Владимир Турунтаев

Проба на киллера

ЧП на школьном дворе

В это субботнее августовское утро Зина пришла на работу, как обычно, к семи часам. Ночной сторож Авенир Судейкин дожидался ее на крыльце у парадных дверей школы. Солнце уже взошло, и дымчатое небо наливалось голубизной, однако здесь, на теневой стороне, было сумеречно и зябко.

— Как отдежурил, Веня?

Судейкин торопился домой и потому был немногословен:

— Обыкновенно, как…

В вестибюле штабелями громоздились парты, вытащенные из классов на время ремонта. Стоял удушливый запах ацетона. Зина прошла в секретарскую комнатку, переоделась в серый рабочий халат и резиновые тапочки, вооружилась ведром со шваброй и поднялась на второй этаж отмывать в побеленных классах заляпанные полы.

И тут вскоре кто-то суматошно забарабанил в парадную дверь, которую Зина из предосторожности закрыла на задвижку. Побежала вниз, думала — маляры. Но это был Агеев, хозяин голубятни, что стояла у забора, при въезде на школьный двор. Глаза шалые.

— Вызывай, Зин, милицию! Человек…

— Чего — человек? — не поняла Зина и подумала, что Агеев пьян.

— Покойник!

— Батюшки! Да где?

— Вон, под яблоней! — махнул рукой.

Тут Зина и сама помертвела лицом.

— Батюшки!.. — и, причитая на ходу, побежала к телефону.

Потом они с Агеевым прошли во двор, к длинному каменному зданию мастерских, перед фасадом которого рядком стояли три дикие яблоньки. Под ближней и лежал покойник.

— С голубятни-то мне показалось, будто рюкзак валяется, — одышливо рассказывал Агеев. — Еще удивился: кто его тут мог оставить?

Мужчина лежал в позе спящего ребенка, подобрав ноги к животу и уткнувшись лбом в комель яблони. Синяя спортивная куртка задралась на спине, штанины светлых вельветовых джинсов были выпачканы.

— Спрыгнул с голубятни, подхожу — мама родная! — продолжал рассказывать Агеев.

Зина подумала о своем непутевом муже, которого в прошлый вторник, среди ночи, чуть не до смерти изволтузили хулиганы. В понедельник у него была получка, и он после работы зашел к своим старикам, вернуть отцу деньги, которые одалживал на штраф за вытрезвитель. Как водится, засиделись, поди не одну бутылку выжрали. А на улице какие-то парни у него закурить попросили. Отмахнулся: у меня, дескать, не табачная фабрика! И тут его будто бревном шарахнули. Сразу отключился, даже не помнит, как мордовали. Только под утро домой еле живой приполз и, ясно, без получки.

— Никак убили его? — спросила Зина у Агеева про покойника и всхлипнула, подумав, что и ее Виктора могли до смерти забить.

Ответить Агеев не успел: откуда-то подошли двое мужичков с подозрительно лиловыми носами. Поздоровались с Агеевым за руку и внимательно оглядели труп.

— Вроде как встречались, — высказался один из них.

— Вот и я, похоже, видал его где-то, — покивал Агеев. — Надо же: пригреб на кой-то леший сюда ночью!

Второй мужичок указал своим лиловым носом на валявшуюся неподалеку от покойника бутылку:

— Известное дело.

Его приятель потянулся к бутылке рукой, но Агеев сурово одернул его:

— Не трожь!

Тот послушно попятился, скептически заметив:

— С-под лимонада!..

— Все равно не трожь! — сказал Агеев. — Может, на ней отпечатки есть.

Подошли женщины-маляры и какая-то толстозадая молодая блондинка. А когда появились тут две богомольные старушки, Зина и не заметила. Не видела она и как подошел симпатичный сероглазый мужчина в голубой безрукавке. Раздвинув старушек, он приблизился к покойнику, склонился над ним и, всмотревшись в мертвый профиль, покачал головой:

— Не старый еще! — Затем спросил у Агеева: — Не знаешь, кто такой?

— Разберутся, кому положено, — ответил Агеев.

— А милицию вызвали?

— Ну, а как же? — озлился на него Агеев.

И почти в ту же минуту с улицы на школьный двор въехал желто-синий милицейский УАЗ-фургон, из которого вышли мужчина и женщина в штатском. Женщина натянула на руки резиновые перчатки и принялась осматривать и ощупывать труп, а мужчина стал опрашивать свидетелей.

Подскочил на мотоцикле участковый инспектор Первушин и с ходу начал наводить порядок: зевакам велел отойти подальше, а Агеева и одну из женщин-маляров попросил быть понятыми.

Поговорив с Агеевым и взяв у него объяснение, мужчина-следователь подошел к Зине и тоже начал было задавать ей разные вопросы, но Зина вовремя сообразила, что потом ее как свидетельницу затаскают по судам, и заявила, что сама ничего не знала, пока не подошел Агеев. Тогда участковый послал ее за Судейкиным, ночным сторожем.

Когда, выполнив это поручение и забежав на обратном пути к себе домой, Зина вернулась к школе, труп уже увезли. Агеев сказал ей, что мужчина помер своей смертью, и это записано в протоколе, который он, Агеев, прочитал, прежде чем поставить свою подпись. Опасных для жизни повреждений не имеется. И кости целы на ощупь.

— Ну, если б убийство! — и Агеев вспомнил, как лет пять назад у них в семейном общежитии, в котором он и по сию пору мается, зарезали парня. — Человек десять на трех машинах прикатили — из уголовки, из прокуратуры и еще откуда-то. Каждую соринку с полу подбирали и в мешочки упаковывали. А тут вон только покойника осмотрели, протокол написали и до свидания. Бутылку и ту позабыли прихватить, — он поддел носком ботинка валявшуюся на земле «евробутылку» из-под лимонада и отшвырнул подальше от яблони, к гаражам.

— Кто парня-то зарезал — нашли?

— Месяца через два, — ответил Агеев. — Шурин же и убил.

— Больно долго искали.

— Тебя там не было! — осклабился Агеев. — Ты, поди, сразу бы углядела, куда следы ведут. В тот же день замели бы голубчика. А про тебя в газете бы пропечатали. С портретом!

Зина дурашливо хохотнула и пошла мыть полы, не подозревая о том, что в памяти ее, помимо других впечатлений этого утра, отпечатались кое-какие картинки, приоткрывающие, если рассматривать их под определенным углом зрения, тайну смерти незнакомого ей человека, труп которого только что увезли в судебно-медицинский морг.

Подключаются прокуратура и уголовный розыск

Старший следователь районной прокуратуры Сергей Алексеевич Брянцев подчищал свой рабочий стол. Рвал и выбрасывал ненужные бумаги. К полудню две проволочные корзины были почти доверху заполнены макулатурой и прочим хламом. Оставался последний ящик, в котором Брянцев держал чай, кофе, сахар, печенье и некоторый запас спиртного. На всякий случай: бывает, что после иного изнурительного допроса просто необходимо расслабиться, иначе потом не уснешь. Или, скажем, после процедуры извлечения со дна какой-нибудь сточной канавы трупа годичной давности. Да мало ли…

Выбросив две коробочки из-под сигарет и упаковку от печенья, он извлек на свет божий водочную емкость с портретом Владимира Вольфовича в черном купеческом картузике. Поглядев на этикетку, вспомнил, как они с судмедэкспертом после суточного дежурства по городу…

Тот сигнал поступил уже перед самым концом дежурства, часов в семь утра: в смотровом колодце во дворе дома жильцы обнаружили упакованный в мешки женский труп, обезображенный восемью ножевыми ранами. Убитой оказалась учительница, мать двоих сыновей-подростков, проживавшая в этом доме, а убийцей — ее собственный муж. Глава семьи, около полугода не получавший и без того невеликой зарплаты, не выдержал каждодневных попреков супруги, которая вынуждена была, выбиваясь из последних сил, подрабатывать в трех местах.

Но не так потрясло Брянцева само это зверское убийство, сколько то, что последовало за ним: вернувшийся из техникума старший сын, увидев леденящую душу картину, взялся помочь отцу избавиться от трупа, и они вдвоем вытащили его ночью во двор дома и затолкали в колодец…

По окончании дежурства, покончив со всеми необходимыми формальностями, Брянцев с судмедэкспертом почувствовали острую необходимость на какое-то время вырубиться из той жизни, в которой возможно подобное, и тут «жириновка» оказалась весьма кстати.

Задребезжал телефон. Эксперт из морга осведомился:

— Я-таки хотел бы знать, куда утекло ваше начальство?

— Совещание у главы администрации, Иосиф Борисыч, — вежливо разъяснил ему Брянцев.

— Ну да, а тут какой-то беспартийный еврей со своими пустяками…

— Что случилось, Иосиф Борисыч?

— Не тепер, еще в субботу. Вы нам трупик доставили с улицы Калинина, так уверяю тебя: этот парень не сам крякнул. Его-таки удавили. Послушай, что мы на его шее имеем: горизонтальную незамкнутую странгуляционную борозду![1]

— Ну хорошо, имеем…

— А в акте написано: «горизонтальная ссадина на уровне щитовидного хряща»!

— Понятно: на самом деле ссадина оказалась странгуляционной бороздой…

— Немножко не так, Серожа: ссадина прижизненная, она как была, так и осталась!

Наконец до Брянцева дошло.

— Неужели дежурный эксперт не заметил странгуляционной борозды?

— Таки да, не заметила, — со вздохом отозвался Иосиф Борисыч.

— Женщина?

— Таки да. Но с мужчинами тоже бывает. Так что вы там подсуетитесь и немножко побыстрее приезжайте сюда.

— Та-ак… — Брянцев задумался. — Я, правда, с завтрашнего дня в этой прокуратуре уже не работаю…

— Что, тебя-таки выгнали? — отечески-участливо поинтересовался Иосиф Борисыч.

Брянцев рассмеялся:

— Нет, на первый раз, учитывая смягчающие обстоятельства, переводят в областную.

— Ага! — задумался Иосиф Борисыч. — Как я понимаю, тепер тебе подавай дела иного масштаба.

— Не сразу, пока что я в отпуск собираюсь.

— Тем более, тепер тебе не до трупов, — вздохнул Иосиф Борисыч.

— Угадали, век бы их не видал!

— Но если парень уже на столе, он же не будет тебе лежать и лежать! Пустяковое дело.

Брянцев поглядел на часы.

— Ваше счастье, что пустяковое, — сказал он. — Есть надежда, что к вечеру управимся?

— Чтоб мне больше никогда не кушать фаршированной щуки! — поклялся Иосиф Борисыч: — А в отпуск куда собираешься? На остров Тенерифе?

— Есть такой? — поинтересовался Брянцев.

— А как же, возле самого экватора!

— Далеко, — сказал Брянцев. — И жарища, поди, там несусветная. Нет, нынче я у тестя в саду комаришек решил покормить. Давно обещал помочь старику, да все никак не получалось…

— Так мы тебя ждем, — напомнил Иосиф Борисыч.

— Вы себе представить не можете, как это приятно, — сказал ему Брянцев, прежде чем положить трубку. — Знать, что тебя еще кто-то ждет, кроме жены и дочки.

А в это время старший оперуполномоченный уголовного розыска Владимир Горелов и стажер Игорь Усков собирались пойти на улицу Уральских рабочих, где прошедшей ночью группа хулиганов напала на пьяного прохожего. Сигнал в милицию поступил по телефону. Звонивший не назвал себя. На место происшествия по горячим следам выезжала дежурная бригада, однако хулиганы успели скрыться, пострадавший тоже как сквозь землю провалился, и лишь расплывшиеся капли крови на мокром после дождя тротуаре свидетельствовали о недавно разыгравшейся драме.

Горелов с Усковым собирались провести поквартирный опрос в доме, возле которого случилось нападение. Возможно, объявятся свидетели. Горелову они были нужны позарез.

В дневничке у него уже была запись о похожем случае, имевшем место на той же улице Уральских рабочих. В тот раз сигнал поступил от охранника банка. Он прогнал парней, постучав в зарешеченное окно. При этом успел заметить, что у одного из нападавших были белые закрывавшие уши волосы. И что хулиганов было четверо.

— Может статься, что это одна шайка, — рассуждал Горелов. — Смотри, как работают, блин: в обоих случаях потерпевшие были пьяны, такие не станут, проспавшись, заявлять в милицию, руки-ноги целы — и ладно. На этом паршивцы и строят расчет: нападают на прохожих у нас под носом, а потерпевших — нет!

— Если два случая уже были, то и третьего ждать недолго, — заметил Усков.

— Ну, и что ты предлагаешь? — спросил Горелов.

— Я думаю, их можно было бы выследить, — небрежным тоном, подавив зевок, ответил стажер.

Горелов метнул в него сердитый взгляд:

— Индюк думал — и что? Может, у тебя план уже есть?

— Над планом еще не думал, — признался стажер.

Горелов насмешливо прищурился:

— Надумаешь — скажешь?

— Уж так и быть, — Игорь зевнул во весь рот и с потягом расправил плечи.

Горелов уперся в него тяжелым взглядом:

— Ты вот что, Игорь Шерлокович: ты этот тон со мной оставь!..

Игорь почел за лучшее промолчать.

Оба они были сегодня не в духе. Игорь вчера случайно увидел в троллейбусе свою жену Танюшку, с которой вот уже полгода живет врозь. А Володю Горелова часа два назад огорчила его жена Лариса, уведомив о том, что дома опять внезапно задымил и погас телевизор.

— Уже второй раз, блин, в этом году! — яростно пропыхтел старший оперуполномоченный, бросая трубку.

В тот раз какие-то контакты поржавели от сырости — Лариса, блин, поставила на телевизор гортензию, и вода при поливе капала на заднюю решетку. Мастер за пять минут эти контакты зачистил, за работу взял всего десятку, зато шестьдесят тысяч — за вызов. Горелов сильно переживал из-за такой стоимости вызова, учитывая, что ателье расположено в соседнем доме.

Они с Ларисой откладывают деньги на машину, и каждая непредвиденная трата выводит Володю из равновесия. При том, что работа в уголовном розыске сама по себе изматывает. В свои тридцать два года Горелов выглядит на все сорок пять: сквозь рыжеватые пушистые волосы уже просвечивает розовая лысина, а бледное, почти бескровное лицо изрезано ранними морщинами. Ко всему прочему, он носит в кармане патрончик с валидолом.

В уголовном розыске Горелов на хорошем счету, процент раскрываемости преступлений у него самый высокий по райотделу. Но что от того Игорю, если наставник его ни во что не ставит, смотрит на него своими хмурыми глазами, как на дебила, не способного ни на что путное.

Это началось с первых дней стажировки. Ну сморозил он в тот раз, сам понял, что сморозил, так нельзя же из-за одного прокола всю дорогу потом третировать человека!

Вот что тогда случилось. Горелов задержал преступника, который нанес своей сожительнице несколько ножевых ран, а нож утопил в болоте. Вынужденный признать свою вину, преступник сказал, в каком магазине приобрел нож. И Горелов послал Игоря в этот магазин — взять под расписку образцы имевшихся в продаже ножей. Чтобы их можно было предъявить для опознания преступнику и потерпевшей. Ну Игорь мигом слетал туда-обратно, вручил Горелову целую дюжину ножей с распиской и замер в ожидании похвалы. Однако, прочитав расписку, Горелов уперся в Игоря тяжелым взглядом исподлобья и, покрутив пальцем у виска, спросил с гнусной усмешкой: «У тебя, что, не все дома? С детства такой или как?». Оказывается, вместо того, чтобы оставить продавщице свою расписку, Игорь взял расписку с нее самой — в том, что она, продавец, выдала эти ножи. Ну и она тоже… неизвестно чем думала…

С тех пор и пошли придирки, подковырки и всякие обидные прозвища: «салага», «Игорь Шерлокович» да «Игорь Пинкертоныч!..».

Надоело! Сколько можно! Игорь из кожи лез вон, чтобы доказать всем и каждому, чего он стоит на самом деле как оперативник. Но рыжий опер продолжал его третировать. А тут еще личная жизнь дала трещину…

«Индюк…». Игорь злился и кусал от обиды губы. А что ему еще оставалось? План, видишь, подавай! Нет, чтобы поддержать инициативу. Вместе сели б и разработали этот чертов план, если уж так он необходим. Что ты!

«Индюк…». Сам дурак!

— Вставай-ка и пошли! — Горелов был уже на ногах, надевал куртку. — Потолкуем с очевидцами, а там видно будет, — достав из кармана ключи, он запер сейф.

Игорь молча, дуясь, поднялся.

Они были уже в дверях, когда затрезвонил телефон. Как всегда, некстати. Горелова зачем-то срочно затребовало высокое начальство.

Ну ясно, опять Игорь виноват!

— Меньше надо было трепаться! — сердито бросил Горелов стажеру. — Уже давно были бы на месте!

«Давай иди, иди, пока ноги тебя носят!» — мысленно напутствовал его Игорь.

Вернувшись от начальства, Горелов распорядился:

— На Уральских рабочих я пойду один, а ты пока спустись в дежурную часть и узнай, не подавал ли кто заявления на розыск вот этого человека, — и вручил Игорю бумажку со словесным портретом неизвестного мужчины. — Я дождусь тебя.

Пока Игорь бегал в дежурную часть, Горелов разыскал по телефону участкового Первушина и сообщил ему, что с завтрашнего дня им предстоит работать в более тесном контакте.

— Опять временно? — потребовал полной ясности участковый.

Он давно просился на оперативную работу, однако у начальства на этот счет были свои соображения. Прослужив пять лет участковым, Первушин — на беду свою или на счастье, как посмотреть, — оказался, что называется, на своем месте. На все его просьбы о переводе в уголовный розыск у начальства был один ответ: участковый инспектор — это все милицейские службы, в том числе и уголовный розыск, в одном лице, в масштабе участка. А коли так, то и нет никакого резона переводить хорошего участкового куда бы то ни было. Однако, учитывая особенное пристрастие Первушина к оперативной работе, его все чаще стали подключать в помощь уголовному розыску, когда речь шла о раскрытии убийств. При этом его не освобождали от выполнения основных служебных обязанностей, а он не жалел ни сил, ни времени, чтобы показать себя способным оперативником. И продолжал надеяться на то, что в один прекрасный день его «бросят» в уголовку насовсем.

Однако и на этот раз Горелов его огорчил:

— Моментами, Паша, моментами. Но лично я и этому рад. Всегда рад с тобой лишний раз пообщаться.

— Ясно, — вздохнул Первушин. — Опять, значит, буду у тебя на подхвате.

— Ну, это ты напрасно, Паша! — сказал Горелов. — Считай, что я буду обращаться к тебе как к своей последней надежде.

— А что на этот раз случилось?

— Убийство на улице Калинина. Во дворе школы.

— Да ведь там была скоропостижка! — удивился Первушин.

— Нет, Паша, нет… Кстати, сегодня опять был налет ночью.

— Я в курсе.

— Это хорошо. А зацепки есть? Хоть какие-то?

— Говорил я тут кое с кем из своих. Пока глухо.

— Интересно, почему они в твой участок такие влюбленные?

— Вот это меня больше всего и смущает, — признался Первушин.

Вернулся Игорь. Заявления на розыск пропавшего без вести мужчины в указанной одежде и с указанными приметами в дежурную часть за последние трое суток не поступало.

— Тогда вот что, — велел Горелов стажеру. — Пройдись по дворам домов, которые ближе к школе, поспрашивай там.

Из опрошенных Гореловым жильцов дома на улице Уральских рабочих лишь один видел из окна завершающий момент драмы, когда трое нападавших уже отбежали на порядочное расстояние, а четвертый, зачерпнув из дождевой лужи в пригоршню воды, выплеснул ее на лицо лежавшего неподвижно на тротуаре человека. И тоже убежал.

По словам очевидца, потерпевший вскоре зашевелился, после нескольких неудачных попыток поднялся на ноги и, мотаясь из стороны в сторону, скрылся за углом. Описать внешность нападавших очевидец не смог. Вот только заметил он, что у одного из тех, что удрали первыми, были светлые волосы.

И еще один жилец этого дома сообщил, что как раз в предыдущую ночь их с приятелем преследовали на улице трое парней. У одного из них тоже были светлые, чуть ли не белые волосы, которые закрывали уши.

Дело было так. Субботним вечером он отремонтировал приятелю цветной телевизор и они решили обмыть это дело. А приятелю надо было поставить в гараж машину, поэтому в гараже и посидели. Домой возвращались пешком, уже ночью.

На улице Уральских рабочих эти трое подошли к ним, попросили закурить.

— Мы сказали, что, мол, некурящие. И пошли дальше. На углу я оглянулся, смотрю, а они за нами чешут. Мой-то дом уж вот он, а Михаилу еще целый квартал шкандыбать. Что делать? Затащил я его к себе домой. Потом от жены, конечно, было: весь палас он нам облевал. А как бы я его бросил? Тут еще этот покойник на психику давил… Возле Михайлова гаража утром нашли, в аккурат под яблоней, говорят, лежал. Я еще…

— Гараж-то где? — спросил Горелов.

— Во дворе школы. На улице Калинина. У Михаила жена в школе работает, ну ему и разрешили воспользоваться территорией. Еще когда только подъехали, я веревку увидал…

— Веревку?

— Ну да. Один конец ее захлестнулся за ветку, а другой болтался. Я еще у сторожа спросил, не на этой ли веревке мужик повесился. Нет, дескать, своей смертью помер…

— Парней, которые за вами увязались, можете описать?

Очевидец помотал головой:

— Что там разглядишь в темноте! — Но кое-что все-таки вспомнил: — Один повыше меня был, здоровый амбал. И вроде как белобрысый. А те двое помельче…

Перечитывая объяснение школьного сторожа, Горелов подчеркнул слова: «…С вечера на буме, недалеко от мастерских, сидели ребята, которые сидят тут каждый вечер…».

Личность потерпевшего установлена

Бешеный ветер кружил на дороге пыль и раскачивал кроны голубых елей перед зданием милиции. Из-за дальних заводских корпусов стремительно подымалась аспидно-черная туча. Еще немного, и она уже заслонила всю видимую из кабинета часть неба.

Игорь с отсутствующим выражением на лице смотрит в окно. Третий день его гложет тоска. Такого еще не бывало: словно на земле не стало женщин. Идет по улице и в упор их не видит. Одна Танюшка перед глазами. В сером с блестками брючном костюмчике, которого у нее раньше не было. Красивая и чужая.

Она была одна. Вошла в троллейбус на конечной остановке. А Игорь с Людмилой — следом. В тот же троллейбус и в те же двери. Сели позади Танюшки, по другую сторону от прохода. Она ни разу не обернулась. Зато Людмила проследила за направлением его взгляда и, когда вышли из троллейбуса, учинила, не обращая внимания на прохожих, допрос с пристрастием. Игорь хмуро отмалчивался, а Людмила все пуще распалялась: «Тоже мне кавалер! Может, побежишь вдогонку? Не держу!..». На полпути к ее дому остановился и протянул пакет с вином и едой: «Подержи!». Людмила машинально приняла пакет, а Игорь сделал ей ручкой: «Покедова!» — и быстро зашагал прочь.

Дома он отыскал в конфетной коробке с документами Танюшкину фотографию, прислонил к стакану и долго вглядывался. Танюшка здесь походила на одну из героинь кинофильма «Сердца четырех». Вообще-то живьем Танюшка на нее не похожа, а тут как близняшка. Но это бы ладно, только однажды Танюшка призналась, что ее приняли в «труппу» Дворца культуры. И пошло: «Мой режиссер, мой режиссер…». Домой стала приходить около полуночи, вся прокуренная и равнодушная к нему, Игорю. А потом…

Потом — суп с котом. Игорь решил, что она ушла к своему режиссеру. Презирая ее за это, старался убедить себя в том, что все к лучшему. Вскоре познакомился с Олей. Потом с Мариной. Потом с этой стервой Люськой. О Танюшке перестал горевать. Нет, вспоминал и даже печалился, но так, словно бы она давным-давно умерла. И почему-то до позавчерашнего дня ни разу не пришлось им с Танюшкой встретиться. Даже не приходило в голову удивиться этому: живут в одном районе, ходят по одним и тем же улицам, а — не встречаются… Ну вот, встретились. И что теперь? Как дальше жить?..

…На столе перед ним лежит еще влажная фотография убитого. Волосы перед съемкой, надо полагать, причесали, в глаза капнули глицерином — они приоткрыты и холодно поблескивают.

Вчера Игорю не удалось установить его личность. Фотоснимки только что принесли от криминалистов. Два отпечатка лежат на столе у Горелова.

— Все дворы вчера обошел?

— Вокруг школы — все, — ответил Игорь.

— И в школу заходил?

— Естественно.

— Осмотрел место, где обнаружили труп?

— Непременно. Только не знаю, куда эксперт со следователем смотрели. Уж веревку-то всяко надо было прибрать.

— Ты нашел ее, что ли?

— Найди-ка теперь! И бутылка возле трупа валялась…

— Кто тебе сказал про веревку и бутылку?

— Кто видел: ночной сторож и еще один мужик, — Игорь поглядел в свои записи. — Агеев, он голубей там держит.

— Что они еще говорят?

— Да больше ничего, кроме того, что написали в объяснениях.

— Сторож написал о ребятах, которые вечерами посиживают на буме возле мастерских. В тот вечер они там тоже сидели…

— И вчера я их видел, — Игорь пожал плечами.

— Что они из себя представляют? — спросил Горелов.

— Мелкота. Как стемнеет, сматывают оттуда.

— Высокого блондина среди них не было?

— Нет! Говорю — мелкота.

— Все равно, надо выяснить, куда они оттуда сматывают.

— Домой! Ну, я, правда, только за двумя проследил. Вошли во второй подъезд дома по Индустрии в двадцать два двадцать и на улицу больше не выходили. По крайней мере, до полтретьего.

— Ты что, до полтретьего утра их караулил?

— Ну, — скромно обронил Игорь и вдруг спохватился: — Да, еще забыл сказать: я со школьной техничкой разговаривал. Ее мужа недавно тоже какие-то парни избили. И тоже ночью.

— Недавно — это когда?

— Седьмого августа.

— Надо с ее мужем поговорить!

— Говорил! Ни хрена: только и помнит, что у него попросили закурить. Я так понял, что он был в стельку пьян. Забрали, говорит, деньги и единственную сигарету, которая была в пачке.

— На какой улице это было?

— Трудно понять: перешел, говорит, через Кировградскую, дальше — по Ильича двинулся. А очнулся на углу Победы и Индустрии.

За окном громыхнуло.

— А молнии не было, — меланхолично заметил Игорь.

Горелову было не до молнии. Он взял чистый лист бумаги, провел карандашом линию, пририсовал к ней два квадратика. Затем параллельно первой провел еще одну линию, а в пространстве между линиями нарисовал третий квадратик. Наконец, в правой стороне листа провел третью линию, перпендикулярно двум первым.

— Гляди, что получается: два нападения — на Уральских рабочих, одно со смертельным исходом — на Калинина, теперь вот, говоришь, на углу Победы и Индустрии, опять же недалеко от Уральских рабочих. Наверняка были еще случаи, о которых мы пока не знаем…

— Может, стоит объявить по радио или через газету: мол, в районе таких-то улиц имеют место разбойные нападения группы подростков на прохожих в ночное время… Пострадавших и очевидцев просят…

— И долго думал? — Горелов сердито посмотрел на стажера. — Знаешь, что тут начнется? Враз объявятся сотни потерпевших со всего города. И кого нынче побили, и кого в прошлом и позапрошлом году. Начнется сведение счетов. А ты разбирайся со всеми. Пока будешь разбираться, наши «ковбои» залягут на дно, и лови их тогда.

Игорь почесал макушку.

— Ну да, не годится, — согласился он. — Надо еще посоображать.

— Ну, посоображай, — разрешил Горелов и уточнил: дома, на сон грядущий.

Зазвонил телефон. Горелов взял трубку, и после нескольких коротких реплик лицо его приняло свирепое выражение, а лысинка налилась кровью.

— Ну, блин-зараза!.. Ну, зараза!.. — круто завершив таким образом телефонный разговор, он выскочил из-за стола и заметался по тесному кабинету, демонстрируя Игорю превосходное знание запредельных красот русского языка.

— Что, телемастер приходил? — догадался Игорь. — Опять контакты подчищал?

Горелов отер лоб.

— Таракана вытащил! Понял? Таракан заполз в телевизор и что-то там замкнул, а этот сучий кот…

На улице опять громыхнуло. Игорь только успел повернуть голову к окну, как Горелов заорал на него:

— Куда глаза пялишь? О деле надо думать, а он молнии в кулак ловит! Бери фотку и ступай по винным точкам, пообщайся с алкашами, которых там увидишь…

Только Игорь ушел, как явился Первушин, молодцеватый плотный шатен средних лет. Горелов показал ему фото убитого:

— Ну-ка, мобилизуй свою феноменальную память!

Первушин взглянул на фото и тут же вспомнил:

— Видел я этого мужика в наркологическом диспансере. С неделю назад.

— Ну, ты прямо как компьютер! — поразился Горелов и тут же поделился своей неприятностью: — Вконец обнаглели эти телемастера! Ты понимаешь, что творится: он вытащил таракана из телевизора и за это взял семьдесят тысяч! Десять — за работу, а шестьдесят — за вызов! А ателье — в соседнем доме!..

— Пожалуй, я схожу с этой фоткой в диспансер, покажу главврачу, — сказал Первушин. — А ты не переживай, бывает хуже: у моих соседей весь телевизор недавно сгорел. Как свечка, говорят, вспыхнул. Теперь новый надо покупать.

— Ладно, ступай, утешитель! — махнул рукой Горелов и, не дожидаясь, пока Первушин переговорит с главврачом диспансера, начал набрасывать рапорт об установлении личности потерпевшего.

Не прошло и получаса, как Первушин продиктовал по телефону из диспансера паспортные данные убитого: Полунин Алексей Геннадьевич, 38 лет, проживает по адресу… До поступления в диспансер работал обрубщиком фасонного литья. Двое детей. Жена — Полунина Надежда Васильевна, 40 лет, официантка в «Эльдорадо»…

— Вон их дом, отсюда в окно видать! — заключил Первушин.

Родные и близкие

Она прошла, прямая и строгая, плавной походкой к столу опера. После невыносимо тягостной процедуры опознания тела покойного мужа черты ее замкнутого упрямого лица с припухлыми продолговатыми золотисто-карими глазами и чувственным ртом все еще были искажены мукой.

— Скажите, Надежда Васильевна, когда вы в последний раз видели своего мужа живым? — спросил Горелов, унылым видом и тоном голоса давая понять, что сочувствует ее горю, но…

Полунина вытянула из манжетки кружевной платочек и крепко зажала в руке.

— Я вообще уже ничего не соображаю, — прошептала она, откинув голову назад и смежив веки.

Объяснение Полуниной:

«11 августа я замещала в своем зале метрдотеля. На работу в этот день приехала к 11 часам утра, а домой вернулась где-то в полпервого ночи. На кухне сидели Алик Митрофанов, который живет через подъезд от нас, и мой муж. Они пили вино и разговаривали. Я возмутилась и сказала: „Хватит устраивать в моей квартире распивочную!“. После этого Митрофанов ушел, а Леша остался сидеть за столом.

Я переоделась, вернулась на кухню, и мы с Лешей поговорили по поводу его очередной пьянки. Он снова пообещал, что бросит пить и выйдет на работу (с начала июля в связи с запоем и лечением в наркологическом диспансере он не ходил на завод). После этого разговора я прошла к себе в комнату, а муж — к себе. Я задремала, но приблизительно часа в два или чуть раньше Леша вышел из своей комнаты. Услыхав его шаги, я выглянула в прихожую, увидела, что он одет и спросила, куда он собрался среди ночи. „Иди спи!“ — ответил он сердито и стал открывать входную дверь. Я схватила его за рукав и сказала: „Никуда ты не пойдешь!“ Но он открыл дверь, вырвал руку и ушел.

Утром я справлялась о нем у Митрофанова, но у этого Алика всегда оно на уме: „Где-нибудь опохмеляется!“. Еще мы со свекровью сходили к 35-му магазину, посмотрели вокруг детского садика напротив нашего дома и в кустах за трамвайной линией.

Больше я поисками не занималась, потому что такое бывало и раньше. Примерно в середине июля муж так же вот несколько дней не появлялся дома, а когда вернулся, на шее у него не было золотой цепочки. И деньги тоже потерял или пропил — всю получку. В другой раз он пытался снять крупную сумму со своей сберкнижки, а когда я спросила, зачем ему столько, он ответил: „На вино“. Меня удивило, что такая сумма потребовалась ему на выпивку.

Лично я никого не подозреваю в убийстве мужа. Считаю, что убивать его было не за что: человек он был безобидный».

Из объяснения Полуниной А.М., матери потерпевшего:

«…Злоупотреблять спиртным сын начинал и раньше, но потом взял себя в руки. А последнее время опять подружился с бутылкой. И тут ему здорово помог Альфонс Митрофанов. Этим летом оба допились до того, что сами попросились на лечение в наркологию…

… Мне кажется, что врагов у сына не было…».

Альфонс Митрофанов оказался нескладным верзилой с багрово-бугристым носом и близко посаженными юркими черными глазками на длинном подвижном лице.

Горелов втянул носом воздух и с усмешкой спросил:

— Результат лечения налицо, так?

— Две недели капли в рот не брал, вот те крест! — и Митрофанов молитвенно приложил к груди коричневые жилистые руки.

Объяснение Альфонса Митрофанова:

«10 августа, около 9 часов вечера, я играл во дворе в домино с Пантыкиным, Березиным, Герой, фамилии которого не помню, Колей Ястребковым, а с кем еще — тоже сейчас не скажу. За игрой, как обычно, выпивали понемножку. Примерно часам к одиннадцати у мужиков кончилось вино, а тут Полунин выходит из подъезда и зовет меня к себе: „Есть две бутылки портвейна!“. Я спросил про Надю, и Лешка меня успокоил: дескать, на работе она еще.

О чем говорили с ним за выпивкой, сейчас уже не вспомню, но время прошло незаметно. Гляжу, а Надя тут как тут! Раскричалась, обругала меня по-всякому. Я даже отвечать ей не стал.

Дома сразу лег спать и проснулся часов в восемь утра. Это может подтвердить моя сожительница Ольга Квасова. Среди ночи никуда из дому не выходил. Дрых как пропастина.

Сказать, кто мог убить Алексея Полунина, я затрудняюсь. Могу только высказать предположение. Скорее всего, это парни, которые последнее время повадились безобразничать по ночам, подвергая смертному бою нашего брата, пьющего мужика. Недавно кто-то у магазина рассказывал случай. Шел мужик, вроде как от бабы, домой, никого не трогал, а они сзади налетели и давай его волтузить. И кулаками, и ногами. А потом удавку на шею накинули, чуть до смерти не задушили. Три дня потом отлеживался.

На какой именно улице это случилось, какого числа и от кого именно я все это услышал, сказать затрудняюсь».

— Опять эти ковбои полночные!.. — ворчал Горелов, почесывая свою розовую макушку. — Я что думаю? Если факт, который сообщил Митрофанов, подтвердится, то вывод напрашивается сам: эти парни вполне могли и Полунину накинуть на шею удавку. Может, у них и не было намерения убивать, да второпях маленько пережали…

— А у меня есть план! — у Игоря глаза горели от возбуждения, он победно вскинул руки. — Да мы этих «ковбоев» в два счета можем накрыть с поличным! И потерпевший будет, и свидетели.

— Говори короче, блин! — заворчал Горелов. — Ты уже, кажется, достал меня…

— Предлагаю после часу ночи погулять по улицам, где случались налеты. Кто-нибудь один впереди, а двое — на некотором расстоянии за ним, подстраховывают его…

— Тот, который впереди, — что-то вроде живца, так? — спросил Горелов.

— Ну, вроде того, — кивнул Игорь. — Ему придется изображать алкаша.

— Ну, положим, ты справишься с этой задачей, — усмешливо покивал Горелов. — И что дальше?

— Действуем по обстановке: если «ковбои» на меня нападут, вы сваливаетесь на них как снег на голову, вырубаете если не всех, то хотя бы двоих и волокете в райотдел на задушевную беседу. Все мы проходим как свидетели, а я еще и потерпевший…

— А если они в эту ночь не выйдут на улицу?

— Ну, тогда…

Горелов не дал ему досказать свою мысль.

— Не пойдет! Сперва надо установить, кто такие эти «ковбои». Оперативным путем. Фамилии их, адреса. Новички они в этих делах или уже состоят на учете, А как ты думал? Такие операции с кондачка не проводятся.

— Пока будем устанавливать, они еще кого-нибудь придушат, — ворчливо возразил Игорь.

— Хуже будет, если мы спугнем их.

— Ну, установим их личности, — не унимался Игорь. — И что с того? Улик нет. Свидетелей нет… Мне кажется, самое верное дело — взять их в момент нападения!

— Не терпится? Прямо завтра хочешь изловить?

— Да хоть завтра, хоть послезавтра, — меланхолично отозвался Игорь.

— Одним махом семерых побивахом, — подытожил Горелов и спросил с притворно-доброжелательной заинтересованностью: — Ты хоть романы-то про частных сыщиков читал?

— Угу. А сейчас про полицейских читаю.

— Про американских?

— Ну да. Сравниваю, как они работают и как мы. Ты вот старший лейтенант, а Уиллер — просто лейтенант. Так тебе куда как далеко до него.

— Например?

— Ну, приезжает он на своем «Остине» к подозреваемому домой, а тот уже застрелен. Еще ничего не успеет сообразить, а его самого обезоруживают бандиты. Так он голыми руками разделывается со всей кодлой, спокойно садится в машину и едет домой слушать музыку. Послушал, и стало ему скучно. А тут звонок в дверь. Открывает, на пороге — блондинка, и под платьем у нее ничего нет…

— Он что, холостой?

— Естественно. Там у них все детективы холостые. А иначе как?

Горелов поглядел на фотографию жены под стеклом.

— Живут ведь, сволочи! А тут… Ни машины, ни блондинки… Ты, поди, читаешь и завидуешь этому лейтенанту? Как его там?

— Уиллер. Да нет, не завидую. Подумаешь, машина. А блондинок и у нас девать некуда, на экспорт уже пошли, — со скукой, подавляя зевок, ответил Игорь.

— Но ты, конечно, не возражал бы, чтоб на моем месте оказался этот самый Уиллер?

— Разве что на пару деньков, — вывернулся Игорь. — Мы б с ним…

— Ну да, мигом скрутили бы «ковбоев», — задумчиво покивал Горелов, барабаня пальцами по столу. — Ладно, достал ты меня! Черт с тобой, давай этой ночью сходим, поохотимся. А то я и в самом деле мохом уже оброс, сам чувствую. Для конспирации возьмем с собой жен. Твоя, кстати, играет на гитаре?

— Пошел ты знаешь куда! — от души выдал ему Игорь. — Если на то пошло, я могу и один. Ты мне только мешать будешь.

— Во дает! — хохотнул Горелов. — А вообще-то, Игорек, тебе давно уже пора повзрослеть.

— С завтрашнего дня начну, — пообещал Игорь. — Раз надо.

Тут Горелов поглядел на часы и простонал:

— Ё-моё! Мне ж в садик надо было!.. — он вскочил, надел висевшую на спинке стула куртку, запер сейф и, выбегая из кабинета, успел в сердцах бросить Игорю: — Уиллер, … твою мать!

Полночные «ковбои»

В этот день Игорь побывал в домоуправлении и, предъявив паспортистке служебные карточки, выяснил, что Танюшка все еще прописана в квартире у своих родителей. И никакой шнурок поблизости не мельтешит.

А вечером, когда Горелов сломя голову умчался за дочкой в садик, Игорь, волнуясь до того, что самому было противно, набрал номер, который, оказывается, он все еще помнил. С замиранием сердца вслушивался в протяжные гудки. Когда же знакомый-презнакомый голосок приветливо, почти ласково «алекнул» в трубке, сердце заколотилось гулко и отчаянно, а указательный палец поспешно надавил на рычаг.

Подождав, пока пульс пришел в норму, Игорь заглянул к Горелову в стол. В правом верхнем ящике матово блеснули браслеты и цепочка наручников. Преодолев нерешительность, он сунул наручники в свой карман.

Вот уже седьмой месяц коротал Игорь одиночество в небольшой комнатке на втором этаже дома по улице XXII партсъезда. Еще две комнаты в этой квартире занимала чета бездетных инженеров. У них был телефон, которым Игорю разрешалось пользоваться в экстренных случаях. Раз в неделю, согласно графику, вывешенному соседкой в санузле, он драил полы в местах общего пользования.

В этот вечер, поджарив на газовой плите глазунью с острым венгерским шпигом, нарезав толстыми ломтями батон, Игорь откупорил купленную по дороге банку пива, поел и прилег с книжкой на диван. Телевизора у него не было: расставаясь, Танюшка забрала телевизор себе, оставив ему холодильник. Так что волей-неволей приходилось читать детективы, чтобы не умереть от скуки.

… Непредсказуемый лейтенант Уиллер на этот раз соблазняет обворожительную брюнетку-адвоката, успевая тут же, на кушетке, допросить ее в качестве свидетельницы кровавого преступления. Ну, а под занавес — как всегда:

«Придется писать объяснительную, — устало подумал я. — Ведь в конечном итоге за первым трупом последовали еще четыре, и я даже боялся представить себе, как к этому отнесется шериф Лаверс…. Часов в восемь я услышал звонок в дверь. Я забеспокоился — от шерифа можно было ожидать чего угодно, особенно когда он в ярости… Но оказалось, что это ОНА! На ней был светлый костюм с черной окантовкой, и выглядела она в нем чрезвычайно аппетитно.

— Я сказала, что позвоню тебе, но потом передумала. Телефонный разговор обезличивает отношения…».

Засыпая, Игорь успел помечтать: вот бы Танюшка пришла и неожиданно позвонила в дверь. «Только, пожалуйста, не воображай. Я просто подумала, что телефонный разговор обезличивает отношения». Пускай бы сказала она так своим манерным капризно-строгим голоском. «Я просто подумала, что…». И неважно, что бы она там подумала. Неважно, что.

Сон был коротким и тяжелым. Танюшка стояла в дверях, в разорванной от плеча наискось белой крепдешиновой кофточке, зажимая в прорехе своей маленькой красивой ручкой («аристократической», как она говорила) не то синяк, не то рану. И ее прекрасные шелковистые, натурально вьющиеся белокурые волосы были коротко и неровно обрезаны.

«Что с тобой?» — в ужасе закричал и не услышал своего голоса Игорь.

В ответ Танюшка торопливо проговорила: «Спрячь меня! Скорей!»

«Да что такое?!» — снова в отчаянии закричал Игорь, по-прежнему не слыша своего голоса.

«Я сбежала!» — ответила Танюшка, кусая распухшие синюшные губы.

«Откуда?» — спросил Игорь. И тут она отвела свою маленькую, невыносимо красивую ладошку от плеча. Увидев на нежной шелковой коже безобразную, аляповатую наколку, Игорь почувствовал, что ему нечем дышать…

Проснувшись, он долго не мог сообразить, где он сам и где Танюшка.

Стрелки часов показывали без пяти одиннадцать вечера. Пора было собираться. Он встал, натянул на себя старые, сильно потертые и продранные в нескольких местах вельветовые джинсы, надел такой же старый мятый пиджак, а ноги сунул в совсем еще новые белые адидасовские кроссовки, которым назначено было послужить приманкой для налетчиков.

Когда он выходил из дому, в одном боковом кармане его пиджака лежали газовый баллончик и смятая в комок курортная кепчонка из когда-то белой хлопчатобумажной ткани, с поломанным козырьком — память о медовом месяце, который они прошлым летом провели с Танюшкой в Гурзуфе.

От своего дома на улице XXII партсъезда он направился было прямиком в сторону Кировградской-Орджоникидзе, но какая-то неодолимая сила вдруг заставила его повернуть к кинотеатру «Темп».

Он вполголоса забористо выругался, увидев, что у телефона-автомата нет трубки, и оттуда дворами, напрямик, устремился к «Детскому миру».

Там телефон-автомат оказался в полном порядке. Игорь непослушной рукой снял трубку, однако номер набрал не сразу. Сердце билось так, что не хватало дыхания.

— Да-а?.. — приветливый, даже ласковый, пугающе чужой и такой знакомый голосок.

— Танюшк?

Гробовое молчание.

— Это я.

Молчание. И затем:

— Чего надо?

— Поговорить, — звук на излете, в легких совсем нет воздуха.

— О чем?

— Давай кончим!

Молчание, молчание, долгое, невыносимое. И затем:

— Поезд ушел.

— У тебя кто-нибудь есть?

— Не твое дело!

— Я не могу без тебя.

— Разбитую вазу не склеить.

— Можно попытаться.

— Только лишние травмы.

— Атак, что ли, их нет? — и ужаснулся, услышав свой надсадный, отозвавшийся эхом в ночи вопль.

И снова в трубке повисло тягостное молчание.

— Танюш, давай встретимся и поговорим!

Молчание.

— А, Танюш? — и тут он брякнул: — Ты знаешь, какая у меня беда? Зрение…

— Что такое? — спросила Танюшка.

— В упор не вижу… женщин! — и голос у него сорвался от волнения, а Танюшка, видно, по-своему поняла.

— Не терзай меня! — крикнула истерично и бросила трубку.

Слишком поздно он понял, что сморозил глупость. Тут же опять набрал снова ее номер. Набрал не сразу, потому что палец прыгал по диску как в пляске святого Витта. А потом долго, бесконечно долго слушал протяжные заунывные гудки.

Он увидал эту троицу на следующую ночь, приблизительно в начале второго. Почти перед самым его носом парни вывернули на Кировградскую улицу. Игорь последовал за ними по другой, притемненной стороне.

Парни о чем-то переговаривались между собой. Игорь пытался прислушиваться, однако так ничего и не сумел разобрать, кроме матюгов, которыми они щедро пересыпали свою речь.

Их внешний вид соответствовал тем немногим приметам, которые смогли припомнить очевидцы ночных налетов. По правую руку от Белоголового враскачку поспешал квадратный Коротышка. О третьем парне можно было сказать, что у него не имелось каких-то особых примет, которые бросались бы в глаза ночью и притом на расстоянии.

Они свернули на улицу Орджоникидзе и остановились на углу возле парикмахерской. Как раз напротив дома, в котором жили Полунины и Митрофанов. Притаившись в его тени, Игорь представил, как Полунин нетвердой походкой вышел со двора на тротуар, пересек проезжую часть и оказался в непосредственной близости от «ковбоев», которые в ту ночь наверняка так же вот толклись возле парикмахерской…

По улице 40-летия Октября парни прошли еще квартал и свернули на улицу Уральских рабочих. Остановились перед универсамом. А Игорь, обогнув универсам дворами (заодно и сигаретку выкурил), вышел на ту же улицу чуть подальше. Теперь, если «ковбои» продолжат путь в прежнем направлении, ему придется пропустить их, нырнув опять во двор. Но те, похоже, никуда пока не собирались идти. Присев на корточки, они изредка перебрасывались короткими репликами-матюгами. Похоже, у них не было сигарет, а то давно бы уж закурили.

Игорь нащупал в кармане пачку «Кэмела» — и в голову пришла шальная мысль: а что если попросить у «ковбоев» огонька и угостить их сигаретами? Маленько пообщаться, рассмотреть их лица вблизи… Но тут же отказался от своего намерения: если парни вздумают напасть, момент внезапности может оказаться на их стороне, а это чревато непредсказуемостью исхода схватки. Как-никак трое против одного. И хотя он неплохо владел приемами самообороны, ситуация была такова, что он не мог пойти даже на самый малый риск. Чтобы не засветиться.

С другой стороны, жаль будет, если парни, не дождавшись очередного «колдыря», на этот раз мирно разойдутся по домам. А похоже было на то: улицы будто вымерли. Уже десять минут третьего. Сколько еще они проторчат тут в засаде? Нет, нельзя упускать такой случай!.. Он лихорадочно просчитывал возможные варианты и, мало-помалу смирившись с фатальной неизбежностью риска, остановился на том, который позволял бы ему владеть инициативой до самого последнего момента. Ну, а там уж как Бог даст…

… Он достал из кармана кепчонку, надвинул ее на глаза и вышел из темного проезда на середину тротуара. Оказавшись на виду у «ковбоев», закурил сигаретку и несколько раз хорошо затянулся, чтобы огонек разгорелся поярче. После этого он сделал несколько неверных шагов в сторону универсама, остановился, побалансировал руками, стараясь удержать равновесие, однако не удержал и, чтобы не упасть, отбежал, сильно кренясь и помогая себе руками, на край тротуара. При этом старался звонче шлепать подошвами по асфальту.

Заметив, что парни начали подыматься с корточек, он не спеша заковылял обратно к проезду, который вел во двор жилого дома, обращенного торцом к универсаму. Пройдя немного в сторону двора, Игорь приостановился, подождал, пока парни не свернули с тротуара в проезд, а затем двинулся дальше, вдоль подъездов, выписывая ногами замысловатые вензеля. Через несколько шагов снова остановился и погрозил пальцем в одно из темных окон на первом этаже. Скосив глаза, увидел, что парни, выйдя из проезда, топчутся на углу и смотрят в его сторону. Он продолжил путь и через некоторое время увидел, что парни кучно следуют за ним. Тогда он прибавил шагу, и парни тоже прибавили.

Он достал из кармана газовый баллончик и зажал его в левой руке. Уже приближался к четвертому подъезду, когда до слуха донеслось:

— Давай!..

И почти тотчас шаги позади зачастили, а затем перешли на все ускоряющийся бег. Предельно собравшись и стараясь ступать бесшумно, Игорь считал мгновения, стремительно приближавшие удар. Потом он сам поражался тому, как счастливо сумел поймать момент, когда надо было отскочить в сторону.

В глазах — как промельк в видеоклипе — на миг запечатлелась пролетающая мимо распяленная фигура Белоголового с выброшенной вперед — для сокрушительного удара — ногой в черной кроссовке. А затем этот парень, суматошно хватаясь руками за воздух, с утробным воплем шмякнулся на асфальт. Тем временем Коротышка уже подбегал, замахиваясь кулаком.

— Уголовный розыск! — заорал Игорь, стремительно развертываясь и выпуская струю из баллончика в лицо Коротышке.

Но тут по закону подлости — ни раньше, ни позже — порывом шального ветра, залетевшего во двор дома, часть ядовитого облака отнесло назад, прямо на Игоря. Резануло по носоглотке и глазам. На какое-то время он совсем ослеп, захватило дыхание. Слезы, сопли… Рядом кто-то из парней, по-щенячьи взвывая, тоже сморкался и откашливался.

Протерев глаза платком и проморгавшись, Игорь увидел вяло шевелящегося на асфальте Белоголового. Откуда-то из темноты доносился топот его убегавших дружков.

Игорь защелкнул на запястьях парня браслеты наручников.

— Подымайся!

Морщась и постанывая, тот принял сидячую позу, помотал как после глубокого похмелья головой и медленно, в несколько приемов, встал на ноги.

— Как фамилия? — хрипло спросил Игорь.

— А чё я? — захныкал Белоголовый. — Упал. Зашибся.

Игорь откашлялся и высморкался.

— Фамилия?! — гаркнул он и снова закашлялся до слез.

— Ну, Попов… А чё я сделал? Ну, побежал, споткнулся…

— Лет-то сколько?

— Кому, мне?

— Пушкину!

— Семнадцать недавно исполнилось…

— Ну, пошли в отделение. Потолкуем.

— О чем толковать-то, о чем толковать? — залопотал скороговоркой парень. — Чё я сделал, скажи!

— Где живешь?

— Там, — парень кивком указал направление.

— Мать с отцом дома?

— В отпуске.

— Один, что ли, живешь?

— Один пока.

— Ну что ж, можно и у тебя дома потолковать, — сказал Игорь и распорядился: — Веди!

… Прежде чем переходить через освещенную улицу, он освободил одну руку парня от браслета, и дальше пошли бок о бок, словно закадычные дружки: короткая цепочка, за которую Игорь вел парня, зажав в кулаке второй браслет, вряд ли могла кому-нибудь броситься в глаза. Впрочем, на улицах по-прежнему не было ни души.

— Давно грабежами занимаетесь? — спросил Игорь.

— Какими грабежами, ты чё! — запротестовал парень. — Приснилось, да?

— Это тебе, видать, пьяный мужик только что приснился, — усмехнулся Игорь. — Слушай, кончай целку из себя строить, сам знаешь, чем со своими дружками занимался по ночам.

— Гуляли, чем еще?

— Да штё ты говоришь!

В просторной родительской квартире у Белоголового была своя комната, побольше той, в которой жил Игорь. Из мебели, кроме дивана, здесь были письменный стол, книжный шкаф с собраниями сочинений классиков, тумбочка с телевизором и видеомагнитофоном, два мягких стула с вытертыми сиденьями и табуретка, на которой стояла магнитола «Шарп». На одной стене комнаты висел большой календарь за прошлый год с портретом Шварценеггера, на другой — календарь поменьше, за этот год, с которого хмуровато поглядывала «мисс Азия» в маленькой, украшенной жемчугом короне. Левый глаз «мисс Азии» слегка косил вовнутрь, а расширенные зрачки наводили на мысль о ее пристрастии к наркотикам.

На столе были разбросаны кассеты. Обычный набор: боевики, рок-музыка, эротика.

— Где учишься? — спросил Игорь.

— Девятый класс кончил, — ответил Белоголовый.

— Покажи тетради.

Белоголовый достал из ящика стола несколько мятых и грязных ученических тетрадок по разным предметам. Некоторые были без обложек. Игоря интересовали обложки с фамилией владельца: Евгений Ушаков — так, оказывается, звали Белоголового.

— Слушай внимательно, что я скажу, — хмуря брови, негромко обратился к нему Игорь, сняв с его руки второй браслет и сунув наручники себе в карман. — Нам в милиции известны пять фактов разбойств твоей группы. Есть свидетели. Есть потерпевшие. И я не случайно оказался сегодня возле универсама: операция была спланирована заранее, — Игорь перевел дух. — Одним словом, все вы у нас под колпаком. Возбуждено уголовное дело. Дальнейшее будет зависеть от вас самих: либо тюрьма, либо…

При этих словах Ушаков встрепенулся, раскрыл рот, но Игорь не дал ему говорить:

— Ты слушай, слушай! Я говорю: от вас самих все будет зависеть. Если добровольно явитесь в милицию, чистосердечно во всем признаетесь — отпустим вас по домам. До суда, конечно, под расписку. А как начнете лажу пороть — рассадим по разным камерам в интересах следствия, и тут уж другой пойдет разговор… Ты меня понял?

Ушаков тяжело дышал полураскрытым ртом, в горле у него что-то булькало, а глаза затравленно бегали по разбросанным на столе кассетам, словно искали в них спасение.

— Ты меня понял, Женя?

Лицо Ушакова горестно сморщилось. Он едва заметно кивнул.

— Значит так, — Игорь поглядел на часы. — Все случаи ваших разбойств, как я сказал, разбирать пока не будем. Но по одному эпизоду уточнения требуются безотлагательно. Потерпевший находится в реанимации, в очень тяжелом состоянии, и врачам, чтобы его спасти, надо знать, что такое вы с ним сделали. Ты хорошо помнишь, что было в ночь с одиннадцатого на двенадцатое августа?

Ушаков вздохнул-всхлипнул и сглотнул комок. Поморгал.

— Я по числам плохо ориентируюсь…

— Столько народу побили, что уже не помнишь, кого и когда? Во дворе школы.

— Во дворе школы? — Ушаков уперся кулаком в лоб и стал вспоминать: — Что-то было такое… Кого-то, кажется… Может, и…

— «Кажется», «может» — так, старик, у нас с тобой дело не пойдет! — сердито оборвал его Игорь. — Отвечай быстро и четко: было такое?

Ушаков со всхлипом втянул воздух в легкие.

— Ну было.

— Глянь сюда! — Игорь показал ему паспортное фото Полунина. — Узнаешь?

Ушаков опасливо покосился на фотокарточку, затем подался вперед и всмотрелся в лицо замершего перед аппаратом человека с длинными, до плеч, густыми волнистыми волосами.

— Может, и наш, — признался Ушаков без особой, впрочем, уверенности.

— «Может» или точно ваш? — потребовал Игорь полной определенности.

— Ну, был такой… — подумав, ответил с глубоким вздохом Ушаков.

— Ладно, мы вот что сделаем, — сказал Игорь. — Школа недалеко, давай-ка сходим туда. На месте ты скорее вспомнишь, что и как было.

— Ну, и как вы оказались во дворе школы? — спросил он, когда с Уральских рабочих свернули на улицу Индустрии.

— Вон там арка, — показал Ушаков пальцем.

Прошли через арку, затем пересекли двор жилого дома. Неширокая тропинка вывела их к спортивной площадке, за которой виднелось длинное одноэтажное здание школьных мастерских с высоким крыльцом.

У торцовой стены мастерских Ушаков нерешительно остановился.

Справа, на некотором отдалении, высилась темная молчаливая махина школы, впереди едва просматривалась какая-то хозяйственная постройка, угадывался забор, подле которого вырисовывался силуэт частного гаража, а перед ним — та самая яблоня.

Еще совсем недавно ярко светившая луна спряталась за грозовыми тучами, которые набежали внезапно и уже закрыли все небо. Где-то на западе посверкивали молнии.

Взгляд Ушакова зацепился за силуэт ближней яблони.

— Уже горячо, — поощрительно кивнул Игорь.

— Нет, — засомневался Ушаков и прошел вперед. Оглядел асфальтовую полосу между боковой стеной мастерских и линией яблонь. — Тут вот он стоял, на асфальте. И… Ну, как будто не знал, куда ему надо.

— А вы подскочили к нему и стали избивать?

Ушаков помотал головой.

— Не сразу. Сперва Никола к нему подошел, Северцев. И… Ну, сперва он попросил закурить, а потом уж ударил.

— А дядька, что, не дал ему закурить?

— Нет. Вообще-то я не слыхал, что он сказал. Я далеко стоял.

— Начинал кто, Северцев или ты?

— Никола! — сказал Ушаков. — Он всю дорогу лез вперед!

— Не скажи! На меня, например, первым кинулся кто-то другой.

Ушаков смущенно засопел. Немного подумав, объяснил:

— Потому что в этот раз его не было. Еще в то воскресенье уехал.

— Сразу после субботнего налета? И куда, интересно?

— На Кубу, что ли.

— Куда-а?!

— У него там бабушка умерла. Он на похороны поехал.

— Ладно, — Игорь махнул рукой. — Теперь этот, который метр с кепкой… Как его фамилия?

— Паклин. Ваня Паклин.

— А четвертый?

— Рудик Худобин.

— Значит, мужчина упал на колени, — продолжил Игорь разговор. — Кто накинул ему на шею удавку?

Ушаков дольше обычного разглядывал свои кроссовки.

— Ну… Никола зашел сзади… — он опять надолго замолчал, затем все же попытался закончить начатую фразу: — И это… Это… — однако дальше никак не выговаривалось.

— Накинул ему на шею удавку и стал душить, — подсказал Игорь. Чем же душил Северцев мужчину?

— Руками… Нет, этим… Этим… и наконец разродился: — Бинтом!

— Так, все верно, — поспешил согласиться Игорь. — Одно только неясно: откуда у него взялся бинт?

— Ну, он… Это…

— Кончай мямлить! Говори понятно!

— Ну, он еще дома руку себе перебинтовал. А тут бинт размотался, он и…

— Что у него было с рукой?

— Ничего. Просто перебинтовал. Ну… Иногда можно повредить руку. Когда бьешь. Если по чему-нибудь твердому.

— Понятно, — сказал Игорь. — А потом куда бинт девался?

— Ну, Никола его бросил.

— Куда? Может, на яблоню закинул?

— Ну, может. Наверное.

— Так, бинт Северцев закинул на яблоню. А что мужчина?

— Он лежал. Ну, не совсем, мы его посадили.

— Куда посадили? Покажи место.

Ушаков покрутил головой и, наконец, остановил взгляд на крыльце мастерских.

— Тут, кажется…

Такой ответ Игоря не удовлетворил.

— Точно помнишь, что у крыльца? А может, вы его под яблоню посадили?

Подумав, Ушаков согласился:

— Может, под яблоню.

— И он что, хрипел?

— Ну, сперва хрипел. Потом стал получше дышать.

— Когда уходили, он сидел? Или как?

— Сидел. Может, потом лег.

Светало. Игорь переписал адреса остальных подростков и напоследок строго-настрого наказал Ушакову: чтоб в девять утра, как штык, был в милиции.

— Спросишь Горелова.

По дороге к дому его стали одолевать сомнения: надо ли было отпускать парня? Может, следовало позвонить Горелову, поднять с постели и доложить о задержании «ковбоя»? Скромненько так: дескать, случайно все вышло.

Но что сделано, то сделано. Придет Ушаков, никуда не денется. Может, и Коротышку с собой приведет. Ведь они не знают, что у ментов против них ни свидетелей нет надежных, ни улик, а их жертва тоже ничего уже не сможет сказать.

Самое умное, что сейчас мог сделать Игорь — это прийти домой и минут сто двадцать покемарить. А будет день — будет и пища.

Явка с повинной

Не успел Горелов явиться утром на дежурство, как тут же выехал по сигналу на квартирную кражу. Игорь вошел уже в опустевший кабинет. Сидя за столом, он некоторое время стоически боролся с одолевавший его дремотой и, в конце концов, не заметил, как погрузился в тяжелый полусон-полубред: ему казалось, что он продолжает бодрствовать, только почему-то уже не в кабинете, а в какой-то грязной забегаловке, за столом, уставленным пустыми пивными кружками, а напротив него сидит Ушаков в обнимку с Танюшкой, скалит зубы, а Танюшка все повторяет и повторяет как заведенная: «Хорош!.. Хорош!..». И голос у нее грубый, прокуренный.

Кто-то тряс его за плечо.

— Хорош!.. Хорош!..

Игорь поднял голову и с трудом разлепил глаза. Увидев Горелова, спросил:

— Сколько времени?

— Четверть одиннадцатого. А ты чего это в субботу приперся? Дома, что ли, не спится? Мне ты пока не нужен.

Игорь поднялся из-за стола и провел по лицу ладонями.

— Все спокойно? — спросил он. — «Ковбои» больше не возникали?

— Пока нет, — ответил Горелов и не удержался, подколол стажера: — Пережидают, пока ты не устанешь их ловить.

— А!.. — отмахнулся Игорь. — У тебя все шуточки.

Домой он отправился в полном расстройстве чувств. А буквально через несколько минут после того, как он покинул здание милиции, Горелову позвонили из дежурной части:

— Тут парень тебя спрашивает!..

Высокий, превосходно сложенный, одетый в «фирму», Ушаков мог бы послужить фотомоделью для обложки какого-нибудь молодежного журнала, если бы не напряженное, тоскующее выражение лица, не закушенный край нижней губы и не пугливо бегающий взгляд голубых, опушенных белыми ресницами глаз.

Профессиональным нюхом Горелов сразу почувствовал (хотя и боялся поверить такой неожиданной удаче), что перед ним топчется собственной персоной тот самый «ковбой». Ни о чем не спросив парня, словно боясь спугнуть наваждение, молча кивнул, приглашая следовать за собой.

Когда вошли в кабинет, парень опустился на стул перед столом оперативника. Бескровные губы его дрожали крупной дрожью, словно после купания в проруби, и рот кривился, некрасиво расквашиваясь. Тоскующий взгляд шарил вокруг, не задерживаясь ни на одном предмете, а пальцы опущенных на бедра рук конвульсивно сплетались и расплетались в ускоряющемся темпе.

— Ну-ну, старик, расслабься! — дружелюбно посоветовал ему Горелов. — Ты ж, поди, не новичок в спорте, знаешь, как это делается. С чем пришел-то?

— Я это… — Ушаков с трудом разлепил губы. — Признаться…

— Ну и правильно! — одобрительно покивал Горелов. — Давай рассказывай — сразу полегчает. Хорошо, что сам пришел, это тебе зачтется. Ну, не знаешь, с чего начать? Давай я тебе помогу для разгона. Объясни мне, как это вы ни с того ни с сего решили отрабатывать приемы на прохожих?

— Мы сперва друг на друге, — просипел Ушаков и откашлялся, прочищая горло. — Учились.

— С тренером занимались?

— Ну, как… Северцев… Он в прошлом году ходил в секцию карате… Учил нас приемам.

— Значит, друг на друге сперва?

— Ну да!

— А на прохожих как перешли?

— Потом. Ну, как это?

Горелов понятливо покивал:

— Само собой вышло?

— Ну да…

Из объяснения Евгения Ушакова:

«Самый первый раз это было в конце июля, числа не помню. Мы сидели и слушали музыку. Около часу ночи у нас кончились сигареты. Северцев предложил пойти „бомбить колдырей“. Мы так называли пьяных. На углу улиц Уральских рабочих и Стахановцев увидели одного такого. Подошли, попросили закурить. Он дал нам по сигарете и пошел к универсаму, а мы — за ним. Услышав шаги, мужчина остановился и повернулся к нам лицом. Северцев с разбега ударил его ногой в живот. Мужчина упал, но тут же поднялся и прижался спиной к стене дома. Северцев нанес ему серию ударов в лицо. Кулаками. Мужчина закричал: „Ребята, за что?“. И какая-то женщина закричала на нас из форточки. Северцев успел еще только раз ударить мужчину, как в окно первого этажа кто-то громко застучал. Мы отбежали за угол и решили больше не трогать этого мужчину, потому что Северцев успел забрать у него полпачки сигарет.

В другой раз мы вчетвером гуляли по улице Уральских рабочих и недалеко от улицы Стахановцев увидели идущего навстречу „колдыря“. Он сильно раскачивался. Северцев толкнул меня в бок: „Твоя очередь, начинай!“. Я не хотел начинать, и тогда он сам, разбежавшись, ударил мужчину ногой в грудь. Мужчина упал на колени, а Паклин и Худобин стали пинать его. Мужчина закрывал лицо руками. Я сказал ребятам: „Подождите, может, он сам упадет, и тогда мы его обыщем“. Но мужчина стал подыматься, и Северцев несколько раз пнул его, но безрезультатно. Тогда Паклин сильно ударил его ногой снизу в челюсть, и уже тогда мужчина упал. Северцев вытащил у него из карманов деньги, неполную пачку сигарет и еще спички.

Еще я помню случай на улице Ломоносова. Тот мужчина был выше меня на целую голову, и я не хотел на него идти. Тогда Северцев разбежался и ударил его ногой в спину, но потерял равновесие и упал. Мужчина развернулся и попятился от нас. Раздосадованный падением Северцев, вскочив на ноги, ударил его головой в живот. Мужчина крикнул: „Мама!“ и согнулся, обхватив руками живот. Я сделал ему подсечку, и он упал. А Северцев набросил ему на шею жгут из бинта. Пока он придушал мужчину, Паклин и Худобин сняли с него „саламандры“. Убегая, мы видели, что мужчина поднялся на четвереньки.

На другой день мы напали на какого-то пьяного мужчину на улице Уральских рабочих. Северцева с нами не было, а подробностей я не помню, кроме того, что когда мы с Рудиком отбежали, Паклин стал приводить мужчину в чувство водой из лужи. После этого мы стали дразнить Паклина „медсестрой“.

Больше мы ни на кого не нападали».

Горелов вдумчиво перечитал объяснение, написанное корявым детским почерком и щедро сдобренное орфографическими ошибками.

— Все правильно, только ты, кажется, позабыл упомянуть еще один эпизодик, — заключил он как бы между прочим, словно бы речь шла и в самом деле о каком-то пустячке.

— Какой эпизодик? — спросил Ушаков, напряженно моргая.

— Ну, поднапряги память!

Ушаков потряс головой, словно отказываясь понимать, что от него требовал опер.

— В ночь с одиннадцатого на двенадцатое августа, — немного выждав, подсказал Горелов.

Ушаков задумчиво поводил кончиком языка по верхней губе, продолжая усиленно моргать. А проморгавшись, признался:

— Я в числах плохо ориентируюсь.

Горелов смотрел на него в упор.

— Школьный двор, — подкинул он парню еще одну подсказку.

Наконец Ушаков вспомнил:

— А, это, — и поморщился.

— Врубился? — участливо спросил Горелов. — Тогда валяй рассказывай по порядку.

Давно не было у него такого хорошего настроения. Словно выиграл в лотерею или, еще лучше, получил прибавку к зарплате.

— Ну, мы вчетвером… — едва слышно заговорил Ушаков, крепко ухватив одной рукой другую. — Ну, увидели возле мастерских какого-то мужика…

Говорил он с большими паузами, а Горелов терпеливо слушал, не перебивая, вплоть до момента, когда Полунин упал на колени.

— У тебя получается, что избивал один Северцев.

— Так получается? — удивленно и растерянно переспросил Ушаков. — Ну, как? Нет… Ну, Паклин тоже. Пнул один раз. И Рудик, кажется.

— А сам-то ты что, в сторонке стоял?

— Ну, я вообще… Редко, когда… Может, раза два за все время.

— Я про Полунина спрашиваю: к нему-то ты прикоснулся?

— Ну, как?.. Один раз, рукой по плечу.

— Погладил, так? Ну ладно, теперь скажи мне вот что: кто у вас там верховодил?

— Северцев, кто… Всю дорогу подбивал нас.

— И удавку на шею Полунина он накинул?

— Он, кто же еще!

Поднявшись после обеда к себе на третий этаж, Горелов увидел в конце коридора, у окна, коренастого низенького паренька в желтой футболке с рисунком на спине, похожим на большую круглую печать.

— Паклин?

Паренек обернулся, и Горелов кивком пригласил его в кабинет. Низкорослый и широкоплечий, в великоватых штанах, с маленькими хитрыми глазками на курносом лице, он не уводил, как Ушаков, глаза в сторону, а смотрел на опера с завидным бесстрашием.

Он тоже назвал Северцева инициатором ночных вылазок, который всегда первым нападал на «колдырей» и большей частью сам обшаривал их карманы, забирая себе все ценные вещи и деньги якобы на хранение.

— Много насобирали? — поинтересовался Горелов.

Паклин нахмурился:

— Чего с «колдырей» насобираешь!

Эпизод с Полуниным в передаче Паклина мало расходился с показаниями Ушакова, однако расхождения все же были.

Согласно версии Ушакова, они прошли на школьный двор через арку со стороны улицы Индустрии и уже возле мастерских увидели «колдыря». Паклин же показал, что они встретили Полунина возле парикмахерской, на углу улиц Орджоникидзе и Калинина, сказали ему, что у них припрятан возле голубятни «пузырек», и таким образом заманили его на школьный двор.

И еще одно расхождение: по Ушакову выходило, что «ковбои» оставили Полунина возле яблони у мастерских, а Паклин утверждал, что он и Худобин вдвоем вытащили полузадушенного Полунина со двора на улицу, «чтобы там его кто-нибудь увидел».

— Он, что, так уж плох был? — спросил Горелов.

— Нет, сперва хрипел, а потом лучше стал дышать, — ответил Паклин.

Из других рассказанных Ушаковым эпизодов Паклин вспомнил только два. Зато добавил три неизвестных.

Отоспавшись, Игорь не утерпел-таки и ближе к вечеру заглянул в райотдел. Горелов разговаривал по телефону. Увидев входящего в кабинет Игоря, обрадованно помахал ему, а чуть погодя, зажав микрофон трубки ладонью, сказал:

— Вот хорошо, что пришел!

— Какое-нибудь чепе? — спросил Игорь, когда Горелов положил трубку.

— Не отгадал!

— Тогда — что?

— «Ковбои».

«Фу ты…». Напряжение спало. Игорь без сил опустился на стул. А Горелов сверлил его веселыми колючими глазками и, благодушно посмеиваясь, делился новостями:

— Пока вы с этим… Уиллером собирались их ловить, Белоголовый с Коротышкой расписались у меня вот тут, — и подвинул лежавший перед ним «скоросшиватель» в сторону Игоря. — Взгляни-ка!

Игорь с ленцой протянул руку:

— Чего там такое? — однако, пока он читал, лихорадочный блеск в глазах и дрожащие пальцы выдавали его волнение.

— Ну, что скажешь? — спросил Горелов, когда Игорь положил «скоросшиватель» на стол.

— Все правильно.

— Может, ты предвидел такой оборот?

Игорь вяло махнул рукой.

— Да нет. Где уж нам уж. Как ты думаешь, что их заставило прийти сюда с повинной?

Горелов погладил щеку ладонью.

— Думаю, что Северцев держал их в кулаке, а стоило ему уехать — и все: один, который поглупее, подался в бега, а эти двое решили покаяться. Белоголовый тут такие сопли распускал. Прикидывается овечкой.

— Мне кажется, тут вот еще что могло быть, — скромно заметил Игорь. — Допустим, кто-то видел, как «ковбои» нападали на Полунина и как душили его.

— А они решили опередить очевидца? — подхватил Горелов. — Что ж, все может быть. Оно бы неплохо: если этот очевидец явится сюда, пускай и с опозданием, у нас будет живой свидетель.

— Да, хорошо бы: живой свидетель плюс явка с повинной.

— Я ведь опознание проводил, — сказал Горелов. — По фототаблице. По всей форме.

— Опознали?

— Белоголовый сразу ткнул пальцем в Полунина, а Паклин вилял минуты две, но тоже правильно указал.

— Считай, что убийство раскрыто, — Игорь с трудом сдерживал ухмылку.

— Ты так думаешь? Вот спасибо, что подсказал! — с этими словами Горелов протянул Игорю исписанный крупным летящим почерком листок.

Рапорт старшего оперуполномоченного уголовного розыска В. М.Горелова начальнику райотдела милиции:

«Докладываю, что в ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий установлена группа подростков, совершивших с 30 июля по 13 августа с.г. ряд разбойных нападений на граждан в ночное время.

Есть все основания подозревать членов указанной группы в причастности к убийству А.Г.Полунина. В настоящее время разрабатываются мероприятия по розыску других пострадавших».

— Все правильно, — сказал Игорь, прочитав рапорт. — Только хрена ты найдешь других пострадавших.

— Вот я тебе и поручу заняться их розыском! — всхохотнул Горелов. — К понедельнику чтоб был у меня на столе план мероприятий!

Дело принято к производству

Утром в понедельник в областной прокуратуре между начальником следственной части и его новым подчиненным, старшим следователем Брянцевым состоялся долгий разговор, повергший последнего в уныние.

— Сергей Алексеевич, мне только что доложили: это уралмашевское дело об убийстве Полунина уже раскрыто, — сообщил Брянцеву начальник.

— Молодцы ребята, что тут можно еще сказать! — покивал тот.

— Вы знакомы с деталями этого дела?

— В общих чертах, — скромно ответил Брянцев. — Собственно говоря, я лишь присутствовал при вскрытии трупа.

— Ясненько! — порадовался неизвестно чему начальник следственной части. — Но откуда такая жестокость? Мало того, что избили человека, так еще…

— Эксперт полагает, что Полунина не избивали перед тем, как удавить, — уточнил Брянцев. — Правда, ссадины на теле имелись, но они появились, по крайней мере, за сутки до убийства.

— Ах, вон что! — воскликнул начальник. — Все не так просто, а?

— Не берусь судить, поскольку я этим делом вплотную не занимался, — уклонился Брянцев от ответа.

— А может, стоило? — спросил начальник, и Брянцев не сразу сообразил, куда он клонит.

— Но…

— Мне кажется, ты неплохо представляешь себе картину преступления — тебе и карты в руки! — с этими словами начальник одарил Брянцева широкой доброжелательной улыбкой.

— В каком смысле, Валентин Петрович?

— В том смысле, чтобы принять дело Полунина к своему производству! — эти слова начальник следственной части выговорил с такой торжественностью, словно вручал при этом Брянцеву правительственную награду.

А у того засосало под ложечкой.

— Оно же у Малышкина.

— Малышкин заболел и, похоже, надолго.

— Что с ним?

— Говорят, инсульт.

— Вот бедняга! — всерьез огорчился Брянцев. Это, что, из районной прокуратуры сообщили?

— Да, полчаса назад прокурор звонил. Он, кстати, и попросил разрешения задействовать тебя в деле Полунина. У них, сам понимаешь, сейчас следователей не хватает: тебя забрали, теперь вот Малышкин выбыл… А поскольку ты пока еще свой человек на Уралмаше, да, к тому же, дело Полунина тебе знакомо….

— Валентин Петрович, я бы со всем удовольствием…

— И — что?

— Но ведь я собрался с завтрашнего дня в отпуск! Мы же договаривались.

— Договор остается в силе, — поспешил успокоить его начальник. — Ну, на несколько дней позже пойдешь в отпуск. Больше ничем загружать тебя не буду. Оформишь дело Полунина, передашь по назначению, куда сочтешь нужным: в комиссию по делам несовершеннолетних или сразу в суд — и гуляй на здоровье!

— Не знаю, не знаю. Мне кажется, тут не одной неделей пахнет, — подавленно возразил Брянцев. — Четверо подозреваемых.

— Но двое уже признали свою вину!

— Пока только двое, — сдержанно покивал Брянцев.

— И остальные не задержатся, — пообещал начальник.

— Как знать…

— Значит, договорились, Сергей Алексеевич! — заключил начальник тоном, мало располагавшим к продолжению разговора.

И уже через полчаса Брянцев ехал пятым номером трамвая на Уралмаш, стараясь не думать о том, что обещал тестю нынешний отпуск провести у него в саду, помочь достроить дом, с которым старик, можно сказать, в одиночку мыкается уже четвертый год и только-только подвел под крышу. Завтра тесть будет весь день смотреть на дорогу в ожидании помощничка и хотя ничего потом не скажет зятю — от этого Брянцеву не будет легче. И теща на завтра взяла талончик к врачу, потому что понадеялась на зятя, который обещал прихватить в сад сливочное масло, молоко и испеченные ею пресные булочки для мужа-язвенника.

Видит Бог, он сопротивлялся, как мог, сколько позволяла субординация. И черт бы побрал все эти отпуска, кто их только выдумал! Черт бы их побрал вместе с двумя выходными в неделю! Лично ему они вовсе не нужны. Он давно разучился отдыхать. Уже давно работа стала естественным состоянием его организма. Все, что ему нужно для подзарядки, — это чашка крепкого кофе и глоток коньяка. Отпуска и выходные выбивали его из естественного ритма повседневных дел. Больше всего не любил он праздников, и особенно новогодних, когда праздник на празднике и праздником погоняет.

А его жена Нина, как и всякая нормальная женщина, любит и отпуска, и выходные. Ей нравится выходить «в общество» и проводить свободное время в компаниях таких же веселых людей, как она сама, умеющих, когда надо, отключаться от повседневных дел и забот. Она мечтает побывать на Канарских островах, в Анталии, в Венеции, в Париже и в Рио-де-Жанейро. В Петербурге живет (наездами, наплывами) ее родной брат, капитан дальнего плавания, который где только ни побывал.

А Брянцеву никуда не хотелось. Никуда за пределы круга, очерченного уголовными делами, которыми он в данный момент занимался. Не хотелось, и все тут.

Он и сам считал себя очень скучным человеком и не понимал, как это Нина терпит его. Иногда, в подпитии, он спрашивал ее об этом. Она отвечала по-разному: «Сама удивляюсь». Или: «Наверное, потому, что остальные мужчины еще скучнее». Или: «Слишком поздно поняла, что я однолюбка».

Во всяком случае, она поняла, что ей не переделать мужа, и научилась довольствоваться тою толикой внимания, которую он находил время ей оказывать. Например, он часто дарил ей цветы и не только по торжественным дням. Уходя из дому или возвращаясь с работы, никогда не забывал поцеловать жену (а теперь и дочку). Иногда (вернее, изредка) они ходили на спектакли в драмтеатр, и в зрительном зале он как молодожен не выпускал ее руки из своей. Как обязательную повинность воспринимал он хождение в гости (на дни рождения друзей и в большие праздники), но если случались танцы — он танцевал только со своей Ниной. Одна знакомая позавидовала Нине: «У тебя такой внимательный муж: подает тебе руку, когда ты выходишь из трамвая! А мой — никогда!». — «Посоветуй ей пропускать мужа впереди себя», — сказал жене Брянцев.

Притулившись сбоку стола Горелова, Сергей Алексеевич знакомился с подшитыми в папку материалами уголовного дела. Закончив чтение, он обратил на опера спокойный всезнающий взгляд и проиграл певучим баритоном:

— Полагаете, что дело раскрыто?

Горелову не понравился тон, в котором за внешне бесстрастной вопросительной формой угадывался ехидный вывод.

— Полагаю, что в общем — да! — проговорил Горелов, ощетинившись. — По правде сказать, не понимаю, что за нужда была привлекать к этому, прямо скажем, рядовому делу еще и областную прокуратуру. Мало вам рецидивистов, что ли? Или организованная преступность пошла на спад?

— Я не напрашивался, — не кривя душой, признался Брянцев и перевел взгляд на цветную фотографию молодой женщины под стеклом у Горелова: — Жена?

— Да, жена! — не слишком любезно ответит тот и продолжал возмущаться: — Не понимаю, что за манера у вас, следователей: не разобравшись, с лету сомневаться во всем, что не вами сделано.

Пока он возмущался, нервно расхаживая по тесному кабинету, Брянцев с невозмутимым видом продолжал листать материалы в папке.

— Есть кое-какие нюансы.

— Ну правильно! — подхватил Горелов. — А какое уголовное дело обходится без нюансов? За что бы тогда следователи получали свою зарплату?

— Совершенно с вами согласен! — поспешил заверить его Брянцев и опять посмотрел на фотографию: — Как зовут?

— Ларисой, — буркнул Горелов, недоуменно и с плохо скрытой враждебностью поглядев на следователя. — Ну, а конкретно? Я про нюансы.

— Вот, например, Ушаков утверждает, что они там же, во дворе школы, оставили Полунина, прислонив к яблоне. А если верить Паклину, то они вытащили его на территорию соседнего двора.

— Это нетрудно уточнить, вы же еще будете допрашивать Северцева и Худобина, — сказал оперативник.

— Непременно, — миролюбиво согласился с ним Брянцев. — Дети у вас есть?

— В комплекте: парень и девка.

— А у меня пока только дочка, — и ткнулся взглядом в папку. — Или вот: ребята утверждают, что вернулись с «прогулки» часа в два ночи, а смерть Полунина, как следует из результатов экспертизы, наступила около четырех часов утра.

Горелов передернул плечами и уселся за стол.

— Эксперты могли и ошибиться. Проглядели же они странгуляционную борозду. Да и парням ничего не стоило соврать.

— Ничего не стоило, — согласился Брянцев. — Но если тут соврали, зачем тогда им понадобилось опознавать Полунина? И зачем тогда вообще они явились с повинной? — он вынул из конверта картонку с приклеенными к ней фотографиями десяти мужчин приблизительно одного возраста, внимательно всмотрелся в лицо Полунина. — Тут вон он при галстуке и смотрит орлом. А ребята, если и видели его в ту ночь, то пьяного, небритого, растрепанного. Причем вблизи, согласно показаниям ребят, мог видеть его только Северцев, когда подошел и попросил закурить. Те-то трое топтались в это время поодаль, а когда подскочили, Северцев уже успел приложиться к Полунину. Что они могли видеть? Что могли потом вспомнить?

Горелов опять рывком поднялся из-за стола и, налив из чайника воды в кружку, залпом выпил ее.

— Значит, видели! — резко ответил он Брянцеву.

— Бог с вами, братцы! — взмолился тот. — Будто не знаете, какое лицо может быть у человека, когда его избивают. А тем более — когда «придушают». Если все было, как они рассказывают.

— Разбирайтесь! Вам на то дается целых два месяца, — нам, сыскарям, такие сроки и не снились! — Горелов ткнул пальцем в груду папок на своем столе: — У меня вон какая гора на очереди! Мы с Игорем свое дело сделали, на блюдечке подали вам этих малолетних налетчиков. Теперь уж вы с ними разбирайтесь!

— А для чего же я тут, ребята? — Брянцев словно на саксофоне проиграл это. — Именно для того, чтобы разобра…

Суматошный телефонный звонок не дал ему договорить.

Горелов схватил трубку. Послушал и отпустил несколько маловразумительных междометий.

— Начальство, — сказал он Брянцеву, кивнув на аппарат, и положил трубку. — Я сейчас.

— Ваше начальство поздно уходит домой? — спросил Брянцев у Игоря, когда они остались одни.

— По-разному, — ответит тот. — Если без ЧП, то часов в семь.

Брянцев понятливо покивал и спросил:

— А вы, Игорь Федорович, тоже считаете это дело рядовым?

— Лично я так не считаю, Сергей Алексеевич, — подчеркнуто вежливо, однако с плохо скрытой усмешкой обронил Игорь.

Этот следователь ему до тошноты не нравился. Худосочный пижон в черных узеньких, тщательно отутюженных брюках и черной водолазке. Черные усы на узком смуглом лице. Очки в тонкой золоченой оправе, а за стеклами внимательные, просматривающие тебя насквозь темно-зеленые в коричневую крапинку блестящие глаза. Играет голосом и сам любуется этой игрой.

— У вас есть особое мнение? — снова спросил он у Игоря.

— В общем-то у нас с Гореловым мнения совпадают, — с подчеркнутым безразличием ответил тот. — Только вот не стал бы я этих налетчиков домой отпускать. Хоть три дня да подержать бы их в кутузке.

— Зачем? — спросил Брянцев.

— Чтобы не консультировали друг друга. А то ведь уже сговорились: валят все на одного Северцева. Лидер-то не он.

Брянцев слушал с интересом.

— Кто же, по-вашему, лидер?

— Ушаков! — тут Игорь неожиданно смутился. — Но это так, мои субъективные ощущения.

— Вы тоже полагаете, что дело раскрыто?

— Полагаю, что да!

А следователь не унимался:

— Полагаете, что Полунина убили ребята?

— Безусловно! — с этаким кашельком-придыханием. — Пока только одно не совсем ясно: кто из них накидывал удавку. Ну да это дело времени: Северцев вернется — тоже что-нибудь расскажет.

— Что за человек был Полунин?

— В каком смысле? — Обыкновенный алкаш.

— Между прочим, композитор Мусоргский тоже страдал от запоев. И Есенин.

— Ну, этот-то простой работяга.

— Вас его личность не интересует?

— Если честно, то нет. Я тоже не понимаю, отчего ему такая честь: аж областная прокуратура подключилась.

Брянцев ничего на это не ответил. Помолчали. Брянцев катал в ладонях карандаш. Игорь, глядя на него, тихо злился.

— Выходит, дело-то и впрямь рядовое? — снова спросил Брянцев.

— Только не для меня, — сказал Игорь.

— Это почему же так?

— Потому что это первое мое дело! — сказал Игорь. — Только и всего.

Тут в кабинет вернулся Горелов и сообщил, что ему приказано выехать с дежурной бригадой на Веер, где полчаса тому назад в подвале одного из жилых домов обнаружен труп шестнадцатилетней девушки с признаками насильственной смерти.

— Машины пока нет, — Горелов присел за свой стол и сложил стопкой разбросанные бумаги. — Вам дело Полунина оставить?

— Да, пожалуйста, — Брянцев глазами указал на фотографию под стеклом: — Серчает, когда долго задерживаетесь по службе?

— По-разному, — ответил Горелов. — Если в кабинете вечером засиживаюсь, то ничего: позвонит и успокоится.

В коридоре возник топот, распахнулась дверь кабинета, и Горелова позвали.

В школе, где до этого лета учились все четверо «ковбоев», Брянцев удачно застал их классную руководительницу и узнал, что все четверо с трудом тянули на тройки, что Ушаков отвечал в классе за спортивную работу, что он любит находиться в центре внимания и верховодить, при этом трусоват и двуличен. Что Северцев находится под сильным его влиянием, склонен затевать драки со сверстниками, а со взрослыми и девочками бывает груб и дерзок. Что Ваня Паклин болезненно самолюбив и тоже находится под влиянием Ушакова. Что мать Худобина два раза лечилась от запоев.

Затем Брянцев прошел во двор школы, на место происшествия, вымерил ногами расстояние от мастерских до ближайшей яблони и от мастерских до уличного тротуара. Посидел на буме, поразмышлял.

Затем он прошел к дому, в котором жили Ушаковы, поговорил с их верхними и нижними соседями и выяснил, что музыка из квартиры Ушаковых в ночь на двенадцатое августа грянула не позднее двух часов.

В ходе обыска на квартирах у «ковбоев», помимо одежды и обуви, которые были на них в ночь убийства Полунина, в комнате Евгения Ушакова был обнаружен и изъят принадлежавший ему предмет, напоминающий указку, длиной 65,4 см и диаметром до 1,5 см, изготовленный из синтетического материала. Поверхность твердая, рубчатая.

А в столе у Северцева обнаружены и изъяты пять связок ключей от дверных замков, по пять штук в каждой, и одна связка с шестью ключами.

Очная ставка

В течение нескольких последующих дней Брянцев вел допросы Ушакова и Паклина. Оба снова и снова подтверждали свою причастность к убийству Полунина. Путаясь в деталях, они продолжали утверждать, что зачинщиком ночных грабежей и непосредственным виновником смерти Полунина был Николай Северцев.

Допросы Брянцев вел в своей обычной манере. Время от времени, отодвинув в сторону листы протокола, заводил разговор, казалось бы, о совершенно посторонних, не относящихся к делу вещах.

— Ты марки когда-нибудь собирал? — спрашивал он Ушакова.

— Да нет.

— А монеты?

— Было несколько штук. Царские. Потерялись где-то.

Поговорили и о рыбалке. Рыбачить Ушаков любит. Нынче после выпуска они всем классом — ну, может, не всем, а кто хотел — сплавали на байдарках по реке Белой. Вот там была рыбалка так рыбалка!

Брянцев не был заядлым рыболовом, но в студенческие годы, случалось, таскал щук на Таватуе. Вываживал и тайменей. На Алтае.

— Один полутораметровый, стервец, попался. Умучил меня вконец, пока его к лодке подвел. Вдвоем кое-как вытащили из воды.

Ушаков широко развел руки в стороны, прикинул взглядом.

— Это, что, вот такой? — не поверил он.

— Не меньше, — сказал Брянцев. — А может, и чуток побольше.

— Ничего себе! — подивился Ушаков и признался, что он только на удочку ловил, а спиннинга и в руках не держал. — Надо попробовать на спиннинг половить.

— Попробуй, не пожалеешь, — одобрил Брянцев его намерение.

«Надо будет как-нибудь на Таватуй смотаться. Правда, щука, говорят, там теперь уже не та».

А Ваня Паклин оказался большим любителем и знатоком рок-музыки, во время допроса так и сыпал именами западных рокзвезд и английскими названиями их песен. Он признался, что играл на электрогитаре в составе эстрадного ансамбля при Дворце культуры, но потом родители запретили ему ходить туда из-за плохой успеваемости. Это было до того, как он сблизился с Ушаковым и Северцевым. Тогда он дружил с Рудиком Худобиным, который занимался в танцевальном кружке, там же, при ДК.

Когда нынче родители Ушакова улетели отдыхать на Канарские острова, вся квартира оказалась в распоряжении ребят.

— Что ж вам дома-то не сиделось? — спросил Брянцев.

Паклин только пожал плечами.

— А что вы делали ночью, когда возвращались с набегов?

Ваня сковырнул болячку на мизинце.

— Видики крутили.

— Порнуху, поди?

Ваня брезгливо поморщился.

— Да ну! Больно надо. Мне фантастика нравится. И ужасы.

— А как насчет музыки?

— Ну, и музыку, конечно, слушали.

— И танцы были?

Ваня покраснел.

— Ну, были, конечно.

— С девочками? — спросил Брянцев, не подозревая, что последовавший за этим вопросом разговор выведет его с совсем неожиданной стороны на Полунина.

— Иногда. Женька позовет, так придут, — Ваня подул на ранку на мизинце, из которой сочилась кровь.

— Когда они приходили к вам? После того, как вы возвращались с охоты на «колдырей»?

— Откуда они возьмутся ночью-то? — сказал Ваня. — С вечера приходят, часов с десяти.

— И вы, тогда что, в эту ночь не выходили на промысел?

— Нет.

— А девочек в котором часу домой провожали?

Ваня нахмурился:

— Чё их провожать! Сами дойдут.

— Тебе которая нравится?

Ваня опять зарделся.

— Верка.

— И тебе за нее страшно не бывает? Что ночью на улице такие же «ковбои» налетят на нее?

— Так она в этом же подъезде живет, кто ее тут тронет! — И, подумав, признался: — Вообще-то иногда провожаем.

— Это в каких случаях?

— Ну, если курева надо.

— Что значит «курева надо»? — не понял Брянцев.

— Ну, если пообещает сигарет вынести, то идешь с ней.

— И выносит?

— А как, если обещала? Когда и две пачки.

— У отца, что ли, ворует?

— Нет, у них дома этих сигарет… У нее мать официантка, так из ресторана таскает каждый день.

— Это у твоей Веры мать официантка? — спросил Брянцев.

— Нет, у Аньки, — мотнул головой Паклин.

— Что за Анька? Как ее фамилия?

— Еще фамилию… — Ваня пожал плечами. — Анька и все.

— Где живет?

— На Калинина, — Ваня назвал номер дома. Того самого, где живут Полунины. — Первый этаж у них. — И этаж тот, и подъезд.

— Отца ее знаешь?

— Да больно он мне нужен!

— Скажи, Ваня, а вы девочкам рассказывали о своих ночных похождениях?

— Иногда.

— И о том, как избивали по ночам пьяных?

Ваня мотнул головой.

— Не пьяных, а как бы драка была. С другими пацанами.

— И каждый из вас выставлял себя перед девочками героем?

— Нет, каждый рассказывал про другого. Как здорово тот дрался.

— А девочки слушали и замирали от восторга?

— Ну, так они чё! — Паклин усмехнулся и лизнул языком ранку на мизинце. — Им чё ни скажи — всему верят.

— Когда ты последний раз видел Аню? — спросил Брянцев.

— Да больно я помню! — отмахнулся Ваня. — Может, недели две назад. Не знаю!

А тут и сам Николай Северцев вернулся после похорон бабушки с «Кубы», то бишь из деревеньки под названием Кубай. Рано утром его под конвоем доставили в милицию.

Ростом Северцев был чуть пониже Ушакова, но также хорошо сложен. Жесткие темно-каштановые волосы, смуглое грубоватое лицо. Взгляд жгучих цыганских глаз был одновременно и вызывающим, и испуганным.

Еще больше, чем его дружки, путаясь в деталях, он рассказал следователю, как произошла встреча с пьяным мужчиной во дворе школы, как он, Северцев, первым подошел к этому мужчине и попросил закурить, как мужчина послал его подальше, как он, Северцев, ударил его кулаком в солнечное сплетение, как мужчина согнулся пополам, а потом упал на колени.

Доведя рассказ до этого момента, Северцев примолк и замялся, закусив губу.

— И что было потом? — спросил Брянцев.

Северцев не шелохнулся.

— Что, забыл, пока в деревню ездил?

— Нет. — Северцев едва разлепил губы.

— Так что же было после того, как Полунин оказался на коленях?

Северцев зло и обреченно махнул рукой.

— Задушил, видать! Нечаянно. Не хотел.

Брянцев снял очки, посмотрел стекла на свет, протер клочком газеты и спросил:

— Чем ты его задушил?

— Ну, этим… бинтом. Размотался у меня с руки. Подержать только хотел, пока ребята его обыскивали. Не знаю, как получилось.

— И что было дальше? Мужчина сразу умер?

— Нет, когда мы уходили, он живой еще был.

— В каком месте двора вы его оставили?

Северцев задумался.

— Ну, там… у этой… у мастерской.

— На каком расстоянии от нее?

Краснея и пыхтя, Северцев долго разглаживал ладонью штанину на колене.

— Не помню, — наконец тихо произнес он. — Темно было.

— И как вы со двора домой пошли, в какую сторону?

Северцев опять глубоко задумался.

— На Уральских рабочих или в сторону улицы Индустрии? — Брянцев решил помочь парню, однако тот не стал угадывать.

— Я, что, все должен помнить? — спросил Северцев, глядя на следователя исподлобья.

— Ну, кое-что не мешало бы, — покивал Брянцев. — Например, ты мог бы сказать, как выглядел мужчина, которого ты «придушал» во дворе школы?

Северцев снова закусил губу.

— Какое у него было лицо — узкое, широкое? Волосы короткие или длинные?

Северцев продолжал хранить молчание.

— Не разглядел, что ли, в темноте?

— Ну…

Однако во время процедуры опознания Северцев после некоторого раздумья показал на фото Полунина:

— Кажется, этот.

— Что скажете, Сергей Алексеевич? — спросил повеселевший Горелов.

Брянцев не спешил с ответом. Сняв очки, старательно протирал их газеткой.

— Все в цвет, — высказал свое мнение Горелов. — Могу поспорить, что на их кроссовках эксперты обнаружат грунт со школьного двора. — Так что все в цвет!

— По-моему, слишком все в цвет, — проговорил Брянцев, водружая на нос очки.

— Ну, вы опять! — поморщился Горелов.

— Не я — эксперты, — уточнил Брянцев. — Они установили, что ссадины и синяки на теле Полунина появились, по крайней мере, за сутки до его смерти.

— Так. И что дальше?

— Судя же по рассказам ребят, они сперва избили Полунина, а уж затем накинули ему на шею удавку.

— Вам кажется странным, что они не проделали все это в обратном порядке? — съязвил Горелов.

— Если верить экспертам, — невозмутимо продолжал Брянцев, — то ребята не избивали Полунина, а сразу стали его душить. Вы допускаете такое?

— Может, эксперты ошиблись, — предположил Горелов.

— Нет, не ошиблись, — возразил Брянцев. — Потому что заключения делались двумя экспертами в разное время. Один мог ошибиться, допускаю, но чтобы оба… Напрашивается другое предположение: Полунина убил кто-то другой. И этот кто-то заставил ребят взять убийство на себя.

— Та-ак, — многозначительно протянул Горелов, раздувая ноздри. — Значит, у вас новая версия.

— Пока лишь предположение.

— И что теперь будем делать?

— Завтра проведем очную ставку, а пока… Пока было бы полезно пообщаться с Аней Полуниной. Как выяснилось, она была в компании этих ребят. Если к ней подобрать ключик, она наверняка расскажет много интересного. Может быть, даже встречалась с убийцей своего отца. Возьмите эту девочку на себя, Володя.

— Сегодня я дежурю, — ответил Горелов. — Могу только завтра.

— Ну, хорошо — завтра.

И тут подал голос молчавший до этого времени Игорь:

— А можно я пообщаюсь с ней?

— Верно, пускай он к ней подклеится! — Горелов вопросительно поглядел на Брянцева. — Пригласит ее на дискотеку, и во время танцев она ему все подчистую выложит.

— Запросто! — подхватил Игорь шутливый тон наставника.

Брянцев с серьезным видом предупредил его:

— Как же вы, Игорь Федорович, будете вести во время танца протокол допроса? — тут он не выдержал и заулыбался. — И еще одно неудобство: во время допроса несовершеннолетнего свидетеля обязательно присутствие педагога или родителя. Так что танцевать придется втроем.

— Станцуем и втроем, если надо! — бодро ответил Игорь. — Нет проблем! Я могу прямо сейчас пойти.

— У меня для вас, Игорь Федорович, будет другое поручение, — остановил его Брянцев и посмотрел на Горелова: — Значит, Володя, договорились, вы берете на себя Аню.

Горелов поскучнел.

— Как скажете.

Немного погодя он выехал с бригадой на квартирную кражу, и Брянцев с Игорем остались одни в кабинете.

— Интересно, какое поручение меня ждет? — проговорил Игорь в пространство, подперев подбородок рукой. — А то маюсь без дела.

Брянцев оторвал взгляд от бумаг.

— Надо оповестить ребят, чтобы завтра к десяти утра явились на очную ставку.

— И только-то?

— На вас будет лежать ответственность за их явку.

— Понятно. Можно идти выполнять поручение?

— Если нет вопросов.

Игорь подумал.

— Да вроде как нет.

— Странно, — сказал Брянцев.

— Почему странно?

— Вы ведь слышали, о чем у нас с Гореловым был разговор. И нет вопросов?

— Нет, — Игорь, щурясь, смотрел Брянцеву в глаза. — Просто я согласен с вами.

— В чем именно?

— Ну, в том, что кто-то вынудил «ковбоев» явиться с повинной. Этот кто-то видел, как они душили Полунина и потом…

— Должно быть, вы невнимательно слушали, — Брянцев похлопал по столу ладонью. — Я высказал предположение о том, что на Полунина напали не «ковбои», а тот, кто потом заставил их взять на себя убийство.

— Но ведь это только предположение! — попытался Игорь поймать Брянцева на слове. — Вы сами сказали.

— Я почти в этом убежден, — сказал Брянцев. — Но есть одно обстоятельство, которое ставит меня в тупик.

— Интересно! — Игорь изобразил на лице преувеличенное удивление. — Что же это за обстоятельство?

— Есть подозрение, что ребятам еще до процедуры опознания кто-то показывал фото Полунина.

— Всем троим, что ли? — быстро спросил Игорь.

Брянцев снял очки, положил их на стол и, глядя на Игоря подслеповатыми глазами, признался:

— До задержания Северцева я грешил на вас с Гореловым. Но Северцева я начал допрашивать еще до того, как вы оба его увидели. Себя подозревать я не могу. Конвойных — тоже. Правда, некоторое время, еще до допроса, Северцев находился в дежурной части, а там в это время был Первушин.

— Когда бы он успел? — решительно заступился Игорь за участкового инспектора.

— Вот и я задаюсь тем же вопросом, — Брянцев надел очки и с интересом поглядел на Игоря сквозь стекла. — Поэтому вернемся к Ушакову и Паклину. У Горелова была возможность показать им фотографию, и он был заинтересован в скорейшем раскрытии дела, поэтому…

У Игоря похолодело в груди.

— Да не мог Володя! — даже голос сел.

— Но кто-то показал! — пристальный взгляд следователя был направлен Игорю прямо в глаза.

— Ну, я показал! — с некоторым вызовом, болезненно морщась, но не отводя глаз в сторону, прохрипел Игорь.

— Так! — Брянцев нисколько не удивился и произнес это «так», словно подводя черту под своими сомнениями.

— Только одному Ушакову, — уточнил Игорь. — В ту ночь, когда задержал его.

Брянцев удивленно вскинул брови:

— Не понял: кого ты задержал?

— Ушакова, кого!

Брянцев еще больше удивился:

— Ничего не понимаю! Когда это было?

— Девятнадцатого августа, в третьем часу утра, — у Игоря от волнения зуб на зуб не попадал.

— Садись ближе и рассказывай все по порядку! — велел ему Брянцев.

Приблизившись на ватных ногах к столу следователя, Игорь опустился на тот самый стул, на котором еще недавно сидел и давал показания Николай Северцев.

Брянцев выслушал рассказ стажера с нескрываемым интересом.

— А я-то ломаю голову! — проговорил он с чувством, когда Игорь примолк и, опустив голову, приготовился к экзекуции.

— Конечно, не надо было мне его отпускать, — запоздало посокрушался он. — Надо было доставить в милицию, тогда бы они с Паклиным не спелись. А как Паклин и Северцев смогли опознать Полунина — ума не приложу.

— Разберемся, — пообещал Брянцев, — да, брат, наделал ты делов: мало того, что фотографию Ушакову показал, так ведь еще помог ему вспомнить то, чего не было!

— Ну, я думал, что он и вправду вспомнил…

— Возможно, что-то и вспомнил, — согласился Брянцев. — Не исключено, что где-то кого-то они и «придушали». К счастью, не до смерти. И не Полунина.

— А кто же тогда Полунина?

Брянцев пожал плечами.

— Я полагал, что кто-то скрывается за спинами ребят, и надеялся через них со временем выйти на убийцу. Теперь эта версия отпадает. Да, ты не забыл о моем поручении?

— Нет, сейчас пойду, — сказал Игорь и, помявшись, смущенно-виноватым голоском поинтересовался: — А вы почему не ругаете меня? Вообще-то полагалось бы.

Склонив голову набок, Брянцев прищурился одним глазом.

— Хм, считаешь, что тебя надо поругать?

— Ну, может, и полезно иногда сделать внушение, — осторожно ответил Игорь, пытаясь понять, куда гнет следователь.

— Легко хочешь отделаться.

Игорь озадаченно поморгал.

— А как надо?

— Высечь бы тебя хорошенько! — со смаком проиграл Брянцев своим красивым баритоном.

— За чем же дело стало? — спросил Игорь, заливаясь краской.

— За тем, что такая мера наказания не предусмотрена ни одним нашим кодексом, а я человек законопослушный. И потом у тебя есть наставник. Полагаю, ты ему доложишь о своих похождениях.

Игорь поежился:

— Страшно.

— Ты ж смелый! На троих пошел — не испугался. Тут-то чего хвост поджал? Между прочим, из множества ошибок, которые ты допустил, совершая свои подвиги, одна могла особенно дорого тебе обойтись.

— Да нет, я все хорошо рассчитал, — захорохорился Игорь. — Риск, конечно, был: если бы Ушаков не промахнулся.

— Не знаю, не знаю, — Брянцев покачал головой. — Но я не об этом. Самой большой опасности ты подвергался, когда поперся с Ушаковым к нему домой. Представь, что в темном подъезде тебя ждала бы засада? А так могло быть. И знаешь, что тебя спасло? Ребятки больно уж трусливые тебе попались. Ну, впрочем, каков вожак, таково и стадо.

Из здания милиции они вышли вместе.

— Где ваша машина? — спросил Игорь.

— В ремонте, — усмехнулся Брянцев. — А вообще-то на службе я предпочитаю пользоваться казенным транспортом, домой и на работу добираюсь трамваем.

— Какой же смысл тогда иметь свою машину? В выходные дни на природу выезжать? — не согласился Игорь. — Уж я-то свою буду гонять на всю катушку!

Брянцев покровительственно похлопал его по плечу:

— Когда-то я так же думал, — и поспешил на остановку.

Когда-то — в студенческие годы — он мечтал о «Жигулях». Потом женился, и они с Ниной решили, что в первую очередь надо купить кооперативную квартиру. Стали откладывать деньги. До сих пор откладывают. А пока ютятся в однокомнатной квартире. Какая-никакая, а все же крыша.

К этому времени старший оперуполномоченный угрозыска Владимир Горелов уже второй раз успел наведаться к Полуниным, и второй раз дверь их квартиры оказалась на замке. Еще продолжались каникулы, и застать Аню дома было непростым делом.

Лишь на третий раз, часов в десять вечера, встреча наконец-то состоялась. Это была рослая девочка с хорошо развитыми формами и смазливым накрашенным личиком. Без лишних слов она согласилась прийти на другой день в кабинет директора школы, который должен был присутствовать во время разговора.

Из протокола очной ставки:

«Вопрос следователя Ушакову: — Где находился Коля Северцев двенадцатого августа во втором часу ночи?

Ушаков: — В указанное время мы вчетвером — Северцев, Паклин, Худобин и я — напали во дворе школы на улице Калинина на неизвестного мужчину с целью ограбить его. Северцев первым его ударил, а когда мужчина упал на колени, набросил ему на шею жгут из бинта и стал придушать.

Вопрос Северцеву: — Вы подтверждаете показания Ушакова?

Северцев: — Да, подтверждаю. Все так и было.

Вопрос Ушакову: — Почему вы, все остальные, допустили это?

Ушаков: — Мы не ожидали, что Северцев станет душить мужчину до смерти. Ведь тот даже не сопротивлялся, когда его били.

Северцев отворачивается и молчит.

Следователь — Ушакову: — У вас есть вопросы к Северцеву?

Ушаков: — Коля, зачем ты задушил Полунина? Делать тебе нечего было, что ли? Сам залетел и нас подставил!

Северцев: — Ты, поганка бледная! Мы ведь не договаривались, что ты по-черному топить меня будешь! Скажи по-честному: были мы или нет в ночь на двенадцатое августа во дворе нашей школы? На самом деле я, что ли, придушил там кого-то?

Ушаков молчит.

Северцев: — Тогда я сам скажу! Никуда я с вами той ночью не ходил! А если кто и задушил Полунина, то это не моих рук дело. Кончай, Женька, бочку на меня катить!

Следователь — Ушакову: — Что вы теперь можете сказать?

Ушаков: — Мне надо посоветоваться с адвокатом».

Иван Паклин во время дополнительного допроса также отказался от своих прежних показаний в части, касающейся убийства Полунина.

Из дополнительного допроса Паклина:

«В ночь на девятнадцатое августа мы трое — Ушаков, Худобин и я — нарвались во дворе дома 41 по улице Уральских рабочих на засаду. Мужчина, которого мы приняли за пьяницу, оказался сотрудником уголовного розыска. Мы с Худобиным убежали, а Ушаков был задержан. Потом его отпустили, и утром он пришел ко мне домой. Он сказал, что мы давно на крючке у ментов, и надо кое в чем признаться. Ментам, дескать, известно о нападении на пьяного во дворе нашей школы, и если станем отпираться, то нас посадят, причем в разные камеры, а так обещали до суда не забирать. Но ты, сказал он, не дрейфь: сунем штуку тому „колдырю“, он и заткнется. Я спросил, где мы „штуку“-то возьмем, и Ушаков ответил: „Мои старики дадут“.

Еще я спросил: „Значит, нам придется рассказывать, как ты придушал того „колдыря“ своей палочкой?“ Ушаков ответил: „Нет, скажем, что придушал его Колька. Бинтом, который у него смотался с руки. С Колькой я договорюсь, он ради меня на все пойдет“. И еще Ушаков сказал, что ему показывали фотку того мужика, и на всякий случай велели запомнить, что на фотке он в костюме с галстуком в косую полоску, а на пиджаке прямоугольный значок с самолетиком.

После первого моего допроса я сказал Ушакову: „Слушай, мужик-то дохлый, надо в отказ идти, пока не поздно! Ведь мы же сядем, а Николе вообще десятку дадут!“. И он меня успокоил: „Нас с тобой не посадят, если Никола на себя мужика возьмет“.

Уже потом я вспомнил, что мы напали на мужика во дворе школы не двенадцатого, а одиннадцатого августа, и Северцева с нами тогда не было, потому что у него заболела собака. Придушал мужика Ушаков пластиковой палочкой. А был ли тот мужик Полуниным, я не знаю».

Из дополнительного допроса Северцева:

«Я вернулся из деревни домой поздно вечером. Мама сказала, что у нас был обыск и что ее много расспрашивали обо мне. Было около одиннадцати часов. Я взял собаку и отправился к Ушакову домой.

Женька сразу спросил: „Ты помнишь, как мы бомбили „колдыря“ во дворе нашей школы?“ — „Когда, говорю, это было?“. Он сказал: „Ночью двенадцатого августа“. Я ничего такого не помнил. Он рассердился: „Не помнишь, так слушай, что тебе говорят!“. И начертил план: как шли, где встретили того мужика. Я ничего не понял и предложил Женьке сходить на место. Он сказал, что мать не пустит его со мной на улицу. Сперва она и вправду не пускала и начала меня ругать, как будто я один избивал пьяных. Но тут Женька сказал ей, что я согласился взять все на себя, и ему только надо на месте все мне растолковать, чтобы не было разнобоя в показаниях. „Ну, если так, то сходите“, — сказала она.

Пока мы шли, Женька наставлял меня: „Скажем на суде, что нас били, и следователь утрется, потому что свидетелей против тебя нет, а от своих показаний мы откажемся“. — „А тот мужик, которого я будто бы душил, он, что, не свидетель?“ — спросил я. Потом уж я узнал, что тот мужик, Полунин, с самого начала был мертв. Но я, правда, в глаза его не видал. А когда прижало, то вспомнил, что с вечера одиннадцатого мы с Паклиным сидели во дворе нашего дома, курили и Ванька мне жаловался на Ушакова.

Тот взял у него золотое кольцо как на сохранение, а сам отдал его одному парню в счет долга. Кольцо это Паклин снял с пьяного мужика.

Я советовал Ваньке помириться с Ушаковым. Мы курили с ним и разговаривали примерно до полвторого ночи. Это могут подтвердить соседи из восемнадцатой квартиры, которые в это время выходили встретить „скорую помощь“».

Худобин скрывался в Тюмени у тетки. Его доставили оттуда в сопровождении работника милиции и, не дав возможности пообщаться с приятелями, привели на допрос.

Память у него оказалась отменная. Он уверенно заявил, что пьяного мужчину во дворе школы они «выхлестывали» в ночь на одиннадцатое августа, в пятницу: утром, когда он пришел от Ушакова домой, его родители собирались на работу, и ему здорово влетело за то, что не ночевал дома. Северцева с ними в тот раз не было, а «придушал» мужчину Женька Ушаков. Когда мужчина захрипел, Ушаков перепугался и мигом смотался домой. А Худобин с Паклиным подтащили мужчину к дыре в заборе, за гаражами, и там оставили. Когда уходили, мужчина шевелился и громко, с хрипом дышал…

По признанию Худобина, за неполный месяц, с конца июля и до восемнадцатого августа, «ковбои» совершили более десятка разбойных нападений на пьяных прохожих. Но только один раз Ушаков воспользовался пластиковой палочкой для «придушания» жертвы — чтобы сподручнее было шарить по карманам.

Как и следовало ожидать, во время процедуры опознания Худобин не смог узнать на фототаблице Полунина.

Нулевой вариант

На столе перед Брянцевым лежал рапорт Горелова:

«Сообщаю, что на заданные мной вопросы Анна Полунина не отвечала».

И ниже — приписка рукой директора школы:

«Подтверждаю, что за время беседы Аня Полунина не проронила ни слова и ни разу не подняла глаз».

Горелов, пунцовый и злой, сидел рядом и, навалившись локтями на стол, теребил пальцами уши. Губы его беззвучно шевелились, свирепо посверкивали в сторону Игоря, который с виноватым видом молчаливо горбился за спиной Брянцева.

Брянцев только что вернулся из областной прокуратуры, где у него был трудный разговор с начальником следственной части. Валентин Петрович высказал неудовольствие затяжкой расследования, которое проводил Брянцев, и предложил передать дело Полунина в районную прокуратуру, с чем Брянцев теперь уже и сам не соглашался. Выговорил себе еще неделю, рассчитывая за это время если не выйти на след убийцы, что было весьма проблематично, то хотя бы определить направление поиска и круг подозреваемых.

Брянцев склонялся к мысли, что убийство Полунина было умышленным. Он не мог бы сейчас привести в подтверждение своего вывода ни одного убедительного факта, однако думать тут было над чем. След убийцы мог вести, например, в ресторан «Эльдорадо»: уж не положил ли глаз на официантку Надю кто-либо из крутых завсегдатаев этого шикарного заведения? Впрочем следы могут привести и к соседу Полуниных Альфонсу Митрофанову. Не исключено, что Полунина мог задушить человек, которого потерпевший хорошо знал и которого не опасался даже ночью в безлюдном месте. Поскольку на трупе не обнаружено свежих ссадин и кровоподтеков, то, надо полагать, не было в момент нападения ни драки, ни сопротивления. Скорее всего, петля на шею Полунина была наброшена внезапно. А судя по тому, как «чисто» она была затянута, убийца не был новичком в такого рода делах: видимо, он одинаково хорошо владел как удавкой, так и своими нервами. Этим убийцей не могли быть ни Ушаков, ни кто-либо еще из «ковбоев».

Однако два ночных нападения, совершенные подряд, с интервалом всего в сутки, в одном месте, почти в одно время, но на разных людей и разными злоумышленниками… Уже это выглядело странным. Весьма странно и то, что оба нападения сопровождались удушением жертвы. Причем в первом случае это была лишь неумелая импровизация…

Но совсем уж фантастичным выглядело бы предположение, что в том и другом случае потерпевшим был… Алексей Полунин. Один и тот же человек. Хотя повод для размышления есть: разве не могла оставить гибкая пластиковая палочка с рубчатой поверхностью ту самую полосовидную ссадину, которая обнаружена на шее Полунина, в области щитовидного хряща? А что такое все прочие ссадины и кровоподтеки, появившиеся на шее Полунина, как утверждает экспертиза, за сутки до его гибели, если не следы побоев, нанесенных ночными налетчиками? Не исключено, что и «ковбоями».

Исключено. Потому что невозможно представить такое, чтобы избитый, полузадушенный хулиганами Полунин следующей же ночью опять пришел на то месте, где его избивали, и встретил там смерть уже от руки «профессионала». Такого просто не может быть, потому что… Потому что не может быть никогда!

…Прочитав рапорт Владимира Горелова, Брянцев хмыкнул и, ни к кому не обращаясь в отдельности, заметил:

— Крепкий орешек эта Анечка! Был у меня похожий случай. Пришлось однажды допрашивать мальчонку, тоже лет четырнадцати. И он тоже вот так: ни звука не проронил. Потом выяснилось, что убийца — его старший брат. Мальчонка знал это и молчал, боялся случайно проговориться. И вот я думаю: может, и Аня знает что-то такое, о чем боится случайно обмолвиться? — Брянцев немного помолчал, а затем предложил вполне серьезным тоном: — А что, если и в самом деле поручить Анечку заботам Игоря-свет-Федоровича? Пускай себе пообщаются в неформальной обстановке, без протоколов и педагогов…

И тут Горелов взвился:

— Гнать его надо поганой метлой из уголовки, а не поручения ему давать! — и категорическим тоном, бросив на Игоря испепеляющий взгляд, объявил: — В общем, я на него буду рапорт писать! Тут ему, блин, не детский сад!..

Брянцев не слышал, как стажер поднялся из-за стола и вышел в коридор: обернулся, а его уже и нет!

— Хоть бы сейчас-то не выступал, блин! — сердито бросил Горелов в сторону неслышно затворившейся двери.

— Володя, мне кажется, он все понял, — осторожно высказался Сергей Алексеевич.

— Ни хрена он не понял! — сердито отмахнулся Горелов. — Не будет из него навару! Тоже мне, Уиллер!.. Столько времени из-за него, засранца, потеряли. Это надо же: всем запудрил мозги, салага желторотая! Вредитель мира! А я, блин, как дурачок, битых полторы недели гарцевал на деревянных лошадках!..

— Ладно, Володя, — с улыбкой стал урезонивать его Брянцев. — Как я понимаю, ты уже выпустил почти весь пар. Поэтому вернемся-ка к делу Полунина…

— Нет больше никакого дела Полунина! — снова взвился Горелов. — Рассыпалось! Ни улик нет, ничего! С нуля, что ли, опять начинать будем? Ну уж хрен!

— Почему с нуля, Володя? А что «ковбоев» обезвредили — это ты в расчет не берешь?

— Они к Полунину никакого отношения не имеют!

— И все-таки. Будем считать, что одну версию мы отработали. Я сегодня напишу постановление о выделении дела о «ковбоях» в отдельное производство. Передадим его по принадлежности в инспекцию по работе с несовершеннолетними. А после этого будем выходить на убийцу. Между прочим, Володя, нам с тобой и дальше предстоит работать вместе.

— Ну уж хрен! — запротестовал опер. — У меня, между прочим, других дел полно!

— Других дел у тебя в это время не будет, я договорюсь, — пообещал Брянцев. — А чтобы тебя не дергали то и дело туда-сюда, перенесем нашу штаб-квартиру в следственную часть.

— Ну уж хрен, — вяло, словно бы по инерции, повторил Горелов свое заклинание и что-то еще хотел сказать, но не успел.

В это время в дверях выросла плотная, стройная фигура участкового инспектора Первушина.

— Я не опоздал?

— Нет, в самый раз, — сказал Брянцев. — Только приступаем. Кстати, Пал Иваныч, вы там не видели Игоря?

— На улице он. Курит. Позвать?

— Сделайте одолжение, а то мы его одного ждем, — и покосился на Горелова.

Когда все собрались, Брянцев достал из кейса почтовый конверт и вытянул из него вчетверо сложенный лист.

— Это выписка из трудовой книжки Альфонса Ивановича Митрофанова. Прислали по моему запросу с места его последней работы, — пояснил Брянцев. — Прямо скажу: неординарная личность, мятущаяся душа. За двадцать лет после службы в армии освоил шестнадцать далеко не смежных профессий. Судите сами: начинал учеником шлифовщика… Ах да, это еще до армии! А после демобилизации он уже шофер в мехколонне. Через год оказался в Сургуте, где на один сезон завербовался стропальщиком. Через полгода он — ученик автослесаря, через пару лет — ученик слесаря по ремонту холодильников, еще через полгода — каландровщик на заводе пластмасс… Ну и так далее, тут вся страница запечатана. Но вот что представляет для нас особый интерес: за последние восемнадцать лет жизненные пути Митрофанова и вдовы потерпевшего дважды пересекались по производственной линии — на предприятии вагонов-ресторанов и на заводе пластмасс, а в последние полтора десятка лет они проживают в одном доме. Мало того, на заводе пластмасс приблизительно в те же годы работал и потерпевший. И, как мы знаем, Митрофанов оказался последним, не считая жены и детей, кто виделся с Алексеем Полуниным за несколько часов до его гибели. Точнее, за три с половиной часа. Лучший друг-собутыльник…

— Хорош друг, даже на похороны не явился! — неожиданно подал голос притаившийся в углу Игорь.

Все повернули к нему головы.

— Кто не явился на похороны? — спросил Брянцев.

— Про Алика же Митрофанова разговор, — Игорь небрежно дернул плечом.

— Откуда такая информация?

— Из первых рук. С кладбища.

— Это я посылал его туда, — пояснил Горелов и тут же, гневно сверкнув глазами, зарычал на стажера: — почему ничего не доложил про Митрофанова?

— Тебя ж только «ковбои» в то время интересовали, — ответил Игорь.

— Ты, что, в мозги мне заглядывал? — продолжал возмущаться Горелов. — Где не надо, там ты горазд проявлять инициативу!

Брянцев укоризненно поглядел на оперативника и, обращаясь ко всем, распорядился:

— Итак, приступаем к отработке версии «Митрофанов»!

После обмена мнениями Горелов и Первушин отправились выполнять поручения следователя. Игорь тоже получил задание, но уходить медлил.

— Сергей Алексеич, ну а с «ковбоями»-то что будем делать? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу.

Брянцев повторил то, что уже говорил Горелову: дело о «ковбоях» будет передано в инспекцию по работе с несовершеннолетними правонарушителями.

— Ну и плохо, что оно туда передается! — решительно возразил Игорь. — Там его быстренько спустят на тормозах.

— Вполне возможно, — кивнул Брянцев. — А ты что предлагаешь?

— Судить их надо! Столько грабежей совершили, ведь это ж!..

Брянцев кивком указал ему на стул.

— Ну, давай немножко порассуждаем. Ты ведь знаешь, что такое состав преступления…

— Как, поди, не знаю! — Игорь дернул плечом. — Объект, субъект и сам факт преступления…

— Все верно, — согласился Брянцев. — И ты также знаешь, что если отсутствует хотя бы одна составляющая, то нет и состава преступления. В нашем случае нет объекта преступления. Потерпевших. И пока их нет, «ковбоев» нельзя привлечь к уголовной ответственности. «За отсутствием состава преступления».

— Я думаю, можно найти свидетелей и даже потерпевших, — Игорь досадливо поморщился. — Если хорошенько поискать.

— Можно, — согласился Брянцев. — Если бы только у нас не было трупа, к которому, как выяснилось, «ковбои» не имеют никакого отношения. А наша следственно-оперативная группа — имеет. И самое прямое. Мы обязаны найти убийцу Полунина. Тебе этого мало?

— А что, Полунин такая уж ценная личность? — спросил Игорь. — Я, видно, чего-то не понимаю…

— Ты уже как-то говорил: Полунин — алкаш, простой работяга, — напомнил ему Брянцев и задумчиво поводил головой из стороны в сторону. — Пока не знаю, насколько это ценная личность. И что такое цена личности. Убит человек, и мы должны найти убийцу, чтобы передать его в руки закона. И еще вот что: раз уж это дело попало ко мне, я постараюсь довести его до конца. Сдается мне, что оно не такое заурядное, как полагают некоторые… — Брянцев добродушно улыбнулся. — Есть еще вопросы?

— Сдается мне, что будут. Потом, — без особого энтузиазма ответил Игорь и направился к двери.

Визит телемастера

Полунина старательно уходила от прямых ответов. На ее замороженном вызывающе накрашенном лице, в запавших, затаившихся в боязливом ожидании глазах Брянцев ясно читал немую мольбу несправедливо страдающей женщины: «Да ради же Бога, оставьте меня в покое!».

— Надежда Васильевна, вы допускаете, что кто-то мог, постучав среди ночи в окно, вызвать вашего мужа на улицу? Квартира на первом этаже…

— Мы спали в разных комнатах, — безучастно отвечала Полунина. — Возможно, поэтому я не слышала стука, если он и был.

— Окно в комнате, где спал Алексей, было закрыто?

— Мы на ночь закрываем окна.

Ее словно бы не касались события той ночи, когда ее муж внезапно и навсегда ушел из дому.

— Но допустим на минуту, что кто-то все же постучал ему в окно, — терпеливо продолжал допытываться Брянцев. — Как по-вашему, кто бы это мог быть?

Тусклым монотонным голосом Полунина пояснила:

— Я что хочу сказать… У мужа было много приятелей во дворе, с которыми он играл в домино и довольно часто выпивал. Откуда мне знать, кому из них могло прийти в пьяную голову стучать среди ночи в чужое окно?

Брянцев решил, наконец, высказать свою догадку:

— Это не мог быть Митрофанов, с которым Алексей незадолго перед тем выпивал и которого вы в половине первого ночи бесцеремонно, скажем так, выпроводили из своей квартиры?

Полунина с безразличным видом пожала плечами:

— Зачем бы он стал стучать к нам в окно в три часа ночи?

Брянцев внимательно вглядывался в эту женщину. Откровенно недоверчиво, укоризненно и выжидательно. Но та, казалось, не замечала на себе его взгляда. Во всяком случае, никак не реагировала. С преувеличенной заинтересованностью разглядывала батистовый платочек, который наготове держала в руках. Лишь едва заметное дрожание крылышек носа выдавало ее внутреннее волнение.

«Много чего тебе известно, голубушка! И кое о чем ты наверняка догадываешься».

У Брянцева были основания так рассуждать. Частенько приходилось ему общаться с этой категорией граждан — обслуживающим персоналом ресторанов и гостиниц. И у него уже давно сложилось твердое убеждение, что глаз опытной официантки или горничной весьма и весьма приметлив.

Официантка, сумевшая полтора десятка лет проработать в одном из лучших ресторанов миллионного города, просто не могла быть такой простодушной и недогадливой, какой старалась выставить себя перед следователем.

Одному Богу известно, сколько чужих секретов хранит она в своей памяти. Кого только ни приходилось ей обслуживать: и крупных политиков, и знаменитых артистов, и подпольных миллионеров, не говоря уж об авторитетах уголовного мира. Наверняка была она чьим-то доверенным лицом. И «почтовым ящиком», и тайным осведомителем, и агентом по оказанию «особых услуг». Все секреты, которые ей доверялись, хранит она в себе надежнее любого сейфа. Иначе не то чтобы пятнадцать лет — и года не проработала бы она в «Эльдорадо». Простодушным и недогадливым официанткам там нет места.

В далекой молодости делала она стремительную карьеру в общепите Свердловской железной дороги: из посудомоек выбилась в официантки, а затем стала директором вагона-ресторана. Только вдруг…

По запросу следователя на прежнюю, молодую Полунину (в то время у нее была еще девичья фамилия — Романова) пришла такая вот характеристика:

«… С должностными обязанностями не справлялась, неоднократно объявлялись взыскания за невыполнение плана, недостачу по кассе, обсчет покупателей. За употребление спиртных напитков в рабочее время была понижена в должности: с директора вагона-ресторана до заведующей купе-буфетом, а вскоре уволена по собственному желанию».

Но в «Эльдорадо» сколько лет уже работает — и хоть бы один выговор, хотя бы одно замечание в приказе. И такая вот похвальная характеристика на нее теперешнюю:

«Тов. Полунина Н.В. работает официанткой 5-го разряда, имеет смежную профессию буфетчика. За время работы показала себя старательной, трудолюбивой. С товарищами по работе доброжелательна, уживчива. С посетителями всегда корректна и услужлива… По характеру спокойна и выдержанна, в обсчетах посетителей не замечена, нарушений правил советской торговли нет.

Длительное время тов. Полунина была бригадиром официантов, а в отсутствие метрдотеля исполняла его обязанности, с которыми успешно справлялась. Постоянно подменяет буфетчиков и барменов. Принимает активное участие в обслуживании мероприятий. Неоднократно поощрялась благодарностями, денежными премиями, Почетными грамотами».

— Надежда Васильевна, а как случилось, что ваш муж, заводской бухгалтер, вдруг подался в торговлю?

— Его пригласили, — коротко ответила Полунина.

— И, как, новая работа понравилась ему?

— Да, он быстро освоился.

И навел, как выяснил Первушин, надлежащий порядок в бухгалтерском учете торга. Выявились крупные хищения. На двоих ответственных работников дела были переданы в суд. Одному дали пять лет, а другой, родственнице директора торга, — два года условно.

— Эти люди не пытались позднее мстить вашему мужу? — спросил Брянцев.

— Не думаю, — ответила Полунина. — Оба они вернулись потом в торговлю и сейчас хорошо обеспечены.

— Однако же вашему мужу пришлось уйти из районного торга.

— Его перевели с повышением в крупную торговую базу.

— И там все повторилось, — отметил Брянцев. — Видимо, иначе он не мог работать?

Полунина грустно покивала:

— Он был слишком честный, таким в торговле… — она не договорила.

— Не опрометчиво ли он поступил, согласившись затем стать директором магазина? Вы не пытались предостеречь его от этого шага?

— Пыталась, — тихо молвила Полунина. — Но Алеша был уверен, что его магазин будет образцовым. Он говорил, что в его магазине не будет очередей и что он знает, как этого можно добиться. У него были замечательные планы, и он думал, что все будет зависеть от директора. Сначала он действительно кое в чем преуспел…

— Но затем ему перекрыли кислород?

— Да. Вы ведь должны знать, как это делается: продукты отпускают магазину в таком ассортименте и такого качества, что при всем желании план по выручке невозможно выполнить. А плана нет — значит, плох директор. И тут разговор простой…

— Вы ведь тоже когда-то были директором? — осторожно напомнил Брянцев и уточнил: — Вагона-ресторана.

— Было, да, — лаконично ответила Полунина.

— Что случилось, если не секрет?

Полунина медленно навернула платочек на указательный палец, затем сняла с пальца образовавшийся локон, расправила платочек и разгладила на колене. После этого ответила:

— Молодая была, неопытная. Рано выдвинули меня. Официантки и повар воровали, а отвечать пришлось мне. Все выпивали в рабочее время, а все претензии опять же мне…

— Так и должно быть: на то и директор, чтобы не допускать воровства и пьянок, — согласился Брянцев.

Полунина не возражала:

— Ну да, сама виновата…

Но немножко не так все было.

Владимир Горелов разыскал бывшего директора предприятия вагонов-ресторанов. Тот уже вышел на пенсию и потому без опаски поведал сотруднику милиции истинную причину увольнения Нади.

Дело в том, что у директора вагона-ресторана помимо обязанностей, закрепленных трудовым договором, были еще и кое-какие негласные функции. В частности, организация «особого рода услуг» для избранных пассажиров. Для таких случаев в штате вагона-ресторана у Нади состояла красавица официантка Вера, которая так умела ублажать сановных старичков, что в конце пути они чувствовали себя на десяток-другой лет моложе.

И вот однажды подцепили правительственный вагон. Затребовали Веру, а у нее как раз случилось «это самое дело». Надя отправила вместо нее другую официанточку, тоже молоденькую и тоже недурной наружности, но в делах деликатного свойства еще не проверенную, поскольку это был ее первый рейс. Короче говоря, она перестаралась немного, и ее старичка вынесли на одной из станций под белой простыней.

Других упущений за Надей, по словам ее бывшего начальника, не было замечено. По крайней мере таких, за которые снимают с работы. Но и оставлять ее в директорах после случившегося тоже было нельзя. Поэтому «накидали» в приказ всего понемножку. На основании этого давнего приказа, видимо, и писалась характеристика по запросу из прокуратуры.

— Надежда Васильевна, — продолжал Брянцев докапываться до истины, — вы не допускаете, что в ночь, когда случилось убийство, ваш муж и Митрофанов вели какой-то важный для них разговор, а вы им помешали, и Митрофанов решил продолжить этот разговор позднее? Для чего и вызвал Алексея на улицу.

Полунина обреченно вздохнула:

— Я что хочу сказать? Я тогда вернулась с работы в половине первого ночи, чувствовала себя очень усталой, и потому у меня не было желания вслушиваться в их разговор. Я не знаю, о чем они говорили.

— Когда-нибудь раньше бывало, чтобы ваш муж уходил среди ночи из дому?

Немного подумав, Полунина ответила:

— Я что хочу сказать? Обычно я сплю крепко. Если когда-то и случалось такое, я просто могла не услышать.

— Однако в этот раз услышали, — напомнил Брянцев. — Может, в этот раз что-то вас особенно беспокоило? Может, у вас было нехорошее предчувствие?

— Предчувствие? Нет, кажется, ничего такого не было, — Полунина смотрела на следователя как бы с недоумением, но он увидел в глубине ее карих глаз испуг и смятение. — Я ведь уже объясняла, что пришла домой усталая и вдобавок рассердилась как фурия. Какой женщине понравится, если у нее на глазах спаивают ее мужа? — Я что хочу сказать? Ну, я не знаю, почему мне в ту ночь не спалось!..

— Как бы вы сами определили характер отношений между вашим мужем и Альфонсом Митрофановым? Они были приятельские? Дружеские?

— Скорее всего, я назвала бы моего мужа и Алика Митрофанова собутыльниками, — ответила Полунина.

— Вы ведь с Митрофановым давно знакомы?

— Лет пятнадцать живем по соседству.

— Раньше не встречались? Он ведь тоже одно время работал в предприятии вагонов-ресторанов.

— Нет, мы тогда не встречались, — сказала Полунина. — Вагонов-ресторанов много.

Горелов и это сумел выяснить. Действительно, Полунина и Митрофанов работали на разных направлениях.

— Вас не удивило, что Митрофанов не пришел на похороны Алексея?

— Я не помню, был ли он на похоронах, мне тогда было не до него, — ответила Полунина, и из глаз ее покатились по щекам слезинки. Она быстро смахнула их платочком, но слезы продолжали течь. Тогда она прижала платочек к глазам и надолго застыла в такой позе.

Брянцев решил на этом прервать допрос и выписал Полуниной повестку на ближайший четверг.

— Нам с вами, Надежда Васильевна, возможно, еще не раз придется встретиться, — предупредил он участливым тоном. — Так что наберитесь терпения. А мы, со своей стороны, сделаем все возможное, чтобы найти убийцу вашего мужа.

— Понимаю, — заплаканно покивала Полунина. — Только не знаю, смогу ли я чем тут помочь…

«Главврачу психоневрологического диспансера от Полунина А.Г.

В связи с тем, что я испытываю сильное пристрастие к алкоголю, прошу поместить меня в стационар для проведения специального лечения».

Из объяснения заведующего наркологическим отделением:

«В трезвом состоянии А.Г. Полунин был аккуратен, вежлив, честен, услужлив из благородства, уравновешен. У него развитый лексикон.

К нам в отделение он поступил 16 июля в состоянии сильного психического расстройства от длительного употребления токсических доз метилового алкоголя. При поступлении в стационар был настроен весьма оптимистично, к лечению приступил с большим желанием. В течение первых недель мною проводилась подготовка к имплантации ему препарата „Esperal“.

Однако 24 июля Полунин неожиданно нарушил режим: после завтрака ушел из стационара и вернулся поздно вечером в состоянии сильного алкогольного опьянения. С этого времени его отлучки и употребление спиртного приняли систематический характер.

Проживал Полунин неподалеку от стационара. 7 августа он отпросился на несколько минут домой. Вернулся часа через полтора в сопровождении жены. Оба держались напряженно, как после ссоры. У Надежды Васильевны взгляд был опустошенный, потухший и, судя по лицу, перед приходом ко мне она плакала. Говорила она мало, стремилась побыстрее закончить разговор и уйти.

Полунин в категорической форме отказывался от лечения. Жена лишь слабо возражала ему. Было видно, что она утратила интерес к лечению мужа. Я предлагал им не спешить и подумать. Но ни тот, ни другая не шли со мной на контакт. Между собой они также мало общались. Надежда Васильевна ушла, не дождавшись окончания формальностей, связанных с выпиской ее мужа».

Вопрос: — Жаловался ли Полунин, находясь в стационаре, на сложности в семейной жизни?

Ответ: — Таких жалоб он не высказывал. И вообще в разговоре со мной или лечащим врачом старался уходить от ответов на вопросы такого рода.

Из протокола допроса свидетельницы Полуниной А.М.:

«Последний раз я видела сына дня за три до его смерти, когда приходила к ним домой. Леша сидел на кухне пьяненький, опухший, нервный, красные глаза его слезились. Временами он принимался плакать. Сын никогда не делился с нами своими переживаниями, все в себе носил. И в этот раз, как я ни допытывалась, отвечал одно: „Все хорошо, мама!“.

В пьяном виде он иногда конфликтовал с женой, но эти их конфликты не носили серьезного характера. Мне кажется, мужское самолюбие сына страдало от их материального неравенства. Когда они поженились, Алеша работал старшим бухгалтером на заводе, а Надя только что устроилась в большой ресторан официанткой. Первое время у них, как будто, все было хорошо. Родилась дочь, в которой оба души не чаяли. Однако потом Надя стала зарабатывать намного больше, чем ее муж, и он из-за этого стал сильно переживать.

Сколько я знаю, Надя никогда не попрекала его маленькой зарплатой. Она вообще не делила деньги на „твои“ и „мои“. Любила покупать мужу хорошие вещи. Помню, однажды она подарила ему золотые часы с гравировкой: „От любящей женушки“. Но дорогие подарки его никогда не радовали. Никогда я не видела его веселым и во время застолий, которые любила устраивать Надя. В дни ее рождения гости приносили ей ценные подарки, а Леша покупал лишь цветы и духи, потому что покупать жене что-то дорогое на ее же деньги ему не позволяла гордость.

Помню, один раз Надя спрятала в букет роз, которые преподнес ей муж на Восьмое марта, коробочку с золотым колечком. Когда гости стали произносить тосты, Алеша тоже встал, чтобы поздравить женщин. И тут Надя сделала вид, будто случайно увидела в цветах коробочку, раскрыла ее и прямо запрыгала от радости: „Поглядите, что мне муженек подарил! Какая прелесть!“ И Алеша даже подыграл жене: „Без мерки выбирал, а, смотрите-ка, впору пришлось!“. Но потом он тихонько вышел из-за стола, и в тот вечер мы с отцом его больше не видели.

Пить он начал с тех пор, как его уволили из магазина, где он работал директором».

Первушин с интересом разглядывал цветные фотоснимки, запечатлевшие похороны Алексея Полунина. Фотографировал Игорь своей миниатюрной пластмассовой коробочкой с объективом-дырочкой посередке. Не камера — детская игрушка, однако снимки вышли на удивление четкие, в совершенно натуральных тонах и, что самое главное, детально просматривались лица и одежда стоявших у гроба людей.

Многих из тех, кто попал в объектив камеры, Первушин знал поименно.

— И телемастер тут! — удивился он, ткнув пальцем в стройного мужчину, одетого не по погоде (небо в серых облаках, ветер) в темно-зеленую безрукавку. Он стоял рядом с Полуниной и, приблизив губы к ее уху, что-то нашептывал-наговаривал ей. А Полунина слушала, приложив к глазам платочек.

— Он, что, твой знакомый? — спросил Горелов таким тоном, словно речь шла о каком-нибудь мелком мошеннике.

— Знакомый — не знакомый, а разговаривать с ним приходилось, — ответил Первушин, продолжая перебирать фотоснимки.

— Век бы не видел этих шкуродеров! — проворчал оперативник. Сколько он с тебя содрал за ремонт?

— Нисколько, — сказал Первушин. — А дня за три до похорон сидел он у Полуниной на кухне и попивал коньячок.

— Этот, значит, и коньячком еще берет?

— Не в этом дело. Тут-то он как оказался? Я к Полуниной зашел сообщить ей о муже. Ну, ты представляешь… А этот сидит и на меня поглядывает. Когда Надежда, значит, убежала в ванную сполоснуть лицо, он вдруг стал интересоваться, где и как убили Алексея. И кто убил его. Ну, и я тоже спросил, сам-то он кто такой. Телевизионный мастер, говорит. Дескать, отремонтировал хозяйке телевизор, и та в благодарность угостила его. И Полунина подтвердила. Но тут, похоже, — Первушин кивнул на фотоснимок, — не про телевизор у них разговор…

— Ты на кладбище обратил на этого типа внимание? — строгим тоном спросил Горелов у Игоря.

Тот честно признался, что специально не следил.

— Хотя кое-какие моменты вспоминаются, — как бы нехотя добавил он, скосив глаза на фотоснимок. — Он, кажется, не один раз к ней подходил, но больше в стороне где-то ошивался. И еще когда уезжали с кладбища, когда Полунина садилась в машину, он опять подошел к ней и что-то быстро сказал. Но в машину не сел. И в автобусе я его не видел.

— Ты на поминках-то был?

— Не было приказано, — Игорь с ухмылкой посмотрел на своего наставника.

— Ну да, ты у нас дисциплинированный, — уколол его тот.

Еще Первушин вспомнил, как там, на кухне, телемастер и Полунина обменивались взглядами:

— Мне показалось, что они хорошо понимали друг друга.

Брянцев, который до сих пор не вмешивался в разговор, оторвал взгляд от бумаг и с торжеством воскликнул:

— Ребята, вы меня заинтриговали!

И поручил Первушину с Гореловым срочно установить личность «телемастера». А в голове у него родился замысел сценария, кульминацией которого должно было стать неожиданное появление Горелова во время допроса Полуниной: Володя громко сообщит следователю паспортные данные «телемастера», а Брянцев понаблюдает за реакцией свидетельницы на это сообщение.

Сплошные неожиданности

Этим утром Брянцев появился на работе в половине восьмого. В девять должна была подойти на повторный допрос Полунина.

С половины девятого Сергей Алексеевич стал поглядывать на телефонный аппарат. Ждал сообщений от помощников, которые выполняли его поручения. И прежде всего — от Владимира Горелова.

Молчание телефона начинало раздражить и тревожить, вызывало недобрые предчувствия, чему способствовала царившая в кабинете мрачная атмосфера.

С тех пор, как расследование убийства Полунина вышло на новый виток, Брянцев перенес «штаб-квартиру» своей группы в следственную часть областной прокуратуры, которая размещалась в полуподвальном этаже старого, довоенной постройки семиэтажного дома, расположенного в центре города.

От наружной бронированной двери ступени вели вниз, в вестибюль, где возле туалета красовалась табличка: «Место для курения и трепа». Сюда же выходили двери рабочих кабинетов.

На дворе стояло бабье лето, громко чирикали и возились в еще зеленой листве воробьи, голубело небо, сияло солнце, а в кабинете было сумрачно и неприютно. Полоска яркого света, пробившаяся в щель между плотными темными портьерами, вычертила на полу и столах изломанную пыльную дорожку.

Портьеры в кабинете почти никогда не раздвигались. Возможно, потому, что по другую сторону открывался еще более неприглядный и удручающий вид. Как из тюремной камеры: нижняя половина забранного железной решеткой окна упиралась в замусоренную яму, облицованную в незапамятные времена почерневшим, а местами позеленевшим от сырости цементом.

Без десяти девять клацнула наружная дверь. Кто-то спрыгнул с верхней ступеньки лестницы сразу на пол. Еще несколько энергичных шагов, и в дверном проеме возник Игорь Усков.

— Здрассте!

— Здравствуй, здравствуй! Чем порадуешь?

Некоторое время назад Брянцев обратился к директору школы с просьбой привлечь учащихся к поиску орудия убийства Полунина. Чем черт не шутит, может, ту веревку (жгут из бинта, тесьму, ремешок), которую свидетели видели на ветках яблони в первые дни после убийства, снял с дерева кто-нибудь из школьников. А потом бросил на прилегающей к школьному зданию территории.

Однако прошло уже немало времени, а из школы не поступало сообщений о находке. И потому вчера Брянцев поручил Игорю сходить в школу и лично опросить учащихся.

Игорь молча положил на стол перед следователем тетрадный листок с лаконичным, как древняя восточная мудрость, текстом:

«Посетил школу. Опросил учащихся в девяти классах (всего 299 человек). Результат: орудие убийства Полунина А.Г. не обнаружено».

— Превосходно, — глубокомысленно пропел-протянул Брянцев. — Не будем делать из этого трагедии, поскольку отрицательный результат — тоже результат.

Губы Игоря тронула кривенькая усмешечка, и вслед за тем глаза его озорно заблестели.

— Бьюсь об заклад, Сергей Алексеич, что в студенческие годы вы занимались в кружке пения. И наверняка срывали аплодисменты на смотрах художественной самодеятельности.

— Почти угадал! — улыбнулся Брянцев. — Помнится, два раза я и правда сходил в кружок. Попел от души.

— Представляю! А почему только два раза?

— Потому что на третий раз руководительница хорового кружка не велела мне больше приходить. По причине абсолютного отсутствия музыкального слуха. Поверишь, я даже танцевать не способен, не то что петь!

— Да ну?! — не поверил Игорь. — Совсем, что ли, не танцуете?

— Иногда. И только с женой. С другими женщинами стесняюсь, — признался Брянцев.

— А жена у вас, случайно, не артистка?

— Ты знаешь, нет! — улыбнулся Брянцев. — Бьюсь об заклад: за твоим вопросом что-то кроется!

— И не мечтала о сцене? — продолжал допытываться Игорь, краснея от смущения.

Брянцев развел руками.

— Может, и мечтала, но я об этом ничего не знаю.

— Счастливый вы человек!

— Возможно… — Брянцев взглянул на часы. Для полного счастья ему не хватало Полуниной. А она не приходила.

— Моя Танюшка вообразила себя актрисой, и это плохо кончилось, — с печалью на лице вымолвил Игорь, катая в ладонях карандаш. — Полгода живем врозь…

— Полгода — это серьезно, — посочувствовал Брянцев. — И ты по-прежнему не хочешь, чтобы она воображала себя актрисой?

— Не хочу! — Игорь швырнул карандаш на стол. — Но недавно я понял, что готов пойти на компромисс…

— Вот и скажи ей об этом!

— Не хочет она разговаривать. Бросает трубку.

— Это худо. Ну, тогда напиши ей.

— Не умею я писать письма… Это как вам, наверное, танцевать.

— Хм… — Брянцев задумчиво поморгал. — Ты, что, в армии не служил?

— С чего вы взяли? Естественно, служил!

— И неужто не писал из армии девчатам?

— Как не писал! Но это же совсем другое: им, как ни напиши — сойдет. А которая, если не ответит, — ну, подумаешь!.. Вообще-то я пробовал написать Танюшке. Написал и порвал.

— Духу не хватило отправить, что ли?

— Не в этом дело. Пишешь вроде как с душой, а глянешь — там одни слюни. Аж противно.

— Слюней не надо, — согласился Брянцев. — В таких случаях надо попроще: как живешь, как служишь. Вспомни какой-нибудь случай из вашей совместной жизни. Что-нибудь такое, что при всем желании никогда не забудешь. Хорошее такое. Было?

— Надо вспомнить…

— Нет, не надо копаться в памяти! Сразу ответь: было?

— Ну, было: как она на свидание ко мне летела…

— Вот и вверни между строчками. Глядишь, прочитает и сама что-нибудь вспомнит. Тоже хорошее. А вспомнит, так непременно и задумается.

— Она тогда на практику в Серов уехала, — пустился Игорь в воспоминания. — А мы с ней…

Однако Брянцев его остановил:

— Не рассказывай ничего сейчас, а то выговоришься раньше времени. Это сразу на бумагу надо, единым духом! И не откладывай, сегодня же сядь и напиши!

Ответить Игорь не успел: зазвонил телефон, и на проводе оказался Горелов.

Далекий, как из подземелья, голос:

— Есть информация!

— Володя, говори громче! — крикнул Брянцев. — Тебя почти не слышно!

— Есть фамилия, адрес! — прокричал в ответ Горелов, срывая голосовые связки. — Недавно оттуда! Все. Еду!

— Володя, погоди! Езжай сейчас в «Эльдорадо». Мы тут с Игорем вдвоем загораем.

— В чем дело?

— Вот и узнай.

— Понял.

В четверть одиннадцатого на связь вышел Первушин.

— Задание выполнено, — доложил он. — Объект служил в моей конторе. Вычистили.

— Очень интересно! А сейчас, Пал Иваныч, загляните домой к нашей знакомой. Спросите, почему не явилась на свидание. А то цветочки вянут.

Часа через полтора подъехал Горелов и сообщил сногсшибательную новость: с сегодняшнего дня Полунина считается в очередном отпуске. Несколько дней назад приобрела две путевки в Сочи и вчера вылетела туда с подругой. Что за подруга — выяснить пока не удалось. Позднее и Первушин подтвердил: да, Полунина уехала отдыхать на юг.

Чего угодно мог ожидать Брянцев, но только не этого.

Тот самый Гера

Его звали Германом Игоревичем Щегловым. Проживал он на улице Ильича вместе с родителями. Холост. В июне этого года вернулся из мест не столь отдаленных. Пока нигде не работает. В свое время отслужил в армии и с блестящей характеристикой («трудолюбив, исполнителен, дисциплинирован, морально устойчив, военную тайну хранить умеет, делу КПСС и Советскому правительству предан…») был рекомендован в органы МВД.

Прослужив в милиции четыре года, он был уволен по ходатайству товарищеского суда «за злоупотребления служебным положением и действия, порочащие честь и достоинство работника милиции». В решении товарищеского суда приводился, например, такой факт: будучи дежурным по камерам временного содержания и самолично производя обыск задержанной гражданки «Щеглов предложил ей вступить с ним в половую связь, пообещав содействовать ее освобождению, а в случае отказа угрожал отправить в тюрьму». Как явствовало из заключения экспертов, Щеглов своего добился. Однако слова, данного гражданке, оказавшейся крупной мошенницей, не сдержал, и она из тюрьмы настрочила на него жалобу.

— Не знал, что ли, кого трахал? — подивился Игорь неосмотрительности «телемастера».

— А ты наперед знал, что тебе покажут, когда в темную комнату поперся? — с ухмылкой спросил Горелов.

— Одно я знаю точно: с тобой опасно говорить на интимные темы, — тут же дал ему сдачи стажер.

А намекнул Горелов на недавний казус, приключившийся с Игорем во время опроса жильцов дома по улице Индустрии. В одной из квартир, куда он позвонил уже поздненько, веселилась компания молодых людей. Гремела музыка. Широкие двустворчатые двери комнаты были раскрыты настежь, и Игорь видел из прихожей выламывавшихся под грохот барабанов и электрогитар здоровенных парней в одних штанах и смазливых девиц в мини-юбочках и с голыми животиками.

Пока он разговаривал на кухне с хозяйкой, не в меру смешливой брюнеткой лет двадцати, в квартире внезапно установилась непонятная тишина: смолкли громогласные динамики, не слышно стало ни голосов, ни смеха гостей. Такое было впечатление, словно они, Игорь и смешливая хозяйка, остались в квартире совершенно одни. Девица сидела в свободной позе сбоку стола, лениво покуривала сигаретку и была во всем таком мини, а Игорь давненько уже постился, и потому он стал сворачивать разговор, намереваясь немедленно покинуть эту дурную квартиру.

Но тут хозяйка, прислушавшись, вдруг перестала хихикать. Курносое личико ее выразило озабоченность.

— Что случилось? — спросила она у Игоря.

— Может, спать легли? — предположил он.

— Все это очень странно, — прошептала девица, и глаза ее расширились от страха. — Как будто все они умерли…

«Спятила, что ли?» — Игорю стало не по себе.

— Ну, что вы такое говорите! — он поднялся с табуретки и вышел в прихожую.

А там была кромешная тьма. Девица позади него тихонько поскуливала и причитала:

— Их убили!.. Их всех убили!..

Двери в комнату были плотно прикрыты. Игорь растворил их. Темно, хоть глаз выколи. Он шагнул через порог, нашарил выключатель…

… Четыре обнаженные девицы крестом, касаясь друг друга ступнями и раскинув руки, лежали на красном ковре и смотрели неподвижными глазами в потолок. Игорю показалось, что они не дышат, а глаза их мертвы. Его прошиб холодный пот. Он лихорадочно соображал, как ему следует поступить. И в тот момент, когда он, увидев на тумбочке телефонный аппарат, хотел уже броситься звонить в милицию, одна из девиц чихнула. И тогда все они, давясь от смеха, стали переворачиваться на животы.

— Всем оставаться на местах! — скомандовал Игорь и, выходя, выключил в комнате свет. Самое лучшее, что он мог придумать.

Из приговора:

«…Щеглов Г.И., находясь в гостях у Гавриловой С.В., похитил две пары принадлежащих ей новых женских сапог… Находясь в гостях у Курочкиной Р.Г., похитил золотое колье…

…Щеглова Германа Игоревича… приговорить к трем годам лишения свободы в колонии общего режима».

Из агентства «Аэрофлота» сообщили, что «Полунина Н.В. и Щеглов Г.И. значатся среди пассажиров, вылетевших в Сочи рейсом…».

— Боюсь, для убийцы он ведет себя крайне легкомысленно, — рассуждал Брянцев, протирая очки клочком газеты. — Вместо того, чтобы на время затаиться, он как будто специально засвечивается. Да мало того, еще и подносит нам на блюдечке мотив, толкнувший его на преступление! Подумать только: трех недель не прошло со времени похорон, а он уже проводит с неутешной вдовой медовый месяц на морском берегу!.. Это, я вам скажу!.. Да у меня просто слов не хватает!..

— Чего ж вы хотите от вора и убийцы! — рассудительно заметил Горелов. — У этой публики своя мораль.

— А Полунина? У нее-то что за мораль? Проводить отпуск в компании убийцы мужа…

— Может, она его сообщница?

— Допустить можно что угодно, — не согласился Брянцев. — Нужны доказательства.

— Прежде чем доказывать что-то, приходится строить версии, из которых только одна оказывается правильной, — парировал Горелов. — Ну, не так, что ли? Вот вы говорите: Щеглов нарочно засвечивается. А кто маскировался под телемастера? И на юг тоже ведь улетели тайком. Словом, лишняя версия кармана не оттянет.

— Щеглов работал в милиции и должен знать: если мы им заинтересуемся, то и на юге достанем. А как не заинтересуемся, если его любезная не явилась на допрос! Так что, скорее всего, не от нас он тайком улетел. Видимо, Полунина не хотела, чтобы соседи знали, что она решила провести отпуск с мужчиной. По той же причине Щеглов и за телемастера себя выдавал. Это-то как раз понятно. А вот кто мне скажет, почему Щеглов — если он на самом деле убийца Полунина — ничуть не опасается нас с вами?

— Можно в порядке бреда? — спросил Горелов. — А нет ли во всем этом точного расчета: дескать, менты решат, что убийца так глупо вести себя не станет, а следовательно…

— Он, что, по-твоему, и в самом деле такой умный? — улыбнулся Брянцев. — И такой хитрый?

— Все может быть, — осторожно согласился Горелов.

— А если менты не станут вникать в такие тонкости?

— Но вы-то ведь клюнули на его наживку! Решили, что убийца так себя никогда не поведет, а следовательно…

Брянцев выставил ладонь щитком:

— Володя, я еще не клюнул! Я всего лишь высказал свои сомнения. Спорю с тобой и кое-что наматываю на ус. Еще Игорь Федорович скажет нам свое слово, — и он вопросительно посмотрел на стажера: — У тебя ведь есть что сказать, Игорек?

Тот не был склонен подозревать Щеглова в убийстве:

— Мелкота. Он ведь за что сидел? Охмурял бабешек и тянул первое, что под руку попадалось. Мелкий воришка. Такой на мокрое вряд ли пойдет. Мне кажется, не тот случай. Скорее всего, он взялся за старое ремесло: охмурил Полунину, надеясь поживиться, благо добра у нее хватает. Ему — тридцать, ей — за сорок, ну не влюбился же он, в самом-то деле!..

— Да, при таком раскладе женщине ничего не стоит потерять и ум, и осторожность, и еще многое другое, — поддержал стажера Брянцев.

— Вот именно: и многое другое! — энергично подхватил Горелов. — Она может все знать, обо всем догадываться и… находиться целиком в его власти. Целиком! Он — удав, она — кролик. Ну да, был Щеглов мелким воришкой, а тут подвернулась игра покрупнее. Женщина оказалась куда как богатой: без пяти минут метрдотель шикарного ресторана. А с другой стороны, несчастная в браке: муж-алкаш, у которого, видать, и машинка уже не работает. Логика тут простая: зачем красть по мелочам, если можно заполучить все сразу, стоит лишь избавиться от ее никчемного мужа. Вот и мотив! А тут и «ковбои» кстати подвернулись: уж бывший-то милицейский работник всяко мог сообразить, что подозревать в убийстве Полунина будут в первую голову их.

— Что и случилось, — улыбнулся Брянцев.

— Вы согласны? — Горелов раскраснелся от собственного красноречия. — Тут Щеглов как в воду смотрел.

Брянцев полистал уголовное дело.

— Куда он смотрел, пока не знаю, но вот зачитаю пару строк из самого первого объяснения Митрофанова. Кстати, оно записано с его слов твоей рукой: «Одиннадцатого августа, часов в девять вечера, я играл в домино с Пантыкиным, Березиным, Герой, не помню фамилии…». Не наш ли «телемастер» тут упомянут?

— А и в самом деле!

— Одиннадцатое августа, вечер — до момента убийства оставались считанные часы…

— Надо еще поспрашивать доминошников!

— Правильно. Вот вы с Первушиным и займитесь этим. Потолкуйте еще раз с доминошниками. А заодно и с соседями — не помешает. А я возьму на себя Митрофанова и Квасову, поскольку у меня к ним особая симпатия.

— Но и к Герману все же приглядываетесь? — удовлетворенно отметил Горелов.

— Что делать, если сам напрашивается, — пожал плечами Брянцев. — К тому же, как ты говоришь, лишняя версия кармана не оттянет…

— А мне чем заняться? — спросил Игорь, когда Горелов отправился на Уралмаш.

Брянцев достал из ящика стола связку ключей с брелком — открывашкой для пивных бутылок.

— Разыщи Аню Полунину и покажи ей эти ключи. Спроси, не от их ли квартиры и не принадлежали ли они ее отцу…

— А откуда они взялись? — спросил Игорь.

— Скажешь, что недавно были найдены во дворе школы, недалеко от места происшествия.

— Кто их там нашел? — лицо стажера выражало недоумение.

— Никто, — сказал Брянцев. — И я не знаю, что это за ключи, они давно валялись у меня в столе. Но они понадобятся тебе для затравки. Чтобы завязать с Аней разговор, а там уж…

— О чем мне с ней говорить? — скучным голосом поинтересовался Игорь.

— О чем хочешь. Расскажи, как ты выслеживал убийцу, вошел за ним в подъезд, как на площадке между первым и вторым этажом тебя оглушили рукояткой пистолета, как ты очнулся в каком-то подвале, и к твоему виску был приставлен ствол пистолета. Ну а потом ты, конечно, раскидал всех…

— Еще что рассказать? — спросил Игорь.

— Ну, вспомни тот случай, когда трое бандитов снимали на улице с женщины шубку, и ты раскидал этих бандитов, а женщина оказалась Аллой Пугачевой…

— Приятное воспоминание, — Игорь продолжал выжидательно смотреть в глаза следователю. — И что дальше?

— Дальше попытайся выяснить — исподволь, ненавязчиво, — как давно Аня знает Германа Щеглова. Нужна любая информация о нем и о Митрофанове.

— А еще что?

— Ну, будет с тебя, не жадничай!

— А рассказать ей, как я «ковбоев» замел?

— Ни в коем случае! Ты что: они же в ее глазах — герои!

Как выяснилось, Герман Щеглов впервые появился во дворе полунинского дома в начале августа — играл в домино и выпивал с игроками. Но никто не видел его сильно пьяным. Бывал дома у Полуниных. Одна из соседок рассказывала, как Щеглов стучал с улицы в окно квартиры Полуниных и негромко подзывал Надю. «Мы не были с ним знакомы, поэтому он не обращал внимания на меня, но я не стала подслушивать их разговор».

Любопытный факт сообщил Первушину завсегдатай доминошного стола Ястребков: числа второго августа они с Германом ходили к наркодиспансеру повидать Алика Митрофанова, и в это же время туда подошла Надежда Полунина. Она угостила их коньяком, который принесла с собой. Алексея Полунина при этом не было.

А Игорю удалось разговорить Аню Полунину и выведать у нее, что при жизни отца дядя Гера однажды приходил к ним в гости. Днем пришел, а вечером ушел. И Митрофанов с Ольгой в тот день гостили у них. «Папа разбил красивую чашку и убежал из дому, а мама сказала… Ну, что, пускай уходит. Потом она попросила дядю Алика сходить поискать папу. Дядя Алик пошел, но папы нигде не было. Мама опять… Ну, что ей все надоело. Потом Митрофанов и Ольга ушли, а дядя Гера еще немного посидел и потом тоже ушел». Но в котором часу он ушел и какого числа все это было, Аня вспомнить не смогла. «Еще дядя Гера и мама приводили пьяного папу домой от Митрофанова. А ночью папа куда-то ушел, и его убили». С Митрофановым, по словам Ани, ее отец выпивал последнее время часто.

«Танюшка, Танюшка!

Решил вот написать тебе. Потому что каждую минуту (зачеркнуто), каждую секунду вспоминаю время, когда мы были вместе.

Ты, наверное, обиделась, когда я по телефону сказал, что в упор теперь не вижу женщин. Ты повесила трубку, и я не успел сказать, что перед глазами у меня только ты одна.

А помнишь, как ты уехала на практику в Серов и в первую же субботу села в самолет и полетела ко мне на свидание? А в небесах был такой ветер, что самолет с полпути вернулся обратно в Серов, а ты из аэропорта тут же поехала на вокзал, села на поезд, и утром в воскресенье мы с тобой встретились…

Тебе, наверное, неинтересно знать, как я живу. Никакого распорядка, спать ложусь, когда придется. Но всегда перед сном смотрю на твою фотографию, где ты стоишь среди сосен в красном спортивном костюме, а на лбу у тебя — комар.

На службе у меня сейчас запарка. Наша группа ведет розыск махрового убийцы-душителя, и мы уже выходим на его след. Как раз сегодня я раздобыл о нем ценную информацию, и теперь этот убийца у нас, можно сказать, в кармане. А еще до этого мне пришлось вступить одному в схватку с бандитами. Кончилось тем, что двое бандитов позорно удрали, а третьего, их главаря, я доставил в наручниках куда следует.

Ну, обо всем, что было, в письме не расскажешь, ведь каждый день что-нибудь происходит, сама, небось, знаешь, какая сейчас криминогенная обстановка. Поэтому будь осторожна и одна (зачеркнуто) старайся не выходить по вечерам из дому.

Не знаю, как ты отнесешься к этому моему письму, но я теперь каждый день буду ждать от тебя ответа. Так и знай.

А недавно я тебя опять видел во сне. Будто бы ты играла в театре в каком-то спектакле главную роль, и я тебе хлопал, а потом ты поцеловала меня. Правда, в щеку, но я все равно был на седьмом небе. Ну, раз ты меня поцеловала во сне, то я тебя целую в письме. И не только в щечку, но и… Сама знаешь…

Всегда любящий тебя И.».

Митрофанов

Из объяснения заведующего наркологическим отделением:

«… Митрофанов по характеру неагрессивен, бесхитростен, несамолюбив, не лидер. В его характере — открыто услужить, уступить, по возможности сгладить острые углы в конфликтной ситуации. Однако под влиянием алкогольного опьянения в его поведении могут иметь место вспышки слепого гнева с потерей контроля над собой».

Судя по неуверенным, медлительным шагам, можно было подумать, что в следственную часть забрел слепой, где-то потерявший свою палочку. Вот он, как будто наугад, ткнулся в дверь кабинета и на короткое время притих. А чуть погодя возник настойчивый скребущий звук.

Наконец дверь отворилась, и в ее проеме закачалась сухопарая фигура в сером пиджаке, с благодушной улыбкой на помятом багровоносом лице.

— М…не к след….телю, — промычал-объяснился пришелец.

К этому времени Брянцев уже сообразил, кто его осчастливил своим посещением.

— Давайте повестку.

Первые полчаса Митрофанов корчил из себя шута горохового, представляясь, будто не помнит ни года, ни места рождения, ни своего домашнего адреса.

Наконец с анкетными данными было покончено.

— Когда и при каких обстоятельствам вы познакомились с Алексеем Полуниным? — спросил у него Брянцев.

Митрофанов горестно всплеснул руками.

— С Лешкой-то? Да Господи, всю жизнь мы с им!.. Хороший мужик был, царствие ему небесное!.. Как братья… — тут лицо Митрофанова совсем сморщилось, он прикрыл его длиннопалыми ладонями и затрясся, захлюпал, закашлялся.

А успокоившись, с виноватой, заискивающей улыбкой спросил у следователя:

— Ста грамм не найдется?

Брянцев уже подумывал о том, чтоб отправить свидетеля домой отсыпаться.

— Что, пьян? — Митрофанов, казалось, был удивлен, когда получил отказ. — Неуж перебрал? Только для храбрости… — сконфуженно помаргивая, он с минуту что-то соображал, а затем осведомился: — У вас, извиняюсь, где туалет?

Брянцев показал ему дверь в дальнем углу вестибюля. Немного погодя в кабинет заглянул следователь из-за стенки:

— Не твой там…. освежается?

Такого Брянцев еще не видал: воткнувшись головой в унитаз, его подследственный спускал из бачка воду и, отфыркиваясь с утробным рычаньем, одной рукой держался за край унитаза, а другой умывал лицо в низвергающихся ревущих потоках воды.

— С легким паром! — крикнул ему Брянцев.

Митрофанов вынул голову из унитаза, поднялся с колен, затем отжал руками волосы и вытер лицо подолом рубашки, после чего заправил мокрый подол в брюки и надел предусмотрительно повешенный на дверь кабинки совсем еще новый пиджак.

Когда он опять уселся на стул перед следователем, вид у него был достаточно трезвый, и в настороженно-выжидательном взгляде маленьких острых глазок отражалась мучительная работа пробудившейся мысли.

— Нынче были в отпуске? — поинтересовался Брянцев, сцепив пальцы на столе перед собою и давая свидетелю понять, что протокол писать он пока не намерен.

Митрофанов смахнул тыльной стороной ладони стекавшие по лбу капли воды.

— В июне отдыхал, — он всматривался в лицо следователя с таким видом, словно ожидал подвоха. — Не считая марта, апреля и мая. Ну, там вкалывали без отдыха. Садовые дома строили.

— С основной работы отпускают?

— Хорошо попросишь, так отпустят.

— И в июле вы тоже не работали. И в начале августа.

— Я ж лечился!

— Который уже раз?

— Второй только! В восемьдесят восьмом эту вшивали…

— Поди вы и посоветовали Полунину полечиться за компанию?

— Нет, он сам надумал! — энергично возразил Митрофанов. — Решил завязать.

— Что же ему помешало это сделать?

— Чего?.. — округлив рот, Митрофанов смотрел на следователя непонимающими глазами.

Брянцев повторил вопрос:

— Почему Полунин так неожиданно отказался от лечения?

— Уж не знаю… — ответил Митрофанов, пряча глаза.

— А ведь знаете! — смеясь, погрозил ему пальцем следователь. — Наверняка были у вас разговоры с ним!

— Когда это?.. — испуганно спросил как бы у самого себя Митрофанов, и рот его снова округлился морщинистым колечком. — Ага, как-то говорил он: боюсь, мол, от этой спирали один только вред здоровью будет да неудобства…

— Как он мог наперед это знать? Может, вы его просветили? Вам, говорите, раньше вшивали эту штуку?

— Не отказываюсь, было дело!

— И решились опять на это. Значит, на здоровье не сказалось?

— Жив покуда!

— И вы не пытались убеждать Полунина продолжить лечение?

Митрофанов ощерился.

— Какой я убеждальщик! На другой день сам оттуда рванул. И Ольгу с собой прихватил.

— А вы-то почему сбежали?

— А надоело! — Митрофанов досадливо отмахнулся. — Там ведь как в тюрьме. Со своей бабой врозь спишь, какое тут будет здоровье! Одно расстройство, прости Господи!..

— И что же будет дальше? Насколько вас хватит при таком образе жизни?

— А сколь проживем! Естественным ходом, — Митрофанов с осуждением посмотрел на плотно занавешенные окна. — Вы-то вон тоже света белого не видите!

— Самое бы время сейчас завязать, а? — продолжил свою мысль Брянцев. — Подруга-то ваша, говорят, еще совсем молодая. Женились бы, детей завели. Неужели не хочется пожить по-человечески?

Митрофанов засмеялся щербатым ртом:

— Ну уж нет!

— Да почему?

— Не гожусь-я в отцы-мужья. Да и Ольга… Какая она жена-мать, шибче моего хлещет… Мало, что ли, на свете сирот? Нет уж, помирать так с музыкой. А это лечение — да ну его к Богу! Никому мы с Ольгой не мешаем, живем дружно, как голубочки. Сыты, пьяны — что еще нам нужно?

— Гостей принимаете?

— Принимаем! — не без гордости подтвердил Митрофанов. — И сами по гостям хаживаем. Я ж говорю: живем по-человечески!

— Щеглов-то Гера заглядывает?

— Давно не бывал! — проговорив это, Митрофанов пугливо хлопнул себя по губам ладонью.

— Что так? — словно бы по инерции, не выказывая интереса, спросил Брянцев, безуспешно пытаясь отыскать в ящике стола какую-то вдруг понадобившуюся ему бумагу, и весь ушел в это занятие. — Черт-черт, поиграй да отдай!..

— Уехал, должно, куда, — сказал Митрофанов.

— Интересно, куда это он…

— Не сказался.

— И Надежда Васильевна уехала, — вспомнил Брянцев.

— Тоже давненько не видать, — подтвердил Митрофанов.

Брянцев прекратил поиски затерявшейся бумаги.

— Они разве не вместе уехали? — спросил он, в упор поглядев Митрофанову в глаза.

— Неуж вместе? — осторожно удивился Митрофанов, уводя взгляд в сторону. — И когда успели…

— Алик, зачем вы мне лапшу на уши вешаете? — строго спросил Брянцев.

— Как вы сказали?.. — Митрофанов смотрел непонимающе.

— Вот так и сказал: Полунина и Щеглов вместе улетели на юг. А вы будто не знаете?

Митрофанов смущенно залепетал:

— Ну, улетели… А я что? Бог им судья, могли бы, конечно, и погодить маленько…

— Нехорошо врать, Алик! — наставительным тоном продолжал Брянцев. — Ведь не кого-нибудь, а вашего друга-приятеля убили. Идет расследование обстоятельств убийства. А вы как себя ведете? Вы вводите следствие в заблуждение! Интересно бы узнать: с какой целью?

Митрофанов беспокойно засопел.

— С испугу, видать, — пробормотал он. — Без никакой цели…

— Кстати, почему вы не пришли на похороны Алексея?

— С горя! — ответил Митрофанов. — Вусмерть упился, — и он ударил себя в грудь кулаком. — Спросите хоть Ольгу, она не даст соврать. И поминки мы с ней тоже проспали. Надя потом сильно серчала…

— Поймите, — продолжал наставлять его Брянцев. — Вы — свидетель и обязаны давать показания обо всех известных вам фактах, которые касаются убийства Полунина. В Уголовном кодексе имеется статья, которая обязывает свидетеля не уклоняться от дачи показаний и не врать следователю. А иначе…

— Сколько? — озабоченно поинтересовался Митрофанов.

— До шести месяцев исправительных работ.

— Ну-у?

— Вот так-то! — Брянцев со значением посмотрел ему в глаза и тут же подсластил пилюлю: — Собственно говоря, вы достаточно много сообщили в своем объяснении от пятнадцатого августа…

— Все подчистую выложил! — поспешил Митрофанов заверить следователя.

Брянцев кивнул, соглашаясь.

— Поэтому нам с вами остается лишь уточнить некоторые детали, — сказал он. — Ну, например… — последовала небольшая пауза. — Например, незадолго до убийства Алексея вы с Ольгой Квасовой зашли к Полуниным в гости…

— Это когда? — быстро и тревожно спросил Митрофанов.

— А когда Алексей разбил красивую чашку! — подсказал Брянцев.

— А..! — вспомнил Митрофанов. — Ну, было такое! Девятого, кажется. Мы с Ольгой в аккурат выписались из наркологии.

— Не припомните, из-за чего это случилось?

Митрофанов погладил слипшиеся волосы.

— Что-то запамятовал.

— Неспроста же Алексей хватил чашкой об пол и сразу убежал на кухню! — размышлял вслух Брянцев. — Щеглов определенно что-то сказал. Или сделал… Или не он, а вы!.. Совсем, что ли, ничего не помните?

— Не так, чтоб совсем уж ничего… — смущенно забормотал Митрофанов. — Но вот из-за чего он в тот раз… То ли он руку ей на плечо…

— Кто — он? И кому — ей?

— Да Гера Наде… Не я же. Гера! — и тут же спохватился: — Что это я? Геры-то не было там! Ну точно, не было! — И хлопнул себя по лбу: — Ведь и правда, совсем памяти не стало!

— Кто же, в таком случае, Полуниной руку на плечо положил?

— Да никто! Показалось ему, видно, Алексею, что кто-то положил. Галлюцинация у него была! А Геры там не было!

— Был! — Брянцев пристукнул кулаком по столу. — Был он там. А теперь скажите: давно Щеглов познакомился с Надеждой Васильевной?

— Да не так давно. Чтобы не соврать… — и Митрофанов задумался, но быстро нашелся: — А мне откуда это знать? Я что, следил за ними?

— А с Алексеем?

— Тоже не скажу. Может, в наркологии.

— Что, Герман тоже там лечился?

— Нет, просто захаживал. Нас с Ольгой навещал.

— Часто?

— Раза два, может. За все время.

— С Ястребковым-то они когда заходили?

— Может, за неделю до нашей выписки.

— А Надежда Васильевна в это время пришла мужа навестить?

— Ну конечно. Она Лешу частенько навещала. Может, и в тот день тоже.

— И с Германом они тогда случайно встретились.

— Вот уж не помню!

— Коньячок еще Надежда Васильевна с собой принесла…

— Может, и приносила, да мне не показывала. Я тогда соблюдал режим, Ольга не даст соврать.

— Что же они, втроем весь коньяк выпили: Надежда Васильевна, Щеглов и Ястребков?

— Не знаю, не знаю! — замотал Митрофанов головой и даже зажмурился. — Не видел я, как они пили!

— Просто сидели на скамеечке и разговаривали?

— Ну да, сидели и разговаривали.

— Надежда Васильевна и Герман? Или с ними еще Ястребков сидел?

— Ну да, сидел с ними!

— А вы сами-то когда познакомились с Германом?

— Я-то?

— Вы, Митрофанов, вы, — устало проговорил Брянцев, чувствуя после внезапного спада напряжения ватную слабость во всем теле.

— Ой, давно уж!

— А именно?

— Он тогда в милиции служил.

— Там и познакомились? При каких обстоятельствах?

Митрофанов смущенно отвернул лицо.

— Известно, при каких: доставили меня туда. А все баба моя, будь она неладна!..

— Жена?

— Кто ж еще. Да мы и не жили с ней в ту пору. Решили разводиться, и отношения потому были сложные. Черт меня попутал!..

— Поди, подрались?

— Зачем! Я отродясь с ней не дрался. Она это… Заперлась в квартире, а я выпивши был, спать хотел. Ну, и стекла побил…

— Разбудили соседей, а они вызвали милицию?

— Кабы соседи! — с чувством проговорил Митрофанов — Теща!

— В чем выразилось ваше знакомство со Щегловым?

— Ну, в чем… Я, значит, в КВСе[2] находился, а он наблюдал.

— Обращались к нему с просьбами?

— Покурить просил. А так — нет.

— Он угощал вас?

— Зачем? Оставлял бычка, и на том спасибо.

— После этого встречались?

— Долго не виделись. Пока он из заключения не вернулся.

— Он сам вас разыскал?

— Нет, случайно встретились.

— Число не вспомните?

— В июле. Числа двадцатого.

— Кто кого первый узнал?

— Он меня.

— А после этого вы в наркологию легли, и он вас там стал навещать?

— Так точно!

— А после того, как вы с Ольгой выписались, он часто бывал у вас дома?

— Ни разу!

— И опять врете: был он у вас вместе с пьяным Алексеем. Еще Надежда Васильевна приходила, чтобы забрать мужа домой.

— А… Одиннадцатого числа, что ли? Ну так Лешка у нас спать улегся. А Надя пришла и стала ругаться.

Митрофанов примолк, посчитав, видимо, что дал исчерпывающие ответы. Но Брянцев думал иначе.

— И что дальше? — спросил он.

— Что дальше? — Митрофанов развел руками. — Увела его домой и дело с концом.

— Кто-нибудь помог ей?

— Ну, а как? Гера… — и Митрофанов запоздало хлопнул себя по губам. Вот зараза! Болтаю, сам не знаю, что! Я ж пьяный тогда был, будто сквозь сон слышал, как Надя на Ольгу ругалась. Потом дверь хлопнула, гляжу: никого нет! Ни Нади с Лешкой, ни Геры. А вместе они ушли или как — лучше спросите Ольгу. Хотя она тоже…

Брянцев смотрел на него с насмешливым прищуром. Митрофанов перекрестился:

— Ей-богу!

— Не боитесь, что Бог накажет? — спросил Брянцев.

— За что? — простодушно поинтересовался Митрофанов.

— А за вранье!

Митрофанов конфузливо осклабился:

— Это верно: вру! С детства такой. Отец-покойничек, бывало, лупцевал за это, а не помогло. Правда, и сам он враньем грешил. Потому, думаю, все от генов. С гнильцой они, видать, у меня…

— Ну хорошо, — остановил его Брянцев. — Если вы считаете, что виноваты гены, я в протоколе все же напишу, как оно было на самом деле: «Пьяного Алексея Полунина увели из моей квартиры его жена Надежда вместе со Щегловым».

Митрофанов обреченно развел руками:

— Куда денешься!.. Что было, то было.

— В этот день Щеглов больше в вашу квартиру не возвращался?

Митрофанов вытер ладонью взмокшее лицо.

— Где тут все упомнишь? Знать наперед — записывал бы…

— Ну, какие-то вещи и без записи при всем желании трудно забыть, — доверительно поделился Брянцев. — Взять вашу последнюю встречу с Алексеем. Не могли же вы, в самом деле, забыть, как оказались у него на кухне вечером десятого августа? Сами, что ли, без приглашения, пришли-заявились?

Митрофанов энергично возразил:

— Зачем это сам? Леша позвал. Как на аркане затянул. А я сперва сопротивлялся…

— Даже сопротивлялись? — Брянцев изобразил на лице неподдельное изумление.

— Вот те крест!

— Расскажите-ка подробнее, как это вышло!

— А что рассказывать? — Митрофанов молитвенно возвел очи к потолку и стал вспоминать: — Ну, вышел я во двор. В домино, значит, хотел поиграть. А Лешка возле стола толокся. Вроде как недовольный чем. Гера меня увидел… Нет, не Гера! Его там не было вовсе! Это Коля Ястребков ему, значит, говорит: «Иди вон с ним выпей!». Со мной, значит. Я спросил у Лешки: «А что у тебя есть?». — «Найдем, говорит, чего-нибудь». — «А Надя не будет ругаться?». — «На работе, говорит, она. Раньше полпервого с работы никак не вернется». Я тогда успокоился и больше не сопротивлялся. У него две чекушки было припрятано, и мы, значит, не заметили, как время прошло, а тут Надя как снег на голову…

— От Полуниных вы сразу пошли домой?

— Сразу!

— Ольга видела, как вы пришли?

— Сама открыла мне дверь!

— Спать в котором часу легли?

— Моментально!

— Уснули через минуту, через полчаса?

Митрофанов поморгал, вспоминая.

— Может, и минуты не прошло. Я скоро засыпаю, когда выпивши.

— Ночью не вставали, из квартиры не выходили?

— Один раз проснулся, но никуда не выходил, покурил только. — И вдруг глазки его забегали, что-то его встревожило. — С кровати не слезал, вот те крест!

— Через сколько времени вы снова уснули?

— Минут через сорок. Нет, через двадцать!

— Что делали в течение этих двадцати минут, все курили?

— Не могу сказать!

— Почему?

— Интимный вопрос!

Но глазки продолжали бегать, и страх был написан на лице Митрофанова.

— Ну хорошо, — сказал Брянцев. — Вернемся к восьмому числу. В котором часу вы пришли с Ольгой к Полуниным?

— Часов в шесть.

— И никакой ссоры между вами и Полуниным в этот вечер не случилось?

— Да что вы! Ни в жизнь мы не ссорились с Лешкой!

— А Щеглов уже был там, когда вы пришли?

— Вроде как не был… — вопросительный взгляд на следователя. — Или был?

— Он за столом сидел, когда вы вошли?

— Ну да, за столом!

— Рядом с Надеждой Васильевной?

— Через угол от нее!

— А Щеглов с Алексеем ссорились?

— Ни в каком разе!

— Тогда еще вот что скажите: кто из вас первым ушел от Полуниных?

— Мы с Ольгой!

— В котором часу?

— Восьми не было, — Митрофанов что-то прикинул про себя и вдруг испуганно вскрикнул: — Гера! Гера ведь первым ушел, будь он неладен! Господи, совсем памяти не стало!

— Свидетель Митрофанов! — Брянцев постучал костяшками пальцев по столу. — Напоминаю еще раз, что за ложные показания…

Митрофанов суматошно замахал руками:

— Ну остался, остался он с Надей! А мы ушли. И пока Брянцев писал протокол, Митрофанов, бормоча себе под нос, все сокрушался по поводу никудышной памяти.

Ольга Квасова

«Опойка» — так отозвался о ней Первушин, вручавший Квасовой повестку от следователя и видевший ее непричесанной, в нестиранном халате, сквозь прорехи в котором виднелась комбинация. Держа сигарету в зубах и жмурясь от табачного дыма, она долго вглядывалась в повестку. В конце концов, расписавшись, прокуренным голосом обронила два слова: «Ладно, приду». Была она пьяна. В прихожей, где происходил разговор, стоял густой запах винного перегара.

Брянцев предполагал, что Митрофанов и его сожительница заранее условились, как надо вести себя на допросе. Митрофанов явно не из тех людей, которые способны, оказавшись наедине со следователем, упрямо держаться определенной линии. Судя по всему, он не должен был ничего рассказывать о Щеглове. Почему? Одно из двух: либо ему было известно о Щеглове что-то такое, о чем нельзя было упоминать, либо Щеглов о нем самом знал что-то компрометирующее. Этот страх у него в глазах, когда он проговорился о том, что вставал ночью… Не выходил ли он в три часа утра из квартиры?

Брянцев был готов к тому, что Квасова попытается внести поправки в показания своего незадачливого сожителя.

Возвращаясь после обеда в следственную часть, некурящий Брянцев купил по пути сигарет, вовремя вспомнив, как Митрофанов попросил закурить, а он, следователь, вынужден был продемонстрировать ему пустую коробочку. Эти наглецы, Горелов и Усков, беззастенчиво запускают лапы в ящик его стола и за короткое время выгребли весь неприкосновенный запас курева, предназначенного исключительно для служебных целей.

— Можно?

Увидев вошедшую в кабинет женщину, Брянцев опешил:

— Вы?..

Квасова тоже удивилась:

— Что ли знаете меня? Вроде судимостей не имею.

Брянцев доброжелательно улыбнулся:

— Тем не менее, мы встречались. Присаживайтесь!

Именно Квасову он видел в тот день, когда впервые взял в руки дело Полунина. Во дворе дома, где проживал потерпевший.

Сейчас она, причесанная, накрашенная, в фирменной ветровке апельсинового цвета, нисколько не походила на «опойку». В подведенных тушью глазах сквозь напускную браваду виделись смятение и настороженность.

— Митрофанов, конечно, рассказывал о нашей беседе? — поинтересовался Брянцев.

Квасова погладила обшлаг ветровки красной, как с мороза, рукой с коротко обрезанными белесо-голубыми ногтями. Опустив глаза, молча кивнула.

— Как вы считаете: он все показывал правильно?

Хмуря брови, Квасова продолжала смотреть под ноги. Затем бросила на следователя быстрый, исподлобья, оценивающий взгляд.

— Крутил, крутил, только запутал вас, — проговорила с усмешкой.

— Теперь вам распутывать?

— Придется, ничего не поделаешь, — и, поджав губы, задумалась.

Выждав немного, Брянцев напомнил ей о себе:

— С чего мы с вами начнем?

— Сейчас… — тихо, почти шепотом, обронила она и приложила к груди обе ладони. — Сердце что-то закувыркалось… Вы будете записывать?

— Потом. Вместе запишем. Хотите закурить? — он достал из ящика стола нераспечатанную пачку, раскрыл ее и протянул Квасовой.

Трясущимися пальцами она вытянула сигарету, достала из кармана юбки зажигалку, закурила и сделала несколько глубоких затяжек.

— В общем, не девятого это было, а десятого.

— Что именно?

— Десятого Леша эту чашку разбил.

— Как его угораздило, интересно?

— Пьяный был, ухватился неловко. Мне кажется, Герман не подавал повода… Леша нечаянно ее разбил. Чашку.

— А почему убежал на кухню?

— С пьяного что взять? Надя, значит, ругать его стала за чашку, больно уж красивая была, от дорогого сервиза. А Леша, видно, обиделся и убежал.

— А что Надежда Васильевна?

— Она… Герман спросил: «Чего это твой?». А она отмахнулась и — на три буквы. Весь день, сказала, бесится, только настроение всем портит. Потом слышим: наружная дверь хлопнула. Алик вышел посмотреть, вернулся и сказал, что Леши нигде в квартире нет. Надя опять: «А пошел он на… Совсем бы куда-нибудь провалился!». Но все же попросила Алика посмотреть во дворе. Он сходил, но нигде Лешу не увидел. Мы еще немного посидели, посмотрели телевизор и ушли. Вместе с Германом.

— Вы ничего не путаете? — спросил Брянцев. — Нам известно, что Герман тогда задержался у Полуниных.

— Нет, он вместе с нами вышел, — повторила Квасова, полуприкрыв глаза, но тут же открыла их и поискала, куда бросить дымящийся окурок. — Можно, еще одну возьму?

Брянцев принес с другого стола пепельницу, вырезанную из пивной баночки.

— Еще что ваш Алик напутал?

— В ту ночь, когда Лешу убили, он не просыпался, — Квасова прикурила от окурка и бросила его в пепельницу. — То, о чем он вам говорил, было в предыдущую ночь, — она смущенно хихикнула. — Взял и разбудил меня…

— А в ту ночь не просыпался?

— Нет.

— И никуда не выходил из квартиры?

— Нет.

— И не курил у окна, под форточкой?

— Нет.

Но пальцы ее, в которых была зажата сигарета, ходили ходуном, и она не сразу сумела поймать мундштук трясущимися губами.

Брянцев достал из кармана пиджака алюминиевый цилиндрик, вытряхнул на ладонь таблетку и предложил свидетельнице:

— Валидол. Успокаивает.

Квасова бросила таблетку в рот, разжевала и проглотила.

— Где и когда вы познакомились с Германом Щегловым? — спросил Брянцев.

— В самом начале августа. В наркологии, — сразу ответила Квасова, словно давно ждала этого вопроса. — Мы с Аликом сидели на скамеечке возле отделения, а тут Коля Ястребков подошел с каким-то незнакомым мужчиной. Я даже немного загляделась на этого мужчину: симпатичный, думаю, какой. Похож на американского киноартиста Майкла Дугласа. Они с Колей подсели к нам и попросили взаймы три рубля. Алик дам им. В это время подошла Надя. Спросила про Лешу. Мы не знали, где он. Последнее время он часто убегал из отделения и где-то напивался.

В общем, Надя сильно расстроилась и сказала: «Видать, никакое лечение ему уже не поможет!». И меня тут же уколола: дескать, такая молодая, а уже лечишься!

— Еще о чем говорили?

— Да так, обо всем помаленьку. Надя сказала, что у нее скоро отпуск. Собиралась, дескать, вместе с мужем поехать на юг, а теперь все так оборачивается, что одной, видно, придется ехать. И предложила нам с Аликом составить ей компанию. Ну, мы только посмеялись.

— Щеглову не предлагала поехать вместе с ней на юг?

— Нет. Они вообще не разговаривали друг с другом.

— И коньяк не пили, который Надежда Васильевна принесла с собой? — Брянцев сделал удивленное лицо.

— Не видала я у нее никакого коньяка! — ответила Квасова, глядя следователю в глаза. — Да мы почти тут же с Аликом и ушли в корпус. Хотели вдвоем побыть. Не знаю, может, без нас они там что-то и пили… Когда мы опять вышли на улицу, никого из них уже не было. Уж не знаю, вместе они все ушли или врозь… А после обеда появился Леша. Пьяный сильно. Мы с Аликом подумали-подумали и решили отвести его домой. Пусть дома проспится. Только отошли от наркологии — навстречу Герман. Взвалил Лешу на загорбок и понес. А мы вернулись в наркологию.

Немного помолчали.

— Ольга Михайловна, а в самом деле: как вы, такая молодая и красивая, оказались в наркологии? — спросил Брянцев.

Брови у Квасовой грустно преломились, а губы изобразили жалкую улыбку.

— Все еще красивая? Скажите еще, что никогда не видали таких.

— Видал, — с сожалением признался Брянцев.

— Тогда ничего нового от меня не услышите — все наши биографии одинаковые.

— А вот людей с одинаковыми биографиями я и правда не видывал, — возразил Брянцев. — В каждой биографии свои нюансы. Вы были замужем?

— Была.

— Кто был ваш муж?

— Когда поженились, он учился на четвертом курсе горного института. А я кончала медучилище.

— И дети были?

— Девочка. Полтора годика только и прожила. А потом… Сама чуть не подохла… — Квасова закрыла лицо ладонями.

— Ваш муж…

— Там остался, в Прокопьевске… — глухо, не отнимая ладоней от лица, выдавила Квасова. — Все, хватит! — она опустила руки. Слез не было, глаза блестели сухо и лихорадочно. — Вас, наверное, интересует последнее место моей работы?

— Да, пожалуй, — кивнул Брянцев.

— Дворником я работала, на Красных командиров. Можете поинтересоваться в жилуправлении.

— Верю, — снова кивнул Брянцев.

— Значит, не совсем еще пропащая, — жалко улыбнулась Квасова. — Если два человека мне верят…

— Хотел бы верить каждому вашему слову, — улыбнулся Брянцев. — А вы сами этого хотите?

— Конечно, хочу.

— Но что-то мешает вам быть правдивой, правда? Или кто-то.

— Я стараюсь, — сказала Квасова и покраснела. — Но ведь никто никогда не говорит всей правды.

— Тем не менее, мне хотелось бы еще спросить вас о том, как вы провели день одиннадцатого августа. С утра до вечера.

— Надо вспомнить, — сказала Квасова и, уже не спрашивая разрешения, взяла еще одну сигарету. — Может, чего не так скажу…

— Ну, постарайтесь.

— Одиннадцатого? — переспросила Квасова, затягиваясь и отгоняя рукой дым. — Ага, утром мы с Аликом решили сходить к Полуниным, справиться насчет Леши: пришел он домой или нет. Прихватили с собой бутылку портвейна. Надя уже уехала на работу, а Леша спал на кушетке одетый. Надина мать на кухне что-то стряпала.

Мы уже хотели уходить, как вдруг Леша проснулся. Сидит на кушетке и вроде как ничего спросонок понять не может. За горло руками держится. А лицо в свежих ссадинах. «Где же ты так?» — спрашиваю. А он только головой помотал. Алик налил ему в стакан портвейна. Леша сделал глоток и поморщился. Сказал, что ему больно глотать. Я запрокинула ему голову, посмотрела, а на шее у него тоже… Такая вот, шириной в палец, свежая ссадина. Я спросила, откуда это у него. Он сказал, что какие-то парни ночью его били и даже хотели задушить.

— Он не сказал, где это случилось?

— Сказал.

— И где?

— Во дворе школы.

Брянцев решил, что ослышался.

— Там же, где его на другое утро нашли?

— Там, — подтвердила Квасова. — Ну, Леша так сказал! Сама я не видела.

Невероятно. Брянцев с сомнением покачал головой.

— Вы, что ли, не верите мне? — с обидой в голосе спросила Квасова.

— Но почему Надежда Васильевна ничего об этом не сказала? — вместо ответа задал Брянцев следующий вопрос.

— А я за нее не ответчица! — проговорила все так же с обидой Квасова, но, подумав, все же попыталась ответить: — Может, привыкла уже. В первый раз, что ли?.. Алик рассказывал…

— Но ведь и Алик не упомянул об этом случае!

— Разве? — удивилась Квасова. И снова Брянцеву показалось, что в глазах у нее отразился страх. — Не знаю… Вообще-то у нас с ним, кажется, не было разговора об этом: в тот день мы с ним много пили. А потом, когда нам сказали, что с Алешей случилось… Что его удавили… Мы с Аликом сразу на парней и подумали… Алик ведь говорил вам про парней?

— Говорил, — кивнул Брянцев. — Но почему-то он вспомнил другой случай, а про этот ни словом не обмолвился.

— Уж не знаю, почему так, — пробормотала Квасова и опять потянулась за сигаретами. И опять ее пальцы затряслись, заходили ходуном.

— Итак, вы втроем пришли к Митрофанову домой.

— Пришли, посидели за столом на кухне, и Леше полегчало. Ну, он больше не жаловался, что ему больно глотать. Даже немного поел. Потом спать улегся. Потом Герман притащился, водки принес. Я почистила картошку, стала жарить, а тут Надя прибежала и разоралась на нас. Разбудила Лешу. Герман помог ей отвести его домой и вскоре опять к нам вернулся…

— Как скоро он вернулся?

— Ну, примерно, через полчаса. Немного посидел и опять смотал куда-то. А нам с Аликом надо было ехать на вокзал. Алик должен был отправить сына в турпоход. Четырнадцать лет парнишке, живет с матерью… — Квасова тяжело вздохнула.

— И что дальше?

— Когда с вокзала вернулись, Алик поел и прилег отдохнуть, а я телевизор села смотреть. Не заметила, как время прошло: глядь, а уже половина первого! Я, конечно, забеспокоилась, хотела уж идти искать его, и тут он стучит в дверь. Сердитый, разобиженный. «Где, спрашиваю, был?». — «У Леши». — «Поссорились, что ли?». — «Нет, отвечает, не ссорились мы». — «А что тогда?». — «Так, ничего!». Посидел, посидел и сказал: «Надя выгнала». После этого лег и уснул. Я тоже уснула.

— И до утра не просыпалась?

— Нет…

Опять занервничала и потянулась дрожащими пальцами к сигаретам. В пепельнице уже полно окурков.

— И Алик не просыпался?

— Нет. Я бы услышала. Я чутко сплю.

— А почему вас опять заколотило? — прямо спросил Брянцев.

Квасова торопливо приложила руку к груди.

— Сердце что-то закувыркалось… Принять, видно, пора…

Валидол на этот раз не помог. Пришлось прекратить допрос.

В ресторане все удивлялись…

Перед следователем сидела хрупкая женщина с худощавым смуглым лицом. Алла Константиновна Петренко, бывшая жена-сожительница Щеглова. Печальные глаза ее были широко раскрыты, почти прозрачные крылышки прямого узкого носа трепетали при каждом вздохе. А вздыхала она почти непрерывно.

Она познакомилась с Германом восемь лет назад в кафе «Шахматное», где в то время работала. Он еще служил в то время в милиции, но в кафе пришел в гражданском.

— Когда я принесла ему счет, он предложил мне встретиться, — рассказывала тихим, ломким голосом Алла Константиновна. — И в тот же вечер остался у меня. Жила я с сестрой в ее небольшой комнате. Позже мы с Германом перебрались к его родителям. Какое-то время жили неплохо, потом я узнала, что у него есть другие женщины…

— Он не предлагал вам оформить ваши отношения официально?

— Нет. Он считал, что мужчине не следует заводить семью, пока у него нет собственной крыши над головой. В милиции у него была очередь на квартиру, но потом его уволили оттуда. А потом его арестовали и был суд…

— После этого вы порвали с ним отношения?

— Не сразу. Пока он отбывал наказание в Нижнем Тагиле, я к нему туда ездила на свидания. Он все пудрил мне мозги: дескать, его освободят досрочно. За примерное поведение. А сам совершил побег, и его этапировали в Горьковскую область. После этого я вернулась жить к сестре, а ему отписала, что между нами все кончено.

— После его освобождения вы встречались?

— Я тогда работала уже в «Эльдорадо». В том же зале, что и Надя. Раза два он приходил ко мне, но я наотрез отказалась возобновить с ним отношения. А вскоре гляжу: он уже за Надиным столиком сидит, коньяк потягивает да в мою сторону ухмыляется…

— А что Надежда Васильевна? — спросил Брянцев.

Алла Константиновна брезгливо поморщилась.

— Ой, смотреть было тошно, как она его прикармливала да глазки ему строила. При живом-то муже… Если б хоть Леша ничего не знал…

— А он знал?

— Конечно. Может, сердце подсказало, а может кто-то ему на ухо шепнул… Когда ж это было? Где-то в июле, ближе к августу. Сама я не видала, мне девочки-официантки рассказали: дескать, твой бывший и Надин муж чего-то вчера на веранде сидели. Сперва пиво пили, потом перешли на водку. До чего договорились, не знаю, только Герман после этого долго в ресторане не показывался. Да почти до самой смерти Лешиной…

— Как вы думаете, Щеглов способен совершить убийство? — спросил Брянцев.

Петренко бросила на следователя укоризненный взгляд:

— Я не хочу отвечать на такие вопросы, — и поджала губы.

— Считайте, что я вам не задавал этого вопроса, — улыбнулся Брянцев.

После этого Алла Константиновна долго смотрела на него испытующим взглядом и, должно быть, в конце концов решила, что он заслуживает прощения.

— Не знаю, кто мог убить Лешу, — снова заговорила она совсем умирающим голосом. — Но только у нас в ресторане все удивлялись: когда Надя после похорон вышла на работу, никто бы не подумал, что у нее горе, если не знать. Нарядилась, как на праздник, прическу сделала, накрасилась. Улыбалась, строила глазки гостям.

И почему это женщины отказывают другим женщинам выглядеть при всех обстоятельствах красивыми? Брянцев как раз за это и не осуждал Полунину. За то, что она и в горе находила в себе душевные силы улыбаться гостям. Которым до ее горя, в конце концов, не было дела. Но вот ее поведение при живом еще муже наводило на определенные мысли. Не исключено, что она с Щегловым уже давно находилась в близких отношениях. Из-за того и лечение Алексея пошло прахом. Не исключено, что о совместной поездке на юг они договорились еще при жизни Алексея. Но это всего лишь предположение.

Полунин мешал?

Из протокола дополнительного допроса Митрофанова:

«…Герман принял у нас Лешу, взвалил на плечо и понес домой. В отделение Леша вернулся уже часам к восьми. Как раз был ужин. Он поклевал котлету и отодвинул от себя тарелку: „Не лезет что-то!“ Ушел в палату, лег на койку и вроде как уснул. А часов в одиннадцать поднялся. Домой, сказал, надо. Я стал его отговаривать: „Чего, мол, тебе дома делать? Надя и ребята, поди, уж спать легли“. — „Сигарет прихвачу“. — „Да у меня, говорю, в тумбочке есть немного курева, до утра нам с тобой хватит. А утром и сходишь“. Нет, ему приспичило! Спустился он на первый этаж, а входные двери уже заперты. „Пошли, говорю, перекурим в туалете!“. Отказался. Ну, я один пошел.

Покурил я, значит. Возвращаюсь в палату — Лешки нет! Мужики смеются: „Дружок-то твой в окно выпрыгнул!“. Не знаю, как сумел, всеж-таки второй этаж… Ладно, минут через сорок стучит внизу в дверь. Дежурная сестра впустила его, но, конечно, утром нажаловалась врачу. Спрашиваю у Лешки: „Дома все в порядке?“. Кивнул: в порядке. А я вижу: не в себе он, желваки на скулах так и ходят. Спрашиваю: „Сигареты принес?“ — „Забыл!“.

А часов в девять утра опять явился Герман. „Лешка, спрашивает, тут?“. — „Тут, говорю, валяется на койке и не выходит из палаты“. — „Вас что, ночью отпускают домой?“. — „Нет, говорю, на ночь двери запирают“. — „Тогда как Леша выбрался?“. Я будто ничего не знаю, спрашиваю: „Он что, приходил ночью домой?“. Герман ничего не ответил и сразу ушел.

Когда Надя с Германом договаривалась ехать на юг, я не знаю. Разговоров ни с ним, ни с Надей об их отношениях у меня не было.

На предыдущем допросе я ошибочно заявил о том, что просыпался ночью двенадцатого августа.

Теперь я припоминаю, что на самом деле это было одиннадцатого числа.

Тогда я проснулся около двух часов ночи и не спал минут сорок или полчаса, точнее не могу сказать.

Еще был у нас с Германом такой разговор. Он поинтересовался, сколько времени Лешка будет еще лечиться в наркологии. Я ответил, что месяца два, не меньше. Если, конечно, будет соблюдать режим. Герман ничего на это не сказал».

Еще одна соседка в беседе с участковым инспектором засвидетельствовала:

«Я видела, как незнакомый мне тогда мужчина нес на своих плечах пьяного Алексея Полунина домой. Это было числа первого или второго августа, а может быть, и третьего. Точно помню, что Надя была тогда дома. Упомянутый мужчина внес Алексея в квартиру и вышел оттуда приблизительно через полчаса. А часов в восемь Алексей вышел из подъезда и направился в сторону наркологии. Через час или полтора после его ухода мужчина, который его приносил, — теперь я знаю, что это был Герман Щеглов, — опять вернулся в квартиру Полуниных. Когда он оттуда опять выходил, я не видела, так как в половине двенадцатого легла спать».

— А я допускаю, что Щеглов мог вызвать ночью Полунина на разговор! — убежденно заявил Горелов.

— И что дальше? — спросил Брянцев.

— А то, что Щеглов мог заранее припасти веревочку и спиртное. А дальше — дело техники. Мотив налицо: Щеглов два месяца не работает, в карманах пусто, а тут представилась возможность с комфортом прокатиться за счет Полуниной на юг. Только вот муж что-то заподозрил, начал устраивать сцены. Тихий-тихий, а помехи создает немалые. Да еще если Полунина ни на что не может решиться…

— На что именно она не может решиться?

— Хотя бы на развод. Все-таки двое детей. Родственники. А без развода уехать тоже нельзя: мало ли чего может выкинуть муж, когда останется один.

— Все это лишь предположения, — вздохнул Брянцев.

— Да ведь и факты есть! — возразил Горелов.

— Все факты, которые имеются в нашем распоряжении, говорят лишь о том, что Полунина, возможно, изменяла мужу со Щегловым. Возможно. Ну, допустим, наверняка изменяла. И что из этого следует?

— Я ж не говорю о привлечении их за это к уголовной ответственности, — слава Богу, у нас такой статьи нет, — не скрывая досады, возразил Горелов. — Но мы ведь можем определить хотя бы направление, куда дальше двигаться и в какую точку бить?

— Можем, — миролюбиво согласился Брянцев. — Полагаю, что у нас и в самом деле есть некоторые основания подозревать Щеглова в убийстве. Складывается впечатление, что и Митрофанов, и Квасова, и Полунина опасаются лишний раз упоминать его имя. Допустим, Полунину можно понять. А те двое чего боятся?

— Может, Щеглов их крепко припугнул? — высказал догадку Горелов. — Может, они знают о Щеглове что-то такое, о чем предпочитают молчать, опасаясь расправы за длинный язык?

— Все может быть, — неопределенно согласился Брянцев. — Хотя, впрочем, нет, не все, — он порылся в папке с еще не подшитыми материалами уголовного дела и, отыскав нужный лист, пробежал глазами по строчкам. — Вот тут Квасова подкидывает нам версию, будто какие-то парни напали на Полунина и пытались его задушить за сутки до его гибели. И не где-нибудь, а именно во дворе той самой школы. И при этом ссылается на потерпевшего, которого уже не спросишь, так ли все было на деле. Если Квасова пудрит нам мозги, то хотелось бы знать: с какой целью? Я пока теряюсь в догадках.

— А может, «ковбои» на Полунина тогда и напали? — высказался Игорь. — Ведь они кого-то душили. И Полунина кто-то душил.

— Кто-то его, похоже, душил, — согласился Брянцев. — Но факта, который нам подкидывает Квасова, этого факта не было.

— Да почему? — теперь уже спросил Горелов.

— Потому что такого не может быть.

— Почему не может быть?

— Потому что такого не может быть никогда! — отрезал Брянцев. — Согласно теории вероятности. Но меня сейчас интересует другое: с какой целью Квасова подкинула нам эту версию? Что это, неуклюжая попытка отвести подозрение от истинного убийцы? Похоже. В таком случае Квасова должна знать, кто убийца.

— Остается пойти к ней и спросить, — съязвил Горелов.

— Нет ничего проще, — вздохнул Брянцев.

— Понятно, — протянул Горелов. — Если Квасова знает, кто убийца (а вы уверены, что она знает), и пытается выгородить его, то ваш вывод лежит на поверхности: убийца — Митрофанов. Что вы с самого начала и пытаетесь нам внушить.

— Боже сохрани! — Брянцев выставил щитком обе ладони.

— Тогда к чему бы Квасовой так изощряться? Ради Щеглова, что ли? Навряд ли. Вот по-вашему и выходит, что наиболее вероятный убийца — Митрофанов.

— Я этого не утверждаю, — помотал головой Брянцев.

— Но вы утверждаете, что Квасова, пускай неуклюже, но пытается отвести подозрение от убийцы.

— Так это выглядит. А как на самом деле — не знаю.

— Вот-вот: выглядит так, что она пытается отвести подозрение от Митрофанова. Ну, не от Щеглова же!

— Я не заглядывал ей в душу, — сказал Брянцев. — Пока что не получилось. Понимаешь, Володя, в чем твоя логическая ошибка: ты продолжаешь цепочку моих рассуждений как раз с того места, где я остановился в некоторой растерянности. Остановился именно потому, что тропинка, по которой я пробирался к истине, вдруг исчезла из виду. А ты наугад попер дальше — извини за грубое слово — и теперь полагаешь, что это я подвел тебя к выводу о том, что убийца — непременно Митрофанов.

— Вывернулись! — хищно осклабился Горелов. — Значит, не Митрофанов?

— Не могу утверждать, — пожал плечами Брянцев.

— Тогда Щеглов?

— Не могу утверждать. Возможно, кто-то третий.

— Интересное кино! И что же вы предлагаете?

Брянцев помахал над столом календариком с видом на Царский мост.

— Прежде всего предлагаю вспомнить, какое сегодня число. К вашему сведению, пятнадцатое сентября. Это значит, что через три дня, если будет летная погода, наши путешественники вернутся с Черноморского побережья домой. Нам следует тщательно продумать церемонию встречи. Ничто так не продвигает расследование, как личное общение с подозреваемыми. И со свидетелями, которые избегают общения со следователями. Возможно, что уже скоро мы разгадаем тайну Квасовой: будем знать, ради кого она пытается водить нас за нос.

Но уже на другой день случилось такое, что заставило некурящего Брянцева достать сигарету из пачки, предназначенной для подследственных, и закурить, давясь от кашля и пряча глаза от помощников. Из криминальной лаборатории сообщили, что на одежде Ушакова, Паклина и Худобина «обнаружены волокна общей родовой принадлежности с волокнами тканей одежды потерпевшего Полунина».

Это не укладывалось в его голове и подрывало веру Брянцева в пресловутую теорию вероятности.

Щеглов и Полунина

Он держался спокойно, даже слегка развязно. Его словно не на допрос вызвали, а сам он мимоходом, из чистого любопытства, заглянул в следственную часть прокуратуры, и тут выяснилось, что не туда попал. Маленькое недоразумение.

Первый вопрос он сам задал следователю:

— Разве с парнями еще не разобрались?

Брянцев выдержал паузу, пробуя на газетном клочке шарик новой авторучки. В этот раз он был облачен в синий мундир работника прокуратуры, который надевал нечасто, только в особых случаях.

— Ваша фамилия? — спросил он, подняв на Щеглова строгий безучастный взгляд.

Щеглов пожал плечами и с подчеркнутой вежливостью стал отвечать на анкетные вопросы. А Брянцев неторопливо вписывал его ответы в соответствующие графы своим витиеватым, похожим на арабскую вязь, почерком.

Заполнив эту часть допросного листа, Брянцев приступил к собственно допросу и вначале поинтересовался, когда и при каких обстоятельствах Щеглов познакомился с Алексеем Полуниным.

— Познакомил нас Митрофанов, — начал тот. — Кажется, это было у него дома… Нет, вру: возле наркологии! Я пришел проведать Алика, принес ему минеральную воду и что-то еще. Леша тут же, с нами, на лавочке сидел…

— Какого числа это было?

— Число… Где его теперь вспомнишь!

— Но после этого еще приходили в наркологию?

Некоторое время Щеглов обдумывал ответ.

— Возможно, не один даже раз. Как-то вместе с Ястребковым туда пришли. Но тогда Леши где-то не было…

— Дома у Полуниных при жизни Алексея приходилось бывать?

— Приходилось, — кивнул Щеглов. — Раза три. Первый раз, помню, Надя меня даже на порог не пустила. Это когда я на себе притащил ей пьяного мужа. Попало же мне тогда!

— За что, интересно?

— Решила, будто я его напоил.

— До этого случая вы были знакомы с Надеждой Васильевной?

— Ну, так, — Щеглов пожал плечами. — Здоровались. Должен сказать, что моя бывшая жена тоже работает в ресторане «Эльдорадо». Алла Петровна. Этим летом, после освобождения, я пару раз к ней приходил. Надя, конечно, меня, видела. Но когда я приволок ей пьяного Алексея, она меня не узнала. Да ведь надо понять ее состояние в тот момент…

— Сколько времени вы находились в квартире Полуниных?

— Да нисколько! Я же говорю: Надя меня тогда и на порог не пустила.

— В следующий раз когда встретились с Надеждой Васильевной?

— Десятого. Играл в домино у них во дворе. Потом Алексей позвал меня в гости.

— Хорошо посидели?

— Если не считать того, что Алексей устроил Наде сцену и куда-то убежал.

— Из-за чего это произошло?

— По-моему, еще до моего прихода что-то было у них с Надей. Это вы Надю спросите, а я не знаю, какая кошка между ними пробежала.

— А вам она ничего не рассказывала? Не жаловалась на мужа?

— Жаловалась, что много пьет. Да, вспомнил: в тот раз она сказала ему: «Хватит тебе сегодня пить!». И вместо вина налила чаю. А он взбрыкнул. Чашку разбил и убежал.

— И когда вы его опять увидели?

— На другой день. Это было одиннадцатое число, как раз перед убийством. Я зашел к Алику, а в это время Алексей там спал. На их кровати в маленькой комнате. И где-то в середине дня, точнее в третьем часу, прибежала Надя и стала ругать нас с Аликом за то, что мы спаиваем ее мужа.

— И что было дальше?

— Я помог ей отвести Алексея домой. Она его разбудила, а у него хмель еще не выветрился из головы. Дома он опять улегся…

— На этот раз сколько времени вы находились у них в квартире?

— Недолго. Минут пять.

— А второго августа?

— Я же вам говорил, что Надя меня тогда…

— Нет, не днем, а после девяти вечера, — уточнил Брянцев. — Вы ведь тогда пришли к Надежде Васильевне, а Алексея не было дома, он перед этим вернулся в наркологию…

Брянцев заметил, как у Щеглова стал конвульсивно подергиваться краешек рта.

— Не помню такого! Кто-то вам лажу спорол.

Брянцев усмехнулся.

— Никак Алексей вас врасплох застал? Ладно, можете пока не отвечать, мы еще вернемся к этому эпизоду. А сейчас я хотел бы вот о чем спросить. Когда вы и Надежда Васильевна вели Алексея домой, он не жаловался на парней, которые напали на него ночью возле школы?

— Нет, не помню я ничего такого! — поспешно ответил Щеглов. — Что-то он лопотал, так мало ли кто чего говорит — слышишь да не слушаешь. И Надя тоже тогда жаловалась. На Лешку, что пьет по-черному. Это я помню.

— Не говорила, когда ее муж вернулся домой той ночью — после того, как разбил чашку и убежал?

— Говорила. Под утро приполз. Часа в три.

— В каком состоянии он был?

— Лицо было в ссадинах. Да вы лучше у нее самой спросите.

— А вы сами, когда вели его домой или уже дома, не заметили у него на шее каких-нибудь царапин или ссадин?

— Я же не врач, чтоб его осматривать!

— Ну, ладно. Побыли вы у Надежды Васильевны минут пять. Или там двадцать… И снова пошли к Митрофанову?

— Снова пошел. Но был у него недолго. Алику надо было ехать на вокзал, провожать сына в турпоход.

— Больше в этот день вы Алексея не видели?

— Видел. Часов в десять вечера я зашел во двор их дома. Решил посидеть с мужиками за доминошным столом. А немного погодя из подъезда вышел Алексей. Пьяный. Ястребков в это время как раз вино разливал. Остатки уже. И Алексей потянулся рукой к стакану. Ястребков отодвинул стакан подальше и посоветовал Алексею идти обратно домой, хорошенько выспаться. Кажется, Алик и отвел его, точно не помню…

— После этого вы еще долго сидели за доминошным столиком?

— Нет, скоро стали расходиться. Я сразу домой пошел.

— В котором часу пришли домой?

— Так… Ну, примерно в половине двенадцатого. Или без двадцати.

— Кто в это время был дома?

— Оба родителя.

— Они видели, как вы вошли в квартиру?

— Конечно! Мать сказала: «На кухне котлеты, поешь». Я поел и прошел к себе. Немного посмотрел телевизор и…

— Что за передача была?

— Музыкальная. Какое-то шоу. Да я минут пять всего и смотрел.

— В какое время вы легли спать?

— Минут пять-десять первого. Я еще слышал через стенку, как по первой программе начали передавать новости.

— Ночью не выходили из дому?

— Нет.

— Утром когда встали?

— Часов в девять.

— Когда вам стало известно о смерти Полунина?

Вопрос словно бы застал Щеглова врасплох. Некоторое время он копался в своих воспоминаниях.

— Когда стало известно?.. Постойте… А которого числа всех стали вызывать на допросы? Захожу во двор их дома… Нет, не так…

— Кто первым сообщил вам эту новость?

— Кажется, Алик Митрофанов. Ну да: мы с ним на улице встретились, недалеко от их дома.

Он только что из милиции вернулся и был вроде как не в себе. «Лешку, сказал, ночью кто-то грохнул и, видать, меня подозревают». Я спросил, почему он так решил. «Не слепой, сказал, вижу, как развешивают флажки». Тогда я ему сказал, что по такому делу многих будут допрашивать с пристрастием. «Да ведь я последним был, кто с ним разговаривал! В полпервого ночи!». Я его, конечно, успокоил. Если, говорю, кого и подозревать, то, скорее всего, тех парней, которые по ночам безобразничают…

— Что вам было тогда известно о тех парнях?

— Да ведь по всему Уралмашу ходили разговоры! Грабят — избивают по ночам пьяных прохожих, а милиция не чешется. Я, грешным делом, думал, что вы с ними уже разобрались.

— Какие же у вас основания были так думать?

Щеглов удивленно вскинул брови:

— Так ведь они признались в убийстве Алексея!

— Откуда вам это известно?

Щеглов продолжал удивляться:

— Или я в милиции не работал? Кое-кто из знакомых там еще остался. Встретил одного, поинтересовался. Как-никак Надя мне тогда уже не чужая была.

— Кстати, когда вы приходили второго августа вместе с Ястребковым в наркологию, Надежда Васильевна туда ведь тоже подошла. Даже, кажется, угостила вас коньяком, который с собой принесла?..

— Опять какая-то лажа! — нахмурился Щеглов. — Интересно, кто вам такое наговорил? Ястребков? Вряд ли Алик или Ольга…

— Почему вы думаете, что не они?

— Потому что они не станут говорить того, чего не было.

— А если все-таки было?

Брянцев всматривался в твердое, угловатое, чисто выбритое лицо Щеглова. Глаза у него какие-то стеклянные, холодные. Смотрят как бы сквозь тебя…

— Выходит, вы больше моего знаете, — усмехнулся Щеглов. — Я, например, никакого коньяка возле наркологии не пил и не видел.

— А Полунина там была при вас?

— Ну, была! И что тут такого?

— Да ничего, — сказал Брянцев. — Странно только, что она не узнала вас, когда через несколько часов вы доставили ей на дом ее пьяного мужа. И даже не пустила за порог квартиры.

— Ну, допустим, сделала вид, что не узнала! Там по лестнице какая-то женщина спускалась….

— И эта женщина засвидетельствовала, что вы вошли в квартиру и пробыли там некоторое время, — заметил Брянцев.

И снова в стеклянных глазах Щеглова полыхнуло холодное бешенство.

В то время, как Брянцев допрашивал Щеглова, в соседнем кабинете сидела Полунина и отвечала на вопросы Горелова.

Из показаний свидетельницы Полуниной Н.В.:

«…Германа Щеглова я впервые увидела днем второго или третьего августа, когда он привел домой моего пьяного мужа. В мою квартиру Щеглов тогда не заходил. А десятого августа муж пригласил его в гости, и он просидел у нас около трех часов. При этом присутствовали Митрофанов и Квасова. Третий и последний раз при жизни мужа я видела Щеглова в квартире Митрофанова одиннадцатого августа днем, когда приехала с работы, чтобы покормить детей. Щеглов помог мне привести пьяного мужа из квартиры Митрофанова домой. Особенно разговаривать со Щегловым тогда не пришлось, так как я торопилась обратно на работу.

Затем мы встречались уже после смерти мужа. Числа четырнадцатого или пятнадцатого августа Щеглов пришел ко мне домой выразить сочувствие моему горю. Разговор наш продолжался около часа, после чего Щеглов ушел. А через день он завел моего сына в квартиру и сказал, что видел его в компании ребят на веранде детсада и что Сережа там курил. Меня тронула забота этого человека о моем ребенке, но я в те дни находилась в состоянии полного безразличия ко всему и не строила планов на будущее.

На другой день он опять пришел. Проговорили мы с полчаса, и я не велела ему больше приходить. Однако он пришел на похороны мужа.

После смерти Алексея я решила отказаться от поездки на юг, но мои дети, видя как я страдаю, уговорили меня купить путевку в один из сочинских пансионатов и хоть немного рассеяться. Я боялась отправляться в Сочи одна и только поэтому, уже после похорон Алексея, попросила Германа Щеглова составить мне компанию. Близких отношений у нас не было вплоть до прибытия на место отдыха».

Дернуть за веревочку…

Вот оно и состоялось — личное знакомство Брянцева с подозреваемым Щегловым. Холодный немигающий взгляд, твердые узкие губы, в изгибе которых моментами проступало что-то хищное, мелкие острые зубы — не надо быть физиономистом, чтобы при желании (зная о недавнем лагерном прошлом этого человека и его близких отношениях с вдовой потерпевшего) загодя увидеть в нем закоренелого преступника и возможного убийцу.

Однако с годами у Брянцева выработалась стойкая привычка относиться с преувеличенным недоверием к выводам, которые основывались на эмоциях. Поэтому все, что он мог позволить себе после первого допроса думать о Щеглове, сводилось к следующему: человек весьма не глупый, с характером волевым, резким и наглухо закрытым. Теперь, если Щеглов действительно причастен к убийству Полунина, Брянцев мог себе представить, с каким сильным противником ему придется иметь дело.

Но когда, руководствуясь холодным рассудком, он взвешивал на невидимых весах доводы, могущие говорить о причастности Щеглова либо Митрофанова к убийству Полунина, ему кажется, что он загоняет себя в тупик, из которого нет сколько-нибудь приемлемого выхода. По крайней мере, он не видит выхода.

Случайные детали не хотели выстраиваться в том порядке, который поддавался бы логическому осмыслению, накладывались одна на другую, переплетались, образуя затянутые узлы.

В практике Брянцева случалось, что такие узлы легко развязывались, стоило лишь потянуть за концы веревочки. Но вот на этот раз они при малейшем усилии затягивались еще туже, хоть руби их топором.

И ведь знал он, знал наперед, что когда-нибудь потом, после того, как преступление будет раскрыто (если только будет раскрыто), он сам первый, просматривая толстенные тома с подшитыми в них материалами уголовного дела, с немыслимым количеством всевозможных справок, рапортов, распоряжений, решений, объяснений, постановлений, актов, расписок, протоколов, докладных, заявлений, протестов, заключений, копий всевозможных сопутствующих документов и еще много чего — просматривая все это, он сам, задержав взгляд на листках, помеченных сегодняшним, вчерашним, завтрашним числами, будет удивляться тому, что сразу не увидел концов веревочки, за которые надо было потянуть, чтобы сами собой развязались все узлы! Да вот же они были, перед глазами, надо было получше смотреть!

Но все мы сильны задним умом. Хорошо удивляться, когда тебе уже известны имя преступника и все обстоятельства, сопутствовавшие убийству. А пока что нет ни одной, хотя бы косвенной, улики, которая указывала бы на конкретное лицо, ни одного вещественного доказательства, которое позволило бы сузить круг подозреваемых. Хоть он и сейчас невелик, этот круг — всего два человека. Но при почти полном отсутствии доказательств не исключено, что к Щеглову и Митрофанову в скором времени присоединится некое третье лицо, а там и четвертое, пятое… А там, глядишь, прокурор откажет в продлении сроков расследования и уголовное дело будет в лучшем случае приостановлено «за отсутствием состава преступления», а именно: «за отсутствием» убийцы.

А тут опять всплыло на свет божий уже остывшее дело о «ковбоях». Принимая во внимание теперь уже доказанный факт их нападения на Полунина за сутки до его гибели, следователь, которому некоторое время назад было передано дело о «ковбоях», счел необходимым вынести решение о взятии под стражу Евгения Ушакова. И тотчас же мадам Ушакова, совладелица крупного продуктового магазина, наняла одного из лучших в городе адвокатов. Адвокат тотчас же направил в прокуратуру свои доводы в пользу освобождения этого недоросля из-под стражи. Неизвестно, предпринимала ли мадам Ушакова еще какие-либо шаги, но ее сыну вскоре была изменена мера пресечения: содержание под стражей заменили подпиской о невыезде из города.

Теперь Брянцеву приходилось ломать голову, чтобы осмыслить этот невероятный, с его точки зрения, факт двойного нападения на Полунина. Нападения, которого, как еще совсем недавно утверждал Брянцев, не могло быть, потому что «такого не может быть никогда». И однако же это случилось. Через сутки после нападения на него «ковбоев» Полунин был задушен умелыми, недрожащими руками человека, которого он, по всей видимости, хорошо знал и с которым не побоялся вернуться следующей ночью на то самое место, где его уже пытались душить.

Невероятно, чтобы он отправился туда с Германом Щегловым, к которому открыто ревновал жену. Зато мог пойти с Митрофановым, своим «лучшим другом-собутыльником». Однако не шла, никак не шла Алику Митрофанову роль коварного и хладнокровного убийцы, способного заранее приготовить орудие убийства, завести друга-приятеля в темный уголок, а там, распив с ним бутылку водки, внезапно набросить ему на шею веревочную удавку и ловко, аккуратно, в считанные мгновения затянуть петлю. Не мог такое представить себе Брянцев. И все-таки снова и снова мысленно возвращался он к тем местам допросов Митрофанова и Квасовой, где речь заходила о том, как Алик провел ночь с одиннадцатого на двенадцатое августа. Вначале Митрофанов заявил, что просыпался этой ночью «минут на сорок или двадцать», а затем Квасова внесла корректив: нет, не этой, а предыдущей ночью он просыпался, а после этого Митрофанов изменил свои первоначальные показания: нет, не просыпался он в ту ночь, когда случилось убийство. Ну, разумеется, он мог перепутать, подзабыть, а Квасова напомнила ему, в какую именно ночь он просыпался «по интимному вопросу».

Но почему всякий раз, когда разговор касался алиби Митрофанова, на лицах обоих был написан неприкрытый страх? Такой же страх выражали их лица и при одном лишь упоминании имени Щеглова. Не связано ли пробуждение Митрофанова — именно в ночь убийства — каким-либо образом с фигурой Щеглова? Разве не мог Митрофанов по вызову Щеглова выйти в ту ночь из дому? Вполне. А разве не мог Щеглов подговорить слабовольного Митрофанова, чтобы тот вызвал Полунина на улицу? И что дальше? А дальше, поманив Алексея бутылкой, привести на школьный двор, куда незаметно для Алексея подойдет и Щеглов. Во время пьяного разговора собутыльников тот мог подкрасться к Полунину сзади и… Даже проще: вполне мог Щеглов задушить Полунина и на улице, возле школы, а затем с помощью Митрофанова занести труп во двор и оставить под яблоней.

Но что-то мешало Брянцеву принять эту версию, хотя и не мог он себе внятно объяснить, в чем тут дело. Скорее всего, дело упиралось опять-таки в отсутствие доказательств.

Во время очередного допроса Митрофанов проговорился о том, что будто бы накануне убийства Щеглов обронил в сердцах такие слова: «Лешка трется возле Нади. Пора кончать с этим». И будто бы он, Митрофанов, говорил Герману, чтобы тот оставил Надю в покое: «а то Лешка вон как психует». А Герман только посмеивался в ответ: дескать, сама на него вешается. «Нашел бы себе какую помоложе», — советовал ему Митрофанов. А тот будто бы отвечал, посмеиваясь: «У молоденьких бабок нет».

— Вам не кажется, что слова Щеглова «пора кончать с этим» целиком выдают его ближайшие планы в отношении Полунина? — спросил Горелов Брянцева.

— Смотря что понимать под «этим». Если неопределенность их отношений с Полуниной, то, возможно, он собирался каким-то образом поторопить ее с разводом, возможно, что она уже имела с мужем разговор на эту тему. Оттого он и нервничал последние дни. Оттого и пил по-черному.

— Надо же, какое совпадение: «пора кончать с этим», — сказал Щеглов, и ближайшей же ночью неизвестный благодетель-убийца решил все его проблемы!

— Повод для размышлений, безусловно, есть, — покивал Брянцев.

— Одно утешает, — усмехнулся Горелов, — что в глубине души вы в чем-то иногда соглашаетесь со мной.

— Бывает. Даже больше скажу: в чем-то наши позиции и впрямь, кажется, сблизились. Хороший признак. У меня такое чувство, что уже скоро мы ухватимся за ниточку. Нам ведь только бы за что-то ухватиться, а там…

Горелов хмыкнул:

— Вы оптимист, Сергей Алексеич!

Брянцев в ответ тоже хмыкнул, однако в отличие от насупившегося Горелова явно был в приподнятом настроении и не скрывал этого.

— В твоих устах, Володя, слово «оптимист» звучит как ругательство, — с благодушной улыбкой проговорил он.

— Извините, не хотел обидеть!

— Ничего, пожалуйста, — разрешил Брянцев и пообещал: — Еще немного поработаете со мной и тоже станете оптимистом, — с этими словами он достал из стола баночку растворимого кофе, а Игорь, подхватив с сейфа чайник, отправился за водой.

— Вы в самом деле что-то нащупали? — спросил Горелов.

— Ну, пока это лишь эмоции, — признался Брянцев. — Правда, положительные.

— То-то, смотрю, вы сегодня такой остроумный, — проговорил Горелов, не скрывая разочарования. — Интересно, откуда берутся эти самые положительные эмоции у следователя, когда следствие запутывается все больше и больше!..

— Возможно, моя ночная хандра исчерпала свои ресурсы, а свято место пусто не бывает, — объяснил Брянцев. — А может, повлияла какая-нибудь магнитная буря. Иной раз достаточно пустяка, чтобы ты почувствовал себя именинником, — тут он провел ладонью по лицу и задумался.

Тем временем Игорь принес воду и включил чайник.

Брянцев взглянул на часы и недовольно покрутил головой: было без четверти десять вечера.

— Шутки в сторону, ребята, слушайте сюда! — объявил он решительным начальственным тоном. — Сегодня я побывал в гостях у матушки нашей кристально честной Надежды Васильевны. Она угостила меня чаем и подтвердила нашу с вами догадку: Полунина знала-таки о нападении «ковбоев» на ее мужа! Послушайте, что я записал со слов Агриппины Михайловны: «Дочь говорила мне, что за сутки до убийства Алексея на него напали какие-то парни во дворе школы, били его и даже пытались задушить». Надо полагать, что и своему сожителю Полунина рассказывала об этом случае.

— Ну и что это нам дает? — со скукой на лице спросил Игорь.

— Никто из нас не сомневался, что так и было.

— Ты погоди, не возникай! — осадил его Горелов, который сразу уловил, куда клонит следователь.

— Это были предположения, — сказал Брянцев, адресуясь персонально к Игорю. — А теперь нам точно известно, что Полунина намеренно скрывает от нас даже те факты, которые не касаются ее отношений со Щегловым. Что заставляет ее так поступать? Что за этими фактами кроется? Если мы найдем ответы на эти вопросы, то, возможно, ухватимся за ниточку, о которой я вам только что говорил. И наша ближайшая задача состоит в том, чтобы установить, насколько далеко распространяется ложь Полуниной… Ага, вскипела вода? — и он всыпал в свой стакан три ложки кофе. — Ну-ка, плесни мне, Игорек!

— Знаете, во мне, кажется, тоже зашевелились положительные эмоции! — смеясь, признался Горелов. — Вроде, как забрезжил свет в конце тоннеля, а?

— Будем надеяться, — неопределенно ответил Брянцев. — А пока я вот что предлагаю. Почему бы вам не послушать Сережу Полунина? Ему, правда, всего одиннадцать лет, но это, может, и к лучшему. Наверняка он многое видел…

— Вообще-то в ночь на двенадцатое августа он находился в той же комнате, что и мать с сестрой, — заметил Горелов.

— Спал в той же комнате, — уточнил Игорь.

— Возможно, не все время спал, — возразил Брянцев.

— Нарасскажет нам сказок, — засомневался и Горелов.

— Но мы ничем не рискуем! — стоял на своем Брянцев. — Разумеется, доказательной силы на суде свидетельство ребенка иметь не будет, но кто знает: может, и из его сказок мы извлечем для себя что-нибудь полезное, — Брянцев разгладил большим пальцем усы и убежденно закончил: — Если что и потеряем, то только время. Но мы его разве так уж ценим? — некоторое время он сосредоточенно прихлебывал из стакана горячий кофе, затем распорядился: — Еще один рывок, ребята, и разъедемся по домам; давайте вместе подумаем, как будем строить разговор с Сережей…

Ресурсы человеческого организма поистине неисчерпаемы, а плата за их перерасход сравнительно невелика: бессонные ночи, головная боль по утрам, еда без аппетита и крепкий кофе вперемежку с крепким чаем…

Устами младенца

Протокол допроса Сережи Полунина:

— Сережа, ты хорошо помнишь тот день, когда тебя положили в больницу?

— Помню.

— В какое время ты проснулся?

— Утром. У меня болел живот. Я плакал, и меня увезли на «скорой помощи» в больницу.

— Кто был дома, когда ты проснулся?

— Мама была дома.

— А папа?

— Его не было.

— Ты в этот день его видел?

— Нет, не видел.

— Это было одиннадцатого числа, так? Одиннадцатого августа?

— Наверно…

— А ты помнишь, что было в предыдущий день, десятого августа? Когда ты проснулся утром десятого, папа был дома?

— Был.

— Что он делал?

— Спал в другой комнате. Анька тоже спала.

— А мама?

— Она уехала на работу. Еще бабушка была дома.

— Ну, ты встал. И что было дальше?

— Бабушка покормила меня, и я пошел гулять.

— Днем ты заходил домой?

— Один раз. Когда мама с работы приехала. Она покормила меня, и я опять пошел гулять.

— А мама осталась дома?

— Нет, она опять уехала на работу.

— Папа был дома, когда ты днем заходил домой?

— Нет, его не было.

— И ты его больше не видел в тот день?

— Видел.

— Расскажи об этом подробнее.

— Я гулял с ребятами во дворе, а папа вышел вместе с дядей Аликом и Ольгой из их подъезда.

— А затем куда они направились?

— Наверное, в магазин за вином. Потом папа вернулся пьяный и долго сидел на песочнице во дворе. Рядом с ним сидели дядя Алик и Ольга. Тоже пьяные.

— И что дальше было?

— Дальше я с ребятами ходил на Ильича, а когда вернулся, папы во дворе не было. И дома его тоже не было.

— Когда же он пришел домой?

— Поздно. На улице давно уже было темно.

— Он один пришел?

— Нет, с дядей Аликом. Они сидели на кухне, пили вино и разговаривали. Очень громко. Потом пришла мама и заругалась на дядю Алика. Дядя Алик ушел, а папа начал ругаться с мамой. Что она выгнала дядю Алика. Потом папа стал бить маму.

— Он сильно бил ее?

— Сильно. Мама кричала и плакала.

— А вы с сестрой что делали? Стояли и смотрели, как папа бьет маму?

— Нет, мы хотели заступиться за маму.

— Почему же не заступились?

— Потому что папа нас тоже стал бить. Мы стали громко кричать, и тогда он убежал совсем из дому.

— Но позднее он вернулся домой?

— Нет, не вернулся. Я его больше никогда не видел.

Вопрос педагога: — Сережа, мама тебя учила, как надо отвечать на допросе?

— Учила, но я не все запомнил.

— Но что-то все-таки запомнил?

— Немного.

— А именно?

— Ну, что папа бил маму.

— На самом деле этого не было?

— Не-ет! Он только плакал. И все.

— И вас с Аней тоже не избивал?

— Папа никогда нас не бил. Он был хороший. Я еще вспомнил: мама не велела говорить, что дядя Гера был у нас дома. Что он еще при папе приходил к нам.

— Он часто бывал у вас при папе?

— Часто. Папа с ним ругался.

— Когда это было, Сережа?

— Не в тот день, когда папа плакал, а раньше.

— Папа плакал десятого, так? Значит, дядя Гера приходил девятого?

— Да. Уже темно было.

— Дядя Гера пришел, а папа где был в это время?

— Он спал.

— И что было дальше?

— Папа потом проснулся. Он ругался на кухни с дядей Герой. Но я не видел, что они там делали.

— Ты в это время спал?

— Нет, я проснулся, когда мама пришла к нам в комнату. Она села на кровать и заплакала. А папа и дядя Гера кричали на кухне. Потом они перестали кричать, и мама побежала на кухню. Я тоже побежал. И Анька побежала.

— Что вы там увидели?

— Папа лежал на полу, а мама помогала ему подняться. Она отвела его в комнату и уложила спать.

— А дядя Гера что делал?

— Он ушел.

— Папа говорил что-нибудь?

— Нет, он хрипел. И ругался.

И снова Брянцев вызвал Митрофанова на допросы и подводил разговор к той ночи, когда был убит Полунин.

— Вы хорошо помните, что не выходили из дому?

— Спал, как пропастина! Хоть чем поклянусь! — Митрофанов прижимал руки к груди, а глаза бегали пугливо и тревожно.

— Язык врет, а глаза говорят правду! — наседал на него следователь. — Они говорят, что вы просыпались в ту ночь.

— Дрых, как пропастина! — Как заклинание повторял и повторял Митрофанов, вытирая потное красное лицо ладонью.

— Убийца скоро будет изобличен и даст показания, — говорил ему Брянцев. — И начнет с того, что выдаст сообщника. По крайней мере, постарается свалить на него большую часть вины, а сам прикинется овечкой. Нам известно, что он один из близких Полунину людей, которых, наверное, можно пересчитать по пальцам: Щеглов, Надежда Васильевна, вы с Ольгой… Лично вас ведь многое связывало с Алексеем, не так ли? Вы даже говорили, что он был вам как брат…

Митрофанов завороженно слушал, округлив рот и молитвенно прижимая руки к груди.

— Поймите: если вы невиновны в смерти Алексея, то вам лучше сказать всю правду до того, как убийца начнет давать показания, — бесстрастным размеренным тоном продолжал внушать ему следователь. — А там ведь уж будет поздно! Будет поздно… Допустим, вы знаете, кто убийца, и вовремя не сообщили об этом — ваше молчание будет истолковано на суде, как недонесение о преступлении. Статья стодевяностая Уголовного кодекса…

— Сколько? — встрепенулся Митрофанов.

— До трех лет лишения свободы!

Митрофанов сокрушенно помотал головой.

— У вас еще есть время подумать над тем, что я сказал. Посоветуйтесь с Ольгой. Прикиньте все «за» и «против». Я думаю, что чистосердечное признание в любом случае будет вам на руку. В любом случае! — многозначительно протянул Брянцев. — Даже если ваши руки выпачканы в крови вашего друга…

— Никогда! — в отчаянии выкрикнул Митрофанов и закрыл лицо ладонями.

Больше ничего не смог Брянцев от него добиться.

Зато Квасова «вспомнила», как второго (или третьего) августа Полунина угощала Щеглова и Ястребкова коньяком. И как, вроде бы шутя, предложила Щеглову составить ей компанию в Сочи. Он в ответ спросил: «А сколько денег с собой возьмешь?». Ответила: «Сколько надо, столько и возьмем. Тонны две хватит?». И Щеглов сказал: «Тогда поехали!».

— Думаете, они и до этого были знакомы?

— Конечно! Всю дорогу в гляделки играли, а один раз даже — я сама видела, ей-богу! — Герман ущипнул ее за мягкое место, и она ничего, будто так и надо. Ну потом Надя поднялась и сказала: «Допивайте без меня». И пошла. А Герман догнал ее, и они еще постояли у калитки, о чем-то поговорили. Он ее за руку держал все это время. Я спросила у Алика: «Неужели они это всерьез — насчет юга?». И Алик сказал: «Теперь уж он от нее не отстанет!»

Полунина не верит своим ушам

Брянцев с трудом узнал ее в женщине, которая прошла через кабинет к его столу. Вместо распущенных по плечам пышных волос с кокетливой челкой на лбу — наспех завязанный на затылке узел. Глаза подпухшие — должно быть, плакала незадолго до того, как отправиться на допрос. И никакой косметики. Южный загар с тусклым сероватым оттенком только подчеркивал неотвратимые признаки увядания, которые с помощью умело наложенной косметики еще можно было скрыть от посторонних глаз, но никак не от глаз мужчины, который живет с тобою и видит тебя такой, какая ты есть в натуральном виде.

Как ни крути, думал Брянцев, глядя на Полунину с невольной жалостью, а в бескорыстную любовь цветущего тридцатилетнего мужчины к этой стареющей сорокадвухлетней женщине поверить ой как трудно! Бывает, конечно…

— За что мне такое наказанье? — спросила Полунина тихим надрывным голосом. — Который раз вызываете как преступницу, посадили бы уж тогда за решетку…

— Да ведь вы догадываетесь, Надежда Васильевна, для чего я вас нынче опять вызвал! — живо проговорил Брянцев, глядя Полуниной в глаза. — Ведь догадываетесь? Если честно?

— Я что хочу сказать? Ума не приложу, для чего вам это понадобилось, — ответила Полунина, не отводя от следователя глаз, в которых блестели злые слезы.

Брянцев вздохнул.

— На последнем допросе вы показали, что впервые увидели Щеглова только второго августа, когда он принес на себе пьяного Алексея. Однако свидетели показывают другое…

Полунина возмущенно тряхнула головой:

— Я что хочу сказать? Все это чьи-то выдумки!

— …Например, работающая вместе с вами в «Эльдорадо» Петренко показала, что вы познакомились с Германом Щегловым еще в июне…

Глаза у Полуниной удивленно расширились.

— Даже не знаю, для чего это Алле понадобилось!

— Щеглов обедал за вашим столом, и вы с ним здоровались.

— Посетители ресторана обычно здороваются с официантками, для этого не обязательно быть знакомыми.

— Вам известно, что Щеглов сожительствовал с Петренко?

Полунина пренебрежительно выпятила губы.

— Не сомневаюсь, что Алла сожительствовала с мужчинами. Но почему я должна знать всех ее сожителей?

— Но потом-то, потом-то, когда вы близко познакомились со Щегловым, неужели не вспомнили, что он приходил к вам обедать?

— У меня много было клиентов…

— А сам Щеглов? Он тоже вас не вспомнил?

Глаза Полуниной опять увлажнились.

— У меня такое подозрение, что Алла зачем-то решила оговорить нас с Германом. Видать, не простила ему, что он… предпочел ей меня… Если, как вы говорите, у них там что-то было… И решила отомстить нам обоим? — последнюю фразу Полунина произнесла с вопросительной интонацией.

Брянцев невольно улыбнулся.

— Мстительное чувство Петренко как-нибудь проявлялось при вашем общении?

— Вообще-то я заметила, что ее отношение ко мне с некоторых пор изменилось в худшую сторону, — ухватилась Полунина за подсказку.

Брянцев переключился на другой эпизод:

— Вы помните, как второго августа вы подошли к наркологическому отделению, и там уже были Щеглов с Ястребковым. И вы угостили их коньяком, который принесли с собой в сумке.

— Я не помню, чтобы когда-нибудь распивала возле наркологии коньяк, — заявила Полунина, и на щеках ее выступили красные пятна. — В наркологии этим летом лечился мой муж. Я, конечно, навещала его. В одной палате с ним лежал и Митрофанов. Обычно мы с Лешей сидели на лавочке у входа. Иногда к нам подсаживались Алик с Ольгой, и я угощала их чем-нибудь вкусным из ресторана. Но коньяк я с ними никогда не пила.

— Не с ними, а с Ястребковым и Щегловым, — поправил ее Брянцев. — Пили коньяк и договаривались с Германом Щегловым, с этим, как вы утверждаете, не знакомым вам человеком, о совместной поездке на юг.

— Когда это было? — с каменным лицом спросила Полунина.

— Второго августа.

— Вы это говорите со слов Алика и Ольги? Что ж, я понимаю, почему они такое наговорили на меня, — Полунина грустно покачала головой.

— Неужели со зла?

— А как вы думаете? — воскликнула Полунина. — Если я его выставила из своей квартиры?

— Он, что, такой обидчивый, что мог возвести на вас напраслину?

— Получается, что мог, — сказала Полунина и обиженно поджала губы.

— А почему бутылка с коньяком в вашей сумке была откупоренной? Вы, что, прихватили коньяк из ресторана?

— Что значит «прихватила»? — возмутилась Полунина. — Не думаете ли вы… Я заплатила за этот коньяк, к вашему сведению!

Брянцев улыбнулся:

— Вот видите, вы все-таки приносили коньяк в наркологию!

Полунина поняла, что проговорилась, но деваться ей уже было некуда.

— Это получилось случайно! — проговорила он с обидой, смущением и злостью. — Я везла его домой, а по дороге заехала к заболевшей официантке, проведала ее. Ну, и выпили по рюмочке. А потом я зашла в наркологию, посмотреть, что поделывает мой муж. Прихожу, а его нет нигде, и никто не знает, куда он подевался… Тут Алик углядел у меня в сумке бутылку. Пришлось угостить их с Ольгой. А все остальное они придумали, и я не знаю, какую цель они преследуют…

— И Щеглова с Ястребковым вы не угощали возле наркологии коньяком?

— Я этого не помню, — ответила Полунина.

— Что же получается, Надежда Васильевна? — мягко стал выговаривать ей Брянцев. — Петренко вас оговорила, Митрофанов и Квасова оговорили, Ястребков…

— Я разве сказала, что Ястребков меня оговорил? — возразила тусклым голосом Полунина.

— Так ведь он утверждает, что вы его и Щеглова угощали возле наркологии коньяком! У вас, что, с Ястребковым тоже отношения испортились?

— Нет, с ним у меня отношения нормальные, — ответила Полунина. — Только я не знаю, для чего ему понадобилось повторять со слов Митрофанова и его сожительницы всякий вздор про меня и Германа…

— Надежда Васильевна, послушайте меня внимательно, обратился к ней Брянцев тоном доброжелательного увещевания. — Совершено убийство близкого вам человека, вашего мужа. А вы отказываетесь помочь следствию в розыске преступника. Напрасно думаете, что мы без всяких на то оснований заинтересовались вашими отношениями с Германом Щегловым. Проработка версий — занятие столь же неблагодарное, сколь и необходимое. Если вы убеждены, что Щеглов не имеет отношения к убийству вашего мужа, то помогите нам поскорее снять с него все подозрения…

— Вы его подозреваете в убийстве моего мужа?! — горестно воскликнула Полунина.

— Мы вынуждены подозревать всех, кто общался с пострадавшим в последние часы перед его смертью, — пояснил Брянцев. — Между прочим, Надежда Васильевна, следствию уже многое известно о личности убийцы. Известно, например, что он был одним из тех людей, которых Алексей очень хорошо знал. Кстати, ваш муж вам рассказывал, как в ночь на десятое августа на него напали какие-то парни и пытались его душить?

— Я ничего не знаю об этом, — заплетающимся языком пролепетала Полунина.

— Серьезно? — удивился Брянцев. — А ваша мать говорит, что как раз вы ей об этом и рассказывали!

— Мама?.. Не верю своим ушам!

— А вы видели, как после этой встречи с парнями Алексей вернулся домой? И когда вернулся — ночью или утром?

— Я крепко спала и, видимо, не услышала, как он вошел в квартиру, — ответила Полунина. — Он открыл дверь своим ключом. А утром я проспала и торопилась на работу, поэтому не заглянула к нему в комнату.

— Но ведь его с вечера не было. Значит, вы нисколько за него не волновались? Ведь приоткрыть дверь и посмотреть, вернулся домой муж или нет — дело нескольких секунд…

Полунина с преувеличенным вниманием разглядывала платочек и, увлеченная этим занятием, словно бы не слышала того, что говорил ей следователь.

— Что же у нас с вами получается в итоге? — снова заговорил Брянцев после минутной паузы. — Возникают вопросы, которых могло и не быть. Самый первый: что вынуждает вас говорить неправду? Или кто вынуждает? Следующий вопрос: а не потому ли вы скрываете правду, что за вашими отношениями с Германом Щегловым кроется тайна, так или иначе связанная со смертью вашего мужа?

— Вы говорите ужасные вещи! — дрогнувшим голосом заявила Полунина и, поднеся к глазам платок, уже сквозь слезы продолжила: — Я ничего от вас не скрываю!.. Мне нечего скрывать, а что на нас с Германом наговаривают…

— И ваша мать на вас тоже наговаривает? — спросил Брянцев.

— Моя мама — старая женщина, она могла что-то перепутать и забыть…

— Нет, Надежда Васильевна, ваша мама ничего не перепутала и не забыла! А вы хорошенько подумайте над тем, что я вам сказал, и в следующий раз…

— Значит, вы никогда не оставите меня в покое? — всхлипывая, спросила Полунина.

— Все будет зависеть от вас, — ответил Брянцев, пожимая плечами.

— Сколько можно терзать человека? — продолжая всхлипывать, воскликнула Полунина. — Не просто человека, а женщину, которая потеряла мужа и которая должна быть, кажется, заинтересована в розыске убийцы! Ну да Бог вас простит!..

«Не там копаете!»

А в это время в соседнем кабинете Горелов допрашивал Щеглова. Брянцев тихонько подсел к столу и, прислушиваясь к разговору, пробежал глазами исписанные округлым разборчивым почерком листы протокола.

«Вопрос: — С какой целью, находясь 3 сентября в квартире Полуниной, вы представились сотруднику милиции телевизионным мастером?

Ответ: — К тому времени наши отношения с Полуниной еще не были окончательно прояснены, и я не хотел ставить ее в неловкое положение…».

И еще на одном месте Брянцев задержал взгляд:

«Вопрос: — Днем 2 августа между вами и Н.В.Полуниной произошел возле наркологического отделения, за распитием коньяка, разговор о совместной поездке на юг. Вы подтверждаете этот факт?

Ответ: — Нет, не подтверждаю! Не было ни коньяка, ни разговора о поездке на юг!».

Откинув голову назад и слегка прищурясь, Щеглов поглядывал на оперативника независимо и как бы снисходя из великодушия. «Ну, поспрашивай, поспрашивай!» — говорил его взгляд.

И Горелов, скрепя сердце, продолжал допрос:

— Где вы взяли деньги на поездку?

— У меня оставались еще заработанные в зоне. И родители дали.

— Сколько вам дали родители?

— Два лимона.

— Сейчас на что живете?

— Родители помогают.

— Фактически вы переселись к Полуниной. Неужели и там живете на родительские гроши?

Щеглов снисходительно и нагло улыбался.

— На работу когда-нибудь намерены устраиваться?

— Пока не подвертывается ничего подходящего.

Брянцев склонился к Горелову:

— Володя, можешь пойти покурить.

Тот, ни слова не говоря, уступил ему свое место.

Брянцев с минуту хмуро глядел в стол перед собой, аккуратно вырисовывая на листке кружочки, квадратики и ромбики.

— М-да… — произнес он, выходя из раздумья, и жестко, иронично поглядел на Щеглова: — Герман, как вы сами-то считаете: вы — умный человек?

— Не буду спорить, — Щеглов все еще улыбался, но мускулы его лица уже приходили в напряжение и на глазах гасили улыбку.

— А ведете себя глупо!

— Что-то не могу врубиться…

— Вас с Полуниной видели у наркологии по крайней мере два десятка человек, так что свидетелей хватает. И коньяк был, и разговор о Черном море. Вы сами себе вредите, отрицая очевидные факты столь упорно и неуклюже! Вы так старательно скрываете свои давние отношения с Полуниной, что невольно возникает подозрение…

— Ну, и кто же я для вас в данный момент? — спросил Щеглов. — Подозреваемый или свидетель?

— Пока еще свидетель, — ответил Брянцев, тоном голоса давая понять, что, скорее, уже не свидетель, и все идет к тому, что в скором времени Щеглов окажется в числе официально подозреваемых, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Видимо, тот правильно понял следователя, потому что сразу бросился в атаку:

— Тоже, между прочим, топорная работа! Я, что, не вижу, куда вы гнете? Ну как же: если Щеглов был сожителем Полуниной еще при жизни ее мужа, то вот и готовая версия! Ясно, что Полунин мешал Щеглову и тот его… — последовал характерный звук, завершивший фразу.

— В самом деле? — слегка удивился Брянцев.

— Копайте, копайте! — Щеглов с досадой махнул рукой. — Только найдете ли того, кого ищете?

— Полагаете, что не найдем?

— Посмотрим, сказал слепой!

— Можно подумать, что вы знаете, кто убил Алексея, — подначил его Брянцев. — Ну скажите, если знаете!

— Да я, если б и знал… Нет уж, сами ищите! — с вызовом бросил Щеглов. — Одно знаю точно и скажу еще раз: не там копаете!

— Ну, тогда что ж… — Брянцев пожал плечами. — Пока у меня вопросов больше нет.

Горелов занял свое место за столом. Щеглов внимательно прочитал протокол и расписался, где положено.

— Я могу идти?

— Можете, можете, — усмешливо, врастяжку ответил Брянцев, глядя на Щеглова поверх очков.

Щеглов попрощался и двинулся к двери, но на полпути обернулся и заговорил просительным тоном:

— Вы хоть бы Надю оставили в покое! Ей и без того несладко. Плачет по ночам. С работы надумала уходить. По вашей милости чего только не говорят про нее в ресторане. Если женщину чуть не каждый день таскают на допросы…

— Можно было и одним допросом обойтись, но вы же не хотите говорить правду! Ни вы, ни она, — еще раз попытался втолковать ему Брянцев. — Приходится ее, правду, вытягивать из вас обоих по крупицам, а это ведь долгая история! Ну, дело хозяйское!

Щеглов досадливо поморщился, некоторое время постоял в задумчивости, словно решая какой-то очень важный для себя вопрос, но так и не решив, махнул рукой и вышел из кабинета.

— Что скажете, Сергей Алексеич? — спросил Горелов, потирая небритую со вчерашнего дня щеку. — Как у вас насчет эмоций: они все еще положительные?

— Не знаю, не знаю!.. — отмахнулся Брянцев, листая только что подписанные Щегловым и Полуниной протоколы. — Попозже займусь своими эмоциями. Попозже, попозже, попозже… Оба врут, оба врут… А зачем? Зачем Полунина настаивает на том, что ей неизвестно о нападении парней на мужа?.. И что коньяк возле наркологии не распивали. Ну, это я еще могу понять — их запирательство насчет коньяка. А это-то? Ну, допустим, Полунина и Щеглов знают о нападении парней на Алексея — и что в этом компрометирующего? Ума не приложу…

— И что будем делать? — спросил оперативник.

— Копать, — ответил Брянцев.

— Там же?

— И там, и тут. Кстати, Игорь, когда пойдешь домой, забрось Митрофанову повестку. Так… Завтра суббота? Значит, на понедельник. Вчера мы с ним очень задушевно поговорили, я ему объяснил, чем пахнет сокрытие преступления. Алик определенно что-то знает об убийстве, и это для него тяжкий крест, который долго носить ему будет не под силу. Чего-то он боится… В понедельник насяду на него капитально, а ты, Володя, мне поможешь.

Войдешь во время допроса в кабинет и скажешь только три слова: «Он признался в убийстве!».

— И все?

— И все. Затем можешь уходить, — и Брянцев, потирая руки, пропел-продекламировал своим несравненным баритоном, безбожно перевирая мотив: — Три слова, три слова, три слова…

— Между прочим, в этой фразе четыре слова, а не три, — заметил Игорь.

Брянцев укоризненно посмотрел на него поверх очков:

— Ну вот, испортил песню!

— В понедельник мы с вами вдвоем другую песню споем! — смеясь, пообещал Игорь. — Если, конечно, Алик Митрофанов раскроет нам свою душу.

— А куда он денется! — сказал Брянцев.

— Мне сегодня в садик, — напомнил о себе Горелов. — Если я не нужен пока…

— Да, конечно, поезжай домой, — кивнул ему Брянцев и, когда тот вышел из кабинета, мечтательно проговорил: — Сдается мне, Игорек, что скоро мы узнаем имя убийцы. И тогда…

— И тогда вам поручат другое уголовное дело, которое будет куда интереснее этого, — договорил Игорь.

Брянцев поглядел на него с какой-то болезненной гримасой.

— Во-первых, до этого еще далеко, а во-вторых, я вовсе не уверен, что следующее дело, которым я буду заниматься, окажется столь уж интересным.

— А почему — нет? Областная прокуратура мелочевкой ведь не занимается. Вон дело Трифона как раскрутили. Вы, правда, к этому пирогу немного опоздали, так ведь сколько еще таких пирогов подрумянивается по всей области — хватит вам на всю оставшуюся жизнь…

— Завидуешь?

— А то нет!

— Ну и зря. Нечему тут завидовать. Звучит красиво: мафия, оргпреступность. Но мне лично уголовные дела такого рода не кажутся столь уж интересными, как ты себе представляешь. «Лев прыгнул…». Да никакой это не лев! — и досадливо отмахнулся.

— Бумажный тигр, что ли?

Брянцев покачал головой.

— Что же тогда? — спросил Игорь.

— Машина! Бездушная, жестокая и на вид отвратная. А киллеры — всего лишь ее инструментарий. Придатки. Они убивают, не раздумывая, по команде. Им неважно, кого и за что надо убить. Брянцев подошел к сейфу, открыл его и достал толстый том какого-то уголовного дела. — Это я взял из архива, знакомлюсь, вхожу в атмосферу дел областного масштаба. Вот взгляни-ка на эти фотографии…

….Каменистый берег ручья или канавы. Под плакучей ивой лежит только что, видимо, извлеченный из ила разложившийся труп в лохмотьях.

С другой фотографии смотрел толстощекий губастый парень лет двадцати, грузноватый, с коротко стрижеными, набегающими на низкий лоб волосами. Маленькие заплывшие глазки ничего не выражали.

— Потом была очная ставка этого примата с человеком, которого он убил по приказу своих хозяев.

— Как это — очная ставка с убитым? — не понял Игорь.

— Будто бы с убитым, — поправился Брянцев. — Видишь ли, этот примат по чистой случайности отправил на тот свет не того, кто ему был заказан, а совершенно постороннего человека.

— Обознался, что ли?

— Обознался. Потому что лицо человека, которого ему приказали убить, видел только на фотографии. Вот в чем весь ужас: киллеры убивают, не желая, в принципе, зла своим жертвам. Только потому, что за это им платят. Они — те же рабочие на бойне, с той разницей, что в одном случае убивают животных, а в другом — людей. Причем с людьми церемонятся куда меньше, чем с животными, — с этими словами Брянцев достал из сейфа еще одну папку и показал Игорю четыре снимка, на которых были запечатлены сплошь изрешеченные пулями тела (одна пуля даже в пенис угодила). — Это сам босс и его телохранители, — пояснил Брянцев. — Чувствуешь, что творилось там, на месте?

— Мясорубка, — определил Игорь. — Надо же…

— Это было громкое, дерзкое убийство, ты о нем, конечно, слышал. — Брянцев запер обе папки в сейф. — А при ближайшем рассмотрении — мясорубка. В общем-то, ничего особо интересного. Поэтому я несравненно большее удовлетворение испытываю, когда удается обезвредить умного, хитрого и коварного убийцу, вроде того, который отправил на тот свет Полунина. Отправил по собственному почину и потому лично ответствен за этот самосуд. Если его не остановить, он вскоре еще кого-нибудь убьет.

— А эти, которые на приводе у машины, они, что ли, остановятся? — спросил Игорь.

— Тоже не остановятся: это их профессия — убивать.

— Так в чем же дело?

— В машине, — сказал Брянцев и вздохнул.

— Значит, надо ее обезвредить, — сказал Игорь.

— Во-первых, это не так просто, а во-вторых, мне, по-видимому, в дальнейшем и предстоит заниматься такого рода делами.

— Что и требовалось доказать! — ухмыльнулся Игорь.

— Нет, ты совсем другое пытался доказывать, — возразил Брянцев. — А именно: что меня ждут дела более интересные, чем то, которым мы с тобой занимаемся сейчас. Я же с тобой не согласился. И сейчас не соглашаюсь. Так что ты ничего ровным счетом не доказал. Лучше вот что скажи: ты написал своей Танюшке?

— Написал… — Игорь сразу поскучнел. — Давно уж.

— Не отвечает?

— Нет.

Брянцев понимающе покивал.

— А, может, это не так плохо? — вдруг спросил он.

— В каком смысле? — не понял Игорь.

— Вы ведь не разведены?

— Нет.

— И она не требует развода?

— Нет…

— Значит, не хочет или не решается сжигать мосты! — Брянцев оживился. — А ты напиши ей опять! Как ни в чем не бывало.

— Что я ей напишу?.. — Игорь безнадежно махнул рукой.

— Ну, уж я не знаю! Если любишь — найдешь какие-то слова.

— Я подумаю, — пообещал Игорь.

Еще две жертвы

Сообщение в дежурную часть поступило в 16.12 от гражданина Щеглова. Спустя сорок минут на место происшествия прибыла бригада во главе со следователем районной прокуратуры.

Ольга Квасова лежала в спальной на кровати, кверху лицом, до самых глаз укрытая одеялом. На ней была лишь комбинация с обрямканными кружевами. Шею охватывала бельевая веревка, концы которой перекрещивались на затылке.

Алик же Митрофанов находился в большой комнате. Его сухопарое туловище лежало на полу вниз животом, а свернутая набок голова с высунутым черным языком висела в веревочной петле, свисавшей со столешницы обеденного стола. Конец веревки был привязан крепким морским узлом к ввернутому в столешницу шурупу.

К тому времени, когда на место происшествия подоспели Брянцев и его помощники, тело Митрофанова было высвобождено из петли и лежало на полу под простыней. Судмедэксперт, стянув резиновые перчатки, помогал следователю районной прокуратуры составлять протокол осмотра трупов. Эксперт-криминалист еще расхаживал по квартире с порошком и кисточкой, выискивая отпечатки пальцев. А дежурные оперативники, прибывшие, кстати, первыми, минут через двадцать после того, как был принят сигнал, еще продолжали ходить по этажам и опрашивать жильцов.

Предварительное мнение дежурного судмедэксперта сводилось к тому, что тут, скорее всего, имеет место умышленное убийство с последующим самоубийством. Странгуляционная борозда на шее Алика Митрофанова спереди была выражена достаточно отчетливо, а на затылочной стороне след ее прерывался, как обычно и бывает при самоповешении: при резком опускании тела — в данном случае верхней части туловища — узел петли отходит от шеи.

О самоубийстве Митрофанова свидетельствовали и другие признаки, выявленные при осмотре тела. И хотя при последующей, более основательной экспертизе картина смерти могла претерпеть те или иные изменения, как это случилось, например, при повторном обследовании трупа Полунина, пока что у Брянцева не было оснований сомневаться в выводах дежурного судмедэкперта.

Тем не менее, он поинтересовался у эксперта-криминалиста, обнаружены ли в квартире обрезки веревки, из которой были сделаны петля и удавка. Оказывается, не обнаружены. И еще Брянцев поинтересовался, обрабатывались ли ладони самоубийцы липкой пленкой. Да, обрабатывались, был ответ.

Завсегдатаи доминошного стола единодушно засвидетельствовали следующее.

Накануне вечером, приблизительно около пяти часов, они видели, как Митрофанов и Щеглов вошли в подъезд. В руке у Щеглова была пластиковая сумка. Судя по очертаниям, в ней было не менее трех бутылок.

А часа через три Щеглов вместе с Митрофановым и Квасовой вышли из подъезда. Митрофанов был сильно под турахом и чем-то расстроен. Квасова, тоже прилично пьяная, без конца покрикивала на сожителя, не давала ему слова сказать. А Щеглов выглядел почти трезвым. Уже начало к тому времени смеркаться, и Герман сыграл только одну или две партии, затем ушел к Полуниной. Квасова тоже вернулась домой, а Митрофанов остался и еще пил за компанию с доминошниками. Несколько раз он уходил домой и снова возвращался к доминошному столу.

Поздно вечером, часу в одиннадцатом, он собрался было совсем уйти, но тут возле стола объявилась пьяная Квасова и принялась куражиться перед мужиками: дескать, такая красивая женщина перед вами, а вы как пеньки с глазами, хоть бы кто из-за меня с Аликом подрался… Пришлось налить ей, чтоб угомонилась. После чего оба они, Ольга с Аликом, ушли домой и больше их никто не видел.

На другой день на их отсутствие во дворе сперва не обратили внимания. Потом, уже часу во втором, Ястребков с Германом сходили в магазин за вином, и тогда кто-то удивился, что нет нигде Алика. Решили позвать его, с тем расчетом, что он, выпив за компанию, еще бутылку прикупит от себя.

Отправился за ним Ястребков, который тут же вернулся и сообщил, что дверь квартиры заперта, а на стук никто не отзывался.

Мужики еще некоторое время позабивали козла, чередуя игру с возлияниями, и Ястребков всерьез забеспокоился: чего-то Алик разоспался, не похоже на него. Не бывало еще такого, чтобы он перед обедом не вышел во двор перемолвиться с кем-нибудь словом и, если представится возможность, то и выпить с хорошими людьми.

Тут вспомнили, что ему сегодня во вторую смену…

— Чтой-то неладно, братцы! — запаниковал Ястребков. — И Ольги, опять же, не видать…

Щеглов и предложил ему:

— Давай, Никола, я подсажу тебя — заглянешь в окно!

Окна квартиры расположены высоко, и малорослому Ястребкову пришлось карабкаться Герману на плечи.

— Ольга вон дрыхнет! — сообщил он, вглядевшись в щель между занавесками.

— Одна? — спросил Щеглов.

— Похоже, одна…

— Постучи! — велел Щеглов.

Ястребков негромко постукал костяшками пальцев по оконной раме.

— Не шевельнется даже, курица-яга!

На кухне вообще никого не было, а в большой комнате занавески были так плотно сдвинуты, что вовсе ничего нельзя было разглядеть.

Немного погодя Ястребков, опять вскарабкавшись на спину Щеглова, громче постучал в окно спальни. Даже покричал. Но Ольга по-прежнему не подала признаков жизни, а Митрофанов не вылазил из большой комнаты.

Подождав еще с четверть часа, Щеглов с Ястребковым, Клюкиным и Косаревым вошли в подъезд и стали барабанить в дверь квартиры. На шум сбежались соседи. Мнения разделились: одни предлагали взломать дверь, другие считали, что делать это самовольно нельзя, третьи заругались на мужиков, решив, что они куролесят спьяну.

Тогда Щеглов просто взял и вышиб дверь плечом. Замок был худой, и после первого же удара дверь распахнулась настежь.

Вышибив входную дверь, Щеглов пропустил мужиков вперед. Но едва они вошли в комнату, как тут же повалили назад. Глаза у всех были дикие.

— Ну, чего там? — спросил Щеглов.

— Милицию надо! — крикнул Ястребков.

— Да что такое? — снова спросил Щеглов, но Ястребков уже выскочил на крыльцо.

…Немного погодя Щеглов с Клюкиным поднялись на третий этаж, в квартиру, где имелся телефон, и оттуда позвонили в милицию. В спальню, где лежала Ольга, никто из мужиков так и не заходил.

В подъезде и на крыльце кучковались жильцы. Только что подошедшим очевидцы передавали подробности. Здесь же Брянцев увидел и Щеглова, которого отозвал в сторонку, чтобы задать несколько вопросов.

— Когда вы последний раз были у Митрофанова дома?

Щеглов выглядел необычно взволнованным, но его можно было понять.

— Вчера вечером, — ответил он и словоохотливо принялся излагать подробности. — Часа в четыре, в пятом сходили в магазин, купили вина и посидели у них на кухне. В восьмом часу я ушел домой, к Наде, а потом решил проведать своих родителей.

— Когда вернулись от родителей?

— Утром, — сказал Щеглов. — Остался у них ночевать.

— Что случилось?

Щеглов, слегка смутившись, передернул плечами.

— Да ничего особенного. Все уладилось, — и посмотрел на следователя с одной из тех многоговорящих улыбок, которые мужчина может адресовать только мужчине.

— А с Митрофановым там, на кухне, о чем был разговор?

— Как вам сказать? — Щеглов свел брови к переносице и потряс головой, дескать, сам отказываюсь что-либо понимать. — Какой-то он был… Ну, как не в себе. Или с Ольгой у них что-то не заладилось… Может, поцапались перед этим, то ли еще что: начнет говорить… Короче, про какой-то свой грех. Только рот раскроет, а Ольга его хлоп по губам: «Не распускай язык!». И всю дорогу так. Один раз, помню, сказала: «Мы уже все решили!». Вообще-то последнее время они часто ссорились. Придешь к ним, а там… Неудобно и говорить…

— В этой ситуации все удобно, — Брянцев кивнул в сторону подъезда, откуда выносили накрытый простынею труп.

— Ладно, — Щеглов, соглашаясь, махнул рукой. — В общем, такая картина: Алик ее силой пытается взять, а она не дается, царапает его в кровь, кусает, плюет ему в лицо и матерится. И оба — в чем мать родила… Чего-то она от него требовала, какое-то условие поставила…

— Может, на женитьбе настаивала?

— Нет, он предлагал расписаться, она сама не хотела. Тут что-то другое.

— Вы ж, поди, оставались когда-нибудь вдвоем…

— Не-ет! Ни на минуту нас одних не оставляла. Даже когда ей в уборную приспичивало, и то дверь оставляла открытой — нисколько не стыдилась. Представляете?

— Ну, а за вином когда ходили? Ольги же с вами не было?

— Тогда он еще трезвый был, — Щеглов многозначительно улыбнулся. — Трезвый он только о выпивке и думает.

— И вы сами ни о чем таком его не спрашивали?

— Зачем? — удивился Щеглов. — Это сейчас всякие мысли в башку лезут, а тогда у меня никакого любопытства не было. Это сейчас… Я даже что думаю? Может, он из-за Лешки терзался?

— Вы так думаете?

— Я и говорю: сейчас чего только не лезет в башку! Хочешь не хочешь, а…

Брянцев смотрел на Щеглова в упор, а тот не уводил глаз в сторону.

Игорь рассказал, как занес в пятницу Митрофанову повестку на допрос к следователю и как тот, повертев ее в руках, обронил с пьяной шутовской усмешкой:

— Билет на тот свет…

Вывод, к которому пришел после предварительного осмотра трупов судмедэксперт, свидетельствовал о причастности Митрофанова к убийству Полунина: если Алик удавил свою красивую молодую сожительницу, то что мешало ему проявить жестокость по отношению к опустившемуся собутыльнику? К тому же, Полунин был удавлен тем же способом, что и Квасова. Аккуратно, «чисто».

Многое, многое сходилось: Митрофанов последним (исключая жену и детей) видел Полунина за несколько часов до убийства. И у Митрофанова весьма сомнительное алиби, а вернее сказать, нет у него никакого алиби, потому что Квасова в данном случае свидетель ненадежный. До какого-то времени они дружно дудели в одну дуду, а минувшей ночью, возможно, меж ними и впрямь случилась пьяная ссора. Возможно, Квасова по какой-то причине решила изменить свои прежние показания и сообщила об этом Митрофанову, а пьяный Митрофанов дождался, пока сожительница уснет, отхватил ножницами кусок веревки и задушил ее. Затем, приняв еще малую толику спиртного, сделал петлю для себя, ввернул в стол шуруп и повесился.

— Все в цвет? — пряча в усах усмешку, Брянцев покосился на Горелова.

Они шли по улице. Моросил холодный дождь. У Брянцева был зонт, и он держал его так, чтобы хватило на двоих.

— Похоже, блин, ваша взяла, — самокритично признался Горелов. — И что теперь, будем спускать все на тормозах? Да и отпуск у вас.

— Какой, к дьяволу, отпуск! — отмахнулся Брянцев. — Я и думать о нем забыл. А дело… Кое-что мне еще неясно, подождем, что скажут эксперты.

— А что тут может быть неясного? — пожал плечами Горелов. — Факт налицо. Просто так в петлю никто не полезет.

— Ты наверняка знаешь, из-за чего Митрофанов полез? — спросил Брянцев.

— Ну, я при этом не присутствовал…

— И я тоже. Поэтому не могу сказать, сам Алик полез в петлю или его в нее втолкнули.

— Думаете, Щеглов мог?.. — оперативник неожиданно остановился, и струйка воды с зонта слилась ему за шиворот.

— Щеглов или еще какое-то третье лицо — не знаю, — сказал Брянцев.

Некто Мистер Икс

Брянцев проснулся среди ночи от шума дождя. А может, оттого, что увидел нехороший сон: будто расхаживал он по квартире Митрофанова и что-то искал: впрочем, пробудившись, он тотчас сообразил, что именно искал: обрезки веревки, из которой были изготовлены петля и удавка.

Он с нежностью погладил теплое плечо Нины, которая тихонько посапывала рядом, затем осторожно приложил руку к ее животу. Прислушался. «Нет, рано еще», подумал он.

Шкварчали по мокрому асфальту шины. По потолку скользили полосы света.

…Куда же, в самом деле, подевались остатки веревки? Самому Митрофанову навряд ли пришло бы в пьяную голову, перед тем как сунуть ее в петлю, позаботиться о сокрытии улик. И вообще зачем ему было думать об уликах?

В уничтожении следов преступления мог быть заинтересован только кто-то третий. Тот, кто задушил обоих и убийство Митрофанова имитировал как самоубийство. В практике такая имитация случается. Хотя и редко.

Но тут опять закавыка: и убийце в этом случае также незачем было уничтожать обрезки веревки. Как раз напротив: убийце следовало оставить их на видном месте. Если он действительно инсценировал самоубийство Митрофанова. Ведь в этом случае инсценировка выглядела бы убедительней.

«Бредятина!» — подумал Брянцев и повернулся набок, надеясь еще поспать. Однако не заметил, как снова оказался на спине, с закинутыми за голову руками. Жена и дочка спокойно себе спали, а он решал головоломку с обрезками веревки.

Не располагая ни вещественными доказательствами, ни результатами экспертиз и зная, что не позднее второй половины наступающего дня станет точно известно, покончил Митрофанов самоубийством или его хитроумно убили, Брянцев невольно продолжал думать над тем, что случилось вчерашним днем.

…Митрофанов мог загодя подготовиться к убийству Квасовой: отрезать кусок нужной длины от чьей-нибудь веревки во дворе дома. Но глупо предполагать, что он мог заодно прихватить и второй кусок веревки — для себя.

«Бредятина!» — снова подумал Брянцев.

И вернулся к предположению о двойном убийстве. Можно, конечно, допустить, что убийца принес с собой уже готовые петлю и удавку. Но заранее спланировать имитацию самоповешения… Не только в практике, но даже и в специальной литературе не встречалось Брянцеву ничего похожего. Помимо того, что тут требуется соблюдение исключительной аккуратности, недюжинной силы и непременно навыка, все старания убийцы наверняка окажутся напрасными: опытному криминалисту ничего не стоит установить — по целому ряду признаков, — в действительности ли совершено самоубийство или жертва была умерщвлена еще до того, как на шею трупа накинули петлю. Так что опытный убийца навряд ли решился бы на такое. А в данном случае убийца — если это убийство — явно не новичок… И что выходит? Все та же бредятина…

Ну вот теперь все окончательно запутывалось. Кажется, на фоне двоих подозреваемых обозначилось — обозначилось-таки! — некое третье лицо. Пока что безликое, бесплотное и безымянное, однако способное развалить все дело об убийстве Полунина. Единственный известный поступок этого лица не поддается пока объяснению. И поддастся ли?..

В этот момент Брянцев осознал, что проснулся он не от увиденного во сне, а от тупой боли. Словно кто-то уперся палкой ему в грудину и давит, давит, сильней и сильней. Вначале, при пробуждении, боль эта не слишком беспокоила, и он не обратил на нее внимания, но она все усиливалась и когда стала совсем уж нетерпимой, Брянцев не на шутку испугался. Подумалось: «не инфаркт ли?». Да, страшно стало. Не за себя. За дочку и за жену. Но первая мысль была не о них, а… Уже потом он поразился этому, когда все прошло… Прежде всего ему подумалось о крохотном существе, которого он не знал еще, которому было не больше пяти месяцев и которое вдруг при его, Брянцева, мысли о собственной близкой смерти (мелькнула, мелькнула такая мысль!) вдруг оказалось дороже и ближе всех на свете.

Прекрасно понимая, что при инфаркте надо лежать, он, тем не менее, встал с постели и, не включая света, чтобы не разбудить Нину и дочку, принялся рыться в тумбочке, где лежали кое-какие лекарства. Ничего похожего на валидол не попадалось под руку. Зато стало ясно, что это никакой ни инфаркт. Для пущей убедительности сделал несколько приседаний. Пощупал пульс. Как будто в порядке. Но боль не отпускала, и он снова стал шарить в тумбочке.

— Ты что ищешь? — заспанно спросила Нина. Разбудил-таки!

Пришлось сказать. Она сбросила одеяло, присела перед тумбочкой и сама пошарила в ней при свете уличного фонаря.

— Валидола у нас, кажется, нет, — сказала она, поднимаясь с корточек. — Вот выпей валерьянки. Пойдем на кухню, я сама накапаю!

Он выпил валерьянку и прислушался к себе, потирая ладонью заросшую черным густым волосом грудь.

— Ну, как? — спросила Нина. — Может, «скорую» вызвать?

— Подождем, — сказал Брянцев и, взяв ее руку, приложил к груди. Немного погодя сообщил: — Кажется, проходит.

Нина прильнула головой к плечу мужа. Брянцев огладил ладонью ее живот, спросил:

— Как он там?

— Ты знаешь, кажется, толкнулся.

— Когда?

— Только что. Я сквозь сон почувствовала. И тут ты зашуршал. У Брянцева защипало глаза.

— Почувствовал, что отцу плохо, — рванулся на помощь.

Нина засмеялась.

— Пошли спать, — сказала она.

— Я бы кофейку выпил.

— С ума сошел!

— Я сейчас не усну, — сказал Брянцев.

— Я усыплю тебя, — Нина потерлась щекой о его плечо.

Он приложил палец к ее губам:

— Погоди минутку…

«…Шуруп… Аккуратно ввернут, умело… Шлиц нисколько не деформирован — значит, рука не дрожала… Узел на петле завязан крепко и красиво… Пьяный вряд ли сумел бы так… Да и зачем бы он стал стараться?..».

Несомненно, это было убийство.

— Что, опять болит? — встревожилась вдруг Нина.

— Нет, просто задумался.

— Ты когда в отпуск пойдешь?

— Пойду…

«Какой отпуск, какой отпуск!..» — подумал он.

Утром эксперт Иосиф Борисыч в присутствии Брянцева произвел внешний осмотр трупа Митрофанова и пришел к тому же выводу, что и дежурный эксперт на месте происшествия: налицо все признаки самоубийства.

— Не может быть! — Брянцев ничего не понимал.

Спорить было бесполезно. Возможно, что-то выявится при вскрытии.

— Возможно, но маловероятно, — заключил Иосиф Борисыч.

Из морга Брянцев отправился к криминалистам и узнал, что отпечатки пальцев, снятые с изъятых в квартире Митрофанова трех бутылок из-под вермута, принадлежат самому Митрофанову, его покойной сожительнице и некоему третьему лицу. Отпечатки пальцев этого третьего лица были обнаружены также на некоторых других предметах в квартире Митрофанова, в частности на полировке мебели и на пластмассовых ручках входных дверей.

Брянцев предусмотрительно прихватил с собой «пальцы» Щеглова, которые тот оставил на шариковой авторучке, подписывая протокол допроса. Они идеально совпали с отпечатками пальцев третьего лица. Ничего удивительного: ведь Щеглов, по его же собственному признанию, всего за несколько часов до гибели Митрофанова и Квасовой был у них в гостях. Еще бы не наследил!

А дальше — опять загадки.

С кухонного стола были взяты три фаянсовые чашки. На одной оказались «пальцы» Щеглова, на другой — Митрофанова, на третьей — Квасовой. Анализ остатков содержимого чашек показал, что Квасова пила вермут, а мужчины — водку. Но в квартире Митрофанова не было обнаружено ни одной водочной бутылки. Три емкости по 0,75 из-под вермута — вот вся тара, оказавшаяся там в наличии. Видимо, отправляясь за вином, Щеглов с Митрофановым прихватили с собой всю порожнюю посуду. Но водку, судя по всему, пили уже «под занавес». Куда девалась бутылка?

Вторая загадка. На пластмассовой рукоятке отвертки, которая валялась в комнате на полу возле стола, не оказалось вообще ничьих отпечатков. Выходит, кто-то их стер? Митрофанову это было ни к чему. Или рука, державшая отвертку, была в перчатке?

Митрофанов опять же исключается.

Плюс аккуратный узел на петле. Плюс аккуратно ввернутый в столешницу шуруп. И загадочно исчезнувшие обрезки веревки…

Вскрытие подтвердило первоначальный вывод экспертов: в момент удушения петлей Митрофанов был жив. Был жив и при этом находился в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. В таком состоянии человеку ничего не стоит расстаться с жизнью.

Ничего не стоит, это верно. Вот только вряд ли он в таком состоянии сумел бы так красиво завязать узел на петле. И уж всяко не пришло бы ему в голову избавляться от отпечатков своих пальцев на отвертке.

В отличие от экспертов-медиков Брянцев допускал возможность насильственной смерти Алика Митрофанова.

Теперь уже многое говорило о том, что в квартире Митрофанова побывал кто-то посторонний, где-то между полуночью и часом ночи, когда, по заключению судебно-медицинской экспертизы, наступила смерть Митрофанова и его сожительницы.

Сейчас Брянцев уже не считал такое допущение «бредятиной». Теперь все непонятное и странное в гибели Митрофанова и Квасовой обозначалось словом «мистика». А неустановленное лицо, побывавшее в квартире между полуночью и часом ночи, в разговорах Брянцева с помощниками именовалось Мистером Икс.

В чем могла состоять цель его позднего визита к Митрофанову?

— Захотелось выпить, — предложил свою версию Игорь, но тут же сам и отверг ее. — Нет, не годиться…

— Допустим, Мистеру Икс было известно, что Полунина убил Митрофанов, и явился к нему с каким-то предложением или требованием, — пустился в рассуждения Горелов. — Одним словом, попытался его шантажировать.

— И требование Мистера Икс не было принято, — докончил эту мысль Брянцев.

— Судя по всему, так, — согласился Горелов.

— Продолжай!

— За разговором Мистер Икс выпоил Митрофанову почти всю водку и в какой-то момент пригрозил разоблачением, если тот будет упорствовать. Короче, добился того, что после его ухода Митрофанов в страхе перед угрозой и под сильным действием винных паров сам полез в петлю…

— …Которую для него приготовил почти трезвый Мистер Икс?

И шуруп в столешницу ввернул тоже Мистер Икс?

— Может, и так, — согласился Горелов, однако без особой уверенности.

— А Квасова с интересом наблюдала за всем, что происходило на ее глазах?

— Она могла спать мертвецким сном. В конце концов Митрофанов мог повеситься, а затем Мистер Икс вернулся…

— …И удавил спящую Квасову? После чего аккуратно протер носовым платком ручку отвертки, сунул в карман бутылку из-под водки и спокойно покинул гостеприимное жилище?

— Может, и так…

— А не мог Мистер Икс сунуть в петлю уснувшего мертвецким сном Митрофанова? — предположил Игорь. — Это же очень просто…

А потом удавил спящую Квасову, потому что она перед тем, как уснуть, видела воочию Мистера Икс?..

— Вопрос: для чего Мистеру Икс было убивать Митрофанова?

Если он его шантажировал, значит, чего-то он него добивался. Значит, ему нужен был живой Митрофанов, а не мертвый. Настращать — это понятно, а убивать… Зачем? — Брянцев обвел взглядом помощников, ожидая ответа.

И не дождался.

— Почему бы вам, Сергей Алексеевич, не выложить перед нами, несмышленышами, свои умные соображения? — предложил Горелов.

— Пока не готов, — честно признался Брянцев. — Но одно не вызывает у меня сомнения: Мистер Икс все же побывал в ту ночь у Митрофанова, и его ночной визит каким-то образом связан с гибелью обитателей этой плохой квартиры. Я даже мог бы предположить… Впрочем, не стоит пока гадать, какие действия и в какой последовательности совершал Мистер Икс, находясь ночью в квартире Митрофанова. Надеюсь, он сам расскажет нам когда-нибудь об этом. Не будем забывать, что мы до конца еще не отработали версию «Щеглов», а ведь он был последним, кто выпивал с Митрофановым за несколько часов до трагедии. Уточняю: последним — из известных нам на сей момент лиц. Как бы там ни было, а мы должны незамедлительно проверить его алиби.

«Танюшка, Танюшка!

Уже порядком прошло времени с тех пор, когда я отправил тебе письмо. Каждый день с надеждой заглядываю в почтовый ящик, но…

В голову приходит и такое: может, то мое письмо затерялось на почте? Поэтому решил написать еще раз. Чтоб ты знала, что я каждый день думаю о тебе.

Не буду повторять всего, что уже написал. Сообщу только последние факты из своей одинокой жизни, в которой без тебя нет ничего личного, а есть только служба. Да и там пошли сплошные неприятности.

Я уже рассказывал тебе, что мы загнали в угол убийцу-душителя. Но вчера в этом же доме были задушены еще двое, мужчина и женщина. Все произошло ночью, а утром этот мужчина должен был явиться к нам в следственную часть и назвать имя убийцы. Тот оказался хитрее, чем мы думали, и опередил нас. Сейчас мы с напарником и моим хорошим другом, следователем по особо важным делам, отрабатываем довольно обнадеживающую версию. Нам помогает еще один парень из уголовного розыска.

Танюшка, я часто вспоминаю твой выпускной бал. Мы тогда всю ночь танцевали только друг с другом, и ты отшивала всех хмырей, которые пытались тебя приглашать. А один шнурок — помнишь? — со зла сказал: „Какие вы скучные, ребята!“. Но нам ведь не было с тобой скучно тогда? Уж мне-то точно не было!

Крепко целую. Жду весточки. До встречи!

Любящий тебя всегда И.».

Неожиданный посетитель

После семи вечера в следственной части не осталось ни души. Кроме Брянцева, у которого, помимо дела об убийстве Полунина, находилось в производстве еще два уголовных дела, и он остался, чтобы поработать с ними.

Негромко клацнула уличная дверь. Кто-то стал спускаться по ступенькам. Брянцев встал изо стола и пошел посмотреть, кого принесла нелегкая в неурочный час. В дверях кабинета он нос к носу столкнулся с Германом Щегловым.

— Здравствуйте, Сергей Алексеич! — Щеглов простецки-добродушно пожал следователю руку. — Не ждали?

Сдержанно ответив на приветствие, Брянцев вернулся к столу и убрал в сейф папки с уголовными делами.

— Что-нибудь новенькое хотите сообщить?

— Хочу, да… — Щеглов присел сбоку стола. — Решил дополнить прежние свои показания. В связи, так сказать, с новыми обстоятельствами, — и он скорбно покачал головой.

— И кое-что исправить?

— Ну, конечно!

— Сразу под протокол будете говорить?

— Это как вам удобнее. Мне теперь скрывать нечего.

И вот что он рассказал.

После того, как Алла Петровна отказалась возобновить с ним прежние отношения, он завел знакомство с Надей и стал бывать в ресторане в ее смену. Герман чувствовал, что он ей нравится. Это выражалось хотя бы в том, что она приносила ему коньяк и хорошую рыбку и не вносила их стоимость в счет.

Но кто-то настучал про него Алексею, и тот примчался в ресторан на своем «Москвиче», хотя находился в это время на лечении. Разговор был мужской, в крепких выражениях. Щеглов пытался убедить Алексея, что между ним и Надей ничего нет, но Алексей не верил ему и все грозился набить ему морду. Морду не набил, но с этого дня крепко запил. Надя не велела Щеглову больше появляться в ресторане, и с неделю они не встречались.

А второго августа неожиданно для обоих оказались в одно время у наркологии. Случилось так, что они с Ястребковым, решив промочить горло, не набрали даже на самопалку. Ястребков и предложил сходить в наркологию, благо до нее рукой подать, и одолжить у Митрофанова пару-тройку тысчонок. Но и у Алика в кармане ветер гулял. Пока обсуждали финансовый вопрос, Полунина и подошла. Оба виду не подали, что узнали друг друга, но Щеглов по ее глазам понял, что она рада встрече. Правда, когда ей сказали, что ее муж шляется неизвестно где, Надя не на шутку расстроилась и, достав из сумки коньяк, предложила выпить. Никакого разговора между ним и Надей о совместной поездке в южный пансионат не было и в помине. Разве что с Аликом и Ольгой — в порядке шутки. Потом она ушла домой, а вскоре и Щеглов с Ястребковым отправились играть в домино. Во дворе дома Полуниных.

О том, как он принес пьяного Алексея домой, Щеглов уже рассказывал. А второй раз в этот день он к Наде не приходил — видать, соседке это поблазнилось. Или нарочно придумала, со зла.

О том, как был в гостях у Полуниных десятого августа, и как Алексей убежал тогда из дому, тоже рассказывал. Не упомянул лишь о том, как часов в одиннадцать вечера по просьбе Нади (играл в домино, а она вышла во двор) отправился на поиски Алексея. Даже, между прочим, заглянул на школьный двор. Алексей как в воду канул. Не найдя его нигде, заглянул к Наде — спросить, может, ее муж уже дома. Посидели на кухне, поговорили. Надя несколько раз принималась плакать. Ушел Герман где-то в полпервого. Провожая его, Надя обронила сквозь слезы: «Не могу больше так, подам на развод!..».

Утром, часу в одиннадцатом, он зашел к Митрофанову и предложил вместе наведаться к Полуниным. Надя к тому времени уже уехала на работу. Ее мать собрала на кухне закуску, Митрофанов разбудил Алексея.

— Теперь я вспомнил: он и правда жаловался, что ему больно глотать. И какой-то сон рассказывал…

— Это был не сон, — сказал Брянцев. — На него и в самом деле напали тогда парни. И пытались его душить. Это установлено.

— Во дворе школы?

— Да, во дворе школы.

— Что же выходит? — в голосе Щеглова послышались осуждающие нотки. — Значит, все-таки парни? А мы на Алика грешим… Но тогда я ничего не понимаю: зачем он это?.. И Ольгу, и себя?..

— Видите ли, парни напали на Полунина ночью одиннадцатого, а убит он был под утро двенадцатого, — пояснил Брянцев, не сводя глаз с собеседника.

— Вон оно как! — с преувеличенным удивлением воскликнул Щеглов, однако в его глазах Брянцеву увиделась плохо скрытая досада. — Это точно?

— Совершенно точно, — покивал Брянцев. — Скажите, а что заставило вас заподозрить Митрофанова в убийстве Алексея?

— Да не то чтоб заподозрил… — Щеглов прихмурил брови, — я ведь, кажется, рассказывал, как мы встретились с ним… Ну, в тот день, когда его первый раз допрашивали в милиции. Он был как по башке трахнутый. Но у меня тогда и в мыслях ничего такого не было. Да и кто мог подумать на Алика! Я таких смирных в жизни не встречал. Если честно, я и сейчас не верю, что он Лешку грохнул!..

— А если не он, тогда кто, по-вашему, мог это сделать? — спросил Брянцев. — У вас есть на этот счет какие-нибудь догадки, предположения?

— Дьявол! — потряс кулаками Щеглов, а глаза его налились кровью. Однако он тут же притих, смущенно поморгал. — Извините… Мы ведь с Аликом не так давно подружились, и я не сразу в нем оборотня разглядел…

— Кого, кого? — не понял Брянцев. — Как вы сказали?

— Оборотня. А может, и самого дьявола, — устало проговорил Щеглов.

— И когда же вы в нем это… разглядели?

— Первый-то раз еще… Ну да, Лешка еще жив был. В тот день Алик с Ольгой выписались домой. Сидели мы у них на кухне, разговаривали. Ну, и выпивали, конечно. В наркологии-то Алик воздерживался, а тут, видать, на радостях, что снова дома, хватил лишку. Переступил черту. Я только так могу объяснить…

— Что же случилось? — спросил Брянцев.

— Ну, сидим, разговариваем, с чего-то заговорили про политику. Про перестройку эту самую. Горбачева поматерили, а потом Алик вспомнил Сталина, начал его всяко хвалить. Я спросил: «Откуда тебе знать, как было при Сталине, ты ведь тогда пешком под стол ходил?». — «Хорошо, говорит, было: порядок был и цены снижались». Я ему тогда: «А сколь народу он погубил — не слыхал, что ли?». «Все, говорит, правильно Сталин делал, никого зря не сажал». Мне надоело спорить, и я возьми и скажи: «А ну его, говорю, в задницу твоего Сталина!». Он тут как вскочил, глаза дикошарые — и за нож! И на меня: «Счас порешу к такой-то матери!..» Вы его таким не видели и можете не поверить. Ну, будто кто взял и подменил его на другого человека похожей наружности, а внутри…

— И чем же все кончилось? — спросил Брянцев.

— Да Ольга отобрала у него нож. А минут через пять он успокоился, опять стал нормальным человеком. Это как припадок был, потом ничего и вспомнить не мог.

— А второй раз когда такое случилось?

— Это когда Алексея хоронили. Я за ними зашел, чтобы вместе на кладбище ехать. Два автобуса пришли, провожающие уже расселись по местам, а их с Ольгой нет. Захожу в квартиру — Алик сидит на кухне и уже хорош. А Ольга и вовсе дрыхла. Говорю: «Давай скорее буди ее, а то опоздаем!». Он бормочет что-то непонятное. Я опять: «Буди Ольгу, иди!». Он трах по столу кулаком! Спрашиваю: «Ты это чего разбушевался, смотри-ка?». Он опять кулаком по столу, как-то странно поглядел на меня, будто не узнавал, потом вскочил и ушмыгнул в комнаты.

Я подождал-подождал и пошел поглядеть, чего он там делает. Сперва-то ничего не понял. Ольга все спит на кровати в маленькой комнате, а он с изголовья над ней наклоняется. Я поближе подошел и увидел у него в руках веревку. Перебирая ее пальцами, чего-то бормочет, будто ворожит. Я опять спросил: «Ты чего делаешь, Алик?». Он тогда глянул на меня дикими глазами и сказал: «Она меня продаст!». Я уже совсем ничего не понимал. Только и мог ему сказать: «Совсем сдурел?». — «Она все знает», — сказал Алик и уже, гляжу, прицеливается веревкой, чтобы Ольге на шею накинуть. Я отобрал у него веревку. Он и не сопротивлялся, сразу улегся на кровать рядом с Ольгой и уснул. А Ольга даже не просыпалась. Ну, я махнул на них рукой и ушел. Автобусов уже не было, пришлось добираться до кладбища на троллейбусе.

— Думаете, подобное в конце концов и случилось? — спросил Брянцев.

— А что еще могло быть? — ответил Щеглов. — Уже потом до меня дошло, что с Алешкой он также… Ну, мог так же…

— Он не рассказывал, как это произошло?

— Нет, да он сам ничего не помнил. Он мне только что говорил? Гуляли, дескать, ночью. И разговор был серьезный. Завернули на школьный двор. Была, говорит, у них с собой бутылка, а у Лешки в траве возле голубятен стакан был припрятан. Ну, как только Алик выхлебал свою долю, тут же и отключился. Ничего, говорит, больше не мог вспомнить. Уже дома пришел в себя. Ольга, ясное дело, сразу догадалась, кто Лешку грохнул. Я так думаю: меж ними мог быть разговор. Ольга посоветовала пойти в милицию и во всем признаться. Экспертиза могла подтвердить, что он в момент убийства был в затемнении рассудка, и на суде вышло бы смягчение. А он струсил. И стал Ольгу бояться.

— Струсил… — раздумчиво повторил Брянцев и вдруг спросил: Что вам мешало сразу дать правдивые показания?

У Щеглова на скулах заиграли желваки, лицо стала заливать краска.

— Так ведь они, правдивые, могли обернуться против нас с Надей! Вы ж меня подозревали…

— Полагаете, что сейчас вы оказались вне всяких подозрений? — Брянцев улыбнулся краем рта.

— А вы… по-другому думаете? — спросил Щеглов, и глаза его полыхнули бешенством. — Выходит, зря я к вам пришел, только навредил себе!

— Мне пока что неясны мотивы, по которым Митрофанов мог убить Полунина, — сказал Брянцев.

— Я ж вам говорю: не он убил Лешку, а дьявол! — сердито выпалил Щеглов. — Дьявола об этом и надо спрашивать.

— Что-то должно было этому предшествовать, — продолжал Брянцев рассуждать вслух. — Пока что нет никаких зацепок. Вроде бы они не ссорились. И тут разберись, какая кошка могла между ними пробежать?

— Ну, а сами-то вы, как думаете: если б ничего не было, зачем бы Алик стал будить Лешку среди ночи, а Лешка — выходить к нему на улицу? Надя до сих пор не может себе простить, что прогнала тогда Алика. Может, и разошлись бы по-хорошему, если бы она дала им договорить. Но кто ж знал… — Щеглов болезненно поморщился. — Я пытал Алика. Спрашивал, чего они такого не поделили. Алик сказал мне, что они с Лешкой сами разберутся. Ну сами, так сами. Разобрались…

— Когда у вас был такой разговор? — быстро спросил Брянцев.

Щеглов слегка растерялся.

— Как то есть когда? На другой день утром! Никто ж ничего еще не знал!

— И Митрофанов тоже не знал?

— Ну, и он тоже… Он же ничего не помнил!

— В какое время вы с ним в то утро встретились и где?

— Я часов в одиннадцать к ним во двор пришел поиграть в домино. Он уже сидел за столом. Ну, может, еще минут сорок прошло…

— Полунину вы к тому времени еще не видели?

— Как не видел! Подходила она к нам, спрашивала про мужа. Сказала, что ушел куда-то ночью и до сих пор его нет. Ну, мы ее успокоили: дескать, никуда не денется, придет. В первый раз, что ли?

— И после этого Митрофанов вам сказал: «Сами разберемся?».

— Ну да. Он же ничего не помнил.

Брянцев дал ему подписать протокол. Щеглов долго разбирал мелкий витиеватый почерк следователя, но все-таки дочитал до конца и только тогда поставил свою подпись.

— Все правильно! — со вздохом заключил он. — Что сам знаю, то и рассказал. А вы, мне так кажется, все еще не верите, что Алик мог задушить Лешку?

— Скорее, нет, чем да, — ответил Брянцев.

Щеглов сокрушенно помотал головой:

— Скажи, какой дурень! Взял и повесился. А приди он к вам с повинной — может, и ему вы тоже бы не поверили, что это именно он убил Лешку. Ведь доказательств-то нет никаких?

Брянцев предпочел отмолчаться. А когда Щеглов ушел, достал из сейфа папки с материалами по делу об убийстве Полунина и стал перечитывать протоколы допросов. Все подряд.

И особенно долго, обдумывая, обнюхивая чуть ли не каждую фразу, вчитывался он в характеристику, поступившую на днях из колонии, где Щеглов отбывал наказание:

«…По прибытии Щеглова Г.И. в исправительно-трудовую колонию с ним была проведена беседа, во время которой он сообщил, что ранее служил в органах внутренних дел и имел звание старшего лейтенанта. На вопрос, не боится ли он отбывать наказание в данной колонии, ответил, что обладает большой физической силой и неплохо владеет приемами рукопашного боя…

…Был определен в бригаду по изготовлению одежных щеток. К работе относился в целом удовлетворительно. С первых же дней стал приобретать авторитет в отряде — с позиции физической силы и различных интриг. Неоднократно демонстрировал осужденным владение приемами самбо. Возле его койки постоянно находился черенок от швабры. Как он объяснял — для самозащиты.

…По характеру неуравновешенный, вспыльчивый, Щеглов всегда болезненно реагировал на замечания со стороны персонала администрации. Неоднократно допускал нарушения режима, за что водворялся в штрафной изолятор. Установки на честный трудовой образ жизни у Щеглова Г.И. не выработалось…».

Из электрического чайника потянуло гарью. Брянцев выдернул шнур и, убедившись в том, что ничего страшного не случилось (вода еще не вся выкипела, и оголилась лишь небольшая часть металлической трубки со спиралью), налил в кружку кипятка, кинул туда две ложки кофе и начал набрасывать план экстренных мер, к которым необходимо было приступить прямо с утра.

От этого занятия его оторвал телефонный звонок. В трубке прошелестел печальный голос жены:

— Ты еще жив там?

— Сейчас выхожу! — пообещал он.

И посмотрел на часы. Было без четверти двенадцать.

Игорь и его блондинки

Между тем, Первушин с Игорем проводили поквартирный опрос жильцов дома, в котором жили родители Щеглова. К ним тоже зашли, и они оба подтвердили, что сын их позапрошлой ночью остался у них ночевать и с половины одиннадцатого вечера до десяти утра никуда из квартиры не выходил. Что он делал в своей комнате, они не знают, потому что дверь в его комнату была плотно прикрыта.

— А почему вы опять заинтересовались нашим сыном? — с тревогой в глазах спросила мать, когда Первушин с Игорем собрались уходить.

— Чтобы снять с него подозрение, — объяснил Первушин. — Убиты двое его приятелей. Обычное дело: проверяем алиби всех, кто встречался с ними накануне их гибели.

На скамейке возле подъезда сидели старушки. Первушин попросил разрешения присесть рядом. Разговор повел издалека:

— Это почему у вас во дворе собак выгуливают? Тут же, и ребятишки гуляют…

— А управы нет на этих собачников! — с готовностью подхватили разговор старушки. — Хоть вы на них подействовали бы!

Как раз напротив соседнего подъезда носился по детской площадке черный пудель. Его хозяин сидел на бортике песочницы и читал книжку. Это был интеллигентного вида молодой мужчина.

Поймав указующий взгляд Первушина, Игорь подошел к песочнице и вступил в разговор с мужчиной.

— Ваша собака? — спросил он.

— Моя, — сдержанно ответил тот.

Игорь представился и для пущей важности показал служебное удостоверение, поскольку был в штатском.

— Очень приятно, — кисло-вежливо улыбнулся мужчина и поднялся с песочницы. — Вам от меня что-то нужно?

В этот самый момент из дальнего подъезда вышел красавец дог в сопровождении дамы с зонтиком в одной руке и поводком в другой.

— Вы всегда свою собаку выгуливаете во дворе? — спросил Игорь у мужчины.

— Ну… почти всегда, — осторожно ответил тот.

— А много во дворе собак?

— Есть, — предельно лаконично ответил мужчина.

Дог подошел к грибку и вскинул заднюю лапу. Дама присела на скамейку у своего подъезда, положив рядом свернутый поводок и зонтик.

— У моего друга белая болонка, так он с ней замучился, — доверительно сообщил Игорь мужчине. — Повадилась среди ночи на прогулку проситься. И в час, и в два…

Мужчина любовно поглядел на своего питомца, который продолжал носиться кругами по площадке.

— Наш Микки умница: вечером приду с работы, минут сорок погуляем и точка. До утра. Все ведь от хозяина зависит. Как воспитает собаку, так она и ведет себя. Вон тот дог — на редкость воспитанный пес. Три золотые медали. А моя соседка по подъезду мучается со своим Кешкой, как и ваш друг: бывает, что и среди ночи выходят во двор. Это, конечно, не дело…

— Она в какой квартире живет? — спросил Игорь.

Мужчина насторожился:

— Зачем вам?

Игорь строго-укоризненно посмотрел ему в глаза:

— Хочу познакомиться.

— Извините… — понятливо покивал мужчина и назвал номер квартиры.

Однако прежде, чем пойти по указанному адресу, Игорь спросил мужчину, в котором часу тот лег спать позапрошлой ночью. Тот ответил, что в половине двенадцатого. Однако с семи вечера из квартиры никуда не выходил. На лоджию тоже. Больше вопросов к нему у Игоря не было.

Первушин все еще разговаривал со старушками. Игорь сделал ему знак и отправился к хозяйке невоспитанной собаки.

Кешка оказался здоровенным сенбернаром. Он весьма сдержанно отнесся к появлению в квартире чужого мужчины. Обнюхав Игоря, улегся на коврик возле дивана.

Его хозяйка, яркая брюнетка лет тридцати пяти, внимательно выслушала Игоря и сообщила, что, да, она выгуливала позапрошлой ночью Кешку, примерно с полдвенадцатого и до полпервого. Да, она видела мужчину, который вошел около половины первого именно в третий подъезд. Однако лица мужчины она не рассмотрела, потому что обратила на него внимание уже тогда, когда он прошел мимо. А затем увидела только его спину. Одет он был, кажется, в куртку из кожзаменителя. Без головного убора. Роста чуть выше среднего. Нет, он не показался ей знакомым, хотя она знает визуально многих жильцов своего дома.

И тут она обрадованно вспомнила, что как раз в тот момент, когда мужчина заворачивал к своему подъезду, мимо него проходила женщина. Она шла навстречу ему и должна была видеть его лицо.

— Мне даже показалось, что они что-то сказали друг другу. Лично я с этой женщиной не знакома, но знаю, что она живет в пятом подъезде. Такая полненькая блондиночка лет около двадцати пяти. Больше ничего не могу о ней сказать…

Но и этого оказалось достаточно. Сидевшие на лавочке возле пятого подъезда женщины вспомнили, что на восьмом этаже действительно проживает молодая блондинка, которая работает в парикмахерской, что на углу улиц Калинина и Орджоникидзе.

Один из жильцов восьмого этажа даже показал ему квартиру этой блондинки. Однако на звонки Игоря никто не отозвался.

Очередь в парикмахерской была человек в двадцать. Игорь воспользовался служебным удостоверением. Показал его, не разворачивая, первым в очереди, а затем мастеру — блондинке средней, как он определил на глаз, упитанности и приблизительно двадцатипятилетнего возраста.

— Уголовный розыск, — негромко добавил он, пряча удостоверение в карман и усаживаясь в кресло, которое только что освободилось.

— Вас, наверное, что-то интересует? — полюбопытствовала она, укутывая Игоря в простынку.

На ее кукольно-миловидном личике влажно поблескивали серо-голубые порочные глаза. Губы тонкого рисунка кривились жеманной улыбкой.

Игорь со значением кивнул, однако не спешил переходить к делам.

— Понима-аю… — тоже со значением кивнула блондинка. — Тогда рассказали бы пока что-нибудь интересненькое.

— Из каких сфер? — улыбнулся ей Игорь.

— Ну, что-нибудь такое…

— Это все неинтересно, — вздохнул Игорь. Блондинка поскучнела.

— Ну, вам, может, и неинтересно!

— Просто у меня сейчас не то настроение, — сказал Игорь. — Смотрю на вас и не хочется думать ни о каких убийствах. Вас как звать?

— Инной, — сказала блондинка. — А — вас?

— Толей, — ответил Игорь. — Ты после работы свободна?

Инна жеманно застеснялась.

— Вы уж прямо так сразу и…

— Ничего не поделаешь, работа накладывает отпечаток на характер человека, — Игорь засмеялся. — А тебе, что, не нравятся такие целеустремленные характеры?

— Я как раз не люблю мямль, — заверила его Инна.

— Тогда все в порядке, — сказал Игорь. — Понимаешь, когда каждый день сталкиваешься с отбросами человечества, а тут перед тобой в зеркале такая женщина… Как увидел тебя…

— Увидел — и что же?.. — спросила тихим мурлыкающим голосом Инна.

— Ты сегодня после работы свободна?

— Ох, сегодня у моей мамы день рождения! — с сожалением проговорила Инна. — Может, завтра?

— Завтра само собой, — пообещал Игорь. — Только мне бы еще сегодня надо с тобой поговорить.

— О чем?

— Может, я провожу тебя до дому, и по дороге поговорим? — вместо ответа предложил он.

— Разговор большой? — опять спросила Инна. — Я к тому, что живу через дом отсюда…

— Ну да? — не поверил Игорь. — А мне кажется, что он немного дальше, твой дом.

— Ты что, знаешь, где я живу? — теперь удивилась Инна.

— Не только знаю, — ухмыльнулся Игорь. — А даже пытался в гостях у тебя сегодня побывать. Звонил в твою дверь, но мне никто не открыл.

— Когда ты звонил? — тревожно и испуганно спросила Инна.

— Ну, где-то с час назад…

— Я в шесть часов с ним… Ты что, разыгрываешь меня? — похоже, она не на шутку расстроилась. — Зачем домой-то ко мне? Или ты к нему приходил?..

— Нет, к тебе, — сказал Игорь.

Тут она вдруг швырнула ножницы на столик и стремглав кинулась к двери, ведущей в служебные помещения. Через минуту вернулась сердитая, но более спокойная. — Ты что, разыгрываешь меня? — снова спросила она.

— Нет, я правда звонил в твою дверь, — сказал Игорь. — Может, он выходил в это время?

— Он сказал, что не было никаких звонков! — резко проговорила Инна.

— Может, выскочил ненадолго? — снова предположил Игорь.

— Я ему выскочу! — пригрозила Инна.

— Он что, под арестом у тебя!

— А это, знаешь, не твое дело! — обрезала Инна. — Сиди спокойно! — и так дернула ножницы, что Игорь чуть не взвыл.

— Поосторожнее! — сказал он. — Сама-то откуда притопала домой так поздно в ночь на понедельник? Аж в полпервого! Тоже хороша…

— Я?! — взвизгнула Инна так, что ее товарки, работавшие поблизости, пооборачивали головы.

— Между прочим, тебя видел мужчина, который живет в третьем подъезде. Он тебе сказал что-то, а ты ответила…

— Что ты несешь? — зло прошипела Инна. — В ночь на понедельник… — она напрягла память. — В воскресенье я работала, домой пришла в начале десятого… А в одиннадцать мы уже спать легли…

— С мужем? — спросил Игорь.

— А это уже не твое дело! — прошептала Инна. — Тебе что, завидно? С мужем, с мужем!..

— Ладно, с ним ты сама разбирайся! — сказал Игорь. — Знаешь, зачем я к тебе домой приходил, а потом вот сюда притащился? Меня интересует тот мужчина, с которым ты встречалась возле третьего подъезда в ночь на понедельник…

— Ух, я тебя, кажется, сейчас проткну ножницами! — шепнула Инна ему в ухо. — Никакого мужчины я ночью не встречала и вообще… Ты меня с кем-то путаешь! Ну-ка, по какому адресу ты ко мне приходил! Будто бы ко мне…

Игорь сказал адрес, а в ответ услышал:

— Ха! Уголовный розыск! Умрешь с тобой… — выговорила она это злорадным тоном, но с явным облегчением. Затем рассмеялась и тут же задумалась. И вдруг хлопнула себя по бедру рукой, в которой держала расческу, и снова хохотнула. — Это же Машкин адрес! Ты меня с ней спутал! Ну, умора!.. Ма-аш! — крикнула она через весь зал. — Маш, подойди-ка сюда!

— Чего тебе? — гнусавым баском отозвалась с другого конца зала другая блондинка, принимая от своего клиента платежную ведомость. Немного погодя она, переваливаясь уточкой, двинулась на зов.

Прической и комплекцией выше пояса Маша несколько походила на Инну, однако ниже пояса… Ниже было что-то немыслимое, в два обхвата. И лицо луноподобное, грубоватое.

— Маш, ты ведь на улице Ильича живешь? — поинтересовалась Инна. — А квартира у тебя какая?

Маша бросила подозрительный взгляд на Игоря.

— Господи, еще квартиру ей скажи! Ну, стопятьдесятпервая!

Инна кивком указала ей на своего клиента:

— Молодой человек тобой заинтересовался.

— Еще чего! — краснея, прогнусавила Маша, повернулась и пошла к своему рабочему месту, где ее уже дожидался седой старикан.

Когда Игорь показал ей свои красные корочки и попросил уделить ему после работы несколько минут, Маша смиренно ответила насморочным баском:

— Как скажете…

Сначала все шло как по маслу.

Едва глянув при свете уличного фонаря на фотографии Митрофанова, Щеглова и еще троих, не знакомых даже Игорю мужчин, Маша ткнула наманикюренным пальчиком в физиономию Германа:

— В нашем доме живет.

— Вы его хорошо знаете? — спросил Игорь.

— Нет, только в лицо. И что Германом звать.

— Выходит, знакомились?

— Да нет же! — отчего-то рассердилась Маша. — Он к Зойке, моей подруге, подъезжал, а она его сразу отшила. Ну, так у нее жених в армии!..

— Все понятно! — кивнул Игорь. — Тогда скажи мне вот что… — он немного потянул паузу и затем быстро спросил: — Ты в воскресенье поздно вернулась домой?

— А вам что до этого? — сверкнула на него Маша сердитыми глазами. — Когда вернулась, тогда и вернулась! Ну, может, в полпервого. А откуда — не скажу, хоть убейте!

— И правильно, не говори! — одобрил ее решение Игорь. — Меня-то другое интересует: когда ты шла к своему подъезду, тебе навстречу не попадался никакой мужчина? Возле третьего подъезда…

— В воскресенье? — Маша призадумалась.

— Уже понедельник наступил, — уточнил Игорь. — А чуть подальше женщина собаку выгуливала. Помнишь?

— А, эта, с сенбернаром которая? Она и сегодня утром пасла своего кобеля.

— А мужчину ты не видела?

— Когда?

— Позапрошлой ночью.

— Ну, видела!

— Что это был за мужчина?

— Кто его знает!

— Ты его лицо видела?

— Ну как не видела! Он чуть не налетел на меня. Я ему сказала: «Осторожней на поворотах, дяденька!». Вообще-то испугалась. А он оказался вежливым, извинился.

— Говоришь, незнакомый?

— Я, что, врать тебе буду? Как сказала, так и есть!

Игорь с сожалением вздохнул.

— Значит, не Герман?

— Да Господи, не слепая ж я!

Они в это время проходили мимо школы.

— Раньше я вон там, дворами ходила домой, — сказала Маша. — Так мне ближе. А потом там мужик какой-то помер, и я теперь ужас как боюсь туда вечером, в темноте, заходить…

— Маш, а Германа ты когда последний раз видела? — сделал Игорь новый заход.

— Ну, привязался ко мне с этим Германом! — опять рассердилась Маша. — Нужен он! Если хочешь знать, я его давно уже не встречала. Может, переехал куда. Да нужен он мне!.. Кажется, с того самого раза и не видала его, — Маша обернулась и поглядела на школу, которая уже осталась позади и выглядывала дальним крылом из-за угла заслонившего ее дома.

— С какого того раза? — спросил Игорь.

— Ну, когда мужик помер во дворе школы! Я подошла, и Герман тоже подошел поглядеть на покойника.

Игорь навострил уши:

— Кто, Герман? Смотрел на покойника? С какой стати?

— С такой: постоял, поглядел и ушел по своим делам.

Несколько секунд Игорь переваривал услышанное.

— Это когда, двенадцатого августа? — спросил он.

— Ага, примерно так!

— И Герман был тогда в школьном дворе? Двенадцатого августа? В субботу?

— Уж не знаю, двенадцатого или какого, — сказала Маша. — Мужик лежал под яблоней. Брюки на нем были светлые, вельветовые. Не слыхала, чтоб кого-то еще там убили за это время.

Конечно, это был Полунин.

— И Герман к нему подходил тогда?

— Ну, с тобой говорить, как солому жевать! — сказала Маша. — Подходил, подходил! Он еще наклонился и спросил: «Кто такой, никто не знает?».

— Маш, этого просто не могло быть! — сказал Игорь. — Ты кого-то другого за него приняла. Может, кто-то похожий на него там стоял.

Маша обиженно поджала губы и не слишком любезно пробасила:

— Как вам надо, так и думайте! Герман или не Герман. А я пока что в своем уме.

— Герман, Маша, не мог там быть и тем более не мог так спрашивать, — попытался втолковать ей Игорь, а скорее сам себя хотел убедить в том, что Маша в самом деле чего-то напутала. — Он, Маша, хорошо знал убитого. Алексея Полунина. И жену его, Надежду, очень даже хорошо знал. Он живет с ней сейчас. И тогда встречался, и с ней, и с Алексеем. Так что сама посуди, мог ли он спросить: «Кто это такой?». Говоришь, наклонился? И на лицо поглядел?

Маша продолжала обижаться:

— Как вам надо, так и думайте!

Тут, наконец, Игорь начал схватывать ситуацию. Если Маша в самом деле видела Щеглова тогда… Если он видел в тот день мертвого Полунина… Двенадцатого августа. А до четырнадцатого никто не знал, где Полунин. А Щеглов знал…

Его прямо заколотило от охватившего волнения.

— Маш, давай-ка дойдем до милиции! И разберемся с этим делом.

Маша отшатнулась от него:

— Что я такого сказала?

— Чертовски важное ты сказала! Сейчас мы с тобой сядем, и ты расскажешь мне все по порядку. Я запишу, а ты распишешься, — с этими словами он подхватил ее под руку и потянул за собой.

Маша с силой вырвала руку.

— Да никуда я не пойду, не вяжись!

— Ну надо, Маш, надо! — задыхаясь от волнения, продолжал Игорь убеждать ее. — Давай разберемся спокойно. Сама подумай: если Герман знал Полунина, то зачем ему было спрашивать, кто он такой? Он бы посмотрел и сказал: «Это ж Лешка, мой кореш!». И побежал бы скорее к Наде, сказал бы ей, какая беда стряслась. А он — никому ничего! И в тот день, и на следующий встречался с женой Алексея и ничего не сказал! Ну, пораскинь-ка своим умом, что получается!..

— Неужто не сказал? — поразилась Маша.

— В том-то и дело! А почему — не догадываешься?

— Ну, не сказал и не сказал! Мало ли почему? А я, пожалуй, пойду домой, — решила Маша и уже повернулась было, чтобы уйти.

Терпение Игоря было на пределе.

— Маш, это не разговор! — и он решился на последнее средство: — Речь идет об убийстве! Ты способна это понять? Только убийца мог сделать вид, что не знает убитого! Ясно?

— Так Герман, что ли, убил того мужика? — Маша ахнула.

— До сих пор было неясно, — сказал Игорь. — Но мы его подозревали.

Маша опять ахнула.

— Или врешь?

— Ну, зачем же я буду тебе врать? Если ты сама сказала мне правду, то скорее всего Герман и убил Полунина. Но это надо доказать, и ты нам в этом очень даже поможешь.

— Да почему обязательно он? — Маша все еще сомневалась.

— А тебе это не покажется подозрительным: видел — и никому ничего? Подозрительно? Подозрительно! А мы проверяем каждый подозрительный факт. Ты согласна, что такой факт надо проверить?

— А зачем он тогда приходил смотреть на этого… Полунина?

— Видишь ли, преступников часто тянет на место преступления, — сказал Игорь. — И это лишний раз доказывает…

Он умолк на полуслове, увидев, как Маша стала сжиматься на глазах. Даже полное круглое лицо ее сделалось меньше.

— Я боюсь… — Едва слышно призналась она.

— Чего ты боишься? — спросил Игорь тоном, каким взрослые уговаривают детей.

— Вдруг он узнает, что я вам сказала про него… А потом чего-нибудь…

Игорь вспомнил, как однажды в подобном случае поступил Брянцев.

— Маш, а Герман и знать ничего не будет! Мы ему не покажем протокол!

Выпятив толстые губы и тупо уставясь на измятую банку из-под пива, которая валялась на краю тротуара, Маша думала. Игорь подождал-подождал и решил помочь ей:

— А, Маш? Нет проблем! Пошли!

Маша подняла на него угрюмый, холодный, немигающий взгляд и тихо пробормотала:

— Отвяжись, понял? — затем круто развернулась и пошла по направлению к своему дому, тяжело переваливаясь на толстеньких, косо поставленных ногах.

Первая улика

Брянцев только что побывал у начальника следственной части. Разговор вышел тяжелый. И крыть было нечем: убийца по делу Полунина до сих пор не установлен, а улик как не было, так нет до сих пор.

Все осложнялось тем, что дело о гибели Митрофанова и Квасовой было выделено в отдельное производство, и им занималась районная прокуратура. Поэтому когда Брянцев начал высказывать свои соображения относительно того, покончил или не покончил Митрофанов жизнь самоубийством, начальник прервал его и сказал:

— Пускай это решает районный следователь.

А что касается дела об убийстве Полунина, то его было предложено перевести в разряд бесфигурантных, иначе говоря нераскрытых, когда нет даже подозреваемых. И заняться другими, более важными и перспективными делами, которых в столе у Брянцева скапливалось все больше и больше.

Брянцев пытался убеждать начальника в том, что подозреваемый по делу Полунина есть, и что он, Брянцев, после вчерашнего неожиданного визита к нему Щеглова, снова склонен думать, что…

Начальник слушал его с нескрываемой скукой на лице. Единственно, чего удалось добиться, это небольшой отсрочки с окончательным решением. Но согласившись на отсрочку, начальник не преминул заметить, что он, откровенно говоря, ожидал от Брянцева куда большего.

…Пробежав глазами составленный Игорем рапорт о его беседе с Машей, Брянцев посветлел лицом. Удивленно и тепло поглядел на стажера, молвил своим красивым баритоном:

— Ты хоть сам понимаешь, какое дело провернул?

— Хотите сказать — провалил?

— Не понимаешь… — с сожалением констатировал старший следователь. — Не понимаешь…

Игорь с досадой поморщился:

— А чего тут не понять! Я к ней и так, и эдак… Ваш приемчик применил — ни в какую!

— Какой приемчик? — спросил Брянцев.

— Ну, не так давно вы допрашивали соседку Полуниной и пообещали ей, что протокол не будет фигурировать на суде…

— И ты пообещал то же самое Маше?

— Ну, пообещал! А что было дальше?

Пряча усмешку в усы, Брянцев переглянулся с Первушиным.

— Ладно, старик, я тебе потом подробно растолкую, в чем была твоя ошибка, — пообещал он стажеру. — А сейчас к делу.

Исходная точка: Щеглов приходил на место преступления, а свидетельница, которая видела его там, возле трупа Полунина, отказывается подтвердить свои слова официально. Кстати, как ее фамилия?

Смущаясь и злясь на себя за еще одну оплошность, Игорь проворчал:

— Можно позвонить в парикмахерскую, там есть телефон…

— Прекрасно! — усмехнулся Брянцев и продолжил: — Задача облегчается тем, что на месте происшествия, кроме Маши Бесфамильной, находились и другие люди, которые также могли видеть Щеглова возле трупа и слышать, что он сказал. Будем надеяться, что кто-нибудь опознает его на фотографии.

Зина Томашевская, школьная техничка, была на работе. Она тотчас, как и Маша, опознала Германа Щеглова. Сверх того, что рассказала Маша, она добавила еще одну важную деталь: как Щеглов, спросив насчет милиции и узнав, что она должна вот-вот быть, мгновенно исчез.

Потом Игорь с Петрушиным ходили к голубятнику Агееву, который тоже опознал Щеглова, хотя никаких подробностей вспомнить не смог.

А тем временем Брянцев с Гореловым, обменявшись мнениями и о последних событиях, решили, что Горелову есть прямой смысл побывать в колонии, где содержался Щеглов. Со времени его освобождения не прошло и четырех месяцев, и память о нем наверняка еще свежа среди заключенных. Что ни говори, а личность это незаурядная. Таких долго помнят.

И еще улика

Горелов вернулся из колонии с куском веревки длиною около метра. Принадлежавшей, по свидетельству заключенных, лично Щеглову. Бывший его сосед по нарам признался, что за день до своего освобождения Щеглов подарил ему эту веревку за ненадобностью: на воле этого добра навалом.

Из показаний осужденного Баранова Л.И.:

«…Щеглов говорил мне, что для удушения более всего пригоден синтетический шнурок от кроссовок. Такой шнурок, по его словам, постоянно висел у него на шее под одеждой, когда он был на воле.

А здесь, в зоне, у него всегда был под рукой кусочек крученой шелковой веревки. Действовал он неожиданно. Где-нибудь в подсобке он в мгновение ока накидывал эту веревку на шею заключенного, демонстрируя таким образом свое искусство другим заключенным, кто находился поблизости. Проделывал он такое и со мной. Однажды, не рассчитав, слишком сильно стянул конец веревки, и я потерял сознание.

В другой раз на моих глазах Щеглов вспылил в споре с заключенным Зайковым. В руках у него мгновенно оказалась веревка, которую он накинул на шею Зайкову. Лишь когда тот закатил глаза и стал мочиться, Щеглов освободил его от удавки. Потом он пригрозил Зайкову, что в другой раз доведет дело до конца».

Из показаний заключенного Симакова А.Ф.:

«…Щеглов показывал на мне другим заключенным приемы удушения веревкой и полотенцем. Описать эти его приемы я не могу, т. к. все происходило очень быстро.

Например, стоя напротив меня, лицом к лицу, он неуловимыми движениями рук, прямо как фокусник, молниеносно скручивал полотенце тугим жгутом и набрасывал его мне на шею, сдавливая ее и одновременно делая подсечку».

Получив в свое распоряжение еще одну косвенную улику против Щеглова, Брянцев решился на его задержание.

Правда, он мог держать Щеглова под стражей всего трое суток, и за столь короткий срок необходимо было получить доказательства его вины, достаточные для привлечения к уголовной ответственности. В противном случае подозреваемый по истечении трех суток должен быть освобожден. А тогда… Тогда следователю нелегко будет объяснить, чем он думал, когда писал постановление о задержании Щеглова.

Написав такое постановление, Брянцев сжег за собою мосты.

Вечером накануне задержания Брянцев с выражением значительности на лице и в голосе предупредил помощников:

— В следственный изолятор явитесь завтра как на прием к американскому президенту. Побриться так, чтобы ваши лица лоснились и благоухали. Воротнички чтоб скрипели. На брюках стрелки вывести, чтоб палец можно было порезать. Носовые платочки воткнуть в верхние кармашки пиджаков. Башмаки начистить до зеркального блеска…

Помощники слушали, ухмыляясь.

— И дальше что? — спросил Горелов.

— Дальше будем допрашивать Щеглова, который предстанет перед нами в состоянии далеко не первой свежести, и это, полагаю, собьет с него спесь. А когда увидит перед собою лощеных ментов…

— Понял тебя, Алексеич! — широко улыбнулся Первушин.

— Вот нас уже двое, понимающих что к чему, — покивал Брянцев, сохраняя серьезное выражение.

Задержание

Ранним утром трое молчаливых омоновцев в бронежилетах, в сопровождении начальника уголовного розыска и следователя, а также понятых, вошли в квартиру Полуниной. Щеглов встретил их с заспанным, помятым лицом, в трусах и майке.

Полунина, прислонившись к притолоке кухонной двери, куталась в длинный халат и бесстрастно наблюдала за всем происходящим.

Следователь зачитал постановление о задержании Щеглова и попросил его расписаться на обороте листа.

Щеглов прошел — при неотступном сопровождении молчаливых, как тени, омоновцев, — на кухню, подсел к столу и стал перечитывать постановление. Следователь — не Брянцев, другой, из милиции, — положил перед ним ручку. Щеглов долго читал и перечитывал постановление, хмуря брови и водя ладонью по небритым щекам. Наконец, взял ручку и написал:

«Постановление мне объявлено 4 октября с.г. С постановлением исключительно не согласен!».

И размашисто подписался.

— Это кто такое намарал? Усатый, что ли? — спросил он, с презрением кивнув на постановление. — Толко-овый: из ничего слепил. Ну, поглядим, чем он дальше крыть будет…

Никто ему не ответил. Двое омоновцев шагнули к нему и надели наручники. Словно вдруг проснувшись, Щеглов завопил:

— Мне надо побриться! Освободите руки! Я буду говорить с областным прокурором! — и, обернувшись к Полуниной: — Надя, иди звони прямо к нему в приемную!

— Соберите одежду, — кивнул следователь Полуниной.

Машина проехала по улице Ильича, затем свернула на Машиностроителей и остановилась перед зданием РОВД.

— Это что, районные мной будут заниматься? — спросил Щеглов у следователя, который сидел рядом с водителем. Тот даже не повернул головы. Тогда с тем же вопросом Щеглов обратился к омоновцу. Тот как не слышал.

Немного погодя Щеглов снова спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— А куда усатый подевался? Заварил кашу и в кусты, другие пускай расхлебывают? Хоро-ош!

И снова никто ему не ответил.

Машина тронулась, развернулась и вскоре уже мчалась по проспекту Космонавтов. Миновав Привокзальную площадь, выехали на Челюскинцев, затем свернули на Шейнкмана, въехали во двор старого семиэтажного дома, где в полуподвальном помещении располагалась следственная часть областной прокуратуры, и здесь остановились.

Никто из машины не выходил, никто к ней не подходил. Двигатель работал на малых оборотах. Все молчали. Время шло.

Наконец, Щеглов не выдержал и спросил:

— Ну, где там мой ангел-хранитель с усами? Уснул, что ли?

Сходил бы кто-нибудь за ним.

Никто и бровью не повел.

— Ага, решили на психику давить! — догадался Щеглов. — Может, со страху признаюсь, в чем и не виноват? А у меня, к вашему сведению, нервы крепкие.

Водитель выжал сцепление, включил скорость, шестеренки скрежетнули. Машина развернулась и, выехав со двора, покатила к проспекту Ленина, свернула в Московскую и через некоторое время остановилась перед воротами следственного изолятора.

Щеглов потемнел лицом.

— Это куда вы меня, в тюрьму, что ли?

Ворота сами собой раздвинулись и, пропустив машину во двор тюрьмы, снова стали сдвигаться.

Все сердечники

Увидев перед собой одетых с иголочки, чисто выбритых ментов и знакомого очкарика-следователя в новеньком синем прокурорском мундире с тремя звездочками на погонах, Щеглов растерянно заозирался и молча опустился на стоявший метрах в двух от стола табурет. Небритый со вчерашнего дня, в помятой одежде, дрожащий от холода.

Однако уже через минуту он сумел собраться и решительно заявил следователю, что произошла ошибка и что он ни в чем не виноват. Потрясая крепко сжатыми кулаками, не слыша вопросов, которые задавал ему следователь, Щеглов возмущался произволом милиции и все повторял, что задержали его по чистому недоразумению.

— Я сам работал в милиции и знаю порядки! У вас ничего против меня нет, и потому через двое с половиной суток вы меня отсюда выпустите. А тогда я сам пишу на вас жалобу! Это что за порядки такие, хватают невиноватых да еще сразу в наручники, как будто я…

— Хорошо, подождем двое с половиной суток, — не стал спорить Брянцев. — А пока поберегите нервы, Щеглов, они вам еще пригодятся до того, как вы отсюда выйдете. Если выйдете…

Щеглов даже привстал с табурета, глаза его горели негодованием:

— Ты, гражданин начальник, не бери меня на понт, не надо!

У меня нервы крепкие, — он опустился на табурет и, хлопнув себя ладонью по бедрам, заявил: — Без адвоката не скажу больше ни слова!

— Послушайте, Щеглов, — обратился к нему Брянцев увещевательным тоном. — Неужели вы и в самом деле думаете, что мы задержали вас без всяких на то оснований? Могу сообщить, что следствие располагает в настоящий момент достаточными доказательствами вашей вины…

— Позовите адвоката! — продолжал настаивать Щеглов. — И это пока все, что я могу вам сказать.

— Без проблем, — сказал Брянцев. — Будет вам адвокат.

Допрос был ненадолго прерван и возобновился после того, как в следственный кабинет вошла приглашенная Брянцевым миловидная крашеная блондинка лет сорока с чем-нибудь — адвокат Ливанова. Ольга Борисовна.

В ее присутствии Щеглов снова в категорической форме заявил, что протестует против обвинения его в убийстве Полунина, и потребовал немедленного освобождения из-под стражи.

— Митрофанов грохнул Лешку! Без умысла, в затемнении разума. Потому и кончил с собой, — при этом Щеглов требовательно смотрел на адвоката, ожидая поддержки.

Однако Ливанова, давно привыкшая к такого рода сценам, с невозмутимым видом листала уголовное дело, папки с которым ей только что передал Брянцев, и никак не прореагировала на страстные призывы своего подзащитного.

— Щеглов, что вы делали между девятью и десятью часами утра двенадцатого августа? — спросил Брянцев.

Щеглов смотрел прямо в глаза следователю, и ни один мускул не дрогнул на его лице, только зрачки слегка расширились от напряжения нервов.

— Я ж давал на этот счет показания! — хрипло проговорил он. — В девять проснулся, принял душ, побрился, — при этом он с брезгливой миной провел ладонью по щеке и подбородку, — …поел. Что еще? Все. Часов в десять вышел из дому…

— И куда направились?

— К доминошному столу. По пути ненадолго зашел к Митрофанову, выпили с ним и Ольгой по стакану вина. Потом пошли в домино играть… Что еще? Надя подходила, спрашивала про Алексея…

— И что вы ответили?

— Не помню уже, кто ей ответил, что не знаем, где Лешка.

— Хотя вы лично знали, где он.

— Я? Знал?

— Потому что перед этим видели его во дворе школы. Мертвого!

В широко раскрывшихся глазах Щеглова отразилась горькое, смешанное с досадой удивление. Пальцы крепко, судорожно вцепились в колени. Внезапно севшим голосом он полувопросительно просипел:

— Не понял?

— Все вы поняли, Щеглов! — махнул на него рукой Брянцев и быстро спросил: — Каким образом вы оказались в то утро возле трупа Полунина и почему никому об этом не сообщили?

Холодный немигающий, выжидательный взгляд. Самообладанию Щеглова и в самом деле можно было позавидовать.

— Интересное кино!..

— Интересное, — согласился Брянцев и предложил: — Давайте вместе его посмотрим? Съемки, так сказать, с натуры. Ни в чем не повинный Герман Игоревич случайно подходит к месту, где лежит труп его дружка-приятеля, и спрашивает у стоящих там людей: «Не знаете, кто это такой?». Еще и наклонился, чтобы получше рассмотреть лицо покойника. Вы что, в самом деле не узнали Алексея? — Брянцев поглядел на своих помощников, затем на адвоката, которая продолжала соблюдать нейтралитет.

— Может, очную ставку ему со свидетельницей устроим? — в соответствии с заранее разработанным сценарием предложил Горелов и, закурив, отошел к окну, густо задымил.

— Сейчас решим с очной ставкой, — рассеяно отозвался Брянцев и совсем другим, жестким, прокурорским тоном обратился к Щеглову: — Ну так что же, Герман Игоревич, неужто и впрямь не узнали дружка-собутыльника?

По лицу Щеглова пятнами стала разливаться мертвенная бледность.

— Ну, допустим… — без всякого выражения, очень тихо заговорил он, косясь одним глазом в сторону адвоката. — Допустим, узнал… Хотя не сразу… — каждое слово давалось ему с трудом.

«Неужели сдали-таки нервы?» — подумал Брянцев, не ожидавший такого скорого перелома.

— Если узнали, зачем было спрашивать: «Кто такой?».

— Хотел убедиться… Он сильно изменился… Не похож был на себя…

— И как, убедились?

— Ну да… Положим…

— Щеглов, давайте не будем валять ваньку! — снова повысил голос следователь. — Вы прекрасно его узнали! Не могли не узнать, потому что не случайно там оказались.

— Неправда! — мотнул головой Щеглов.

— В самом деле, интересное кино: двое с лишним суток Надежда Васильевна терялась в догадках, куда это запропал ее муж, и оба эти дня Щеглов при встречах успокаивает ее: дескать, придет, никуда не денется!.. И в милицию не заявил, хотя по закону обязан был заявить. А еще в милиции служили!

Щеглов протестующе дернулся:

— Я Митрофанову сказал! И Ольге говорил, что видел Алексея. Предложил вместе пойти к Наде и сказать. Они не захотели. Я уже тогда понял, что это Митрофанов его задавил! Все эти дни ждал, что он наберется мужества…

— Слабое, слабое оправдание! — Брянцев осуждающе покачал головой. — Ждали, что в ком-то заговорит совесть. А ваша совесть почему молчала?

— Так ведь не я убил Лешку! Мне, что ли, надо было идти с повинной?

— Для начала могли бы известить Полунину, что ее муж лежит во дворе школы. А после этого — в милицию. Вам же известно, что чистосердечное признание вины и раскаяние…

— Знаю, знаю! — выкрикнул сипло Щеглов. — Только грохнул-то Лешку Митрофанов. Иначе с чего бы ему лезть в петлю?

— Он не сам в нее полез, — сказал Брянцев, глядя на Щеглова поверх очков. — Его… — и умолк, к чему-то стал прислушиваться.

Чуть погодя из коридора донеслись гулкие звуки шагов. Тяжелые, размеренные и твердые, они неумолимо надвигались, приближались к двери следственного кабинета.

Щеглов что-то почувствовал, весь напрягся, глаза затравленно уставились на дверь. Ливанова тоже приподняла голову и прислушивалась.

Что касается Брянцева и его помощников, то они знали, чьи это шаги и какой сюрприз ожидает Щеглова.

Вот дверь от резкого рывка распахнулась, и в кабинет, заслонив собою весь дверной проем, шагнул начальник районной уголовки Дубичев — высокий, широкоплечий, с выправкой гвардейца и властным выражением на грубоватом обветренном лице. Правая рука за спиной.

Еще три стремительных шага к столу. Остановился, выдернул из-за спины руку. Что-то, извиваясь, взлетело над его головой, а затем хлестко стегануло по столу.

Это была сложенная вдвое шелковая крученая веревка.

Щеглов сглотнул и облезал губы. Взгляд его остановился, голова втянулась в плечи.

— Что, узнал свое имущество? — громким, раскатистым голосом спросил Дубичев у Щеглова. — Это тебе твои старые дружки из Горьковской колонии вернули.

— Вы… и там побывали? — только и мог Щеглов выговорить и вытянул руку с дрожащими растопыренными пальцами: — Воды!

Первушин тотчас подал ему здоровенную алюминиевую кружку с помятыми боками. Щеглов ухватил ее обеими руками, поднес ко рту, и слышно было, как застучали его зубы о край кружки.

Сделав пару больших глотков, он вдруг начал заваливаться назад. Кружка с водой описала траекторию над его головой. Вода выплеснулась на пол, и Щеглов опрокинулся прямо в лужу. Шлепая ладонями по воде, заплетающимся языком проговорил:

— Сердце… Больно…

Четверо из присутствовавших — Брянцев, Горелов, Первушин и Дубичев — как по команде выудили из своих карманов патрончики с таблетками валидола.

«Прокурору Свердловской области от старшего следователя Брянцева.

Докладываю, что 4 октября в 06.00 по уголовному делу № … мною задержан по подозрению в убийстве Полунина А.Г. и препровожден в изолятор временного содержания гражданин Щеглов Г.И.

В тот же день в помещении следственного кабинета во время допроса подозреваемому Щеглову Г.И. стало плохо. Мною были немедленно приняты меры по оказанию ему медицинской помощи. После этого Щеглов обратился с просьбой дать ему время для отдыха в камере. Просьба Щеглова была поддержана его адвокатом Ливановой О.Б. Учитывая указанные обстоятельства, мною было принято решение перенести допрос Щеглова Г.И. на 10 ч. 30 м. 6 октября».

Полунина устала

Опустив глаза, Полунина теребила платочек. Комкала его и расправляла. И опять комкала.

— Как вы сами считаете, Надежда Васильевна, из каких побуждений Щеглов вступил с вами в сожительство? — спросил Брянцев.

— Ну, он вначале так это объяснял… — Полунина остановилась и подумала. — Говорил, что хочет помочь мне воспитывать детей…

— При живом муже так говорил?

— Нет, почему… Уже когда это случилось, и я осталась одна.

— Но вы ведь и до гибели Алексея встречались со Щегловым, — заметил Брянцев. — Там что, одни только чувства руководили вашими поступками?

Лицо Полуниной покрылось пунцовыми пятнами. Она нервно закусила губу и надолго ушла в себя. Наконец, с грустной усмешкой ответила:

— Какие чувства…

Брянцев разыграл удивление:

— Неужели не было никаких чувств?

Глаза Полуниной увлажнились.

— Какие чувства… — скорбно повторила она.

— Значит, что — материальный интерес и только?

Полунина горестно вздохнула-всхлипнула.

— Наверное… Я хоть не миллионерша, но он, может, подумал, что если работаю официанткой в шикарном ресторане, то у меня что-то там…

— Ну, положим, что-то есть на сберегательных книжках, — мягко подсказал Брянцев. — И кое-какое золотишко…

— Но ведь это я сколько лет копила! Думала… — она вдруг запнулась, быстро поднесла платочек к глазам и негромко зарыдала.

Брянцев подождал, пока она не успокоилась.

— Что же все-таки заставило вас, Надежда Васильевна, пойти на сожительство с этим человеком, если вы знали его истинные намерения?

Полунина вскинула на следователя заплаканные глаза и жалко улыбнулась.

— Я что хочу сказать? Он мне вначале нравился… Пока не… Ну, не знаю… Я устала… Столько всего…

— Понимаю вас, — посочувствовал ей Брянцев. — Потеряли мужа, а тут новая беда. И вы все еще не можете никак решиться рассказать правду. Уверяю вас: выгородить Щеглова вам уже не удастся. Следствие располагает неопровержимыми фактами, которые свидетельствуют о том, что именно он убил вашего…

— О, Господи!.. — прошептала Полунина с застывшими в глазах ужасом и тоской. — Но я ничего не могу вам больше сказать, я ничего не знаю!..

— Когда Щеглов сказал вам, что он убил вашего мужа?

Полунина приложила пальцы к вискам и закрыла глаза.

— Я ничего не знаю, — прошептала она. — Я устала…

«Никакого „завтра“ не будет!»

Пошли третьи сутки содержания Щеглова под стражей. Утром его осмотрел врач и нашел его состояние удовлетворительным. А в приватном разговоре с Брянцевым дал понять, что не исключает умело разыгранной симуляции.

Как бы там ни было, а Щеглов получил полуторасуточный тайм-аут для «домашней подготовки». Фактор внезапности, на который Брянцев возлагал большие надежды, не сработал. Щеглов проявил дьявольскую хитрость и получил возможность за эти тридцать шесть часов основательно, вместе с адвокатом, продумать тактику дальнейшего поведения.

Брянцев теперь не сомневался, что он будет, сколь возможно, тянуть время до истечения трех суток. Если за оставшееся время не удастся склонить его к признательным показаниям, то дальнейшее следствие может сильно осложниться. В лучшем случае оно затянется на непредсказуемо длительное время, а в худшем — вообще может все рассыпаться.

Тем не менее, Брянцев решил не форсировать события. Плод должен в любом случае созреть, считал он.

Как и следовало ожидать, в этот последний день Щеглов держался нагловато. Он был уверен в своей неуязвимости. Надо думать, адвокат разъяснила ему, чего стоит веревка как вещественное доказательство убийства. Веревка, которая в данном случае никак не является орудием преступления. Она, как и показания заключенных, которые Горелов вместе с веревкой привез из колонии, могут свидетельствовать лишь о том, что Щеглов способен был совершить преступление. Да и появление Щеглова на месте убийства утром двенадцатого августа является слишком слабым доказательством его вины.

Однако Брянцев продолжал напирать:

— Скажите, Герман Игоревич, вы говорили Митрофанову вечером одиннадцатого августа, что с Полуниным «пора кончать»?

— Не было этого! — Щеглов даже пустил «петуха».

— Как и убийства Митрофанова и Квасовой?

— Вы что! Какое убийство! Никто Алика не убивал! Сам порешил и Ольгу, и себя! — Щеглов обращался скорее к адвокату, нежели к следователю. — Вы что! Сам он повесился, совесть его замучила и тюрьмы испугался!

Брянцев ожидал такого всплеска эмоций. И увидел в одичалых глазах Щеглова, в его негодующих жестах и перекошенном лице именно то, что и ожидал увидеть: растерянность и страх.

— Факты говорят о том, что в ночь убийства в квартире Митрофанова побывало неизвестное лицо…

— А я тут причем? — вскинулся Щеглов. — Вы, может…

— Я говорю о неизвестном лице, — уточнил Брянцев. — Которое находилось в квартире Митрофанова как раз в то время, когда, по заключению экспертов, наступила смерть Митрофанова и Квасовой.

— Может, кто-то зашел случайно, а они оба уже были мертвые, — высказал предположение Щеглов.

— Однако было не так, — сказал Брянцев. — Неизвестный, Мистер Икс, успел выпить с Митрофановым водки. А уходя, стер отпечатки пальцев с отвертки, которой был ввернут шуруп в столешницу, и зачем-то прихватил с собой бутылку из-под водки…

— Возражаю! — вмешалась в ход допроса адвокат Ливанова. — Данный эпизод к делу не относится. Насколько я понимаю, по факту убийства Квасовой и самоубийства Митрофанова возбуждено отдельное уголовное дело.

— Которое я намерен принять к своему производству, — с любезной улыбкой сообщил ей Брянцев.

— Вот когда примете и если мне представится возможность, я с удовольствием послушаю про Мистера Икс, — так же любезно осадила его Ольга Борисовна.

Брянцев не стал спорить и только заметил:

— Мне казалось, что это вам и сейчас может быть интересно, ведь Митрофанов, как и Щеглов, проходил по делу об убийстве Полунина в качестве подозреваемого лица.

Ливанова согласно покивала:

— Щеглов и Митрофанов — да. Но Мистер Икс тут явно третий лишний!

Брянцев продолжил допрос:

— Кстати, Щеглов, когда вы признались Полуниной, что убили ее мужа?

— Я не у-би-вал его! — раздельно проговорил Щеглов, свирепо глядя в глаза следователю. — У вас нет доказательств!

— Их недостаточно, чтобы сейчас предъявить вам обвинение в убийстве, — сказал Брянцев. — Но они точно указывают место, где надо копать. У меня нет сомнений в том, что это вы убили Полунина, и, полагаю, следствию понадобится не более недели, чтобы получить необходимые доказательства вашей вины.

— Блефуешь, начальник! — усмехнулся, но как-то нервно Щеглов. — Нет у тебя ничего против меня! И не может быть, потому что я никого не убивал!

— Завтра поговорим об этом основательно, — пообещал Брянцев. — Должен вам сказать…

— Никакого «завтра» не будет! — выкрикнул Щеглов и требовательно-вопросительно посмотрел на адвоката Ливанову.

Та сидела с непроницаемым лицом, уткнувшись в раскрытое уголовное дело.

— …Должен вам сказать, Щеглов, — продолжил свою мысль Брянцев, — что у вас нет шансов выйти завтра отсюда. Еще до истечения трех суток я принесу вам постановление о продлении срока содержания вас под стражей. Так что разговор нам в этом кабинете предстоит еще долгий.

— Это прокурор будет решать! — снова выкрикнул Щеглов, стукнув по колену кулаком.

— Да, прокурор, — спокойно согласился Брянцев. — Я как раз к нему сейчас и пойду. А вы подпишите протокол. Вот здесь и на каждой стра…

— А то я не знаю, где расписываться! — Щеглов углубился в чтение протокола, а дочитав до конца, злорадно ощерился: — Чего ж это вы про Мистера Икс даже не упомянули? Столько про него плели…

— Да ведь тут все про Мистера Икс, весь протокол про него, — с улыбкой пояснил Брянцев и поглядел на Ливанову, которая по обыкновению никак не отреагировала ни на его любезную улыбку, ни на рассчитанные на ее внимание слова.

Щеглов требует следователя

Было десять минут третьего, когда Брянцев вошел в приемную областного прокурора. Самого на месте не оказалось, и Брянцеву пришлось зайти к его заместителю, человеку осторожному и вдобавок непредсказуемому.

Брянцев вручил ему текст постановления о продлении срока содержания Щеглова под стражей — в общей сложности до десяти суток — и выложил на стол все три тома уголовного дела.

Прочитав постановление, хозяин кабинета поднял на Брянцева насупленный взгляд:

— Какие основания?

У Брянцева нехорошо засосало под ложечкой: основания были достаточно полно изложены в постановлении. Значит…

Он постарался обрисовать ситуацию как можно красочней.

Молча выслушав и не задав ни одного вопроса, зампрокурора принялся листать «Дело». Наметанным глазом он выбирал самые уязвимые места. Вот тут и пошли вопросы.

Для большей убедительности Брянцев выложил на стол изъятые при обыске на квартире Полуниной фотографии, на которых смеющиеся Полунина и Щеглов стоят, держась за руки, на фоне заснеженных гор, по щиколотки в морском прибое. И еще десятка полтора выполненных фотоавтоматом черно-белых малоформатных кадров, запечатлевших сладострастные, ненасытные поцелуи дорвавшихся до свободы любовников.

Мельком глянув на фотографии, зампрокурора отпихнул их от себя пружинистым движением среднего пальца и продолжил ознакомление с «Делом».

Наконец, он поднял на Брянцева строгий изучающий взгляд.

Предупредил:

— Учтите, через семь дней вам надо будет принимать решение!

— Полагаю, уложимся в срок, — от волнения Брянцев не нашел более убедительных слов.

— Учтите! — повторил со значением зампрокурора и потянулся к ручке.

Поставив подпись, он тем же быстрым движением-щелчком среднего пальца отпихнул от себя постановление.

К половине четвертого Брянцев вернулся в изолятор. Дождался, пока в следственный кабинет привели Щеглова, и вручил ему постановление. Увидев, как побагровело у того лицо, как заходили на щеках желваки, Брянцев молча забрал у него бумагу, молча повернулся и вышел из кабинета.

А спустя часа два начальник следственного изолятора разыскал его по телефону и сообщил, что содержащийся в изоляторе Щеглов требует следователя.

«Он лишь случайно промахнулся…»

Ведя протокол, Брянцев едва поспевал за торопливой, беспорядочной, с перескоками и повторами, сиплой речью Щеглова:

«…Одиннадцатого августа ночью, где-то около двух часов, я пришел к Наде Полуниной. Она открыла окно, и я влез через него в большую комнату. Алексей спал в средней, а дети — в маленькой.

Надя постелила прямо на полу, опасаясь, что кровать будет скрипеть. Когда я разделся и мы легли, к нам в комнату неожиданно вошел Алексей. Включив свет, он увидел нас и, что-то крикнув, убежал на кухню. А через минуту вернулся с большим ножом в руке…

Нет, не так… Увидев нас на полу под одеялом, он дико закричал и кинулся на меня с кулаками. Но я успел ухватить его за обе руки и предложил выйти на кухню и поговорить. У меня на джинсах был ремешок. Я быстро выдернул его и…

Нет, не так… я вначале не собирался его убивать, только повалил и прижал ногой к земле…

Нет, это потом, а сначала мы на кухне… Он сел за стол и сказал мне: „Садись и ты тоже. Давай поговорим“. Я сел, и он спросил: „Ты что, хочешь с Надей жить?“. Я честно ответил, что хочу. И тогда он предупредил меня: „Смотри, плохо тебе будет!“. Я спросил, почему мне будет плохо. Он сказал: „Потому что я люблю Надю и так просто тебе ее не отдам!“. Я сказал: „Ты ж ведь ничего не можешь, а ей нужен настоящий мужик“. В ответ он заорал, что он еще молодой и что будет лечиться и выхватил из банки, которая стояла на холодильнике, кухонный нож с белой ручкой и длинным острым лезвием. С этим ножом он бросился на меня. „Убью! — крикнул он. — И тебя, и ее!“.

Я левой рукой выбил у него нож, а правой вывернул ему кисть. Нож упал на пол, а Алексея я сбил с ног подсечкой и прижал спиной к полу, держа за обе руки.

В это время на кухню ворвалась Надя, спросила: „Что у вас тут?“. Я сказал, что Алексей напал на меня с ножом. Она велела отпустить его. Но только я разжал руки, как он перевернулся на четвереньки и пополз под стол за ножом.

Я вытащил его из-под стола и велел сесть, успокоиться. И Надя ему тоже сказала: „Ты что, с ума сошел?“. Он уселся возле холодильника, а я разлил вино по стаканам. Выпили, посидели молча. Надя стояла в дверях, вся взвинченная. Алексей вдруг стал ее материть и велел уходить. Я тоже ей сказал, чтоб уходила. Сами, мол, разберемся. И она ушла к детям.

Мы с Алексеем еще немного посидели, покурили, и я решил пойти домой. Алексей молча закрыл за мной дверь. Но только я вышел со двора на улицу Калинина, как он догнал меня и сказал, что надо нам поговорить. У меня дома было вино, я решил сходить за ним и попросил Алексея подождать меня на углу возле парикмахерской.

Мои родители спали в своей комнате. Я не стал включать в прихожей свет и тихо прошел к себе. Посидел на диване, подумал. Возвращаться к Алексею не хотелось. И вообще он был мне, как говорится, до фени. Конечно, мешал он нам с Надей, но она уже решилась на развод, и я считал, что мне в их дела вмешиваться не надо.

А вернулся я к Алексею только потому, что был уверен: уж про вино он никак не забудет. Подождет-подождет у парикмахерской и припрется ко мне домой, начнет барабанить в дверь.

Дома он был мне совсем ни к чему. Поэтому я взял из своих запасов бутылку „Империала“ и также тихо, как пришел, выскользнул из квартиры.

Алексей первым делом спросил: „Вино принес?“. Я сказал, что принес, только забыл прихватить стакан. Предложил ему забрать бутылку и топать домой. Но он сказал: „Стакан найдется“. И потянул меня к школе. Там у въезда во двор стоят голубятни. Алексей пошарил в траве между ними и забором. Гляжу: в руке у него граненый стакан. Возле голубятен мы и пили. А разговор его был все о том же: оставь Надю, уйди, исчезни! Я сказал ему: пускай Надя сама решит, кто ей больше нужен. И тогда уж не знаю откуда он выхватил нож и кинулся на меня.

Я отскочил и бросился в глубь школьного двора, к мастерским. Еще подальше отбежал и остановился. Алексей тоже остановился и спросил: „Что, боишься?“. Я ответил, что уже резаный, хватит с меня. Тогда он опять кинулся ко мне с ножом в вытянутой руке. Я отскочил за яблоню, а он, погнавшись за мной, споткнулся и упал.

Я подбежал к нему, наступил на откинутую руку, в которой был нож, а коленом другой ноги уперся ему в спину между лопатками. Я велел ему бросить нож. Но он промычал какое-то ругательство и пригрозил меня убить.

Исключительно в целях самозащиты я выдернул из брюк ремешок и стал на всякий случай подсовывать ему под шею. Но пока я возился с ремешком, Алексей изловчился, высвободил правую руку с ножом и занес ее для удара мне в печень. Я непроизвольно потянул за концы ремешка…

Сейчас не вспомню, сколько времени прошло. Я находился в состоянии сильнейшего возбуждения и плохо соображал, что делаю. Но когда Алексей захрипел, я тотчас отпустил концы ремешка и стал трясти его за плечи. Я совсем не хотел его убивать, это получилось случайно. Я даже пытался делать ему искусственное дыхание, но было уже поздно…

Первой моей мыслью было пойти в милицию и рассказать все начистоту. Но потом я подумал, что мне с моей судимостью вряд ли кто поверит. И никуда не пошел.

Я повторяю, что это убийство совершено мною в целях самозащиты, а не из каких-то иных побуждений. Алексей Полунин физически был сильнее меня. К тому же, у него был нож с острым концом…».

Когда Щеглов закончил свою исповедь, адвокат Ливанова попросила у следователя разрешения задать своему подзащитному несколько вопросов.

— Какими действиями сопроводил Полунин свою угрозу убить вас — после того, как вы потребовали, чтобы он бросил нож?

Щеглов без запинки ответил:

— Он изготовился ударить меня ножом в живот, в область печени. Если бы я мгновенно не среагировал, потянув за концы ремешка, то наверняка получил бы смертельное ранение.

— Были ли еще моменты во время вашей последней ссоры с Полуниным, когда вам грозила смертельная опасность?

— Да, был еще один такой момент, — так же торопливо, без запинки ответил Щеглов. — Это когда после моих слов, что я уже резаный, Алексей Полунин сделал новый выпад с ножом в вытянутой руке. Считаю, что он лишь случайно промахнулся.

Жидковато, подумал Брянцев. Он предпочел бы иметь дело с более дотошным и въедливым адвокатом. А с этой симпатичной дамой и спорить не о чем. Вместо вдумчивого, скрупулезного поиска смягчающих вину обстоятельств и допущенных следствием ошибок, Ливанова изо всех сил старалась натянуть на своего подзащитного овечью шкуру. Брянцеву понятен ее неуклюжий маневр: отвести от Щеглова обвинение по самой страшной статье — в умышленном убийстве из корыстных побуждений, совершенном с особой жестокостью. На суде она наверняка станет доказывать, что ее подзащитный совершил всего лишь неосторожное убийство или допустил превышение пределов необходимой обороны. А суд, выслушав мнения обеих сторон, в конечном итоге может определить ему наказание за умышленное убийство без отягчающих вину обстоятельств.

Ну что ж, добро! Выяснить, кто из них, Щеглов или Полунин, был физически сильнее, для следствия большого труда не составит. И была ли у Щеглова такая уж необходимость «подсовывать» под шею Полунина ремешок, когда тот лежал на земле, а самбист Щеглов утвердился на нем сверху? И почему Щеглов не мог просто убежать в тот момент, когда Полунин находился от него на расстоянии четырех метров?..

В свое время ответы на эти и другие вопросы будут даны. Но сейчас Брянцева интересовало другое: местонахождение ножа, которым Полунин якобы угрожал Щеглову, бутылки из-под «Империала» и стакана, кроссовок, которые были на ногах Щеглова в ночь убийства, ремня, которым Щеглов задушил Полунина…

Переглянувшись с адвокатом, Щеглов пустился в перечисления:

— Нож я сперва принес к себе к себе в комнату, спрятал в тумбочке и при первом удобном случае вернул на прежнее место — в стеклянную банку на холодильнике в Надиной кухне. Потом ее сын Сережа потерял его в лесу…

Кроссовки Щеглов бросил в мусоропровод. А бутылку из-под «Империала» и стакан — в смотровой колодец, по пути домой с места убийства. Ремень же, которым душил Полунина, потерял.

Покинув следственный кабинет, Брянцев зашел в дежурную часть тюрьмы и оттуда позвонил Горелову, который как раз в это время допрашивал Полунину.

— Как дела?

— Как сажа бела, — ответил опер.

— Передай ей, что ее друг по первому делу во всем признался.

— Нет, правда? — не поверил Горелов.

— А Пал Иваныч что делает?

— У себя он. Сидит весь день возле телефона.

— Есть надежда?

— Она всегда с нами.

— Ладно, я часа через полтора подойду.

Хлопотливый денек

Первая часть показаний Полуниной мало чем отличалась от ее предыдущих «откровений». Но как только ей стало известно о признании Германа в убийстве, ее будто подменили. Будто где-то внутри у нее прорвалась плотина — слова хлынули нескончаемым торопливым потоком.

— Пришлось включить диктофон, — сказал Горелов. — И еще она потребовала, чтобы адвокат ушел. Вот… — опер взял со стола заявление Полуниной и зачитал несколько строк: — «…отказываюсь давать показания в присутствии защитника, так как мне придется касаться интимных сторон моей жизни, и мне затруднительно будет это делать при защитнике-мужчине…» — тут опер бросил на Брянцева выразительный взгляд: — Вообще-то, конечно…

Из диктофонной записи показаний Н.В.Полуниной:

«…Последнее время мой муж на почве пьянства не мог выполнять супружеские обязанности…

…Второго августа, часов в десять вечера, Щеглов неожиданно пришел ко мне в отсутствие мужа, который в это время должен был находиться в наркологии. И так умело заговорил мне зубы, что у меня не хватило воли выставить его вон. Герман предлагал мне переспать с ним. Я отказывалась, а он пытался раздевать меня… Тут мы услышали, как открылась входная дверь. Это пришел из стационара Алеша. К счастью, Герман успел выскочить в окно, хотя, конечно, по моему растрепанному виду Алеша наверняка что-то понял. Но он ни слова, ни словечка не сказал мне. Повернулся и ушел обратно в наркологию.

А четвертого августа Герман пришел днем. Я была дома одна. Он влез в комнату через окно, которое я ему открыла… Не знаю уж, как это получилось, но он на этот раз добился своего… С этого времени он стал бывать у меня каждую ночь.

Одиннадцатого августа муж заявился домой в третьем часу утра. Он постучал в окно, чего раньше никогда не делал, и я решила, что это Герман. Отодвинула шпингалет, отворила створку окна. Под окном никого не было. Я выглянула наружу и увидела, как муж заворачивает за угол. Бросилась открывать ему дверь, а окно от волнения не подумала закрыть…

…Алеша был весь перепачкан в земле. На лице сочились кровью ссадины. Одной рукой он держался за горло. Я провела Алешу в его комнату, помогла снять грязную одежду и обтерла ему влажным полотенцем лицо. А он тем временем рассказывал… Говорить ему было трудно… Он рассказывал про каких-то парней, которые накинулись на него, стали бить, повалили на землю и душили палкой. Алеша потерял сознание, а когда очнулся, то парней уже не было поблизости. Возле дома хватился ключей — в кармане пусто. Потому и постучал в окно.

Я спросила, чего это его занесло на школьный двор. Это там, он сказал, парни его били. Оказывается, они с улицы заманили его туда. Пообещали угостить вином. Ну, конечно…

Уложив Алешу спать, я вернулась к себе и увидела в своей комнате Германа. Он сидел на кровати и курил. Сердито спросил: „Опять твой приперся?“. Я рассказала, что случилось с мужем. И тогда Герман сказал: „Жаль, что не задушили совсем“. После этого велел мне пойти посмотреть, спит ли Алеша. И пригрозил: „Пускай только еще раз прибежит!..“. А когда уходил от меня, то не велел никому болтать, что Алешу душили парни. Я спросила, почему надо из этого делать тайну, и Герман сердито сказал: „Делай, что велю!“.

А ночью двенадцатого… Часа в два Герман влез ко мне в окно. Он был необычно возбужден. Сразу сорвал с меня ночную рубашку, повалил прямо на пол и… приступил к делу. Видно, мы наделали шуму, от которого Алеша проснулся. Короче, он застиг нас на месте преступления… Пока я одевалась, они вышли на кухню, и вскоре я услышала грохот и крики. Не помня себя, я выскочила на кухню и увидела Лешу на полу. Герман держал его за руки, упираясь коленом ему в грудь.

Я велела Герману убираться домой, но он как вызверился на меня: „Заткнись, такая-сякая, без тебя разберемся!“. Я почувствовала себя совершенно безвольной, и когда он показал мне на дверь: „Ступай к детям и запрись там!“ — я тут же вышла из кухни…

…Я слышала, как хлопнула входная дверь. А немного погодя, выглянув в коридор, увидела, что Леша надевает у порога кроссовки. Я и добром просила его никуда не ходить, и кричала на него, и за руку пыталась удерживать. Сердце подсказывало: случится что-то страшное, непоправимое. Но ничего не могла сделать…

…Почти всю ночь я не спала. А утром Герман заявился выпивший, прошел на кухню и тихо, с ухмылкой сообщил: „Грохнул я твоего…“. Я сперва не поверила. Вернее, не хотела верить. „Где он?“ — спросила я. Ответил: „Придет время — узнаешь“. Я заплакала, и тогда он меня предупредил: „Гляди, проболтаешься — с тобой тоже разделаюсь, и никто ничего не докажет!“. Я думаю, так оно и было бы…

Потом, уже в Сочи, он рассказал мне подробно, как все было. Когда Алеша догнал его той ночью на улице, Герман сказал ему, что приходил ко мне последний раз и что больше меня не увидит. Сказал, что чувствует себя виноватым перед Алешей и сожалеет обо всем, что произошло. Алеша, добрая душа, тут же простил его, и они — не знаю, верить Герману или нет — даже поцеловались.

Ну а потом Герман предложил по такому случаю выпить. Скрепить мировую. Не поленился, сходил домой за вином. А стакан, сказал, у него припрятан во дворе школы. Вот и пошли туда…

Если верить Герману, Алеша и сообразить ничего не успел. Даже, говорит, не пикнул…

Я что хочу заявить? До сих пор я скрывала правду, потому что боялась Щеглова. Даже после его ареста у меня не было уверенности, что через некоторое время он снова не окажется на свободе. Ведь я знаю, какой он изворотливый и хитрый. Он внушил мне, что против него нет ни одного серьезной улики, и поэтому его вину нельзя будет доказать.

Еще я боялась, что следователь не поверит мне до конца, а Герман уж постарался бы меня оговорить. Тем более, что я сама во многом виновата…

…Еще Герман признался мне, что специально так подстроил, чтобы Алик засветился перед самой смертью Алеши. Ведь мой муж вышел тогда во двор как раз затем, чтобы позвать к себе домой Германа. Для мужского разговора. Хотел окончательно разобраться с ним. Он мне сам об этом сказал после того, как я выгнала Алика. Но Герман очень ловко подставил вместо себя Митрофанова. А если бы тот не выполз в ту минуту во двор, то Герман кого-нибудь другого использовал в своих целях. Того же Ястребкова. Тогда бы Ястребкова вы заподозрили в убийстве…

…Алик Митрофанов видел, как Герман, а вскоре и мой муж прошли среди ночи мимо его окна. На другой день он спросил у Германа, куда они ходили и почему Алексей не вернулся домой. Герман велел ему держать язык за зубами.

Когда стало известно, что Леша убит, Алик с Ольгой, конечно, догадались, чьих рук это дело. Вскоре после нашего возвращения с юга Алик сказал Герману, что следователь, кажется, подозревает его, Алика, в убийстве Алеши. Герман посоветовал ему ни в чем не признаваться, потому что нет у следователя никаких доказательств его вины, а, значит, нечего ему, Алику, опасаться. И после этого Герман стал намекать следователю, что будто бы Алик готов признать свою вину.

…Еще летом, когда мы только познакомились, Герман попросил меня свести его с некоторыми людьми… Вы знаете, с какими… Я пыталась объяснить ему, что так просто с ними не знакомятся. Но он заверил меня, что эти люди только спасибо мне за него скажут и что такие, как он, для этих людей на вес золота. В общем, я сумела устроить ему встречу с нужным человеком. Не знаю, о чем они говорили, но я почувствовала, что Герман остался недоволен результатами. Мне он сказал только, что еще докажет кое-кому, чего он стоит.

После убийства Леши он перестал от меня скрывать, что хотел бы стать профессиональным убийцей и что рассчитывает получать за свою работу хорошие деньги.

Алика он убил из опасения, что тот в конце концов не выдержит и признается следователю, что видел, как в ночь убийства Алеши они прошли мимо его окна в сторону школы — Герман, а за ним Алеша. Но у Германа была и другая цель. Ему хотелось совершить убийство так, чтобы комар носа не подточил, чтобы не было ни свидетелей, как в случае с Алешей, ни улик. Чтобы не допустить ни единой ошибки.

Он был уверен, что Алика и Ольгу прикончил „чисто“. Даже свой уход на ночь к родителям разыграл так, что у меня и в мыслях не было подумать о чем-то там. В воскресенье с утра он с мрачным лицом сидел у окна и смотрел на улицу. Когда я с ним пыталась разговаривать, отмахивался, как от назойливой мухи. Я постаралась сготовить вкусный обед. Выставила коньяк. Хотела как-то угодить. А он к коньяку не притронулся. К еде сразу начал придираться: сказал, что кабачки пахнут рыбьим жиром, а лангет несвежий, подогретый. Я обиделась, что-то сказала, а он швырнул тарелку на пол. Ну, тут и совсем… Я заплакала, а он обозвал меня на букву „п“ и еще прибавил: „старая…“. И убежал. Сначала в домино играл, потом — я видела в окно — сходили с Аликом в магазин…

Вечером вернулся от Алика и опять не разговаривает. Смотрит в окно. Мне он показался трезвым. Уже давно стемнело, когда он вдруг сказал, что будет ночевать у родителей. Я спросила, за что он на меня взъелся. И опять заплакала. „Ты тут ни при чем, — сказал он. — Просто у меня сегодня душа не на месте. Надо побыть одному. Завтра спокойно поговорим“.

И действительно, утром пришел в хорошем настроении, схватил меня в охапку — дети были в школе — и на руках понес в постель. Потом попросил поесть, вчерашние лангеты умял — только за ушами трещало.

Но когда я узнала про Алика и Ольгу, то сразу поняла, почему Герман не ночевал у меня. Правда, спрашивать его я ни о чем не стала. Только нарвалась бы на грубость.

На другой день он поехал к следователю. Вернулся поздно и в хорошем настроении. Теперь, сказал, можешь спать спокойно, больше тебя не будут таскать на допросы. Меня, сказал, пускай вызывают. Мне, сказал, теперь даже очень интересно их послушать.

В тот вечер он и признался мне в убийстве Алика и Ольги. Даже с подробностями.

Ольга спала, когда он, накачав Алика водкой до бесчувствия, прошел в комнату и задушил ее своим отработанным приемом, даже не прикоснувшись к ней руками. Так быстро все сделал, что она и глаз не успела открыть. А потом уложил ничего не соображавшего Алика спать на полу возле стола. Две подушки сунул ему под голову, накинул на шею петлю и убрал подушки…

Рассказывая все это мне, он был уверен, что я не проговорюсь. Ведь сколько раз слышала от него: „Смотри, только пикни — задавлю и тебя, и твоих щенят!“. Я уверена, что ему ничего не стоило исполнить свою угрозу, он ни перед чем бы не остановился. Так и жила в страхе…».

— Как понимаю, остались последние штрихи, — сказал Горелов. — с Германом Щегловым всем все ясно.

— Ну, хоть не все, а почти все, — уточнил Брянцев. — И не всем, а только нам с вами. Пока только нам одним, не считая Щеглова. А суд потребует от нас, кроме нашей веры в его виновность, еще и веских доказательств. Для полной ясности. А какими доказательствами мы на сей момент располагаем? Лишь несколькими косвенными уликами и признательными показаниями Полуниной… А если Полунина вдруг почему-либо решит отказаться от своих признательных показаний? Например, заявит, что ты их у нее вытянул недозволенными методами, угрожал отправить ее в тюрьму, если не покажет против Щеглова.

— Ну уж! — вскинулся Горелов.

— А что? Свидетелей не было, адвоката она выпроводила из кабинета, и поди докажи, что ты не верблюд.

— А по ее голосу на пленке разве трудно понять, что никто не вытягивал из нее признаний клещами?

— А ты предупредил ее, что ее признания будут записаны на диктофон?

— Нет…

Брянцев грустно покачал головой.

— М-да… А еще у нас есть веревка, которую ты, Володя, привез из колонии. Жаль только, что это не та веревка, которой был удавлен Полунин.

— Зато у нас есть показания свидетелей, которые видели Щеглова на месте происшествия возле трупа Полунина, — напомнил Горелов.

— Серьезная улика, — согласился Брянцев и тут же оговорился: — В ряду других серьезных улик, которых у нас пока что с гулькин нос…

— Ну, и что вы предлагаете? — Горелов сорвал трубку с зазвонившего телефона. — Да, Паша, слушаю!.. Да… Так!.. Повтори, Паша!.. — бросив на Брянцева многоговорящий взгляд и показав ему большой палец, схватил со стола авторучку и стал что-то быстро писать на первом попавшем под руку клочке бумаги. При этом через определенные промежутки времени ронял в трубку: — Так… Повтори!.. Так… Повтори!.. — и, наконец, бросив трубку, с торжеством поглядел на старшего следователя и Первушина. Уже не сдерживаясь, растянул губы в широкой улыбке.

— Ну, не тяни кота за хвост, не рви нам сердца! — шутливо сердясь, заторопил его Брянцев.

Горелов полюбовался на свои записи.

— Вникайте: девятое октября. Время, приблизительно, от ноля двадцати до ноля тридцати. Интересующий нас объект входит в подъезд родительского дома… Устраивает?

— Кто свидетели? — быстро спросил Брянцев.

— Трое парней и девица, все фамилии у меня тут, — Горелов потряс шпаргалкой. — Сидели на ступеньках лестницы между вторым и третьим этажами. Травили анекдоты и, по всему видать, курили травку. Один из парней живет в этом же подъезде и знает Щеглова в лицо. Другой — наш старый приятель Северцев…

— Вот как! — не удержался от удивленного восклицания Брянцев. — При случае передай ему от меня привет, — проговорил с усмешкой и спросил: — Число точно девятое, не путают?

— Железно, — заверил его Горелов. — Девица показывала парням свои новые фотографии и на обороте одной парни оставили ей на память свою кровь: протыкали палец булавкой и прикладывали к фотографии.

— Дурачье! — засмеялся Брянцев и выжидательно посмотрел на Горелова: — Ну, и что? Отпечатки пальцев есть, а число?

— Его как будто по нашему заказу нацарапал дружок наш Северцев. Тоже кровью. Девятое октября!

— Ты смотри! — восхитился Брянцев. — Молодец Никола! — и вернулся к прерванному разговору: — Денежка к денежке, а улика к улике, — с этими словами он неторопливо достал из кейса документ и протянул Горелову: — Ну-ка, Володя, прочти с чувством!

Из заключения криминалистической экспертизы:

«…Среди микрочастиц, взятых с рук Митрофанова А.Т., волокон общей родовой принадлежности с волокнами веревки, которой Митрофанов А.Т. был удавлен, не имеется…»

Это означало, что Алик Митрофанов своими руками не касался веревки с петлей, а, следовательно, не мог сам набросить ее на себя.

Вопрос о самоубийстве Митрофанова отпадал сам собой.

— Однако прошу не расхолаживаться, — предостерег Брянцев своих помощников. — У нас с вами сегодня много работы.

Всю вторую половину дня и до позднего вечера Игорь Усков с Первушиным и прикомандированным к ним в помощь слесарем-сантехником из домоуправления обследовали смотровые колодцы в прилежащих к школе кварталах. Искали бутылку из-под «Империала», а также стакан, из которого пили в ту роковую ночь во дворе школы Щеглов с Полуниным.

Никак не думал Игорь, что этих колодцев такая пропасть.

А в это же время Брянцев с Гореловым знакомились с «хозяевами» мусопроводов в домах по улице Ильича. Часам к восьми вечера вышли, наконец, на водителя машины-мусоровозки, который вспомнил, что приблизительно в середине августа, но, возможно, и чуть раньше он выловил из контейнера полиэтиленовый мешок с почти новыми кроссовками именно тех расцветок, которые интересуют следователя. И подарил их племяннику, но тот их ни разу не надевал — не подошли по размеру.

Племянник его проживал в Юго-Западном районе. Наши сыщики сели в троллейбус, затем пересели в автобус 21-го маршрута и уже вскоре, через час с небольшим, пригласив понятых, изъяли у племянника кроссовки искомых расцветок и именно того размера, который носил Щеглов.

Часов в девять вечера Игорь Усков, не столько уставший, сколько раздосадованный неудачей — ни бутылки, ни стакана они с Первушиным так и не нашли, — заявился к себе домой. Помимо чувства досады, его глодала еще и ревность. К Володе Горелову, которого, а не его, Игоря, Сергей Алексеевич предпочел взять к себе в напарники.

С того вечера, когда Игорь признался Брянцеву в том, как спровоцировал явку «ковбоев» с повинной, он неожиданно для себя самого стал испытывать все возрастающее чувство симпатии к этому человеку. А последние дни с грустью думал о том, что в скором времени, еще до завершения расследования преступлений Щеглова, им предстоит расстаться. Возможно, навсегда.

Дело в том, что через пару недель, после аттестации, ему, Игорю Ускову, предстояло назначение на постоянную работу в качестве младшего инспектора уголовного розыска. То ли здесь, то ли в другом месте. Куда пошлют.

…Дома еды — шаром покати. Кроме куска позавчерашнего хлеба и сахарного песку. Но с голодухи и это пошло за милую душу. С крепким чаем.

Поев, он улегся на диван-кровать, заложил руки за голову и стал бездумно глядеть в потолок. Однако это занятие скоро ему надоело, а спать было рано, и он решил немного почитать. Дотянувшись рукой до лежавшей на столе книги, он отыскал страницу, на которой остановился в прошлый раз.

…Лейтенант Уиллер убеждает строптивую секретаршу своего шерифа затесаться инкогнито в клиентуру Клуба одиноких сердец, в котором свили гнездо торговцы живым товаром. А сам отправляется на свидание с Шерри, обольстительной секретаршей этого клуба. Сперва они смотрят бурлеск-шоу со стриптизом, а затем Уиллер приводит ее к себе домой, где допрашивает Шерри в качестве свидетельницы, сидя рядом с ней на кушетке, а вся одежда Шерри состоит из маленьких трусиков, которые…

«…Я поставил пластинку, затем приготовил бокалы. Закончив, я обернулся и увидел, что трусики Шерри присоединились к остальной ее одежде на кушетке…».

Вот работенка! Это не по вонючим колодцам лазить…

Ну, а затем отважный лейтенант выслеживает убийц. Разумеется, на своем скоростном «Остине». По пути он, само собой, успел переспать с очередной красоткой, которая, будучи в сговоре с главарями шайки, пытается заманить его в ловушку. Однако проницательный Уиллер вовремя разгадывает ее коварный замысел и, конечно, застает главарей шайки врасплох. В итоге жестокой перестрелки — два трупа и четверо арестованных бандитов, в том числе коварная красотка и спасенная от неминуемой смерти секретарша шерифа.

Последние страницы Игорь дочитал с изрядной долей сарказма и глухим раздражением, зная наперед, чем все кончится:

«…Около десяти вечера я одиноко сидел у себя на кушетке. Мир стал мрачным и сжался до четырех одиноких стен моей гостиной… А тут раздался звонок. Я с большими предосторожностями открыл дверь, потому что откуда мне было знать, не затаил ли чей-нибудь муж на меня обиду, и нет ли у него обреза под мышкой.

Миниатюрная Венера с мягкими, достигающими плеч кудрями подняла на меня глаза и улыбнулась…».

И тут на Игоря накатила слепая ярость. Перед глазами мелькнули мягкие, до плеч, белокурые локоны Танюшки. Исторгнув боевой клич каратиста, он изо всех сил запустил увесистой книгой в противоположную стену. Затем, рыча и изрыгая проклятия, принялся волтузить кулаками подушку. От этого занятия его оторвал громкий стук в дверь комнаты.

Игорь притих, решив, что это соседи по квартире выражают недовольство произведенным шумом.

Стук повторился.

— Минуту! — Игорь вскочил на ноги, поправил подушку, из которой по всей комнате разлетелись перья, причесался и отворил дверь.

В прихожей у его порога действительно топтался сосед. Он смущенно и многозначительно улыбался.

— Вас к телефону, Игорь Федорович…

Игорь еще раз пригладил волосы, подтянул брюки и последовал за соседом в комнату, где находился телефон. Вежливо поздоровавшись с соседкой, что-то писавшей при свете настольной лампы и не посчитавшей нужным повернуть в его сторону голову, он приложил трубку к уху и хрипло обронил:

— Да, слушаю!..

И услышал в ответ далекий, словно бы из другой вселенной, Танюшкин голосок:

— Это я…

Игорь поискал глазами, куда бы сесть, потому что ноги неожиданно стали слабеть.

— Здравствуй… — это все, что он нашелся сказать.

— Здравствуй… — отдалось издалека эхом. — Я подумала…

Может, нам стоит встретиться… И поговорить, — продолжала Танюшка своим детским голосом. — Склеить вазу… Если, конечно, у тебя нет…

— Никого у меня нет! — крикнул Игорь в трубку и спросил: — Ты где?

— Пока еще дома, — ответила Танюшка. — Но я могла бы… Если ты встретишь…

— Естественно!

Как сказал одной из своих блондинок никогда не унывающий лейтенант Уиллер: «На кой черт мы теряем столько времени на болтовню!».

Эпилог

Через несколько дней Брянцев принял дело об убийстве Митрофанова и Квасовой к своему производству, объединив его с делом Полунина.

Расследование продолжалось еще около месяца, пока не были собраны все необходимые доказательства вины Щеглова. Нашлась и веревка, от которой были отрезаны куски для петель и удавок. Обнаружили ее в садовом домике Николая Ястребкова, где незадолго до убийства Митрофанова и Квасовой успел «погостить» Щеглов.

Учитывая тяжесть совершенных преступлений, суд приговорил Германа к высшей мере наказания, которая затем была заменена пожизненным заключением.

Однако смертная казнь ему, как видно, была уготована самою судьбой: не прошло и года после оглашения приговора, как Щеглов был удавлен своим же сокамерником, на котором он перед этим отрабатывал различные способы затягивания петли.

Примечания

1

След от давления петли на шею при повешении и удавлении.

2

КВС — камера временного содержания.

Content

Владимир Турунтаев
Проба на киллера

ЧП на школьном дворе

Подключаются прокуратура и уголовный розыск

Личность потерпевшего установлена

Родные и близкие

Полночные «ковбои»

Явка с повинной

Дело принято к производству

Очная ставка

Нулевой вариант

Визит телемастера

Сплошные неожиданности

Тот самый Гера

Митрофанов

Ольга Квасова

В ресторане все удивлялись…

Полунин мешал?

Щеглов и Полунина

Дернуть за веревочку…

Устами младенца

Полунина не верит своим ушам

«Не там копаете!»

Еще две жертвы

Некто Мистер Икс

Неожиданный посетитель

Игорь и его блондинки

Первая улика

И еще улика

Задержание

Все сердечники

Полунина устала

«Никакого „завтра“ не будет!»

Щеглов требует следователя

«Он лишь случайно промахнулся…»

Хлопотливый денек

Эпилог

Примечания