубелю, но тот чутко уловил дух неподдельной угрозы и решил, пока суть да дело, не дергать за усы дремлющего тигра. По крайней мере, в ближайшее время. Поэтому и за работу Рекс взялся с энтузиазмом ухватившей след полицейской ищейки.

Гросс-Берен, Бранденбург,

19 июля

На краю Фридерикенхоф, небольшой деревни в окрестностях Гросс-Берена, сохранившей патриархальный уклад старого юнкерского рода фон Беренов, в сельской церкви Святого Мартина месса прошла в присутствии лишь одного посетителя, который скромно просидел на самой дальней скамье возле выхода. В последнее время прихожан становилось все меньше, особенно после мартовского налета английской авиации, и старому пастору нередко приходилось служить мессу при пустом зале, обращаясь к пастве так, словно она здесь была. Единственным живым существом, помимо него, был невидимый снизу органист на хорах, не совсем уверенно вступающий, по мере надобности, в течение службы. «Господь с вами, — завершая мессу, произнес пастор в абсолютной тишине и сам себе ответствовал: — И со духом твоим. Да благословит вас Всемогущий Господь. Аминь. Идите с миром, — обратился он в зал и, склонившись, добавил: — Благодарение Богу». Затем расправил рукава на сутане и быстро удалился.

Какое-то время Вернер Гейзенберг сидел неподвижно, задрав подбородок, скрестив на груди руки, словно прислушивался к растворившимся в сводах церкви отзвукам мессы. Наконец, он встал, несколько растерянно огляделся по сторонам. Наверху кто-то протянул на одной ноте «А-а-а», и орган исторг пару тягуче задумчивых аккордов, быстро ослабевших и угасших. Гейзенберг пошел было к выходу, но вдруг замер, посмотрел на винтовую лестницу, ведущую на хоры, и решительно двинулся в ее сторону.

Взбежав наверх, он увидел пастора, уже снявшего сутану и оставшегося в видавшем виды вельветовом костюме, и белобрысого мальчика, который, выпрямив спину, сидел на полированной деревянной скамье перед мануалом органа. У мальчика были острые плечи и худая шея — короткая стрижка лишь подчеркивала ее худобу. Чтобы дотянуться до педалей, ему приходилось выгибаться на скамье, и все равно он мог достать до них только одной ногой. В руке пастор держал потрепанные ноты, на носу появились маленькие золотые очки. Исполненным назидательного смирения голосом он внушал сосредоточенно внимавшему ему мальчику:

— Рука должна быть легкой. Легкой, плавной, понимаешь? Не отрывай пальцы от клавиш, вот так, вот так. И когда снимаешь один палец с одной и нажимаешь другим на другую, делай это одновременно. Ох, Боже мой, ты не понимаешь меня. Слушай еще раз. Я буду говорить просто. Движения пальцев должны быть гибкими. Вот такими, видишь? Ну, молодец. Повтори.

Услышав шум, старик и мальчик обернулись к вошедшему.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил пастор, снимая очки.

— Ничего особенного. — Гейзенберг неуверенно ступил внутрь балкона. — Я просто зашел поблагодарить органиста. Он очень старался. И у него хорошо получилось.

Напряжение в лице старика стерла удовлетворенная улыбка.

— О, это наш маленький Моцарт. — Он погладил мальчика по стриженой голове. — У него все еще впереди. А вы музыкант?

— Нет. Я ученый. Но, как многие немцы, сносно играю на фортепьяно. Ты играешь на фортепьяно, малыш? — обратился он к мальчику, но старик предусмотрительно загородил его собой.

— О, это совсем разные инструменты, — ответил он за мальчика, стараясь не выдать и тем самым выдавая внезапно охватившее его волнение. — Не беспокойтесь. Он сейчас слишком занят. Ему надо собраться с духом, отрешиться… Не будем его отвлекать.

— Да, хорошо, — слегка растерялся Гейзенберг. — Собственно, я хотел поговорить с вами. Посоветоваться. Всего лишь пять минут. — Он улыбнулся. — Ваша проповедь, обращенная к пустой аудитории — а по сути, ко мне одному, — тронула меня. Вы говорили…

— Знаете, я уже ухожу, — засуетился пастор: его жилистая рука машинально продолжала гладить голову мальчика. — И если вы не против, мы можем продолжить наш разговор по пути к моему дому, где мне нужно… мне надо кое-что сделать. Это совсем близко отсюда.

Когда они вышли на свежий воздух, то первое, что бросилось в глаза на пустынной улице Фридерикенхофа, это сверкающий на солнце «Хорьх» и стоявшие возле него двое крепких мужчин, смотрящих в их сторону. Пастор опасливо покосился на них, но ничего не сказал. Они медленно двинулись к облупившемуся фахверковому домику в окружении спелых яблонь и вишен. Старик надел на голову соломенную шляпу.

— Что беспокоит вас, сын мой? Я заметил, что во время мессы вы не молились.

Не привыкший к медленной ходьбе Гейзенберг еле сдерживал себя, чтобы не ускорить шаг. Так же трудно ему было укрощать свою речь, но теперь каждое слово давалось ему с трудом.

— Я слушал вашу проповедь, отец. Вы говорили о добре и зле так, будто каждому человеку ясна их сущность. Но ведь это не так?

— Господь сотворил человека из двух противоположностей — добра и зла, разделив помышления на духовные и плотские. Отличить одно от другого не сложно. Каждый день мы принимаем решения, которые должны соответствовать ценностям, определенным для нас Всевышним. Если кто-то творит зло, он не заставит себя поверить в то, что зло стало добром.

— Однако можно убедить в этом других.

— Что тоже есть зло. Ибо в Писании сказано: «Мерзость пред Господом — уста лживые, а говорящие истину благоугодны Ему». Смертный грех, вот что такое ложь… Что с вами? Вы расстроены.

Гейзенберг был не расстроен, а скорее растерян, даже опустошен. Глубокой ночью он прибыл в лабораторию под литерой ZK в Гросс-Берене, подчиненную Институту физики Общества кайзера Вильгельма, который он возглавлял. Лаборатория размещалась в незаметном бункере на территории небольшого лако-красочного завода и занималась теоретическим расчетом алгоритма обогащения урана с помощью центрифуги. Вместе с тем — и этого Гейзенберг не знал — в ZK-лаборатории полным ходом велись работы по подготовке тестового подрыва взрывного устройства с анализом последующего распределения радиоактивных осадков. Всю ночь шло обсуждение предстоящего экспериментального взрыва металлической сферы, наполненной тротил-гексогеновой смесью с вкраплением радиоактивных веществ.

К утру у Гейзенберга не осталось сомнений в том, что урановый проект вступил в практическую фазу, и это ошеломило его. Желая проветриться и осмыслить масштаб содеянного, он решил пройтись по пустой деревне неподалеку от Гросс-Берена, где набрел на сельскую церковь и остался в ней на мессу.

— Что вы говорите? — переспросил ушедший в свои мысли Гейзенберг. Он так и нес в руке шляпу, позабыв надеть ее на голову.

— Вы расстроены, — повторил пастор. — Вас что-то тревожит?

— Вот вы сказали: нельзя творить зло и верить в то, что творишь добро. Но ведь зло можно творить невольно?

— Это как? — удивился старик.

— Чтобы отбеливать ткани, бумагу, Шееле выделил хлор. А через сто пятьдесят лет на его основе был создан иприт. В конце прошлого века Отто собрал четырёхтактный двигатель внутреннего сгорания. Сегодня им оснастили танки и боевые самолеты. Где грань, за которой добро становится страшным злом? И где точка ответственности добросовестного изобретателя, превращающая его в злодея?

Пастор с любопытством посмотрел на собеседника:

— Вы говорите об инструменте. Ведь топором можно выстроить дом, а можно и человека зарубить. Что же получается, придумавший топор — убийца? Нет. Убийца — это тот, кто взял топор в руки не для строительства дома, а для преступления.

— А если ученый заранее понимает, к чему приведет его изобретение, должен ли он остановиться?

— Несомненно! — с неожиданным жаром ответил пастор и даже остановился. — Ибо сказано: «Кто замышляет сделать зло, того называют злоумышленником».

— У вас на все есть цитата, отец, — улыбнулся Гейзенберг. Улыбка практически никогда не сползала с его лица, и, даже если ему было совсем не смешно, он все равно механически улыбался. — Вы никогда не читали Достоевского? О, ничего страшного, русский автор. Там молодой человек таким же вот топором зарубил злую старуху-процентщицу. И самое интересное, у него нашлось множество резонов своему поступку. Множество. Если бы все было так просто, в мире бы не было войн. Но мир полон врагов. И если не ты придумаешь топор, это сделают другие. Разве не так?

— Наряду со способностью различения добра и зла, Господь дал нам право выбора, сын мой. Это трудный вопрос. Но в Библии есть притча, которая поможет его разрешить. Один человек посеял на своем поле пшеницу. Но его враг ночью прокрался на то же поле и засыпал его семенами сорных трав. Узнав об этом, работники предложили хозяину прополоть пашню еще раз, чтобы выбрать семена сорняков. На что хозяин ответил: «Если вы станете пропалывать, то вместе с сорной травой вырвете и пшеницу. Пусть растет и то и другое, а когда придет жатва, соберите пшеницу, а сорняки сожгите». Вы не хотите содействовать злу в благом деле, так отделите зерна от плевел. К сожалению, понять, что есть что, зачастую можно только тогда, когда урожай взойдет. Но наличие в поле плевел не означает, что и зернам не должно зреть.

— То есть у человеческой совести всегда есть лазейка, это вы хотите сказать.

— На самом деле все просто, сын мой. Человеческую совесть, формирует выбор: либо служишь Богу, либо — дьяволу. Но нужно не забывать, что людям видна лишь часть истины. Чтобы узнать ее во всей полноте, необходимо прожить жизнь.

Сколько бы оправданий ни придумал тот молодой человек, Бог услышит только одно — он убил старуху. На его участь не повлияет, хорошим она была человеком или плохим. — Старик не стал убеждать собеседника в своей правде. Только добавил: — Не ошибитесь с выбором, уважаемый. Вот и мой дом.

Они остановились перед калиткой. Старик положил на нее руку, показав тем самым, что разговор исчерпан. С задумчивой улыбкой на губах Гейзенберг помолчал и неожиданно спросил, слегка понизив голос:

— Мальчик не говорит по-немецки?

Старика словно в грудь ударили. По лицу его пронесся шквал эмоций, прежде чем оно окаменело.

— Плохо говорит, — холодно ответил он и посмотрел в сторону мужчин, неподвижно стоявших возле «Хорьха». — Это с вами?

— Да. Не обращайте на них внимания, — кивнул Гейзенберг. Он опять помолчал. — Значит, мальчик — не немец?

Пастор вынул из кармана платок и протер им вспотевший лоб. Закрыв глаза, провел пальцами по переносице, как бы стараясь справиться с головокружением. Потом, собравшись с духом, сказал:

— Ребенок из Белоруссии. Вон там, сразу за тем лесочком — уж не знаю, известно ли вам, — находится трудовой концлагерь для военнопленных. Там я его увидел. Как он туда попал, одному Богу известно. Только в лагере и здоровые мужчины не выдерживают подолгу. Одним словом, я выпросил его. Родители охранников — мои прихожане. Ну, и… Это страшное преступление, я знаю… Но он ребенок. — Старик лихорадочно искал убедительные слова. — Очень способный, заметьте, ребенок. Хороший ребенок… Не только арийским детям хочется жить…

Гейзенберг помотал головой, достал из нагрудного кармана визитную карточку и протянул ее пастору.

— Возьмите, — сказал он. — Если с мальчиком возникнут какие-то проблемы, позвоните мне. Спросите Носсау. Вернера Носсау. Это я. Обещаю, ребенка никто не тронет.

Легкой, подпрыгивающей походкой Гейзенберг направился к «Хорьху».

Тегелер Зее,

22 июля

Ольга Чехова встречала гостей на пороге своей берлинской виллы, расположенной вблизи дворца Тегель с великолепным пейзажным парком, разбитым знаменитыми Александром и Вильгельмом Гумбольдтами, облаченная в ниспадающее легкое платье тонкого шелка, в обвивающем голову синем тюрбане из индийской кисеи, моду на который задала еще Марлен Дитрих. Прежде чем выйти на аллею, ведущую к поместью, нужно было обогнуть зенитный расчет, размещенный тут по распоряжению Гитлера специально для защиты актрисы от авианалетов. Весь день стояла пасмурная погода, то и дело набухал дождь, к вечеру небо окончательно помрачнело, и решено было, дабы не нарушать светомаскировку, зажечь свечи, отчего в доме установилась атмосфера полумрака и тайны. Чехова не стала устраивать застолье, ограничившись фуршетом и обильной выпивкой. На маленькой эстраде скрипичный квартет престарелых музыкантов воодушевленно исполнял «Времена года» Вивальди. Среди многочисленных гостей почти не встречались киноперсоны: было известно, что Чехова не поддерживает близких отношений с коллегами по цеху. Пришел, правда, Хайнц Рюман с супругой, мелкой австрийской актрисой Гертой Файлер, но он сам старался приятельствовать с Чеховой, памятуя о совместных съемках в фильме «Трое с бензоколнки» и особых отношениях актрисы с власть имущими рейха. По углам шептались:

— Говорят, Файлер на четверть еврейка.

— Не может быть! Дважды сесть в одну и ту же лужу! У него прошлая, кажется, была еврейка. Но он с ней предусмотрительно развелся.

Приглашение было на два лица, и, чтобы не выделяться, Хартман приехал с Дори, опоздав на час. Дори проявила большой интерес к этому выходу и долго думала, что надеть. В итоге выбрала весьма скромное платье с рисунком из темных и белых горошин, маленькую шляпку с вуалькой и не очень новые туфли на небольшом каблуке. Несмотря на неброский наряд, привлекательность девушки не осталась незамеченной: мужчины украдкой разглядывали ее, отвлекаясь от светских бесед и расфуфыренных спутниц. Когда к ним приблизилась Чехова, Дори обомлела. Обнажив безупречные зубы в радушной улыбке, актриса поприветствовала их знакомым по многим кинокартинам, сочным голосом и пригласила к столу с закусками.

— Рыба. Попробуйте, — равнодушно предложила она. — Очень свежая. Еще утром плавала в Тегелерзее.

— О, фрау Чехова, вы моя самая любимая актриса, — не удержалась от восторга Дори. — Особенно в «Милом друге». Я смотрела его сто раз. И буду смотреть еще столько же.

— Спасибо, милочка, — улыбнулась Чехова и, слегка нагнувшись к ней, шепнула: — У вас слегка потекла тушь. Загляните в дамскую комнату. Это там, налево.

Дори испуганно прижала пальцы к глазу.

— Это что же, жена ваша? — полюбопытствовала Чехова, когда Дори упорхнула.

— Нет, знакомая, — ответил Хартман и улыбнулся. — Между прочим, присоединяюсь к комплименту. Вы гениальная актриса. Мадлен Форестье — это бесподобно.

Чехова смерила его охлаждающим взглядом.

— Займите свою подругу. Пусть поиграет с кошками в чайной комнате. Минут через десять возле колонны — той, что справа, — я буду разговаривать с Зееблаттом. Подойдёте, я вас познакомлю и оставлю наедине. После этого — всё. — Чехова нахмурила брови: — Да, и пусть будет так: мы с вами познакомились неделю назад в «Адлерхофе», куда я заехала, чтобы пообедать.

— Конечно, фрау Ольга. Кстати, если проголодаетесь, приходите. Испанское вино и настоящие стейки.

— Испанец, — понимающе процедила она и величественно удалилась.

Вечеринка была выдержана в духе 30-х, дабы от войны не осталось и следа, к чему заранее призвала всех фрау Чехова. Гости с радостью подхватили идею ненадолго перенестись в мирное время и старались говорить обо всем, кроме положения на фронтах и перспективах будущих схваток. Даже военные согласились с предложенным условием и изо всех сил удерживали языки за зубами, компенсируя вынужденное безмолвие лошадиными порциями коньяка и шнапса.

— Подумать только, ты знаком с Ольгой Чеховой! — воскликнула Дори, вернувшись из туалета. — Почему ты мне не сказал?

— Сюрприз, — усмехнулся Франс, протягивая ей бокал с шампанским. — Мы знакомы всего-то неделю, и довольно поверхностно. Она и имени моего не вспомнит.

— Прекрасно вспомнила. И пригласить не забыла. Тебя трудно не запомнить.

Музыканты доиграли «Времена года» и сменили инструменты. На эстраду, неловко выбрасывая перед собой старомодные, пуговичные штиблеты, в лоснящемся штреземане и бархатной бабочке, поднялся тучный, краснощекий певец с густыми усами пожарного и, выждав минуту, мягким тенором затянул подзабытое танго «Даже в пасмурные дни» Хенри Химмеля. На площадке просторного холла закружились пары.

— Дори, милая, я тебя оставлю на несколько минут, — сказал Хартман. — Мне нужно поболтать тут кое с кем. Там, в чайной зале, говорят, водятся симпатичные кошки. Не хочешь посмотреть?

Он плеснул в бокал коньяка и через толпу гостей стал продвигаться туда, где Чехова оживленно беседовала с похожим на барсука, маленьким, рыхлым господином в сером, с претензией на элегантность, костюме, украшенном круглым значком члена НСДАП, который в народе называли «бычьим глазом». По его блестящему от пота лицу было видно, как лестно ему внимание знаменитой актрисы.

Когда Хартман поравнялся с ними, Чехова подняла руку, чтобы поправить тюрбан, и выронила веер. Хартман немедленно нагнулся и поднял его:

— Ваш веер, фрау Ольга.

Их глаза встретились.

— Благодарю вас… эээ?..

— Хартман. Франс Хартман.

Невзирая на предупреждения Гесслица, он не стал скрываться под вымышленным именем, чтобы в случае провала тень подозрения не пала на Чехову.

— Как вечер, господин Хартман, довольны?

— Вечер великолепный. Прима! — Лицо Хартмана озарилось теплой улыбкой. — Мой друг, Георг Якоби, как-то сказал: «Лучшее лекарство от хандры — это Ольга Чехова».

В ее глазах промелькнула ирония:

— То-то он не зовет меня в свои картины. Видимо, самому Якоби хандра не грозит.

— Причина уважительная — он всегда снимает жену.

— Ничего подобного, в августе у него премьера, кажется. «Супруги», слышали? Так там — у Енни Юго главная роль. А Марики Рёкк и духу нет.

— О, Марика Рёкк замужем за Георгом Якоби? — удивленно воскликнул барсук.

— Кстати, Рихард, — спохватилась Чехова, — разрешите представить вам господина Хартмана.

Франс протянул руку:

— Оберштурмбаннфюрер Хартман, если позволите.

Бровь Чеховой удивленно приподнялась. Рихард склонился в поклоне.

— Какая разномастная здесь публика собралась, — вежливо заметил Зееблатт.

— Да уж, кого только не встретишь, — машинально согласилась Ольга.

— Для вас это неожиданность? — спросил Хартман.

— Для меня это — атмосфера. — Чехова мягкой ладонью поправила тюрбан сзади. — В такое время, как говорят у русских, трудно собрать ягоды с одного поля.

— К тому же многие туговаты на ухо, — невпопад подхватил Зееблатт.

— С чего вы взяли?

— Прислушайтесь. Все говорят одновременно!

В эту минуту на входе в усадьбу возникло некоторое оживление.

— Прошу простить, господа, но я должна вас покинуть, — просияв, сказала Чехова. — По-моему, пришла Эмми Геринг. Мне нужно ее встретить.

— Эмми Зоннеманн, — уточнил Хартман, когда Чехова унеслась к подруге. — Между прочим, неплохая актриса. Я хорошо помню ее в «Обервахмистре Швенке». Все-таки брак с рейхсмаршалом Герингом разрушил ее карьеру.

— Увы, поднявшись на такую высоту, приходится жертвовать очень многим. Если повезет, мы увидим сегодня и Еву Браун. Она давно дружит с фрау Чеховой.

— Что вы говорите? — обрадовался Хартман. — Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Одна моя знакомая актриса, рассказывая о встрече с фюрером на каком-то важном приеме, назвала его человеком богемы: по личностным чертам. Мне кажется, это верное определение. Его мягкость, внимательность, его непруссачество, а скорее эдакая изощренная австрийскость, как отмечают многие, располагают к нему людей тонкого темперамента. Полагаю, Ева Браун близка фюреру именно по этим характеристикам.

— Как это вы точно подметили! — подхватил его собеседник. — Ведь не секрет, что и партию фюрер начинал строить по образцу католической церкви, а это же — Вена, собор. Да-а. Жаль, что этого не понимают в Ватикане. — Он незаметно откусил заусенец на мизинце.

— Интересное наблюдение. Об этом стоит подумать. — Хартман достал портсигар, предложил барсуку сигарету, и они закурили. — Устранившись, Ватикан желал сохранить место арбитра. Но, как в спорте, такая позиция в лучшем случае гарантирует место комментатора в бульварной газете, которого никто не слушает. Хорошо уже то, что святоши не прогнули стальной характер нашего фюрера, и к началу войны он выпестовал крепкого немецкого рабочего лба и кулака.

— Вот из таких противоречий и высекается характер настоящего отца нации. — Барсук поднял бокал. — Прозит! За неповторимый аромат богемы!

— Прозит! — Хартман пригубил свой коньяк.

— Прошу меня простить, я не успел представиться, — склонил голову собеседник. — Рихард Зееблатт, член НСДАП с тысяча девятьсот тридцать четвертого года, врач высшей категории.

— О, замечательно! А я, как вы, надеюсь, слышали, Франс Хартман, управляющий отеля «Адлерхоф».

— О!

— Вы врач какого профиля, позвольте узнать? — поинтересовался Хартман.

— Немаловажного для любых времен, — расплылся в улыбке Зееблатт. — Уролог. У меня клиника в Берлине и частная практика — в равных долях.

— Что вы говорите? — обрадовался Хартман. — Какая удача! Вы-то мне и нужны, дорогой доктор.

— Да-да, что такое? — профессионально нахмурился тот.

— Понимаете, мой отец давно лечит пиелонефрит. С переменным успехом. С недавнего времени я стал выписывать ему лекарства из Швеции, довольно редкие. Однако наш врач на две недели уехал в Мюнхен. И возникла проблема. Необходимо разобраться в дозировке и графике приема препаратов, а также оценить их эффективность. Если бы, господин Зееблатт, вы помогли мне, я был бы вам безмерно признателен.

— Что ж, с большим удовольствием, — охотно согласился Зееблатт.

— Кстати, может быть, какие-то из этих лекарств покажутся вам интересными и для вашей практики. Отель шведский, у меня имеется постоянная возможность получать кое-что из-за границы, причем абсолютно легально.

Глаза Зееблатта загорелись:

— Правда? Это было бы очень, очень кстати. Сейчас такие трудные времена, лекарств катастрофически не хватает. Доступны только наши, но они покрывают далеко не все потребности. Есть нюансы, да, есть нюансы…

— Отлично! Вас устроит, скажем, послезавтра, часа в четыре пополудни? Я мог бы пригласить вас в ресторан одного моего хорошего друга в двух кварталах от Александерплатц. Называется «У белого вола». Там подают великолепные печеные колена, если повезет, конечно, и рагу из бычьих хвостов. Роскошное венгерское вино и чай — такого чая вы не сыщете во всем Берлине. Чистый дух Альп. Так как, договорились?

— Почту за честь, дорогой господин Хартман.

— Прекрасно! Еще по бокальчику?

— С удовольствием.

Издали за ними внимательно следила Дори, одолеваемая вниманием подвыпивших офицеров. Тем временем Чехова, придерживая подругу за локоть, увела возбужденно щебечущую Эмми Геринг в гостиную на втором этаже, оставив гостей наслаждаться обществом друг друга. Бриллиантовый дым постепенно развеивался. Танцующих стало меньше, да и те заметно устали. Музыканты натужно удерживали задорные ритмы. Разговоры благополучно скатились к сводкам с фронтов и авианалетам.

Всплески казарменного хохота там и тут знаменовали собой истощение официальной части светского раута. Кто-то уронил бокал. Послышалось нестройное пение.

Снаружи шел сильный дождь.

Берлин, Шмаргендорф,

23 июля

Хартман спешил. Какое-то темное чувство волка, предвосхищающего облаву, когда ее даже еще не слышно, подсказывало ему, что время ускоренно сжимается и, если не поторопиться, можно не успеть сделать, что должен. Ему вдруг пришла на ум фраза, сказанная однажды старым другом Эрнстом фон Носке: «Когда у подпольной организации существует канал прямой связи с Центром, провал бывает неизбежен».

Было решено провести встречу Виклунда с Эбелем в доме Хартмана и в присутствии Хартмана, на чем, с подачи Франса, настоял Виклунд. В доме не было прослушки, во всяком случае, ее не обнаружил Майер, который оперативно разместил аппаратуру СД, установив микрофоны в разных точках; кроме того, это место воспринималось вполне естественным и разумным для визита завербованного «Интеллидженс сервис» агента.

Накануне встречи Шелленберг тщательно инструктировал Хартмана, стараясь увидеть в нем вдумчивого союзника, а не простого исполнителя своих замыслов.

— Эбель не разведчик, — говорил Шелленберг. — Он гражданское лицо, ученый, попавший под каток обстоятельств. Это надо учитывать и во время встречи вести его.

— А если Эбель увлечется и начнет болтать лишнее?

— Не думаю. Он напуган. Вряд ли его потянет на откровенность в такой обстановке. К тому же мы его жестко проинструктировали. Но важно знать, что ряд позиций и правда имеет научную… и даже военную ценность. При других обстоятельствах мы не стали бы их разглашать.

— В какой мере я могу обнаруживать свою осведомленность в том, что знает Эбель? Ведь он человек Шварца, к тому же из Лейпцига.

— По ситуации, Франс, по ситуации. — Шелленберг хотел доверять Хартману, ему, в сущности, необходимо было доверять, иначе вся игра не стоила свеч. — Вы не можете просто сидеть китайским болванчиком и кивать головой. Думаю, того объема информации, которым мы вас уже снабдили, будет достаточно, чтобы квалифицированно участвовать в разговоре. Виклунд знает, что вы уже встречались с Эбелем. Мы хотим его просто показать, чтобы в СИС не дергались насчет Шварца.

— На что мне ориентироваться?

— Итогом вашей встречи должно быть: первое — осознание, что урановая программа Германии максимально приблизилась к созданию оружия, основанного на ядерной реакции; второе — горячее желание войти в контакт с лицами, причастными к этой программе, независимо от ведомства, к которому относится источник; и третье — понимание доступности этого источника через ваш канал связи. И не надо ничего говорить о людях Канариса — все и так будет понятно.

Хартман встретил Виклунда, прилетевшего, как всегда, налегке, в аэропорту Темпельхоф. Они позавтракали в «Адлерхофе», обсудили вопросы, связанные с отелем, потом прогулялись до Шарлоттенбурга, где покормили хлебными крошками плавающих в пруду уток, и вернулись назад. Хартман вывел из гаража свой «Опель», и они поехали в состоящий из частных домов поселок на границе Шмаргендорфа и Далема, где в сером, невзрачном особняке Хартмана, построенном в стиле баухаус, их дожидался, нервно теребя неопрятные, седые усики, доктор Эбель.

Проходя через сад по тропинке, ведущей к дверям дома, Виклунд удивился:

— Да у вас тут райские кущи. Никогда не видел ваш сад летом.

— Садовник занимается, — махнул рукой Франс. — Я только с яблонями вожусь, когда выдается минута. Вон какой урожай в этом году.

Он сорвал с ветки яблоко и протянул его Виклунду. Тот с хрустом откусил:

— М-мм? Сладкие.

Поначалу Эбель держался настороженно, отвечал односложно и испуганно косился на Хартмана, но постепенно поддался доброжелательно-расслабленной манере Виклунда, располагавшей к теплой, ни к чему не обязывающей симпатии, и когда, обсудив погоду и тяготы военного быта, они коснулись наконец практических тем, Эбель разговорился. Боясь, как бы физик не вышел за рамки допустимого, Хартман никак не мог решиться отойти в кухню, чтобы сделать кофе: прислуга заблаговременно была отпущена.

— Помилуйте, господа, германская наука на подъеме, — не согласился Эбель с лукавым предположением Виклунда, что физики рейха топчутся на месте. — О таком созвездии имен может мечтать любая страна: Гейзенберг! Герлах! Вайцзеккер! Боте! Конечно, было большой неосторожностью избавляться от физиков еврейского происхождения — наука не знает понятия «национальность», но мы выкрутились. Немцы первыми начали исследования цепной реакции и с момента открытия Ганом и Штрассманом деления ядер урана ни на секунду не сбавляли темпа. И поверьте, господа, наши достижения обеспечены самым достойным образом. Уж поверьте. Не знаю, как обстоят дела у англичан или американцев, но не думаю, что они продвинулись дальше нас.

— Скажите, насколько участники уранового проекта приблизились к практическим разработкам боезапасов на основе радиоактивных материалов? — спросил Хартман.

— Мне трудно судить, — пожал плечами Эбель. — Наша лаборатория занимается чистой наукой: это, знаете, ураноорганические соединения, коэффициенты удельного расширения урана…

— Но по вашим ощущениям? — перебил его Хартман.

— По моим ощущениям, военные разработки уже ведутся… должны вестись.

Трубка Виклунда дымила, как паровоз. Сосредоточенно хмурясь и ласково улыбаясь, он думал о том, что на его месте должен был быть подкованный специалист-ядерщик, а не отельер, поставщик медикаментов и, по совместительству, агент разведслужб, смыслящий в ядерной физике не больше, чем сантехник в авиации. Впрочем, расчет был все-таки на постоянное взаимодействие, а потому главную свою задачу он видел не столько в получении немедленной информации, сколько в том, чтобы самолично убедиться: выход на лабораторию Вайцзеккера есть, Шварц действует.

— Боюсь, что, если мы ускоримся, то и русских, и англичан, и американцев накроет большая чугунная крышка, — разошелся Эбель, задумчиво покачивая коньяк в бокале. — Я даже представить себе не могу объем разрушений, на который способно такое оружие.

— Город? — уточнил Хартман.

— Полагаю, даже большой. — Эбель затянулся предложенной Виклундом сигарой и зажмурился от удовольствия. — Не поверите, но это первая сигара в моей жизни.

— Попробуйте с коньяком, — посоветовал Хартман.

— А какого размера она может быть, эта бомба? — спросил Виклунд.

Эбель секунду подумал и растопырил пальцы:

— Примерно такая. С ананас. Но это не скоро. Год, полтора… А впрочем, черт знает, как пойдет дело. Я могу предоставить вам только некоторые аспекты. Всей полнотой информации владеют лишь несколько человек. И в первую очередь, оберфюрер Шелленберг. Он замыкает все звенья цепи по поручению рейхсфюрера Гиммлера, насколько я знаю.

Виклунд положил ногу на ногу и повесил на колено свою шляпу.

— Ну, хорошо, а капитаны науки, что они?

— Это закрытые люди, — покачал головой Эбель. — До них как до неба. Всю охрану обеспечивает гестапо, а мы, сотрудники второго и третьего уровня, согласовываемся с представителями господина Шелленберга.

— Эти люди в каждой лаборатории свои или есть объединяющие фигуры?

— Да, есть такие, которые как бы над всеми. Но это те, кто работает непосредственно с Шелленбергом.

— А с кем работаете вы?

— У нас есть кураторы, но с недавнего времени мы все чаще встречаемся с самим Шелленбергом. Во всяком случае, я располагаю правом прямого доступа.

— Чем это вызвано, как вы думаете?

— Я близок к Вайцзеккеру. Думаю, оберфюрер не желает слишком отвлекать господина профессора от работы.

— Как часто вы встречаетесь с Шелленбергом? — спросил Хартман.

— О, в последнее время довольно часто. Видите ли, каким-то образом у нас сложились доверительные отношения. Мы говорим о мире, мы философствуем, иногда спорим. Даже шутим. Господин Шелленберг приглашает меня отобедать. Мы ездили в Дортмунд. Он заинтересован в успехе.

— Что вы можете сказать о Шелленберге?

— О, он очень открытый человек.

Хартман и Виклунд с трудом сдержали улыбку.

— Чем вызвано ваше желание сотрудничать с нами, дорогой Эбель? — поинтересовался Виклунд.

Глаза Эбеля растерянно забегали, но под пристальным взглядом Хартмана он собрался:

— Вера. Я верю в Бога. Если оружие такой катастрофической силы попадет в руки Гит… — он запнулся, — в руки фюрера, мир ждет ужасная судьба. Я не верю нацистам. Я верю Богу. Понимаете?

— Конечно, дорогой Эбель.

— Господин Шварц просил, чтобы я передал господину Хартману вот это. — Он достал из портфеля картонную папку и протянул ее Хартману. — Здесь сведения особой секретности. Если в двух словах, то речь идет о надкритической газовой центрифуге для разделения изотопов урана. Вот-вот начнется ее технологическая разработка. — Эбель задержал взгляд на Виклунде, затем на Хартмане. — Эта штука будет способна получать нужную степень обогащения урана по изотопу урана-235 уже в одном цикле разделения.

Хартман уткнулся в папку.

— Если я правильно понимаю, мы сейчас говорим о бомбе? — аккуратно уточнил Виклунд.

— Конечно, — резко кивнул Эбель и обрушил пепел с сигары себе на живот, не заметив этого. — Обогащенный 235-ми изотопами уран — это и есть заряд урановой бомбы. Или, если угодно, как ее теперь частенько называют, «объекта Локи».

— Локи? Гм… Кажется, это скандинавский бог хитрости, обмана?

— Именно так.

Виклунд поднял бокал, призывая других последовать его примеру:

— Это большая услуга с вашей стороны, господин Эбель. И она будет вознаграждена с учетом ваших пожеланий. Обсудим это позже. Надеюсь, вы поняли, что нас интересуют, в первую очередь, военные аспекты исследований?

— Конечно, — кивнул Эбель, допивая коньяк. — Но и вам надо понять, господа: невоенных-то нынче нет.

Хартман поднялся, передал папку Виклунду.

— Пойду приготовлю кофе, — сказал он.

Вечером Хартман повел Виклунда на «Свадьбу Фигаро» в Берлинскую оперу. Места были во втором ряду партера. Дирижировал сам фон Караян, стоя на необычно высоком подиуме, так что его маленькая фигура со вздыбленными волосами весь спектакль маячила перед сценой и была видна из любой точки зала, отвлекая на себя внимание публики. Большого ценителя оперы, Виклунда это страшно нервировало. «Да спрячьте вы его уже куда-нибудь», — раздраженно шипел он в ухо Хартману. Второй акт он просидел с закрытыми глазами, наслаждаясь исключительно музыкой, но, выходя из театра, сквозь зубы все-таки признал: «Ничего не могу сказать о постановке. Но полифония на высоте, и ваш этот фон Караян, конечно, большой мастер. Ему бы поменьше эгоцентризма на фоне Моцарта».

По пути к автомобилю они наконец решили поговорить о встрече с Эбелем.

— Насколько искренним, по-вашему, был Эбель, когда говорил о нацизме и вере? — спросил Виклунд.

— Как многие жрецы науки, он довольно-таки простодушен. А это плохой материал для лицедейства. Если бы он лукавил, то обязательно дал бы петуха. На мой взгляд, Эбель был естественен, так не сыграешь. Следовательно, в этой части ему можно верить.

— Хорошо. Но готов ли он рисковать дальше? Ведь Шварц взял его элементарным шантажом… Впрочем, жена еврейка — это серьезно. А он, судя по всему, любит свою жену.

— Вот именно. К тому же вы договорились с ним о неплохом гонораре. Война кончится, деньги будут нужны. И еще. Эбель уже замарался перед гестапо, передав нам сведения по «Урану». С каждым новым пакетом информации он будет вязнуть все больше.

— Лишь в том случае, — оговорился Виклунд, — если идущие от него сведения подлинные и имеют реальную ценность для военных.

— Ну, если сведения пустые, устаревшие или, что еще хуже, ложные, то Эбель ведет двойную игру. Ответ на этот вопрос — целиком в руках ваших экспертов. Но я ему почему-то верю.

Виклунд подумал и сказал — исключительно с целью подыграть Хартману:

— Знаете, Франс, я тоже.

Уже прощаясь на пороге отеля, он заговорил о Шелленберге.

— Но если Эбель все-таки чист, возникает вопрос: на кого нам ориентироваться? С кем из компетентных шишек рейха стоит затевать диалог по урановому боезаряду? Основной корпус немецких ученых недосягаем — примем этот тезис. Есть вариант навести мосты в сторону производителя. Например, «ИГ Фарбениндустри». Да, это интересно. Но надо понимать, что им открыто всего лишь несколько звеньев, конечное назначение которых конечно же засекречено. Заказ получен — выполнен — оплачен. Тогда кто?

— Вероятно, заказчик? — подсказал Хартман.

— Верно, Франс, заказчик. Заказчик имеет доступ к полному объему информации. А заказчик кто? После падения Паулюса Геринг превратился в номинальную фигуру. Значит, Гиммлер. То есть — СС. Меня зацепило это назойливое упоминание Эбелем Шелленберга. Шелленберг знает, Шелленберг в курсе…

— У Эбеля с ним прямой контакт.

— Тоже верно… Вот что, Франс, давайте-ка прощупаем этот его контакт. Одно дело вырывать отдельные куски, и совсем другое — увидеть целое. — Мимо них, громко смеясь, в отель проследовала группа офицеров с девушками. Виклунд подождал, пока они не уйдут, и продолжил: — Насколько мне известно, люди Шелленберга делали попытки выйти на диалог с союзниками. Но вы понимаете, никто не хочет сидеть за одним столом с живодерами из СС. Издержки для репутации слишком велики, с политической точки зрения — вообще взрывоопасно. А мы давайте попробуем очень аккуратно разобраться, согласен ли Шелленберг выйти на связь с нами, насколько в этом деле он зависим от Гиммлера и, главное, какой монетой он готов оплачивать нашу благосклонность? Вам, Франс, скажу прямо: тема для разговора может быть только одна. И вы понимаете, какая. Передайте это Шварцу, а он пусть поговорит с Эбелем.

— Эбель слаб. Он побоится вести такие разговоры с начальником СД.

— А если начальник СД сам этого захочет? Эбелю надо очень осторожно прозондировать настроение Шелленберга, коль скоро у них сложились близкие отношения. И если Шелленберг проявит заинтересованность, подставить ему контрагента в лице Шварца. Тогда и мы пошлем сигнал, чтобы он знал, что это не провокация.

Хартман оглянулся, провел ладонью по лбу и сказал, глядя в глаза Виклунду:

— При таком развитии мы рискуем ячейкой.

Виклунд не отвел взгляда:

— Риск — составная часть разведки.

— Но и без Шварца наша группа дает немало оперативно-тактической информации. Мы работаем с вермахтом, с абвером.

— Будьте осторожны, Франс, — мягко перебил Виклунд и поспешно уточнил: — Мы будем осторожны.

Он не стал говорить, что донесения группы, с которой сотрудничал Хартман, давно не представляют большой ценности для СИС. Львиная доля оперативно-тактической информации была им попросту неинтересна. Они получали ее в более полном и точном объеме через взлом «Энигмы». За это в СИС не готовы были платить высокую цену. Вместо этого Виклунд сказал на прощание, положив ладонь на плечо Хартману:

— Я швед. Вы испанец. Простые, в сущности, люди. Что нас объединяет? Правильно. Незначительность. Следовательно, у нас общая цель — выжить, не потеряв достоинства. Не правда ли?

— Правда, — согласился Хартман. — Только достоинство бывает разных сортов. За высший не принято платить мелочью из разбитой копилки и мятыми бумажками, воняющими предательством.

— Мы заплатим золотом, Франс. Чистым американским золотом.

Вечером за ужином в посольстве Виклунд, как и было договорено, изложил содержание беседы тощему и медлительному, как богомол, посланнику Швеции в Берлине Арвиду Риккерту. Тот его внимательно выслушал, молча доел хвост окуня, коснулся салфеткой крепко сжатых губ, снял и тщательно протер роговые очки, водрузил их обратно на твердый сук носа и только тогда задумчиво произнес:

— Попридержите эту информацию. На рынке могущества сегодня спрос превышает предложение. Отчего бы Швеции не выступить посредником в переговорах англосаксов с СС? Как бы там ни было, но если Шелленберг захочет торговать урановыми секретами, то мы станем торговать Шелленбергом.

Берлин, Молльштрассе,

«У белого вола»,

24 июля

С лицом бледным, как вол, изображенный на вывеске ресторана, Зееблатт, позабыв нацепить очки, пытался осмысленно рассмотреть фотографию, которую держал в руках, — и не мог. Руки безбожно тряслись, в глазах расплывалось какое-то мутное пятно, как на экране, когда пленку зажевывает кинопроектор, мысли плавились, погруженные в бездну ужаса. Впрочем, рассматривать там было особенно нечего, так как и беглого взгляда было довольно, чтобы понять: на фото, без сомнения, сам Зееблатт, который, нежно приобняв за талию худенького юношу, целует того в губы. Юноша, опять-таки без сомнения, является секретарем шведской миссии в Берлине Олафом Крулдом. Комментарии, как говорится, были излишни, но Хартман посчитал нужным добавить:

— Мы располагаем и более шокирующими материалами, которые будут переданы во все инстанции в случае, если вы проявите неблагоразумие. Даже если вам взбредет в голову донести на меня в гестапо, ваша судьба будет предопределена. Рейх, как известно, строго карает за такие штучки. Лагерь — это как минимум. А так: прощай светская жизнь, прощай медицина, комфорт и мальчики. Вас повесят.

Зееблатт вздрогнул и поднял на него взмокшие глаза:

— Послушайте, послушайте, вы не так всё поняли, это такое недоразумение, такое недоразумение… и всего-то пару раз… пару раз и встречались … а так, ведь всегда на виду… постоянно… Олаф, он такой невоздержанный… такой…

— Увольте меня от подробностей, — поморщился Хартман и осмотрелся. — Вам не о том думать надо, доктор. Вам решать надо, принимаете вы наши условия или нет. Причем сейчас решать, вот здесь.

И белый официант, проплывающий мимо с тощим бифштексом на подносе, и шумная кампания каких-то матросов с голодными девицами в штопаных чулках, в полуразвалившейся обуви, и облепленные воронами, пыльные руины высотного дома напротив, и бьющее в окно вечернее солнце, покрывшее мир краской томного умиротворения, — всё, абсолютно всё — до последней букашки на аляповатой картине и глупого смеха за дальним столом — сделалось вдруг частью немыслимого кошмара, поверить в который Зееблатту не доставало никакого мужества. «За что?» — пульсировал в голове безответный вопрос. Было так хорошо, но он потерял бдительность. Олаф, развратный мальчишка, красивый, как бог на греческой вазе, забыв, в какой стране он служит, стал виснуть у него на шее везде, где взбредет в голову. Он все время грозился уехать назад в Швецию, тогда как Зееблатта за границу не выпустили бы. Приходилось дурить чуть ли не на людях, затыкать дыры в отношениях дорогими подарками, врать любопытным, что это его пациент, дальний родственник, за которым нужен присмотр. И вот результат.

— Но вам показалось, показалось… — взмолился Зееблатт. — Вы все не так представляете, господин Хартман. Все намного, намного сложнее, чем вы думаете.

— Это совершенно не важно. Думать будут в другом месте. Там вас выслушают.

— Поймите, я больной человек, — завёл было Зееблатт, — у меня грыжа…

Но Хартман резко его оборвал:

— Оставьте это. Иначе я встану и уйду.

— О, нет, — испугался Зееблатт и даже попытался удержать его за руку. — Что вы от меня хотите в обмен на… на эту… эти подробности, которые вы должны будете скрыть… дать слово…

Хартман устало вздохнул:

— Я же вам уже трижды говорил… Ну, хорошо, повторю еще раз. Последний.

— Да-да, я весь внимание. — Зееблатт с готовностью выпрямился, выставив мокрое от пота лицо с трясущимися щеками. Он ничего не помнил. — Слушаю, господин Хартман. Еще раз — и всё. Весь внимание. Слушаю вас всецело. Да-да?

— Постарайтесь уяснить, Зееблатт, что шутки кончились. У вас не так много времени, чтобы спасти свою шкуру.

— Да-да, разумеется. — Зееблатт принялся лихорадочно грызть ногти. Не выдержав, Хартман слегка треснул его по руке и продолжил:

— Итак, мы с вами установили, что вы пользуете некоторых физиков из Института кайзера Вильгельма и Высшей технической школы. Так?

— Да-да, именно. Меня допустили до обслуживания ученых из этих вот учреждений решением сводной комиссии департамента минздрава и третьего управления РСХА. Я работаю официально. Но, конечно, отношения часто выходят за рамки… Что вас интересует, господин Хартман?

— Кто? Риль, Дибнер? Кто?

— В основном это пожилая профессура: Кеплер, Айсхоф, — с воспаленным рвением поведал Зееблатт. — Есть двое сравнительно молодых с осложнением после трипперной болезни. Дибнера я консультировал, но вмешательства не потребовалось, и я с ним больше не общался. Вы же не станете меня губить, господин Хартман?

— Доводилось ли вам говорить с кем-то из них о новом оружии, имеющем в своей основе управляемую цепную реакцию?

— Конечно… то есть… а как же? Об этом все говорят. Чудо-оружие… и прочее.

— Нет, — отрезал Хартман, — именно с ними и именно об оружии? Точнее — о бомбе?

— Вы знаете, что-то такое иногда прорывалось. Отношения между больным и доктором, знаете ли, предполагают особую доверительность. Людям хочется высказаться, показать свою значимость. Особенно когда они обеспокоены своим здоровьем. Бывает, да-да, бывает… Но это так, в порядке общей болтовни… Я же ничего в этом не смыслю.

— Успокойтесь, от вас не потребуется вникать в физические теории.

— Скажите, я могу быть спокоен, что вы не станете меня губить?

— Возьмите себя в руки, Зееблатт. Вы же в некотором смысле мужчина. Если хотите, чтобы вся эта история поросла мхом, вам придется проявить активность. — Хартман раздраженно закурил. Затянулся, выпустил дым через нос. — Еще раз повторяю: мы не ждем от вас каких-либо украденных чертежей, формул, технологических разработок. Постарайтесь уяснить себе и запомнить: мы хотим знать, какова структура, организация исследований в рамках урановой программы, это понимаете?

Зееблатт энергично закивал головой.

— Как она работает? Есть ли центр? Кто главный? Это раз. Затем попробуйте узнать, в какой степени наука вышла на техническую разработку именно оружия, бомбы? Такие вещи можно вытащить из болтовни, как говорится, по душам. Будьте осторожны, не перегибайте палку, но при этом помните — времени нет. Неделя. Много — две. Потом вы нам будете не нужны.

— Как это не нужен? — упавшим голосом прошелестел Зееблатт.

— И вот еще что, постарайтесь также узнать хоть что-нибудь о содержании доклада по урановому оружию, который Гиммлер передал Гитлеру в рейхсканцлярии 14 мая. Хотя бы общее содержание. Или ключевые тезисы. Одним словом, что сможете достать. — Он внимательно посмотрел на влажное лицо Зееблатта. — Всё запомнили?

— Да-да, конечно, да-да. А что значит — не нужен, господин Хартман?

— Не нужен — значит не нужен. Как говорят в армии — в расход. Вы об этом все-таки не забывайте.

— Боже мой, господин Хартман, пожалейте мою старую мать.

Хартман убрал сигареты в карман и заказал себе бокал вина.

— Вот что, Зееблатт, после войны ваша старая мать будет гордиться вами, если вы героически доставите мне сведения, о которых я вас попросил. И не вздумайте мухлевать, доктор. Надеюсь, вы понимаете, что мы сможем проанализировать информацию, которую вы принесете, и сделать нужные выводы. — Он устало вздохнул, глядя на немые заверения Зееблатта в своей надежности. — Теперь обсудим детали всего того, что вы должны будете сделать.

В глухую стену отчаянно и бесплодно колотилась залетевшая в таверну нескладная долгоножка. Зееблатт не мог оторвать от нее глаз.

Выйдя из «Белого вола», Хартман прошел по улице до перекрестка и свернул в переулок, где его дожидался «Опель» Дундерса.

— Ну как, сработало? — спросил Оле, когда Хартман сел в машину.

— Будем надеяться, — задумчиво ответил Франс. — Во всяком случае, напуган он до смерти.

— Хочешь закурить? У меня солдатские.

— Давай.

Они закурили.

— И сколько ждать? — спросил Оле.

— Недели две, не меньше… Как получится.

— Время-то уходит.

— Да, уходит… Может, мне у Шелленберга спросить: что такое вы передали Гитлеру в черной папочке? Уж он определенно знает.

— Ты как, вообще, в порядке?

— Вполне, — буркнул Хартман. — Но настроение такое, будто пук волос проглотил.

Оле поправил зеркало заднего вида и повернул ключ зажигания.

— Тебя куда, домой или в «Адлерхоф»?

— Едем в «Адлерхоф», — сказал Франс. — У меня еще встреча.

Бранденбург, лес Барнима,

27 июля

Через продольный разрез по центру живота руки Мюллера с растопыренными короткими пальцами мягко вошли с двух сторон в окровавленную плоть, и погрузившись в нее почти до локтей, осторожно вытянули наружу сизый, лоснящийся пищевод, предусмотрительно перетянутый узлом, дабы избежать выпадения через него содержимого желудка. Все это Мюллер сбросил на сторону, поднял с травы полотенце и наскоро вытер руки.

— Вот теперь можно заняться шкурой, — удовлетворенно сказал он. — В такую жару хватит и часа, чтобы туша завоняла. С желудком шутки плохи. Одна капля дерьма — и все мясо отравлено.

Туманный глаз молодой косули словно подернулся матовой пленкой.

— Смотрите, у нее, кажется, бьется сердце! — удивился кто-то.

— Может, она соображает, когда ее потрошат, как думаете? — Губы Мюллера тронула ироничная усмешка. — В Азии едят сердце, пока оно живое. Никто не хочет попробовать?

Вырезали и сложили в таз почки, селезенку, печень, язык, легкие. Еще одна косуля и кабан лежали рядом, кабан тяжело, с присвистом дышал. Загонная охота была, пожалуй, единственным совместным событием, где высшие руководители СС и абвера могли встретиться в свободной обстановке. Ни те, ни другие не любили этой формы общения, но на то была воля фюрера, высказанная им однажды в виде пожелания и с тех пор неукоснительно исполняемая. Единственным человеком, чувствующим себя на подъеме, был Мюллер, который с детства обожал охотиться, хотя в последние годы это случалось все реже; он любил повторять, что поединок со зверем шлифует в нем мастерство стратега. К тому же из толпы загонщиков за ним наблюдала коренастая, голубоглазая брюнетка Анна Швааб, делопроизводительница из его управления, с которой время от времени он коротал вечер на съемной квартире. Сегодня был именно этот день.

На растянутый по земле брезент стали выкладывать куски мяса.

— Берите, господа, мяса на всех хватит. — Мюллер равнодушно отошел в сторону. — А где Шелленберг? — спросил он у стоящего возле палатки чьего-то адъютанта. — Я только что его тут видел.

Адъютант пожал плечами. Мюллер налил себе пива из бутылки.

— Аристократ, — проворчал он, поправляя закатанные рукава. — Не любит крови. А вот отбивную с кровью — это пожалуйста.

Шелленберг, и правда, был здесь, он, действительно, не выносил вида крови и терпеть не мог охотничьих утех, однако уехал отсюда он попросту за кампанию с шефом абвера Канарисом, которому якобы срочно потребовалось вернуться в Берлин, а на самом деле наскучило общество эсэсовцев, то и дело сбивающихся на панибратство, как и самому Шелленбергу надоела беспардонная веселость своего окружения.

— Знаете, иногда во сне мне видится, будто я взмываю над своей жизнью на огромную высоту и обозреваю ее от самого начала до будущего конца. — Канарис поднял глаза кверху и провел хлыстом над головой, указывая на небо. — Я вижу ее — как поле, лес или море. И тогда мне начинает казаться, будто каждое событие связано с любым другим непреодолимой взаимозависимостью. И то, что было в начале, определяет то, что было потом на любом отрезке моей жизни, а то, что будет в финале, таинственным образом влияет на то, что было раньше, вплоть до самых первых моих поступков. Как будто жизнь — это такая цельность. Как сфера, в которой нет начала и нет конца; все переливается и все перемешано.

Расслабленно и неспешно, почти что выпустив поводья, они ехали на двух гнедых кобылах к Бад-Фрайенвальде, грязелечебному курорту восточнее леса Барнима, где вермахт держал конную базу. Птичий щебет гулким эхом разносился в древесных высях, подобно тому, как звуки детского хора разлетаются в сводах собора. В лесу отступала жара, было свежо и просторно.

— А по мне, так жизнь — это просто кино. Один цветной фильм без продолжения, — беспечно улыбнулся Шелленберг. — Только титры не в начале, а в конце, включая имя режиссера. Что это вас потянуло на философию, адмирал?

— Философия — мать учения. Нам ли, немцам, этого не знать? Тучи сгущаются, мой дорогой. Когда грянет буря, место под крышей будет стоить чуть меньше жизни.

— О чем вы?

— Недавнее отстранение Муссолини от должности создает для нас непредвиденные проблемы. Фюрер требует немедленных решений. В таких условиях я вынужден думать и говорить одновременно. А это плохо сказывается на логике.

— Так вот что вызвало у вас приступ философской рефлексии. Но нам не о чем волноваться. Новое правительство продолжит войну. Бадольо уверен, что в действиях Виктора Эммануила нет антигерманского подтекста. Муссолини всем надоел.

— При чем здесь Муссолини? Военное руководство Италии давно работает над заключением сепаратного мира, и отставка дуче — всего лишь очередной шаг, приближающий нас всех к развязке. Я многократно сообщал об этом Кейтелю, но он предпочитает не волновать фюрера лишний раз.

— Надо было предупредить СД.

— Вы хотите сказать, что СД об этом не было известно?

— Тревоги в таких случаях не бывает много, — смутился Шелленберг и быстро переключил внимание: — Мне кажется или я ошибаюсь, что ваша лошадь хромает?

— Ничуть, мой дорогой. Это особенность ее шага. Но вот вопрос, — Канарис упрямо вернул разговор в прежнее русло, — почему же СД, со своей стороны, не донесло фюреру того, что нам обоим хорошо известно? Не волнуйтесь, обычное стариковское любопытство, без каких-либо последствий. В бешеном потоке событий можно что-то упустить, не так ли?

Шелленберг услышал мягко обозначенную угрозу в словах «хитрого лиса», о которой с этого момента не стоило забывать. Ему не оставалось ничего иного, как согласиться:

— Конечно, Вильгельм.

— Мы редко взаимодействуем, Вальтер. Нам надо подумать об этом. По всему выходит, что мы с вами информированы несколько лучше других и можем делать более-менее трезвые прогнозы. Та самая рефлексия, о которой вы упомянули, она неизбежна при взгляде на наше будущее. Отстранен Остер. Я тоже уже не в фаворе. Есть повод задуматься о жизни.

— Для этого требуется время. Время и уединение. Ни того, ни другого у нас нет.

Где-то вдалеке послышался слабый гудок поезда. Ленивый топот копыт по заросшей лесной тропе действовал умиротворяюще на измотанные нервы обоих.

— Рано или поздно, мой друг, перед политиком, претендующим на лидерство, возникает дилемма: продолжать убирать крысиный помет или убить крысу?

— Вы говорите загадками.

— Ничуть. Мы обязаны думать о послевоенном устройстве мира, где место каждого будет зависеть от качества козырей, спрятанных в рукаве сегодня, сейчас. Безликий политический ландшафт — вот что нас ждет, когда все кончится, поскольку нынешние лидеры до дна исчерпали лимит государственного мужества. Придется юлить, изворачиваться.

— Если мы доживем.

— Ну, разумеется, — покорно согласился Канарис. — Но даже если не доживем, решение дилеммы, о которой я говорю и которая обязательно возникнет в будущем, лежит в сегодняшнем дне. Решение не означает прямое действие, Боже упаси. Но! — понимание… Понимание накапливается, как положительный заряд, чтобы однажды изменить мир. Умный лидер зорко следит за динамикой этого тихого потенциала. Глупый его не замечает и, как правило, проигрывает.

Канарис был болтлив. Шелленберг учитывал это, общаясь с ним, и всегда старался меньше говорить и больше слушать.

— И чего же, по-вашему, нам ждать? — уточнил он.

— Помяните мое слово, когда уйдут победители, их место займут бюрократы.

— Тогда будущее опять за нами, — пошутил Шелленберг. Оба рассмеялись.

Низко свисающая ветка задела берет на голове Канариса, и он сдернул его, открыв уложенные в идеальную прическу седые волосы.

— Вот что я вам скажу, Вальтер, как старому боевому товарищу, несмотря на то что вы так молоды, — с характерным прононсом произнес Канарис. — Мы окончательно заведем нацию в тупик, если продолжим кричать про тотальную войну и готовность к жертве. Знаете, у меня есть приятель в Португалии, итальянец; так он мечтает о том, чтобы сделать такую паэлью, за которую после смерти ему поставят памятник перед его рестораном. Вот это я понимаю — мечта! Вот ради такой мечты можно жить и работать… Надеюсь, мои мысли не кажутся вам чересчур крамольными?

— Адмирал, крамола — не по моему ведомству, ею у нас занимается Мюллер.

— Единственное, в чем я согласен с Геббельсом, — продолжил Канарис, — это угроза большевизации Европы. Но и тут утверждать, что только Германия может стать у нее на пути, — опасное преувеличение. Это все равно что замереть в воинственной позе на линии схода снежной лавины. Нет, большевизм — это проблема всего Запада без исключения… Впрочем, я скатываюсь к привычному для меня дидактизму, а это нехорошо. Вы не проголодались?

— Держался до тех пор, пока вы не упомянули паэлью. Как думаете, нас накормят хотя бы похлебкой из рубца?

— Ну, если мы не собьемся с пути… Пока развилок вроде бы не было.

— Скажите, адмирал, вы не знакомы с человеком по фамилии Хартман, Франсиско Хартман? — неожиданно и вне всякой связи поинтересовался Шелленберг.

— Хартман? — Светлые брови Канариса задумчиво насупились. — Это полуиспанец? Управляющий отеля «Адлерхоф» в Шарлоттенбурге?

— Да, точно.

— Нет, не доводилось. А почему вы спрашиваете? Ведь он, насколько мне известно, по вашему ведомству. Оберштурмбаннфюрер, кажется? Нет, Вальтер, этого человека я не знаю… А вот и наш Бад-Фрайенвальде, — указал хлыстом адмирал на просвет между деревьями впереди. — Мой дорогой Шелленберг, пусть всё взлетит на воздух, пусть мы проиграем войну или возьмем Кремль, но сегодня я гарантирую вам одно — роскошный бифштекс с брюссельской капустой и рюмку чистой испанской мадеры на аперитив.

Канарис слукавил. Он действительно не встречался с Хартманом лично, но знал о нем как о посреднике между абвером и заинтересованными кругами в Скандинавии, а кроме того через управляющего «Адлерхофа» время от времени Артур Небе делился сведениями из недр Имперской безопасности. Со своей стороны, Шелленберг заподозрил адмирала в неискренности.

Бранденбург, Готтов,

Куммерсдорфский испытательный полигон,

28 июля

Центр химико-физических и ядерных исследований на Куммерсдорфском полигоне охранялся даже тщательнее, чем расположенная восточнее от него, в глухом сосновом лесу, испытательная станция «Вест», где под началом Вернера фон Брауна модифицировалась баллистическая ракета Фау-2. До КПП Центра кривой саблей было проложено двухполосное шоссе, позволяющее обойти стороной зону испытаний стрелкового и артиллерийского оружия. Преодолев все шлюзы проверки и перепроверки документов, необходимо было идти пешком через площадь, заасфальтированную гладко, как стекло, до узкоколейки, по которой ходил небольшой паровоз с одним вагоном. Узкоколейка опоясывала комплекс незаметных, на первый взгляд, сооружений, отделенных друг от друга земляными валами и покрытых в целях маскировки настилом из травы. Это были тестовые стенды, соединенные с соответствующими лабораториями защищенными коридорами. Всего таких пар было восемь, плюс еще восемь блоков дублировали их на некотором расстоянии и сообщались между собой через сеть подземных тоннелей. Первые два блока спаренных сооружений предназначались для ядерных исследований, для чего юго-западнее от них под землей был построен урановый котел.

В группе, идущей по залитой солнцем, пустынной площади в сторону бывшей лаборатории Дибнера, черным пятном выделялся мундир оберфюрера Шелленберга; можно было подумать, что именно для такого впечатления он и надел подзабытую уже форму СС, с начала войны лишь изредка мелькавшую на официальных мероприятиях. На самом деле Шелленбергу просто нравился этот тип черно-белого обмундирования, хорошо смотревшегося на его ладной фигуре, и он использовал любую возможность, чтобы покрасоваться в нем, тем более что на представляющем абвер капитане-цур-зее Глобовице, как на заборе, висел мышиного цвета полевой китель почему-то сухопутных войск, что визуально оттеняло ведомственную конкуренцию в пользу СД.

Помимо Шелленберга и Глобовица здесь можно было видеть фон Краббе из 3-го управления РСХА, штурмбаннфюрера Майера, директора по физическим исследованиям Института кайзера Вильгельма в Далеме Курта Дибнера, руководителя куммерсдорфского Центра профессора Абрахама Эзау, приехавшего из Лейпцига профессора фон Вайцзеккера, создателя установки для обогащения урана доктора Эриха Багге из группы Дибнера, а также руководителей отдельных направлений по разработке урановых боезапасов. Должен был быть еще представитель Геринга, но он не явился.

— Боюсь, все-таки придется переносить лабораторию Хартека во Фрайбург, — озабоченно говорил Эзау, прихватывая за рукав Глобовица. — Бомбежки. Невозможно работать. А между тем метод разделения изотопов центрифугированием требует доводки. Вот и теряем время.

— Слышал, в «Аншютц» над этим уже колдуют, — сказал Дибнер.

— Я доложу адмиралу, — заверил Глобовиц. Его привлекли к этой теме недавно, и, по правде сказать, он не успел в ней освоиться.

Впереди, рядом с Шелленбергом, такой же легкой походкой, оживленно переговариваясь, шагал профессор Вернер Гейзенберг. Удивительное внешнее сходство наводило на мысль, что оба слеплены из одного теста. Стояла необыкновенная тишина, даже птиц не было слышно, и стук каблуков об асфальт резонировал в воздухе.

— Пусть даже все эти блоки вдруг будут захвачены врагом, никому не дано понять целое: они увидят лишь звено большого эксперимента — например, герметичный блок, вытяжную систему. Но они не смогут понять его истинное назначение, полагая, что мы либо зашли в тупик, либо до сих пор возимся с сепаратором или, в лучшем случае, все еще эксперементируем с котлами, — скороговоркой сыпал Гейзенберг, и естественная, мальчишеская улыбка не сползала с его губ. — Это относится практически к любому объекту, даже к реальному заводу по обогащению урана. — Он вдруг прыснул со смеху. — Могу себе представить физиономию Бора, если он узнает о моих разногласиях с Дибнером. Больше дрязг, больше пустых слов! Пусть все перегрызутся между собой! Вы молодец, — Не забудьте завтра сказать об этом рейхсфюреру, — отреагировал Шелленберг. — Ему приятно будет узнать, что в рейхе сохранилось вольтерьянство. Вообще говоря, у вас набралась отличная коллекция слухов и сплетен, но важно самим в них не запутаться.

— Или самим в них не поверить.

Они рассмеялись.

— Как ваше плечо? — неожиданно спросил Шелленберг.

— Что? Плечо? Ах, это… Откуда вы знаете? — Действительно, три дня назад, вешая в своем доме гардины, он упал и слегка повредил плечо.

Шелленберг не ответил и сразу заговорил о другом:

— Мне бы хотелось, дорогой Вернер, чтобы рейхсфюрер увидел положение дел таким, какое оно есть, без прикрас. Ему нужно понимать, что на создание бомбы уйдет время. Год, если я не ошибаюсь? Но и излишне драматизировать, разумеется, не следует.

— Конечно, оберфюрер. А вы парадоксальны, — засмеялся Гейзенберг. Он внезапно замер на месте и повернулся к идущим следом за ними. — Нет, нет, это, конечно, хорошо, что вам так кажется, — обратился он к Глобовицу, который выразил Эзау сомнение в том, что пригодное к использованию оружие массового поражения может не появиться в обозримой перспективе, поскольку досконально не изучен процесс управляемой ядерной реакции. — Значит, мы хорошо маскируемся. Однако реальность не такая удручающая, как вы думаете. — Он сдвинул на затылок пижонскую широкополую шляпу. — Есть у кого-нибудь мел?

— Да, у меня, — полез в карман Вайцзеккер. — Возьмите, пожалуйста.

— Спасибо, коллега.

Гейзенберг присел на корточки и принялся чертить мелом на асфальте.

— Вот смотрите. Представьте себе кусок металла, примерно такой. Это — уран-235, если изготовить его в большом количестве. Что произойдет? Правильно, внутри начнется размножение нейтронов, причем в таком безумном объеме, что они не будут успевать покидать его поверхность. За долю секунды большая часть вещества расщепится и высвободит невероятную массу энергии. Бах! — Он изобразил взрыв. — А теперь подумайте: что, если всю эту энергию вместить в некую замкнутую оболочку? Для простоты восприятия пусть это будет металлический снаряд. — Он сделал выразительную паузу и заключил: — Вот вам бомба.

Он встал, вернул Вайцзеккеру мел, отряхнул ладони и обезоруживающе улыбнулся.

— И какого она может быть размера? — поинтересовался Глобовиц.

— Ну, не знаю, — пожал плечами Гейзенберг. — Может, с мяч. Баскетбольный. А может, с двухэтажный дом.

— Так в чем же проблема? — удивился Глобовиц.

— В самой малости. Как получить такое количество урана-235, чтобы запихнуть его в баскетбольный мяч? Или — в двухэтажный дом? Если это будет дом, то стены выдержат цепную реакцию, но никакой бомбардировщик его не поднимет. А если мяч, то оболочка разлетится еще до начала реакции. Как добиться, чтобы инициирующий заряд не дробил урановую начинку, а трамбовал ее в плотную массу? Много задач, господин капитан. Потому-то Пауль Хартек испытывает ультрацентрифугу, Отто Ган исследует расщепление ядра, Карл Клузиус ищет способы разделения изотопов, Вальтер Боте занимается бетатронами, Курт Дибнер пытается завести «урановую машину» и так далее. — Гейзенберг подошел к Глобовицу и положил ему руку на плечо. — И вся эта слаженная работа, господин капитан-цур-зее, направлена к решению одной задачи — сделать оружие, которое надежно защитит нашу Германию от новой версальской катастрофы. Идемте. Вы всё увидите сами.

— Не опасно оставлять на асфальте такие рисунки? — спросил Глобовиц.

— Ну, если только кто-то сфотографирует их из стратосферы, — рассмеялся Гейзенберг. — Но ни таких самолетов, ни таких фотоаппаратов пока не изобрели. — Он повернулся к Шелленбергу: — Или я чего-то не знаю?

Оберфюрер сделал незаметный знак Майеру, и все двинулись дальше. Гейзенберг с оберфюрером немного подотстали. Неожиданно Гейзенберг остановился, удержав за руку своего спутника. Тень мучительной скорби упала на его лицо. Он буквально впился в глаза Шелленберга.

— Вальтер, — совсем тихо сказал он, — послушайте… мы в шаге от создания самого страшного оружия в истории человечества, способного погубить тысячи… нет, сотни тысяч человеческих жизней. И прежде чем сделать этот шаг, я спрашиваю себя: существует ли моральное оправдание моей работе? — Видно было, что он старается справиться с волнением. — Вы умный человек, Вальтер, вы не похожи на ваше окружение и конечно же понимаете: можно верить в Бога, можно не верить, но мир уже не будет прежним… Мы открываем ящик Пандоры. Однажды встав на этот путь, нам с него уже не сойти никогда.

Шелленберг не отвел глаза и выслушал его, не перебивая. Когда тот умолк, он взял его под локоть и так же тихо и доверительно ответил:

— Что ж, вы тоже должны понимать, дорогой Вернер, что это гонка. Как вы думаете, сколько времени американцы будут ковырять в носу, прежде чем решат сбросить урановую бомбу на Берлин, если сделают ее первыми? Верно: они не будут ковырять в носу ни секунды. И то, что происходит в Берлине и Гамбурге во время налетов вражеской авиации только затем, чтобы посеять ужас среди мирного населения, покажется нам детской шалостью, невинным аттракционом.

Если, конечно, мы успеем о чем-то подумать. Я не знаю, терзаются ли моральными сомнениями ваши коллеги в Лос-Аламосе или спят по ночам спокойно, но как разведчик точно знаю одно — они спешат. — Он помолчал секунду и повторил: — Это гонка, дорогой профессор. Это — война.

— Хорошо, — неуверенно кивнул Гейзенберг, — хорошо, я вас услышал… — Это была неправда: он чувствовал себя звеном гигантской машины, несущейся в пропасть. Пастор в Гросс-Берене дал нравственный ответ, Шелленберг — политический. Но между тем и другим он не видел истины, к которой, как к твердой земле посреди трясины, могла приникнуть его мысль. Гейзенберг вздохнул и решил перевести разговор в другую плоскость: — Но осуществить подрыв установки в те сроки, о которых вы говорили, мы не успеем. Это невыполнимо. Их надо отодвинуть, по крайней мере, на пару месяцев.

— На пару месяцев? Чем это вызвано?

— Первое — местность. Предложенный участок в Польше не очень подходит: разноуровневые холмы, перелески. Да и жителей там многовато.

— Вы пытаетесь мне угодить? — добродушно съязвил Шелленберг. Мало кому это было известно, но Гейзенберг знал, что жена Шелленберга Ирэн наполовину полька.

— Ну, что вы… — Гейзенберг не поддержал шутку. — Просто другой вариант в Белоруссии — Полесье, кажется? — представляется нам более подходящим. Болотистая местность, жилья нет на сотни километров. К тому же будет радиоактивное заражение территории. Понимаете, прежде чем испытывать установку, нам надо провести калибровочный тест. Скажем, взорвем около ста тонн тротил-гексогеновой смеси, в которую введем радиоактивные вещества. На всё про всё уйдет лишних два-три месяца. Мы, конечно, рассчитали взрыв математически. Но это теория, а на практике — всё может быть несколько иначе и даже совсем по-другому. Так вот, наш тест позволит воссоздать примерную картину взрыва и распределения радиоактивных остатков. Ну и еще мы откалибруем датчики для регистрации ударной волны.

— Вот и скажите об этом рейхсфюреру во время завтрашнего визита, — легко согласился Шелленберг и ласково похлопал его по плечу. — А я вас, так и быть, поддержу.

Ни с того ни с сего с окрестных деревьев, отчаянно каркая, одновременно взметнулась черная воронья стая. Оба они невольно задрали головы.

— Похоже, время жатвы… — обреченно промолвил Гейзенберг.

— Что? — не понял Шелленберг.

— Нет, ничего. Это я о своем.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8,

РСХА, IV управление, Гестапо,

2 августа

Имея в своем распоряжении шесть радиоперехватов из Нойкельна, сличая и анализируя их, Кубель-Рекс уверился в том, что все они переданы одним радистом. На это указывали и одинаковый почерк, и один и тот же алгоритм шифрования. Более того, ему оказался знаком и сам алгоритм, на основе которого составлялись шифровки, — этот алгоритм был положен в основу тех донесений, которые кодировал он сам, находясь в подполье. То есть, предположил он, неизвестный радист, вполне возможно, получил систему шифрования из того же центра. Кубель никому ничего не сказал и продолжил рыть.

Запись радиограммы выглядела как несколько рядов четырехзначных и пятизначных групп цифр. Пятизначные числа могли быть частью любого шифра. А вот четырехзначные что-то напоминали Кубелю. А что, если попробовать применить к ним алгоритмы, в разное время полученные его группой из Центра? Причем сам Центр мог находиться в любой точке мира, даже на соседней улице. На кого работала группа, знал лишь резидент, участники же подполья были соратниками в борьбе с нацизмом и дальше группы не высовывались. Но Кубель догадывался, что, вероятнее всего, это могут быть русские.

Он упорно воспроизводил и тестировал все кодовые блокноты, с которыми когда-либо работал. В первом четырехзначном числе берем две первые цифры, размышлял Рекс, а во втором — две последние. Отлично, что получается? Все цифры не превышают числа 41… Допустим, шифровка на родном языке. В немецком алфавите 26 букв, значит, к каждому номеру буквы в шифровке прибавляется число 15.

Похоже, что так… Нет, совсем не то — выходит какая-то абракадабра. А если применить сюда шифр Цезаря, скажем, с циклическим сдвигом на восемь позиций?.. Нет, опять не то. А на пять?.. Да, кое-что сходится… А что же с пятизначными цифрами?.. Думать, думать, думать…

С мыслью об этом Кубель ложился спать и просыпался, он до печенок замучил дешифровальщиков из своего отдела Форшунгсамт, но и сам потерял голову. Все это время он ни разу не приложился к бутылке, не думал о еде, мог говорить только о работе, и даже приставленные к нему девицы, как ни старались, не могли его растормошить. Талантливый радист, Кубель отдался профессиональному азарту с маниакальной страстью заядлого игрока.

Как только часть текста первой шифровки стала ему понятна, он бросился к Шольцу, минуя дверь своего непосредственного начальника.

— А почему только одна? — спросил Шольц.

Кубель снисходительно усмехнулся. С видом обессилевшего гения он полулежал в кресле, держа в руке бокал коньяка, которым его поощрил Шольц.

— Я подумал, это срочно, — ответил он. — На расшифровку других передач требуется больше времени. Пока я уловил основной алгоритм, схватил, так сказать, систему шифрования. Но! только для первого, вот этого сообщения. Вы, конечно, не знаете, но наш пианист в каждом донесении меняет шифр. Я его обязательно раскушу, но не всё сразу. Сейчас я устал. Мне нужен отдых, горячая ванна и легкий вечерний флирт.

— То есть вы уверены, что пианист один?

— Конечно. Фонограмма всех шести перехватов показывает один почерк. Просто он меняет позывные, частоты, шифр.

— Уже семь, — уточнил Шольц.

— Что? — не понял Рекс.

— Семь перехватов. Добавился еще один.

Шольц нацепил очки и стал читать. Текст был следующий: «Из достоверных источников стало известно, … …… ……… ……… ………… …….……… … обогащения урана изотопом U-235.

Установка строится возле Фрайбурга ………… … …… …….

Перед обогащением смесь изотопов урана переводится. ………… … ….…… … представляет собой каскад из тысячи центрифуг.

В каждой установлен ротор …… … ……. … ……… …… иглу, которая зафиксирована в подпятнике, погруженном в масляную ванну ………. ………… ………………… ……… ……… …… …… …… …… … раскрутка до рабочей скорости также производилась посредством магнитного поля. …… ……. ……… ……… ……… получить не удалось».

Внимательно просмотрев текст, Шольц поверх очков уставился на Кубеля.

— Зачем вам столько баб, дружочек? — спросил он. — Вы так совсем истощитесь на консервах и водке.

Кубель самодовольно хмыкнул:

— Напротив, женщины придают мне сил. Я чувствую себя большим и недобрым. То, что надо для нашей с вами работы. Особенно когда противник уже виден в прицел моей винтовки.

— Что Венцель сказал об этом? — ткнул пальцем в шифровку Шольц.

— Пока ничего. Я решил, что для вас она интереснее, вот и принес ее сперва вам… А Венцелю покажу после. Если, конечно, вы посчитаете нужным.

Шольц вскинул бровь.

— Покажите, дружочек, покажите, — подумав, разрешил он. — Это хорошо, что вы так доверяете гестапо. Вас ожидает прямой и светлый путь.

В кабинет Мюллера Шольц вошел без доклада, вместе с секретарем, который робко пытался его задержать.

— Генрих, — сказал он, — у меня расшифровка первого перехвата из Нойкельна.

В эту минуту Мюллер как раз обедал принесенным из соседнего ресторана шницелем с картофельными кнедлями, сидя за столом для совещаний. Он махнул рукой секретарю, чтобы тот удалился, и кивнул Шольцу на место напротив.

— Садись, раз пришел, но шницель только один. Если хочешь, есть кофе и анисовая водка.

Шольц сел в кресло и положил перед Мюллером лист с расшифровкой Кубеля.

— Пока — вот. Кое-что, кое-что. Однако есть резон пораскинуть мозгами.

Продолжая жевать, Мюллер начал читать текст, но сразу же замер с куском во рту и отодвинул тарелку в сторону. Он пробежал обрывки донесения трижды, выделив ключевые слова: изотоп урана-235, установка, Фрайбург, каскад центрифуг.

— Черт побери, Кристиан, — взяв себя за подбородок, пробормотал он.

— Вот именно, — подхватил Шольц. — Очевидно, шифровка касается урановой темы. Какой-то ротор, каскад, магнитное поле. Что там у нас возле Фрайбурга?

Мюллер встал, одернул китель, взял лист с текстом и пересел за письменный стол, являвший собой визитку технократа: ручка, бумага, лупа, блокнот, пресс-папье — все расположено в геометрическом порядке. В его тяжелой, коротко стриженной, крупной голове с бешеной энергией завертелись факты, сопоставления, лица, персоны, отсылки к хранящимся в памяти досье, объему которых мог позавидовать имперский госархив. Шольц молча ждал и только бесшумно барабанил пальцами по столу. Наконец, он не выдержал:

— Как думаете, Генрих, стоит показать рейхсфюреру?

Под пронзительным взглядом Мюллера Шольц прикусил язык: такие решения находились в исключительной компетенции группенфюрера. Но Мюллер ответил:

— Зачем? По нашему ведомству, насколько мне известно, урановые вопросы курирует Шелленберг. У него все полномочия. Он отчитывается перед рейхсфюрером. А мы, гестапо, следим за внешним контуром безопасности. Так решил Гиммлер. С точки зрения безопасности это, — он потряс зажатой между пальцами бумагой, — напоминает утечку. Но а если это игра? Если на то имеется санкция рейхсфюрера?

— Тогда у нас будет жалкий вид, — согласился Шольц. — И что вы предлагаете?

— Подождем, — сказал Мюллер, вычищая языком остатки мяса в зубах. — Проявим осторожность. К чему заряжать револьвер холостыми патронами, когда намереваешься из него стрелять? Пусть наш друг увязнет покрепче.

— Неизвестно, что в других шифровках. Рекс говорит, в них сбиты коды.

— Пожалуй, это надолго. Рексу придется поднажать. Припугни его, отбери выпивку, девок выкинь, пусть поживет анахоретом. А мы пока подумаем, с кем имеет смысл говорить об этих утечках. — Мюллер сделал паузу и добавил: — Даже если их не было.

— Хорошо, Генрих. — Шольц поднялся. — Ну, а если это не имеет отношения к ведомству Шелленберга и утечка подлинная?

Мюллер сцепил руки в замок и навалился на локти. Он понимал, что знать больше положенного так же опасно, как оставаться в полном неведении. И жизненно важно точно определить, перед кем и в какой момент обнаруживать то или другое.

— Да нет, Кристиан, что-то связанное с Фрайбургом и центрифугой по обогащению урана упоминалось в связи с делом Шварца. Если я не ошибаюсь, предполагалось запустить эту историю через Эбеля из лейпцигской лаборатории, которого у нас отобрали. Надо уточнить, поскольку я не видел сообщения, а только слышал о нем в общих чертах. Пусть твои люди побыстрее выяснят, о чем идет речь в шифровке и какую ценность представляет эта информация. Если она подлинная, если Шелленберг здесь ни при чем и слив осуществили какие-то нелегалы, будем дырявить мундиры для новых наград, но мне надо знать адресата. Поставь на уши всех, но притащи мне радиста. Живого, Кристиан, только живого. Тогда и поговорим.

— Понимаете, возможно, это все-таки русские.

— Тем более подождем, — с нажимом отрезал Мюллер и тоже поднялся. — Я еще понимаю, заигрывать с томми, — ухмыльнулся он, — но с иванами — это все равно что голой жопой сесть на раскаленную плиту. Я тоже считаю, что мы унюхали подпольную ячейку. Но чью? Не спеши, Кристиан, мир полон неожиданностей.

Он проводил Шольца до дверей и прежде, чем открыть их, спросил:

— Помнишь, в Мюнхене, был у нас осведомитель? Звали его… мм… Клоп. В миру — Эдриан Борн. Худенький такой. Похож на профессора.

— Не понимаю, как вы можете их всех запоминать?

— Вот он, когда сдавал нам явки коммунистов, любил повторять: только не бейте их, они хорошие ребята.

— О чем вы? — удивился Шольц.

Мюллер усмехнулся:

— А черт его знает. Так, на ум пришло.

Рука его потянулась было к ручке двери, но задержалась.

— И вот еще. — Он опять схватил себя за подбородок. — Что с этим отельером из СД, полуиспанцем? Хартман, кажется?

— Да, им плотно занимаются. Но пока без особых результатов.

— Настало время их получить. — заключил Мюллер. — Возьми его за рога. Поиграй с ним в корриду. Красная тряпка у тебя, кстати, имеется. Его досье — мне на стол. Пока всё. Действуй.

За глаза шефа гестапо частенько характеризовали так: баварец с психологией пруссака. И это не было комплиментом. Это звучало как предупреждение об опасности.

Постояв минуту возле кабинета Мюллера, Шольц уверенно направился по коридору в левое крыло второго корпуса, где в подвальном этаже размещались камеры предварительного заключения и комнаты для допросов. По дороге он так задумался, что наскочил на чью-то секретаршу, и потом долго подбирал вместе с ней разлетевшиеся в разные стороны документы. Красный от смущения, он передал ей собранные бумаги.

— Какой я неловкий! — виновато сказал Шольц. — Стоит мне увидеть красивую девушку, как сразу теряю голову. Надеюсь, я вас не очень задержал?

— О, нет, ничего страшного, — пролепетала она, одной рукой поправляя растрепавшуюся прическу. — Это бланки для секретариата. Я бы собрала их сама.

— Ни в коем случае! В Германии еще не перевелись джентельмены.

По чугунной лестнице, отзывавшейся на каждый удар каблука напряженным гулом, Шольц спустился в подвал, предъявил удостоверение вытянувшемуся перед ним охраннику и медленно пошел по коридору, всматриваясь в номера на дверях камер. Возле 25-ой он остановился, посмотрел по сторонам, затем — на часы и толкнул дверь.

Навстречу ему со стоявшего в центре комнаты табурета вскочил оберст-лейтенант в кителе без ремня. Лицо его, напряженное и бледное, выражало смесь достоинства и страха. Это был Людвиг Хайко из аппарата уволенного с военной службы по формальным причинам генерал-майора Остера, который теперь не мог заступиться за своих сотрудников. Его не арестовали, а пригласили на допрос в гестапо в связи с подозрениями в антигосударственной деятельности, а именно — в необдуманных выступлениях на офицерских собраниях, где Хайко, соответственно доносам, выступал за насильственное свержение Гитлера.

— Садитесь, оберст-лейтенант, садитесь, прошу вас, — доброжелательно заговорил Шольц и даже прихватил одервеневшего Хайко за плечи. — Да не сюда. Вон два кресла со спинкой. Там и сядем. Прошу вас, прошу.

Хайко неуверенно последовал за Шольцем.

— Какое отвратительное место, — поморщился тот. — Если не удалить влагу со стен, появится плесень. А вывести ее — у-у-у — с ума сойдешь. Я со своим подвалом полгода боролся. Один умный старичок посоветовал мне медный купорос с известкой. Я добавил туда лимонную кислоту, но все равно — пришлось повозиться! А вы как, никогда с этим не сталкивались?

— Что? — искренне не понял Хайко.

— Ну, ладно, это все пустяки. — Шольц нажал кнопку на столе и через несколько секунд в дверях вырос охранник. — Вот что, голубчик, — обратился к нему Шольц, — принесите нам пару чашечек кофейка с имбирным печеньем. И побыстрее. Любите имбирное? — спросил он у Хайко. — Вечный аромат Рождества.

Тот с усилием кивнул.

— Вы ведь, кажется, баварец? — поинтересовался Шольц.

— Да, я из Бамберга.

— Бамберга? Вот это да! Выходит, мы земляки. Я ведь тоже из Бамберга. Родился в Бамберге и прожил там до совершеннолетия, пока родители не купили усадьбу под Мюнхеном. Я сразу почувствовал в вас что-то знакомое. Мы, бамбергцы, отличаемся от других немцев чем-то неуловимым, не находите? Где вы там жили, мой друг, в Бамберге?

— На Якобсплатц.

— Да мы с вами соседи! У моего отца на Матернштрассе был писчебумажный магазинчик. Не попадался вам?

— Как же, — слегка оживился Хайко, — я помню. Рядом с лавкой мясника Шнайдера? Очень хорошо помню. Тетради, ручки… Помню.

— Быть может, мы с вами там встречались, а? Я любил разбирать старые журналы. Сидел на втором этаже и листал, листал… Сейчас и не вспомнишь всего, но этот запах! — Шольц закатил глаза. — Запах старой бумаги — он и теперь кружит мне голову. Столько вопросов! Столько ответов! Должно быть, лавочка моего отца помогала вам собираться в школу?

— Конечно. — На щеках оберст-лейтенанта проступил оживленный румянец. — Ваш магазин был на соседней улице. Если не ошибаюсь, наши отцы даже знали друг друга по имени.

— Ну, вот видите, как тесен мир. Что может быть лучше нашего Бамберга! Помните, какие восхитительные булочки выпекали две сестры-старушки в маленькой Венеции? Я не скажу, как называлось их кафе, но помню, что они умели гадать на кофейной гуще. И всегда, вот именно что всегда предсказывали удачу.

— Там еще велосипедная мастерская была, — неуверенно вспомнил Хайко. — Мы стащили у них велосипед и до вечера катались, пока нас не поймали.

Шольц жизнерадостно расхохотался. И у Хайко на губах проступила слабая улыбка.

Вошел охранник, принес кофе и блюдце с печеньем. Шольц разлил кофе по чашкам.

— О, я же не представился! — спохватился он. — Шольц. Кристиан Шольц. Пейте кофе, пока горячий. — Он отхлебнул из своей чашки. — И нет, я не участвую в вашем допросе. Я вообще тут мимоходом, поскольку у меня возник один небольшой, но очень важный и для меня вопрос. Для меня — и для вас… Попробовали печенье? Ну, как?

— Вкусно, — упавшим голосом ответил Хайко. Он чувствовал себя сломленным.

— Вопрос простой, — продолжил Шольц, — но, как я уже сказал, очень важный. Ответ на него напрямую связан с вашей судьбой, дорогой мой земляк. Поэтому постарайтесь ответить на него прямо и без утайки. Вам знакомо имя Франсиско Хартмана?

— Это мой давний товарищ. Он хороший человек.

— Хороший, хороший, прекрасный человек, — замахал руками Шольц и даже подавился кофе. — И безупречный соратник, партиец! Но вот что я хочу знать — и не пытайтесь ввести меня в заблуждение, дорогой мой, — скажите, что связывает нашего Хартмана с теми людьми из абвера, с которыми вы и ваши друзья вынашиваете планы, скажем помягче, переустройства жизни в Германии?

— Понимаете, я не…

— Тихо-тихо-тихо, — прижал палец к губам Шольц и бросил взгляд на часы. — Пока вы не совершили роковую ошибку, я добавлю еще один вопрос, уточняющий, чтобы вам легче было собраться с мыслями и верно оценить собственные перспективы: передавал ли Хартман вашим друзьям конфиденциальную информацию?

Глаза Хайко затравленно забегали. Он дважды сглотнул, растерянно провел ладонью по лицу, затем залпом допил кофе и после непродолжительных мучений совести глухо забормотал:

— В силу своего положения… в силу возможностей, которые дает ему его положение… Он много общается с иностранцами… Хартман иногда помогает найти взаимопонимание между абвером и кем-то из внешнего мира… Он делится… А что в этом особенного?..

Шольц вскочил с места и быстро подошел к двери, где на минуту замер.

— Ничего, — сказал он. — Поверьте, ничего. Главное, что меня интересовало, я услышал. А остальное вы расскажете моим коллегам. Прошу простить, но я вынужден удалиться. Дела.

Дверь со скрипом открылась и в камеру вошли дознаватель в чине гауптштурмфюрера и невысокий человек в кожаном переднике с небольшим саквояжем в руке. Оба вытянулись перед Шольцем и отдали честь. Тому всегда нравилась театральность.

Берлин, Шарлоттенбург,

отель «Адлерхоф»,

3 августа

Это был вторник. Вторники Хартман старался посвящать исключительно делам отеля и, как правило, проводил в нем весь день. Во вторник все были начеку, стремясь произвести на управляющего лучшее впечатление, ибо в августе 43-го любое место в действующем берлинском отеле — тем более в таком, как «Адлерхоф», — можно было считать небесным подарком судьбы. На этот раз пришлось разбирать июльскую отчетность, в которой обнаружилась крохотная недостача в разделе поставок. Хартман вызвал в свой кабинет обоих администраторов и бухгалтера и устроил им разнос, обязав провести аудит до вечера следующего дня.

Также он заглянул на кухню и в подвальные залы, где постановщик танцев и по совместительству администратор обоих ресторанов итальянец Ник Понтеросси, чертыхаясь, как синий забулдыга, проводил репетицию кордебалета. Дело в том, что четыре из восьми танцовщиц в одночасье упорхнули с офицерами кригсмарине куда-то на побережье, даже не удосужившись получить расчет, и их заменили девицами, которых Понтеросси буквально подобрал на улице. Они ничего не умели, хотя и клялись, что полжизни провели на танцполе, не попадали в такт, нелепо дрыгали ногами и на сцене смотрелись не так привлекательно, как на тротуаре. Понтеросси был в отчаянии и готов был придушить каждую из них по очереди.

Завидев Хартмана, который с озабоченным видом пробегал мимо, он кинулся к нему, как будто полномочия управляющего могли повлиять на способность девиц к ритмичному танцу.

— Porco cane! Stronzo![11] — завопил он, взбивая руками воздух. — Stronzo, черт побери! Дерьмо!

— Ничего не желаю слышать, — отмахнулся Хартман, не задерживаясь. — Делай, что хочешь, но сегодня вечером девки должны плясать.

— Но они ничего не могут, Франс! Ни-че-го!

— Сам их сюда притащил. Вот и выкручивайся.

— Дерьмо! Merda![12] Эти дуры меня обманули. Облапошили! Им просто нужны деньги и хороший паек. Да-да, хороший паек! С тобой такое тоже может случиться.

Франс остановился и отчеканил так, что услышали все:

— Вот это вряд ли.

Вечером в «Адлерхофе» ждали важных бонз из Верховного командования сухопутных сил, прибывших в Берлин с Восточного фронта. Намечалась большая попойка.

— Они все блондиночки, эти немки — я и купился, accipicchia[13]! — не унимался итальянец. — Смазливые мордашки, курносые носики — с ума сойти! А поболтаешь с полчасика — обычные торговки рыбой. Fischweib[14], черт меня побери! Что мне делать, Франс?

— Заставь их плясать, — отрезал Хартман, удаляясь. — У тебя не так много обязанностей. Хочешь, не корми, не давай денег. Или — пляши сам.

— Но я не могу! — донесся жалобный голос Понтеросси. — Я толстый!

Проходя по коридору в свой кабинет, Хартман задержал взгляд на пожилой уборщице, которая неподвижно стояла возле окна, тяжело опираясь рукой о подоконник.

— Марта? — обратился он к ней. — Что случилось?

— Ничего, господин Хартман, — засуетилась та, — я сейчас закончу уборку.

Хартман сделал шаг в сторону, но что-то удержало его.

— Может быть, вам плохо? — спросил он, приблизившись к женщине, которая явно не находила в себе сил, чтобы приняться за работу. И тут он увидел: в ее глазах стоят слезы. — Что произошло?

Каким-то детским рывком, не разжимая кулак, Марта протерла глаза.

— Ах, господин Хартман, вы знаете, полгода назад я получила извещение о гибели моего сына, — сказала она, глядя в окно. — А сегодня утром от него вдруг пришло письмо. У меня чуть сердце не выскочило.

— О, это большая радость, фрау Зипфель.

— Нет, господин Хартман, беда в том, что письмо датировано декабрем. Оно доставлено не по почте. Его принес солдат, его товарищ, раненный там же, под этим Сталинградом.

— Позвольте?

Он деликатно взял из ее кулачка смятый лист бумаги. Молодой фельдфебель писал матери, безуспешно стараясь скрыть от нее ужас смерти: «Дорогая мама, мне очень тяжело писать тебе это письмо, потому что я больше не уверен, что когда-нибудь вновь увижу тебя. Если есть на земле ад, то тогда я в аду. Мы деремся, но теперь я не понимаю, для чего мы это делаем. Кто-то очень сильно ошибся насчет русских. Иногда мне кажется, что здесь нас ненавидит каждый камень. Как-то мы захватили госпиталь, а когда зашли в операционную, по нам открыли огонь. Причем не только хирург, но и санитарки, и даже солдат на операционном столе, которому только что (без наркоза!) отняли ногу. Погиб мой товарищ Йоахим. У меня больше не повернется язык назвать их недочеловеками. Сегодня на ужин у нас мороженая конина без соли и вообще без каких-либо приправ. И это вкусно! Еще мы запекаем в масле ржаную муку — получается отличный омлет. Иногда я молюсь, мама, чтобы выбраться отсюда, пусть даже с ранением. И еще я молюсь за тебя. Ты там смотри, не плачь, не рви себе сердце…»

— Идите домой, Марта, — сказал Хартман, вынув из ее руки швабру. — Я зачту вам два дня как рабочие.

Заглянув на задний двор, используемый как кладовка для ненужных вещей, он уже намеревался бежать дальше, как внимание его привлек стоявший в самой глубине старый, ржавый «Хорьх», который всё как-то недосуг было вынести, откуда доносились странные звуки. Быстрым шагом Хартман приблизился к машине и дернул дверцу на себя. На него уставились четыре испуганных глаза, принадлежащие Джорджи Танцуй-ноге и рассыльному Отто Сюргиту. На месте отсутствующего сиденья стоял жестяной ящик, на котором красовался нехитрый натюрморт: бутылка хорошего французского коньяка, пара рюмок, консервная банка с дымящимися сигарами и игральные карты.

— Что, ребята, — язвительно прищурил глаз Хартман, — хотите завести этот рыдван и сбежать?

— Куда? — развел руками Джорджи. — У него и мотора нет.

На бледном лице Отто мгновенно сложилась гримаса честного раскаяния.

— Простите, господин Хартман, — забормотал он, торопливо выбираясь из автомобиля. — Больше этого не повторится, обещаю вам. Просто у меня выдалась свободная минутка. Вот и…

Напялив на голову служебную шапочку, Отто, спотыкаясь, засеменил внутрь отеля.

— Родственные души найдут друг друга даже в муравейнике, не так ли? — покачал головой Хартман. — Хорошее местечко облюбовали, голубки, ничего не скажешь. Тихо, сухо и, главное, прохладно.

— Да мы же так, по мелочи. На сигареты, — не совсем стойким голосом оправдался Джорджи.

— Из-за карт парень уже влип в переделку. Я взял его на работу, чтобы этого больше не было. А ты, как паук, тащишь его обратно.

— Брось, Франс. — Джорджи сунул сигару в рот и глубоко затянулся. — Каждый тонет сам по себе. Мы с ним родственны только в этом.

Джорджи хотел было сказать, что на днях застукал Отто подглядывающим за кабинетом Хартмана, когда оттуда выходил молодой блондин в форме унтерштурмфюрера, но передумал, решив, что это пустяки.

Сидя за рабочим столом в своем кабинете, Хартман в сотый раз прокручивал в памяти последний разговор с Шелленбергом, в котором тот несколько туманно обозначил свои намерения в ответ на запрос тех структур, что стояли за Виклундом. Хартман всегда держал в уме фразу, сказанную Гесслицем: «Центр не интересуют наши соображения. От нас ждут точных данных». Он откинулся в кресле, заломил руки за голову и положил ноги на стол.

Как и раньше, они встретились в служебной квартире на Инвалиденштрассе один на один. Шелленберг имел озабоченный вид, совсем не шутил, привычная улыбка ни разу не появилась на его губах. Он сам сварил кофе в большой турке, чтобы хватило на несколько чашек, и поставил ее над горящей свечой.

— Как вы считаете, — спросил Шелленберг, — они действительно думают, что через Эбеля могут выйти на меня?

— Во всяком случае, они готовы попробовать.

— А не решат ли они, что мы подставляем Эбеля?

— Всё может быть. Но не думаю. Это — правдоподобно. Заручившись вашей заинтересованностью, Эбель предлагает мне выйти на вас. Я ведь все-таки из СД. Когда через меня они получат прямой контакт с вами, тогда и станут анализировать — с учетом того, конечно, что вы им дадите. К тому же Эбель работает в узком сегменте научных задач. Он сольет всё, что знает. И будет не нужен.

— Хорошо. — Шелленберг отпил кофе и глубоко затянулся сигаретой. — Тогда получается, это они подставляют Эбеля?

— Нет, — покачал головой Хартман. — Они подставляют меня. И это нормально. Еще раз: тема, о которой идет речь, настолько важна, что, если, контактируя с вами, они получат реальную информацию, которую можно проверить, диалог будет продолжен при любых вводных. Но только по урановой теме. Ваш вес дорогого стоит.

Шелленберг долго молчал. Потом спросил:

— Но почему они должны будут поверить, что с моей стороны это не игра? Только лишь потому, что я вас сразу не арестовал?

— Моя персона тут ни при чем. Они поверят вам хотя бы потому, что у них на руках важный козырь. Им известно о ваших контактах с представителем американской разведки Хьюиттом в Стокгольме, которому вы предлагали партнерство.

Хартман сказал это, чтобы побудить Шелленберга к действию. Никто — ни Виклунд, ни резидент СИС — не передавал ему эту информацию. Она поступила к нему из Москвы. И открыв ее, Хартман отрезал себе перспективу — ликвидация таких свидетелей была делом времени.

Шелленберг никак не отреагировал на слова Хартмана, будто не услышал их, и заметил, не меняя тональности в голосе:

— Помимо прочего, они могут решить, что вы — двойной агент.

— Могут, — согласился Хартман. — Я это согласовываю с ними. Понимаете, всё будет зависеть от качества информации, которая пойдет либо через меня, либо… через иные каналы. Что ни делай, но до определенного момента это и будет выглядеть как игра. А после … там будет ваша очередь сдавать карты.

Они говорили еще какое-то время. Наконец, Шелленберг выдохнул, загасил недокуренную сигарету и поднялся.

— Как канал оперативного диалога, это любопытно, — усталым тенором промурлыкал он. — Передайте Виклунду, что Эбель говорил со мной и что я его услышал. — Он остановил на Хартмане изучающий взгляд и добавил: — Будьте предельно, предельно аккуратны, Хартман… Да вы и сами все отлично понимаете.

С улицы понесся вой сирен. Шелленберг поднялся, подошел к зеркалу возле входной двери и, глянув в него, поправил галстук.

— Благодарите Бога, — сказал он на прощание, — что Гитлер не стал сокращать время между сигналом воздушной тревоги и налетом. Об этом его просил Шпеер, чтобы рабочие на оборонных предприятиях не разбегались слишком рано.

Хартман полулежал в кресле, курил сигару, подаренную ему Шелленбергом, и пускал в воздух кольца из дыма. Проанализировав свой диалог с шефом СД, то, как он говорил, жестикулировал, слушал, Хартман пришел к убеждению, что Шелленберг решил начать сепаратные переговоры с Западом, используя в качестве аргумента реализацию урановой программы рейха. Скорее всего он действовал под «крышей» Гиммлера, а это значит, что СС пробило стену недопонимания с союзниками Сталина.

Раздался телефонный звонок. Учтивый голос портье доложил:

— Господин Хартман, в холле вас ожидает посетитель.

Спустившись вниз, Хартман издали поймал взгляд портье, который указал ему на невысокого, сутулого, лысоватого человека в старомодном коричневом костюме, который скромно провалился в кресло в самом дальнем углу зала. Энергичной походкой Хартман подошел к нему.

— Добрый день. Могу я вам чем-то помочь?

Незнакомец не встал, не изменил позы, но приветливо улыбнулся и показал на место рядом с собой.

— Можете, господин Хартман. Присядьте, пожалуйста, прошу вас.

Хартман сел и остановил на нем вопросительный взгляд.

— Шольц. Гестапо, — с какой-то грустной интонацией представился тот. — Давненько хотел с вами познакомиться.

— Вот как? — вскинул брови Хартман.

— Но, знаете, всегда требуется повод, чтобы не выглядеть навязчивым.

— Надо понимать, вы его нашли?

— Да. — Поджав губы, Шольц достал из портфеля тонкую папку. — Вернее будет сказать, повод нашел меня сам. Вы же сейчас работаете с оберфюрером Шелленбергом?

Хартман жестом прервал его, покрутил пальцем возле уха, предупредив таким образом о прослушке, и указал на двери, ведущие в сад.

— Давайте пересядем, господин Хартман, — догадавшись, подхватил Шольц. — Здесь слишком душно. Такое лето в этом году, от жары спасу нет.

По пути в сад Шольц успел высказать Хартману свои соображения насчет выращивания чайных роз в городе.

— У вас, видно, нет чайных роз. Если надумаете завести, помните: они не любят холода, на зиму их обязательно нужно обрезать, прикапывать, а то и накрывать.

— Должно быть, у вас большой опыт, — польстил ему Хартман.

— Маленький садик в Кёпенике, — расплылся в виноватой улыбке Шольц. — Только розы. Посадите, не пожалеете.

Они расположились на двух стоящих друг против друга скамьях под легким навесом из дикого винограда. Шольц мысленно оценил предусмотрительность Хартмана. Он вынул из папки лист бумаги.

— Скажите, не попадался ли вам на глаза вот этот текст? К сожалению, мы располагаем лишь фрагментами, но, может, вы его узнаёте?

Хартман конечно же узнал шифровку, составленную Шелленбергом для передачи в СИС якобы от имени Эбеля.

— Думаю, об этом вам лучше спросить оберфюрера Шелленберга, — сказал он, но с таким выражением на лице, по которому Шольц должен был догадаться — этот текст ему безусловно знаком.

— Вот как? Интересно. — Шольц сложил руки на груди, из садовника-любителя превратившись в строгого школьного воспитателя. — Это радиоперехват, полученный нами в ходе рутинной операции. Скорее всего ничего не значащий пустяк или дезинформация. И что нам теперь с этим делать, скажите на милость? Ведь оберфюрер Шелленберг не отчитывается перед гестапо, в то время как гестапо обязано отчитываться перед группенфюрером Гиммлером. Может выйти нелепая путаница.

— Но при чем же тут я?

— Как? И это говорите вы, человек, делом доказавший свой патриотизм? Вы, оберштурмбаннфюрер СС? В трудную годину нам всем надо действовать заодно, хотя бы потому, что хоть мы, может, и не очень большие друзья, но враг-то у нас один. И драться с ним надо вместе.

— Логично. — Хартман тоже сплел руки на груди. — Хотя, по мне, так вы пытаетесь в лесу искать деревья. СС — единый организм, прообраз нацистского государства. В нем всё сопрягается сообразно общей цели. Разве не так?

— И все же, дорогой друг, и все же… Будемте реалистами — люди, всё портят люди с их человеческими слабостями. Служение общей цели не исключает недоразумений, которые мы, стражи рейха, обязаны упорно и незаметно исправлять.

— И что же все-таки вы хотите от меня?

Подбородок Шольца поднялся вверх, в глазах блеснул холодок. Он не стал ходить вокруг да около и тихо, но твердо сказал:

— Ваша работа на господина Шелленберга должна стать прозрачной для тайной государственной полиции.

Они уставились друг на друга, словно выжидая, кто первым нарушит молчание.

— Хотите знать больше? — Со стороны Хартмана последовала выразительно долгая пауза, указывающая на внутреннюю борьбу. Наконец, он вскинул голову: — Тогда гарантируйте мне защиту от Шелленберга. У меня нет уверенности, что по завершении операции с англичанами я не буду устранен. Шелленберг техничен, — добавил Хартман. — Ему не нужны лишние уши.

Шольц вытянул руку и доверительно похлопал Хартмана по колену.

— На этот счет можете быть абсолютно спокойны, — с видом друга заверил он. — Вы слишком ценный для тайной полиции сотрудник, чтобы мы могли допустить ваше исчезновение. Иначе мы рискуем потерять не только уши, но и глаза… Ох, простите, — всплеснул он руками, — я назвал вас сотрудником гестапо… Или я ошибся?

— Нет, уважаемый Шольц, — покачал головой Хартман. — Пожалуй, что нет.

Шольц ободряюще улыбнулся, порылся в портфеле и протянул ему блокнот:

— Тогда — это вам. Страницы пронумерованы и защищены водяными знаками. Игры с врагом, который бомбит наши города, далеко могут завести, не правда ли? Мы поможем вам выплыть, господин Хартман. — Он сделал серьезное лицо и поднял ладонь. — Слово ценителя чайных роз.

Хартман уже раскланивался с Шольцем в холле отеля, когда перед ними, с чемоданами вновь прибывших постояльцев в руках, выскочил Отто Сюргит. Увидев их, он вытянулся в стручок и, казалось, отдал бы честь, если бы выпустил из рук багаж. Мазнув его безразличным взглядом, Шольц протянул Хартману руку, а Хартман скупым жестом приказал Отто идти туда, куда шел.

— И прекратите обыскивать мой кабинет, — прощаясь, сказал Хартман. — Поверьте, ничего интересного вы там не найдете.

— Вот видите, — просиял Шольц, — как нам всем недостает профессионализма.

Если бы Хартман учел, что шифровка могла быть считана с донесения Ханнелоры, он бы немедленно остановил работу группы. А Шольц, если бы понял, что донесение отправлено дважды из разных точек города, тотчас же арестовал бы Хартмана. Но ни тот, ни другой не подумали об этом.

Берлин,

6 августа

В дни, когда, проломив самую мощную за все годы войны систему обороны, части Красной Армии выбивали остатки оккупационных войск фельдмаршала Моделя из Орла, когда армии Степного фронта генерал-полковника Конева в кровопролитных уличных боях выжигали танковые подразделения Эрхарда Рауса, дом за домом отбирая у немцев Белгород, и впервые с момента германского вторжения над Москвой взмыли гроздья праздничного салюта, знаменующего освобождение двух русских городов, в это самое время бомбардировщики Королевских ВВС Великобритании при содействии военно-воздушных сил США стирали в порошок портовый Гамбург, избрав точкой сброса для первых бомб шпиль церкви Святого Николая.

Почти неделю город подвергался таким массированным налетам, каких еще не бывало. Новшеством стало круглосуточное бомбометание, когда англичане атаковали ночью, а американцы днем, не давая времени на передышку, чтобы разгрести завалы. Как правило, сперва на крыши домов летели фугасы, а следом — зажигательные бомбы. Сотни «Ланкастеров» «Галифаксов», «Стирлингов», «Веллингтонов», точно всадники Апокалипсиса, шли ревущими эшелонами с бомбовым вооружением, предназначенным для создания эффекта огненных бурь — усугублявшихся небывалой жарой ураганных ветров, которые возникали спустя некоторое время после налета, ибо тушить пожары было некому. Высота пламени достигала полусотни метров, смерчи создавали многокилометровый тепловой циклон; они, как по лыжне, на бешеной скорости неслись по улицам, сшибались на перекрестках, образовывая огненные смерчи, сметая все на своем пути. Здания, фонари, брусчатка, коммуникации — всё разрушалось и плавилось под их натиском; тысячи людей оказались накрыты гигантским пылающим колпаком, и те, кому не посчастливилось мгновенно сгореть в его пламени, задыхались в бомбоубежищах из-за выгорания кислорода и раскаленного воздуха.

Своими авианалетами на Гамбург англосаксы до тонкостей отшлифовали искусство коврового бомбометания, возведя его в ранг военной доктрины, чем никогда не грешили русские. И если в ходе кровопролитных боев за Орел и Белгород Красной Армией было уничтожено, по совокупности, около семи тысяч солдат вермахта, то шестидневные бомбардировки Гамбурга западными союзниками унесли не менее пятидесяти тысяч жизней простых людей: стариков, женщин, детей.

То, что на рубеже июля — августа творилось в Берлине и пригородах, не поддавалось описанию. Казалось, ад, принесенный нацистами на землю СССР, бумерангом вернулся в рейх. Все дороги, ведущие к городу, улицы, транспорт, сады и скверы были забиты оборванными, обожженными, шокированными людьми, как будто все население Гамбурга одновременно переместилось в окрестности столицы. Самое тяжелое впечатление оставляли дети, многие без родителей, грязные, перепуганные, беспомощно озирающиеся по сторонам, в руках некоторые сжимали справку идентификации, выданную потерявшими голову от такого наплыва активистками женской партийной организации НСФ. Вокзалы походили на разоренные муравейники; в гулком просторе дебаркадеров крики, плач, визги, проклятия, ругань свивались в густой рёв, напоминавший органное крещендо под сводами Берлинского собора. То и дело его прорезал тонкий истерический смех девчушки с обгоревшими руками. Ком вещей упал на пути, и прибывающий поезд в прах размолотил чьи-то последние пожитки. Толпа сжалась, выдохнула — и забыла. Какой-то старик в пальто и грязных пижамных штанах пытался что-то сказать пробегающим мимо него людям. Его не замечали, как будто его и не было вовсе. Берлин, и сам отбивающийся от налетов, не мог помочь всем, многие озлобились и желали уже вернуться назад, на свои руины, чтобы там пытаться как-нибудь выживать, не надеясь ни на чью поддержку. Страх и растерянность витали над толпами, слухи плодились один катастрофичнее другого, и все чаще люди не стеснялись в выражениях, когда всуе упоминали действующий режим.

У Зееблатта сломалась машина, и к важным пациентам ему теперь приходилось ездить на трамваях, поездах, автобусах, если кто-то из знакомых не предлагал ему свой автомобиль, так что ужас происходящего он вынужден был наблюдать во всей его неприглядной откровенности. Глядя на обессиленных, похожих на дикарей, часто израненных людей в обгоревших лохмотьях, прижимающих к себе испачканные сажей чемоданы и тюки, слушая их жесткие, нелицеприятные высказывания в адрес не только островных обезьян, разбомбивших цветущий город, но и тех, кто не смог их защитить, Зееблатт угрюмо думал о том, о чем вполголоса говорили многие: война скорее всего проиграна, и один только Бог знает, к чему это все приведет.

Поначалу Зееблатт колебался и даже думал посоветоваться с кем-то из своих высокопоставленных пациентов. То, что хотел получить от него Хартман, отчетливо попахивало гильотиной. Собрать нужные сведения в столь короткий срок было проблематично, но в каком-то более-менее сносном формате, пожалуй, вполне даже возможно. Да и риск, если разобраться, был минимальным: с некоторыми персонами из научных институтов, к которым проявил интерес Хартман, у Зееблатта сложились человеческие, даже дружеские отношения, и темы, в той или иной мере касающиеся урановых поисков, время от времени всплывали в абсолютно нейтральных разговорах. Надо было только аккуратно вывести на них, что-то уточнить, чему-то удивиться, чем-то восхититься — а там, глядишь, все само упадет в руки, как перезревшее яблоко, и никаких подозрений это ни у кого не вызовет.

К тому же угроза Хартмана перевешивала опасность подобных манипуляций. Рейх определенно не терпел мужеложства, приравнивая его к угрозе нации. Из памяти еще не стерся скандал с главнокомандующим сухопутными силами фон Фричем, которого обвинили в гомосексуальной связи. И хотя Фрич сумел доказать, что это ложь, своего доброго имени восстановить ему так и не удалось. Ходили слухи, что и лидер штурмовиков Рем поплатился жизнью не столько по политическим причинам, сколько из-за его противоестественных связей с подчиненными. Да что Рем! — двоих коллег Зееблатта, тоже врачей, застуканных в объятиях друг с другом, без шума и лишних церемоний отправили на перековку в Дахау, где они бесследно исчезли. От всего этого волосы вставали дыбом. Самого Зееблатта, как известного врача, неоднократно привлекали к дискуссии о необходимости принудительной кастрации уличенных в «сексуальных взаимоотношениях между мужчинами»; он даже консультировал по теме стерилизации через блокаду семенных канальцев и точно знал, что варварская кастрация без всяких дискуссий и научных изысков уже проводится в концлагерях. По всему было ясно, что Хартман загнал его в угол. Потеря свободы с возможным применением к нему самому разработанных им же методов «нейтрализации» — это уж как минимум, не считая утраты имущества, работы, репутации, милого сердцу Олафа из шведского посольства.

«Надо потребовать у этой сволочи из «Адлерхофа» какую-нибудь бумажку, в которой будет указано, что я им помогал, — подумал Зееблатт. — Пригодится».

Берлин, Пфлюгштрассе, 11,

8 августа

Невзирая на жесткие предупреждения и даже угрозы начальства, Кубель свалился-таки в беспробудный запой. И хотя Шольц, следуя указанию Мюллера, распорядился убрать из квартиры Рекса все спиртное, а также отозвать приставленных к нему девиц, Кубелю не стоило большого труда раздобыть у спекулянтов дешевого шнапса и заместить гестаповских фройляйн парой голодных уличных шлюх. Упоенный своим успехом, Рекс посчитал, что заслужил право на небольшую передышку. Никто, кроме него, не смог расшифровать донесение из Нойкельна. Никто и не сможет, уверился Кубель и позволил пагубным страстям себя пришпорить.

Какое-то время ему удавалось дурить голову своему боссу Венцелю, убеждая того, что в одиночестве ему плодотворнее думается, пока на третьи сутки Венцель не позвонил Рексу вечером (поскольку не дозвонился ни утром, ни днем), чтобы согласовать часы оперативного совещания на завтра. На свою беду к этому моменту Кубель прочухался и, лежа в постели, безуспешно пытался сообразить, где он и что, вообще, происходит. Чтобы прекратить сумасшедший треск телефона, отдававшийся в голове пулеметными очередями, рука Кубеля машинально сдернула трубку.

— Здесь Венцель, — ледяным тоном выбил шеф отдела дешифровки Форшунгсамт, с трудом сдерживая раздражение. — Я не могу вас найти целый день. Чем вы там заняты?

Кубель разинул пересохший рот и не смог выдавить ни слова. Тогда он ткнул в зад спящую рядом с ним женщину, которая, очнувшись, захныкала: «Ну дай поспать, я уже не могу, отстань от меня, извращенец эдакий», — и пинками отправил ее на кухню за выпивкой. Пока она бегала, тяжело стуча голыми пятками по скрипучим доскам, Рекс долго, натужно кашлял.

— Что у вас там происходит? — не выдержал Венцель, сорвавшись на крик. — Кубель! Где вы там? Ответить немедленно!

Кубель схватил принесенную чарку водки, опрокинул ее в рот и судорожно прижал трубку к уху.

— Да, слушаю вас, — еле ворочая языком, отозвался он; перед глазами у него поплыли радужные круги. «Будешь мандаринчик?» — предложила полуголая толстуха, которую Кубель видел впервые.

— У вас что там, бабы? — зловеще спросил Венцель.

Кубель проигнорировал вопрос, вынул из пепельницы окурок, щелкнул зажигалкой, затянулся и, сосредоточенно глядя в потолок, поинтересовался:

— А который сейчас час?

— Семь! — рявкнул Венцель.

— Семь вечера или семь утра?

Это было последнее, что могла вынести нервная система немолодого подполковника. Он мгновенно осознал, что за прошедшие три дня работа не продвинулась ни на йоту, что Шольцу сказать нечего…

— Я тебе дам семь утра, я тебя накормлю мандаринчиком… я тебе устрою, — прошипел он и осторожно положил трубку на рычаг, изнывая от ярости. Затем вызвал адъютанта.

— Значит, так, — распорядился он и нервно хрустнул суставами пальцев, — возьмёте дежурный наряд и — на квартиру к Кубелю. Пулей! Адрес — у секретаря. Возьмёте его, и в наручниках, — он сделал паузу, — в наручниках! — сюда. Если хоть пикнет, хоть словом будет сопротивляться, дурить, орать, разрешаю врезать по морде. Привезете с синяком под глазом или в пасти не будет зуба — я вас извиню.

Пока служебный «Опель» Форшунгсамт мчался на Пфлюгштрассе, в квартире Кубеля разгоралось веселье. Поймав на радиоле волну с легкой американской музыкой, он заставил обнаруженных у себя дома девиц, раздевшись догола, отплясывать перед ним запрещенный в рейхе свинг. Девицы не умели, Кубель им показал, после чего те с хохотом и постельным визгом принялись выделывать кренделя под «Бас сходит с ума» Альберта Аммонса, при этом успевая подъедать остатки тушенки в рассыпанном по столу зеленом горошке. Ползая на четвереньках, Кубель кусал их за ягодицы и требовал пить шнапс за здоровье парижских жеребчих и берлинских прелестниц.

— Суки! — орал он. — Суки! Я вам покажу, почем у Кубеля яйца! Вы что, думали, купили Кубеля? Съели? Нате! Это Кубель купил всех вас — пять пфенигов на барахолке! Давай без Кубеля, давай, Венцель, сука! Поглядим, на что сгодятся твои мозги без Кубеля! А Кубель погодит! Спешить некуда! Шнапса мне, дуры! Водки! Хотите жрать — пляшите!

Когда посланный Венцелем наряд взбежал на шестой этаж, из квартиры Рекса лилась «Быть счастливым» вражеского Гленна Миллера, слышался звон посуды и истерический смех. Адъютант подполковника принялся колотить в дверь кулаком. Кубель обратил внимание на стук только тогда, когда девицы повисли на нем, указывая на дверь. В пьяной голове Рекса произошло замыкание: ему вдруг почудилось, что в дом ломятся бывшие сообщники по подполью, чтобы пристрелить его за предательство.

— Чта-а? — взревел он, пятясь в глубь комнаты. — Маки? Маки? Ну, гады, давай, давай ко мне! — Он схватил лежавший на шкафу молоток. — Кубеля так не возьмешь! Давай один на один, суки красные!

Адъютант подполковника прислушался к звукам, доносившимся из квартиры, с недоумением пожал плечами, потом махнул рукой и скомандовал:

— Раз Венцель приказал доставить его в наручниках, ломайте двери, ребята.

Под визг забившихся под столы девиц входная дверь с треском вылетела вместе с косяком и грохнулись на пол, окутавшись клубами пыли. Вместе с ней внутрь ввалились трое солдат, за которыми следовал адъютант Венцеля в звании обер-лейтенанта. Увидев их, Рекс прижался к балконной двери, сжимая в руке молоток.

— Кубель, — крикнул обер-лейтенант, — не валяйте дурака!

Мокрый, вызывающе оскалившись, со слипшимися волосами, Рекс затравленно огляделся, затем ударом ноги открыл балкон и спиной назад ступил на него, не выпуская из виду незваных гостей. Обер-лейтенант сделал к нему шаг:

— Кубель, послушайте…

Глаза Кубеля вспыхнули пьяным безумием. Он хрипло выкрикнул что-то нечленораздельное и размашисто вскинул над головой молоток, который потянул его назад: равновесие покачнулось, шаркнули подошвы — ноги Кубеля взметнулись над низкими перилами балкона. Все бросились к окнам. Рекс лежал в траве газона, нелепо подломив колени, похожий на выброшенную куклу. Тело судорожно выгнулось, словно он пытался изменить позу, грудь тяжело и натужно вздымалась. Он был жив.

Берлин,

9 августа

В первые дни августа восточная кампания вермахта резко изменилась. Советские войска Брянского фронта при содействии войск Западного и Центрального фронтов ликвидировали Орловский плацдарм германской группы армий «Центр» и заняли Орел. Одновременно войска Степного и Воронежского фронтов прорвали линию обороны противника и овладели Белгородом. Трезвые головы отдавали себе отчет, что на советско-германском фронте произошел перелом и отныне вермахт будет только отступать.

В послании Сталину Рузвельт выразил свой восторг — настолько же искренний, насколько вынужденный: «В течение месяца гигантских боев Ваши вооруженные силы своим мастерством, своим мужеством, своей самоотверженностью и своим упорством не только остановили давно замышлявшееся германское наступление, но и начали успешное контрнаступление, имеющее далеко идущие последствия…» Прочитав послание, Сталин небрежно отбросил его: «Вместо того, чтобы болтать, пусть бы лучше подумал о втором фронте».

К этому моменту англо-американские союзники практически захватили Сицилию, не встречая особого сопротивления по негласной договоренности между сидящим в американской тюрьме гангстером Лаки Лучано и боссом сицилийской мафии доном Кало. Занятый орловско-курской операцией, Гитлер распорядился вывести свои войска с острова, чтобы усилить оборону материковой Италии, которая, по сути, уже вышла из войны.

В те дни по радио Геббельс в угрожающей манере вещал: «Да, линия фронта германской армии незначительно сокращается, но это дает нам преимущество сосредоточиться на ключевых направлениях нашей победы. Да-да победы! По сути дела, Германия уже выиграла эту войну и теперь обязана защитить свои завоевания». Геббельс и не догадывался, какую язвительную иронию вызывали его выступления в народе.

Вот и сейчас, сидя в фойе кинотеатра «Палас», где у него была назначена встреча с Зееблаттом, Хартман с удовольствием прислушивался к болтовне каких-то водителей, пивших пиво за стойкой перед сеансом.

— Слушал вчера хоромоногого, — говорил один из них, вытирая ладонью пивную пену с губ, — так у нас, оказывается, победа! Как в том анекдоте, слыхали? Приходит к доктору парень. Башка вся замотанная, бинты в крови. Еле доплелся до стула. Сел. Доктор спрашивает: «На что жалуетесь?» — «Да вот, голова болит».

Зееблатт влетел в фойе за минуту до начала сеанса. Огляделся, увидел Хартмана, изменился в лице и деревянным шагом проследовал в зал. Хартман прошел за ним и сел через одно место в последнем ряду.

— У нас есть успехи? — тихо спросил он, когда свет в зале потух.

Зееблатт порывисто сунул ему в руку маленькую записную книжку:

— Вот, возьмите, здесь кое-что, — влажным шепотом затараторил он. — И больше я ничего не смогу, ничего. Если еще хоть раз я спрошу у них про это… эту тему, меня заподозрят. А значит и вас тоже, Хартман, и вас. У меня кровь в жилах стынет. Имейте в виду, я не железный. Я ничем таким не занимался. Я даже ребенком в шпионов не играл.

— Успокойтесь, Зееблатт, я посмотрю, что здесь. И если это имеет какую-то ценность, мы с вами больше не увидимся. Впрочем, чтобы все уточнить, нам все-таки придется встретиться еще раз.

— Я могу рассчитывать на ваше понимание? — всхлипнул Зееблатт.

— До известного предела… Да не трусьте вы так. Ваши скелеты истлеют в вашем шкафу.

— Какие скелеты? — ужаснулся Зееблатт.

— Противные.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8,

РСХА, IV управление, Гестапо,

9 августа

В состоянии бешенства лицо Мюллера каменело, кровь отливала до синевы на скулах, губы вытягивались в напряженную нить. Тогда говорил он очень тихо, внешне оставаясь спокойным, но только один раз, переспрашивать настоятельно не рекомендовалось, так что подчиненным приходилось что было сил напрягать слух, дабы не пропустить ни слова. В его облике возникала монументальная неподвижность кобры, холодным взглядом парализующей свою жертву.

— Что значит выпал с балкона? — еле слышно спросил Мюллер. — Он жив?

— Так точно, — прошелестел Венцель, сидя на краю стула так, будто стоял навытяжку: его пригласил в кабинет главного Шольц, чтобы иметь возможность закрыться от неприятных вопросов.

— Должен ли я понимать, что он не в состоянии продолжать работу?

— Он сейчас в «Шарите». Его осматривают врачи. — Венцель кашлянул в кулак. — Но даже беглый осмотр показал, что потребуется время для реабилитации. Поврежден позвоночник…

— Меня не интересует состояние здоровья вашего агента. Насколько я понимаю, это именно он нащупал шифр к перехватам в Нойкельне?

— Так точно.

— То есть ключ у него?

— Так точно.

— Следовательно, дешифровку других перехватов в скором времени можно не ожидать?

Венцель достал из кармана платок и протер лоб.

— Будут мобилизованы лучшие силы Форшунсамт. Я уверен, что они справятся.

— Уверены? Это хорошо. В какие сроки?

— Полагаю… неделя.

Мюллер расцепил пальцы и слегка прихлопнул ладонями по столу.

— Договоримся так: через неделю ваши криптографы предоставят результаты. Если этого не произойдет, мы рассмотрим вопрос о вашем соответствии занимаемой должности. Со всеми вытекающими.

— Слушаюсь, группенфюрер.

— Кстати, почему вы не изолировали этого Рекса, как я приказал?

Венцель бросил беспомощный взгляд на Шольца, который сохранил невозмутимо-отстраненный вид, и обреченно выдохнул:

— Он сказал, что в домашней обстановке ему лучше работается. От него зависел успех, вот я и позволил… Но предварительно наши сотрудники изъяли оттуда все спиртное. Да и женщин мы от него убрали…

— Убрали… — На скулах Мюллера вздулись желваки. Неожиданно тонким и резким голосом он приказал: — Из «Шарите» Кубеля вышвырнуть.

— Слушаюсь… Куда?

— Куда хотите. Хоть в ближайшую канаву. Пусть в ней и сдохнет. Нам надо лечить немецких солдат, а не прогоревших агентов, к тому же ни на что уже не годных.

Отпустив ослабевшего от переживаний Венцеля, который, уходя, чуть не упал, зацепившись сапогом о край ковра, Мюллер резко поднялся, обошел стол и сел в кресло напротив Шольца. Усилием воли он едва сдерживал раздражение.

— Вот как с такими вояками выигрывать войны? Ни характера, ни форса.

— Он хороший специалист, — осмелился возразить Шольц.

— Брось, — отмахнулся Мюллер. — Время специалистов закончилось. Настало время героев. Хватило бы ума держать их в нужном русле, чтобы не наломали дров, и ладно.

— Для этого у нас есть рейхсляйтер Геббельс.

— Помилуй Бог, когда какому-то тщеславному петуху кажется, что утро никогда не наступит, если он не прокукарекает, так это же не значит, что мы должны сверять по нему часы. Хотя в последнее время он кричит как-то особенно пронзительно. Не иначе как пробил час задуматься о кораблях и крысах… Хочешь выпить? Мне доставили отличный шотландский виски. С дымком. — Шольц предсказуемо отказался. Мюллер подошел к шкафу, достал оттуда бутылку и плеснул немного в стакан. — А я, пожалуй, выпью… Говорят, его любит Рузвельт. Но я не верю. Он пьет коктейли. Как баба.

Мюллер вернулся в кресло.

— Черт меня побери, Кристиан, если я понимаю логику возни Шелленберга с этим Хартманом. Кубель точно не знал, на кого работает. Это могли быть американцы. А если так, то — что же получается? — Шелленберг ведет игру с нами, тогда как мы думаем, что это англичане?

— Интереснее было бы знать цель игры.

Одним глотком Мюллер ополовинил порцию виски и спросил:

— А надо ли нам тратить время на расшифровку этих донесений? Поскольку мы установили, что все они писаны Шелленбергом, пусть Хартман вспомнит содержание — хотя бы в общих чертах.

— Тут есть одна несуразица. — Шольц нахмурился. — Странность. Я спросил у Хартмана, сколько донесений было им передано? Он сказал — четыре.

— И что?

— Но их-то ведь семь. И по мнению Кубеля, все они выбиты одной рукой.

— Как же это понимать? Либо лжет Хартман, либо…

— Либо у Шелленберга есть еще один выход на лондонскую сеть.

— Но это невероятно… — Мюллер задумался. — Тогда три шкуры спусти с Венцеля, но мне нужен текст других донесений.

— Вы полностью отметаете вероятность игры с русскими?

— Нет, не полностью. Но оставим эту версию в резерве. Она смотрится слишком экзотично. Довольно будет, если наш полуфранцуз вышел на американцев. Это уже скандал. Важно распознать его намерения. Не то, что он пишет, а то, что он хочет. Понимаешь?

— Конечно.

Мюллер встал и прошелся по кабинету. Остановился и продолжил:

— Надо понять, насколько далеко действия Шелленберга расходятся с санкцией, выданной ему Гиммлером. И в какой мере его активность расходится с интересами рейха. То бишь — фюрера… — Он нагнулся к Шольцу и очень тихо добавил: — И совершенно не важно, знает об этом рейхсфюрер или нет. Доподлинно надо понимать одно: расходится ли его санкция, данная Шелленбергу, с директивой фюрера?

Шольц почувствовал, как у него кровь отхлынула от лица, и молча склонил голову.

— Между прочим, мне только что доложили, что расшифрованные Кубелем данные подлинные и имеют стратегическую ценность, — сообщил он, чтобы дистанцироваться от слишком скользкой темы.

— Тем более. А пока… даже если бы мы хотели взять Хартмана, нам потребовались бы серьезные основания, чтобы не вызвать гнев Гиммлера на свою голову.

— Хартман наш.

— Знаю, — буркнул Мюллер и замер на месте. Шольц понял, что совещанию пришел конец, тяжело поднялся, пригладил оттопырившийся сзади китель и, ссутулившись, поднял руку: «Хайль». Мюллер не ответил и продолжал стоять на месте, о чем-то напряженно думая.

— Лучший способ развязать узел — топор, — наконец произнес он. — Пусть даже если по пальцам. Гадать можно до бесконечности. Нужен кто-то, кто знает чуть больше других… Радист. Доставь мне радиста. Вот тогда всё встанет на свои места… Возьми его как можешь скорее. Но! — только живьем.

Бранденбург, 30 км севернее Берлина,

10 августа

С автобана стоявший на краю лимонно-желтого рапсового поля «Мерседес» Жана смотрелся незначительной черной точкой. Место встречи было выбрано не случайно: отсюда во все стороны разбегалось сразу несколько дорог и можно было не опасаться присутствия посторонних глаз и ушей. Переполненное знойным цвирканием кузнечиков поле, словно придавленное полуденной жарой, ошеломляло своим неподвижным покоем.

Жан сидел на водительском месте, опустив ноги на землю: шляпа сдвинута на затылок, галстук распущен и свисает с плеч на мокрую от пота сорочку — во рту дымила зажеванная сигара. Его маленькие козьи глазки цепко следили за приближающимся «Опелем» Хартмана. На сиденье рядом под газетой на всякий случай был спрятан револьвер.

Хартман гнал машину на предельной скорости, оставляя за собой пыльное торнадо: через два часа на Инвалиденштрассе у него была назначена встреча с Майером, где предстояло обсудить очередную порцию информации, подготовленную Шелленбергом. Опаздывать было нельзя. Он остановился в десяти метрах от «Мерседеса» Жана, который, завидев выходящего из машины Хартмана, расплылся в приветливой улыбке, не выпуская из зубов окурок сигары.

— Рад вас видеть, старина. — Он расслабленно помахал рукой. — Идите сюда, пока я тут совсем не растаял.

Это была их вторая встреча с момента вынужденного знакомства, оба без слов понимали: если результат для каждой из сторон не будет иметь конкретной ценности, третьей не бывать. Важно было так обозначить свои возможности, чтобы сохранить перспективу и в дальнейшем разговаривать на равных, не теряя интереса к друг другу.

Хартман ослабил галстук на шее, бросил на сиденье шляпу, снял пиджак, перекинул его через плечо и только тогда приблизился к «Мерседесу». Он прислонился к задней дверце.

— У меня очень мало времени, Жан, — сказал он, пытаясь извлечь пламя из заевшей зажигалки. — Постараемся быть предметными.

Жан протянул окурок сигары, Хартман прикурил. Рука Жана заметно тряслась. «Кубинская, — подумал Хартман, вдохнув сладкий аромат дыма. — Скорее всего, Cohiba». Эти сигары можно было купить только на черном рынке, с которым имперская безопасность безуспешно боролась все годы войны. Поговаривали, что сам Геринг покровительствовал подпольной торговле. Во всяком случае, на границе с Италией вагоны с самым разным товаром беспрепятственно проходили германскую таможню под негласным надзором заместителя Геринга Мильха, чтобы затем бесследно раствориться в пучине черного рынка.

На линии горизонта, в точке пересечения автомобильных дорог, тонкий шпиль деревенской кирхи обозначил собой трассу ввысь.

— Вы только взгляните на эту красоту, Иван, — вздохнул Жан, озирая полевые просторы. — Как это просто. Как это грандиозно просто. Кратковременный прилив вечности, как глоток родниковой воды. Такое впечатление, что все это не имеет к нам никакого отношения. — Он опять вздохнул и продекламировал: — «Природы пышное величье, как безразличие врача»… Говорят, пейзажи в России не сильно отличаются от наших?

— Не знаю. Не бывал.

— Не очень тонкий заход, верно? — невесело хмыкнул Жан. — Я это к тому, что наш с вами гешефт должен иметь ориентиры.

— Скорее уж — бизнес?

— Один: один, Иван. — Жан постучал костяшками пальцев по порогу автомобиля.

Хартман открыл дверцу «Мерседеса» и уселся на заднее сиденье в такой же позе, что и Жан, с которым они могли переглядываться через открытое окошко.

— Касательно ориентиров, — сказал он, — согласитесь, тема, которая нас занимает, важна в любом формате. Именно потому мы с вами сейчас и разговариваем.

— Что ж, попробуем. Кто торговал помидорами на рынке в Кале, тот справится и с огурцами.

Хартман взглянул на часы.

— Ну, тогда вот вам свежие огурчики. — Через окно он передал Жану тонкую папку, которую прихватил с собой. — Полагаю, вам известно, что норвежский завод, производящий тяжелую воду в ущелье Верморк, в феврале подвергся атаке британских диверсантов и, по сути, был выведен из строя. Думаю также, что вам понятно назначение тяжелой воды в качестве замедлителя нейтронов в урановом котле. Так вот, в документе, который вы держите в руках, содержатся данные о полном восстановлении электролизного производства воды в Верморке. Там же сведения о размещении заказа на резкое увеличение ее производства от министерства науки. Ну, и подробности.

Это была подлинная информация, полученная им от Шелленберга. Тот не удержался от соблазна вбросить ее англичанам через Виклунда. Хартман не знал, что она является частью масштабного отвлекающего маневра нацистов, рассчитанного на то, чтобы англо-американские союзники не столь рьяно занимались поисками других объектов уранового проекта рейха, взрывая, бомбя и расстреливая «Норск-гидро». В исследованиях немецких физиков тяжелая вода в качестве замедлителя использовалась все реже — ее сменили менее объемные и более эффективные пластины из сверхчистого графита. Но упорное внимание немцев к норвежскому гидрокомбинату создавало у противника иллюзию, что они совершенствуют технологию управления цепной реакцией, опираясь на продукцию завода, и что, если разрушить его, работа немецких ядерщиков остановится. При этом сами британцы, глядя на германских коллег, использовали тяжелую воду с удвоенным рвением.

Хартман не знал этого. Он сдал информацию Шелленберга союзникам затем, чтобы помочь разрушению «Норск-гидро», не подозревая, что, по сути, сдает дезинформацию.

— А это что? — спросил Жан, разглядывая схему на второй странице в папке.

— Это набросок трубы для обогащения урана термодиффузионным методом. Говорит вам это о чем-нибудь?

— Нет, — беспечно мотнул головой Жан. — Что-то вроде упрощенного котла?

— Можно сказать и так, — согласился Хартман, получивший эту схему от Зееблатта.

— А подробности? Технологическое описание?

— Подробности будут, — заверил Хартман. — Но — позже.

— Ага, аванс, надо понимать? — Жан захлопнул папку и бросил ее на сиденье. — Русские в таких случаях любят говорить: долг платежем красен.

Пепел с сигары упал на брюки, и Жан, ругнувшись, поспешно стряхнул его.

— Англичане более категоричны. Они говорят: долг — худший вид бедности. И часто приговаривают: время — деньги.

— Хорошо, — решительно хлопнул себя по коленям Жан, — у меня для вас тоже припасена прелюбопытная новость. Где-то в сентябре, может быть, октябре немцы осуществят испытательный подрыв урановой установки. Место пока еще уточняется. Но известно, что это произойдет на Востоке Европы, скорее всего, в Белоруссии, где-то в районе Гомеля. Тут, — он протянул сложенную вчетверо страничку, — детали и ссылки на источники — в общих чертах, разумеется. — Он вынул изо рта окурок сигары, осмотрел его и бросил под ноги. — Это бомба, Иван. Это — бомба. Акцию курирует СС. Безопасность возложена на гестапо. — Он вздохнул. — Я хочу верить в Бога, старина. Очень хочу. Но чем дальше, тем больше я верю в дьявола.

— Эта информация от Маре? — спросил Хартман.

— Какая разница?.. — замялся Жан, напряженно всматриваясь в горизонт. — Ну, да, предположим, от Маре, раз уж вам так важен источник. А ваша новость откуда?

Хартман поднялся, надел пиджак, выдернул манжеты из рукавов и с максимально приятной улыбкой ответил:

— А вот это уж точно не ваше дело, мой дорогой друг.

Жан сложил пальцы в виде пистолета, прицелился в удаляющуюся машину Хартмана и издал губами глухой звук — пу-у.

Сдул воображаемый дымок над указательным пальцем, затем, кряхтя, уселся за руль, достал из-под газеты револьвер, сунул его под сиденье и повернул ключ в замке зажигания.

В тот же день Гесслиц в составе опергруппы выехал на Гертрудесштрассе, где в огромной квартире многоэтажного дома для состоятельных бюргеров на кухне был обнаружен висящий в петле труп мужчины. Его через окно разглядел сосед из дома напротив, он и вызвал полицию. В квартире все было на своем месте, полный порядок, следов насилия не обнаружено.

Гесслиц обошел висельника кругом. Это был крепкий, ухоженный мужчина средних лет, хорошо одетый, по-видимому, состоятельный: безымянный палец правой руки украшал перстень с темно-синим сапфиром. Один ботинок валялся на полу, табурет откинут в сторону. На лице застыла гримаса ужаса.

— Снимайте его, — распорядился Гесслиц и пошел в кабинет диктовать протокол.

Спустя полчаса к нему вошел пожилой эксперт в висящих на кончике носа очках и бухгалтерских нарукавниках.

— Вилли, — сказал он, — это не самоубийство. У него на шее две странгуляционные борозды, одна — восходящая, а вторая — горизонтальная замкнутая. Его сперва задушили чем-нибудь вроде шнурка, а потом подвесили.

— Вот как? — Гесслиц выбил пальцами дробь по столу. — Если это и убийство, то уж точно не с целью ограбления. Что еще?

— Да мало чего. Разве что пепельница. В ней полно пепла от сигар. А окурков нигде нету.

— Ну, что ж, значит версия самоубийства хромает на обе ноги.

— Я осмотрел его. Это такой, знаешь, плотный пепел. Светло-серого цвета. Скорее даже светло-стального. Понимаешь?

— Кубинские, — кивнул Гесслиц. — Мои любимые. Ты ведь тоже ими баловался, а?

— Я всю жизнь курю папиросы, старина.

— Хм… Какие-нибудь документы нашли?

— Да, паспорт. — Эксперт подтянул очки ближе к глазам и посмотрел в документ. — Какая-то французская фамилия — Маре. Освальд Маре.

Берлин, Вердершер Маркт, 6,

РСХА, V управление, Крипо,

13 августа

Гесслиц встретил Нору после утренней службы на пороге величественной Эммаускирхе, что неподалеку от вокзала Гёрлицер, в которую она ходила всю свою жизнь. Ему нравилось поджидать ее, сидя на каменной тумбе и наблюдая за сдержанной суетой прихожан возле церкви. Когда во тьме высоких дверей под мозаикой Пауля Мона с изображением двух учеников, предлагающих воскресшему Христу передохнуть в Эммаусе: «Останься с нами, ибо день уже на исходе», появлялась хрупкая фигурка Норы с сумкой на локте, Гесслица неизменно посещало чувство благостного покоя. Отбросив недокуренную сигарету, он шел ей навстречу, и в сердце его росло предвкушение радости на ее лице, когда она вдруг увидит его в толпе. «Все в порядке?» — спросит он ее. «Как обычно», — ответит она. Они неспешно пойдут домой, и ее ноги не будут успевать за его размашистой походкой, отяжеленной застарелой хромотой.

Уцепившись за его рукав, Нора в присущей ей удивленной манере говорила:

— Люди вывозят из города детей. С самолетов разбрасывали листовки — уходите. А теперь вот и наши говорят: эвакуируйте детей и женщин, которые не работают в военной промышленности. Пастор тоже советует: увозите детей.

— Ну, вот видишь, мы опять о том же, — подхватил Гесслиц. — Поезжай-ка в Кведлинбург, старушка, хотя бы на неделю. Сестру навестишь, продышишься…

— Детей, Вилли, детей. А! — разочарованно фыркнула она и сразу заговорила о другом, дабы показать, что эта тема закрыта. — Сегодня пастор сказал, что наше терпение будет вознаграждено благодатью. А потом сказал, что оно и есть благодать.

Вот я и подумала: а если станешь роптать, то, что же, откажешься от благодати? Но как не роптать, Вилли, как не роптать, когда кругом такое безобразие?.. Подожди, а где твои часы?

— Дома забыл.

— В прошлый раз я нашла их в цветочном горшке.

— Ну и что, положил, чтоб… не забыть, куда положил.

— А очки? Весь дом перерыл, а держал их в руке… Ох, Вилли, не понимаю, как ты преступников ловишь такой рассеянный?

— Что еще сказал пастор? — кашлянув, сменил тему Гесслиц.

— Ну, что еще? Еще он сказал, что слова, которые приходят к тебе изнутри, намного важнее слов, приходящих к тебе снаружи. Я почти поняла, что он имел в виду.

— Хорошо сказано, Нора. Очень хорошо. А он не дурак, этот ваш пастор.

Рядом с его крупной фигурой Нора выглядела подростком.

Через два часа Гесслиц был уже в штаб-квартире крипо, где, по просьбе начальника отдела VБ, криминальрата Гальцова, принял участие в допросе авторитетного перекупщика краденого по кличке Граф, за которым полиция безуспешно гонялась с самого начала войны. На вид это был вполне благообразный тип пятидесяти пяти лет с модной стрижкой «бокс» или, как говорили в народе, «подзатыльник», густо смазанной недешевым воском «Королевская компанейская помадка», и ухоженными ногтями. Он вел себя вежливо и бесстрашно, очевидно, полагаясь на какие-то связи. Полтора года назад Гесслиц уже допрашивал его в связи с кражей бриллиантового колье из поместья баронессы фон Киршхокенштайн, но тогда за недостаточностью улик дело развалилось, едва начавшись. И вот новая встреча, на сей раз с поличным в виде сумки с драгоценностями, принятой от агента криминальной полиции, и найденной на чердаке упаковки живописных холстов.

На самом деле Гесслица не очень-то волновала уголовная карьера знатного барыги, которого по документам звали Кнопф. Он помнил: 32-й год, август, вечер, из Тиргартена с прогулки возвращается пожилая пара. Он заботливо поддерживает ее под локоть, она озабоченно следит, чтобы он не спешил: ведь у него больное сердце. Выйдя на Бееренштрассе, старики оказываются в толпе демонстрантов с красными повязками на рукавах, на которых изображен сжатый кулак. Им надо пройти по улице прямо, чтобы свернуть в свой переулок; какое-то время они двигаются вместе с колонной. Люди, преимущественно молодежь, поют песни и смеются, и старикам не в тягость шагать рядом. По мере приближения к нужному повороту они перемещаются к краю тротуара, как вдруг прямо из их переулка вылетают организованные группы штурмовиков СА и без каких-либо прелюдий набрасываются на манифестантов. В руках у них кастеты, дубинки, ножи. Испуганные старики жмутся к стене дома, стараясь отделить себя от толпы, но на них обращают внимание возбужденные люди в коричневой униформе…

Когда в составе опергруппы берлинской полиции Гесслиц прибыл на место побоища, ему сразу же сообщили, что, судя по документам, в числе пострадавших оказались его родители. Он нашел их на тротуаре. Отец был мертв, а мать еще дышала и даже время от времени приходила в сознание. Она умерла в клинике «Шарите» через два дня в его присутствии. Дело завели, но очень быстро замяли: только что прошли выборы в бундестаг, на которых партия Адольфа Гитлера заняла первое место, а запрет канцлера Брюнинга на деятельность СА и СС был отменен.

Гесслиц вычислил троих нападавших на своих стариков. Через пять лет один был убит ударом шила на выходе из пивной. Второй, по версии следствия, без очевидных причин повесился в камере полицейского участка в Кройцберге. Кнопф был последним, и его удалось взять только сейчас.

— Ну что такое вы нашли, господа? — устало вопрошал Кнопф, положив ногу на ногу. — Это же русские картины, трофейные. Чего они стоят? Недочеловеки рисуют погоду — подумаешь. Если бы Рафаэль, Кранах, Гойя. А так, какой-то Шишкин, какой-то Ге. Украшение для сельских амбаров. Я бы еще поглядел — не евреи ли? А то — сразу в печь! Мне их солдаты какие-то на толкучке всучили. Купи за десять марок, а то нам девать эту, с позволения сказать, живопись некуда. Я и купил, чтоб помочь парням. А эти ваши железки — так их мне попросту навязали.

Думаете, я не понял, что это ваш человек? Понял, конечно. Но взял. Потому что в другом месте вашему парню башку бы вырвали. У него же на лбу горящими буквами выбито — крипо.

— Прикрой фонтан, Кнопф, — оборвал его Гесслиц. — Ты попал не куда-нибудь, а в отдел VБ1 управления криминальной полиции РСХА. Слыхал про такой? Нет? Преступления, караемые смертной казнью. Тебе, Граф, не шконка светит, а петля на заднем дворе Плётцензее. Так что веди себя соответственно и не хорохорься.

— Его послушать, так мы ему спасибо сказать должны, — осклабился криминальинспектор, стоявший за спиной Гесслица.

— Ты нам тут лекции по искусствоведению читаешь, а о том не подумал, что картины эти вытащили из дома бригадефюрера СС, пока он воевал на Кавказе. И вытащили не дуриком, а по твоей прямой наводке. Я тебя давно веду, Кнопф, много лет, я тебя знаю.

Лицо Кнопфа заметно побледнело.

Во время допроса Гесслица позвали к телефону. Звонили от Небе. Начальник пригласил Гесслица на «аудиенцию». Употребление этого слова означало, что беседа должна пройти вне стен управления, вероятнее всего на соседней Эрепштрассе, в квартире, которую Небе держал для встреч со своей любовницей. С какого-то времени шефа крипо стали одолевать навязчивые опасения, что за ним могут следить, и не только из ведомства Мюллера, поэтому особенно деликатные разговоры он предпочитал проводить в местах, недоступных для прослушки.

Прежде чем уйти, Гесслиц вернулся в комнату допросов и попросил криминальинспектора на минуту оставить его наедине с Кнопфом. Инспектор взял сигареты и вышел покурить. Тогда Гесслиц достал из кармана фото родителей и сунул его под нос утратившему невозмутимость Кнопфу.

— Запомни эти лица, Граф, хорошенько запомни, — сквозь зубы процедил он, — потому что, когда ты будешь подыхать в петле — а это случится очень скоро, это я тебе обещаю, — они будут последним, что ты увидишь в этой жизни.

Гесслиц ожидал, если уж и встретить какую-то женщину на Эрепштрассе, то, пожалуй, комиссара крипо Найди Гоббин, которая, как знали многие, была интимной подругой своего руководителя, однако Небе выпроваживал совсем другую фройляйн — подозрительно юного вида, розовощекую девушку в форме Имперской службы труда. По тому не совсем отеческому поцелую, которым он одарил ее на прощание, можно было догадаться, что они здесь не стихи разучивали.

Девушка смущенно пискнула Гесслицу: «До свидания», и ее каблучки застучали по лестнице, удаляясь.

— Хайль Гитлер, — удивленно пробормотал он, проводив ее взглядом.

— Ох, Гесслиц, женщины меня погубят, — вздохнул Небе, приглашая его пройти в комнату. Образ ловеласа плохо вязался с неброской внешностью провинциального аптекаря, к тому же с повадками услужливого галантерейщика, что, несомненно, было такой же иллюзией, как парик на голове тюленя, ибо трудно было найти в сыске более многоликого и изворотливого человека, чем Артур Небе. Именно эти качества, как ни странно, всегда мешали ему сделать верную ставку при выборе покровителя — ему попросту не верили.

— Для того они и созданы, группенфюрер, чтобы губить нас, — заверил начальника Гесслиц, усаживаясь в кресло.

Небе молча налил коньяк в бокалы и передал один Гесслицу. Он любил разговаривать, стоя, как торшер, напротив собеседника — это давало ему психологическое преимущество.

— Вы знаете, Гесслиц, что по четвергам я обедаю с Кальтенбруннером, — сказал Небе. — Всякий раз это тяжкое испытание для печени. В своем пристрастии к напиткам обергруппенфюрер бывает неудержим. Кстати, вы слышали, что у него степень доктора права? Представьте себе. Многих это удивляет, хотя, как теоретик, он любому завернет извилину. Проблема в том, что в РСХА собрались одни практики. Ему не хватает кампании. Ну, разве что Олендорф, но его напыщенность отталкивает. А Шелленберг его попросту игнорирует, работает напрямую с Гиммлером, что, конечно, задевает нашего Эрни. Я понимаю, что Гейдриха невозможно заменить, но управлять крокодиловой фермой должна не коала, а наиболее крупный аллигатор. Обергруппенфюреру трудно, и мы обязаны ему помогать. Он буквально тонет в рутине.

«Это Кальтенбруннер — коала?» — мысленно усмехнулся Гесслиц: ему было известно, что до своего назначения в РСХА Кальтенбруннер курировал австрийские концлагеря, где пленных истребляли так называемым промышленным методом: шестью разными способами на выбор, включая газовые камеры, — недаром Канарис называл его гориллой с руками убийцы.

Гесслиц еще долго слушал болтовню Небе, потягивал коньяк и терпеливо ждал, когда тот наконец перейдет к делу, ради которого его вызвал.

— Как вам коньяк? — спросил Небе.

— Неплохой, — признал Гесслиц. — Но я всегда предпочитаю пиво.

— О, может, хотите «Бэрен Бокк»? Кажется, есть пара бутылочек. Правда, теплое.

— Благодарю вас, группенфюрер. Вы очень внимательны. Но смешивать коньяк с пивом — дурное дело. Тем более в рабочее время.

— С французским — даже аристократично, — улыбнулся Небе. — Ну, как знаете… Так о чем я? Ах, да, мой обед с Кальтенбруннером. Сейчас, после падения Орла, всех охватило смятение. Вот и обергруппенфюрер… он ведь никогда не сомневался. Мда… Иногда мне кажется, Вилли, что предателей надо ловить не на улицах, а в собственных мозгах. У нас с вами сложились доверительные отношения. В наши дни это дорогого стоит, особенно если они проверены годами. Я вам вот что скажу: если после этой войны границы рейха сохранятся на уровне тридцать третьего года, можно будет считать, что стране просто крупно повезло. Это не моя мысль, хотя я с ней согласен. Это витает в воздухе. Вот я и думаю: если подобные мысли родятся в голове такого глухого аппаратчика, как Кальтенбруннер, то что тогда творится в армии? Тем более что надежды и на такой исход маловато. Ясно, что русские полезут дальше. И как ни крути, есть только две надежды, на которые можно опереться: благоразумие англо-саксов и чудо-оружие, о котором все бренчат, но никто ничего толком не знает.

Небе подошел к окну, зачем-то выглянул на улицу и, заложив руки за спину, вернулся на место.

— На этом фоне у нас идет какая-то невнятная, загадочная возня. Все суетятся, всем не по себе. Мой заклятый друг Мюллер неожиданно получил задание от высшего руководства набрать целый эшелон консервов. Причем не мертвых, как это бывало, а живых. Их отправят куда-то в Белоруссию. Я спросил у обергруппенфюрера, с какой целью мы собираем их по лагерям? Он не знает. Предположил только, что там готовится какой-то эксперимент. Понятно, что Кальтенбруннер просто ретранслирует приказ, никто не хочет с ним советоваться, однако и он проснулся. Ему не нравится выступать в роли безвредного болвана. Кстати, этот же приказ предусматривает привлечение к охране проекта, наряду с гестапо, и нашего ведомства. Хотите еще коньяка?

— Нет-нет, группенфюрер, спасибо. Мне сегодня еще работать.

— Что ж, кофе не предложу — не люблю сам варить и не умею. Так к чему я все это? Да. Наш с вами руководитель всем сердцем и, что печально, мозгами предан рейхсфюреру. Я тоже предан рейхсфюреру. Однако я вижу, что рейхсфюрер не замечает этого. Он делегировал свои симпатии-антипатии узкому кругу лиц — Вольф, Шелленберг. Иногда Олендорф, когда он не в духе, — а он всегда не в духе.

— Это лежит вне круга моих компетенций, но позволю себе заметить, что Вольф и Шелленберг — далеко не ангелы, — вставил свое слово Гесслиц. — За каждым из них водятся грешки, за которые можно поплатиться не только должностью.

— Вам что-то известно? — резко поинтересовался Небе.

— Ходят слухи, группенфюрер. Можно что-то узнать — мир тесный. Я сразу доложу вам, как только хоть что-нибудь подтвердится.

— Хорошо. Эта информация важна для меня, дорогой Гесслиц. Только ни сожительство с родной сестрой, ни кража войсковой кассы, ни что-либо подобное меня не интересуют. Понимаете? Вчера я присутствовал на допросе двух студентов, мальчишек, которые притащили в университет листовки с английской пропагандой. Их крепко побили, они раскаялись, но все равно, думаю, гестапо отправит их на эшафот. Видите, как мало надо для простых людей? Вот что важно, Гесслиц. Вот на что стоит обратить внимание.

Небе опять подошел к окну и посмотрел на соседний дом, украшенный портретом Гитлера с девизом «Мы следуем за тобой». Сокрушенно всплеснул руками:

— Но это ведь только звучит зловеще: Главное управление имперской безопасности. В действительности РСХА — унылая контора, закопавшаяся в бумагах, резолюциях, отчетах, согласованиях. Когда-нибудь эта волокита нас утопит…

Небе говорил долго, путанно, многословно, перескакивал с темы на тему, хмурился и шутил. Но все, что было нужно, Гесслиц услышал. В этом была особая манера Небе доносить нужную информацию. Зная, что Гесслиц имеет выход на людей, причастных к антигитлеровской фронде в вермахте, он, избегая говорить напрямую, вплетал то, что хотел сообщить, в безудержные монологи, предлагая Гесслицу самому уловить нужное.

Еще год назад Небе выразил готовность быть полезным заговорщикам, но умолчал о мотивации и уж тем более побоялся контактировать с ними напрямую. Осторожный, как лис, хозяин крипо давно осознал, что за Гитлером нет будущего и лучшее, что он мог сделать, опираясь на этот вывод, — спасти самого себя. Задача была непростая, учитывая недавнее прошлое, а именно — командование печально знаменитой айнзатцгруппой В в Белоруссии. Рутинные убийства очерствили сердце Небе, в минском лагере для военнопленных и гражданских лиц расстреливали по двести человек в день, а прибывшему с инспекцией Гиммлеру даже стало плохо во время демонстрационной казни, когда евреев сталкивали в яму группами на спины убитых, после чего стреляли в затылок и шею, педантично укладывая их слой за слоем. Небе понимал — большевики этого не забудут, поэтому надо быть с теми, кто возьмет власть в рейхе под крылом англо-американцев.

Новость, которую сообщил Небе, заключалась в том, что в Белоруссии планируется некая акция с привлечением нескольких сотен военнопленных и что отвечать за обеспечение безопасности будет в том числе крипо. Последним Небе подчеркнул свою значимость как ценного информационного источника для заговорщиков.

Берлин, Нойкельн,

15 августа

Шольц умел быть жестким. В той холодной, четкой форме, в какой он передал распоряжение Мюллера предпринять максимальные усилия к задержанию нойкельнского радиста и в кратчайшие сроки предъявить расшифровки его «аккордов», прозвучала недвусмысленная угроза. Ее услышали. Незамедлительно были мобилизованы все возможности Форшунгсамт и служб радиопеленгации, сформирована зондеркомманда, готовая в любой момент сорваться с места. К ее руководству привлекли криминального советника гестапо, гауптштурмфюрера Карла Гиринга, хорошо зарекомендовавшего себя в разгроме агентурной сети «Красной капеллы» в Париже. Венцель отвечал за расшифровку уже имеющихся перехватов — он поставил раскладушку в своем кабинете на Шиллингерштрассе и распорядился доставлять ему еду из солдатской столовой на соседней улице.

Желтый, как осенний лист, Гиринг, невзирая на тяжелую болезнь печени, взялся за работу с напором поршневого компрессора. Первым делом он изучил данные, полученные со стационарных радиопеленгаторов, точность которых составляла пять градусов, что позволило очертить площадь района, откуда велись передачи. Затем внимательно прочитал журналы пеленгации по каждому событию. Потом вызвал к себе начальников поисковых групп и подробно расспросил каждого. Последний раз им удалось сузить круг местоположения передающей станции до семидесяти метров, что соответствовало десяти зданиям.

— Хорошо, — сказал Гиринг. — Начнем сначала.

Он приказал собрать пеленгаторов, с которыми работал в Париже, и сформировать из них взвод. Переодевшись в форму связистов, они приступили к поиску передатчика под видом ремонта кабельной сети. Поиск пришлось вести круглосуточно, сменяя друг друга каждые восемь часов, не только на улицах, но и в тоннелях подземки, и с наблюдательных пунктов ПВО на крышах, и из подъездов домов. За последние дни станция трижды выходила в эфир, но, как обычно, из разных точек района и на столь короткое время, что не успевали даже определить направление. И тогда приходилось заново, на ощупь, методично сужать и сужать круги.

Тем не менее к середине августа подразделениям Гиринга все-таки удалось засечь приблизительное местонахождение передатчика в треугольнике возле церкви Святого Иоанна. Чтобы определить конкретные здания, в которых работает пианист, Гиринг приказал задействовать пеленгаторы малого радиуса действия, а также пустить по окрестным улицам агентов гестапо с переносными станциями в портфелях, способными выявить размещение антенны в многоэтажных домах и определить квартиру по уровню излучения корпусом передатчика. С этой минуты сам Гиринг постоянно находился поблизости от групп, действующих в Нойкельне, куда, по сути, был дислоцирован штаб операции. Он бродил по улицам, сидел в кафе, кормил голубей в скверах, болтал со старухами.

По графику, согласованному с Центром, в воскресение выход в эфир был запланирован на пять часов пополудни.

Было пасмурно, душно, сумеречно, ветер шумел в кронах. Оле зашел к госпиталь в половине четвертого, но там ему сказали, что Ханнелоре заболела и осталась дома. Девушка жила неподалеку, в старом, облезлом особняке, поделенном на четыре квартиры, две из которых на тот момент пустовали.

Поглядывая по сторонам, Оле подошел к ее дому, толкнул незапертую дверь подъезда, легко взбежал на второй этаж и тихонько постучал в дверь. Спустя несколько секунд послышались быстрые шаги и тонкий голос Ханнелоре еле слышно спросил: «Кто там?» Оле улыбнулся:

— Ну, я, конечно. Открывай, Хало.

Ханнелоре тонула в стеганом халате с подвернутыми рукавами, на ногах — толстые шерстяные носки, огромные глаза ее над распухшим носом глядели растерянно и печально.

— Представляешь, простудилась в такую жару, — пожаловалась она. — Еле доплелась до кровати. Врач на обходе говорит: «Дайте градусник». А я ему — шприц. И — в обморок.

Оле прошел в комнату, поставил сумку с рацией на стол и сел на скрипучий стул.

— А температура есть? — спросил он, поеживаясь и нервно поглаживая колени.

— Есть, — всхлипнула она.

— Так… — Он огляделся по сторонам, словно выискивал что-то нужное. — Лечишься? Может, что-нибудь надо? Ты скажи…

— Нет, Оле, ничего не надо. Я поправлюсь быстро. Это обыкновенная инфекция.

— Инфекция… — повторил он. — Угу… Но выглядишь ты…

— Да-да, я знаю, — улыбнулась она. — Зато отдохну. Когда день и ночь на ногах, выглядишь еще хуже.

— А ведь я у тебя никогда не был.

— Да… вот… — Она вскинула руки. — Ничего особенного.

— Мне нравится… Хорошо, уютно… — Он кивнул на пейзаж над кроватью. — Сама рисовала?

— Да нет, что ты? Это так, висело уже. Хозяйское… — Ханнелоре вынула из рукава платок и смущенно вытерла нос. — Ты на всякий случай держись от меня подальше. А то мало ли какая зараза.

— А ко мне зараза не липнет, — усмехнулся Оле. — Я сам — зараза.

— Скажешь тоже. — Губы ее задрожали в жалкой улыбке. — Ты хороший.

Оле опять поежился и сказал:

— Что же нам делать? Я уже место выбрал: за озером, в рощице, там барак в руинах. И обзор отличный — на все стороны. Не дойдешь?

— Ох, Оле, если надо… — Она встала с кровати и сразу села обратно. — А только я мокрая совсем. Зачем нам барак? Здесь никого, только мы с тобой. Давай прямо отсюда, а?

— Отсюда? — Оле вновь огляделся в сомнении. — Я же тут ничегошеньки не обследовал: что вокруг, какие выходы…

— А выхода два: один — с парадной стороны, откуда ты пришел, а второй — с другой, на задний двор. Там сараи, поленница. Как у всех, ничего такого. Улица проходная. Там — тупик. В той стороне — школа. Но она не работает.

Оле подошел к окну, приподнял занавеску и внимательно оглядел окрестности. На улице было пустынно, три-пять пешеходов, слева стоял грузовик без водителя, перекрывший проезд в тупик; справа — арка, ведущая во внутренний двор. Всякий раз, заблаговременно готовясь к очередному сеансу, Оле не только до мелочей изучал местность вокруг, но и продумывал все варианты неблагоприятного развития событий: подготавливал пути отхода, концентрировал в точке передачи средства для возможного отпора. Все это он и проделал применительно к бараку за озером. Но не здесь. Здесь при нем был только «вальтер» и граната М-39, прозванная «яйцом», тогда как в бараке он оставил еще две осколочные гранаты М-24, а также автомат.

Ему не понравилась эта затея, Оле любил порядок и терпеть не мог экспромты. Но он посмотрел на Ханнелоре, такую маленькую, жалкую, она сидела на краю кровати в какой-то покорной позе, сложив руки на коленях, и здравомыслие, которым всегда и во всем руководствовался Оле, дало коварную слабину.

— Ну, ладно, — неохотно сказал он. — Раз уж такое дело… Но — в виде исключения.

Ханнелоре согласно кивнула, подошла к столу и принялась доставать из сумки рацию. Оле шагнул к ней:

— Постой. — Осторожным, почти ласковым движением он отстранил ее. — Давай-ка я сам. Она же тяжелая…

Ханнелоре отступила, но он не нашел в себе силы отнять руки от ее плеч. Она подняла на него свои удивленные глаза.

— Что ты? — беззвучно прошептала она.

На его губах порывисто задергалась смущенная улыбка, в которой просвечивала непривычная для него нежность. Его рука робко коснулась ее волос, щеки, шеи.

— Понимаешь… понимаешь… — силился он сказать что-то очень важное.

— Что? — Она вдруг ответила ему такой легкой, доверчивой улыбкой, что у него перехватило дыхание. — Что?

— А я скажу тебе — что. Я обязательно скажу… — Сердце так и бухало в груди. — Вот отработаем сейчас — и сразу скажу…

Оле взглянул на часы. Пора. Он вынул из сумки рацию, осмотрелся и перенес ее на стоявший в углу столик из-под швейной машинки. Проверил его на устойчивость и положил на рацию листок с зашифрованным донесением, которое передал ему Гесслиц.

— Боже мой! — воскликнула Ханнелора, увидев шифровку. — Тут слишком много. Я и в двадцать минут не уложусь. Оле, тут слишком много.

— Ничего, ничего, — взволнованно успокоил он, — тормознемся минут через десять, подождем немного и дальше поедем легонько. Ты, главное, оборвись на полуфразе, чтобы наши не отключились. Хорошо?

— Какая полуфраза, Оле, здесь же цифры. О чем ты говоришь?

— Ну, ладно, — смутился он, — просто прервемся и подождем. Мало ли…

Вздохнув, Ханнелоре надела наушники, включила передатчик и положила палец на ключ. Через пару минут она вышла в эфир.

Чтобы отдохнуть от предгрозовой духоты, Гиринг зашел в церковь Святого Иоанна, которая, к счастью, оказалась незапертой. Внутри было пусто, лишь старый органист разминал руки, пробегая пальцами по мануалам и наполняя своды обрывками неопределенных аккордов. С трудом переставляя ноги, Гиринг дошел до середины зала и тяжело опустился на скамью. Достал платок и протер взмокшее лицо. Приступы дурноты в последнее время сделались невыносимыми.

Позади послышались гулкие шаги.

— Возьмите, сын мой. Вам плохо?

Гиринг поднял голову. Маленький, румяный, как свежеиспеченная булка, пастор протягивал ему стакан с водой.

— Спасибо, отец. — Гиринг принял стакан и залпом выпил всю воду.

— Уж не больны ли вы? — с заботой в голосе спросил пастор.

— Болен, — подтвердил Гиринг. — И похоже, что умираю.

— Не говорите так. Всё в руках Божьих. Молитесь, делайте добро, и Господь смилостивится, вот увидите. В Евангелии говорится: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят». Бог милостив, сын мой.

— Да-да, отец. Спасибо. Я ничего не боюсь.

Двери с грохотом отворились, и в церковь, оглушительно стуча сапогами, вбежал оберштурмфюрер СС. Пастор в изумлении отпрянул. Оберштурмфюрер вытянулся перед сидевшим на скамье, ссутулившимся Гирингом.

— Нашли! — выпалил он. — Нашли, господин гауптштурмфюрер! Тут рядом! В двух шагах отсюда! Нашли!

Гиринг поднялся, вернул стакан пастору и задержал на нем тяжелый взгляд:

— Кажется, наверху услышали ваши слова, отец.

Приблизительно в это же время Гесслиц выходил с совещания на Принц-Альбрехт-штрассе, которое проводило берлинское гестапо совместно с инспекторами крипо: в разбомбленных учреждениях нередко орудовали мародеры, и важные документы могли попасть в руки противника; нужны были совместные усилия для недопущения таких вещей. Гесслиц свернул в туалет и закрылся в кабинке. Спустя минуту туда же зашли, судя по разговору, гестаповцы из группы захвата. То, что он услышал из их болтовни, заставило его сердце на мгновение остановиться.

— У тебя триппер, что ли? Пыхтишь, как паровоз.

— Захлопни пасть. Просто не хочется. А надо.

— Чего это — надо?

— Да едем сейчас в Нойкельн. Вроде как радиста засекли. Как бы не обоссаться там.

Гесслиц вылетел из штаб-квартиры гестапо, забыв в гардеробе фуражку, и ринулся к своей машине. Ему никак не удавалось попасть ключом в замок зажигания. «Господи. — Гесслиц на секунду закрыл глаза и с силой прижал кулак к переносице. — Господи». Потом включил зажигание и на предельной скорости погнал машину в Нойкельн.

Их засекли на восьмой минуте радиосеанса. Машина, оснащенная пеленгатором и приемно-передаточным разговорным устройством, проезжая мимо дома Ханнелоры, уловила сигнал. Вызванные на точку специалисты из команды Гиринга быстро уточнили месторасположение его источника. Через две минуты первые части зондеркомманды разместились в близлежащих дворах и переулках.

Пока Ханнелоре, шмыгая носом, передавала шифровку, Оле стоял сбоку возле окна и, прижавшись к косяку, сосредоточенно следил за улицей. Ничто не вызывало его обеспокоенности, он уже хотел отойти от окна, чтобы попить воды, как вдруг в арке напротив промелькнули какие-то фигуры. Оле присмотрелся. Скорее всего это было не просто так: люди старались держаться в глубине двора. Где-то заработал двигатель.

— Долго еще? — тихо спросил Оле.

Она пожала плечами и ответила:

— Боюсь, да.

Снаружи послышался неопределенный шум. Крадущимся шагом Оле приблизился к входной двери, осторожно сдвинул щеколду. Дверь открылась — прямо перед собой он увидел группу вооруженных эсэсовцев. Не долго думая, Оле вырвал из кармана гранату, дернул шнур и бросил ее на лестницу, успев захлопнуть дверь. В ушах отчетливо прозвучало, как металлический корпус «яйца» ударяется о каменные ступени. Взрыв последовал через четыре секунды. Оле приоткрыл дверь. В густом дыму ничего не было видно: крики, ругань, стоны. На пороге корчился окровавленный солдат. Оле нагнулся, выхватил у него автомат и занырнул обратно, задвинув щеколду.

Он бросил ошеломленный взгляд на Ханнелоре. Девушка сжалась в комок и казалась совсем маленькой, будто ребенок, но ключ рации продолжал выбивать цифры шифровки.

Когда Оле подбежал к окну и выглянул в него, то увидел, что вся улица блокирована подразделениями СС. Прямо напротив окна выставили бронемашину связи, за которой прятались автоматчики. Оле дулом выбил стекло и пустил короткую очередь по высунувшемуся из арки солдату. К занявшему позицию сбоку от дома Гирингу подбежал офицер в форме связиста и доложил:

— Радист продолжает сеанс, господин гауптштурмфюрер.

— Бейте поверху. Остановите его, — приказал Гиринг и жестко добавил: — Но только чтобы никого там не задеть.

К бронемашине, пригибаясь, кинулся рыжий лейтенант в кителе с закатанными рукавами. Оле выставил автомат и дал очередь. Будто споткнувшись, лейтенант рухнул лицом в булыжную мостовую. Оле прижался к стене. В ту же секунду на бронемашину запрыгнул крепкий солдат в каске с болтающимися ремешками, ухватился за танковый пулемет-тридцатьчетверку, точным движением обозначил цель и, привстав, начал аккуратно класть пули под верхнюю кромку окон. Комната наполнилась грохотом и пылью от взрывающихся стен и предметов. Вдребезги разлетелась люстра, вазы, посуда, сервант, картины. Оле сел на пол и буквально вдавился в стену, не спуская глаз с крошечной, жалкой, съежившейся фигурки Ханнелоре, которая то и дело вздрагивала, но ни на секунду не обрывала сеанс. Раздались удары в дверь. Оле выпустил в нее остатки обоймы, отбросил пустой автомат и достал из-за пояса «вальтер».

— Мы вырвемся, Хало, не бойся! Мы вырвемся! — заорал он.

Но Ханнелоре не замечала его. Все ее существо — слух, глаза, воля — было обращено к ключу на рации, а вернее — к тем людям, которые в эту огромную минуту на другом конце слышали ее голос.

Оле вскочил на ноги и сделал четыре выстрела в сторону пулемета. Пулеметчик не пострадал, но к ответному огню подключились автоматчики из квартиры соседнего дома. Оле вжался в стену. Дверь вновь затрещала под ударами.

— Ну? Ну? Что? — крикнул он.

Ханнелоре отвела наконец палец от ключа, каким-то рассеянным движением руки сбросила наушники и, по-прежнему вздрагивая, подняла на него свои огромные, удивленные глаза. Внезапно она прижала к ушам ладони и, не отрывая от него взгляда, закричала, безуспешно стараясь пересилить грохот пальбы:

— Стреляй!! Стреляй!! Стреляй!!

Оле зачем-то снял курок с боевого взвода и взвёл опять, вскинул пистолет и дважды выстрелил ей в грудь: ему не хватило мужества направить оружие ей в лицо. Еще одну пулю он потратил на то, чтобы вывести из строя рацию. Когда под нажимом эсэсовцев дверь наконец слетела с петель, он приставил дуло к подбородку и нажал на курок, рассчитав, чтобы выстрел разнес ему лицо и, следовательно, затруднил его опознание.

Когда Гесслиц приехал на место, трупы уже погрузили в фургон. Он не видел их, но все понял и без этого. Задыхаясь, Гесслиц опустился на скамейку перед домом Ханнелоре.

— Что с вами, криминальрат? — спросил пробегавший мимо обер-лейтенант.

Гесслиц поднял мокрую от пота голову и обессиленно махнул рукой:

— Ничего… Иди себе…

Москва, площадь Дзержинского, 2,

НКВД СССР,

15 августа

Ссутулившийся, точно старик, Ванин сидел в кресле, которое подтащил к распахнутому окну, и безостановочно курил, глядя на черную, ночную площадь. Несмотря на то, что авианалетов не было уже два месяца, светомаскировку никто не отменял: не горели фонари, окна по-прежнему были затемнены, фары автомобилей и светофоры погашены. Слышно было, как медленно и неохотно расходятся посетители филиала ресторана «Метрополь» в полуподвале на Рождественке. Мужские голоса, перемежаемые трелями женского смеха, гулко разносились в пустынном воздухе, удивляя своей будничной отстраненностью от бушующей где-то войны.

На столе у Ванина лежало недавно расшифрованное донесение от Рихтера.

«Старику.

По совокупности собранных сведений сообщаю. Первое. Берлинская агентура «Интеллидженс сервис» и Управления стратегических служб в приоритетном режиме пытается приблизиться к урановым разработкам рейха. Через канал, предложенный Баварцем СД, Шелленберг изъявил готовность пойти на прямой контакт с британцами, гарантируя свою лояльность предоставлением информации по урановой программе. Является ли такое решение личной инициативой или оно санкционировано Гиммлером, предстоит выяснить. Представитель СИС дал согласие на личную встречу с Шелленбергом, которая может состояться в ближайшие дни. Второе. Агенты УСС располагают выходом на крупных физиков из фрайбургской лаборатории по совершенствованию уранового котла через завербованного ими Освальда Маре. Третье. Как сообщил Рихард Зееблатт, в берлинском институте физики построена центрифуга, на которой обогащение урана доведено до 7 процентов. Работу ведет доктор Эрих Багге в партнерстве с инженерами компании «Багман Мегуин». По мнению физиков, урановая бомба может быть создана к середине будущего года. Четвертое. С большой долей вероятности можно утверждать, что в докладе Гиммлера содержится информация о готовящемся в первой половине сентября испытательном взрыве урановой установки, вероятно, на территории Белоруссии. В настоящий момент ведутся работы по обеспечению данной акции. В частности, гестапо и крипо приказано подготовить к переправке в Белоруссию нескольких вагонов с военнопленными. Шестое. Каждая лаборатория уранового проекта работает в автономном режиме и выполняет конкретную задачу. Полная картина доступна лишь нескольким лицам в рейхе.

Рихтер.

Прощайте, товарищи. Мы погибаем».

В кабинет робко заглянул Валюшкин.

— Товарищ комиссар, — тихонько позвал он, вглядываясь в завесу табачного дыма, — где вы там? Вы просили досье на Ханнелоре Цепфер.

— Давай сюда, — сказал Ванин, не пошевелившись. — Зашторь окно и включи свет… Да не верхний. Лампу.

Валюшкин протянул ему папку. Ванин взял ее, откинул обложку. С фотографии на него глядели удивленные, светлые, почти детские глаза худенькой, миловидной девушки. Ванин сокрушенно вздохнул.

— Елизавета Синичкина. Лиза… Достань-ка, Валюшкин, водку. Там, в шкафу.

— Да я знаю.

— Себе тоже стакан возьми.

Валюшкин принес початую бутылку и два стакана из подстаканника.

— Куда поставить-то?

— На пол ставь. И стул возьми.

Валюшкин подтянул стул, сел и уверенным движением разлил водку по стаканам.

— Кто у нее родители? — спросил Ванин.

— Да никого почти не осталось. Отца и так не было. Мать в прошлом годе от воспаления легких померла. Еще бабка в Калуге. Эта жива.

Ванин долго молчал, прежде чем проглотил водку, и жестко отрезал:

— Не бабка, Валюшкин. Не бабка. А — бабушка.

Берлин, Грюневальд,

16 августа

После ночной грозы неожиданно резко похолодало. В воздухе повисла невидимая морось, при порывах ветра она ложилась на лицо, словно влажная ладонь девушки, и исчезала, когда ветер стихал. Из-за длительной жары земля была усыпана высохшей листвой; возникало ощущение, что уже наступила осень. Большой, рыжий пес, видимо, потерявший хозяина, бегал среди деревьев, волоча за собой поводок, сосредоточенно обнюхивал корни, задирал заднюю лапу и бежал дальше.

Гесслиц и Хартман сидели на полуразвалившейся скамейке в глухой части парка, куда вела едва различимая, заросшая тропинка. С лица Гесслица не сходила тень беды: он никак не мог взять себя в руки, хотя понимал, что пора уже собраться. Хартман курил сигарету за сигаретой: он сидел, уперевшись локтями в колени, щелкал зажигалкой и, не отрываясь, глядел на голубое пламя.

— Тебе надо уходить, — сказал Гесслиц. — Время вышло. Это не пожелание, а приказ.

Хартман сделал последнюю затяжку, щелчком отбросил окурок и сразу достал новую сигарету.

— Чей? — спросил он.

— Мой. Теперь есть только мои приказы.

— А ты?

— А что я? Со мной-то как раз все в порядке. Да и как бросить Нору? А ты… ты и так ходишь по лезвию бритвы. Но теперь в этом нет смысла. У нас больше нет обратной связи… — Голос Гесслица слегка дрогнул. — Одним словом, ты уходишь.

— Не знаю… — задумчиво произнес Хартман.

— Очень быстро они опознают Оле… Оле часто бывал у тебя в отеле. Его видели. А значит, запомнили. Кто-то, может быть, видел его рядом с тобой. На месте Шольца я бы показал его фото всем сотрудникам «Адлерхофа». И кто-нибудь обязательно вспомнит.

— Если это произойдет, мне об этом сразу донесут.

— Господи, Франс, это произойдет. Я не первый год в сыске. А ведь тебе еще надо выбраться из Берлина.

Хартман отвел взгляд от пламени и уставился на собаку.

— Как думаешь, Вилли, они нам больше не верят?

Гесслиц обхватил ладонью подбородок.

— С чего ты взял?

— СИС, гестапо, Шелленберг… Я бы не верил.

— Знаешь, в Москве ведь не дураки сидят. Все, что мы присылаем, сопоставляется с донесениями других, анализируется. Они видят, что мы не барахлом торгуем. Вот так.

— Тогда почему они молчат?

— Не знаю. Может, ждут новых сообщений.

— Я вот что тебе скажу. — Хартман сунул зажигалку в карман и повернулся к Гесслицу. — Ребята погибли. Ради чего? А я отвечу. — Он помолчал. — Ради нашего дела. Совсем молодой парень и девочка отдали свои жизни ради нашего с ними общего дела… А ты предлагаешь мне смыться, пока не поздно.

— Но Франс…

— Да пойми, старый ты черт, что никак нельзя позволить Шелленбергу, СС вести торг по урану с Западом. Это же самый прямой путь к сепаратному сговору против России. Вот тут англосаксы очень легко прогнутся. И тогда бомба решит всё.

Гесслиц покачал головой и тоже закурил, стараясь не глядеть в глаза Франсу. Тот выдохнул и продолжил:

— Но и Мюллеру нельзя позволить свалить Шелленберга, который предсказуем, и получить рычаги влияния на эту тему, а возможно, и занять его место. А такое разоблачение приведет именно к этому. Если, конечно, за всем этим не стоит Гиммлер. Но и все равно, Мюллер — это кто-то еще. Возможно, Борман, возможно, кто-то другой. Мюллер — это кровавая баня в грязных подвалах Европы, ему терять нечего. И пока мы в центре паутины, у нас есть шанс хоть как-то повлиять на ситуацию. А если я уйду, Виклунд и его хозяева выберут другой способ выйти на Шелленберга и получат то же самое — но только уже без нас. Понятно, что рано или поздно вода найдет, где протечь, но эту вот щель мы с тобой можем законопатить. И раз с Москвой уже не посоветоваться, надо действовать самостоятельно. — Он помолчал. — Это всё, что нам осталось… Пусть даже нам не верят, но это всё, что нам осталось.

Гесслиц, конечно, понимал, что Хартман прав. Но внутри у него все сжималось от одной только мысли потерять еще и его.

— Это чудовищный риск, Франсиско, — сказал он осевшим голосом. — Практически самоубийство. Нельзя постоянно уповать на случай.

— Не драматизируй, — отмахнулся Хартман. — Завтра вечером прилетает Виклунд. У нас очень мало времени. Но кое-что мы сделать успеем.

В это время пес вдруг подошел к ним и, виляя хвостом, доверчиво сунул нос в ладони Хартмана.

— Смотри-ка, — сказал Хартман, — должно быть, голодный. У тебя есть чего пожевать?

— Да вот, Нора с собой накрутила. — Гесслиц достал из-за пазухи завернутый в газету внушительного вида бутерброд, как оказалось, с ветчиной и передал его Хартману. Тот понюхал бутерброд и протянул его псу, который деликатно вынул из хлеба ветчину и проглотил ее, не разжевывая.

— А хлеб? — спросил Хартман.

— Хлеб нынче из такой дряни делают, что даже собаки не едят.

С тоской в глазах Хартман огляделся по сторонам:

— Напиться бы.

— Да уж… — согласился Гесслиц. Заботливой ладонью он провел по плечу Хартмана, словно смахивал с него пыль. — Хороший у тебя пиджак, Франсиско, — сказал он. — Ты всегда знал толк в элегантных вещах.

Берлин, Унтер-ден-Линден,

16 августа

Шольц чуть не опоздал на совещание у Мюллера по той причине, что за два часа до его начала получил от Хартмана предложение встретиться. На фоне провала операции по задержанию нойкельской радистки любая позитивная информация была на вес золота, а в голосе Хартмана Шольц уловил обнадеживающие нотки. Они встретились в парке возле серой громадины Берлинского собора. Шольц был не в духе, но с губ его не сползала ласковая полуулыбка. На сей раз он был в форме штурмбаннфюрера, которая сидела на его рыхлой фигуре несколько мешковато. С первой минуты Шольц предупредил, что времени у него в обрез, и Хартман решил опустить легкую болтовню, обычно предшествующую серьезному разговору, например, о судьбе расположенного неподалеку Острова музеев, и сразу перешел к делу, благо людей в парке почти не было. Они пошли по вымощенной мелким камнем дорожке вдоль собора.

— Не знаю, штурмбаннфюрер, можно ли назвать эту информацию срочной, но я посчитал, что вас она наверняка заинтересует, — начал Франс.

— Говорите, господин Хартман, не стесняйтесь, я весь ваш, — заверил его Шольц и поощрительно прихватил за локоть.

— Видите ли, я не могу утверждать определенно, тем более выступать с обвинениями, но последние разговоры с Шелленбергом, как мне кажется, указывают на одно очень неприятное обстоятельство, с которым я даже не знаю, как поступить…

— Вы достаточно напустили тумана, Хартман, чтобы уже перейти к делу, — обнаружил свое нетерпение Шольц. — Выражайтесь, пожалуйста, яснее, прошу вас.

Хартман согласно склонил голову:

— Хорошо. У меня сложилось впечатление, что Шелленберг принял решение вступить в тайные переговоры с «Интеллиджент сервис», используя в качестве аргумента тему, связанную с урановой программой рейха.

Шольц остановился.

— Возможно, речь идет о цене, которую оберфюрер готов заплатить за лояльность англо-американских союзников, — продолжил Хартман. — Я не берусь судить, кому конкретно нужна эта лояльность, однако именно вопрос уранового вооружения резко сблизил обе стороны. Вы знаете, что консолидированный Запад не хочет разговаривать с СС.

— С чего вы взяли?

— Ни с чего. Просто знаю.

В глазах Шольца заблестел азарт.

— То есть вы утверждаете…

— Я ничего не утверждаю, господин Шольц.

— Ну, да, ну, да. Вы полагаете, что, не имея аргументов, чтобы вызвать интерес союзников к своей персоне, Шелленберг решился сделать им предложение, от которого невозможно отказаться?

— Как вариант.

— Хорошо. — Брови Шольца сдвинулись к переносице, улыбка слетела. — Хорошо… Но такие утверждения должны быть подкреплены весомыми доказательствами… Уликами, выражаясь нашей терминологией. У вас есть эти улики?

— А у вас, Шольц, есть гарантии моей безопасности? В этой игре слишком много лишних звеньев, с которыми рано или поздно придется распрощаться.

Шольц нагнулся, поднял с земли кем-то брошенную пачку из-под сигарет и опустил ее в урну. Потом как-то вынужденно повернулся к Хартману. В лице его не осталось и тени благорасположенности.

— Бросьте, Хартман. Прямой контакт с СИС интересен не одному только Шелленбергу…

Хартман почувствовал, что несколько перегнул палку.

— Что ж, — сказал он, — в таком случае я подготовил запись нашей беседы, разумеется, по памяти. Это, конечно, не стенограмма. Но у меня хорошая память.

— Прошу вас. — Шольц указал ему на скамейку и сам сел первым. — Выкладывайте.

Хартман сел рядом, закинул ногу на ногу и достал из кармана блокнот.

— В сущности, здесь изложены все аспекты разговора. Шелленберг отчетливо дает понять, что готов выйти на диалог с представителем «Интеллиджент сервис», предметом которого станут достижения рейха в создании боеприпасов массового поражения. Добавлю, что инициатором именно этой темы стали как раз англичане, это они обозначили заинтересованность в таком — и только таком — формате и оставили за Шелленбергом право ответить «да» или «нет».

— Иными словами, вы считаете, что Шелленберг готов совершить предательство?

— Не мое дело выносить оценки, штурмбаннфюрер, — пожал плечами Хартман. — Я лишь информирую вас, по нашей с вами договоренности. А что это означает — решать вам, государственной тайной полиции.

— Тоже верно. — Серое лицо Шольца осветилось прежней ласковой улыбкой. Он осторожно вынул из рук Хартмана блокнот, пролистал исписанные страницы и спросил: — А чем, по-вашему, может быть обеспечена подлинность сведений, изложенных в этом, с позволения сказать, документе?

— Писано моей рукой, — кивнул на блокнот Хартман. — И значит, я несу ответственность за то, что там содержится. Проблема может возникнуть лишь с моими каракулями, но я старался писать аккуратно.

— Хорошо, господин Хартман, — широко улыбнулся Шольц. — Пожалуй, побегу. — Он убрал блокнот в портфель и поднялся. — Какая все-таки жалость, что Вильгельм Крайс не успел возвести на Музейном острове свои грандиозные здания. Я видел проекты. Египетский музей, Германский. Мои дети могут так и не увидеть это чудо… Какая жалость, не правда ли?

Шольц соврал. У него не было детей, не было жены и даже любовницы. Родители восемь лет, как ушли из жизни, оставив единственному сыну скудное наследство в виде клочка земли и скромного домика под Мюнхеном, куда он с тех пор не наведывался ни разу. У него было только одно — работа на Принц-Альбрехт-штрассе, 8. И работу эту он исполнял рьяно.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8,

РСХА, IV управление, Гестапо,

16 августа

— Она — медицинская сестра в госпитале в Нойкельне. О ней никто ничего не может сказать определенного. Работала ежедневно, иногда двое суток подряд. Там все так работают. Жила одна. Родственников у нее нет. Родители убиты поляками под Бреслау в тридцать девятом году. Тогда же переехала в Берлин. Судя по всему, этот парень был ее женихом. Кто он — пока определить не представляется возможным. Блондин, высокий, лет тридцати, возможно, механик — на руках следы въевшегося масла. Мы запросили все гаражные хозяйства Берлина, а также мастерские и сборочные цеха. Ждем результатов.

Тихим, бесцветным тенором штурмбаннфюрер Ослин отбарабанил свою часть доклада, отложил страницу с текстом, в которую ни разу не заглянул, снял очки, сложил руки, сомкнул губы и замер, точно варан на охоте. Мюллер высоко ценил его деловые качества, но даже ему иногда становилось не по себе от холодного блеска очков Гильотины.

— Ну, хорошо, — Мюллер провел пальцем по верхней губе, что означало острую фазу раздражения, — а соседи, торговцы, пастор — что они говорят?

— Существенного — ничего, — так же технично ответил Ослин. — Те, кто ее вспомнил, говорят о ней как о вежливой, спокойной, незаметной особе. В церковь она не ходила. Но мы продолжаем поиск других свидетелей. Единственное, на что я обратил бы внимание: она любила танцы.

— Танцы?

— Танцы.

— Не вижу ничего существенного в том, что она любила танцы.

— Ей нравился вальс, — уточнил Ослин. — Не очень характерно для сегодняшней молодежи. Это значит, что она была старомодна. И может быть, когда-то занималась хореографией.

— А что, сейчас молодежь танцует что-то особенное?

— Не знаю. Танцы в публичных местах запрещены. — Ослин чуть приподнял подбородок: — Но не вальс.

— Ну, допустим. — Мюллер ощущал себя сидящим в лодке без весел. Он не стал наказывать Гиринга за провал операции, помня о его болезни, но остальных это не касалось: нехватку профессионализма в своем аппарате шеф гестапо всегда выжигал каленым железом. — Дайте запрос в Силезию. Пусть там пороются в ее прошлом.

— Слушаюсь, группенфюрер.

Короткие пальцы Мюллера выбили нервную дробь по поверхности стола. Сидевшие вокруг участники совещания подвыгнули и без того прямые спины.

— Ладно, давайте узнаем, что мы еще упустили? Венцель?

Собравшись с духом, Венцель поднялся с места под прожигающе вопросительным взглядом шефа гестапо. Из его очень короткого выступления следовало, что до сих пор не удалось расшифровать донесения нойкельнской радистки — кроме того, которое поддалось Кубелю. Перекодировка последующих свела к нулю первую удачу, и дешифровальщикам Форшунгсамт пришлось все начинать сначала. Следуя приказу Мюллера, отданному, конечно, в порыве раздражения, но от этого не переставшему быть приказом, Венцель, проигнорировав протесты врачей, распорядился перевести Кубеля куда-нибудь на окраину. Задыхающегося от боли Рекса погрузили в санитарную машину и доставили в палаточный госпиталь в Хеллерсдорфе. Ошарашенные врачи не знали, что делать с таким пациентом, ему срочно требовалась помощь совсем иной квалификации, но после слабых возражений просто положили его в дальнем углу, поручив сестре, по мере надобности, вкалывать ему допустимые дозы опия. Спустя три дня Венцель самолично явился в Хеллерсдорф. Исхудавший, с пустым взглядом, Кубель лежал на покрытых простыней досках в стороне от других раненых и шевелил пересохшими губами, как будто молился. Венцель пододвинул табуретку, сел на нее, положил руку на плечо Кубеля и начал его уговаривать взять себя в руки, вспомнить коды, рассмотреть возможность включиться в работу. «Я верну вас назад в «Шарите», — пообещал Венцель. — Там вас быстро поставят на ноги». Кубель повернул к нему голову, облизал губы и с трудом прошептал: «Пошел в жопу». «Что-что?» — не разобрал Венцель и приблизил ухо к губам Кубеля. Рекс набрал в легкие воздуха и чуть громче повторил: «Пошел в жопу своей мамы, откуда ты вылез». Впервые в жизни Венцелю захотелось своими руками убить человека. Тем не менее через день, проклиная все на свете, он вновь приехал к Кубелю, но тот не стал с ним разговаривать.

Разумеется, обо всем этом Венцель ничего не сказал в своем выступлении. Мюллер тяжко вздохнул и безнадежно махнул рукой. Потом спросил:

— А что не так с передатчиком? Чем он вас так удивил?

— Дело в том, что передатчик… это дрянной передатчик. Самоделка, — сказал Венцель. — Его собрали вручную, и, по нашим предположениям, его мощности хватит на сигнал максимум километров семьсот-восемьсот, не больше.

Мюллер удивленно посмотрел на Шольца.

— То есть вы хотите сказать, что он добивает не дальше Берна или Мальме? — уточнил Шольц.

— Совершенно верно.

— Ну, швейцарских или шведских нелегалов, равно как чешских и люксембургских, я, с вашего позволения, исключу, — поморщился Мюллер. — Следовательно?..

— Следовательно, они вели прямые передачи, допустим, в Берн, а оттуда — туда, куда им надо, — предположил Шольц.

— Совершенно верно, — подтвердил Венцель. — Возможно, это остатки «Капеллы» — допустим, после разгрома они сделали рацию, установили контакт с ячейкой в том же самом Берне, передавали туда донесения, а те перебрасывали их в Центр. Это могут быть американцы, англичане. Но я склоняюсь к тому, что это — русские.

— Почему?

— Первое донесение расшифровал Кубель, а он работал на русских.

— Или на англичан, — покачал головой Шольц и повторил: — Или на англичан, подполковник. Кубель не знал наверняка, на кого он работает. Он предполагал, но не знал.

— Да, штурмбаннфюрер. — Венцель метнул осторожный взгляд на Мюллера. — Но в последнем донесении есть фраза, напоминающая кодовые символы, которые использовал русский радист. Сейчас этим занимаются дешифровальщики.

— А что там этот… этот пьяница Кубель? Пришел в себя? — неожиданно поинтересовался Мюллер.

Венцель слегка оттянул тугой воротник кителя.

— Так точно, группенфюрер. Сейчас он переведен в пригородный госпиталь. Но… у него сломан позвоночник. И он, — Венцель запнулся, — не готов сотрудничать сейчас.

— Плевать! — жестко отрезал Мюллер. — Притащите его, если надо, волоком, за шиворот. И заставьте работать. Если он, как вы говорите, не готов сотрудничать, обратитесь к штурмбаннфюреру Ослину. Он поможет его уломать. — Мюллер опять провел пальцем под носом: ему было тесно в коридоре корректности, но он сдержался. — Надеюсь, вам понятно, господа, что результаты нужны мне немедленно. Если вам мало двадцати четырех часов, купите себе двадцать пятый. Гестапо его оплатит.

Когда совещание окончилось, Шольц попросил разрешения задержаться. Он достал из портфеля блокнот с записями Хартмана и положил его перед Мюллером.

— Что это?

— Отчет Хартмана о его разговоре с Шелленбергом.

— Вот как? — Мюллер открыл блокнот и сразу захлопнул. — Терпеть не могу читать рукописные тексты. Попроси перепечатать кого-нибудь из референтов в приемной. А что там, что-то интересное?

— В общем-то, да. — Шольц отступил на шаг. — Если в двух словах, то Шелленберг изъявил желание добиться от СИС внимания к своей персоне путем сдачи некоторых секретов урановой программы, к которой он имеет прямой доступ в соответствии с резолюцией рейхсфюрера.

Мюллер медленно раскрыл блокнот и погрузился в чтение.

Берлин, Инвалиденштрассе,

17 августа

Рано утром Гесслиц вывел свой «Опель» — с полным баком и канистрой в багажнике — на автобан А3 под акронимом МюЛейБерл и погнал его в Лейпциг. У него было многократное разрешение на выезд из города, так что проблем с кордонами полевой жандармерии не возникло. Через два с половиной часа он остановился возле первого почтамта на окраине города. Там он купил открытку с изображением штандарта СС «В борьбе за свободу!» и марку с портретом фюрера, сел за стол и печатными буквами написал текст следующего содержания: «Марта заболела. Останемся здесь до весны. Приезжай, когда сможешь. Твои петунии уже завяли. Фриц и Эмма». Затем указал адрес отделения Рейхспочты в Кройцберге с припиской «до востребования».

Гесслиц подошел к окошку и спросил у пожилой чиновницы:

— Скажите, когда письмо будет в Берлине?

— Сегодня вечером, мой господин, — ответила она. — Вам повезло: почту заберут через семнадцать минут.

Отдав открытку, Гесслиц вышел на улицу, залил в топливный бак бензин из канистры, сел в машину и сразу поехал обратно. Спустя два часа сорок минут, он вошел в здание крипо ровно к началу собрания криминальратов у Небе.

Пока Гесслиц возвращался из Лейпцига, в конспиративной квартире СД на Инвалиденштрассе Хартман встретился с Шелленбергом.

Шеф СД пребывал в задумчиво-меланхоличном настроении. Ночью он прилетел из Польши, где в «Волчьем логове» Гитлер провел расширенное совещание всех родов войск, а до того побывал в Бухаресте: стало известно о попытках румынских дипломатов договориться с британскими и американскими коллегами о возможности подписания перемирия, и Шелленбергу вместе с Канарисом пришлось искать концы, мотаясь между Сигуранцей и Секретной разведывательной службой, пока наконец Канарис не вышел на самого Михая Антонеску, министра иностранных дел, и не высказал ему свои претензии, а тот, в свою очередь, не начал мямлить и оправдываться, чем косвенно подтвердил опасения рейха. В самолете Канарис долго молчал, а потом, нагнувшись к уху Шелленберга, со своим обычным прононсом, лишь усиливающим интригу, сказал: «Я всегда говорил, что кони у них подкрашенные. Что тут взять? — цыгане. Черчиллю еще бы сошло, но вот Рузвельту с их традициями Дикого Запада — это навряд ли. Сейчас в цене железные кони, которые есть только у нас и у русских. Вот противоречие, на котором можно сыграть по-крупному, дорогой друг, не правда ли?» У Шелленберга чуть не слетело с языка «Конечно, Вильгельм», но он вовремя вспомнил, с каким волком под шкурой овцы он имеет дело.

— Ко мне обратился некто Шольц, — сообщил Хартман, раскуривая сигару, которой его угостил Шелленберг, — и предложил работать на гестапо.

— Шольц? Знаю такого. Соглашайтесь, — беспечно позволил Шелленберг. — Понятное дело, что сотрудничать с ними вы будете против меня. Давайте совершим кульбит перевербовки, чтобы длинный нос Мюллера застрял в собственной дверной щели. Но будьте осторожны: этот Шольц не так прост, как хочет казаться.

— И вот еще что. Хочу подбросить вам пищу для размышлений. Во время разговора Шольц попросил, чтобы я обратил внимание на известный ему откуда-то факт вашей якобы готовности через мой контакт поделиться с англичанами информацией по урановой программе.

Хартман исподволь внимательно наблюдал за реакцией Шелленберга, который мизинцем снял табачную крошку с языка, глубоко затянулся и сбросил пепел на блюдце. С лица его не исчезло выражение безмятежности. Он плеснул в бокал немного коньяка.

— А вот это уже интересно, — сказал он. — Надеюсь, этот факт он узнал не от вас?

— Я похож на самоубийцу?

— Хорошо. Я обдумаю ваши слова. Невольно вспомнишь Шопенгауэра: «Не говори своему другу того, чего не должен знать твой враг».

— Есть и другое выражение: что знают двое, то знает свинья.

— Да, так вернее. Тем более что эти двое — мы с вами, а свинья… сами понимаете. Виклунд приезжает завтра?

— Сегодня. Поздно вечером.

— Ну, да: завтра — это я полагал с ним встретиться.

Во время встреч в комнате всегда было включено радио. Звонкий голос Геббельса с надрывом цитировал слова фюрера: «Нация должна воевать и побеждать! Без войны — это слабая нация, она обречена на уничтожение!» Шелленберг подошел к окну, отвел рукой гардину и уставился на противоположное здание, украшенное нацистским плакатом.

— Один народ, один рейх, один фюрер, — медленно прочитал он лозунг на плакате. — Хотите забавную шутку?

— Давайте.

— Услышал на аэродроме от летчиков: истинный ариец должен быть белокур и голубоглаз, как Гитлер, и строен, как Геринг.

Хартман не улыбнулся.

— Не смешно, — согласился Шелленберг. — А все потому, что волосы у Гитлера темные, а глаза — серые. Хотя Геббельс повсюду трубит, что голубые. Да и Геринг в последнее время заметно исхудал. Этим летом в СС приняли целую дивизию мусульман из Боснии и не поморщились, а все эти штангенциркули для измерения черепов, всю эту евгенику, «Лебенсборн» и прочую дребедень и вовсе списали в сарай за ненадобностью. Наша идеология трещит по швам. Такой вот анекдот.

— И что же делать? — вежливо поинтересовался Хартман.

— Нужно что-то свежее, что-то общее и беспощадное в объеме всего Запада. И не имеет значения, как это будет называться: нацизм, империализм, ведизм. Не имеет значения национальность или раса. Главное, чтобы каждый член западного общества с младых ногтей отчетливо понимал: гуманизм — это только для него. К членам иных сообществ это не относится. А болтать можно все, что душе угодно: Liberté, Égalité, Fraternité.[15] — Шелленберг опустошил бокал и поднял на Хартмана красные, воспаленные глаза. — Вот вам объединяющее начало для нового сверхчеловека. Получите и распишитесь.

— Осталось убедить в этом лучшую часть человечества, — заметил Хартман.

— Убедить? — грустно усмехнулся Шелленберг и покачал головой: — Не-ет. Лучшая часть человечества поражена либерализмом, она погружена в пучину сомнений, с ней теперь не договориться. И в этом повинны мы, немцы, с нашей непомерной тевтонской гордыней. Требуется страшное, чудовищное событие, чтобы мир пришел в себя.

— Может ли быть что-то более чудовищное, чем нынешняя война?

Шелленберг взял из розетки зернышко кофе, разгрыз его, затем втянул сигарный дым и выдохнул его через ноздри.

— Может.

Уже прощаясь, он, словно вспомнив, сказал:

— Да, и передайте Виклунду, что лучше все-таки перенести нашу встречу на более позднее время. Возможно, даже не в Германии. Так будет спокойнее.

Дорога от штаб-квартиры крипо на Вердершер Маркт до Принц-Альбрехт-штрассе занимает пятнадцать минут. После собрания Гесслиц напросился ехать вместе с Небе: в гестапо должно было пройти совместное совещание по координации действий, связанных с переброской крупных масс военнопленных из Шверина, Ганновера и Бремена в Гамбург для разборки руин после бомбардировки. Сев в «мерседес» Небе, Гесслиц попросил поднять звуконепроницаемое стекло, отделяющее салон от водителя.

— Что-то случилось? — встревоженно спросил Небе.

— По Шелленбергу, — сказал Гесслиц, вытягивая больную ногу. — Есть странная информация. Поскольку вы просили что-нибудь разузнать, я навострил уши.

Небе расслабленно откинулся на спинку сиденья.

— Странная информация — она самая интересная. Слушаю вас.

— Я имел беседу с одним старым товарищем, он высоко поднялся в ведомстве, куда мы с вами едем, — пока не назову его фамилию. Так вот, дело было в пивной, мы расслабились, он крепко выпил и в потоке каких-то баек, реплик, шуток вдруг выдал невероятное. Якобы Мюллер получил сведения о том, что его клятый друг Шелленберг вошел в контакт с британской разведкой и начал сливать им детали уранового проекта. Взамен — опять же якобы — он рассчитывает получить от них гарантии личной безопасности.

Гесслиц замолк.

— Это всё? — спросил Небе.

— Пока да.

— Ценная новость, Гесслиц. Жаль только, что она является слухом.

— Дыма без огня не бывает, группенфюрер.

— А вот это правда.

Небе хотелось сказать: «Если Мюллер располагает доказательствами измены полуфранцуза, то странно, что до сих пор он их не предъявил. Значит, доказательства у него хлипкие. Но в нашей системе слухи имеют цену. Больше всего мне бы хотелось свернуть шею зарвавшемуся Шелленбергу. Но меньше всего — чтобы это сделал Мюллер. Обнаружить возле уха Гиммлера Мюллера вместо Шелленберга — такое можно увидеть только в ночном кошмаре».

Но Небе промолчал. Не все ли равно, кому из победителей быть полезным? Главное — распознать его до того, как все свершится. И не допустить ошибку.

Берлин, Вильгельмштрассе, 102,

Резиденция начальника РСХА,

18 августа

Стало неписаным правилом за сорок пять минут до начала совещания у Гиммлера собираться в холле перед залом для проведения конференций и, слоняясь по нему, обмениваться новостями. Это, по мнению рейхсфюрера, укрепляло дух сплоченности в руководстве РСХА. Безмолвные официанты в белых перчатках и фартуках со свастикой разносили кофе, чай и сельтерскую воду, стараясь не попадать в поле зрения собравшихся. Тихий гул голосов, вежливые манеры, никакого солдафонства — Гиммлер настаивал на высоком уровне культуры служебных отношений. Сорока пяти минут было достаточно, чтобы продемонстрировать достойный класс взаимного общения, позабыв на время ведомственную грызню. Единственное, что мучило почти всех, — это высочайший запрет на курение в стенах РСХА, который приходилось соблюдать хотя бы на глазах у рейхсфюрера.

Машина Небе подъехала к дворцу принца Альбрехта почти одновременно с «Хорьхом» Шелленберга. Небе подождал Шелленберга на пороге, и они вместе вошли в головное здание Главного управления имперской безопасности. До конференц-зала нужно было подняться по главной лестнице и пройти через длинный коридор мимо стоявших на каждом шагу часовых. Они не спешили, поскольку Небе придержал Шелленберга, который не умел ходить медленно, и вполголоса заговорил:

— Послушайте, Вальтер. Мы с вами всегда ладили друг с другом. Мне было бы неприятно узнать, что вас неправильно поняли в нашем курятнике. Вы же, как никто другой, знаете: искаженная правда всегда убедительнее просто правды.

— Не понимаю, о чем вы, группенфюрер?

— Скажем так: мне небезразлична ваша репутация.

— Спасибо, Артур. А ей что-то угрожает?

— Возможно. — Под не очень арийским носом Небе возникла лукавая улыбка. — Одна маленькая птичка принесла мне странный слух на своем хвостике. И знаете откуда? Из кабинета нашего дорогого товарища по оружию Мюллера. Я долго смеялся, но она уверяла, что кто-то притащил Генриху слух, будто вы увлеклись переговорами с врагом, желая поделиться с ним нашими секретами по разработке оружия возмездия.

— О, Господи, неужели вы этому поверили?

— Что вы? Ни капли. Но вы же знаете наших партийных командиров — об их доверчивости ходят легенды.

— Удивительные вещи вы говорите мне, Артур.

— Я просто хотел предупредить. Птичка могла залететь и в другие окошки, тем более что для нее повсюду рассыпан корм. Но что касается меня, хочу вас заверить, Вальтер, что наши представления о благе для Германии полностью совпадают. Понимаете меня? Полностью… Ну, рассчитываю еще вернуться к этому разговору.

— Непременно, группенфюрер. Для меня очень важен ваш опыт.

Войдя в холл, они поприветствовали собравшихся, и Шелленберг подошел к мрачному, как грозовая туча, Олендорфу. Тот приветливо кивнул ему. Они всегда симпатизировали друг другу, будучи образованными интеллектуалами и, в каком-то смысле, «белыми воронами» в верхней линейке РСХА.

— Черт возьми, Вальтер, — сказал Олендорф, — Брандт по-прежнему блокирует мои докладные Гитлеру. Как вы думаете, он делает это по распоряжению рейхсфюрера или по велению души?

— А вы спросите об этом самого рейхсфюрера.

— Я спрашивал. Он разводит руками и кивает на Брандта, как будто ничего не может поделать. Такой вот независимый Наполеончик под крылом Гойе.

— Отто, ваша историческая аналогия опасна.

— Я раздражен.

— Кроме того, сравнивать Брандта с Бонапартом — явный перегиб, — хмыкнул Шелленберг. — Если уж вам так мила французская история, то он скорее… мадам де Кондорсе.

— Вы хотите сказать, что рейхсфюрер соответственно маркиз де Кондорсе? — с абсолютно серьезным выражением лица сказал Олендорф. — Сомневаюсь, чтобы наш Хайни был способен отравиться ядом из перстня, но научная активность обоих наводит на ассоциации. Чтобы все совпадало, остается дождаться парадокса Гиммлера. Или он уже обнародован?

— Отто… — погрозил пальцем Шелленберг.

Неожиданно к ним подошел Мюллер.

— Что не поделили, друзья мои? — спросил он, стараясь выглядеть дружелюбно.

— Да вот, господин Олендорф утверждает, что принцип Кондорсе может быть применим к вермахту накануне больших сражений. А я считаю, что лучше пойти к гадалке.

— Кондорсе, Кондорсе… — задумался Мюллер. — Это какой-то француз из революционной истории?

— Республиканец, — уточнил Олендорф. — Потерянная душа.

— Все они были путаники, — усмехнулся Мюллер. — И все плохо кончили… Я ведь, собственно, вот что хотел, Вальтер, мне понадобится ваша помощь во Франции. Если точнее — в Париже и Трире. Там у нас действует сеть под видом Сопротивления. Нужно установить связь, скажем, с испанцами, а еще лучше — с португальцами. Так, чтобы выглядело натурально. Поможете?

— Конечно, группенфюрер.

— Зачем так официально? Мы же старые друзья. Просто Генрих.

— Кстати, Генрих, — спохватился Олендорф, — а ведь у меня на вас жалоба аж из самой рейхсканцелярии. В гестапо вызвана жена Капельмайера из центрального аппарата партии. Она перепугана. Капельмайер прибежал к Борману. Что там происходит? Говорят, вы нашли крамолу, что-то с пропажей литер из партийной типографии? Она клянется, что не имеет к этому никакого отношения.

— Я разберусь, Отто, — заверил Мюллер. — Пусть жена Капельмайера спит спокойно. Ее не станут вызывать на допрос. Рейхсляйтер тоже может не переживать.

В этот момент в зале появился Гиммлер. Гул голосов мгновенно стих. Все замерли в почтительной позе.

— Хайль Гитлер! — звонко поприветствовал рейхсфюрер.

Воздух треснул от громогласного «Хайль!»

— Прошу вас. — Решительным шагом Гиммлер направился в зал.

— Так мы еще поговорим, Вальтер? — торопливо уточнил Мюллер. — Завтра? Можем даже поужинать вместе, если не возражаете. — Кривая улыбка с трудом раздвинула его губы. — Нам надо договориться, Вальтер. Нам надо договориться. — В голосе Мюллера прозвучала плохо скрываемая угроза.

Берлин,

18 августа

Хартман предложил Виклунду отвезти его на своей машине в министерство экономики, где должно было пройти отраслевое совещание по закупке медикаментов для нужд армии. Ночь Виклунд провел в объятиях актрисы из «Немецкого театра», с которой познакомился год назад, но рано утром вернулся в свой номер в «Адлерхофе», где принял ванну, позавтракал, побрился и, свежий и благоухающий на пять шагов вокруг себя французским одеколоном, спустился в холл, где его уже ждал Хартман.

Ехать было недалеко, поэтому Хартман не торопился.

— Боже мой, Франс, что с городом! — печально причитал Виклунд, глядя в окно. — Если так пойдет дальше, от Берлина останутся одни головешки.

— Большого смысла в этих бомбежках я не вижу. — сказал Хартман. — В Гамбурге живого места не осталось, чудовищные жертвы среди жителей — и что? Промышленность это не затронуло, заводы работают. Все равно что швырять камни в море, надеясь убить в нем рыбу. А люди только сплотились вокруг Гитлера.

— Новая тактика англичан, подаренная им американцами. Пусть противник захлебнется кровью своих близких — чем больше ужас, тем ближе победа. Этому, кстати, они научились у вас, немцев: приладили двигатель и пару крыльев да пустили бомберы стаями. Нам в Швеции такое в диковинку. Мы как-то привыкли ценить человеческую жизнь.

— Вы не воюющая сторона. Вам позволительно быть человечными. А впрочем, как это у Лукана? Во время войны законы молчат.

— Вы почему-то сегодня не в духе, Франс. Почему?

Хартман достал из внутреннего кармана открытку, отправленную вчера Гесслицем из Лейпцига, и протянул ее Виклунду.

— Вот, Юнас, возьмите.

— Что это? — Виклунд прочитал текст, перевернул открытку. — Что это? Какая-то Марта, Фриц, петунии. Не понимаю.

— Это пришло вчера вечером из Лейпцига. От Шварца. Здесь говорится буквально следующее. «Эбель дал понять, что Шелленберг завербовал его для контригры с англичанами. Верить Шелленбергу нельзя. Эбель будет действовать под его контролем». Возьмите ее с собой. Текст вам расшифруют в Стокгольме. И мой вам совет, если он вас интересует: хотите иметь дело с Шелленбергом, сохраняйте дистанцию. Он — лис.

— Давайте остановимся, — попросил Виклунд.

Хартман остановил машину на обочине. Виклунд немного подумал и спросил:

— Что вы думаете делать?

— Ну, что касается меня, то Эбелю я знаком под другим именем. Дорогу ко мне он вряд ли запомнил: его серьезно помотали по городу. А вот Шварцу нужно уйти на дно, и как можно скорее. Что до вас, то вы для него — икс. Человек без имени. Вам ничего не угрожает.

Виклунд явно перебарывал в себе досаду. Наконец он сказал:

— Да, вы правы. Меня отговаривали от контактов с Шелленбергом. Ему так и не простили этой истории в Венло в тридцать девятом, когда он похитил агентов СИС прямо на границе с Голландией. Выставил себя капитаном вермахта, участником военного переворота, заморочил всем головы, устроил перестрелку. У нас говорят: волк всегда остается волком, как бы хорошо его ни кормили. Разумеется, я отменяю сегодняшнюю встречу. Не выходите с ним на контакт. Пусть думает, что что-то случилось, а что — пока неизвестно. И вот что, давайте вернемся в отель. Возможно, я уеду уже сегодня.

«Опель» Хартмана развернулся и поехал назад в «Адлерхоф».

Берлин, Вильгельмштрассе, 102,

Резиденция начальника РСХА,

18 августа

Во время совещания Шелленберг проанализировал сложившуюся ситуацию. Получив информацию по Мюллеру из двух источников — от Хартмана и от Небе, он вынужден был признать, что, вероятнее всего, она соответствует действительности — Мюллер и правда каким-то образом узнал о его желании пойти на переговоры с англичанами, используя данные по урановому проекту. Шелленберг сохранял спокойствие — пока речь могла идти лишь об интерпретации каких-то сведений, то есть о слухе. Но Небе был прав: в рейхе слухи имели такой же вес, как и реальность. Еще интереснее было понять, как произошла утечка. Шелленберг видел только два источника — Хартман и окружение Гиммлера. Для Хартмана это был бы крайне неразумный шаг, к тому же бессмысленный. Даже если бы он выдал что-то гестапо, то как это стало известно Небе? А вот Гиммлер в минуту откровенности мог сболтнуть лишнее в разговоре с теми, кому он безоговорочно доверял. Это — Керстен, личный врач. Что маловероятно: Керстен, как чумы, опасался тайной полиции. Это — Брандт, личный адъютант рейхсфюрера, с которым Гиммлер расставался, только отправляясь в постель. Все новости, все комментарии к ним он получал сначала от Брандта. Однако Брандт был близок к Керстену и старался держаться в стороне от всех руководителей РСХА, чем сильно раздражал их, но особенно — Мюллера. Это — Вольф, который постоянно вертелся возле Гиммлера, несмотря на то, что возглавлял полицию и СС в Вероне. Наконец, Олендорф… Почему бы и нет? Спросить об этом у самого Гиммлера не представлялось возможным.

Так и не ответив себе на вопрос, где могла произойти утечка, Шелленберг решил напроситься на аудиенцию к рейхсфюреру после совещания и предупредить его о потенциальной опасности такого слуха, пока ему об этом не сообщили другие.

— Как такое могло случиться? — Гиммлер вскочил из-за письменного стола и забегал по кабинету. — Как такое могло случиться, я вас спрашиваю?

— Возможно, людям Мюллера удалось каким-то образом что-то подслушать? — неуверенно предположил Шелленберг.

— Как-то, что-то. Не узнаю вас, Шелленберг, с каких пор вы стали выражаться, как дилетант? Получается, что Мюллер контролирует наши действия. Это неслыханно!

— Нет, рейхсфюрер, речь может идти только об одной утечке, не более.

— И кто же, по-вашему, ее инициировал? Может, этот ваш Хартман из «Адлерхофа»?

— Уверен, что нет. Для него лично такой поступок означал бы катастрофу, крах.

Шелленберг решил пока не говорить рейхсфюреру о манипуляциях гестапо вокруг Хартмана, поскольку это сломало бы всю игру, в которой крайним окажется он.

— Ничего не хочу слышать. И ладно бы Мюллер. Но — Небе! Нет, это никуда не годится. — Гиммлер вернулся в свое кресло и, нахохлившись, уставился в угол. Видно было, что он уже успокаивается и начинает размышлять. — Вам еще повезло, что вы сделали только шаг в это болото, а не углубились в него, позабыв ориентиры.

— Конечно, рейхсфюрер, мы пока не начинали, — заверил его Шелленберг. — Разговор лишь о намерениях.

— Вы, — поправил его Гиммлер. — Вы не начинали, Шелленберг. И вообще, хочу вас предупредить: если еще хоть раз вы совершите подобную ошибку, я моментально от вас отрекусь. Я не готов делать такие щедрые подарки ни Борману, ни Риббентропу, ни тем более Мюллеру.

— Конечно.

Гиммлер погрузился в раздумье, которое прервал словами:

— Прикроем эту тему. Возможно, вернемся к ней позже. А пока прикроем. Уран не должен фигурировать в вашем диалоге ни здесь, ни за пределами рейха до тех пор, пока я не посчитаю необходимым вернуться к этому аргументу. Продолжайте переговоры по линии политической разведки, но без урана. — Он смерил Шелленберга колючим взглядом. — Что касается вас, то, вероятно, мне придется подписать представление вас к награде «Крестом военных заслуг» второй степени.

— О, благодарю, рейхсфюрер.

— Как вы понимаете, это не для вас, а для таких, как Кальтенбруннер и Мюллер. Чтобы поджали хвосты хотя бы на время. Получите ее тогда, когда заслужите.

— Все равно благодарю.

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8,

РСХА, IV управление, Гестапо,

19 августа

Для Венцеля настали черные дни. Его дешифровальщики бились над нойкельнскими перехватами практически круглые сутки, и кое-что уже стало вырисовываться, но работа требовала времени, а его у Венцеля почти не осталось. Они уцепились за последнюю фразу финального донесения, по ряду признаков она напоминала кое-какие коды «Капеллы», но материала катастрофически не хватало.

Между тем люди в гестапо решили, что, если поднажать, то из Кубеля можно вытянуть нужное решение по декодировке, талант к которому он проявил до своего падения. Венцель робко пытался объяснить Ослину, что это процесс, он требует напряженной работы, а Кубель пребывает в полуживом состоянии, и вряд ли можно ожидать от него открытий: как ни ненавидел он Рекса, ему претило участвовать в истязании умирающего. Ослин выслушал его с невозмутимым видом, дал высказаться до конца, не пошевелился, не изменил позы, можно было подумать, что он спит с отрытыми глазами, но когда Венцель закончил, Ослин, глядя перед собой, бесцветным голосом произнес:

— Приказ группенфюрера — заставить Кубеля работать. Вы мне понадобитесь, подполковник.

Наряд гестапо из восьми человек, гремя автоматами, влетел в помещение госпиталя в Хеллерсдорфе, когда там одновременно проходили две операции и в зале были лишь санитарки. Рыжий оберштурмфюрер потребовал немедленно провести их к недавно к ним поступившему с повреждением позвоночника Лиону Кубелю. Пожилая санитарка, тяжело переступая раздутыми от водянки ногами, направилась в самый дальний конец шатра. Когда они подошли к лежащему на досках Кубелю, она вдруг заслонила его своим телом и решительно заявила:

— Его нельзя трогать.

— Мы его забираем. — Оберштурмфюрер попытался отодвинуть ее.

— Его нельзя трогать, мой господин, — настаивала старуха. — У него тяжелый перелом. Его нельзя трогать. Если вы хотите его все-таки забрать, вам необходимо разрешение врача. Сейчас он на операции. Подождите, пожалуйста.

— Подождать? — прищурился оберштурмфюрер.

Быстрым шагом он подошел к операционной, откинул полог и вошел внутрь. Врач с поднятыми кверху руками в измазанных кровью перчатках уставился на него сквозь роговые очки.

— Добрый день, господа. Гестапо, — представился оберштурмфюрер. — Мы забираем Лиона Кубеля.

— Боюсь, вы не донесете его, куда хотите, — сказал врач. — У него сломан позвоночник. Его и сюда-то не стоило привозить.

— Это не ваша забота. Скажите вашей санитарке, чтоб не мешала. Иначе мы применим к ней силу.

— Хелен! — крикнул врач. — Отдайте им больного. Пусть делают, что хотят. А теперь выйдите отсюда. Вы мне мешаете.

Солдаты переложили стонущего Кубеля на носилки, вынесли из госпиталя и погрузили в фургон полицейской службы. Оберштурмфюрер крикнул водителю:

— Всё, возвращаемся.

Во внутреннем дворе штаб-квартиры гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе фургон остановился. В него залез Ослин, сел на скамью и, склонившись к лежащему на носилках Кубелю, тихо произнес:

— Форшунгсамт нуждается в вашем опыте. Мы создадим вам необходимые условия для продолжения работы. Что скажете?

Кубель внимательно посмотрел в лицо Ослину и молча поднес к нему кукиш. Его перетащили в подвальное помещение второго корпуса, где располагались камеры для допроса. На протяжении двух часов Кубель выл, ревел, визжал, стонал, задыхался, впадал в бессознательное состояние и неизменно приводился в чувство. Помимо Ослина, в камере находились двое «специалистов», следивших за состоянием арестованного, тюремный врач, и белый, как саван, Венцель, которому Ослин поручил по мере надобности квалифицированно объяснять Кубелю, что от него требуется. Венцель никогда не бывал на допросах, тем более на допросе «третьей степени», которому отдавал предпочтение Ослин; ему просто не верилось, что все это происходит в реальности. От Кубеля требовалось одно — согласие продолжить работу. «Времени нет», — предупредил Ослин. Венцель понял, почему его прозвали Гильотина. Кубелю резали на груди кожу, гасили в ранах окурки, его били железными прутами, ломали пальцы. Но отдышавшись, Рекс снова и снова всех посылал в задницу.

— Может быть, ты знаешь, что нужно делать? — ровным тоном спрашивал Ослин.

— Не знаю, — хрипел Кубель.

Стараясь отвлечься, чтобы не рухнуть в обморок, Венцель вспоминал свою учебу в Высшей технической школе Аахена, встречу с женой, рождение второй дочери, свадьбу первой. Его потрясла слаженная, деловая корректность, с какой действовала вся команда Ослина, их холодная невозмутимость. Бессмыслица происходящего стала очевидна для всех уже через полчаса, однако Гильотина продолжал истязание до тех пор, пока Кубеля, подхватив под мышки, не посадили на стул и от болевого шока он не испустил дух.

— Ну вот, подполковник, — сказал Ослин, надевая китель, — теперь только от вас зависит выполнение приказа группенфюрера. Желаю вам не промахнуться.

Венцеля била нервная дрожь, даже когда, доехав до Форшунгсамт, он поднялся в свой кабинет и закрылся там. Посидев какое-то время в тишине, он нажал кнопку вызова. Вошла секретарша.

— Гудрун, — сказал он, — принесите мне коньяка. Нет, лучше — шнапса.

Секретарша была поражена — подполковник никогда не пил спиртного.

Берлин, Шарлоттенбург,

отель «Адлерхоф»,

20 августа

С раннего утра уже было видно: будет жара. На голубой эмали небес в кромешном одиночестве замер, медленно раскаляясь, сочный диск августовского светила. Воздух был еще влажен и свеж, и как-то не верилось, что изнурительное пекло лета 43-го года может вернуться обратно. Копошившийся в соседском дворе пожилой садовник в берете и кожаном фартуке, завидев Хартмана, воздел руки:

— Не переносят мои розы этой ужасной жары. Утром раскроются, а к вечеру — цветок уже вялый. Когда же это кончится?

— Недолго осталось, господин Кравец, — сказал Хартман, садясь в машину. — Скоро осень.

Накануне решили: Франсу надо уходить — и немедленно. На этом настаивал уже не только Гесслиц, но и Москва. В полдень возле «Адлерхофа» Хартмана должен был ждать Андреас Шимпф в «БМВ» из гаража крипо. Предполагалось, что Шимпф отвезет Хартмана в Магдебург и вернется в Берлин до окончания рабочей смены Гесслица. На «спящей» явке Хартман получит паспорт дипломатического ранга, дающий право на выезд за рубеж, а затем на автомобиле с документами имперского министерства иностранных дел направится к швейцарской границе.

На часах было восемь часов пять минут. Хартман ехал в «Адлерхоф».

В Форшунгсамт работа не прекращалась посменно всю ночь. Сам Венцель спал три часа и выглядел как жертва автокатастрофы. Он то и дело собирал у себя в кабинете дешифровальщиков и устраивал разбор достигнутого, пытаясь хотя бы экспромтом нащупать ключ к шифрам, а перед глазами стоял орущий от боли Кубель, который никому ничего не простил.

К девяти утра стало понятно, что в ближайшее время прорыва не будет. С майором из смежного отдела, связанного с дешифровкой перехваченных радиограмм Северной Европы, Венцель битый час анализировал зацепки в ворохе информации за последние полгода, когда секретарша доложила, что уже в третий раз к нему пытается пробиться лейтенант Зоммер из группы систематизации.

— Чего ему? — раздраженно спросил Венцель.

— Говорит, важная информация.

— Ну, хорошо, пусть войдет. Только скажите ему, что у него три минуты.

Чеканя шаг, в кабинет вошел худой, если не сказать, тощий лейтенант пубертатного возраста с изрытым угрями, костистым лицом, в измятой форме, висевшей на нем мешком, и выбросил руку в приветствии:

— Хайль Гитлер!

— Чего вам? — мрачно поинтересовался Венцель. — Только быстро.

Лейтенант взволнованно сглотнул, отчего кадык на длинной шее прокатился вверх-вниз, и ломким голосом доложил:

— Господин подполковник, мы просмотрели все радиоперехваты в Берлине и в пригородах за последние два месяца, графики, время, кто вел, кто отвечал…

— Говорите яснее. У меня нет времени.

— Нам показалось странным, так сказать, что вот… ээ… понимаете, двадцать первого июня службой пеленгации был зафиксирован несанкционированный сеанс радиосвязи в Грюневальде. Тогда было сказано, что этот выход в эфир находится в компетенции СД. Результаты были изъяты, расшифровка не предусматривалась.

— Так.

— Но у нас осталась копия шифра. Случайно, так сказать. Вот.

— И что с того? Зачем вы столько времени рассказываете мне все это?

Кадык лейтенанта вновь пришел в движение.

— Дело в том, что вчера наконец-то его, так сказать, расшифровали. Так вот, господин подполковник, он полностью совпадает с текстом того, первого перехвата в Нойкельне, раскодированного Кубелем. Я сравнивал, господин подполковник. — Лейтенант выпрямил спину, свел лопатки и отчеканил: — Это тот же самый текст.

Венцель сдернул с носа очки, переглянулся с майором и медленно сдвинул разбросанные перед ними бумаги в сторону, так, что они посыпались на пол. Спустя десять минут ведомственный «Опель» мчал его на Принц-Альбрехт-штрассе.

По пятницам Дори обязана была являться к Ослину для еженедельного отчета, даже если новой информации не было никакой. Сегодня была пятница, и, сидя против Гильотины, Дори, как обычно в его присутствии, сбивчиво и путано старалась выдавить из себя хоть что-то, что могло придать ей значимости в глазах гестапо. Ослин слушал, всецело недвижим, уставив на нее снулый глаз, и трудно было сказать, как он оценивает то, что она говорит, однако вряд ли он был ею доволен.

— На этой неделе мы встречались с ним один только раз, — докладывала Дори. — В среду. У него дома. К Франсу… то есть к Хартману никто не приходил. Да… ему звонили. Он говорил с кем-то по телефону о каких-то поставках печенья, что ли, консервов…

— Что еще? — перебил Ослин: содержание телефонных разговоров Хартмана было ему известно.

— Еще? Еще… я увидела у него на столе письмо. Да, из Испании. Пока он был в саду, я прочитала… Я не очень поняла, кто пишет — то ли знакомый, то ли родственник. Там не было ничего особенного.

— Подробнее.

— Подробнее? Какая-то смесь немецких и испанских фраз… о том, что сбор оливок из-за жары начнется раньше срока. Еще что-то о дальних родственниках. Кто-то умер… А, еще там просят помочь какому-то Хаунито, который сейчас здесь, в Гамбурге… Он потерял работу, вывез семью из-за бомбежки… Хартмана просят помочь.

В эту минуту в кабинет без стука, и даже не сняв фуражку, влетел Венцель. Мельком кивнув в сторону Дори — «Фройлян», он подскочил к Ослину и положил перед ним документ, подготовленный Зоммером. Лицо Ослина слегка вытянулось.

— Оно было передано дважды с разрывом в полсуток, — возбужденно пояснил Венцель. — Один раз — по инициативе и под контролем СД. Второй — в Нойкельне.

Секунду помешкав, Ослин набрал номер приемной Шольца. Но того не оказалось на месте: он был с Мюллером на совещании у Кальтенбруннера. Без резолюции Шольца, а еще лучше самого Мюллера Ослин не мог решиться произвести арест агента Шелленберга. Немецкий регламент с жестким регулированием мельчайших аспектов управления не оставил в стороне и гестапо. Он положил трубку на рычаг телефона.

— Иногда я затрудняюсь ответить — кто сильнее: РСХА или бюрократия? — мрачно съязвил он. — Придется подождать, когда кончится совещание. Думаю, в ближайшие час-два все решится. — Ослин задержал свой взгляд на Дори. — Немедленно поезжайте в «Адлерхоф». Хартман сейчас там. Как хотите, но задержите его. Вы симпатичная женщина, у вас получится. Я вызову вам машину.

Гесслиц не мог избавиться от тревожного мандража в преддверии ухода Хартмана. С момента гибели Оле и Ханнелоре его не покидали дурные предчувствия. Когда утром, провожая его на работу, Нора соорудила ему бутерброды с сыром, он взял их, да и забыл в прихожей. Она догнала его уже на улице, как была, в шлепанцах и домашнем халате.

— Да что с тобой такое сегодня?

Он повернулся, взял сверток. Нора вдруг погладила его по щеке:

— Что с тобой, Вилли?

— Ничего, старушка, — улыбнулся Гесслиц и положил свою широкую ладонь на ее маленькую руку. — Ничего. Все хорошо.

«БМВ» Андреаса выехал из гаража крипо ровно в половине двенадцатого. Отринув осторожность и здравый смысл, Гесслиц на своем «Опеле» пристроился ему в хвост, дабы самолично убедиться, что Хартман благополучно покинул «Адлерхоф». Андреас заметил едущего позади Гесслица и осуждающе покачал головой. Но по-другому быть не могло — сердце Гесслица терзалось скорбью.

Подъехав к отелю, Андреас поставил машину в переулке, чуть левее от центрального входа — так, чтобы не светиться, но чтобы Хартман, выглянув в окно, мог его увидеть. Гесслиц припарковал свой «Опель» на противоположной от «Адлерхофа» стороне улицы: с этой точки в зеркале заднего вида он мог наблюдать и за входом в отель, и за переулком, где стоял Андреас.

Хартман видел, как к отелю подъехал «БМВ» Андреаса. Он прошел в комнату отдыха, быстро переоделся в форму оберштурмбаннфюрера. Щеткой смахнул с плеч незримую пыль. Посмотрел в зеркало, поправил прическу. Затем запер окно и полуприкрыл его шторой. Это был знак связному из «Интеллиджент сервис», чтобы члены ячейки до особых распоряжений «залегли на дно». Рацию следовало перенести в другое место, отношения друг с другом прервать. На столе аккуратной стопкой были сложены подписанные им документы, а также письмо, в котором он извещал, что вынужден на неопределенное время оставить работу в «Адлерхофе».

Он застегнул ремень, перекинул портупею под погон через правое плечо. Проверив обойму, вложил в кобуру штатный «Вальтер П38», из которого не было сделано ни единого выстрела, расправил и одернул сзади мундир. Он еще раз оглядел себя в зеркале. Затем надел фуражку. «Всё, — подумал Хартман, — теперь всё». И в эту минуту в дверях кабинета возникла Дори. Это было столь неожиданно, что он отступил назад.

— Что ты тут делаешь?

Глаза Дори удивленно расширились: она никогда не видела его в эсэсовской форме. В следующее мгновение она кинулась к нему.

— О, Господи, Франс! Франс! Надо бежать. Не спрашивай. Уходи. Уходи срочно! — запричитала она, хватая его за руки.

— Ничего не понимаю. — Он попытался улыбнуться.

— Тебя арестуют. С минуты на минуту. Они тебя арестуют.

— Да кто?

Дори всхлипнула. Глаза подернулись влагой.

— Гестапо. Не спрашивай. Беги прямо сейчас.

Он схватил ее в охапку и вытащил в коридор.

— Да в чем дело? Говори, Дори. Говори.

По щекам ее текли слезы.

— Эх, Франс, какой же ты… неосторожный. Я приставлена к тебе гестапо. Меня заставили, вынудили… Моя семья, родители… они в концлагере. И только от меня, от моего согласия работать с гестапо зависит их жизнь. — Она подняла на него глаза. — Но я почти ничего им не говорила. Ведь я кое-что видела… и у Чеховой, этот тип, он был тебе нужен, я ничего им не сказала. И про твоих друзей из люфтваффе… я ничего, ничего им не сказала… А час назад я слышала… они что-то раскопали. Они едут к тебе… Меня послали задержать тебя… задержать, понимаешь?

Хартман огляделся: коридор был пуст. У него не было времени разбираться, но одно ему было ясно — Дори не лжет. Он взял ее под руку и пошел с ней к выходу.

— Сейчас мы выйдем из отеля, — тихо сказал он, — и ты пойдешь в сторону Юнггассе. Там стоит черный «БМВ», скажешь, что ты от меня, и сядешь в него. Все остальное — потом.

В холле было пустынно. За стойкой возился портье. В одном из кресел в обществе своего бульдога развалился Джорджи Танцуй-нога. Всю ночь он резался в карты с малознакомым майором из службы тылового обеспечения, пока под утро тот не свалился замертво, так и не отыгравшись. Джорджи покинул его номер с солидным барышом, бутылкой коньяка и плотным туманом в голове.

Стараясь не спешить, Хартман с Дори спустились по главной лестнице и направились к выходу. Откуда-то появился Отто Сюргит. Увидев, как Хартман выходит из отеля, он заметался, вдруг выхватил из-за пояса пистолет и рявкнул срывающимся голосом:

— Стоять! Гестапо!

Однако Хартман уже был на улице и не услышал крика Отто. Тот рванулся было за ним, но внезапно был остановлен пронзительным свистом. Отто обернулся. Прямо на него смотрело дуло парабеллума, который обеими руками сжимал Джорджи.

— Ты чего? — пролепетал изумленный Отто.

Выстрелы из двух пистолетов прозвучали почти одновременно.

Двойные двери погасили звуки, и Хартман хоть и услышал их, но не обратил внимания. Они вышли на тротуар. Улица была пуста. Хартман закурил. Он слегка подтолкнул Дори, и она неуверенно направилась в сторону переулка, где стоял черный «БМВ» с работающим двигателем.

Гесслиц облегченно выдохнул: сейчас Хартман сядет в автомобиль Андреаса и уедет из Берлина, а там ищи ветра в поле. Он повернул ключ зажигания, двигатель послушно заурчал, он готов был уже выжать педаль газа, как вдруг вдалеке из-за поворота вывернули два «Мерседеса» и понеслись в сторону «Адлерхофа».

Он сразу понял, кто это. Недолго думая, Гесслиц распахнул дверцу своего «Опеля» и грузно вывалился из него, вытаскивая из кобуры «Вальтер». «Мерседесы» уже поравнялись с ним, когда, отчаянно хромая, он выскочил им навстречу. Выстрелы пришлись в основном на вторую машину, которая вильнула в сторону и влетела в мусорные баки. Из нее выскочили двое эсэсовцев и открыли ответный огонь.

Все случилось в считаные секунды, но этого хватило, чтобы Хартман сумел сориентироваться. Двумя выстрелами он остановил головную машину гестапо. Выплюнув сигарету, он, стреляя, побежал на противоположную сторону улицы, чтобы рассмотреть, как там Гесслиц, когда пуля, ударив ему в грудь, сбила его с ног.

— Фра-анс! — Истошный визг Дори прорезал ломаный треск перестрелки. Она почти дошла до Юнггассе, но оглянулась и увидела падающего Хартмана. Словно наткнувшись на невидимую преграду, Дори остановилась и, схватившись руками за голову, бросилась к нему. Из переулка с натужным рычанием выскочил «БМВ» Андреаса. Лежа на тротуаре, Хартман пытался сменить пустую обойму, правая рука онемела и не слушалась. Он не видел Гесслица: там, где он был, больше никто не стрелял.

Дори показалось, что она споткнулась — ну да, конечно, она просто споткнулась… Пуля отбросила ее вмиг ослабевшее тело на заднюю часть кузова несущегося мимо нее «БМВ» и оставила лежать на мостовой бесформенным комом пестрой ткани.

Андреас затормозил возле Хартмана. Пригнувшись, он вылез из машины, зацепил рукой ремень автомата, вырвал его с заднего сиденья и дал длинную очередь по бегущим к ним гестаповцам.

— Прыгай в машину! — заорал он Хартману. — Можешь?

Хартман перекатился на левый бок, приподнялся на локте и поджал ноги, чтобы подняться. Ему удалось наконец поменять обойму, он сделал пару выстрелов, после чего придвинулся к Дори, подтянул ее к машине и втащил на заднее сиденье. Андреас заскочил следом. Через опущенное стекло боковой дверцы Хартман расстрелял оставшиеся патроны, пока Андреас заводил автомобиль, молясь, чтобы не пострадали электрика или топливная система. Двигатель взревел. Андреас включил задний ход и на предельной скорости погнал машину назад. Поравнявшись с Юнггассе, он переключил скорость, свернул в переулок и помчался в сторону Шпандау, рассчитывая выскочить из города по проселочным дорогам, на которых редко устанавливались кордоны.

— Возможно, придется переждать в одном тихом месте! — почему-то крикнул Андреас. — Как ты?

Хартман не ответил. Воспаленно дыша, он нагнулся к лицу Дори и коснулся щекой ее губ. Дори была мертва.

Из прибывших к «Адлерхофу» восьми гестаповцев были убиты четверо. Шольц не пострадал, а вот Ослин так и остался сидеть на переднем сиденье «Мерседеса» с таким же мертвым выражением, которое не сползало с его лица, когда он был жив.

Москва, площадь Дзержинского, 2,

НКВД СССР,

22 августа

Ванин понимал уязвимость своей позиции в отношении группы Рихтера: ни одна разведка не одобрит самодеятельности в контактах с вражеской службой безопасности. А Баварец сделал ход, не санкционированный Центром, и хотя Рихтер взял на себя ответственность за такое решение, Меркулов лишь утвердился в намерении оборвать связь с агентурой, на которую пало его подозрение. Рассчитывать на лояльность Берии можно было до определенного предела: все знали, что нарком верит исключительно фактам, но не словам, какими бы убедительными они ни были. А с фактами дело обстояло все хуже и хуже. Судя по последней шифровке, погибла как минимум радистка, и теперь Центр мог только отправлять сообщения, ничего не получая в ответ. Судьба остальных членов группы была под вопросом.

И все-таки Ванин верил Рихтеру, и то, что Баварец, вопреки приказу уходить, пошел на контакт с Шелленбергом, он считал верным шагом.

В соответствии с давно утвержденным регламентом, все донесения, поступающие в Центр от зарубежных резидентур, сперва попадали в отдел расшифровки. Далее производилась их сортировка и углубленная проверка военными, политическими и ведомственными экспертами. Предоставленные агентами сведения сопоставлялись с аналогичными, полученными из других источников: все данные подвергались сомнению и предметно, детально анализировались. Вывод по достоверности каждого факта должен был быть доказательно и всесторонне обоснован и подтвержден соответствующими аргументами.

По распоряжению Ванина, все шифровки Рихтера за последние месяцы были тщательно «просеяны» заново. Экспертное заключение вновь подтвердило, что в существенной мере сведения берлинской резидентуры вызывают доверие и могут быть использованы в работе наркомата. Каждый факт был проанализирован с учетом новых данных: что-то получило подтверждение, что-то отнесено к категории возможного, что-то потребовало уточнения. Отвергнута была лишь информация о готовящемся взрыве урановой установки, который немцы якобы намеревались осуществить в Белоруссии.

Мало того, Ванин собрал свою группу: Костина, Чуешева, Головко, сотрудников германского отдела — и с учетом всех собранных материалов, дал им возможность высказать свое мнение по сложившейся ситуации. Вывод был один — Рихтеру можно верить.

С этим багажом Ванин вышел на Берию. Нарком немедленно вызвал к себе «на ковер» Меркулова, Ванина и Костина. Получив приказ явиться, Меркулов хмуро зыркнул на Ванина, но сдержался, чтобы не высказаться насчет подчиненных, переступающих через голову своего начальства. Ванин сделал вид, что не понял реакции наркома.

В кабинете Берии стояла ужасная духота: окна почему-то были закрыты, несмотря на жаркую погоду. При этом китель на шее наркома был застегнут до последней пуговицы. На письменном столе среди папок и бумаг виднелась тарелка со стручками жгучего красного перца, которые, к ужасу присутствующих, он время от времени жевал. Берия вел совещание в своей обычной манере: вежлив и груб одновременно.

— Почему, товарищ Ванин, вы так рьяно защищаете группу Рихтера? — поинтересовался он и знаком разрешил не вставать из-за стола.

— Я защищаю не Рихтера, товарищ нарком внутренних дел, — парировал Ванин, — я за то, чтобы правильно оценить их работу. Именно группе Рихтера, по сути дела, впервые удалось приблизиться к урановому проекту немцев. В рамках операции «Клевер» данное вами задание, товарищ нарком, в значительной мере выполнено. Рихтер установил: немцы готовы разменять секреты урановой программы на гарантии заключения мирного договора с Британией и США. В свою очередь, наши союзники проявляют интерес к получению такой информации, можно сказать, любой ценой.

— А если это дезинформация? — предположил Берия.

— Разрешите? — поднял руку Меркулов. Берия кивнул. Меркулов нахмурился: — Не в том дело, можно верить Рихтеру или нет? Нам надо разобраться принципиально: в какой степени провал Баварца повлиял на способность руководителя группы принимать верные решения? Вот Павел Михайлович убежден, что Баварец изящно вывернулся, начав игру с самим Шелленбергом. Но Шелленберг хитер. Можем ли мы быть уверены в том, что он не начал с нами контригру? Это не вопрос доверия или недоверия. Это вопрос бдительности. Моя позиция такова: нужно сделать паузу и, пока не будет доказано обратное, воспринимать донесения Рихтера как часть контригры СД. Или, по крайней мере, относиться к ним с осторожностью.

— Что скажете? — спросил Берия, переведя взгляд на Ванина.

По скулам Ванина прокатились желваки.

— Я понимаю и поддерживаю Всеволода Николаевича в том, что мы не должны никому верить безоглядно, — примирительно заговорил он. — Однако информация, переданная Рихтером, многократно перепроверена, ее достоверность сегодня не вызывает сомнений у наших специалистов. И если это контригра, то, по моему мнению, она пока не началась. Это, конечно, не означает, что она и не начнется. Но хочу обратить внимание на то, что за годы нашей работы Баварец ни разу не дал основания усомниться в верности нашей стране. Прошу простить за высокий слог.

— Это не так безобидно, Лаврентий Павлович, как может показаться. — Тон Меркулова был холоден. Он говорил, разглядывая свои ухоженные ногти. — Вы упомянули дезинформацию. Она бывает разной. Вполне может статься, что достоверные факты подбрасываются нам с той лишь целью, чтобы усыпить бдительность и заставить поверить в наличие сепаратных переговоров наших союзников с эсэсовцами. Ни для кого не секрет, что после Курска и утраты немцами Италии перспектива открытия Второго фронта становится все актуальнее. Самое время внести разлад в наши отношения.

— А что, вполне рабочая версия, — заметил Берия. — Зорин, ты что скажешь?

Без году неделя начальник отделения научно-технической разведки Костин оказался в трудном положении. Он, безусловно, поддерживал Ванина, но нарушить субординацию, выступив против мнения наркома госбезопасности, очевидно, не мог, тем более что позиция Берии не была четко обозначена. Забыв достать из кармана платок, он ладонью протер вспотевший лоб.

— Товарищ нарком, я могу оценивать научную составляющую донесений Рихтера, — мучительно подбирая слова, заговорил Костин. — У нас, разумеется, возникают вопросы. Кое-что требует уточнений… Если верить последнему донесению, немцам удалось выйти на обогащение урана-235. Это значит, что они успешно накапливают уран, пригодный для использования в урановой бомбе…

— Вы, Костин, верите этим донесениям? — Глаза Берии впились в него. — Вы верите Рихтеру? Чего притих?

Взгляд Костина метнулся в сторону Ванина. Он вздохнул и твердо ответил:

— Нет, товарищ нарком, не верю. Слишком много обстоятельств, указывающих на зависимость Баварца. Всю информацию по урановым исследованиям мы получаем от наших агентов в США, Англии, Испании, Португалии… Но не из Германии. Из Германии до сего дня по этой теме не было ничего существенного. Я бы верил, если бы разведка смогла проникнуть непосредственно в лаборатории и научные институты. А этого, как я понимаю, не произошло…

— То есть вы не допускаете такого прогресса у немцев? — уточнил Берия.

— Допускаю, товарищ нарком. — Костин опять вздохнул. — «Лаборатория № 2» Курчатова могла бы уже разработать методы центрифугирования и термодиффузии урана-235, если бы имела большее финансирование. Немецкие физики с их бюджетом в два миллиона рейхсмарок на текущий год могли это сделать тем более.

— Путаник ты, Костин, — бросил Берия. — Верю — не верю. Тут тебе не ромашка: верю — не верю… — Он помолчал. — Ладно, идите пока.

Все встали.

— Кроме Ванина, — уточнил Берия. — Вы останьтесь.

Когда дверь за Меркуловым и Костиным закрылась, он снял очки, долго и вдумчиво их протирал, потом надел обратно, сложил руки на столе и, блеснув стеклами, сказал:

— Трудно, Ванин, очень трудно. Не верю я твоему Баварцу. По всему, Меркулов прав… Всё сделанное Рихтером за последние месяцы считаю спорным. Донесения группы не могут быть приняты… — Он помолчал и спросил: — Что скажешь?

Ванин слегка пригнул голову, словно бык перед атакой. В лице обозначилась твердость.

— Вы знаете, Лаврентий Павлович, скорее всего у них больше нет связи, — сказал он глухо. — Скорее всего радистка, Елизавета Синичкина, погибла. Возможно, погиб кто-то еще, мы не знаем. Она сообщила: мы погибаем. Мы, а не я… Я хочу сказать только одно: они там работают в очень трудных условиях. И единственное… главное, что держит их на плаву, что дает сил им бороться… это наше доверие.

— Только не надо говорить мне про трудности, — резко оборвал его Берия. — Горящему в танке танкисту или мальчишке, который двое суток штампует детали в холодном цеху, им тоже очень трудно. Теперь всем очень трудно. А если ты разведчик, то с тебя еще и спрос особый. Меркулов подал официальный рапорт, и я его принял. Точка.

— И все-таки. Я собрал экспертные заключения по всем аспектам их донесений. Ни у моей команды, ни у сторонних специалистов не возникло такого подозрения. Я работаю с Рихтером с тридцать девятого года, с самого начала. Обнулить его работу…

— Хватит! — вновь оборвал его Берия, грузинский акцент стал особенно отчетлив. — Хватит, Ванин. Я не для того здесь с тобой остался один на один, чтобы лирическим воспоминаниям, понимаешь, предаваться. У каждого разведчика должен быть свой провал. Такая профессия. — Берия остановил на нем взгляд, заставивший Ванина поежиться.

— Слушаюсь, товарищ нарком.

Берия поднялся, обошел стол и, взглянув на мокрого от пота Ванина, спросил:

— Открыть окно?

Тот энергично кивнул. Берия откинул фрамугу и сел напротив.

— Эх, не знаете вы, что такое субтропики. В Грузии вот такой жары и не чувствуешь, чепуха, потому что погода меняется постоянно. Там люди папаху носят, чоху из овечьей шерсти. И жары не ощущают совсем. — Он опять замолк. Рука с зажатым в ней карандашом нервно рисовала что-то на листе писчей бумаги. После долгой паузы Берия сказал:

— Вот что, Павел, я с тобой не спорить, я договориться хочу. Курчатов жалуется, что отсутствие экспериментальной базы не позволяет им даже проверить достоверность полученной из-за рубежа разведывательной информации. А кто должен сделать эту базу? Правильно. Советское государство. Но сейчас, когда мы вот-вот перейдем в контрнаступление на всех фронтах… это трудно. Мы-то с тобой отлично понимаем: в нужных условиях лавинный процесс будет развиваться и закончится взрывом исключительной силы. И немцы вплотную подошли к этому решению. — Он отбросил карандаш. — Потому давай-ка оставим за скобками наши разногласия. Пока. И сделаем так. — Берия придвинулся к Ванину поближе. — Мы не станем говорить верховному о наших сомнениях. Опираясь на донесение Рихтера, мы скажем ему главное: люди из аппарата Гиммлера готовы сдавать секреты урановой программы англичанам в обмен на переговоры об односторонней капитуляции, а англичане готовы с ними работать. Будем пока считать, что Рихтеру можно верить. Но верить все же не будем. А вот убедить верховного в необходимости срочно помочь Курчатову — это мы с тобой постараемся сделать… А, бригадир? На свой страх и риск. Знаешь, как французы говорят: на войне как на войне.

— Знаю, товарищ нарком.

— Договорились?

— Так точно.

— Вот и ладно. — Берия встал. Вскочил и Ванин. — А про взрыв в Белоруссии забудь. Ерунда это. Не будет никакого взрыва. Больше никто, ни один источник, не упоминает об этом взрыве. Обманули их. — Берия махнул рукой, натужно втянул и выдохнул воздух через нос. — На всякий случай поставь в известность Разведуправление Генштаба. Пусть понаблюдают. В сентябре, говоришь?..

Он опять снял пенсне, дыхнул на стекла и стал протирать их носовым платком.

— Не переживай, Павел. Времени нет. С разведкой всякое бывает. Сам понимаешь.

В Москве шел дождь, теплый августовский дождь. Ветер мотал косые струи воды из стороны в сторону, словно пьяный дворник, метущий улицы растрепанной метлой. Редкие прохожие пробегали, прикрывшись кто газетой, кто сумкой, кто — натянув на голову пиджак или кофту. Лужи покрылись плавающими по ним пузырями, что предвещало жаркую погоду.

Ванин возвращался домой пешком. Его походка, как обычно, была легка и размеренна. На некотором удалении, промокший до нитки, втянув голову в плечи, словно верный пес, за ним следовал Валюшкин. Под мышкой он держал зонт. Валюшкину, конечно, хотелось открыть его над головой комиссара, но он не решался этого сделать, чувствуя что-то неладное. Вдруг Ванин остановился. Медленно снял фуражку, поднял голову и подставил лицо несущимся с небес прохладным струям. Затем широкой ладонью он решительно смахнул воду с глаз, откинул со лба мокрые волосы и повернулся к «адъютанту».

— Тащи сюда зонт, Валюшкин, — тяжко вздохнув, крикнул он. — Пошли домой. Жена чем-нибудь покормит.

Москва, 13 сентября

«Совершенно секретно.

В Совет народных комиссаров СССР.

Управляющему делами Совета народных комиссаров СССР Я. Е. Чадаеву, народному комиссару финансов Совета народных комиссаров СССР А. Г. Звереву, народному комиссару химической промышленности СССР М. Г. Первухину.

По распоряжению Председателя Совета народных комиссаров И. В. Сталина, обеспечить финансирование экспериментальной базы «Лаборатории № 2» в объемах, согласованных с руководителем «Лаборатории № 2» И. В. Курчатовым, из резервных фондов Совета народных комиссаров СССР.

Первый заместитель Председателя Совета народных комиссаров В. М. Молотов».

Москва, 1 октября

«Совершенно секретно.

ИНО ГУГБ НКВД-НКГБ.

Начальнику 1-го Управления НКГБ СССР П. М. Фитину.

По вашему запросу от 23 августа 1943 года информируем, что в течение сентября на оккупированных территориях Белоруссии взрыв сверхмощной бомбы военной разведкой не зафиксирован.

Заместитель Начальника Главного разведывательного управления Наркомата обороны СССР В. Н. Барушкевич».

1944 год

Белоруссия, Полесье,

3 марта 1944 года

На протяжении января — февраля 1944 года в районе западнее и юго-западнее Гомеля советской военной разведкой были отмечены факты переброски немецких войск, квалифицированные как операция по зачистке территории от партизан. Между тем выводы ГРУ соответствовали реальности лишь частично.

Действительно, в квадрате размером приблизительно пятьсот квадратных километров силами трех дивизий СС практически все партизанские подразделения были вытеснены в смежные районы Белоруссии. Однако этим дело не ограничивалось. На пустынной, болотистой территории, покрытой густым лесом, имелось не так много поселений, но всех оставшихся в них жителей либо вывезли в Германию на принудительные работы, либо, если старики были дряхлыми, разбросали по деревням вне контролируемой площади. Неподалеку от села Михайловское была оборудована площадка, закодированная на картах под литерой L, вокруг которой на разном удалении возвели несколько массивных построек и железобетонных стен неравной толщины и высоты, разместили технику — от автомобилей до танков, построили загоны для скота и лагерные бараки, в которых к началу марта были размещены сотни заключенных, пригнанных сюда подразделениями крипо и гестапо.

Компоненты «объекта Локи» были доставлены в точку L в последний день февраля. На протяжении двух суток осуществлялась установка ядра, содержащего минимальные 52 килограмма металлического урана-235, внутрь взрывной оболочки, монтаж детонаторов и подъем готового комбинированного ядерного устройства и контролирующей аппаратуры на вершину тридцатиметровой стальной башни. В восемнадцати километрах к западу был сооружен командный пункт, а в тридцати семи к северо-западу — наблюдательный. Также установлены сейсмографы, регистраторы уровня радиации и давления, записывающие камеры.

Начало марта ничем не отличалось от февраля — те же до костей пробирающие метели, та же ледяная слякоть, тот же короткий, пасмурный день. Однообразие заснеженных елей, застывших в нескончаемом карауле по краям унылых лесных дорог, выматывало не меньше, чем унылая африканская пустыня.

Вот уже два часа мощный восьмиместный «Хорьх 108», натужно рыча, полз по чудовищной, изрытой глубокими колеями дороге в самой чаще белорусского Полесья. Шелленберг выбрал эту машину из соображений безопасности, чтобы не привлекать лишнего внимания к своим генеральским погонам. Он сидел, съежившись, на заднем сиденье в углу и мрачно смотрел в окно остановившимся взором. Прямо перед ним тихо переговаривались оберштурмбаннфюрер Майер в легкой демисезонной шинели и укутанный в полушубок с чужого плеча доктор Шпаан.

— Понимаете, в ходе взрыва критическая масса возникает по имплозивной схеме, то есть это, как бы сказать, «взрыв вовнутрь», образующий чрезвычайно высокие температуры и давления, — пытался объяснить суть предстоящего события Шпаан.

— Как это — вовнутрь? — удивился Майер.

Шпаан достал платок и высморкался.

— Ну, понимаете, это такая схема. — Шпаан растопырил пальцы в шерстяных перчатках. — Ну, вот представьте: по периметру делящегося вещества подрываются обычные заряды, например, тола, которые создают взрывную волну, как бы «сжимающую» вещество в центре, и таким образом инициируют цепную реакцию.

Майер почесал шрам на подбородке:

— Нет, доктор, что хотите со мной делайте, но я этого представить не могу.

— А зачем представлять? — подал голос Шелленберг. — Скоро всё сами увидите.

— Вообще говоря, меня трудно удивить, — повернулся к нему Майер. — В сорок втором я был свидетелем хорошего фейерверка! До сих пор в ушах звенит. В Венгрии на запасных путях взлетел на воздух вагон с гексогеном — тридцать с чем-то там тонн. Я катился метров пятнадцать. Так жахнуло! Вокзал — в щепки. Вагоны, рельсы, шпалы — во все стороны. Думал, конец света, честное слово.

Шелленберг опять уткнулся в окно.

— Ничего, — буркнул он, — вас ждут свежие впечатления.

— А что вы почувствовали, когда это все взорвалось? — поинтересовался Шпаан.

Майер подумал и ответил:

— Гордость.

— Гордость? — удивился доктор.

— Да, гордость, — подтвердил Майер. — Я был горд за мощь немецкого оружия. Это был наш гексоген. Его везли на шахты, чтобы использовать для вскрытия пород. Он взорвался: диверсия или халатность — не важно. Но я собственными глазами увидел, что может сотворить один немецкий взрыв.

— Гордость хороша лишь тогда, когда разумна, — съязвил Шелленберг. — В остальных случаях она равноценна глупости.

— Простите, оберфюрер. Вы, похоже, не в духе, а я лезу к вам со своими рассказами.

Шелленберг открыл рот, чтобы что-то ответить, но в итоге махнул рукой. Болел ребенок, сын, жена не спала трое суток, Шелленберг не хотел сюда ехать. Но не ехать было нельзя.

В утопленном в траншею железобетонном бункере, представлявшем собой наблюдательный пункт, собрались бонзы СС, наблюдатели от рейхсканцелярии, вермахта, люфтваффе, а также элита ядерной физики рейха во главе с Гейзенбергом — всего человек тридцать. Приехал и Гиммлер. Все были спокойны — во всяком случае, внешне, вполголоса болтали, отпускали шуточки, даже смеялись. Многие страдали без сигарет: рейхсфюрер запретил курить в помещении. Общее настроение соответствовало ожиданию начала военных испытаний, коих за последние годы было проведено в изобилии.

Без четверти одиннадцать в бункер влетел Дибнер, без шапки, в распахнутом пальто. Именно он вместе с Гудерлеем и Фуксом в начале 40-х разработал теорию имплозии и именно он в настоящий период занимался монтажом центральной части подготовленного к взрыву устройства. Он окинул безумным взглядом собравшихся и очень тихо попросил разобрать лежащие на столе, сильно затемненные стекла. Как ни странно, но его услышали все, включая рейхсфюрера, и послушно выполнили просьбу.

— Прошу минуту внимания, господа, — срывающимся голосом произнес Дибнер. — В момент детонации прошу сохранять спокойствие. Выйти из бункера позволительно спустя тридцать секунд. Смотреть в сторону эксплозии можно только — категорически, господа! — только через темные стекла. Здесь имеется три перископа с сильными светофильтрами на окулярах. Через них также можно наблюдать за экспериментом, но не в момент детонации. Не в момент детонации. На всякий случай рекомендую закрыть уши. Это впервые, господа. Это впервые.

Какими-то неуверенными рывками, выдающими крайнюю степень взволнованности, Дибнер подскочил к аппарату связи с командным пунктом и снял трубку.

Ровно в 11.00 по берлинскому времени «объект Локи» был взорван.

Никто из собравшихся на наблюдательном пункте не видел, как в какие-то доли секунды чудовищная, сияющая, как раскаленное солнце, полусфера, стремительно расширяясь, бесшумно накрыла мир. Затем, будто живой организм, она резко сжалась, превратившись в подпираемый темно-серым клубящимся стволом огромный, пухнущий шар, который ринулся ввысь, к облакам, с нарастающим грохотом сметая все, что было вокруг, на земле, мощной ударной волной. Наступая друг другу на ноги, все бросились в траншею и, прижав к глазам стекла, обратили лица к взрыву. Гиммлер приник к перископу. Мир на миг осветился нереальным, резким светом, похожим на вспышку мириадов прожекторов: черное стало белым, а белое высветлилось до нестерпимой ясности. Но уже через несколько секунд, показавшимися долгими минутами, светящийся в поднебесье шар заволокло серым пеплом…

На какое-то время наблюдавших за взрывом охватили потрясение и шок. Люди попросту не могли осознать увиденное: кто-то сидел на земле, кто-то озирался, схватившись за голову, кто-то бормотал какую-то несуразность. И только Гейзенберг остался сидеть на табурете в бункере, прислонившись к стене, так и не взглянув на творение собственной мысли.

Когда возбуждение немного улеглось, Гиммлер резким голосом приказал Брауну:

— Свяжите меня с фюрером! — И обращаясь к собравшимся, воскликнул: — Возможно, мы выиграли эту войну!

Разрушения превзошли все ожидания. В радиусе двух километров лес был сожжен подчистую. От людей и животных остались лишь обугленные подобия скелетов. Поток гамма-излучения распространился примерно на один километр. Самые массивные сооружения из железобетона хоть и выстояли, но были искорежены до неузнаваемости: ударная волна разнесла в щепки всё, что размещалось в зоне до 200 метров от эпицентра. Электромагнитный импульс полностью вывел из строя передающую и принимающую аппаратуру на командном пункте.

В лес были отправлены подразделения штрафников для сбора материалов и съемки, им обещали свободу, но по возвращении они были немедленно ликвидированы…

Шелленберг и Майер возвращались на аэродром в старом, расхлябанном армейском «Мерседесе», который был свободен на данный момент. Они сбежали раньше всех. Ехали, не проронив ни слова: Майер — рядом с водителем, Шелленберг — сзади. Дуло изо всех щелей — отопитель вышел из строя. Шелленберг все время кутался в шинель — ему никак не удавалось согреться. Он старался думать только о сыне, только о сыне, только о сыне, но перед мысленным взором то и дело возникал круглый глаз подстреленной им совы, утягивающий в холодную, бездонную тьму.

Наконец, спустя полтора часа, с внезапной ожесточенностью в голосе он спросил:

— Ну как, оберштурмбаннфюрер, сумел я вас удивить?

Глядя прямо перед собой, Майер долго молчал, прежде чем тихо произнес:

— Мы все пойдем в ад.

Примечания

1

Кодовая фраза пилотов люфтваффе, обозначающая курс

2

Гребаная задница!

3

Твою мать! (англ.)

4

Мой милый (фр.)

5

Избалованный ребенок (фр.)

6

Привет (нем.)

7

Игра окончена (англ.)

8

Бычье дерьмо! (исп.)

9

Птичка мне рассказала (исп.)

10

Навязчивая идея (англ.)

11

Черт возьми! Дерьмо! (итал.)

12

Дермо! (итал.)

13

Зараза (итал.)

14

Торговка рыбой (нем.)

15

Свобода, равенство, братство (фр.)

Content

Дмитрий Поляков-Катин
Берлинская жара

1942 год

Лейпциг, Линнештрассе, 5, Институт физики при Лейпцигском университете, 23 июня

1943 год

Берлин, Вильгельмштрассе, 77, Рейхсканцелярия, 14 мая

Берлин, Шарлоттенбург, 16 мая

Москва, площадь Дзержинского, 2, НКВД СССР, 17 мая

Берлин, «Адлерхоф», 16 мая

Потсдам, 17 мая

Москва, НКВД СССР, 20–22 мая

Москва, Кремль, 23 мая

Берлин, Шарлоттенбург, 19 мая

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8, РСХА, IV управление, Гестапо, 17 мая

Берлин, Кройцберг, 25 мая

Далем, резиденция рейхсфюрера СС, 27 мая

Берлин, Беркаерштрассе, 32, РСХА, VI управление, СД, 27 мая

Ванзее, 29 мая

Стокгольм, ипподром Солвалла, 30 мая

Берлин, Панков, 8 июня

Цюрих, Кирхгассе, 2, 10 июня

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8, РСХА, IV управление, Гестапо, 8 июля

Берлин, Панков, Рыночная площадь, 10 июня

Берлин, Шарлоттенбург, «Адлерхоф», 11 июня

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8, РСХА, IV управление, Гестапо, 11 июня

Берлин, Курфюрстендам, 11 июня

Москва, площадь Дзержинского, 2, НКВД СССР, 11 июня

Потсдам, 11 июня

Берлин, «Адлерхоф», 11 июня

Берлин, Вильгельмштрассе, 102, Резиденция начальника РСХА, 11 июня

Москва, площадь Дзержинского, 2, НКВД СССР, 18 июня

Берлин, 19 июня

Берлин, Инвалиденштрассе, 20 июня

Берлин, Нойкельн, 22 июня

Москва, площадь Дзержинского, 2, НКВД СССР, 22 июня

Харцвальде, 27 июня

Берлин, Кёпеникерштрассе, Херрен-клуб, 29 июня

Мюггельберг, 2 июля

Курская дуга, 5–13 июля

Берлин, Гогенцоллерндамм, 11 июля

Берлин, Нойкельн, 14 июля, 18.40

Потсдам, Бабельсберг, 15 июля

Берлин, 15 июля

Берлин, Шарлоттенбург, Шиллигерштрассе, 116, Форшунгсамт, 15 июля

Гросс-Берен, Бранденбург, 19 июля

Тегелер Зее, 22 июля

Берлин, Шмаргендорф, 23 июля

Берлин, Молльштрассе, «У белого вола», 24 июля

Бранденбург, лес Барнима, 27 июля

Бранденбург, Готтов, Куммерсдорфский испытательный полигон, 28 июля

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8, РСХА, IV управление, Гестапо, 2 августа

Берлин, Шарлоттенбург, отель «Адлерхоф», 3 августа

Берлин, 6 августа

Берлин, Пфлюгштрассе, 11, 8 августа

Берлин, 9 августа

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8, РСХА, IV управление, Гестапо, 9 августа

Бранденбург, 30 км севернее Берлина, 10 августа

Берлин, Вердершер Маркт, 6, РСХА, V управление, Крипо, 13 августа

Берлин, Нойкельн, 15 августа

Москва, площадь Дзержинского, 2, НКВД СССР, 15 августа

Берлин, Грюневальд, 16 августа

Берлин, Унтер-ден-Линден, 16 августа

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8, РСХА, IV управление, Гестапо, 16 августа

Берлин, Инвалиденштрассе, 17 августа

Берлин, Вильгельмштрассе, 102, Резиденция начальника РСХА, 18 августа

Берлин, 18 августа

Берлин, Вильгельмштрассе, 102, Резиденция начальника РСХА, 18 августа

Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8, РСХА, IV управление, Гестапо, 19 августа

Берлин, Шарлоттенбург, отель «Адлерхоф», 20 августа

Москва, площадь Дзержинского, 2, НКВД СССР, 22 августа

Москва, 13 сентября

Москва, 1 октября

1944 год

Белоруссия, Полесье, 3 марта 1944 года

Примечания