Ракитин Андрей

ХИМЕРЫ ЭРЛИРАНГОРДА

(фрагмент)

От автора

Здравствуйте. Спасибо, что зашли. Извините, если что не так скажу — я очень волнуюсь. Дело в том, что романы выложены уже полгода как, и статистика показывает, что прочитали их как минимум человек триста, потому что на сайт заходит что-то около трехсот уникальных адресов в месяц. Но ни один из них до сих пор не написал ни строки в гостевой книге, ни письма не прислал.

Народ! Скажите Ваше мнение. Не надо меня жалеть. Если плохо, то так и пишите. Только не молчите, пожалуйста!

Сейчас написаны четыре романа из шести, а именно: «Мост», «Мое королевство», «Химеры Эрлирангорда», «Крысолов» (без эпилога)

Предполагается, что серия будет выглядеть так: «Мост», «Мое королевство», «Химеры Эрлирангорда», «Генуэза», «Крысолов», «После нас» Только я не знаю, если Вам неинтересно, то не надо, наверное и выкладывать?

Все совпадения с реальными событиями

и людьми есть злобный авторский вымысел.

ВТОРЖЕНИЕ

… А здарыцца якая пачвара -

Мы далоньмi прыкрыем павекi.

Мы пад коyдрай схаваемо твары

Дзеля вашай i нашай бяспекi…

Эйле. 25 ноября. 18.30

Ветер пришел с юга. Неожиданный, стремительный и пряный, он принес с собою запах сбитого дождем цветенья почти сказочного в этих краях миндаля. Запах был такой же чужой здесь, как и этот ветер, и вдвоем они бродили по городу, заглядывая в лица прохожим, бесприютные и одичавшие, словно сама Аришка. Она плелась по улицам наугад, почти без всякой цели. Почти — потому что цель все-таки была. Не может же человек просто так болтаться по городу вторые сутки подряд, утомительно это, а в ноябре вдобавок и неприятно. В конце- концов опять будет вечер, будут промозглые сумерки с желтыми квадратами чужих светящихся окон, в которые так соблазнительно заглядывать — при условии, что и тебя ждет в каком-нибудь переулке такое же окно. А если не ждет, тогда, наверное, бывает человеку очень плохо. Очень неуютно ему бывает, наверное.

Порошил мелкий сухой снежок, сыпал и сыпал уже который час, хлопьями повисая на длинных шипах акаций в привокзальном чахлом скверике. Аришка тронула один такой шип, поморщилась: оказавшаяся неожиданно острой игла запросто проткнула кожу перчатки. Аришка сморгнула непрошеные слезы. Все получалось очень уж нелепо и обидно, даже на поезд она, по своей глупости, опоздала. А следующий будет только через два с лишним часа. Можно, конечно, пересидеть их на вокзале, тем более, что очень уж она устала, и в сапогах весьма ощутимо хлюпает. Самое гадкое, что потом, когда этот чертов поезд все же придет — если, разумеется, где-нибудь не застрянет, — трястись ей в нем почти всю ночь. И приедет она в Эрлирангорд тоже ночью. И никто ее там не ждет, в чем она сама виновата. Потому что надо уметь иногда прятать в карман свою дурацкую гордость и что еще там к ней полагается. Говорят, этому очень легко научиться. Можно прямо сейчас и попробовать.

В пыльных недрах шубки Аришка отыскала затертый пятачок, привычно сунула его в щель телефона. Почти сразу же трубка откликнулась гулкой пустотой, в которой очень скоро возникли всякие шорохи и совсем нескоро голос телефонной барышни произнес:

— Алло.

Застывшими губами Аришка назвала номер.

— Ожидайте.

Последовали гудки. Длинные и очень долгие. Аришка слушала их, держа трубку чуть наотлете. Чтобы, если на другом конце провода кто-нибудь да отзовется, а у нее не хватит сил выдавить из себя подходящие к случаю слова, не было бы слышно ее дыхания. Очень это глупо: когда тебе звонят, а говорить не желают, прерывисто дышат в трубку и глотают слезы. Чувствуешь себя тогда последней скотиной и лихорадочно начинаешь гадать вслух, кто же это тебе позвонил такой несчастный. И чаще всего ошибаешься.

Алесь не ошибся.

— Аришка, — утвердительно сказал он. Не позвал, а так просто, констатировал факт. Как будто мог видеть ее сейчас — за много улиц, простуженно дрожащую в стеклянном домике с видом на привокзальный фонтан.

— Аришка. Ты зачем домой не идешь? Ты, может, боишься? Я уже не сержусь. Совсем, правда.

— Я не боюсь, — сказала она и закашлялась. От долгих шатаний по городу голос осип и не слушался. Алесю могло показаться, что она вот-вот заплачет, и тогда он станет ее жалеть. И уговаривать. И она не выдержит и вернется, и они с Алесем, ясное дело, помирятся, потому как что еще людям делать ноябрьским вечером на одной жилплощади. А потом придет утро, она проснется одна в пустом доме, долго будет пить кофе в выстуженной за ночь кухне и курить, благо, наорать на нее некому, и возиться по хозяйству. К вечеру вернется Алесь, привычно и очень отстраненно чмокнет ее холодными и твердыми губами куда-то между ухом и щекою, поворчит, что от нее опять дымом воняет. Она вздохнет — больше от скуки, чем от раскаяния; вяло огрызнется. Брови Алеся изумленно поползут вверх, он помолчит минуту-другую, а после выдавит из себя несколько слов. От которых Аришке захочется провалиться сквозь землю. Потому что это же невыносимо: быть для человека, которого любишь, всем сразу — женой, соратником, оруженосцем и боевой лошадью — и не получать взамен даже простого человеческого спасиба. Спору нет, Алесь к ней хорошо относится. Она нужна ему, он очень ее ценит. Как самую дорогую мебель в своем доме. Может быть, даже любит — по-своему. И очень боится, что она куда-нибудь да исчезнет в один прекрасный день. Где он тогда найдет вторую такую дуру?

— Аришка, давай домой, — опять сказал Алесь. Очень устало. Бедный, подумала она, как же, наверное, утомительно ее уговаривать… — Скоро стемнеет. Где тебя носит?

— Меня не носит. Я на вокзале. Поезда жду.

— Какого поезда?! Ты спятила? У тебя странные шутки…

— Это не шутка, Алесь, — сказала Аришка, в глубине души ощущая мстительную радость от того, что Алесь, похоже, всерьез всполошился и что будет ему очень плохо, потому как командовать ею теперь затруднительно.

— Ты на вокзале? Никуда не уходи. Стой, где стоишь, и жди меня! Ты слышишь?!

Аришка оглянулась. Под дверями домика нетерпеливо топталась жидкая очередь. Человека два или три. Если она будет ждать мужа здесь, как он велел, эти добропорядочные граждане, чего ж проще, разорвут ее на кусочки.

— Нет, Алесь. Не слышу. Не приезжай, не надо.

— Что случилось?! — заорал он там, далеко, и Аришка зажмурилась, представляя, как прокатилось эхо по темной кухне и зазвенели дверцы стеклянного шкапчика с кофе и пряностями.

— Я ушла от тебя, Алесь, — сказала она. — Совсем.

Эрлирангорд. 27 ноября, 6.00

Вагонные двери с лязгом захлопнулись, выплюнув перед этим на перрон одуревшую от холода и бессонницы Аришку. Она соскочила с подножки и осталась стоять, не слыша ни лязга отправляющегося состава, ни голоса диктора, который извещал об этом зазевавшихся пассажиров. Пассажиров, впрочем, не было. Под фонарем сидел клочкастый тощий пес и смотрел на Аришку вопросительно и с намеком. Ждал, может, дадут пирожок. Мне бы кто дал пирожок, подумала Аришка, хотя пса было жалко. Впору было зареветь. Она сняла перчатку и почесала пса за ухом, сонно порадовавшись теплу свалявшейся шерсти. Пес поглядел укоризненно: понял, что не накормят, — и вихляющей побежкой удалился в ближайшие кустики.

— Дезертир, — вслед ему сообщила Аришка.

По гулкой железной лестнице с обледенелыми ступенями она поднялась на мост. Здесь, наверху, было ветрено, и снежок, на перроне такой ласковый, превращался в метель. Аришка перегнулась через перила. До земли было гораздо дальше, чем она думала. Перила невысокие, перевалиться через них сущий пустяк… И нафига было переться в другой город, чтобы гордо сигануть с моста? Это можно было сделать и дома…

Так она стояла и думала, сравнивала мосты в Эйле и здесь (выходило, что в столице они хуже), и голова уже почти что кружилась, а руки слабели… Она не сразу поняла, что, поминутно оскальзываясь, бежит по этой холерной лестнице, только не вверх, а вниз, что ее волочит за руку какой-то тип, воздух вокруг завывает и плюется разрывами огненно-белого света, и в нем тонет и плавится небо. Что снег — черный, а небо белесое, тусклое, и столбы фонарей, запрокинутые в него, багровые и изгибаются, как змеи. И норовят завалиться на ослепшую и оглохшую от этого фейерверка Аришку.

Она закрыла глаза. Все равно ноги несли ее сами собой, а этот тип нипочем ее не отпустит. Так что лучше ей не видеть тех препятствий, по которым он ее тащит. Минутой спустя ее безжалостно ткнули в спину, и Аришка повалилась лицом в снег, завозилась, пытаясь подняться. Воздух вдруг сделался удушливым и тяжелым, над крышами домов, над деревьями разлилось и повисло бело-голубое сияние. Чья-то рука вдавила ее голову в землю. Аришка забилась, протестуя, получила крепкую затрещину и затихла.

Она плохо помнила, когда все закончилось. Ее подняли из снега, потормошили, требуя открыть глаза. Она молчала и плакала, слезы замерзали на щеках, Аришка вытирала их колючими рукавами.

— Пошли, — сказал человек. Они выбрались на мостовую и побрели мимо низких каменных домов и похожих на привидения кустов сирени. Улица оказалась длинной, Аришка остановилась.

— Ты что?

— Устала. Не могу больше.

— А с мостов скакать можешь? Пошли, уже скоро…

Оказалось и вправду скоро. От одного из сиреневых кустов отделился и потрусил навстречу огромный, с серыми подпалинами и коротким хвостом пес. Чем-то он был похож на того попрошайку на вокзале. Зверь подбежал к хозяину, которым оказался Аришкин провожатый, ткнулся мордой в колени и метнулся в сторону, к подъезду.

— Постой здесь, — велели Аришке.

Минут пять она честно топталась под дверями. Потом вернулся пес, и все Аришкины помышления о побеге пошли прахом. На малейшее ее движение в сторону эта скотина отзывалась глухим ворчанием и скалила сахарные, совсем уж не собачьи клыки. Глаза у пса были зеленые и в темноте почему-то светились.

— Стережешь? — сказала ему Аришка. — Не бойся, никуда я не сбегу.

— Это мы еще поглядим, — хозяин возник из подъезда и чуть отступив, кивнул на большие, укрытые овчиной санки. — Садись, он повезет.

— Он — кто?

— Лобо.

— Твою собаку, что ли, так зовут? — устраиваясь в санках, спросила Аришка.

— Он — не собака.

— А кто? — удивилась она.

— Волк. Разве не видно?

Ошарашенная ответом, Аришка проворчала что-то насчет того, что всю жизнь с волками общалась и знает их как облупленных, с первого взгляда от овчарок отличает, но тут санки дернулись, Аришку тряхнуло и откинуло назад. Она еще успела подумать, что Лобо, пожалуй, довезет куда следует, уж лучше было с моста головой… А потом улицы и переулки слились в снежной круговерти, и Аришка закрыла глаза. Какой смысл следить за дорогой человеку, судьбой которого распоряжается волк…

КУЗНЕЧИК ЦВЕТА ХАКИ

Ах, как шаг мы печатали браво,

Как друзьям мы прощали долги,

Позабыв, что движенье направо

Начинается с левой ноги…

Эрлирангорд, Твиртове. Фабрика «Пролетарская Победа», 26–27 ноября.

Вечером опять пошел снег. Огромные слипшиеся снежинки летели на свет фонаря, и если долго смотреть сквозь эту пелену в мутно-серое небо, очень быстро начинала кружиться голова и возникало точное, граничащее с безумием, ощущение полета. Хотелось распахнуть настежь оконные створки и шагнуть в метель, ощущая, как за спиной, вместо шороха крыльев, хлопают рамы. Удержаться было очень трудно. Сама собой всплыла в мозгу знакомая цитата о том, что «в прежние времена люди пускали себе пулю в лоб исключительно из стыда перед самим собой. Нынче — стыдно перед другими, поскольку уж с кем-с кем, а с собой всегда можно договориться». Правда, при этом никто не гарантирует душевного комфорта.

Даг оторвался от окна и задернул шторы, чтобы снегопад не смущал душу, и, сказав себе, что намерен еще пожить как следует, невзирая на пакостность момента, отправился спать.

Он заснул быстро и не видел снов. А проснулся не столько от стука в окно, сколько от бешеного старания Лобо. Тот с безуспешной настырностью пытался стянуть с хозяина одеяло и рычал, скаля клыки.

— Брысь, — сказал Даг. Под этим подразумевалось сразу все: «пшел вон», и «всех к чертовой бабушке», Лобо в том числе. Но стук в окно повторился, и пришлось идти открывать. Вся пикантность ситуации заключалась в том, что от оконного карниза башни Твиртове до земли было локтей двести с лишком, и постучать в окошко могла разве что химера. Наманикюренным коготком левой передней лапы.

За окном на обледенелом узком подоконнике в немыслимой позе обнаружился Канцлер Круга.

— В мире сказок тоже люби булочкы, — вместо приветствия изрек он, постукивая зубами.

— Что случилось?

— Ты что, не видишь? Я ослабеваю. Посадку давай!

— Пжалста… — Даг послушно попятился от окна и придержал Лобо за ошейник.

Гэлад Роханский перевесил через подоконник жилистые тощие ноги, светским жестом стянул перчатки и принялся ими отряхивать наросшие на плечах снежные эполеты.

— Спишь, — с оттенком мстительной радости в голосе проговорил Канцлер. — Ну-ну. А у нас проблемы. С, так бы сказать, легитимностью свежеспиленной государыни.

— Уже? — осведомился Даг нервно. — И что я могу сделать? Я вам что, нянька или папский нунций? Где я ей среди бела дня… тьфу, ночи… королевские регалии обеспечу?

— Дело не в регалиях. — Канцлер соскочил с подоконника прямо в лужу талой воды. — Хотя, конечно, и в них тоже… но про это пока мало кому известно. И слава Богу. А то весь этот карманный бунт разом утеряет свою прелесть. Алису вздернут на фонарь — и дело с концом.

Это могло бы быть смешно — когда бы не звучало так страшно. Даг примерно в таких выражениях и высказался, приглашая и Гэлада посмеяться вместе с собой. Но Канцлер приглашением не воспользовался.

— Давай пошли, — сказал он. — Там теневой Круг бунтует. С горя и утраченных возможностей. Ты начальник — ты и усмиряй.

Даг подавился очередной остротой.

— Ну, как хочешь, — не дожидаясь ответа, неожиданно согласился Всадник и засобирался назад, за окно.

— Прямо отсюда полетите? — в спину ему осведомился Даг. Канцлер невозмутимо обернулся. Пожал плечами.

— Зачем такие сложности? — И посторонился, чтобы Даг мог увидеть косящую глазом морду крылатого коня.

Белый всадник с алым щитом на золотом поле. В сполохах зарниц ноябрьской грозы краски перемешаны и смяты, алое глядится черным, а белое — как багрец. Двадцать шестое ноября, Святой Юрий. Ты выбрала для коронации неудачный день. Зарница. Спичка, занесенная над фитилем свечи, дрожит и гаснет. Постель Яррана пуста, он не пришел ночевать. Снег метет в распахнутое окно. Над городом зарево. Белый всадник летит в пустоте покоя.

Ты закрываешь глаза и видишь ясно, как наяву, снова и снова — лиловый бархат ковровой дорожки, Дага с венцом в руках, бьющийся по ветру край знамени. Небо серое и пустое, комья палой листвы мечутся под ногами воробьиной стаей. Хальк. Выстрел… и все. Круг замыкается. Тебя везут домой в закрытой карете, уже пришедшую в сознание. Ярран верхами, в сопровождении, как будто стыдится даже встретиться с тобой взглядом. Тошнота. Комок у горла — ни выдохнуть, ни вздохнуть. Рядом только Феличе, твоя голова лежит у него на коленях, ледяные пальцы обнимают виски.

— Не оставляйте меня, Феличе. Прошу вас. Мне страшно…

Он молчит, он гладит твои волосы. Он улыбается краем рта — как натворившей бед девчонке. Венец лежит рядом на кожаном сиденье, закутанный в шелк. Ты глядишь на венец, чуть повернув голову, и гадаешь, хватит ли сил еще хоть когда-нибудь надеть его. Думать о чем-либо еще слишком больно.

… Колокольчик дребезжит хрипло, как старый астматик. Темно. Белый свет только что выпавшего снега льется в окна. Почему никто не идет?!

— Государыня?

— Где вы были? — Она сидит в подушках, закрыв лицо руками, ее трясет, колокольчик захлебнулся в духоте перины.

— В доме никого больше нет. Я не сразу услышал звонок.

Феличе полуодет. Из-под шлафрока белым выглядывает кружевной ворот рубашки. В левой руке свеча, в правой тусклым серебром насечек поблескивает пистолет.

— Что все это значит? Где охрана? Где Ярран, черт возьми?!

— В городе беспорядки, государыня. Мессир Ярис оставил вам письмо в библиотеке.

— К черту письма! — Выложенный мозаичной плиткой пол мерзко холодит босые ступни. Ярран не терпит ковров. Аскеза, граничащая с безумием. — Его никогда нет, когда он нужен. Выйдите, Феличе, я оденусь. И соберите Малый Капитул. Так быстро, как это возможно.

Он сидел в кресле, поджав под себя ноги и по-птичьи склонив набок всклокоченную голову. Гэлад Всадник Роханский милостью Божией, первый и последний Канцлер Круга, ни в грош не ставящий свою королеву. Магистр. Последнее звучало как «эсквайр» после имени безродного бродяги.

— Это и есть малый Капитул? — Алиса в замешательстве оглянулась на Феличе.

— Прочие обещают быть.

Алиса хмыкнула.

— А прочие, — подал голос Канцлер. — празднуют. По случаю тезоименитства… тьфу, коронации… одним словом, празднуют — и все.

— А вы?

— А я не могу. Здоровье не позволяет.

— А совесть?

— На вашем месте, — сказал Гэлад, — я бы не занимался абстрактной философией. А брал бы ноги в руки — и вперед, под звуки марша. А еще умнее, подписал бы отречение. Сразу. Чтобы потом не было так мучительно больно.

— По какому случаю?

— По случаю того, что королева без государства — это смешно.

— Когда на Капитуле вы предлагали мне венец, почему-то никто не смеялся.

— Алиса, — протянул он почти ласково. — Ну разве откажешь красивой женщине в игрушке?

— Ах, так?!

Дальнейшее напоминало семейный скандал в завершающей фазе, когда в кого попало летит что попало. Поскольку же, кроме книг, под рукой у государыни ничего не было, через минуту библиотека напоминала курятник с хорьком внутри. И, как столб в урагане, возвышался посреди Феличе с накрытым для кофе подносом в поднятой над головою руке. Когда ближайший шкаф опустел, Алиса перевела дыхание.

— Да, — сказал с чувством Всадник. — Пани со скалкой может разогнать целый батальон.

Алиса, не глядя, протянула руку к подносу и отхлебнула уже остывшего кофе из носика кофейника. Глаза у Феличе сделались совсем несчастные.

— Плебейские замашки у королевы — это стильно, — заметил Канцлер, вовремя заслоняясь от летящего в голову кофейника.

— Моне следовало только приказать, — проговорил Феличе.

— Я никогда в вас не сомневалась. — Алиса рухнула в кресло и повернулась к канцлеру. — Бегать мы не будем. Причин не видим.

— А зря. — Канцлер задумчиво созерцал кофейные пятна на рукаве. — Вторжение, усугубленное попыткой узурпации власти…

— Вторжение? С чего вы взяли?

Канцлер обеими руками взмесил шерсть на черепе. В глазах его поселилась тоска: это когда нужно что-то объяснять, а не хочется.

— Э… мнэ… Ежели государыня сейчас выдаст Малому Капитулу сбира, стрелявшего сего дня на площади в Магистра Ковальского, или хотя бы назовет его имя, я готов подтвердить, что Вторжения нет и не будет. В обозримом будущем.

Алиса молчала.

— Ну вот, я знал! — Канцлер развеселился. — Я еще на площади знал, что никого не найдут. Вы дура, но не убийца.

— Спасибо, — с иронией ответила Алиса.

Ей стало холодно, несмотря на растопленный камин. И Канцлер пялится, как сумасшедший филин… все смотрит и смотрит, хоть бы глаза отвел из приличия. Алиса прижала ладонью подбородок, чтобы не стукнули зубы.

— Допустим, — сказала она, — допустим, Вторжение. Отражать его нам нечем. Вернее, некем. А вот узурпация… кстати, а кто узурпатор?

— Народ подозревает, что вы, государыня.

— И вы тоже?

— Я присягу давал, — сказал он глухо и отвел глаза.

Они замолчали. Было очень трудно говорить, а главное, незачем. Потому что с человеком, который не стреляет тебе в спину только лишь из соображений чести и собственного достоинства, сложно иметь дело. Спасибо, что вообще не стреляет.

— Мы введем войска, — сказала Алиса. — Благо, они тоже давали присягу.

Он сощурился удивленно и недобро.

— Это приказ? Я обязан исполнять?

— Исполняйте.

Часам к одиннадцати по венам, вместо крови, плавал чистый кофеин. Причем исключительно контрабандный. Поскольку, как утверждали пришлые из-за Ворот, «в Европе не растет кофе». Сигаретный дым висел под потолком плотным синим туманом, и оттого все, что происходило под ним, казалось сном сумасшедшего. Как будто под толщей болотной воды жили и двигались чьи-то, по большей части, человеческие, тени, и их можно было разглядеть в черное оконце трясины.

Мужчина сидел, забившись в дальний угол кухни, и рассеянно наблюдал, как, подсыхая, покрывается трещинами на дне чашки кофейная гуща. Беседа вокруг шла фоном, выплескивая на поверхность островки слов и осколки жестов, общий смысл ускользал. Оставляя человеку неясное ощущение, что этот текущий мимо него разговор и есть то самое связующее звено между событиями дня и кристальной ясности эпизодом сегодняшнего вечера. Эпизод выглядел следующим образом. Человек сидел на стуле, положа руки на спинку, а голову — на руки, рубашка, разрезанная на спине, свисала вниз клочьями. И какая-то девица сомнительных моральных устоев с ловкостью фокусника ковырялась прокаленным на газовой конфорке кухонным ножом у него в ране (Значит, и рана была?). Боли он почему-то не чувствовал.

Девица выковырнула и положила на стол, на фарфоровое блюдце, пулю. Серый кусочек свинца с глухим звоном откатился к щербатому краю, заслонив собой рисунок: перевязанный золотой лентой букетик фиалок и виньетка фирмы «Гарднер». Прочее утонуло в тумане.

— Вам что, плохо? — спросила девица. Он кивнул утвердительно, и она полезла в висевший над плитой шкапчик. Долго рылась там и звенела склянками, после, шевеля губами, как древняя старуха, накапала в чашку лекарство.

— Это что, валерьянка?

— Самогон из королевских подвалов. — Девица огрызнулась без всякого удовольствия и протянула ему лекарство. Но отдать не успела, так и застыла с вознесенной рукой.

— Мета, радость моя! — патетически возгласил возникший на пороге кухни всадник Роханский.

— А не пошел бы ты?..

— Не препятствуйте детям приходить ко мне, — с некоторой угрозой в голосе заметил Канцлер.

— Детям — ладно, пускай приходят. А ты катись.

— Очевидно, дети — это я, — сказал Даг, выглядывая из-за хилого Канцлерского плеча. — Так что, если верить прекрасной моне, я могу остаться. — Он оглянулся на Всадника: — А вы ступайте, друг мой, посидите где-нибудь. Здесь все-таки живые люди. Авось не съедят…

Мета прыснула в перекинутую на грудь косу.

— Чего надо? — сказал Пашка, верхом усаживаясь на единственный стул, выглядевший аристократом среди плебейских табуреток. Было между этим стулом и Пашкой что-то общее. Не в окружении, и не в количестве благородных предков. Что правда, Пашка не особенно трудился над доказыванием своего высокого происхождения. Барон, любил говаривать мессир Павел, он и в Африке барон, и кого интересует, если сегодня этому барону не на что пообедать. Главное, чтобы вокруг люди были хорошие.

— Ну? — повторил он, глядя на Дага в упор синими глазами.

— Баранки гну! — немедленно взъярился Даг. — Балаган на площади — ваших рук дело?

Барон Эрнарский выразительно покрутил пальцем у виска.

— Я, конечно, не люблю государыню. Не люблю и за государыню не почитаю, но в невинных людей стрелять это не повод.

— Не повод, — плохо понимая, куда он клонит, согласился Даг.

— Тем более, если мы, по-твоему, такие дураки или сволочи… уж не знаю, за кого ты нас держишь…

— За дураков.

— Спасибо на добром слове. — Пашка, не сходя с места, учтиво поклонился. — Может, мы и дураки, но не настолько, чтобы не подобрать жертву королевской охоты. Нате, любуйтесь. Выключатель в коридоре.

Канцлер, до сих пор изображавший молчаливую галлюцинацию, покорно шагнул за дверь. Крохотное пространство кухни налилось желтым светом, запрыгали, бледнея, привязанные к фитилькам свечей огоньки. Ночь за окном отодвинулась.

Даг остолбенел.

У окна, задумчиво катая в щербатом блюдце сплюснутую пулю, сидел Хальк.

— У нас проблемы, — пользуясь Канцлерским жаргоном, сообщил Даг.

— Это у вас проблемы, — поправил вежливо Гай, мятежный внук генерала Сорэна, который в числе прочих обнаружился на кухне при включении электричества. — У вас и у вашей легитимности. Так что милости просим.

Это означало — если не в дипломатических выражениях — посылание далеко и без удобств.

— Милости — это когда по-хорошему. Это когда я просил вас не соваться. А вы плевать хотели на мои просьбы.

Гай гнусно хмыкнул и заметил, что лояльность по отношению к державе — это хорошо, но почему бы не воспользоваться моментом? Почему они должны ждать, молчать и терпеть? Если они знают, что государыня и ее государство… далее было уже нецензурно. Во многом Гай оказывался прав (кроме употребления непристойностей в дамском обществе), но сказать ему об этом было нельзя никак. Во-первых, потому что Даг находился, что называется, при исполнении, какая уж тут дружба. А во-вторых, что это за дружба такая — толкать людей в пекло? Орденов им на шею никто не повесит…

Почему-то вспомнились глаза Яррана — после того, как он, наконец, отыскался и встречал Дага на подъемном мосту Твиртове, чтобы сообщить, что никого уже нет. Ни Канцлера, ни государыни.

— Передай своим приятелям, — сказал Ярран, — что я разнесу по кирпичику весь этот гадюшник, если только они посмеют рыпаться. А если откроют Ворота — перевешаю на фонарях. Невзирая на дружбу и прочие тонкие чувства.

— Здесь будут войска, — сказал Даг.

— В квартире? — осведомился Гай невинно.

— И в квартире тоже. Так что если ты, Командор, не намерен сдать мне шпагу и отправиться под домашний арест, собирай людей и топай. Это я тебе говорю как частное лицо.

— Люди! — воззвал Гай трагически. — Это что же получается?! Меня, Командора и прочая-прочая… носителя императорской шпаги в тридцать шестом колене… какой-то вшивый барон гонит с родной кватеры!

Народ безмолвствовал.

— Будут стрелять, — пообещал Даг.

— Будут, — подтвердил Канцлер авторитетно. — Сам был у государыни и приказ получил. И исполнять намерен. Королевская легитимность — дело кровавое.

Наносное веселье скатилось с Гая. Остальные давно уже не веселились, и молчание в кухне висело такое, что даже тараканам было тошно.

— А ты что скажешь? — Гай повернулся к Хальку. — Ты во все это веришь?

Хальк двумя пальцами поднял с блюдца пулю.

— На, попробуй, — предложил он Гаю. — Приятного мало. Несмотря на то, что Мета такая умелица.

— Философствовать мы будем после, — помолчав, сказал Даг. Можно было, конечно, в который раз объяснить, что он не хочет, чтобы их наивностью воспользовались другие, менее честные и чистые. Что он не хочет очередного Вторжения, что у него просто нет сил второй раз держать Ворота и переживать смерти близких людей. Все это он наверняка успел бы сказать. Но не сказал.

Минута ушла. Они услышали за окном хруст кустов и настывшего коркой снега, и стало понятно, что они все в заложниках у этих заплеванных стен и собственной гордости.

— Ну что вы сидите! — со звоном в голосе сказала Мета, и Даг вдруг увидел — будто другими глазами — свой брошенный на стол, в кучу окурков и лабиринт немытых чашек, чеканный в ножнах корд, и глаза Халька, и Роханского Всадника, и Мету, и Пашку Эрнарского, и ощутил волну стыда и ярости от того, что оказался не волен в своих решениях и поступках.

Бледные в синеву губы Халька шевельнулись.

— Ну что ты бесишься? — сказал он тихо. — Все как нужно. Как ты хотел и как решил. Ты ведь дописал тот рассказ?

— Да, — сказал Даг, уже заранее зная, чем все кончится.

Хальк улыбнулся.

— Вот и прекрасно. Помоги мне встать.

Рассказ назывался «Кузнечик цвета хаки». Коротенький, в каких-нибудь шесть страниц, он написался быстро и совсем неожиданно. Слова возникали на бумаге, будто кто шептал их на ухо, и невозможно было противиться ходу событий и мыслей. Крошечный отряд новобранцев, вчерашних выпускников-гимназистов… Первые жертвы в непонятной чужой войне. Просто и без затей. Смерть на краю гнилого болота, осень, сказочно красивые березы там, где лес — еще лес, и лист кружится в прозрачном стекленеющем воздухе, и беззвучно упадает на землю, на лицо лежащему. И нет сил стряхнуть…

Он получил за этот рассказ предупреждение от Капитула, и был тягостный, неприятный разговор с Алисой, тогда еще не государыней. Все это вышло как-то уж очень некстати, и «Кузнечик…» остался незаконченным. А вчера, накануне коронации, дописался сам собой. В виде этакой «ужастной мсти». И, как всякий абсолютный текст, начал немедленно претворяться в жизнь. Со всеми вытекающими последствиями.

… Они ссыпались по лестнице вниз шумной и почти что веселой толпой. Вывалились на улицу, под темное небо и гулкие кроны тополей. Далеко в поселке заходились лаем псы. Впереди был лес: плотная черная стена обступала дом полукругом. Если идти через этот лес часа четыре, можно выбраться на гравийку, но смысла в этом никакого…

— И дальше что? — подходя к Дагу, в упор спросил Пашка.

— Дальше — как повезет. Можно отсидеться в лесу.

— Сколько?

— Не знаю.

— Тогда иди и попробуй, — предложил Пашка совершенно резонно.

— Мы останемся в поселке, — подал голос Хальк. — Если на старой фабрике, то вряд ли найдут.

Мета нервно хихикнула:

— Там привидения.

— А тут — боевики ее императорского величества, — скривился Гай. — Выбирайте, что вам милее.

Они расстались уже в поселке, на просевшем крыльце местной почты.

— Постарайся уцелеть, — задумчиво созерцая на почтовых дверях сообщение о том, что «выемка производится трижды», проговорил Канцлер. — И быть с утра на вокзале. Махать платочком прибывающим войскам.

— Постараюсь, — одними губами прошептал Даг.

— В противном случае мне будет очень сложно доказать твою непричастность к событиям.

— Можешь не доказывать.

— Ага! — взбеленился сейчас же Гэлад. — Давай перестреляем всех, кого можно, и успокоимся. Сначала вот его, — он кивнул на загнанно дышащего Халька, — потом тебя. Думаешь, кто-нибудь вспомнит потом о твоих заслугах перед верой, царем и отечеством?!

Они говорили так, чтоб не услышал больше никто, но их все равно услышали. Правда, оценить не успели.

— Собаки, — Хальк поднял голову. — Пошли, быстро.

Им повезло, потому что случилась метель. Иначе их переловили бы, как кроликов.

Стекло в окне под потолком было выбито, снег залетал в пролом и не таял, ложился сугробами на идущие вдоль стен трубы.

Беглецы сидели, тесно сбившись, у стены пустого цеха. Ветер гулял сквозняками, гонял по полу мусор. Снаружи, сквозь гуденье метели, доносились одиночные выстрелы и собачий лай.

— Крысиная охота, — негромко сказал Пашка. На него цыкнули: и без того страшно.

— Мальчики, я так больше не могу, — пожаловалась Мета.

— Можешь.

— Мне холодно!

— Иди, — без всякой злости сказал ей Гай. — Там люди, они поймут тебя и пожалеют.

— Дурак! — Мета стукнула зубами. — Укушу!

Потянулись минуты. Долго. Когда Даг наконец взглянул на часы, выяснилось, что прошло минут двадцать. Дико хотелось пить. Самое обидное заключалось в том, что воды-то было навалом: выйди на лестницу, где окна пониже, ткни локтем застрявшие в низу рамы осколки и горстями ешь легший на карнизы снег. Правда, никто при этом не гарантирует, что тебя не подстрелит засевший где-нибудь под елкой снайпер. Говорят, без воды человек может прожить трое суток. А без коммунальных удобств — сколько?

Даг нехотя поднялся. Просто невероятно, как могут за полчаса оцепенеть спина и ноги.

— Ты куда? — Мета, сидевшая рядом, сразу же вцепилась ему в рукав.

— Туда, — сказал Даг внушительно.

— Я с тобой. Я с этими балбесами не останусь.

— Дура, — сказал Даг ей ласково. — Со мной нельзя. Туда, между прочим, даже государыня одна ходит.

— Тебе-то почем знать? — подал голос Пашка.

— Догадался.

— Заткнитесь! — шикнул Гай. — Там кто-то есть.

— Где?!

Гай кивнул подбородком на длинный, ведущий к лестнице коридор. Оттуда и впрямь слышались шаги.

— Во топчется, — восхитилась Мета. — Как слон! Даже ветром не забило…

Даг молча поднял с пола «сэберт», передернул затвор.

— Пойти познакомиться, что ли?

— Опусти пушку, — Лаки чмыхнул и вытер перчаткой нос. — А то, не дай Бог, выстрелишь, и сюда рванет вся королевская рать. Им там холодно, в овраге-то…

Даг откинулся затылком к стене. Как-то враз, противно, ослабли колени. «Сэберт» тяжело стукнулся прикладом о каменный пол.

— Здрасьте, — сказал Даг. — Адьютант ее превосходительства…

«Адьютант» невозмутимо дернул плечом и опять чмыхнул. Если бы не насморк, Даг бы сказал, что никакие заботы Лаки не отягчают.

— Ты как нас нашел?

— А по следам, — откликнулся Лаки беззаботно, пиная носком сапога кирпичную крошку. — Там подветренная сторона, метет не очень. Если знать…

— А ты знал?

Лаки с удовольствием созерцал искореженные лестничные перила. Даг поднял голову: над перилами, как арбузы на бахче, торчали головы друзей и соратников. Лаки огладил буйные кудри и отвесил всем, а особенно Мете, изысканный поклон.

— Чему обязаны? — спросил Хальк.

— Хотите, выведу? — предложил Лаки простодушно. — Они сидят в овраге, это сразу за центральной проходной. Вы проходите здесь, очень быстро, после бегом по виадуку и вниз, а там мимо элеватора — к речке…

— В порт? — усомнился Даг.

— Там уже договорено.

Они стояли перед раскрытыми воротами цеха, надежно скрытые темнотой. Впереди — пару шагов по гулкому листовому железу — было белое, залитое светом прожекторов пространство. Фермы виадука рисовались в этом свете черным кружевом.

— Ну вот что, — сказал Даг, беря Лаки за плечо. — Ты идешь первый. С виадука помашешь.

У Лаки медленно округлялись глаза. Как у дитяти.

— Так, да? — выговорил он еле слышно.

— Со мной люди, — сказал Даг. — Один раненый, одна девчонка.

На прощание Лаки опять чмыхнул носом, ворча, что девчонка сама по себе абсолютное оружие, ее бы выпустить на магистров — и ничего больше не нужно, сложи руки и жди победы…

Даг стоял и смотрел, как он уходит в свет.

Короткими перебежками, припадая то у разбитой полуторки, то у груды строительного хлама, Лаки пересек пространство двора, которое ясно просматривалось с водонапорной башни. Загудели под ногами решетчатые ступеньки виадука. Черная фигурка на мгновение возникла у перил, взмахнула руками над головой крест-накрест.

— Хорошо, — одними губами сказал Даг. — Теперь Мета и Пашка.

— Не пойду.

Даг выразительно посмотрел на Пашку.

— Понял. — Барон вскинул девицу на плечо, шлепнул по пятой точке, чтоб не брыкалась, и рысью помчался через двор.

Потом Даг будет вспоминать жест Лаки, эти вскинутые крестом руки, и гадать, почему он не понял, почему никто из них не догадался, что это было предупреждение.

— Пошли, пошли отсюда… — Дага тянули вперед с настырностью, достойной лучшего применения, сопротивляться не хотелось.

— Битый небитого везет… — Хальк огорченно вздохнул над ухом. Сразу же вслед за этим стены и потолок сдвинулись с привычных мест, круто ушли в сторону и вообще исчезли, а через пять минут выяснилось, что Хальк тащит его на себе и вот-вот упадет.

Он сгрузил Дага у лестницы и опустился рядом. Достал из-за пазухи платок.

— На, утрись. Я тебе лицо разбил, уж извиняйте.

Во рту и впрямь было солоно. Даг осторожно пошевелил языком: зубы вроде на месте.

— Кто-нибудь еще уцелел? Кроме Лаки.

— Не знаю.

Они замолчали, и очень надолго. Потом Даг сказал:

— Кажется, я понял… Они были правы со своим вето. Все: и Алиса, и весь Круг…

— Ты о чем? — Хальк задремал и очнулся с трудом. По всей видимости, та гадость, которой Мета досыта накормила его дома, помалу переставала действовать.

— Этот рассказ, «Кузнечик…». Я получил предупреждение, ты не знаешь, тебя уже не было в Эрлирангорде.

— После Ворот?

— Почти сразу, ты его даже не читал.

Даг услышал, как Хальк усмехнулся.

— Не читал, ясное дело. Потому что я его писал. До Ворот, и не закончил. Ты рукопись сжег?

— Если бы я ее сжег, — сказал Даг невесело, — ничего бы не случилось. И все были бы живы.

Было очень тихо. Ветер шуршал по сбитым ступеням сквозняками, пахло пылью и горелой проводкой. Даг неуютно поежился: холод от бетонной стены ощутимо просачивался под куртку. По-прежнему зверски хотелось пить. Хальк то ли спал, то ли забылся. Даг пожалел его будить.

Не ощущая ни страха перед возможной стрельбой, ни угрызений совести — а что будет с тем же Хальком, если его прибьют? — он выбрался на верхний этаж, под открытое небо: крыша здесь отсутствовала давно и напрочь. Ветер грохотал остатками жести и свистел в перекрытиях. Даг присел на корточки и ладонями зачерпнул снега. Снег был чистый, но пах железом и гарью, от него во рту оставался мерзкий вкус. И все-таки это была вода.

Он хватал губами этот ржавый снег, в горле першило. Даг закашлялся. Надсадно, как чахоточный, и вместе с этим кашлем наконец вылилось все. Весь ужас и вся нелепость сегодняшней ночи, когда люди внезапно перестали быть людьми. Когда для расстрела уже не нужно доказательств, достаточно одного подозрения. И стало вдруг ясно, что Вторжение, которого ждал и боялся Роханский Всадник, уже произошло. А они, умудренные опытом недавней войны Создатели, Мастера и Магистры, не смогли понять, что Вторжение — это не рота пехотинцев и не осназ на броневиках (хотя, конечно, бывает и такое), а вот эта самая каша в голове… Оно конечно, «homo homini lupus…» и все такое, но волки, как правило, страдают если не милосердием, так рациональностью поступков.

Он сидел и смотрел в черное, без звезд, небо. В горле стоял удушливый ком, и кружилась голова. Как будто в него с размаху залепили крепко скатанным грязным снежком, а он не успел увернуться.

… С другой стороны, а чего они ждали? Что их будут носить на руках и дарить по утрам эдельвейсы?! Миры не сочетаются друг с другом, как детали мозаики, и если с материальной культурой еще туда-сюда, то примерить на себя чужую ментальность не всегда приятно. Чаще всего она жмет у горла, и, когда сбрасываешь с себя чужое платье, на шее отчетливо черным — странгуляционные полосы. Вот так вот. И получается, что Алиса где-то очень права в своем вето, не успевшем пока стать законом. Потому что создавать такое — это все равно что себе самому мылить веревку. Ох, как же здорово они наловчились это делать…

Даг набил снегом оставленный Хальком платок и вернулся вниз, на мгновение задержавшись у ската крыши. Отсюда, по прихоти извращенного Вторжением восприятия, сидящие в овраге магистры рисовались, как на ладони. Даг разглядел Яррана в бесформенном балахоне плаща, похожего на оглоблю в кирасе Канцлера, кого-то еще — и государыню, стоящую чуть поодаль, в тени, на плотно утоптанном пятачке под трухлявым ясенем. Они все о чем-то спорили, но слов было не расслышать. Даг посетовал на судьбину и вернулся вниз.

А я был не один, и все равно ничего не смог.

Вражды не одолел, не смял границ, не сломал плотин…

Сперва Дагу показалось, он слышит бред. Но Хальк глядел ему в лицо ясными глазами. Такими ясными, что Дагу сделалось неловко.

— Я принес тебе снегу, — сказал он.

— Спасибо. Я всегда знал, что будет кому подать напиться.

— Ты что, помирать собрался? — с тихим ужасом выговорил Даг.

— Я собрался выйти отсюда. — Хальк говорил и дышал с трудом. Даже в полутьме было видно, как обострились черты его лица.

— Ты сошел с ума, — искренне сказал Даг. Снег таял у него на ладонях, просачиваясь тяжелыми каплями сквозь батист платка.

— От такой жизни спятить легче легкого. Особливо в компании мессира, умеющего писать столь чудные рассказы.

— Ты создал Создателя, — сказал ему Даг. Без всякого зла, потому что в словах Халька не было и тени упрека. Скорей уж гордость от хорошо проделанной работы. — Ты создал Создателя, и я уж не знаю, как тебе это удалось, но странно, что ты все еще надеешься на спокойную жизнь.

Хальк перестал улыбаться.

— А я и не надеюсь, — сказал он. — На жизнь.

— На спокойную.

— На жизнь.

— Напрасно, — объявил ему Даг. — Если ты думаешь, что я тебя выпущу раньше, чем они…

— Ярран там? — перебил его Хальк.

— И не только он.

— Ярран клялся. Они не будут стрелять.

Даг скептически хмыкнул. Объяснять не было времени, да и где гарантия, что Хальк станет слушать? Спорить с таким упрямством… Даг молча потянулся за лежащим у стены «сэбертом».

— Оставь, — сказал Хальк.

— Но они же убьют тебя!

Он обернулся от дверей.

— Алиса тоже там?

Солгать хотелось невыносимо.

— Да, — сказал Даг, выпуская из пальцев ремень карабина. — Алиса там.

Снег был усыпан ясеневыми крылатками. Охряно-желтыми на ослепительно белом. Они вмерзли в наст и под ударами серебряных каблучков государыни вылетали из своих гнезд с легкими щелчками.

— Они не выйдут, — сказал Ярран наконец. — Мы напрасно теряем время.

— Вам известно, кто там остался? — Государыня повернула к нему обморочно-бледное лицо.

— Я могу лишь строить предположения.

— Сделайте милость, — Алиса равнодушно пожала плечами и отвернулась. Откинулась плечами к стволу, прижала ладони к холодной коре. «Если дерево не отвечает теплом на тепло твоей ладони, оно ненавидит тебя». Пускай.

— Государыня, — магистр Стреляный возник за спиной, как привидение.

— Что вам, Борк?

— Вы замерзли. — Он набросил ей на плечи тяжелый меховой плащ. С галантностью, достойной лучшего применения, укутал плечи. — Вам следует…

Снег брызгами взлетел из-под ее каблуков. Алиса обернулась.

— Это вам следует перестать носиться со мной и сделать что- нибудь!

Борк стряхнул с ее плеча ясеневое семечко.

— Что, по-вашему, я должен сделать? Открыть огонь на поражение?

— А вы как считаете?

— Я бы погасил прожектора, отпустил людей и отправился спать.

Темные, с золотой искрой в глубине глаза государыни взглянули ему в лицо.

— Вы говорите так, словно там, — Алиса кивнула в сторону развалин с нескрываемым презрением, — словно там у вас не враги, а теща с блинами.

— У меня нет врагов в Круге.

— Тогда пойдите и скажите им, чтобы вышли. Охота посмотреть в честные глаза людей, открывших Врата.

Магистр Стреляный осекся на полуслове.

Снег. Глубокий, почти по колено, рыхлый, как вата. Под снегом — кирпичное крошево, путаница древесных корней и бурьяна, ледяные комья, на которые невозможно поставить ногу. Дергается и рвется перед глазами красная пелена.

Четыре часа утра. Восходящий в зените дороги нестерпимо яркий Сириус. Лица людей темны, вместо глаз — провалы.

Алиса. Роханский Всадник. Ярран. Кто из них первый поднимет оружие? И поднимут ли вообще?

Ломкие сухие стебли болиголова, колючие шары татарника. Ясеневые крылатки ложатся под щеку веснушчатой россыпью.

Голос Дага. Бешеный рваный крик.

— Не стрелять! Не стре-ля-ать!!

Почему они все так всполошились?!

Она подняла голову и, словно в замедленной киносъемке, увидела выходящего из пролома в стене человека. Он шатался, упираясь в выбоины кирпичной кладки руками. У него было удивительно знакомое лицо.

— Государыня, — проговорил за спиной Канцлер. — Взгляните.

— Пусть уберут прожектора! Я ничего не вижу!

Человек упал ничком. Поднялся, и на снегу осталось темное пятно. Он зачерпнул горстью этого снега, с силой провел по лицу. Было очень тихо.

— Алиса… — сказал он в этой тишине.

Она отвернулась, пряча лицо.

— Не стреляй! — Канцлер повис на плечах у Яррана, пытаясь повалить его в снег. Алиса вдруг поняла, что кричат с двух сторон, и второй голос принадлежит Дагу…

— Отвернитесь, государыня. Вам не нужно смотреть. Пойдемте, я провожу вас до кареты.

Первым, кого она увидела, придя в себя, был, разумеется, Феличе. Он стоял перед распахнутой дверцей кареты, держа у лба Алисы набитый снегом платок.

— Вам лучше?

Алиса смотрела, как, волоча за ремень «сэберт», к ней бредет Даг.

Он остановился, вытер рукавом грязное лицо.

— Благодарю вас, — сказала она тихо.

— За что?

— За то, что все окончилось.

— Я убил человека, — сказал Даг глухо. — Это можно считать ошибкой, случайностью, но…

— Врата нужно было закрыть. Не казните себя.

Он не понял. Оглянулся туда, в овраг, после опять взглянул на Алису.

— Это Хальк.

Алиса оттянула куртку у горла. Брызнули крючки. Даг машинально нагнулся — подбирать. Голова закружилась, и он ткнулся лицом в ноги государыне.

— Я знаю теперь вам цену. Всем и каждому.

Магистры стояли полукругом, свесив буйные головы, как нашкодившие первоклашки перед грозным завучем. Потом Роханский Всадник вскинул желтые глаза:

— И дорого за нас дадут?

Алиса промолчала, уткнувшись подбородком в сведенные руки. Можно было рассказать им всем, чего стоила их великая мужская дружба и верность присяге, можно было рассказать очень многое… Канцлер попинал сапогом снег.

— Дрянь ты, — в общем молчании сказал он, сказал лениво, без злобы, просто уточняя факт. — Со всеми бабскими вывертами и великой любовью.

У Алисы задрожали губы. Никто и не подумал вмешаться, заставить его замолчать — ни Ярран, ни Борк, — вообще никто, — и это было отчаянно больно, больней даже, чем смерти, вызванные то ли нелепой случайностью, то ли трусостью этих людей.

— В-вы намерены учить меня жизни?

— Я намерен уйти в отставку. — Серебряная с изумрудом Канцлерская звезда полетела в снег, утонула в сугробе, пробив глубокую лунку. — Не думаю, что вы станете меня удерживать.

Алиса проводила взглядом сутулую канцлерскую фигуру.

— К черту, — сказала она и захлопнула дверцу кареты.

АРИШКА

… И я не тот, ничуть не лучше всякого,

И вы — не та. Есть краше в десять раз.

Мы просто одиноки одинаково,

И это все, что связывает нас…

28 ноября, 1894 год. Стрешнево, округ Эрлирангорд. Фабрика «Пролетарская Победа».

— Сядь и сиди! — От толчка Дага Аришка почти упала на жесткое автобусное сиденье. Привалилась плечом к стеклу и как-то сразу заснула, хотя всегда терпеть ненавидела спать на ходу.

Она заснула, и ей приснилось море. Но сначала в этом сне она долго то брела, то бежала по сухой выжженной земле, и низкие кустики степной полыни хлестали ее по исцарапанным лодыжкам. А потом степь перешла в галечный пляж. Аришка дотащилась до воды и с облегчением плюхнулась у полоски сухих водорослей, обозначавших кромку прибоя. Здесь не было гальки и песка тоже не было: что-то среднее между тем и другим. Море потрудилось на славу, превратив камни в мелкую крошку. Ее забавно было перебирать в руках. Попадались обломки раковин, матовые осколки стекла и перемолотые временем и прибоем человеческие кости. Откуда они здесь взялись, Аришка не знала, но было это, видимо, так давно, что теперь не имело значения.

Становилось жарко, и неплохо было бы искупаться. Но оказалось, что вязкая лень давно и прочно опутала Аришку своими невидимыми веревками. Ну вот, подумала Аришка, наверное, я так и останусь здесь навсегда, и лет через триста мои косточки смешаются с этим песком, и никто никогда и не вспомнит, что был такой человек. И Алесь, наверное, не сильно огорчится… через триста лет… а может, даже обрадуется.

Автобус тряхнуло, но сон, вопреки ожиданиям, никуда не исчез, и Аришка покорно принялась его досматривать. Там, во сне, она, наоборот, проснулась от того, что на лицо упала тень. Аришка повернула голову — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы увидеть Дага. Даг сидел перед ней на корточках, упираясь в колени локтями, русоволосый и загорелый, Аришка ни за что не узнала бы его, встретив в толпе, но тут был сон, и она понимала, что это — Даг. Он перебирал зубами сухую травинку, и Аришка вяло удивилась, где это он ее раздобыл: здесь, на берегу, росли только полынь и низкие акации с длинными твердыми шипами — совсем как в Эйле.

— Греешься? — Даг задумчиво прищурил серый глаз.

— Греюсь, — призналась Аришка. — А что?

— Вставай, — сказал Даг. Голос у него был — не поспоришь.

Аришка попыталась испугаться:

— А что случилось?

— Случилось, — ответствовал Даг туманно, и она вдруг каким-то странным чутьем поняла: Алесь.

И проснулась с отчетливым ощущением беды.

За окнами автобуса все так же убегали назад мокрые елки и пустые, едва припорошенные снегом поля. Даг нависал над ней, уцепившись за поручень, и по лицу его было видно, что приходится ему ой как несладко. Тем более, что другой рукой Даг чудом удерживал за ошейник обалдевшего Лобо. Волк вертел головой, насколько это вообще выходило у него в такой давке, клацал пастью, и его короткий хвост яростно молотил по Аришкиным коленям. Счас он кого-нибудь цапнет, сонно подумала Аришка, то-то будет скандал, и тогда их троих наверняка высадят. И так уже шипят: собака, мол, в автобусе… Во-первых, не собака, а волк, а, во-вторых, хозяевам что, пешком ходить? Они, между прочим, и за собачий билет деньги платили…

— Этот волк, мадам, еще никого и никогда в жизни не укусил без надобности, — проникновенно сказал Даг какой-то тетке. Тетка поняла и отстала.

— Даг, — позвала Аришка.

— Чего?

— А что было там, на вокзале?

На лице Дага возникло нехорошее выражение.

— Не знаю. Отстань, — бросил он, и Аришка как-то сразу поняла: врет. Сделалось обидно и пусто, и она отчетливо пожалела, что не послушалась тогда Алесьа и не вернулась. Интересно, он простит ее, если она приедет?

— Даг!

— Холера, ну что еще?!

— Я не холера. Я Аришка. Долго еще?

— Четыре остановки.

— Тогда знаешь, Даг, я не поеду дальше. Я сейчас сойду.

— Пжалста…

Аришка заворочалась, впечаталась локтем в соболью шапку дамы с переднего сиденья, отдавила лапу волку и все-таки встала. Но тут автобус дернулся на повороте, и Даг получил свое. Приятного в этом было мало, Даг зашипел и согнулся, а обретший долгожданную свободу Лобо пошел косить граждан. И хотя свободного места в автобусе было немного, народ разбежался. Довольный Лобо уселся возле кабины водителя, свесив язык, а Аришка схлопотала по шее.

— Дурак! — Аришка разрыдалась и выдала Дагу краткую и на удивление цензурную характеристику его моральных качеств. — Я домой хочу! Я Алеся люблю, он меня хоть по морде не лупит! А ты… ты…

— А я, стал быть, сволочь немеряная… Лобо, место! Извините, граждане, за семейную сцену.

Граждане сочувственно закивали и плотней сомкнули ряды. А Даг стал занудно объяснять, какая Аришка дура, и что нужна она Алесю, как дельфину лифчик, не ждет он ее и даже не надеется, и что нет у Аришки ни денег на билет, ни документов, что, по причине военного положения в столице, может привести к последствиям…

Аришка проглотила эту тягомотину безропотно и спросила, выжав из себя все ехидство, на которое была способна:

— Ты что, знаешь всех Александров в Метральезе?

— По мне что Алесь, что Сидор… Любой от тебя сбежит через пять минут.

— Может, и ты сбежишь, а? — жалостно попросила Аришка.

— … Поймают на первом же полустанке, изнасилуют, отправят в распределитель, потом расстреляют. А я пальцем не шевельну за тебя заступаться. Убей Бог, не пойму, зачем мне жалеть малознакомую истеричку. То люблю, то не люблю… синематограф.

— И откуда ты такой взялся, всемогущий, чтоб за меня заступаться? У меня, между прочим, муж — мэр. А ты кто?

— Кот в манто.

Аришка надулась и замолчала, подумав, что именно так отвечал на ее выверты Алесь. Вот же угораздило!

Поселок назывался «Фабрика Пролетарская Победа». Что такое фабрика и что — победа, Аришка понимала очень даже хорошо. Во всяком случае, фабрика виднелась на взгорке, за узенькой и непонятно почему не замерзшей речушкой. Над серо-стальной водой был переброшен шаткий мостик, от него убегала протоптанная в сугробах тропинка — вверх, к фабричным корпусам из красного кирпича. С торцовой стены одного из цехов скалились выщербленными улыбками сложенные из смальты три дебелых красавицы с сувоями полотна в могучих руках. Видимо, ткачихи и пролетарки. Понятное дело, с такими женщинами победа этим загадочным пролетариям была обеспечена.

Аришка думала обо всем этом, рассеянно плетясь за Дагом по улице — все вверх и вверх, мимо лиственничной аллеи и сквера с малопонятной скульптурой посередь громадной, как «чертово колесо», клумбы. Клумба была забросана лапником, но кое-где сквозь хвою проклевывались озимые сорняки. В глубине сквера пряталась почта, над крыльцом лениво полоскался флаг, почему- то красный, а не двухцветный, как положено. Табличка над почтовым ящиком извещала, что «выемка писем производится трижды». В неделю, в месяц или в год — никто не уточнял.

— Задворки цивилизации, — в ответ на Аришкино недоумение отозвался Даг.

— Кошмар… Неужели здесь люди живут?

— Живут, — сказал Даг. — И ты будешь.

Дом стоял на отшибе, заслонясь от сторонних людских взглядов кронами огромных тополей. В их вершинах запуталось больное зимнее солнце. Где-то на задах, в зарослях одичавшей не то малины не то смородины, истошно вопили коты.

— Прошу! — Даг пинком распахнул перед Аришкой хлипкую подъездную дверь. — Хоромы, правда?

— Хоромы, — вяло согласилась она.

— Я рад, что тебе нравится, — совершенно искренне сказал Даг. — Потому как именно здесь ты и будешь жить. Во всяком случае, до тех пор, пока твой Алесь за тобой не явится.

— А откуда он узнает, что я здесь?

— А мы ему телеграмму отобьем. «Молнию». Ты адрес не забыла?

Лицо Дага в пыльном сумраке было таким, что у Аришки между лопаток стаями забегали мурашки. Она вдруг подумала, что совсем не случайно Даг ее подобрал. Такое впечатление, что и Алеся он знает… Может, это Алесь ему поручил ее стеречь?

— Нету у меня адреса! — Аришка засопела. Даг легонько подтолкнул ее пониже спины, чтобы шла живее. Аришка развернулась, целя когтями ему в глаза. Даг лерехватил ее кисти, и одна царапина прошла по щеке, а вторая украсила переносицу. Кровь потекла на глаза, и Аришка перепугалась, покорно дала доволочь себя до квартиры, пропихнуть в дверь и посадить в прихожей.

23 декабря.

Небо было серое, и снег серый, и деревья за окном, и проплешины земли вместе с полоской далекого леса — все тонуло в тусклой мороси. В комнате тоже было сыро и холодно. Утро еще только начиналось, саардамка давно прогорела. Это надо вставать и растапливать… Аришка с укором разглядывала синий кафельный бок, которому полагалось быть горячим. Вылезать из-под одеяла не хотелось, но было нужно. Загодя приготовленное письмо для Алеся ждало на краю бюро — такого же обшарпанного, как и вся мебель в квартире. Письмо Аришка написала еще неделю назад, после заявления Дага о том, что «молнию» он отбил и ждет ответа, а если Алесь такая сволочь, что не отвечает на стенания прекрасной девы, так он в том не виноват; «прекрасная дева» подозревала, что Даг соврал, и решила прояснить ситуацию. У мужа. Дело оставалось за малым: подловить почту за работой. Всю неделю Аришка ходила туда, как на службу, изучила окрестности, цены в местных лавочках, выражение лица на памятнике… а почта была закрыта. И «три раза» никто ничего не вынимал. В конце-концов Аришка озверела и учинила Дагу дикий скандал. Она кричала, что он ей надоел прямо до смерти, видеть она его не может и сбежит прямо счас.

Даг отмахнулся, с тоской вертя в руках останки гарднеровского блюдечка с фиалками.

— Дура, — вздохнул он. — Хоть и вылитая Дани, а дура…

Аришка вздернула подбородок.

— Беги-беги, — злорадно продолжил Даг. — Куда ты денешься… Поймают — и к стенке.

— Когда в магазин за хлебом ходила, никто меня к стенке не ставил.

— Поставят, не сомневайся. Я прослежу.

Угроза Аришку впечатлила. И нужно было скорей писать Алесю, чтоб приехал и вырвал ее из гнусных Даговых лап. А почта не работала. Сегодня Аришка решила, что идет туда последний раз, а если не повезет, то нужно бежать. Она прислушалась. В доме стояла сонная тишина. Потом где-то внизу закапала вода, звякнула, сопровождаемая кошачьим мявом, крышка чайника. Аришка принялась одеваться.

— Привет, — не отрывая глаз от газеты, сказал Даг, едва Аришка возникла на пороге кухни. — Кофе будешь?

— Буду. И есть буду. Хотя никто не предлагал.

— Сама возьмешь, не королева.

Даг перевернул страницу, — на мгновение перед Аришкой мелькнуло его скучающее лицо, — наугад нашарил чашку, отхлебнул и фыркнул. Аришка злорадно ухмыльнулась: только что она собственноручно всыпала в его чашку добрую щепоть соли. Даг отшвырнул газету.

— Вкусно? — поинтересовалась Аришка с невинным видом.

— Гадость какая! — Дага перекривило. — Ты зачем это сделала?!

— Это я шалю. То есть балуюсь.

Аришка с безмятежным спокойствием сооружала бутерброд.

— Не люблю, знаешь ли, когда от меня отмахиваются, как от надоевшей кошки.

— Ну да, как же… — Глаза Дага опасно посветлели. — Подобрал — корми и шерстку причесывай. Так, что ли?!

Аришка критически оглядела бутерброд, решая, с какого боку к нему подступиться. В глубине души она была очень довольна, что ей удалось так просто Дага уесть.

— Шерстку — не надо, сама обойдусь. — Аришка любовно взвесила на ладони каштановую косу. — Кстати, ты мне зачем про телеграмму врал?

— Когда это?

— Да с самого начала, — Аришка впилась зубами в колбасу и потянулась к газете. — Ты не убивайся, я привыкла. Все вы врете: и ты, и Алесь…

Подымая с пола шуршащие страницы, она наслаждалась приятной легкостью в теле. До чего же здорово говорить гадости, за которые тебе не могут ответить.

— Ну-ка, ну-ка, чего в мире новенького… О, опять кого-то на площади хлопнули, и опять проклятые террористы. Сколько их развелось, ужас просто… — Она еще продолжала говорить, а глаза споткнулись о фотографию.

— Отдай, — мертвым голосом потребовал Даг.

У Аришки задрожал подбородок.

— Отдай, Арина, пожалуйста.

Она отстранила от себя газету, только бы не смотреть, а руки будто прилипли к листам. Ей казалось, что шаткая табуретка уплывает из-под нее, а мир вокруг, до того одинаково серый, делается вдруг ярким, как при магниевой вспышке.

С бледной фотографии, знакомое и неузнаваемое одновременно, глядело на нее неживыми, застывшими уже глазами лицо Алеся.

23 декабря. Мой служебный ежедневник. Рукой Александра Миксота.

Я с удовольствием шлепал по лужам, разбрызгивая худыми сапогами стылую декабрьскую воду, и таращился в серое, с проблесками неуверенной синевы небо. Спору нет, лужи в декабре — безобразие, но настроение… Впереди Рождество, торт с восемью… а, какая разница!.. свечками. День Рожденья Круга. Мелочь, а приятно. Тем более, что с ноября ничего хорошего не случалось. А Дага-то я и не приметил. А тот несся навстречу крупной рысью, совершенно ему не свойственной. Пока мы наконец не столкнулись.

— Мое почтение, — буркнул Даг, загнанно дыша. — Как критические дни, так твоя рожа.

Ну вот, как я — так сразу «рожа». А меня, между прочим, все девушки любят. Можно подумать, мне лицезрение начальства доставляет сущее удовольствие…

— Весна-а, — сказал я из общей вредности.

— Перед Рождеством?

— Нет в тебе романтики, — обвиняющим тоном заметил я. — Скоро Игры начнутся.

Сумрачный вид Дага меня нимало не смутил. Даг хмыкнул, смерил меня взглядом от чуба до пяток:

— Дитя ты горькое. Все бы тебе играться. — Помолчал и добавил, что игры уже начались, а игроки, похоже, ни сном ни духом. И вообще, все совсем не так, как я, простодушный, себе воображаю. Я сделал вид, что растерянно хлопаю ресницами. Подыграл, можно сказать. Очень я не люблю, когда начальство разговаривает загадками.

— Слушай, — сказал Даг. Не было ему до моих актерских талантов никакого дела. — Ты Аришку видел?

— Какую Аришку?

— Такую с косой… длинную. На Дани похожа…

Он описывал ее так подробно, что я наверное, смог бы ее узнать, даже если бы ни разу в жизни не встречал. Но я-то ее встречал! Еще до рождения, можно сказать (моны, а не своего, вы не думайте…)

— Видел, — сообщил я с удовольствием. — Только она велела тебе не говорить.

— А почему сказал?

— Ты ж беспокоиться будешь. Искать. А тебе работать надо.

Даг пообещал свернуть мне шею, на что я резонно ответил, что тогда Командор вообще не узнает, где Арина Ольгердовна.

— Вы что, уже познакомились?

— Я ей почти как крестная мама.

Я понял, что его снедает соблазн залепить «щенку» по физиономии.

— И вообще, спустись с небес на землю. Нам, грешным, тебя не хватает. — Меня несло, и Даг рисковал узнать еще много интересного о своей персоне. Вот только ждать он не стал. Оби-идно! Я предусмотрительно отступил на пару шагов, вляпался в особенно глубокую лужу и уже из этой лужи досказал ему все, что наболело. Поскольку Даг промахнулся, а в лужу за мной не полез, моя тронная речь осталась безнаказанной.

24 декабря. Опять служебный ежедневник.

… А говорят, что в реальности до Ворот эта квартира принадлежала Сабине. Врут, конечно, но такого курятника я в жизни не видел. Айше, впрочем, было наплевать, а народу все равно, где лакать пиво. Лишь бы крыша не ехала.

Нахохлясь, как ворона, сидела в продавленном кресле Айша. Хозяйка, стало быть. Для особо темных уточню: квартиры. Две косы — не чета Аришкиным — свисали на грудь, черное платье блестело золотой тесьмой по вороту и запястьям, а желтые узкие пальцы прижимали к губам янтарную трубочку с обкусанным мундштуком подкопченного дерева, и синеватый дым расплывался кругами, погружая госпожу в волшебный туман. (Эк меня понесло…) Про Айшу ходили сплетни, что она принцесса Руан-Эдера, которая ушла на Чаячий Мост и забыла вернуться. Хотя психов я за Айшой не замечал.

И пили мы контрабандный кофе. И в его поверхности отражалась голая лампочка. Как луна во внешнем море. Наконец Айша тряхнула гривой и сощурилась:

— И какие обвинения вы ей предъявите, милорды?

Милорды не ответили. Наши лица отразили мучительный умственный процесс.

— Ну, она приворожила Яррана. Как зомбю, а это неэтично.

— Кто зомбя? Ярран зомбя?

Янтарная трубочка, выражая офонарение хозяйки, пыхнула искрами. Трое кинулись на защиту нормальности Яррана, еще четверо — против. Скандал вышел большой. Айша терпеливо слушала. Информацию собирала. Я тоже собирал. Надо же мне что-то в дневнике писать. Чтоб потом конфисковали (Даговыми стараниями), судили и сделали национальным героем. А то Создателей много, а национальных героев — одна государыня. Да и то сомнительная. Пока я развешивал уши по заборам, в разговор влез рыцарь Бдящей Совы (правда-правда). Гроссмейстер давно скуксился стараниями Круга, а два верных адепта остались. Была в молодости и у меня такая блажь… Орден как орден: дрались на турнирах и любили окрестных дам не только духовно, а на умствования Гроссмейстера чихать хотели. У него и без нас проблем хватало. Занят он был, Богом работал. А нас не приглашал. Одинокий был — жють.

— … не зомбя, а принц-консорт, почти, — Улыбка у Сова была такая ослепительная, что в нее верили только молодые дурочки. А таковых здесь почти не наблюдалось.

— Я неправильно выразился. — Локарн, второй адепт Одинокого Бога, под взглядом Айши залился девическим румянцем. — Зомби — Хозяйка, то есть неХозяйка… ну, вы меня понимаете.

Даже если и не понимали, то признаваться не торопились. Только Айша поглядела на рыцаря с милой улыбкой людоедки.

— Не-э стесняйся. О-объясни мне, что именно ты считаешь неэтичным? Зомбизм-ягизм? Или привораживание? Только учти, в последнем случа-э к тебе будут претензии у лучшей половины человечества.

— Все бабы — стервы. — Борк, разлегшийся в углу на старой шубе, женщин презирал, а Айша, не встав с места, никак не могла до него дотянуться.

— Честное слово, удивляюсь я вам, — сказал Канцлер. — Фигней маетесь. Айша, скажи сразу, возьмешь корону?

— На что, скажи, тебе корона?

На чем тебе ее носить?..

В Федьку отправилась диванная подушка.

— А я говорил, — мрачно заметил Борк, — я сразу спрашивал, как можно послать к чертям королеву?..

— Дети, — сказала Айша, выколачивая из трубки пепел. — Скажите мне, дети, это лыжи не едут или я не стою?

Сие глубокомысленное замечание повергло всех в ступор. Борк и Бдящая Сова отправились покурить, хотя делать это и в комнате не возбранялось. «Полосатая Ирочка» поплыла на кухню сварить свежий кофе. Я помаялся, не пойти ли следом. Ирочка мне — ну как сестра… Айша помолчала, обхватила гитару и, водрузив ее на колени, сказала в пространство:

— Вопрос власти меня не колышет. В общем, до фиолетовой лампады. Но да припомнит бла-ародное собрание, что, не будь этой стервы, мы бы здесь не сидели. А сидел в своем углу каждый, — кто уцелел бы, конечно! — и воображал себе, что он один такой крутой ушелец. А потом пришли бы к нему Адепты… в погонах и… В общем, понятно, люди, да-а?..

И ударила по струнам.

— А кто такие адепты? — спросил Федька, отплевавшись от подушки. — Вот ты сказала «адепты». Почему не знаю?

— Не известили, — Застрял я между комнатой и кухней. Неприятно было вспоминать свое прошлое.

Айша невразумительно муркнула и устремила желтоватый ноготь на… входящего Сову.

— Вот он, — сказала она нежно, держа Бдящего на прицеле, — он тебе все расскажет.

— А что такое? — удивился Сова. — Если ты про Орден, так мы ничего такого не делали. И вообще, пока Круг треплется, мы работаем.

— Пиво пьем, — сказал я, принюхиваясь. — С Борком сбегали, а делиться не стали. Свинство.

— Я две бутылки в холодильный шкаф поставил! Больше денег не было.

В прихожей задребезжал звонок.

— Не иначе Лиза. Концерт будет. — Ирочка мечтательно закатила глаза и пошла открывать.

Концерт был. Только не такой, какого мы ждали.

27 декабря. Там же.

На Рождество я пил. Беспробудно. С Ирочкой… и не только. Я два дня выяснял, с кем, и извинялся. А они обижались. Когда спьяну признаешься половине города в любви, а потом берешь свои слова обратно, народ не понимает. Хорошо, я хоть Дагу… (зачеркнуто).

Кстати, о тронной речи. Обещания надо выполнять. С половины моих слов можно было смело бить морду, со второй — вызывать на дуэль. Сильно я рассердился. Зачем было прятать от меня Аришку?.. ну, других девиц понятно, но Аришка мне — как сестра… двоюродная. А когда ее привел Борк… кровоизлияния в мозг у меня не случилось по причине отсутствия такового. Я только сидел, смотрел на все это и думал, откуда у народа столько дурной любви (чисто рыцарские заморочки — вокруг прыгать и ручки без причины целовать), и неужели никто не видит, что Аришка… (вымарано три страницы, дальше обложка).

Продолжение следует

Content

Ракитин Андрей
ХИМЕРЫ ЭРЛИРАНГОРДА
(фрагмент)

От автора

ВТОРЖЕНИЕ

КУЗНЕЧИК ЦВЕТА ХАКИ

АРИШКА