Сергей Иванов, Лев Котюков

Смерть двойника

Глава 1

За вами следили когда-нибудь? Почти уверен, что нет. Но когда начинают следить, когда вы оказываетесь, если пользоваться терминологией Штирлица, «под колпаком», это сразу становится заметно. Довольно-таки противное ощущение: вы как бы ничего не замечаете и не хотите замечать, но… Вы движетесь тысячекратно повторенным, заученным маршрутом на работу и обратно, а сами чувствуете: вас «секут». Даже более того — ваша душа время от времени вздрагивает, как от уколов. Это вас фотографируют… Абсолютно непредставимо! Полная чушь! Однако…

Вечером приходите домой, ставите чайник, лезете в занюханный «Север», чтобы достать полбатона и огрызок маргарина, — это будет вашим ужином — и начинаете анализировать. То есть на самом деле ни о каком анализе речи нет. Вы лишь тупо пытаетесь сообразить, что же это за… Тут вам хочется матюгнуться, но вы абсолютно не тот человек, бранных слов не употребляете. Тем не менее, чтобы почувствовать себя уверенней, чтобы почувствовать себя… ну я не знаю… более мужчиной, что ли, вы все же произносите: мол, что за чертовщина! Однако при этом вовсе не ощущаете предполагаемого прилива мужественности. Напротив, во рту образуется дрянной какой-то привкус, словно вы разжевали вместо изюминки усатого таракана!

Ну какого хрена за вами следить? И главное — кому? КГБ? Так ведь он теперь существует только в романах. Милиции? Не совершал! Мафии, рэкетирам, убийцам? Не нужен. Потому что беден до отвращения. Беден как человек, который в наши дни получает двести пятнадцать, минус 25 % алименты, минус восемнадцать рублей за свет, квартиру и газ, минус не менее восьми-девяти рублей за стирку постельного белья, минус зубная паста, мыло, минус — о, Господи! — еще какая-нибудь сущая мелочь, которая, однако, расширяет дыру в бюджете до горестных размеров… И остальное, все до копейки — на еду! А вы попробуйте, для интереса, прокормиться на эти денежки, попробуйте! Будь оно трижды или четырежды неладно. Да церковная крыса из поговорки по сравнению с вами просто купчиха!

* * *

Единственная ценность, какой обладал Всеволод Сергеевич Огарев, была его редкая фамилия. Но ведь ее украсть невозможно. Да и зачем воровать фамилию русского позабытого поэта, когда известные нынешние поэты никому не нужны.

Чтобы уж до конца понять, сколь он был неинтересен окружающим, скажем, что Огарев сам когда-то мечтал быть поэтом, и как у большинства желающих достичь небесных высот литературы, у Огарева ничего не получилось — всего лишь потому, что он был недостаточно одарен. Но, конечно, нашлись причины и куда более уважительные для огаревского самолюбия. Например, суровая, а пожалуй, и грубая отповедь писателя Николая Старшинова, которую Всеволод Сергеевич получил шесть лет назад по почте, когда пытался опубликовать свои стихи в одном из ныне не существующих толстых журналов.

Но в далекие и невозвратимые годы юности, когда Огарев только что окончил пединститут и был преисполнен уверенности в своем поэтическом будущем, он очень успешно, как ему тогда казалось, поступил младшим библиотекарем в одну из… простите за тавтологию… библиотек. Потому что ни один ли аллах, где отбывать номер, ни один ли аллах, где просидеть два-три десятка месяцев, которые остались до пришествия успеха и всеобщего поклонения. Тем более, что свободного времени практически сколько хочешь и вообще — работа хотя и в книжной пыли, но отнюдь не пыльная… И так он там сидел, сидел в ожидании славы… потом в ожидании хотя бы единой публикации да и присиделся — аж тринадцать лет. Из этого мы можем сделать еще и тот вывод, что было Севе (а то Всеволод Сергеевич очень длинно) тридцать пять лет от роду. Поэзией он уж давненько не интересовался. И единственное, что ему действительно хотелось, — это ранним погожим утром ехать на велосипеде по пустынному шоссе. И как можно дольше никуда не приезжать. А потом все-таки приехать, позавтракать отнюдь не батоном с маргарином и лечь спать.

Столь беззаботные мальчишеские мечты могут остаться у человека только с детства. Вот и у Севы Огарева они остались именно с детства, когда он уезжал кататься ранним утром и знал, что дома ждут влюбленная мама, и тот самый завтрак, и потом полная нега часов до двенадцати…

Но вот уж семь лет, как родителей у него не стало, не стало и дачи около заброшенного шоссе. Может быть, поэтому в столь идиллическом мечтании Огарева появилась горькая нота: «Ехать и как можно дольше никуда не приезжать». Не было на земле такого места, куда ему по-настоящему хотелось бы приехать.

Огаревская жена, которая когда-то в совершенном восторге бросилась к нему в объятия, тоже лет семь назад с совершенным отвращением и презреньем послала его ко всем чертям, сказала, что его пятьдесят три рубля тридцать четыре копейки (алименты, двадцать пять процентов от зарплаты) годятся лишь на то, чтобы подтереться. Алименты, однако, она брала. А дочь — хотя бы раз в неделю, хотя бы на часовую прогулку — выдавать категорически отказалась. Огарев, наверное, мог бы поскандалить: ведь чего-то все же там записано, в нашей бумажной Конституции, о правах таких вот… не знаю, какой эпитет поставить… отцов. Но Сева не умел скандалить, как он уверял себя, из высших принципов, а на самом деле из трусости, которая обязательно рождается у человека, перешедшего в разряд акакиев акакиевичей. Он годами не видел дочь. И привык к этому!

Жил Огарев в чужой жалкой комнатухе, куда его сослала опять же бывшая супруга, выкинув из родовых, еще сталинских времен, огаревских апартаментов. Собственно, Сева «совершил родственный обмен» с тещей и теперь не имел к своей квартире никакого отношения.

Надо ли еще что-нибудь добавлять из предыстории, с которой наш герой шагнул в этот детективный роман?.. Возможно, фигура Всеволода Огарева кому-то покажется несколько нарочитой. Напрасно! Оглянитесь кругом — на Руси несметное количество таких же Огаревых. Это лишь по телевизору показывают других.

* * *

Он возвращался с работы, усталый не усталый, а такой, знаете ли, пустоватый, после дня трепотни, бессистемного чтения каких-то левых газет, невкусного, чисто казенного обеда, который теперь им выдавали за счет предприятия. Никакие, абсолютно никакие предчувствия не томили его душу.

Огареву надо было перейти последнюю улицу, а потом свернуть во двор. И здесь путь ему преградила машина — ехала-ехала и вдруг встала. Слишком привыкший быть невидимкой, он никак это не связал со своею особой. Но стекло машины плавно опустилось, и женщина — не сказать, чтобы выдающейся красоты, но такая, знаете ли, вся ухоженная, не жалевшая, видно, на себя ни дорогой косметики, ни французских духов, — улыбнулась ему из окна:

— Молодой человек, вы не будете так любезны, не поможете мне?

Огарев воззрился на нее в полном недоумении. Женщина продолжала говорить что-то там про «пятнадцать минут», про «никаких затруднений» и про «очень обяжете».

С ним давно так не разговаривали и давно так не улыбались ему… призывно. Так давно, что можно сказать — никогда. Он вообще никаким боком не принадлежал к этой раскованной, роскошной жизни, где ездят на симпатичных маленьких иномарках и обращаются к первому встречному за помощью.

— А я… не понял… А я что должен сделать? — спросил Огарев, давясь каждым словом.

— Пока только сесть со мной рядом. — И открыла дверцу. Совершенно неожиданно для себя Огарев действительно сел. И тотчас учуял запах французских духов, а спиною ощутил упругую мягкость «ненашего» сиденья.

— Здесь рядом, километра не будет. Потом я вас отвезу, куда скажете!

Бывший тещин район, надо сказать, был абсолютно дерьмовой московской окраиной. Они свернули в боковую улицу и теперь очень плавно катили вдоль скучного серого здания — то ли завода, то ли тюрьмы… завода, конечно. Кажется, каких-то железобетонных конструкций. Ни одному человеку не приходило в голову здесь прогуливаться или просто идти. Раздолбанный самосвал прогрохотал им навстречу, оставив за собой мрачное облако выхлопной вони.

— Откройте, пожалуйста, окошко. Дышать нечем!

Стекло опустилось со сказочной легкостью… «Как гильотина», — ни к селу, ни к городу подумал Огарев и вдруг почувствовал беспокойство — как бы вспомнил, что с ним в последние дни происходило что-то странное…

Тут машина довольно резко остановилась, из чего Огарев — но уже значительно позднее — сделал вывод, что женщина, хоть и прекрасно сыграла свою роль, однако ж волновалась.

— Извините, буквально одна секунда!

Она вышла из машины, сделала вид, что поправляет дворники, подошла к окошку, за которым сидел Огарев:

— Ну вот, собственно говоря, и все. Спасибо!

Сева Огарев увидел прямо перед своим носом ее наманикюренные пальцы, сжимающие какой-то красиво блестящий цилиндрик… баллончик! Потом раздалось слабое шипенье. Тотчас Сева задохнулся. Глаза его сделались полны чего-то очень едкого, слезы лились не каплями, а непрерывными струйками, лицо горело.

— Вы только не шумите, — услышал он голос женщины, — это всего лишь слезоточивый газ. Опустите руки! Сейчас будет легче… Глубже вдыхайте, глубже!

На лице своем он почувствовал что-то влажное — тряпку или кусок ваты. Он вдохнул глубоко — тяжелый и сладковатый дух вошел в ноздри, словно две мягкие сосульки.

— Опустите руки! Глубже дышать!

Он хотел куда-то рвануться, что-то сделать. Но уже не ориентировался в пространстве. Внутри головы, где-то между затылком и темечком, начало громко и сильно стучать, словно бы заработал отбойный молоток, только сделанный не из железа, а из желе… И больше он ничего не помнил.

* * *

Очнулся несчастный в абсолютно незнакомой комнате… Голова у Севы раскалывалась. И первым чисто рефлекторным его движением была попытка приложить ладонь к этой ужасающе больной голове… Однако не удалось. Наконец Сева увидел себя сидящим в тяжелом кресле с деревянными ручками. И руки его были прикованы к тем самым ручкам, а ноги — наверное, к тем самым ножкам. Впрочем, «прикованы» сказано слишком сильно. На самом деле они были просто привязаны (по крайней мере, видимые им руки) не очень толстой, так называемой бельевой веревкой. С бантами на концах, какие мы обычно делаем на шнурках ботинок. При сильном желании эти банты, наверное, можно было бы развязать зубами — если как следует наклониться, презрев головную боль. Но это было бы слишком решительное действие, на которое Сева Огарев, как мы уже знаем, совершенно не был способен. И поэтому он лишь протяжно застонал, чтобы вызвать хоть малое сострадание со стороны тех, кто его здесь привязал!

Сквозь боль, лежащую в его голове тяжелым студнем, сквозь общее одурение он, наконец, начал кое-что осознавать. Например, понял, что комната, несмотря на свою просторность и добротную, даже, пожалуй, шикарную обставленность, была не просто комнатой, а кухней. Сева узрел раковину из нержавеющей стали и газовую плиту, которую ему доводилось видеть в рекламе по телевизору. Тут к нему, так сказать, по ассоциации, явилось и первое воспоминание — той плавной иностранной машинки и той… женщины, которая…

За своей спиною Сева услышал шаги, довольно крепкие такие, и женщина, явившаяся в его памяти, появилась перед его глазами. Будь Сева Огарев в ином состоянии духа, он бы, наверное, отметил про себя, что она несколько полновата — как по части талии, так и по части ног. Она была то самое, что в домарксистской России называли «толстопятая». Тут надо заметить, что наш герой из-за очень скромного достатка, а также из-за своей суровой жены в очень малой степени растратил отпущенные ему природой потенцию и желания относительно женщин.

Однако Севе сейчас было слишком не до своей потенции.

«Что вам надо от меня?!» — так хотел он спросить у вошедшей мучительницы. Но вместо этих слов из его горла выкарабкался звук, больше всего похожий на скрип стула, когда на него садится большой и тучный человек.

Женщина посмотрела на Огарева умными серо-зелеными глазами:

— Болит?.. Выпейте, не бойтесь. Вам будет легче, — и поднесла к его губам склянку с коричневатой жидкостью.

Да то не склянка была, а хрустальный тяжелый лафитничек, старинной, чуть грубоватой, а потому особо привлекательной работы.

Сева выпил горьковатую водицу. Первые несколько секунд ничего не чувствовал. Но затем в его голове запели майские соловьи и расцвели ландыши. Женщина теперь смотрела на Севу с явной гордостью:

— Полегчало?! После хлороформа у вас голова должна бы скулить еще не менее суток. Ни одна заграница вам такого лекарства не даст.

Сева готов был услышать от нее что угодно, только не это. Он тут же позабыл свое просветленное самочувствие. В прояснившейся голове появилась мысль, которая с каждым мгновением все более обрастала тревогой: женщина эта как-то связана с медициной, и значит, он, Всеволод Огарев, понадобился ей для чего-то… медицинского.

Но для чего же?..

Слыхал он, будто бы людей ловят, чтобы кровь перекачивать раковым больным. Но это ведь делают лишь с крохотными детьми. Он еще, помнится, ужасался такой вопиющей безнравственности. А может, хотят у него почку отнять? Или костный мозг?.. Или само сердце?

Но даже находясь в столь паническом состоянии, Сева смог дать себе отчет в том, что подобные его страхи… как-то слишком уж экзотичны. Но тогда же что ей от меня надо?

— Что вам от меня надо?! — На этот раз голос его прозвучал вполне зычно и даже с оттенком некоторой театральности, чего Сева Огарев не был лишен.

Вместо ответа женщина повернулась к нему спиной и весьма плотными округлостями своего тела, спрятанными под тонкой облегающей юбкой. Открыла прелестный висячий шкафчик старинной работы:

— Вам надо кофе выпить… Если обещаете вести себя хорошо, развяжу руки. Но только без обмана! Обещаете?

Сева кивнул своею просветлевшей головой, а женщина, и не оборачиваясь, поняла его полное согласие:

— Вот и правильно. Здесь вам ничего плохого не сделают! Напротив — предложат хороший контракт.

В литую медную джезвейку она отсыпала кофе из банки тяжелого немецкого фарфора… Впрочем, чтобы не делать более указаний относительно каждой вещи в комнате (а впоследствии — и во всем этом доме), скажем: все здесь было самого высокого качества и невольно ласкало глаз Севы Огарева, который, как мы знаем, вовсе не был лишен чувства прекрасного.

Вспыхнул нежно-фиолетовый снопик газа, запахло кофе, который буквально мечтал поскорее быть готовым. Женщина развязала Севе левую руку:

— Мы условились!

В ответ он совсем не агрессивно пошевелил пальцами, тогда женщина развязала ему и правую руку. Потом произнесла тем же ровным голосом, словно продолжала обращаться к Огареву:

— Заходи, Борис Николаевич!

Сева не успел испугаться, лишь сердце забилось сильней обычного. И вошел этот человек — не высокий, не низкий, среднего телосложения. Пожалуй, такой же, каким чувствовал себя сам Огарев. С заметным неудовольствием он посмотрел на Севу. Женщина перехватила его взгляд.

— Ты сядь-сядь. Сейчас все поймешь.

Легко, одной рукой Борис Николаевич взял тяжелый табурет, сел напротив. И странное ощущение возникло у Севы Огарева: будто человек этот ему кого-то напоминает. Женщина взяла с холодильника небольшую коробку, вынула из нее… трудно даже сказать, что это было — кусочки, комочки чего-то, сделанные то ли из пластмассы, то ли из пластилина неопределенного цвета, телесного, как мы говорим, когда не можем подобрать более точного слова.

— Только ты успокойся. Мне нужно от тебя совершенно нейтральное лицо.

С этими словами женщина склонилась над Борисом Николаевичем, и теперь Сева мог подробно рассмотреть ее «округлость» и ноги, которые, кстати, были хотя и полноваты, но вполне стройны. Но в такую минуту, в таком положении до того ль человеку, посудите сами! Страх рвался из Огарева буквально через все дырки: вдруг захотелось в туалет — и «по-большому», и «по-маленькому», Сева чувствовал, что его пот прошиб, а из глаз готовы были выползти слезы.

Женщина все продолжала что-то делать с Борисом Николаевичем.

Наконец она отошла в сторону, как потом понял Сева, чтобы взять зеркало, которое стояло на подоконнике. Но Севе было сейчас не до женщины. Он впился глазами в бывшего Бориса Николаевича, уж простите за столь банальный глагол «впился», а как тут не вопьешься, действительно, когда напротив тебя сидит… Всеволод Сергеевич Огарев! Ну только, конечно, с несколько иной прической.

Борис Николаевич заметил Севин безумный взгляд. Несколько недоверчиво, но, так сказать, с надеждой улыбнулся. Отчего сходство сделалось просто ужасающим!

— Дай же ты посмотреть-то!

Тут женщина и подала ему зеркало — Борис Николаевич расхохотался. Отнимал зеркало, смотрел на Севу, снова подносил зеркало к своему лицу и хохотал. Теперь, между прочим, он вовсе не был похож на Огарева, потому что Сева никогда не умел так смеяться — уверенно, радостно, нагло.

— Хм, Надька, сатана! Только не пойму, что ты в результате предлагаешь-то?

— Да очень просто! — Она подошла к Огареву, стала довольно бесцеремонно трогать его лицо. — Подрезать нос, немного изменить конфигурацию ушей… Потом вам обоим надо запустить усы…

— Это еще зачем?

— Ну, усы вообще маскируют… Будут прежде всего бросаться в глаза. Если, допустим, я даже не добьюсь стопроцентного сходства, они как самая яркая деталь на лице…

— Что вам от меня надо?! — завопил наконец Сева. И тут уж совершенно правильно — хоть опять же банально — будет сказать, что он вопил как резаный.

Он даже попытался вскочить и от этого чуть не грохнулся вместе с тяжеленным креслом. Борис Николаевич бросился ему навстречу с уже занесенным для удара угрюмым кулаком, а Сева поднял руки, чтобы защититься.

— Боря, не смей! — закричала женщина. — Лицо испортишь! — И тут же Севе: — Вы что? Хотите, чтобы я вам хороший укол сделала. Я могу! У меня для этого все готово… Руки на подлокотники… раз не умеете вести себя по-человечески!

— Что вам от меня нужно?!

— Господи! Да неужели мы собираемся это от вас скрывать!

* * *

Говоря красиво, их было двое в комнате — ночь и он. И наверное, ночь помогла бы Севе бежать отсюда — прокрасться по коридору в прихожую или, наоборот, открыть окно — и… Но ведь душу его слепили из совсем другого материала — отнюдь не авантюрного. Он спросил себя: «Боишься бежать?» И точно знал: боится до смерти! Хотя робость действительно играла в Севиной жизни весьма существенную роль, была его доброй советчицей и защитницей, однако главную роль в решении не убегать сыграла все-таки не она. Когда эта разукрашенная французской косметикой Надежда и ее не очень пока понятный Огареву Борис Николаевич сделали свои предложения, Сева призадумался. А думать ему позволялось до утра.

Это ведь только, со стороны глядя, легко сказать, что таких неудачников серых три четверти России, и потому все, мол, в порядке вещей. Но самому-то серому неудачнику каково каждый раз, видя себя в зеркале, говорить: «А ведь ты кретин! Настоящий нормальный кретин!..»

На самом деле мы нечасто позволяем себе подобные откровения — жить-то надо.

Сейчас Огареву предлагали настоящий шанс. «Шанец», как говорят люди лихие. Ему предлагали тысячу долларов в месяц, а такие деньги в переводе на самый скромный советский курс не получает у нас даже отчаянный рэкетир, уж не говоря об иных, менее оплачиваемых категориях населения. Причем, Огареву ни на что не надо было тратиться. Еда и одежда за счет фирмы, представительские — пожалуйста. Но, конечно, необходим отчет — впрочем, это вполне естественно, не так ли?

Обязанности? Да они просто-напросто смехотворны. Жить либо на шикарной даче в одном из поселков ближнего Подмосковья (где он сейчас и находился), либо на другой даче — в Коктебеле, которая, судя по некоторым намекам Надежды, была ничуть не хуже этой. Делай что хочешь — гуляй, читай, выпивай. Желательно лишь, чтоб его регулярно видели… То есть не его, а «Бориса Николаевича». Для чего ему, Огареву, сделают пластическую операцию, через месяц он станет как две капли воды… Тут, увидев его наполненные трусливым томлением глаза, Надежда сказала:

— Да вы спрашивайте, спрашивайте… Вы хотите узнать, будет ли больно? Гарантирую — абсолютно нет!

— Видите ли, я…

— Всеволод Сергеевич! Вы не стесняйтесь. Просто есть люди, причем особенно часто они встречаются среди мужчин, которые плохо переносят боль. И тут дело совсем не в смелости!

Успокоенный Сева приободрился и сказал, что он совсем не то имел в виду.

— Срок контракта два года. Таким образом, к концу его вы будете иметь двадцать четыре тысячи долларов США. А это даже по теперешнему заниженному курсу — миллион двести тысяч рублей. Но поскольку курс доллара несомненно возрастет, то, видимо, около двух миллионов! Стало быть, если вы будете тратить, ну, скажем, по три тысячи в месяц, то сможете спокойно жить, — она улыбнулась, — до ста лет!

Сердце у Огарева сладостно заныло — как в детстве, когда на дороге вдруг находишь ножик с десятью лезвиями, ложкой, вилкой, шилом и штопором. Однако он еще пробовал трепыхаться:

— А работа, квартира, семья?… Ведь за эти два года…

Надежда ответила ему очень корректным, но выразительным взглядом, потому что, видимо, хорошо знала, что у него за работа, что у него за квартира и что у него за семья! Борис Николаевич в это время сидел на диване, курил сигарету «Мальборо» и прихлебывал пиво из большой запотевшей кружки, увитой хрустальным хмелем… Впрочем, мы обещали здесь больше не описывать вещей этого дома.

— На работе, — между тем говорила Надежда, словно бы забыв про свой выразительный взгляд, — вы подаете заявление об уходе. Соседям по квартире сообщаете, что уезжаете… скажем, в геологическую партию. На двери — замок, а в жэк квартплату за год вперед… Можно и за два, но это, пожалуй, будет уж слишком… Расходы, естественно, за счет фирмы! Жене вашей… Вы ведь платите алименты не по исполнительному листу, правда?

— Естественно! — воскликнул Сева благородным голосом.

— И в остальном она вами не интересуется?

— Нисколько!

— Зря! — Надежда улыбнулась эдак особо. — Жене вашей мы аккуратно будем высылать алименты в размере трехсот… — Она посмотрела на Бориса Николаевича, тот кивнул. — Трехсот, скажем, семидесяти четырех рублей из города… ну, я не знаю… Абакана. У нас там как раз филиал фирмы, и это не будет затруднительно.

— А как я через два года?..

— Как через два года с измененной внешностью снова, так сказать, в мир — это вы хотели спросить? Огарев медленно кивнул.

— Так вот же! — Надежда протянула ему коробку с пластмассовыми кусочками ушей и кусочком носа.

— При помощи специального, биологически совершенно безвредного клея… Да нет-нет, вы меня не дослушали! Через неделю, скажем, вы сообщаете… ну, не знаю, окружающим, что у вас есть идея сделать пластическую операцию — так хочет ваша новая подруга… Уезжаете на месяц куда-нибудь в Ленинград и возвращаетесь в своем обновленном виде, без этих приставочек, — она указала на коробку. — Ведь ваша внешность, Всеволод Сергеевич, от пластической операции существенно не изменится — для людей, так сказать, непосвященных. Она лишь сделает вас похожим на Бориса Николаевича! Есть у вас еще вопросы?

Сильно ополоумевший Огарев молчал.

— Тогда я уполномочена сообщить вам, что контракт вступает в силу с этой минуты!

Тут Борис Николаевич вынул здоровенный «лопатник», отсчитал пять бумажек по сто долларов и, улыбаясь, протянул их Огареву.

— Простите, но зачем вам все это?

Борис Николаевич посмотрел на свою «ассистентку», та кивнула:

— Вопрос законный! Борис Николаевич слишком крупный бизнесмен, и слишком много конкурентов интересуются его сделками, его передвижениями по стране. Поэтому очень желательно, чтоб конкуренты эти думали: в такие-то и такие-то дни Борис Николаевич у себя на подмосковной даче… скажем, запил!

Борис Николаевич улыбнулся и подлил себе пива из жестяной заграничной банки с надписью «Туборг». Сева тоже улыбнулся, но очень неуверенно:

— Так, выходит, мы будем их… обманывать?

— Ну, — Надежда развела руками, — это же большой бизнес. И такие невинные мистификации…

— А если я, все-таки, не соглашусь?..

Борис Николаевич отставил кружку, невольно стукнув ею об стол. А Надеждино лицо разгладилось, и с него исчезли всякие признаки улыбки и доброжелательства:

— Я понимаю вас, Всеволод Сергеевич: минимальный риск, конечно, есть. Но ведь вы получаете за это два миллиона! Одновременно поймите и нас. Раскрыв вам все свои карты, мы тоже рискуем. Причем, в отличие от вас, очень! В случае отказа, Всеволод Сергеевич, вы просто отсюда не выйдете!

— Иными словами… — Голос у Севы дрогнул. — Я влип?

— Бросьте вы! — Надежда взяла пять сотенных «зеленых бумажек».

— Это двадцать пять тысяч рублей. За сколько лет вы заработали бы их?!

Вот о чем думал и вот что вспоминал Сева Огарев, сидя в темной и оттого еще более просторной комнате наедине с ночью, одетый, готовый к побегу… Встал, подошел к двери. Ковер делал его шаги совершенно бесшумными. По таким коврам он никогда в своей жизни не ходил!

«Да за что я, собственно, цепляюсь? Чего мне терять?..»

Жадность, как говорится, фраера сгубила, хотя в ту минуту условия контракта не казались ему слишком уж какими-то заманчивыми. Огарев разделся. По неукоснительной привычке интеллигентного бедняка аккуратистски развесил свою одежду на стуле, лег в мягчайшую постель, под невесомое и толстое пуховое одеяло. Сентябрьская звезда светила ему в окно, из раскрытой фортки лился тихий подмосковный вечер.

* * *

Мы пропускаем неделю из жизни Огарева и вновь возвращаемся к нему в тот момент, когда Сева очнулся от наркозного забытья. Он сразу почувствовал боль — обманула лукавая «ассистентка». А впрочем, это была уже боль нестрашная, послеоперационная, когда ты знаешь, что все позади. Страшен ведь самый момент, когда ее причиняют. А в принципе-то… Господи! — да сколько мы всего терпим!

На стуле, у кровати своей, он увидел Надежду. И вспомнил, что уже не первый раз открывает так глаза и не первый раз все на том же месте видит Надежду. Только мозг его в те разы отказывался работать, а воля отказывалась заставлять. Они бы и теперь отказались. Но за них взялась «третья сила»:

— Живы? — спросила Надежда. — Вижу, что живы. Ваш организм совершенно соответствует стандартам, указанным в медицинской литературе, поздравляю! И это еще, между прочим, значит, что я… ну, догадались?.. что я сделала операцию совершенно идеально!

Она еще что-то там говорила веселым и требовательным голосом ведущего утренней гимнастики. Огарев ее как бы не слушал, не слышал, а тем не менее приходил в себя, «очухивался». Глаза видели все яснее.

— Ну вот и замечательно. Здравствуйте, Борис Николаевич!

Ему вдруг захотелось показаться ей тоже не лыком шитым, и он ответил:

— Здравствуй, Надя.

Она удивленно, с каплей недовольства, вздернула брови.

— Если я — Борис Николаевич, то, как я мог заметить, мы с вами на «ты»!

Эта фраза далась ему непросто. Огарев почувствовал, как у него отекли губы, особенно верхняя, и как болел залепленный медицинскими тряпками нос… Даже укороченные уши заболели. Так он совершенно непроизвольно выяснил для себя: когда говоришь, уши твои шевелятся.

— Болит? — Надежда тут же забыла свое высокомерное удивление по поводу «ты». — Это нормально. Если у вас утром ничего не болит, значит, вы умерли! — А сама сочувственно нахмурила брови. — И насчет «ты» — молодец, хорошая реакция. Только имей в виду: он меня никогда не зовет Надя. Только Надька… И часто шлепает по заднице.

— В знак уважения?

А надо ли задавать такие вопросы?.. Однако Надежда не стала замечать его бестактности:

— Нет, в знак желания!

— И это тоже входит в мои обязанности? — спросил с неким мужским хамским кокетством, известным ему лишь чисто теоретически.

Надежда усмехнулась:

— Ну… там поглядим… — и сменила пластинку: — А как ты насчет того, чтобы поработать?

Куда там, к черту, работать! На этот диалог, на эти очень скромные эмоции он потратил весь запас жизненных сил.

Надежда на лету перехватила его неслышимые вздохи и охи:

— Борис Николаевич! Извини! Надо спешить. К тому времени, когда твое лицо примет необходимый вид, ты должен быть совершенно готов к работе!

— Сколько же у меня?..

— Думаю, месяца полтора.

Он покачал головой.

— Успеем! — уверенно сказала Надежда: — А сегодня ничего трудного я тебе не дам. Просто будешь смотреть видеофильм.

— Какой видео?..

— О нем… Когда мы тебя… извини, «задумали», я стала Бориса много снимать на видеокамеру… Ну, вроде бы любящая женщина, а он — такая выдающаяся личность… Следите, запоминайте, как он говорит, как он сидит, как он смеется… как он все! Без этого никакая внешность вас не спасет… — И вдруг засмеялась. — Знаете что, не буду я вас звать «Борис Николаевич». Оставайтесь-ка Севой… Что мы, дураки, в самом деле, — когда надо не перестроимся?

— Вы просто удивительная женщина! И операцию сделать, и фильм, и план… это ведь вы меня «придумали»?

Она в этот момент заправляла видеокассету, обернулась к нему:

— Дорогой Сева! Если бы я мужчиной была, да я бы!.. — Она усмехнулась почти злобно. — Это ведь только в кино такие, понимаете ли, атаманши, которые целое стадо мужиков в пятерне держат… — На секунду она задумалась, словно правда взвешивала свои шансы в должности атаманши. — Да, впрочем-то, можно. Только надо от всего в себе женского отказаться. А я не хочу!

Тут она как бы опомнилась, что говорит ему не то, что следует, и не на том языке.

— Вы завтракать что будете?

— Ой, ничего, спасибо. Сегодня ничего!

— Тогда, значит, сок апельсиновый… бифштекс вы не прожуете… мясное суфле. Аперитив — виски с содовой.

— Да я же не пью!

— Будете! Борис пьет. И все привыкли, что от него всегда немного керосинит.

С такой вот прелюдии началась его новая жизнь.

Глава 2

Сосновая ветка неслышно стукнула в окно. Будь Надька более сентиментальна, она бы, наверно, подумала, что сосна просто позвала ее — так сказать, сердце сердцу весть подает, общение двух равноправно живых существ.

Да нет. Она не была сентиментальна. Вовсе! Она просто думала об этом доме, очень добротном, под оцинкованной крышей, об этом участке земли, который стоил немалых, а точнее сказать, огромных денег — при современном-то положении вещей. И о сосне она думала лишь как о части общего антуража, создающего комфортность этого участка, дома, а стало быть, и хорошую его цену.

Только не надо здесь упрощать: она прекрасно понимала, что сосна просто красива, хороша собой — со своими лапами пушистыми, розовой корой… ну, и всем прочим, чего она не умела сказать словами, но глазами-то она это видела! В то же время Надька знала и цену этой сосне. Теперь так стоял вопрос, что с сосной и со всем прочим, что именовалось загородным домом Бориса Николаевича Попова и что она давно привыкла считать своим, возможно, пришлось бы распрощаться.

А не хотелось!

Она снова включила свет перед трельяжем, у которого сидела. Строго, но с любовью, как умеют только женщины, посмотрела на себя. Утренний ее наряд состоял лишь из полупросвечивающего пеньюарчика да халата, едва накинутого на плечи… Пеньюарчик был, пожалуй, несколько более легкомыслен, чем нужно в ее-то годах да и… телесах! А впрочем, что за годы такие — тридцать два и три месяца. Вот полновата — это действительно. И тут уж с конституцией не поспоришь, средств борьбы с этим нету.

Голодать? А вы попробуйте-ка поголодайте после тридцати — таких морщин себе на морде наживете! Потом будете рады поправиться в четыре раза… Какое еще средство? Аэробика? Она действительно помогла бы, наверно, скинуть сантиметра два «подкожной прослойки». А зато такая станешь, сбитая вся — что твои гребчихи!

Хрена ли лысого толковать! Той девичьей упругости, которая сводит мужиков с ума, ей уже никогда не иметь. И что же в таком случае делать? А ничего. Иметь мужчину, который бы тебя любил такую, как ты есть.

И такого мужчину она имела. За стеной в Борисовой спальне, на Борисовой постели, в Борисовой арабской пижаме спал он, ее желанный и ею же обреченный на смерть — бывший Сева Огарев, а ныне «господин Двойник».

Она мазнула из баночки утреннего крема, стала аккуратно шлепать себя по физиономии и сверхаккуратно под глазами, где кожа особенно нежна и капризна. Старалась, теперь она изо всей силы старалась! Потому что дико хотела ему нравиться, хотела, чтоб никогда не проходил Севочкин восторг от ее физиономии — пусть не самой красивой, но прелестно-плутоватой (она умела делать такое выражение), от ее тела, которое он вообще считал верхом возможной женственности, и кидался на нее в самые неожиданные моменты, например, среди обеда, причем по самому с сексуальной точки зрения ничтожному поводу, например, нечаянно мелькнувшей ее коленки. И волок наверх, в спальню (в одну из спален), в Борисову ли, в гостевую, в разобранную ли постель, с накинутым ли покрывалом. А то и просто валил здесь же, в столовой, на ковер, на диван, куда попало! Она смеялась его наглости, а сама готова была выть от счастья:

— Севка! За что ты меня теперь-то насилуешь?!

— А зачем ты ко мне плечом так красиво повернулась, а?! Нарочно?! Теперь терпи!

И она терпела, ох, она терпела… такие восторги. Как у всякой нормальной бабы, у нее была вставлена пружинка. И хотя теоретически это было невозможно, она, честное слово, боялась, что забеременеет, как последняя пэтэушница.

Куда там Борису — даже в лучшие его времена! Да и никому с ним было не сравниться. Надька-то уж попробовала на своем веку этого меда. Но Севочка!

Говорят, случаются сельские бычки лет по восемнадцать, по двадцать. Но где ты их будешь искать — по общагам, среди прочей лимиты и рвани? Да и они там все грязные: если не СПИД, то уж трепак точно подхватишь… спаси, помилуй!

Сева в этом смысле был совершенно уникальный мальчик: тридцать пять — взрослый мужик и, по идее, с большими элементами потасканности. А он — чуть ли тебе не целка! Надька удерживала себя от этих разговорчиков, но могла бы поставить литровый флакон «Шанели» против бутылки пива, что Сева никого не имел, кроме свой жены!

Тогда как же она, дура, его бросила?.. Хотя бабы тоже бывают разные. Их ведь сколько хочешь. А сделать из мужика импотента — причем из любого, поверьте! — это не составляет труда.

И все же с Севочкиными-то способностями любая идиотка должна бы проснуться для этих дел… Почему же она его бросила?.. И не хотела отвечать себе, потому что точно знала ответ: Сева был нищий. И не просто нищий, а такой, который не может заработать, хоть ты его на кусочки разрежь!

* * *

Борис, которого она в свое время подобрала на помойке жизни, тоже был нищий. Почему же она его подобрала? А потому, что Борис ей сразу показал: я человек не простой, сумею тебя обеспечить. И твоих детей… Тогда она еще предполагала, что у нее будут дети, что жизнь ей позволит иметь детей. Хрен-то!

Бориса она подобрала, когда тот проявил самый минимум способностей, «минимум-миниморум», как ее учили говорить в институте. Да и кто она была? Жалкая чувиха. Правда, привлекательная, с теми самыми нежно округлыми мягкостями. Но чего они стоят, эти «нежно округлые?» Кабака. А потом трудись полночи на ложе любви.

Впрочем, она была согласна и на это, потому что в результате зарабатывала не только ужин с шампанским. Часто ей перепадали и деньги и кое-какие шмоточки: ведь когда нормальный мужчина живет с девушкой месяц и более (да еще со студенткой и такой цыпой), он вполне естественным путем начинает ей делать какие-то подарки.

Кстати, когда Надька иной раз рассуждала сама с собой о том периоде своей жизни, она практически понять не могла, почему не стала профессиональной красоткой. Не из-за ума своего точного. Никакой она в ту пору умной не была. Весь ее интеллект дремал в том замечательном месте, которое пониже спины. Или где-нибудь еще. Но только не в голове!

Просто, наверное, дело в том, что быть проституткой десять лет назад — это совсем не то же самое, что теперь: ни грамма современной престижности, и одно тебе название — шлюха, хоть даже ты, допустим, красивая-раскрасивая. А Надька еще и особенной красавицей-то не была… Конечно, уже и тогда имелось немало девочек, которые работали на очень высоком уровне. Однако она в те сферы не пробилась. Тогда казалось — по робости. А теперь понимала: это судьба ей определила другую дорогу.

Но вот чего никогда она в голове не держала — влюбиться в какого-нибудь инженера или там сокурсника и далее тянуть лямку советской матери-труженицы. А потому жила в общаге приблудная москвичка, дочь периферийных родителей, которые к тому ж еще и собачились, гуляли друг от друга, как проклятые. Она только что аборты не устраивала матушке родной, а так знала всю ее подноготную.

Тут как-то год, что ли, назад она выцыганила у Бориса три тысячи, решила послать мамаше. Даже на почту сходила, даже квиток заполнила. А потом порвала его на хрен. Три тысячи их все равно не обогатят. А значит, только нервы им трепать на старости лет. Поди уж привыкли в Туле своей тошнотной: мол, нету у них дочки, и хорошо… Пошла в «комок», купила люстру охрененную, которая вскорости «припухла» раза в три, в четыре… Да теперь таких люстр вообще не достанешь ни за какие бабки!

Короче, жила в общаге. На лето по возможности устраивала себе какого-нибудь любовничка с югом. Так она прокантовалась первый курс, второй… а на третьем — стоп, девочка, чего-то надо думать!

И придумала — подрабатывать патронажной сестрой. Уколы, перевязки, прочая гадость. Она решила найти себе какого-нибудь одинокого папашку из состоятельных и давить на него вплоть до наследства или уж, в крайнем случае, замужества. А эти папашки… у него, допустим, ничего, кроме левой руки, не шевелится, так он тебе этой левой рукой под юбку и залезет!

Между прочим, это ее патронажничество оказалось даже выгодней, чем любовные ужины… Но когда Надька напрямую себя спрашивала, сможет ли она по этой дороге дойти до загса, то сильно сомневалась!

В поликлинике ее раскусили — к одним старичкам повадилась ходить. Так хрен тебе в радикюле, красотка… Собственно, их-то какое дело? Ну, допустим, действительно устраивает человек себе судьбу, зачем обязательно завидовать? Возьмите да сами так же делайте. Нет! Они чтоб ни себе, ни людям. Вот тогда у них на душе спокойно.

И отправили ее к тете Вере, старой корове. Лежит на двуспальной кровати, еле-еле умещается — сама поперек себя шире. Кругом вонища, грязища. А квартирка-то неплохая: комната двадцать метров и кухня десять с половиной — считай двухкомнатная!

Тетя Вера преподобная… То, что она страдала ожирением, — это будет очень и очень мягко сказано. Она из комнаты отправлялась на кухню, как Афанасий Никитин отправлялся в Индию. У нее каждая конечность была ужасающе разбухшая. Какой-нибудь указательный палец не тоньше детской ручки… Представляете себе детскую ручку, которая кончается лакированным кроваво-красным ногтем!

Надька сперва даже симпатизировала ей: два года в медицинском все же дали свой отпечаток. Но потом — нет, вы меня простите, ради Бога! Тетя Вера всегда была в дикой, раздражающей Надьку одышке, всегда мокрая, изо всех мест пахла до невозможности. Да и как ей было помыться, когда она задницу отрастила шире ванны. Уж не говоря о том, что она даже под пистолетом не смогла бы перешагнуть через борт.

В общем, море удовольствия, а не пациентка!

Однако Надька со всею возможной старательностью взялась за тетю Веру, которая совершенно точно не могла обойтись без помощницы, а значит, у Надьки была неплохая перспектива насчет квартиры…

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Однако Надька все же рассекла тетю Веру — в смысле ее «доход-расходов». Ведь не на пенсию же инвалидную коровенция торты покупала, да икорку, да рыбку, да колбаску самую хорошую… Тогда ведь с продуктами было нормально — только имей «хрусты».

Она перепродавала краденое — вот что! Лет сколько-то назад делала это, видимо, с размахом и со вкусом, когда была директором гастронома. Но потом все покатилось под горку из-за болезни — ее дикой слоновой жирности.

И теперь она лишь мелко спекулировала чем придется. А чаще всего водкой. Ясное дело, с такими «гешефтами» тетя Вера плыла на дно. Иной раз Надька не выдерживала:

— Чего ж ты так обжираешься, тетя Вер?

Хотя, по идее, ей надо бы помалкивать, не злить будущую благодетельницу. Но тетя Вера к таким ее словам относилась вполне спокойно:

— Э-э, Надька! Для меня килограммом больше, килограммом меньше… — И намазывала себе новый бутерброд.

В те годы — не то, что сейчас — заработать на водке было тяжело. И тетя Вера с Надькиной помощью спускала потихоньку, что у нее было прикоплено за удачные годы. Сама она ходить по «комкам» не могла, и в принципе какую Надька цену скажет, в такую она и должна была верить.

Хотя Надька этим сильно не пользовалась. Она играла в более интересную для себя игру — в тети-Верину квартиру. Игра эта у них все время шла вничью, но со взаимной нервотрепкой. Надька: «Пропиши, а то уйду!» Тетя Вера: «Уйдешь — не пропишу!»

Корова чертова! Она с этой борьбы даже вроде бы начинала выздоравливать и даже худеть. Надька вовсе не считала себя законченной сволочью. Но, честно говоря, у нее вызвал досаду ни с того ни с сего поровневший пульс у тети Веры.

Вечером, лежа на кухне на кургузом диванце (жить-то, естественно, тетя Вера ей разрешала), Надька с тоской думала, что занимается черте чем, что ни папашки сраные, ни эта вонючая корова не дадут ей вожделенной выгоды. Например, папашек этих умерло уже двое или трое… да, точно: двое! А Надьке что-то ни фига не обломилось. Так же в результате получится и с тетей Верой. Ведь она, чертова кукла, будет тянуть до последнего, чтобы держать Надьку на поводке, а потом как даст дуба за полсекунды от инфаркта или от инсульта, и, естественно, без какого-либо «посмертного распоряжения» — все, накрылась квартирка!

Ей надо было придумать, как теперь говорят, что-то качественно новое. Но ничего такого не придумывалось, и, вполне вероятно, она бы все же застряла на тете Вере. Да нет, не застряла бы! Ведь ей судьба обещала иную дорогу.

И появился Борис: раз — и присох в одночасье. По правде-то все, наверное, было не так. Это она его нашла в общей массе, чиркнула глазами по его глазам и разрешила Борису влюбиться. Дальше он должен был сам проявить суворовскую смекалку — если действительно тот, за кого Надька приняла его… Она пошла лишь на самую мелкую подставку — задержалась в овощном ряду (дело происходило на рынке). Тут он ее и догнал:

— Слышь, девушка. Товар бросить не могу, а поговорить с тобой надо!

Это были какие-то именно те слова, которые Надька хотела услышать. И потому быстро согласилась пойти с Борисом… с будущим Борисом… в ресторан. Тем более эти походы были для нее делом знакомым.

Он заказал ужин, от которого Надьке буквально стало нехорошо, даже по ценам того, не очень страшного времени, это должно было стоить хрен знает сколько! Но чувствовалось: для Бориса отнюдь не впервой такие столы. С официантом он держался просто и не нагло — как настоящий хозяин. Хотя его здесь и не знали. Чтоб все сразу получилось тип-топ, он дал халдею червончик, что на восемьдесят второй год были очень нормальные деньги!

Он хорошо разговаривал — не по высшему классу, но все же хорошо. А не хватало ему образованности и настоящего бонтона. Надька, хотя и воспитывалась в бедной семье, но в семье с претензиями. Так что знала в «боне» некоторый толк. Правда, сама им почти не пользовалась: это ей никогда не было выгодно.

Только одна у него была странность. Он то и дело заставлял Надьку накидывать плащ и выходить на темноватую открытую веранду… А это все происходило, между прочим, в ресторане «Речной вокзал», где вид с этой веранды на порт, на далекие бакены, на пароходные, тихо плывущие огни, на якобы чистую с остатками заката воду, на небо, наконец, которое над просторной водою особенно как-то свободно открывается взгляду. Из-за этого неба он, между прочим, и выводил Надьку на веранду. Он ей морочил голову, что якобы сегодня должна появиться комета Федра.

Надька-то вполне естественно предположила, что ее тащат обжиматься. И уже покорно представила себе, как она будет дышать, изображая удовольствие, — а что поделаешь — такая наша судьба: ужин надо отрабатывать.

Но когда Борис вывел ее во второй, в третий раз и ничего «обжимательного» не случилось, Надька действительно поверила в эту Федру.

Дело шло к десерту. Тут Борис уломал официанта, который уже знал про Федру и вообще стал близким человеком их столика… уломал официанта сделать им мороженое «Че Гевара-натюрель» — с полрюмочкой коньяка (хотя желательно ромца), с растолченными кусочками ананаса, все это как следует перемешать, еще поохлаждать минуток пять-семь — и на стол. С бутылкой шампани, причем комнатной температуры.

Официант сказал, что проследит за всеми процессами сам. И ушел. А Борис снова вывел Надьку на веранду. Однако не стал там болтать про звезды, а довольно споро свел ее вниз по лестнице… Их ждало такси!

— На Арбат… Спасибо, что приехал! — Борис дал шоферу червонец, что по тем ценам… ну и так далее.

Надька сделала безумные глаза: они ведь не расплатились за ужин! Борис положил ей руку на коленку, но опять не в смысле секса, а чтобы только шепнуть на паузе:

— Помалкивай!

Он не был смущен, но и не был нагл: что, мол, пошли они туда-сюда — «каждому сволочу» платить! Он был весел, что у него есть кое-какая тайна, очень для Надьки любопытная.

На Арбате, тогда еще нормальной, «нерекламной» улице, он затащил Надьку в кафе-мороженое, знаменитый в свое время «гадюшник», в котором, кстати, ничего гадюшного не было, а по-человечески подавали вино и мороженое.

— Да есть у меня деньги, успокойся!

— А ты зачем… это сделал?

Ведь Борис, по тогдашним ее представлениям, был взрослым и даже отчасти пожилым — тридцатилетним — мужиком.

— А ты слыхала, Надежда, что любой капитал всегда начинается с воровства?

— Не понимаю чего-то…

— А ты возьми Америку. Джентльменский бизнес, миллион под честное слово… правильно?

Надька пожала плечами, в неполные двадцать лет она мало чего знала про американский бизнес: тогда и слово-то это было почти ругательным.

— Ну, неважно, просто поверь: честней американского бизнеса на свете нет! А начинались все эти великие фирмы: то ли поезд обчистили, соответственно, машиниста с кондуктором на тот свет, то ли сейф грабанули, то ли земельными участками торговали, которые на дне озера Мичиган… Такой уж закон: всякое честное и прибыльное дело начинается с жульничества.

— Ну, а какое ж ты честное дело сегодня начинал? — улыбнулась она.

— Дело какое?.. А чтобы на тебе жениться!

— Дикий разговор какой-то!

— Освоишься.

— А зачем-то мне… осваиваться?

— Хм… Что же я, не видел, как ты на меня глаз положила!

Вот это да! Надька думала, она может строить из себя простую скромную девушку, а козыри пока поберечь. Но выходило так, что придется играть в открытую. Чтобы стряхнуть с себя роль невинной, которую она сегодня исполняла весь вечер, Надька махнула полный бокал шампанского.

— А давай-ка, дорогой супруг, хоть малость расскажи о себе.

Странный это был вечер в ее жизни! Ведь получалось, она заключала контракт на всю жизнь… И верила в это, и, конечно, не верила ни грамма!

Как выяснилось позже, Борис ей рассказывал тогда почти одну только правду… Что же это было у них? Любовь с первого взгляда?.. Ерунда собачья! Это было определение выгодности сделки с первого взгляда.

— Я, Надь, сколько себя знаю, всегда отирался на рынке… Такой раньше был Немецкий рынок. У меня там дед точильщиком работал. В день зарабатывал сто рублей. Одну полсотню пропивал в обед, другую нес бабке…

Потом он и сам прибился к делу. Придумал, как можно чемоданы тырить. Ему в ту пору было лет десять, а в долю брал здоровых пацанов — лет по шестнадцать, по пятнадцать… Делалось это так. Борисовы ребята устраивали вокруг жертвы с подходящим чемоданом базар-вокзал. У Бориса в руках была большая багажная корзина с крышкой, но… без дна. Улучив момент, он подходил со стороны, опускал на чемодан свою корзину, отходил на несколько шагов и стоял с отсутствующим видом или даже присаживался на корзину… пока наконец жертва не обнаруживала пропажу, пока с обезумевшими глазами не кидалась куда-нибудь в дальний конец рынка на поиски вора. Тогда Борис поднимал свою корзину и шел в дедов сарай… И никогда не забыть ему того адски жгучего чувства: что же там в чемодане лежит?!

Афера эта приносила Борису неплохие барыши, но была скоро раскрыта. Потому что тихий парнишка с багажной корзиной, который раз за разом попадал в поле зрения на месте неприятности, вскоре примелькался опытному участковому глазу.

За эти годы было у него и многое другое… Борис это называл «развлечения». Надька сама не очень понимала, зачем сидит в прокуренном «гадюшнике» и слушает его байки про то, как он продавал воду вместо подсолнечного масла и перловку, покрашенную томатной пастой, вместо икры…

— Муж дорогой! Неужели ты всю жизнь такими глупостями занимался?

— А почему нет? Весело, быстро, головой варить надо.

— Да ведь ты говорил, тебе тридцать три уже!

— Ну тридцать три… Спешить-то некуда. — Он улыбнулся Надьке. — В смысле некуда было! Да хочешь, Господи, можно обогатиться за полчаса.

— Что ж ты не обогащался?

— Риск. А причин для риска, говорю, особых не было… Хочешь, через две недели вся будешь в золоте и в шелках? — Он засмеялся… Но в то же время он и не очень шутил.

— Через какие две недели?.. Почему так уж прямо через две?

— А потому, что через две недели будет первое сентября…

У него, оказывается, было придумано несколько «развлечений», которые годились при любом сталине-хрущеве-брежневе. Одно из них называлось «Первое сентября».

Заблаговременно накалываешь несколько квартир, где есть что взять и где ребенок идет в первый класс.

Первого сентября они семьями дружно-весело шагают в школу. Там торжественная линейка, то-се… Стало быть, у тебя час абсолютно спокойной работы… Чтобы уж совсем спокойной — пять-десять минут. Пришел, быстро взял и в следующую. А таких спокойных «сентябрьских» квартир, если нормально подработать вопрос, в подъезде обычного многоэтажного дома бывает не меньше трех-четырех.

— А дверь ты как откроешь?

Он лишь улыбнулся в ответ.

— А найти?.. Мало ли где они спрячут! И ты кончай улыбаться! Ты мне здесь фонари подвешиваешь, да? Ну я так тоже умею.

Он опять улыбнулся:

— Вопросы задаешь хотя и непрофессиональные, но заинтересованные. Это радует!

— Ты не физдипи, ты ответь!

— А прикинь сама. Люди вышли «только на одну минуточку», «только Саньку до школы…», они «потом только забежать и мухой на работу»… они вообще в голове не держат, что в такой радостный день какая-то сволочь их может ограбить!

От этих слов стало Надьке не по себе. Однако Борис никакого внимания не обратил на ее расстройство. Воскликнул весело:

— Да ты не представляешь, что такое безоружная квартира!

— А ты откуда представляешь? Бывал?

Борис быстро глянул на нее — такой вопрос никому не понравится:

— Пока не бывал. Но воображение имею!

Она спросила не очень впопад:

— А у тебя у самого квартира есть?

— Считай, нету… Ты мне сейчас не поверишь. А ты вот мне возьми и поверь!

— Чего поверить-то?

— У меня теория. Что все наживать надо вместе!

— С кем… вместе?

— Ну вот с тобой теперь… Понимаешь, когда баба приходит на готовенькое, крепкой семьи не получится!

Такой он был романтик семьи и брака с крепкими уголовными задатками.

* * *

Они полюбились недельку — урывками, скитаясь по хатам, и, наконец, Надька рассказала ему про тетю Веру… Опять сидели в каком-то кабаке (тогда ведь в Москве с этим было запросто), Борис расслабленно пил вино… он, кстати, это умел — красиво пить.

И вдруг собрался. Задал несколько точных, колких вопросов. Надька быстро и отчего-то нервно, словно сидела у следователя, отвечала. Пауза проползла. Борис с обычной своей улыбочкой смотрел на нее.

— Ты чего, Борь?

Но сама уже прекрасно все поняла: и что у тети Веры немало чего в загашниках подсобралось, и что жирная корова никогда и никому в жизни этого не отдаст, сколько для нее ни служи… Квартиру в том числе!

И она… долго еще не умрет. Если, конечно, не помочь…

Так вот, значит, какое «ограбление поезда» она должна совершить, чтобы начать свое честное дело… Борис перегнулся через стол и по-мужски так, по-хозяйски, положил ей ладонь на шею:

— Только ты будь попроще!

Надька с жалкой улыбкой дернула плечом.

— Да спокойно, говорю! — Борис сурово тряхнул ее. — Она тебе чего, много добра сделала?

Ну и дальше такие же вполне очевидные вещи… Но вдруг перебил сам себя:

— Не нравится, чего говорю, да? А как же ты согласна была первого сентября, к совершенно незнакомым людям, которые все лучше твоей коровы в тыщу раз.

— Почему это лучше?

— Хотя бы потому, что доверчивые: золотые-серебряные цацки перед тобой рассыпали и ушли!

— А, во-первых, я и на первое сентября не соглашалась!

— Не свисти!

Так они еще попрепирались немного. Вдруг Надька резко, словно в чем-то виноватого, оборвала его:

— Ладно, кончай трепаться. Говори, что делать!

Ведь никто и никогда не смог бы ее убедить, что заниматься разбоем хорошо. И все эти благородные робин гуды, они очень быстро становятся просто разбойниками. Но что поделаешь, если грабеж необходим — так уж Надькой распорядилась судьба. А раз необходим, значит, и толковать не фига!

На следующее утро она ткнула в патрон настольной лампы кусок провода — как научил Борис. По всему дому сухо и зловеще трыкнуло, электричество отключилось.

— Почему света нет? — крикнула ей в кухню тетя Вера. Надька, войдя к ней в комнату, лишь сделала большие глаза.

— Ты в институт сегодня идешь?

— Ко второй паре.

— Тогда забеги в жэк, ладно?..

Вернувшись из института, Надька сказала, что этот скотина-электрик куда-то там якобы «направлен». А значит, пьет.

— Ну тогда дойди к мебельному. Там вечно мужики отираются. Спроси, кто в этом петрит…

Смешно представить, но тете Вере время от времени был необходим мужик… собственно, только вид, «запах» мужика… Похоже, почудила в свое время! Да ведь и была она не так уж стара. Просто жирная…

Будет тебе мужик, и даже с довеском, подумала Надька…

На том как раз и был основан Борисов план, который, по правде говоря, придумала Надька.

Она пошла на рынок, где Борис торговал вяленой дыней. Он состоял продавцом в концерне, который создавал по рынкам искусственный дефицит.

— Давай, иди! — крикнула Надька нетерпеливо.

Не то что ей совсем не жалко было тетю Веру. Но куда сильней распирал спортивный интерес — посмотреть, как ее придумка заработает.

— Не могу, Надюль, — беспечно ответил Борис, ему-то людей обманывать было не в новость. — Сейчас ребята подскочат за деньгой… Покушай дыньки! — настоящим узбекским ножиком он отрезал хороший кусок дынной косы.

Да, у тех, для кого шестерил Борис, дело подставлено было круто. Такие близко к своим барышам не подпустят. Надо от них сваливать, надо заводить свою контору.

— Скажи ей, Надь, что я выпиваю. Но через час появлюсь.

Он действительно пришел часа через полтора. И действительно под банкой, но под такой, которая не мешает мужику быть обаятельным. В свитере, в офицерских галифе и в офицерских ярко начищенных сапогах. «А ведь он мужик действительно ничего!» — с удовольствием подумала Надька.

— Вот это помидорчик! — Борис подмигнул ей, как удачливые мужики подмигивают всем девчонкам.

Русский офицер всегда должен быть чисто выбрит и слегка поддамши! Сообщая эту и тому подобные глупости, словно сообщал последние новинки юмора, Борис обошел ванную, туалет, кухню, якобы стараясь понять, что там случилось в проводке. При этом он продолжал «клеить» Надьку.

Наконец зашел в комнату, где на своей тахте сидела причипуренная тетя Вера, и вполне честно офонарел. Да, при встрече с такой грудой мясных изделий трудно было чего-нибудь иное изобразить на лице, кроме дикого офонарения.

Но он быстро сориентировался и стал играть свою роль дальше. Надька была им тут же забыта. А вот тетя Вера… Ведь и в самом деле уникальная женщина! На любителя, спору нет. Но ведь уникальная, согласитесь!

Вот примерно это играл Борис… Вряд ли его за такую игру взяли бы в самый погорелый театр. Но ведь «корова» только того и хотела — поверить, что еще есть на белом свете мужики, которых она волнует… А тем более такой, действительно симпатичный.

— Звать меня Вадим Неделин! — продолжал Борис тем же тоном хренового конферансье. — Я неудачливый однофамилец известного генерал-полковника авиационных войск… А вас, дорогуша, как можно звать?

— Вера Никитична… — ляпнула, словно блин в сметану: — Вера!

— По-моему, очень подходящее имя. Причем именно для вас.

— Да? — произнесла тетя Вера глубоко из груди. — А почему?

— Скажешь «Вера», а где вера, там и Родина… А вы у нас точно такая же, необъятная! Хотя попробовать хочется…

— Чего попробовать?

— Да обнять вас всю целиком, а можно и частями!

Болтая всю эту чушь, Борис не забывал ходить от штепселя к штепселю. В руках его были плоскогубцы, отвертка, на плече висел свернутый в кольца провод… Как потом узнала Надька, все это он купил в хозяйственном магазине по дороге сюда.

— У вас, Верунчик, сеть в аварийном состоянии. Пожалуй, до утра можно провозиться! — он хохотнул. — Я, конечно, острю… А если серьезно, без пол-литры тут не разберешься…

— Надьк, — крикнула тетя Вера, словно бы обращалась к кухарке. — Организуй там!

«Хрен с тобой, коровенция…» Это могло показаться полным бредом, однако она начинала ревновать!

Минут через десять, пока Борис отвинчивал и завинчивал розетки — с понтом чего-то чинил, — Надька вкатила столик, нагруженный бутылкой и закусочным материалом.

— О! — воскликнул Борис вполне искренне. — Сейчас я вам, раз такое дело, анекдотик расскажу… перед первой. Значит, мерялись русский, англичанин и американец, у чьей, значит, супруги задница больше… Извиняюсь, конечно, но юмор есть юмор!

Тетя Вера весело заржала.

— Ну, там англичанин говорит: дескать, у моей в целый метр шириной, американец еще чего-то в том же роде. А русский: «Все это, ребята, буза! Вот у моей бабы очень большие глаза». — Те: ну и что, мол? Причем здесь глаза? — «А потому что, объясняет русский, все остальное — задница!»

* * *

— Надь, поди-ка сюда! — И в самое ухо ей своими горячими, как отварные сардельки, губами: — Свали на ночь! «Совсем охренела!»

— Куда же я свалю? Меня уж из общаги, небось, поперли…

— Ну придумай, куда-нибудь. Что ж ты, пока у меня живешь, с мужиками ни разу не поролась?! — Потом посмотрела на нее с таким офигенным превосходством, что у Надьки сердце сжалось: — Что ж ты, сама не понимаешь, нам тут надо вдвоем побыть!

Полная хренотень, однако Надька в этот момент действительно испытывала что-то вроде ревности.

Она ушла. Естественно, устроилась в общаге… Подумаешь, три месяца не ночевала — ваше-то какое собачье дело? Да и девчонки по комнате — свои в доску — помалкивали.

Через два дня Надька позвонила якобы жалким голосом:

— Тебе надо покушать принести, тетя Вер?

— Не, спасибо, Надя. У меня теперь все будет.

Выждала еще три дня. И пошла к ней за вещами.

Увидела бардак, который и предполагала увидеть… Борис, как она уже знала, любил чистоту, но не любил убираться. Тетя Вера, может, и рада бы, да где уж там…

Надька застала ее на кухне. Протискиваясь, как в лабиринте, между холодильником и плитой, тетя Вера пыталась сготовить обед… Или, по крайней мере, что-то пожрать.

Это была по-настоящему кошмарная картина! И Надька старалась потом никогда ее не вспоминать. Капли растительного масла, капли ее собственного пота, запахи еды и неизбывная вонища болезненно-тучной женщины. А поверх всего большие (как в том анекдоте) серо-синие глаза. И в них дикий страх и дикая… надежда.

Пыхтя, она взяла с холодильника не известную Надьке шкатулку, вынула оттуда брошь — тяжелую, серебряную, с замечательным чернением, с большой и очень синей бирюзой в серебряных лапах:

— Я тебя, Надя, не обижала. Я тебя всегда, как свою… живи, кормись. Но… раз уж так вышло — извини!

Надьке бы обидеться за эти предательские слова. И она действительно заплакала. Но от собственной ловкой подлости и от жалости к тете Вере — что так легко ее удалось обмануть.

Положила брошь на стол:

— Не надо. Спасибо.

И точно знала, что эта вещь достанется только ей! Стало противно — от слез, от того, что ей заведомо известен конец комедии… Повернулась и ушла.

Через три дня позвонил Борис:

— Все, норма: серебришко, золотишко — наше. Я исчезаю на месяц — от греха. А ты действуй!

— Борь…

— Действуй, тебе говорят! Не менжуйся… Чего уж теперь? Подранку больно, а мертвому нет!

«Зато подранка можно вылечить!» — вот что она могла бы крикнуть ему в ответ. Натурально — не крикнула. И сидела, как паучиха над своей паутиной, дожидалась. Еще через три дня позвонила тетя Вера… Не стоит тут объяснять, как она унижалась, чтобы только Надька к ней вернулась. И даже бормотала что-то нескладное о том, что раз одна из них Вера, а другая Надежда, то они должны быть вместе.

И наконец, ревя как морской лев, тетя Вера прокричала в трубку:

— Дура! Умру без тебя — кому хуже будет? Самой же тебе!

Вид у квартиры был — просто невозможно описать. А тетя Вера в таком запущенном, жалком и вонючем состоянии, что без противогаза, кажется, к ней и не подступишься. Надька подступилась… Теперь, по прошествии стольких лет, она сама удивлялась, как же здорово умела тогда работать.

И вот, проработав с таким зверским усердием часа четыре, она села напротив горестно молчащей коровы:

— Все, давай паспорт, инвалидную книжку…

А соответствующие люди в принципе-то знали их дела. И ей должны были там помочь с бумажками…

Тетя Вера заплакала крупными, чуть не в полстакана, слезами:

— Надьк, ты меня не бросишь?

— Да я тебе матерью клянусь!

Это была для нее совсем нестрашная клятва, потому что на мать Надька чихала — особенно в те времена. Но клятву свою она вытерпела всю до конца. Ухаживала за тетей Верой как за родной. Да, вернее, она ни за какими родными никогда так не ухаживала!

Коровенция протянула еще целых полгода. А если б Борис с ней эту штуку не сотворил, если б Надька к ней не прописалась, она бы и вообще проколдыбала лет пять. Примерно через месяц после Надькиной прописки тетя Вера от горя, от безысходности, от предательства любимого «Вадима Неделина» железно вошла в пике и гасла потихонечку, гасла.

Как-то помытая вся, протертая, в чистой комнате она лежала перед телевизором. Надька летала по комнате, Борис хотел вести ее в какой-то подпольный кабачок, где собирались ценные люди, — их будущая контора уже начала раскручиваться.

Тетя Вера как будто угадала, куда и к кому отправляется Надька:

— Знаешь, если б у меня время было, я бы его поймала. Но у меня времени нет. Я лучше спокойно умру.

То были самые хорошие слова, какие Надька слышала от этой заполошной, пусто прожившей женщины.

* * *

Всего не вспомнишь, не расскажешь, что было за эти годы… Как прописывала Бориса, как меняла однокомнатную на трехкомнатную (в основном с помощью тех же тети-Вериных цацек)… Начали свое дело!

Теперь это представить невозможно, но тогда мало кто чего понимал в наркобизнесе. Почти все, причем в большинстве умные ребята, считали его неперспективным. Да сама Надька так считала… И насколько же все изменилось с тех пор! Ведь какую газету ни открой, телевизор на какой программе ни воткни, обязательно упрешься в их родное слово: «наркотик».

Его принято употреблять с оттенком презрения и ужаса. А если по правде-то: ну хочет человек, пусть ширяется, пусть глотает. Ваше какое дело?.. Главное, они семьдесят лет строили коммунизм, потом десять корежили свою демократию — это нормально. А человек продал человеку десять грамм порошка без цвета, без запаха — лагерь… Да пошли бы вы с такими законами!

А в столь далеком ныне восемьдесят втором почти все в наркобизнесе можно было делать чуть ли не в открытую. По крайней мере, в каком-нибудь Ташкенте зелье продавалось на базаре почти так же свободно, как баранина или урюк. Да у них конопли росло кругом, что травы… Она, в сущности, и есть трава! Ее и теперь растет море. Только за каждой коноплинкой стоит дядя с автоматом.

В далеком восемьдесят втором азиаты не понимали еще, что владеют сокровищами. Как древние индейцы, например, не знали цены золоту: они из него чуть не ночные горшки клепали. А европейцы эти горшки с ходу под королевские кубки!

Но Борис-то отлично понимал, чего может стоить эта травка за кордоном, особенно в Штатах. И значит, какая задача у их предприятия? Покупай на Востоке, толкай на Запад… Потом ситуация стала меняться. Раньше как? С таможней практически «ноу проблем». Тем более Интерпол был нашим империалистическим врагом. Борисовы американцы чуть не тоннами могли вывозить сырье. Но гайки закручивались, а спрос на это дело поднимался: с одной стороны, запретный плод сладок, с другой — аппетит приходит во время еды.

Борис и тут нашел выход. Подобрал толковых людей и под них уговорил американцев финансировать небольшую уютную лабораторию. Теперь через таможню надо было протаскивать не десятки килограммов суррогата, а всего лишь сотни граммов чистейшего кайфа. Опять спортивный поединок с Законом вроде бы складывался не в пользу Закона. Но соревнования, увы, были еще далеко не закончены!

Как ему и положено, Закон объявил, что будет драться до последнего. И к восемьдесят девятому таможня от любых разумных взяток стала отказываться… Икру, иконы, старину — ладно, хрен с вами, за хорошие бабки поможем. Но не «белую смерть», потому что такие «срока огромные» — плохо делается! Вплоть до смертной казни! И глупость, между прочим, сморозил Владимир Ильич, что, дескать, в наказании главное не суровость, а неотвратимость. Суровость для делового имеет первостатейное значение. Это Борис очень быстро понял.

К началу нашей истории они, конечно, обросли неплохим капиталом. Но в основном не тем «наличманом», о котором мечтают читатели детективных романов. Ведь по-настоящему-то — кому он нужен, тот жалкий «налик»? Беднякам да лентяям. А капитал бизнесмена всегда в работе: деньги должны делать деньги. В этом истина. Однако лишь до тех пор, пока тебе не потребуется свалить от Закона или от… друзей. Борис хотел уйти, да только его не отпускали — как в карточной игре блатных: выиграл, теперь жди, когда другие выиграют… В общем, история без начала, без конца — как петля.

* * *

Надо было что-то искать!

И прошлой зимой, сидя в этой вот родной подмосковной крепости, они придумали… Вам, наверно, кажется, что такие вещи очень долго надо придумывать? Да ничего подобного! Одна ночь, полторы бутылки виски по 0,75, ящик разбавителя, желательно содовой, пару шампанского, хорошая еда без ограничений!

В придумывании подобных историй главное не время, а везение — чтобы пришла в голову кардинальная идея. И еще решимость думать на такие темы. Потому что твои друзья по бизнесу, они ж не Закон, в тюрьму сажать не будут. Они тебе при малейшем подозрении башку отшибут…

Сидели вдвоем, на сто пятьдесят процентов уверенные, что стены эти глухи.

Размахнувшись, Борис бросил в камин кубик льда. Потревоженное пламя сердито фыркнуло, изменилось в цвете… Надька уж привыкла к этому: Борису, чтоб завести разговор, нужен был какой-то необычный жест — что-то вроде виньетки в начале главы. Прежде этого не было, а теперь вот обзавелся «аристократической причудой». Обзавелся денежками, обзавелся и аристократизмом. Ни того, ни другого терять ему очень не хотелось.

— Ну давай, какие мысли? — Он отхлебнул своего пойла.

Надька в знак приветствия лишь цокнула крашеным ногтем по краю бокала с шампанью… Хотелось в десятый раз спросить: «А мы точно решаемся на это?!» Вернее, в десятый раз хотелось. А насчет спрашивать… она, кажется, и не спрашивала ни разу. Потому что достал саблю — бей. Или вообще не доставай, а вместе с ножнами засунь ее себе в одно место!

— Надо использовать наши сильные стороны. «Само собой разумеется, что не слабые!» Но Борис простил ее. Знал, Надьке надо размяться.

— Молодец, правильное направление.

— Сюда входят… твоя решительность, ум, умение комбинировать…

— И еще твоя очень любимая мной попка…

Ну правильно, что он ее перебил. Не надо искать там, где очевидно для врагов… Да, увы, их партнеры теперь становились их врагами!

— Я врач! И они об этом забыли.

— Пожалуй, годится, только пока непонятно, как мы это приставим к делу.

Вдруг ее осенило:

— А хочешь другое, с другого конца?.. Они тебе очень доверяют!

— Не понял…

— Для них это само собой разумеется! Они тебе доверяют, как закону Ньютона. И, значит, тоже как бы забыли об этом.

— Ну и что?..

— Сейчас объясню. Ты ведь, наверно, хотел по-тихому толкнуть дачу… и коктебельскую тоже… хотел?!

— Чего? Им, что ль, оставлять? Или Попову Гавриле?

— Погоди! Ты с кем-нибудь уже говорил об этом? Намекал… хоть звуком?!

— Нет пока.

— Отлично! Давай наоборот: стройматериалы покупать — с понтом, мы собираемся бассейн забацать.

— Не пойму тебя…

— Тысяч тридцать истратим — хрен с ними.

— У нас всего сто семьдесят налика.

«И еще тысяч сорок заначки на девок», — подумала Надька, но не усмехнулась.

— Мы с тобой все бросим, понял! Два дома, квартиру, эти тыщи…

— Ну, не перечисляй — много чего бросать! Дело говори.

— Ты им запариваешь, что у тебя появилось окно в таможне. Но только на один раз. Причем количество товара — от вольного. У Мухаммеда скупаем все, что есть, вкладываем свои бабки. В мастерской ребятам за сверхурочные тройной оклад.

— Понял, гоним пену. Дальше?

— Для окна нужна огромная взятка — два миллиона «зелеными». Знаю, ты скажешь, что они на это не пойдут… Они, Боря, никуда не денутся — голодают уже который месяц! А ведь с них тоже требуют — будь-будь!

— В принципе-то… если им посветит миллионов сорок… — Борис задумчиво улыбнулся. — Почему и не иметь два миллиона накладных расходов?.. Но куда мы денем потом меня?.. Куда наши «деревянные» тыщи вложить… пускай и с некоторыми потерями, это уж я как-нибудь… Но куда меня девать?!

Ответа на этот вопрос не было у Надьки. Тупо выпила шампани, пожевала орешков из только что открытой швейцарской банки… Красиво жить не запретишь!.. Куда же его девать? Ведь эти суки из-под земли достанут!

И тут до нее дошло!

Именно из-под земли не достанут! Борису надо умереть. Погиб, понимаете, в автомобильной катастрофе, взорвался — сгорел дотла… Нет, это слабо. Не такие они люди, чтобы поверить, будто малый, который у них шарахнул пару миллионов, сгорел без остатка.

— Что ты все дуешь шампанское и молчишь как рыба?

— Сейчас!

И опять пробежалась мыслью вперед-назад. Как мышь, запертая в клетке. Ни к селу, ни к городу вспомнила, что она докторша, хирург… зарезать мне его, что ли?.. Хирург челюстно-лицевой. Вот оно!

Надо найти двойника… Казалось бы, дело, возможное только для кино, романов, а еще для людей типа Горбачева или Гитлера. Так оно и есть — с одной стороны. Но вот найти человека, лицо которого после не особенно трудной операции приобретет нужные черты, наверное, уже не так сложно. При определенных усилиях, потраченных на поиск, она бы, наверное, даже могла выбирать из нескольких: чтоб операция действительно попроще и чтоб клиент посговорчивее.

Но это еще не все. Через какой-то точно выверенный срок она делает операцию и Борису… Потом двойник погибает, причем целехоньким, полученные деньги спрятаны (по версии, отданы крупному лицу на уровне Собчак-Силаев-Бакатин). Тайна окна унесена в могилу… Торжественные похороны…

— Надька! Неужели правда увернемся?!

— Стоп, — она вдруг подумала, — «увернемся»! Ты-то увернулся. А я?! Они же из меня за свои деньжищи… Неужели поверят, что я прям ничего не знала? Хоть какая-то зацепка да в памяти у меня есть.

— Спокойно! — закричал Борис. — Это уже детали!

— Ни хрена себе, «детали» — они меня будут на атомы раскладывать…

— Да есть нормальный выход, Надюль! Я умру, но перед этим мы разведемся.

— В смысле?..

— Ну что… как будто я завел себе новую бабу. Ты рвешь когти к Роберту: мол, усмири старого козла. Я объясню тому же Роберту, что влюбился, что в качестве отступного даю тебе квартиру и Коктебель…

— Много даешь — подозрительно!

— Надьк! Ну жалко же им-то все оставлять… Ладно. Давай один Коктебель — он дороже.

— Дурак! Мне-то, по идее, будет нужнее Москва, квартира!

— Да, правильно… — Он покачал головой. — Жалость какая!

Помолчали, попили, поели… Разговор, конечно, разговором, судьба, может, в самом деле именно сейчас и решается. Но пожрать хорошо и кирнуть они тоже очень любили!

Вдруг Надька буквально оттолкнула от себя банку с паштетом:

— А ты не думаешь, между прочим, что они меня пришьют?!

— С какого это, собственно говоря, уха?

Конечно, у него уже не то к ней стало отношение. Вот и грубость может запросто ляпнуть. И развод тоже пришел ему на ум неспроста — значит, хочется с какой-то блядешкой гульнуть под конец. И ни грамма не подумал, что Надьку могут шлепнуть, как опасного свидетеля… А между прочим, закончила она эти суровые размышления неожиданно просто и по-житейски: «Чего поделаешь? Десять лет уже хороводимся».

Борис за то время, пока она молчала, глядя на него своими зелеными глазами, и сам без труда во все врубился: бизнесмен-то со стажем. И понял, что да, действительно — вполне могут уконтропупить. А Борис готов был поклясться чем угодно: он этого совсем не желает! И хотя какая-то там снегурочка в самом деле путалась между ног, но причем здесь?!

Как в старые времена, он перегнулся через стол, положил ладонь ей на «холку»:

— Это, говорю тебе, детали, Надьк. С этим я разберусь!

— Ты вот как будешь разбираться, Боря… послушай меня! Три четверти «зеленых» в банк на мое имя! Они долго, не мигая, смотрели друг на друга.

— Зря обижаешь!

— Ведь тебе известно, Борис, я ни цента не украду. Все будет наше. А вернее, твое. Но мне нужна… гарантия.

— Гарантия?! — Он буквально исходил злобой, да еще и литр виски внутри. — От родного мужа тебе нужны гарантии?! А если я?..

— А «если ты», тогда я в мероприятии не участвую!

* * *

Прожили несколько дней в напряженке, потом обтерпелось. Да почему бы, собственно, и нет? Борис, несмотря на свою не самую высокую образованность, всегда был человеком с глубоким пониманием ситуации. И он многое просек. Например, что Надька, если в подробностях и не знала о его котовских похождениях, то глубоко их интуичила… А в подробностях, кстати, не знала лишь потому, что умела себя сдерживать, умела не портить ему жизнь… Так рассудил Борис и, по всей вероятности, был недалек от истины. Потому теперь, когда он сообщает, что для успеха операции будет трахаться с очередной красоткой (причем рекламно — опять же для успеха операции), а она, Надька, в это время должна делать черновую работу: оперировать и обслуживать двойника, а в перерывах изображать перед партнерами покинутую жену и при этом знать, что тебя могут угробить — просто как лишнее звено в цепи… так неужели Надька в такой ситуации не может потребовать себе каких-то гарантий?

Конечно, гарантии эти были оскорбительны, но и Надьку надо понять.

А что здесь такого? В начале нового дела партнеры заключили контракт. Пусть даже этими партнерами оказались муж и жена… Не по-русски это, говорите? Чепуха! А наркотиками торговать по-русски?

Короче, они приступили к осуществлению своего плана. Надька занялась поисками кандидатов на двойника. А Борис как бы углубился в сферу мерзейшего, в сущности говоря, бизнеса, своей кипучей работой вселяя в партнеров все большую неуверенность. Он отвечал за сырье и продукцию на территории СССР. И восточным партнерам морочил голову о необходимости расширить опийные плантации с будущего сезона, а западным толковал, что Средней Азии с ними неинтересно иметь дело и те требуют увеличить закупки товара, иначе уйдут на другие рынки. А найти новых заготовителей в обозримом будущем вряд ли удастся!

Западные же партнеры, словно бараны в каменную стену, уперлись в суровый пограничный контроль. Пара «почтальонов» с первоклассно убранным товаром была заловлена: один — в Шереметьеве-2, другой — на трапе парохода в Одессе. И хотя люди эти были с полностью обрубленными связями и заложить никого не могли, фирма понесла очень ощутимые убытки!

Роберт Серман, американец эстонского происхождения, а может, эстонец американского, с понтом, корреспондент филадельфийской газеты «Монитор» или что-то в этом роде, а на самом деле директор московского отделения фирмы, собрал совещание, чтобы обсудить создавшуюся… и так далее. По правде говоря, оно было сильно похоже на те советские совещания десятилетней давности, когда план горит, а делать что-то надо, в смысле отчитываться перед начальством… В таких случаях обычно рапортовали: мол, провели расширенное совещание с привлечением всех крупнейших специалистов, выводы которых в настоящее время изучаются… А наверху что, не люди сидят? Они же понимают, план на пустом месте не выполнишь, а руководство предприятия «прилагает усилия» — ну, глядишь, и выгородят перед более высшим начальством, перед каким-нибудь там ЦК или Совмином…

Однако в той корпорации, о которой идет речь, все обстояло отнюдь иначе. Никто никого покрывать не собирался да и не мог. Отчетность шла только по конечному результату, то есть по заработанным пачкам «зеленых бабок». И, всех облаяв под конец, Роберт попросил Бориса остаться для короткой дружеской беседы.

— А я здесь при чем? — Борис якобы хмуро пожал плечами. — Я свою работу колочу. Даже с перевыполнением плана…

— Мне твоего перевыполнения не надо, — сказал Роберт злобным шепотом.

Он, кстати, внешне совершенно не был похож на мафиози. Такой, знаете ли, замороженный интеллигент, пессимист-эстонец, который в любую самую летнюю погоду берет с собой зонт.

— Мне не надо перевыполнения и не надо «колочу свою работу»! Ты, как и все, имеешь только с того, что удается реализовать. Сейчас фирма на грани краха. Знаешь почему? Потому что мы не выполняем обязательств перед партнерами, потому что в свою очередь не можем переправить товар.

— Называется: «Здравствуй, лошадь, я Буденный!» Это ж не мои функции, Роба.

— Помолчи! И пойми, что в определенной ситуации погорим мы вместе — и я, и ты!

То есть нагло намекал: при малейшей «необходимости» он настучит на Бориса. Ведь он, видите ли, американец и потому может распоряжаться здесь, как фермер в своем телятнике… Неизвестно, что в этих мыслях Бориса было правдой, а что следовало отнести на счет того, что он сам собирался заложить «фермера» и потому невольно искал для себя оправданий.

— Странно у тебя, Роба, со мной получается. — Борис покачал головой: — В России есть такая поговорка, запомни — тебе пригодится: кто возит, того и погоняют!

Серман подумал, пожал плечами:

— А какой смысл погонять тех, кто не возит?.. В конце концов я за это плачу — известно тебе, сколько ты получаешь по сравнению с ними?

«Зато мне известно, сколько ты сам получаешь», — подумал Борис, но, естественно, промолчал.

— Ты, Боря, должен забыть, где чья работа, и думать только об успехе фирмы!

А ведь пришел к Борису почти просителем — без каналов, без опыта работы в СССР. Да и моложе лет на пять… И не Борис ли придумал открыть мастерскую? Не Борис ли поставляет сырье? Хорошо, хоть догадался оставить при себе ребят из Средней Азии. Иначе давно бы мог вылететь с фирмы, а то и просто «кормил бы акул» где-нибудь на дне Клязьминского водохранилища. Но опять сдержал себя и ответил тем голосом, каким обиженный подчиненный отвечает другу шефу:

— А я и думаю об успехе фирмы. Что ж я, не думаю, что ли?

Таким образом, несмотря на легкие унижения, разговор складывался именно в том ключе, в каком нужно было Борису. И он подумал, а может, прямо сейчас попробовать закинуть?.. Даже и не крючок с наживкой, а так — кусочек дерьмеца… Как он, интересно, отреагирует?..

— В принципе-то знаешь, Роб… Неохота заранее трепаться…

Серман с ходу сделал поклевку… «А, милый, значит, и тебя имеют. Причем во все дырки!»

— Не, старик, погоди. Во-первых, ничего не могу рассказать, потому что еще абсолютно ничего неясно. А во-вторых, потому, что никогда ничего не смогу рассказать вообще!

— Как это?

— После поймешь… если, конечно, выгорит… И с этими словами ушел.

* * *

Надька занималась сразу двумя вещами. Первое — торила тропу в те места, где делали пластические операции. Ей надо было достать инструмент, вообще все медицинские причиндалы, а главное-то — вспомнить, как это делается… Может, хоть ассистенткой постоять разок. Ведь столько лет прошло, е-малина!

Во-вторых же, ей надо было искать «претендента». То есть просто ходить по Москве — по метро, по троллейбусам, по толпе — и разглядывать мужиков. Ей, отвыкшей жить на свете без своей хорошенькой мини-«вольвочки», которая, казалось, едет без всяких приказаний с твоей стороны, которая… да не об том сейчас речь. Главное, это шатание утомляло и злило ее. Оттого казалось, что мужики все не те, что это вообще нереальная задача!

А задача, кстати, и в самом деле…

Это ведь только подумать легко: отрежу немного носа, пришью немного ушей… Работа не столько даже хирургическая, сколько скульптурная! Хотя и со стороны чистой хирургии тоже пахать и пахать!

Впрочем, тропа в разные там медучреждения торилась, можно сказать не раз! Объясняется это довольно просто. К 1992 году врачишки наши, и так-то особой принципиальностью не отличавшиеся, а, наоборот, всегда отличавшиеся грабастанием взяток в любом возможном виде… так вот, к 1992 году врачишки наши окончательно распоясались и охамели!

В скобках заметим, что мы тут, конечно, делаем исключение относительно доктора Чехова, доктора Вересаева, доктора Бурденко и некоторых других подобных им докторов, а также относительно нашего личного лечащего врача Ольги Константиновны Мартыновой.

В общем-целом Надька туда пролезла, постояла несколько раз ассистенткой и надыбала все необходимое. Однако даже после этого задача оставалась непомерно сложна! Без практики, абсолютно одной делать такую операцию… Да это же просто охренеть можно от страха, вы понимаете?!

Наконец, однажды Надька сама с собой засела в той самой каминной, где они задумали сию авантюру, шарахнула вискаря, а потом еще раз… «Вот что, девушка, надо или действовать, или в штаны накладывать. А совмещать два этих занятия не получается».

Убрала бутылку, съела на закуску несколько японских «жемчужных» таблеток, чтоб не керосинило при встрече с гаишниками, и поехала в Москву. Был понедельник — день тяжелый, и она никого подходящего не нашла. Однако решительность ее не пропала. И уже во вторник Надька, как говорят блатные, «цинканула» пяток кандидиатов.

После определенных размышлений она остановилась на Всеволоде Огареве. Почему — об этом после паузы. Как сказано у П. П. Ершова: «Дайте, братцы, отдохнуть!»

* * *

Первой и самой такой очевидной причиной было то, что Огарев никого не волновал: ни жену, ни работу, ни соседей, ни любящих женщин… Не взволновало бы, таким образом, и его исчезновение.

Но существовало еще кое-что. Этот замухрышка приглянулся ей… чтобы не сказать: «с первого взгляда».

Как известно из соответствующих источников, мужчины, имеющие наибольшую потенцию, извините, в постели, невысоки ростом и коренасты. Все претенденты на должность «двойника» в той или иной степени были с этими, весьма интересующими Надьку признаками — потому что и сам Борис Николаевич был таков.

Однако в Огареве вышеупомянутых признаков было существенно больше, чем в других… И все же как-то не верится, что такую чепуху можно ставить во главу угла при решении столь…

Однако (извините за эти бесконечные «однако»), если внимательнее присмотреться к тому, как мы подбираем себе помощников, начальников, друзей, учениц, то, будучи объективными, заметим: в тех случаях, где это от нас зависит, сексуальность нашего выбора утаить еще даже труднее, чем шило в мешке.

Наиболее очевидный пример здесь — секретарши. Их вообще не бывает нейтрального класса. Они либо «замечательные блядешки», либо «дуры неумытые» (что является тем же сексуальным выбором, только со знаком «минус»).

Стилистически столь трудное и фактически столь спорное объяснение, сквозь которое читатель, надеемся, все же продрался, хотя бы в малой степени даст представление о том, как нелегко было и Надьке разузнать про Всеволода Огарева то, что требовалось, а затем проверить, потому что вдруг да какая-нибудь стерва-любовница сумасшедшая, несмотря ни на что, существует и по исчезновении драгоценного друга поднимет на всю милицию такую…

Впрочем, здесь мы останавливаемся, чтобы сказать дорогому читателю:

— Вы абсолютно правы! Столь тяжелыми фразами детективы не пишут! Мы исправимся! Мы больше не будем!

* * *

Таким образом, они с Борисом подошли к той самой «роковой черте», которой в действительности не существует, но, споткнувшись о которую, можно здорово загреметь.

У Надьки все по Огареву было подготовлено — только хватай его да режь… Борис раза два, причем в самом разгульном виде (что в принципе за ним водилось), появлялся в поле зрения Роберта или его людей с совершенно умопомрачительной девочкой. Спустя короткое время Роберту позвонила Надька и попросила о встрече (что было событием экстраординарным). Явившись в очень миленький, начала девятнадцатого века, особнячок, который «американский журналист» в свое время купил за медные деньги и который теперь стоил денег астрономических, явившись в этот замечательно оборудованный особнячок, Надька много плакала и якобы советовалась. А под конец сказала, что пошло бы все в такое-то место — она с Борисом будет рвать. Потому что и ей самой надоели его бесконечные бардачные истории, и Борис признался, что у него на этот раз всерьез.

То, что Надька узнала о Борисовом романе, Роберт считал нормальным и законным: раз об этом настучали ему, чего бы не настучать и бедной Надьке?.. Так, более чем за три месяца до начала их аферы Надька чисто уходила в отмазку. Борис в подмосковном доме якобы почти не появлялся, якобы обитал в Москве. Или вдруг сваливал куда-то по делам, но непременно со своей неописуемой, которая, как выяснил Роберт, была подснята на одном из конкурсов красоты областного подчинения.

Наконец, Роберт призвал Бориса «на ковер», и тот, между прочим, явился уже с усами.

— Это что еще такое?! — изумился Роберт.

— А что могу поделать? — Борис несколько смущенно пожал плечами: — Любимая хочет!

— Кончай ты с этой любимой!

Борис лишь покачал повинной головой.

— Что ж ты с Надькой собираешься делать?

— Я ее, Роба, ни в коем случае не хочу обижать…

— Неужели?! — Роберт усмехнулся. — Ну и как это практически выглядит?

Борис выдержал паузу, демонстрируя свою обиду, но и полную покорность:

— Я ей предложил на выбор: или Москву, или Коктебель.

Вот даже как! Значит, действительно дело серьезно. Коктебельская дача стоила не менее двух миллионов…

— И что же она ответила?

— Зачем ей Коктебель! — Борис несколько раз коротко кивнул как бы на свои мысли. — Москву взяла плюс разницу с Коктебелем… У тебя, кстати, приличного оценщика нет, чтобы не заломил дикую цену? А то я совсем разорюсь.

— Ну уж ты не плачь мне так сильно в жилетку…

— Нет, Робик, серьезно. Теперь еще стройку затеваю.

— Стройку?

— На подмосковной даче бассейн… Любимая просит!

Роберт был весь в заботах, но тут трудно было удержаться, и он невольно расхохотался:

— Это, по-моему, у вашего писателя Крылова есть басня про многоженца?.. Точно твоя ситуация.

— И чем там дело кончилось? — уныло поинтересовался Борис.

— Повесился!

— Спасибо на добром слове!

Вдруг Роберт стал серьезен, он сообразил, что, несмотря на хороший отступной, Надька Борису этого не простит. Она женщина сильная, значит, постарается сделать гадость. Какую? Самое действенное — выдать Бориса ЧК… А выдать Бориса — выдать дела фирмы… Вывод? Убрать обоих. Но Борис нужен, Борис — работник. Значит, убрать Надьку.

И сказал об этом Борису. И держал глазами его глаза — проверял.

— Ты, Роба… — Борис покачал головой. — Что ж я об этом сам не думал! Нельзя ее трогать. Не время. Нам сейчас надо чистенькими быть, как из бани.

— Жалеешь!

— А ты бы не жалел?! Погоди! Тут дело в другом… Ну погоди ты!

И стал рассказывать очень нехотя про то, что у него сдвинулось с мертвой точки. И причем существенно.

— Что они хотят? — Роберт быстро перестал думать о Надьке.

— Два миллиона…

Роберт даже привстал от такой удивительной наглости.

— Зато они гарантируют провоз любого количества товара по территории РСФСР, гарантируют чистый провоз через таможню у нас и в аэропорту Кеннеди… — Борис сделал паузу, — … любого количества товара.

— Какого «любого»?

— Ну говорю тебе любого, Роб. Что ты, русский язык не понимаешь!

Хотелось закурить, хотелось глотнуть спиртного. Но все это годится лишь для книг и кино, потому что на самом деле мешает думать. А Роберту надо было именно думать. Вернее, ощупать это необычайнейшее предложение своей натренированной интуицией. Потому что решения принимаются сразу, одним ударом. А последующие длинные раздумья обычно лишь затуманивают истину.

«Два миллиона» — это значит, что Борис собирается отщипнуть себе тысяч двести. Но это мелочи. Главное — понять…

Он посмотрел Борису в глаза. Тот отрицательно покачал головой:

— Просто хоть зарежь, ничего больше сказать не могу!

— Но я ведь тоже не могу неизвестно куда сунуть такую сумму!

— Роба! Там люди тоже умеют считать. И они понимают, что нам это все равно выгодно…

— «Они понимают»… Пошли бы они к черту!

— Успокойся, старик… Ты все время думаешь, что ты рискуешь. А теперь прикинь, чем рискую я.

— Не понимаю, зачем мне это.

— Просто я рискую всем и даже больше, чем всем! Ты ведь меня из-под земли достанешь, верно?

Журналист Серман медленно кивнул.

— Я рискую всем. И это является для тебя гарантией, понимаешь? Так что… рискуй спокойно!

— Чисто русская песня!

— Ну уж извини. К сожалению, я не монгол и даже не эстонец!

— Но я же не могу предложить боссу двухмиллионный риск… — На всякий случай он торговался. — И при этом обещать, что в случае чего мы тебя будем резать на колбасные кружочки, начиная с нижних конечностей.

— Конечно, нет! Но тут уж ты, друг, дай им честное слово — поставь свою собственную голову… Для денег надо рисковать — не ты ли меня этому учил?

— Я должен поговорить с твоими людьми.

— Это невозможно.

Продолжать разговор было бессмысленно. Значит, надо на что-то решаться — либо на «нет», либо на… «да».

Ладно, подумал Серман, покатаю еще немного пробные шары. А сам прекрасно знал, что уже произнес «да». Не вслух, конечно, но в собственной душе.

— Ты понимаешь, Борис, что миллион восемьсот, которые они просят, — это…

— Они просят два.

— Миллион восемьсот, я сказал! И не надо, чтобы тебе к рукам прилипло больше, чем позволяет Бог, оставшиеся двести мы делим. Если сумеешь из них выколотить что-то еще — это чисто твой заработок…

— Мне такие условия не подходят.

— Подойдут!

— Нет!

— Да!

— Роберт…

— Боря, ты меня знаешь! Давай теперь выпьем, и ты спокойно мне все расскажешь. Нам надо принять абсолютно правильное решение… Смотри, ты на меня обижен?

Борис лишь усмехнулся:

— Роба, старик, неужели я надеялся с тобой не поделиться?..

— Ты прав, Борис. Один ты все равно не заработал бы. А вместе мы заработаем. И неплохо… Но обязательно нужна вся бухгалтерия с их стороны. Ведь я эти два миллиона достану не из своего кармана!

— Никакой бухгалтерии не будет! Пойми, они навсегда останутся инкогнито. Это я осуществляю операцию с твоим зельем и это я беру с тебя за услуги тридцать тысяч… А мои настоящие деньги мы делим.

— Сколько их, кстати?

— Ты правильно угадал — десять процентов. Мы заработаем с тобой по сто тысяч!

— И немедленно едем в Ниццу, а потом на Гавайи!

— С моей девочкой!

— Обыгрывать друг друга в покер!

— Но по ставке не выше, чем пять долларов за кон!

Они посмеялись, выпили. Но не потому, что было очень уж смешно и страшно хотелось промочить горло. Просто оба понимали: после такого разговора надо расслабиться.

Роберт считал, надо перевести московскую лабораторию поближе к источникам сырья, чтобы в горячечной работе не терять время и нервы на перевозки, на тяжелые контакты с республиканскими таможнями, рэкетом и прочей сволочью.

Это было правильно с точки зрения деловой: уж если везти через такое прекрасное, один раз в жизни открывшееся окно, то, конечно же, не сырье, а готовый или почти готовый продукт! И это было тоже Борису «в карман»: работу лаборатории на новом месте должен будет налаживать, естественно, он. Со всеми делами до выпуска первой «продукции», уйдет не менее полутора месяцев. Значит, Надька успеет прооперировать и начально натаскать «двойника».

— Ты прав, Роба. Я в темпе здесь подбиваю бабки и лечу в Среднюю Азию.

— С девушкой?

— А ты, старик, с нездешней силой фалуй чикагцев…

— С девушкой?

— Она мне в работе не помешает.

* * *

Вот сколько надо было рассказать и вспомнить, чтобы вернуться в то раннее утро, когда Надька — если мы еще помним о том — сидела перед трельяжем, приводила себя в порядок и думала о спящем за стеной обреченном Севе. И совершенно ясно понимала, что не отдаст его.

Хотя другого выхода и не было!

Глава 3

Операция Надьке удалась. То ли она действительно была способной хирургессой, то ли просто повезло, как якобы везет всем новичкам. Сева получился исключительно похож на Бориса.

И в то же время совершенно не похож.

Он даже спал по-другому… Борис всегда спал скукожившись, укрывшись с головой. И хотя наколок у него не было, Надька могла бы поспорить на что угодно: без уголовного прошлого тут не обошлось. Сева же наоборот — спал раскинувшись, вольно. И как-то глядя на него в такую минуту, Надька подумала: «Вот кто по правде аристократ!»

Хотя какой там аристократ, к шутам? Библиотечная крыса! Просто он так ее… любил, что можно было опупеть. Борис ему и в подмастерье не годился!

Впрочем, и в Севке не было настоящего сексуального мастерства. Откуда! Это ведь наука. Искусство! Но зато Бог наделил его упорством отбойного молотка… А искусству доставлять самые развратные радости научить можно. Был бы ученик… хороший. И уж она поучила Севу в свое удовольствие!

Сперва-то Надька влюбилась в него несерьезно. Слишком голова была забита другим — осуществлением плана. Ведь это она придумала весь план. Борис был в нем лишь черновым, хотя и абсолютно необходимым исполнителем.

Но невольно — понимаете? — совершенно невольно она увлекалась своим учеником, своим, собственно, творением — этим Севой. Подобная ситуация каждому известна. По пьесе Бернарда Шоу… Севка оказался способным. А вернее, очень способным. Опять же повод для ее гордости: ведь это она его нашла, а потом отобрала среди других «претендентов».

Он любил учиться, несчастный интеллигентишка в четвертом поколенье. Он, весьма возможно, вообще ничего другого не умел, кроме как ловить знания на лету, глотать их с жадностью давно не кормленной собаки.

— Вы что, в театральном учились, что ли?

— Шутите, сударыня!

— В драмкружке занимались?

Он смеялся в ответ и продолжал схватывать Борисовы словечки, интонации, смех… Надька заранее — еще когда лишь искала его — придумала такое упражнение… Вот вам ситуация: как бы вел себя и что мог бы говорить в ней Борис?.. Вскоре Сева уже сам предлагал ей:

— А теперь Борис Николаевич желают почитать газету! — И начинал играть.

Надьке было заметно, что он слегка пародирует. Слегка, пожалуй, издевается над Борисовой манерой «хозяина жизни». Но если не знать, откуда он такой взялся, вот честное слово, не отличишь. Что называется «даже лучше настоящего». Так Хазанов или Винокур поют лучше Утесова и Муслима Магомаева.

Потом она поняла его правильнее: нет, Сева не издевался. Пародия была чем-то вроде панциря для него, чем-то вроде защиты… Сева хотел оставаться самим собой!

А кто ты, собственно, такой, чтобы столь ревностно защищать свое нутро? — Это ей еще предстояло узнать…

И она хотела это узнать!

При знакомстве Всеволод Сергеевич Огарев, казалось, был обычнейшей мышью, обычнейшей советской тенью. Теперь он все больше приобретал внутренней уверенности… Сперва Надька думала, это бутафорская уверенность, которую он передразнивает, как все в Борисе… Ну нет! Уверенность была его собственная, и она все… увереннее поднимала голову. Сперва от того, что вот, мол, умеем — с таким трудным заданием справляемся. Чего «хозяйка» ни прикажет, мы все запросто. Но это скоро прошло. Его уверенность в самом себе, в том, что на себя можно надеяться в любых обстоятельствах, все более разгоралась в Севе и все более делала его обаятельным, интересным мужиком.

А между прочим, не каждый ли из нас стал бы человеком, подари ему судьба человекосообразные условия существования? Хоть на пару месяцев, хоть перед самой смертью — как это случилось у Севы Огарева…

Борис однажды на очередной деловой гулянке познакомился с директором большого спортмагазина. И через неделю дача была завалена разными тренажерами, велоэрго… хрен знает, кто это слово может выговорить до конца, шведскими стенками, кольцами, которые предполагалось приделать к потолку. Кстати, они и были приделаны. И они, кажется, одни-единственные остались памятью от того периода влюбленности Бориса в спорт: «Я этого в детстве не имел, так теперь свое возьму!»

— Не надо было в детстве воровать! — по-матерински ворчала Надька. — Тогда бы хватило времени на спорт.

И все его тренировочные причиндалы снесла в обширный чулан; они имели то неоспоримое достоинство, что в нерабочем состоянии занимали мало места — такие весьма скромные милые предметы.

Однажды она увидела Севу, который с неподдельной радостью висел на кольцах. А в душе у Надьки уже кое-что шевелилось к нему. Она отвела Севу в чулан, и тренажеры опять расселились на веранде… Теперь Надька могла потихоньку подглядывать за ним, увлеченным таким мальчишеским, дурацким делом, как спорт.

— Вы свою физзарядку, — сказала однажды Надька, — по-моему, любите больше, чем женщин!

Сева усмехнулся своей уверенной, «новой» усмешкой:

— Нет! Женщин я люблю значительно больше! — он посмотрел Надьке в глаза. И только дура не сумела бы прочитать, что там написано… Да среди женщин, кажется, таких дур еще не встречалось!

— Это мои детские увлечения. — Сева шлепнул ладонью по тренажеру, имитирующему движения в лодке. — Покойные родители весьма поощряли во мне спортивные устремления.

Таким образом, он и здесь был Борисовой противоположностью…

Как ни странно, даже за то короткое время, что Сева упражнялся на тренажерах, он здорово окреп. А может, и правда мышцы вспомнили старые уроки: ведь говорят, что если человек способный, он способный во всем… Будто и в плечах стал шире… Или просто он ей все больше нравился?

Из-за этих подозрительных, а главное непозволительных вещей Надька пропустила любовное свидание с неким… а впрочем, мы об этом не станем говорить. Или, возможно, об этом будет сказано несколько позже.

А дело-то в том, что пропущенное свидание грозило Надьке весьма определенными и весьма серьезными карами. Ей — она знала это! — теперь придется не один метр проползти на брюхе, пока он, собака, смягчится, чертов любовничек, пока, наконец, не запустит пятерню ей в волосы: «Ну ладно, ладно, опять родная…»

А ведь когда-то Надьке это нравилось. Потому что ей нравилось… нет, не унижаться, но чувствовать себя слабой.

Да и какой же бабе это не нравится? Только не очень-то часто сие им достается. Вот у Надьки с Борисом долго ли продолжалась «большая любовь»? От силы год. А потом всю его потенцию стала забирать работа проклятая. И он с Надькой в постели чуть ли не импотент. Ну, а мужику с такими ощущениями, само собой, «жисть не в жисть». Значит, приходится пользовать любовницу, с которой за одну ночь (на свежатинку-то) вдохновился как следует, а потом хоть целый месяц ходи гоголем: во, я какой мужик… И соответственно, работа клеится.

Все это Надька понимала чисто теоретически. Но что толку в таком понимании?

А ведь ей тоже надо было куда-то расходовать свои силы, которые неумные люди обзывают похотью, но которые, между прочим, даны женщине от природы, то есть самим Господом Богом… Куда-то надо было их девать — даже и не для чего-нибудь, а просто, чтоб оставаться доброй, спокойной, любящей женой, советчицей… Вот такая дикая жизнь, представьте себе, мужику, чтобы держать дом, чтобы в делах удача, приходится изменять. И жене приходится изменять, чтобы иметь терпение оставаться такой же, как в первые месяцы после женитьбы, и чтоб в результате мужу хотелось прийти домой, в уют!

А вы говорите: «Разврат и пошлость!»

Да, впрочем, вы и сами все это знаете. Только признаться неудобно.

* * *

Но теперь Надька начинала жить в другом измерении. То была пожухлой резиновой грушей неопределенного цвета и назначения, а то вдруг получила перспективу стать голубым воздушным шаром. Так хотелось ли ей тащиться к эрзац-любовнику и делать перед собой вид, что она принимает его грубость и глупую гневливость за проявление сильного мужского характера?

А ведь если уж говорить до конца, она такую дурость сама же себе и устроила — отдала в руки тому несчастному Лехе Сурикову некий компромат на себя. И зачем? Чтобы в нем появилось побольше уверенности и силы… Вот идиотка несчастная, вот действительно половая извращенка!

Но подробнее об этих разборках речь пойдет впереди…

Итак, она не поехала на свидание. И ради чего, вы узнайте! Ради того, чтобы еще раз сделать Севе массаж лица — невероятно!

В принципе массаж пациенту был необходим. Чтобы скорее исчезли следы операции… А вы же представляете, что должна испытывать женщина, когда она в течение получаса похлопывает, гладит — только что не целует пальцами! — лицо любимого человека. Надька именно эти неописуемые чувства и испытывала!

И Сева тоже, как она с радостью замечала. И Сева тоже!

Казалось бы, ну и упадите друг другу в объятия. Вы же современные люди. Но стояла некая преграда. Пожалуй, даже можно сказать, какая точно.

Понимаете, когда люди встречаются, чтобы побыть вместе… ну, может, месяц-два-три и до свидания, тогда они, конечно, — стремительно в койку. Дабы время не терять. Но когда душа чувствует, что это у тебя надолго, что это твой суженый-ряженый, ты все чего-то тянешь да тянешь… Чуть ли не стесняешься, честное слово!

Кто их, баб, разберет?

* * *

— Так, Сева, собирайтесь! Сегодня у нас официальный выход! — сказала она бодрым, не терпящим возражения тоном. — Борис Николаевич ведет свою жену в ресторан!

Ему и действительно пора было появиться на людях. А главное — Надьке очень хотелось посидеть с ним в кабаке. И еще она питала надежду, стерва-барышня, что посидят, действительно, кирнут немного, потанцуют, а там само собой и произойдет то, без чего гаснет костер взаимной привязанности…

Джинсы долларов за семьдесят, «зимняя майка» с какой-то надписью, тоже примерно за семьдесят, куртка кожаная «зеленок» за двести пятьдесят, кроссовочки подходящие — так она его одела. Все Борисово ему оказалось впору. Только Борис был более полноват. Оно и понятно: разница почти семь лет. Но под прекрасной «наворотной» курткой несколько обвислая джинсовая попка почти не просматривалась.

Надька протянула ему ключи от машины:

— Я сейчас. Мотор погрейте пока.

Сева (абсолютный Борис, только привлекательнее) стоял, растерянно улыбаясь… Первый прокол — такой улыбки у Бориса не бывает.

— Вы… не умеете водить?!

— Да вот… не приходилось…

Теперь и Надька в растерянности смотрела на своего кавалера. Вдруг он произнес Борисовым голосом уверенного барина, который, однако, еще вчера был совершенным быдлом:

— Надьк! Дай-ка рюмаша. Что-то выпить хочется… Это была одна из частых его фраз — Сева несомненно слышал ее в видеофильме. Только произнес, как всегда, по-своему: выпячивая Борисову интонацию якобы удивления, что, мол, никогда в жизни вот не хотел, а тут вдруг такая странная причуда.

Боже мой, она подумала, десять лет мною правил свинопас, а я и не заметила!

— Вы что на меня так пристально смотрите? — спросил он уже своим обычным голосом. — Я говорю, если от Бориса Николаевича будет пахнуть, он же за руль не сядет. Зачем ему нарываться — верно?

Налил полстакана водки. Но не выпил, а пошел в ванную… У Надьки глаза полезли на лоб, когда она услышала, что Сева… полоскает рот… а потом выплевывает!

Хохоча, она распахнула дверь:

— Послушайте, конспиратор! Вы себя и в ресторане так собираетесь вести?.. Чтоб как следует пахло, надо внутрь проглотить. Иначе вас разоблачат как позорного трезвенника. Ну-ка! Заткнули нос и на счет «три»…

Он усмехнулся с залихватской наглостью Бориса:

— Маслину мне подцепи, куколка… Грохнул водку, вытер усы…

— Кстати, он никогда не утирается! — заметила Надька с влюбленной ехидностью.

— Вы просто еще не видели, как он пьет в усах. Вот сегодня я буду пить и утираться. Это станет нормой усатого Бориса Николаевича. Значит, передайте ему, чтобы с этих пор он тоже пил и утирался!

Надька смотрела на довольного, смеющегося Севу: «ах ты, мальчик глупый, подсадная утка, скажи спасибо, что нравишься мне! А то бы…» Но может, он потому и вел себя так беспечно, что проинтуичивал Надьку насквозь. Может, он потому и способности такие выказывал, что старался ее обольстить.

И чем больше он старается, чем лучше учится, тем скорее станет готов исполнить роль погибшего Бориса. Трупа.

Нелепость какая!

* * *

В кабаке все шло нормально, Сева был естествен… «как Борис». И Надьку от этого без конца разбирал смех, чего никоим образом нельзя было себе позволять: ведь известно, что они в размолвке, чуть ли не в разводе. Сева ничего про это не знал, но ему и знать ничего не следовало, потому что Борис в такой ситуации нисколько бы не думал о Надькиных переживаниях. А тем более о своих! Переживания — это когда деньги делаешь. А раз пришел в кабак, надо расслабиться. Возвратясь домой, он бы почти наверняка попробовал ее трахнуть. Такие ситуации бывали меж ними не раз… Может, не совсем такие, но подобные… И Борис, выпив, конечно, начинал с ласковостью танка укладывать ее в койку.

— Ты хотя бы извинись сначала, помирись… — говорила она с отчаянием.

— Постель помирит!

Так что Сева мог себя вести «фристайл», лишь бы под Бориса. Другое дело Надька… И бывает же — не напрасно она страховалась! Вроде кабак такой отдаленный — тот самый, между прочим, «Речной вокзал», в котором она не была все эти десять лет… И оказалась промашка. Для нее отдаленный, для других — родной дом! Да причем для кого еще?! Для фраера подлого, Вити Раскутина… Конкурент не конкурент, потому что кто занимается «порошковым бизнесом», никогда об этом не говорит… А все же Витюня был и далеко не товарищ. Он, кстати, тоже в кореша им вовсе не набивался. Но уж когда так получилось — встреча в кабаке, святое дело, — как не подойти?

Надька только успела сказать, что такой-то, такой-то, что отношения сложные, что беседу желательно свернуть до минимума. Хотя это и так разумелось само собой; ведь Сева видел Раскутина впервые.

Он подошел, чуть покачиваясь, но не как пьяный, а лишь демонстрируя очень хорошее настроение, что на его долю выпала такая нечаянная радость — увидеться с Борисочком: этикет есть этикет!

Сева поднялся, пожал руку, налил Витюне рюмку И все это было сделано на хорошем «Борисовском» уровне. Пора было приступать к беседе. По идее начинать следовало Севе-Борису; ведь это к его столику подошел гость, к тому же Борис-Сева по легенде был значительно старше Раскутина.

Однако Севка молчал, глядя на пришедшего напряженными глазами и стараясь утопить это напряжение в еще более напряженной улыбке.

Эх, если б возможно было вмешаться! И самой начать непринужденные тары-бары. Но этого в жизни еще не бывало, чтоб баба делового начинала разговор. А тем более, опять же по легенде, они были с Борисом в ссоре, и ей тут строить из себя хозяйку стола…

Хмырь Раскутин наконец решил проявить инициативу:

— Ну как?

— Восемь, — выдавил из себя «Борис».

Есть такой жутко старый анекдот. Встречаются двое:

«Ну как?» — «Восемь». — «Что восемь?» — «А что как?»

Это он таким образом, стало быть, пытался свернуть разговор, слишком буквально и… трусливо понял инструкцию. У Витюни челюсть отвисла от удивления и негодования. Ведь его просто-напросто посылали на фиг! Но так весом был авторитет Бориса, что Раскутину сразу приступать к решительной обиде было невозможно. Сева-Борис налил ему еще рюмку… По-настоящему никогда они так не торопятся! Эх ты! А на тренировке казался таким лихим «Борисом»…

Наконец он, видимо, собрался с духом. Произнес, однако, не в силах проглотить свое идиотское напряжение:

— Сейчас по видаку картину смотрел зашибенскую…

Фраза эта, как помнила Надька, была полностью слизана из видеофильма. Однако произнесена, правда, голосом Бориса, но с интонацией, совершенно ему не свойственной. Главное же, фразу эту Борис изрек в минуту хорошего расслаба, когда уже все нужное на этот вечер было сказано, а все возможное выпито… Витюня смотрел на Севу-Бориса глазами врача-психиатра, который предполагает худшее… Никуда не денешься, все же ей придется тянуть разговор на себя. В надежде, что этот… «смельчак», наконец, оклемается и поможет хоть немного. Но вопрос: «Что это такое с Борисочком?» так или иначе будет гулять по Москве и тоже так или иначе доползет до Роберта… Хреново!

Тут Сева-Борис разверз уста. И Надька вдруг увидела, что растерянности-то нету, ё-малина! То есть он ее играл, как и все за этим столом: любовь к алкоголю, Борисову несколько хамоватую уверенность, Борисову щедрость, Борисову… ну, словом, весь тот комплекс, который называется личностью.

Подробно и потому довольно скучно он принялся пересказывать видеобоевик, который смотрел вчера, крутя педали велотренажера. Витюня пялился на него, как в зоопарке! А Надька нервно улыбалась и ломала голову, что за игру затеял Севка. И вдруг он взял бумажную салфетку, жженную спичку из пепельницы и вывел угольком: «За нами секут».

Продолжая все так же заинтересованно излагать про космические мордобои, он глазами приказал Раскутину не оборачиваться, не озираться…

— Ну ладно, чего я тут… В общем нехилый фильмец. Я через месяц окончательно вернусь — заходи, вместе глянем.

Раскутин изобразил беспечную дружескую улыбку, поднялся.

Теперь-то Надька действительно могла увидеть, что это такое — плохой актер!

— Ну, слушайте! Это новый, качественный виток!

— Хорошо получилось? — Сева засмеялся. — А вы говорите: Немирович-Данченко!

Поднял палец, подозвал официанта:

— Коньячку мне еще забацай.

— Грамм триста?

— Грамм двести пятьдесят.

Вилка, задетая его все же не очень трезвым рукавом, брякнула на пол. Сева быстро нагнулся, подал вилку официанту. Тот чуть удивленно улыбнулся:

— Сию минуточку заменим!

— Это прокол, — сказала Надька, когда официант упорхнул. — Так в нашей компании с халдеями не обращаются!

— Знаю! — Сева взял ее за руку. — Но я не хочу по-вашему… Это плебс!

«Уж потерпите, вы деньги за это получаете!» — но не произнесла ничего.

— И скажите своему Борису, пусть он теперь учится, во-первых, вытирать усы и, во-вторых, правилам хорошего тона!

Говорил явную дерзость. Однако руки Надькиной не отпускал. И она не вырывалась.

* * *

— Хотите чай, кофе?

Они вернулись домой. Они вошли в родную каминную. Наконец можно было содрать с себя маски. Сева провел по лицу, словно физически ощущая следы чужих улыбок и гримас. Надька, не отрываясь, смотрела на него.

— Знаете, чего я действительно хочу, — сказал он, вольно, действительно так по-барски, опускаясь в кресло. — Я очень хочу, Надя, чтобы вы сделали мне массаж… и еще дали глоток чего-нибудь, — он усмехнулся. — Никак не выйду из роли!

Увидел ее приготовления:

— Да не надо этого льда! Плесните по-простому.

— Невкусно же будет.

— А мне не для вкусности, мне для куражу… для смелости то есть, в переводе с французского языка. Она подала ему бокал. Стояла совсем близко:

— А может, не надо вам лишней смелости, а? Просто вы не бойтесь и все.

— А может, мне в таком случае не надо и массажа?.. Он обнял Надьку за талию, а точнее говоря, за попку. И она тут же села к нему на колени. А через секунду уже целовала его, обучая своим языком неумелый его язык радости настоящего любовного поцелуя.

— Ну подожди, Сева! Дай я хотя бы свет потушу. А он просто физически не мог выпустить ее из объятий. И Надька подумала: «Да плевать в конце концов! Я имею право отдаваться своему мужу в любом виде, в любых позах и при любых люстрах».

И больше она ничего не помнила, кроме одного — лишь бы не твердить своего обычного: «Еще-еще-еще-еще!» А потом поняла, что она сейчас сдохнет от этих любовных утех, что она вылила себя всю до изнанки, что она сухая, как кресало.

— Севочка, отпусти!

Но это не произвело на него никакого впечатления. И тогда она заплакала, собираясь с силами… И последний, неописуемый восторг. Поняла: далее она не сможет двинуть ни мизинцем и завтра не сможет подняться с постели от полного бессилия.

— Ты, Севочка, неси меня в уборную, а то я, Севочка, лопну, потом обратно сюда, а ты на кухню и сделай мне, Сев, бутербродов десять с чем попало. А то я, Севочка, с голоду сейчас умру.

Но сама между тем даже не думала отпускать его, а целовала с бабской, собачьей преданностью в шею, в грудь, в живот… куда придется.

* * *

Назавтра безумие это продолжалось. И к вечеру, а вернее сказать, к ночи, когда Сева ушел куда-то в небытие — в душ или, может, к холодильнику немного подкормиться, сам полуживой, но готовый продолжать сражение, Надька совершенно отчетливо ощутила — больше не может. Но эти необузданные упражнения продолжались и на третий день. Чтобы остаться в живых, Надька пробовала притворяться, что, мол, она, ух ты! А сама просто лежала и ждала, когда он побудет какое-то время без движения, чтобы она просто могла бы положить голову ему на плечо и тихо млеть.

Но ведь это хорошо терпеть минут десять, ну, пятнадцать. А когда час напролет, невольно делаешься бешеной. И падению с этой горы уже нет ни конца, ни остановки, вплоть до полного исступления и такой опасной нирваны, которая в полушаге от смерти!

Севка наголодался за свою тридцатипятилетнюю жизнь и никак не мог насытиться. А у Надьки была другая задача. С одной стороны, никак его не обидеть — свое офигенное счастье. Но с другой — не сойти с ума… или уж аллах с ним, с умом, — хотя бы элементарно не подохнуть от боли и счастья.

Наконец она изобрела. Сева ведь, как уже отмечалось вскользь, не был сексуально образован. И Надька очень мягко стала рассказывать ему про разные там положения и позы. Их ведь придумано изобретательным человечеством чуть ли не тысячи. А кое-что, как говорят легенды, придумано даже развеселыми языческими богами… Надька не учла этого! Она и сама не больно жаловала любовные изыски. Ее кредо можно было сформулировать примерно так: легли, так давай заниматься делом, а все остальное — хреновина с морковиной… Теперь она стала обучать Севу, в основном, чтобы отвлечь от дела.

Но вот не учла она, что позы и способы в самом деле придумали боги для своих потребностей. И в исполнении такого неутомимого чемпиона, как Севка, занятия их сделались еще острее, чувственность повышалась неизмеримо. А вместе с нею и вероятность трекнуться.

И тогда Надька поняла: никакого выхода у нее нету, кроме как сказать «да будь что будет».

Умирала-не умирала, а продолжала принимать ненасытную Севину любовь. И, готовая умереть, каждый раз выживала. Может быть, прежде всего от мысли, что еще никто и никогда ее так не любил, никто и никогда так не был счастлив от обладания ею.

И что же в результате?.. Произошло, можно сказать, невероятное. В какой-то момент она поняла, что возможности ее беспредельны. Нет, что ни говори, бабский организм — вот истинное чудо света, а вовсе не какой-то там Александрийский маяк. Надо только, извините, втянуться.

* * *

А теперь вопрос. Вы когда-нибудь бывали счастливы до конца?

Ну бывали, да, бывали — в пьяном виде… А когда голова проклятая включена, счастливым до конца вам не бывать. Мысли… трижды неладные — вот что мешает. Буквально бы: шарахнуться котлом этим пивным об стенку и к Севе. Однако сами понимаете…

И нам в третий раз придется прийти в ту утреннюю комнату, в то мгновенье, когда она аккуратнейше макияжила себя, зная, что через час Севка все исцелует и слижет.

Макияжила себя для Севочки любимейшего, а проклятая оса зудела: «Надо решать. Надо решать!»

Вчера позвонил Борис… Она услышала междугородний, силой, через «не могу», выбралась из-под Севки.

— Что у тебя голос такой? — кричал Борис.

— Простыла.

— Нельзя болеть, некогда! — Он был очень энергичен и слегка подшофе.

— Ты когда приедешь?

— Ну, приеду, приеду — куда я денусь!

Видимо, девушка давала ему дрозда — охмуряла на женитьбу. Или, по крайней мере, на ценный подарок — ну, это Борис сделает. Он, сколь Надьке было известно, никогда с бабами не был жаден. А ему попалась действительно такая цыпка, что зубами заскрипишь. Надька все же не утерпела, устроила себе глянуть на нее вполглаза. Что ни говори — муж, десять лет в одной траншее.

— Ну как там… абитуриент готов?

Ей отвратительны были его полупьяные шутки… «Уж заткнись ты, козел, импотент несчастный. Сам ты „абитуриент“! Сикуха же твоя кружевная спит с тобой из-за денег, а ты…». С огромным трудом сдержала себя:

— Нам еще надо недели три.

— Что значит «нам»?

— Слушай, кончай ты на фиг! Когда приедешь?

— Через десять дней. Билет мне уже сделали. И чтоб он к этому сроку… Ну сама понимаешь!

Естественно, она понимала. Борис после пластической операции скрывается — вернее всего, на подмосковной даче. Значит, Сева пока должен будет его полностью заменять. Полностью!

Всего десять дней… На что?

«Как на что?! Успеть Севу спасти! Ты зачем эти вопросы задаешь?»

Но знала, зачем задает их… Отложив колонковую кисточку, которой наносила тон на щеки, Надька с удивлением, с огромным интересом смотрела на себя: «неужели я, правда, такая?!»

Да, она была такая. Потому что… даже неизвестно, когда успела, — наверно, в краткие перерывы между бесконечными приступами случки она… Да ведь что ж тут особенно было соображать? Оно и так слишком понятно: «Севу спасешь — деньги потеряешь…» И опять удивленно посмотрела на себя. И сказала: «Без денег? Нет!» Без хотя бы вот этого всего, что она уже имеет, включая родную сосну и упорного дятла на ней, нет!

А ведь если дело не выгорит, все придется потерять! Слишком много они уже наобещали Роберту, слишком много чикагские ребята вложили под их вранье. Так что «если Севу спасти», как она изволила выразиться, то надо будет по таким счетам платить… Тут никаких денег не хватит, придется кровью!

Она выдвинула ящичек туалетного стола, взяла сигарету. Противу всех своих правил закурила — натощак и в эдакую рань!

Нет, если абсолютно серьезно, то в живых остаться можно. Севу под мышки и нырнуть на дно. В какой-нибудь Воронеж, или Смоленск, или… Тулу… При воспоминании о родном городе ее аж передернуло. Хотя, строго говоря, у нее не было так называемой малой родины. Ее отец, военный, волею приказа перемещался по карте Союза, словно клоп, бегущий от ногтя.

Надька родилась просто в поезде, который двигался где-то между Красноярском и Благовещенском. А там вообще ничего нет, одна тайга. И вместо нормальных стрелочников к железнодорожному полотну медведи выходят машинисту зеленый флажок показать: мол, езжай, дорогой, я тут досмотрю!

Итак, она зажгла сигарету, сразу затянулась покрепче… Нет, никакие нырки на дно ей не подходят.

Потому что без денег она жить не сможет!

Тогда… Неужели убить?!

Это казалось полной чушью. Какой-то нелепой игрой. Но это надо было решать… Даже просчитать! И уже никогда она не сможет так беззаветно валяться с ним в койке… Да вообще никак не сможет. Ведь это уже не половой акт, а какая-то мастурбация — когда занимаешься любовью с человеком, которого вскорости отправишь на тот свет!

С ужасом она оборвала свои мысли!

«Пошли вы все знаете к какой матери! Хрен вам, а не Севина смерть…» Да просто она не могла себя представить без его губ, которые оказывались то на ее сиське, то на животе, то пересчитывали ее пальцы, словно она восемнадцатилетняя девочка.

И как она станет жить без его шуток, замечаний неожиданных, без его умения говорить… Она очень давно не имела дел с людьми, которые умеют говорить — просто говорить, понимаете, легко, остроумно, красиво, причем не о деньгах, не о бабах, не хвалиться, а что-нибудь просто рассказывать.

А уж как она проживет без великих Севиных «умений»… Севочкиных… Пусть это не на всю жизнь. Потому что сейчас он ее любит, хочет ее безумно, а придет момент… Но того, что с ней произошло, Надьке не забыть никогда!

«Слушай, стоп! Хватит трепаться! Ведь ты это все трепешься только потому, что тебе надо принимать решение. И ты, по-человечески говоря, боишься!»

Дело в том, что она придумала… Это давно уж была ее работа — придумывать. А Борис осуществлял ее аферы на практике: у него с годами ум стал какой-то другой — разучился соображать стратегически, зато прекрасно «сек» детали. У Надьки же — бывшей «красавицы на ужин», врачихи без диплома, — наоборот, появилось, понимаешь ты, это сталинское мышление. И сейчас тоже она, как говорят физики-теоретики, «рассекла проблему»… Только было очень страшно.

План ее состоял из двух частей. Вторую пока можно отложить. Но первая… Господи, прямо невозможно выговорить! Первой частью было испытание Севы… Всеволода Огарева… Нет, в смысле, что приличный он человек или нет — это сразу понятно. Потом — воспитанный, остроумный. Ну про постель… вообще фантастика. Однако Надька должна была знать, надежен ли он в деле.

А если ненадежен?

«Да ну их к черту, эти сомнения!» Затушила сигарету, кое-как растолкала косметику по местам, вбежала в Севочкину спальню:

— Огарев! Вставай! У меня беда!

* * *

По правде говоря, настоящей беды пока не было. Но был любовник — тот, перед которым она унижалась… о подробностях уже было сказано выше. Перед которым Надька нарочно засветилась… Не совсем нарочно, может быть, потому, что в тот момент была в хорошем поддатии.

Зачем сделала это? Теперь, после Севы, и сама не могла толком понять. Казалось, чтобы крепче его любить, чтобы не было хода назад. Такой вот странный вид полового извращения!

В секунду, как ей тогда подумалось, особой душевной близости она вдруг сняла с шеи дорогой и довольно старинный кулончик — сапфир в золоте на золотой цепочке, итальянской работы:

— На!

Он прибалдел слегка. Но быстро очухался, взял вещицу, глядя через сапфир на лампу, прищурив глаз… (из чего читатель легко может сделать вывод, что камень был немаленький!). Положил кулон на журнальный столик, за которым они выпивали, рядом с собой — что это отныне его бесспорная собственность.

Кулон подарил Надьке Борис когда-то, с одной из первых удачных… махинаций, которую он провернул совместно с Робертом Серманом.

Надька и Борис были не то чтобы люди суеверные, но считали полушутя-полусерьезно, это их талисман. Надька не носила кулон каждый день — штучку за сорок кусков все-таки каждый день таскать не станешь. Но когда она долго его не надевала, Борис интересовался и говорил, что хочет видеть кулон у Надьки на груди. Камешек, кстати, очень уютно устраивался в той известной всем ложбинке, где у женщин начинаются сиськи.

И вот она отдала свой сапфир. И Леха… Алексей Суриков — так его звали… и Леха принялся ее провоцировать: что, мол, эх, настучу муженьку… Лениво, в шутку, но провоцировать.

Собственно, это и входило в условия той глупой игры, которую Надька сама же затеяла, чтобы иметь острей ощущения. Чтобы сильнее перед ним унижаться и позволять себе несколько лишней разнузданности, которую она хотела считать любовью и настоящей страстью. Так, некоторые бабы любят, чтоб во время полового акта их били, дуры несчастные. Вот примерно нечто в этом роде и случилось с Надькой.

Но скоро ей это надоело. Ведь она была все же свободолюбивой лошадкой. И потом долго врать себе про «а если это любовь» тоже не получалось: голова-то у нее была набита все ж не тыквенными семечками.

А Леха Суриков: «извиняй, голуба, рыбка плывет, назад не отдает», как мы говаривали в детстве. Ему этот вид спорта очень пришелся по душе. Потому что, если уж честно сказать, он был по натуре своей негодяй.

Так-то все при нем — фактуристый пацан, высокий, поджарый, поэт. Но не то что, например, Всеволод Огарев, а натуральный член Союза писателей.

Он жил в спокойной, добротной такой радости от общения с самим собой. Поэтом Леха был далеко не знаменитым и далеко не классным. А ему казалось, что знаменитым, а ему казалось, что классным. Это ведь, знаете, нетрудно, когда упорно и настойчиво занимаешься собственным престижем, плюс имеешь определенные организаторские способности, образовать вокруг себя некий кружок, чтоб тебе говорили:

— Ну, стариканди, ты даешь! Ну, старикейрос, эти строчки надолго останутся в русской литературе!

Однако при том при всем поэтические дела его не слишком клеились. В смысле зарабатывал Леха недостаточно. А хотелось и покотовать, и попижонить… В былые времена — опять же, если иметь определенные организаторские способности и своевременно записаться в КПСС, — можно было стать начальником. Но Суриков как-то не получился. В чем дело — хрен его знает. Какой-то он был хлипкий, не то склизкий внутри.

Нет, в конце концов его трудоустроили заведовать поэзией в каком-то журнале. Надька не сильно в этом рубила. Главное же, не особенно вдавалась. Но, так или иначе, место было хлебное, уж бутылку-то обязательно притащат. А коли приехал автор, скажем, с Дальнего Востока, — значит, рыбку, икорку. Ну и соответственно, где можно, книжку Суриковскую тиснут, а он за это тоже в долгу не останется… Словом, все это давало прибыток, но славы не давало ничуть. Прежде всего потому, что «тиснутые» Лехины книжки были вовсе не хороши.

Надька не чувствовала всего этого так подробно. Она просто поняла однажды: негодяй он, а разве этого недостаточно?

Но — «рыбка плывет, назад не отдает».

Надька и так его отчасти содержала. По крайней мере, их свиданки она оплачивала сама: на такси туда-обратно из Борисова кармана, да плюс вкусненькая бутылка, да плюс хорошая жратвишка. А то и подарочек: в магазин залетела — дают рубашки, Борису купила, оказывается, и Лехин размер есть. Суриков это все принимал, как бы не замечая. Улыбнется, в шейку чмокнет, по жопе погладит — хорош. В принципе это именуется заграничным словом альфонсизм. Надька, когда протрезвилась от своей любви, назвала это другим словом…

Еще задолго до Севы она решила с поэзией завязывать. Не тут-то было. Потому что Сурикова Надька устраивала. Она была у него, конечно, не единственной бабой. Но единственной, так сказать, в своем роде. И кулон здесь явился как раз тем якорьком, который ее держал. Это Леха соображал абсолютно четко. Не то чтобы он действительно хотел заиграть сапфир, но, с другой стороны — может, и заиграется.

— Зайка! — говорил он. — Гони двадцать тысяч. Сама понимаешь, отдаю вещь за треть цены.

И чтобы его слова не понимались слишком буквально, начинал расстегивать молнию на зайкиной юбке… А хочешь, так понимай буквально!

Но ведь у Надьки не было свободных двадцати тысяч. Конечно, Борис к ней в карман не заглядывал, а все же, знаете, когда речь идет о таких суммах… И Надьке приходилось продолжать связь…

Но каким-то образом надо было изъять у Сурикова кулон.

Последний раз она приезжала к Лехе как раз накануне того дня, когда заловила Севу возле его скромного жилища, то есть месяца два назад.

* * *

Изъять! С помощью Севки. И сразу два зайца на жаркое: от этого хмыря позорного избавится и Севу проверит. Кстати, заодно и к себе привяжет: ограбление квартиры — это не шутки! Особенно для такого наивного человечка, как Севка.

— Слушай, Огаревчик…

Он смотрел на нее круглыми после сна, очень милыми глазами. Он ее любил… Господи, как же ему про эту грязь объяснить! Как ни объясняй, а трещинка в отношениях получится.

— Огаревчик… Только ты сиди спокойно. Я тебе должна рассказать… Ты только, Севочка, зубами не скрипи, ладно? Больше этого никогда не будет!

И начала излагать. Честное слово, так змея не проползет осторожно, чтобы сцапать пригревшуюся на солнышке мышь, как тихо и плавно текла ее речь…

— Надя! Только не ври! Он был твоим любовником! (И с такой горестью искренней сказал, словно Надька досталась ему девушкой!).

— Севочка…

— Кто?! Он?!

Именно так странно произнес Сева эти слова — в два дыхания: «Кто?! Он?!» Надька буквально чуть не расплакалась.

Кто он, кто он?.. Однако она не могла оскорбить Севин слух столь точно найденным ею словом. Напряглась, чтобы подыскать хоть более-менее достойную замену:

— Кретин!

А ведь не был Леха Суриков кретином — такой ловчила. Он был вот именно негодяй!

Глава 4

Всеволод Сергеевич Огарев знал и чтил своих предков, что для русских является большой редкостью. Были в роду Огаревых учителя и военные врачи (один их них во времена Крымской кампании пользовал некоего графа Толстого), были естествоиспытатели и… политические заключенные (это уже при Советах). Даже был еще один, кроме Севы, литератор. Но вот налетчиков в их роду не было никогда!

Надежда в целях конспирации довезла его лишь до железнодорожной станции, поцеловала, перекрестила и попросила, чтобы он не забыл купить билет… В его состоянии можно было позабыть, зачем к станции электричка подходит и в столицу какого государства она потом отправляется!

Нельзя сказать, чтобы Огарев безумно трусил. Вот то, что он безумно нервничал, — это будет точно…

В вагоне Огарев размышлял о фантастических извивах своей судьбы. Он имел мало практики, поэтому лермонтовские слова о том, что «на время не стоит труда, а вечно любить невозможно», далеко не казались Огареву бесспорными. При том, что он как бы видел все огромные несовершенства своего сокровища. Но куда более того Огарев видел великие Надеждины совершенства. Просто многие из этих совершенств были неразвиты в силу нелегкой ее судьбы! Но если бы только своевременно… и так далее, и так далее.

Что же касалось, говоря литературно, плотской любви, то Огарев мог лишь улыбаться, закрыв глаза, и скулить, словно медведь, которому прищемили лапу…

Выйдя из электрички и погрузившись в преисподнюю метрополитена, он проехал четыре остановки, вылез на свет божий, а точнее, на Добрынинскую площадь. Наискосок, через пустое, затоптанное народом пространство Огарев увидел нужную ему остановку и троллейбус, ползущий к ней. И легко мог бы успеть. Но сердце грохотало и делало вид, что сейчас заболит. Огарев добрел до остановки — тут подъехал еще один троллейбус. Это не было законом подлости; просто по Люсиновской улице ходит пять или шесть, как у нас говорят, «маршрутов». И все они годились Огареву!

Проехать надо было четыре остановки… Четыре остановки в метро, четыре остановки в троллейбусе, четыре этажа в лифте. «Код внизу не работает. Но на всякий случай: 437, запомнишь?» Четыре и три, получится семь. Что же тут было не запомнить? Огарев в тот момент с горечью думал о Надеждиной осведомленности. Так легко это из нее вылетало: код, этаж. «Вот ключ… Ничего сложного. Вставил… Смотри же, Сева! Вот этими бороздками вниз. Повернул два раза налево. Вошел — только дверь захлопни и все, там автоматический замок… Уходить — колесико направо два раза. И снова просто захлопнуть».

Вышел из троллейбуса. Беззаботные люди мимо него энергично шли в Даниловский универмаг озирать пустые прилавки. Шагов пятьдесят он прошел вдоль дома, — уже того самого! — свернул за угол. И почти сразу уткнулся в парадное… Теперь остались только ступени!

Все-таки, пожалуй, его мучило не только волнение, но и страх. Хотя Огарев не был трусом. Он всю жизнь был робок с людьми, легко слушался. Но это ведь не трусость… Есть существенная разница между застенчивостью и трусостью. Просто иной человек не считает возможным по каждому поводу отстаивать свое достоинство. Ему сказали не полностью корректную вещь, а он промолчал. Ну и почему это трусость?..

Огарев мог бы и далее заниматься этим толчением воды в ступе, однако отведенные судьбой ступеньки кончились. Он стоял перед нужной ему квартирой. Номер «448»… Господи, любовь! Что ты делаешь с нами!

Достал из кармана ключ — отвратительный такой, мещанский, от надежного замка… Теперь слово «мещанский» почти ушло из активного лексикона. Почему? Да потому, что сами мещане теперь и царствуют. А лет пятнадцать-двадцать назад оно было любимым ругательством интеллигенции. Огаревские родители частенько его употребляли. А в самом Всеволоде Сергеевиче словечко это законсервировалось, засахарилось и всегда было под рукой. Вот и ключ у него оказался мещанским от слишком, видите ли, надежного замка. «Да для чего это надо, дураки! — думал Огарев. — Кто вас, собственно, собирается грабить?»

А сам, между тем, тихо вставил ключ в скважину, и причем правильно, бороздками вниз… Это потрясающе, конечно!

Какую-то секунду он размышлял, не позвонить ли прежде — кнопка немигающим умным глазом смотрела на него.

Что-то смутно читанное проползло в мозгу… Позвонить и, если хозяин дома, вежливо, не спеша улыбнуться, сказать подходящую несуразицу о якобы проживающей тут Марье Ивановне Штучкиной… Но опять что-то смутно читанное проползло в мозгу, будто бы на звонки в пустые квартиры часто высовываются соседи… Так и стоял Всеволод Огарев с чужим ключом, вставленным в чужую замочную скважину… Наконец очнулся, повернул ключ два раза налево… Открыл, вошел внутрь, захлопнул за собой дверь.

* * *

Огарев стоял на коврике в тесной, чисто советской прихожей. Из глубины квартиры не раздавалось ни звука. А главное — веяло пустотой! Он мог бы держать любое пари, что один здесь. Именно поняв это, Огарев вынул из кармана пистолет с привинченным к дулу глушителем, взвел курок, хотя, строго говоря, никакого курка не было, а лишь спусковой крючок, но Огарев не знал, как правильно назвать это действие… В общем-целом пистолет готов был палить по первому приказу.

Страшное это оружие было взято им без ведома Надежды. Зачем? Уж, конечно, не затем, чтобы стрелять в людей. А для… «мало ли, в жизни пригодится!», то есть из сугубо мальчишеских соображений.

Впервые пистолет он увидел в руках у Надеждиного мужа. Когда Огареву объяснили, что от него хотят, и он дал на это свое «добро», Борис счел хорошим тоном устроить по этому поводу выпивон. Огарев-то почти не пил, а лишь старался поддержать беседу, которую, правду сказать, не столь уж трудно было поддерживать, потому что она в основном состояла из Борисовых рассказов, немалая часть которых являлась просто историческими анекдотами, где, как известно, действующие лица меняются (в зависимости от воли рассказчика), а сюжет остается все тот же.

И вот он наконец заметил на Огаревском лице определенные следы недоверия.

— Понял тебя, хорошо! Сейчас будут доказательства!

Кстати, он был весьма странным человеком, этот Борис. «Противоречивым», как любят писать в книжках. Он был далеко и далеко не дурак, а в то же время с большим увлечением выдавал совершенно мюнхгаузенские байки за случаи из своей жизни. Он был нахрапист, а в то же время имел достаточно душевной чуткости, чтобы услышать Огаревскую абсолютно бесшумную иронию…

Так размышлял Всеволод Огарев, ожидая хозяина, который ушел в дом за доказательствами. Погода в тот день стояла прелестная, и они выпивали за столом, врытым в землю, сидя на врытых в землю лавках под навесом из сосновых лап, которые чуть подрагивали на августовском ветру…

Так Огарев размышлял о Борисе. Но если бы он мог знать, что радушный хозяин собирается месяца через два-три (когда исчезнут следы операции) спровадить дорогого гостя на тот свет, у Всеволода Сергеевича было бы значительно больше поводов поразмышлять о парадоксальности богатой Борисовой натуры… Надежда (тогда еще почти «не увиденная» Огаревым) хранила хмурое молчание.

Тут из дома вышел Борис. В руках его был… вот этот самый пистолет.

— Сейчас убедишься! — сказал он, — обращаясь к Огареву, и взял со стола непочатую бутылку французского коньяка «Камю».

— Кончай! — сказала Надежда почти безучастно, наверное, знала, что он все равно это сделает.

— Спокойно! — Борис отошел на несколько шагов, обернулся к Огареву: — Смотри!

Подкинул бутылку довольно высоко, прицелился коротко… Раздался тихий хлопок. Потом бутылка целехонькой упала. И тут же разлетелась вдребезги, ударившись о каменный бордюр клумбы. Причем, что поразило Огарева, звук получился значительно громче того, который издал пистолет. Огарев сперва даже подумал: ненастоящий. А потом понял, что все дело в глушителе.

Сейчас пистолет в руке помогал ему не бояться… пустоты этой чужой квартиры, не бояться самого себя.

Комнат в квартире было две. Медленно Огарев прошел в одну из них. И понял, что ему нужна не она. В той должна стоять тахта, зеркальный шкаф. А эта была, видимо, столовой и кабинетом. Значит, надо идти дальше, вон в ту приоткрытую дверь… Он не мог тронуться с места! Это ведь был кабинет поэта! На раскрытом бюро стояла пишущая машинка, в которой торчал лист бумаги.

Невольно Огарев вспомнил, как очень давно когда-то, в совершенно мальчишеском возрасте, ходил с приятелем к теперь уж давно покойному поэту Герману Валикову. Поэт жил за городом, в каком-то задрипанном поселочке, куда они нудно ехали на электричке… Хотя, наверное, впечатление задрипанности появилось у юного Огарева из-за того, что дело происходило в мартовскую ростепель.

Они вошли на веранду с мутными, запотевшими стеклами. После загородного воздуха Огарева особенно сильно ударил запах, а вернее, смрад, который исходил от сковороды, на которой лежали крупные куски рыбы и шипело постное масло.

— Здравствуйте, Герман Александрович! — сказал приятель Огарева человеку, стоящему над сковородой.

И Огарев с ужасом понял, что это и есть… поэт! По счастью, он не убежал, ничего не крикнул от обиды и отчаяния. Он сумел вынести пытку. И когда рыба была пожарена, когда они прошли в комнату, поэт, наконец, соизволил стать поэтом… В тот день и в тот вечер Сева Огарев, наверное, и понял, что будет служить поэзии.

И вот второй раз в жизни он оказался в жилище профессионала. Огарев, конечно, заранее не любил этот дом. И не хотел рассматривать его. А все же не мог отказаться от соблазна подойти к бюро взглянуть, что же там на листке, вправленном в машинку.

«Родная сторона, — прочитал Огарев. — Песня». Это слово стояло внизу, в скобках… Оно злобно рассмешило Огарева. Как-то дико заранее знать, что пишешь не просто стихотворение, а именно песню.

Далее шли «куплеты». Огарев пошарил взглядом вокруг машинки, но нигде не было черновика. Поэт Суриков писал стихи и песни прямо на машинке.

«Когда идешь родною стороной…» Здесь слово «родною» было переправлено на «родимой» — видимо, для утепления текста.

«Когда идешь родимой стороной

И в облаках курлычут, пролетая…»

Могу спорить, подумал Огарев, что в четвертой строке будет рифма «стая»… Так оно и вышло! Огареву захотелось немедленно, на этом же листе, отстукать пародию на позорного графомана. А клавиши можно потом протереть, чтобы отпечатков не осталось…

Но в этом мире мало что изменилось с тех пор, как Всеволод Огарев перестал считать себя поэтом, — стихи оказалось сочинять все так же трудно, как и прежде. Даже если это была всего лишь пародия!

«С ума спятил, — сердито подумал Огарев, — надо искать вещь, а он вместо этого… рифмы ищет!»

И решительно вошел во вторую комнату. По словам Надежды, Суриков спрятал кулон где-то здесь. Два или три раза, пока Надежда была в столовой-кабинете, Суриков уходил в спальню и приносил кулон… При этом он ящиками не стучал и шкафом не скрипел… Огарев приоткрыл дверцу шкафа — действительно она протяжно так, по-старинному запела… И потом ни к селу, ни к городу подумал: видать, порядком сюда походила!

Спокойно!

Он посмотрел на часы. Сейчас двадцать пять третьего. Времени у него до пяти… Найду!

И принялся — сперва заботясь, чтоб не оставлять отпечатки, чтоб вообще сохранить все как лежало. Но примерно через час комната была обыскана с головы до ног, а кулон не появился. Огарев к черту забыл об осторожности и аккуратности. Всюду теперь оставались следы его работы. Словно он мстил этой пошлой квартире за то, что… Нет, не буду я этого думать! И снова начинал искать там, где уже искал дважды или трижды — а что, собственно, еще оставалось делать?

Погоди! А может, действительно что-то еще остается?.. Более умное, чем просто работать собакой-ищейкой? Ну давай, прикинь, куда мог запрятать маленькую дорогую вещицу этот пошляк?

Причем, чтоб ее в любой момент можно было достать!

«Пошляк» — тут дело не в оскорблениях. Пошлость — это способ мышления… Невольно Огарев опустился на тахту. И тотчас вскочил, вспомнив о Надежде!

И тотчас увидел — вот оно, то самое место. Ведь что такое пошлость прежде всего? Это безвкусица, смешение стилей — благородного и низкого, французского с нижегородским, святости и воровства… Догадался теперь?!

Абсолютно уверенный в победе, Огарев снял со стены икону Николая Угодника. Под нею на том же гвоздике висел кулон! Несколько секунд Огарев рассматривал его. Кулон оказался неожиданно красив, несмотря на столь плачевную свою судьбу: один Надеждин мужик купил его за ворованные деньги, другой его чисто по-сутенерски присвоил, третий украл, забравшись в чужую квартиру.

«Но теперь все это прекратится, — подумал Огарев, — да, отныне этому конец!» И он решительно так, строго сунул кулон в карман куртки — туда же, кстати, где лежал и взятый без спроса пистолет… хозяина этой куртки. Но Огарева отнюдь не интересовали сейчас подобные совпадения. Он думал только о Надежде. О том, как будет перевоспитывать ее… Любишь? (А ведь она любила Огарева!) Так расти над собой!

И Огарев пошел прочь из пошлой квартиры пошлого поэта… Но у машинки… Нет! Все же не мог не остановиться. Понял, что не уйдет отсюда, пока не допишет про «журавлиный клин» и «родимую сторону».

* * *

А тот, кого столько раз обвиняли в пошлости, вполне прилично, скромно, хотя и отчасти самодовольно, сидел за столиком в ресторане «Урал»… знаете — том, что недалеко от Курского вокзала. Столик был уже сервирован, закуски и напитки расставлены. Леха исходил слюной, а Нади-бляди все не было… Он так и звал в рифму: Надя-блядя… А чтобы на людях было прилично и для сокращенности — Н-Б.

Стол он заказывал исключительно по своему вкусу, потому что привык уже: Н-Б любила и ела то, что любил и ел он.

Жратву Леха взял солидную, но не самую дорогую, чтобы Н-Б потом не качала головой, ведь платить предстояло, естественно, ей — так у них было заведено. Да так, кстати, заведено во всем мире и… во все времена: за любовь надо платить!

Н-Б опаздывала. Не так чтобы уж намного — на пятнадцать минут. И Леха решил еще немного обождать — еще, скажем, минут десять.

Не пришла, стервоза!

Не спеша он налил себе рюмку, посмотрел на входную дверь, положил рыбки, ростбифа, грибков, маслица… снова посмотрел на дверь… Ну, нет так нет, я жрать хочу!

Сперва с хорошей жадностью, а затем уже вполне спокойно закусывая, Леха заново обдумал те формулировки, которые собирался употребить в разговоре с Н-Б… Она, едренать, желает осознанной необходимости, то есть свободы. Что тебе это даст, дура? Чем украсит жизнь? Сколько тебе осталось быть привлекательной бабой? Куда ты мечешься от красивого мужика, талантливого человека? Что тебе может предложить твой мелкий торгаш (такова была для Лехи версия относительно Бориса) или его столь же мелкая корешня?

Леха мог эти доказательства приводить килограммами — лишь бы Н-Б слушала. А она именно слушала его. Внимала.

Подошел «человек», как любил говаривать Леха Суриков, спросил, подавать ли горячее, а также, что делать со второй порцией. И здесь поэт обратил внимание, что водка выпита на две трети, закуска съедена — двойной заказ. Шампань-бутылка стоит неоткрытая… Причем здесь шампань, остолоп? Н-Б опаздывала уже почти на час!

И вдруг дикая догадка шибанула его, что называется, утюгом в грудь. Он рявкнул официанту:

— В темпе! Счет!

— А горячее?

— Не буду.

— Заказано.

— Ну посчитай… Половину тебе в карман, половину из моего кармана.

Сунув в кейс шампанское, наскоро ухватил в рот два последних куска чавычки… Но неужели блядища на это решится?.. И главное, ключ-то у нее есть. Зачем он ей Тамаркин ключ отдал?.. Тамарка, как можно догадаться, была предыдущая Лехина любовница. Очень бегло просмотрел счет, заметил, как ему показалось, два подозрительных места, сказал:

— Дурить-то не надо!

Официант молчал, выражая презрение. Леха дал ему тютелька в тютельку. И потом еще рубль отдельно, потому что ведь внутренность шампанской бутылки была оплачена, а сама-то бутылка нет.

Частник, которого он схватил на Садовом кольце, запросил пятнарик. А ехать здесь километра четыре… да пропади ты пропадом! Сучка за все заплатит. И еще в ногах поваляется не раз. А нет, так он и в ментовку позвонит… Или лучше ей хавальник начистить, чтобы…

Тут он и приехал, сунул авторвачу червонец и пятерку, единым духом взлетел на четвертый этаж — что значит завязать с куревом! Всунул ключ, повернул — порядок!

В большой комнате за машинкой… сидел какой-то малый!

В первую секунду Леха обомлел. Поджарой своей задницей уперся во входную дверь. Но малый так вскочил испуганно, такие имел безумные глаза — чисто интеллигентские, жидкие, каждую минуту готовые заплакать. И так он был невелик ростом, так щупл по сравнению с Лехой…

— Здравствуйте! — Суриков пошел прямо на него. — Чем обязан? Предъявите, кстати, ваши документы! Я из милиции!

* * *

Все пропало!

Безотказная ее, веселенькая машинка, «вольвочка»-подружка не желала заводиться! Минут десять Надька насиловала стартер. Наконец, догадалась приложить к аккумулятору эту самую штуку… как она там называется-то?.. ну в общем «напряжометр». Стрелочка, падла, и не дернулась!

Она выскочила из гаража, даже не подумав чего-нибудь запереть… Но куда ей было сейчас кидаться? Что-либо поймать здесь в середине октября — проще улететь на помеле!

Чертовщина какая-то! Ведь сорок минут назад возила на станцию Севу. Не мог аккумулятор так подсесть. Опять кинулась в гараж. Попробовала раз, два… Ну, пустое это все, пустое! И некогда выяснять, что почем — чертовщина! Недаром она надумала улетать отсюда на помеле.

Собственно, еще не так уж все потеряно. Срочно на станцию, в Москву. С вокзала позвонить в ресторан, мол, еду, родной, и тому подобное.

Но электричку пришлось ждать. И уже в вагоне она сообразила, что узнать телефон ресторана, дозвониться туда, объяснить равнодушному, наглому парню, который поднимет трубку, что ей надо… Да нет, куда там! Надо ехать прямо на Люсиновскую, надо Севочку спасать!

* * *

Леха почти вплотную подошел к этому плюгавке. И вдруг крепко, словно клещами, взял его за ухо:

— Если я буду не прав, я извинюсь!

И таким вот манером-макаром повел плюгавку в маленькую комнату… Все оказалось еще очевиднее, чем он предполагал. Этот чудак с буквы «м» даже не удосужился повесить икону на место!

Леха дернул плюгавку за ухо вниз-вверх, вниз-вверх:

— Ну что? Сделать из тебя Ван-Гога?

А лапки у него действительно были нехилые. В глубокой юности Леха слесарил и даже кончал ремеслуху… Слышите, вы, не какое-то там ПТУ, а настоящее ремесленное училище!

— Ну, сучка подосланная, что будем делать? Неожиданно Леха отпустил ухо своего жалкого врага и — наверное, тут сыграло роль воспоминание о ремесленном — закатал в интеллигентный, тонкий, как яичная скорлупа, лоб здоровенного щелбана. Плюгавый попятился, на глазах его выступили невольные слезы, и он сел на тахту… Но тут же вскочил, словно в попу ему воткнули иголку.

Леха протянул руку, снова, как свою вещь, взял пунцовое, надранное ухо, повел воришку к иконе:

— Молись, падла, винись! Молись, падла, винись! При этом слова свои Леха сопровождал все такими же качественными щелбанами. Он понял, что ухо при этом отпускать совсем не обязательно. Ведь у него неплохо работает и левая рука.

— Сам отдай, крысеныш, сам отдай! Не буду я мараться — по карманам у тебя шарить!

Он представил, как сейчас подведет гражданина «Плюгавкина» к входной двери, распахнет ее и, не отпуская уха, так ему закатает в рожу, чтобы челюсть на сторону — это уж всенепременнейше. А ухо, желательно, чтобы осталось в руке: Н-Б на добрую память. И пусть попробует заявить в милонию.

— Ну, доставай-доставай, гнида!

Огарев опустил руку в карман. Боялся, но опустил. Сам не знал, что сейчас сделает… А ладонь уже так ладно обняла рукоятку, а палец лег на спусковой крючок.

Леха Суриков вдруг увидел прямо напротив своего сердца пистолетное дуло с какой-то диковинной дурой на конце. И было сразу понятно, что это все не игрушечное. На размышление оставалось меньше полсекунды…

Леха всегда говорил — и себе в том числе, — что он далеко не трус. Такие слова помогают жить, особенно когда внутри ты не очень-то уверен в себе и видишь, что другие, собаки, живут с собою в ладу и деньги у них как-то водятся, хотя никакими завредакциями они не служат, и друзья у них некупленные. А почему они, подонки, так живут? Да потому что у них — но в этом Леха никогда себе не признавался — таланта больше. Вот и нелепая история с кулоном, с пистолетом, направленным ему в грудь, могла произойти только с ним, поэтом средних способностей. А на хрен они такие? Да и, по правде ли, бывают поэты средних способностей?..

Леха хотел заплакать и попросить у этого мужика прощения. А потом подумал: не успею ничего попросить, надо хотя бы Бога помянуть. А потом подумал, что надо бы резко ударить по той руке пистолетной. Но это было боязно, и это было тем более опасно. Он вообще ничего не успел. Потому что в груди своей ощутил вдруг ужасную, рвущую все боль, а потом услышал слабый хлопок…

Врачи утверждают, что еще около десяти секунд мертвец ощущает себя живым человеком. И значит, мучается нестерпимой болью. Но десять секунд — это ведь не очень много: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять.

Потом Лехина душа отлетела. А уж в какие пределы, об этом судить не нам.

Глава 5

Он вышел в большую комнату, присел к столу. Медленно огляделся. Он был среди вещей и дел убитого им человека. Непомытая с позавчера чашка на подоконнике, навсегда недописанная глупая песня в машинке, неловко брошенный на спинку стула пиджак… Огареву вдруг вспомнилась его мать.

— Севочка, — говорила она, — ну как ты повесил куртку? Рукав за спину завернут — ей же больно!

Видно, никто так и не сумел научить Сурикова аккуратности…

И снова он огляделся вокруг. Пошлость словно бы отступила, как отступает вода, — обнажилась жизнь не очень удачливого, не очень умного человека, который вроде бы и знал об этих своих «недостоинствах», да слишком часто забывал. Но теперь произошло самое значительное событие в жизни Алексея Сурикова — смерть. «Вот, оказывается, что, — подумал Огарев, — при жизни он был смердом. А в смерти удостоился дворянства…»

Еще посидел несколько минут… Это почти невероятно: в нем не было раскаянья! Нет, все-таки было! Раз он сидел здесь и ждал наказания. Нераскаявшийся должен был бы немедленно отсюда бежать, Огарев остался… Приходите, я здесь!

А еще, может быть, он не убежал потому, что слишком крепко в нем сидело убеждение: сколько ни крутись — поймают!

Хм… Ну в таком случае не стоит и время терять. Телефон рядом: «02», не то «03». «Здравствуйте. Я совершил… Нахожусь…» Но, естественно, и пальцем не притронулся к телефону… Поймают? Да, поймают. Это правда. Но пусть ловят. Потом он сознается. А пока у него слишком, слишком много дел. Ведь если его сейчас начнут трясти, очень быстро выплывет имя Надежды. Как ты без ее участия объяснишь изменение внешности, пистолет… да что там долго перечислять — само знакомство с Суриковым. Что-то одно он бы объяснил. Ну, например, пистолет нашел под лавочкой в Парке Горького. Или: с Суриковым познакомился на вечере поэзии, принес ему посмотреть свои стихи. Или… Но в комплексе — нет, не объяснить! Они сразу поймут, что за Огаревым стоит какая-то «третья сила». И начнут копать.

Значит?.. Значит, он должен выкручиваться, заметать следы!

И он должен стать другим. Вот прямо с этой секунды!

Так он говорил себе, не ведая, что уже стал другим. С того момента, как выхватил пистолет и приставил его к груди живого человека. Ведь тебе — ты понимаешь, Огарев? — не угрожали смертью. Лишь оскорбляли. Лишь избили бы.

Тогда он взял свою, свою душу за шиворот… нет, за ухо, опять за ухо: «А ну-ка, хватит трепаться!»

Что надо делать?

Стереть все следы. Тряпка? На кухне. За дело! Страничку с песней и началом пародии? В карман. Потом уничтожить — где-то вдали отсюда. И, пожалуй, вставить новую страницу: «Вот ты за все и расплатился, Алешка. Прощай! Лариса…»

Стоп, умник. А зачем же «она» тогда все отпечатки пальцев стерла? Хреновина.

Думай, думай. Задача — как можно дальше отвести подозрение от Надежды. Как?.. И пришло остроумное решение. В квартиру забрались с целью ограбления… Что у него тут ценного-то? Икона? Представил, как забирает икону, а потом палит ее на каком-то костре. Сделалось жутко!

И снова он додумался, ставши другим человеком: ведь не обязательно в самом деле что-то воровать. Достаточно имитировать тщательный поиск. Потом спросят у суриковских друзей, было ли в доме что-то ценное? Нет, ответят, а впрочем, аллах его знает. Алеха — человек темный. Да и кто из нас светлый?..

В прихожей очень удачно он обнаружил перчатки. Раскрыл шкаф, стал вываливать все наружу. Перешагнув через лежащего на полу мертвеца, подошел к бюро, стопками брал бумаги, бросал их на пол… Книжные полки? Нет, здесь хватит. Надо теперь на кухне… Снова перешагнул через мертвеца. В дверях остановился — жуткий бардак! Как, оказывается, для этого надо мало времени!

На кухне стал снимать с полок посуду… Проще всего бы об пол ее сейчас. Нельзя — грохот. Положил несколько тарелок на пол, осторожно раздавил их ногой… И вдруг замер, словно испугавшись скрежета и хруста… Тупица! Ты ведь действительно искал. За тем и явился сюда. И могут спросить: все-таки что же такого ценного могли искать? Кто-нибудь вспомнит кулон — возможно, Суриков его показывал. Еще несколько шагов — и Надежда!

Сбить со следа… Пусть думают: искали какие-то бумаги. Все обратно в шкаф — белье, вещи. Навыки холостой жизни выручали. В кухне тщательнейше подмести, осколки по карманам. После и где-то далеко выкинуть… Книги с полок вон! Все растрепать или бросить, как теребленную… Да нет же, не обязательно все; рылись-рылись и вдруг нашли.

Ну думай, думай — что еще? Больше сюда не придешь. Последний шанс сбить их с толку… Пиджак! Быстро обыскал карманы. Вот! Телефонная книжка. На букву «Н» — нет Надежды. На букву «П» — Попова — тоже нету… Тогда пускай записная остается на месте.

Нет! Они сразу поймут, что для грабителей книжка не была ценностью. И все это количество записанных здесь людей исключат из проверки. Станут искать в других местах. И докопаются… Взять книжку с собой?.. Тогда без нее они начнут опрашивать, расспрашивать, сволочи…

Что же делать? Ну думай же ты!

Вот что! Вырвать несколько страниц. И тогда пусть они гадают над этой хитростью: почему несколько, почему именно эти буквы, а может, их нарочно стараются сбить со следа?.. В общем масса вариантов! А нам того и надо.

* * *

Наконец, когда он сделал все, что мог, появилась возможность спросить себя, где Надежда?! Из поведения этого человека… Сурикова… он не мог сделать никаких выводов, кроме одного: Надежде почему-то не удалось задержать господина поэта на обещанные три часа. Почему?.. Предположим, они поругались. Тогда Надежда… ну, конечно, кинулась бы сюда. Постаралась бы опередить Сурикова. А если уж не сумела б опередить, то… совершенно точно, давным-давно была бы здесь.

Значит, они вообще не встретились почему-то.

И значит, Надежда в любом случае помчится сюда.

И значит, Огарев должен ее дождаться…

Все эти довольно длинные рассуждения бывший библиотекарь производил в те короткие секунды, когда он еще раз, бегло, но внимательнейшим образом осматривал квартиру на предмет уничтожения улик. Он все еще был в перчатках, с тряпкой… Мысль о том, что Надежду следует дождаться, застала его в прихожей; он уже собирался повернуть колесико английского замка…

Дождаться!

Но необходимость пробыть здесь еще хотя бы несколько минут… секунд просто приводила его в ужас. Весь ресурс мужества вышел до капли. Как и три часа, обещанные ему Надеждой для спокойного поиска. Теперь уже шел хороший четвертый час!

Значит, на улице.

Где?

У подъезда.

Заметят! Обратят внимание, что вроде бы сидел какой-то в черной куртке. Тем более, Огарев видел это в окно, накрапывал дождь. Одинокая фигура под дождем будет особенно заметна.

Где же тогда?.. Стоять в подъезде?

Ну, это вообще мышеловка!

Подняться по лестнице на марш вверх и оттуда… Глупости! Потому что нет ничего более раздражающего и более запоминающегося, стало быть, чем чужой человек на твоей родной лестнице. Знаем мы, зачем эти сволочи ходят — писать!

Еще оставаясь в перчатках, Огарев открыл дверь, быстро сунул перчатки в карман пальто, которое уже никто никогда не наденет… Хватит! Выходи! Вышел, захлопнул дверь. Протер ручку с внешней стороны полою куртки… Хотя это уже, скорее всего, было игрой в детектив…

Да катись же ты отсюда ко всем чертям!

Он вот что решил. Сидеть не у того подъезда, где живет Суриков, а у следующего; не будут же сыщики опрашивать всех жильцов дома! Хотя, если честно, тоже слабая защита. По-настоящему надо отсюда убираться и как можно скорее! Но, естественно, он не убрался, а медленно, — как ему казалось, прогулочной походкой — пошел вдоль дома… Да что за прогулочная походка, коли дождь на дворе? Плохо! И плохо ему будет там сейчас стоять под взглядами всего дома: «Смотри, мам. А чегой-то там дяденька мокнет?»

Хватит, хватит воображать! Все равно нет другого выхода.

Но вдруг он нашелся… Всеволоду Огареву так долго не везло, так долго над ним властвовал «закон бутерброда», что было бы просто свинством со стороны судьбы, если б она не кинула счастливую случайность.

— Огаревчик!

О, Господи! Однако даже не позволил себе оглянуться. Лишь вздрогнул на следующем шаге. Из двора вышел на улицу. Присоединился к нескольким мокнущим у троллейбусной остановки. Тут Надежда появилась — глаза намученные, жуткие, физиономия… да что уж там описывать — так понятно! Взглядом приказал: «Молчи! Не подходи». Влез в подъехавший троллейбус. Теснота помогла им оказаться рядом… Может, и зазря была эта конспирация. Но вы сперва попробуйте убейте, а потом будете говорить.

— Туда не ходи ни под каким видом. Езжай немедленно домой. Ты все это время была на даче!

И вложил ей в ладонь сапфир. Пошел к выходу. Надька двинулась за ним — хотя бы дотронуться до плеча, в глаза заглянуть: что же там с тобой случилось?.. В ответ Сева ударил ее таким жестким взглядом, что Надька сразу остановилась, чем немедленно создала затор… А потом, неожиданно для себя, даже села на освободившееся местечко.

Сева вышел, ни одним, даже малейшим движением не показав, что между ними есть ниточка. Сколь могла видеть, Надька смотрела, как он пропадает в бесконечной московской толпе.

«Ну вот, началось, — подумала она, — началось! Неужели потом будет, как с Борисом?!»

* * *

Сева приехал лишь часа через три. Позвонил у калитки. И хотя Надька почти наверняка знала, что это он, все же спросила в переговорник, прежде чем нажать кнопку электрического замка:

— Ты?

— Открывай!

И опять она подумала: «Началось!» Он вошел, Надька сразу увидела — это уж не тот человек, с которым она рассталась сегодня днем.

— Водки, Надь, и поесть… — Сева наконец посмотрел ей в глаза: — И в постель!

— Что там было, Огаревчик?

— Давай после, а?

Еще через полтора часа, когда им наконец удалось отлипнуть друг от друга, когда они лежали расслабленно, лишь Севочкина рука абсолютно невинно покоилась на ее животе (а рука эта и всегда там покоилась, когда они лежали в одной постели), Надька наконец решилась, спросила…

— Я его убил, Надь.

И при этом не дернулся, не напрягся даже. Словно за него говорил кто-то другой.

— Я его застрелил из пистолета…

Смысла не было спрашивать, как и почему у Севы в кармане оказался Борисов пистолет. Она абсолютно не представляла себе мертвого Сурикова. Но продолжала лежать, подчиняясь Севиной неподвижности. Что он сейчас должен был сказать, если б остался прежним? Что-нибудь вроде: «Ты понимаешь ведь — я ведь не мог иначе!» Новый Сева просто начал рассказывать, как было: искал, искал, искал, наконец сообразил про пошлость, нашел, увидел Сурикова, испугался, Леха взял его за ухо, а он вынул пистолет.

— Ты знал, что выстрелишь? — И сама услышала в голосе своем осуждение. Сева промолчал.

— Что же будет дальше, Огаревчик?

— Пожалуйста, не зови меня так! И стал рассказывать, что он сделал потом. Надька слушала его почти со страхом.

— Тебя точно не было в телефонной книге?

— Точно.

— Очень хорошо. Значит, сперва начнут проверять всех очевидных… И наверняка на ком-нибудь застрянут. От этих слов у нее остановилось дыхание.

— Сева…

— Надь, эмоции завтра! Подумай и скажи, все сделано или нет?

Она не могла «эмоции завтра». Лежащий рядом человек понял это.

— Ладно, молчи… Только отвечай на вопросы.

Однако Надька взяла себя в руки.

— Они, Сева, одно могут узнать… Что сегодня к нему приходила женщина.

Иной раз, когда Суриков и Надька занимались любовью, врывался телефонный звонок. И в каком бы ни были они состоянии, Леха обязательно поднимал трубку.

— Ребята, ведь я предупреждал. У меня сегодня баба! Занят!.. До завтра, естественно! А ты сколько в таких случаях занимаешься?

Он и сегодня, конечно, предупредил. Тем более, раз не звонили, как Сева сказал… Тут Надька вдруг почувствовала неудобство: что-то изменилось в мире к худшему… Это Севина рука исчезла с ее живота… Севочка ревновал к убитому им человеку! Ей было радостно, и она ужасалась своей радости…

Не оттого ли Сева и выстрелил в несчастного Сурикова?

— Прошу тебя, кончай. Никакого там «до завтра» и близко не было. Я к нему заходила часа на два. Причем полтора мы проводили за столом!

— Замолчи… пожалуйста!

Она и сама поняла, что сморозила: два часа минус полтора — все равно тридцать минут остается!

И Надька взяла единственно возможный сейчас тон:

— Хватит, Сева! Давай о деле.

— Да, — ответил он после долгой паузы, — хорошо, ты права.

Рука его снова была на ее животе, но теперь уже вовсе не покоилась.

— Сева, не надо. Ну, Се-ва! Ну, Севочка…

Пустые хлопоты.

Разговор прервался еще примерно на час. И, отдыхая после очередной счастливой смерти, Надька думала, объясняла себе, что Сева не зверь какой-нибудь, не подонок, который, убив врага, с наслаждением шворит мягкую самку. Как раз это и есть его шанс как-то оттаять, остаться человеком… Он же просто без меня жить не может!

И нашла наконец единственные слова:

— Там… ты все это сделал… из-за меня? И обняла его, и прижалась. Уж, кажется, за эти недели так отдавалась, что прекраснее невозможно. И вот нашла силы, чтобы еще прекраснее. «Я для тебя столько всего сотворю… если ты захочешь… разрешишь…»

И получила такой невероятный ответ… Ничего в мире не осталось, кроме ее дикого мяуканья да развратнейшего скрипа кровати — вот тебе и вся Галактика… А ведь раньше эта крепко сколоченная кровать в жизни не скрипела! Теперь же выла, как сама Надька, шаталась и, того гляди, готова была рухнуть в преисподнюю.

* * *

— Надь, у тебя ведь есть знакомые, ты можешь доллары продать?

Вот уж какого вопроса она… ну, ни грамма не ожидала!

— Какие, Севочка, доллары?

— Мои две тысячи.

О, Господи! Сколько, веревочка, ни вейся, а конец придет!

— Я здесь два месяца, так?.. И ты же сама тогда говорила, что это на рубли тысяч сто пятьдесят или даже двести. Даже пусть сто — лишь бы сразу. И навсегда отсюда!

Что за день сегодня ужасный? Не успела за Лешу лоб перекрестить, теперь это! Она тихо убрала Севину руку со своего живота. Надо было вылезать из кровати. Надо было сесть на стол и глядеть друг другу в глаза.

Собралась с духом:

— Севочка! У нас нет с тобой никаких двухсот тысяч. «Да и что такое двести тысяч, милый ты мой!» Но об этом она ему скажет позже, когда Сева переварит… эх, сколько ему, бедному, переварить придется! Надька правильно боялась, но все ж несколько излишне, потому что не учла, ее любимый стал другим человеком.

Глава 6

Осень пришла, глубокая осень. Но это в Подмосковье заплаканном. А тут небо по утрам такое ясное, какое в России бывает только на Пасху. А ведь уже Октябрьские на носу, бывший советский праздник.

Он стоял на балконе, дымил первой, самой сладкой сигаретой, которая курится до завтрака, до первой рюмочки. Его любимая тоже проснулась уже — рабыня верная, женщина Востока. Это у них, конечно, поставлено потрясающе — следить за каждым движением хозяина. Сейчас она спокойными ждущими глазами смотрела на Бориса. И так удивительно хорошо ему было. Не надо думать, в каких ты трусах, не надо думать о фигуре своей и живот втягивать.

— Иди сюда, — он сказал. Ему стало зябко на балконе. Хотелось обнять и погреться об нее.

— Сейчас! — она встала, легкая, словно козочка. Одетая только в свою красоту. Побежала в ванную — зубы чистить.

Таджички, на Борисов вкус, были все-таки смугловаты, какие-то они слишком… чугунные. Так он однажды сказал и был очень доволен своим словом. Поэтому в столице Таджикистана Борис нашел себе узбечку, Мэлс Мухаммедовну Юсупову, как было сказано в паспорте, девятнадцати лет от роду… Вернее, конечно, не Борис нашел — ребята привели.

— Просил? Бери, брат, подарок!

Мэлс смотрела на него смеющимися глазами. И как бы тоже говорила ему: «Бери подарок!»

Она чем-то напоминала Надьку — ту, двенадцатилетней давности. Хотя внешне… что между ними могло быть общего? Но когда Борис ее обнимал, вернее, когда он ее сжимал в объятьях, потому что она такая тоненькая была, то на какое-то мгновенье вспоминал Надьку… Или он всегда вспоминал Надьку, когда обнимал красивую женщину?

А московскую «давалочку», которую, кстати, Надька цинканула, он в Москве и оставил. Не из-за Надьки. С московской все было стремно, неспокойно то есть, по-нормальному говоря. Та все придумывала какие-то «сцены у фонтана», все что-то от него хотела. Но это получается: фиг на фиг менять, только время терять. В смысле тогда уж лучше было взять с собой саму Надьку. Она, по крайней мере, родная. И она нервы мотает знакомыми способами, на которые у тебя уже выработаны надежные приемы защиты.

Он кинул московской денежек на подарок и отвалил. Билет ее сдал в кассу, на вырученные средства купил около ресторана пару коньяков по несусветной цене… Да пились оно пилой — все равно деньги были пропащие! В самолете еще пострадал немного, потому что недаром, ох, недаром она получила от Бориса прозвище Давалочка! Но потом выпил, заснул. И проснулся вполне здоровым.

Не надо думать, что в Душанбе он только и делал, что валялся с Мэлсиком да ходил под ее руководством в хорошие подпольные кабаки. Как раз наоборот! Работал, как лошадь. Ведь это он один знал, что все впустую, наркота в прекрасную заграницу не уплывет, а будет гнить здесь. И ее, в конце концов, придется сдать за бесценок… То есть, в смысле, за вполне приличные бабки. Однако за наши, за «деревянные». А это и значит: за бесценок. Ведь с нашего советского кайфарика просто не возьмешь настоящей цены. Потому что он бедный. И сколько он ни грабь, сколько ни воруй, все равно останется бедным… Он даже когда богатый, он все равно бедный!

Но ни о чем подобном не знали ни ребята, поставляющие сырье, ни ребята из лаборатории, которые вдруг наткнулись на секрет изготовления совершенно потрясающего концентрата. Буквально один грамм на тысячу порций шира. И так обидно было Борису, что все это прахом, что все это не в коня корм… И паук-Роба, который держал лапы на нитках, тянущихся из Москвы в Душанбе, не знал о Борисовом предательстве. Они все дико верили Борису… хотя они за ним, конечно, секли: одни — для Робиного спокойствия, другие — для своего собственного. И поэтому Борис обязан был отработать номер на «ять»! Он так и делал.

Но когда работаешь с такой нездешней силой, для нервов нужен полноценный отдых. Йоги, например, умеют расслабляться: воздухом через ноздрю подышал — и полный вперед. Борис тоже это пробовал… когда ему один док в белом халате сказал:

— Вы осторожнее, Борис Николаевич. Вы так сопьетесь.

Но потом понял, что ни хрена он не сопьется и отдых ему подходит только один: хорошая гулянка, хорошая баба, а потом здоровый сон. Да — и еще хорошие жилищные условия.

В Душанбе это все у него было. «Люкс» в три комнаты, в два сортира, с балконом, где запросто можно играть в пинг-понг, с холодильником, где всего навалом, с Мэлсиком, которая очень качественно наладила ему быт… И спьяну думалось иной раз: да какого хрена тебе еще надо? Вот так живи да живи! Но быстро представлял, как ребята узнают об его измене… Эх! Да они…

Поэтому он особенно ценил все, что сейчас имел. Каждое такое вот погожее утро, когда голова слегка потрескивает после вчерашнего. Но ты аккуратно пивка охлажденного, колбаски конской. Потом кофейку, потом в душ с Мэлсиком… Жаль, что это все кончалось. А это действительно кончалось. Причем уже сегодня.

— Мэлс! Ну где ты?!

На этот раз она прибежала мгновенно, нарочно закутанная в его махровый халат — чтобы можно было уместиться вдвоем… успела изучить его прихоти. Распахнула халат, Борис шагнул туда, обнял ее — такую тепленькую, чистую, со смуглой и удивительно гладкой кожей… представительницу желтой расы.

— Как мне клево, Мэлсик!

Он поводил носом по ее пышным чернющим волосам. Мэлс ничего не ответила, лишь крепче прижалась щекою к его груди… Хорошо, что Надька не знает про нее! Вообще бы ее законспирировать, чтоб… Царапнула неприятная мысль: «а ведь я Надьку боюсь! Не могу без нее обходиться, но боюсь… Раньше вроде не боялся…»

— Мэлс, будешь меня ждать?

Хотел добавить: «Я тебя выпишу через два года». Но ведь она не обезьянка — «выписать». И «два года» (столько Борис положил себе на полное обустройство за кордоном) — какой-то слишком определенный срок, может насторожить ребят. Не стоило этого произносить вслух. Борис не был до конца уверен, что Мэлсик на него не стучала. По идее, стучала: такое дело важное — ребятам стремно без полной информации. Потому, сориентировавшись по ходу, он пустил все в сентиментально-расслабленное русло:

— Будешь меня ждать, Мэлс?

Ловко, словно две змеи, ее руки выскользнули из рукавов махрового халата, обняли Бориса за голую спину крепко и слабо, как умеют только тоненькие женщины.

— Мэлс… Какое у тебя имя… непонятное. И восточное, и невосточное.

Она засмеялась сладко, как колокольчик:

— Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин… Так дедушка захотел.

— Коммунист?

— У-у!

Куда там Мэлсику его дождаться. Да и что ей в нем? Хорошие подарочки получила — взаимная благодарность. Да и как ему от Надьки избавиться? Да и надо ли избавляться?! Господи ты, Боже мой, сколько баб за эти годы казались ему родными… А нажил всего два трепака. Родная только Надька!

Значит, сегодня последний день, последняя ночь. А завтра в самолете готовиться к разговору с Робой. И закушать свой литр коньяка. Думать это не помешает.

— Мэлсик, ты как себя чувствуешь?

— Я с тобой себя всегда хорошо чувствую!

— Тогда сведи меня в душ, Мэлс… Первые дни она звала его на «вы». Потом Борис это запретил.

* * *

— Ну давай, покажь орла! — Борис сидел в родной каминной. В одной руке держал вилку с наколотым колбасным кружком, а другую запустил Надьке под кофту. Жест скорее дружеский, родственный, чем любовный. Как-то не решался после Душанбе сразу на нее карабкаться. Хотя Надька выглядела очень неплохо. Опять стала влезать в кожаную юбку, которую он купил ей у югослава. Кулон с сапфиром… памятная штучка. Да и вообще она вся как будто была начинена электричеством… Соскучилась, что ли? Я там Мэлсика уродую, а дома такая баба с голоду умирает!

— Надьк, а может, ну его на фиг, этот видак?

Надька ответила ему странной какой-то, загадочной улыбкой и нажала кнопку «пульта».

Экран замигал, потом вдруг Борис увидел себя! Сидящего за столом, с аппетитом жрущего салат и еще что-то, чего в телевизоре рассмотреть было нельзя. Борис, как и все нормальные люди, никогда не видел себя в телевизоре. Ну, может, раз или два — когда Надька, подкирнув, начала баловаться с камерой. Но у него было абсолютно точное ощущение, что это он собственной персоной!

Вдруг тот, на экране, посмотрел прямо в объектив, то есть получилось прямо Борису в глаза, вытер усы каким-то особым, характерным движением, подмигнул… Борису.

— Тебе надо запомнить этот жест, — сказала Надька.

— С какого это хрена!

— Потому что он его уже обнародовал.

— Что значит?.. — И не успел договорить фразу, потому что Двойник перегнулся через стол к сидящему напротив него плюшевому огромному медведю, купленному лет девять-десять назад — когда они еще думали ребеночка заделать… Итак, он перегнулся через стол и похлопал медведя по загривку. Борис невольно замер — до того было похоже.

«Но неужели я так же ухмыляюсь, как этот жлобяра?!» И понял, что да! Отчего-то ему стало отвратительно от таких успехов Двойника. Сказал небрежно:

— Что-то он у тебя слишком много пьет… мою водку…

— Успокойся, — сказала Надька с каким-то вдруг непонятным отчуждением, — это вода! И выпил он ее столько же, сколько ты за обедом — семь рюмок, у меня заснято!

— Да хрен с ним, пускай бы пил… Чего ты окрысилась? На мгновенье ему словно бы послышалась растерянность в Надькиных глазах. Но тут же исчезла. Как не было. Да, просто не было!

— Ничего я не окрысилась, — сказала Надька уже спокойнее. — Но ведь мне тоже обидно. Стараюсь-стараюсь, а ты даже не похвалишь!

— Елки-палки! — закричал Борис. — Я же тебе подарочек привез! Живенько тащи сюда чемодан.

И подал Надьке серебряные, тусклые от старости бусы с чеканкой. Эту вещь он сумел сторговать у хитрой восточной согнутой в три раза бабки. Причем вовсе не за маленькую сумму! На самом деле бусы стоили много дороже.

Надька, умница, оценила их с одного взгляда. Наклонилась, быстро поцеловала в висок:

— Класс!

— Маловато будет! — ответил Борис репликой из их любимого мультфильма. И полез ее обжимать.

— Погоди! — Надька выставила вперед руки как-то очень решительно. — Поговорить надо. Есть много новостей.

* * *

В принципе ничего смертельного она не сказала. А впрочем — как знать! Все сдвигалось по срокам. Морду ему надо резать немедленно. Причем в больнице.

— Это еще зачем? — спросил он.

— Затем! Одна операция получилась. А вторая — хрен его знает… Чего на рожон-то лезть?

С этим трудно было не согласиться. Да и Борис видел, как Надька мучилась, кромсая Двойника. Но зачем же все-таки сроки менять?

Оказывается, тот круиз, при помощи которого они тихо свалят за рубеж, состоится не в январе, а в середине декабря. Значит, у них немногим больше полутора месяцев. За это время надо привести лицо Бориса в такое состояние, чтоб можно было без риска сфотографировать, забацать новый паспорт. И главное, чтобы потом лицо можно было предъявить вкупе с этой ксивой.

— Чего там, один рейс, что ли?

— Знаешь, я тоже светиться не хотела. Просила на тот, достали на этот…

— Плохо!

— Чем плохо-то?

— Тем! Думаешь, деньги у Робы в кармане лежат. Их же надо доставать, переправить… А там тоже свои сроки, свои обстоятельства…

— По-другому не получается! Если мы с тобой вовремя отсюда не свалили, нам уже никакие деньги не понадобятся!

— Послушай, Надьк, а ты уверена в этом парне? Когда он миллионы увидит…

— Я все буду сечь… Да и ты должен где-то находиться поблизости!

— Что там «поблизости», Надьк! Если Роба хоть полграмма пронюхает… разве я что-то там сумею, даже если буду размахивать своей пукалкой. Риск огромный!

— Вся эта афера — риск!

— Ладно, допустим, взяли. Что дальше-то?

— Ну за кордон пересылаем обычным путем — через Игоря.

Был у них такой милый знакомец, бизнесмен Игорь Ский. Чего-то здесь крутил с лесом и пиломатериалами. С его помощью они переправляли в надежный банк валюту, которая им перепадала. Игорь брал за это десять процентов. Обираловка? А где вы найдете более надежного друга?!

Игорь Ский… Был он в свое время Успенский Иван Сергеич, не то Никольский Иван Василич, не то… Имя свое потерял, зато неплохое место приобрел. Многие уверены, что это более чем равноценный обмен!

— Ну с деньгами, допустим, какая-то ситуация прорисовывается… А как мы этого устраним?

Прежде чем ответить, Надька подошла к двери. Подошла она, что называется, с понтом: никого не было в темном коридоре. Это Надька знала наверняка. Сева сидел в отведенной ему комнате и учил английский язык по лингафонному курсу. Делал он это, чтобы вообще не слышать в доме присутствия Бориса.

— Сева! Я тебе обещаю! Завтра-послезавтра его тут не будет!

— Хорошо. А эти две ночи?..

— Знаешь что, не дури! Это во-первых… И ты же прекрасно знаешь, что у меня «краски».

Итак, она выглянула в коридор с понтом. Плотно притворила дверь:

— Я думаю так! Однажды вечером…

— Что это за «однажды»?

— Ну, в удобный нам день… Ты звонишь Робе и просишь его завтра непременно приехать. Зачем — не телефонный разговор. В этот же вечер мы убиваем Двойника. Устраиваем в даче шурум-бурум. Роба приезжает, видит тебя мертвого…

— Он сам не поедет.

— Ну еще лучше — пусть кто-то из его людей: больше испугу!

— А ты где в это время?

— Нигде! Я за недели две отправлю из какого-нибудь Ростова ему письмо, что «прощайте, я на вас зла не держу. Что между нами было — забыто».

— Почему из Ростова?

— Да я условно! Пошлю письмо оттуда, куда смогу купить билет в два конца и без очереди.

— Ладно… в принципе годится. А как мы будем этого твоего?.. — В его голосе появилось что-то вроде испуга.

— Из пистолета, в затылок.

— До чего ты все продумала!

Надька не ответила, изображая гордость и досаду.

— А кто будет, прошу пардону, это самое «в затылок»?..

— Ну не я же! — она крикнула. И увидела, что Борис боится. Вот странно. Сева не испугался, когда пришлось, а этот заранее боится!

— Неужели ты разрешишь… делать мне?!

— Я не по этой части, Надьк, — сказал он с какой-то странной презрительной усмешкой. — Я совершенно не по этой!

Сперва Надька подумала, он над собой усмехается, над своей трусостью. А потом поняла: ей, убийце, и ее дружку, убийце, усмехнулась в лицо сама судьба.

* * *

Поднялся он хмурее хмурого. Выпил кофе — не помогло. А в таких ситуациях кофе никогда не помогает. В Душанбе он, как ни верти, с алкоголем напозволялся. По утрам, чтоб не страдать, глушил похмелюгу тем же средством, от которого заболел. Теперь начинался откат. И если не пить дальше, — пить дальше он не мог, — несколько дней будет эта хмурь, а потом головная боль.

Надьке, естественно, объяснять настоящую причину не хотелось. И на вопрос: «Ты чего?» он просто огрызнулся — грубо, от души.

— Да что с тобой с утра пораньше-то?

— Ни хрена! Месяц отсутствовал, приезжаю — меня встречают с красными флагами!

Надька рассмеялась с таким видом, словно выиграла у него какой-то спор.

— Что же я теперь могу поделать? Это женская физиология. Так что не глупи!

— Ладно. Потолковали и хватит. Давай сюда ученика своего.

Он все не мог решить для себя, как этого чучалу называть. По совершенно неизвестной причине Борис чувствовал к нему самую нормальную ненависть. Кажется, вот он войдет сейчас, придушил бы! С огромным трудом, продравшись сквозь свою похмельную болезнь, взял душу под уздцы:

— Ну давай-давай, веди… Он встал, я надеюсь? Надька ничего не ответила, вышла из комнаты. А когда через минуту вернулась вместе с Двойником, ненависть в Борисе зажглась с новой силой.

Здесь надо заметить, что и Огарев испытывал к своему… Двойнику то же чувство. И он тоже с огромным трудом сумел пробиться к душе своей, чтобы взять ее под уздцы.

Несколько секунд они глядели друг на друга, не в силах начать. Потом ими овладело чувство, похожее на стыд. «А ведь он смотрит на меня, как тупой бык, и не догадывается, что я с ним сделаю всего через две недели! — Так думал каждый из них. — Чего ж мне его ненавидеть! Если б я имел возможность, я бы его, наверное, пожалел!»

— Здравствуй! — сказал наконец Борис. Севе не хотелось обращаться к нему на «вы». А на «ты» он не имел права. И просто кивнул в ответ.

— Знаешь, кто такой Роберт?.. Вот и молодец. Сейчас будешь говорить с ним по телефону. В качестве экзаменовки…

Невольно он старался унизить Двойника. И это надо было прекратить к чертовой матери!

— Про дела в Душанбе тебе известно?

Здесь Севе, по логике, следовало опустить глаза. Еще бы: ведь шеф занимается наркобизнесом, а скромному библиотекарю… Ну и тому подобное… И он заставил себя, опустил:

— Да, в общем известно…

— Известно! — сказала Надька твердо.

— Вот и отлично. Запомни имена. Ребята по сырью, местные: Карим и Мухаммед. Ребята из лаборатории: Марк, Володя, Саня. Называю их по степени значимости… Повтори.

— Карим, Мухаммед, Марк, Володя, Саня.

— Хорошо! Теперь давай, говори… В смысле тренировка будет — якобы ты разговариваешь. А я тебе буду задавать вопросы от Роберта.

Но задавать вопросы не понадобилось. Двойник сделал то, чего Борис никак не ожидал. И Надька, кстати, тоже.

— Это… Роба! — вдруг заговорил он совершенно натуральным Борисовым голосом. — Такая пофигень… буквально туши свет!

Надька расхохоталась, а Борис сжал кулаки.

— Поехал этот, как его… вещий Олег. Ну, думает, суки-падаль, я вам отомщу!

— Ты что?! — заорал Борис. Если морду раскровянить этому подонку он не имел права, то закатать по печени вполне и вполне.

— Просто из психологии известно, — спокойно сказал Двойник, — что «заигрывать» какой-нибудь текст опасно. Я же не профессиональный актер, понимаете? Поэтому для достоверности мне очень нужна именно импровизация… А сейчас я показал стиль, как Борис Николаевич мог бы рассказывать «Песнь о вещем Олеге».

От растерянности Борис похватал воздуха, словно рыба. Во время этой длинной речи у него ни разу не было возможности оборвать Двойника. Тот говорил абсолютно неизвестные Борису вещи, никогда не употребляемые им слова… Наконец оклемался по возможности:

— Ты не умничай. Делай, что тебе говорят!

— Да пусть как хочет, Борис… если ему так проще!

Впервые… да, именно впервые за все их совместное существование Надька при постороннем была не на стороне Бориса! Он не сумел этого себе сформулировать. Потому что их взаимная и неукоснительная поддержка друг друга не была скреплена каким-то специальным договором. Это у них само собой разумелось изначально — у двух прирожденных мафиози. Теперь Борис почувствовал, что с ним сотворили какую-то жуткую пакость. С удивлением он посмотрел на свою жену.

Надька яснее поняла, на чем сейчас прокололась. Само собою, отныне и вовеки она была на стороне Севы. А Бориса она не то чтобы предала — это слишком высокие понятия. Она его просто отбросила, как ненужное… Наверно, поэтому в мире подобных людей говорят не «убить», а «ликвидировать» — слышите разницу?

Надька, между тем, мгновенно опомнилась — ведь надо было играть роль:

— Ты же рядом будешь, Борис. В случае если ляпнет, сразу отнимешь трубку.

В принципе это было правильно. Борис уходил в больницу, значит, Двойнику предстояло тянуть несколько важных разговоров и встреч. Надо, чтоб в нем была хорошая подкачка уверенности.

— Ладно, — кивнул он Надьке, — делай. Надька набрала номер Сермана, включила специальный динамик — теперь в комнате можно было слышать каждое слово, произнесенное Робертом. Два раза пропел длинный гудок.

— Хеллоу!

— Роба! — спокойно, без паузы сказал Двойник. — Привет!

— Боб Николаевич! — слышно было, что Серман улыбается. — Как съездил?

— Очень нормально.

— Когда вернулся?

— Вечером вчера.

— Надька где?

— В манде!

— Боря…

— Ну, извини, забыл, ты же у нас культурный! Приехала на полчаса, повертела… хвостом и увалила.

— А что девочка твоя?

В этот момент Огарев получил стремительный взгляд от своего Двойника и понял: тот просил быть аккуратнее. Так странно было спасать человека, которого ты собираешься угробить!

— Старик, это не телефонный разговор! — И заржал диким голосом, пародируя Борисово довольство собой… Нет, не то, не то. По-другому надо. Прервал свой хохот хамский. — Ты, Роба, думаешь я там отдыхал, что ли?!

Надька услышала это проявление «мужской солидарности». Показала Севе глазами: не будь дураком — Роба это все просекает лучше нас с тобой! И действительно, какое-то напряжение, сомнение какое-то послышалось в голосе эстонско-американского корреспондента:

— Когда повидаемся, старик?

— Когда скажешь! Соскучился дико!

Это были неплохие слова; они сбивали с толку тех гебистов или ментов, которые могли сейчас подслушивать их разговор. Серман, по идее, должен был понять и одобрить Борисову хитрость.

— Мне, кстати, Харитонов Юрка звонил… Стекло ветровое для «Вольвы» сделал… — И дальше тем же глуповатым, ничего не значащим тоном нес глуповатые, ничего не значащие вещи.

Но можно было поклясться, что Серман на том конце провода замер, ведь «Харитонов Юрка» было обозначением тех придуманных Борисом людей из мэрии, которые якобы готовы были протолкнуть их груз через границу.

— Я с ним встречаюсь в районе двенадцати. Потом могу к тебе подскочить… Как насчет часа дня?

— Идет! Жду.

Двойник положил трубку, откинулся в кресле — устал. Да и не мудрено устать! Но отлично отработал. С некоторой суетней, но отлично! Надька так вся и светилась гордостью за свое произведение искусства… И вдруг понял, заметил Борис: Надька на него не глядела. А ведь должна была бы глядеть — чтоб получить «поощрение от вышестоящей инстанции». Однако она так радовалась неприятно… словно Бориса вообще не существовало!

Да хреновина это. Показалось!

А все равно он ощутил вдруг свою удивительную ненужность. Эта кукла говорящая плюс Надька — хорош, больше никто и не надобен!

Придет же в голову такая ерундовина!

Пока он думал это и потом успокаивал себя, Надька, так и не взглянув на него «получить поощрение», ушла из комнаты собирать вещи для больницы. Борис остался вдвоем с… этим. И неожиданно для себя ощутил неловкость… Во, чушь собачья! Он же — мой нанятый работник, слуга. Он у меня корм из рук получает!.. Однако ощущал в себе это нелепое чувство — неловкость.

— Ты машину водишь? — спросил он как-то слишком отрывисто.

— Надежда научила…

— Покажешь!

Сева кивнул.

Пауза проползла между ними невидимой черной кошкой. В принципе-то Борис интересовался правильно. Сам он, как считалось, водил машину классно, и Двойника могли заподозрить по этой, в сущности говоря, мелочи… Но как-то не ладился разговор, скользил. Вернее всего, потому, что в Двойнике чувствовалась какая-то неприятная независимость… Подумаешь, Райкин нашелся! Да кому бы ты нужен был, попугай, если б не существовало меня!

А Двойник держался так, словно кому-то был нужен и без Бориса. И причем не то чтобы он хотел перед Борисом погордиться или позлить его. Нет, Двойник даже, скорее, хотел бы это скрыть. Но просто оно сидело у него внутри.

Надька вошла в комнату, сразу услышала повисшую опасную паузу. Глянула на Севочку, на Бориса. Принялась срочно латать ситуацию:

— Тебе какую пижаму? Испанскую или фламандскую? Такие слова, несомненно, поднимали Борисов престиж прежде всего… в его собственных глазах.

— Да клади обе, — сказал он лениво, — я теперь что-то потею ночами…

И Надьке стало неловко за своего… мужа, ведь не говорят о таких вещах в приличных компаниях. Однако пересилила себя:

— Я тебе положу и домашний «Адидас», и уличный.

— А кто носит «Адидас», тому любая девка даст! Сам понял, что зря это бабахнул, что невольно старается работать на Двойника.

— Немного еды положи хорошей, консервиков. Потом вискаря, пива и джин — мало ли там кого из врачей угостить придется… У меня отдельная палата?

— Конечно! — ответила Надежда с надлежащей четкостью.

И Борис, наконец, почувствовал себя комфортно, мог распустить хвост… А что у него было в жизни интересов-то? Деньги заработать, да вот похвалиться… Ну, выпить еще. Об этом подумал Огарев и как бы пожалел Двойника. Постарался изобразить на лице восхищение и зависть такими и прочими возможностями своего хозяина. Почувствовал, что получается плохо, и поскорее отвернулся к окну.

И снова Надька услышала опасность, почти вбежала в каминную.

— Все! Поехали!

Едва выбрались из поселка, где Бориса, конечно, знали слишком многие, он остановил машину, бросил Двойнику:

— Ну-ка садись за руль!

Двойник вполне прилично тронулся с места. Но дальше сразу стало видно, что едет он слишком осторожно, слишком «неопытно». Как это ни покажется странным, именно такие вот и попадают в дорожные неприятности… И подумав это, Борис невольно обрадовался, но тут же одернул себя — ведь от Двойника слишком многое сейчас зависело. Так что, наоборот, дай Бог ему здоровья… до поры, до времени.

— Спокойнее! — сказал он Двойнику. — Слышь, чего говорю: спокойнее! Ты на дороге должен быть король, понятно? Тем более едешь на такой послушной машине… А ну-ка вылезай, — и снова сам сел за руль. — Следи! — Поехал стремительно и в то же время плавно — так сокол, наверное, падает с небес на какую-нибудь зазевавшуюся дурочку. — Учись, пока я жив!

Слова эти чуть не заставили Севу вздрогнуть.

У подъезда к Москве Борис снова остановил машину:

— Давай, Надька, теперь твоя очередь. Волоки меня в больницу… там у тебя все схвачено?

Надька в ответ лишь покачала головой: задает какие-то дурацкие вопросы, что она, как говорится, первый день замужем? Борис кивнул, улыбнулся: мол, извиняй, запарился. Потом бросил Двойнику:

— А ты погуляй пока, через час она тебя подберет в начале старого Арбата со стороны Смоляги. Понял?.. Смысл разговора с Робертом тебе ясен, так? Ну тогда будь здоров!

Ему еще хоть немного хотелось побыть с Надькой вдвоем… Редко у него в последние годы возникало такое желание. И вот появилось… из-за Двойника…

Надька тронула машину. Борис смотрел на ее такой внимательный, чисто бабский профиль. За рулем Надька вовсе не выглядела прожженной, все испытавшей бабой. Борис приобнял ее за плечи:

— Опасные времена! А мы все равно прорвемся, точно, Надьк?

Именно в эту минуту она абсолютно пронзительно почувствовала свое предательство и пожалела о нем.

Но возвращаться было уже слишком далеко!

* * *

— Останови, пожалуйста.

Остановил.

— И… ты в самом деле слишком осторожно водишь. На него совсем не похоже.

Сева глянул с удивлением. Надька опустила глаза.

Это была середина дня, октябрь, шоссе абсолютно пустое в оба конца и прямое, как полет стрелы.

— Что-то случилось, Надя?

Он так говорил это слово «Надя», как не говорил никто никогда в ее жизни — ни мать, ни даже бабушка Груша, родная Аграфена Ивановна.

— Ничего не случилось. Хочу в лесу походить.

— Ты… плохо себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Не комфортно?

Это слово, как и многие другие подобные слова, которые никогда не употреблял Борис, как и многие поступки, жесты, улыбки, вошедшие в ее жизнь, говорили о том, что шла новая эра ее существования. И если Надька смела думать, что она хотя б на малый кусочек управляет этой новой своей жизнью, она сильно ошибалась!

Ее никто ни о чем не спрашивал. Как ветер не спрашивает мельницу, махать ей руками или нет… И само это странное сравнение тридцатилетней женщины с мельницей было тоже абсолютно дико для прежней Надьки, чуждо ей. Теперь оно вылетело вполне само собой, словно бы всю жизнь принадлежало ее душе.

С шоссе она спустилась на живую землю, пошла через серо-желтое жнивье к лесу. Вошла в него. И стало казаться, это не она идет, а деревья двигаются ей навстречу. Они то прятали солнце в своих перепутанных руках, то бросали его Надьке прямо в лицо… Так бывает только в конце октября и только у нас в Подмосковье. Вчера была непогода и конец всему. А сегодня просто невозможно было и представить вчерашнее, такое солнце царствовало, пусть нежаркое, зато на всем свете!

Надька оглянулась. Сева не пошел за нею, сидел, положив руки на руль, будто всю жизнь водил ее машину… Как же это получилось, что она сперва соглашалась с ним, а потом думала. Сева: «Будет так!» Она сразу лапки кверху. А ведь этими лапками Надька за свою жизнь столько всего…

Не сказать, что Сева очень просто пережил признание о том, зачем Борису и ей понадобился Двойник. Молчал, смотрел в свою рюмку, до которой, кажется, так и не дотронулся за целый вечер.

— Сева…

— Помолчи! — И после долгой-долгой паузы добавил: — Пожалуйста…

— Севочка…

— Надь, уйди куда-нибудь. Мне очень надо подумать!

Она пошла в кабинет, который никогда не служил Борису для действительной цели — работать, а был курительной или «выпивальной». Здесь, уединившись с гостями-мужчинами, он смотрел порнушку, для чего стоял видак и рядом полочка с соответствующими кассетами… Надька села на диван, но не стала включать порно… Не то чтоб она неодобрительно относилась к этим фильмам, как раз нет; иногда очень полезно бывает продрать душу с наждачком. Но ведь это был тот самый вечер — Суриков Леша… погиб. Надька просто думала, вспоминала, и какие перед нею разворачивались видеофильмы, о том никто никогда не узнает!

В другое время она б не пощадила и любимейшего Севу — никому нельзя заставлять ее ждать так долго. Но ведь и для Севы (особенно для Севы!) это был очень непростой вечер. Первый — и дай Бог, что единственный, — в его жизни. Сперва сам человека убил, а потом узнал, что его растили и холили, как боровка ко дню Сталинской конституции. И она терпеливо смотрела видеоклипы своей памяти, приговаривая: «Ничего, ничего, пусть попереживает…»

И вдруг услышала его спокойный, чуть ли не деловой голос:

— Надя! Пойди сюда!

На лице его не было ни злобы, ни мстительного презрения. Одна только деловитость… Сегодня днем она убедилась, что Сева, если понадобится, сможет действовать решительно, находчиво. Сейчас ей предстояло узнать, что он умеет находчиво… думать.

— Первое, Надя! Я не верю в наш побег! — Так он начал, словно диктовал ей приказ.

— И почему ж, интересно, ты не веришь? — спросила она с легкой, так сказать, щадящей иронией; ведь это был все же любимый Севочка. Однако и ему не худо знать, что коли уж они с Борисом что-то решили, это обсуждению не подлежит!

— Ну?.. Какие твои доказательства-то?

Доказательств у него никаких не было. Только рассуждения. Однако над ними трудно было не призадуматься. Слишком велика сумма, считал Сева, чтобы их просто так поискать-поискать немного и оставить в покое. Нет! Их, будут разыскивать хоть сто лет. И кстати, чем дольше не найдут, тем больнее придумают потом смерть. И тем страшнее — с каждым днем, с каждым месяцем — им будет жить, ждать смерти.

— Знаешь, чем это кончится в результате? Мы сопьемся!

— Ты? — Она попробовала состроить недоверчивую улыбку.

— Именно я!.. Любви не будет. Ты понимаешь?.. Зачем тогда эти чертовы деньги?!

Наверное, и они с Борисом, втайне друг от друга, а может, и втайне от себя, думали что-то подобное. Вернее, не позволяли себе ни о чем подобном думать! Выхода-то нет другого — чего ж нервы заранее трепать!

— Сев, зачем ты мне это все дуешь в уши? Ты представляешь, какая нами уже запущена машина? Сколько фирма средств вложила! Если мы сейчас начнем отрабатывать назад…

— Зачем же назад? Надо «отрабатывать» вперед.

— Не понимаю.

— Надо искать выход.

— Не понимаю, Сева!

— Надо, говорю, найти способ, как вывезти эти наркотики.

— Да такого способа не существует, умный! Действительно, все человечество ломает голову, как наколоть таможню, а он тут…

— Не существует, Сева! Ты сначала попробуй покакай на потолок, а потом это самое, ладно?

Чувствовала, что говорит плохо, пошло, как не позволяла себе говорить с Севочкой. Прежде всего, чтобы не потеряться в его глазах. Но сейчас было слишком не до того!

Они обменялись тяжелыми взглядами. Так, пожалуй, лишь могут смотреть друг на друга… враги!

— На потолок, моя дорогая, если тебе это необходимо, может покакать муха… Понимаешь, надо просто стать мухой. Так что теоретически выход есть!

— Ну и где же он?

— Только ты не кричи, хорошо? И ступай туда, откуда пришла. Мне нужно подумать еще. Я позову тебя часа через два.

Времени, между тем, было уже около двенадцати. Впервые за все эти дни Надька со страхом поняла, что ляжет спать одна. Умылась, почистила зубы, переоделась в самую обольстительную свою ночнушку. Посмотрела в зеркало на себя… Какая там, на фиг, обольстительность! Бросилась назад в каминную:

— Севочка!.. Может, тебе чего покушать или кофейку? Он сидел, уставившись в угасающие угли. Даже не повернул головы:

— Нет… Спасибо… Погоди!

Надька чувствовала себя побитой собакой… Началось, все-таки началось!

— И прошу тебя, только не спи. Еще надо будет поговорить.

— Да где уж мне уснуть без тебя! Тогда наконец он оторвал глаза от проклятых углей, увидел ее в стриптизном наряде:

— Наденька!.. Очень прошу тебя, уйди!

И тогда она расхохоталась с радостной наглостью: любил, любил, жить без нее не мог. И все, что делал, над чем мучился, было для нее, для Надьки, — самой привлекательной бабы в мире!

Абсолютно не знала, чем ей заняться… Взяла ацетон, лаки, миску с теплой мыльной водичкой, стала тщательнейше приводить в порядок ногти. Это в первом-то часу ночи и после такого ужасного дня… Рехнуться можно! Но ведь она и была рехнутая. Бросила Бориса, поломала всю жизнь… Наделала делов. И Бог его знает, что еще ей предстояло наделать!

Час прошел, вдруг она услышала:

— Надя! Надя!

Она поспешила в каминную. Сева схватил ее за плечи, силой усадил в кресло:

— Ты меня только не перебивай! Сможет твой Игорь Ский отправить в Америку несколько ящиков шампанского? Так примерно десять?.. Должен смочь!

В общих чертах его план был таков. Игорь покупает в магазине десять ящиков «Советского шампанского». Якобы у него свадьба дочери, или юбилей дедушки, или что угодно. Он, бывший русский, хочет праздновать по-русски и с русским шампанским. В эти или в другие бутылки они наливают растворенный наркотик. «Героин там ваш любимый или морфий — что получится», — небрежно сказал Сева. А Надька сразу подумала: концентрат! Концентрат, изобретенный Мариком и его шайкой…

Бутылки, продолжал Сева, сперва герметически закупоривают, например, с помощью сургуча. Потом сверху надевают пробки. На таможне Игорь представляет чек и разрешение на вывоз.

— Он не согласится, Сева!

— За миллион долларов согласится!

Таможню обмануть с официальным разрешением будет… нелегко, но проще. (Так, например, на их глазах уронить ящик с настоящим шампанским.) Сразу же после благополучной отправки — сто тысяч Роберту. Таким образом, у них остается девятьсот. Но не девятьсот на самом деле, а несколько меньше. Потому что тысяч двести… рублей надо дать профессиональной закупорщице бутылок с завода шампанских вин, чтобы молчала всю жизнь и даже дольше. Еще надо нанять квартиру, где они будут разливать концентрат по бутылкам. Квартиру надо снять тысяч за 10―15, заплатить месяца за три вперед — чтобы тоже помалкивали… Обязанности: Надька убалтывает Ския, Сева «делает» квартиру, закупорщицу, связывается со Средней Азией, чтобы они гнали товар.

— Сев, ты… думаешь, это можно?

— Обязательно! Еще сто тысяч долларов Борису. И, имея семьсот, едем отсюда… Ну? Что ты теперь собираешься делать? Возражать? Соглашаться?

Надька молчала.

* * *

Промолчала, да. А потом согласилась. Потому что Сева был прав. Их станут искать. И найдут. И пока будут искать — те полгода, а может, два года, они изведутся, возненавидят друг друга. Значит, надо делать, как он говорит, кидаться в новую авантюру. И опять все срочно, тайно, все с вынутым языком.

Но в большей степени Надька согласилась потому, что боялась ссор. Наверное, она так погибнуть не боялась, как боялась ссор. Баба я, она думала, баба — что с меня взять! Меняюсь в зависимости от мужиков… Борис был будто бы жесткий, а, по правде, шел у нее на поводу. Сева наоборот: снаружи такой мягкий — что ты! Резкое слово от него… это я не знаю, как человека надо разозлить. А внутри — господин!

До приезда Бориса оставалось пять дней. Она отправилась к Игорю Скию. Думала, крутила-перекручивала, как повести разговор. Сева тут ей помочь не мог: он этого русского мистера абсолютно не знал. А ведь от разговора зависело все: согласится — можно рвать когти дальше, не согласится — второго такого человека нет!

Надька знала, конечно, что отчасти нравится Скию, и он бы очень даже не возражал с нею не только поваляться, но и завести какие-то более глубокие отношения. В принципе мужика можно понять. Живет один, дела у фирмы идут неблестяще, потому что с так называемыми советскими партнерами — это же не бизнес, а сплошное горе. А вложился он в Россию не очень уж большим своим, но всем капиталом. Вложился в начале перестройки — казалось, выгодно… Оно и есть выгодно. Но слишком все делалось не по-американски. А прямее говоря, слишком все делалось через задницу!

И вот живет в Москве такой бизнесмен, занятой человек, тоскует по вечерам в уютной трехкомнатной квартире. На какие-то серьезные длинные похождения у него просто здоровья не хватает. Значит, что? ССП — скорая сексуальная помощь. Но ведь шлюхи, несмотря на их кажущееся разнообразие, все очень однотипны и очень определенны. Что бы там ни писали нам в романе «Интердевочка» об их глубоких натурах, шлюха, она и есть шлюха.

Нормальному человеку это скоро надоедает. И тогда невольно обращаешь внимание на женщин с достоинством, со спокойным, умным взглядом… Они, кстати сказать, так и познакомились… Впрочем, это слишком длинная история, и не стоит ее сюда приплетать. Но так или иначе его порыв, пятидесятилетнего с хвостиком, положительного человека, был воспринят Надькой благосклонно, однако с излишней корректностью. Они благополучно проскочили тот момент отношений, когда нужно было лечь в постель, и, что называется, остались хорошими друзьями, но с тайной. Борис, который абсолютно не сек этих тонкостей, считал Игоря своим приятелем и деловым партнером. Потому что, несмотря на все вышеизложенное, Ский переводил на Запад по своим безопасным каналам Борисову валюту исключительно за десять процентов комиссионных.

Она услала Севу по «шампанским делам», в мелочах Севочка оставался исключительно прост, и обвести его вокруг пальца не составляло никакого труда. Примерно через час явился Ский. Он, конечно, понимал, что это будет чисто деловая встреча, однако привез совершенно зашибенский букет, и сам был, извините за банальность, «элегантен, как рояль».

— Игорь, милый, мне нужно с вами поговорить — строго антр ну. Точнее, мне нужен ваш деловой совет.

И дальше после его абсолютнейших заверений и тому подобного она ему «подвесила фонарь» про десять ящиков шампанского. Зачем, кому, почему, она знать не знает. Предложили очень хорошие деньги.

— Сколько? — живо поинтересовался Ский. Надька несколько напряглась. Игорь в ответ улыбнулся и покачал головой:

— Я лишь к тому, что по сумме, которую заработаете вы, можно судить о том, сколько заработают они. И отсюда можно судить, что будет в этих бутылках… из-под шампанского.

Вот так он ее раскатал в первые три минуты. Но в глазах его светилась преданность… А впрочем, может, и не светилась. Но ведь у Надьки не было другого выхода!

— На расходы и на наш с Борисом гонорар они выделяют два миллиона неподотчетных… Два миллиона долларов.

Лицо Игоря сильно изменилось:

— Это очень опасное дело!

— Милый Ский! Поймите! У меня просто не будет другого подобного шанса. Акция эта сугубо одноразовая… Вы согласны в этом участвовать?

— Нет!

— За миллион долларов.

Ский сделался красный, как после парилки. Усмехнулся каким-то удивительно плебейским образом. Сам почувствовал это… «Господи, — подумала Надька, — до чего ж деньги сильнее человека!»

— А сколько вы сами надеетесь заработать на этом?

— Тысяч семьсот.

— А они?

— Игорь, я не знаю. Но уверена, больше этой суммы они нам не дадут.

— Нам?!

— Ну, конечно. Вы ведь согласны?

— Нет… Дайте мне хотя бы подумать несколько дней.

— Да ведь ваши размышления ничего не прибавят! Игорь! Вы же это знаете лучше меня.

Очень верно сказал один, ныне уже расстрелянный, советский мафиози: «Если человека нельзя купить за большие деньги, то его можно купить за очень большие деньги!»

Затем они без дальнейшего ломания стали обсуждать подробности, к которым Ский, как человек по-настоящему деловой, отнесся чрезвычайно серьезно: начинать, так начинать. В частности, ему понравилась идея с семейным праздником. Ровно полвека с тех пор, как их семья оказалась в Америке.

— Неужели правда?! — изумилась Надька. Ский рассмеялся в ответ. И ей подумалось, что, может, она зря в свое время не закрутила с ним короткую историю… А с другой стороны, тоже хорошая собака, слупил ни за что миллион… Влюбленный!

Но странно — Надька думала об этом без всякой злобы. Таковы были условия игры. Их надо принимать. Или совсем не браться за дело.

— Вы так легко согласились, Игорь! — Надька улыбнулась ему.

— Хм! Мне кажется, я слышу в вашем голосе осуждение?

— Ладно вам! Не пугайте!

— Вы, Надин, авантюристка… Конечно, в самом хорошем смысле слова. И невольно окружаете себя авантюристами… Даже люди такого спокойного склада, как ваш покорный слуга, и те находят в себе соответствующие струны.

— Да вы, мой дорогой, главный авантюрист и есть! После этой короткой «переменки» они снова принялись за дело, то есть продолжили обговаривать детали. Например, Ский предложил не десять ящиков, а двенадцать — дюжина дюжин (поскольку в ящике двенадцать бутылок). Так, считал Ский, будет более по-русски, более традиционно… Если уж играть тоску по Родине, пусть все бьет в одну точку.

Не очень стесняясь, Игорь подробно стал интересоваться, когда и каким образом деньги окажутся у него в кармане. Надька считала: в тот момент, когда станет известно, что шампанское дошло до американского «потребителя». Ский требовал денег раньше; он собирался сам везти бутылки домой, раз уж «надвигался семейный праздник».

— Но это для меня слишком большой риск, Игорь! А если шампанское застрянет на таможне?.. Знаете, чем я отвечаю за деньги?!

— Девочка моя! Если бутылки застрянут… уверяю вас, нам будет совсем не до проклятых миллионов!

Через несколько дней он позвонил сам:

— Надин! Помните, вы обещали мне шампанское?.. Я вам очень благодарен. Но мне нужна эта дюжина срочно!

— Что случилось?

— Случилось хорошее, успокойтесь. У меня в гостях будет префект Южного округа Москвы господин Галямин. Во-первых, он мне обещал помочь с оформлением бумаг. А во-вторых… нам нужно выпить несколько бутылок…

— Да выпейте лучше «Клико» из «Березки». Уверена, он вас правильнее поймет!

— Это я сообразил, Надин. Однако мне хочется, чтобы он видел эти ящики, ву компрене?

— Дней через пять, Игорь! Борис приедет, и мы сразу…

— Да, кстати! Мне нужно коллекционное шампанское! «Абрау-Дюрсо» или «Новый свет».

— Игорь, говорят, что дом вашего дедушки стоял на месте Очаковского завода шампанских вин?

— Надя, прошу вас, не надо шутить!

И от его тона Надьке с ходу стало неуютно.

— Да, причем мне надо шампанское не от спекулянтов, а из магазина, с чеками, с накладной!

— На алкоголь не дают накладных! — сказала Надька сердито.

— Ну… вам лучше знать, в конце концов, это вы советский человек, а не я… И поймите, голубушка, я прошу только самое необходимое!

Конечно, он был прав. Конечно, если уж делать, так делать. Но таким образом появлялась еще одна обуза. Преодолимая, конечно. Но их столько висело!

* * *

Сева по целым дням пропадал в городе. Он занимался сразу тремя делами: искал квартиру, пытался установить контакт с подходящей «затыкальщицей» шампанских бутылок и теперь еще должен был искать сто сорок четыре бутылки коллекционного напитка… Да в принципе — имелось ли столько в Москве?!

Но Сева не думал унывать. Вечером он приезжал бодрый, как после физзарядки. Хохотал, рассказывая о своих временных неудачах. Это все была для него игра. И когда Надька упрекнула его в этом, ответил:

— Ну и что, родная? Я тебе все сделаю. Только относиться к этому всерьез… как-то противно!

— Ага, — Надька сердито кивнула, — противно, как нищему гривна!

— Нет, Надик, раз мы с тобой авантюристы, то значит, люди легкие… поэтому «пораженье от победы ты сам не должен отличать!».

— Глупости, Севочка!

А на следующий день:

— Это невероятно, Надя! Москва — полупустой город. Я наконец нащупал лежбище этих негодяев.

— Кто они?

— А те, которые сидят с ключами от пустых квартир. Такие классические «собаки на сене». Их не интересует ни Ельцин, ни Брежнев. Только деньги!

— Ишь, прокурор нашелся! А тебя что интересует?

— Надя! Меня интересуешь только ты!

— Врунишка! — говорила она, стараясь выпутаться из его объятий. — А семьсот?!

Впрочем, старалась она не очень настойчиво…

— Семьсот, Надечка, — это я тебе приданое добываю. А сам буду жить в твоем доме простым приживалом.

Как говорится, кизди-кизди, интересно слушать… «Приживалом»! Да такого рабовладельца еще земля не рождала!

Было непостижимо, как вырос Сева. Сперва Надька думала, она его учительница. Нет, увы! Она его… случайность. Вот так будет правильно сказать.

— Ну и что же все-таки в результате, Сева? Снял ты квартиру?

— В результате снял! Но за какие деньги, Надя! За шесть тысяч!

— Ты же вообще собирался за пятнадцать!

— Собирался! Но когда дошло до цены… Знаешь, просто не могу платить мерзавцу такие суммы!

— Торговался?

— Как леопард!

— Ну и где в результате квартира?

— Надь, а давай, лучше ты этого не будешь знать? И вообще, ничего.

— Как же это возможно?

— Ну, ты ведь с Борисом в ссоре…

Расстрел, конечно, не расстрел. Но лет по двенадцать им точно закатают — ежели чего.

Потом он объехал с десяток почт, надыбал сургуча.

— Сегодня часика два потренировался — закрываю бутылки идеально: экономно и герметично!

Еще через день он нашел «затыкальщицу»…

— Что ж ты ей сказал, Севочка?

— Ничего, обещал пятьсот рублей за бутылку. Но после моей приемки.

Надька смолчала, но сердце заворочалось неспокойно: вот будь она сама на месте этой бабы… По пятьсот рублей — подозрительно! Можно и в милицию заявить. Сева заметил это ее молчание:

— А помнишь меня?

— Не понимаю.

— Ну, когда ты мне делала предложение… Да еще причем после слезоточивого газа! Ведь я тоже мог — через окно и в милицию… Но почему-то остался!

Дело прошлое, конечно, однако насчет удачного побега — это Сева сильно заблуждался.

И опять он понял ее молчание:

— Хочешь сказать, вы меня стерегли? Так я тоже ее стерегу!

Надька сделала так называемые квадратные глаза. Сева улыбнулся, очень довольный такой реакцией… Мальчишка!

— А я, Надечка, дал ей задатку пятьсот. Говорю, в счет первой закупоренной бутылки. Уверен, что подействует!

— Правильно! — Надька покачала головой. — Смотрю на тебя, Севочка, не могу иной раз понять… Ты откуда это все понимаешь? И с бутылками придумал — как настоящий этот… — Она остановилась, чтобы не говорить обидное для него слово. — Ты как будто хорошую практику имел!..

— Никакой я, Надя, практики не имел, — прищурившись, Сева смотрел на нее. — И как раз блатные ничего такого не сообразили бы, что я сообразил. Я же сочинитель, понимаешь. Ну… писатель то есть. Только неудачливый. Лет двадцать стихи писал, а мне, оказывается, надо было детективы… Сейчас бы, знаешь, какой богатый стал!

— Какой?

Он усмехнулся:

— Да как ты с Борисом…

Надьке неприятно стало от этих слов и усмешки. Поскорее хотела проскочить ситуацию:

— Неужели ты эту бабу так уж прямо на раз и уговорил?

— Конечно, нет! Я ей чего ни скажу, она в ответ: «Боюсь!» Я говорю: тащи проволоки, фольги для завертки, пробок, клея…

— Какого еще клея?

— Вот так, Надя! Чем мы, писатели, и отличаемся от обычных людей! Там же горлышко-то под фольгой клеем специальным обмазано.

— Правильно, Сев, вспомнила… А я и не знала, что ты писатель!

— Я, Надечка, писатель — это точно. Только мои творения читать не рекомендуется! — Сева махнул перед лицом рукой, словно отгонял осу. — В общем чего ей ни скажу, она с ходу: «Боюсь!» Я ей пятьсот даю, она опять: «Боюсь!» Тогда я: «Слушай, кому ты, на фиг, сдалась?!» И выкладываю всю известную мне матерную терминологию… В общем такая сцена отличная получилась — хоть записывай!

Нет, Севочка, она подумала, ты не только писатель! Когда Леху Сурика кончал, ты кем был?.. Эту сцену тоже «хоть записывай»?!

А через два дня приехал из Душанбе Борис, и началось хождение по проволоке, потому что, а вдруг он Игорю позвонит. Тогда просто кранты. А вдруг сам к Роберту поедет — тоже очень плохо. Потому что для общения с Робертом они разработали особый план. Лишнее или неточное слово могло все испортить.

Но обошлось! Уж неизвестно, с помощью какого гипноза она сумела заболтать Бориса: сегодня приехал, назавтра в больницу… Даже не потрахал ни разу! Он, конечно, стал теперь далеко не тот боец, но чтобы вообще не отметиться… Значит, прикажет прийти в больницу. Но здесь врачишки купленные-перекупленные, выручат. Операция на следующее утро. И две недели — никаких… да он и сам не захочет. А потом уж дело сделается. И разговор будет совсем другой!

…Так она рассуждала сама с собой, идя навстречу деревьям, уже обступившим ее слева и справа… А может, это деревья шли ей навстречу?

Наконец остановилась: куда же я, в конце концов? И поскорее пошла назад — к шоссе, к машине.

Сева все так же сидел за рулем. Он смотрел в лес, ожидая ее появления. И он… курил!

— Севочка! Да что же ты делаешь?! — И сердце неприятно ударило: «Началось!»

— Вхожу в образ.

* * *

Он жил внутри детективного романа. И все, что удавалось, было новой сценой, еще пятью страницами, где сразу приходилось писать набело, часто придумывая эпизод прямо за письменным столом.

Нереальность своего бытия Огарев ощутил давно — когда впервые после операции посмотрелся в зеркало и увидел там… не себя! А может, еще раньше, когда ему сообщили, что при желании он сможет зарабатывать по сто тысяч в месяц… Столько он мог бы заработать за десять лет непрерывной, неустанной работы, похожей на работу настенных часов. А может, он почувствовал себя в нереальной обстановке сочиняемого им самим романа, когда понял, что любим этой невероятной женщиной.

Для Огарева всегда важен был момент нравственности. И «не пожелай жены ближнего своего» вовсе не было для него неким абстрактным изречением, как для очень многих читателей этих строк. Огарев так и жил. К тому же — если уж быть абсолютно честным — бывшая супруга вдолбила ему, что он полный кретин во всех отношениях и даже на конкурсе кретинов займет лишь второе место — именно потому, что он кретин.

Надежда открыла Огареву такие горизонты… О! Это очень трудно объяснить — слишком тонкая материя… Когда женщина становится истинно женщиной, когда она ложится в постель не просто потому, что это интересно, запретно и будет потом про что с подружками поговорить, когда она словно бы просыпается для величайшего своего наслаждения, которое все замешано на острой, чисто бабской боли, когда она… да ведь этого до конца ни за что не сформулировать… Словом, я хочу сказать, что того мужчину она с благодарностью запомнит навеки!

Но даже и отдаленно представить невозможно, что испытывает мужчина, когда из него сделают мужчину, когда восхищены его ломовой силой, когда под ним то поют, то плачут, когда… эхе-хе… да это все удесятеряет его могущество, и он готов буквально убить предмет своего обожания — но лишь при помощи одного-единственного оружия…

Но здесь переведем дыхание и остановимся, потому что с течением времени — и часто довольно быстро — это ощущение у слишком многих из нас проходит: то ли по службе нелады, то ли очередная женщина дает тебе понять, что вовсе ты не сперматозавр. И шаг за шагом человек становится обычным неудачником с философскими наклонностями, завсегдатаем винных очередей… У Всеволода Огарева чувство могущества не проходило, а, скорее, наоборот — нарастало, потому что он родился однолюбом, и все женские прелести мира сосредоточились для него в этом влюбленном в него теле, а также потому еще, что он оказался способным сочинителем детективных ситуаций, то есть как раз тем человеком, которого требовали обстоятельства. Да и все это не в восемнадцать лет, а в тридцать пять, когда можно себя трезво оценить и… зауважать!

Человек, видящий в себе неудачника и посредственность, всегда умнее и талантливее самоуверенного петуха. Но петухи (так уж распорядился Господь) обычно бывают куда счастливее и куда чаще добиваются большего.

Огарев стал вдруг именно петухом. И он добивался успехов. Наверное, еще какой-нибудь год назад он бы счел подобные успехи унизительными для себя. Но как же все быстро и диаметрально стало по-иному. Теперь был один критерий — улыбка и слово Надежды.

И Огарев продолжал совершать свои подвиги, все более становясь потенциальным уголовником… И смеялся над собой, когда выметал из головы столь глупые мысли — ведь все это была действительно лишь игра в детектив. Игра, которую в любой момент можно прекратить, явись на то желание или необходимость… Так ему казалось.

* * *

Сидя за рулем столь привычной теперь машинки и ожидая возвращения из леса своей любимой, Огарев с удовольствием вспоминал сегодняшний визит к Роберту. А ведь это не было легкой прогулкой — куда там!

Во-первых, они вдруг поняли с Надеждой, что Огарев никогда этого господина не видел. У них как-то само собой разумелось — мол, тебе дверь открыли:

— Привет, Роберт.

И пошла вода…

А если откроет не Роберт? Если… да мало ли, может, просто случайный гость, может, просто телохранитель!

— Ну, понимаешь, он довольно высокий такой, — принялась описывать Надежда, — здесь вот такие вот залысины…

— Ладно, Надик, разберусь.

Толку от ее описаний все равно никакого не было… Он высадил Надежду у ГУМа, чтоб она послонялась пока по кооперативным точкам, а сам погнал на Кропоткинскую-Пречистенку, нырнул в заросли арбатских переулков. Дом и подъезд к нему Надежда описала с предельной ясностью. Поэтому Роберт, буде он станет наблюдать за ним в окно, вряд ли заметил бы что-то подозрительное. Только если странно робкую езду «Бориса». Ну это, мало ли… Допустим, человек с похмелья.

Набрал нужный код, взбежал на третий этаж… Черт возьми, Борис ни за что бы не стал пешком подниматься!

Немедленно вызвать сюда лифт, хлопнуть дверью… Да? А если он сейчас смотрит на меня в дверной глазок! Постоял на площадке, делая вид, что борется с одышкой, шагнул к роскошно обитой двери, на которую была привинчена латунная солидная табличка: «Роберт Серман, корреспондент газеты „Стар“». А сколько Борис обычно звонков звонит?.. Опять опасность!

Нажал на кнопку пять или шесть раз… Заодно оправдаем и беготню по лестницам.

— Привет, Боб, что такое?

Елки-палки! И гадать не надо, у него же эстонский акцент!

— Привет, Роба… Пива дай!

— Сию минуту, — Роберт отступил, пропуская его, и отправился на кухню: — Иди в кабинет…

Н-да… «в кабинет»! Он остановился в прихожей перед зеркалом. Стал якобы себя разглядывать. Появился Роберт с двумя банками «Туборга».

— Ну? — спросил Сева, поймав в зеркале его взгляд. — Как я выгляжу?

— Нормально… Почему не загорел?

— Работал, как лошадь!

Вслед за Робертом он прошел наконец в кабинет с большим письменным столом, заваленным газетами, на котором уместилась и пишущая машинка, и компактный телефакс. Они сели в кресла за маленький столик, Роберт протянул Севе банку абсолютно ледяного пива:

— А за рулем?

— Кончай ты!

— Ну что там в Душанбе?

Естественно, никаких глубоких подробностей Сева не знал. И поэтому он стал, что называется, «тянуть резину», то есть довольно невнятно бормотать, что все-де нормально, ребята во главе с Мариком колотят работу добросовестно, поднакопилось уже немало добра… И умолкал на полуслове, будто мучаясь и не зная, как подступить к главному. Пива он едва отхлебнул — потому что он просто не любил его. Но это тоже рисовало общую атмосферу волнения и дискомфорта, в которой якобы находился Борис. Наконец Роберт не выдержал:

— Чувствую, что ты очень хочешь, чтобы я спросил:

«Боря, что случилось?» Ну так я спрашиваю!

Огарев опустил голову. Странное раздвоение сейчас присутствовало в нем. Он ликовал, что столь замечательно удается его обман. Но другой своей половиной он был абсолютный Борис и потому искренне трусил из-за того, что придется сейчас сказать шефу.

— Короче так, Роба… — И замолчал, не решаясь произнести.

Но Серман больше не хотел помогать ему, и пауза тянулась.

— В общем это… Деньги нужны быстрее!

Теперь Роберту настал черед услышать, как сердце бьется.

— А что это такое «быстрее»?

— У них обстоятельства изменились! — «Борис» выговорил самое трудное и теперь свой страх старался замаскировать наглостью и отчаянием: — Только не спрашивай, какие обстоятельства. Я тебе не Гавриил Попов!

— Но ты, я полагаю, знаешь…

— Роба! Я что, очень похож на дурака? Нужны деньги! И тогда эти люди готовы наполнить всем, чем мы пожелаем, емкость в семьдесят пять литров.

— Почему «литров»?!

— Потому что таковы обстоятельства… такова тара! Они уперлись друг в друга взглядами. Роберт готов был к извержению всей своей злости.

— Роба… через две недели… Мы слишком далеко зашли. Давай деньги!

И еще раз упредил его взрыв:

— Тебе ничего не поможет, Роба. Если даже ты будешь меня пытать самыми современными методами. Спасут только деньги!

— Но это физически…

— Тогда мы пролетим.

— Ты должен что-то переиграть, Борис!

— Послушай, милый! Я телепаюсь за какие-то сто тысяч. Вся слава, весь успех и, я так понимаю, неплохая премия достанутся тебе. И плюс еще проценты, которые ты у меня крадешь!.. Роберт, пошел ты на хрен, понял! Сделай, в конце концов, что-нибудь экстраординарное!

Роберт внимательно, с удивлением смотрел на него:

— Что случилось, не могу понять… Ты как-то непонятно изменился, Борис…

Огарев быстро побежал назад по своему «монологу». По крайней мере, два прокола лексических: Борис никогда не скажет «крадешь» — только «воруешь», и он явно не употребляет слов «экстраординарное»… Потом эта интонация независимая…

Куда же спасаться? В отчаяние, в усталость… И сказал голосом человека, который устал бояться одной и той же мысли:

— Роберт! Не будем морочить друг другу голову… Когда эти демократические фраера смогут получить деньги?

— Самое удачное — дней через двадцать.

— Такой вариант не проходит. У них очень узкое временное окно!

Черт подери, «временное окно», опять его подводила книжная лексика. Однако на этот раз Роберт не обратил на его слишком «Севины» слова никакого внимания, ибо уже начал отчаянно кумекать.

* * *

Господи, как же ему приходилось крутиться! Если это действительно была лишь игра, то игра излишне сумасшедшая. Два миллиона «зеленых» еще где-то болтались между Нью-Йорком и Москвой, а уже надо было делать всю подготовительную работу. Сегодня они со Скием наметили ехать за шампанским.

Прожив тридцать пять лет, Всеволод Огарев ни разу не общался с подданными Соединенных Штатов Америки. А теперь в течение недели уже второй американец!

Кстати, Игорь Ский жил недалеко от Роберта, тоже в очень респектабельном, по нашим московским меркам, доме, где прежде обретались работники аппарата ЦК, а теперь всякая шушера с деньгами вроде эстрадных звезд, демократических новых чиновников — из тех, кто покрупнее, и несколько квартир занимали деловые иностранцы — для придания всему этому делу лоска.

— Я к Игорю Евгеньевичу из сто двадцать седьмой, — сказал Огарев сидевшей внизу привратнице.

Поднялся на пятый этаж, подошел к нужной двери, занес над звонком палец… Нет, он действительно устал! Потому что опять начинал визит, находясь на самой кромке опасности. И снова, казалось бы, мелочь: этому Игорю, по словам Надежды, около шестидесяти. Не важно, что он выглядит молодцом, — возраст есть возраст. В этой связи как его называет Борис — на «ты» или на «вы»?

Ский открыл дверь — стоял на пороге свеженький, прилизанный, пахнущий заграницей:

— Привет-привет!

— Хэллоу!

— С каких это пор мы стали американцами? — Игорь Евгеньевич удивленно усмехнулся.

А Сева в душе чертыхнулся, опять ничего не ясно.

— Ох, Игорь! Голова кругом…

— Вы, кажется, были в командировке?

Слава Богу, прояснилось.

— Да, пришлось кое-где побывать… А как вы поживаете?

Ский наконец закрыл дверь:

— Мы торопимся?

— Да, лучше времени не терять.

— Тогда я буду сию минуту готов! Выпьете чего-нибудь?

— Спасибо, Игорь. Одевайтесь, пожалуйста!

И опять Ский с некоторым удивлением глянул на него… А как надо было сказать? «Одевайтесь, мать вашу так»? Ничего, привыкнут. И еще будут говорить, что, мол, Борис так изменился к лучшему!

Они подъехали к магазину, который Огареву указали барыги со старого Арбата, — указали, естественно, не задаром… Огарев несколько дергался. Надо было бы сперва заехать сюда одному. Но не получилось в этой мусорной метели дел. Или, еще точнее, он самонадеянно поленился. Потому что был уверен: удача не оставит его.

— Ашота Ильича где можно видеть? — спросил он у продавщицы. Та посмотрела на абсолютно незнакомого мужика. «А вам зачем?» — хотела спросить она недоверчиво и надменно. Однако Огарев взглядом вдавил обратно уже готовые вылететь слова.

— Пройдите, Ашот Ильич у себя. — И подняла крышку прилавка.

Надо сказать, он и «за кулисами» магазина был в первый раз в своей жизни… Бывал, конечно! Когда его вместе с еще кое-какими малоценными работниками библиотеки послали отоварить случайно перепавшие и весьма жалкие заказы… Господи! Когда же это было? Лет четыреста назад? Помнится, он еще возмущался:

— Воля ваша, но я больше ни под каким видом не стану окунаться в эту клоаку!

Теперь он, не торопясь, шел мимо закрытых дверей подсобки. Каждая из них была обита оцинкованным, лоснящимся от избытка ворованного железом. И из-за каждой двери пахло чем-нибудь съестным; селедкой копченой, сыром голландским, мясом лежалым, которое кооператоры не взяли, и теперь его надо срочно выкидывать на прилавок…

«А чегой-то я так размышляю высокомерно? Я разве не из этой же шатии?»

Навстречу попался какой-то хмырь болотный, грузчик на предпоследней стадии спивания:

— Э, друг, где Ильич?

— Да у себя. — И человек этот показал на следующую дверь, ничем, кстати, не отличающуюся от остальных — лоснящихся и оцинкованных.

Огарев уверенно толкнул ее. По правде говоря, не было уверенности. Но кураж был! Уже привычный ему кураж этой бесконечной игры в детектив… Где-то в уголке памяти мелькнул Надеждин нос, чуть сморщенный от улыбки… За столом, заваленным какими-то бумагами серо-коричневого цвета и сплошь исписанными чернильным карандашом, сидел некто с огромным зеленоватого золота перстнем на среднем пальце правой руки, он поднял на Огарева жгучие умные глаза. Он знал, что его будут просить, и хотел скорее выслушать условия. Но не потому, что торопился, — в его облике не было и намека на суету, — а потому лишь, что не любил попусту терять свое время.

— Мне на Арбате посоветовали к вам обратиться. — Сева улыбнулся, давая понять, он сам же первый понимает, что это не рекомендация, а просто чепуха. — Но у меня со временем сложности. И я подумал, неужели мы не договоримся!

Ашот Ильич никак не реагировал и ждал, что будет дальше.

— Мне нужно двенадцать ящиков новосветского шампанского. В крайнем случае «Абрау-Дюрсо».

Он даже не успел сказать про то, что заранее благодарен и тому подобное, человек с перстнем весело расхохотался, словно Огарев сообщил ему новенький анекдот… Да ни хрена у тебя не выйдет с отказом, дружище. Даже не старайся!

— По два доллара за штуку. Итого, чтобы нам не торговаться, триста. За сто сорок четыре бутылки.

Ашот Ильич молча смотрел на него. Так, может быть, искусствовед смотрит на картину, о которой ему предстоит писать рецензию.

— В принципе это нью-йоркская цена, Ашот Ильич.

— Ну, положим!

— А транспортировка! — Эти слова вырвались у него очень искренне, потому что транспортировка действительно стоила миллион!

— Вас, простите… как имя-отчество?

— Всеволод Сергеевич, — совершенно автоматически ответил Огарев.

— А вы на какой машине?

— «Лендровер». — Поскольку они действительно приехали, как выразился Ский, «на моем грузовичке».

Директор вдруг отодвинул тяжелую штору, которая воистину была не легче, чем известный прежним поколениям «железный занавес»… Огарев, у которого было до этого невольное чувство, что он находится в глубоком подземелье, чуть не вздрогнул от ударившего из-за шторы дневного света.

— Вон тот белый перламутр? — спросил Ашот Ильич. Сева увидел их «Лендровер» с желтым, «международным» номером. И «международного» Игоря, скучающего за рулем… Проверяй-проверяй, у нас все в порядке!

Но, оказывается, Ашот Ильич и не думал его проверять. Потому что никого не боялся в этом мире.

— Хорошая модель, — сказал он. — А для наших целей неудачная, маловитая. Придется делать две ездки.

«Потрясающе!»

Огарев расхохотался, словно теперь ему рассказали анекдот. И вынул деньги.

* * *

Он и предполагал увидеть такую квартиру: бедную, чистую, обставленную мебелью из пятидесятых годов. Откуда же он мог это знать? «Настоящий писатель обладает врожденным знанием жизни», как сказал Бог его знает какой, но какой-то хороший критик. Вот и Огарев Всеволод обладал этим врожденным знанием. Да, увы, поздно хватился!

А перед этим он позвонил — звонок не работал. Постучал.

— Кто? — раздалось из-за двери. — Я, тетя Наташ. Она открыла.

— Ну, боитесь?

— Боюсь, Володя!

И оба засмеялись.

Спустились в подъезд. Огарев поставил машину таким образом, чтобы сразу из двери в дверь. И ни номера не рассмотреть, ни марки. Хотя трудно себе было представить, чтобы «затыкальщица» стала интересоваться подобными вещами. Однако…

— Тетя Наташ, дайте я вам глаза завяжу…

— Ой, Володенька! Это зачем же?!

— Честное слово, так лучше будет.

— Да чем же, Володя?

— Вам лучше, тетя Наташ, ничего не знать. Сели в машину, человек, который Володей назвался, вам глаза завязал, ничего не видали!

— Да тебя разве не Володей зовут?

— Нет, тетя Наташ. Даже ничего общего… Давайте глаза вам завяжу.

До подпольной квартиры он мог бы доехать минут за двадцать. Но ехал сорок, специально крутил и вертел.

— Как, тетя Наташ?

— Боюсь!

— Да нет. Я спрашиваю, вас не укачало?

Во дворе он постоял минуту — никого. Всего десять вечера, но голодной Москве было не до прогулок, не до гостей, не до театров. Быстро снял с «затыкальщицы» повязку, ввел в подъезд. Лифт, шестой этаж… Какие это, в конце концов, приметы. Открыл дверь, запертую лишь на одну «собачку»; риск, но зато можно быстро войти. А уж изнутри он заперся на совесть… Провел «затыкальщицу» в комнату, где уже стояли бутылки, залитые сургучом.

— Во, тетя Наташ, за работу!

Особым каким-то профессиональным движением она взяла бутылку в руки. Но тут же отставила ее:

— А это что? — указала на сургуч.

— А это, тетя Наташ, так надо!

— Нет, я же…

— Сумеете, сумеете! Покумекайте, приспособьтесь. Ведь я вам плачу пятьсот рублей за пробку… И за то, чтоб вы никогда никому про это не рассказывали!

Она разложила свой инструмент и вместе с ним украденные с завода проволоку, фольгу, этикетки, клей.

— А вот я хотел спросить, тетя Наташ, откуда же на Очаковском заводе новосветские этикетки?

— А это тебе тоже знать не надо! — И засмеялась. Минут двадцать она провела в мучениях, наконец придумала, что ей делать, как подрезать пробку, чтоб не портить сургучную герметику.

— Ну и чего же здесь в результате налито? — спросила она, подавая ему первую готовую бутылку.

— Водка!

Огарев взял шампанское, специально прихваченное из Скиевского ящика для образца. Поставил бутылки рядом. Сходство было абсолютное. Чтобы действительно не перепутать, где настоящее шампанское, а где дьявольское зелье, Огарев тронул этикетки. У поддельной клей должен быть еще свеж.

— Потряска, тетя Наташ! Сколько же вы этим делом занимаетесь?

— Да… — она призадумалась, — двадцать восьмой год! Можно сказать, неплохо человек провел жизнь! Через некоторое время он сказал:

— Я, тетя Наташ, извините, не буду вам помогать. Потому что испортить чего-нибудь боюсь. Я вас лучше буду контролировать, ладно?

— Давай контролируй! У нас кто не умеет, тот и контролирует!

Но вскоре Огарев понял, что никакого контроля за ней не требовалось. Наверное, в свое время она была ударником самого что ни на есть коммунистического труда. А теперь вот стала «активным звеном» в звонкой цепи наркобизнеса, что протянулась от вершин Тянь-Шаня аж до славного города Нью-Йорка. И даже дальше, до славного города Чикаго, и еще куда-то тянулась. Только Огарев уже этого не знал.

Вспомнились ему и еще два звена. Продавцы пустых шампанских бутылок. Они глядели на Огарева из палаток по приему стеклотары.

— Мужики, бутылки шампанские есть?

— А ты сколько будешь брать, командир?

— А я бы взял все, братишка, чтоб не мучиться длинным разговором.

— Шесть ящиков… Это значит… двенадцать на три — тридцать шесть и еще на шесть, — он побрякал костяшками счетов, — двести шестнадцать рублей.

— В смысле сто восемь.

— Не понял!

— Я говорю, что беру у тебя бутылки не за трешник, а за полтора рубля.

— Не, командир, тогда у меня бутылок нету.

— Хорошо. За два рубля бутылка. Ящики верну через полчаса.

Но ящики Огарев не вернул. Специально, назло мерзавцу…

Впрочем, как он потом установил по другим палаткам, цена два рубля за пустую шампанскую бутылку была стабильной. На его вопрос приемщица равнодушно пожала плечами:

— Чего тебе, одному, что ли, надо!

Огареву вспомнилась трагиостроумная реплика Салтыкова-Щедрина. Его спросили, как одним словом можно охарактеризовать Россию. Он ответил:

— Воруют!

Теперь, наверное, эту формулу следовало бы несколько удлинить:

— Воруют и врут!

«А коли так, — подумал он, — зазорно ли мне заниматься тем, чем я теперь занят…» Но подумалось это с какой-то неохотой…

А вторым звеном в «звонкой цепи» были те трое, что привезли канистры с концентратом. Он их ждал на сорок первом километре Симферопольского шоссе. Сухая погода вовсе не способствовала тому, но Огарев сумел-таки заляпать машину, а уж номера просто не различишь. Он ждал их несколько часов. И наконец, к нему подлетел «жигуль», такой же грязный, а главное — с такими же заляпанными номерами.

— Здравствуйте, вам помощь не понадобится? — сегодня, а можно и завтра?

Эту нелепую фразу они придумали с никогда не виданным им Марком в качестве пароля. Отзыв: «Спасибо, мне нужно только покрасить капот». И он ее произнес. Тогда эти трое открыли багажник своего «жигуля» и стали ему перегружать канистры.

— Стоп! — Огарев открыл одну канистру, под крышкой она оказалась запечатана именно так, как было договорено с Марком.

— Кончай! — сказал один из громил. А они все были именно громилами. Огарев рядом с ними выглядел просто карликом. — Кончай! Мы свое зарабатываем честно!

— Ну и молодцы! — сказал Огарев с неприветливостью босса, которого пытаются учить, и открыл следующую канистру.

— А вот вам не стоило бы на такие дела ездить в одиночку.

— Значит, стоило! — и скосил глаза на кустарник, начинающийся сразу у шоссе.

— Тогда извините. Счастливо вам до дому добраться! — говоривший гангстер тоже невольно посмотрел на кусты. Все трое решили, что их сейчас держат на мушке… В принципе-то они были правы: лишние свидетели — лишние неприятности!

— И вам счастливо! — Огарев скупо улыбнулся. — Уезжайте. А потом я.

— Марку ничего от вас не передавать?

Улыбка окончательно окаменела у него на лице:

— Я даже не знаю, о ком ты говоришь!

Стараясь сохранить достоинство, три монстра подошли к своей машине. Но едва последний из них нырнул внутрь, «жигуль» рванул с места, так что покрышки завизжали… А ведь эти ребята привезли ему товару без малого на сорок миллионов долларов. Тащились через всю страну… Чего бы, спрашивается, не исчезнуть где-нибудь по пути? Да потому, что они знали: их достанут из любой преисподней. И, наверное, они слишком много видели насилия на своем веку, причем в разном ассортименте, чтобы желать этого себе.

А он еще минут десять неподвижно сидел в машине — эта встреча далась ему нелегко. Потом протер номера, чтобы не иметь контактов с гаишниками, и поехал в Москву, на квартиру…

Тетя Наташа сделала еще десять бутылок. Огарев вынул очередную пачку сторублевок, положил перед «затыкальщицей». И заметил в глазах ее испуг… если не ужас.

— Вы чего теперь-то боитесь, тетя Наташ?

— Очень уж много денег даешь! А потом, когда сделаю, ты меня…

В принципе она была права, лишняя свидетельница…

— Да я вам матерью клянусь!

Еще хватило сил сделать очень искреннее лицо, чтобы она успокоилась. Но внутри все ныло, потому что отвратительно это — в таком деле клясться покойной матерью.

Он смотрел, как тетя Наташа продолжает закупоривать бутылки. Работа словно гипнотизировала ее. С бутылкой, с проволокой и круглогубцами в руках она, кажется, ничего не боялась.

«Матерью клянусь!» А ведь игра в наркотики — это грязная игра. Увлекательная — потому что хорошо, когда можешь победить сразу столько людей. Но игра все же грязная по сути. Человечество борется с наркотиками, и лишь кучка очень подлых людей… и он в их числе, Огарев Всеволод… Единственное оправдание — что, мол, не своих же — американцев травим. Но ведь это совсем не оправдание.

Есть, правда, другое. Смысл его в том, что запретами ничего не добились. Скорее, только вздули цены и разожгли интерес. Это как меры Горби-Лигачева по борьбе с пьянством. Да как всякий сухой закон! И может быть, в таком случае наркобизнес и запрет на него — это две руки одного вурдалака?!

Тетя Наташа стала брать очередную бутылку, толкнула ее, бутылка упала набок. Но сантиметровой толщины стекло не так-то просто разбить. Однако сердце у Огарева чуть не разлетелось на куски:

— Осторожней же!.. Вот что, тетя Наташ, ложитесь-ка спать. А завтра продолжим.

Глава 7

Что за сердце неспокойное!

Борис знал: все в полном о’кэе, и по линии Душанбе, и по линии Робы, и по линии… да по всем линиям. А сердце вот скреблось и скулило. Не лежалось ему, и не курилось, и не спалось, и телевизор он смотреть не мог. Снял трубку внутреннего телефона:

— Ален, заскочи.

— Сейчас, Борис Николаевич!

Вошла, близко остановилась у кровати — чтоб ее по заднице легче было погладить. Что он и сделал, конечно, без задержки. Мужику после сорока валить сестру на постель не всегда обязательно. Но вот подержаться за разные теплые части тела — способствует выздоровлению.

— Ален, принеси мою одежду цивильную.

— Ну вот, сколь волка ни корми, он все в лес…

— Да на полчаса всего, Ален! Остофигело валяться. Я вообще, наверно, по территории только погуляю…

— Ладно вам врать-то!

— Ну, принесешь?

— Принесу!

Он еще хотел спросить, не знает ли она, может, какая их машина едет в город — пусть бы его прихватила. Но промолчал. Все же Алена за него отвечала. Надька сюда столько денег убухала, да еще чтобы медперсонал на цырлах не скакал!

Ведомственная эта и, кстати, очень неплохая больница расположена была на окраине Москвы, по существу, за Москвой. И выбраться отсюда — целая проблема. Но ведь к больнице то и дело подгребают какие-то машины. Борис с одним потолковал таксистом, с другим, на третий раз оказалось удачно. Сел рядом с шофером, закурил, угостил водилу… А какой, интересно, дурак от «Винстона» откажется?

И тут одно обстоятельство рассмешило Бориса; он вспомнил, что у него нет денег. Вернее, есть, но мало. Такое странное и давно позабытое чувство!

— Вы чего? Неудобно сидите? — уважительно спросил шофер. Эти холуи сразу чуют, кого посадили! Борис подмигнул ему и ничего не ответил.

— К бабе?

Вот разговорчивый попался! Да в принципе можно было бы и поговорить, делать-то все равно нечего, дорога длинная — с юга на север, из одного Подмосковья в другое… Но к подбородку и к нижней губе у него была приделана блямба, «пластическая шина», как называла ее лечащая врачиха. И от этого голос у Бориса выходил какой-то старческий, с шепелявинами и бормотанием в нос. Что еще его дополнительно дергало — он не мог никому позвонить и все новости узнавал лишь через Надьку… Хотя теперь надо отвыкать от прежних друзей. Отныне он уже не Попов Борис Николаевич, а… шут его знает, какой Надька сделает паспорт.

А за бывшего него что-то там Двойник бормочет и совершает разные телодвижения.

Надька же твердит ему одно:

— Все нормально, все нормально. Это не телефонный разговор.

А сама, падла, уже не была больше недели! Говорит, простуда дикая. И когда разговаривает с ним по телефону, то сильно кашляет, с понтом.

Но за этим кашлем и за этим «все нормально» как-то не слышалось Борису тепла. Вот что и дергало на самом-то деле!

* * *

— Игорь Евгеньевич, поехали, золотой!

— Постепенно поедем. Я хочу еще раз все продумать. Знаете, береженого Бог бережет, как сказала монашка, надевая на свечу презерватив!

Это должно было вызвать смех или хотя бы улыбку, но они слишком волновались оба.

— Давайте снова пройдемся по всем нашим действиям в аэропорту от начала до конца.

— Ну извольте! — опять он сказал неборисово слово, однако Ский уже не замечал этого — привык.

Проговорили медленно, шаг за шагом, всю операцию.

— Вы понимаете, Боря, я простой честный коммерсант. Я совершенно не специалист по такого рода мероприятиям!

— Да ведь от вас же ничего не требуется. Вы только бутылки не перепутайте — две левые крайние. Я к вам поверну ящик нужной стороной.

— Ох, боюсь!

За последние дни Огарев так часто слышал это слово, что едва мог скрыть раздражение свое:

— Ну, дорогой мой, кто не рискует, тот, как известно, не пьет шампанское!

Поехали наконец. Перво-наперво в гараж, специально нанятый Огаревым на месяц. Туда он свез закупоренные тетей Наташей бутылки. Теперь надо было перегрузить ящики и — в аэропорт. В принципе Огарев все продумал, и даже то, что скиевский микроавтобусик «Ниссан», наполовину въехав в гараж, закроет какой-либо обзор для любопытных глаз, буде такие попадутся в это утреннее время среди недели, когда по идее все автовладельцы должны находиться на работе.

За рулем сидел Ский, и это было очень кстати, потому что Огарев не очень-то представлял, как он управится с большой машиной… Приехали, перегрузились. Ни одна живая душа не видела их за этой работой. И даже ни кошки там не было в этот час, ни собаки, ни птицы в мутных небесах. Меж гаражами, что на целые гектары разрослись здесь нечистым, уродливым пятном, расползался густой, мокрый туман. Напитавшись запахами бензина и прочей дряни, он уходил в город.

Эта чисто словесная картина выстроилась в голове у Огарева и тут же пропала навсегда в бездонной яме памяти, так и не востребованная оттуда до самой его смерти… Спокойно улыбаясь, чтобы поддержать Ския, и беспечно глядя на дорогу, он еще раз пробежал операцию. Ведь заглавная роль в этой игре отводилась ему. Так он сам решил. Так ему было проще… хотя и труднее.

Впрочем, Ский тоже неплохо потрудился в эти дни. Конечно, ему, скорее, повезло. Но это уж, извините, никого не касается; хотите потом, хотите везением, лишь бы получить результат! А Ский его получил.

Тот, стало быть, префект Северного (не то Южного) округа, с которым Игорь Евгеньевич водил дружбу на почве открытия совместных предприятий (и, несомненно, получения префектом неких дружеских презентов), узнав о трогательном юбилее в доме Ския и проблеме с шампанским, выписал бумагу, где говорилось, что данный округ Москвы является побратимом соответствующего округа города Нью-Йорка и данное шампанское — дар одного великого народа другому… Ну или что-то в этом роде. Фактически бумага не имела для таможни официальной силы. Но кому это охота связываться с новым московским правительством?..

Вы пробовали?

Вот и не пробуйте!

* * *

— Шеф, да погоди чуток! — он жестко усмехнулся водителю, который крепко взял его за рукав. — Всю дорогу ехали как люди. Расплачусь я! И еще на чай кину.

Шофер неохотно отпустил мягчайшую замшу. У калитки Борис позвонил раз, другой… Едрена лошадь! Неужели дома нету?! Куда ее в такую рань?..

Но тут же услышал из переговорника непонятно нервный Надькин голос:

— Кто?!

— Да открывай ты!

— Борис?!

— Да, открывай. Долго по телефону-то будем разговаривать?!

Но пауза, совершенно необъяснимая для Бориса, тянулась еще не менее минуты, наконец щеколда, подчиняясь электрическому сигналу, брякнула.

— Пошли, — теперь Борис и не подумал взглянуть на водилу. — Кому смел не поверить! Получишь деньги — вали! — Он поднялся на крыльцо, бросил через плечо: — Подожди. — Вошел в дом.

Надька сразу как-то не понравилась ему. Она что-то делала здесь. И теперь при его внезапном появлении пыталась замести следы… Ты лиса, конечно. Да ведь и я-то волк! Но сейчас некогда было:

— Дай там рублей семьдесят, Надь, с таксистом разобраться.

И когда снова вернулся в комнату, Надька уже вполне пришла в норму… Так, может, не стоит и затеваться? Какое мое дело, чего она тут химичила по-тихому. И спросил больше в шутку, чем всерьез:

— Ты чего такая, как будто персик украла?

Не особенно ожидая какого-то существенного ответа, двинулся к жене, чтобы обнять ее, чтобы потрепать по загривку: от меня нигде не скроешься, только я мужик широкий, не лезу по мелочам.

По Надькиному лицу вдруг он заметил это!.. По Надькиному лицу ходили непонятные дикие тени. Она хотела выговорить что-то и не могла… Да что за хреновина с морковиной?..

— Сядь, Борис!

Невольно он подчинился.

— Ты откуда?

— Да сбежал на пару-тройку часов.

— Есть новости.

— А чего так сразу — мешалкой по… тому самому месту? Дай хоть рюмаша с дороги.

Надька отрицательно покачала головой.

* * *

Ну вот, наступила пора решительных действий. Огарев достал из кармана плоскую фляжку, отвинтил блестящий колпак.

— Это еще зачем? — спросил Ский недовольно и почти брезгливо.

— Да уж не затем, чтобы напиться, Игорь Евгеньевич, уверяю вас! И даже не для того, чтобы испытать наслаждение.

Сделал глоток, еще один для верности. Теперь запах обеспечен. Можно играть пьяного. Убрал фляжку:

— Пошли, я готов… Вы все, надеюсь, помните?

И так сказал жестко, что Ский не посмел его одернуть: сейчас этот наглец был главным. Ну да ничего, хорошо смеется тот, кто смеется последний… И улыбнулся.

Он вышел из машины, легко прихлопнув дверь. И остановился ждать, пока его помощник… а может, и просто слуга, явно из советских, неловко торопясь, доставал чемодан, кейс, запирал двери, долго копаясь с ключами. На лице Игоря Евгеньевича играла чуть ироничная, чуть грустная, чуть… презрительная улыбка иностранного друга бывшей Советской страны.

Наконец, он увидел, что его помощник справился с замками, повернулся и пошел к двери аэропорта. Помощник спешил за ним. И сколь ни старался он идти ровно, это удавалось ему далеко не на всех участках маршрута.

Они приехали заблаговременно, очередь была невелика, да и почти все турникеты — уж неизвестно в связи с каким праздником — сегодня работали. Таким образом, они уже через несколько минут оказались перед ребятами в зеленой военной форме. Чемодан, положенный на весы, был весьма тяжел, однако Игорь Евгеньевич (в паспорте Гарри Ский) наотрез отказался сдавать его. Во-первых, там слишком много ценного для него. А во-вторых, вы простите, конечно, но у человека, за все здесь платящего не «деревянными», а валютой, могут быть хотя бы некоторые преимущества!

Таможенники перемигнулись: дело пахло керосином! Чемодан и кейс просветили рентгеном, потом — естественно! — попросили открыть! Это была жутко тщательная, а потому и жутко долгая проверка.

Стоящий рядом помощник что есть сил старался держаться прямо.

— Знаете, ребят, один мужик каждый день вывозил с номерного завода тачку мусора…

Пограничники невольно… и недовольно уставились на этого нетрезвого дурачка.

— Ну, он в смысле там работал, — пояснил нетрезвый дурачок. — И через год он собрался уходить. Охранник его спрашивает: «Слушай, чего ты все же… это… воровал? Я же твой мусор и рентгеном просвечивал, и химическим анализом… признайся! Гадом быть, ничего не сделаю! Чего ты воровал?» А он и говорит: «Я воровал тачки!»

Таможенники не позволили себе даже улыбнуться, хотя уже вечером оба рассказали этот анекдот: один — жене, другой — тестю, причем употребив именно то слово, которое недорешился употребить пьяный… Но сейчас они лишь глянули на иностранца, что, мол, уймите вы своего… уж не знаем, кто он вам будет! Сейчас же иностранец прожег прислужника солянокислым взглядом. И тот замер… Эх, надолго ли, подумали опытные таможенники. И они оказались правы в своих сомнениях.

А чемодан и кейс были опять аккуратно застегнуты:

— Все в порядке, мистер Ский, счастливого пути! Тогда, несколько растерянно улыбаясь, симпатичный иностранец извлек еще квитанцию… о двенадцати дюжинах шампанского! А затем, как бы нехотя, бумагу от моссоветовского деятеля про округи-побратимы… Таможенники переглянулись: ну надо же, с утра пораньше и такое гадство! А ведь они и так потеряли предостаточно времени, пока, поддавшись своей советско-чекистской подозрительности, шмонали ни в чем не повинного Ския… Ну и отвез бы он домой лишнюю банку икры — подумаешь, проблема! Ведь с первого взгляда было видно, что мужик этот не контрабандист… Тем более, за симпатичным американцем уже сгрудилась некая толпишка улетающих. А поскольку скопление это было скоплением иностранцев, у таможенников появился зуд в том месте их русской души, которое помечено вывеской: «Гости — ох, неудобно!»

И вот теперь еще — не было печали! — эти двенадцать… Двенадцать! Едрена вошь! Ящиков!

— А где они?

Американец глянул на помощника своего.

— Сию минуточку! — вскричал тот. И похоже было, что именно в этот миг его и разбудили от хорошего забытья с открытыми глазами, как умеют спать только слуги.

Американец поклонился и отошел в сторону. Пассажиры один за другим пошли через турникет. Прислужник, между тем, летал по аэропорту, таская на плечах своих ящики с шампанским… Шестой, седьмой, восьмой… Видно было, что малый крепко запарился… Вообще едва стоит на ногах.

Как выяснилось через секунду, он — увы! — на ногах уже не стоял. Потому что зашатался… и со всего маху, с высоты плеча, грохнул очередной ящик на пол. Раздался взрыв. Вы можете не поверить, но это действительно был взрыв! Компания протестантских священников, которые как раз собирались предъявить таможне свои худосочные вещички, прыснула в стороны. Счастье, что ящик был закрыт. Но уже через секунду из него потекла ароматная, полная золотых и серебряных пузырьков шампанская речка… В принципе никто не пострадал, но, конечно, моральная травма сильно кровоточила.

— Боже, какая неприятность! — беспрестанно твердил американец. — Боже! Какая неприятность!

Пока его безмозглый раб бегал в поисках чего-нибудь похожего на уборщицу с тряпкой, мистер Ский отчаянным усилием вскрыл один из ранее принесенных ящиков:

— Там все упаковано! Этого никогда не повторится! Он так вопил, что и таможенники, и вернувшиеся к турникету священники невольно заглянули внутрь. Да, там действительно был образцовый порядок! Каждая бутылочка завернута в папиросную бумагу. И между бутылками толстые пенопластовые прокладки.

Быстро американец выхватил из ящика бутылку шампанского:

— Экскюз ми! — И протянул ее священнику, который оказался к нему ближе всех.

— Эксюз ми, плиз! — И протянул по бутылке обоим таможенникам.

— Да нет, спасибо… извините, но это нам совсем не положено…

— Я вас очень… Я вас умоляю! Это доброкачественное, проверенное вино, «Новый Свет»! — И стал снова совать им бумагу от префекта Северного (не то Южного) округа, что это вино в качестве дара…

Таможенники переглянулись по-быстрому… Да что за хренотень в самом деле, по бутылке шампанского? Подумаешь, какое служебное преступление! А тем более в наше время большой демократии. И где еще советскому простому человеку взять бутылку этого коллекционного напитка? Только если иностранец подарит. Так что бери, прапор. И пошли они все в задницу с их разговорами о якобы неполном служебном соответствии!

Прислужник хренов, который от этой истории мгновенно протрезвел, все подтер, поставил в раскрытый американцем ящик три недостающие бутылки из уроненного, теперь уже с огромной аккуратностью припер остальные упаковки. Таможенники в бумагах симпатичного американца указали, что с ним едут не двенадцать, а лишь одиннадцать ящиков, и подписи свои поставили, и печать, а заодно и печать, что груз проверен.

Счастливого пути, закордонщик хренов!

А вам, лопухи, счастливо оставаться!

* * *

Нет, не с ненавистью, а, скорее, с безумным разочарованием он смотрел на жену свою. Перед ним лежал паспорт на имя Кравцова Бориса Петровича — кстати, весьма удобно, не надо привыкать к новому имени.

Ему абсолютно ничего здесь больше не принадлежало, гражданину Кравцову. В другое время, в другом состоянии он бы… но когда две с половиной недели безвылазно дышишь больничным воздухом, месть и ярость живут в тебе как-то очень вяло. Вроде бы хочешь заорать и двинуть в рожу, а боишься, как бы не разрыдаться… Во как, падла! Все живешь себе да живешь и не знаешь, не ведаешь, когда старость вдруг прыгнет сзади и обнимет тебя за плечи.

— А что же дому и Коктебелю? Пропадать?

— Я же объяснила тебе, Борис, мы пока остаемся в стране. Ну и, соответственно, будем тут жить!

Ну да. Этот ее, как она выразилась, новый муж придумал какую-то аферу, и товар все-таки ушел за границу. Хотя никакой аферы такой существовать не могло. Иначе Борис сам бы ее вычислил.

— А что же мне-то теперь делать? Подыхать?!

Наверное, надо было бы сейчас убить Надьку, обыскать дом, взять все ценное. Потом обождать этого подонка драного, убить его, потом зажечь это дело и уйти.

Но Борис говорил тогда чистую правду: он был совершенно не по этой части. Дико подумать, за десять лет он даже не отвесил Надьке ни одной пощечины… Но теперь — нет! Борис просто перестанет уважать себя, если хотя бы не отлупит ее, как положено, — с хорошими синяками на боках, с кровянкой во всю рожу. И поднялся.

Надька сейчас же откуда-то из-под столика вынула пистолет… его пистолет с глушителем… Вот она-то как раз это запросто может! И отбрехаться не тяжело: бандит с поддельным паспортом, с фиктивной рожей. А насчет хранения огнестрельного… Знаете, как рэкетиры делают? В одном кармане — пистоль, в другом — заявление в МУР, что именно сегодня мной найден пистолет неизвестной системы, поскольку я в оружии абсолютно не понимаю, прошу родную милицию по акту принять от меня чертову игрушку. Конечно, шито белыми нитками, но в правовом отношении — ни один прокурор никогда в жизни!

Хотя он был уверен, что и Надька ни за что не нажмет на спусковой крючок.

А значит, надо лишь разозлиться! И, все-таки, двинуть ей в хавало…

— Как же ты посмела, паскуда?! — он сделал шаг. И тут же получил в лицо страшный удар. Зашатался, ухнулся на пол. Но скорее, все-таки сел, чем упал. Нос и рот мгновенно наполнилось соплями, в глазах он почти физически ощущал крупные зерна соли… Недаром Надька держала пистолет в левой руке. В правой, оказывается, прятала, сука, газовый баллончик!

— Встань! — Она пнула его ногой. — У тебя всегда была скотская привычка недослушивать людей… Да встань, тебе говорят! Хочешь еще порцию? Тогда сутки не оклемаешься!

Он знал, что Надька врет про сутки. Но и знал, что в ближайшие полчаса полностью в ее власти… Поднялся — башка разламывалась!

— Левее, левее… Дверь левее!

И сама закашлялась… Так тебе и надо! Нашел дверь, наощупь, по памяти прошел коридор, буквально вывалился на улицу… Любил он во время пьянки, благодушествуя и мирно балагуря, сказать сидящим рядом друзьям:

— Все-таки, что с нами бабы делают?! — Это когда Надька вносила, например, офигенно зажаренного поросеночка.

Теперь эти слова оказались вещими!

На полмгновенья сумел разлепить глаза. Успел увидеть лавочку, врытую в землю, сел тяжело, вздрогнув брюхом и оплывшей грудью.

— Ладно, не прикидывайся! — услышал он Надькин голос. — Так вот, прежде чем идти войной, надо узнать, что тебе предлагают. — Она остановилась, то ли чтоб передохнуть, то ли чтоб Борис получше мог врубиться. — Дом, квартира и Коктебель стоят не больше трех, трех с половиной миллионов, согласись! Я тебе даю как минимум семь. В смысле сто тысяч «зеленых». И десять тысяч «деревянными» на самые первые расходы. Вот здесь кладу, на лавочке. — Она поставила его любимый походный баул. — Там еще рубашки, трусы, носки, прочая хренотень… Через двадцать минут чтоб тебя здесь не было! И запомни, Боря… Ну тебе не фига объяснять, ты меня знаешь! Только попробуй что-нибудь, я на тебя таких полканов спущу!

* * *

Не надо думать, что это все ей далось легко… Однако далось! И к чему-то подобному она была готова — знала Бориса с его нюхом звериным: припрется, когда не ждут. Поэтому ждала. Еще ночью вчера выскользнула из постели от спящего Севочки, собрала в кожаный любимый Борисов баул все, что считала нужным и возможным ему отдать. И еще пару блоков «Мальборо», которые оказались в баре. И еще зажигалку, прекрасную, ронсоновскую, — свой подарок на прошлый Новый год. И еще газовый баллончик — мощный, почти как газовый пистолет. Баллончик этот Борис постоянно таскал в кармане. Но главное, деньги… Многовато — сто тысяч, многовато! Хрен с тобой, бери — так Сева решил. Эти лишние двадцать-тридцать кусков «зелени» ей же потом на небесах и зачтутся.

Она ушла в дом, но из окна через занавеску невидимо следила за Борисом. Через какое-то время он пришел в себя, утер глаза, выбил нос. Отчего-то бросил платок на землю, взял баул. Секунду размышлял — наверное, проверять или не проверять деньги. Не стал. Медленно пошел по дорожке — не оглядываясь, не прощаясь ни с чем. И ясно ей стало: она никогда больше его не увидит!

Сколько же раз она меняла свою судьбу. Дай-то Бог, чтобы теперь в последний!

Вошла в каминную. Не дыша, раскрыла окна, выбежала прочь. Но все же, наверное, хлебнула немного этой дряни, слезы выползли из глаз — можно сказать, кстати! Вышла во двор, села на ту самую лавочку, где только что сидел Борис, — кажется даже, на то самое место, и стала плакать.

Говорила себе: правильно-правильно, пореви, надо расслабиться. И знала, что плачет ни для какого не для расслабления. Она плакала от горя и страха — что так все сделать сумела прекрасно, что оказалась такой ловкой сволочью… Редко мы признаемся себе в том, что очень плохие люди, всегда умеем найти оправдание. Но иногда все же признаемся.

А зато теперь у меня семьсот тысяч! На всю жизнь хватит. И еще на одну останется!

Но ведь никаких «зато» не бывает, вы согласны со мной? Никакие «зато» не спасут.

* * *

Борис брел к станции. Да, «брел» будет именно правильное слово. Каждый шаг отдавался в башке, которая казалась ему сухим и растрескавшимся огромным орехом. И при каждом шаге трещины эти скрипели, расширялись, причиняли адскую боль. То и дело он хватался за голову двумя руками, чтобы сомкнуть их.

Но делать это крайне неудобно, если несешь довольно увесистый баул… И тогда он подумал, наконец, что надо же его раскрыть. Под сигаретами, под барахлом на дне в три слоя лежали пачки «зеленок». И отдельно его бумажник — паспорт и «деревянные» по пятьдесят и сто… Как нас теперь звать-то?.. А, Кравцов Борис Петрович, надо запомнить… Сунул бумажник в карман куртки… А ведь ему полегчало, ей-богу, вид хороших денег лечит — попробуйте, сами убедитесь. Раньше люди лечились драгоценными камнями. Современный человек куда менее привередлив. Покажи ему доллары, желательно побольше, — он и здоров!

Пришел на станцию и примерно минуту тупо соображал, чегой-то он должен сделать… Ах, да — билет! Давненько же ты, Борис… Петрович, на электричках не катался.

Сколько, интересно, этот билет может стоить? Сунул в окошко сторублевку.

— А помельче нету?

— Одни такие.

Его слова были восприняты как не очень умная шутка. Так, сдачи девяносто девять рублей, пятнадцать копеек… Ни хрена себе: за тридцать три километра 85 копеек — вот это цены!

И удивленно остановил себя: «О чем я?»

Да ни о чем, просто успокаиваюсь. Я просто успокаиваюсь и все… И я хочу подумать. Какая же будет у нас первая успокоенная мысль? А такая, что она права, стервоза… Нет, стоп. Или обзываться, или думать… Она права, нас бы заловили с теми двумя миллионами. И разрезали бы на мелкие части. Но сперва иголки под ногти и прочие радости… Она права. Значит?..

Коктебель — тысяч двадцать долларов. Даже нет — сейчас цены сильно упали из-за хохляцкой самостийности… Стало быть, пятнадцать. Квартира?.. Тысяч тридцать. Дача?.. Ну, двадцать, двадцать пять… Итого — тридцать, прибавить пятнадцать, прибавить двадцать пять… Ну, плюс еще пять на удачную торговлю, получается семьдесят пять. Стало быть, двадцать пять тысяч «зелени», то есть два «лимона» «деревянных»… на бедность, за хлопоты… Стоп-стоп! Еще «Вольва» ей осталась. Но «Вольву» все равно бы пришлось бросить. Так что она отдала мне мое. Даже с лихвой, потому что это мое во многом заработано вместе. Правда, еще обстановка, хрусталь, вещи. Сколько это стоит? «Деревянными» и по нонешним ценам тысяч триста. Это она полностью себе. А мне — миллион. Да нет, все правильно.

С этим он и приехал в Москву, на Ярославский. Голова успокоилась, сам успокоился. Видишь, как все хорошо! Ты просто у нас большой молодец, большущий… Кравцов Борис Петрович… Он рассматривал себя в зеркало вокзального платного туалета. Аккуратно, с болью снял пластырь… Ну просто абсолютно другая рожа! Попробуй, докажи! А докажешь — ведь с ходу спросят: «Зачем?» Его дружбаны не любят предателей.

Но неужели он действительно вот просто так разрешит этой стерве и этому… Двойнику обкакать себя с ног до головы?! Говорят, мстить — самое невыгодное занятие. А ничего. Мы здесь выгоды не ищем! Мстить… Да кто я такой, да кто меня слушать будет? Слушать? Будут! Голос-то у меня остался!

Пошел на стоянку такси, но не туда, где длинным хвостом стоял народ с чемоданами, женами и ревущими детьми, а в другой конец. Там терлось несколько халявщиков вроде него и несколько вольных, особенно наглых шоферюг.

— Улица Горького, за стольник! — сказал он негромко. Его тут же услышали. Но отнюдь не схватились нести на руках в машину.

— А какое место? — спросил один из водил.

Ах ты, е-малина! За сто рублей! Да вся улица Горького — от Манежной площади до Белорусской — едва ли будет километра три. А еще говорят, «организованная преступность…» Да вот она!

Тут Борису стало почти смешно, что он записался в борцы за справедливость… Во, что с человеком делает отсутствие машины!

— Так в какое место, командир?

— Центральный телеграф.

Он наменял пятиалтынных. Пошел туда, где были междугородние автоматы. Набрал код города Душанбе… Сколько у них там сейчас времени-то?.. И не мог сообразить. Да хрен бы с ним, со временем. У них на телефоне кто-то обязательно есть.

В трубке междугородне пикнуло, потом:

— Але!

— Ты, что ли, Марик? Почему не на службе?

— Привет, Борис. Да приболел я… А чего ж ты: посылку получил — хотя б отзвони!

— Ты давай-ка, Марик, поправляйся! Все бросайте и ходу. Мне не звони — полно «гостей»!

— А зарплата?!

Вот же у людей реакция: ему десять лет светит, а он опять про деньги!

Марик и ребята думали, что находятся на зарплате у Бориса. На самом деле они находились на зарплате у Роберта. Сейчас тот должен был дать Борису деньги для ребят после того, как товар уйдет, то есть никогда. Ведь Борис собирался свалить.

Ни Надька, ни, само собой, Двойник, о такой мелочи, как деньги для подпольных химиков, конечно, не думали. А Роберт не напомнил — ему это вообще незачем, тем более из своего кармана.

— Что я ребятам скажу, Борис?!

У Марика с ребятами были свои разборки… Кстати, деньги эти проходили три, так сказать, сита. Нью-Йоркские боссы в соответствии со своей мафиозной ведомостью что-то там отстегивали Роберту на «производственников». Часть этих денег явно застревала у Робы в кармане. Он отдавал сумму Борису, и часть денег застревала в Борисовом кармане. Борис отдавал деньги бригадиру, то есть Марику, и какая-то частичка, соответственно, застревала в кармане у Марика… Но теперь, когда они должны были получить почти за три месяца…

— Марик! О чем ты толкуешь! — И повесил трубку… Кравцов Борис Петрович… Где и когда они его теперь достанут? Да нигде и никогда!

Потом он позвонил Ахмеду. Здесь разговор был четкий, краткий.

— Боря! Спасибо, брат, что позвонил!

— Мэлс там мою берегите!

— Обязательно…

Он сделал паузу. Упоминание о Мэлс явно указывало на то, что информации больше не будет, деловая часть беседы окончена и можно разъединяться.

— А если надо, Боря, Турсун тебя примет. Кем в действительности был Турсун, Борис не знал. Может, контрабандистом, который ходит за кордон, а может, и просто разбойником с большой дороги. Турсун жил в ста тридцати километрах от Душанбе, в горах. Там не то что советской, вообще никакой власти не было. Очень надежное место! Но попади туда Борис, у Турсуна и ребят было бы достаточно свободного времени, чтобы порасспросить Бориса, как же это все могло случиться…

Только ведь он был теперь не просто Борис, а Борис Петрович Кравцов…

— Спасибо, брат!

— Прямо без звонка, без телеграммы, Боря. Он всегда будет рад!

Это, стало быть, Ахмед объяснял, что они уходят в подполье…

Далее он купил почтовой бумаги и не спеша, толково изложил все про Робу, про бывшего себя. Получилось долго, потому что писал он печатными буквами. Зато было время подумать над каждым предложением…

Потом позвонил из автомата по «02»:

— Здравствуйте. Можете мне дать телефон отдела по борьбе с наркотиками?

— С наркобизнесом, что ли? Это вам надо в КГБ звонить… Если там от них еще чего-нибудь осталось!

Слышно было, что человек на том конце провода здорово веселится. Ну, вражда между МВД и КГБ всем известна.

— Запишите телефон справочной!

Хотелось сказать этому лягашу, что пошел бы он со своим юмором. А после подумал: да какое мое дело? И просто положил трубку, даже не обозвал никак. Но и «спасибо» не сказал.

Не спеша спустился в переход. На несколько секунд задержался возле дома номер два по проезду Художественного театра у огромного и знаменитого на всю Москву термометра. Когда-то ему говорили:

— У градусника в семь.

И он ждал, когда появятся огромные серые глаза… Не Надькины. Куда там Надьке до тех глаз!

Стоял, улыбаясь…

Кем он был тогда? Едрена-корень, даже вспомнить невозможно. И не надо вспоминать! Пошел дальше по проезду Художественного театра, по Пушкинской улице, по Столешникову, по Кузнецкому мосту. И там уж совсем недалече осталось… Спросил у первого же хмыря с синими погонами, где тут приемная КГБ. Ему незамедлительно объяснили.

И лишь почти подойдя к указанной двери, он словно очнулся: «А нужна ли мне эта затея, ведь специально же хотел по дороге все обдумать?»

Хрен ли теперь обдумывать, когда уже позвонил в Душанбе. Уму непостижимо, сколько он всего рушил! От логова Ахмеда до шикарных квартир на Одиннадцатой авеню в Нью-Йорке, где жили боссы их славной фирмы. Потому что доберутся и до боссов — привет горячий из Интерпола!

И все ради того, чтобы сделать Надьке хорошую бяку… В своем, исполненном печатными буквами «стуке» Борис ее имени не упоминал. А зачем? Все равно с конфискацией. Чтоб она вернулась туда, откуда он ее вытащил, — в помойку.

А все же он мстил не лично Надьке, а… бог его знает кому — всем. За свою невозвратно порушенную жизнь.

И вошел в приемную, которая была не слишком просторна, скорей, даже тесновата. Окошко, в нем мордатый малый в форме. У входа во внутренние помещения еще один, правда, не мордатый. На боку пистолет в кобуре. Хотя, может, и не пистолет, а талоны на водку… Все это Борис заметил, как бы и не заметив вовсе.

— Вы примете заявление… которое без подписи?

Мордатый в дырке окна слегка покривился, впрочем, оставаясь вполне равнодушным:

— Примем.

— Ну, так принимайте!

И сунул бумагу в окошко. Секунда, которая прошла, пока мордатый протянул за ней руку, была самой длинной в Борисовой жизни. Все казалось, что его сейчас схватят. Потом выбежал на улицу — плевать, что они про него там скажут или засмеются.

Из первого же автомата на Кузнецком позвонил по тому телефону, который ему дали в справочной Комитета государственной безопасности.

— Але! Это отдел по борьбе с наркоманией?

— По борьбе с наркомафией.

— Я сейчас оставил для вас бумагу, она…

— Анонимка, что ли?

— Вы проверьте хотя бы один факт. Там все правда!

— Чего же вы тогда не подписались?

Надо было бы просто их послать на те самые буквы. Но ведь Борис теперь зависел от них: разозлятся и не будут проверять — дел у них, что ли, мало!

— Не подписался?..

Чего бы наврать? И вдруг ответил:

— Мщу… Может, и до меня когда доберетесь. А может, и нет.

* * *

Даже теперь, когда уже было ясно, что он проскочил, Игорь Евгеньевич все не мог прийти в себя и ждал, словно гласа небесных труб, когда взревут наконец моторы «боинга» и машина вырулит на старт. Наконец это случилось — Господи, спаси и помилуй! Внутри у Игоря Евгеньевича все чуть не полопалось от почти физической боли нетерпения.

Надо было немедленно расслабиться. Он нажал кнопку — подлетела стюардесса… А в России, в русском сервисе, вы такой легкости, такой быстроты, любезности ни за что не получите, ни за какие деньги. А ведь перед ним стояла, улыбаясь, простая и даже не очень вышколенная американская девчонка.

Ему хотелось выпить. Водки и пива. Обычно на людях он никогда не позволял себе столь неамериканского сочетания. Он везде и во всем старался быть американцем, только американцем. И потому сейчас ему следовало спросить виски, двойное виски или джин с тоником… Да ну их к черту! И заказал то, чего действительно хотелось: мерзавчик водочки и банку «Хенеса».

Долгие годы за границей ему немало пришлось потратить сил, чтобы отмыться, чтобы замести следы. Это в общем-то чепуха, что американцы так уж любят всех подряд антикоммунистов. Если за тобой тянется хвост дурно пахнущих поступков, ты никогда нигде не будешь принят как белый. И работу тебе дадут и жилье вместе с южноамериканцами или эскимосами какими-нибудь… если только те сами не пронюхают, откуда ты такой взялся.

Хотя его дурно пахнущие поступки были хорошо объяснимы: в девятнадцать лет — фронт, в двадцать — плен. Ну, а дальше — либо подыхай, либо с немцами корешайся… Да разве он один выбирал эту вторую, более естественную дорогу! И надо иметь много железа и снега в душе, чтобы обвинять «предателей Советской Родины»… Почему среди англичан, среди французов, среди тех же американцев — заключенных концлагерей — почти не было предателей? Да потому только, что их содержали как людей. По линии Красного Креста, по линии там всякой благотворительности. А наших… может, немцы и не возражали бы, чтоб получше, да ведь сам Сталин от них отказался: пленный — значит, предатель!

Ему много всего пришлось, чтобы у гансов более-менее выбиться в люди. А потом много опять пришлось, чтобы убежать от них, чтобы отмыться. И не отмылся бы, если б в Филадельфии, в дерьмовой закусочной не встретился с неким сосунком… Столповским Игорем Евгеньевичем. Его все пытались выставить, а он все матерился… по-русски. В Филе их, кстати, целая русская колония. И когда его все-таки всерьез взялись выставлять, пьяницу неопрятного, этот Столповский принялся вопить, какой он дворянин потомственный, и размахивать чем-то очень грязным, — как понял потом Ский, паспортом.

И тут что-то подтолкнуло будущего Ския. Он сказал малайцу, который содержал заведение, что проводит господина Столповского, что он тоже русский. На малайца, естественно, более всего подействовало, что Ский расплатился и дал на чай.

Потом они сидели под деревом на траве, никому не интересные эмигранты, а в Филе, надо сказать, много таких зеленых мест, где до тебя никому нет дела. Именно в таком месте Ский обыскал уже уснувшего Столповского. И ничего не нашел, кроме целлулоидного пакета, набитого всякими бумажками… документами, собственно. Ский взял их. А того щенка не убил, вообще пальцем не тронул. Но и больше никогда не видел — Америка огромна. И сделался Столповским Игорем Евгеньевичем, на десять лет моложе себя прежнего, сыном скромных, но очень честных русских, которые в тридцать шестом бежали на Запад вместе с четырехлетним Игорем.

А год тогда шел пятидесятый, в Америке и особенно Канаде полно было русских неустроенных «волков». Новоявленный Игорь Евгеньевич выгодно выделялся на их фоне. По-английски он говорил, правда, с акцентом, но в те годы это было в достаточной степени редкостью для русских. А ведь в этой великой, но глупой стране чертова гибель всяческих фондов, просто благотворительных дур… Нет, Америка — безумно деловая держава. Однако она же и лопоуха безмерно!

И он потихонечку пошел в гору. В Штатах (и это тоже их «закон природы») не обязательно быть лучшим в своей области, важно быть удачливым, важно нравиться, важно, чтоб на тебя появился спрос. Тогда уже не останавливайся, лови тот самый «миг удачи». В России слова эти обычно произносят с некоторой иронией, в Америке же — более чем серьезно!

Что там говорить, Ский много нахлебался, пока не вылез на относительно благополучное мелководье в этом житейском море, где уровень дерьма не доходит тебе уже до губ, а плещется где-то возле колен. И натикало ему уже почти семьдесят. Это по документам Игорю Евгеньевичу Скию было шестьдесят — вполне рабочий еще возраст. И даже годится для выгодной женитьбы. Но ведь ему было семьдесят. А в эти годы очень хочется на покой. Он еще надеялся прожить лет десять. Здоровье позволяло. Десять лет в спокойном ничегонеделании. А потом лечь в свою собственную кровать, в своем собственном доме, у окна с видом на океан и очень спокойно умереть. Когда ты уже достаточно стар, умирать не так страшно — поверьте. Но прежде он хотел иметь десять лет отдыха. Это и заставило его пойти на тот кошмарный риск, на который он пошел. Конечно, в современной Америке миллионом никого не удивишь. Игорь Евгеньевич никого и не собирался удивлять. Миллион гарантировал абсолютно спокойную старость — вот что ему было важно.

И Ский решился. Сразу, как только Надежда предложила… Сколько страхов он перетерпел, сколько сомнений. Например, ему то и дело казалось, что Борис — это не Борис, а что-то подставное, робот, нанятый актер. От него как будто и пахло по-иному. Водкой, по крайней мере, вдруг вообще перестало пахнуть. И машину водил он не так, и… единственное, что повторял себе Игорь Евгеньевич, поздно сомневаться, я слишком далеко зашел! Так он клин вышибал клином, один страх побеждал другим.

Но теперь все было позади. Не все, конечно. Его еще ждала таможня в нью-йоркском аэропорту имени Кеннеди… Не стоит об этом думать, заранее трепать нервы. Игорь Евгеньевич никогда не был трусом. И многие, очень многие ситуации, которые ему пришлось пережить, научили Ския бояться опасности лишь тогда, когда она действительно наступает. И ни в коем случае не раньше! До Нью-Йорка было еще почти десять часов дороги. И хватит об этом. Все в порядке! Родной миллион летел вместе с ним… Каким образом? Не хотелось бы раскрывать сокровенные вещи. Но если уж так — извольте! Во всяком посольстве есть дипкурьер. С ним нелегко завести знакомство. Но в принципе это возможно. И если ты отдаешь человеку кейс, обернутый очень плотной бумагой. Сколько он весит? Да не очень много… В тысячедолларовых бумажках семь килограммов.

— Чарли, — говоришь ты, — я вам клянусь, это не наркотики, не драгоценности и не иконы. Это документы. И мне не хотелось бы, чтобы русские знали… В Нью-Йорке я вам даю за это семьдесят тысяч.

— В Москве.

— Но у меня нет таких денег. Сначала я должен реализовать… — и Ский стучит ногтем по кейсу.

— Хорошо, Гарри. Но тогда сто.

Несколько секунд он делает вид, что мучительно размышляет. На самом деле он готов к этому выпаду. И Чарли знает, что он готов.

— О’кэй, старина. Я подумаю. И, естественно, согласился.

* * *

«Ну и что же я все-таки буду делать, — он подумал, — вообще ничего?» Да, ничего, деньги позволяют! Надька позаботилась об его обеспеченной старости. Невольно он стал прикидывать, насколько ему хватит этих ста тысяч… В сущности, имея «зеленые», ты находишься вне игры, которую устраивают с ценами. Доллары поднимаются пропорционально ценам. И даже несколько впереди. Например, мясо на рынке зимой девяностого года стоило 25, «зеленые» — 26―27 за штуку. Весной мясо — 35, «зеленые» — 37, теперь мясо — 60, «зеленые» — от 75 и выше. И так со всеми товарами, услугами и прочим, без чего не прожить.

У него сто тысяч. Если по сто долларов в месяц (то есть по-нынешнему семь с половиной тысяч рублей) — это тысяча месяцев… А на годы?.. Он поделил «в столбик»… Восемьдесят три года! Мне столько не надо. От силы лет сорок. Значит, можно тратить по двести… На сорок лет.

Но стало как-то до ужаса противно и тоскливо от этих подсчетов, от этих, по существу, похорон заранее!

А ведь все, кажется, было на первое время налажено.

Убравшись из КГБ и довольно бестолково выкурив несколько «мальборин» подряд, он сказал себе, что надо подсуетиться немного. Рванул на Банный переулок, потолкался среди квартирных барыг, нашел себе вполне приличный «угол»: комната, кухня, сортир, ванная. И притом недалеко от Тишинского рынка. Все это за два куска «деревянными». Даже еще с некоторой обстановкой. Потом пошел в первый попавшийся коммерческий магазин, быстро поменял пять стодолларовых бумажек на пятьдесят тысяч… А чего? Теперь это дело почти легальное. С ним даже на «вы» разговаривали:

— А у вас еще нету?

— Откуда! — ответил он очень искренне. Ему, конечно, не поверили. Но и приставать не стали… В том же коммерческом он купил бутылку виски, бутылку джина, бутылку «Смирновской», ящик пива. На рынке — мяса, зелени, фруктиков. Пришел домой. Надыбал пару ножей, вилок, ложек, кастрюлю, сковородку, тарелку, чашку, блюдце… Эх, давненько я себе жратву не готовил…

Но ему бесконечно тоскливо. И тревожно! «Надо куда-то свалить, — он подумал, — поменять обстановку… вообще куда-нибудь в другой город…» Стал перебирать города, в которых бывал. Или которые просто нравились по названиям… Все казались дрянью!

Достал из холодильника «Смирновскую», пивка. Опрокинул грамм сто пятьдесят, хлебнул «Гессера» прямо из жестянки, закурил, посидел. Стало полегче.

Чего-то ему надо было еще сделать… А! Сообразил! Принялся рыться в бауле. Нет, записную книжку она не положила, скотина! Стал припоминать… Триста восемнадцать — это точно… Долгое время он вообще не пользовался книжками — запоминал, а то улики, то-се. Потом обнаглел, успокоился. Но телефоны запоминать осталось его привычкой, как бы спортом… Триста восемнадцать… Какой-то глупый телефон, без всяких намеков… А! Семьдесят один, пятьдесят шесть! Из автомата, что ли, позвонить? Да ну, хреновина!

— Алло, добрый день. Можно Марью Николавну?.. А, это вы, я тут проездом. Вам огромный привет от Пети Григорянца.

Условными сигналами были: «проездом» и «Петя Григорянц».

— Можно мне к вам подъехать срочно, Марья Николавна?.. Адресок продиктуйте.

На самом деле он помнил, как туда ехать. Но не хотелось, чтоб его узнали. И даже зашел в аптеку, чтобы купить пластырь и сделать несколько наклеек на рожу — там, где еще были видны красные полоски от швов… Однако хрен-то! В аптеке его чуть не приняли за иностранного шпиона. Потому что, оказывается, каждый советский человек знает, что пластыря в аптеках нет. Как и всего остального. Борис, само собой, завел всем известную песню под названием: «Девушка, а если очень надо?..»

— Честное слово, нету! — она улыбнулась, чуя в Борисе своего человека. — Но если имеете настоящие деньги, езжайте в «Сану».

— А это где?.. Я болею-то редко!

В валютной аптеке он купил прекрасные швейцарские нашлепки. Ему там же их и присобачили… Поехал к преподобной Марье Николавне. Это была старая ментовская сука, паспортистка на пенсии. Люди пользовались ее услугами, еще когда она служила. И потом, когда Марья Николавна ушла в запас, она ушла не пустая, а натырила нужных бумажек. Вернее всего, ксиву на Бориса Петровича Кравцова Надька делала у нее. Но другого выхода не было!

— Здравствуйте, Марья Николавна. Я звонил вам… Проездом, от Пети Григорянца.

— Долгонько едете!

— Так вышло.

— Слушаю вас.

— Можно поменять? — Он вынул паспорт.

На лице старой стервы ничего не узнал, ее работа, нет ли…

— У меня с корочками… — Она покачала головой. — Беда!

— Машенька Николаевна!

— Да нету, ну что говорить!

— Может, листок поменять?..

Она посмотрела на него почти с презрением:

— А серия, номер?! Я так не работаю!

— Что же, ничем не поможете? — Слова были простые. Но голос-то был стальной!

— Я бы рада…

Услышала, подлюка, его угрозу.

— Если… если, может быть, фамилию слегка поменять?

— В смысле как?

Она вынула пузырек туши, ученическую деревянную ручку, которыми, впрочем, ученики не пишут уже лет двадцать, лист бумаги. Вывела аккуратно и очень похоже на то, как было написано в Борисовом паспорте «Кравцов». Потом «К» ловко переделала на «Н», чуть подскребла букву «о» и переправила ее на «е».

— Хотите так?.. Нравцев?.. А больше ничего сделать не могу.

Борис отсчитал десять пятидесятирублевок.

Ну вот и все! И даже какая-то фамилия получилась охрененно дворянская: Нравцев. Можно при случае «подвешивать фонарь» про дедушку из Белой Армии… Он медленно шел по затрапезной улице, носившей, однако, шикарное название: Черноморский бульвар… Тоже вроде этого Нравцева.

Но чего-то на душе по-прежнему было неспокойно. И наконец: «Эх ты, чудила грешный! Тебя же искать-то будут не по фамилии, а по морде».

Он вынул паспорт, с ненавистью посмотрел на карточку, на свое новое лицо! Семь или восемь дней назад Надька заехала за ним в больницу, отвезла в фотомастерскую — кстати, на тот же Тишинский рынок… Одна карточка пошла в дело. Но пять остались. И они где-то у Надьки! Теперь, если все это закрутится — а ведь оно почти наверняка закрутится — и Надьку возьмут за жопу, карточки обязательно всплывут. Да она же сама первая и настучит. Потому что догадается, с кого началось… Вот уж действительно, сделанного не вернешь, как сказал палач, когда отрубил голову не тому.

Что же придумать?.. А вот говорили тебе: месть — самая глупая хреновина в мире!

Господи! Помоги мне ее наколоть. И тогда, клянусь, я не буду ей больше мстить. Я ее спасу. Никогда он особенно не верил в эти дела, но сейчас молился вполне искренне.

Потом вошел в телефонную будку. Пахло мочой и застарелыми потонувшими в этой моче окурками. На стекле красовалась засохшая харкотина… Обстановочка как раз для твоих дел!

— У аппарата!

И Борис вздрогнул. Хотя он и не слышал свой голос по телефону, однако узнал его. И узнал это словечко свое, довольно, как он теперь понял, идиотское: «У аппарата!» Его Борис употреблял, когда бывал в хорошем расположении духа.

Но сейчас не время было для дергатни. И вообще он поклялся, что не тронет этого выродка… Господи, помоги!.. Сказал глухим, как можно более не своим голосом:

— Надежду.

— Алло, я слушаю! — Она-то сразу просекла, кто звонит.

— Ты хочешь, чтобы я навсегда тебя оставил в покое?

— А что ты, собственно, сможешь мне сделать?

— Не беспокойся, смогу!

Сколько-то времени она молчала:

— Ну и что ты от меня хотел бы?

Вроде ни «да», ни «нет». Чтобы, значит, свое самолюбие соблюсти… А на самом деле «да».

— У тебя камин топится?

— Ну и?

— Брось туда мои фотографии… от нового паспорта. Понимаешь?

— Понимаю… А зачем тебе это надо?

Вот где Борис должен был сказать, чтоб она ничего не заметила. Господи, помоги!

— Да просто не хочу больше иметь к этому никакого отношения! — сказал он очень небрежно. — Надеюсь, тебе понятно? — несколько секунд он переводил дух после своего актерства. — Теперь сходи за ними.

— А что я буду за это иметь?

— Разве я тебе мало обещал?

— Ну то, что ты обещал, это само собой разумеется — ты же человек неглупый…

— Хорошо. Есть одна информация.

Он же не врал. Он ведь обещал себе сказать ей информацию.

— Я слушаю.

— Нет. Иди за фотографиями.

— Они здесь.

— Тогда бросай!

В ответ он услышал какой-то шорох. Например, Надька просто провела трубкой по скатерти… А могла и скомкать фотографии, бросить их в огонь.

— Готово. Они горят.

— Поклянись!

— Во, блин! Да клянусь!

Он подождал еще минуту… все, отныне его новая рожа осталась лишь в двух экземплярах: на паспорте и… самой рожей.

— Теперь слушай, Надька. Я отнес заявление в КГБ. Роберту не звони, у него уже эти…

Он совсем не хотел, чтобы Робу нечаянно спасли.

— Ах ты, сука! Ах ты, подонок! «Нормальная реакция, — он подумал, — столько потерять: она еще слабо вопит». И положил трубку.

* * *

Рейс попался ему не слишком удачный, с двумя посадками: первая — в ирландском аэропорту Шенноне, вторая — где-то на Ньюфаундленде. А впрочем, надо ли судьбу гневить: неудачный! Летишь, миллион летит с тобою.

В Шеннон самолет опоздал на двадцать минут. За это компания предоставила им бесплатный легкий ужин. Вот чему никогда не переставала удивляться его эмигрантская, но все ж в самой глубине российская душа. Подумаешь, двадцать минут — ведь чушь собачья… Так нет же! Они будут плясать вокруг тебя, как последние дураки… Так, примерно, он думал, не спеша поедая свой законный легкий ужин. Шеннон еще тем хорош, что в нем кафе по типу шведского стола. Обычно-то особенно не разгуляешься — дороговато. Но коли фирма платит… За столиком рядом протестантские священники уплетали свои тоже отнюдь не маленькие порции, нахапанные задарма. Как пошутил однажды Борис, «это сладкое слово халява!».

Он окончил ужинать, подумал о сигарете. Но с курением было покончено сразу по двум экономиям: средств и здоровья. Не спеша пошел к движущейся дорожке, которая и доставит его к самолету.

Пассажиры отчасти сменились. Рядом со Скием на дорожке ехали три очень молодых итальянца. Ский еще обратил внимание, что у них какие-то особо гордые, независимые лица… Вернее всего, это были сицилийцы. За всю некороткую дорогу к самолету они перекинулись лишь несколькими словами. Но было как-то сразу понятно: их что-то объединяет очень важное… Ский не любил итальянцев, а особенно из Сицилии. От этой шпаны, того и гляди, можно было ожидать какой-нибудь экстремистской выходки. Сам Игорь Евгеньевич в подобные заварушки не попадал — Бог миловал. Но все мы наслышаны об их проделках — мерзавцы несчастные!

Впрочем, вскоре он напрочь забыл о них думать. Стал размышлять о своем будущем житье и незаметно задремал — так были легки и приятны его мечты. И так он проспал, наверное, не менее часа. Но затем проснулся. И это было ужасное пробуждение. Оно же, кстати, было и последним в его жизни.

— Внимание пассажиров авиалайнера!

По отвратительному английскому Ский сразу догадался, что говорит один из итальяшек, которых он видел…

— Вы являетесь заложниками «Группы 19 августа». Наши требования просты, человечны. Мы требуем освободить шестерых узников, томящихся в застенках Палермо. Освобождение наших товарищей должно быть произведено немедленно, за те восемь часов, которые мы летим в Нью-Йорк. Командир корабля должен незамедлительно связаться с Министерством внутренних дел, полицией города Палермо и передать наши требования. В случае отказа мы в ближайшие сто двадцать минут убьем всех пассажиров, сидящих на четных местах. В случае дальнейшего отказа итальянских властей сотрудничать, самолет будет взорван. С этой секунды вам запрещено вставать, пользоваться туалетом, курить.

«Спасения не будет!» — сразу подумал Ский и посмотрел на часы, скоро ли начнут убивать тех, кто сидел на четных местах. У него самого было место семьдесят семь. Но тем не менее, Ский знал наверняка: спасения ему не будет.

И нисколько не удивился, даже с неким злорадством сказал себе: «Ну что я тебе говорил?!» — когда за спиной у себя услышал перешептывание:

— Мочить их надо!

— Надо! А как ты это собираешься делать?

— А смотри, как он пистоль глупо держит — как в кино. Из этого положения человек в жизни своей не попадет… Это же непрофессиональные ребята.

Несомненно, разговор шел об итальянце, стоящем у выхода из салона…

Ский не хотел оборачиваться к разговаривающим и знал, толку не будет от этих его оборачиваний. Но все же обернулся. Он увидел молодых мальчишек, лет не более двадцати… Хотя и те, экстремисты, тоже были не более лет двадцати. Но эта, вторая, часть мысли сразу почему-то ушла. Осталось только, что перед ним дети, которые хотят связаться с опаснейшими преступниками. И тем погубить всех пассажиров. Погубить Ския!

Он был опытный и хладнокровный человек. Но в бизнесе, в деле. В ситуацию, подобную этой, он никогда не попадал. И потому повел себя абсолютно нелепо. Он нервно повернулся, совершенно не подумав, что сказать этим соплякам. Лишь строго смотрел на них… Это ему казалось, что строго, а на самом деле испуганно. Парни по инерции еще продолжали разговор:

— Может, в принципе он и не попадет. Но в нас он попадет. Это же закон!

— А я бы все же попробовал!

— Хм… Ну давай попробуем… Вы что-то хотели, сэр? — эти слова были уже обращены к испуганным скиевским глазам.

— Неужели вы не понимаете, — зашептал Ский, — что наше единственное спасение: подчиниться им полностью… Разве вы не знаете международные правила на этот счет?

Это были два замечательных, откормленных американских парня. И они, соответственно, прекрасно говорили по-английски в отличие от тех макаронников. И они были оба широкоплечие, с прекрасной кожей, хорошо подстриженные. В Америке вот уже несколько лет прекратилась эта идиотская мода выглядеть бедным… Короче говоря, они понравились Скию, и он даже на миг испытал иллюзию, что переубедит их. Но тут заговорил тот парень, что был более решителен и подбивал приятеля на это дело:

— Видишь ли, старик…

Ский хотел корректно, однако решительно сделать ему замечание за недопустимый тон.

— Только ты попридержи язык, ладно? Это твое правило подчиняться. А наше правило с мистером О’Рейли, — он хлопнул приятеля по плечу, — лезть на рожон. И делать себе паблисити! И мы не хотим до старости лет летать в простом экономическом классе, как это делаешь ты!

— Слушай, да пошел бы он, — сказал О’Рейли. — Если делать, так давай делать! У тебя есть какое-нибудь оружие?

— Какое у меня оружие! Две жестянки кока-колы… Но если точно в лоб ему закатать…

— Вы с ума спятили! — возопил Ский. — Вы же погубите…

— Слушай, выруби его, Джексон! — сказал О’Рейли нетерпеливо.

— Заметно будет…

— Вообще придавим его в задницу!

Ский совершенно неожиданно для себя попал в отчаянное положение. Тем более, что его сосед справа спал с надетыми наушниками, а значит, был то ли пьяный, то ли уколотый. Впереди вообще два пустых кресла. И, по существу, Игорь Евгеньевич мог только кричать. Однако на такую дерзость он решиться, конечно, не смел.

В ужасе Ский смотрел на двух обаятельных янки:

— Не трогайте меня! Клянусь вам, я не пикну!

— Врешь, гнида!

— Слушай, Джексон, да пошел он. Что ты предлагаешь?

— Предлагаю банкой его в лобешник, забираем пистолет…

— Кабы пистоль — это уже совсем другое дело… Их, кстати, сколько?

— Трое… Два салона, два охранника. А третий с бомбой! По крайней мере, я троих видел.

«И я видел троих», — хотел сказать Ский. Но в его мнении сейчас никто не нуждался…

— Бомба явно не у этого. Который с бомбой, он где-то тихо сидит, чтобы шарахнуть в последний момент, если ничего не выйдет с переговорами…

— Как шарахнуть? Ты что, Джексон?

— Это же, знаешь, какие крутые дураки… Я уверен, у них готовы еще одна или две группы: на этом самолете не удастся, они где-нибудь в Бангкоке или в Лондоне… Политика траханая — такое говно!

— Ну и какой у тебя план?

— Говорю же тебе, вырубить этого, который в нашем салоне. Потом найти, который с бомбой. Ну, а уж с третьим помахаемся, как выйдет… Да он и сам не будет стрелять, когда поймет, что бомбы нет.

— Ну ты даешь, Джексон! Что же это за план?

— А зато, если выгорит, мы на одних интервью — миллионеры! Я этой банкой, О’Рейли, с десяти ярдов попаду в муху. Но все же лучше не рисковать. Как-нибудь его бы подманить поближе…

— А может, этому старику плохо стало?.. Давай сделаем ему плохо? — И О'Рейли улыбнулся, словно говорил очень приятные вещи.

— Правильно, — Джексон кивнул. — Эй, старик, ты склонись к нему, он тебя немножко придушит… А ты сразу кричи, О’Рейли: «Человеку плохо! Человеку плохо!» Этот итальяшка хоть шага два-три сделает — мне уже достаточно. А ты сразу его подхвати, чтобы без грохота, на пол, пистоль себе… Сумеешь?

— Ты главное, попади!

— Попаду… Пистоль в лапы и шуровать того, который с бомбой…

— А если он рванет?

— Кончай! Он до последнего момента не будет рвать… Что он, не человек?

— Тяжело нам будет, Джексон…

— А зато, если победим… Давай, старик, откинься на кресло… Слышал, чего говорят!

Ужас охватил Ския. Ничего, кроме смерти, от этих мальчишек ожидать было нельзя. Это обычные бессмысленные авантюристы, дураки. Сейчас Ский полностью был на стороне угонщиков и только не знал, как им помочь. До физической боли напрягая мозг, он старался вспомнить, как там по-итальянски будет «помогите!» или «опасность!» Как же их предупредить?!

Между тем, буквально через секунду его должны были начинать душить… Что-то он должен был немедленно вспомнить, чтобы…

Однако ему буквально ничего не припоминалось подходящего — ни из его американской жизни, ни из войны, когда он кратковременно служил в Красной Армии, а потом — уже долго — у немцев и в РОА. Но ему вдруг вспомнился школьный учитель по физкультуре, который, будто бы, занимался боевым самбо — совершенно невероятным в ту пору «секретным» видом спорта. Он говорил:

— На тебя сзади напали душить. Плечи подними и с разворотом бей локтем в «пятак».

Ни разу в жизни воспользоваться этим благим советом Скию не довелось. И вот пришла пора. Он весь напрягся в ожидании, когда О’Рейли схватит его за шею и таким образом приблизится на необходимое расстояние. А мальчишка, конечно, думал, что Ский напрягся от трусости. И вот едва его руки легли Скию на шею — спокойно так, словно на баранку автомобиля, Игорь Евгеньевич крикнул неожиданно по-русски: «Помогите!» И с разворотом, как учил преподаватель, двинул локтем. Но не попал, куда целился, в «пятак», то есть в нос, а угодил в лоб. Дикая боль пронзила ему сустав, и Ский боком упал на того, который спал в наушниках.

О’Рейли в это время отвалился к себе на сиденье, двумя руками закрыв лицо.

Итальянец, которому товарищи поручили стеречь этот салон, понял, чего-то он недоглядел и из-за него, может быть… Краем глаза он видел какого-то человека, который сделал резкое движение, крикнул, а потом упал на сиденье… возможно, бросил слезоточивую гранату. И террорист выстрелил в того мерзавца. Но, как верно заметил Джексон, стрелял он очень средне, поэтому пуля не попала в лежащего Ския, а, пробив сиденье, угодила в живот О’Рейли, для которого, собственно, с той секунды и бой, и рейс, и… жизнь прекратились.

Но у Джексона было слишком мало времени на раздумье — как говорится, ноль целых, хрен десятых. И конечно, он не успел сообразить, куда попала пуля и что случилось с О’Рейли. Джексон лишь видел, что итальяшка сделал необходимых три шага вперед. И швырнул банку с кока-колой. И она попала невезучему экстремисту куда-то в левый глаз и висок. Бедный Ринато — так родители назвали его, между прочим, в честь деда — упал. И наверное, жизнь для него в этот миг тоже прекратилась.

Однако не это главное! Банка, ударившись о голову, разорвалась с ужасающим грохотом. Равным, может быть, только грохоту противотанковой гранаты… По крайней мере, так показалось другому экстремисту, которого, по странному совпадению, тоже звали Ринато. В отличие от Ринато-1 он был очень самолюбивым и гордым парнем, всегда стремился быть первым и очень себя не любил, когда это не получалось.

Ринато-2 как раз и являлся тем в их группе, кто тихо сидел на своем месте, контролировал ситуацию и грел на животе пластиковую бомбу. Но дело в том, что бомба была и у Ринато-1, просто для подстраховки — мало ли как могло обернуться.

Теперь Ринато-2 услышал грохот «взрыва» (потому что все время ждал его услышать)… Однако с самолетом вроде бы ничего не произошло — он продолжал лететь все так же ровно. Выходит, бомба Ринато-1 не сработала. Тотчас он услышал пальбу: это перестреливались Джексон и третий экстремист, имя которого нам знать не обязательно, потому что слишком уж все скоро прекратится.

Они перестреливались, нисколько не обращая внимания на пассажиров, а даже, наоборот, используя их в качестве прикрытия от пуль друг друга.

Тогда Ринато-2 вскочил. Он понял, что их акция провалилась, что ему остается лишь достойно умереть. О, к этому акту он готовился, можно сказать, всю сознательную жизнь.

Да здравствует свобода! — воскликнул он. Да здравствует социализм!

И бросил свою дурацкую бомбу вперед, поближе к кабине летчиков, чтобы уж наверняка!

А там, на первых сиденьях, представьте себе, расположились уже немного знакомые нам протестантские священники. Им, людям отнюдь не зажиточным, в жизни своей не лететь бы в бизнес-классе, но так получилось, что их пригласили на очередную, что называется, «разборку» с православными коллегами — священнослужителями римско-католической церкви города Львова. Потом организовали поездку по всему бывшему СССР, потом билеты шикарные…

Теперь один из этих милых людей у ног своих увидел бомбу. Вернее, он понял, что предмет, лежащий у ног его, есть бомба. Ему хватало мужества в последнюю секунду своей жизни не попробовать спастись бегством или что-нибудь в этом роде, даже не обратиться к Богу. Он сделал то, что сделал бы далеко не каждый из нас — упал на бомбу грудью, а вернее сказать, животом.

В следующий миг бомба взорвалась, превратив священника в ничто и вырвав из самолетного бока огромный клок мяса. Сейчас же стальная струя забортного воздуха пронзила салон. Самолет немедленно потерял управление. Перекувырнулся, ударился о пространство. У него отлетели крылья, хвост, фюзеляж разломался надвое, как карандаш.

Последнее, что увидел Игорь Евгеньевич Ский, пристегнутый к своему сиденью, — это как мимо него пролетают в черной пустоте ящики, из которых сыплются бутылки шампанского, и железный сундук диппочты с его миллионом… На самом деле ничего подобного Игорь Евгеньевич видеть, конечно, не мог.

Прощай, пустой человечишка!

* * *

Она много разного получила от Бориса. Но предательства вот не получала. Сама виновата. Как говорится, что посмеешь, то и пожмешь! Она Бориса продала, а тот долго не думал над ответным ходом. Хорошо хоть ангел-хранитель удержал ее за руку, не дал сжечь Борисовы паспортные фотографии, Надька стала злобно вглядываться в его новое лицо, словно могла этим принести ему боль… Собственно, причем тут ангел-хранитель? Черт-сатана — вот так и надо говорить!

Она взяла ручку, на обратной стороне написала: «Кравцов Борис Петрович» и сунула карточки под скатерть… Обыск будет — найдут!

Обыск-то будет — это факт… Дней через пять, пока хоть что-нибудь нароют, пока получат санкцию прокурора.

Вот, значит, сколько у нее дней — пять. От силы неделя. Ну и чего ты испугалась? За пять дней можно горы своротить. Только бы понять, куда их сворачивать — в какую сторону.

Тут она услышала шум льющейся воды и потом Севин голос:

— На-дя! У меня тут шампунь кончился. Дай мне, пожалуйста, шампуньчику.

А что она будет делать с Севой? Еще одну пластическую операцию, еще один паспорт? И потом бежать?.. Вариант исключенный! Потому что тащить целый чемодан «зеленых» через границу слишком стремное занятие, слишком стремное. Это тебе не бабушкин бриллиант, который засунул в какое-нибудь местечко поинтимнее и дуй мимо таможенника на ясном глазу.

Значит, оставалось ждать, когда вернется Ский, и с его помощью, уже, естественно, не за десять процентов… А уж только потом…

С Севой так долго не попрячешься, потому что с его «Борисовой» рожей… Ведущая наркофирма Союза! Да они такой розыск тут зашуруют.

Другой вариант — Надька тут вообще ни при чем. Это даже сука Роберт, возможно, подтвердит. Значит, чего? Сказать Севе:

— Урой куда-нибудь, а поймают, терпи… ради того, что я тебе отдавалась по-царски… А тут буду жить и потом за границу свалю.

Это, конечно, несерьезно… Что же ей тогда остается?

Один-единственный выход!

— Надя! Шампуньчику!

Она вошла в ванную, сунула ему за занавеску мягкую бутылку шампуня… даже не взглянув на голенького Севу, чего меж ними не бывало никогда:

— Сева, заканчивай поскорей. Надо в Москву съездить.

— Сегодня?!

Он приехал после этой истории с аэропортом замотанный, как собака. И там нервов натрепался, и еще надо было обрезать все хвосты: квартира, гараж, квартира Ския…

Это все только говорить быстро и легко… Севу познабливало — кстати, может, и, правда, простудился. Но вернее, конечно, от дерготни.

— Надь, а все же завтра нельзя?

— Надо обязательно сегодня!

Она знала, что должна была это сделать. Но чем дольше тянуть, тем будет труднее. «Значит, я хочу, чтоб мне было полегче?» — с ужасом подумала Надька. И не нашлась, что себе ответить.

Ладно, некогда болты болтать… На какой машине поедем? На Севиной… в смысле на Борисовой, только на Борисовой. Потому что там ее придется оставить… Пешком возвращаться — во, кошмар-то. По темноте… И снова она ужаснулась этим… этим мелочным своим мыслям: «пешком», «по темноте». И снова рявкнула на себя: «Хватит! Некогда!» И подумала вдруг, сколько раз она отгоняла от себя совесть этим «хватит» и этим «некогда».

Но не было у Надьки другого лекарства, и она опять им воспользовалась: «Некогда же, черт побери! Хватит трепаться!»

Наконец, Сева был готов. Стоял в сенцах, крутил на пальце ключи… Такой невероятный жест для него трехмесячной давности… всего трехмесячной. Чтоб не расплакаться, она вышла скорее на улицу:

— Сева, заводи! Некогда, честное слово!

— Куда едем-то?

— На московскую квартиру.

— Господи, зачем, Надя?.. В такой чичер-вичер!

— Ну мне надо, Сева… Скажем, просто дурь, блажь. Скажем, просто проверить, выключила газ или нет.

— Туда что?.. Борис заходил?

Она обрадовалась удачному способу наврать.

— Вообще ключей у него нет, но…

У него ключей действительно не было. А взломать или как-нибудь еще пройти туда на халяву — это проще кремлевскую стену головой прошибить. Говорят, все замки для честных людей. Но только не те, которые они с Борисом поставили у себя в московской квартире!

До Москвы ехали молча. Сева пытался заговаривать, Надька не отвечала. Ее нервность передалась Севе.

— Огарев! Совсем плохо ведешь машину!

— Надьк! Иди ты на фиг!

Впервые он сказал ей «Надьк», впервые сказал ей «на фиг!». Она посмотрела на Севу: «Да ничего в нем нет! Шар, мною надутый».

Невозможно. Неужели все из-за денег! В лифте ехали как чужие.

— Садись, посиди.

Сева был в квартире всего раз. Поэтому без вопросов сел в гостиной к столу.

— Сейчас я поесть сготовлю.

— Зачем это? Ничего не понимаю…

— Поймешь!

Вынула из холодильника сыр, колбасные консервы. Сыр порезала нарочно толстыми кусками — как резали бы в мужской компании, колбасный фарш оставила в банке. Бухнула их на стол перед Севой.

— Что происходит, Надя?

Ничего не ответила, принесла из кухни две вилки, две рюмки, две тарелки, вынула из бара початую бутылку коньяку… Ну вот, теперь все.

— Надя?!

— Сейчас.

Встала у него за спиной, вынула из кармана пистолет с глушителем:

— Извини, Сева!

И выстрелила ему в затылок.

Сева стукнул головой об стол, ничего не разбив, лишь опрокинув рюмку. Крови не пролилось ни капли, и пуля осталась там… внутри.

Вся зажавшись, действуя быстро, как автомат, Надька протерла все, за что бралась руками, выключила свет и протерла выключатель. Уже в прихожей сообразила, как много здесь остается добра. Но не решилась пойти обратно и устроить шмон.

Пусть, зато деньги спасены. В принципе можно и не ждать Ския, ведь есть коммерческие банки, в которых можно открыть личный счет и положить валюту… Мысль о деньгах не принесла ей ни капли покоя.

Захлопнула дверь лишь на собачку. Как мимо чужой, прошла мимо Борисовой машины.

С трудом вспомнила, где здесь метро. Все же вспомнила, конечно… Поплелась. Она была теперь абсолютно одна: ни Бориса, ни Севы, ни даже Лехи Сурикова.

Только деньги!

* * *

Но и денег у нее скоро не будет.

Через три дня, когда она отыщет концы в коммерческом банке и договорится положить валюту на счет… Это удалось ей совсем нелегко и непросто, потому что господам даже из коммерческого банка класть к себе такие суммы, неизвестно откуда взявшиеся, — дело хотя и прибыльное, но очень уж стремное… Когда она договорится, наконец (не бесплатно, само собой, ну и так далее), к ней на дачу приедет некий капитан Зинченко и попросит проследовать с ним на Лубянку… Нет, что вы, только в качестве свидетеля. Для опознания кое-каких предметов, похищенных у покойного Алексея Сурикова.

— Покойного?! — испугается Надька вполне натурально.

А сама уже будет знать, что не как свидетеля или, в лучшем случае, не только как свидетеля ее туда везут. Потому что никаких вещей у Лехи похищено не было!

А капитан Зинченко действительно сказал неправду. Потому что в московской квартире Поповых уже был произведен обыск по предполагаемому делу о наркомафии и обнаружен труп. И установлено, что трупом этого человека сделали при помощи того же пистолета, что и вышеупомянутого Сурикова. И таким образом, слишком много сходится на Надежде Вадимовне Поповой.

* * *

Через несколько дней «сгорит» и Борис… Петрович Нравцев. Он сорвется с крыши семиэтажного дома, когда будет убегать от людей, пришедших его арестовывать.

───

Уважаемые читатели!

В следующем номере Библиотечки журнала «Милиция» читайте криминальную повесть лауреата премии МВД России по литературе полковника милиции Владимира Чванова «Кража». Автор почти полвека проработал в уголовном розыске, большую часть — в легендарном МУРе, где единственный заслужил от многоопытных коллег звание «старший сыщик»: ему удалось раскрыть самые громкие кражи. Вот имена потерпевших: Евгений Вучетич, Вера Мухина, Марк Рейзен.

«Он толкнул обитую коричневым дерматином дверь и шагнул в квартиру. Под ногами мягко пружинил вишневый с золотыми полосами ковер. Солдатов сразу оценил достаток».

Это один из тех случаев. Какой? Узнаете, пройдя с сыщиком Солдатовым из повести Владимира Чванова «Кража» непростой путь расследования.

Content

Сергей Иванов, Лев Котюков
Смерть двойника

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7