Роберт Райт

Буддизм жжет! Ну вот же ясный путь к счастью!

Нейропсихология медитации и просветления

Печатается с разрешения Simon & Schuster при содействии литературного агентства Andrew Nurnberg.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2017 by Robert Wright

© Нат Аллунан, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

***

Эта книга – грандиозное достижение!

The New Yorker

Провокационно, но очень полезно! Обнаружил, что не только согласен, но и аплодирую автору.

The New York Times Book Review

С юмором, легко и в то же время информативно.

Publishers Weekly

Прекрасно написанное и структурированное обозрение основных концепций буддизма. Райт помогает нам освоить сложные философские концепции и делает это легко и с невероятным чувством юмора.

Kirkus Reviews

Не важно, во что вы верите. Прочитав эту книгу, вы с удивлением обнаружите, что согласны с автором.

Shelf Awareness

Одна из самых важных книг для тех, кто практикует медитацию.

Library Journal

Роберт Райт помогает своим читателям постигнуть истины буддизма. При этом он оказывается очень остроумным гидом и обладает талантом внести ясность в философию, которую без него понять было бы очень сложно.

Booklist

Я всю свою жизнь искал понятного, ясного объяснения буддизма и медитации сдержанным, скептическим интеллектом. И вот она – эта книга, научное и духовное путешествие, которого я никогда ранее не совершал.

Мартин Селигман, профессор психологии университета Пенсильвании, автор бестселлеров «Как научиться оптимизму. Измените взгляд на мир и свою жизнь», «Путь к процветанию», «Ребенок-оптимист. Проверенная программа формирования характера»

***

Роберт Райт – американский журналист, теолог, автор бестселлера «Эволюция бога», обладатель Пулитцеровской премии и целого ряда премий за свои бестселлеры на тему науки, эволюционной психологии, истории, религии и теории игр.

***

Терри, Майку, Бекки и Линде

Поэт. Но все-таки, прежде чем ты уйдешь, скажи: что причиняло тебе самые сильные страдания здесь, внизу?

Дочь. Мое существование; чувство, что мое зрение ослаблено глазами, слух притуплён ушами, а мысль, моя светлая воздушная мысль, запуталась в лабиринте жирных извилин. Ты видел мозг… какие кривые дорожки, какие узкие тропинки…

Поэт. Да, поэтому-то все праведники и мыслят криво!

Август Стриндберг, «Игра снов», (перевод со шведского А. Афиногеновой)

Примечание для читателей

В любой книге с названием вроде «Почему истина – в буддизме» необходимо сделать несколько аккуратных оговорок. Давайте разберемся с ними сразу:

1. Я говорю не о «сверхъестественных» или даже метафизических понятиях буддизма, таких как, например, реинкарнация. Напротив, я рассуждаю скорее о его натуралистических проявлениях – идеях, которые встраиваются в современные психологию и философию. Таким образом, эта книга посвящена наиболее необычным, радикальным постулатам буддизма, которые, если принимать их всерьез, помогут вам полностью изменить свой взгляд на себя и мир вокруг. И моя цель в том и состоит, чтобы вы начали воспринимать их всерьез.

2. Да, я знаю, что не существует никакого единого буддизма, а есть несколько буддистских традиций, во многом друг от друга отличающихся. Эта книга фокусируется на некоем «общем стержне», основных идеях, которыми пронизаны все традиции буддизма, пусть и с разными акцентами и отличиями в отношении к ним.

3. Я не собираюсь углубляться в тончайшие слои буддистской психологии и философии. Например, в Абхидхамме Питаке, коллекции ранних буддистских текстов, утверждается, что существует двадцать девять видов сознания, из которых двенадцать являются вредными. Не волнуйтесь – в этой книге мы не будем пытаться выяснить, насколько это утверждение соответствует истине.

4. Я осознаю, что «истина» – понятие относительное. Было бы весьма самонадеянно настаивать на истинности какого-либо утверждения, особенно если речь идет о глубинных слоях философии и психологии. На самом деле буддизм как раз и учит ставить под сомнение истинность того, что говорит нам непосредственное восприятие, хотя интуитивно мы привыкли доверять своим ощущениям. В некоторых ранних буддистских текстах подвергается сомнению само существование такого понятия, как истина. С другой стороны, Будда в одной из своих самых известных проповедей провозглашает четыре благородные истины, так что это слово все-таки присутствует в буддистском дискурсе. В любом случае я постараюсь соблюдать осторожность и осмотрительность суждений, выстраивая свои доводы в пользу того, что буддистский взгляд на затруднительное положение человечества полностью верен, а его указания на будущее абсолютно правильны и очень важны.

5. Утверждая ценность главных идей буддизма, я никоим образом не касаюсь других духовных или философских традиций. Конечно, время от времени будет проявляться некое логическое напряжение между отдельными идеями буддизма и каких-либо других традиций, но не слишком часто. Как сказал Далай-Лама: «Не пытайтесь использовать то, чему научились в буддизме, чтобы стать хорошим буддистом. Используйте эти познания, чтобы совершенствоваться на собственном пути».

Глава 1

Выбирая красную таблетку

Рискуя вызвать глубокое недоумение читателя, все-таки спрошу: смотрели ли вы фильм «Матрица»?

В нем один парень по имени Нео (его играет Киану Ривз) вдруг обнаруживает, что живет в иллюзорном мире. Жизнь, которую он считал реальной, на самом деле оказывается частью тщательно продуманной галлюцинации. И пока Нео пребывает в плену этой иллюзии, его настоящая физическая оболочка плавает в наполненном жидкостью сосуде, практически в гробу. И сосуд этот – лишь один из многих тысяч подобных, и в каждом из них находится человек, погруженный в сон. Роботы-захватчики пленили людей и поместили их в сосуды, где каждый видит во сне эдакое успокоительное – поддельную жизнь.

Перед Нео встает выбор: продолжить существовать в иллюзорном мире или очнуться в реальности. Это и есть та самая знаменитая «сцена с красной таблеткой» из фильма. В сон Нео проникают повстанцы (или, строго говоря, их аватары) и выходят с ним на связь.

Их лидер Морфеус (Лоуренс Фишборн) так объясняет происходящее: «Ты только раб, Нео. Как и все, ты с рождения в цепях. С рождения в тюрьме, которой не почувствуешь и не коснешься. В темнице для разума».

Матрица и есть эта темница, но объяснить Нео, что же это такое, невозможно. Единственное, что можно сделать и о чем говорит Морфеус, это «увидеть все своими глазами». Он предлагает Нео две таблетки, красную и синюю. Нео может принять синюю и вернуться обратно в «страну чудес» – или же красную и вырваться из темницы для разума наружу. Нео выбирает красную таблетку.

Выбор между жизнью, наполненной заблуждениями и рамками, или же вдохновением и свободой, мягко говоря, радикален. На самом деле выбор этот настолько драматичен, что большинство из нас решит, что ему самое место в голливудском фильме – в жизни же все проще, и выборы, предстающие перед нами и касающиеся нас самих, куда менее значительны и грандиозны. Однако в то время, когда фильм вышел на экраны, некоторые люди увидели в этой сцене прямое отражение выбора, совершенного ими в реальности.

Те, о ком я говорю, – так называемые западные буддисты, люди, проживающие на территории США или других западных стран, которые не воспитывались в буддистской традиции, однако на каком-то этапе своей жизни приняли эту философию. Или некоторую ее часть, за вычетом типичных сверхъестественных элементов азиатского буддизма, таких, как вера в реинкарнацию и целый пантеон божеств. Основа западного буддизма – медитация и погружение в его философию, что в Азии более характерно для монахов, а не для мирян. Надо заметить, что две самые популярные концепции буддизма, распространенные среди западных его последователей, на самом деле ошибочны – медитация и атеизм не являются его краеугольными камнями. Большинство азиатских буддистов верят во множество богов, (пусть и не в единого всемогущего бога-создателя) и не медитируют.

Западные буддисты, задолго до того, как на экраны вышла «Матрица», уверились в том, что окружающий мир, каким они его видят, является заблуждением – пусть и не однозначной галлюцинацией, но искаженной картиной реальности, которая в свою очередь порождает неправильный подход к жизни в целом, и это дурно сказывается на них самих и на людях вокруг. И когда они, благодаря медитации и буддистской философии, ощутили это в полной мере, то стали видеть мир куда яснее. Для этих людей «Матрица» стала аллегорическим отображением пережитой ими трансформации и превратилась в так называемый «фильм дхармы». Слово «дхарма» имеет множество значений, в том числе – учения Будды и путь, который в соответствии с ними следует избрать буддисту. После выхода «Матрицы» у выражения «я следую дхарме» появился еще один вариант – «я выбрал красную таблетку».

Я посмотрел «Матрицу» в 1999 году, сразу же, как фильм вышел, а несколько месяцев спустя узнал, что и сам причастен к его появлению. Режиссеры фильма, Вачовски, дали Киану Ривзу три книги для подготовки к роли Нео. Одну из них несколькими годами ранее написал я. Она называлась «Моральное животное: почему мы такие, какие мы есть. Новый взгляд эволюционной психологии».

Не знаю, какую связь увидели режиссеры между моей книгой и своим творением, но знаю, какую связь вижу я сам. Суть эволюционной психологии можно сформулировать по-разном у, и я в этой книге выбрал такое определение: эволюционная психология – это наука о том, как в ходе естественного отбора наш мозг приспособился обманывать и даже порабощать нас.

Не поймите меня неправильно – у естественного отбора есть свои плюсы, и я предпочитаю быть его продуктом, чем не быть вообще (а других вариантов Вселенная нам, судя по всему, не оставила). Эволюция, безусловно, привела нас не только к самообману и рабству. Развитый мозг дает нам множество возможностей, а зачастую и позволяет вполне адекватно оценивать действительность.

Однако естественный отбор заботит лишь одно (возможно, стоит написать «заботит» в кавычках, потому что мы все-таки говорим о слепом процессе, а не об осознанном замысле) – передача генотипа следующему поколению. Те черты, что способствовали распространению генотипа, укреплялись, а те, что нет, оставались на обочине эволюции. И через это сито прошли в том числе и черты ментальные – структуры и алгоритмы, встроенные в наш мозг и определяющие теперь нашу повседневную жизнь. Какие мысли, впечатления и чувства руководят нами каждый день? Предельно упрощая, можно сказать, что это вовсе не «мысли, впечатления и чувства, дающие нам объективную картину мира». Нет, если упростить действительно до предела, то ответ звучит так: это мысли, чувства и впечатления, которые позволяли нашим предкам передавать свои гены следующему поколению. Дают ли эти мысли, чувства и впечатления нам ясную картину мира или нет, строго говоря, совершенно не важно. А потому порой – не дают вовсе. Наш мозг, помимо прочего, устроен так, что вводит нас заблуждение.

Не то чтобы это было плохо! Некоторые из самых счастливых моментов в моей жизни были обусловлены заблуждением – например, верой в то, что Зубная фея даст мне монетку в обмен на выпавший зуб. Вот только бывают и вредные иллюзии. И речь не об очевидных вещах вроде ночных кошмаров. Нет, я имею в виду те минуты, когда вы не подозреваете, что пребываете в плену наваждения, например, когда среди ночи просыпаетесь от тревоги. Или когда накатывает состояние безнадежности, даже депрессии, длящееся не один день. Или вспышки злости, которые, может быть, даже приносят вам мимолетное удовольствие – но медленно разъедают изнутри. Или ненависть к самому себе. Или неутолимая алчность, неважно, хотите ли вы наесться или напиться чего-то вредного или же скупить товары из всех окрестных магазинов.

Конечно, тревога, отчаяние, ненависть, алчность не являются наваждением в том смысле, в каком им являются ночные кошмары. Но, если вы приглядитесь к ним как следует, то осознаете, что в них есть элементы заблуждения, иллюзии, и без этих заблуждений вам было бы гораздо лучше.

И если вы поймете, насколько лучше будет вам, то просто задумайтесь, каково будет без них всему миру. В конце концов, именно отчаяние, ненависть и алчность – причина всех войн и злодеяний. Поэтом у, если я прав и эти источники человеческих страданий и злости в действительности являются продуктом иллюзии, ее следует вытащить на свет и развеять.

Итак, казалось бы, все просто. Однако вскоре после того, как закончил работу над книгой по эволюционной психологии, я осознал: вопрос в том, на какой именно свет мы собираемся вытащить наши иллюзии. Потому что порой само по себе осознание корня всех наших бед толком не помогает.

Ежедневное заблуждение

Давайте начнем с простого, но показательного примера – мы съедаем нечто вредное, получаем быстрое удовлетворение, а затем, буквально пару минут спустя, чувствуем разочарование и, возможно, желание съесть еще больше вредного. Это отличный пример для начала, и вот по каким причинам.

Во-первых, он показывает, как отлично маскируются наши заблуждения и иллюзии. Ну почему бы не съесть шесть пончиков с сахарной пудрой? Что в этом плохого? Вы же не вообразили себя мессией или объектом преследования иностранных шпионов. И это справедливо для множества ложных представлений, о которых будет говориться в этой книге, – это скорее иллюзии, чем бред или галлюцинации. Однако к концу книги я осмелюсь утверждать, что все эти маленькие иллюзии складываются в весьма значительное искажение реальности, приводящее к дезориентации, столь же серьезной и небезобидной, как и настоящие галлюцинации.

Во-вторых, вредная пища – отличный пример для начала, потому что нечто подобное можно встретить даже в основных положениях учения Будды. Не буквально, конечно, – две с половиной тысячи лет назад вредной еды, какой мы ее знаем, просто не существовало. Но в буддизме многое основывается на постулате о том, что человека, поддавшегося соблазну чувственных удовольствий, ждет в лучшем случае разочарование из-за их мимолетности. Одно из главных посланий Будды заключается в том, что удовольствия, которых мы алкаем, быстро проходят и оставляют нас жаждущими большего. Мы проводим множество времени в поисках очередной «приятности» – будь то пончик, сексуальный партнер, повышение по службе, покупка в интернет-магазине. Но удовольствие всегда проходит очень быстро, и мы хотим еще и еще. По буддизму выходит, что строка из старой песни Rolling Stones «I can get no satisfaction» – «Я не могу удовлетвориться» – основное человеческое состояние.

И действительно, широко известны слова Будды о том, что человеческая жизнь пронизана страданиями, однако некоторые ученые утверждают, что это неточный перевод и слово «дуккха», переведенное как «страдание», на самом деле значит «неудовлетворенность».

Так в чем же состоит иллюзорность поедания пончиков, секса, покупок или повышения? С разными вещами связаны совершенно разные иллюзии, однако мы уже сейчас можем выделить нечто общее у всего перечисленного – переоцененность того счастья, которое они нам принесут. Повторюсь, это очень хорошо маскирующаяся иллюзия. Если я спрошу, принесет ли вам вселенское счастье повышение по службе, пятерка за экзамен или еще один пончик, вы, конечно же, ответите, что нет, не принесет. Однако, с другой стороны, мы зачастую как минимум пристрастно оцениваем то, какие последствия будут иметь подобные вещи в будущем. Мы проводим куда больше времени, размышляя о плюсах повышения, нежели о головной боли, которую оно повлечет. А еще подсознательно считаем, что, стоит нам добиться своей цели, достичь чего-то, как мы сможем расслабиться и все вокруг, как по волшебству, станет лучше. Точно так же, когда мы видим очередной пончик, мы немедленно представляем себе, какой он вкусный. И даже не задумываемся о том, что захотим еще один, как только дожуем первый, или что, как только уровень сахара в крови снова упадет, нас охватит усталость или нервозность.

Почему удовольствие ускользает

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы объяснить, почему подобные искаженные ожидания – неотъемлемая часть нашей жизни. Для этого достаточно быть эволюционным биологом – или хотя бы немного поразмыслить об эволюционных процессах.

Все очень просто. Мы «запрограммированы» естественным отбором на определенные действия, которые помогали нашим предкам передавать гены следующим поколениям, – например, есть, заниматься сексом, завоевывать уважение других людей и устранять соперников. Я поместил слово «запрограммированы» в кавычки, чтобы вновь подчеркнуть – естественный отбор является не воплощением осознанного замысла, а лишь слепым процессом. При этом, однако, естественный отбор создает организмы, выглядящие так, словно их такими задумал и создал творец. Творец, который долго трудился над ними, чтобы в итоге получились максимально эффективные передатчики генов. Поэтому в качестве эксперимента можно попробовать подумать о естественном отборе как о «творце», поставить себя на его место и спросить – если бы вы создавали организмы, способные эффективно распространять гены, как бы вы заставили их делать именно то, что нужно для достижения этой цели? Другими словами, памятуя о том, что питание, секс, уважение соплеменников и победа над противниками помогли нашим предкам распространить их гены, как именно вы запрограммировали бы работу человеческого мозга, чтобы люди достигали всех этих целей? Я предположу, что за основу можно было бы взять следующие три принципа:

1. Достижение этих целей должно приносить удовольствие, раз уж животные, включая людей, стремятся к нему.

2. Удовольствие не должно длиться вечно. В конце концов, если удовольствие не исчезнет, у нас не будет повода и дальше к нему стремиться. Первый ужин будет и последним, ведь голод никогда не вернется. То же и с сексом – единственный половой акт закончится вечным посткоитальным удовольствием. Куда уж тут заниматься распространением генов!

3. Мозг животного должен больше фокусироваться на пункте 1, то есть на том факте, что достижение цели приносит удовольствие, чем на пункте 2, что удовольствие быстро пройдет. В конце концов, если вы сосредоточены на пункте 1, вы будете заниматься сексом, есть и повышать свой статус, испытывая порой нелепое удовольствие, тогда как пункт 2 может заставить вас чувствовать некую неоднозначность происходящего. Вы можете, например, задуматься, зачем стремиться к удовольствию, если оно вскоре рассеется и оставит вас жаждать большего. Не успеете и глазом моргнуть, как вами овладеет тоска и желание защитить степень по философии.

Если совместить эти три принципа, мы получим заслуживающее доверия объяснение всех человеческих проблем, вполне созвучное учению Будды. Да, как он и говорил, удовольствие мимолетно и постоянно оставляет нас неудовлетворенными. Естественный отбор запрограммировал удовольствие таким образом, чтобы мы вновь и вновь желали его ощутить. Естественному отбору наше «счастье» ни к чем у, ему нужно, чтобы мы были продуктивными, причем в узком смысле этого слова. А достичь этого можно, сделав стремление к удовольствию очень сильным, а само удовольствие не слишком долгим.

Ученые наблюдают эту логику на практике, исследуя дофамин – гормон-нейротрансмиттер, связанный с удовольствием и ожиданием удовольствия. В ходе одного из фундаментальных исследований они отслеживали поведение нейронов, генерирующих дофамин, у обезьян, на языки которых капали соком[1]. Как и ожидалось, дофамин выделялся сразу же после того, как сок касался поверхности языка. Однако затем обезьян надрессировали ожидать капель после того, как зажжется лампочка. И по мере проведения эксперимента, стало ясно, что все больше и больше дофамина вырабатывается, когда включается свет, и все меньше и меньше после того, как капли попадут на язык.

Конечно, мы не знаем, каково было этим обезьянам, но есть ощущение, что со временем ожидание удовольствия от сладкого сока стало сильнее, чем непосредственно само получаемое удовольствие[1][2].

А теперь скажем все это простым человеческим языком. Если вы открываете новый для себя тип удовольствия – например, никогда в жизни не пробовали пончиков с сахарной пудрой и вдруг кто-то решил вас угостить, – то огромная доза дофамина выработается после того, как вы ощутите вкус. Но позднее, когда вы распробуете пончики, львиная доля дофамина придется на тот момент, когда вы еще только смотрите на лакомство и собираетесь вонзить в него зубы. Объем дофамина, выделяющегося после этого первого укуса, будет значительно меньше. Выделение большой дозы дофамина перед укусом – это обещание большего блаженства, в свою очередь его спад после – это своеобразное нарушение обещания. Или, по меньшей мере, некое биохимическое подтверждение завышенных ожиданий. То, с какой готовностью вы купились на это обещание – ожидаемого большего блаженства после потребления – означает, что вы как минимум искаженно, а то и совсем неадекватно оцениваете действительность.

Неприятное открытие. Но чего вы ожидали от естественного отбора? Его задача – создавать машины для распространения генов. И для успешного достижения этой цели хороши любые средства – в том числе заморочить эти машины иллюзиями.

Бесполезные озарения

Итак, мы можем пролить на иллюзию научный свет – назовем его «свет Дарвина». Глядя на вещи с точки зрения естественного отбора, мы понимаем, зачем эти иллюзии в нас поместили, и осознаем, что это действительно иллюзии. Но – и это очень важное отступление – этот свет не так уж полезен, если вы хотите от этих иллюзий освободиться.

Не верите мне? Поставьте вот такой простой эксперимент.

Поразмышляйте над тем, что наше желание поесть пончиков и других сладостей – всего лишь иллюзия. Причем желание это неявно обещает нам куда больше удовольствия, чем мы испытаем, ему поддавшись, и одновременно не дает увидеть возможные не самые хорошие последствия.

Пока размышляете, держите пончик на небольшом расстоянии от своего лица. Не ослабевает ли по мере рассуждений ваше желание, будто по волшебству? Нет, если вы хоть немного похожи на меня.

Это то, что я осознал после того, как стал заниматься эволюционной психологией: можно отлично понимать, почему ваша жизнь сложилась так, а не иначе, но она от этого вовсе необязательно станет лучше. Напротив, может стать еще хуже. Вы все еще в плену естественного для человека замкнутого круга поиска бесполезных удовольствий (психологи иногда зовут его «гедонистической беговой дорожкой»), но теперь у вас есть новая причина увидеть его абсурдность. Другими словами, вы вдруг видите беговую дорожку, созданную специально для того, чтобы заставить вас бежать, не останавливаясь, причем порой безо всякой цели.

И пончики с сахарной пудрой – лишь вершина айсберга. Истина заключается в том, что нет ничего особенно неприятного в осознании дарвинистской логики, стоящей за тем, что вы не можете вести здоровый образ жизни.

Напротив, вы можете даже считать это достаточным оправданием, ведь бороться с матерью-природой так непросто! Но эволюционная психология заставила меня обратить внимание на то, как иллюзии влияют на наши отношения с другими людьми и самим собой. И в этом отношении самоосознание в духе дарвинизма может быть порой чрезвычайно неприятным.

Йонге Мингьюр Ринпоче, учитель медитации в тибетской буддистской традиции, сказал однажды: «В конечном счете счастье сводится к выбору между дискомфортом осознания своих душевных метаний и дискомфортом от того, что они вами управляют». Он имел в виду, что, если вы хотите освободиться от установок, мешающих вам ощутить настоящее счастье, их следует сперва осознать. А это может быть неприятно.

Ладно, хорошо – можно и потерпеть болезненность подобного осознания, если в конечном счете это позволит стать по-настоящему счастливым. Однако мой опыт эволюционной психологии говорит обратное – за болезненным осознанием собственных иллюзий так и не последовало настоящее счастье. Я стал осознавать не только свои душевные метания, но и то, как они мною управляют. И от этого стало вдвойне тяжело[3].

Иисус сказал: «Я есмь путь, истина и жизнь».

Ну что же, как мне казалось, я нашел истину в эволюционной психологии. Но никакого пути я не обрел – и этого было достаточно, чтобы задуматься над другими словами Иисуса о том, что истина сделает нас свободными. Мне показалось, я увидел простую истину о человеческой природе, а еще ясно как никогда осознал, что пребывал в плену иллюзий. Но выбраться из этой тюрьмы бесплатно, как в «Монополии», истина мне не помогла.

Так, может, есть какая-то другая истина, дарующая освобождение? Не думаю. По меньшей мере, я не верю, что есть альтернативная науке истина. Нравится нам это или нет, нас создал естественный отбор. Но через несколько лет после написания «Морального животного» я стал задумываться, нет ли иного пути использования истины. Пути, который позволил бы истине о человеческой природе и человеческом состоянии принять такую форм у, что не помогала бы нам не только выявлять и объяснять встроенные в нашу природу иллюзии, но и освобождаться от них.

Я тогда уже слышал о западном буддизме и задумался: а что, если это и есть путь? Может быть, множество учений Будды в своей основе несут то же, что и современная психологическая наука. И может быть, медитация по большей части – лишь иной путь принятия истины, позволяющий, кроме всего прочего, действительно что-то делать?

Поэтому в августе 2003-го я отправился в Массачусетс на свой первый ретрит[4] с молчаливой медитацией. Целую неделю мы посвятили лишь медитации, отключив всякую связь с внешним миром, будь то электронная почта, новости или просто общение с другими людьми.

Истина об осознанности

Вы, вероятно, сомневаетесь в том, что в результате подобного ретрита можно испытать какие-либо глубинные озарения. В общем смысле ретрит был посвящен медитации осознанности, тогда только начинавшей свое распространение на Западе и ставшей очень популярной за последние годы. Считается, что осознанность – способность, которую подобный тип медитации помогает развивать, – не является чем-то экзотическим или глубоким. Жить осознанно – значит подмечать детали, быть «осознанным» – значит присутствовать в каждом моменте жизни и проживать его ясно, осознанно, с незатуманенным восприятием. Остановись и вдохни аромат роз.

Это точное описание осознанности – до определенного предела. Но предел этот существенно ограничивает ее понимание. Распространенное представление об осознанности – на самом деле лишь первый шаг.

И шаг в не совсем верном направлении. Если вы углубитесь в древние буддистские писания, вы не найдете там наставлений о том, чтобы остановиться и вдохнуть аромат роз. Вы не найдете ничего подобного даже в тех писаниях, где встречается слово «сати», которое переводится как «осознанность». Более того, порой эти писания содержат совершенно иной посыл. Древний буддистский текст, известный под названием «Четыре основы осознанности» и являющийся своеобразной библией осознанности, напоминает нам о том, что наши тела «полны разных нечистот», и наставляет нас медитировать, сосредоточиваясь на таких проявлениях телесности, как «фекалии, желчь, мокрота, гной, кровь, пот, жир, слезы, кожный секрет, слюна, слизь, межсуставная жидкость и моча». А еще призывает представлять свои тела «на первый, второй и третий дни после смерти – раздутые, посиневшие и гноящиеся».

Мне неизвестно о существовании книг, посвященных осознанности, которые носили бы названия вроде «Остановись и вдохни аромат фекалий». И я ни разу не слышал, чтобы наставник рекомендовал медитировать, сосредоточившись на желчи, мокроте и гное или на том, как будет выглядеть мой труп. То, что сегодня представляют как древнюю традицию медитации, на самом деле – очень избирательное ее толкование, причем в некоторых случаях аккуратно подогнанное под собственные нужды.

Ничего ужасного в этом нет. Ничего плохого в современном избирательном – а иногда и очень творческом – толковании буддизма тоже нет. Все религиозные традиции меняются, подстраиваясь под эпоху и место, и буддистские учения, ставшие популярными в США и Европе, – это продукт подобных перемен.

Для нас с вами самое главное, что в ходе этой эволюции, создавшей особую западную версию буддизма начала двадцать первого века, сохранилась связь между современными практиками и древними идеями. Современная медитация осознанности отличается от той, какой она была тысячи лет назад, но философское основание у них одинаковое. Если вы будете следовать логике любой из этих медитаций, то сделаете шокирующий вывод – метафорически говоря, мы все живем в Матрице.

Какой бы мирской практикой ни казалась порой медитация осознанности, выполненная в строгом соответствии с канонами, она может сработать как красная таблетка Морфеуса и показать вам, «как глубока кроличья нора».

Во время того первого ретрита я испытал чрезвычайно сильные ощущения – настолько сильные, что мне захотелось узнать, насколько глубока на самом деле кроличья нора. Поэтому я стал читать больше о буддистской философии, общаться с экспертами по буддизм у, а со временем – посещать ретриты все чаще и практиковать ежедневную медитацию.

И все это вместе дало мне куда более ясное понимание того, почему «Матрица» стала известна как «фильм дхармы». Если эволюционная психология убедила меня в том, что люди по природе своей постоянно пребывают в заблуждении, то буддизм открыл еще более драматичную картину. Согласно буддизму, заблуждения пронизывают каждодневный человеческий опыт и мысли куда тоньше и убедительнее, чем я мог бы предположить. И в этом был смысл – другими словами, объяснить эти заблуждения и иллюзии, на мой взгляд, можно было тем, как развился в результате естественного отбора наш мозг. Чем сильнее я проникался буддизмом, тем более радикальным он мне казался – и в то же время, чем дольше я рассматривал его через призму современной психологии, тем более правдоподобными представлялись мне его постулаты. Матрица нашей реальности, та, которой мы порабощены на самом деле, оказалась очень похожа на ту, что показана в фильме. Может быть, она не настолько замысловата, но в той же степени пропитана ложью и угнетением. Матрица – то, от чего человечеству нужно немедленно бежать.

Но было и хорошее – я понял, что, если вы хотите сбежать из Матрицы, буддистские практики и философия дают на это надежду. Есть и другие духовные традиции, сосредоточенные на мудром и проницательном подходе к борьбе с затруднениями, но именно буддистские медитации вместе с лежащей в их основе философией обращают к ним прямо и всеобъемлюще. Буддизм предлагает точный диагноз и лечение. И в процессе излечения лекарство дарует не только счастье, но и ясность видения – выздоравливающий начинает видеть истинное положение вещей или хотя бы более близкое к нем у, а не то, что мы видим каждый день.

Некоторые люди, начавшие медитировать в последние годы, сделали это, так сказать, из терапевтических соображений. Они практикуют медитацию осознанности, чтобы разобраться со стрессом или какой-то конкретной личной проблемой. Порой они даже не задумываются о том, что медитация, которой они занимаются, может стать глубоким духовным опытом, способным перевернуть их взгляд на мир. Не подозревая об этом, они оказываются перед тем самым выбором, который могут совершить только они сами. Как Морфеус сказал Нео: «Я могу лишь показать тебе дверь. Пройти сквозь нее ты должен сам». Эта книга – моя попытка показать другим людям эту дверь, рассказать о том, что может ждать за ней, и объяснить с научной точки зрения, почему мир за этой дверью имеет больше права называться реальным, чем тот, что им уже знаком.

Глава 2

Парадоксы медитации

Мне не следовало бы рассказывать вам о своей первой по-настоящему успешной медитации. Потому что никакого успеха в медитации быть не может. Как сказал бы вам любой хороший наставник, если вы говорите о медитации, используя слова «успех» и «неудача», вы просто не понимаете, что это такое.

Но здесь я вынужден отступить от ортодоксального понимания. Я не стал бы сторонником медитации, если бы не думал, что с ее помощью можно действительно достичь чего-то. И если эта цель не достигнута, значит, это все-таки неудача, верно? А в противоположном случае – успех.

Конечно, тем, кто занимается медитацией, возможно, и правда лучше не думать о достижении успеха, но только потом у, что такие мысли зачастую становятся препятствием для успешной медитации! И конечно, если вы достигнете «успеха» в медитации, то, скорее всего, расширите границы своего сознания и больше не будете так сильно зависеть от этого понятия – будете менее сфокусированы на достижении неких отдаленных материальных целей и более сосредоточены на происходящем здесь и сейчас.

Подведем итог: быстрее всего вы достигнете успеха в медитации, если перестанете к нему стремиться. И успех этот будет означать, что сам по себе он уже не будет вас волновать так сильно, по крайней мере в своем традиционном понятии. Если для вас это звучит чересчур парадоксально, возможно, вам стоит отложить эту книгу – поскольку это далеко не последний раз, когда мы столкнемся с парадоксами в буддистских практиках и учениях. А еще в современной физике тоже присутствует множество парадоксов (к примеру, электрон одновременно является частицей и волной), и при этом она отменно работает. Так что можете не пугаться и спокойно читать дальше.

В любом случае, прежде чем я нарушу правила и поделюсь историей о своем первом реальном успехе в медитации, я расскажу вам о том, как все у меня с медитацией на самом деле плохо. И этим тоже нарушу правила.

Прямое следствие аксиомы о том, что не существует успехов или неудач в медитации – нельзя рассказывать, как плохо вы медитируете. И раз уж я покусился на эту аксиому, чего церемониться со следствием.

Представьте, что вы проранжировали всех людей в мире по их способности с легкостью практиковать медитацию осознанности – сидеть, фокусироваться на дыхании и медленно входить в состояние спокойной, бесстрастной медитации. На одном конце шкалы у вас окажется Бобби Найт – баскетбольный тренер, известный тем, что имеет обыкновение багроветь от ярости, а однажды даже швырнул на поле стул. А на другом конце, ну, допустим, далай-лама или мистер Роджерс[5]. По такой шкале я буду куда ближе к Бобби Найту, чем к далай-ламе или мистеру Роджерсу. Я никогда не бросал стулья на баскетбольную площадку, но в четыре года швырнул куриную ножку в гостя за столом, а в двенадцать – бейсбольную биту в шурина. К счастью, мое желание швырять в людей предметы с годами прошло, но внутреннее непостоянство никуда не делось. А непостоянство отнюдь не делает путь к осознанности проще.

Кроме того (а возможно, как раз вследствие этого), мое отношение к другим людям мешает мне ощутить метту (или любовь-доброту), как положено в практике определенного вида медитации. Майкл Кинсли, редактор в New Republic в те времена, когда я там работал, однажды совершенно серьезно сказал, что мне стоило бы вести авторскую колонку под названием «Мизантроп».

Если честно, мне кажется, что моя проблема куда глубже. Я вовсе не испытываю враждебности по отношению ко всему человечеству, напротив, я отношусь к нему довольно тепло. А вот с отдельными индивидами у меня возникают сложности. Я склонен к определенному скептицизму в отношении мотивов и характеров людей, и мое критическое восприятие способно превратиться в категоричное осуждение. Особенно тяжело мне общаться с людьми, которые не-согласны со мной по принципиальным моральным или политическим вопросам. Стоит мне решить, что эти люди находятся по другую сторону идеологической границы, как я уже не могу относиться к ним с пониманием и сочувствием.

В довершение всего я страдаю от синдрома дефицита внимания. Медитация – непростая штука даже для тех, кто умеет концентрироваться. Я – не умею.

Еще один забавный факт об этой гипотетической шкале людей, способных или не способных к медитации: те, кто находится на самом «неспособном» ее конце, нуждаются в медитации больше всего! Лично я думаю, что, даже если бы далай-лама никогда не начал медитировать, он все равно был бы довольно милым парнем. Вряд ли он родился личностью со множеством острых углов, которые неплохо бы сгладить. И с мистером Роджерсом та же история. А мы вот с Бобби Найтом – нечто прямо противоположное.

Вот вам другой парадокс медитации: проблема, которую вам может помочь решить медитация, зачастую как раз и не дает вам подступиться к этой практике. Да, медитация способна помочь вам улучшить внимание, избавиться от вспыльчивости и начать смотреть на окружающих менее критично. Но к сожалению, неспособность подолгу удерживать внимание, взрывной характер и склонность резко осуждать других мешают добиться быстрых успехов в медитации. Так что тут мне не повезло.

С другой стороны, все эти препятствия между мной и медитацией делают меня отличной лабораторной крысой, этаким каскадером за все человечество. В конце концов, если даже я сумел добиться большего, чем среднестатистический человек, то большинство людей и подавно смогут серьезно улучшить свою жизнь. И вполне возможно, что среднестатистические успехи в этом случае станут куда больше, чем теперь. Расстройства внимания в последнее время стали очень распространены из-за развития разного рода отвлекающих технологий. А еще в современном мире есть много факторов – технологии, культура, политика или все вместе, – способствующих резкому осуждению окружающих и гневу. Посмотрите на весь этот новый трайбализм[6] – сколько в нынешнем обществе несогласия и открытых конфликтов по религиозным, этническим, национальным и идеологическим вопросам! Все чаще и чаще группы людей определяют свою идентичность через полную противоположность другой группе людей.

Я считаю подобный трайбализм главной проблемой нашего времени. Он ставит под угрозу тысячелетия движения вперед к глобальной интеграции – именно сейчас, когда технологии позволяют создать сплоченное всемирное сообщество. Вспомните, что мир набит ядерным оружием, а биотехнологии открывают ящик Пандоры с новыми видами вооружений – нетрудно представить, в насколько темные времена могут привести наши племенные инстинкты.

Впрочем, возможно, я отвлекся. Не стану мучить вас подробной проповедью об угрозах, нависших над нашей планетой. Вы не обязаны разделять мои апокалиптичные страхи, чтобы предположить, что для всего мира было бы неплохо, если бы больше людей при помощи медитации смогли преодолеть стремление к все более воинственным формам трайбализма. И, если медитация поможет мне усмирить гнев и научиться созерцать врагов, реальных или выдуманных, более спокойно, – значит, она способна помочь и всем остальным. Вот почему я настолько удачная лабораторная крыса. Я – ходячее воплощение того, что я сам же и считаю самой главной проблемой, вставшей перед человечеством. Я, в микрокосмическом смысле, – именно то, что в этом мире не так.

Всерьез моя карьера подопытной крысы началась в 2003 году, когда я отправился на ретрит в Массачусетсе. Я решил, что медитация достойна стать объектом исследования, но уже понял, что такому человеку, как я, эпизодические опыты не помогут добиться реальных результатов. Мой вариант – это полное погружение. Поэтому я записался на семидневный ретрит в Insight Meditation Society, по счастливому стечению обстоятельств находящемся на улице Плезант в Барре. Здесь я по пять с половиной часов в день медитировал сидя и еще столько же – при ходьбе. Заполните оставшееся время тремя (столь же молчаливыми) приемами пищи, часом «йога-послушаний» с утра (я пылесосил коридоры) и прослушиванием «дхарма-лекции» одного из наставников вечером, и в итоге к ночи вы останетесь практически без сил. И это отлично, потому что привычных способов убить время там попросту не существовало. Не было телевизора, интернета и никаких новостей из внешнего мира. Брать с собой книги или писать тоже не разрешалось. Последнее правило я тайно нарушал, чтобы описывать происходящее. Тогда я еще не задумывался об этой книге, но я писатель, а потому записываю все, что может мне когда-нибудь пригодиться.

И конечно, никаких разговоров.

Подобный режим дня не кажется чем-то очень уж тяжелым, особенно если учесть, что, кроме «йога-послушаний», мы вроде бы никакой работой в привычном смысле этого слова и не занимались. Но первые несколько дней были мучительны. Вы когда-нибудь пробовали сидеть на подушке, скрестив ноги и фокусируясь на дыхании? Это вам не пикник – особенно для человека, у которого такие проблемы с концентрацией, как у меня. В самом начале мне за все сорок пять минут сессии иногда не удавалось сосредоточиться хотя бы на десяти последовательных вздохах. Я точно знаю, я их считал! Раз за разом, после того как я доходил до трех или четырех вдохов, мысли переключались на что-то еще, а потом я вдруг осознавал, что потерял счет – или продолжал считать, но на самом деле думал о другом и не осознавал вдохи.

Я начинал злиться на себя, и это не помогало – в первые дни я только становился все злее и злее. Естественно, моя злость тут же распространилась на тех, ком у, как мне казалось, все удавалось лучше, чем мне. Таких было восемьдесят человек – то есть в эту категорию у меня попали все остальные участники. Представьте себе, что вы застряли на неделю в окружении восьмидесяти человек, которые лучше вас! Тех, кто достигает успеха, пока вы бьетесь в тщетных попытках. Даже если это на самом деле вовсе не успех и вовсе не неудачи.

Мой великий прорыв

Великий прорыв у меня случился на пятое утро ретрита. После завтрака я выпил слишком много кофе, который взял с собой, и, пока пытался медитировать, ощутил классический симптом передозировки кофеина – очень неприятное напряжение в челюсти, словно я скрежетал зубами. Это чувство мешало мне сосредоточиться, и, некоторое время поборовшись с ним, я просто сдался и сфокусировался на ощущении напряжения в челюсти.

Между прочим, подобная реорганизация внимания – отличная штука. Фокусироваться на своем дыхании в медитации осознанности значит нечто большее. Нужно успокоить свой разум и очистить его от обычных мыслей, чтобы вы смогли наблюдать происходящее вокруг ясно, неторопливо, менее реактивно. И в данном случае «происходящее» включает в себя и то, что происходит в вашем разуме. Внутри вас зарождаются чувства – грусть, тревога, скука, облегчение, радость, – и вы пытаетесь воспринимать их с новой точки зрения. Не привязываясь к хорошим чувствам и не убегая от плохих, а непосредственно испытывая все подряд и наблюдая. Такая новая перспектива может стать началом фундаментальных и продолжительных изменений в ваших отношениях с собственными чувствами. Если все будет хорошо, вы перестанете зависеть от них так сильно.

Уделив немного внимания ощущениям в челюсти, я вдруг увидел свою внутреннюю «жизнь» под совершенно новым углом. Я помню, что подумал что-то вроде: «Да, это ощущение никуда не делось – ощущение, которое я обычно определяю как неприятное. Но оно – там, в моей челюсти, а я-то не там. Я здесь, у себя в голове». Я больше не ассоциировал себя с этим ощущением; можно сказать, я объективно его созерцал. Там и тогда я полностью избавился от его власти над собой. Было очень странно чувствовать, что неприятное ощущение перестало быть таковым, никуда не исчезнув.

А теперь вот вам парадокс. И не говорите, что я вас не предупреждал! Чтобы перевести внимание на неприятное и навязчивое ощущение в челюсти, мне пришлось перестать ему сопротивляться. То есть мне удалось принять ощущение, от которого я прежде старался дистанцироваться, но подпустив это ощущение ближе, я в результате сумел в какой-то степени отстраниться, отрешиться от него. (Некоторые наставники по определенным техническим причинам называют это состояние непривязанностью.) Эта ситуация в медитации может повторяться снова и снова – полное принятие ощущения дает вам возможность отстраниться от него и перестать воспринимать его как неприятное.

Периодически, когда мне становится очень грустно, я делаю следующее – и вы тоже можете попробовать, даже если не медитировали никогда: сажусь, закрываю глаза и изучаю свою грусть: принимаю ее присутствие и наблюдаю за тем, как она действительно влияет на меня. Например, я заметил, что, даже если я и не плачу, ощущение грусти особенно сильно чувствуется в уголках глаз. Благодаря такому осторожному наблюдению за грустью вкупе с ее принятием мне становится легче ее переносить.

А теперь – фундаментальный вопрос: какое восприятие было более правдивым? Когда ощущение было неприятным или когда оно стало более нейтральным? Иначе говоря, было ли изначальное неприятное ощущение иллюзией? Взглянув с новой точки зрения, я заставил это ощущение исчезнуть – именно так обычно ведут себя иллюзии: стоит взглянуть под другим углом, они рассеиваются. Но есть ли еще какие-то основания полагать, что это была иллюзия?

Ответ на этот вопрос лежит далеко за границами моей истории об озарениях на почве кофеина и меланхолии. В целом мы можем сказать то же самое обо всех негативных ощущениях – страхах, тревогах, ненависти к себе и окружающим и многим другим чувствам. Представьте себе, что наши негативные ощущения, ну или хотя бы большинство из них, оказались иллюзиями и мы можем избавиться от них, просто посмотрев на них под новым углом.

Боль, не оставляющая ран

Без сомнения, медитация позволила многим людям отстраниться от того, что в ином случае причинило бы непереносимую боль. В июне 1963 года монах по имени Тхить Куанг Дык выступил с публичным протестом против преследований буддизма со стороны правительства Южного Вьетнама. Он сел в позу лотоса на одной из сайгонских улиц и, после того как другой монах облил его бензином, сказал: «Прежде чем закрыть глаза и двинуться навстречу Будде, я с уважением обращаюсь к президенту Нго Дин Диему и прошу его отнестись к людям с пониманием и признать религиозное равенство, чтобы укрепить нашу отчизну изнутри». И зажег спичку.

Журналист Дэвид Хальберстам, который стал свидетелем случившегося, написал: «Он не шевельнул ни единым мускулом, не издал ни звука, когда горел. Люди вокруг него кричали, а он оставался совершенно спокойным»[7].

Вы можете поспорить и сказать, что Дык вовсе не освобождался от иллюзии, а напротив, глубоко погрузился в нее. В конце концов, он вообще-то сжигал себя до смерти. То есть, если он не ощущал того, что обычно ассоциируется со сгоранием заживо, – нечеловеческой боли и сигналов тревоги, которые большинство из нас сочли бы соответствующими ситуации, – может быть, его восприятие было затуманено?

Вопрос, вокруг да около которого я хожу, – какие из наших «нормальных» чувств, мыслей и аспектов восприятия являются иллюзиями, – важен по двум причинам. Одна из них довольно проста и утилитарна: очевидно, что если многие из неприятных чувств – например, тревога, страх, ненависть к себе, меланхолия и другие – в каком-то смысле являются иллюзиями и путем медитации мы можем избавиться от них или хотя бы ослабить их влияние на нашу жизнь, то это очень хорошие новости. Другая причина на первый взгляд более академична, но и в ней есть практическая польза. Осознание того, когда наши чувства ведут нас не туда, может пролить свет на то, правда ли буддистский взгляд на человеческий разум и его отношения с реальностью порой настолько парадоксален, как кажется. Что, если воспринимаемая нами реальность или по крайней мере значительная ее часть – и в самом деле иллюзия?

Этот вопрос уводит нас в глубины буддистской философии, которые обычно не затрагивают, когда речь заходит о медитации в широком смысле. По большей части медитация воспринимается как способ быстро снять стресс или прокачать уверенность в себе – никто особенно не стремится погружаться в глубокий философский контекст буддизма и познавать истинную суть этого процесса. Вполне возможно использовать медитацию и в качестве терапии, не меняя ваше глубинное мировоззрение. Это хорошо для вас, да и для мира неплохо.

Однако, практикуя медитацию подобным образом, вы не «примете красную таблетку». Принять красную таблетку – значит задаться вопросами об отношениях воспринимающего к воспринимаемому и изучать основы нашего обычного восприятия реальности. Собираясь принять красную таблетку всерьез, вы станете думать о том, как буддистский взгляд на мир «работает» не только в терапевтическом, но и в философском смысле.

Есть ли у буддистского взгляда на мир – с учетом его порой с ног на голову перевернутой концепции – право на существование? Особенно если учесть еще и достижения современной науки. Этот вопрос мы разберем в новой главе – и, в общем-то, будем заниматься этим до конца книги. Как мы увидим, этот вопрос, хотя и кажется важным исключительно в философском смысле, на самом деле влияет на то, как мы живем свои жизни – и его влияние, пусть в до определенной степени и практическое, все же скорее относится к духовности нежели к терапии.

Но сначала – небольшое предупреждение. Строго говоря, не существует никакого «буддистского взгляда на мир». В середине первого тысячелетия до нашей эры, в самом начале своего развития, буддизм начал делиться на разные школы в зависимости от интерпретации учения. В итоге (точно так же, как у христиан и мусульман) существует несколько ответвлений буддизма, различающихся между собой толкованием конкретных постулатов общей доктрины.

Основное деление существует между школами Тхеравада и Махаяна. Медитация випассана, которую практикую я, исходит из Тхеравады. Уже упомянутый мной Куанг Дык принадлежал к школе Махаяна, и этой же школе принадлежит самая радикальная и всеобъемлющая концепция иллюзии. Некоторые из махаянских буддистов исповедуют доктрину совершенного отрицания реальности проявленного бытия, согласно которой все, что мы «воспринимаем» сознанием, – не более чем порождения нашего воображения. Эта идея, наиболее явно перекликающаяся с фильмом «Матрица», впрочем, не является основной в махаянском буддизме и уж тем более в буддизме в целом.

Но даже основное направление буддизма содержит в себе концепцию пустоты, неявную идею, которую сложно описать несколькими (или многими) словами, подразумевающую, что, как минимум, вещи, которые мы видим в окружающем мире, имеют куда меньше значения, чем нам кажется.

Ну и не будем забывать об известном буддистском постулате, что сущность – да-да, моя сущность, ваша сущность, – просто иллюзия. Ваша сущность, тот, кто думает ваши мысли, ощущает ваши чувства и принимает ваши решения, – не существует[8].

Два фундаментальных буддистских постулата (идея не-существования и идея пустоты) вместе дают нам радикальное предположение: ваш внутренний мир и мир вокруг вас – не то, чем кажутся.

Эти две идеи большинству людей покажутся сомнительными, если не безумными. Однако их главная предпосылка – то, что люди введены в заблуждение. А значит, мы все равно должны их изучить – пусть наши естественные реакции и попытаются нам помешать.

Эта книга в немалой степени является исследованием обеих идей, и я надеюсь показать вам, что в них есть смысл. Наше восприятие двух миров – «внутреннего», мира нашего сознания, и «внешнего», – глубоко ошибочно. А что еще хуже – невозможность ясно видеть оба этих мира, согласно буддизму, ведет к страданиям. Медитация же в свою очередь помогает нам воспринимать их более ясно.

Когда я говорю о том, что мы будем исследовать научное обоснование буддистского взгляда на мир, я не имею в виду некие научные доказательства того, что медитация может облегчать страдания. Если вам требуются такие доказательства, то в открытом доступе есть множество других исследований, где эти доказательства приводятся. И я не имею в виду описание процессов, происходящих в головном мозге медитирующего человека и начинающих менять его восприятие реальности. Хотя и обращусь позднее к важным исследованиям мозговой активности. Научное обоснование в моем понимании – использование всех доступных нам инструментов современной психологии, для того чтобы ответить на ряд вопросов. Почему и в чем именно люди заблуждаются? Как работает иллюзия? Как иллюзии заставляют нас страдать? Почему из-за иллюзий и заблуждений мы заставляем страдать других людей? Почему буддистские рекомендации по избавлению от иллюзий – в частности касающиеся медитации, – работают? И как они работали бы в полную силу? Иными словами, неужели неуловимое состояние, которое, как говорят, является кульминацией пути любого медитирующего, и порой называемое «просветлением», на самом деле именно им и является? Каково будет увидеть мир в настоящем свете? И, говоря о мире, – правда ли, что для его спасения (то есть чтобы остановить трайбализм и не допустить кровавый хаос на земле) действительно достаточно того, чтобы люди просто начали ясно воспринимать реальность? Возможно, я зря написал «просто» – если иллюзия глубоко в нас укоренилась, развенчать ее будет нелегко. Но было бы здорово разобраться, будет ли борьба за мир во всем мире также и борьбой за истину. Раз уж мы беремся за такие геркулесовы подвиги, как спасение мира, стоит попробовать убить двух зайцев сразу!

А еще, когда люди используют медитацию для того, чтобы яснее видеть мир и избавиться от страданий, они встают на путь освобождения – а значит, может быть, помогают и всему остальному человечеству. И путь к спасению индивида становится в итоге спасением всего общества.

Первый шаг в этом воистину эпическом путешествии к свободе – присмотреться более пристально к нашим обычным чувствам: боли, удовольствию, страху, тревоге, любви, похоти и другим. Чувства играют большую роль в формировании нашего восприятия и в том, как мы живем. И роль эта куда шире, чем большинство людей осознает. Можем ли мы по-настоящему на них полагаться? Об этом мы поговорим в следующей главе.

Глава 3

Когда чувства обманывают?

Из вопроса, заданного в названии этой главы, произрастает еще один: о чем мы вообще говорим? Иллюзии – это нечто ненастоящее, притворяющееся таковым. А как про чувства можно говорить, «истинные» они или нет? Чувства просто есть. Мы их ощущаем, значит, они есть – реальные чувства, не выдуманные. Вот и все.

Но я бы хотел кое-что добавить. На самом деле один из важных пунктов буддистского учения – как раз то, что чувства просто есть. Если бы мы принимали их возникновение и исчезновение как часть жизни, а не реагировали на них так, словно они несут некий глубинный смысл, нам жилось бы куда легче. Научиться подобному – значит, лучше овладеть медитацией осознанности. И очень многие подтвердят, что это работает.

Однако говорить, что это работает, – не значит признавать, что это по-настоящему справедливо для всех. То, что отсутствие реакции на некоторые из ваших чувств способно сделать вас счастливее – не значит, что ваше восприятие мира станет яснее, что оно станет истинным. Может быть, это отсутствие реакции действует как наркотик – одурманивает вас и притупляет боль, не давая чувствам донести до вас обратную связь от окружающего мира?

Может быть, это медитация, а вовсе не обычное состояние сознания, уводит в выдуманный мир?

Если мы хотим понять, помогает ли медитация нам приблизиться к истине, стоит задуматься и отследить, насколько далеко от истины вас увели бы те самые чувства, от которых она помогает вам освободиться. То есть нам все-таки нужно разобраться с непростым вопросом: являются ли наши чувства в каком-то смысле «ложными»? Или «истинными»? Какие из них правда, какие – ложь? И как отличить их друг от друга?

Один из способов ответить на этот вопрос – это мысленно отправиться назад по эволюционному пути. Далеко назад – в те времена, когда наши чувства только зародились. К сожалению, никто не знает, когда, хотя бы ориентировочно, это произошло. С появлением млекопитающих? Или рептилий? Или еще в те времена, когда все мы были бесформенными сгустками белка в мировом океане? Или когда возникли одноклеточные организмы, например бактерии?

Одна из причин, почему определить это время так сложно, заключается в том, что чувства обладают странным свойством – вы никогда не можете быть абсолютно, на сто процентов уверены, что кто-либо или что-либо кроме вас ими обладает. Одно из важнейших, определяющих свойства чувства – его субъективность, невозможность наблюдать чувство как таковое со стороны. Поэтому я не могу сказать, что, например, у моего пса Фрейзера есть чувства. Может, виляние хвоста вовсе ничего и не значит!

Но так же сильно, как я сомневаюсь в том, что чувства есть только у меня, я сомневаюсь и в том, что они есть только у человека как биологического вида. Когда мой «двоюродный брат» шимпанзе корчится в агонии, я подозреваю, что он действительно испытывает боль. И если от шимпанзе мы пойдем вниз по лестнице поведенческой сложности – к волкам, ящерицам, медузам и даже, черт возьми, бактериям, – мы не найдем той ступени развития, на которой сможем точно сказать – все, дальше чувств никто не испытывает.

Впрочем, вне зависимости от того, когда чувства возникли впервые, ученые-бихевиористы сходятся в одном: приятные и неприятные чувства появились в ходе эволюции, чтобы живые организмы избегали того, что может нанести им вред, и стремились к том у, что принесет пользу.

Например, питательные вещества поддерживают жизнь, поэтому естественный отбор отдавал предпочтением тем генам, которые побуждали к поиску пищи. Вам это чувство точно знакомо. А того, что может убить или навредить нам, естественный отбор заставлял избегать, наделив чувством отвращения. Стремиться или избегать – самое простое поведенческое решение, и чувства стали инструментом естественного отбора, указывающего правильный путь. В конце концов, среднестатистическое животное не обладает достаточным умом для того, чтобы подумать: «Хм, это вещество богато углеводами, а они дают мне энергию, надо бы употреблять его почаще». На самом деле среднестатистическое животное не может даже подумать что-нибудь вроде: «Еда для меня полезна, надо есть». В подобных случаях нас направляют чувства. Манящее тепло костра холодной ночью означает, что оставаться в тепле для нас лучше, чем замерзнуть. Боль от ожога указывает, что с теплом надо быть осторожнее. Эти чувства и подобные им дают организму понять, что для него хорошо и что плохо. Как писал в 1884 году, четверть века спустя после «Происхождения видов» Дарвина, биолог Джордж Ромэнс: «Удовольствие и боль развивались в качестве субъективных сопровождающих факторов тех процессов, которые приносят организму пользу или вред соответственно. Аналогичным образом развилось и свойство живых организмов искать первое и избегать второго»[9].

Эта мысль предлагает нам один из подходов к том у, как отличить истинные чувства от ложных. Чувства созданы для того, чтобы в зашифрованном виде преподносить нам суждения об окружающем мире. Обычно это суждения о том, хорошо что-либо или плохо для выживания индивида. Либо о том, хорошо это или плохо для его рода и потомства – поскольку именно ближайшие родственники разделяют с нами большинство генов[10]. То есть мы можем сказать, что чувства являются «истинными», если суждения, которые за ними скрываются, справедливы – например, то, к чему они подталкивают индивида, для него на самом деле хорошо, а то, от чего отталкивают, однозначно плохо. Мы можем сказать, что чувства «ложные» или, может быть, «иллюзорные», если из-за них конкретное живое существо заблуждается – и, послушавшись их, действует во вред себе[2].

Это не единственный способ определить, «истинные» чувства или нет в биологическом смысле, но давайте посмотрим, к чему он нас приведет.

Устаревшие импульсы

Вернемся к пончикам с сахарной пудрой. Лично я испытываю к ним очень даже теплые чувства – настолько теплые, что направляй меня лишь они, я ел бы пончики на завтрак, обед, ужин и в качестве перекуса между приемами пищи. Но при этом я знаю, что есть пончики в таком количестве вредно. Поэтому смею предположить, что чувство, ведущее меня к пончикам, может считаться ложным – пончики ощущаются как нечто хорошее, но это иллюзия, поскольку фактически они для меня вредны. Так себе новости, вызывающие в памяти слава из старой песни Лютера Инграма: «Если любовь к тебе ошибка, то правым быть я не желаю». А еще на ум сразу же приходит вопрос: как естественный отбор мог допустить подобное? Разве не должны наши чувства подталкивать нас том у, что хорошо и полезно? Должны, да. Но важно помнить вот о чем: естественный отбор формировал наши чувства в конкретном окружающем мире, где не было вредной еды, а самой сладкой пищей были фрукты. Тогда быть сладкоежкой было полезно – наши чувства были «истинными» и влекли нас к том у, что хорошо. Но в современном мире, где существуют такие достижения кулинарной науки, как «пустые калории», это чувство стало «ложным» или по меньшей мере не всегда заслуживающим доверия – иногда оно подводит нас и заставляет стремиться к чему-то вредному.

Таких чувств в нашем арсенале немало: только появившись, они служили на благо нашим предкам, но теперь для нас они не всегда полезны.

К примеру, возьмем агрессивное поведение на дороге. Желание наказать того, кто ведет себя по отношению к вам нечестно или неуважительно, свойственно всем людям. И давайте признаем: хоть сама по себе злость на окружающих – ощущение скорее неприятное, но как же здорово чувствовать, что ты злишься по делу. Будда говорил, что у гнева «отравленные корни и сладкие плоды».

Почему же естественный отбор сделал ощущение праведного гнева приятным? Представьте себе, что в маленьком поселении охотников и собирателей кто-то украл вашу еду, увел вашу пару или просто дурно с вами обошелся. Естественно, вам нужно преподать ему урок, иначе этот человек и дальше будет вести себя подобным образом. Что хуже, окружающие увидят, что о вас можно вытирать ноги, и чего доброго, начнут вести себя точно так же. В таком закрытом неизменном социуме было очень даже целесообразно разозлиться настолько сильно, чтобы пойти на конфликт с человеком, который пытается жить за ваш счет, и нанести ответный удар. И даже если вы проиграете, даже если встретите серьезный отпор, окружающие все равно увидят, что неуважение к вам будет иметь последствия. И даром ваши усилия не пропадут.

Сами понимаете, на современном шоссе это чувство абсурдно. Вы никогда больше не увидите водителя-хама, точно так же, как и всех тех, кто мог бы стать свидетелем вашей «мести». То есть гнев не принесет вам никакой пользы. Зато преследование кого-либо на машине на скорости восемьдесят миль в час может стоить вам куда большего (жизни, например), чем пара ударов в обществе собирателей и охотников.

Поэтому мы можем отнести агрессию на дороге к чувствам «ложным». Она ощущается приятно, но это иллюзия, потому что потакание этому чувству в большинстве случаев ничем хорошим для вас не закончится.

Есть множество примеров гнева в других обстоятельствах, который также будет «ложным» – его вспышки в лучшем случае окажутся бессмысленными, а в худшем – приведут к плохим последствиям.

Поэтому если бы медитация освободила вас от власти таких чувств, то в некотором смысле она развенчала бы иллюзию, которой вы незаметно для себя поддались. Иллюзию, заключающуюся в том, что гнев и вдохновленная им жажда мести – это в целом хорошо. На самом деле даже лично для вас в этом чувстве нет ничего хорошего.

Таков один из способов определения «истинности» и «ложности» чувств: если что-то видится, ощущается как хорошее, но ведет к плохим последствиям для нас, значит, это ложное чувство. Но есть и другой. Некоторые чувства, в конце концов, являются чем-то большим, чем просто ощущениями. С их помощью мы не просто судим о том, хорошо ли для нас будет что-то сделать, мы получаем вполне конкретные убеждения об окружающем мире и о том, как он влияет на наше благополучие. Эти убеждения тоже могут быть истинными или ложными – причем в самом прямом смысле.

Ошибки первого рода

Представьте себе, что вы в походе и вам надо пройти через территорию, где водятся гремучие змеи. А еще вы знаете, что всего год назад кто-то шел здесь один, его укусила змея и он умер. Теперь представьте, что в траве рядом с вашей ступней что-то зашевелилось. Это шевеление не просто пугает вас, вы чувствуете, что рядом с вами – гремучая змея. На самом деле, по мере того как страх достигает кульминации, вы можете настолько явно представлять себе его источник, что, даже если нарушитель спокойствия окажется ящерицей, то на какую-то долю секунды вы все равно увидите змею. Это иллюзия в прямом смысле слова – вы верите в существование того, чего на самом деле нет. Фактически, вы это «видите». Подобные ошибки восприятия с точки зрения естественного отбора известны как «ошибки первого рода» – как говорится, это фича, а не баг. И пусть в девяноста девяти случаях из ста вы увидите несуществующую змею, в сотом случае эта ошибка может спасти вашу жизнь. Такова математика естественного отбора; быть правым в одном проценте случаев важнее, чем ошибаться в девяноста девяти – с точки зрения жизни и смерти, конечно же. Даже если в каждом из этих девяноста девяти вы испугаетесь зря.

Так что есть два существенных различия между иллюзией со змеей с одной стороны и иллюзией с пончиками и гневом с другой. В случае со змеей иллюзия явная – это истинная ошибка восприятия и ложное, пусть и непродолжительное, убеждение. А еще ваши эмоциональные механизмы в этой ситуации работают именно так, как и предполагается. Другими словами, эта иллюзия не является результатом несоответствия окружающей среды, в этом случае чувство, сформированное эволюционными механизмами, не стало ложным из-за изменений, произошедших в мире со времен общества охотников и собирателей. Скорее оно практически всегда было в буквальном смысле иллюзией и убеждало вас в чем-то, что является неправдой в отношении окружающего вас в конкретный момент мира. Напоминаю, что естественный отбор не формировал наш разум таким образом, чтобы вы видели мир ясно, а программировал нас на то, чтобы наши убеждения и восприятие заботились о сохранении генов.

И тут мы подходим к третьему различию между иллюзией пончика и гнева и иллюзией змеи – вторая иллюзия в долгосрочной перспективе может оказаться для вас полезной и оградить от проблем. Аналогично работают и другие похожие иллюзии, более вероятные для места вашего обитания, нежели змеи. Например, возвращаясь домой ночью, вы можете испугаться, что шаги за спиной принадлежат грабителю. И пусть вы, скорее всего, ошибаетесь, это в картине жизни не так уж важно – ведь, даже перейдя на другую сторону улицы на всякий случай, вы в итоге можете не стать жертвой преступления.

Боюсь, все это звучит куда более однозначно, чем должно. Может показаться, что есть два типа ложных чувств, неестественное несовпадение окружающей среды и естественные ошибки первого рода. И вы всегда должны игнорировать первое и следовать вторым. На самом деле все не так просто.

Например, испытывали ли вы когда-нибудь страх, что могли ненароком обидеть собеседника? Причем собеседника, которого вы в ближайшее время не увидите? И это был тот самый случай, когда знакомство не слишком близкое, а значит, звонить или писать, чтобы узнать, не обиделся ли человек, было бы очень странно?

Само по себе это чувство – волнение по поводу того, не обидели ли вы кого-то, – абсолютно естественно. Хорошие отношения с другими людьми повышали шансы наших предков на выживание и размножение. Не менее естественно и то, что, возможно, в некоторых случаях вы преувеличиваете обидчивость собеседника, даже если чувствуете уверенность в том, что были слишком резки. Это может быть еще одна из естественных ошибок первого рода – чувство, что вы поступили неправильно, «запрограммировано» быть настолько сильным, чтобы вы немедленно исправляли ситуацию даже в тех случаях, когда это не требуется.

А вот что неестественно, так это то, как сложно исправлять эту ситуацию. В деревне охотников и собирателей человек, которого вы боитесь, что обидели, жил бы в двух шагах от вас, а значит, вы бы точно снова встретились – через полчаса или около того. Так что вы смогли бы оценить поведение предположительно обиженного человека и понять, все ли в порядке или все-таки нужно извиняться.

Другими словами, первоначальное чувство, пусть и иллюзорное, вполне естественно и создано для подобных случаев. Вот только изменения, произошедшие в современном мире, совершенно неестественным образом усложнили способы выяснить, иллюзорное это чувство или нет. А потому оно ощущается дольше, чем нужно, – и к сожалению, ощущение это не из приятных.

Еще один неприятный продукт подобного несоответствия окружающей среды – болезненная застенчивость. Мы запрограммированы естественным отбором на то, чтобы волноваться – и порой весьма сильно – о том, что другие думают про нас. В ходе эволюции люди, нравящиеся другим и уважаемые ими, куда более эффективно распространяли гены, чем остальные. Но в уже знакомом нам поселении охотников и собирателей ваши соседи знали бы очень многое о вашем поведении, а потому у вас было бы немного шансов одним-единственным поступком радикально изменить их мнение о вас в хорошую или плохую сторону. Общение с людьми не оказывало бы такого же давления на вас, какое оказывает сейчас. В современном мире мы часто оказываемся в неестественной ситуации, когда нам приходится встречаться с кем-то, кто знает о нас очень мало или не знает вообще ничего. Так что подобные события способны выбить из колеи, особенно если ваша мама любила повторять что-нибудь вроде «первое впечатление можно произвести лишь один раз». Переживая о том, как отреагирует на вас незнакомый человек, вы можете начать видеть то, чего на самом деле нет.

Рассмотрим эксперимент из области социальной психологии, проведенный в 80-е годы XX века. Художник по гриму наносил реалистичные «шрамы» на лица испытуемых, которым сообщили, что цель эксперимента – выяснить, как повреждения на лице влияют на реакцию окружающих. Под наблюдением исследователей испытуемым предстояло с кем-то пообщаться. Им показывали шрамы в зеркале, а потом, за пару минут до предполагаемой беседы, говорили, что над гримом нужно еще поработать – увлажнить «шрам», чтобы он не потрескался. На самом деле грим полностью стирали. После чего испытуемые отправлялись на встречу со своими собеседниками, имея вполне определенное представление о том, как сейчас выглядят. После беседы их спрашивали, отреагировал ли собеседник на шрам. О да, отвечало большинство. Более того, когда им показывали записанные реакции собеседника, испытуемые даже могли указать на те моменты, о которых говорили. Например, если собеседник отворачивался – очевидно же, что ему было неприятно смотреть на шрам[11]. Таким образом, чувство – неприятное смущение – ведет к определенной иллюзии восприятия, к том у, что мы неправильно трактуем поведение других людей.

Современная жизнь полна эмоциональных реакций, имевших определенный смысл лишь в тех условиях, в которых развивался наш вид. Вы можете часами переживать, что в автобусе или самолете допустили какую-то бестактность, хотя никогда больше не увидите свидетелей вашего проступка, а значит, их мнение о вас не имеет значения.

Почему естественный отбор заставляет нас ощущать этот бессмысленный дискомфорт? Может быть, потому что в мире наших предков у него был вполне определенный смысл – тогда вы практически всегда существовали в обществе людей, которых будете видеть снова и снова и чье мнение о вас имеет значение.

Моя мама часто говорила: «Мы бы куда меньше переживали о чужом мнении, если бы знали, насколько другие люди зациклены на самих себе». Она была права. Мы совершенно напрасно считаем, что окружающие много думают о нас. Это иллюзия, так же как и то, что мнение о нас решительно всех людей на свете что-то значит. Но в той среде, где происходила эволюция нашего вида, эти ощущения были иллюзорны куда реже, а потому они и сегодня все еще очень стойкие.

Публичные выступления и другие ужасы

Если и есть что-то более неестественное, чем общество людей, которых вы никогда раньше не видели, так это выступление перед ними. Одна только мысль о подобном может вызвать у нас множество пугающих иллюзий о будущем. Предположим, что завтра вы выступаете с некой презентацией – может быть, это набор слайдов в PowerPoint, может быть, что-то попроще. Предположим также, что вы похожи на меня. Если вы похожи на меня, то чем ближе час Х, тем сильнее становится ваша тревога. Более того, эта тревога может повлечь за собой стойкое убеждение, что во время выступления что-то пойдет не так. Вы даже можете представлять себе вполне конкретное развитие событий вплоть до настоящей катастрофы. Скорее всего, ваши предположения окажутся неверными. Потом, задним числом, станет ясно, что эти вспышки тревоги были ошибками первого рода.

Конечно, есть вероятность, что тревога будет способствовать том у, чтобы все прошло хорошо. Возможно, из-за нее вы сделаете потрясающую презентацию. Если так, то эти «апокалиптические презентационные ошибки первого рода» отличаются от «ошибок первого рода с гремучей змеей». В конце концов, ваш мгновенный страх перед гремучей змеей никак не влиял на то, окажется она на самом деле в шаге от вас или нет. А ваша апокалиптическая презентационная тревога, напротив, может быть вполне реальной причиной благоприятного исхода событий. Звучит убедительно.

Но давайте посмотрим правде в глаза: пусть иногда тревога повышает продуктивность, зачастую люди нервничают абсолютно бесполезно.

Некоторые бесконечно представляют себе, как их прицельно тошнит в толпу во время выступления, притом что с ними никогда подобного не случалось. Что касается меня, то я регулярно не сплю всю ночь перед выступлением из-за тревоги, что не высплюсь и на следующий день плохо выступлю. Хотя на самом деле все еще сложнее: я не просто волнуюсь о том, что не высплюсь. Периодически я, не иначе как ради разнообразия, переключаюсь на отвращение к себе из-за того, что смею быть человеком, который волнуется о том, что не выспится. Потом гнев на себя проходит, и я снова начинаю волноваться из-за недосыпа так сильно, что вообще не сплю.

С гордостью могу сказать, что теперь это происходит со мной очень редко. Но раньше такое было в порядке вещей, и я отказываюсь верить, что таким образом естественный отбор повышает мои шансы на выживание и размножение. Это же относится и к другим тревогам, связанным с социальным взаимодействием, будь то ужас перед походом на вечеринку (которая вряд ли закончится чем-то ужасным), волнение о том, как ребенок впервые в жизни сходит в гости с ночевкой (где от вас все равно ничего не зависит), или переживание о своей презентации после выступления (словно беспокойство о том, понравилась она слушателям или нет, может что-то изменить).

Я предполагаю, что все три этих примера имеют некоторое отношение к том у, как изменился наш окружающий мир. У наших предков не было ни вечеринок, ни ночевок, ни презентаций. Охотники и собиратели не оказывались в залах, набитых людьми, которых они видят впервые в жизни, и не выступали перед аудиторией, в основном состоящей из незнакомцев.

К слову, подобное несовпадение между нами как результатом естественного отбора и нашим окружением возникло не сегодня и не вчера. За последние несколько тысяч лет мы не раз оказывались в социальной среде, непредназначенной для нас. Будда родился в королевской семье, а значит, он жил в обществе, состоящем из сословий куда больших, чем поселение охотников и собирателей. И пусть PowerPoint еще не был изобретен, существуют свидетельства того, что люди выступали публично и что они испытывали перед этим тревогу. В качестве одного из «пяти страхов» Будда называет «страх неловкости в обществе»[12]. Этот страх все еще в пятерке главных – результаты опросов показывают, что публичные выступления считаются едва ли не самым ужасным, что может случиться.

Хочу еще раз пояснить (пусть и рискую повториться) – я не утверждаю, что подобная социальная тревога не является продуктом естественного отбора. Окружающая среда наших предков – окружающая среда нашей эволюции – включала в себя множество социальных взаимодействий, и эти взаимодействия влияли на распространение генов. Если у вас был низкий социальный статус и мало друзей, это снижало ваши шансы на успех. Впечатлять людей было важно даже тогда, когда не существовало PowerPoint. И точно так же, если ваши потомки не были очень успешны в общении с людьми, это снижало их репродуктивные перспективы, а значит, уменьшало возможность воспроизведения генов.

Похоже, что гены, заставляющие нас тревожиться о наших – и нашего потомства – перспективах в обществе, вошли в общий генофонд человечества. В этом смысле наши социальные тревоги могут считаться «естественными». Но они функционируют отнюдь не так, как функционировали в своей изначальной окружающей среде. Именно этим можно объяснить, почему зачастую мы испытываем абсолютно бесполезные иллюзии.

Таким образом, мы можем быть убеждены, например, что нас ждет неизбежная катастрофа, и это убеждение будет ложным и в буквальном, и в практическом смысле.

Если вы согласны с идеей о том, что многие из наших проблемных чувств в том или ином смысле являются иллюзиями, то сможете увидеть, каким образом медитация может помочь в том числе и избавиться от них.

Вот вам пример. В 2003 году, через пару месяцев после моего первого ретрита, я поехал в Кэмден, штат Мэн, чтобы выступить на ежегодной конференции под названием «Поптех». В ночь перед выступлением я проснулся в два или три часа от легкого приступа привычной тревоги. После нескольких минут, проведенных в размышлении о том, как я не высплюсь из-за того, что размышлял о том, что не высплюсь, я решил помедитировать, сидя в постели. Я сфокусировался на своем дыхании, а еще – на своей тревоге, на том, как сосет под ложечкой. Я попробовал посмотреть на это ощущение так, как учили на ретрите, без осуждения. Это чувство не было безоговорочно плохим, а потому и бежать от него не требовалось. Это было просто ощущение, я погружался в него и созерцал. Не могу сказать, что это было приятно, но чем сильнее я принимал его, чем меньше осуждал, тем легче его было чувствовать.

А потом случилось нечто, очень похожее на мой великий прорыв, вызванный передозировкой кофе. Тревога оказалась как бы вне меня, а я просто мысленно смотрел на нее, словно на абстрактную скульптуру в музее. Там, где чувствовалась тревога, у меня в животе, был плотный тугой узел – вот только под ложечкой больше не сосало. Болезненная еще пару минут назад тревога больше не была ни плохой, ни хорошей. И вскоре после того, как это чувство стало нейтральным, оно рассеялось полностью. Проведя еще несколько минут в состоянии приятного облегчения, я лег спать и заснул. А на следующий день… Чувствуете, как растет напряжение, да? На следующий день я выступил вполне благополучно.

В принципе, возможно справиться с тревогой и по-другому. Вместо того чтобы фокусироваться на чувстве, как сделал той ночью я, вы можете изучить мысли, связанные с ним. Так работает когнитивно-поведенческая терапия. Ваш терапевт будет задавать вам вопросы наподобие «Судя по том у, как вы выступали раньше, какова вероятность того, что в этот раз вы выступите плохо?» и «Если вы выступите плохо, разрушит ли это вашу карьеру?». И если вы увидите, что в ваших мыслях отсутствует логика, то тревога может ослабнуть.

Так что когнитивно-поведенческая терапия во многом соответствует духу осознанной медитации. И то и другое в определенном смысле задается вопросом о справедливости чувств. Просто в случае с терапией сам процесс «спрашивания» куда более буквален. Кстати, если вы решили совместить два этих подхода и, основав новую школу терапии, прославиться, то у меня для вас плохие новости – когнитивная терапия, основанная на осознанности (Mindfulness-based cognitive therapy, MBCT), уже существует.

Уровни иллюзии: резюме

Если я все сделал правильно, вы сейчас должны чувствовать себя немного обманутыми – причем не мной, а собственным разумом. А ведь я даже не коснулся самых тонких, самых искусных иллюзий, создаваемых вашими чувствами. Этим я займусь позже. Пока давайте подведем краткие итоги и обозначим, как именно чувства могут вводить в заблуждение:

1. Наши чувства созданы не для того, чтобы давать нам реальную картину мира даже в самом «естественном» окружении. Чувства нужны были для того, чтобы наши предки-охотники и собиратели успешно передавали гены новому поколению. И если для этого требовалось, чтобы чувства их обманывали, – например, заставляли видеть несуществующих змей, – именно это и происходило. Этот тип иллюзий, которые можно назвать «естественными», помогает объяснить множество искажений в нашем восприятии мира и общества. Мы полны перевернутых представлений о себе, о наших друзьях, наших родственниках, наших врагах, случайных знакомых и даже незнакомцах. То есть, фактически, обо всех.

2. То, что мы живем в «неестественной» для нашего вида среде, делает чувства еще менее надежным советчиком в отношении реальности. Чувства, развившиеся для того, чтобы создавать иллюзии вроде несуществующих змей, должны по меньшей мере повышать шансы организма на выживание и размножение. Но в современной среде многие чувства, помогавшие нашим предкам в таком дарвиновском смысле, становятся бесполезными, а то и фактически снижают продолжительность жизни отдельных людей. Сильная ярость и излишняя любовь к сладкому – хорошие примеры. Когда-то эти чувства были «истинными» хотя бы в практическом смысле – они убеждали человека выбирать то, что принесет ему пользу. Но сегодня они, скорее всего, приведут к противоположным результатам.

3. В основе всего этого лежит ложное представление о счастье. Как говорил Будда, наши постоянные попытки чувствовать себя лучше ведут к том у, что мы переоцениваем то, как долго это «лучше» будет длиться. Более того, когда это «лучше» заканчивается, за ним следует «хуже» – чувство неустроенности и жажда большего. Задолго до того, как психологи описали гедонистическую беговую дорожку, ее увидел Будда.

А вот откуда она берет свое начало, он видеть не мог. Мы сформированы естественным отбором, а его главная забота – успешное распространение генов, точка. Мало того, что естественному отбору нет дела до истины как таковой, его не заботит и наше продолжительное счастье. Под его влиянием мы будем снова и снова погружаться в иллюзии о том, что принесет и не принесет нам длительного счастья, если в прошлом эта иллюзия помогла нашим предкам передавать гены дальше. Вообще-то, естественному отбору наплевать и на наше непродолжительное счастье, просто посмотрите на то, чего нам стоят все эти ошибки первого рода – испугаться девяносто девять раз подряд несуществующей змеи вряд ли пройдет даром для психики. С другой стороны, конечно, не стоит забывать о том, что на сотый раз этот испуг мог сберечь нашим предкам жизнь, а значит, привести к том у, что мы в итоге появились на свет. Тем не менее мы унаследовали не только страх воображаемых змей, но и другие страхи и тревоги. Как писал Аарон Бек, которого часто называют отцом когнитивно-поведенческой терапии, «цена выживания рода может равняться дискомфорту длинною в жизнь»[13]. Или, как сказал бы Будда, дуккха. А еще он добавил бы: но этого можно избежать, если разобраться с психологическими причинами этого дискомфорта.

Поймите меня правильно, эта глава не является обвинительным заключением для всех человеческих чувств. Многие, возможно даже большинство из них, служат нам верой и правдой – они не очень сильно искажают наш взгляд на мир, зато помогают жить и процветать. Моя любовь к яблокам, мое нежелание брать нож за лезвие и забираться на небоскребы – все это к добру. При этом, я надеюсь, вы все же можете увидеть смысл в том, чтобы как следует исследовать свои чувства, чтобы понять, к каким из них стоит прислушиваться, а к каким нет, и попытаться освободиться от последних. И я надеюсь, вы понимаете, почему это сложно. Такова природа чувств – сложно отличить полезные от вредных, те, что заслуживают доверия, от тех, что ведут лишь к заблуждениям.

У всех чувств есть главная общая черта – они были созданы для того, чтобы убедить вас им следовать. Они по определению ощущаются как правильные и истинные. Они сами по себе заставляют вас не оценивать их объективно. Может быть, это объясняет, почему я так долго не мог постичь медитацию осознанности, почему она «не работала» для меня до тех пор, пока я не погрузился в нее полностью и не отправился на свой недельный ретрит в полной тишине. Но это не единственная причина.

Можно еще многое сказать о том, как чувства влияют на нас и почему так сложно изменить свое к ним отношение и выйти из подчинения. И о том, как работает наш мозг и почему так сложно войти в медитативное состояние в первый раз. Только после того, как я поехал на свой первый ретрит, я начал осознавать, насколько сложно – и почему так сложно – может быть достичь той точки, когда медитация осознанности действительно начинает работать.

С другой стороны, без труда не выловишь и рыбку из пруда. И в ходе ретрита я понял, насколько ценной «рыбкой» может быть медитация осознанности. На самом деле польза от нее куда больше, чем то, о чем я упомянул в этой главе. Боюсь, в моем описании опыт медитации звучал слишком обыденно. Конечно, выйти из-под контроля некоторых неприятных чувств – здорово. А если знание о том, что эти чувства в том или ином смысле «ложные», вам поможет, тем лучше. Но укрощение подобных чувств – лишь начало. Есть и другие грани осознанности, и иные, куда более глубокие и тонкие озарения, нежели понимание, что не стоит агрессивно вести себя на дороге.

Глава 4

Экстаз, блаженство и более важные причины для медитации

Строго говоря, «ретрит безмолвной медитации» – не совсем точное название. На том первом в моей жизни ретрите летом 2003 года ученики дважды в неделю все-таки разговаривали с наставником. В одном из этих случаев восемь или девять из нас собрались в комнате рядом с залом для медитаций. В течение сорока пяти минут мы могли говорить о том, что нас волнует.

Это было здорово – лично меня очень волновало, что я не могу медитировать! Мой великий прорыв с отстраненным наблюдением за собственной передозировкой кофеина еще не случился – к тому моменту я успел лишь провести полтора дня в безуспешных попытках сконцентрироваться на дыхании. Я пытался, снова и снова, но так и не смог «отключить голову». И когда подошла моя очередь высказаться, я рассказал именно об этом.

Последовавший диалог с наставником звучал примерно так:

– Ты замечаешь, что твой разум не может успокоиться?

– Да.

– Это хорошо.

– Хорошо, что мой разум не успокаивается?

– Нет, хорошо, что ты это замечаешь.

– Но это происходит постоянно.

– Тем лучше. Значит, ты многое замечаешь.

Если наставник тем самым пытался меня воодушевить, то ему это не удалось. Мне почудилась в его словах некоторая снисходительность. Вспомнились те времена, когда одна из моих дочерей была еще малюткой. Если у нее не получалось что-то, пусть даже очень простое, я как мог старался ее подбодрить. Например, если она падала, пытаясь залезть на трехколесный велосипед, я говорил что-то вроде: «Молодец, поднялась, как большая девочка!» Хотя, вообще-то, большие девочки, забираясь на трехколесные велосипеды, не падают.

Но позже я осознал, что та первая обратная связь, полученная от наставника, не была судорожной попыткой меня приободрить. Наставник был прав – замечая, что мой разум никак не хочет успокоиться, я фактически открывал для себя новую территорию. В обычной рутинной жизни, когда я начинал блуждать в собственных мыслях, то мог забраться чрезвычайно далеко, даже не замечая, как они ведут меня. Теперь же я следовал за ними не слишком далеко, а потом видел, что происходит, и освобождался. Пусть вскоре все начиналось с начала, но я хотя бы понимал, что мысли уводят меня за собой, и позволял этому осознанию занять их место.

Говоря научным языком, я начал наблюдать за тем, что психологи называют «сеть пассивного режима работы мозга»[14]. Эта сеть, согласно исследованиям мозговой активности, функционирует, когда мы не заняты ничем конкретным, – не разговариваем с другими людьми, не работаем, не занимаемся спортом, не читаем книгу и не смотрим фильм. По этой сети странствует наш разум в те минуты, когда не может успокоиться. И куда же он отправляется? В самые разные места, конечно, но, согласно исследованиям, чаще всего в прошлое или в будущее. Вы можете обдумывать недавнее прошлое или возвращаться к событиям, которые произвели на вас глубокое впечатление много лет назад; вы можете бояться предстоящих дел или сгорать от нетерпения ими заняться; вы можете планировать стратегию выхода из надвигающегося кризиса – или фантазировать о возможной интрижке с симпатягой за соседним столиком.

Когда ваш разум не может успокоиться, вы делаете все, что угодно, – кроме того, чтобы присутствовать «здесь и сейчас». С одной стороны, выйти из пассивного режима работы мозга очень просто – нужно лишь заняться чем-то, что требует концентрации. Порешайте кроссворд или попытайтесь жонглировать тремя теннисными мячиками. И пока не станете профессиональным жонглером, вряд ли вы сможете одновременно мечтать о человеке за соседним столиком.

Куда тяжелее выйти из пассивного режима, если вы ничем толком не заняты, – к примеру, сидите в зале для медитаций с закрытыми глазами. Поэтому вы и пытаетесь сконцентрироваться на собственном дыхании – разуму нужен некий объект внимания, чтобы отучиться от блужданий по этим извилистым тропам.

Но, даже используя подобный ментальный костыль, вы можете столкнуться с теми же трудностями, что были у меня в начале ретрита, а именно – вы будете снова и снова ловить себя на том, что блуждаете в мыслях, совершенно не в силах с этим совладать.

И каждый раз у вас будет соблазн ощутить расстройство, или злость, или – вот это мое любимое – отвращение к себе. Но тратить на это время не стоит – лучше просто отметить тот факт, что ваш разум вновь отправился в странствия, можно даже запомнить его маршрут (мысли о пугающей работе, ожидание ланча, размышления о неудачном ударе в гольфе), а после – вновь вернуться к дыханию. Именно об этом говорил мой наставник, отмечая лучик надежды в тучах моего рассеянного внимания. Этот лучик указывал в правильном направлении.

Нарушая пассивный режим работы моего мозга, выскальзывая из его сетей, осознавая, что мой разум вновь не может успокоиться, а после – возвращаясь к концентрации на дыхании, я начал выбираться из-под его влияния. Чем лучше и дольше у меня получалось концентрироваться на дыхании, тем менее активной становилась сеть пассивного режима. По крайней мере я так думаю. Потому что исследования, в которых производилось сканирование мозга начинающих адептов медитации, показали, что именно это с ними и происходит. А у опытных людей, которые промедитировали за свою жизнь десятки тысяч часов, активность сети пассивного режима во время медитации и вовсе чрезвычайно низкая[15].

Ощущать спокойствие разума может быть очень приятно – словно вы наконец освободились от «белого шума» и почувствовали глубокое умиротворение. Это ощущение не обязательно посетит вас во время каждой медитации. Но некоторых людей именно это чувство, проявляющееся довольно часто, заставляет возвращаться к практике на следующий день, действуя как позитивное подкрепление.

Как только вы достигнете этой точки и научитесь с помощью дыхания останавливать поток мыслей, то окажетесь на своеобразном перекрестке. И вам предстоит выбрать один из двух путей, один из двух разных типов медитации.

Сосредоточение и осознанность

Вы будете сосредоточиваться на дыхании в течение все более долгого времени, погружаясь в него все глубже и глубже, стараясь сфокусироваться на нем все сильнее. Продолжайте делать это. Скорее всего, вы будете чувствовать себя все лучше и лучше. Это так называемая медитация сосредоточения, причем вовсе не обязательно концентрироваться именно на дыхании. В зависимости от традиции, объектом может быть мантра, воображаемый образ, повторяющийся звук и многое другое.

Часто медитацию сосредоточения называют также медитацией безмятежности, потому что именно в это состояние вы сможете погрузиться. На самом деле подобная практика может принести куда более глубокие ощущения – мощнейшее чувство блаженства или даже медитативного экстаза.

Про «мощнейшие чувства» я не преувеличиваю. На пятый вечер моего первого ретрита я попробовал изменить стандартную схему – вдыхая, я по-прежнему сосредоточивался на дыхании, а выдыхая – на звуках окружающего мира. Это было легко – меня окружали жаркие сумерки массачусетской глубинки, окна в зале для медитаций были открыты, и до моего слуха доносился громкий многоголосый хор насекомых. Думаю, это были цикады. В процессе медитации я все сильнее сосредоточивался на дыхании и стрекоте цикад, и чем сильнее они завладевали моим вниманием, тем явственнее становились…

Через двадцать пять или тридцать минут я погрузился в потрясающее по своей глубине состояние, которое мне очень сложно описать. В последующих главах я постараюсь это сделать по мере своих сил, но пока скажу лишь, что впечатление было очень, очень ярким. Честно говоря, я бы добавил в предыдущее предложение еще одно «очень». У меня нет опыта употребления тяжелых наркотиков, но думаю, в ту ночь я испытал нечто подобное, находясь на грани между сильнейшими зрительными галлюцинациями и реальностью, ощущая всепоглощающее блаженство. Помню, это ощущение было особенно сильным в челюсти, словно в нее вкололи мощный стимулятор. Все мое существо было наполнено радостью и неким озарением, будто я пересек невидимую черту и оказался в другом мире.

Если эта история пробудила в вас желание попробовать, то вынужден разочаровать – книга у вас в руках – не о медитации сосредоточения, которая привела меня в это состояние. И мой ретрит был также посвящен не ей. Когда в конце недели я гордо рассказал одному из наставников, Майклу Грейди, о своем опыте, он ответил с небрежностью, слегка задевшей мое самолюбие: «Звучит неплохо, но не привыкай к этому». Этот ретрит был посвящен медитации осознанности, второй из двух основных разновидностей медитативных практик.

Осознанность и сосредоточение столь важны в буддистской философии, что и то и другое является ступенью благородного восьмеричного пути. А этот путь должен пройти каждый по-настоящему просвещенный буддист. Более того, они являются, соответственно, седьмой и восьмой ступенью этого пути. Что, впрочем, не означает, что это его завершающие ступени – тут нас вводит в заблуждение само название «восьмеричный путь».

Смысл здесь не в том, чтобы последовательно достигать совершенства в каждой ступени, начиная с первой, «правильного воззрения», и далее следуя ко второму и третьем у, «правильному намерению» и «правильной речи». В настолько взаимопроникающем, взаимосвязанном процессе нельзя свести все к поступательному движению. Например, определенный прогресс в седьмой и восьмой ступени, «правильном памятовании» (то есть осознанности) и «правильном сосредоточении», поможет глубже осознать суть буддистских принципов и усилить «правильное видение».

Более того – и это напрямую относится к теме этой главы – пусть правильная осознанность и идет на восьмеричном пути раньше, для ее развития может понадобиться сначала овладеть сосредоточением. Вот почему на первых порах в медитации осознанности предлагается фокусироваться на дыхании или на чем-нибудь еще. Концентрация в малых дозах – путь к освобождению от пассивной работы мозга и бесконечного монолога подсознания, который обычно отвлекает нас.

После того как вы с помощью концентрации стабилизируете свое внимание, его можно будет переключить на то, что вы хотели бы осознать по-настоящему. Чаще всего это некий внутренний процесс, например эмоции и телесные ощущения, хотя можно сосредоточиться на чем-то из внешнего мира, например на звуках. Дыхание же постепенно отходит на задний план, пусть и остается вашим «якорем», чем-то, что вы смутно осознаете, даже исследуя другие вещи и процессы, чем-то, к чему вы можете время от времени возвращаться. Главное – что бы вы ни испытывали, полностью присутствовать в этом, осознавать процесс. Балансировать на грани между погружением и необходимой дистанцией для созерцания – помните, так я описывал то, как наблюдал ощущения от передозировки кофеина?

Я понимаю, что осознанное наблюдение неких чувств – например, тревожности или нетерпения – звучит, наверное, не так привлекательно, как психоделический экстаз, в который я погрузился в процессе медитации сосредоточения тем летним вечером в Массачусетсе. Но у медитации осознанности есть свои привлекательные и порой весьма экзотические аспекты.

Осознанность в реальной жизни

Прежде всего, медитация осознанности – это хорошая тренировка для сознания. Привыкнув осознанно созерцать свои чувства в процессе медитации, вы и к реальной жизни будете относиться осознанно, а не слепо идти на поводу у ложных или непродуктивных чувств.

Вы будете все меньше злиться на водителей, которые нагло медлят пару секунд перед тем, как нажать на газ на зеленом сигнале светофора, хотя вы опаздываете на важную встречу. Будете меньше кричать на детей, супруга, себя или на кого вы обычно кричите. Меньше возвращаться мыслями к давнему унижению, чтобы снова и снова бессмысленно переживать по его поводу. Меньше мечтать, как бы отомстить тем, кто вас унизил, как бы приятны ни были такие мечты. И многое другое.

Еще одно достоинство медитации осознанности заключается в том, что она «настроит» вас на восприятие красоты. Особенно сильный эффект бывает во время ретрита, когда вы медитируете очень много и практически изолированы от «реального» мира, а значит, волнуетесь, предвкушаете или горько разочаровываетесь куда меньше обычного. Ваш разум остается без топлива для своих странствий, и вам намного проще присутствовать «здесь и сейчас».

Подобное глубокое погружение в самые обычные ощущения может кардинальным образом поменять ваше восприятие мира. Пение птиц зазвучит фантастически красиво. Текстуры окружающего мира, будь то поверхность кирпича, асфальт или дерево, станут чрезвычайно увлекательными. Однажды в середине ретрита, гуляя по лесу, я обнаружил, что стою и почти что ласкаю замысловато вылепленный природой ствол дерева. Уж поверьте мне, я не из тех ребят, что любят обнимать деревья.

Более того, я не из тех, кто останавливается, чтобы вдохнуть аромат роз. В обычный рабочий день я обедаю примерно так – открываю банку сардин, беру вилку, ем прямо из банки, стоя над кухонной раковиной, после чего выбрасываю пустую тару. Вот вам и ланч.

Но спустя несколько дней ретрита я обнаружил, что обедаю теперь совершенно иначе, что было удивительно с учетом того, насколько спартански с обывательской точки зрения мы питались: строго вегетарианская диета, никаких магазинных вкусностей и, что самое страшное, никакого шоколада. Зайдя в обеденный зал впервые, я поразился, увидев, что множество людей в нем едят с закрытыми глазами. Но вскоре я понял, что, избавившись от визуальных раздражителей, можно погрузиться во вкус пищи на все сто процентов. Результат был удивительным – листик салата, пережеванный так медленно, чтобы воспринять не только вкус, но и текстуру, приносил пятнадцать секунд блаженства. А представьте себе, как ощущался кукурузный хлеб с маслом!

Во время ретрита привычные зрительные образы могут вызвать в душе настоящую бурю чувств. Помню, как потянулся открыть старую москитную сетку, и на меня вдруг накатило ощущение, как в кино в тот миг, когда крупный план совершенно обычного предмета оповещает нас о том, что сейчас произойдет нечто особенное. Конечно, ничего не произошло, если не считать нового потрясения из-за совершенно заурядного зрелища, которое случилось довольно скоро.

Однажды во время все того же первого ретрита я был в своей келье – записывал впечатления на каталожных карточках. В какой-то момент я посмотрел на опущенную оконную шторку и записал следующее: «Пока писал на этой карточке, был очарован игрой солнечного света, просочившегося сквозь листву и москитную сетку. Ощущается будто наркотик».

И раз уж мы заговорили о сильнодействующих средствах, рассказывая о плюсах медитационных ретритов, я обязан упомянуть и побочные эффекты. В тишине и уединенности вы освободитесь от мирской суеты, но можете, сами того не желая, озаботиться другими вещами – обычно это личные или семейные проблемы, которые в повседневной жизни, конечно, частенько приходят вам на ум, но надолго там не задерживаются. Более того, близкие контакты с собственным разумом чреваты тем, что вы начнете смотреть на эти проблемы с другой стороны, возможно даже, с беспощадной честностью. Впрочем, если подумать, это тоже к лучшему. Разве смысл буддизма не в том, чтобы встречать страдание лицом к лицу, а не избегать его? Смотреть на него без страха и тем самым лишать силы?

По моему опыту, обычно это бывает полезно. Во время ретрита я «прорабатываю» проблемы, которые не дают мне покоя, и нахожу новую, более здравую точку зрения на них. Однако такая «проработка» может потребовать немало времени и усилий. Долгие медитационные ретриты чем-то похожи на экстремальный спорт для разума, где восторг мешается с ужасом. Правда, мне повезло, и поводов для восторга было раза в четыре больше. В повседневной жизни, не на ретрите, я обычно медитирую по полчаса утром и иногда еще немного в середине дня. Результаты, конечно, не такие впечатляющие – еще ни разу мои соседи не звонили в службу спасения, чтобы пожаловаться, что я ласкаю деревья у них в саду. Однако с тех пор, как я стал медитировать ежедневно, я куда чаще останавливаюсь, пока гуляю с собаками, чтобы полюбоваться корой дерева. А когда ем свои сардины из банки, то глубоко ощущаю их вкус и при этом по-настоящему вижу деревья за окном.

Пожалуй, здесь я остановлюсь и перестану восхвалять «жизнь в настоящем», «осознанное присутствие», «пребывание „здесь и сейчас“» и как там еще называют такой подход к жизни. Вряд ли эта тема нуждается в популяризации с моей стороны – в наши дни все на свете, от священников до профессиональных гольфистов, считают своим долгом замолвить словечко в пользу «осознанной жизни».

Кроме того, уделить слишком много внимания присутствию «здесь и сейчас» означало бы сильно упростить смысл медитации осознанности и в некотором смысле даже ввести вас в заблуждение касательно смысла буддистского учения. Как я писал в первой главе, «Сатипаттхана сутта», древний текст, известный под названием «Четыре основы осознанности», не содержит призывов жить сейчас или в настоящем. Он не содержит даже слов, которые можно было бы перевести как «сейчас» или «настоящее»[3]. Конечно, это не значит, что присутствие в настоящем два тысячелетия назад не было частью медитационного опыта буддистов. Если вы сосредоточитесь на своем дыхании или телесных ощущениях, как предписывается в древних текстах об осознанности, вы будете именно что присутствовать в настоящем. Однако, если вы хотите по-настоящему следовать буддисткой мудрости, если хотите принять красную таблетку, важно понять, что пребывание «здесь и сейчас» – всего лишь неотъемлемая часть практики, но не ее цель. Это не просветление, а только путь к нем у.

Пути к просветлению

Кстати, пора поговорить и о просветлении. В буддистском смысле достичь просветления означает полностью освободиться от двойственной иллюзии, которой подвержены мы все: иллюзии того, что существует «внутри» нас, то есть в вашем сознании – и того, что существует «снаружи», то есть в окружающем мире[4]. Если вам непонятно, зачем ради этого прикладывать столько усилий, добавлю, что просветление еще называют освобождением, то есть освобождением от страданий – или дуккха, если вы предпочитаете оригинальный термин. А еще одно название этого состояния – нирвана. Уж о нирване-то вы наверняка слышали, правда?

О просветлении говорят разное. Некоторые считают, что достичь его способен любой из нас. Другие думают, что для этого надо забраться поглубже в азиатские джунгли и упорно «просветляться» сутками напролет в течение долгих месяцев, если не лет. Третьи полагают, что просветление в принципе недостижимо. Настоящее, подлинное просветление с этой точки зрения похоже на то, что математики называют асимптотой – кривая вашей реальности может бесконечно приближаться к этой черте, но никогда не коснется.

Не могу сказать, сколько человек достигли просветления и достиг ли его вообще хоть кто-нибудь. Но есть ощущение, что некоторые люди, упорно развеивая иллюзии о «внутри» и «снаружи», зашли так далеко, что пересекли некую грань.

Они достигли и поддерживают состояние восприятия, кардинально отличающееся от того, что свойственно большинству. И по словам этих людей, такое состояние гораздо приятнее, чем то, в котором пребываем мы с вами. Напрашивается вопрос – как же им это удалось? Каким образом можно достичь просветления или хотя бы приблизиться к нему настолько, чтобы ощутить глубокую трансформацию сознания и погрузиться в новый мир?

Многие думают, что подобные трансформации всегда внезапные и очень мощные. В конце концов, разве не так происходили все великие духовные озарения? Вспомните Моисея и неопалимую купину, Мухаммеда в пещере, Павла по дороге в Дамаск…

Говорят, даже Будда ощутил просветление во время одной особенно глубокой медитации. И если вы сомневаетесь в глубине и силе этого момента, просто посмотрите фильм «Маленький Будда» (где, как и в «Матрице», главную роль исполняет Киану Ривз). Вот уж всем видениям видение!

Если вы думаете, что главная цель медитации – мощное и всепоглощающее откровение или просветление, то может показаться, что из двух описанных мной практик к такому результату скорее приведет медитация сосредоточения – порукой тому хотя бы мой нечаянный эксперимент с расширенным вариантом медитации сосредоточения на том первом ретрите. Я ощутил, что внезапно приблизился к значительно более реалистичному взгляду на мир, совершил великий прорыв. И хотя я не думаю, что этот опыт приблизил меня к подлинному просветлению, кому-то другому, возможно, доводилось проникать на эту неизведанную территорию именно таким образом – через впечатляющее откровение в процессе медитации сосредоточения.

Но со времен моего первого ретрита я пришел к выводу, что, каким бы впечатляющим и глубинным ни был тот мой опыт и какой бы невзрачной ни казалась медитация осознанности в сравнении с ним, на самом деле ее путем тоже можно попасть в тот удивительный край, после посещения которого мир для вас никогда не будет прежним. Обычное внимательное созерцание внутреннего и внешнего миров может подарить вам нечто большее, чем просто способ приглушать неприятные ощущения или необычайно ярко воспринимать красоту мира. Медленно, постепенно, пусть не всегда равномерно, но упорно и неизменно, медитация осознанности изменит ваш взгляд на то, что на самом деле существует «вне» вас, а что – «внутри». То, что начинается как упражнение для снятия стресса, тревоги, гнева, для преодоления отвращения к себе, поможет глубоко осознать природу вещей, а после – ощутить настоящие свободу и счастье. Терапевтическая практика может превратиться в глубокий философский и духовный опыт. И это третье достоинство медитации осознанности – она предлагает путь из Матрицы к свободе.

Я был бы рад сказать, что весь этот раздел основан на моем собственном опыте, что я вижу окружающий мир предельно ясно, что я на себе ощутил этот кардинальный переворот в восприятии и что состояние блаженства для меня уже стало обычным. Но, к сожалению, это не так.

Однако я разговаривал со многими людьми, значительно более опытными в медитации, чем я, которые прошли по этому пути намного дальше, и с уверенностью могу сказать: все, что говорилось выше про просветление, – правда. Дальше в этой книге я приведу слова некоторых из таких людей и надеюсь, вам они тоже покажутся убедительными. Да и мне самому все-таки доводилось испытать подобную перемену в восприятии, пусть и ненадолго. Я уже описывал подобный опыт – в частности, как мне удалось увидеть и ощутить собственную тревогу с совершенно новой точки зрения или как раньше я стал иначе воспринимать состояние передозировки кофеина. Практически опытные адепты медитации, с которыми я беседовал, отмечают, что тоже испытывали подобные краткие озарения – и во многих случаях они оказывались ступенями к чему-то большем у. Так что пусть я пока и не построил свой дворец просветления, но уже видел первые камни, заложенные в его фундамент.

Медитация внутреннего озарения

Строго говоря, увидеть эти камни мне помогла не просто медитация осознанности. Практика, которой я занимался, относится к конкретной школе, известной под названием «випассана». Это древнее слово обозначает ясное видение, обычно его переводят как «прозрение». Поэтому организацию, где я проходил ретрит в 2003 году, можно было бы назвать не «Общество медитации прозрения» (Insight Meditation Society), а «Общество медитации випассаны».

Учение випассана уделяет так много внимания осознанности, что некоторые люди, говоря «випассана», подразумевают осознанность, и наоборот. Однако разница между этими понятиями есть – едва уловимая, но очень важная. Медитацию осознанности можно использовать в разных целях, например, чтобы снизить уровень стресса. Но в традиционном понимании випассаны главная ее цель куда более грандиозна и заключается в достижении внутреннего озарения. И не в смысле понимания чего-то нового для себя. Цель в том, чтобы увидеть истинную природу реальности, и буддистские тексты, которым уже более тысячи лет, четко описывают, что имеется в виду. Согласно этим текстам, випассана – это понимание «трех признаков существования».

Два из них, в принципе, достаточно просты для понимания. Первый – невечность. Ничто не вечно – и с этим трудно спорить. Второй признак существования – это дуккха, страдание или неудовлетворенность. И кто же из нас не страдал и не чувствовал себя неудовлетворенным? Цель медитации випассаны – не понять эти два принципа, а переосмыслить их, увидеть в настолько «высоком разрешении», чтобы глубоко принять то, как они пронизывают все сущее.

А вот третий признак, безличность, или, как его еще называют, «бессамость», «не-я» – совсем другое дело. Понять его далеко не просто[5]. Однако, согласно догматам буддизма, осмысление безличности – важнейший шаг к том у, чтобы увидеть мир в истинном свете, с такой ясностью, которая вымостит вам дорогу к просветлению. Свои первые шаги к осмыслению безличности я сделал на том самом ретрите. Теперь-то я понимаю – это началось примерно тогда, когда я пожаловался наставнику, что мой разум никак не может успокоиться и не дает мне сосредоточиться на дыхании.

Казалось бы, невеликое озарение – заметить, что вы постоянно отвлекаетесь на внутренний монолог и ничего не можете с этим поделать. На самом деле даже и не озарение вовсе, хотя мой наставник тогда готов был мне зааплодировать. Но это все равно по-своему важный ша г. По сути дела, я сказал наставнику, что я, то есть моя «личность», которая, как мне казалось, отвечает за все происходящее со мной, на самом деле не в состоянии управлять фундаментальной основой моего сознания – моими мыслями.

Как мы увидим в следующей главе, это отсутствие контроля – важная составляющая того, о чем говорил Будда, уделяя так много внимания принятию безличности. А позднее мы поймем, что, как ни парадоксально, осознание собственной безличности помогает научиться лично – насколько вообще бывает что-то личное – управлять своей жизнью.

Глава 5

Ваша предполагаемая безличность

Аджан Чаа, тайский монах, сделавший очень многое в XX веке для популяризации медитации випассаны на Западе, много говорил о сложности восприятия буддистской идеи анатмана, или «не-я», «безличности». Основной смысл этого понятия состоит в том, что личность – мое или ваше «я» – в определенном смысле не существует. «Чтобы понять безличность, следует медитировать, – говорил он. – Если вы попытаетесь осознать эту доктрину одним только разумом, то почувствуете, что ваша голова вот-вот взорвется»[16].

Рад сообщить, что моя голова все еще цела. Так что вы тоже можете попробовать вникнуть в безличность, не прибегая к медитации и не опасаясь, что ваша черепная коробка взорвется. Правда, не факт, что у вас получится. Я постараюсь помочь вам приблизиться к успеху, но, если к концу этой главы вы почувствуете, что все еще далеки от кристально ясного понимания идеи в целом, не волнуйтесь – вы не одиноки.

В любом случае своим высказыванием Аджан Чаа хотел не только выразить сложность осознания доктрины безличности. Его слова подчеркивали, что в буддизме важно осмысливать идеи опытным путем, через медитацию. Одно дело – абстрактно принять идею безличности, и совсем другое – реально ощутить ее на собственной шкуре. Особенно, если вы хотите не просто принять эту концепцию, а стать с ее помощью счастливее и совершеннее, вывести связи с окружающим миром на новый уровень и почувствовать большее великодушие к нем у. Ведь, согласно буддизму, глубокое, истинное осознание, что «я», личности, не существует, делает человека более бескорыстным и самоотверженным.

Только посмотрите, в каких ярких красках описывает это буддистский монах Рахула Валпола в своем важнейшем труде «Чему учил Будда», впервые увидевшем свет в 1959 году: «Согласно учению Будды, идея себя – это придуманная, ложная вера, которой не соответствует никакая действительность, она порождает вредные мысли о „мне“ и „моем“, эгоистичное желание, похоть, привязанность, ненависть, злобу, самомнение, гордыню, эгоизм и другие омрачения, загрязнения и трудности. Это источник всех забот в мире – от личных ссор до войн между народами. Вкратце, все зло в мире может быть прослежено до этого ложного взгляда[17]».

Тут уж волей-неволей начнешь мечтать, чтобы как можно больше людей осознали, что у них нет «я»! Однако опыт полного и зрелого принятия безличности есть в основном у тех, кто очень долго и упорно практикует медитацию. Уж точно намного дольше, чем я. Если спасение мира зависит от того, как много представителей рода человеческого переживут этот опыт, боюсь, ждать придется очень долго.

Но нужно же с чего-то начать! И тут у меня для вас есть хорошая новость – осознание безличности не такая штука, которая либо есть, либо нет. Иными словами, не стоит думать, что вы либо перешагнете невидимую черту, за которой испытаете трансформацию сознания, либо так навсегда и останетесь во тьме неведения. Как бы странно это ни звучало, практикуясь в медитации ежедневно, вы можете потихоньку начать испытывать безличность. А потом, со временем, испытывать ее все больше и больше. И, кто знает, может быть, в полной мере ощутите, что у вас нет никакого «я». И даже недолгие частичные озарения все равно будут приносить важный и продолжительный эффект, а польза для вас и всего человечества станет накапливаться. И, кстати, на мой взгляд, то, что Аджан Чаа называл «осознать разумом», то есть попытаться понять безличность абстрактно, как концепцию, – кому-то очень даже может помочь вступить на этот путь в своей медитационной практике.

В частности, наверное, стоит поразмыслить над тем, что говорил о безличности сам Будда. Но прежде, чем мы начнем размышлять, хочу добавить к предупреждению Аджана Чаа еще одно, свое собственное. Дело в том, что Будде свойственно весьма своеобразно подбирать слова, отчего путь на вершину осознания всей концепции становится еще более крутым. Будда анализирует человеческий разум совершенно не так, как это делают психологи или, если уж на то пошло, мы с вами. После этой главы мы вернемся на твердую и ровную почву современной науки, а пока просто поверьте мне на слово: в том, чтобы посмотреть на безличность с вершины глазами Будды, есть большой практический смысл.

Конструктивная проповедь о безличности

Логичнее всего будет начать с текста, известного как «Сутра о бессамости». Он считается одним из самых ранних высказываний Будды на эту тем у. Поводом для этого умопостроения стала встреча с пятью монахами. События развиваются по типичному сценарию: Будда объясняет монахам логику, лежащую в основе его учения, и они мгновенно убеждаются в его правоте. Конкретно эти пятеро тут же просветляются – к концу сутры все они превращаются из обычных монахов в архатов, полностью просветленных и свободных. Эти пятеро монахов – первые, кто достиг подобного уровня после самого Будды. То, что это важнейшее достижение напрямую связано с осознанием ими собственной безличности, показывает нам, насколько эта идея важна для всего буддистского учения. И то, что именно «Сутра о бессамости» привела к подобному событию, ставит ее на особое место в буддийских канонах.

Как и большинство догматов древних философий и религий, идея безличности (бессамости) имеет множество толкований, а потому люди, споря об истинном ее значении, могут ссылаться на самые разные буддистские тексты. Однако основным, фундаментальным текстом, основой основ является «Сутра о бессамости».

Чтобы поколебать уверенность монахов в справедливости их привычных взглядов на собственную сущность, Будда задает им вопросы о том, где именно в человеческом существе мы можем найти что-нибудь такое, что точно можно назвать «я», самостью, душой или, говоря современным языком, личностью. К поиску такого места он подходит системно: последовательно перебирает пять так называемых «совокупностей», которые, согласно буддистской философии, составляют человеческую сущность и опыт человека. Детальное описание этих совокупностей потребовало бы отдельной главы, но для наших целей достаточно просто обозначить их:

1) физическое тело (в этой сутре именуемое формой), включающее в себя такие органы чувств, как глаза и уши;

2) чувства;

3) восприятие (например, звуков или образов);

4) умственные построения (большая категория, включающая в себя сложные эмоции, мысли, наклонности, привычки, решения);

5) сознание (или «осознание») – в особенности осознание остальных четырех совокупностей[18].

Будда проходит по списку из пяти совокупностей и спрашивает, может ли хотя бы одна из них считаться самостью. Другими словами, какая из совокупностей воплощает те качества, которыми, как вам кажется, обладает «я»? Отсюда, в свою очередь, возникает вопрос: а какие качества, по-вашем у, несет в себе «я»? Или, если уж на то пошло, что именно «я» значило для Будды? К сожалению, Будда не удосужился подробно растолковать свой «понятийный аппарат». Однако, если вы внимательно перечитаете его аргументы против самости, против личности, то сможете уяснить, что же он все-таки имеет под ней в виду. А именно, какие конкретные свойства должно заключать в себе то, что может называться «я», или личностью.

Для начала он связывает идею самости с идеей контроля. Вот что он говорит о совокупности «формы», физического тела: «Если бы форма обладала самостью, она не вела бы к страданию и могла бы быть получена следующим образом: „Пусть моя форма будет такой, пусть моя форма будет не такой“».

Но, отмечает Будда, наши тела являются причиной страданий, и мы не можем, как по волшебству, изменить это, просто сказав: «Пусть моя форма будет такой». То есть форма – то, из чего сделано человеческое тело, – на самом деле неподвластна нам. Поэтому, говорит Будда, форма – это не самость. Мы – не наши тела.

Так он перебирает и остальные совокупности, одну за другой. «Если бы чувство обладало самостью, оно не вело бы к страданию и могло бы быть получено следующим образом: „Пусть мое чувство будет таким, пусть мое чувство будет не таким“». Но мы не хозяева своим чувствам и не можем подобным образом управлять ими – испытываем же мы неприятные ощущения, хотя рады были бы вовсе их не знать[6].

И Будда заключает, что чувства – тоже не самость.

То же относится и к восприятию, уму и сознанию. Контролируем ли мы эти совокупности опыта – по-настоящем у, полностью, так, чтобы они никогда не вели к страданию? А если нет, то почему считаем частью своей самости, своей личности, своего «я»?

К этому моменту некоторые из читателей могут начать задаваться вопросом: «Так, стоп, то есть Будда считает, что „я“ – это нечто, чем мы управляем? А мне как-то всегда казалось наоборот, что мое „я“ – это тот, кто управляет всем во мне, этакий внутренний директор». Хотя может быть, конкретно вам ничего такого в голову не пришло и вообще непонятно, с чего бы у кого-то мог возникнуть такой вопрос. Потому-то и трудно говорить о личности, что каждый представляет ее по-своем у.

Но если вы все-таки задаетесь этим вопросом, то могу предложить вот какой ответ: идея «я» как некоего управляющего вашей сущностью куда более четко и ясно описывается в других буддистских текстах, где опровергается возможность существования такого «я». Впрочем, можно сказать, что и в этом тексте Будда неявно отрицает ее существование[7]. В любом случае «внутреннего управляющего» (или его отсутствие) мы рассмотрим в следующей главе. Пока же мой совет – не беспокойтесь, если вам не удается понять все тонкости логики Будды. Достаточно, чтобы у вас сложилось общее представление об этой сутре. То, как Будда одну за другой перебирает все совокупности человеческого опыта в поисках самости, поможет нам в будущем, чтобы понять, как адепт медитации, даже начинающий, может применить на практике идею безличности.

Контроль – не единственное, что для нас означает «я», и не единственное свойство самости, которое в этой сутре обсуждает Будда. Когда я думаю о своем «я», мне представляется нечто неподвластное времени. С тех пор как мне было десять лет, я стал совсем другим человеком, но разве что-то внутри меня – моя внутренняя суть, моя личность – не осталось неизменным? Разве это – не единственное надежное ядро в бесконечно меняющемся мире?

Будда бы точно с этим не согласился: он считал, будто нет ничего постоянного, все меняется. В «Сутре о бессамости» он подходит скептически к каждой из пяти совокупностей: «Что вы думаете об этом, о монахи? Чувство постоянно или не постоянно?» Естественно, монахи отвечают: «Не постоянно, почтенный». Будда продолжает: «Восприятие постоянно или не постоянно?» И так с каждой совокупностью – умом, формой, сознанием. Ни одна из них не постоянна, и монахи с этим соглашаются. Так доказывается, что два качества, приписываемых личности, – контроль и неизменность – на самом деле ничему не свойственны. Их нет ни в одной из пяти совокупностей, определяющих человеческое бытие. К этому сводится суть доводов Будды в его первом и самом известном рассуждении о безличности. Эти же доводы чаще всего принимаются за основу буддистской мысли о том, что личности не существует.

Безличность – значит отсутствие личности?

Однако у этого важнейшего довода в пользу безличности есть странное свойство – именно благодаря ему можно предположить, что личность все-таки существует.

Ближе к концу сутры Будда в качестве «домашнего задания» предлагает монахам перечислить все совокупности, добавляя: «Это не мое, это не я, это не моя самость». Он говорит, что монах, сделавший это без колебаний, «избавляется от страстей. Избавившись от страстей, он обретает освобождение».

Ну хорошо. Но если «я» не существует, то кто освободился-то после отказа от всех этих не обозначающих «я» совокупностей? Кто отказывается от них? Если вас как личности не существует, кто будет говорить «это не мое, это не я»? Если что-то не мое и не я, значит должно быть какое-то «я», правильно? Как может Будда, с одной стороны, говорить, что самости не существует, а с другой – продолжать использовать понятия «я», «он», «она»?

Чаще всего буддисты отвечают на эти вопросы так: в глубинном смысле самости действительно не существует, просто человеческий язык не слишком подходит для того, чтобы описывать глубинный уровень реальности.

То есть на практике, в качестве языковой условности мы вынуждены говорить о существовании некоего «меня», «тебя», «ее» и «его». Другими словами, «глубинной» самости действительно нет, есть лишь «условная». Становится ли нам от этого легче постичь идею? Не очень, если честно. Тогда как вам объяснение попроще, от учителя-буддиста: «Ты реален, но не то чтобы по-настоящему реален»?

Все еще непонятно? Что ж, попробуем разрешить парадокс с другой стороны: а что, если в этой знаменитой сутре Будда на самом деле не пытался отрицать существование самости? Знаете, зачем я выделил это курсивом? Чтобы подчеркнуть, насколько радикально такое предположение для большинства буддистов – по крайней мере для представителей «основных течений» буддизма. Однако некоторые мыслители-отщепенцы всерьез обсуждали ее[19], так почему бы и нам к ней не присмотреться?

Неортодоксальная теория

Первое, на что обращают внимание эти инакомыслящие, – это тот факт, что в своем первом, основополагающем размышлении о безличности Будда на самом деле нигде не говорит, что самости не существует. Он говорит о том, что ни одна из пяти совокупностей не является нашим «я», но при этом не утверждает, что «я» не может заключаться в чем-то еще! Может быть, человек есть нечто большее, чем эти пять совокупностей!

Да, возможно. Однако будьте готовы, что, стоит вам заговорить о подобной возможности, множество «традиционных» буддистов немедленно горячо возразят вам, что, согласно буддистской философии, человек – это именно и только пять совокупностей, пусть Будда и не говорит об этом в конкретной сутре. Идея о том, что пять совокупностей охватывают все, стала для буддистской философии такой же догмой, как и идея о том, что «я» не существует.

Однако нас с вами интересует не то, являются ли эти постулаты частью буддистской философии, а были ли они присущи ей изначально и поддерживал ли их сам Будда. А в первом серьезном размышлении Будды о самости ни та ни другая идея не высказывались. Так о чем же думал Будда, когда говорил так, словно есть некое «я», способное отринуть пять совокупностей и тем освободиться? Если поразмыслить, может быть, с его точки зрения, изначально «я» содержит в себе что-то еще помимо них.

Возможен и другой ответ на вопрос, где именно мы находим это освобожденное «я»: может быть, не все совокупности между собой равны. Может, одна из них – сознание – особенная. То есть, после того как «я» отказывается от всех пяти совокупностей, именно сознание остается, освобожденное от пут остальных четырех. И именно некая очищенная форма сознания и является тем самым «я», отказавшимся от самости.

Ортодоксальные буддисты тут же напомнят: Будда говорит о том, что «я» отказывается от сознания точно так же, как и от остальных четырех совокупностей, – другими словами, оставшееся после освобождения «я» связано с сознанием не более, чем с остальными четырьмя свойствами человеческой сущности.

Замечание справедливое. С другой стороны, есть сутры (пусть таких и немного), где Будда говорит иначе. Так, в одной сутре он утверждает, что после того, как вы примете идею бессамости всерьез и отринете пять совокупностей, освободится ваше сознание. Более того, описывая освобожденное сознание, он плавно переходит к описанию освобожденного человека. Он говорит о сознании: «Освободившись, оно становится твердым. Став твердым, оно становится удовлетворенным. Став удовлетворенным, оно становится невредимым. Став невредимым, оно достигает нирваны»[20]. Когда Будда говорит о сознании так, словно оно само по себе освобождается, он описывает своеобразные отношения между сознанием и остальными четырьмя совокупностями. В своем обычном состоянии – с которым все мы, непросветленные, имеем дело, – сознание «вовлечено» в остальные совокупности, говорит Будда. Оно связано с чувствами, умственными построениями, восприятием и формой.

Сознание не только имеет доступ к восприятию, телесным ощущениям и многому другому. В конце концов, даже если вы достигнете полного просветления, ваше сознание все равно будет иметь доступ ко всему этому опыту. Собственно, если бы этого доступа не было, о просветлении в отношении чего вообще можно было бы говорить? «Вовлеченность» скорее означает мощную связь между сознанием и другими совокупностями. Вовлеченность есть продукт «вожделения», как описывает это Будда, которое люди испытывают к четырем совокупностям; привязку к ним, собственническое отношение. Другими словами, «вовлеченность» сохраняется до тех пор, пока человек не понимает, что совокупности не являются его «я». Человек цепляется за эмоции, мысли и другие элементы совокупностей, словно они – его собственность. Но это не так[8].

Размышления Будды о вовлеченности предлагают привлекательную в своей простоте модель: освобождение означает изменение отношений между вашим сознанием и тем, что вы обычно считаете его «содержимым» – вашими чувствами, мыслями и прочим. Как только вы поймете, что они не составляют ваше «я», отношения между ними и сознанием станут созерцательными, а не вовлеченными. И ваше сознание освободится. И то «я», что останется, – «я», которое Будда описывает в этой первой сутре о бессамости как освобожденное, – будет именно ваше освобожденное сознание.

Я был бы рад сказать, что вот так ясно и безоговорочно можно дать ответ на заданный мной вопрос: если пять совокупностей – это все, что составляет человеческое естество, то кто же тот «он», который в первой сутре о бессамости описывается как освобожденный? К сожалению, чем глубже вы будете погружаться в размышления о вовлеченности, со всеми их противоречиями и двусмысленностями, проблемами перевода и древними комментариями, тем труднее вам будет найти простой ответ[9]. Однако Будда действительно неоднократно, в первой сутре и в других, говорит о том, что сознание не является самостью, что «вы» должны отпустить его, чтобы освободиться. Это не очень хорошо сочетается с идеей о том, что, отказавшись от четырех других совокупностей, «вы» можете счастливо обитать в пятой – в освобожденном сознании.

Но не отказывайтесь от этой идеи сразу. Некоторые буддистские философы предполагают, что существует два типа – или два режима, или два слоя – сознания. Как ни назови, один из них – то, от чего вы освобождаетесь, а другой – то, что остается с вашим «я», то, что и есть вы – после освобождения.

Первый тип сознания глубоко связан и полностью вовлечен в остальные совокупности, второй же скорее отстраненно наблюдает за ними и остается даже после того, как эта вовлеченность разрушается.

Те, кто давно занимается медитацией, зачастую описывают так называемое «сознание свидетеля», в целом напоминающее второй тип сознания, причем многие из них пребывали в этом состоянии на протяжении долгого времени. Может быть, если бы они так и остались в нем, их назвали бы «просветленными». Может быть, именно в «сознании свидетеля» и обитает «я», оставшееся после освобождения[10].

Может быть. А может быть, надо признать правоту Аджана Чаа – если пытаться понять доктрину бес-самости головой, голова может и взорваться. Так что, возможно, лучше оставить попытки интеллектуального анализа, а то как бы чего не вышло. И если физически ваша голова после этих попыток уцелела, то беспорядка в ней наверняка прибавилось. Могу вас успокоить: необязательно разбираться с этим состоянием сейчас, можно подождать несколько лет, пока длительная практика медитации доведет вас до полного просветления. И вот тогда, полностью приняв доктрину бессамости, вы ее мне и растолкуете. А пока мой совет – продолжайте радоваться тому предположению, которому радовались, наверное, всю свою жизнь. Предположению, что где-то внутри вас есть нечто, достойное называться «я». И не чувствуйте себя злостным нарушителем буддистских догматов просто потом у, что вы думаете о себе как о личности. Но не забывайте и о невероятной возможности того, что ваша личность, ваше «я», на глубинном уровне – вовсе не то, чем вы ее всю жизнь считали.

Если бы вы последовали наставлениям Будды и отринули огромную психологическую составляющую, о которой всегда думали как о части себя, ваше представление о том, что такое быть человеком радикально изменилось бы. Если бы вы вошли в состояние, которое он описывает, то ваше «я» стало бы совсем другим.

Как бы это ощущалось? Мне сложно сказать, я так и не отказался от этой огромной психологической составляющей. Но у меня был опыт, описанный во второй главе, – мой первый «успех» в медитации. Напряжение в челюсти и передозировка кофеина, которые заставили меня скрежетать зубами – и внезапно перестали казаться частью меня. И в следующее мгновение перестали быть неприятными. Я все еще осознавал ощущение в челюсти, но мое сознание больше не было вовлечено в него, я не воспринимал это ощущение как свое. Я не отказался от привязки ко всем своим чувствам, как говорил Будда, но я отказался от связи с этим конкретным ощущением. Можно сказать, я осознал, что оно необязательно должно быть частью меня. Я осознал себя заново, исключив это ощущение.

Безусловно, в некотором смысле это чувство оставалось частью моего сознания, но теперь я скорее созерцал его – так, как созерцаю деревья, покачивающиеся от ветра за окном, пока пишу это предложение. Напряжение, из-за которого я чуть не раскрошил собственные зубы, было «не мое», и я мог спокойно, отстраненно наблюдать за ним.

Зубная боль – без боли

К слову, о зубах. Эдвард Конзе, выдающийся исследователь XX века, писал о буддистской концепции самости следующее: «Вот, скажем, есть зуб, и есть повреждение этого зуба; это – процесс, происходящий в зубе и нерве, который к нему подходит. Если теперь мое „я“ присоединится к этому зубу, убедит себя, что это – „мой“ зуб (а иногда убеждать себя особо и не требуется), и поверит, что все то, что происходит с зубом, воздействует на меня, то результатом, скорее всего, станет какое-то беспокойство мысли». Аналогично, писал он, «уверенность в существовании „я“ буддисты рассматривают как непременное условие для возникновения страдания»[21]. Другими словами, вы будете страдать от зубной боли только в том случае, если болит ваш зуб. Один мой знакомый, очень опытный в медитации, решил проверить это предположение и попросил стоматолога не использовать анестезию при лечении кариеса. Не то чтобы ему так уж понравилось, но мой знакомый утверждает, что это все равно было лучше, чем потом два часа ходить с полупарализованным лицом, как обычно после укола.

Лично я выбрал бы парализованное лицо – не думаю, что способен на глубокую осознанность в кресле у стоматолога. Однако и мне довелось пережить похожий опыт – через десять дней после начала двухнедельного ретрита. Зуб стал реагировать болью на любое питье – как потом выяснилось, требовалась чистка каналов. Даже если я пил жидкость комнатной температуры, боль была острой и невыносимой. В конце концов я устроился у себя в келье и полчаса медитировал, после чего набрал в рот воды, чтобы прополоскать зуб.

Результат ошеломил меня. Пульсация во рту была настолько сильной, что я буквально растворился в ней. Но ощущение само по себе было не неприятным, а чем-то ровно посередине между болью и блаженством. Периодически меня словно накрывало каким-то старомодным вдохновением – я благоговел перед силой и даже, возможно, величием и красотой обуревавших меня чувств. Если сравнивать то состояние и обычную зубную боль, то в нем было гораздо меньше «Ой!» и гораздо больше «О!».

Такое могло произойти со мной только во время ретрита – обычной получасовой медитации мало для того, чтобы войти в состояние объективного созерцания и перестать ощущать страдание от зубной боли. Но подобный опыт свидетельствует, что выбор, испытывать или не испытывать боль, может быть сознательным и добровольным.

Конечно, благодаря современным стоматологам зубная боль тревожит нас куда меньше, чем современников Будды. Больше всего нас тревожит… тревога. Я уже рассказывал, как мне удалось отказаться от некоторой ее части ночью перед выступлением в Кэмдене. Тогда я лишь бесстрастно созерцал свою тревогу. Может быть, Будда сказал бы, что мое сознание перестало быть «вовлеченным» в нее.

Посмотрим на случившееся с другой стороны: чтобы отпустить тревогу, которую я воспринимал как часть себя, нужно было отделить созерцание от оценивания. Я продолжал испытывать тревогу, но в этом не было ничего хорошего или плохого. Во второй главе мы говорили, что естественный отбор сформировал чувства таким образом, чтобы мы могли давать оценку окружающему миру, воспринимали явления как хорошие или плохие. Будда верил, что чем меньше мы судим о мире, – включая наш внутренний мир, – тем яснее видим его и тем слабее становятся наши иллюзии.

Управлять, отпустив руль

Отпуская все эти неприятные чувства – напряжение в челюсти, зубную боль, тревогу, – я познал еще один важный парадокс: парадокс контроля. С самого начала эти три надоедливых чувства доказывали, что я их не контролирую, – напротив, это они контролировали меня! В то же время, если согласиться с концепцией Будды, отсутствие контроля над чувствами доказывало, что на самом деле они – не часть меня. А согласившись с тем, что они не принадлежат мне, я почувствовал освобождение от этих чувств и как будто снова стал хозяином своим чувствам. Лучше, наверное, даже сказать так: то, что я не хозяин своим ощущениям, перестало быть проблемой.

Обратите внимание, как часто в предыдущем разделе я использую слова типа «я», «меня» – с первого взгляда видно, как далек я от подлинной безличности.

Ни в процессе переживания того или иного опыта, ни в ходе попыток проанализировать его позже, я так ни разу и не приблизился к том у, чтобы отказаться от своего «я». При этом я все равно серьезно пересмотрел взгляды на самого себя – и, возможно, однажды осознаю, что это были мои первые шаги на пути к безличности в полном смысле этого слова. Думаю, все-таки некая концепция личности в голове каждого из нас может быть и полезной. Возможно, именно благодаря ей вы однажды перестанете верить в существование личности. Ученый, исследователь буддизма Питер Харви пишет: «Можно относиться к личности как к ракете, которая отправляет груз в космос, побеждая силу притяжения. Она дает силу для того, чтобы вывести разум из „гравитационного поля“ вовлеченности в личностные факторы [совокупности, о которых мы говорили ранее. – Прим. авт.]. После чего, словно отработанный двигатель, отпадает и сгорает, уже ненужная»[22]. В любом случае Харви верит, что учение о безличности «больше о том, что делать, а не о том, что думать»[23]. Кто знает, может, так же на эту идею смотрел и Будда. Может быть, он не пытался привить доктрину, а просто рисовал для нас карту и показывал на ней, что множество вещей, которые мы привыкли считать частью себя, на самом деле – не мы. С этой точки зрения в первой сутре о бессамости Будда говорил вовсе не о метафизике, не о проблеме разума и тела и даже не о чем-то чисто философском. Он всего лишь пытался подтолкнуть монахов к освобождению через изменение их представлений о собственном разуме[24].

Это объяснило бы ту часть сутры, которая вызывает множество вопросов у тех, для кого самость, личность – нечто вроде внутреннего управляющего. Почему Будда, доказывая, что нечто не относится к нашему «я», говорит о вещах, которые мы не контролируем, а не о том «я», которое якобы контролирует все остальное в нас? Может быть, под «не-я» он имел в виду «то, что бессмысленно считать частью себя» или «то, с чем не нужно себя идентифицировать». В таком случае он просто говорил: «Эй, если вы страдаете из-за того, что не контролируете некую часть себя, просто перестаньте думать, что это и есть вы!» Тогда становятся понятны указания, которые он дает в конце сутры о том, как на самом деле следует относиться к пяти совокупностям: «Это не мое, это не я, это не моя самость».

Получается, мы вернулись к том у, с чего начали – к Аджану Чаа, который советовал поменьше размышлять об отказе от личности и побольше практиковать этот отказ. Надеюсь, впрочем, что размышления на эту тему тоже помогли вам. Чуть позже мы познакомимся с мыслями тех, кто практиковал безличность, но по-настоящему постепенно отказываясь от все больших и больших составляющих «я» в привычном нам их понимании. И в конце концов, полностью отказался от какого бы то ни было «я».

Пока же мой совет тем, кто лишь начинает свой путь в медитации – не относитесь к идее безличности слишком серьезно. Может быть, путь созерцания однажды приведет вас к ощущению полного отсутствия личности, и вы поверите, что в глубоком, почти неуловимом смысле никакого «я» действительно нет.

А пока попробуйте воспринять идеи Будды в более мягком варианте: думайте о собственном «я» как о субъекте, который, в принципе, способен решать, какими будут ваши отношения с теми или иными мыслями, порывами и впечатлениями. И разрывать отношения с ними, отрекаться от каких-то мыслей или чувств, изменять границы так, чтобы им не осталось места. Думайте о том, что освобождение возможно – и не волнуйтесь, что это подразумевает существование личности, способной освободиться. Быть личностью, способной освободиться, – не самая плохая участь.

Может, я рискую сейчас сбить накал с обсуждения, но лично мне кажется, что споры о том, верил ли Будда на самом деле в самость, личность, «я», абсолютно бессмысленны. Вряд ли Будда вообще говорил все то, что ему приписывается. Более того, некоторые ученые скажут, что в сохранившихся текстах найдется очень мало или почти ничего такого, что можно с известной долей определенности приписать Будде. Как и «историческая личность» Иисус, «исторический» Будда скрыт от нас в тумане истории. Дошедшие до нас проповеди Иисуса – итог долгого смешения устных и письменных источников; то же произошло и с древним учением Будды. Даже если предположить, что в основе текстов, известных нам, лежат слова Будды, годы не прошли даром, и каждое поколение, сознательно или нет, привносило в тексты все новые и новые изменения. Так что во множестве несоответствий и противоречий, присущих буддистскому канону, нет ничего удивительного.

Но, несмотря на все споры о том, что Будда говорил и что он подразумевал, несколько догм буддистской традиции с давних времен не подвергаются сомнению. Одна из них заключается в том, что наша оценка самих себя, нашей личности, в лучшем случае глубоко ошибочна. Мы ассоциируем личность с контролем и постоянством, но при близком рассмотрении ни о каком контроле не идет и речи. А еще наша личность куда более изменчива, чем кажется.

В следующей главе мы узнаем, что об этом думают современные психологи. Совместима ли вообще психология с буддистскими идеями? Допускает ли она, что наша концепция личности как твердого стержня, который контролирует всю систему человеческого естества, на самом деле иллюзорна? Поддерживает наука ли буддистскую идею о том, что «отказ» от составляющих личности, а то и от «я» в целом, помогает приблизиться к истине? Для меня есть только один ответ на все эти вопросы – да, да, да.

Глава 6

Начальник вашего разума пропал без вести

Далеко не все сразу приняли точку зрения Будды, изложенную в знаменитой сутре о бессамости. Согласно буддистским священным книгам, Будда встретил человека по имени Аггивессана. Тот собрал вокруг себя множество зевак, похваляясь, что сможет победить Будду в споре о человеческой сущности. Для начала он решил опровергнуть слова Будды о том, что самость нельзя найти ни в одной из пяти совокупностей. Он заявил: я есть форма, я есть чувство, я есть восприятие, я есть построения ума, я есть сознание[25]. За очевидной провокацией стояла прямая атака на мировоззрение Будды. Но Будда не был бы Буддой, если бы вышел из себя. Он остался спокоен – и буквально подверг Аггивессану «допросу с пристрастием».

Если вы читали буддистские сутры, то знаете, что убеждения Аггивессаны не дожили до конца беседы. Единственный вопрос – как именно Будде удалось их развеять? Ответ кроется в «царской» метафоре.

Будда спросил: «Мог бы помазанный на царство благородный царь, например царь Пасенади из Косалы или царь Аджатасатту Ведехипутта из Магадхи, исполнять власть в собственном царстве, чтобы казнить тех, кто заслуживает казни, наказывать тех, кто заслуживает наказания, и изгонять тех, кто заслуживает изгнания?»

«Да, почтенный Гаутама, – ответил Аггивессана. – Он мог бы исполнять подобную власть и был бы достоин ее».

И тогда Будда сказал: «Как ты думаешь, Аггивессана, когда ты говоришь „я есть форма“, исполняешь ли ты власть над этой формой, например: „Пусть моя форма будет такой, пусть моя форма не будет такой“?».

Аггивессана ничего не ответил.

Тогда Будда повторил вопрос.

Аггивессана вновь промолчал.

И тогда Будда привлек «тяжелую артиллерию»: он напомнил Аггивессане, что «голова любого, кто три раза подряд не ответил на справедливый вопрос Татхагаты (Будды), да разлетится на семь частей». Аггивессана поднял глаза и увидел зловещего духа с железной молнией в руке. (Духа этого так и звали, Молния-в-руке.) Дух заговорил, предупреждая Аггивессану, что если он «не ответит на разумный вопрос Благословенного, то расколю я его голову на семь частей прямо на этом самом месте».

После этого Аггивессана все-таки ответил: «Нет, почтенный Гаутама», признав тем самым, что не обладает абсолютной властью над собственным телом. И так Будда прошелся по всем совокупностям – чувствам, восприятию и так далее. Аггивессана осознал, что власти, подобной власти царя в его царстве, у него нет ни над одной из них[26].

Так Будда доказал свою точку зрения: вы – то ваше «я», которое испытывает чувства, воспринимает, размышляет, – не властно надо всем этим. Если вы думаете, что где-то внутри вашей головы прячется некий великий лидер или исполнительный директор, то где, спрашивается, его там искать?

А две с половиной тысячи лет спустя после проповедей Гаутамы появилась психологическая наука и заговорила на языке Будды. Ладно, не совсем на его языке – психологи все же нечасто используют такие вот «царские» метафоры, не так уж много у нас осталось монархов, обладающих реальной властью. Психологи пользуются более современным понятийным аппаратом. Например, Роберт Курзбан, профессор психологии в Пенсильвании, выразился так: «Ваше „я“ – не президент, не генеральный директор, даже не премьер-министр»[27].

Психологи в этом мнении практически единодушны – самосознание не является неким всевластным лидером над нами. На самом деле, согласно современной психологии, власти у самосознания даже меньше, чем думал Аггивессана после разговора с Буддой. Аггивессана лишь признал, что, по размышлении, не полностью контролирует все совокупности своей человеческой сущности. В конце концов, как указал бы Будда, если бы они были совершенно ему подконтрольны, разве они причиняли бы столько страданий? Современная психология высказывается на этот счет еще категоричнее. Вы, как Аггивессана, немного поразмыслили и решили, что не полностью все контролируете? Так вот, психологи вам скажут, что на самом деле вы контролируете еще меньше.

Разве что вы размышляли всю неделю на ретрите молчаливой медитации – обычно под конец ретрита ваш разум становится значительно спокойнее, и вы созерцаете его куда более объективно. И вдруг оказывается, что далеко не все содержимое вашего разума оказалось там по вашей воле. Я часто слышал от наставников: мысли сами думают себя. К концу ретрита начинаешь понимать, что имеется в виду.

Но если у руля не сознание, то что же? На следующих страницах мы увидим, что правильным ответом может быть «ничего конкретного». Пристально вглядевшись в разум, мы понимаем, что он подобен нескольким игрокам на поле: иногда они работают сообща, а иногда – борются за власть, и побеждает тот, кто оказывается сильнейшим в конкретный момент. Другими словами, ваш разум – это джунгли, но вы в них не король. И тут нас ждет еще один парадокс: осознав это, вы делаете первый шаг к реальной власти.

Конечно, тяжело признать, что вы не царь в собственной голове, и не только потом у, что царем быть здорово. А потом у, что мы привыкли считать себя главными – нам кажется, что сознательная сущность управляет нашим поведением и решает, что и когда делать. Вот только несколько экспериментов, проведенных в последние годы, заставляют усомниться в истинности этого ощущения.

Раздвоение

Едва ли не самые известные и заметные эксперименты из тех, о которых мы будем говорить, касаются «расщепленного мозга». Их объектами были люди, чьи полушария головного мозга были разделены хирургическим путем. Обычно это делается, чтобы избавиться от эпилептических судорог в особо тяжелых случаях. Оказалось, что подобные операции влияют на поведение. Да, в обычных условиях люди с расщепленным мозгом ведут себя точно так же, как и все остальные. Но в 60-х годах прошлого столетия нейрофизиологи Роджер Сперри и Майкл Газзанига догадались провести ряд экспериментов, в ходе которых такие пациенты показывали весьма необычные результаты.

В основе экспериментов лежала идея демонстрации зрительной информации только одному полушарию. Например, если экспериментаторы располагали слово так, чтобы человек видел его только левым глазом (а левая половина тела, как известно, контролируется правым полушарием и наоборот), то у пациента с расщепленным мозгом эта информация попадала только в правое полушарие, а левое оставалось в неведении.

У большинства людей именно левое полушарие управляет речью. Поэтому вполне естественно, что пациенты, правому полушарию которых показывали, например, слово «орех», не читали его вслух и вообще ничего не говорили об увиденном. Однако левой рукой, управляемой правым полушарием, они из коробки, полной самых разных предметов, выбирали именно орех.

Одно только это может поколебать наши привычные представления о самосознании. Но это еще не все – самое удивительное, что, если левому полушарию придется объяснять поведение, вызванное правым полушарием, оно норовит изобрести правдоподобную историю. Скажем, если правому полушарию давали команду «иди», пациенты вставали и шли. Но когда их спрашивали, куда же они направились, ответ исходил из левого полушария, которому команду не отдавали. И, согласно «точке зрения» левого полушария, ответ был честный и адекватный. Так, один из участников исследования ответил, что идет за содовой, и, судя по всему, сам верил в собственные слова – или по крайней мере верило его левое полушарие, откуда исходил ответ.

В ходе другого опыта левому полушарию пациента показали изображение куриной лапы, а правому – заснеженный пейзаж. Затем обоим полушариям показали набор картинок, попросив пациента выбрать одну из них. Левая рука пациента указала на лопату – ведь рукой управляло правое полушарие, связавшее снег с лопатой для его уборки. Правая рука в это же время указала на курицу.

Газзанига описывает, что было дальше: «Мы спросили, почему он выбрал именно их. Его речевой центр в левом полушарии ответил: „Все просто. Куриная лапа относится к курице“, – легко объяснив то, что левый мозг знал, ведь он видел изображение лапы. Потом пациент посмотрел на свою левую руку, указывавшую на лопату, и не моргнув глазом сказал: „А чтобы вычистить курятник, нужна лопата“»[28]. То есть часть мозга, ответственная за речь, придумала логичное, пусть и ложное, объяснение – и убедила саму себя в том, что оно правдиво.

Эксперименты с расщепленным мозгом ясно показывают, что сознательное «я» способно убедить себя в том, что командует происходящим, когда на самом деле ничем не командует. Однако все это было продемонстрировано на людях, перенесших операцию по рассечению перемычки между полушариями. А что насчет нас, тех, у кого полушария связаны? Использует ли наш мозг эту способность к самообману?

Есть основания полагать, что да. В одном часто описываемом эксперименте психологи Ричард Нисбетт и Тимоти Уилсон предлагали покупательницам оценить четыре пары колготок и выбрать лучшую. Большинство выбрало самую правую в ряду. Но никто не назвал в качестве причины положение пары в пространстве – женщины объясняли выбор качеством колготок, ощущениями от материала на ощупь и прочими особенностями… Вот только все четыре пары были абсолютно одинаковые.

Психологи изобрели множество способов заставить людей делать что-либо без осознания причин своего поведения. Одна из популярных техник – подсознательное предоставление информации. Например, слово или картинка возникают на экране на долю секунды, столь малую, что сознание не успевает их зафиксировать.

В одном исследовании британских ученых испытуемым сообщили, что они получат ту или иную сумму денег в зависимости от силы, с которой они будут сжимать особую рукоятку. Им предоставлялось несколько попыток, от попытки к попытке ставка менялась. Испытуемые ждали начала перед экраном, куда впоследствии выводилась сила сжатия в каждой конкретной попытке, а перед тем мелькали изображения пенни или фунта. Даже в тех случаях, когда изображение выводилось на долю секунды, сила сжатия у испытуемых менялась в зависимости от того, какую монетку они «видели». В процессе эксперимента мозг каждого испытуемого сканировали. Ученые уделили особое внимание тем его участкам, которые отвечают за мотивацию и эмоции и, как предполагается, обрабатывают информацию о вознаграждении. Эта область мозга становилась активнее, когда денежная ставка была выше, причем неважно, как долго держалось изображение на экране. Ученые сделали вывод, что одна и та же базальная область переднего мозга отвечает за подсознательную и сознательную мотивацию[29].

Но насколько верным можно считать термин «сознательная мотивация»? Его можно трактовать таким образом, словно мотивация появляется из сознательного волевого акта. Вот только эксперимент подводит нас к иному заключению – механизм головного мозга, превращающий вознаграждение в мотивацию, работает одинаково, не важно, осознаете ли вы это вознаграждение и то, как оно вас мотивирует. То есть ваша осведомленность о мотивации особой роли не играет. Другими словами, речь не столько об «осознанной мотивации», сколько об «осознании мотивации». Осознаете вы свою мотивацию или нет, мозг будет делать одно и то же[11].

Конечно, вы можете считать, что будете сильнее сжимать рукоятку, осознавая грядущее вознаграждение. Однако результаты эксперимента заставляют в этом усомниться. Это не единственная возможная их интерпретация, но одна из самых ярких. И Будда бы точно выбрал именно ее – вам кажется, что вы режиссер фильма, а на самом деле вы лишь зритель. Или, больше того, – хотя эта метафора уже настолько закрученная, что впору сойти с ума, – фильм режиссирует вас, управляет вами – до тех пор, пока вы не освободитесь от него.

Вопрос о том, насколько сознание в действительности контролирует человека, поднимался неоднократно и рассматривался с самых разных точек зрения. В начале 80-х Бенджамин Либет и его коллеги провели серию известных экспериментов: исследователи наблюдали за головным мозгом испытуемых в процессе принятия решения о том, какое действие выбрать. Они пришли к выводу, что мозг инициировал действие до того, как человек осознавал, что «решил» сделать что-либо[30].

Исследования все еще продолжаются. Не все выводы останутся неизменными в ходе повторения экспериментов. А в других случаях, включая исследования Либета, в ходе интерпретации результатов возникло множество новых вопросов, ответы на которые еще предстоит найти[31]. Но сложно отрицать, что наше сознательное «я» определяет поведение далеко не в той степени, в какой считалось долгие годы. Мы преувеличивали роль сознательной части нашего разума именно потом у, что сознание ощущает себя очень могущественным. Другими словами, сознательная часть нашего разума заблуждается относительно самой себя.

Выгода самообмана по Дарвину

Так что если вы придерживаетесь буддистской философии, то можете смело утверждать, что ваши воззрения подтверждены наукой. Но возможно, у вас возник вопрос: а зачем естественный отбор создал мозг, который заставляет людей предаваться самообману? Может быть, дело в том, что, если мы верим во что-то относительно нас самих, нам проще убедить в этом окружающих. И нам выгодно – точнее, это было бы выгодно генам наших предков, охотников и собирателей, – убедить весь мир в том, что мы последовательны в своих действиях и все контролируем.

Помните человека, чьему правому полушарию велели идти и чье левое полушарие на вопрос, куда он направляется, «ответило», что за содовой? Этот ответ не был правдой в полной мере, но он вселил в испытуемого уверенность. Он выглядел как человек, отвечающий за свои поступки. Просто представьте, что кто-то другой на его месте ответил бы более правдиво: понятия не имею, почему я встал и куда я иду; иногда я просто что-то делаю, не задумываясь, почему и зачем. Будь эти двое вашими соседями в поселении охотников и собирателей, кого бы вы выбрали себе в напарники на охоте? С кем бы захотели подружиться? По ходу эволюции человеческого рода ответы на подобные вопросы были чрезвычайно важны – если дружба или союз с вами казались другим невыгодными, ваши гены оказывались в опасности.

Короче говоря, с точки зрения естественного отбора, последовательная история о себе делала вас в глазах других благоразумным человеком, у которого все под контролем. Поэтому если та часть вашего мозга, что отвечает за коммуникацию с миром, не имела доступа к реальной мотивации, то придумывала убедительную историю о ней.

Конечно, последовательность мотивации – важное качество для друга или союзника, но не решающее само по себе. Если у кого-то ясные и последовательные цели, которых он не в состоянии достичь, или же они бесполезны для остальных, или этот человек не способен держать слово, друзей и союзников у него будет не слишком-то много. Так что нам нужно рассказывать (и самим в них верить) не просто убедительные, но и увлекательные истории о себе.

Этим мы и занимаемся.

В 1980 году психолог Энтони Гринвальд придумал термин «бенеффектанс», составленный из английских слов «beneficial» (благотворный, выгодный) и «effective» (эффективный)[32]. Этот термин описывает то, как люди обычно представляют себя миру: они стараются показать, как от них много добра и пользы.

Множество экспериментов с момента введения термина доказали, что люди не только «рекламируют» себя подобным образом, но сами и верят в свою легенду! Возможно, они даже не грешат против истины: в мире есть и эффективные, и благотворно влияющие на других люди. Вот только далеко не все человечество в этом отношении стоит на уровне выше среднего – а исследования, меж тем, показывают, что большинство людей уверены в своем превосходстве в самых разных отношениях, будь то их навыки общения или способности в спорте.

И подобная «самооценка» вполне способна устоять, даже когда налицо доказательства обратного. В одном исследовании каждый из пятидесяти испытуемых утверждал, что его навыки вождения близки к «профессиональным». И все бы ничего, если бы участников эксперимента не набирали исключительно из участников ДТП, причем две трети этих аварий произошли именно по вине самопровозглашенных «профессионалов»[33].

Но еще больше, чем профессионализм и познания буквально во всем, мы склонны приписывать себе великолепные моральные качества. Любой среднестатистический человек уверен, что делает больше добра и меньше зла, чем… любой среднестатистический человек[34]. Почти пятьсот лет спустя после смерти Монтеня логика, стоящая за его, пожалуй, излишне скромными словами, оказалась подтверждена наукой: «Я человек обычный – за исключением того, что обычные люди редко признают себя обычными».

Мы не просто считаем себя лучше некоего среднего представителя человечества. Даже работая в небольшой команде, мы склонны убеждать себя, что от нас куда больше проку, чем от среднестатистического коллеги. В одном исследовании академиков, совместно работавших над научными трудами, спросили, каков их личный вклад в процентах в общий результат. В стандартной группе из четырех человек общий объем их «личных вкладов» составил 140 процентов. Однако работает это только в случае успеха – если команду постигает неудача, наш «личный вклад» волшебным образом становится значительно меньше.

Люди часто осознают подобные заблуждения – по крайней мере у других. В одном американском исследовании ученые описали восемь общих человеческих ложных убеждений, включая, например, такие: «Люди склонны приписывать себе чужие успехи, но отказываться от ответственности за неудачи»; «Люди считают, что успех складывается из их личных качеств и способностей, а неудачи – результат стечения экстремальных обстоятельств вроде неадекватных требований или неправильных инструкций»[35]. Среднестатистический опрошенный заявил, что среднестатистический американец куда более подвержен этим ложным убеждениям, чем он сам[36]. Как сказал об этом исследовании Курзбан: «Мы считаем, что мы лучше других уже потому, что не считаем себя лучше других»[37].

Наша память устроена так, чтобы подпитывать и укреплять подобные ложные убеждения. Да, некоторые болезненные события хорошо отпечатываются в нашей памяти (возможно, для того, чтобы ошибки, которые к ним привели, больше не повторились), но в целом мы склонны лучше помнить хорошее, причем в куда больших подробностях – как будто для того, чтобы рассказывать о них другим. Если же события нас не затрагивают, то неважно, хорошими они были или плохими, мы будем помнить их одинаково.

Более того, когда мы рассказываем кому-то о своем опыте, сам факт рассказа меняет наши воспоминания. То есть мы каждый раз немного меняем свою историю – опускаем неудобные факты, преувеличиваем выгодные – и в конечном итоге можем поверить в ее новую версию. А значит, нам будет гораздо легче убедить в ней других.

Конечно, у людей далеко не всегда завышенные представления о самих себе. Существует ведь и низкая самооценка – и есть даже объяснения, спорные, но убедительные, почему по Дарвину в ней тоже есть определенный смысл[38]. Есть и другие различия между людьми, влияющие на то, какие истории они рассказывают о себе и во что именно верят. Существует исследование, в ходе которого ярко выраженные экстраверты и люди с высокой степенью эмоциональной неустойчивости вели дневники, день за днем описывая свои чувства. Позднее оказалось, что экстраверты вспомнили больше позитивных событий, чем было на самом деле, в то время как эмоционально неустойчивые описали больше негативного опыта, чем пережили[39]. То есть преувеличение своих достоинств для нашего вида – норма, но не непреложный закон. Заметьте, впрочем, что и те и другие испытуемые ошибались; конкретные свойства их личностей подтолкнули их к разным иллюзиям. Но в обоих случаях – именно к иллюзиям.

Истории, которые мы рассказываем о себе, меняются и от культуры к культуре. В каких-то случаях азиаты в среднем менее склонны к преувеличению своих положительных качеств, чем европейцы. В других – в частности в том, что касается «коллективистских добродетелей», например лояльности, – они, наоборот, опережают европейцев по части самовосхваления. Однако в целом это общечеловеческое свойство, особенно когда дело касается таких добродетелей, как честность. В среднем люди считают, что их моральный облик лучше того самого «среднего»[40]. Именно из-за этого нашего лицемерия с самим собой разгораются любые конфликты, хоть мелкие ссоры, хоть войны.

Так что можно говорить о том, что все мы находимся во власти по меньшей мере двух иллюзий. Одна из них – о природе нашего сознания, которое якобы отвечает за наше поведение, что далеко не всегда соответствует истине. Другая – о том, какими талантливыми и честными людьми мы являемся. Эти два неверных убеждения можно назвать иллюзией о нашей сути и иллюзией о нашей сущности. Работают они в паре.

Первая иллюзия помогает нам убедить мир в том, что мы последовательны и держим все под контролем; у наших поступков есть причины, и причины эти осмысленны. Хорошо мы себя ведем или плохо с точки зрения окружающих – за то и другое отвечает некое внутреннее «я», и благодарить или винить нужно именно его. Вторая иллюзия помогает убедить мир в том, что нас надо именно благодарить, что мы достойны доверия. Мы более этичны, чем среднестатистический человек, и мы более продуктивны, чем обычный член команды. Мы – помните это слово? – «бенеффективны».

Другими словами, сознание – это та самая область мозга, которая отвечает за наш PR в окружающем мире. Антрополог Джером Баркоу писал: «Можно предположить, что сознание зародилось как механизм, ответственный за создание впечатления в глазах окружающих (а не механизм принятия решений, как утверждают житейские психологи)»[41]. Я бы лишь добавил, что само существование житейской психологии, возможно, тоже часть эволюционного процесса – ведь, чтобы произвести впечатление эффективных, сильных людей, мы должны верить в свое «я».

Множественность разума

Если сознание не управляет нашим поведением, то кто вообще им управляет? Как принимаются решения? В психологии, особенно эволюционной, все чаще звучат слова о том, что наша психика – структура модульная. То есть разум состоит из множества модулей с разными зонами ответственности; эти модули оценивают ситуации и реагируют на них, а наше поведение определяется тем, как они взаимодействуют между собой. Причем большую часть этих взаимодействий мы не осознаем.

Модульная модель психики – теория хоть и новая, еще недостаточно разработанная, но многообещающая. Начнем с того, что в контексте эволюции она выглядит вполне логично – психика формировалась постепенно, и по мере того, как наш вид сталкивался с новыми испытаниями, к ней добавлялись новые «кирпичики». Как мы увидим позже, эта модель также помогает осознать механизм некоторых тяжелейших внутренних конфликтов – например, когда человек пытается решить, стоит ли изменять партнеру, пробовать тяжелые наркотики или есть еще один пончик с сахарной пудрой. Для нас, пожалуй, самое важное заключается в том, что модульная модель помогает понять слова буддистских наставников о том, что «мысли думают себя сами», и осознать, что принятие этого факта может вести к освобождению.

Но у модульной модели есть и один большой недостаток – ее название. Слово «модуль» прямо напрашивается, чтобы его поняли неправильно, поэтом у, прежде чем мы начнем разбираться с модульной психикой, давайте все хорошенько проясним. Вам в помощь я составил список, включающий в себя три неправильных понимания «модульной психики». Итак, как же НЕ нужно понимать эти слова?

1. Модули не являются некими физическими областями мозга. Нельзя показать на некую группу нейронов и сказать – вот модуль, который помогает мне определить, что люди на самом деле думают, по их словам, жестам и мимике. Сам модуль, по мнению психологов, существует – это так называемая «теория разума»[42] (некоторые ученые связывают аутизм с проблемами именно в этом модуле). Но при попытке найти его на снимках становится ясно, что никакой конкретной дислокации у этого модуля нет, он опирается то на одну, то на другую область мозга.

2. Не стоит сравнивать модули с лезвиями швейцарского ножа или набором приложений на смартфоне. Мне пришлось преодолеть некоторые внутренние сомнения, чтобы написать это, потому что зачастую именно такие сравнения используют сторонники модульной теории. Вот только у лезвий и приложений нет такого спектра взаимодействий и такого влияния друг на друга, как у разных модулей. Например, некоторые психологи спорят о существовании «детектора лжи», модуля, помогающего понять, кому можно верить. Этот модуль, скорее всего, опирается на «теорию разума», но не полностью, периодически захватывая и другие части мозга. Например, он может взаимодействовать с неким модулем, присваивающим другим людям отрицательные и положительные оценки в зависимости от того, проходят они тест «детектора лжи» или нет.

Более того, лжецы и обманщики тоже бывают разные, например нечестные продавцы подержанных машин и неверные сексуальные партнеры. Разве может один модуль справиться с такими далекими друг от друга категориями? Скорее всего, их несколько, и поля их деятельности пересекаются; все они помогают оценить способность человека врать в глаза, не краснея. Но пересечение это неполное, потому что мотивационная система, заставляющая «детекторы лжи» работать, в подобных случаях отличается. Не ревность же заставит меня держать ухо востро с продавцом подержанных машин. И если я решу, что доверять ему не стоит, то я не стану изображать Отелло. (Правда, если продавцу все-таки удастся впарить мне машину, которая заглохнет после покупки, возможно, я все равно захочу его придушить.)

В общем, разделение труда и граница между модулями, а также их взаимодействие организованы куда более сложно, чем предполагает само слово «модули». Поэтому, если вам больше нравятся термины «система» или «сеть», используйте любой из них.

3. Модули не похожи на отделы в структуре компании. Может быть, это очевидно – с учетом того, что я только что расписывал, как гибко модули взаимодействуют между собой и как поля их деятельности пересекаются. Особенно в свете того, что у нашего разума нет «большого начальника». В любом случае нелишне вновь упомянуть, что деятельность мозга не слишком похожа на идеальную работу корпоративной машины. Модули психики часто работают вразнобой. Да, порой они действуют сообща, но порой и весьма жестоко конкурируют друг с другом. Кто-то однажды нарисовал серию шутливых организационных диаграмм, изображающих структуры разных компаний, – Microsoft, известная подковерными интригами, была нарисована в виде круга людей, стреляющих друг в друга.

Наш ум сам по себе, конечно, не настолько разобщен внутренней борьбой. Однако положение дел часто близко к этой картинке не меньше, чем к официальной структуре Microscoft. Газзанига, первопроходец в исследованиях расщепленного мозга, писал: «Хотя внутри разных модулей происходят иерархические процессы обработки информации, похоже, у самих модулей нет никакой иерархии. Они не подчиняются таинственному главному управлению – это открытая самоорганизующаяся система»[43].

Последнее предложение звучит немного противоречиво – ведь «открытость» и «самоорганизация» совсем не синонимы. С другой стороны, применять их к психике одновременно вовсе необязательно. Иногда наш ум больше похож на балаган, а в другое время – куда более организован, словно все хаотическое само собой упорядочилось. Более того, и само ощущение организованности иногда может быть ложным. Хаос генерируется подсознательно и порой подсознательно же упорядочивается сам по себе. «Какое бы понятие вам ни случилось сознавать в данный момент, оно то самое, которое всплывает на поверхность, становится доминирующим, – пишет Газзанига. – В вашем мозге идет жесткая конкуренция между разными системами, которые соревнуются за право выйти на поверхность, чтобы завоевать приз – стать осознаваемой»[44].

Когда Газзанига говорит о «жесткой конкуренции» в вашей голове, он имеет в виду не просто очевидный внутренний конфликт а-ля «доктор Джекилл и мистер Хайд», происходящей между той вашей частью, что хочет съесть пончик (или даже украсть его!), и той, что противостоит этому желанию. На самом деле в подобных ситуациях конфликт часто сам является частью сознания. В более поздних главах мы подробнее разберем подобную борьбу модулей, когда я буду рассказывать о том, что вы привыкли называть самоконтролем.

Газзанига говорит о борьбе, которая часто происходит на бессознательном уровне либо на самой границе сознания. Вещи, на которые я обращаю внимание, истории, которые я рассказываю о себе, – все это результаты выбора, и на самом деле выбор делает вовсе не то осознанное «я», которое мы привыкли считать своей личностью.

Еще немного, и вы задумаетесь, достойно ли вообще называться личностью то, что вы привыкли так называть! Курзбан писал: «В конце концов, если это правда и наш мозг состоит из множества крошечных модулей с миллионом самых разных функций и лишь малое число из них осознанно, у нас может вовсе не быть причин считать какие-то из них „собой“, „действительно собой“ или же „своей личностью“, да и, в сущности, вообще чем-то особенным»[45]. Когда Курзбан писал об этом в книге «Почему все (остальные) лицемерят: эволюция и модульная психика», он был незнаком с буддистской концепцией безличности, сформулированной на две с лишним тысячи лет раньше. Он пришел к тем же выводам научным путем.

Я поспорил бы с утверждением Курзбана о том, что в сознании нет ничего особенного. Сознательный разум особенный уже тем, что сознает себя. А значит, он чувствует удовольствие и боль, радость и грусть. Способность к чувствам и субъективным переживаниям – именно то, что придает жизни смысл, а вопросам морали – значимость. Представьте себе планету, населенную роботами, похожими на людей, но совершенно бесчувственными. Вызывает ли у вас инстинктивное содрогание мысль о том, чтобы уничтожить таких роботов? Или радуется ли ваша душа при мысли наделать их побольше?

При этом сознание – осознанная «личность» – является особенным совсем не в том смысле, в каком мы обычном о нем думаем. Оно контролирует куда меньше, чем мы привыкли считать. Оно куда меньше похоже на президента и куда больше – на спикера палаты представителей, который руководит голосованием и объявляет его результат, но не принимает решения.

Конечно, спикер может повлиять на голосование и подтолкнуть кого-то к определенным решениям. Вероятно, и у сознания есть подобные возможности. Поэтому попробуйте воспринимать медитацию как способ их расширить, чтобы превратить сознание из спикера в президента. Для этого не помешает разобраться, как именно мозг определяет, какой модуль будет «за главного» здесь и сейчас. Об этом мы и поговорим в следующей главе.

Глава 7

Как модули психики управляют вашей жизнью

На первом курсе колледжа я узнал, что у меня есть меж-временная функция полезности. Нет, это не болезнь; и это есть у всех. Грубо говоря, это уравнение, описывающее вашу готовность отложить вознаграждение – то есть отказаться от чего-то приятного сейчас, чтобы потом получить больше.

Так, например, я мог бы сегодня отказаться от зарплаты в сто долларов, если бы точно знал, что через год получу сто двадцать пять. А вот мой друг, чья межвременная функция полезности настроена иначе, согласился бы потерпеть без ста долларов сейчас, только если бы через год ему дали целых сто пятьдесят.

Это свойство еще называют «временное дисконтирование», или «временное предпочтение». Люди склонны предпочитать потребление сейчас потреблению в будущем – согласитесь, получить сто долларов через год вовсе не так заманчиво, как получить их сегодня. Как видно в примере выше, у моего друга тут ставки покруче, чем у меня.

В общем, из лекций по экономике я вынес следующее: как бы ни была настроена моя межвременная функция полезности, как бы ни работало временное предпочтение, и завтра, и на следующей неделе, и в следующем месяце, и даже через год оно будет работать точно так же. Это неизменное свойство моей психики, оно всегда было и всегда будет таким, какое есть.

Думаю, Будда не согласился бы с этим. Он ведь в принципе весьма скептически относился к неизменности, особенно в отношении человеческих качеств. Будь он моим однокурсником, наверняка встал бы посреди лекции по экономике и спросил: «Что вы думаете об этом, о монахи? Умственные построения постоянны или не постоянны?»

На самом деле Будда, может быть, и не стал бы вот так прерывать лекцию. Но, согласно буддистским текстам, однажды он действительно задал этот вопрос – во время одной из проповедей о бессамости. Это описано в той первой и самой известной сутре, о которой мы говорили в пятой главе. В ней и в последующей главах я сделал упор на той части проповеди, где говорилось, что мы не контролируем свои «пять совокупностей», не распоряжаемся ими единовластно, как царь распоряжается в своих владениях.

Другой важной части проповеди о бессамости – той, где говорилось о переменчивости и непостоянстве, – я коснулся лишь вскользь. Когда Будда спросил монахов, постоянны ли умственные построения, он получил ожидаемый ответ: «Непостоянны, о почтенный».

Будда, впрочем, на этом не остановился и спросил, можно ли говорить о непостоянных вещах, что «это мое, это я, это моя самость»? Ответ был вновь: «Действительно, нельзя, почтенный».

Подобным образом Будда прошелся и по остальным четырем совокупностям. И каждый раз настаивал, что нечто изменчивое нельзя считать частью самости. Вот только почему, не объяснял[12]. И, чтобы разобраться в этом, пришлось бы углубиться в систему представлений о самости, существовавшую в эпоху Будды. Но, даже если оставить в стороне понятийный контекст, нельзя не согласиться, что в его словах есть логика: мы и правда привыкли считать свою личность, свое внутреннее, настоящее «я» чем-то неизменным, чем-то таким, что остается с человеком, пока он превращается из ребенка во взрослого и далее в старика.

На самом деле мы, конечно, меняемся. И не только в смысле взросления – мы меняемся постоянно, ежеминутно. И зачастую именно то, что кажется неизменным, более всего подвержено изменениям.

Давайте вернемся к межвременной функции полезности. Психологи обнаружили, что, если показывать мужчинам фотографии привлекательных женщин, настройки их временного предпочтения изменяются[46].

Мужчины предпочитают наличные прямо сейчас (да, исследователи предлагали им настоящие деньги), хотя, если бы они согласились подождать, получили бы больше.

Но почему отношение к деньгам вдруг меняется после просмотра фотографий? Скоро узнаем. Вот вам подсказка – модули психики из предыдущей главы имеют к этому непосредственное отношение. Работа этих модулей в более широком смысле может быть описана как та самая психологическая изменчивость и непостоянство, которые в рамках буддистской философии ставят под сомнение само существование личности. Такой подход помогает понять главный парадокс буддистских практик: приняв то, что вы ничего не контролируете и в каком-то смысле даже не существуете, вы – ну, или не совсем вы, но нечто вроде – получаете доступ к управлению.

Эксперименты с временным предпочтением относятся к тем психологическим опытам, где ученые манипулируют сознанием испытуемых и отслеживают изменения в их поведении. В результате, как правило, нечто, считавшееся неизменной чертой характера, оказывается очень даже изменчивым.

Вот, к примеру: следуете ли вы за толпой или предпочитаете нехоженые тропы? Правильный ответ – зависит от обстоятельств! В журнале Journal of Marketing Research[47] были опубликованы результаты эксперимента, посвященного рекламе. В нем рекламодателям предлагалось увеличить продажи, помещая материалы в определенный контекст. Исследователи показывали двум группам испытуемых отрывки из разных фильмов, одним – из триллера «Сияние», другим – из мелодрамы «Перед рассветом». После этого каждой группе представили рекламные ролики музея искусств. В первом звучал слоган «Миллион посетителей каждый год», во втором – «Выйди из толпы».

Те, кому показали отрывки из «Сияния», проявили больше интереса к походу в музей после просмотра первого ролика – потому что страх заставляет нас искать убежища в толпе. Те же, кому показывали кадры из «Перед рассветом», наоборот, предпочли второе видео – очевидно, романтическое настроение навевает мысли о более интимной обстановке[48].

Вроде бы невеликое открытие – мы все знаем, что ведем себя по-разному в зависимости от настроения, что же тут удивительного? Однако авторы эксперимента полагают, что это явление следует описывать не в терминах «настроения». Дуглас Кенрик и Владас Гришкевичус, психологи, участвовавшие в этом исследовании, считают, что у каждого из нас есть множество «субличностей» – или модулей, как еще называет их Кенрик. В конкретном примере впечатления от фильма заставляли выходить на первый план ту или иную субличность. Романтическая картина включала «модуль отношений», а триллер передавал контроль «модулю самозащиты».

Думаю, Будде понравилось бы такое объяснение. Описывая ситуацию по-другому – мол, наше «я» действует по-разному в зависимости от настроения, – мы рискнули бы услышать от него справедливый вопрос: если ваши предпочтения меняются ежесекундно, то о каком неизменном «я» можно говорить? Разве, прикрываясь сменой настроения, вы не пытаетесь скрыть тот факт, что «вы» сегодня и «вы» завтра – разные люди?

Об этом можно спорить целый день. Но важно отметить, что за последние два десятка лет немало психологов сошлись во мнениях с Кенриком и Гришкевичусом, а также с Курзбаном и Газзанигой, упомянутыми в предыдущей главе: модульная модель очень хорошо подходит для описания работы психики. С этой точки зрения, если вы сконструируете робота с мозгом, аналогичным человеческому, и попросите специалистов по информатике описать его работу, они скажут, что мозг робота состоит из множества модулей, которые частично пересекаются или существуют один в другом. А какой именно модуль управляет действиями робота в каждый конкретный момент, определяется внешними условиями. И при этом они затруднятся показать на какую-то часть конструкции и сказать: а вот это вот и есть сам робот!

Получается, самое близкое к том у, что можно называть нашим «я», – это алгоритм, определяющий, какие модули при каких обстоятельствах контролируют наше поведение. Но это отнюдь не «сознательное я», не «внутренний управляющий», ведь мы не решаем сознательно, быть нам романтичными или держаться настороже. Испытуемые из описанных выше экспериментов наверняка очень удивились, узнав, что просмотр фильмов определял их реакцию на рекламу, а фотографии женщин заставляли иначе относиться к деньгам.

Но если пульт, переключающий наши каналы в поисках нужного модуля, – это не сознание, то что? На самом деле активация модулей тесно связана с чувствами. «Сияние» пугает вас, и этот испуг, похоже, играет немалую роль в активации модуля самозащиты, заставляющего искать убежища в толпе. «Перед рассветом» включает романтические чувства, и те в свою очередь подгружают модуль отношений и стремление к приватности.

Предположение, что модули переключаются чувствами, проливает новый свет на связь между двумя фундаментальными основами буддизма: идеей непривязанности к чувствам и идеей безличности. Раньше мы видели эту связь только так: отпуская чувство через его осознанное созерцание, вы прощаетесь с частью того, что раньше считали своей личностью, своим «я», как будто сбрасываете шелуху, оставляя только ядрышко. А теперь получается, что чувства – не столько «шелуха» личности, сколько ее ядро, ведь именно чувства делают то, что вы привыкли приписывать своему «я»: командуют вами. Чувства определяют, какой модуль будет контролировать происходящее, а модули в свою очередь определяют ваше поведение. При таком подходе гораздо понятнее становится мысль о том, что, отказываясь от чувств, мы приближаемся к той точке, в которой личность для нас просто не будет существовать.

Ревность – тиран ума

Иногда связь между чувством и модулем настолько сильна, что ее ни с чем не перепутаешь: чувство само себе очень мощное, а модуль, вызываемый им, заметно меняет наше поведение. Рассмотрим, например, анализ ревности в работах Леды Космидес и Джона Туби. В 80-е и 90-е они внесли немалый вклад в основы эволюционной психологии, а кроме того, одними из первых среди влиятельных ученых выступили в защиту модульной модели психики. Развивая эту теорию, Космидес и Туби пришли к вопросу о взаимосвязи модулей и эмоций. По их мнению, предназначение эмоций, их роль, заключается в том, чтобы активировать и координировать те функции модулей, которые соответствуют текущим обстоятельствам с точки зрения естественного отбора. То есть не те модули, которые были бы наиболее подходящими с моральной точки зрения, и не те, что принесут пользу или выгоду своему обладателю, – а те, что помогали нашим предкам распространять гены. И в качестве примера взаимодействия чувств и модулей Туби и Космидес взяли ревность[49].

Эмоция сексуальной ревности представляет собой организованный режим работы мозга, при котором включаются особые программы, настраивающие все психологические механизмы на то, чтобы разобраться с ситуацией неверности партнера. Физиологически организм готовится к применению силы. Возникает цель сдержать, ранить или убить соперника; наказать, удержать или бросить партнера. Появляется желание повысить свою привлекательность в глазах других партнеров. Память активируется для повторного анализа прошлого, и уверенные оценки событий сменяются сомнениями. Общая оценка надежности и честности представителей противоположного пола (или даже всех окружающих) может снизиться. Могут также запуститься внутренние программы, связанные с чувством стыда, для анализа и поиска ситуаций, в которых конкретный индивидуум может публично продемонстрировать акты насилия или наказания, чтобы противодействовать воображаемому или реальному социальному восприятию слабости. И так далее.

Ничего себе, сколько всего! Взгляды, ценности, доминанты так сильно меняются, что впору говорить о том, что контроль над разумом захватила практически новая личность. В XVII веке Джон Драйден написал поэму под названием «Ревность – тиран ума», и придумать более верное определение сложно. Ревность, по крайней мере на время, захватывает полную власть над вашей психикой. Любой, у кого случался приступ ревности, подтвердит, что в такие моменты за поведение человека отвечает кто угодно, только не его обычное «я».

Ревность – настолько мощное чувство, что даже непонятно, как ему сопротивляться. Но вообще, сопротивление – не самая верная стратегия для борьбы с ней. Гораздо лучше будет, почувствовав зарождение этого чувства, начать осознанно его созерцать – это поможет выйти из-под влияния ревности, так и не привязавшись к ней всерьез. А если вы не привяжетесь к чувству – или, как сказал бы Будда, не вовлечетесь в него, – то модуль ревности, скорее всего, не активируется. Созерцание чувств без привязки к ним позволяет не допускать к управлению определенные модули. Да, конечно, сказать-то проще, чем сделать…

Если вам все же удастся отстраниться от ревности, это не означает, что вы останетесь беспомощным в ситуации, когда вам изменяют. Это не помешает вам осознать факт неверности вашего партнера и решить, стоит ли продолжать отношения. Больше того, не поддавшись ревности, вы сможете разобраться, была ли вообще измена и как теперь с этим быть, и при любом раскладе, скорее всего, никого не убьете.

Повторюсь, ревность – очень яркий пример того, как модуль захватывает контроль над психикой. Если человек швыряется вещами и кричит, будьте уверены – у него в голове сменился совет директоров. И даже когда ревность не заставляет вас беситься со злости, она вынуждает снова и снова прокручивать в голове одни и те же мысли.

Но и другие эмоции, не настолько сильные и с менее очевидными внешними проявлениями, могут исподволь, понемногу менять нас изнутри. Давайте вернемся к эксперименту, в котором просмотр мелодрамы отвратил зрителей от взаимодействия с толпой. Сама по себе эта реакция вроде бы несильно меняет человека, но, как вы помните, «само по себе» ничего не происходит – это всего лишь одно из изменений, спровоцированных активацией модуля, который Кенрик и Гришкевичус определяли как «субличность, отвечающую за создание отношений с новым партнером».

И это заставляет вспомнить о межвременной функции полезности – в частности, о том, что у мужчин при взгляде на привлекательных женщин резко изменяются временные предпочтения. Почему же это происходит? Снова работает гипотетический «модуль отношений»?

Марго Уилсон и Мартин Дейли, проводившие это исследование, были пионерами эволюционной психологии наравне с Туби и Космидес. На эксперимент их вдохновили размышления об истории нашего биологического вида. Есть все основания полагать, что в ходе эволюции мужчины с лучшим доступом к ресурсам (например, к еде) и с более высоким социальным статусом сильнее привлекали партнерш. Поэтому, если модуль отношений существует, то, вероятнее всего, работает он по такому алгоритму: мужчина, увидев возможность ухаживаний в ближней перспективе, предпочтет доступ к ресурсам прямо сейчас, даже если придется пожертвовать выгодой в будущем. Ему нужны ресурсы – а в современном мире это деньги – немедленно.

Конечно, в ходе этого эксперимента мужчины всего лишь смотрели на изображения женщин, без шансов познакомиться. Но в древние времена фотографий не существовало, и, если мужчина видел женщин у, это означало, что она рядом. Поэтому участников эксперимента оказалось легко обмануть реалистичными изображениями, несмотря на то, что на сознательном уровне все они знали, что женщины на фото недоступны. Так что, помимо прочего, этот эксперимент напоминает нам, что модули не просто активируются без участия сознания – мы даже не подозреваем о механизме их активации, сформировавшемся в ходе эволюции.

Временное предпочтение – не единственное психологическое свойство, которое при активации режима отношений может оказаться куда более переменчивым, чем мы привыкли думать. Принято считать, что карьерные устремления человека, пусть и меняются время от времени, в целом достаточно постоянны. На самом деле это не так. В одном исследовании психологи попросили мужчин ответить на вопросы анкеты, касающиеся их карьерных амбиций. Часть участников находилась в одной комнате с женщинами, которые тоже заполняли анкеты, другая – в помещении, где были только мужчины. Те, кто был в одной комнате с женщинами, оказались более склонны считать повышение благосостояния важной целью[50].

Возможно, на самом деле в их устремлениях ничего не изменилось. Может быть, модуль отношений не менял долгосрочные планы, а просто активировал на короткое время подмодуль «саморекламы». Другими словами, присутствие женщин, возможно, настраивает психику гетеросексуального мужчины на то, чтобы поразить их смелыми планами на процветание в будущем. При этом неважно, насколько эти планы реалистичны и надолго ли хватит подобной смелости. Но если так, то за подобной стратегической логикой стоит отнюдь не сознание. В конце концов, мужчины описывали свои смелые планы лишь в анкете, и сидевшие рядом женщины не могли прочитать их ответы.

Вывод тот же, что и из экспериментов с расщепленным мозгом: человек придумает, как объяснить свои поступки и сам поверит в эту историю, если ему это выгодно (на самом деле или в эволюционном смысле). Вот только речь не о пациентах с расщепленным мозгом, а об обычных людях, чьими поступками управляет нормальная психика. Точнее, некая ее подсистема, которая захватила управление в данный момент.

Итак, мы выяснили, что, когда человек видит возможность завязать отношения, в его внутреннем мире происходят перемены: он начинает избегать толп, выбирая более уединенное окружение, и отдавать предпочтение более быстрому вознаграждению, пусть даже в ущерб его размеру, а его карьерные ожидания, пусть и на короткий период, становятся более меркантильными[13]. Конечно, в «режиме отношений» с человеком могут произойти и другие изменения помимо этих. Но мысль о том, что при появлении поблизости привлекательной особы нашим поведением начинает руководить специальный модуль – или субличность, как говорят Кенрик и Гришкевичус, – уже кажется чрезвычайно интригующей.

Беспорядочные модули

Однако не стоит, увлекшись метафорой модулей, забывать о том, насколько запутанно на самом деле устроен наш мозг. Вот Кенрик и Гришкевичус, похоже, слишком увлеклись – они даже выделяют семь четких «субличностей» с конкретными задачами: самозащита, привлечение партнера, удержание партнера, поддержание связей (дружба и тому подобно е), забота о потомстве, поддержание социального статуса и защита от болезней. У подобной классификации есть и свои достоинства. Безусловно, в ходе формирования психики естественный отбор уделил этим семи функциям большое внимание. Тем не менее, глядя на этот список, не будем забывать о том, что провести четкие границы между модулями невозможно.

Например, поведение мужчин из упомянутого эксперимента с анкетой о карьере можно расценить не только как попытку привлечь партнерш у, но и как попытку возвысить свой статус в ее глазах – и глазах всех окружающих. Получается, у модуля отношений есть некий подмодуль «социального статуса»? Или все-таки модуль отношений просто «одалживает» некоторые функции у другого, отдельного модуля, который, по мысли Кенрика и Гришкевичуса, отвечает за поддержание социального статуса? Вот поэтому я и не советовал вам сравнивать психику со швейцарским ножом или смартфоном.

Переключение между модулями к тому же может происходить куда более незаметно, чем переход от одного приложения на телефоне к другому. Для активации «режима отношений» достаточно чувства куда менее мощного, чем ревность, это даже не обязательно должна быть любовь или вожделение, достаточно легкого интереса. А после перехода в этот режим психические процессы протекают куда менее бурно, чем в случае с ревностью. И тем не менее это конкретное состояние, в которое наша психика переходит под действием чувства.

Если теперь модульная модель вам кажется излишним упрощением, можете дальше вместо «контролирующий модуль» подставлять слова «состояние психики». В любом случае не забывайте о двух важных вещах. Во-первых, «я» не выбирает, в какое состояние войти, напротив, состояние психики вызывается чувством, а сознательное «я», пусть в некоторых случаях и имеет доступ к этому чувству, может даже не заметить, что состояние психики изменилось. Ну и кто тут после этого генеральный директор?.. Во-вторых, теперь вы понимаете, почему Будда настаивал, что отдельные части разума непостоянны, и упирал на их переменчивость, доказывая отсутствие у человека «я». Если самость, личность – это что-то неизменное, то где же она находится, пока состояния психики перетекают одно в другое?

И в самом деле, если во всем этом потоке и есть нечто, не меняющееся со временем, одинаковое в любых обстоятельствах, то только иллюзия. Иллюзия о том, что есть какой-то директор разума, что у человека в голове имеется некий царь и этот царь – наше «я», наше сознание. В прошлой главе мы увидели, что у этой иллюзии есть эволюционный смысл – именно «я» говорит, общается с миром, получает доступ к информации, которой нужно поделиться с окружающими. Например, о том, что есть вот такая управляющая личность, очень эффективная и сильная! А в этой главе стало ясно, что помимо этой устойчивой иллюзии сознание находится под действием и других, преходящих, – например, о карьерных устремлениях. Которые, в свою очередь, зависят от того, какой модуль активируется под действием чувств – и какой информацией этот модуль захочет поделиться с миром.

Может показаться, что в подобных иллюзиях нет ничего страшного. Если мужчины и женщины поддаются иллюзиям о самих себе, чтобы впечатлить друг друга, что же в этом плохого? Допустим, и правда ничего. Некоторые иллюзии безобидны, другие и вовсе выгодны. Я не уговариваю вас отказаться от них. По большому счету, моя философия – живи сам и дай жить другим. Если вы счастливы в Матрице – на здоровье!

Кроме, пожалуй, тех случаев, когда ваши иллюзии причиняют вред окружающим или подпитывают мировые проблемы. А такое случается. Например, режим самозащиты – это не только стремление затеряться в толпе. В одном исследовании мужчинам сначала показали отрывок из триллера «Молчание ягнят», а потом – фотографии представителей разных этнических групп. И эти испытуемые посчитали выражения лиц на снимках намного более агрессивными, чем те, кого фильм смотреть не заставляли[51].

Конечно, можно представить себе ситуацию, когда такая иллюзия – преувеличение угрозы – будет полезна. Когда идешь по незнакомому району, и впрямь лучше быть настороже. Вот только эта склонность преувеличивать опасность со стороны незнакомцев определенного вида может помешать вам подружиться с представителями другой этнической группы. И бывает, что последствия этого эффекта куда серьезнее, чем у прогулки по незнакомому району: политики часто используют эту особенность психики, чтобы заставить нас чрезмерно бурно реагировать на возможные угрозы. В конечном итоге это приводит к войнам и нетерпимости.

Что касается модуля отношений, он не только подбивает нас сбежать от толпы и найти уединенное кафе – он дирижирует беседой, которая в этом кафе состоится. Например, из-за него мы можем говорить нелестные вещи о наших возможных соперниках за внимание человека, сидящего напротив. Причем к правде эти слова будут не ближе, чем наши похвалы самим себе. Но мы и сами начинаем верить в «черный пиар», который создаем соперникам[52].

Будда, похоже, очень ясно видел, как это происходит. Ему приписывают следующие слова: «В суждениях о видимом и слышимом, о добродетелях и делах благочестия, о мыслях и учениях других людей они, смотря на других с презрением и будто обрадовавшись тому решению, упрямо установились на своем понимании, говоря: „Наши противники – все глупцы и невежды“»[53].

И что же нам делать со всем этим? Если власть над нами постоянно захватывают то один, то другой модуль, каждый – со своей собственной иллюзией, то как мы можем что-то в этой ситуации изменить? Сложный вопрос. Но по крайней мере теперь мы знаем, что ключ к управлению надо искать в чувствах. В третьей главе мы уже касались связи между иллюзиями и чувствами, когда я говорил о том, что некоторые чувства в том или ином смысле «ложные» и, чтобы прозреть, надо отстраниться от них. Еще больше аргументов в пользу того, чтобы не поддаваться чувствам, появится, когда вы осознаете, что их связь с иллюзиями гораздо глубже: чувства не просто навевают мимолетные иллюзии, они могут влиять на образ мышления в целом и на какое-то время изменять наше восприятие и склонности – к добру или худу.

В этом вопросе буддистская мысль и современная психология сходятся: у человека нет никакого единого «я», никакого директора, управляющего его психикой. Напротив, можно говорить о наборе разных «я», которые по очереди захватывают власть над нами. И если эти «я» берут нас под контроль через чувства, то можно повлиять на происходящее, изменив роль чувств в нашей повседневной жизни. Лучшего способа, чем медитация осознанности, я для этого не знаю.

Глава 8

Как мысли думают сами себя

Вы когда-нибудь слышали поговорку о медитации дзадзэн, тибетской медитации и медитации випассаны? Вряд ли. В ней нашли отражение различия между тремя буддистскими созерцательными традициями – випассаной с ее сосредоточением на осознанности, тибетской, фокусирующей ум на зрительных образах, и дзадзэн, которая порой включает в себя размышление над загадочными коанами. Звучит поговорка так: «Дзадзэн – для поэтов, тибетская медитация – для художников, а випассана – для психологов».

Конечно, в этом шутливом высказывании различия между школами сильно преувеличены, но в нем есть доля правды: основа випассаны, медитация осознанности, – отличный способ изучения человеческой психики. По крайней мере вашей собственной психики. Вы садитесь, ждете, пока уляжется «пыль» ваших мыслей – и наблюдаете за тем, как работает ваш разум.

Строго говоря, психологи, конечно, занимаются не этим. Психология, как и все науки, по определению собирает данные и ставит эксперименты, чтобы представить результаты наблюдений и выводы на всеобщее обозрение. А то, что откроется вам в ходе наблюдений за работой своего разума, никто, кроме вас, увидеть не сможет. То есть назвать эти данные научными нельзя, и, медитируя, вы не превращаетесь в психолога-исследователя. Если после долгой практики медитаций вы провозгласите, что «я» не существует, это не будет считаться научным доказательством того, что «я» действительно не существует.

Нет, если и можно говорить о связи между наукой и медитацией, то она работает в обратном направлении: нельзя подтвердить теорию медитативным созерцанием своего разума, но можно использовать ее, чтобы подтвердить выводы, сделанные по итогам этого созерцания. Если во время медитации вы заметите некие закономерности или механизмы психики, уже описанные в достоверных научных источниках, у вас будет больше причин верить в то, что подобная практика помогает лучше понять, как работает ваш собственный разум.

Возьмем, например, модульную модель психики – у нее есть веское научное обоснование. Поэтом у, если модульная модель точно описывает психику, а медитация випассана, медитация прозрения, дает нам возможность увидеть нечто новое в работе психики, то есть надежда, что она поможет и рассмотреть, как именно работают модули.

Я уверен в этом – мне кажется, что модульная модель психики проливает новый свет на опыт многих людей, полученный в ходе в медитации осознанности. И я сейчас говорю не только об ошеломляющих озарениях после долгих месяцев упорной медитации, вроде осознания того, что «я» не существует, но и о простых шагах по дороге медитации, которые однажды могут привести вас к подобным прорывам.

Один из первых этапов, почти обязательный для начинающих, – это осознание того, что медитировать очень сложно, потому что мысли все время куда-то бредут. Как я уже предполагал, осознать беспокойство своего разума – значит отчасти понять, что Будда имел в виду, когда оспаривал традиционные концепции «я». Если бы нами на самом деле управляло некое «я», наша «личность», разум слышал бы ее команды и фокусировался бы, как ему велено, на дыхании.

Пойдем дальше. Что еще позволяет нам осознать наблюдение за собственным разумом в пассивном режиме? С его помощью мы можем не только предположить, что никакое осознанное «я» не контролирует происходящее, но и пролить свет на то, что же на самом деле его контролирует. И тогда собственный разум предстанет перед нами в виде, поразительно напоминающем ту самую модульную модель.

Чтобы понять, что я имею в виду, сделайте следующее:

• сядьте на подушку;

• попробуйте сосредоточиться на дыхании;

• убедитесь, что сосредоточиться на дыхании не получается (это самый простой шаг);

• отметьте, какого рода мысли мешают вам это сделать.

Темы этих размышлений зависят от вашего возраста и других факторов, но вот наиболее типичные.

1. Фантазия о свидании с привлекательным коллегой противоположного пола и о том, как вы производите на нее или на него впечатление милой или остроумной беседой.

2. Размышления о вашей вчерашней беседе и смысле ее/его слов – действительно ли они значили то, что вы подумали.

3. Размышления о том, как соперник вас тонко высмеял.

4. Быстрая мстительная фантазия о том, как подлая и недостойная натура соперника становится очевидна всем и он/она сгорает от позора.

5. Мечта о том, как вы вернетесь домой и выпьете бутылочку пива, которую точно заслужили после целого дня размышлений о том, как бы унизить соперника.

6. Воспоминания о том, какой восхитительный удар вы сделали по восемнадцатой лунке вчера во время игры в гольф и как восхитились ваши партнеры по игре. Не говоря уже о том вашем остроумном замечании, которое вызвало всеобщий смех.

7. Тревога из-за презентации, с которой вам завтра выступать.

8. Волнение о том, как дела в детском саду у дочки, или чувство вины из-за того, что вчера вы снова не позвонили своей старенькой маме.

9. Раздражение из-за того, что ваш так называемый «друг» не сделал для вас то, что вы практически постоянно делаете для него/нее.

10. Предвкушение ужина с другим другом, на котором можно будет как следует пройтись по поведению первого.

И так далее.

Все темы из этого списка имеют три общих признака. Во-первых, это мысли о прошлом или будущем, не о текущем моменте. А потом у, погружаясь в них, вы не обращаете никакого внимания на то, что в это время происходит в реальности. Во-вторых, все они включают вас. Мы по умолчанию думаем о себе – и это неудивительно, если вспомнить о том, что естественный отбор специально настроил наш мозг заботиться о наших же интересах (по крайней мере об «интересах» в эволюционном смысле). В-третьих, почти все эти мысли включают и других людей. И это тоже не сюрприз, ведь мы, люди, – животные социальные. Получается, что сеть пассивного режима работы мозга значительно совпадает с «теорией разума» – подсистемой мозга, которая думает о том, что думают другие[54].

Есть и четвертый признак, четвертое общее свойство практически всех выделенных нами путей блужданий сознания. Заметили?

Подсказка: о чем были предыдущие две главы? Именно! Модули! Из «здесь и сейчас» ваши мысли могут обратиться к самым разным темам, но все эти темы будут в пределах «компетенции» одного из модулей психики, описанных ранее. Модулей, которые в эволюционном смысле чрезвычайно важны – они помогают привлекать партнеров, удерживать их, повышать ваш статус (например, избавляясь от соперников), заботиться о потомстве, поддерживать дружбу (в том числе убеждаясь, что вас не используют) и многое другое.

Правда, в глаза бросается исключение, мысль под номером пять, единственная, не вписывающаяся в перечисленные модули, – мечты о заслуженном пиве. Эволюция вроде бы не встраивала в нас модуль «распития пива». Но, как и многие другие человеческие способы расслабиться, пиво – это изобретение, обходящее эволюционную логику. Оно действует напрямую на центр удовольствия, который в нормальных условиях активируется, только если мы совершили нечто, помогавшее нашим предкам распространять гены, а эти действия обычно требуют больше усилий, чем пиво.

В своих мысленных блужданиях разум словно идет вдоль полок с наборами модулей и примеряет то один, то другой, периодически меняя их. Но возможно и другое объяснение: разные модули соревнуются за ваше внимание, и когда разум «переходит» от одного модуля к другом у, это означает, что второй накопил достаточно сил, чтобы захватить контроль над вами.

Не буду настаивать на том, чтобы вы приняли тот или иной взгляд на блуждания разума. Пока что мне хотелось бы обратить ваше внимание на два важных момента.

1. Психологи, придерживающиеся модульной модели психики, склоняются ко второй гипотезе – что вы не выбираете модули, а подчиняетесь тому из них, который выиграл «состязание» за ваше сознание, как описывал это Газзанига в высказывании, процитированном в шестой главе.

2. Если вы отправитесь на ретрит по випассане и потихоньку, постепенно научитесь лучше сосредоточиваться на дыхании, то, скорее всего, тоже начнете поддерживать вторую гипотезу: вам станет казаться, что разум не блуждает по своей территории, а попадает в руки то одного захватчика, то другого.

Причем по мере совершенствования в искусстве медитации эти «захваты» превратятся скорее в попытки захвата – мысли будут появляться, но не смогут удерживать ваше внимание надолго, и вы будете вновь сосредоточиваться на дыхании. Им больше не удастся увести вас за собой. Поезд невольных размышлений уйдет со станции, а вы лишь посмотрите ему вслед.

Да уж, последнее предложение звучит так, как будто я овладел этой практикой в совершенстве и только и делаю, что провожаю полные мыслей поезда. На самом деле, конечно, это не так – обычно я все-таки сажусь на поезд, но, когда он отходит от станции и набирает скорость, понимаю, что не хочу на нем ехать, и спрыгиваю.

Меня это немного расстраивает. Мне ведь неплохо удается наблюдать за своими чувствами – я смотрю на них с некоторой долей объективности, так, как я следил бы за актерами, выходящими на сцену. По крайней мере во время медитации – в обычной жизни все немного иначе. Но наблюдать так же отстраненно за своими мыслями мне куда сложнее. Тут можно снова вспомнить слова Газзаниги: то, что вы осознаёте в конкретный момент, – это то, что сейчас доминирует в вашем разуме, мысль, которая «всплыла» на его поверхность. И вот этот момент «всплывания» я и не могу уловить. Поэтом у, если вы хотите получить описание этого процесса из первых рук, вам следует обратиться не ко мне, а к кому-нибудь другому. Например, к Джозефу Голдстейну.

В 1975 году Голдстейн вместе с коллегами, Шэрон Зальцберг и Джеком Корнфилдом, основал «Общество медитации прозрения» (Insight Meditation Society), где я проходил свой первый ретрит в 2003 году. Все они в молодости путешествовали по Азии и изучали випассану, а после, посвятив себя написанию множества трудов и обучению других, стали важными фигурами в западном буддизме. Впервые изданная в 1976 году, книга Голдстейна «Опыт прозрения. Простое практическое руководство к буддийской медитации» дает отличное представление о том, как хорошо он разбирается в этой теме. Однажды я попросил его описать, каково это – наблюдать за своими мыслями с беспристрастностью (или, как предпочитает говорить сам Голдстейн, с непривязанностью).

Каково это – наблюдать за мыслями?

Один из способов, предложенных Голдстейном, звучал так: представляйте себе, что каждая мысль, появляющаяся у вас в голове, исходит от сидящего рядом человека. Как бы вы тогда к ним относились? Он имел в виду, что таким образом вы сможете не идентифицировать себя с мыслями.

– Сама по себе мысль появляется и исчезает, словно звук. Идентификацию с ней добавляем мы, – говорил он.

– То есть во время медитации может появиться ощущение, что мысли появляются, будто голоса, из ниоткуда? – спросил я.

– Да.

– Но вы же их не слышите, ну, в прямом смысле, правда? – уточнил я, потому что это уже попахивало безумием.

– Нет, не слышу.

Мне понравилось, куда повернул наш разговор. Голдстейн, похоже, говорил вот о чем: мы привыкли считать, что мысли исходят из сознания, а на самом деле наоборот – оно их поглощает, после чего мы принимаем их как часть своей сути. Это, в свою очередь, перекликалось с идеей о том, что модули создают мысли вне сознания, а потом каким-то образом помещают их туда. Так что я продолжал расспросы.

– Правильно ли я понимаю: медитируя, мы можем осознать, что убеждение, будто некое внутреннее «я» думает наши мысли, на самом деле заблуждение. Скорее, наоборот – мысли стараются привлечь наше внимание, внимание того самого «я».

– Верно.

– То есть мысли появляются из некой области в нашем теле в нашем мозге?

– Да.

До этого момента все шло хорошо, но дальше я, с точки зрения Голдстейна, перегнул палку:

– Но что бы вы ни считали вместилищем того самого «я», оно на самом деле является лишь пленником мыслей. Мысли стараются добраться до него и захватить…

– Интересно сказано. И в чем-то действительно так и ощущается. Но я бы выразился иначе: мысли появляются сами по себе, а у нашего сознания есть сильнейшая привычка себя с ними идентифицировать. Поэтому не то чтобы они так уж стремились добраться до нас – скорее речь идет об очень сильной привычке к идентификации. Мы жили так всегда, и, чтобы избавиться от этой въевшейся привычки и перестать теряться в собственных мыслях, но при этом продолжать помнить о них, потребуется много практики.

Вот с тем, что наша идентификация с мыслями является привычкой, выработанной за годы жизни, я бы поспорил. Мне кажется, большинство наших основных иллюзий, включая и идею о том, что наше «я» генерирует мысли, на самом деле встроены в нас естественным отбором. Конечно, на них влияет жизненный опыт, но в целом подобное поведение куда ближе к инстинктам, чем к плохим привычкам. Потому-то от него так тяжело отказаться.

Но я отвлекся. По сути-то я с уточнением Голдстейна согласен, я ведь и не имел в виду, что мысли в прямом смысле слова пытаются захватить наше внимание.

На самом деле благодаря модульной модели психики я стал приписывать мыслям даже меньше власти, чем это делают некоторые учителя медитации. Пусть гуру и говорят, что «мысли думают сами себя», строго говоря, мысли думают модули. Или даже модули их создают. И, если какая-то мысль оказывается мощнее, чем мысли, созданные модулями-конкурентами, она попадает в сознание – то есть мы начинаем их думать. При этом понятно, почему во время медитации нам может показаться, что «мысли думают сами себя», – потому что модули работают за пределами сознания. И с точки зрения нашего сознательного «я» мысли действительно появляются из ниоткуда.

Но в главном взгляды учителей медитации и выводы из модульной модели психики сходятся: самосознание не создает мысли, а только получает их. Голдстейн, похоже, куда яснее и объективнее меня наблюдал именно этот процесс получения, то есть момент, когда мысли «всплывают».

Заверив Голдстейна, что я не имел в виду, будто мысли действительно пытаются завладеть нашим вниманием, я спросил у него, не кажутся ли они ему иногда скорее активными, чем пассивными.

– Другими словами, – сказал я, – они играют в нашем сознании некие роли, с которыми приходится считаться. Мы привыкли к такому положению вещей, но на самом деле терпеть его необязательно.

– Так и есть. И мысли становятся куда менее активными, когда мы видим, чем они являются на самом деле. Когда мы не поддаемся им. Это как в кино: на экране разыгрывается увлекательная история, затягивающая нас и заставляющая ощутить самые разные эмоции – возбуждение, страх, любовь… И лишь потом мы понимаем, что это просто пиксели на экране. Все, что казалось нам настоящим, на самом деле иллюзия. Вот и с мыслями так же. Нас захватывает стоящая за ними драматическая история, и мы забываем, насколько они на самом деле несущественны.

Выйдя за рамки этой драмы, начав наблюдать за мыслями со стороны, вы сможете приблизиться к опыту безличности, к моменту, когда «увидите», что нет никакого «я», думающего или делающего что-то еще. К моменту мистического откровения. Но, как вы помните из пятой главы, есть мнение, что учение Будды о «не-я», или бессамости, лучше воспринимать не как метафизическую истин у, а как прагматичную стратегию. Неважно, существует «я» на самом деле или нет, постепенно отказываясь от того, что вы привыкли им считать, вы в конечном итоге сможете смотреть на мир более ясно и станете счастливее.

И какой бы подход вы ни выбрали – путь метафизического открытия «не-я» или прагматичной стратегии – это пойдет вам на пользу.

Гольдстейн описывает эту пользу так: «Когда мы осознаем истинную природу мыслей, у нас появляется возможность выбрать, какие из них – здоровые, а какие – не очень. И последние мы можем отпустить».

Итак, в свете модульной модели психики медитация випассана выглядит весьма неплохо, причем сразу на двух этапах медитативной практики. В первый раз, когда сосредоточиться на дыхании практически невозможно из-за мыслей, и потом, сильно позже, когда, как Голдстейн, вы обретаете способность наблюдать за ними беспристрастно и рассеивать, не позволяя сознанию отправиться следом за ними. В первом случае, пытаясь сосредоточиться, вы видите, как мысли ловят вас, а во втором – как им это не удается. Но и в той и в другой ситуации вы осознаете, что мысли исходят не от вашего «я», не от вашего самосознания. Если мысли направляются в сознание модулями, находящимися вне его, то происходящее выглядит вполне логично. Другими словами, если модульная модель справедлива, то отношение к мыслям, принятое в школах медитации, куда вернее, чем наш обычный взгляд на них, предполагающий, что мысли появляются по воле некого управляющего «я».

Не только осознанный взгляд на мысли, но и осознанный взгляд на чувства в свете модульной модели психики обретает смысл, еще сильнее подтверждая правильность подхода випассаны. Как мы установили, в модульной модели именно чувства передают модулю временный контроль за происходящим. Стоит вам увидеть кого-то привлекательного, как вы переходите в режим отношений, ищете уединения с этим человеком, становитесь чрезвычайно внимательны к нем у, возможно, хвастаетесь – словом, совершенно преображаетесь. Но стоит вам заметить соперника, как чувства меняются, а вслед за ними меняется и ваше поведение (хотя, например, хвастовство может никуда не деться – в зависимости от обстоятельств). Если бы эти чувства – влечение, привязанность, неприязнь – не возникли, соответствующие модули не получили бы доступа к управлению. Поэтому одна из основных идей медитации осознанности – что, отстранившись от чувств, можно получить больше контроля над тем, кто вы есть в каждый момент времени, – с точки зрения модулярной модели сознания совершенно оправдана.

Какое топливо подпитывает мысли?

Между осознанным взглядом на чувства и модульной моделью психики есть и более тонкая, более узкая и, честно говоря, более умозрительная связь. Чтобы увидеть ее, нужно для начала быть очень внимательным во время медитации. Я бы даже сказал, быть очень внимательным во время попыток медитации. Потому что я говорю сейчас именно о том этапе, когда вы пытаетесь сфокусироваться на своем дыхании и терпите неудачу из-за того, что ваш разум не может успокоиться. Но если в этот момент неудачи вы будете сосредоточены, это, конечно, будет уже вовсе не неудача – потому что внимательность к происходящему и есть важнейшая часть медитации осознанности.

Вот что я заметил, когда пытался сосредоточиться на дыхании, – мысли, отвлекающие меня в этот момент, часто связаны с какими-то чувствами. Более того, чем сильнее эти чувства, тем сильнее мысли удерживают мое внимание – или, точнее, не дают заметить, что отвлекают меня. Если не верите, просто сядьте, закройте глаза, сосредоточьтесь на дыхании и, как только поймете, что ваша сосредоточенность куда-то улетучивается (а это произойдет довольно быстро), попытайтесь понять, что именно вас отвлекает, попытайтесь перенести фокус на эти мысли. И я здесь говорю не о мыслях – я говорю о том, чтобы попытаться уловить чувства, связанные с этими отвлекающими мыслями.

Иногда подобная связь между мыслью и чувством очевидна из-за того, что чувства сами по себе очень сильные, практически первобытные. Если вы заглядываетесь на супругу своего соседа, или волнуетесь, что ваша супруга спит с соседом, или фантазируете о том, как отомстите этому соседу за то, что он крутит шашни с чужой женой, сопутствующие чувства – похоть, ревность, желание отомстить – слишком яркие и мощные для того, чтобы их игнорировать.

Но и менее животные, более «человеческие» мысли вполне очевидно связаны с чувствами. Например, вы вспоминаете о том, как удачно пошутили в компании. Вспоминать об этом приятно, и вы возвращаетесь к теме снова и снова, возможно, даже представляете, как могли бы остроумно завершить свое «выступление», и решаете начать с этого в следующий раз. Или вы думаете о важном дедлайне, который, скорее всего, пропустите, и волнуетесь. И это волнение заставляет вас возвращаться мыслями к предстоящему позору до тех пор, пока вы или не придумаете план действий, или не убедите себя, что срок не так уж важен. После чего волнение уляжется, и навязчивые мысли оставят вас.

Даже наиболее абстрактные мысли, чисто логические размышления, связаны с чувствами. Если, пытаясь медитировать, я обнаружу, что размышляю над чем-то, пытаюсь решить некую загадку, то при внимательном рассмотрении окажется, что в самих этих поисках решения я черпаю определенное удовольствие. Словно перед носом висит сладкая морковка, заставляющая извилистым путем идти к разгадке. Наградой мне, если я найду эту разгадку, будет взрыв удовлетворения. Как еще в XIX столетии написал Джон Рёскин: «Любопытство – это дар, дающий нам способность наслаждаться познанием».

По крайней мере иногда любопытство, игра ума, действительно доставляет наслаждение, столь утонченное, что вы его едва замечаете. Хотя Сэмюэл Джонсон в XVIII веке высказался иначе: «Удовлетворение любопытства скорее освобождает нас от беспокойства, нежели доставляет удовольствие. Невежество приносит нам больше боли, чем познание – радости».

Порой эти слова справедливы – часто поиски разгадки больше похожи на непреодолимую тягу и неутолимую жажду. Согласитесь, есть разница между попытками понять, продолжится ли падение фондового рынка, где вы храните свои сбережения, и поиском причин, по которым фондовый рынок рухнул в 1929 году. Если вы пытаетесь выяснить, изменяет ли вам вторая половинка с соседом, это, мягко говоря, иная ситуация, нежели мысли о том, изменяет ли соседу супруга, и уж тем более нежели общие размышления о причинах, побуждающих семейных людей спать с соседями. Или почему поют птицы. Или почему светят звезды. Или почему что-либо вообще происходит. Какие чувства в нас вызывает любопытство – отчаянный голод или приятный соблазн, похоже, зависит от того, насколько мы с точки зрения естественного отбора заинтересованы в его удовлетворении. Чем более косвенный и отстраненный у нас интерес, тем тоньше удовольствие.

Но каким бы ни был путь к удовлетворению любопытства, приятной прогулкой абстрактных размышлений или отчаянной гонкой за насущными сведениями, без чувств на нем не обойтись. Так что не удивительно, что, по данным исследований, любопытство вызывает активность в дофаминовой системе, отвечающей за мотивацию и награду, за желания и удовольствие.

Мысли, цепляющие мое сознание и увлекающие его за собой, всегда связаны с чувствами, какими бы неуловимыми те ни были – вот что я вынес из многих часов неудачных медитаций. Точнее, многих часов, когда у меня не получалось медитировать, зато я вполне успешно и осознанно наблюдал, как у меня не получается. И я рад сообщить, что эту связь между чувством и мыслью наблюдали многие люди, куда более способные и продвинутые в медитации, нежели ваш покорный слуга. В июне 2015 года, отправив первый, еще сырой черновик этой книги редактору, я решил вознаградить себя двухнедельным ретритом в «Лесном убежище» (Forest Refuge), филиале все того же «Общества медитации прозрения» (Insight Meditation Society) для опытных участников. Нашим наставником был психотерапевт и бывший буддийский монах по имени Акинсано Марк Вэбер. В ходе дхарма-беседы однажды вечером он сказал следующее: «У каждой мысли есть топливо, и топливо это – эмоции».

Слово «топливо» может быть ответом на важнейший вопрос: когда ваш разум блуждает, когда мозг находится в пассивном режиме, как именно решается, какой модуль направит мысли в ваше сознание? Мы уже слышали самые разные описания конкуренции модулей, лежащей за пределами нашего восприятия. Но что определяет, какой из модулей победит? Что делает один модуль сильнее остальных?

Чувства как ярлыки для мыслей

Пока что наилучшим претендентом на эту роль являются чувства. Возможно, из всех мыслей, вовлеченных в это подсознательное соревнование, побеждает та, с которой связано самое сильное чувство[14]. Это предположение вполне может оказаться ошибочным, но в свете того, как естественный отбор «запрограммировал» наш мозг, оно выглядит вполне логичным. В конце концов, чувства отражают то, насколько предметы или события удовлетворяют наши животные интересы. Так что с точки зрения естественного отбора чувства – отличные ярлыки для мыслей, снабжающие их пометками вроде «высокая важность», «средняя важность», «низкая важность». Перед важной презентацией или большой вечеринкой у вас дома, то есть перед событием, которое может сильно повлиять на ваш социальный статус, мысли, связанные с подготовкой, будут очень важны и будут сильно вас тревожить. Но чем больше времени до мероприятия, тем ниже важность подобных мыслей, тем слабее тревога. Если вы поругались с лучшим другом, то попытки понять, что говорить и как поступить, будут куда важнее, чем мысли о том, что вы могли обидеть случайного знакомого, – если ссора с другом вызывает внутреннее смятение, то обида малознакомого человека – лишь легкое беспокойство.

Во всех описанных случаях чувства, связанные с мыслями, тем сильнее, чем эти мысли важнее с точки зрения естественного отбора. Поэтом у, когда ваш мозг оказывается в пассивном режиме, то есть вы не читаете книгу, не говорите ни с кем, не занимаетесь спортом или чем-то еще, ваше сознание захватывают самые «важные» мысли – те, что связаны с самыми мощными чувствами.

Конечно, иногда самые важные мысли, сражающиеся за ваше сознание, не такие уж и важные – в конце концов, в жизни бывают счастливые моменты, когда ничто не требует вашего внимания прямо вот сию секунду. В таких случаях чувства, связанные с мыслью, проникающей в ваше сознание в пассивном режиме, могут быть не слишком сильными. Но я предполагаю, что если вы уделите им достаточно внимания (что гораздо легче делать во время медитации), то, скорее всего, ощутите позитивную или негативную их тональность. Не будь этой связи между чувством и мыслью, последняя вообще не завладела бы вашим вниманием. Чувства, среди прочего, – один из способов для вашего мозга разграничить важность мыслей. А важность (важность с точки зрения естественного отбора, конечно) определяет, какие мысли попадут в сознание.

И вновь хочу подчеркнуть, что в научном сообществе не все согласны с этой теорией. На самом деле даже среди психологов, поддерживающих теорию модульной модели психики в том виде, в каком она описана в этой книге, нет единого мнения о том, как определяются контролирующие модули. Но приведенная выше гипотеза кажется мне самой правдоподобной, поскольку отвечает дарвинистским принципам и перекликается с результатами медитативного самонаблюдения. И пусть отнести эти результаты к научным данным нельзя, они тем не менее служат хорошим подспорьем, когда нужно решить, которая из гипотез заслуживает углубленного изучения.

Конкретно эта гипотеза может помочь и с объяснением прогресса в медитации. Как я уже писал, мне проще беспристрастно наблюдать за своими чувствами, чем за своими мыслями. И я не думаю, что очень сильно отличаюсь в этом от других людей. Многие из тех, кто практикует медитацию, признают, что с чувствами работать легче, чем с мыслями. И если чувства действительно служат клеем, который закрепляет мысли в сознании и заставляет вас, не отдавая себе в этом отчета, считать, будто это вы породили эти мысли, то понятно, почему с чувствами работать легче. Ведь, чтобы растворить этот клей и отстраниться от мыслей, нужно сначала научиться объективно смотреть на чувства.

В самом деле, чтобы что-то начало получаться с мыслями, нужно выработать в себе способность объективно наблюдать даже самые слабые чувства. Вот почему только наиболее продвинутые адепты медитации, на уровне Джозефа Голдстейна, могут похвастаться, что способны ясно и четко видеть, как их мысли приходят и уходят, не увлекая за собой разум.

Гипотеза о том, что чувства, помимо прочего, помогают разуму ранжировать мысли по важности, перекликается с тенденцией, которая в последние десятилетия набирает популярность среди психологов. Ученые перестают говорить об «эмоциональных» и «познавательных» процессах как о разных психических функциях и признают, что они тесно взаимосвязаны между собой. И в этом древний буддизм вновь предвосхитил современную научную мысль.

В знаменитой сутре под названием «Большая проповедь о прекращении страстного желания»[55] Будда говорил, что «умственный объект», включающий в себя и мысли, подобен вкусу или запаху. Если человек «пробует языком вкус», или «обоняет носом запах», или «познает умственный объект умом», то «влечется к нем у, если он приятный» и «питает отторжение, если он неприятный»[56].

Через несколько глав мы увидим, как взаимосвязь эмоций и познания помогает понять одно из самых безумных буддистских предположений, заключающееся в том, что воспринимаемые нами объекты внешнего мира (деревья, самолеты, камни) не существуют. По крайней мере в привычном для нас смысле этого слова. И как станет ясно уже в следующей главе, это взаимопроникновение эмоций и познания поможет нам разрешить головоломку, о которой я упоминал ранее: если нет никакой самости, то что же движет тем, что мы привыкли называть самоконтролем? Кстати, а что такое самоконтроль с точки зрения буддистской философии?

Глава 9

Самоконтроль

Шотландский философ Дэвид Юм в XVIII столетии написал, что разум «есть и должен быть только рабом страстей»[57]. Если бы под страстями Юм понимал то, что сегодня понимаем мы, тут и говорить было бы не о чем: очевидно, что, когда мы захвачены сильными чувствами, вроде похоти или мести, нами управляет отнюдь не разум. Но для Юма «страсти» означали чувства в широком смысле слова. Он имел в виду, что, несмотря на важную роль рационального в человеческой мотивации, решения в большинстве своем все равно основываются на чувствах. Опираясь на чувства, мы решаем что-либо делать или не делать.

Что же натолкнуло Юма на эту мысль? Скорее всего, наблюдения за работой собственного разума. В определенном смысле Юм практиковал осознанность задолго до того, как это стало модно. Он вообще был довольно восточным для западного философа. Некоторые из его взглядов странным образом совпадают с буддистским мировоззрением – например, аргументы Юма в пользу отсутствия «я»[58]. Отдельные ученые предполагают, что это не совпадение и, возможно, Юму удалось каким-то образом познакомиться с буддистскими идеями, пусть в те времена они еще толком не распространились за пределами Азии. И уж точно идея о том, что чувства управляют нами в большей степени, чем мы привыкли думать, – совершенно буддистская по духу.

Спустя четверть тысячелетия с тех пор, как Юм в своих идеях догнал буддизм, наука подтверждает идеи Юма. Существуют инструменты, способные подключиться к механизмам нашей мотивации и отследить, какие части нашего мозга активны в моменты принятия решений. И идеи Юма об отношениях разума и чувств, долгое время казавшиеся радикальными, теперь обретают экспериментальные доказательства.

Давайте рассмотрим, как мы принимаем конкретное решение – покупать или не покупать что-либо. Очень хочется думать, что подобный выбор мы совершаем взвешенно. Вы смотрите на товар и его цен у, а затем задаете себе несколько вопросов. Как часто вы будете использовать этот продукт? Сильно ли покупка ударит по бюджету? Что еще можно было бы купить на эти деньги? Ответив на них, вы спокойно взвешиваете все «за» и «против», после чего принимаете решение, правда?

Вот только, согласно данным эксперимента когнитивных психологов из Стэнфорда, университета Карнеги-Меллон и Массачусетского технологического института, это взвешивание проходит не так уж спокойно и беспристрастно. Испытуемым выдавали реальные деньги и предлагали купить ряд товаров – беспроводные наушники, электрическую зубную щетку, диск с фильмом из серии «Звездные войны» и тому подобное. Головной мозг каждого из них сканировался в тот момент, когда участник эксперимента видел товар, а затем – его цену. Оказалось, что исследователи могут достаточно точно предсказать, что именно купит тот или иной испытуемый, просто наблюдая за тем, какие доли головного мозга активизируются в большей степени, а какие – в меньшей. Ни одна из них не была связана с рациональным обдумыванием, напротив, большинство из них были связаны с чувствами – например, прилежащее ядро, которое отвечает за удовольствие и активизируется, когда человек ожидает вознаграждения или видит то, что ему нравится. Чем активнее было прилежащее ядро в тот момент, когда испытуемый смотрел на товар, тем выше была вероятность, что он купит именно это. Островковая доля головного мозга, в свою очередь, становится особенно активной, когда люди ожидают боли или других неприятностей. И, если островковая доля активизировалась при взгляде на цен у, это чаще всего предвещало, что испытуемый не купит показанный ему продукт[59].

Этот эксперимент предполагает, что, каким бы рациональным, едва ли не механическим, ни казалось действие по взвешиванию плюсов и минусов конкретной покупки, на самом деле за ним стоит состязание конфликтующих чувств. Даже фактор цены, количественное значение, которое можно легко ввести в компьютерный алгоритм по принятию решений, выражается в чувстве отвращения. И победит то чувство, которое окажется сильнее, будь то отвращение или влечение. Конечно, чувства могут быть подпитаны разумом.

Если вы напомните себе, что прошлую электрическую зубную щетку так ни разу и не использовали, а значит, и новую, скорее всего, постигнет та же судьба, ничего особенного привлекательного в такой покупке вы не увидите. Если же вы вспомните, что двадцать долларов за щетку – это меньше, чем вы в прошлую пятницу потратили на ужин, отвращение к цене (и активность островковой дол и) может ослабнуть.

Почему чувство управляет мыслью

Итак, разум все-таки влияет на поведение людей.

Однако, согласно результатам описанного эксперимента, на самом деле он делает это опосредованно, воздействуя на единственный настоящий мотиватор – чувства. Как писал Юм, «разум сам по себе никогда не может быть мотивом какого-либо акта»[60]. Приобретение чего-либо в конечном итоге сводится к приятному чувству от покупки – или хотя бы чувству более приятном у, чем после ухода из магазина с пустыми руками. Конечно, потом вы можете пожалеть о том, что ушли, «сожаление не купившего» настолько же реально, как и «сожаление покупателя». Но в обоих случаях главное слово – сожаление. Осознание, что можно было поступить иначе, приходит в форме чувства, потому что и сам поступок вы совершили под влиянием чувств.

Если посмотреть на это явление с эволюционной точки зрения, то в нем нет ничего удивительного. В конце концов, чувства – самые первые мотиваторы. Естественный отбор использовал приятные и неприятные чувства, чтобы заставить животных стремиться к одним вещам и избегать других, принимать одно и отказываться от другого. Например, питание вызывало приятное чувство, а превращение в чью-либо пищу – неприятное. Со временем, шаг за шагом, животные становились умнее, но ум в свете естественного отбора нужен не для того, чтобы заменить чувства, а для того, чтобы предоставить им больше информации. Разум позволяет животным делать выбор в ситуациях, когда понять, чего следует избегать, а к чему стремиться, достаточно сложно. Другими словами, помогает разобраться, что приятно, а что нет. По мере эволюционного развития мы учились производить все более сложные расчеты, чтобы предоставлять информацию чувствам, но чувства как управляли, так и управляют нашей жизнью. Можно долго изучать достоинства куртки в Интернете и сравнивать ее с другими, но купим мы ее на самом деле ради приятного чувства приобретения, которое испытаем после всех этих рациональных действий.

И, если уж на то пошло, мы вообще отправились искать информацию о куртке, потому что мерзнуть зимой – неприятно. Чувства говорят нам, о чем нужно подумать, а потом, когда необходимые размышления произведены, опять-таки чувства указывают, что делать. По мере развития нашего вида в действиях все более важную роль играли размышления, однако в начале и конце размышлений остаются чувства.

Кроме того, по ходу эволюционного развития появлялось все больше вещей и событий, с которыми связывались чувства. По мере того как социальные взаимодействия нашего вида усложнялись, добыча пропитания и размножение стали зависеть от наших социальных навыков, включая, например, способность объединяться с другими и быть у них на хорошем счету. Поэтому дружба и уважение стали вызывать приятные чувства, а отторжение со стороны окружающих – неприятные. Эти новые чувства в свою очередь подтолкнули развитие мышления в новом направлении – человеку стало нужно разобраться, почему друг от него отвернулся, придумать способы впечатлить окружающих и тому подобное. Однако вся эта разрастающаяся сеть мыслей и чувств остается прямым продолжением той системы ценностей, которую эволюция встроила в нас в самом начале: главное – выживание и распространение генов.

Естественный отбор не тратит ресурсы попусту, а потому биологические механизмы, стоящие за мыслями и чувствами, тоже являются прямым продолжением тех биологических механизмов, которые воплощали первоначальные ценности. Исследования с использованием МРТ показали, что за физическую боль и за боль, вызванную отторжением со стороны окружающих, отвечают одни и те же области мозга. Это объясняет, почему опиаты и другие болеутоляющие помогают снять напряжение из-за социальных неудач. Как показало одно исследование, даже ударная доза обычного парацетамола частично снимает боль социального отвержения[61].

Разум и шоколадка

Все это подводит нас к шоколаду. Шоколадка «Годива» была одним из товаров в описанном выше исследовании с использованием МРТ. Но даже если бы не была, я сейчас все равно упомянул бы шоколад – мы ведь собирались поговорить о самоконтроле, а в моем личном списке соблазнов шоколад занимает одну из первых строчек. Где-то между пончиками с сахарной пудрой и просмотром спортивных каналов вместо работы над этой книгой.

Самоконтроль часто описывают как преобладание разума над чувствами. Платону принадлежит метафора, в которой рациональное «я» предстает в виде возницы, управляющего норовистыми лошадьми-страстями, запряженными в колесницу души. За прошедшие два с половиной тысячелетия основная идея не особенно изменилась. Более того, некоторые даже полагают, что наука о мозге выяснила, где именно в нем находится этот возница. В школьных учебниках и музеях естествознания утверждается, будто людьми нас делает префронтальная кора – часть мозга, расположенная сразу за лобной костью. Своеобразный «административный директор» нашего мозга, она, как принято считать, наделяет нас способностями к рассуждениям, планированию и самоконтролю[62]. У наших предков-австралопитеков, как видно по их удручающе скошенным лбам, эта зона была маловата.

Префронтальная кора, безусловно, важна, и я лично своей очень горжусь. Более того, есть все основания полагать, что именно эта часть мозга играет некоторую важную роль в том, что мы привыкли называть самоконтролем. Ученые установили, что чем больше искушение, тем больше активность в префронтальной коре человека, который пытается этому искушению сопротивляться.

Но если Юм прав, то подобная активность мозга не означает, как это принято считать, что разум победил искушение или успешно подавил чувства. Разум в этом случае не подавил одно чувство, а усилил другое, призывающее победить искушение. Да, эта шоколадка «Херши» выглядит очень вкусной, и сама мысль о ней так приятна… Но тут вы вспоминаете, как недавно читали в одной статье про высокий уровень сахара в крови, и вот уже мысль о кусочке шоколада оказывается пропитана чувством вины. И именно эта вина, а не ваши соображения, подавляет желание съесть шоколадку. Как говорил Юм, «разум никогда не сможет противостоять страсти в управлении волей»[63]. Ничто «не может противостоять импульсу страсти или сдерживать его, кроме противоположного импульса»[64].

С этой точки зрения префронтальная кора вовсе не является командным модулем, созданным эволюцией в ходе нашего долгого пути от животного к человеку, модулем, который взял наши чувства под контроль и вручил бразды правления разум у. Наоборот, здравый смысл, «обитающий» в префронтальной коре, сам подчиняется чувствам.

Система ценностей, встроенная в чувства, та самая концепция естественного отбора о хорошем и плохом, о том, к чему стремиться, а чего избегать, так или иначе остается превалирующей.

В результате естественного отбора нас притягивает пища с определенным вкусом и при этом мы хотим жить долго и не болеть. Борьба за контроль над собой, по крайней мере в данном конкретном случае, заключается в столкновении этих двух ценностей, а также чувств, связанных с ними. Если разум и принимает участие в их противостоянии, то только в качестве своеобразного «доверенного лица» этих ценностей. Желание прожить долгую и здоровую жизнь заставляет нас сосредоточиться на связи между потреблением сахара и долголетием. И именно это желание позволяет выводам из наших размышлений возобладать над стремлением съесть шоколадку. В этом смысле разум действительно остается «рабом страстей», как писал Юм, и подчиняется всеобъемлющей системе ценностей естественного отбора.

Чем больше мы узнаем о работе мозга, тем большим смыслом наполняется подход Юма. Нейробиолог из Гарварда Джошуа Грин описывает одну из областей префронтальной коры нашего головного мозга, так называемый дорсолатеральный ее участок, следующим образом: «Этот участок, отвечающий за абстрактное мышление, глубоко взаимосвязан с дофаминовой системой, ответственной за оценку объектов и поступков. С точки зрения нейробиологии и эволюции, наш разум является не самостоятельным логическим устройством, а скорее следующим этапом развития более примитивных систем, с помощью которых делали правильный выбор млекопитающие, прямым потомком своеобразных когнитивных „протезов“ для инициативных млекопитающих». Другими словами, как отмечает сам Грин[65], Юм был прав.

Но префронтальная кора – не единственная часть мозга, чье значение мы долгие годы оценивали неверно. То же можно сказать и про лимбическую систему – отдел головного мозга, который традиционно связывают с эмоциями, и напрасно. Нейробиолог Луис Пессоа пишет: «„Эмоциональные“ участки мозга задействованы в когнитивных процессах, а „когнитивные“ – в эмоциональных»[66]. В своем учебнике «Когнитивно-аффективный мозг» Пессоа, как и множество психологов до него, приводит метафору Платона о колеснице – но, в отличие от них, только для того, чтобы ее опровергнуть.

Чем на самом деле занят ваш внутренний судья?

Ничего удивительного, что идея Платона о рациональном вознице на колеснице так долго главенствовала. Ведь, когда вы принимаете решение, например, есть или не есть шоколадку, вам кажется, будто этим вопросом задается некое рациональное «я» – этакий судья, который выслушивает все «за» и «против», верно? С одной стороны, вы и так уже полноваты, да и заснуть будет трудно после шоколадки на ночь. С другой – если вы съедите шоколадку, то почувствуете прилив сил и работать станет легче. К тому же вы заслуживаете награды за то, как упорно поработали вчера! (А может, вам и вчера шоколадка помогла?)

Приняв во внимание все аргументы, вы, то есть судья, выносите вердикт. Например, как суровый судья, вы решаете, что никакого шоколада сегодня не получите. А в другой раз ваш внутренний судья ленится и решает, что сегодня вы, уж конечно, заслужили шоколадку. И суд откладывается. Или, вернее, суд переходит к новому «слушанию» – купив шоколадку, вы пытаетесь решить, ждать ли до дома или все-таки съесть ее сейчас.

В любом случае, судя по ощущениям, в какой-то моменты вы, ваше «я» принимает решение. И почему бы не описать его как рассмотрение дела вашим рациональным «я»? Однажды я задал этот вопрос Робу Курзбану. Он, как вы помните, один из психологов, придерживающихся мнения, что никакого «я» не существует. А потому я был уверен, что Курзбан сумеет описать процесс принятия решения о шоколадке, не ссылаясь на рациональное «я» в качестве судьи.

Так и вышло. Когда я спросил, почему нельзя сказать что-то вроде: «Я взвесил все „за“ и „против“ и решил не есть шоколадку», он ответил, что, строго говоря, правильнее будет выразиться иначе: «Определенные механизмы в моей голове устроены таким образом, что формируют тягу к высококалорийной пище, и у этих механизмов есть свои мотивы, убеждения и представления. В свою очередь другие механизмы в моей голове желают долголетия и здоровья, и у них есть определенные представления о шоколаде». В конечном итоге модули второго типа, так сказать, модули дальнего прицела, «препятствовали поведению, которому способствовали модули ближнего прицела». Другими словами, ни те ни другие модули не были «разумнее» – у них были разные цели, и в этот конкретный день одни оказались сильнее других.

Вы можете спросить: а что значит «сильнее»? Что ж, если Юм был прав, а результаты эксперимента с покупками справедливы, то все сводится к соревнованию между чувствами. Модули дальнего прицела могут создать чувство вины, когда вы тянетесь за шоколадкой; они же могут вызывать у вас чувство гордости из-за того, что вы устояли перед соблазном. С другой стороны, желание поесть шоколада вызвано модулем ближнего прицела. Но он может выбрать и более хитроумную тактику. Не он ли подбросил вам воспоминание о статье, посвященной пользе антиоксидантов в долгосрочной перспективе? Возможно, он предположил, что модулю дальнего прицела эта статья покажется интересной?

И тут мы подходим к интереснейшему вопросу: а зачем нашему сознанию тратить время на рассмотрение всех этих причин, то есть участвовать в «размышлении»? Если все сводится к соревнованию между модулями, желающими добиться своей цели, то почему это соревнование не происходит где-нибудь в подсознании, чтобы разум мог на досуге заняться чем-нибудь более конструктивным, например, обдумать проблему связи между душой и телом? Чтобы разобраться, надо вспомнить, что самосознание – та часть нашего разума, которая взаимодействует с миром, – работает нашим пиарщиком. Курзбан предполагает, что все эти дебаты проходят на уровне сознания, просто чтобы «вы могли дать правдоподобное объяснение, если вас вдруг спросят, почему вы сделали то или это». То есть, если вы выйдете из магазина со стограммовой шоколадкой в зубах и заметите, что какой-то прохожий уставился на вас во все глаза, вы сможете сказать: «Это чтобы как следует поработать сегодня». И тогда, скорее всего, этот прохожий останется о вас более высокого мнения, чем если бы вы ответили: «Я себя не контролирую, ясно?»

Зачастую на кону нечто большее, чем мнение случайного прохожего. Если ваши знакомые узнают, что вы изменяете второй половинке, нельзя будет просто сказать: «Мной руководили сексуальные потребности, заложенные естественным отбором для максимального распространения генов». Ведь так вы прослывете изменником! А вы, конечно же, совсем не такой! Поэтому хорошо бы вы могли сказать что-то вроде: «Поймите, мы очень отдалились друг от друга, а мне хочется, чтобы рядом был близкий человек, готовый выслушать меня». И люди скажут, что вас, в общем-то, нельзя винить. Так что, прежде чем завести интрижку, полезно послушать дебаты своих модулей и запомнить аргументы той стороны, что ратует за измен у, а потом уже пускаться во все тяжкие – если что, у вас готов ответ!

Конечно, это не означает, что необходимость оправдывать свое поведение перед доверчивой публикой – единственная причина, по которой мы держимся в курсе всех «за» и «против». Если речь идет о серьезном решении, мы часто советуемся с друзьями и семьей. И эти разговоры куда более продуктивны, если мы уже знаем о плюсах и минусах решения. Конечно, и здесь может вмешиваться потребность производить хорошее впечатление: иногда мы «советуемся» только для того, чтобы заранее убедиться, что значимые для нас люди не осудят наше решение. Или для того, чтобы заручиться их поддержкой в том случае, если нас осудят другие. Но иногда, особенно в тех случаях, когда мы говорим с людьми, которые искренне переживают за нас, мы просим совета, потому что нам действительно нужен совет.

В любом случае, когда ваше сознание в курсе доводов, выдвинутых соперничающими модулями, вы можете поделиться этими соображениями с другими людьми и узнать их мнение, прежде чем что-то решать. И строго говоря, мне следовало бы сформулировать это иначе: вы можете посоветоваться с людьми, и их реакция способна повлиять на ваши чувства, связанные с тем или иным выбором, на то, насколько приятным или неприятным этот выбор для вас будет.

Возможно, вы заметили определенную тенденцию в этой главе: чем больше мы говорим о связи между разумом и чувством, тем больше возникает сомнений на счет того, возможно ли вообще сознательно контролировать свое поведение. Сначала мы убедились в правоте Юма – похоже, у руля вовсе не наш рассудок. Пищу для размышлений ему преподносят чувства, и влиять на наше поведение он может только посредством воздействия на чувства. Потом оказалось, что на самом деле и термин «мышление» трудно отнести к человеческому мозгу, потому что когнитивные процессы в нашем мозгу куда более запутанны. Правильнее было бы говорить не о мышлении, а о «мышлениях» – во множественном числе. Модули, похоже, способны призывать мыслительные способности себе на службу для достижения нужных им целей.

То есть слова «доводы рассудка» – это такой иносказательный способ описать, чем именно занимаются наши «мышления». Конечно, какой-нибудь модуль и правда может привести разумный и проверенный наукой аргумент, вроде: «Если ты поешь шоколада, тебе будет сложно заснуть». Другой модуль на это возразит: «Поев шоколада, ты будешь лучше работать», даже если на самом деле после шоколада вы с удвоенным рвением набрасываетесь на социальные сети. Отделить логичные, разумные доводы от неразумных трудно, потому что порой именно неразумные соображения дарят нам приятные чувства – а чувства, как правило, побеждают.

Но не расстраивайтесь! Даже если чувства в этой пьесе играют главные роли, это не значит, что мы с вами не можем вмешаться. У нас есть инструмент, как будто специально созданный для того, чтобы воздействовать на чувства и регулировать их влияние. Называется он «медитация осознанности». Так что, возможно, и в битве за так называемый «самоконтроль» есть надежда. И заключается она в избыточности потребностей.

Более того, существуют особые техники медитации, которые можно использовать для борьбы с такими серьезными зависимостями, как, например, никотиновая. Но прежде чем перейти к разговору об этом, давайте разберемся, как и почему некоторые потребности становятся главенствующими, какая эволюционная логика скрывается за силой, с которой они воздействуют на ваш разум.

Так ли тяжела «самодисциплина»?

Если вы курите или страдаете от другой зависимости, будь то героин, порнография или шоколад, то наверняка задумывались о том, стоит ли и дальше потакать подобной форме самоудовлетворения. Может быть, попробовав первые несколько раз, вы ощутили, сколь сильна эта привычка, и на каком-то уровне осознали, что в будущем она может незаметно вас поработить. Так или иначе, в какой-то момент, взвешивая «за» и «против», вы свернули на путь удовлетворения потребностей ближнего прицела. Со временем появлялись все новые и новые возможности их удовлетворять, а колебания и раздумья заканчивались все быстрее. И наконец стремление к немедленному удовлетворению стало настолько сильным, что сопротивление сделалось бесполезным. Так это и работает.

Тренеры школьных футбольных команд придумали свое описание подобных процессов. Они говорят, что самодисциплина – это как мышца: чем чаще вы ее используете, тем сильнее она будет, чем реже – тем слабее. Эта прописная истина справедлива во многих ситуациях: если ваша воля противостоять соблазну побеждает несколько раз, если она успешно «используется», то в следующий раз шансы на ее победу будут еще выше. Если же она проигрывает несколько раз подряд, скорее всего, не стоит питать надежд на скорые перемены.

Некоторые психологи даже используют эту «мышечную» метафору для описания результатов своих исследований. Что интересно, они, похоже, не задумываются о том, почему это настолько уместно. Другими словами, почему изначальный успех в самодисциплине ведет к ее укреплению, а неудачи – к новым провалам? Если для организма хороша самодисциплина, то почему естественный отбор не предусмотрел способа удержать ее от разрушения из-за пары промахов? (Хотя, с другой стороны, смотря каких промахов – например, несколько инъекций героина могут положить конец продуктивной жизни.) Почему так?

Один из способов ответить на этот вопрос требует отойти от полезной, но узкой «мышечной» метафоры. Давайте сформулируем проблему в терминах модулей: после того как модуль, поддерживающий удовлетворение желания, выигрывает несколько состязаний, его сила возрастает настолько, что модули, возражающие против удовлетворения, даже не пытаются с ним бороться. Почему же естественный отбор предусмотрел усиление побеждающих модулей?

Представим себе вашего прапрапрапра– (ну и так далее) дедушку двадцать тысяч лет назад. Он очень молод. Один из его модулей – грубо говоря, тот, что Фрейд назвал «либидо», – побуждает его вступить в сексуальные отношения с женщиной. Другой модуль предостерегает его, говоря что-то вроде: «Она может тебя отвергнуть и этим унизить. А еще она может рассказать другим, что отвергла тебя, и опозорить еще больше». Или, если у нее уже есть партнер, модуль предостережения может напомнить: «Она расскажет своему мужу-силачу о том, что ты к ней приставал, и он скормит тебя льву».

Предположим, что первый модуль выиграл и ваш предок все-таки предложил женщине сексуальные отношения. И оказалось, что модуль-либидо был прав – она не отвергла его, секс случился, а муж-силач оказался невеликого ума. Так что, когда между этими голосами – призывающим к сексуальному поведению и удерживающим от него – случится новый конфликт, имеет смысл прислушаться к первом у, разве нет? В конце концов, в прошлый-то раз он был прав. И сам факт его правоты предполагает, что, во-первых, женщины, скорее всего, найдут этого вашего предка привлекательным, а, во-вторых, его мозг неплохо считывает признаки интереса со стороны противоположного пола.

Если же вашего предка отвергли, унизили и осмеяли в поселении охотников и собирателей или, что еще хуже, муж-силач перед этим как следует его отметелил, все сложится иначе. Лучше будет в будущем прислушиваться не к модулю-либидо, а к его противнику. В конце концов, в прошлый-то раз он был прав.

Мы видим, что у естественного отбора были причины спроектировать модульную психику именно так – чтобы «победившие» модули накапливали силу, если их «идеи» оправдали себя. И обратите внимание, что по крайней мере в некоторых случаях их «идеи» сводились к удовлетворению плотских желаний. Если модуль-либидо советует вступить в сексуальные отношения, которые приводят к оргазм у, его мнение будет в следующий раз более весомо.

Конечно, в современном мире все работает иначе. Модуль, советующий зайти на порносайт, поможет достичь сексуального удовлетворения, так что в следующий раз его мнение будет более весомым. И неважно, что время, проведенное на порносайтах, никак не будет способствовать вашему размножению – скорее даже наоборот. Модуль, предлагающий понюхать кокаина, позволит вам прокачать самоуверенность. В далеком прошлом уверенность в себе помогла бы вам пустить пыль в глаза соплеменниками, а это в свою очередь усилило бы не модуль, отвечающий за желание понюхать кокаин, а модуль, требующий вести себя так, чтобы производить впечатление на окружающих. Таким образом, в современном мире удовлетворение инстинктивных потребностей и желаний зачастую побуждает нас к поведению, сильно отличающемуся от того, ради которого оно в свое время создавалось.

У описания проблемы самоконтроля как модулей, накапливающих силу, а не как слабеющей мышцы «самодисциплины», есть по меньшей мере два преимущества. Во-первых, становится понятно, почему первоначальная постановка проблемы казалась странной: трудно представить, зачем естественный отбор создал «мышцу самодисциплины», теряющую всю силу после пары неудач. Зато легко понять, зачем в ходе эволюции сформировались модули, крепнущие от успеха к успеху, и почему в качестве подтверждения этого успеха выступают те или иные чувственные удовольствия.

Новый подход

А во-вторых, описывая проблему самодисциплины через модульную теорию, мы открываем новые способы ее решения. Одно дело – ставить перед собой цель укрепить мышцу самодисциплины, и совсем другое – стремиться ослабить доминирующий модуль.

Если вы выберете первый подход, вам придется бороться с искушениями. У вас появится нестерпимое желание купить сигарет, и вы попытаетесь избавиться от самой мысли об этом. В конце концов, у вас же есть самодисциплина, и вам нужно ее тренировать! Нужно отправить ее в бой, на врага!

Но попробуйте посмотреть на проблему с другой стороны: все дело в конкретном модуле, сформировавшем конкретную сильную привычку. И как с ним быть? Можно попробовать что-то вроде медитации осознанности.

Чтобы понять, о чем я говорю, давайте рассмотрим недавно разработанный подход к медитации осознанности для избавления от зависимостей.

Мне о нем рассказал Джадсон Брюер, который исследует этот подход в Йельской школе медицины (кстати, он еще и автор одного из основных исследований, доказывающих, что медитация отключает пассивный режим работы мозга). По словам Брюера, идея в том, чтобы не бороться с желанием, например, выкурить сигарету. Это не значит, что надо поддаться искушению и закурить. Просто не пытайтесь вытолкнуть это желание из своего сознания.

Примените к нему ту же технику осознанности, какую применили бы к любому отвлекающему вас чувству – тревоге, обиде, грусти, ненависти. Вы спокойно (ну, по возможности спокойно) изучаете желание закурить. В какой части вашего тела ощущается это желание? Какое оно? Зудящее? Тупое и гнетущее? Чем дольше вы рассматриваете желание, тем больше оно от вас отдаляется. Вы сыграли на основном парадоксе медитации осознанности – приблизились к чувству настолько, чтобы разглядывать его в упор, и благодаря этому смогли от него отдалиться. Его хватка ослабнет. И если она ослабнет достаточно, это чувство перестанет быть частью вас.

Эта техника также описывается аббревиатурой РПИН (RAIN[67]). Сначала вы Распознаете чувство. Потом Принимаете его (вместо того чтобы попытаться подавить). После – Изучаете чувство и его отношения с вашим телом. Наконец Не идентифицируетесь или Не привязываетесь к нему. Отличный финал – то, что Будда прописал на все случаи жизни!

По словам Брюера, этот способ терапии сводится к том у, чтобы не подпитывать желание курить: «Если не кормить бродячую кошку, она перестанет приходить к вам под дверь». Мне нравится эта метафора и скрытое в ней предположение о том, что внутри нас есть животное, нуждающееся в дрессировке. Модульная модель в определенном смысле предполагает, что в вашем разуме есть даже несколько животных – модулей, обладающих некоторой независимостью и время от времени сражающихся друг с другом. Более того, я думаю, что, как и у животных, поведение модулей формируется позитивным подкреплением. Если они будут получать награду за что-либо, то будут делать это вновь и вновь. В этом и заключается смысл зависимости. Крыса обучается том у, что, нажав кнопку, она получает корм, а один из ваших модулей выучивает, что созданное им желание закурить сигарету принесет награду в виде никотина.

Такое сравнение позволяет понять, в чем разница между борьбой с желанием покурить и осознанием тяги к курению. Бороться с желанием – все равно что отталкивать крысу от кнопки каждый раз, когда она к ней подбегает. В краткосрочной перспективе это сработает: крыса не нажмет кнопку, не появится кормушка, и, возможно, через какое-то время крыса перестанет пытаться подобраться к кнопке. Вот только, если у нее появится такая возможность, крыса все равно ее нажмет, потому что у нее нет никаких подтверждений том у, что нажатие кнопки не вызовет кормушку.

Осознанный подход к зависимости означает: как бы перенастроить кнопку так, чтобы при нажатии кормушка не появлялась. Нет никаких препятствий возникновению и усилению желания до максимума – ничто не мешает нажать на кнопку. Однако подкрепления не последует, потому что осознанное наблюдение избавит вас от власти желания и разобьет связь между побуждением и наградой. Тяга будет возникать снова и снова, но оставаться неудовлетворенной, и со временем сойдет на нет.

Если эта техника работает, все будет именно так. А согласно практическому исследованию Брюера[68], она работает даже лучше, чем подход, рекомендованный «Американской ассоциацией легких».

Дефицит внимания как зависимость

Далеко не все проблемы с самоконтролем настолько серьезны и очевидны, как классическая зависимость от никотина или алкоголя. Некоторые настолько незаметно вплетены в нашу повседневную жизнь, что мы даже не воспринимаем их как проблемы.

Например, в детстве я не мог подолгу удерживать внимание на чем-то одном. Специалисты говорили, что у меня неустойчивое внимание. С тех пор ничего не изменилось, просто теперь это называется «синдром дефицита внимания». А суть все та же – проблемы с вниманием. Звучит так, словно у людей есть способность под названием «внимание» и конкретно мне чего-то не хватает для того, чтобы эта функция работала у меня как надо. Вот только когда я наблюдаю за проявлениями синдрома, когда я сосредоточиваю все свое несчастное внимание на работе отвлекающих механизмов, становится ясно, что это неверное описание проблемы. На самом деле потеря концентрации упирается в невозможность справиться с чувствами.

Например, прямо сейчас я сосредоточен на написании этого предложения и чувствую себя по этому поводу замечательно. Мне нравится достигать цели, и, пока это предложение на экране моего монитора не закончено, впереди меня ждет лишь приятный финал! Но как только я окажусь в точке, где не смогу понять, о чем должно быть следующее предложение, то почувствую себя уже не так комфортно. И если проблема не в том, как сформулировать мысль, а в том, о чем писать или тем более как выстроить последовательность своих мыслей и к чему она должна привести, мне будет совсем нехорошо. Оттачивать формулировки я люблю, а вот выстраивать структуру текста – увольте!

Но подождите-ка! Вместо того чтобы разбираться с ненаписанным и наверняка не самым простым предложением, можно сделать кое-что другое. У меня открыт браузер, и я понимаю, что вообще-то неплохо бы заняться покупками – мне же нужен новый смартфон! Не то чтобы он был нужен мне прямо сейчас, но у старого смартфона начались какие-то «глюки» – он видит наушники даже тогда, когда они не подключены. Так что, если мне кто-то звонит, я слышу речь только после того, как подключаю наушники или включаю громкую связь. Можете представить, как это невыносимо? Ведь ясно же, что следующие несколько минут мне следует потратить на исследование рынка смартфонов, правда? Ну, чтобы вы там ни думали, я обожаю гаджеты, так что мысль об этом занятии мне очень приятна. Гораздо, гораздо приятнее, чем сидеть и думать над этим несчастным предложением. Дело закрыто. До новых встреч.

Я не уверен в том, какой именно модуль заразил мой разум мыслью «Почему бы тебе не повыбирать смартфон?», но, скорее всего, это был модуль, которому нравится приобретать вещи. Так или иначе, но момент для вмешательства он подгадал идеально: мысль появилась у меня как раз тогда, когда работа над книгой перестала приносить удовольствие. Коварные товарищи эти модули, что тут скажешь.

На самом деле я хотел сказать вот что: трудности с концентрацией внимания можно рассматривать с той же точки зрения, что и трудности с отказом от курения. И если вы примете эту точку зрения и решите, что ваша цель – ослабить модуль, отвлекающий от работы, то и решать проблему будете иначе.

Обычно, если вы решили сосредоточиться на работе, хотя вам ни капельки не хочется на ней сосредоточиваться, ответ на мысль о смартфонах звучит как выговор: нет, даже не думай, пиши дальше! Но с осознанным подходом ваша реакция будет другой. О’кей, давай, думай о смартфонах, скажете вы себе. Закроете глаза и представите ощущения от поиска свежих обзоров на последние новинки. Изучите чувство предвкушения от покупки смартфона и желание найти новую модель в сети. Поизучаете их еще немного. И еще немного – пока эти чувства не потеряют свою власть над вами. Вот теперь можно спокойно писать дальше!

Хотя сравнивать никотиновую зависимость и проблемы с вниманием не принято, и то и другое упирается в трудности с управлением импульсами. И в обоих случаях мы можем ослабить импульс, позволяя ему сформироваться и внимательно за ним проследив, вместо того чтобы сопротивляться ему. Так мы лишаем модуль, генерирующий импульс, положительного подкрепления, а значит, к следующему разу он не станет сильнее.

Ненависть как зависимость

В общем-то, к этому и сводится медитация осознанности – к лишению модулей положительного подкрепления, дающего им силу. Когда вы осознанно наблюдаете за своими чувствами, то оставляете создавшие их модули как бы без награды. Если вы будете наблюдать за чувством ненависти к кому-либо – только наблюдать и все! – оно не сможет побудить вас к действиям. Например, вы не станете представлять себе, как мстите человеку за то, чем он заслужил вашу ненависть. Не правда ли, поддаться такой фантазии было бы приятно? Что может быть приятнее, чем представлять себе, как смертельного врага настигает ужасная кара? Естественный отбор задумал модули таким образом, чтобы они подталкивали вас к определенным поступкам – например, заставляли придумывать, как расправиться с соперниками и победить врагов. Потому-то подобные мысли и вызывают приятное чувство. С точки зрения естественного отбора модуль заслуживает награды за то, что смог затянуть вас в мстительные фантазии, и, получив положительное подкрепление, в следующий раз он будет сильнее.

Но ненависть способна и на многое другое. Например, заставить вас говорить гадости о людях, которых вы ненавидите (и тем самым сбиться с Благородного восьмеричного пути на шаге под названием «правильная речь»). Говорить гадости, не будем отрицать, довольно приятно. Но если вы заметите, что чувство ненависти подступает к вам, и, вместо того чтобы поддаться, осознанно за ним понаблюдаете, положительного подкрепления не произойдет.

Проще говоря, несмотря на то что обычно мы ассоциируем понятие «самоконтроль» (а точнее, его отсутствие) с очевидным потворством своим желаниям (будь то употребление героина или шоколада), на самом деле оно гораздо шире и касается не только зависимостей. Ненависть и дефицит внимания – это тоже проблемы самоконтроля, решить которые поможет осознанность.

Самоконтроль – понятие в чем-то двусмысленное. Кто-то считает, что это контроль над личностью, кто-то – что это контроль, который личность осуществляет. В любом случае для книги, вдохновленной буддизмом, термин довольно странный, ведь с точки зрения буддистов никакой личности не существует. А если личности не существует, о каком самоконтроле вообще можно говорить? Если никакого разумного всадника в нашей колеснице нет, то как же мы, например, принимаем решение заняться медитацией осознанности?

Пока что я лишь повторю то, что уже говорил раньше: не зацикливайтесь на том, существует «я» или нет. Применяйте те постулаты учения о бессамости, которые могут быть вам по-настоящему полезны. В частности, идею о том, что ни одно из ваших чувств на самом деле не является частью вас, будь то никотиновый голод, желание порассматривать новые модели смартфонов или страстная ненависть. Наблюдайте за истинной природой этих чувств, воспринимая их как нечто, чему какой-то из модулей пытается придать сил. И чем больше вы будете наблюдать за ними осознанно, тем меньше у них будет власти над вами, тем меньше их будет в «вас».

Сам Дэвид Юм пусть и считал, что личности не существует, но был точно уверен в том, что так называемый самоконтроль возможен. Он различал «бурные» страсти (или аффекты), такие как месть и ненависть, и «спокойные», такие как любовь к красоте, и отмечал, что «в целом бурные аффекты обладают большим влиянием на волю; тогда как спокойные, как часто оказывается, по размышлении и разрешении, способны контролировать самые яростные порывы». Возможно и такое, писал он, что спокойные страсти «обладают абсолютной властью над разумом»[69].

Медитация осознанности, среди прочего, – это попытка дать больше власти спокойным страстям и уменьшить влияние страстей бурных. Юм, несмотря на предположения о его знакомстве с буддистской философией, все-таки вряд ли знал о медитации осознанности. Однако, когда он описывает преимущества спокойных страстей, кажется, что те же слова мог бы произносить в наши дни учитель медитации, рассказывая о достоинствах присутствия в настоящем моменте. Юм писал, что если нам не удается наделить властью спокойные страсти, если мы передаем управление бурным страстям, то лишаемся «наслаждения простыми проявлениями жизни»[70].

Помощь людям с проблемами самоконтроля часто рассматривается как чисто терапевтическая задача. А уж помощь в избавлении от привычки курить или употреблять наркотики является терапией в прямом смысле слова. Но видите, как плавно мы перешли от разговора о самоконтроле к преодолению ненависти и, если уж на то пошло, к способности видеть красоту в «простых проявлениях жизни»? Теперь вы понимаете, насколько тонка грань между терапией и духовным ростом?

В этом нет ничего удивительного. С точки зрения буддизма, все проблемы, и те, что мы считаем связанными со здоровьем, и те, которые мы относим к духовной сфере, происходят от неспособности ясно видеть происходящее. Более того, в обоих случаях эта неспособность – лишь следствие того, что чувства повели нас ложным путем. А потому первым шагом к видению сквозь иллюзию, навеянную чувствами, является умение видеть сами чувства – то есть осознавать, как повсеместно и незаметно они влияют на наши мысли и поведение.

В следующих главах мы еще подробнее разберем их влияние и пройдем дальше по пути от терапии к духовности.

Глава 10

Знакомство с бесформенным

Этому отрывку из Самадхираджа-сутры более девятнадцати столетий:

Как город гандхарвов или мираж,

Или как иллюзия, или как сновидение,

Появляются творения ума, пустые по природе —

Знай, что все дхармы подобны этому.

Впервые я услышал его на медитационном ретрите, где один из учителей постоянно упоминал «бесформенное». Если в своей практике медитации вы дошли до точки, когда начали понимать бесформенность, то, уверяю вас, это означает, что вы воспринимаете реальность куда более адекватно, чем если бы продолжали понимать мир через «формы» – н у, знаете, все эти столы, грузовики, шары для боулинга.

«Бесформенное» – не самый популярный термин буддистской доктрины. Гораздо чаще примерно то же самое, о чем говорил тот учитель, называют словом «пустота»[15].

Как это ни назови, смысл в том, что в окружающем нас мире, который кажется столь прочным и структурированным, столь полным вещей с четким и осязаемым воплощением, сущностей куда меньше, чем кажется на первый взгляд. Мир видимых форм в некотором смысле, как говорится в Самадхираджа-сутре, – мираж, иллюзия, сновидение. Или можно сказать, вспоминая знаменитые и очень точные строки из Сутры сердца, что «форма – это пустота, а пустота – это форма»[71].

По всей видимости, некоторые особо усердные адепты медитации однажды достигают точки, в которой глубоко ощущают истинность этих слов и даже видят мир «пустым» и «бесформенным» постоянно. Это важнейшее достижение, особенно если ваша конечная цель – просветление.

Задумайтесь над этими словами: «бесформенность» и «пустота». Возможно, от этих размышлений вам на ум пришли два других – «безумный» и «депрессивный». Кажется безумием считать, что окружающий мир нереален, что существенные вещи в каком-то смысле лишены реального содержания. Такие мысли вгоняют в депрессию. Я лично не видел людей, которые обрадовались бы, узнав, что живут в пустоте.

Однако со временем я пришел к выводу, что сама по себе эта идея вовсе не безумна. Напротив, по мере развития психологии она обретает все больше смысла. Что же касается ее депрессивности, то восприятие мира вокруг как в некотором смысле пустого не должно лишать вашу жизнь смысла. Напротив, ясное восприятие поможет построить новую, более достоверную структуру осмысленности – может быть, даже более благоприятную для счастливой жизни, чем прежняя.

Спешу добавить: мое желание защищать «бесформенность» и «пустоту» зависит от того, что под этими словами подразумевать; разные буддистские мыслители вкладывают в них разный смысл. Я не разделяю идеи радикального буддизма о том, что есть лишь разум, а мир вокруг вообще не существует. В то же время я не собираюсь отступаться от своих слов и определять бесформенность и пустоту в узком, а потому тривиальном смысле. Думаю, с определенной, пусть и трудноуловимой точки зрения, мы вкладываем в реальность слишком много формы и содержания, и стоит нам это осознать, как наша жизнь может – и должна – радикально измениться.

Но давайте сначала разберемся с не столь радикальными идеями. Сложно поспорить с тем, что, воспринимая окружающий мир, мы его в значительной степени «конструируем». В конце концов, у нас не так уж много прямых соприкосновений с миром; вещи, которые мы видим, обоняем и слышим, находятся на определенном расстоянии от нашего тела, так что все, что может наш мозг, – это делать выводы о них на основе косвенных данных. Например, молекул, которые долетают на другую сторону улицы из пекарни, звуковых волн, которые расходятся от самолета, световых волн, отраженных деревьями.

Мир трехмерный, но мы его видим через двухмерные поля данных – точки света, падающие на сетчатку глаз. Чтобы наш разум увидел мир в трех измерениях во всей его глубине, нам приходится на основе этих двухмерных полей данных создавать некую «теорию» о мире.

И порой теория оказывается ложной. Если вы пойдете в кино на фильм в 3D и наденете очки, ваш обманутый мозг будет видеть, как супергерои спрыгивают с экрана прямо в зал. Снимите очки, и вы поймете, что компанию вам по-прежнему составляет только попкорн. Или давайте вспомним более старые оптические иллюзии, например иллюзию Мюллера-Лайера, которая заставляет думать, что один отрезок длиннее другого, хотя на самом деле они равны.

Эти иллюзии основываются на предположениях нашего разума о том, как двухмерные паттерны в наших глазных яблоках отражают трехмерный мир. Создатели иллюзий придумали ситуации, в которых эти предположения не оправдываются.

Конечно, в повседневной жизни предположения оправдываются практически всегда. Наш разум проделывает впечатляющую работу, выстраивая трехмерную реальность на основе двухмерных данных. В более общем смысле все наши пять чувств большие молодцы. Если не обращать внимания на частности, то деревья, которые мы видим, это деревья, самолеты, которые мы слышим, это самолеты и так далее. Тем не менее, строго говоря, речь все еще идет о конструировании. Восприятие – это активный, а не пассивный процесс постоянного конструирования моделей окружающего мира. По этой причине разные люди видят разные вещи в абстрактных чернильных пятнах Роршаха – наш разум старается даже самые неоднозначные узоры свести к чему-то осмысленному. Нам нравится, когда у вещей есть история, когда мы понимаем, что они собой представляют и что означают.

В процессе медитации истории, стоящие за вещами, могут исчезать. Например, иногда я медитирую, сосредоточившись на звуках. Я могу делать это ритмично, фокусируясь на дыхании, когда вдыхаю, и на каком-то звуке из окружающей среды, когда выдыхаю. Или же могу полностью отдаться звукам и вообще игнорировать дыхание. На медитационных ретритах учителя порой посвящают целое занятие звуковой медитации. Если вы погрузитесь в эту практику достаточно глубоко, структура, которую вы «приписываете» звукам, может начать разрушаться.

Например, у вас над головой пролетит самолет, и вы услышите «звук самолета над головой». Вот только вовсе не обязательно, что вы подумаете: «О, самолет». Вы будете настолько погружены в текстуру звука, что не сможете сразу подумать: «О, то-то». Будет лишь чистый звук, не привязанный к идее конкретного объекта. Думаю, так же самолет звучал бы для человека, выросшего в культуре, где нет самолетов, или для инопланетянина, в чьей сверхразвитой цивилизации летательные аппараты беззвучны. Это будет просто звук, а не звук чего-то конкретного.

Сейчас вам, наверное, захотелось задать мне отличный вопрос: что хорошего в том, чтобы забыть, что звук самолета издает именно самолет? Рад, что вы спросили. Мой ответ – да ничего особенно хорошего. Но сейчас мы рассмотрим другой пример, в котором подобное «забывание» действительно приносит пользу.

Превращая шум в музыку

Во время одного ретрита неподалеку от нашего обиталища строили новое общежитие, поэтому все вокруг было наполнено звуками молотков и жужжанием пил. Вы можете подумать, что шум строительства не способствует спокойному созерцанию да и вообще не особенно приятен. (Ни разу не видел, чтобы где-то предлагали скачать рев бензопилы в качестве рингтона.) И правда, учитель медитации, объясняя нам, что мы всю неделю будем слышать звуки стройки, говорил извиняющимся тоном. Но он тут же напомнил нам, что суть медитации осознанности заключается преимущественно в том, чтобы принять реальность. В обычной ситуации, услышав нудные и резкие звуки строительства, вы закрываете окно или делаете еще что-то, чтобы приглушить их. Но в нашем случае идея заключалась в том, чтобы принять сами звуки, не поддаваясь мыслям о том, что они резкие и нудные.

Сделать это нелегко, но сам принцип достаточно прост. Ключ в том, чтобы встретить резкость с поднятой головой, чтобы, в определенном смысле, исследовать ее. Вы обращаете внимание на дискомфорт, создаваемый шумом. Где в вашем теле живет раздражительность или, может быть, даже отвращение? Какова текстура этого чувства? Чем более досконально вы изучаете чувство, тем полнее вы его принимаете, тем больше негативной энергии уносится прочь.

На самом деле мне не только удалось избавиться от мысли о том, что эти звуки неприятны; по мере того как я погружался в звуковые волны, исходящие от стучащих молотков и жужжащих пил, эта какофония стала в прямом смысле звучать как музыка. Вы можете думать, что звук пилы острый и резкий, но мне удалось отыскать изящество в том, как он сначала глохнет в низком, а следом возобновляется более быстро и высоко.

Звук оказался настолько красивым, что в какой-то момент я даже начал тосковать по нему – мне становилось не по себе, если тишина затягивалась, я ждал, когда строители наконец снова начнут пилить фанеру. Конечно, этот опыт лишь показывает, насколько я далек от просветления: согласно буддистскому учению, не следует привязываться к том у, что доставляет удовольствие. Но главное – я смог найти музыку в том, что обычно называют шумом.

Из этого вытекает очевидный вопрос: если можно превратить в музыку шум в прямом смысле, то почему не сделать то же самое с шумом в переносном смысле – со всеми этими ненужными восприятиями, мыслями и чувствами? Или хотя бы убрать из них резкость?

Наверное, мой ответ тоже очевиден: да, это возможно (если не лениться).

Но, прежде чем приступить к практике, давайте вспомним, с чего мы начали этот разговор. Какое отношение моя маленькая симфония пил имеет к бесформенном у, к пустоте? Ну, прежде всего, на том ретрите я смог избавиться от того, что вы могли бы назвать «форма пилы». Звук пилы – это часть целой структуры различных коннотаций, дополнительных смыслов, а главная из них, разумеется, – сама идея пилы. Я думаю, одна из причин, почему мы находим звук пилы раздражающим, заключается в том, что он принадлежит к этой структуре – в том, что мы знаем, что он исходит от пилы. Пилы, известные своей способностью разрушать не только дерево, но и кости, мало кому симпатичны. Возможно, коннотации самой пилы – и негативные чувства, связанные с ними, – вызывают у нас антипатию к ее звуку.

Конечно, дело может быть и в том, что людям от природы не нравятся звуки пилы. Безусловно, определенные вкусы, запахи, виды, звуки неприятны нам с самого начала, то есть эта нелюбовь врожденная. Но при этом не приходится сомневаться, что наши реакции на восприятие в известной степени являются продуктом нашего опыта. В какой-то момент во время медитации звук пилы, избавившись от своей обычной формы, стал принимать другую. Он начал напоминать мне звук бормашины – и сразу же сделался по-настоящему неприятным. Лишь тогда, когда звук освободился от обеих этих «форм» – бензопилы и бормашины, – он стал приятен мне по-настоящему.

Помните тайского монаха по имени Аджан Чаа, сказавшего, что попытка понять идею бессамости одним только умом взорвет вашу голову? Он описывает случай, как пытался медитировать, но его все время отвлекали звуки праздника из соседней деревни. Как он вспоминает, в какой-то момент его озарило: «Звук – это просто звук. Я раздражаюсь на него сам. Если я оставлю звук в покое, он не будет меня раздражать. Если я не буду беспокоить звук, он не будет беспокоить меня»[72].

Не стоит понимать эту историю слишком буквально – конечно, речь не о том, что звук беспокоит вас в отместку за то, что вы побеспокоили его. Сам по себе звук пассивен, а не активен; он не является ни приятным, ни неприятным. Чтобы он стал неприятным, вы сами в определенном смысле должны что-то для этого сделать.

Перечитаем еще раз последнюю строчку отрывка из Самадхираджа-сутры. Сутра не отрицает реальность звуковых волн от пилы, которые раздражали мой слух, но они были «пусты по природе», то есть та форма, тот образ, которые я видел за ними, – образ пилы – это лишь моя интерпретация, нечто, что я сам решаю создавать или нет. Нечто, что не существует вне человеческого восприятия.

Такой вариант учения о пустоте кажется мне осмысленным, и его принимает большинство последователей буддизма: пустота есть не отсутствие всего, а лишь отсутствие смысловой сущности. Воспринимать пустоту – значит воспринимать сырую информацию от органов чувств, не делая того, к чему мы склонны по своей природе – не строя теорий о том, что кроется за этой информацией, и не пытаясь на основе теории привязать к этой информации некую вещественную сущность.

Можно справедливо возразить: «Постойте, разве за звуком пилы на самом деле не скрывается что-то вещественное? Ну, такая штука под названием „пила“? Отнюдь не пустая, а совершенно конкретно оформленная штука? Круто, конечно, что вы смогли забыть об этом и превратить шум в музыку, но если пила действительно существует, то вы отнюдь не стали смотреть на мир яснее, напротив, в какой-то степени вы затуманили свой взгляд на него! А разве идея буддизма не в том, чтобы преуменьшить страдания, научившись видеть мир яснее?»

Вы не найдете полностью удовлетворительных ответов на эти вопросы в следующих нескольких разделах. Забавной истории про пилу недостаточно для защиты столь радикальной идеи. Но я надеюсь, что по мере чтения эта идея если не начнет казаться вам справедливой, то хотя бы перестанет казаться такой безумной, какой кажется на первый взгляд. А пока что позвольте мне дать несколько предварительных ответов на вопросы о предполагаемой пустоте и бесформенности пилы.

Да, электропила существует. У нее есть шнур питания, лезвие и кнопка «ВКЛ». Можно сказать, что это ее «качества». Но, говоря о «сущности» пилы, я имею в виду то, что мы воспринимаем сверх суммы этих качеств, то, что вызывает у нас определенный эмоциональный отклик и характерные коннотации. И если мне удается отделить себя от некоторых из этих коннотаций и от этого отклика настолько, чтобы по-настоящему наслаждаться звуками пилы, значит, сущность начала разрушаться.

Говоря иначе, перед тем ретритом я мог бы сказать: «Звуки пилы неприятны, потому что такова уж ее сущность». Но на самом деле то, что делает звуки неприятными, вовсе не присуще самой пиле.

В следующей главе я постараюсь доказать, что «сущность» многих вещей (возможно, всех) на самом деле им вовсе не принадлежит. А в качестве доказательства буду опираться на современные психологические исследования. Надеюсь, после этой главы идея бесформенности или пустоты начнет звучать для вас более правдоподобно – или вы хотя бы более ясно поймете, о чем именно я говорю, утверждая, что она правдоподобна.

Истории и ничего больше

На том ретрите, где я впервые услышал о бесформенности, у каждого из нас была возможность десять минут поговорить с любым из учителей один на один, обсудить свои трудности и получить наставление. Моим учителем была Нараян Либенсон. Именно она прочла нам тот отрывок из Самадхираджа-сутры, но впервые о бесформенном заговорил другой учитель, Родни Смит. И при разговоре с Нараян я воспользовался возможностью расспросить ее, что он имел в виду.

Нараян между тем крепкий орешек. Как и большинство учителей в «Insight Meditation Society», она практиковала интенсивное созерцание, в том числе и в полном одиночестве в лесах Юго-Восточной Азии в течение нескольких месяцев. Сейчас она преподает медитацию не в качестве средства от стресса, пусть и рада этому «побочному эффекту» практики. Нараян хочет помочь людям освободиться.

По этой причине она без особого одобрения отнеслась к моему желанию написать эту книгу. В конце концов, написание книги о буддистской медитативной практике может помешать самой практике. Если вы пытаетесь достичь определенных медитативных состояний для того, чтобы описать их в книге, ваши шансы на их достижение значительно снижаются – как и на то, что вас посетят озарения, возможные при ином подходе к медитации. Однажды она даже торжественно произнесла: «Думаю, тебе придется выбирать между написанием книги и освобождением».

Но, сказал я, книга может помочь другим людям пойти путем дхармы – и если она поможет многим, разве это не искупит мою собственную неспособность достичь просветления? Но мои слова ее не тронули. Работа Нараян заключается в том, чтобы учить освобождению, и в те дни она была моим наставником. Кроме того, она, кажется, считала, что ничто не принесет миру больше пользы, чем по-настоящему освободившийся человек, – даже непросветленный автор, помогающий освободиться другим.

Так или иначе, в той беседе я спросил Нараян, насколько широко взгляды Родни распространены среди других учителей випассаны. Воспринимает ли она сама всерьез идею бесформенности? Да, сказал она. И нет, то, что Родни говорит о бесформенности, в ее кругу никто не считает радикальным.

– Джозеф сказал бы так же, – добавила она, имея в виду Джозефа Голдстейна.

Тогда я спросил ее, что именно скрывается за этим термином. Она подтвердила, что речь не идет о несуществовании физического мира или отсутствии у него структуры. Столы существуют, пилы существуют. Через несколько минут разговора я вроде бы понял, что она имеет в виду.

И спросил:

– То есть идея в том, что все смыслы, какие только есть в этом мире, мы привносим сами?

– Именно так, – ответила Нараян.

Спешу добавить: это не значит, что мы живем в бессмысленной вселенной. В буддистской философии глубоко укоренена мысль о внутренней моральной ценности разумной жизни – не только человеческой, но и жизни любого существа, обладающего субъективным опытом, а значит, способного испытывать боль и удовольствие, страдание и его отсутствие. И эта ценность, в свою очередь, придает смысл многому другому, например помощи ближним или состраданию животным. Таким образом, жизнь, согласно буддистской философии, имеет глубокий моральный смысл.

Но Нараян говорила о том, что в повседневной жизни мы придаем окружающим нас вещам определенное повествовательное значение, выстраиваем за ними истории. И эти истории складываются в другие истории, побольше.

Вы можете решить, что какой-то поступок был страшной ошибкой, а вот если бы вы поступили иначе, все было бы замечательно. Или наоборот, что вам непременно надо завладеть чем-то или достичь чего-то, иначе все будет ужасно. Под толщей этих историй, в их основе, лежат примитивные суждения о том, что что-то в нашей жизни якобы хорошо, а что-то плохо.

Например, если я начну рассуждать о том, что поехать на ретрит было страшной ошибкой и я всегда совершаю подобные ошибки, и так далее, и тому подобное, то в основе этой истории будет ряд сомнительных посылок. Например, что если бы я не поехал на ретрит, то любое другое мое начинание прошло бы как по маслу (хотя, вообще-то, меня мог бы сбить автобус). Другая посылка такова: раз в течение той недели я пережил несколько болезненных эпизодов, значит, ретрит повлиял на меня плохо. В действительности же долгосрочный эффект мне неизвестен. А в самой глубине всей этой истории покоятся самые базовые посылки – примитивные субъективные суждения из серии «Звук пилы, который я слышу, пытаясь медитировать, неприятный». А эти смыслы, которые кажутся нам прочно встроенными в природу вещей, на самом деле не есть неотъемлемая часть реальности: мы привносим их в реальность сами, мы сочиняем и рассказываем себе истории о том, какова эта реальность.

Мы выстраиваем одну историю на другой, и чтобы увидеть, что с этими историями не так, надо проследить их источник. Медитация осознанности среди прочего позволяет глубоко и тщательно исследовать все это нагромождение историй снизу вверх и при желании отделить правду от вымысла.

Глава 11

Обратная сторона пустоты

Однажды шестидесятилетний мужчина спросил у своей жены, где его… жена. Фред – такой псевдоним мужчине дали ученые, описавшие его случай в журнале «Неврологическая наука», – не шутил. «И когда она с удивлением сказала: „Вот же я“, – говорится в статье, – Фред уверенно возразил, что она не его жена»[73].

Проблема была не в том, что Фред не узнавал жену в лицо. Женщина выглядела как его жена. Но он настаивал, что это «двойник». Его настоящая жена, утверждал Фред, вышла и вернется позднее.

Фред страдал от синдрома Капгрá, при котором больной верит, что кто-то – чаще всего его родственник, порой близкий друг – на самом деле другой человек, двойник. Очень хороший двойник, точная копия – по крайней мере снаружи. Но не внутри. Человек может выглядеть как, скажем, ваша мама, но у нее будет отсутствовать то, что мы могли бы назвать сущностью вашей мамы.

Сущность, как мы уже поняли, очень важна для буддистской концепции пустоты. Точнее, важно ее отсутствие. Идея пустоты заключается в том, что, хотя вещи, которые мы воспринимаем в окружающем мире, существуют, никакой «сущностью» они не наделены. Выходит, когда Фред смотрел на жену и не видел сущности своей жены, он столкнулся с пустотой? И стоял на пороге буддистского просветления?

Нет, это не так. Идея просветления – в том, чтобы избавиться от заблуждений, а мысль о том, что ваша жена на самом деле не она – это лишь новое заблуждение. Поэтому данное состояние относят к числу бредовых расстройств. Что бы ни происходило в голове Фреда, это не имело отношения к буддистскому просветлению[16]. Однако в то же время, мне кажется, что мозг Фреда мог иметь что-то общее с мозгом тех, кто в глубоком медитативном состоянии видел мир как полностью или частично «пустой». И я думаю, это может пролить свет на опыт восприятия пустоты: что это, почему люди это испытывают и что нам с этим делать.

Никто точно не знает, что вызывает бред Капгра. Но давняя теория заключается в том, что это происходит из-за нарушения связи между частью мозга, участвующей в обработке зрительных образов (возможно, веретенообразной извилиной, которая задействована в распознавании лиц), и областью мозга, отвечающей за эмоции (амигдалой). Очевидно, что больному не хватает какого-то чувства. Например, вы лишились способности испытывать чувство, которое всегда испытывали в присутствии матери. И если присутствие некой женщины не дает вам ощущения присутствия вашей мамы, то как она может быть мамой?

Обычно люди думают, что достаточно посмотреть на человека, чтобы опознать его. Ведь такая простая штука, даже компьютер справляется, верно? И правда, компьютеры уже умеют это делать, используя технологию сканирования лиц. Однако человеческий мозг, судя по всем у, опирается при распознавании объектов не на одни лишь зрительные образы. Для нас важно не только, как существа или вещи выглядят, но и какие они вызывают у нас ощущения. По меньшей мере, судя по синдрому Капгра, друзей и родственников мы опознаем именно так.

Но так ли это в отношении всего остального? Зависит ли наше «узнавание» дома, где мы живем, машины, которую водим, даже компьютера, за которым работаем, от того, что мы чувствуем к этим вещам? А если бы отсутствие этих чувств не мешало «узнаванию» как таковому, как бы мы воспринимали сами вещи и их смысл? Зависит ли значение слова «океан» – не словарное, а реальное значение именно для вас – от той смеси чувств, которую у вас вызывают океаны? Если бы эти чувства у вас вдруг отключились, показался бы океан вам, скажем так, пустым?

Подозреваю, что да. И именно так можно объяснить развитие буддистского учения о пустоте. Медитация может ослабить связь между восприятием и мыслями, с одной стороны, и с чувствами, эмоциональным откликом, которые обычно его сопровождают, с другой. Поэтому если вы будете достаточно упорно работать над тем, чтобы эта связь ослабла, и ваше восприятие будет освобождаться от эмоциональных ассоциаций, ваш взгляд на мир изменится. Снаружи вещи будут выглядеть точно так же, но станет казаться, что им не хватает чего-то внутри. Говоря словами Самадхираджа-сутры, они станут «пустыми по природе». Возможно, впервые буддистская идея пустоты начала оформляться в умах людей, которые очень глубоко медитировали – настолько глубоко, что обычная эмоциональная окраска мира для них исчезла почти полностью; возможно, по мере того как ослабевали их чувства, связанные с теми или иными вещами, те начинали казаться другими, лишенными определенного содержания.

Одна из причин поставить под вопрос это предположение заключается в том, что вы совершенно необязательно испытываете сильные чувства в отношении того же океана или своего компьютера – или они не настолько сильны, чтобы вы не могли представить себе океан или компьютер в отрыве от своих чувств. Но я все же попробую доказать, что чувства играют более важную роль в восприятии, чем кажется.

Первым доказательством является бред Капгра – он показывает, что, несмотря на естественное разделение функций мозга на «когнитивные» (познавательные) и «аффективные» (эмоциональные), такой простой когнитивный акт, как узнавание человека, может зависеть от эмоционального отклика. Кроме того, у меня в запасе есть еще два доказательства, и возможно, когда я приведу их, вы согласитесь, что, прежде чем буддистские философы сформулировали идею пустоты и стали отстаивать эту доктрину, усердные адепты медитации постигли ее на практике: просто после долгой и усердной медитации они стали видеть и слышать окружающий мир без надстройки в виде чувств, которые он вызывает.

Но я затеял этот разговор вовсе не ради того, чтобы обосновать эту гипотезу. Я хочу глубже рассмотреть вместе с вами механизмы восприятия и разобраться, что же происходит в головах продвинутых созерцателей, видящих пустоту, и чем они отличаются от большинства людей, которые видят некую сущность во всем, что их окружает. Прояснив этот вопрос, мы сможем понять, пребывает ли это самое большинство, к которому принадлежим практически все мы, во власти постоянных заблуждений. И, если так, насколько тяжелы последствия этих заблуждений. Забегая вперед, скажу: некоторые из них, на мой взгляд, практически фатальны.

Сущность обычная и необычная

Профессор психологии Пол Блум называет эссенциализм – склонность видеть во всем некую незримую сущность – естественным свойством человеческой натуры: «Мы по природе эссенциалисты». В числе примеров эссенциализма он приводит и весьма необычные: один человек заплатил больше сорока восьми тысяч долларов за измерительную рулетку, принадлежавшую Джону Кеннеди. Очевидно, покупателем двигало ощущение, что она пронизана некой президентской «сущностью». Другие примеры более обыденные: обручальное кольцо обычно пробуждает чувства, отличные от тех, которые вызывает точно такое же кольцо, только не обручальное. И рулетка, и обручальное кольцо в некотором смысле особенные: и это же справедливо для многих других вещей, которые создают сильное ощущение присутствия в них определенной сущности.

В своей книге «Наука удовольствия. Почему мы любим то, что любим» Блум пишет, что подобные объекты становятся особенными благодаря их истории: «Это может быть связь с людьми, которыми человек восхищается или которые важны для него, либо же связь со значимыми событиями. История предмета неочевидна, и в большинстве случаев невозможно проверить, чем именно он отличается от другого, выглядящего так же. Но все же оригиналы приносят нам удовольствие, тогда как дубликаты оставляют равнодушными»[74].

Блум считает, что люди по натуре своей эссенциалисты в более широком смысле, и я соглашусь с ним. Фактически, в этом заключается основная мысль этой главы: люди приписывают эмоционально заряженную сущность[17]даже тем вещам, которые не являются «особенными» в том смысле, о котором говорит Блум.

Но для нашего разговора имеет смысл – по крайней мере для начала – ограничиться по-настоящему особенными вещами. Так вы сможете провести своего рода мысленный эксперимент. Например, представьте, что вы подходите к победителю аукциона, который держит в руках президентскую рулетку как величайшую реликвию, и говорите: «Ошибочка вышла. На самом деле конкретно эта рулетка принадлежала водопроводчику. Мы отправим рулетку Кеннеди вам на дом». Последствия вашего заявления не заставят себя ждать. Выражение лица победителя тут же изменится, не оставив сомнений в том, что он теперь чувствует по поводу своей покупки. Рулетка, несколько мгновений назад вызывавшая трепет и восхищение, мгновенно потеряет всю сакральность. Драгоценная реликвия превратится в ничего не значащую вещь, лишившись сущности, которой он ее наделял.

Подобные «эксперименты» случаются и в реальности. Блум описывает историю нацистского преступника Германа Геринга, узнавшего, что купленная им картина, подлинник Вермеера, на самом деле подделка. В эту секунду, по словам очевидца, Геринг выглядел так, «будто впервые понял, что в мире есть зло».

Наблюдая за Герингом или за нашим гипотетическим владельцем рулетки в такой момент, можно увидеть особую зависимость между воспринимаемой сущностью и эмоциями. Подобные «эксперименты» предполагают, что наделять особенные предметы особенной же сущностью означает испытывать в их отношении особенные чувства.

А как же быть с множеством куда более простых вещей вокруг нас, вещей, которые не принадлежали президентам и не были написаны Вермеером: видом товарного поезда, пикапа или горного ручья? Звуком сирены, или стрекотом сверчков в ночи, или утренним пением птиц? В этих случаях проследить связь между сущностью и эмоцией куда сложнее. С одной стороны, отнюдь не очевидно, что люди наделяют эти вещи определенной невидимой сущностью. В конце концов, за них не платят огромные деньги и не рыдают, расставаясь с ними, потому что они незаменимы. И отнюдь не очевидно, что люди испытывают особенные чувства, глядя на такие земные вещи, как поезда или грузовики.

Но уже давно существует философская школа, последователи которой утверждают, что даже самые обычные вещи вызывают у нас эмоциональные реакции, пусть и едва ощутимые. В 1980 году психолог Роберт Зайонц, выражая взгляд, в то время казавшийся весьма эксцентричным, писал: «Судя по всему, эмоциональный компонент присутствует в любом восприятии. Мы никогда не видим просто „дом“. Мы видим „красивый дом“, „уродливый дом“ или „дом с претензией“. Мы не просто читаем статью о меняющихся взглядах, или о когнитивном диссонансе, или о гербицидах. Мы читаем „интересную“ статью о меняющихся взглядах, „важную“ статью о когнитивном диссонансе или „тривиальную“ статью о гербицидах».

Однако обратите внимание, как Зайонц косвенно приравнивает чувства, испытываемые к вещам, к суждениям о них. Это приравнивание справедливо с дарвинистской точки зрения (изложенной в третьей главе): чувства по своей функции и есть суждения. Справедливо это и для медитативной техники ослабления суждений путем критического пересмотра наших чувств. Но я отвлекся. Зайонц продолжает: «То же самое относится к закату, вспышке молнии, цветку, ямочке на щеке, заусенцу, таракан у, вкусу хинина, Сомюру, цвету почвы в Умбрии, шуму машин на 42-й улице и в той же степени – звуку частотой 1000 Гц и очертаниям буквы Q»[75].

Буква Q? Это, возможно, перебор. Но не очень большой. Я думаю, что вдобавок к эмоциональной реакции на конкретные вещи – на вот эту красивую машин у, вон ту уродливую машину – мы проявляем чувства и к более общим вещам, например к машинам в целом. Возьмите те же рулетки: мне они очень нравятся, даже если и не принадлежали президентам. Люблю растягивать их и использовать для поиска ответов на волнующие вопросы. (Например, какой длины перегоревшая лампа дневного света.) Мне нравится чувство, возникающее, когда отпускаешь рулетку и даешь ей закрутиться обратно. Не то чтобы я останавливался в хозяйственных магазинах полюбоваться рулетками, но у меня есть ощущение, что, видя одну из них, я испытываю едва различимый позитивный отклик, являющийся частью моей концепции рулетки, частью того, что рулетки значат для меня.

Теперь вы понимаете, что «эксперименты», столь наглядные, когда в них используются по-настоящему особенные объекты вроде рулетки Кеннеди или поддельного Вермеера Геринга, куда сложнее проводить, если речь идет о более обыденных вещах. Эмоции, связанные с особенными предметами, порождаются верой в их историю. То есть вы можете просто сказать человеку, что история на самом деле ложь, и оценить, как сильно это известие повлияет на его эмоции. А с обычными вещами так не получится. Вы не сможете убедить меня, что у меня не было приятного опыта использования конкретной рулетки. И даже если бы могли, это не имело бы особого значения, потому что моя симпатия к рулеткам не является результатом веры в нашу с ними историю; это следствие моего эмоционального состояния, которое я даже не осознавал, пока эта самая история происходила.

Восприятие сквозь фильтр чувств

Однако существует множество свидетельств, указывающих то, что у большинства людей буквально всё на свете вызывает приятные или неприятные ассоциации. Выявить это можно двумя способами: один из них тонкий и хитроумный, другой – более прямолинейный.

Прямолинейный способ заключается в том, чтобы просто спрашивать у людей, что они думают про ту или иную вещь. В ходе одного исследования испытуемым показывали фотографии различных объектов и просили поставить им оценку по шкале, где четыре означало «очень хорошо», а минус четыре – «очень плохо». Некоторые из фотографий вызывали совершенно четкие и предсказуемые реакции: лебедей оценивали как нечто очень хорошее, головы змей и жуков – как нечто очень плохое. Другие реакции были более смазанными: цепи, метлы и мусорные баки в среднем оценивали как «скорее плохие»; тыквы, зубные щетки и конверты, напротив, как «скорее хорошие»[76].

Более тонкий способ исследовать эмоциональные суждения требует поставить вопрос шире. В первом случае он звучал так: является ли склонность эмоционально оценивать все вокруг природным свойством человека? Но можно спросить и иначе: являются ли эти оценки автоматическими? Другими словами, появляются ли у человека эмоциональные реакции на предметы или явления до того, как человек о них задумывается?

Ответ на этот вопрос ученые ищут с помощью приема, называемого фиксацией установки, или праймингом. Представьте себе, что вам показывают подряд два слова и говорят: когда увидите второе, нужно будет произнести его вслух. Оказывается, если второе слово будет, например, «малиновка», вы произнесете его на долю секунды быстрее в случае, когда первое слово было «птица», а не «улица». Слово «птица» заставило ваш мозг реагировать на связанные с ним слова. Этот процесс называется «семантическим праймингом». Если вам показали слово «солнце», вы куда быстрее отреагируете на слово «яркое», чем на слово «болезнь». Точно так же вы бы куда быстрее среагировали на слово «ужасная», если бы сперва увидели «болезнь», а не «солнце»[77].

Конечно, эти эксперименты не дают никакой информации о том, что вы чувствуете, когда по-настоящему задумываетесь о болезни. Все происходит слишком быстро, сознательные размышления не успевают включиться. Предъявление первого стимула, короткий перерыв и предъявление второго стимула происходят менее чем за полсекунды. На самом деле эффект сохраняется даже в том случае, когда первый стимул предъявляется так быстро, что испытуемый даже не успевает осознать, что видел его. В результате подобных экспериментов становится ясно, что слово «болезнь» приобретает негативную окраску даже до того, как вы успеваете его осознать.

Ничего удивительного – болезни действительно ужасны, а солнце действительно яркое. Но подобная динамика прослеживается и в менее очевидных случаях. Так, исследователи, изучавшие реакцию группы людей на обыденные объекты – цепи, метлы и мусорные баки, тыквы, зубные щетки и конверты – взяли те же самые фотографии и, используя их, провели эксперимент с праймингом уже в другой группе. И что бы вы думали? Да, фотографии, которые негативно оценила первая группа, делавшая это осознанно, вызвали негативную оценку и у второй группы, члены которой даже не знали, что оценивают что-то. Но скорость их реакции на последовательно показываемые позитивные или негативные слова выдала появление неявных суждений[78].

Так что Зайонц, похоже, был прав: человеку от природы свойственно автоматически оценивать все подряд. Сознательно или бессознательно, явно или скрыто, мы склонны наделять существительные прилагательными.

Когда задумываешься об этом, кажется, что Зайонц просто не мог ошибиться. С точки зрения естественного отбора, весь смысл восприятия заключается в том, чтобы усваивалась информация, связанная с дарвинистскими интересами организма, – то есть помогающая повысить его шансы на размножение. И то, насколько информация полезна, организм различает путем присвоения ей положительной или отрицательной оценки. Мы «спроектированы» таким образом, чтобы судить о вещах и зашифровывать эти суждения в чувствах.

С таким сложным видом, как наш, отнюдь не всегда очевидно, как вещи связаны с дарвинистскими интересами. Рулетки, например, не были частью бытия охотников и собирателей, в котором мы развивались. Но естественный отбор сформировал нас таким образом, чтобы нахождение ответа на вопрос приносило нам удовлетворение – и, если я хочу узнать, какова длина определенного предмета, рулетка поможет мне в этом. Может, потому они мне так нравятся. Или дело в том, как использование рулетки меняет мое отношение к самому себе. А это в свою очередь может быть основано на детских наблюдениях за тем, как мои образцы для подражания ее использовали.

Заметьте, я не утверждаю, что все вызывающее у каждого из нас приятные или неприятные чувства, соответственно, хорошо или плохо влияет на наши шансы передать гены потомству. Я лишь говорю, что механизмы нашей психики, приписывающие чувства к объектам, изначально были созданы для того, чтобы максимально увеличить наши шансы на размножение. То, что в наше время этим механизмам уже нельзя доверять, – еще одно нелепое свойство человеческого бытия.

Досадная незаметность моего брата

И еще одно разъяснение, прежде чем мы вернемся к пустоте: я не утверждаю, что все мы эмоционально реагируем на все сущее. Исследования, на которые я ссылался, как и большинство экспериментальных исследований, используют статистические методы. Где-то среди этих статистических данных были люди, которые нейтрально реагировали на те или иные слова и изображения. И это не удивительно. В конце концов, во времена охотников и собирателей в окружающем мире были вещи, никак не влиявшие на наши возможности передать гены потомкам. Всегда было что-то, не вызывающее так уж много чувств.

Повторюсь, подобным вещам живые организмы уделяют не так уж много внимания с самого начала – скорее всего, из-за того что с точки зрения естественного отбора эти вещи просто не важны. А то, на что внимание обращают, с другой стороны, обычно важно именно в плане эволюции, а потому пробуждает чувства. В результате восприятие окружающего мира – мира, состоящего из вещей, на которые мы обращаем внимание, которые довлеют над нашим сознанием, – будет иметь тенденцию, пусть и незаметно, но наполняться чувствами. Если вы не испытываете по поводу какой-то вещи ярких эмоций, вы, скорее всего, с самого начала не особенно-то обращали на нее внимание. И будет лишь небольшим преувеличением сказать, что безупречного восприятия не существует.

Мой старший брат, вступив в зрелость и обнаружив, что женщины перестали обращать на него внимание, как-то сказал: «Они не считают меня некрасивым. Они просто не замечают, что я существую». Именно! Гетеросексуальная женщина, идя по улице, сосредоточена на миллионе вещей. А потому первое, что делает ее аппарат восприятия, – это отсекает то, что даже при самом беглом бессознательном взгляде не заслуживает оценки глубокой и осознанной. К сожалению, в эту категорию попал и мой брат. К сожалению, он на тот момент был даже моложе, чем я сейчас.

Но если объекты заслуживают дальнейшей оценки, она моментально отразится на ощущениях этой женщины. Привлекательный молодой человек? Не столь привлекательный, зато добрый и вежливый юноша? Ну очень привлекательный юноша, за чьей красотой может скрываться несносный эгоист? Ровесник моего брата, но, в отличие от него, сидящий за рулем машины за семьдесят тысяч долларов и с «Ролексом» на запястье? Каждый из этих мужчин вызывает некие особые чувства. Все, что в свете естественного отбора стоит внимания, должно, чисто теоретически, пробуждать чувства.

А чувства приписывают объектам ту или иную невидимую сущность. По меньшей мере такова моя гипотеза: когда адепты медитации ощущают, будто сущность, стоящая за тем или иным предметом, меркнет, это означает, что меркнут их чувства к этому предмету.

Однажды я решил испытать свою теорию на человеке, от которого впервые услышал о бесформенности, – на Родни Смите. Родни – высокий, неряшливый и седой, в его внешности есть что-то от проповедника, что учителям медитации обычно не свойственно. Он смотрелся бы вполне уместно за кафедрой в протестантской церкви – по крайней мере до тех пор, пока не начнет рассуждать о бесформенности. Родни всегда говорит кратко и по делу. Однажды я спросил его о связи между бесформенностью, о которой он постоянно говорил, и махаянской идеей пустоты. Он пожал плечами, махнул рукой и сказал: «Это одно и то же».

Некоторое время спустя, когда у нас состоялась более обстоятельная беседа, я решил обсудить с ним мою теорию касательно того, что постепенный отказ от эмоциональных реакций приводит к ощущению пустоты.

Родни попытался объяснить мне, в чем это самое ощущение заключается. С одной стороны, как я понял, объекты в его поле восприятия больше не обладают для него столь же явной идентичностью, как для нас с вами. Однако, подчеркнул Родни, своей способности отличать одно от другого он при этом не потерял.

– Я могу надеть очки, не путая их с карандашом, – сказал он. – Чувство формы или цвета вещей остается. Просто теперь все они сливаются воедино.

Я спросил:

– Твои реакции сейчас слабее, чем были бы в других обстоятельствах? Вкладываешь ли ты в них меньше, скажем так, эмоционального содержания?

Он ответил:

– Это же логично, верно? Вещи оказываются не настолько значительными, как мы думали, и наша реакция на них также ослабевает. Невозмутимость приходит через осознание того, что все на самом деле не такое, как мы думали.

Я почувствовал, что моя теория подтвердилась, но не вполне. С одной стороны, Родни согласился с моими взглядами. Он подтвердил, что восприятие бесформенного, или пустоты, напрямую связано с ослаблением эмоциональных реакций на все вокруг. Но объяснял он эту зависимость иначе. Если я говорил о том, что притупление эмоций ведет к восприятию пустоты, то он утверждал, что все происходит наоборот: восприятие пустоты притупляет эмоции. Как только мы осознаем, что некий объект, на который мы привыкли бурно реагировать, на самом деле практически ничто, наша реакция, естественно, становится менее бурной.

Кто же из нас прав? Возможно, мы оба. Или по меньшей мере разница между нашими словами не так уж значительна.

Для начала давайте не будем забывать, что я не считаю, будто притупление эмоций и чувств – это плохо. Напротив, все это время я пытаюсь показать, что определенные чувства ведут нас в никуда. В более широком смысле на чувства в целом следует смотреть с определенной долей скептицизма. Ведь они были созданы естественным отбором, чья цель изначально заключалась не в том, чтобы дать нам ясное восприятие и мысли, а в том, чтобы наше восприятие и мысли помогали нам как можно активнее преумножать свой генофонд. Поэтом у, с моей точки зрения, если у Родни притупились эмоции, это вовсе не значит, что его картина мира сделалась менее ясной.

Держа это в уме, давайте еще раз вспомним два ключевых утверждения Родни: во-первых, принятие бесформенного, или пустоты, дает более близкое к истине восприятие окружающего мира, чем восприятие большинства людей; во-вторых, чувства, которые мы обычно испытываем в отношении тех или иных вещей, не соответствуют истинной природе этих вещей. Эти утверждения не противоречат моим собственным. Единственное, в чем мы с Родни расходимся, это в том, каков механизм подобного прозрения. Родни следует ортодоксальной позиции буддизма в этом вопросе: ясность видения притупляет чувство. Я же считаю, что все происходит наоборот. Более того, я почти уверен, что само по себе ослабление чувств и есть ясность видения из-за тонкого переплетения эмоций с восприятием, а конкретно – с восприятием сущности[18].

Чувства и истории

Есть и еще кое-что, с чем сущность тесно переплетается: это истории. Истории, которые нам рассказывают о разных вещах, и истории, которые мы сами себе о них рассказываем, влияют на то, как мы себя ощущаем по отношению к этим самым вещам и, по-видимому, таким образом создают в них ту самую «невидимую сущность». Если история конкретной рулетки рассказывает о том, что ей владел Кеннеди, это влечет за собой иные чувства – и иную сущность, – чем история о рулетке водопроводчика. Если мы воспринимаем себя как счастливую семейную пару с прелестными и преуспевающими детьми, то, скорее всего, передаем в окружающий мир более позитивные сигналы, чем если бы думали о себе как о глубоко несчастных в браке родителях бездельников. И так далее.

Это одна из важнейших тем в работах Блума: истории, которые мы рассказываем о разных вещах, а значит наши убеждения об их природе, формируют наш опыт в отношении этих вещей и то, как мы воспринимаем их сущность. Среди его любимых примеров – исследование с участием знатоков вина. Сорок из них сочли бордо с этикеткой «гран крю» достойным напитком, но только двадцать подумали то же самое в отношении бутылки, на которой было написано «столовое вино». Думаю, вы уже поняли, в чем подвох: содержимое бутылок было идентичным[79].

Вино – исключительно яркий пример того, как истории влияют на наше удовольствие («Это был прекрасный год!»). Но Блум считает, что, если поискать, за каждым удовольствием найдется история, которая служит как бы его логическим обоснованием. Однажды он сказал мне: «Простых удовольствий не бывает. Удовольствие всегда привязано к твоим убеждениям о том, от чего ты его испытываешь». Для примера он привел еду: «Если ты передашь мне тарелку и я попробую ее содержимое, часть меня будет знать, что это блюдо протянул мне человек, которому я доверяю. На вкус оно будет совсем иным, чем если бы я подобрал ту же самую еду с пола или приобрел за тысячу долларов. Или возьмем живопись. Действительно, можно смотреть на картину и не знать, кто написал ее, а значит, оценивать в основном с точки зрения ее внешнего вида. В то же время ты будешь знать, что это именно картина, а не просто выплеснутая на стену краска. Кто-то потратил на нее время для того, чтобы потом показать. И это знание влияет на восприятие»[80]. То же самое, по его словам, происходит с «простейшими ощущениями, будь то оргазм, питье воды при нестерпимой жажде, растяжка, что угодно. Все это по умолчанию воспринимается как принадлежащее к некой категории и находящееся под ее влиянием». Иначе говоря, всегда есть некая подразумеваемая история.

То, что удовольствие формируется нашим ощущением сущности, а значит историями, которые мы рассказываем, и нашими убеждениями, дает Блуму возможность предположить, что наши удовольствия в определенном смысле более глубоки, чем мы осознаем. «В удовольствии всегда есть глубина», – пишет он.

Но посмотреть на это можно и с противоположной стороны. Раз наше удовольствие от вина подвержено влиянию ненастоящей этикетки, значит, на самом деле оно поверхностно. Более глубоким удовольствие стало бы, будь у нас возможность попробовать вино само по себе, не отягощая восприятие ложными или истинными представлениями об этом вине. Такой взгляд куда ближе к буддистском у.

Человек, не знающий историй

В качестве показательного примера я приведу вам историю о том, как Гэри Вебер пробовал вино. Гэри – миниатюрный и энергичный седой мужчина, посвятивший несколько десятилетий своей жизни многочасовым сеансам медитации. Он утверждает, что теперь, после столь долгой практики, его сознание значительно отличается о того, каким было прежде, и уж подавно – от сознания людей вроде меня. По его словам, он почти не испытывает давления саморефлексии, которому подвержены все мы, у него не бывает мыслей вроде: «Ну зачем я вчера сморозил эту глупость?», «Как завтра произвести впечатление на этих людей?» или «Ух, скорей бы съесть шоколадку!». Сам Гэри называет такие мысли «эмоционально нагруженными» или «я-мне-мое».

Что касается субъективных ощущений, нам остается только принять слова Гэри Вебера на веру, однако тот факт, что он действительно пребывает в весьма необычном состоянии сознания, в определенном смысле подтвержден наукой. Вместе с прочими признанными и знаменитыми адептами медитации он участвовал в громком исследовании, предпринятом учеными Йельской школы медицины. Я уже упоминал это исследование в четвертой главе: именно в ходе него было обнаружено, что пассивный режим работы мозга отключается в ходе глубокой медитации. Но в случае Вебера ученые столкнулись с еще более удивительным феноменом: его сеть пассивного режима была практически неактивна еще до того, как он начал медитировать.

Пусть я и использую Вебера в качестве иллюстрации буддистской идеи пустоты, должен признать, что он не совсем подходящий пример. Гэри активно изучал традиции не только дзен-буддизма, но и индуизма. Кроме того, он отрицает некоторые постулаты буддизма, в том числе, что для нас очень важно, самое понятие пустоты. По мнению Вебера, подобный термин вводит нас в заблуждение. Он утверждает, что никогда не встречал людей, достигших великих глубин созерцания и сказавших после что-нибудь вроде: «Ну знаете, это огромная бездна». Его собственное восприятие мира слишком насыщенное, чтобы его можно было описать единственным словом «пустота». «Я скорее назвал бы это „пустая наполненность“ или „наполненная пустота“», – говорит Вебер.

Но как ни назови восприятие Гэри, трудно не заметить сходства с тем, что говорил Родни Смит: он живет в мире, где вещи не обладают исходной сущностью, резко отделяющей их друг от друга. Пусть Вебер, как и Смит, легко сможет отличить стул, стол и лампу и соответствующим образом отреагировать на каждый из этих предметов, сами по себе эти вещи не воспринимаются ими как разные предметы так отчетливо, как раньше. В вещах словно присутствует преемственность по отношению друг к другу. «Между ними и их происхождением нет никакой разницы, – говорит Вебер. – Это все одно и то же». Иногда он описывает то «одно», из которого сделаны все объекты, как некий вид энергии, но «но нет никакой разницы между энергиями разных предметов или вашими чувствами в их отношении».

Однажды я попробовал заставить Вебера порассуждать о том, чем отличается природа его наслаждения жизнью от моей. Я сказал:

– Я так понимаю, что с твоей точки зрения существует некое удовольствие, которое ты можешь получить через ощущения безо всякой эмоциональной нагрузки?

– Так и есть, – ответил Гэри, но поспешил добавить: – Ты ведь не теряешь нервные окончания… Зеленый чай на вкус остается зеленым чаем, красное вино – красным вином. Все это остается. Исчезает лишь связка: какое потрясающее вино – какой хороший был год.

Но некоторые люди, заметил я, сказали бы, что если не оценивать бокал вина по меньшей мере как нечто хорошее, то есть если не вовлекаться эмоционально даже настолько, чтобы говорить себе: «Мне нравится это вино», то зачем вообще жить?

Вебер ответил:

– Но такое восприятие куда яснее. Если я пробую вино и пытаюсь впечатлить ресторанных критиков или приятеля – знатока вина, за всем этим появляется определенная история, у меня возникает ожидание того, каким вино должно быть и какой вкус мне от него ожидать, – и все это вместе по-настоящему затуманивает мое ясное и простое восприятие… Поэтому, избавившись от таких мыслей, избавившись от эмоциональной их составляющей, я куда лучше могу распробовать вино, испытать это ощущение, каким бы оно ни было.

Как ни странно, но я вроде бы понимаю, о чем он. На медитационных ретритах, оказываясь в столовой и поглощая пищу, я порой оказывался настолько поглощен ее ароматом и текстурой, что не осознавал, ем ли я фрукты, овощи или что-то другое. Не припомню ни одной истории, даже самой элементарной, которая сопутствовала бы моим ощущениям. Зато помню, что ощущение было очень приятное.

Порой мне кажется, что «невидимая сущность» может затруднять восприятие двумя способами. В первом случае – в ситуации с «потрясающим вином» – ощущение сущности чрезвычайно сильное и пробуждает чувства, которых не было бы в ее отсутствие. Но порой это ощущение слабое – настолько слабое, что вы как будто ничего не испытываете. Когда на ретрите я вдруг с головой погружаюсь в любование веткой дерева, причиной этого может быть то, что я не испытываю привычного мне чувства «сущности дерева». Чувства, настолько вкрадчивого, что оно словно бы говорит мне: «Это всего лишь еще одно дерево, ничего интересного, идем дальше». Ощущение сущности как бы приклеивает ко всему вокруг ярлыки, которые в том числе позволяют отсортировать «неважное», чтобы не тратить на него время.

Возможно, причина, по которой формы и текстуры так увлекают младенцев, заключается в том, что у них еще нет подобной «системы сортировки» и ощущения сущности. Другими словами, они пока «не знают», что представляют собой окружающие их вещи, а потому мир для них – страна чудес. Возможно, этим же объясняются слова Вебера о «наполненной пустоте»: порой способность не видеть сущность позволяет погрузиться в яркость окружающего мира.

Грубо говоря, в некоторых случаях история, порожденная «скрытой сущностью» вещи, преуменьшает ее значение: это просто дерево или просто кусочек сельдерея. Но в других ситуациях – например, когда мы говорим о потрясающем вине или о рулетке Кеннеди, – история, напротив, преувеличивает значение вещи настолько, что пересиливает внутренний опыт.

В любом случае то, что Вебер связывает сильную эмоциональную реакцию на какой-то объект со стоящей за ним «историей», с моей точки зрения, вполне логично. Как и идея о том, что, избавившись от истории и эмоций, мы перестанем наделять вещи теми или иными неповторимыми сущностями. Но возможно ли на самом деле избавиться от этой истории, от подспудного знания, стоящего за чувственным опытом? И если да, то что происходит в головном мозге, когда это случается?

Истории и сканирование мозга

Вариант ответа на второй вопрос можно найти в результатах эксперимента с вином и томографом. Ученые раздали испытуемым несколько бутылок вина разных сортов, снабдив каждую этикеткой с ценником. При этом в двух бутылках за девяносто и десять долларов соответственно сорта были все-таки одинаковые.

Вино за девяносто долларов больше понравилось участникам эксперимента. Ничего удивительного. Удивительно то, что происходило в мозгу испытуемых в тот момент, когда они делали эту оценку. Когда они пили вино из бутылки за девяносто долларов, в медиальной орбитофронтальной коре (ОФК) наблюдалась более сильная активность, чем в случае с «более дешевым вином». ОФК – это часть головного мозга, которая, как считается, отвечает за различного рода удовольствия, не только наслаждение вкусом, но и, например, удовольствие от ароматов или музыки. Результаты эксперимента позволяют предположить, что ОФК также подвержена влиянию истории об удовольствии, которое вы испытываете, и предубеждений, вытекающих из нее. История про девяносто долларов возбуждает эту часть мозга сильнее, чем про десять[81].

Но в головном мозге есть и другие участки, задействованные в формировании удовольствия, однако не находящиеся под влиянием информации с ценника. «Важно отметить, – пишут исследователи, – что мы не обнаружили свидетельств влияния цены на (…) такие анализаторы вкуса, как островковая кора, или медиальный отдел заднего вентрального ядра таламуса, или парабрахиальные ядра варолиева моста». «Естественное объяснение, – продолжают они, – состоит в том, что в ОФК – той части мозга, активность которой изменилась в ответ на ценник, – нисходящие когнитивные процессы, кодирующие ожидаемые вкусовые предпочтения, пересекаются с восходящими сенсорными компонентами – ощущением вкуса вина». Говоря проще, ОФК – это то место, где история, а значит ожидания, смешиваются со свежей чувственной информацией, и в результате получается то, что исследователи назвали «гедонистический опыт потребления»[82].

Казалось бы, чего эти ученые так привязались к вину и его дегустации? Какая разница, если Вебер прав и употребление вина, свободное от истории, дает более чистый и даже приятный опыт, чем обычное? Большинство любителей вина вроде меня пьют его себе да радуются, и нам все равно, какие сомнительные истории за этим могут скрываться. Даже если мы употребляем вино «неправильно», мир ведь не рухнет, верно?

Однако дело касается не только вина – все куда серьезнее. Речь идет о способности мозга создавать иллюзии. Данный конкретный эксперимент посвящен специфической иллюзии, из-за которой вкус напитка зависит от истории, связанной с ним. Но это лишь пример куда более широкого заблуждения: о том, что «сущность», которую мы ощущаем в вещах, на самом деле содержится в том, что мы воспринимаем, когда на самом деле она является лишь творением нашего разума и вовсе не обязательно соответствует реальности.

За каждой вещью стоит история, и именно история, истинная или ложная, формирует наши чувства по отношению к этой вещи и таким образом формирует и ее сам у, делая именно такой, какой мы ее воспринимаем.

В определенных обстоятельствах такое порождение сущностей разумом может привести к куда более серьезным последствиям, чем отличие во вкусе одного и того же вина под разными этикетками. Например, когда мы приписываем сущность не рулеткам, домам и прочим неодушевленным предметам, а другим людям. Об этом мы и поговорим в следующей главе.

Глава 12

Мир, свободный от сорняков

Через несколько дней после начала моего первого ретрита я прогуливался по лесу и встретил давнего врага. Его истинное имя – Plantago major, миру же он известен как подорожник. Годами ранее, когда я жил в Вашингтоне, округ Колумбия, мой газон подвергся нападению этого растения. Я потратил множество часов на битву с ним: чаще всего просто выпалывал, но, когда мной овладевало отчаяние, то не гнушался и гербицидов. Мне нравится думать, что я не тот человек, который способен провести много времени, упиваясь ненавистью к определенным видам растений, но вынужден признать: подорожник едва не довел меня до ручки.

Теперь же, во время ретрита, я был поражен – впервые в жизни – красотой этого сорняка. Может быть, лучше даже взять слово «сорняк» в кавычки, потому что увидеть красоту сорняка означает задаться вопросом, стоит ли его в самом деле так называть. И именно этот вопрос я задал себе, когда стоял там и смотрел на своего прежнего врага. Почему это растение зовут сорняком, а множество других, столь похожих на него, – нет? Я посмотрел на другую зелень вокруг, затем снова на сорняк и понял, что у меня нет ответа. На вид объективно отделить сорняки от не-сорняков оказалось невозможно.

Оглядываясь в прошлое, думаю, я назвал бы это своим первым опытом переживания пустоты. Возможно, он был не столько драматичен и уж точно не столь убедителен и устойчив, как описанные в предыдущей главе ощущения Родни Смита и Гэри Вебера. Но ключевая особенность была та же – сущность сорняка стала для меня гораздо менее ярко выражена, чем это было всегда. Внешне по-прежнему отличный от других растений, подорожник в определенном смысле вдруг стал выделяться среди них куда меньше, чем прежде. Теперь в нем отсутствовала та самая «сорняковая сущность», которая прежде отличала его от другой зелени и заставляла выглядеть менее приятно, чем прочие растения.

Получается, сущность имеет значение! Вот только что вы хотели изничтожить что-то, потому что ощущали за ним нехорошую сущность, а мгновение спустя, когда эта сущность исчезла, вместе с ней испарилось и желание рвать и метать.

Конечно, подорожник – всего лишь трава. Насколько я знаю, сорняки не испытывают ни боли, ни удовольствия, поэтому прополка не считается таким уж аморальным проступком. И все же в случае с сорняками, в отличие от ламп, карандашей и очков, мы заходим на территорию психологии нравственности, в царство суждений о том, какие плохие или хорошие последствия имеет наше отношение к другим живым существам. И когда речь идет о разумных существах, например о людях, – ставки гораздо выше.

Вот почему я посвятил доктрине пустоты так много места в этой книге. Корнем нашего отношения к людям, как мне кажется, является сущность, которую мы в них видим. А потому важно понять, является ли наше восприятие сущности правдой или же, как предполагает доктрина пустоты, это, в определенном смысле, всего лишь иллюзия.

С дарвинистской точки зрения люди приписывают некую сущность окружающим по той же причине, по которой они приписывают ее вещам. Другие люди, так же как и еда, орудия, хищники или убежища, были, без сомнения, частью мира, где мы развивались как вид. А потому естественный отбор запрограммировал нас реагировать на все это определенным образом, заложив в основу реакций чувства, которые мы испытываем по отношению к окружающему миру. Чувства, в свою очередь, сформировали сущность, которую мы вкладываем в окружающие нас объекты и других существ. Вот только люди даже в те времена были куда более сложной частью окружающей среды, нежели орудия или убежища, – и очень, очень важной. И ничего удивительного, что в нашем мозгу развился специальный механизм для составления мнения о других людях и последующего наделения их определенной сущностью.

Механизм наделения людей сущностью

Десятилетия экспериментов в социальной психологии пролили свет на то, как этот механизм работает. Во-первых, чрезвычайно быстро. Мы начинаем составлять свое мнение о людях в тот момент, когда впервые встречаем их, и в некоторых случаях умудряемся оценить их достаточно справедливо даже по крупицам информации. Например, если показать людям короткую запись чьего-либо разговора или другого социального взаимодействия, а потом попросить оценить, например, профессиональную компетентность этого человека или социальный статус, то оценки будут достаточно точно совпадать с более объективными данными. Причем это происходит даже в том случае, если показать видео без звука, то есть достаточно невербальных сигналов. И суждение, составленное после тридцати секунд, практически всегда будет совпадать с суждением, на которое ушло пять минут.

Два гарвардских психолога провели мета-анализ десятков подобных эпизодов и заключили, что даже после очень короткого наблюдения «судьи успевали ухватиться за определенную стабильную сущность»[83]. Под «судьями» они, конечно, подразумевали участников эксперимента, но могли бы назвать так и всех нас. Мы созданы для того, чтобы судить.

Наши суждения могут быть основаны на до смешного поверхностных свидетельствах. Например, признанные привлекательными люди почти всегда будут считаться компетентными. Это не лишено логики: привлекательные люди кажутся более успешными в социальном плане, а успех в обществе может быть важной составляющей компетентности.

Когда речь идет о нравственных характеристиках, мы не уделяем так много внимания внешности. Привлекательные люди вряд ли будут считаться более цельными натурами или более тактичными, чем непривлекательные. Это тоже справедливо, поскольку нет причины думать, что они более внимательны к окружающим или честны[19]. Так или иначе, у суждений о нравственности и суждений о компетентности и статусе есть нечто общее: часто мы судим исходя лишь из одного параметра. Пусть на эту тему проведено уже множество экспериментов, давайте попробуем еще один, мысленный. Представьте, как некто останавливается, чтобы помочь раненому, лежащему на тротуаре. Разве вы не подумали: «Ах, какой хороший человек!»? Если же кто-то быстро пройдет мимо, то, скорее всего, вы решите, что это «не очень-то хороший человек», верно?

Знаю, вы сейчас подумали, что люди, которые помогают нуждающимся, действительно хорошие. А те, кто идет прочь, совсем нет. На самом деле вы ошибаетесь! Знаменитое исследование, опубликованное в 1973 году, показывает, в чем именно. Два психолога в Принстонском университете поставили эксперимент, в ходе которого предоставили людям возможность побыть добрыми самаритянами и помочь незнакомцу в беде. Вот как они описывают условия эксперимента: «Испытуемый шел по аллее. На его пути сидела, опустив голову, закрыв глаза и не двигаясь, „жертва“. В тот момент, когда испытуемый проходил мимо, „жертва“, не поднимая головы, дважды кашляла и издавала стон»[84].

Кто-то из участников эксперимента останавливался, чтобы помочь, кто-то нет. Если бы вы наблюдали за происходящим, то, скорее всего, увидели бы «сущность хорошего человека» в первых и «сущность плохого человека» во вторых. Но на самом деле существует иное объяснение тому, почему кто-то помог, а кто-то нет.

Испытуемыми в этом эксперименте были студенты Принстонской семинарии. Их предупредили, что каждому будет необходимо выступить экспромтом с короткой речью в соседнем здании. Часть из них также предупредили, что они уже опаздывают, в то время как другим сообщили, что времени достаточно. В первой группе помочь остановились десять процентов участников, а во второй – шестьдесят три. Таким образом, было как минимум неправильно судить об этих студентах как о «хороших людях»; скорее это были «люди, которые не опаздывают».

Помимо степени опоздания у групп было еще одно различие. Половине участников, перед тем как они отправились произносить речь, велели прочесть библейскую историю о добром самаритянине и посвятить ей свое выступление. Вторая половина должна была прочесть отрывок, не связанный с альтруизмом. Как оказалось, даже размышления о добром самаритянине не повлияли на то, насколько охотно студенты хватались за возможность стать им.

Этот эксперимент входит в большой корпус психологической литературы о явлении под названием «фундаментальная ошибка атрибуции». Слово «атрибуция» относится к тенденции объяснять поведение людей либо с точки зрения «личностных» факторов – иными словами, исходя из того, что это за человек, либо «ситуационных» факторов, вроде того, опаздывает ли он на выступление. Слово «ошибка» отсылает нас к том у, что подобные атрибуции часто ошибочны, что мы склонны недооценивать роль ситуации и переоценивать роль личности. Другими словами, мы пристрастно судим о внутренней сущности человека.

Термин «фундаментальная ошибка атрибуции» ввел в 1977 году психолог Ли Росс. Эта ошибка может полностью сбить человека с толку. Например, большинство людей считает, что преступники и священники – это два совершенно разных типа людей. Но Росс и его соратник, психолог Ричард Нисбетт, предложили пересмотреть это интуитивное «знание». По их словам, «священники и преступники редко оказываются в идентичных или равноценных ситуациях, где к ним предъявлялись бы одинаковые требования. Преимущественно они сами или с посторонней помощью попадают в ситуации, которые вынуждают их видеть, действовать, чувствовать и думать в соответствии с собственными диспозициями: священники ведут себя так, как подобает священникам, а преступники – как свойственно преступникам»[85].

Философ Гилберт Харман после изучения литературы, посвященной фундаментальной ошибке атрибуции, поднял вопрос о том, существуют ли на самом деле такие черты характера, как честность, щедрость и дружелюбие. «Поскольку можно объяснить определенными иллюзиями нашу привычную веру в черты характера, – писал он, – мы можем заключить, что для их существования нет никакого эмпирического базиса»[86].

Подобная точка зрения звучит слишком уж резко; конечно, многие другие ученые менее радикально интерпретируют литературу, посвященную фундаментальной ошибке атрибуции. Большинство психологов, изучающих это явление, скажут вам, что некоторые личностные черты у среднестатистического человека практически не меняются с течением времени. Однако не приходится сомневаться, что наша атрибуция нравственной сущности других людей – воспринимаем ли мы их как милых, противных, дружелюбных, или враждебных – происходит раньше, чем мы получаем какие-либо реальные тому подтверждения. Я сам под влиянием сильного стресса неоднократно вел себя грубо и бесцеремонно. Однако я не стал считать себя плохим человеком – по меньшей мере плохим по своей сути – даже вспоминая об этом позднее.

А дело в том, что я понимаю – мое поведение изменил стресс; все эти плохие вещи сделал «не настоящий я». Однако в отношении других людей я рассуждаю иначе. В этом и заключается фундаментальная ошибка атрибуции: я связываю поведение других с их личностью, а не с ситуацией; я вижу плохое в людях, а не в обстоятельствах.

Почему человеческая психика «спроектирована» таким образом, что мы отрицаем или преуменьшаем значение обстоятельств, составляя мнение об окружающих? Ну, для начала давайте вспомним, что безошибочная оценка других людей не являлась целью, для которой естественный отбор сформировал нашу психику. Цель заключалась в том, чтобы, составляя свое мнение о людях, мы включались во взаимодействия, которые будут выгодны нашему генофонду.

Рассмотрим самый, на мой взгляд, глупый спор из тех, какие только случаются между людьми. Начинается все обычно с утверждения типа «она очень хорошая» или «он отличный парень». Потом кто-нибудь скажет: «Нет, она плохая» или «На самом деле он гад». Эти споры могут продолжаться бесконечно, если никто из участников не скажет: «Может, она только со мной добра, а с тобой ведет себя ужасно?» или «Может быть, я имел с ним дело в удачных обстоятельствах, а ты – нет».

С точки зрения естественного отбора, нет никакой причины для того, чтобы люди придавали много значения подобной возможности – возможности, что доброта или порядочность в большей степени ситуационные, а не личностные параметры. В конце концов, сущностная модель – вера в то, что каждый человек по своей сути скорее хороший или скорее плохой, – довольно сносно работает. Если кто-то всегда любезен с вами, имеет смысл вступить во взаимнолюбезные отношения, то есть подружиться. И вера в то, что конкретный человек в целом хороший, подтолкнет вас к том у, чтобы завести с ним дружбу.

Более того, та же самая вера позволяет вам рассказывать окружающим, что конкретно вон тот человек хороший. Это очень удобно, поскольку хорошо отзываться о друге – это часть взаимного альтруизма, из которого дружба и состоит. Нам это совсем не трудно, ведь мы видим в друзьях хорошее. Вдобавок это помогает избавиться от ощущения, что, пока вас нет рядом, друзья подло обманывают старушек.

В то же время, если кто-то постоянно поступает по отношению к вам подло, видение в нем плохой сущности приводит к оптимально-эгоистичному поведению с вашей стороны. Вы не только не станете делать этому человеку любезностей, которые, скорее всего, так и останутся не взаимными, но еще и будете уверенно рассказывать другим, что он плохой. В том, чтобы считать своих врагов плохими людьми, тоже есть смысл – чем больше вы сможете понизить их статус, тем меньше они смогут причинить вам боли.

На самом деле в современном мире подобная стратегия уже не будет столь эффективной. Но в замкнутом обществе охотников и собирателей, где развивался человеческий вид, люди, о которых постоянно отзывались плохо, могли действительно лишиться своего социального статуса. А для других это послужило бы предупреждением, что не стоит переходить вам дорогу.

Суммируя все вышесказанное, можно сделать вывод, что существует лишь одна ситуационная переменная, которая всегда будет влиять на то, как мы оцениваем других людей: каждый раз, когда мы видим, как они что-то делают, они делают это в нашем присутствии, и мы не знаем, будут ли они вести себя по-другому с другими людьми. Но в том, чтобы игнорировать эту переменную и связывать поведение людей с их личностью, есть определенный эгоистичный смысл. Так мы сможем видеть в людях ту сущность – плохую или хорошую, – которая нам в них выгодна. Как удобно: наши друзья и союзники будут по своей сути хорошими, а враги и соперники – плохими.

Механизм сохранения сущности

А что, если реальность вмешается в эту удобную иллюзию? Что, если враг у нас на глазах сделает что-то хорошее? Или, наоборот, друг сделает что-то плохое? Разве подобные ситуации не угрожают разрушить ту сущность, которую мы привыкли видеть в друзьях и врагах?

Да, угрожают. Вот только наш мозг отлично справляется с подобными угрозами! Более того, там, похоже, есть механизм, специально предназначенный для борьбы с ними. Можно назвать его механизмом сохранения сущности.

Оказалось, что фундаментальная ошибка атрибуции (склонность переоценивать роль личности и недооценивать роль обстоятельств) работает вовсе не так просто, как поначалу думали психологи. Иногда мы умаляем роль личности и преувеличиваем влияние обстоятельств.

Обычно это происходит, когда складывается одна из двух возможных ситуаций.

Если наш враг или соперник делает что-то хорошее. В таких случаях мы склонны приписывать это влиянию обстоятельств – например, он подал денег нищему только для того, чтобы впечатлить стоявшую рядом женщину.

Если наш близкий друг или союзник делает что-то плохое. Тогда мы оправдываем его поведение обстоятельствами – если он накричал на нищего, то исключительно из-за того, что перенервничал на работе.

Такая гибкость интерпретации влияет не только на нашу личную жизнь, но и на международные отношения. Герберт Келман, социальный психолог, так описывал действие этого механизма в отношении врагов: «Механизмы атрибуции… помогают поддерживать первоначальный образ врага. Враждебные действия приписываются ему диспозитивно, а значит, служат дополнительным доказательством непременно агрессивного поведения врага. Мирные действия объясняются реакцией на конкретную расстановку сил в каждой ситуации – как тактические маневры, ответ на внешнее давление или временное ослабевание позиции – а значит, их не нужно принимать во внимание и каким-либо образом менять первоначальный образ»[87]. Это объясняет, почему с началом войны те, кому она выгодна, начинают демонизировать лидера страны-противника. Перед одной из иракских кампаний редакция журнала «Новая Республика» поместила на обложку фотографию Саддама Хусейна, президента Ирака. Из-за ретуши снимка его усы выглядели точно так же, как у Гитлера. Грубо, зато эффективно – аккуратно поместив кого-либо в «упаковку» врага, мы из-за действия механизмов атрибуции уже не сможем легко его оттуда «вынуть». Например, если такой политик, как Хусейн, позволит международным инспекторам посетить свою страну и убедиться, что у него нет оружия массового поражения (а именно это он сделал в 2003-м, вскоре после первой войны), то доверять ему ни в коем случае нельзя. Это обман, он точно прячет где-то оружие! Ясно же, что он плохой и вообще злодей!

Хусейн действительно творил ужасные вещи. Но неспособность ясно оценить его личность привела к еще более страшным событиям: в ходе иракской кампании и от ее последствий погибли более 100 000 мирных жителей.

Война – яркий пример того, как приписываемая сущность может распространяться на множество уровней. Начинается все с идеи о том, что лидер нации ну очень плохой человек. Чуть позже вам начинает казаться, что и сама нация, будь то иракцы, немцы или японцы, – ваши враги. А потом влияние становится еще шире, и вот уже вы думаете, что все солдаты этой страны – или даже все ее население – ну очень плохие люди. А плохих людей можно убивать с чистой совестью. США сбросили две ядерные бомбы на Хиросиму и Нагасаки – на города, а не на военные базы, – и практически никто из американцев не запротестовал.

К счастью, большинство из нас подвержены стадному чувству в гораздо меньшей степени, и обычно оно не имеет столь роковых последствий. Но менее страшные примеры подобной работы нашей психики, изменяющей восприятие и смещающей моральный компас, встречаются повсюду. Вернемся в 1951 год и перенесемся на милю от Принстонской теологической семинарии, где в 1973 году пройдет эксперимент о добрых самаритянах.

Сущность противоположности

Дело было на стадионе «Палмер», где проходил матч по американскому футболу между командами Принстона и Дартмута. В то время футболисты Лиги плюща могли сравниться со спортсменами мирового класса. За неделю до матча любимчик Америки Дик Казмайер, игравший в команде Принстона в качестве тейлбека, появился на обложке журнала «Тайм».

Игра была тяжелой и временами даже грубой.

Во второй четверти Казмайеру сломали нос, а в третьей один из игроков Дартмута покинул поле со сломанной ногой. Два профессора психологии, Хэдли Кэнтрил из Принстона и Альберт Хэсторф из Дартмута, позднее написали: «Игроки теряли самообладание как вовремя матча, так и после… Вскоре посыпались взаимные обвинения»[88]. Хэсторф и Кэнтрил воспользовались этим случаем для того, чтобы провести исследование племенной психологии (того самого «стадного чувства»). Они показали запись матча студентам из Принстона и Дартмута и обнаружили большую разницу в восприятии ее сторонами. Например, студенты из Принстона в среднем увидели, что команда Дартмута нарушала правила 9,8 раза, тогда как зрители из Дартмута в среднем заметили всего 4,3 нарушения со стороны своих игроков. Такие результаты вас, скорее всего, не шокируют; общеизвестно, что принадлежность к некой группе может повлиять на восприятие. Но благодаря этому исследованию подобная предвзятость перешла из области анекдотов в научную реальность. Стала, можно сказать, классическим примером.

Куда меньше, чем количественная оценка предвзятости, известна другая сторона исследования: авторы задались вопросом, правильно ли вообще называть это явление предвзятостью. Обычно мы называем предвзятым такое отношение, которое искажает ясную и объективную картину предмета или явления. То есть предполагается, что существует некая объективная, неискаженная картина. Однако Хэсторф и Кэнтрил пишут: «Неточно и неверно говорить, что разные люди по-разному относятся к одной и той же „вещи“. …Полученные нами данные показывают: неправда, что „вещь“, например футбольный матч, существует сама по себе, а люди являются лишь наблюдателями. Матч существует лишь для человека и лишь настолько, насколько конкретные события важны для его личных целей. Из всего происходящего в окружающем мире человек выбирает то, что имеет значение для него с точки зрения его эгоцентрической позиции во всеобщей матрице»[89].

Хэсторф и Кэнтрил, конечно, не говорили о фильме «Матрица». Но, как и герои фильма, они сомневались, реальна ли окружающая «реальность» – насколько имеет смысл говорить о «вещах», существующих в ней независимо от разума людей, эти вещи воспринимающих. Они писали, что «одно и то же „явление“, будь то футбольный матч, кандидат в президенты, коммунизм или шпинат, воспринимается разными людьми совершенно по-разному»[90].

Все это напомнило мне о нашем разговоре с Ледой Космидес – помните, я рассказывал о ней в седьмой главе, это психолог, которая сильно повлияла на развитие модульной теории психики. Кстати, она больше не использует термин «модульная теория». По мнению Космидес, за словом «модуль» закрепилось ошибочное понимание, отчасти связанное с заблуждениями, которые я пытался развеять в седьмой главе и которые по-прежнему сбивают с толку большинство людей. Сейчас Космидес пользуется более точным, пусть и менее элегантным, обозначением «предметно ориентированные психологические механизмы».

Мы с Ледой обсуждали взаимосвязь между модулями и различными видами предвзятого отношения, влияющего на восприятие людьми окружающего мира. В начале беседы я говорил о том, как модуль, доминирующий над нашим сознанием в конкретный отрезок времени, может окрашивать наш взгляд на мир. Но Леда выразила сомнение, имеет ли смысл говорить о процессе «окрашивания» в принципе – как будто вообще может существовать некий ничем «не окрашенный» взгляд. «Всегда существует психологический механизм, влияющий на происходящее, – сказала она. – Он и формирует наш мир, наше восприятие мира. Поэтому я не стала бы говорить, что предметно ориентированные механизмы окрашивают наше восприятие – я бы сказала, они его создают. Не может быть восприятия мира без разделения его на несколько концептов».

Звучит очень по-буддистски: все на свете, от шпината до футбольных матчей, есть пустота; явления (формы) начинают существовать в нашем сознании только после того, как мы создаем в поле своего восприятия некую комбинацию разных элементов и наделяем ее коллективным значением. Хэсторф и Кэнтрил писали: «Ни одно происшествие на футбольном поле или в любой другой социальной ситуации не становится экспериментальным событием без того и до того, как ему придается определенное значение»[91]. И это значение, отметили они, берется из условной базы значений, которая располагается в неком «центре представлений человека о мире».

До того как предметам и явлениям предписываются значения, мир, судя по всем у, в определенном смысле остается бесформенным. Но, как только они предписаны, появляется форма, возникает сущность.

А внутри сущности, в свою очередь, есть другие сущности. Сущность футбольного матча, сущность футбольной команды, сущность игрока. Информация об одной сущности может влиять на другую. Сущность конкретного футбольного матча будет зависеть от сущности каждой из команд – например, от того, какую команду мы любим, насколько сильно и в каком смысле. В свою очередь, сущности команд повлияют на восприятие сущности игроков.

А может, все работает наоборот, и сущность, которую мы видим в конкретном игроке, определяет наше отношение к его команде, что в свою очередь повлияет на то, как запечатлится в нашей памяти конкретный матч. Без сомнения, где-то в Штатах в 1951 году какой-нибудь паренек, сроду не слышавший о Принстоне, прочел о Дике Казмайере в журнале «Тайм» и стал фанатом его команды, после чего любые новости о ней он уже воспринимал так, что принстонцы – молодцы.

Я не говорю – и Хэсторф и Кэнтрил тоже не утверждали, – будто если у вас нет любимой команды, то весь мир футбола для вас является бесформенным. Представьте: вы идете по аэропорту и вдруг замечаете, что на экране показывают футбольный матч. С первого взгляда на экран вы уловите некую «родовую» сущность «футболизма» еще до того, как поймете, какие команды играют. Но, даже если среди них нет вашей любимой команды, в «родовой сущности», воспринятой вами, если присмотреться, можно разглядеть ваши предпочтения. Пусть вы и не поклонник ни одной из команд, вы можете быть футбольным фанатом, и тогда вскоре окажетесь вовлечены в происходящее: вам захочется узнать, кто играет, или просто появится надежда увидеть что-то интересное. А если вы, напротив, не фанат футбола, уловив сущность этой игры, вы не только не заинтересуетесь матчем, но и почувствуете неприятие, пусть и легкое.

Так что в определенном смысле племенная психология не так уж сильно отличается от психологии в целом. Каждый день мы наделяем все, что видим, ярлыками «хорошо» и «плохо». И в том, что касается нашего «племени» – будь то команда, страна, этническая группа, – мы делаем то же самое: клеим на своих ярлык «хорошие», а на чужих – «плохие». И порой это выглядит очень наглядным примером развешивания ярлыков.

В то же время было бы неверно воспринимать племенную психологию как психологию личности, только с более интенсивными проявлениями. Естественный отбор создал определенные части человеческой психики для того, чтобы мы могли преодолевать конфликты – между отдельными индивидами и целыми группами. Некоторые механизмы нашей психики, включая те, что отвечают за сохранение сущности, очень точно настроены на выполнение этой функции – а значит, заставляют нас гораздо сильнее порицать плохое поведение врагов, нежели союзников, и наблюдать за их страданиями с изрядной долей равнодушия.

В общем-то, «равнодушие» тут не самое верное слово – скорее уж, правильнее будет сказать «удовлетворение». Естественный отбор добавил в наш комплект нравственных «инструментов» чувство справедливости – интуитивное понимание, что хорошие поступки должны быть вознаграждены, а плохие – наказаны. А потому, когда злодеи страдают, мы ощущаем удовлетворение – справедливость восторжествовала. И конечно, очень удобно, что именно наши враги и соперники обычно виноваты в нехороших поступках; когда то же самое совершают наши друзья и союзники, они, безусловно, оказываются просто жертвами обстоятельств, а потому не заслуживают серьезного наказания. Если, конечно, не вредят нам лично – потому что тогда они могут перейти из категории «друзья и союзники» в противоположную.

Как я пытался возлюбить врага своего

А теперь вернемся к подорожнику. Пусть моя история борьбы и даже неприязни к нему и имела некоторую нравоучительную подоплеку, но тяжелую морализаторскую артиллерию я тогда не применял. Тяжелая артиллерия – это для людей. Однако линия морального фронта, своего рода черта, разделяющая «хороших» и «плохих» людей, зачастую не толще той, что отделяет сорняки от других растений.

Существует техника медитации, созданная специально для того, чтобы размыть эту границу. Это так называемая медитация любовь-доброта или, если использовать древнее наречие пали, метта. Обычно эта практика начинается с мысленного посыла доброты по отношению к самому себе. Потом вы представляете человека, к которому хорошо относитесь, и посылаете ему свою любовь-доброту. Потом – кого-то, к кому относитесь нейтрально. И так до тех пор, пока не дойдете до настоящего врага. Если все идет по план у, то к этому моменту вы будете способны направить поток любви-доброты даже на того, к кому относитесь враждебно[92].

Про эту медитацию так и хочется сказать несколько добрых слов, и вот что скажу я: для кого-то эта техника работает. Для меня – нет. Затруднения у меня начинаются с первого шага, когда надо направить любовь-доброту на самого себя. В любом случае могу сказать, что для меня любая другая практика, например старая добрая медитация осознанности, обладает в некоторой степени тем же эффектом, какой должна нести метта: снижает уровень моей враждебности и может даже повысить степень эмпатии.

На самом деле однажды на ретрите, после почти недели активной практики медитации осознанности, я подумал о человеке, который входит в число двух или трех моих самых заклятых врагов в мире. Это мой бывший сослуживец, назовем его Ларри, которого я никогда не смог бы назвать даже просто хорошим коллегой. Обычно, если я видел Ларри или даже просто думал о нем, то ощущал как будто плохую ауру – что-то вроде сущности Ларри. Но на ретрите я стал думать о нем, не испытывая привычных ощущений. Его несносное поведение (или по крайней мере то, что казалось мне несносным) вдруг стало в моих глазах лишь отражением того, что он не чувствовал себя в безопасности. Я живо представил себе, каким тощим и нескладным подростком он был, как его не уважал никто во дворе, как он тщетно искал себя и в конце концов обрел ту личность, которая так сильно меня бесила. В этом момент я ощутил что-то похожее на сочувствие. А вот его сущности – не ощутил. По крайней мере той сущности Ларри, которую чувствовал раньше. Думаю, в этом и был смысл: разрушение старой сущности Ларри позволило мне увидеть его новую версию, куда более близкую к истинной.

Суфийскому поэту Руми, жившему в XIII веке, приписывают такие слова: «Ваше дело – не искать любовь, а лишь искать и находить барьеры внутри себя, те самые, что вы воздвигли, чтобы от нее укрыться». Нельзя точно сказать, действительно ли это написал Руми[93], но если так, то, думаю, он кое о чем догадывался. Будет, конечно, преувеличением сказать, что разрушение барьера, а именно – сущности Ларри, которую мой разум создавал все эти годы, – заставило меня Ларри полюбить. Однако в какой-то момент я почувствовал некую степень сочувствия, вроде того, что испытывает родитель, видя, как его сын или дочь изо всех сил пытается и не может вписаться в общество. Конечно, это чувство прошло. Но влияние его осталось: увидев Ларри в следующий раз, я пожал ему руку, обменялся с ним парой фраз и впервые за долгое время не почувствовал, что кривлю душой на сто процентов. Процентов на сорок-пятьдесят, не больше.

На том же ретрите, где я вдруг увидел сорняк, а не его сущность, у меня случилась еще одна интересная встреча – на этот раз с рептилией. Я шел по лесу, смотрел себе под ноги и вдруг увидел замершую на месте ящерицу. Очевидно, замерла она из-за меня. Пока я смотрел, как она нервно озирается, просчитывая свой следующий шаг, первой мыслью было, что поведением ящерицы управляет простой алгоритм: видишь существо больше себя – замри; если оно приблизится – беги. Но потом я понял, что, пусть мои собственные поведенческие алгоритмы куда сложнее, для кого-то я могу быть настолько же примитивным существом, как ящерица для меня. И чем больше я думал, тем больше общего находил у себя и рептилии в траве. Мы оба живем в мире, который не выбирали, нами обоими управляют поведенческие алгоритмы, которые нам не подвластны, и мы оба изо всех сил пытаемся найти наилучшее решение в сложившейся ситуации. И в этот миг я ощутил родство с ящерицей, какого не испытывал никогда раньше.

Как и мое внезапное сочувствие Ларри, так и ощущение родства с ящерицей не требовали медитации любви-доброты. Медитация осознанности, если подойти к практике со всем старанием, приводит к том у, что вы начинаете понимать других существ. И я имею в виду «понимание» не в некоем утонченном смысле примирения и любви, но скорее как более четкое и ясное постижение других живущих. Я смотрел на ящерицу так, как мог бы смотреть марсианин: с интересом, любопытством и куда меньшим предубеждением, чем обычно. Думаю, дело было в том, что я не видел сущности ящерицы – или видел, но уделял ей меньше внимания, чем обычно.

На самом деле не видеть сущность и смотреть беспристрастно, без предубеждения – это одно и то же, ведь сущность, которую мы воспринимаем во всем вокруг, это и есть предубеждение, записанное у нас в голове. Подобные предубеждения обычно заставляют нас реагировать на окружающий мир в некоторой степени целесообразно, но отнюдь не обязательно способствуют его пониманию.

У целесообразности, конечно же, есть свои плюсы. Например, целесообразно – в хорошем смысле – знать, что твой супруг – это твой супруг. Так что не могу рекомендовать вам избавляться от ощущения сущности всего вокруг так же основательно, как Фред из предыдущей главы, у которого был бред Капгра. Но об этом, в общем-то, можно не волноваться. Я не знаю никого, кто зашел бы в своей практике так далеко, даже те, кто, кажется, очень близок к просветлению. Фред – хороший пример связи между сущностью и эмоциями, но показать путь дхармы он мне не поможет.

При этом его случай заставляет задаться вопросом о том, куда дхарма может привести. Пусть она совершенно точно не приведет вас туда, где очутился Фред, – в ту точку, где человек видит настолько мало сущности, что не понимает, кто есть кто, – какова вероятность, что дхарма может завести слишком далеко? Представьте, например, что вы все еще можете точно определить, что ваш супруг – это именно ваш супруг и не кто иной, но видите в нем гораздо меньше супружеской сущности, чем раньше. И чувства ваши к нему тоже изменились. Будет ли это значить, что ваша любовь уже не так глубока? Или другой пример: будут ли активно практикующие медитацию родители меньше любить своих отпрысков? Действительно, разве сама идея буддизма о том, что нужно избавиться от любых привязанностей, не вдохновляет в определенном смысле на то, чтобы испытывать куда меньше любви к детям?

Если вы спросите об этом у среднестатистического учителя медитации, то услышите что-нибудь о том, что медитация не ослабит и не сведет на нет вашу любовь к близким, но может изменить ее природу. Например, родительская любовь станет менее собственнической. И кто знает, может быть, после этого и родитель, и ребенок станут счастливее, чем если бы родительская любовь оставалась тревожной и стремящейся контролировать каждый шаг чада.

В практическом плане это честный ответ. Могу сказать, что улучшение отношений – с семьей, друзьями и просто знакомыми – куда более вероятный результат медитации, чем ухудшение.

Но представьте себе, что на вопрос о возможности ослабевания любви учитель медитации даст куда менее обнадеживающий ответ: «Да, если вы будете усиленно медитировать, существует возможность, что степень вашей любви к детям немного уменьшится». Будет ли такой вариант развития событий столь ужасным, как кажется на первый взгляд?

Представьте себе мир, в котором богатые родители были бы чуть менее сосредоточены на детях и уделяли бы им поменьше внимания. Сэкономив таким образом время, они тратили бы его на то, чтобы подумать о детях, у которых нет семьи, и о том, как они могли бы им помочь. Было бы это так уж плохо? Замечательно, что естественный отбор наделил нас способностью любить, сопереживать и бескорыстно помогать другим, но это не значит, что нам нужно слушаться его в том, как тратить эти драгоценные ресурсы.

Я хочу подчеркнуть, что это чисто гипотетическая ситуация – воображаемый компромисс между заботой о благополучии родных и чужих. Более стандартный и обнадеживающий ответ на вопрос о том, не ослабнет ли любовь, совершенно правдив: не волнуйтесь, ваши семейные отношения будут гармонично обогащаться по мере следования дхарме, даже если – а может, особенно если – вы будете идти по пути дхармы долго. Тем не менее я не хочу замалчивать важнейшую мысль о том, что с моральной точки зрения влияние ваших занятий медитацией на людей, которых вы уже любите, вовсе не обязательно будет единственной или даже основной проблемой.

Возникает второй нравственный вопрос: а вдруг медитация не перераспределит ваше сострадание, поделив его более справедливо между ближними и дальними, но вообще лишит вас этого чувства и сделает равнодушным к благополучию всего рода человеческого? В конце концов, если медитация может ослабить ненависть и обиду, не стоит ли опасаться, что она подействует таким же образом и на добрые чувства?

Такое возможно, хотя обычно и не происходит. Но «обычно не происходит» не значит «не бывает», и на этом стоит остановиться поподробнее. Дело в том, что, перестав видеть так много сущности за всем, что вас окружает, вы можете стать лучше, но вовсе не обязательно станете. Как и медитация в более широком смысле, эта практика может дать вам возможность не привязываться к происходящему и тем самым облегчить самоконтроль – но мир полон отвратительных людей, способных смотреть на ситуацию со стороны и контролировать себя. Более того, отстраненность и самоконтроль помогли некоторым из них стать еще хуже. Среди учителей медитации были великие мастера созерцания, сексуально эксплуатировавшие психологически уязвимых учеников – включая, например, практика с Манхэттена, прозванного прессой «дзен-хищник Верхнего Ист-Сайда»[94]. Возможно, некоторые из них, «осознанно» созерцая в себе зарождающееся чувство вины, ослабили внутреннее сопротивление собственному недостойному поведению.

Такой двусторонний характер медитационного мастерства подчеркивает, как важно, чтобы буддистские практики дополнялись нравственным воспитанием. Безусловно, я не первый, кто это понял. Когда Будда описал путь к освобождению – Восьмеричный путь, о котором рассказывается в последней из Четырех благородных истин, – большое место в нем занимали нравственные заповеди. Учитель вовсе не утверждал, что достаточно медитировать изо всех сил, чтобы обрести просветление по всем параметрам.

Однако медитация остается важнейшей частью пути. Одна из причин заключается в том, что, как мы узнаем в главе пятнадцатой, озарения о природе бытия, которые дает медитация (включая и принятие пустоты), влекут за собой нравственные озарения, даже если связь между медитацией и нравственным самосовершенствованием далеко не всегда прямая. Другая причина – медитацию можно использовать для развития тех добродетелей, что противостоят нашим менее приятным чертам. Несмотря на все мои затруднения в попытках мысленно посылать себе и другим любовь-доброту, я не планирую сдаваться, да и всем остальным рекомендую попробовать.

Время веселиться

Но хватит проповедей. Давайте повеселимся, а? Ой, а вдруг у нас ничего не получится? Еще один вопрос о дхарме, который часто заботит адептов медитации, – не исчезнет ли со временем радость из их жизни. Вопрос этот прозвучал и в моем разговоре с Бхиккху Бодхи, американским буддистским монахом, известным в научных кругах благодаря переводам множества буддистских текстов на английский. Бхиккху Бодхи – потрясающе дружелюбный человек с бритой наголо головой. У него самая широкая улыбка из всех, какие мне доводилось видеть, и он не скупится ее использовать, особенно во время приступов смеха. Одна из моих дочерей, посмотрев мое с ним интервью, сказала: «Хочу, чтобы он был моим дядей».

Во время интервью я по привычке пытался из первых рук получить подтверждение своей теории о том, что видение «пустоты» – другими словами, невидение сущности – по большей части заключается в ослабевании чувства к окружающим объектам.

Я спросил:

– Когда мы привносим в восприятие толкование чего-либо и таким образом наделяем некий объект сущностью, это толкование включает в себя наши чувства по отношению к объекту. Например, мой враг – плохой человек, мой дом – теплое уютное место. Часть сущности, которую я приписываю всему вокруг, исходит из моих чувств, верно?

Бхиккху Бодхи ответил:

– Да, да, так и есть.

Тогда я заговорил о том, что, если всерьез стремиться к освобождению и пытаться избавиться от страстей, свойственных большинству из нас, то в какой-то момент сами по себе вещи перестанут «обладать сильной эмоциональной окраской, а отсутствие у них сущности может стать частью нашего восприятия».

С этим ему было уже не так просто согласиться. После долгой паузы Бхиккху сказал:

– Если понимать это слишком буквально, то можно решить, что главное в буддизме – стать совершенно безэмоциональной машиной, неспособной к переживаниям. – Тут на губах у него заиграла уже упомянутая мной неповторимая улыбка, и он засмеялся. – Моя мама говаривала: «По мне так нет никакой разницы, что просветленный буддист, что овощ. – Он снова захохотал и еще долго смеялся, а потом сказал, чем заканчивала свою тираду его матушка: – Ты для этого стал буддистским монахом, чтобы в овощ превратиться?»

Затем он вновь посерьезнел:

– С моей точки зрения и по моему опыту, чем дольше ты идешь путем буддизма, тем богаче становится твоя эмоциональная жизнь. Ты становишься более чувствительным, более счастливым и радостным; начинаешь реагировать на проявления окружающего мира более свободно, и они приносят тебе больше радости и восторга.

По-моем у, это логично. В конце концов, один из плюсов медитации осознанности в том и состоит, что, переживая чувства с ясностью и оглядкой, вместо того чтобы бездумно следовать за ними, мы можем выбирать, за чем идти. Скажем, за радостью, удовольствием и любовью. И такое выборочное взаимодействие с чувствами, ослабляющее их власть, может включать в себя и те чувства, которые формируют «невидимую сущность» – ту самую, которая мерещится нам в предметах, явлениях и людях.

Я решился еще немного развить тему чувств, беседуя с Бхиккху Бодхи:

– А свобода, о которой ты говоришь, происходит из того, что мы перестаем судить обо всем так эмоционально, правильно? Другими словами, перестав приписывать вещам ту или иную сущность, мы становимся более свободными.

Он кивнул:

– Именно так.

Глава 13

Ух ты, типа, все едино!

(Ну, почти…)

Об опыте медитаций приходится рассказывать с некоторой оглядкой. Ведь самый ценный опыт – тот, который самый необычный, вот только если вы заговорите о совсем уж необычных переживаниях, люди могут решить, что у вас не все дома. Надеюсь, то, о чем я хочу рассказать сейчас, находится где-то в золотой середине – то есть этот опыт достаточно странный, чтобы привлечь ваше внимание, но все-таки не настолько странный, чтобы приехали санитары.

Шел четвертый или пятый день ретрита.

Я сидел в позе лотоса, как и всегда, с закрытыми глазами. Я ни на чем не пытался сосредоточиться – ни на звуках, ни на чувствах, ни на физических ощущениях. Поле моего внимания было широко открыто, я переходил с одного на другое, останавливаясь то тут, то там на пару мгновений, но сохраняя при этом цельность картины.

В какой-то момент я ощутил покалывание в стопе. И практически сразу же – услышал пение птицы за окном. И вот что странно: мне показалось, что покалывание в стопе имеет ко мне такое же отношение, как и голос птицы.

Наверное, вы спросите, что именно я чувствовал. Что пение птицы – часть меня? Или, наоборот, что покалывание как бы вне меня? Или же, если говорить шире, чувствовал ли я себя единым целым с миром вокруг? Или же скорее с великим ничто?

Если вы действительно задаетесь этими вопросами, поздравляю – вы на пороге того самого удивительного философского спора, который высвечивает контрасты между разными ответвлениями буддистской мысли и, если копнуть глубже, отделяет популярную буддистскую философию от популярной индуистской. Но, думаю, вы ими не задаетесь. Скорее, вы раздумываете, насколько я сумасшедший. Так что я сначала отвечу на этот вопрос, а потом уже на более глубокие.

Начнем с того, что если подобный опыт и делает меня сумасшедшим, то я оказался в отличной компании безумцев. Я описывал этот опыт очень продвинутым практикам – монахам и известными учителями медитации, – и все они сказали, что сами испытывали подобное.

Более того, они верят, что этот опыт очень важен. Можно даже сказать, что это краеугольный опыт в буддизме. Не в смысле глубины или важности, но по том у, какое место он занимает в картине буддистской философии: это место, где сходятся воедино две основные, совершенно безумные на первый взгляд, но вполне обоснованные концепции – бессамости и пустоты. Великий объединяющий опыт медитации, вот что это такое.

Прежде чем объяснить, что же я имею в виду, думаю, следует рассказать чуть больше о самом опыте.

Во-первых, то чувство непрерывности, связанное со мной и поющей птицей, что я испытывал, не имело к птице особенного отношения. Ничего похожего на то, как раньше я почувствовал, сколько общего у нас с ящерицей (я рассказывал об этом в прошлой главе, помните?). Это был в куда большей степени опыт восприятия – словно грани между мной и всем остальным миром стали куда тоньше. Другими словами, это было принятие, а не включение. Я вовсе не пришел логическим путем к том у, что пение птицы относится ко мне ровно настолько же, насколько покалывание в стопе.

Но после этого опыта я задумался о том, что, возможно, этот логический путь можно нащупать. Начать, например, с того, а велика ли на самом деле разница между ощущением покалывания в стопе и восприятием птичьего пения? В обоих случаях ощущение регистрируется где-то внутри моей головы, в некоем центре сознания – а значит, в обоих случаях для успешного восприятия необходимо, чтобы информация из удаленного источника поступила в мой мозг. Моя стопа передает информацию о покалывании, птица передает звуковую информацию. В чем разница?

Ну ясно же в чем: покалывание-то начинается в моем теле, это часть меня! Верно. Вот только речь как раз о том, являются ли границы нашего тела настолько значимыми, насколько мы привыкли считать. Есть ли смысл отделять то, что внутри нас, от того, что снаружи? Да, мы делаем это инстинктивно. Но нельзя сослаться на инстинктивное восприятие, чтобы считать вопрос решенным. Если бы такая логика считалась допустимой, ни одна гипотеза в истории не была бы опровергнута.

Еще вы можете сказать, что покалыванию и другим телесным ощущениям свойственны глубокие и неотъемлемые качества. Для примера – боль в ноге всегда по своей сути болезненна. А вот песня птицы кому-то ласкает слух, кому-то действует на нервы. Слабое место таких возражений в том, что боль по своей сути вовсе не болезненна. Я уже рассказывал о том, как с помощью медитации мне удалось превратить свою мучительную тревогу в объект умеренного интереса, и о том, как волны невыносимой зубной боли вдруг обрели для меня возвышенную красоту. Ну и как забыть о том разе, когда, изменив свою точку зрения на боль в пояснице, я ощутил, как боль превращается в почти приятное чувство. Конечно, на постоянной основе превращать подобные лимоны в лимонад не так уж и просто; куда легче это делать на ретрите, когда весь ваш образ жизни подчинен медитации. В «реальном мире» вы то и дело говорите что-нибудь вроде «как же бесит меня эта дурацкая боль в спине», и перестать беситься из-за нее куда сложнее. Так что изменить само понимание боли – и стать кем-то вроде того вьетнамского буддистского монаха, который, не дрогнув, пожертвовал собой, – можно только через глубочайшее погружение в медитацию.

Но главное – это возможно, а значит, нельзя безоговорочно считать, будто «внутренние» ощущения имеют некое неотъемлемое значение, а «внешние» – нет. А если ключевой признак того, что нечто является частью меня, заключается в том, насколько автоматически я распознаю исходящие от него сигналы, то как насчет потомства? Мои дочери совершенно точно находятся не внутри меня, а снаружи, но когда я вижу, что им больно, то страдаю так же сильно, как когда больно мне самому.

Великий американский психолог Уильям Джеймс писал: «Между тем, что человек зовет собой, и тем, что он зовет своим, очень сложно провести черту». Он же заметил, что «наша семья – это часть нас самих. Наши отец и мать, супруги и дети – кость от кости нашей и плоть от плоти. Когда они умирают, уходит и часть нас самих»[95].

Эволюция и пределы личности

Почему же родственные связи так нами воспринимаются? Все дело в ценностях, которые мы приобрели, пока развивались как вид. Ну то есть на самом деле речь идет об одной-единственной ценности: успешной передаче генетического материала от поколения к поколению. А поскольку у близких родственников гены почти те же самые, что у нас, забота о них, с точки зрения естественного отбора, дело очень правильное. Так что гены, отвечающие за сочувствие и любовь к семье, а также за семейное чувство вины, расцвели пышным цветом.

Другими словами, наше инстинктивное понимание того, что такое «мы» и что такое «наше» – не более чем результат действия правил естественного отбора.

Кстати, теоретически наш вид мог бы пойти по иному эволюционному пути и сохранить чувства, похожие на те, что мы испытываем к родственникам, по отношению к, скажем, какому-нибудь виду птиц. Когда два биологических вида существуют во взаимовыгодном симбиозе, то есть помогают друг другу, для поддержки этих отношений они могут выражать теплые чувства друг к другу. Собаки, на мой взгляд, развивались вместе с людьми, и, возможно, именно поэтому дети обвиняют меня в том, что собак я люблю ничуть не меньше, чем их. Решительно отрицая это утверждение, я все же признаю, что, когда моим собакам больно, я в определенной степени тоже ощущаю их боль.

Некоторые симбиотические отношения вообще заставляют задуматься о том, что такое наши границы как отдельного существа. Мы как вид находимся в симбиозе с разнообразными бактериями, живущими в нашем теле и по-разному влияющими на наше настроение и мысли. Ученые выяснили, что, если пересадить тихой тревожной мышке кишечные бактерии от мышки общительной, ее поведение изменится[96]. По этическим причинам на людях подобные эксперименты не ставились, но другие свидетельства ясно дают понять, что и на психику нашего вида микробы тоже влияют, в частности воздействуя на нейромедиаторы.

На самом деле будет не таким уж преувеличением сказать, что бактерии, подобно уже упомянутой мной птице, посылают сигналы моему мозгу, пусть и гораздо более изощренно.

Поэтому, если я воспринимаю сигналы, посланные бактериями внутри меня, как часть себя, то почему я не могу считать частью себя сигналы, посланные мне птицей? Особенно если представить себе, что, пойди эволюция иным путем, включающим в себя симбиоз между людьми и этим видом птиц, то подобные сигналы казались бы частью моего внутреннего мира[20].

Вот что я пытаюсь сказать: мой мозг с разных сторон подвергается атаке самой разной информации и сам решает, что из нее воспринимать как часть меня, что нет. А некоторая информация, например плач моих детей, будет где-то посередине. И я принимаю как данность, что подобные «решения» согласованы с моим глубинным метафизическим знанием о том, что есть я и что есть все остальное. Но будь мой мозг настроен иначе (а это вполне могло бы случиться), он бы воспринимал информацию по-другому и давал мне совсем другие ощущения касательно того, чем я отличаюсь от других.

Например, некоторые люди испытывают так называемую эмпатию прикосновений – то есть буквально ощущают то же самое, что и люди вокруг них. Если к кому-то рядом прикоснулись, то они тоже чувствуют это прикосновение и снимки их мозга в этот момент показывают точно такую же нейронную активность, как если бы их коснулись. Просто представьте себе, что в процессе формирования органических существ – будь то естественный отбор в других условиях или некий иной механизм – эмпатия прикосновений стала бы нормой, а не мутацией. Полагаю, в таком случае преобладало бы совсем другое понимание границ личности.

Но мы забегаем вперед. Вопрос о том, как сильно изменился бы наш взгляд на мир, пойди естественный отбор в иную сторону или будь это вообще другой механизм, мы подробнее исследуем в пятнадцатой главе.

Пока что я хотел бы обратить внимание на то, что наша идентификация с тем или иным явлением (неважно, внутренним или внешним) и степень ее глубины является в немалой степени результатом естественного отбора. В этом смысле наше интуитивное понимание личности и ее границ достаточно произвольно.

Я мог бы и дальше доказывать справедливость знания, полученного опытным путем на ретрите, но в этом нет особого смысла. Не то чтобы у меня были какие-нибудь убийственные аргументы, способные убедить вас в том, что пение птицы было частью меня. Собственно, не то чтобы я сам так уж сильно уверился в этом. Я просто стараюсь убедить вас, что мое восприятие в тот момент было не настолько безумным, насколько может показаться. И это все, что я могу сделать. Попытки по-настоящему поделиться своим опытом обречены на провал – так всегда случается с мистическими переживаниями. Чтобы действительно их понять, нужно быть или непосредственным участником, или свидетелем.

Однако вне зависимости от вашего мнения по поводу моего маленького птичьего переживания одним важным выводом я все же хочу поделиться: то, что я называю опытом бессамости, имеет внутреннюю и внешнюю сторону. Ранее в книге я говорил о том, что можно назвать внутренней версией опыта. Она включает в себя взгляд «внутрь», на ваши мысли и чувства, и вопрос к самому себе: подождите-ка, в каком именно смысле все это часть меня? Тот же простой вопрос, который Будда повторял в своей знаменитой сутре о бессамости.

Но есть еще и то, что можно назвать внешним опытом бессамости. Это когда вы смотрите вовне, на мир – на то, что находится за пределами вашего тела, – и спрашиваете себя, каким образом все это может быть частью вас. Другими словами, в первом случае вы задаетесь вопросом, являются ли предполагаемые составляющие вашей личности на самом деле вами, а во втором – ограничено ли ваше «я» тем, что вы считаете своими границами. В первом случае вы ставите под сомнение интуитивное стремление идентифицироваться практически со всем, что происходит у вас «внутри» – например, с чувством бессмысленной тревоги. Во втором вы точно так же ставите под сомнение интуитивное нежелание идентифицировать себя со всем, что «снаружи».

По моему опыту, сомнения по первому пункту иногда порождают сомнения по втором у. Мне стало сложно увидеть явную границу между ощущением покалывания и пением птицы отчасти из-за того, что я не особенно идентифицировал себя с этим ощущением. Распад моей «личности» как бы превратил ее составные части в элементы мира снаружи; размытость моей «личности» сделала ее границы менее четкими.

Таким образом, внешняя версия опыта бессамости логически вытекает из внутренней. Но кроме логики тут точно есть еще и парадокс. Ведь если мы сомневаемся в существовании какого-то «я» внутри тела, то о слиянии какого «я» с внешним миром можно говорить?

И мы возвращаемся к вопросу, который отложили в начале этой главы. В тот момент, когда границы между ногой и птицей, между внутренним покалыванием и внешним пением стали стираться, ощутил ли я себя неотъемлемой частью мира – или же я ощутил себя ничем? Словно «внутри» не было ничего, что могло бы слиться с тем, что «снаружи»?

Есть по меньшей мере две причины, по которым мне не хочется отвечать на этот вопрос. Во-первых, честно признаться, я не уверен, что мой опыт соответствует одному из этих вариантов ответа. А во-вторых, выбрав для себя ответ на этот вопрос, я стану поддерживать одну из сторон в грандиозном споре между буддистскими и индуистскими мыслителями. А если быть точным, то даже между двумя ветвями буддистской мысли.

Как я нечаянно разжег холивар

Мне втолковали это вскоре после того, как я запустил онлайн-курс под названием «Буддизм и современная психология», адаптацию моих же лекций, которые я читал в Принстоне. На очном курсе часть занятий вели приглашенные спикеры, от исследователей мозга до продвинутых практиков медитации; при создании интернет-версии это вызвало определенные сложности. Так что я решил попытаться воспроизвести этот опыт для заочных студентов с помощью видео. На сайте Bloggingheads.tv я дискутировал с учеными и практиками медитации и помещал отрывки видео в онлайн-лекции. Один из таких роликов послужил началом для словесной баталии, развернувшейся на форуме моего онлайн-курса.

Героем видео был Гэри Вебер, с которым я вас познакомил в одиннадцатой главе. Если помните, он был одним из участников эксперимента в Йеле, и выяснилось, что его сеть пассивного режима работы мозга практически неактивна, даже когда Гэри не медитирует. В нашей беседе для онлайн-проекта я спросил Вебера о его словах, которые однажды прочел. Звучали они так: «Плохая новость – тебя нет. Хорошая новость – ты есть всё». Подробно разъясняя мне эти слова, Гэри сказал: «Если ты ничто, если ты исчезаешь, то можешь быть чем угодно. Но ты не можешь быть чем угодно до тех пор, пока не станешь ничем. Это же простая логика».

Не то чтобы эта логика была для меня так уж ясна, но, похоже, если достичь состояния Вебера, это утверждение и правда становится самоочевидным. Он продолжил: «Если ты ничто, то вместо исчезновения и превращения в пустоту можешь вдруг обнаружить – ты действительно увидишь это и воспримешь именно так, – что все едино. Это мистическое заявление, конечно, клише, но именно так все и ощущается – где-то в глубине ты чувствуешь, что всё на свете есть одно. И всё, как ни странно, внутри тебя».

Ответная реакция форумчан на комментарии Вебера не заставила себя долго ждать. Отчасти это было предсказуемо – люди сочли парадокс, лежащий в основе опыта Вебера, совершенно непостижимым, если не сказать хуже. Один из студентов написал: «„Я ничто, следовательно, я всё“? Эта пафосная болтовня на самом деле значит „я так высоко взлетел в своей духовности, что вам меня нипочем не понят ь“».

Другой участник возражал не против самого парадокса, а против второй его части, «я есть всё». Еще одна студентка, сама – учитель медитации, написала: «Буддистская философия не проповедует единство». И вообще-то, она была права. Конечно, вы точно сможете найти уважаемых буддистских мыслителей, придерживающихся мнения, подобного том у, что высказал Вебер, но широкого распространения идеи единства в популярном махаянском буддизме, исповедующем пустоту, не обнаружите. Если вещи, которые мы видим в окружающем мире, по своей сути пусты, значит, в каком-то смысле они не существуют. По крайней мере не существуют безусловно. И как вы помните, «я», согласно буддистской философии, тоже не существует. Так что как может всё – «внешний» мир, который не то чтобы существует, и «я» «внутри», которое не то чтобы существует, – быть едино? Ничто плюс ничто равняется ничему, разве не так?

Это упрощенная, практически карикатурная версия настоящего буддистского спора. Однако она вполне отражает его дух и объясняет, почему ортодоксальные буддисты сочтут разговор о «единстве» бесполезным. С другой стороны, если вы присмотритесь к этому спору пристальнее, то задумаетесь, так ли уж этот разговор бесполезен. Именно размышления над реакцией студентов на слова Вебера заставили меня поверить в то, что грань между идеями единства и пустоты не слишком-то четкая.

Пустота и единство – в чем разница?

Глядя на логическую цепочку, выстраиваемую буддистскими философами в отношении доктрины пустоты, вы обнаружите, что очень многое в ней относится к буддистской идее, на Западе часто называемой «взаимозависимое возникновение». Это означает, что вещи, существующие якобы независимо от других вещей и явлений, на самом деле зависят от них. Деревьям нужны солнечный свет и вода, и деревья постоянно меняются под влиянием света и воды, а также множества других факторов. Реки, озера и океаны нуждаются в дожде, а дождь был бы невозможен без рек, озер и океанов. Людям нужен воздух, и состав воздуха, которым мы дышим, был бы другим, если бы мы им не дышали.

В общем, ничто на свете не существует само по себе, ничто не обладает всем необходимым для автономного существования, ничто не обеспечивает целиком само себя. Отсюда и идея пустоты: в мире нет ничего, чьим неотъемлемым свойством являлось бы существование.

Согласно буддистской философии, это факт, и вы можете интуитивно постичь его, если в ходе серьезных занятий медитацией начнете ощущать отсутствие сущности у всего вокруг. И если одновременно вы почувствуете, как постепенно стираются границы вашей собственной сущности, то пустота для вас распространится не только на якобы существующие вещи снаружи, но и на якобы существующую личность внутри. (Это, кстати, объясняет, почему, особенно в махаянском буддизме, доктрина бессамости иногда считается лишь частным случаем более общей доктрины пустоты.) Подчеркивая такую распространенность пустоты, буддистские философы иногда применяют термин бессамость по отношению не только к том у, что «внутри», но к том у, что «снаружи». У вас нет внутреннего неотъемлемого «я», и у деревьев ее тоже нет, и у камней[21]. Или можно сказать наоборот: как у деревьев и камней нет «я», так нет ее и у вас. В любом случае вокруг лишь пустота.

Такова основная аргументация.

Но мне кажется, что этот аргумент можно повернуть иной стороной для того, чтобы показать, что идеи всеобщей пустоты и единства не так уж отличаются друг от друга. Рычагом для этого поворота послужит термин, лежащий в основе аргумента, – взаимозависимое возникновение.

Взаимозависимость – термин в наши дни достаточно распространенный. Например, если вы проследите за фондовыми рынками нескольких стран и заметите, как они коррелируют друг с другом, то скажете: «Ух ты, как сильно, оказывается, зависят друг от друга экономики этих государств!» Уместной будет и вторая часть буддистского термина – возникновение. Ведь ни одна из этих экономик не стала бы такой, какая она есть, если бы не взаимодействовала с другими.

Теперь, заметив взаимозависимость, вы можете добавить: «У этих экономик куда больше общего, чем я думал».

Большинство людей согласятся со справедливостью этих слов – несколько систем с сильной взаимозависимостью куда ближе к общности, чем несколько независимых. Без сомнения, одной из причин, почему наш организм считается единым целым, является то, что его части – легкие, почки и другие внутренние органы – очень взаимозависимы.

Так что странно было бы возражать человеку, описывающему подобное осознание общности или единства, словами: «Нет-нет, ты ошибаешься. На самом деле это взаимозависимость и взаимосвязь, а вовсе не общность или единство». Разве именно взаимозависимость и взаимосвязь не указывают на общность и единство? Конечно, это не совсем одно и то же, но разве не справедливо заметить, что чем больше взаимосвязи и взаимозависимости, тем ближе вы к единству? И разве люди, поддерживающие доктрину пустоты, не говорят на самом деле о том, что реальность пронизана взаимозависимостью и взаимосвязями?

Сказанного уже почти достаточно для того, чтобы заставить вас задуматься, почему кто-то расстраивается, когда люди вроде Вебера говорят о единстве, а не о распространении пустоты. Зачем возмущаться чужой, возможно, вполне оправданной позицией по не самому ясному семантическому поводу? Но философские ставки здесь куда выше, чем кажется на первый взгляд. Вот мы и подошли к вышеупомянутому столкновению между буддистской и индуистской философией.

В индуистском течении, в особенности относящемся к школе адвайта-веданта, присутствует идея о том, что индивидуальная личность, или душа, на самом деле лишь часть так называемой вселенской души. В терминах индуизма это звучит так: атман (личность, или душа) есть брахман (вселенская душа).

То есть сказать, что атман является чем угодно – брахманом или чем-то иным, неважно, – значит признать, что атман вообще существует. А ведь считается, что само зарождение буддизма, его ясное проявление в индуистской среде, во многом связано именно с отрицанием существования атмана.

Так что теперь вы понимаете, чем появление Гэри Вебера на моем курсе по буддизму могло мне аукнуться. Сказать, что «все едино» – с философской точки зрения означает признать существование «я». А отсюда, в свою очередь, рукой подать до предположения, что буддизм ничего особенного в восточную философию не привнес.

Но вот что забавно – сам-то Вебер отрицает существование «я». Свое ощущение «я – всё» он явно и четко увязал с ощущением «я – ничто». И действительно, более поздняя часть нашего диалога на видео сделала эту связь еще сильнее.

– У меня был опыт во время медитации, – сказал я ем у, – когда границы моей личности внезапно стали казаться в определенном смысле более прозрачными. То есть в тот момент, когда пение птицы достигло моих органов чувств, между ними как будто вообще не было разделительной полосы.

– Ее и нет, – ответил он.

– Но это был единичный и очень мимолетный опыт. Ты же утверждаешь, что каждый день буквально идентифицируешь себя с чем угодно так же сильно, как с самим собой?

– Да, вроде того. Не совсем так, но… Я не идентифицирую себя с чем угодно. То есть нет никого, с кем я или кто-то другой мог бы идентифицировать себя. Это лишь пустое и спокойное присутствие внутри (моего тела), распространяющееся наружу (за пределы моего тела).

– То есть, сказав, что ты идентифицируешь себя со всем на свете, я напрасно употребил местоимение «ты»?

– Точно. Потому что нет никакого «я», чтобы идентифицировать его со всем на свете.

Как ему удается так говорить – парадоксально, на языке, который ни к буддизм у, ни к индуизму полностью отнести нельзя? Ну, что касается парадоксальности, то в самом начале книги я говорил о том, что тем, кто не любит парадоксы, вряд ли подходит восточная философия (как и квантовая физика). Что касается отказа Вебера говорить на языке буддистской или индуистской доктрины, изучению которых он отдал многие годы, то отказ этот связан с тем, что Гэри не относит себя ни к одной конкретной философии. А потому ему не приходится толковать свой опыт, полученный в ходе медитации в русле той или иной традиции. Он говорит только о том, что чувствует.

И то, что он чувствует, помещает его на границу между буддизмом и индуизмом. Одно его слово найдет отклик у буддистов, другое – у индуистов. Что, в общем-то, выглядит правильным в свете того, о чем я говорил ранее: нет такой уж большой разницы между утверждением «Все на свете настолько взаимосвязано и взаимозависимо, что трудно говорить об индивидуальности предметов и явлений» – и утверждением «Все на свете настолько взаимосвязано и взаимозависимо, что по сути всё есть одно».

Это наводит на интересное предположение: возможно, глубочайший медитативный опыт буддистов и индуистов, следующих традиции адвайта-вендаты, на самом деле совершенно одинаковый. Все строится на ощущении растворения границ себя и вытекающего из него чувства неразрывности с окружающим миром. Если вы буддист (по крайней мере, в популярном смысле этого слова), то будете считать эту неразрывность пустотой. Если же вы индуист, то решите, что это вселенская душа. Возможно, некоторые последователи христианства, иудаизма и ислама, чувствующие единение с божественным в ходе созерцательных практик, испытывают такой же опыт и интерпретируют его в определенном смысле ближе к индуизм у, нежели буддизм у. Ключевой опыт остается одинаковым, меняется лишь риторика.

А может, и риторика не так уж сильно отличается. И индуисты, и буддисты, и даже последователи авраамических религий в определенном смысле говорят о том, что наша обычная концепция себя как независимой и четко ограниченной сущности в чем-то иллюзорна: мы ощущаем границы, которые не настолько безусловно реальны, как мы думаем, а движение к абсолютной истине включает в себя стирание подобных границ.

Так или иначе, лично я считаю, что главный вопрос – не во что конкретно вы верите, а то, каким человеком ваши религиозные убеждения вас делают и как заставляют себя вести. Есть основания полагать, что главная идея буддистов и индуистов о том, что наши границы на самом деле ничего не ограничивают, подталкивает людей к добрым делам.

Однажды я спросил у Джадсона Брюера, одного из авторов исследования, в котором участвовал Вебер, и увлеченного практика медитации – были бы на земле войны, если бы все на свете интенсивно занимались медитацией?

– Кому нравится причинять боль самому себе? Думаю, войн не было бы. Кому захочется отрубить собственную правую руку? – ответил он на мой вопрос.

Вебер в свою очередь ответил так:

– Если все на свете – одно, зачем бы я стал делать что-то – если бы был «я», чтобы что-то делать, – чтобы изменить положение вещей? Зачем мне делать что-то плохое тебе?

Я согласен с Вебером – у него нет причин плохо со мной обращаться. Более того, я в целом согласен, что я сам не должен плохо обращаться с ним или другими людьми. Но если для меня это лишь абстрактное убеждение, то для Гэри – глубокое интуитивное знание, подтвержденное опытным путем. Вот почему я не всегда следую своему убеждению. А если я захочу, чтобы оно превратилось для меня в такое же глубокое знание, как для Гэри или Брюера, то мне придется потратить на медитацию еще десять тысяч часов. А жизнь так коротка!

К счастью, не обязательно десять лет медитировать по три часа в день, чтобы узнать, каким человеком меня могла бы сделать эта практика. Вот что так нравится мне в ретритах, – через полное, пусть и временное погружение они дают нам ненадолго ощутить, как живут по-настоящему серьезные практики медитации. И именно на ретритах я осознал, как связаны между собой опыт бессамости и самосовершенствование.

Как я не убил храпуна

Расскажу вам про одного парня, с которым я столкнулся на медитационном ретрите в декабре 2013 года. Он сидел через несколько рядов от меня и спал, пока я пытался медитировать. Вы спросите: откуда я знаю, что он спал, ведь мои глаза были закрыты? Ответ прост – он храпел!

Храп может здорово испортить занятия медитацией – особенно если это не ваш собственный храп! Конечно, я почувствовал, как внутри меня начал зарождаться гнев на этого человека.

Вообще, сначала я этого даже не заметил, просто рефлекторно пошел на поводу у своих чувств – стал думать то самое, что подобные ощущения обычно заставляют нас думать. Вроде: «Кто эта скотина?» Я ощутил сильнейшее желание открыть глаза и найти источник звука – думаю, в лучшем случае для того, чтобы после обрушить на него справедливое возмездие. Но потом я все-таки сделал именно то, что положено делать в процессе медитации осознанности, – я стал наблюдать за своими чувствами. Тогда-то я по-настоящему заметил свой гнев. И стал в упор этот гнев разглядывать. И всего лишь через несколько секунд ясного созерцания он полностью растворился! Словно мое внимание оказалось смертельным лазерным лучом, а ощущение гнева – вражеским космическим кораблем. Ба-бах – и никаких следов.

Так что же общего у моего опыта избавления от гнева и опыта бессамости? Целых две особенности! Одна – очевидная и относящаяся к внутренней версии опыта бессамости, вторая – менее явная и связанная с версией внешней.

Начнем с очевидной внешней части. В тот момент, когда я осознанно посмотрел на свой гнев, я перестал идентифицироваться с ним, перестал им владеть. Чувство, казавшееся частью меня, так глубоко поселившееся во мне, что я без раздумий ему подчинился, превратилось в некий объект, который следовало изучить. И как только я обратил на него свое внимание – даже до того, как чувство гнева растворилось, – оно перестало быть частью меня. Конечно, это не был прорывной опыт внутренней бессамости. Я всего лишь избавился от одного конкретного чувства, немного сузив рамки своего «я». И тем не менее это на краткий миг сделало меня лучше. Это сделало меня человеком, который не замышлял убийство.

Что касается менее явных проявлений и того, почему это был внешний опыт бессамости, то объяснить это будет сложнее. Для начала придется вспомнить книгу Мири Албахари. Албахари – австралийский философ, чьи работы по буддистской философии частично основываются на опыте медитации. Но почти маниакальная скромность заставляет ее говорить, что она «неопытный практик медитации». В ходе долгого медитационного ретрита, пишет Мири, ей удается добраться до точки, в которой она чувствует «меньше себя», но не до точки, где она ощущала бы «бессамость». Между ретритами у нее не всегда получается медитировать ежедневно, однако, когда это происходит, Мири замечает, что ее жизнь «становится значительно лучше».

Книга Албахари «Аналитический буддизм» возвращает нас к первой сутре Будды после просветления – знаменитой Проповеди в Оленьем парке. Там Будда описывает Четыре благородные истины, которые объясняют причины дуккхи – страданий и неудовлетворенности – и то, как можно от страданий избавиться. Он говорит, что первопричина дуккхи заключается в танхе. Это слово обычно переводят как «жажда», или «страстное стремление», или иногда «желание». Проблема неиссякаемости танхи заключается в том, что, даже достигнув желаемого, мы остаемся неудовлетворенными – мы все равно жаждем большего или чего-то иного.

Албахари говорит, что танха неразрывно связана с ощущением себя, и поэтому преодоление танхи связано с переживанием бессамости. Она не просто говорит о внутренней версии опыта бессамости – о том, что если вы отпустите определенное желание, то сумеете отречься от него и часть вашей личности исчезнет. Она говорит, что танха глубоко встроена в ваше чувство того, что самость ограничена. Танха поддерживает и укрепляет чувство ограниченности, которое во время внешнего опыта бессамости ослабевает.

По ее словам, если вы жаждете чего-то – скажем, горячего шоколада, – значит, вы знаете о расстоянии между вами и этим шоколадом, то есть у вас есть понятие о границах вашей самости. Да уж, просто думая об утолении этой жажды, я отлично представляю себе некоторые границы – кожу моей руки, прикасающуюся к кружке с шоколадом, и поверхность моего языка, ощущающую сам шоколад.

Есть важный момент, который необходимо учитывать, чтобы понять весь смысл постулатов Албахари. Как и многие другие ученые, она считает, что танха включает в себя не только желание удовольствий, – секса, шоколада, новой машины, еще более новой машины; танха также включает в себя жажду освободиться от неприятного. Другими словами, танха питает не только влечение к чему-то заманчивому, но и отвращение от непривлекательного. С этой точки зрения мое раздражение от чужого храпа во время медитации было танхой. Это было желание избавиться от звуков храпа.

Итак, если вы хотите избавиться от чего-то, пишет Албахари, то у вас появляется желание увеличить расстояние между собой и этим «чем-то» (если только вы не выберете более простое решение, швырнув подушкой для медитации в человека, который это «что-то» производи т). В свою очередь, желание увеличить дистанцию между вами и чем-то означает, что у вас есть определенные мысли по поводу того, где именно вы заканчиваетесь. Если вы пытаетесь увернуться от гремучей змеи, то у вас есть очень точное представление о расстоянии от змеи до вашей кожи и вам не хочется, чтобы она его преодолела.

Так или иначе, отвечает ли танха за привлечение или отвращение, она несет с собой определение границ себя. Как написала Албахари, эмоции, включающие в себя танху, «похоже, указывают некую не описываемую словами границу между тем, что идентифицируется как „я“, с одной стороны и с желательным или нежелательным сценарием, в том виде, в каком он воспринимается или воображается наблюдающим его субъектом, с другой стороны». Таким образом, танха «не только выявляет ощущение границ между „я“ и внешним миром, но и постоянно питает и направляет это чувство»[97]. И наоборот: чем яснее и глубже вы ощущаете свои границы, тем больше в вас танхи. «Поскольку, если я не воспринимаю себя как отдельную сущность, как „я“, зачем мне переживать об исполнении „моих“ желаний?»

Вы спросите: ну и какое отношение все это имеет к истории про то, как я одолел свою злость на храпуна? Я бы задал тот же вопрос, если бы не перечитал заметки, которые оставил вскоре после этого случая. Похоже, я рассказал вам эту историю в очень сокращенном виде. Первую версию я записал по памяти, до того, как перечитал записи. В ней не хватает некоторых существенных подробностей.

Для начала, как раз перед этой утренней медитацией, перед нами выступила Нараян, одна из двух руководителей ретрита. Темой ее выступления было принятие – то, как научиться принимать условия, которые вы привыкли считать неприятными. Так что, потратив некоторое время на неприятные ощущения, вызванные храпом, я решил попрактиковать то, о чем говорила Нараян, и попробовать преодолеть мое отвращение к храпу. То есть, конечно же, осознанно посмотреть на это чувство. Как я позже записал, я постарался «ощутить мое отвращение и злость (которую я чувствовал и мог определить ее местонахождение) безэмоционально». И стоило мне принять звуки храпа как данность, «чувства просто исчезли».

Так что на самом деле я осознанно наблюдал за двумя переплетенными чувствами – злостью на храпуна и отвращением к его храп у. И в тот момент, когда вам удается преодолеть отвращение, вы, по логике Албахари, приближаетесь к внешней версии опыта бессамости куда более полно и прямо, чем в том случае, когда вы преодолели только гнев[22]. Вы словно разбавляете танху, которая укрепляет границы личности.

Этот процесс я ясно описал в последнем абзаце своих заметок. По мере наблюдения за отвращением и злостью, а потом за тем, как эти чувства теряли свою силу, «я в какой-то момент представил себе, что ощущение у меня внутри и его храп словно являются единой системой или организмом, и элементы этой системы взаимодействуют друг с другом». Другими словами, я сосредоточился на потоке звуковых волн, исходивших от его носа, поступающих в мой мозг в виде слуховых ощущений и вызывающих отвращение и гнев. На мгновение раздражитель и раздражаемый перестали быть двумя четко очерченными единицами, «им» и «мной». Мои границы становились менее жесткими по мере того, как угасала сила танхи – мое отвращение к храп у.

Так что взгляд Мири Албахари на самость и на ее связь с танхой обладает одним замечательными эффектом – в его свете я предстаю куда более продвинутым в медитации, чем на самом деле. Во-первых, избавившись от гнева, я пережил внутренний опыт бессамости – ведь в тот момент, когда я отключился от гнева, я перестал идентифицировать себя с ним. А во-вторых, преодолевая танху, питающую гнев, я также испытал на миг более редкий внешний вариант опыта бессамости. И эта внешняя часть опыта, как и внутренняя, кажется, на некоторое время сделала меня лучше, чем я был.

Две проповеди и три яда

У подхода Албахари есть и другой плюс: он помогает разрешить головоломку, появившуюся в одном из первых буддистских текстов. В первой сутре после просветления, Проповеди в Оленьем парке, Будда говорит, что ключ к освобождению от дуккхи лежит в преодолении танхи. Но уже во второй сутре, сутре о бессамости, оказывается, что для освобождения достаточно осознать, что «я» не существует. Все монахи, слушавшие эту проповедь, немедленно обрели просветление. Так что же верно? Что нужно, чтобы достигнуть нирваны: победить танху или осознать, что наша самость – всего лишь иллюзия?

На самом деле, возможно, это одно и то же. И даже не нужно читать труды Албахари, чтобы прийти к этой мысли. В конце концов, внутренняя версия опыта бес-самости включает в себя отказ от чувств и связанных с ними мыслей. А чувства обычно появляются сразу же окрашенными позитивно или негативно, включающими в себя элемент, соответственно, влечения или отвращения. Другими словами, чувства несут в себе танху[23]. То есть внутренний опыт бессамости по умолчанию включает в себя избавление от части танхи. (Действительно, Будда сказал то же самое, когда подчеркнул, что бессамость включает в себя отказ от привязанности – «избавление от страсти» – к мыслям, чувствам и прочему.) Албахари в свою очередь добавляет новое измерение к утверждению о равенстве между первой и второй проповедями Будды, соединяя внешний опыт бессамости с отказом от танхи.

Если немного поразмыслить, становится ясно, что танха привязана к нашим внешним границам не меньше, чем к нашей внутренней сути. С дарвинистской точки зрения танха встроена в нас для того, чтобы мы о себе заботились, – то есть на самом деле, чтобы каждый из нас заботился о машине, которая несет в себе наши гены. И эта машина заключена в нашей коже и ограничена нашим телом. Так что не удивительно, что танха усиливает ощущение важности этих границ, ведь именно они определяют зону ее интересов, очерченную в ходе естественного отбора.

Связь между танхой и нашим ощущением себя красиво подчеркивается и рефреном, снова и снова появляющимся во множестве буддистских текстов. В них людей предостерегают от «трех ядов», которые зовутся рага, двеша и моха – это обычно переводят как «алчность, ненависть и иллюзия». Большинству практиков медитации будет знакома эта фраза, часто звучащая из уст наших учителей, иногда и во время дхарма-бесед на ретритах. Однако такой перевод на самом деле неточен. Значение слова «рага», «алчность», включает в себя не только жажду материальных благ, но и жажду в более общем смысле – любое влечение к чему-либо. А слово «двеша», «ненависть», означает не только злость на окружающих, но любое чувство отвращения к чему угодно. Другими словами, два первых яда – это две стороны танхи: стремление к удовольствию и отторжение неприятного. Ну что ж, если танха действительно крепко связана с ощущением самости, то вполне логично, что два первых яда крепко связаны с третьим – иллюзией. В конце концов, одной из самых известных иллюзий в буддизме является именно иллюзия «я». Так что можно сказать, что два первых яда вместе составляют третий. Рага плюс двеша равно моха[24].

Это уравнение обретает еще больше смысла, если прибавить к нему другое известное заблуждение – иллюзию сущности – и великое озарение при избавлении от этой иллюзии, пустоту. Как я убеждал вас в предыдущих главах, наше интуитивное ощущение, что все вокруг обладает некоей внутренней сущностью, сформировано чувствами, которые отфильтровывают наше восприятие. При ближайшем рассмотрении эти чувства оказываются позитивными или негативными, то есть включающими в себя жажду или отвращение. Другими словами, эти чувства включают в себя рагу или двеш у. Так что и в этом случае – заблуждения из-за сущности – третий яд, иллюзия, вновь складывается из первых двух.

В свете всего сказанного весьма логично, что в некоторых древних текстах освобождение включает в себя избавление от всех трех ядов. Подобное избавление означало бы завершение танхи, великой причины страданий, определенной в первой проповеди Будды, и конец иллюзии о самости, великого препятствия на пути к освобождению, определенного во второй проповеди Будды. Не говоря уже об избавлении от иллюзии сущности, которая также рассматривается как важное препятствие на пути к освобождению, особенно в буддизме махаянской традиции.

Однажды, пытаясь описать состояние своего сознания, включающее в себя очень малое (а то и вовсе никакое) ощущение личности или сущности, Вебер сказал мне: «Это пространство, где тебе и в голову не приходит привнести или убрать что-то, чтобы его улучшить». Фактически он описывал полную противоположность танхе. В конце концов, танха происходит из предположения, что всегда можно сделать жизнь лучше, заполучив что-то или избавившись от чего-то. В «должностной инструкции» танхи есть пункт «никогда не быть удовлетворенной».

Вебер не называет свое состояние нирваной, а себя – просветленным. Но то, как он говорит о себе – или об отсутствии себя, – заставляет думать, что он не так уж далек от соответствия критериям просветленности, которые Будда описал в своей второй сутре, сутре о бес-самости. В любом случае Вебер к ним куда ближе, чем я.

Однако в тот момент, когда пение птицы казалось мне не меньшей и не большей частью меня, чем покалывание в стопе, я, кажется, понял, каково было бы пройти по пути медитации куда дальше, чем я пока успел. И там, вдалеке, мне было бы очень, очень хорошо.

В этом отношении отказ от танхи, подпитывавшей мою растущую неприязнь к храпящему во время медитации, тоже заставил меня чувствовать себя гораздо лучше, чем до того. А то, что это сделало меня еще и лучшим человеком, пусть ненадолго, – приятный бонус.

Глава 14

Нирвана для чайников

«Нирвана», рок-группа, ставшая известной в начале 90-х, не сразу обзавелась своим ставшим впоследствии столь знаменитым названием. Оно неоднократно менялось в первые годы существования коллектива. Среди других вариантов было «Блаженство».

Кто-то спросит: ну и в чем разница? Разве это не одно и то же? Как мы с вами убедились, нет. Да, нирвана приносит блаженство, но не только его, и главное, что она дает – это просветление. Бхиккху Бодхи, известный переводчик буддистских текстов, описал нирвану, с учетом всех ее составляющих, как «состояние совершенного счастья, глубокого умиротворения, абсолютной внутренней свободы, полного пробуждения и понимания»[98].

Другое различие между нирваной и блаженством заключается в том, чего из них легче достигнуть. Если вы хотите постоянного блаженства, то можете просто начать принимать наркотики – это поможет, хоть и ненадолго. Курт Кобейн, вокалист «Нирваны», подсел на героин и покончил с собой.

Если вы стремитесь к нирване, а не к мимолетному блаженству, вам придется пройти более извилистый и трудный путь. И даже если вы приложите на этом пути все усилия, все равно можно смело сказать, что ваши шансы достичь нирваны куда меньше, чем были шансы Кобейна достичь блаженства, пусть оно и оказалось недолгим. С другой стороны, ваш результат, хоть и неидеальный, почти наверняка будет не таким скоротечным, как блаженство Кобейна.

Концепция нирваны занимает уникальное место в буддистской философии и не только потом у, что нирвана – это конечная цель буддистского пути или самое приятное место, какое только можно себе представить. А еще и потом у, что эта концепция охватывает сразу две стороны буддизма: ту, о которой говорится в этой книге – «натуралистическую», которая легко может вписаться в курс психологии или философии в колледже, и мистическую, наполненную идеями, скорее уместными для религиозных проповедей. У нирваны определенно есть мистическая сторона: буддисты, верящие в реинкарнацию, видят в нирване освобождение от бесконечного цикла перерождений. Но эта история о нирване – история о том, как, собственно, найти дверь, ведущую прочь из бесконечного цикла перерождений, – сливается с другой, более натуралистической историей. Историей о механизмах страдания и удовлетворенности. И, проследив переход от одной истории к другой, можно увидеть медитацию осознанности в новом свете и понять, насколько сильно эта практика способна изменить вашу жизнь.

В древних текстах нирвана нередко описывается словом, которое достаточно часто переводится как «безусловное». Годами я слышал этот странный термин и гадал, что же он означает, но потом решил, что не стоит и надеяться понять его, не достигнув нирваны, и вообще для меня это не так уж важно. Как оказалось, я был со всех сторон неправ. На вопрос «Что такое безусловное?» есть достаточно четкий и очень важный ответ, и именно этот ответ помогает найти точку пересечения между метафизикой и натуралистическим подходом.

Один из очевидных способов расшифровки термина «безусловное» заключается в том, чтобы убрать приставку «без» и задаться вопросом, а что же такое «условное» или «обусловленное»? В буддистской терминологии «обусловленное» – приблизительный синоним «причинного»[25]. Что достаточно справедливо. Когда мы говорим об условиях, которые повлияли на происхождение чего-либо, – об условиях, которые привели к закипанию воды, к том у, что пошел дождь, к том у, что вырос уровень преступности, – мы, в общем-то, заявляем, что эти условия были частью причинно-следственной цепи. В буддистском понимании то, что обусловлено, имеет причину. Так что если нирвана – это «безусловное», то вы можете решить, что она включает в себя некий побег от «причинности». И будете правы!

Но что же это значит?

Для ответа на этот вопрос придется рассмотреть один из важнейших терминов в буддизме – патикка самупадда. У него есть множество толкований и переводов[99]. Для наших целей – чтобы пролить свет на логику нирваны, – хорошим выбором будет «обусловленное возникновение».

В самом общем смысле обусловленное возникновение относится к простой идее причины и следствия: из таких условий проистекает одно, из других условий, соответственно, другое. Но сам этот термин также используется в отношении особой цепочки причинно-следственных связей – цепочки из двенадцати условий-состояний, каждое из которых дает жизнь следующему, – которые делают человека рабом цикла бесконечных перерождений[26]. Именно эту цепочку причинно-следственных связей прерывает нирвана.

Я не буду перебирать здесь всю последовательность из двенадцати состояний, отчасти потому, что некоторые из них, скажу честно, довольно мутные. Но часть цепочки, которую нам необходимо рассмотреть, та, что более четко обрисовывает нирвану, как в натуралистическом, так и в мистическом смысле, вполне ясна. Эта часть начинается с перечисления органов чувств – глаз, ушей и так далее. Через эти органы сознание человека контактирует с внешним миром. Или, если говорить языком древних текстов, описывающих все двенадцать причинно-следственных связей, из сфер познания (органов чувств) возникает контакт. Следующая связь звучит так: благодаря контакту возникают ощущения, что довольно логично, потому что, как вы помните, с буддистской точки зрения (и с точки зрения современной психологии), все, что мы воспринимаем органами чувств, вызывает приятные или неприятные ощущения, пусть даже их бывает трудно распознать.

Дальше эти ощущения, чувства порождают танху, «жажду»: мы жаждем приятных чувств и избавления от неприятных. Давайте остановимся именно здесь – мы дошли до той точки, где происходит то, что нам интересно. Вот как описал это Бхиккху Бодхи в серии лекций 1981 года: «Именно здесь, между чувством и вожделением, пройдет битва, которая определит, будет ли вечно длиться рабство или просветление и освобождение сменят его. Ибо, если вместо того, чтобы поддаваться тяге к вожделению и удовольствию, человек созерцает с осознанностью природу чувств и понимает эти чувства такими, какие они есть, он сможет предотвратить укрепление своей тяги»[100].

Здесь мы начинаем переходить от мистики к науке. Освобождение, о котором говорит Бхиккху Бодхи, – в первую очередь освобождение от бесконечных перерождений, наступающее в конце жизненного цикла. Но оно же – освобождение здесь и сейчас, освобождение от страдания, приносимого танхой, – освобождение от жажды продлить приятные чувства и избежать неприятных. Два этих определения освобождения отражаются в буддистской идее о том, что существует два типа нирваны[27]. Как только вы освободились здесь и сейчас, вы вступаете в нирван у, которой можете наслаждаться до конца жизни. Затем, после смерти – окончательной, поскольку вы вырвались из цикла перерождений, – начнется вторая нирвана.

К сожалению, вынужден сказать, что описать первый тип нирваны по собственному опыту я не смогу. Да и насчет второго тоже сомневаюсь. Но к какому бы типу нирваны вы ни стремились, механизм ее достижения будет включать в себя медитацию осознанности: культивирование осознанного подхода к собственным чувствам, который полностью изменит ваши с ними отношения. Какими бы возвышенно-мистическими или сугубо практическими ни были ваши стремления, – верите ли вы в цикл перерождений и хотите вырваться из него или же просто хотите достичь полной либо частичной свободы здесь и сейчас, – основной инструмент будет один и тот же.

И соответственно, некоторая основная терминология тоже будет совпадать. Даже если вы не пытаетесь избежать бесконечного повтора двенадцати состояний, даже если вы хотите сделать лучше вашу одну-единственную жизнь, вы ищете освобождения от тех же самых состояний: от причинно-следственных цепей, которые сковывают вас. Внешний мир – зрелища, звуки, запахи, люди, новости, видео – нажимает на кнопки внутри вас, включает чувства, которые, даже будучи незаметными, запускают поезда мыслей и реакций, управляющих вашим поведением, и управляющих порой самым неудачным образом. И они будут продолжать это делать до тех пор, пока вы не начнете обращать внимание на происходящее.

Это – одна из главных идей моей книги. Человеческий мозг – машина, созданная естественным отбором для того, чтобы рефлекторно отвечать на раздражители. В определенном смысле она настроена так, чтобы подчиняться этим раздражителям. И ключевой винтик в управляющем механизме – чувства, возникающие в ответ на раздражители. Если вы взаимодействуете с ними через танху – естественную, рефлекторную жажду приятных чувств и естественное, рефлекторное отвращение к неприятным, – мир будет контролировать вас. Но если вы осознанно созерцаете свои чувства вместо того, чтобы идти у них на поводу, вы можете в каком-то смысле избавиться от этого контроля. Вы сможете определить причины, формирующие ваше поведение, и тем самым приблизиться к безусловному.

Насколько странно безусловное?

В буддизме много спорят о том, как именно следует представлять безусловное и нирвану. Существует ли некое трансцендентное метафизическое «пространство», куда вы в некотором смысле отправитесь после полного освобождения? Или все куда более обыденно, и речь идет о свободе от неосознанных реакций на различные раздражители и условия, контролирующие вас? Люди, придерживающиеся натуралистических взглядов на буддизм и не верящие в перерождение, обычно склоняются к менее мистической интерпретации. Конечно, многие из них в принципе не очень любят термин «безусловное» из-за его загадочности. Стивен Бэчелор, давний сторонник «светского» буддизма и автор книги «Что такое буддизм? Как жить по принципам Будды», написал: «Так называемого безусловного не существует, есть лишь возможность не быть обусловленным»[101].

Лично я не стал бы отговаривать даже «светских» буддистов использовать термин «безусловное». Есть некоторая польза в том, чтобы думать о полном освобождении здесь и сейчас как о некой территории – в метафорическом и даже метафизическом смысле. Причем независимо от того, считаете ли вы, что этой территории можно достигнуть в реальности, или используете ее как некий идеал, к которому следует идти всю жизнь.

По моему опыту, можно достигнуть состояния, когда вы будто бы оказываетесь в особой зоне, в ином пространстве. Когда я позвонил жене после первого медитационного ретрита, она сказала, что я говорю словно совершенно другой человек – еще до того, как я сказал хоть что-нибудь о ретрите, да вообще хоть что-то сколько-нибудь значимое. Сам тон моего голоса звучал иначе, сказала она. И он ей очень понравился, этот новый тон.

Я допускаю, что ее слова скорее касались моего прежнего тона, нежели нового. Несколькими годами ранее, пытаясь объяснить, что ей нравится в моем брате, жена посмотрела на меня и сказала: «Он совсем как ты, только добрый». (Сказав это, она засмеялась, и я счел это хорошим знаком.) Так или иначе, тон моего голоса по-настоящему изменился.

Тон сменился и у мира вокруг меня. Я до такой степени поборол свою зацикленность на себе, что научился смотреть на людей и все вокруг с удовольствием – а ведь раньше и представить себе такого не мог. Я стал более открытым и внезапно полюбил заводить разговоры с незнакомцами. Мир будто сделался более живым, и мы с ним теперь на одной волне.

В территории, где я оказался, было кое-что занятное. Про науку иногда говорят, что она «разочаровывает» в мире, забирает из него магию, разрушая традиционное религиозное видение мира. Логично предположить, что медитативная дисциплина, в определенном смысле призванная подавить влияние чувств на восприятие и воспитать в себе способность объективно смотреть на мир, будет этой тенденции только способствовать. Но Бэчелор отмечает, что практика медитации может, наоборот, заставить вас ощутить очарование мира[102], и я знаю, о чем он говорит. После первого ретрита у меня было ощущение, что я попал в очарованный мир, в место, полное чудес и естественной красоты.

Нет, причинно-следственные связи на этой территории действовали так же, как и везде. Я по-прежнему рефлекторно реагировал на раздражители. Однако прелесть моего нового состояния была еще и в том, что я стал тратить гораздо меньше времени на непосредственные реакции, на то, чтобы откликаться на нажатие моих «кнопок». Зато я стал больше наблюдать и отзываться на окружающий мир более вдумчиво. Наверное, жить в безусловном было бы супер, но и жить просто в менее обусловленном оказалось тоже очень даже здорово.

Теперь вспомните буддистские идеи, о которых мы говорили в этой книге, и попробуйте рассмотреть их с точки зрения обусловленности и причинно-следственных связей. Вы быстро поймете, что в основе всех концепций буддизма лежит очень серьезное отношение к идее обусловленности.

Возьмем хотя бы идею бессамости: то, что мы называем своим «я», находится в постоянном причинно-следственном взаимодействии со всем вокруг. Внешний мир так сильно влияет на внутренний, что впору усомниться, где проходят границы между тем и другим, да и есть ли вообще какое-то «я». Помните, как в той самой сутре о бессамости Будда говорил, что все, что мы считаем частью себя, на самом деле нам неподвластно? Причина, по которой мы не можем управлять собой, по крайней мере пока не освободимся, заключается в том, что все составляющие нашего «я» находятся под контролем внешних сил: они обусловлены.

И помните, как Будда сделал акцент на непостоянстве всего, из чего якобы состоит наша самость? Мысли, эмоции, отношения постоянно возникают и угасают в нас, и это – следствие вечной перемены сил, которые действуют на нас и запускают внутри нас цепные реакции. То, что находится внутри нас, подвержено влиянию внешних причин и условий – когда меняются условия, меняется и судьба всех обусловленных ими вещей. А условия меняются практически все время.

Можно сказать, что успехи в медитации измеряются тем, насколько хорошо вы научились осознавать причины своих мыслей и чувств, то, как управляют вами внешние силы, и насколько вы отдаете себе отчет, что ключевое звено этой манипуляции располагается там, где чувства ведут к танхе, к желанию получить приятное и избежать неприятного. Именно здесь осознанность позволяет вмешаться в этот процесс.

Может быть, мне следовало сделать сноску после слова «осознанность». Речь не об абстрактном, теоретическом понимании причинно-следственных связей – речь об эмпирическом понимании, которое нужно тщательно взращивать в себе, о глубоком осознании, способном избавить вас от власти этих связей.

Тем не менее это эмпирическое понимание идет рука об руку с теоретическим осмыслением в рамках буддистской философии. Невозможно достичь успехов в медитации без глубокого понимания того, как ваши чувства, если их не контролировать, формируют ваше восприятие, мысли и поведение. И без осознания того, что именно в вашей жизни запускает те или иные процессы, активируя определенные чувства. Буддистское просветление имеет нечто общее с западным просвещением – и то и другое помогает разобраться в причинах происходящего.

Всему этому противостоит расхожий стереотип о медитации осознанности. Многие люди думают, что это мутное мистическое занятие, вредное для рационального восприятия мира. Якобы смысл медитации в том, чтобы «войти в контакт со своими чувствами» и «отказаться от суждений». Да, в медитации осознанности есть и это. Она может позволить вам испытывать ваши чувства, будь то гнев, любовь, печаль, радость, на другом уровне, с ясным видением их текстуры, даже скорее с ощущением их текстуры, которого не было у вас прежде. И да, это становится возможным потом у, что вы в определенном смысле отказываетесь от суждений: не лепите бездумно на свои чувства ярлыки «плохое» и «хорошее», не пытаетесь избежать их, но и не стремитесь принять. Так вы остаетесь рядом с ними, но не теряетесь в них; вы можете сосредоточиться на том, как именно ваши чувства ощущаются.

Однако все это вы делаете не для того, чтобы отказаться от рационального восприятия, а напротив, для того чтобы полнее использовать свой разум: вы сможете анализировать свои чувства на основе более достоверных данных о них, а после решать, какие из них годятся, чтобы послужить маяками на вашем пути. Так что «отказаться от суждений» – значит не давать вашим чувствам выносить суждения за вас. А «войти в контакт со своими чувствами» означает не подчиняться им слепо, когда они толкают вас в ту или иную сторону. Овладев обоими этими методами, вы можете реагировать на окружающий мир, руководствуясь максимально ясным его видением.

В основе всей этой грандиозной затеи лежит механистический взгляд на устройство разума. Идея в том, чтобы полностью прочувствовать механизмы, управляющие разумом, и использовать их понимание для того, чтобы перестроить весь процесс, всю заложенную в нас «программу», радикально изменив реакцию разума на внешние раздражители. Конечно, даже если вам это удастся, вы не войдете в «безусловное» и не сможете в прямом смысле сбежать из мира причинно-следственных связей. Однако самолеты ведь не отрицают закон всемирного тяготения, но это не мешает им летать.

Мне бы не хотелось преувеличивать возможные параллели между просветлением и просвещением. Буддистская философия и современная наука пользуются разными методами исследования и разными стандартами доказательств. Но в последнее время две эти традиции стали достаточно плодотворно взаимодействовать. Теперь у нас есть исследования о физиологических и психологических эффектах медитации, снимки мозга медитирующих и многое другое.

Однако самое важное взаимодействие, я думаю, началось еще в середине XIX века, когда появилась теория естественного отбора. Более двух тысячелетий буддизм изучал то, как человеческий разум запрограммирован реагировать на свое окружение, и то, как именно работает «обусловленность». С появлением теории Дарвина мы поняли, откуда взялась эта заложенная в нас программа. И на протяжении следующих полутора столетий, по мере того как теория Дарвина созревала и обретала все новые доказательства, у нас складывалось все более ясное и четкое представление о деталях этого программирования. Думаю, все это дает нам возможность взглянуть на нирвану с новой точки зрения и выдвинуть новые аргументы в защиту фундаментальной ценности буддистского просветления. Об этом и поговорим в следующей главе.

Глава 15

Просветляет ли просветление?

На протяжении многих веков приравнивание просветления к освобождению принимало самые разные формы и обретало множество последователей. В первом офисе ЦРУ на стене была выбита цитата из Библии, слова Иисуса: «И познаете истин у, и истина сделает вас свободными». Фильм «Матрица», как мы обсуждали в начале книги, тоже предлагает вариант связки истины и свободы, перекликающийся с буддистской философией: обычная жизнь – это разновидность иллюзии, и ты не можешь быть по-настоящему свободным, пока не разрушишь ее и не увидишь истинную суть вещей. Чтобы сбросить «оковы», говорит Морфеус Нео, «ты должен увидеть все сам».

Но между философией «Матрицы» и философией буддизма есть важные различия. Для начала, истина в «Матрице» гораздо легче поддается описанию. Пусть Морфеус и говорит «ты должен увидеть все сам», на самом деле он мог бы очень ясно описать Нео, что происходит: тираны-роботы поработили людей, держат в состоянии сна в специальных капсулах и «накачивают» иллюзиями! Ну серьезно, так ли сложно это вообразить? Уж точно проще, чем, например, представить, что «я» не существует или что все вокруг – лишь пустота.

Есть и другая причина, по которой существование роботов-захватчиков облегчает положение Нео: они дают ему повод для восстания. А восстания заряжают энергией! Наличие врага или угнетателя помогает сфокусироваться и окрепнуть духом перед грядущей битвой. Для медитации это тоже было бы полезно, потому что заниматься ей каждый день, даже если вам не очень хочется, а потом пытаться привнести осознанность в ежедневную рутину может быть чертовски трудно. Очень жаль, что в буддизме нет злобного властелина иллюзий, чтобы мы могли с ним бороться!

Кстати, он есть в традиционном буддизме: сверхъестественное существо по имени Мара, чем-то напоминающее Сатану, которое безуспешно пыталось искушать Будду во время той легендарной медитации, закончившейся великим пробуждением. Однако в западном, более светском буддизме, которому посвящена эта книга, Мара не упоминается. Какое разочарование!

Но есть и хорошие новости. Если вам нравится представлять себе медитацию как восстание против врага-угнетателя, просто думайте, что сражаетесь с естественным отбором, который вас создал. В конце концов, как и роботы-захватчики, естественный отбор создал иллюзии, которые контролируют нас, и встроил их в наш разум. Если вам хочется еще сильнее персонифицировать естественный отбор, вспомните о том, чем еще он похож на роботов-тиранов: он создал иллюзии для того, чтобы заставить нас, как рабов, пахать на достижение его цели.

А цель эта, конечно же, заключается в том, чтобы передать гены следующему поколению. Это основа системы ценностей естественного отбора, главный критерий, использовавшийся при создании нашего мозга. И у нас, как и у Нео, есть право сказать себе: ну уж нет, наши ценности не должны совпадать с ценностями той силы, что контролирует нас. Мы хотим выйти из-под ее контроля и освободиться. А для этого прежде всего надо избавиться от иллюзии, через которую этот контроль осуществляется. (Значение этой декларации независимости ни в коем случае не становится меньше от того факта, что в современном мире эти иллюзии зачастую и так не справляются со своей задачей и не служат главной цели естественного отбора – распространению генетической информации.)

Есть и еще один плюс в восприятии буддизма как восстания против естественного отбора. Подобный взгляд на вещи помогает нам более тонко подойти к том у, что мы имеем в виду под освобождением и просветлением. А еще – ответить на важный вопрос: просветляет ли просветление? То есть, конечно же, просветляет – поэтому оно и называется просветлением. Но просвещает ли буддистское просветление, Просветление с большой буквы? Действительно ли оно дает радикально иной и более истинный взгляд на окружающий мир, чем наше обычное видение? На самом ли деле это абсолютная истина? В этой книге я стремился доказать, что во время медитации вы действительно можете видеть окружающий мир более ясно, чем раньше, и сама эта ясность может увеличиваться шаг за шагом. Но что будет, если сложить все эти шаги? Если вы дойдете до конца пути? Будет ли просветление чистой, незамутненной Истиной?

Спорно, конечно, – для большинства из нас реальная надежда на достижение полного просветления чрезвычайно мала. Тем не менее сказать, что никогда не достигнешь чего-то, – совсем не то же самое, что сказать, что ты не становишься к этому ближе. Пусть просветление является идеализированным гипотетическим состоянием, которого мы никогда не испытаем (и даже если это идеализированное гипотетическое состояние вообще никто никогда не испытывал и не испытает), медитативный путь в теории ведет именно к нему. Так что, если мы хотим знать, движемся ли к истине и будем ли по-прежнему к ней двигаться, как далеко бы ни зашли, было бы неплохо понять, является ли это состояние той самой истиной.

Просветление: контрольные вопросы

Начнем с самого простого: что такое просветление? Как выглядел бы мир, будь мы все просветленными в буддистском смысле этого слова? Самый общий и приблизительный ответ таков – вы узрели бы истину главных идей буддистской философии. И когда я говорю «узреть истину», я имею в виду именно узреть истину – то есть вот прямо взять и познать ее опытным путем. Одно дело – прийти к теоретическому выводу, что «я» не существует. Как мы видели, и психологи, и философы, благодаря сочетанию логики, имеющихся у них данных и наблюдений за самими собой, подходили к этой идее достаточно близко. Однако у большинства из них не было того мощного опыта бессамости, который мог бы породить глубокую убежденность. Убежденность куда более сильную, чем идущая исключительно от ума, и потому способную изменить жизнь.

То же справедливо и для идеи пустоты и бесформенности. Существуют философские доводы в ее пользу, убедительные для некоторых людей. Но для достижения просветления нужно быть убежденным по собственному опыту, а не только исходя из умственных выкладок. Скажем так, нужно видеть пустоту.

Хорошо, с бессамостью и пустотой понятно. Что еще нужно видеть, чтобы считаться просветленным? Единого и официального определения просветления, которое поддерживали бы абсолютно все буддисты, не существует. Списка необходимых условий для получения сертификата просветленного, с которым вы могли бы свериться, тоже нет. Но если бы подобный контрольный список существовал, то, по мнению современных буддистов, он не ограничивался бы двумя этими пунктами, несмотря на всю их фундаментальность.

Мы уже видели несколько других пунктов из этого списка. Если одни из них больше похожи на озарения (например, видение непостоянности всего сущего), то были и такие, что похожи скорее на навыки[28] (например, преодоление танхи, или вожделения). Но есть и другие подобные «навыки», перечисленные в самых разных буддистских текстах и связанные с просветлением. Возьмем, например, избавление от специфических «оков», таких как похоть, тщеславие и недобрая воля. Или соблюдение заповедей-шагов Восьмеричного пути: не воровать, не вредить другим существам, не распускать сплетни и так далее.

Так что просветление в наиболее полном и традиционном буддистском смысле не ограничивается лишь метафизическим измерением, которое превалирует в этой книге: идеей того, что реальность как внутри, так и вокруг нас сильно отличается от наших о ней представлений. Существуют еще и явные нравственные аспекты.

С другой стороны, мы уже успели заметить, что в буддизме метафизика и нравственность тесно связаны; считается, что постижение главных метафизических постулатов буддистской философии через медитацию помогает избавиться от психологических корней плохого поведения. Действительно, чтобы постичь метафизику бессамости, нужно в том числе избавиться и от похоти, тщеславия и недоброй воли.

Именно эта связь метафизики и нравственности – то, что метафизическое просветление предполагает определенные нравственные ценности, – делает более ясное восприятие реальности равносильным восстанию против естественного отбора. Конкретные ценности, являющиеся следствием этой ясности, ценности, которые вы воплотили бы в себе полностью, достигнув полного просветления, во многом прямо противоположны тем, которые подразумевает наш обычный взгляд на реальность и которые естественный отбор заложил в нем.

Такие уж мы особенные.

Рассмотрим для начала то, что многие назвали бы центральным переживанием просветления: опыт бессамости. Если более конкретно, то ту его разновидность, которую я назвал «внешний опыт бессамости». Где же в нем находится то самое отрицание ценностей естественного отбора?

Как мы увидели, этот опыт включает в себя ощущения стирания границ между вами (или «вами») и другими людьми, а также окружающими вас предметами. Фактически, ваш «внутренний» мир и мир «внешний» делаются настолько неразрывны, насколько плавно переходят один в другой, что вред, причиненный другим, становится для вас равносильным вреду, причиненному самому себе. Испытав это переживание во всей его полноте, вы усомнились бы, что между интересами окружающих и вашими собственными есть вообще какая-то разница.

А с точки зрения естественного отбора все это ересь. Главная идея, вложенная в меня естественным отбором, заключается в том, что мои интересы являются особенными и я должен сосредоточиться именно на них. В тех случаях, когда мои интересы совпадают с интересами других людей, мы можем «сотрудничать»; если этого не происходит, то мои интересы – превыше всего.

Этот принцип проистекает из логики естественного отбора. Если я являюсь хранилищем генов, избранных для передачи новому поколению, потому что они отлично справлялись с этой задачей раньше, значит, главная их работа заключается в том, чтобы позаботиться о сосуде, в котором они теперь хранятся. То есть о моем теле. А значит, эти гены встроят в мой мозг идею о том, что заботиться о собственном теле гораздо важнее, чем о чужих телах (кроме тех случаев, возможно, когда речь идет о близких родственника х). Другими словами, я особенный. Моя особость – стержень системы ценностей естественного отбора.

Такая предустановка есть у всех живых организмов, и вы постоянно с ней сталкиваетесь. Например, животные убивают друг друга. В том числе и люди, хотя чаще наш вид утверждает свою особенность менее заметно, расправляясь с соперниками не столь воинственными способами. Эта предпосылка влияет даже на наше поведение как пешехода. Если вы ловите такси и видите, что кто-то рядом с вами пытается сделать то же самое, вы начнете тянуть руку выше, чтобы водитель заметил именно вас. Хотя ваш соперник может оказаться врачом, который спешит на работу, чтобы спасти кому-то жизнь.

Так что этот элемент просветления, внешний опыт бессамости с растворением границ между вами и окружающим миром, а следовательно и слиянием ваших интересов с интересами всего живого на планете, включает в себя отказ от одной из самых главных установок, встроенных в нас естественным отбором: я особенный простому потом у, что я – это я. Вот вам и восстание.

Но истина ли это? Действительно ли ценности естественного отбора, от которых мы отказываемся на пути к просветлению, являются ложными? Да, в некотором смысле. Представьте себе нынешнее, совершенно абсурдное положение дел: на планете полно людей, руководствующихся тем, что их интересы превышают интересы практически всего остального населения Земли. Но не может быть так, чтобы каждый был важнее, чем все остальные. То есть основной принцип системы ценностей естественного отбора содержит в себе внутреннее противоречие. Отрицание его, таким образом, скорее всего, продвинет вас ближе к истине. В случае с внешним опытом бессамости восстание против ценностей нашего тирана может привести к определенной доле просветления в повседневном смысле: оно подтолкнет нас ближе к более ясному взгляду на мир.

А теперь взглянем с другой стороны, со стороны внутреннего опыта бессамости. В этом случае вы перестаете «владеть» своими мыслями и чувствами, а это тоже подразумевает отказ от ценностей естественного отбора. В конце концов, те виды мыслей и чувств, которые характерны для нашего мозга, изначально были созданы естественным отбором для того, чтобы заботиться о «транспорте» для передачи наших генов. То есть когда мы отождествляем себя с этими мыслями и чувствами – «владеем» ими, а на самом деле позволяем им владеть нами, – то зачастую это лишь еще один способ постулировать нашу особость.

Когда я пытаюсь поймать такси – и пытаюсь сделать так, чтобы человек рядом со мной (куда менее ценный!) не смог его остановить – я «владею» своим желанием попасть в машину как можно быстрее и добраться до следующей остановки на моем исключительно важном пути. Если я отпускаю это чувство и перестаю отождествлять себя с ним – другими словами, делаю шаг в сторону внутреннего опыта бессамости, – я отказываюсь от установки, которую внушает каждому из нас естественный отбор, установки о своей исключительности. Как тебе такое, естественный отбор?

Та же история с храпящим парнем из предыдущей главы. Пока я идентифицировал себя с моей неприязнью к его храп у, я соблюдал инструкции естественного отбора и воспринимал себя как особенного (уж точно более особенного, чем тот парень, что решил подрыхнуть, пока я тут пытаюсь медитировать!). И в той же степени, в какой я отрекся от своих чувств, я испытал бессамость и поборол естественный отбор.

Не знаю, каково было бы пережить опыт бессамости во всей его полноте и мощи, но мне кажется, это постепенно избавило бы меня от ощущения собственной особости и превосходства. И, если это чувство особости действительно ложное, если это иллюзия, которой морочит нас естественный отбор, значит, чем больше оно растворялось бы, тем ближе я становился бы к истине.

Пустота как истина

Второй наиболее известной и сложной для понимания метафизической истиной буддизма, помимо бессамости, является пустота. Как и бессамость, пустота представляет собой одновременно философскую доктрину и медитативный опыт. Если вы спросите у буддистских мыслителей, что такое пустота, они станут говорить о том, что все на свете слишком переплетено между собой для того, чтобы иметь возможность существовать самостоятельно и независимо. Если вы спросите то же самое у меня, я пойду другим путем: сосредоточусь на опыте пустоты, а не на философском понимании, и постараюсь доказать, что этот опыт в некотором смысле более достоверен, чем наш привычный опыт бытия.

Доказательство истинности пустоты, в общем-то, ничем не отличается от доказательства, которое я только что привел в пользу бессамости. Переживание пустоты, как и переживание бессамости, отвергает и отрицает бессмысленное утверждение естественного отбора о том, что каждый из нас важнее всех остальных. Но логика построения доказательств менее прозрачна, чем в случае с бессамостью, поэтому давайте разберем ее подробнее.

Пустота, как вы помните, – это, грубо говоря, идея о том, что вещи не обладают никакой скрытой внутренней сущностью. А наше восприятие этой скрытой сущности, судя по всему, определяется чувствами, хотя механизм этого очень тонкий; сущность чего угодно формируется чувствами, которые оно пробуждает. И когда окружающий нас мир вызывает не так уж много чувств, когда мы реагируем на него менее эмоционально, мы начинаем видеть явления и вещи «пустыми» и «бесформенными». По крайней мере, так на это смотрю я, и мой взгляд поддерживает не только психология, но и свидетельства нескольких весьма продвинутых практиков медитации.

Так что, если вы хотите знать, действительно ли пустота ближе к истине, чем наше обыденное понимание мира, вам, скорее всего, захочется лучше понять те чувства, что дают нам это обыденное понимание, чувства, создающие ощущение скрытой сущности вещей. Стоит ли верить чувствам на пути к истине?

Любой из тех, кто дочитал книгу до этих строк, уже знает ответ. Мы касались этой темы неоднократно, в том числе ранее в этой главе, и ответ всегда был одинаковым: наши чувства в том или ином смысле – очень ненадежные проводники для путешествия по реальности. Если наше интуитивное ощущение скрытой сущности вещей действительно основывается на чувствах, которые мы к ним испытываем, то этого уже достаточно для того, чтобы не доверять этому ощущению.

Но есть и другая причина, по которой наши чувства заслуживают доверия еще меньше, чем я предполагал ранее. Причем причина, скажем так, в некоторой степени космическая. И чтобы в ней разобраться, придется вернуться к вопросу о том, для чего чувства нужны в первую очередь. Но когда еще думать о космосе, если не тогда, когда мы размышляем о значении просветления? Поэтому предлагаю все-таки вернуться назад и поразмыслить еще раз.

Чувства в контексте космоса

На заре зарождения органической чувствительности, когда чувства появились впервые, их задачей была забота об организме. Причем настроены они были таким образом, чтобы заставлять организм стремиться к тому, что хорошо (например, к еде) и избегать того, что плохо (например, ядов). По мере того как живые существа все более усложнялись, усложнялось и поведение, вызванное чувствами. Теперь мы не просто стремимся к хорошему и избегаем плохого, мы умеем кричать на людей, которые делают нам больно, и льстить тем, кто может быть нам полезен.

Другими словами, если рассматривать чувства с точки зрения их эволюционного предназначения, они представляют собой суждения об окружающем мире, о том, что для организма хорошо, а что плохо, а также о том, какие виды поведения (стремление, избегание, крик, лесть) будут для него полезны в каждой конкретной ситуации.

Как мы увидели в третьей главе, истинность или ложность чувств можно проверить, задав простой вопрос: насколько эти суждения справедливы и точны? Порой, особенно в современно мире, они не точны вовсе. Вспомним опасное поведение на дороге, навязчивую тревогу и множество других чувств, которые отнюдь не отвечают интересам типичного представителя человечества в XXI веке.

Но обратите внимание на само это выражение: «отвечают интересам». Подобная оценка, когда мы принимаем интересы конкретного организма за критерий точности суждений, возвращает нас к естественному отбору в качестве главной системы отсчета. К том у, что вы, ваш конкретный организм, особенные; ваши интересы – превыше всех прочих, а значит, ваша конкретная точка зрения на окружающий мир с позиции отношения к вашим интересам является одновременно точкой зрения для оценки того, насколько хорошо или плохо все в этом мире. Но так ли следует оценивать чувства и восприятие, которое они порождают: с вашей конкретной точки зрения или, если уж на то пошло, с точки зрения любого отдельно взятого человека?

Прежде чем мы продолжим, я хотел бы сказать, что вовсе не предлагаю вам начать игнорировать все то, что служит вам во благо. То, что каждый из нас тратит определенную часть своего времени на заботу о себе и своих близких, совершенно нормально. Я не рекомендую вам перестать делать то, что вы делали обычно, по умолчанию считая себя особенным. Например, вам точно нужно продолжать питаться. И чистить зубы. (Только представьте себе, как странно было бы чистить зубы не самим себе, а друг другу!) И, если кто-то из ваших близких заболеет, вам следует отвезти его в больницу. Пусть ваши близкие на самом деле не более важны, чем близкие ваших соседей, социальная модель, по которой вы заботитесь о людях, живущих в вашем доме, все же по-своему эффективна. Именно чувства заставляют вас делать все это, и в подобных случаях, я считаю, доверять им можно и нужно.

Чувство внутренней сущности игнорировать тоже не нужно. Несмотря на то, что это чувство, строго говоря, тоже в чем-то корыстное, заставляющее, например, ваш дом обладать особой сущностью именно вашего дома, причин бороться с ним я не вижу. Когда вас тянет домой, именно к себе домой, – это замечательно и уж точно лучше, чем если бы вас тянуло домой к другим случайным людям. Представляете, сколько бы вышло конфузов… А когда вы окажетесь дома, то непременно ощутите сущность домашних питомцев, или детей, или партнера и супруга (если, конечно, быт не превратил одну из этих сущностей из теплой и приятной в холодную и суровую). Видеть мир с вашей конкретной точки зрения в определенных пределах, без сомнения, правильно, даже гармонично, да и просто очень приятно. И это хороший способ подобраться к основной составляющей вашей повседневной жизни.

Но что делать, если речь идет не о повседневной жизни, а о простых метафизических вопросах? Что делать, если вы пытаетесь понять, насколько чувства, порождающие ощущение сущности, воспитывают в нас действительно объективное, а не субъективное восприятие? Стоит ли искать ответы на эти вопросы именно с вашей точки зрения, да и вообще с чьей-либо?

Эйнштейн и просветление

Подобный вопрос, только заданный в рамках физики, прославил Эйнштейна. Он признал, что наше интуитивное представление о физическом мире вокруг – о том, например, как быстро движутся разные объекты, – прекрасно работает для каждого из нас в качестве навигации в этом мире. В конце концов, для практических целей действительно важно, как быстро все движется по отношению именно к нам. Но, сказал он, если вы хотите более глубоко понимать физику, вам нужно отделить себя от вашей конкретной точки зрения, да и от любой конкретной точки зрения. А потом сказать себе: предположим, у меня вообще нет никакой точки зрения; тогда я не могу спросить, с какой скоростью все движется относительно меня, что именно будет значить вопрос «с какой скоростью все движется?». Подобные вопросы привели его к теории относительности и открытию, что E = mc^2 .

Любое исследование, интересное Эйнштейну, интересно и мне! Тот тип вопросов, который ведет человечество к полному пониманию отношений между материей и энергией, с точки зрения просветления имеет отличный послужной список. Так что давайте зададим вопрос о сущности по аналогии с вопросом Эйнштейна: что произойдет с сущностью, если мы откажется от конкретной точки зрения: той, которой служат чувства, формирующие восприятие сущности окружающих нас людей и явлений?

Думаю, ответ в том, что сущность исчезает. Ведь без точки зрения, которой они призваны служить, чувства вообще не появились бы. Как объяснил психолог Роберт Зайонц, о работе которого мы говорили в главе одиннадцатой: «Аффективные суждения всегда касаются только самой личности. Они определяют возможность суждения по отношению к самому объекту суждения»[103]. Если конкретной точки зрения нет – вашей или чьей-то чужой, – вся идея аффективного, то есть эмоционального суждения, чувства, теряет всякий смысл. Если вы действительно полностью принимаете точку зрения Эйнштейна, если вы выходите за пределы системы координат собственного, да и любого другого «я» и начинаете рассматривать окружающие вас явления из ниоткуда, – сущность исчезает, как и те чувства, которые послужили толчком к ее возникновению.

Когда мы отказываемся от точки зрения собственного «я», мы в определенном смысле отказываемся от точки зрения человечества как вида. В конце концов, элементарные чувства и мысли, ведущие нас по жизни, те самые, что должны заботиться о нас, в широком смысле характеризуют весь наш вид. И пусть чувство уюта в моем собственном доме в чем-то неповторимо, в целом оно похоже на то, что испытывают другие люди по поводу своих домов.

Другие виды, в свою очередь, смотрят на окружающий мир иначе. И если мы собираемся последовать примеру Эйнштейна и предположить, что ни одна точка зрения ни одного из видов не является истинной, нам нужно по-настоящему отказаться не только от личностной системы координат, но и от системы координат всего человечества. Нам нужно избавиться от предположения, что наш взгляд на окружающий мир более достоверен и достоин внимания, чем взгляд других животных.

Приведу пример: страх перед змеями, встроенный в человеческое подсознание, порождает суждение, что змея – это нечто плохое, а значит, ее и ей подобных следует избегать. Однако желание, которое та же самая змея порождает в другом представителе своего вида, превращает ее в нечто хорошее – в особь, с которой можно совокупиться. Гниющая плоть вызывает у нас отвращение, потому что прикосновение к ней может привести к контакту с микроскопическими паразитами; однако для тех самых паразитов она является практически элитным блюдом. И так далее: застойные болота, если вы не аллигатор или комар, для которых они идеальны, отталкивают. Детеныши панды поедают экскременты собственной матери; а я, пожалуй, воздержусь от таких кулинарных изысков, спасибо.

Буддисты, говоря об иллюзорной природе нашего ежедневного восприятия, подразумевают в том числе и эту относительность суждений. Чандракирти, индо-буддистский философ, живший в XVII веке, говорил, что вода, которую пьет человек, показалась бы нектаром какому-нибудь божеству – или кровавым гноем голодному духу. И каждый из них почувствовал бы соответствующий вкус. (Не хочу описывать, кто такие голодные духи; просто поверьте на слово – вы не захотели бы в следующей своей инкарнации оказаться одним из них.)

Если бы Чандракирти был знаком с теорией Дарвина, то, наверное, выразился бы немного иначе: все наше представление о хорошем и плохом, весь спектр наших чувств – страх, похоть, любовь и множество других, заметных и не очень, влияющих на наше ежедневное восприятие, – являются результатами конкретных периодов нашей эволюции как вида. Если бы единственным способом передать гены новым поколениям для наших предков было совокупление с броненосцем, мы с вами находили бы представителей этого вида очень привлекательными – не в смысле милыми и необычными, а именно в сексуальном плане. Вы не могли бы удержаться от желания их погладить. Водители то и дело тормозили бы на техасских шоссе, чтобы вступить в незапланированную связь с броненосцем. И стоит ли говорить о том, что убийство невинного броненосца считалось бы тяжелейшим преступлением с нравственной точки зрения?

Конечно, есть соблазн не обращать внимания на подобные гипотетические выкладки, потому что они якобы бессмысленны. Конечно, если бы фрукты были ядовиты для нашего вида, а грязь – насыщена углеводами, сладкоежек бы не существовало. Зато были бы «грязеежки». Ну и? Общеизвестно, что есть вещи «глубоко субъективные» – что и кому кажется вкусным, кто и кому кажется сексуальным. Так что вопрос предпочтений в пище и в сексе вроде бы не имеет никакого отношения к заблуждениям об истинности тех или иных явлений. Никто не считает, что кока-кола лучше пепси в том же смысле, в каком можно говорить о том, что четыре больше трех.

Вот только я не очень-то в этом уверен. Я видел, как люди спорят о вине или об искусстве так, словно абсолютно убеждены в своей правоте и в том, что их собеседник заблуждается. Чувства так тонко влияют на наши суждения, что мы этого даже не ощущаем; нам кажется, что наши суждения абсолютно объективны. Это особенно справедливо, когда мы говорим о роли чувств в формировании сущности.

Когда я вижу «феррари» и чувствую «сущность дорогой спортивной машины», я не думаю, что «это просто мнение одного конкретного представителя одного конкретного биологического вида» – потому что восприятие слишком тонкое для того, чтобы считываться как полноценное мнение. Более того, когда я вижу в водителе «сущность богатого мажора», я также считаю это суждение справедливым – потому что опять же не задумываюсь над этим достаточно долго для того, чтобы осознать, что это просто оценочное суждение. Я восприму это как данность, как очевидный факт. Так работает восприятие сущности: суждения проникают в наш разум, замаскированные чувствами, столь тонкими или столь обыденными, что мы их даже не осознаем. И эти чувства, эти составные части воспринимаемой нами сущности, по своей природе привязаны к конкретной точке зрения: точке зрения вида или, в случае с «феррари», конкретного его представителя. Из системы координат, которую Эйнштейн признал истинной, с отсутствующей точки зрения чувства даже не существуют. Как не существует и сущность.

Повторюсь, что не призываю вас к отказу от всех тех чувств и мыслей, которые мы унаследовали в ходе эволюции. Предубеждение по поводу змей вполне понятно, если один из ваших приоритетов – оставаться в живых как можно дольше. Мне кажется, именно так и должно быть. Вообразите, однако, в качестве мысленного эксперимента, что ваша главная цель – не жить как можно дольше, а достичь максимально ясного взгляда на окружающий мир. Вообразите, что вы хотите увидеть жизнь на этой планете и всю реальность в целом с точки зрения более широкой, чем взгляд конкретного вида. Вообразите, что вам хочется достичь более объективного, более трансцендентного, более всеохватывающего «истинного» взгляда на мир.

Тогда вам захочется посмотреть на змею без эмоциональных предубеждений: без страха, отвращения и неприязни, естественных для человека; без похоти, свойственной потенциальному партнеру, принадлежащему к тому же биологическому виду. Вам захочется увидеть болото не глазами человека – но и не глазами комара. Вам захочется взглянуть на реальность без чувств, развившихся у существ нашего или любого другого биологического вида в целях передачи генов потомству. Вы будете стремиться, как Эйнштейн, обрести взгляд из ниоткуда.

С точки зрения Вселенной

Фраза «взгляд из ниоткуда» обычно ассоциируется с философом Томасом Нагелем, который так озаглавил свою книгу. Речь там шла не о буддизме, а о природе знания и о предназначении философии. В том числе нравственной философии. Например, существует ли в самом деле столь объективный взгляд, который позволит нам решать нравственные вопросы, затрагивающие наши собственные интересы, без какой-либо предвзятости?

Подобная степень нравственной объективности стала бы одним из важнейших – если не самым важным – последствием просветления. И возможно, учитывая природу человеческого разума, единственная возможность полностью осознать нравственную составляющую буддистского просветления заключается в осознании других, метафизических составляющих – в том, чтобы на собственном опыте понять и воспринять истин у, прежде всего бессамости и пустоты. Может быть, чтобы обрести нравственный взгляд из ниоткуда, нужно сначала просто посмотреть на мир из ниоткуда.

В любом случае взгляд из ниоткуда – это, пожалуй, самое лаконичное описание буддистского просветления: взгляд без свойственных вам (или мне) предубеждений, в некотором смысле даже не человеческий и не животный. Такой взгляд мог бы побороть силу естественного отбора, сосредоточенного на конкретных точках зрения. Причем в основе каждой из них лежит убеждение в ее истинности по сравнению с остальными, но ни одна не проникнута осознанием этого факта – и тем более его абсурдности. Буддистское просветление наступает после преодоления всех этих точек зрения.

Не следует путать беспристрастность с безразличием. Взгляд из ниоткуда может – более того, я считаю, должен – включать в себя озабоченность благополучием других людей (и, если уж мы соблюдаем буддистские принципы и элементарную нравственную логику, благополучием всех разумных существ[29]). Главное, что эта забота о благополучии будет в равной степени относиться ко всем и ничье благо не будет превыше блага другого.

Если «взгляд из ниоткуда» для вас звучит как слишком негативное выражение для описания подобного благостного преодоления, то смело можете использовать слова философа XIX века Генри Сиджвика, который ссылался на «самоочевидный принцип, заключающийся в том, что, с точки зрения Вселенной, благо одного индивида не важнее блага любого другого»[104].

Называйте как хотите, «взгляд из ниоткуда» или «точка зрения Вселенной», вывод будет и один тот же: наш привычный взгляд на мир, вроде бы естественный, приводит к серьезным заблуждениям.

Так что да, мы можем представлять себе естественный отбор кем-то вроде роботов-тиранов из «Матрицы», насаждающих всепроникающую гнетущую иллюзию в интересах, которые мы имеем полное право отвергнуть. И если подобный взгляд на вещи убедит вас в необходимости много и серьезно медитировать – очень хорошо, вот так и смотрите на вещи впредь.

В то же время буддизм не приветствует, когда что-то демонизируют, поэтому позвольте сказать пару слов в защиту естественного отбора. Благодаря ему появилась разумная жизнь, а разумная жизнь может быть поистине чудесным явлением. Блаженство, считающееся частью просветления, без разумности уж точно было бы недоступно. Равно как и постепенно возрастающее на пути медитации ощущение счастья. И уж конечно, буддистский нравственный постулат об уважении всех разумных существ не имел бы смысла, если бы их не было на свете.

В этом смысле буддизм и естественный отбор не противоречат друг другу: разумная жизнь – это нечто очень-очень хорошее. Вот только естественный отбор выбрал довольно странный способ ценить эту самую жизнь! В конце концов, создание столь сложных живых существ стало результатом преждевременной смерти многих других организмов: тех, которые естественный отбор счел генетически бесперспективными. Не говоря уже об окружающем нас насилии и страданиях. Вот почему ощущение исключительности собственной личности встроено в нас столь глубоко. Для наших предков выбор был прост: или ты, или кто-то другой. И если бы они думали о том, что кто-то другой важен ничуть не менее, чем они сами, то вряд ли бы выжили. А потому чувство собственной исключительности и сопутствующий груз собственного «я», как бы мы к ним ни относились, были неизбежными свойствами разумных существ – коль скоро разумных существ создавал естественный отбор.

И будем честны: если бы вам предложили выбрать между планетой, населенной существами, уверенными в собственной исключительности, или необитаемой вроде Марса, вы выбрали бы первую, верно? Я бы уж точно. Да, необитаемость может быть в какой-то степени привлекательной, даже красивой, однако, если вокруг нет ни одного разумного существа, оценить эту красоту некому. Даже осознать ее не сможет никто.

Вот мы и подошли к прискорбному парадоксу нашего времени: человечество достигло той точки в своем развитии, когда ощущение исключительности ставит под угрозу само продолжение разумной жизни. Во второй главе я обещал не мучить вас длинной проповедью о необходимости спасения планеты: о том, как племенная психология угрожает разделить человечество на лагеря, враждующие по религиозным, национальным, этническим и идеологическим причинам. Не бойтесь: я человек слова. Однако посвятить несколько абзацев подобной перспективе все же стоит, рассматривая ее в контексте всех тех перепутий, на которых человечество оказывалось в ходе истории самой его жизни.

Краткая история жизни

На протяжении четырех миллиардов лет жизнь на этой планете поднималась на все более и более высокий уровень развития. Поначалу существовали лишь простейшие самовоспроизводящиеся цепочки, содержавшие информацию. Затем они стали собираться в клетки, которые позднее объединились и сформировали многоклеточные организмы. У некоторых из этих организмов развился сложноорганизованный мозг. После некоторые обладатели подобного мозга стали социализироваться. Одна из разновидностей высокоразумных социальных организмов оказалась настолько высоко-разумной и социальной, что запустила совершенно новый эволюционный процесс: а именно культурную эволюцию, заключающуюся в развитии идей и технологий. На волне этой второй эволюции упомянутый вид поднимался на все более высокий уровень социальной организации: от поселения охотников и собирателей к древнейшим государствам и империям, и так далее до тех пор, пока мы не оказались здесь, на пороге создания единого сплоченного мирового сообщества. Более того, словно подчеркивая естественность подобной культурной эволюции в биологическом смысле, начал развиваться даже своеобразный глобальный мозг: интернет, оживленный разумом людей, которые формируют его «нейроны».

Если бы вы смотрели на происходящее из космоса и в ускоренном виде, все эти миллиарды лет сжались бы в минуты и происходящее напомнило бы вам взросление одного живого организма. И логика развития, лежащая в основе этого взросления, показалась бы вам столь мощной, что дальнейшее образование мирной и упорядоченной глобальной цивилизации было бы практически неизбежным.

На самом деле логика, стоящая за развитием человечества, действительно очень мощная, однако вывод о неизбежности все-таки ошибочен, и в этом основная проблема. Для начала, естественный отбор столь изобретателен, что появление вида, достаточно умного для того, чтобы начать культурную эволюцию, с самого начала было предопределено. Последующее развитие нашей социальной организации как вида от поселения охотников и собирателей до глобализации было также вероятно, потому что в основе обеих эволюций – и культурной, и биологической – находится мощнейшее творческое начало.

По крайней мере, так я объясняю этой в моей другой книге – «Не-ноль: логика человеческой судьбы». Я писал о том, что со времен каменного века движущей силой для дальнейшего расширения социальной организации человечества являлось развитие технологий и взаимозависимость. Со временем люди, все более отдаленные друг от друга, вступали в контакт и начинали вести торговлю или как-то иначе взаимодействовать друг с другом. Сегодня более чем когда-либо мы зависим от товаров и услуг, производимых и оказываемых нам людьми на другом конце света. Так же, как эти люди зависят от нас. Другими словами, судьбы людей по всему миру все более и более тесно переплетаются. Такова наша взаимозависимость.

И удивительным образом это переплетение становится все сильнее из-за таких глобальных проблем, как изменение климата, проблем, которые портят жизнь людей в разных уголках планеты и решение которых порадовало бы всех нас. В самых разных смыслах, но люди на разных континентах находятся в одной лодке. В наших общих интересах работать вместе. Что может пойти не так?

Приглядитесь как следует, и ответ сам придет вам на ум. Вот что вижу я: группы людей, враждующие друг с другом. Поводом может быть что угодно: этнические, религиозные, национальные, идеологические разногласия. И их сила противоречия за последние несколько лет только возросла. Более того, мы все находимся в своеобразном замкнутом круге: нетерпимость с одной стороны порождает ее же с другой, что в свою очередь увеличивает степень нетерпимости стороны первой, и так до бесконечности. Подобная динамика может повлечь за собой стремительное падение, и это был бы тревожный звоночек, даже если бы мы не жили во времена ядерного вооружения и все возрастающего количества смертельного и доступного биологического оружия. Но именно в такие времена мы и живем.

Более того, мы живем во времена, когда информационные технологии значительно облегчили возможность небольшим группам людей, связанным общей неприязнью, находить друг друга, где бы они ни жили, и координироваться для того, чтобы совершать насилие. Ненависть теперь, даже если она более рассеяна в пространстве, имеет по-настоящему смертельный потенциал.

В чем же причина всей этой ненависти? Практически всегда она одна и та же: человеческие существа функционируют под влиянием мозга, сформированного таким образом, чтобы заставлять их верить в свою исключительность. То есть люди, живущие под влиянием подобного заблуждения, контролирующего нас множеством незаметных способов, убеждены, что «мы» и «наши» правы и хороши по своей природе, а если делают что-то плохое, то это лишь исключение из правила, «на самом деле мы не такие». В то же время другие люди – вовсе не правы и по своей природе не хороши, а если делают что-то хорошее, то это лишь исключение из правила, «на самом деле они не такие». И делу отнюдь не помогает то, что подобные силовые поля, искажающие реальность, не только преувеличивают, но и порой на пустом месте изобретают угрозу, исходящую от «других».

Так что да, нам нужно отринуть главную эволюционную ценность, заключающуюся в чувстве своей особости. Пожалуй, никогда еще в истории человечества это не было столь жизненно важно. Но в то же время мы не должны отрицать другую эволюционную ценность, заключающуюся в том, что создание и поддержание разумной жизни – это хорошо. К счастью, медитация осознанности отлично помогает побороть первую и укрепить вторую. К тому же она приближает нас к истине.

Можно даже посмотреть на медитацию осознанности саму по себе как на часть естественного развития жизни, часть непрекращающейся эволюции. Возможно, с учетом ограничений, в которых функционирует эта Вселенная, сложноорганизованный разум мог развиться на нашей планете только будучи отягощен заблуждением, вызванным необходимостью самовоспроизводиться. И может быть, как только социальная организация достигнет глобального уровня, единственным путем для дальнейшего развития сложноорганизованного разума на Земле, если не для его выживания в целом, станет возврат к ясному или хотя бы отчасти избавившемуся от заблуждений состоянию.

Можно сказать спасибо буддистам за то, что проложили нам обратную дорогу. Хотя благодарности заслуживают не только они: мыслители во множестве религиозных и философских традиций, с древнейших времен и до наших дней, видели эту проблему и предлагали пути ее решения. И это очень хорошо: значит, когда человечество столкнется с этим коллективным испытанием, множество религий сможет предложить свои ресурсы для борьбы. Но буддизм заслуживает признания еще и за то, что так рано, так остро и так последовательно диагностирует это «заболевание» и дает такой всеохватывающий «рецепт» для излечения. И теперь наконец наука подтвердила диагноз и обнародовала истоки заболевания: оно встроено в нас создателем, естественным отбором.

К счастью, естественный отбор наделил нас и инструментами для борьбы – способностями к мышлению и осознанию, которые в принципе могут выйти за пределы обстоятельств своего появления и начать действовать не только в его интересах. Возможно, когда-нибудь так и случится.

Глава 16

Медитация и невидимый порядок

У меня сохранилось множество прекрасных воспоминаний о самом первом в моей жизни медитационном ретрите летом 2003 года. Кроме, пожалуй, одного: в моей голове тогда застряли строчки из песни. Когда вы на ретрите безмолвной медитации, песни могут крутиться у вас в голове очень долго, потому что заменить их нечем. А эта песня мне еще и не нравилась.

Ее исполняет группа Foreigner, чьи времена славы пришлись на мои годы в колледже. Называется песня «Словно в первый раз». Припев начинается со слов: «И все словно в первый раз, все словно впервые теперь, как будто в первый раз мы открыли эту дверь».

Песня преследовала меня с начала ретрита и оказалась в чем-то пророческой. Под конец я чувствовал себя так, словно действительно впервые приоткрыл дверь, которой раньше не замечал.

На самом деле был момент, когда я почти в буквальном смысле ощутил, что передо мной открылась дверь и я ступил в новое, неизведанное место. Случилось это в ту же ночь, заполненную стрекотанием насекомых, когда я испытал переполняющее блаженство, о чем рассказывал в четвертой главе. Мои глаза были закрыты, однако само переживание очень легко представляется именно в виде картинки: я четко помню момент, когда ощутил, что пересек некую черту и оказался в напоминающем пещеру пространстве, сотканном из оранжевого и фиолетового света.

Но прежде, чем я расскажу о том, что увидел, хочу еще несколько слов посвятить том у, что был несправедлив к себе, считая, что плохо медитировал на том ретрите. Это была лишь часть привычного для меня поведения. Я всегда очень успешно убеждаю себя в том, что плохо себя вел, а после наказываю и иногда даже начинаю себя ненавидеть за случившееся. Окружающие много лет твердили мне, что я слишком строг к себе. Говорили что-нибудь вроде «не принимай все так близко к сердцу». Меня это всегда раздражало. Чувства говорили мне, что, если ты не прав, нужно наказывать себя за ошибки. Иначе снова и снова будешь их повторять! И, будем честны, разве это не одна из огромных мировых проблем: то, как много людей поступают плохо и совершенно не собираются себя за это наказывать?

С самого начала в учителях медитации меня немного напрягало то, как они часто настаивают на том, что ученикам не следует быть к себе слишком строгими. Получается, что все те люди, которых я встречал и которые говорили мне «не принимай все так близко к сердцу», следовали главному принципу буддистского учения, изложенному в древнейших текстах. Но это не так. Приведу цитату из проповеди Будды: «Монахи, истинное знание – предтеча вступления в благое состояние, и сопутствует ему стыд и страх совершить проступок»[105]. Чтобы найти в современной Америке учителя медитации осознанности, который призывает учеников испытывать стыд, вам придется сильно потрудиться.

Но я отвлекся.

Опыт той ночи не был полноценной галлюцинацией. Оказавшись в этом непонятном пространстве, я не потерял связи с реальным миром. Я осознавал, что нахожусь в комнате для медитаций и что именно сильнейшая сосредоточенность поместила мой разум в это неизведанное место. Но где же оно находилось? Лишь какое-то время спустя я понял, что оказался в чертогах собственного разума: в том виде, в каком они этому разуму представляются.

Подсказка заключалась в том, что я «увидел» и, думаю, даже «услышал» определенную мысль, которая часто посещала меня после того, как я делал что-то глупое, неправильное или неумелое. Мысль звучала так: ты все испортил. На самом деле «все испортил» – это цензурная версия фразы, которую я обычно использовал и которой была выражена мысль, наблюдаемая мной в ту ночь. Так или иначе, главное заключалось в том, что я видел эту мысль в совершенно иной форме, чем прежде.

Если подумать, я вообще никогда не видел у этой мысли никакой формы. Но теперь она выглядела – в прямом смысле слова – так, как будто одна часть моего разума говорила с другой. Как будто послание, переходя от одной части к другой, даже оставляло за собой след, подобный стрелке на диаграмме, указывающий направление коммуникации. Я наблюдал за внутренней беседой, за тем, как сообщение ушло от отправителя к получателю, словно со стороны; пусть я и думал о получателе как о самом себе.

Практически невозможно передать словами силу этого опыта и ауру значимости, которой он сопровождался. Я чувствовал себя так, словно оказался во внутреннем святилище, где срывались покровы с глубочайших истин. Не знаю, какая часть ощущения, словно я переживаю откровение, произрастала из почти наркотического удовольствия, наполнявшего меня все больше и больше. Но я уверен, что блаженство действительно может влиять на него. В любом случае нейрохимическая активность части мозга, отвечающей за ощущение истинности наблюдаемого, у меня в ту ночь была на высоте.

И что за истину я видел? В тот момент я впервые в жизни ощутил, что моя привычная мысль, «ты все испортил», похоже, исходила вовсе не от меня. Просто какой-то парень в моей голове ее твердил. И было неясно, стоит ли обращать на него внимание. Да и кто он вообще такой, черт побери?

Сегодня, более, чем через десять лет, в течение которых я очень много размышлял и даже написал эту книгу, мой ответ, скорее всего, звучал бы так: «Он был всего лишь одним из модулей моего сознания». Но в то время я думал менее академическими выражениями и извлек из происходящего следующий урок: я могу отойти от своего внутреннего критика подальше, а то и послать подальше его самого. Как бы я ни сопротивлялся призывам прекратить самобичевание, перспектива жизни без этого насилия над собой вдруг стала куда более привлекательной. Я не то чтобы люблю поплакать, но тогда я заплакал. Я попытался сделать это тихо, но в итоге просто разрыдался.

Слезы потекли незадолго до того, как блаженство сменилось радостным возбуждением. Я помню, как трудно мне было после окончания сессии, когда все молча выходили из комнаты, удержаться от того, чтобы подойти к кому-нибудь из них и поделиться случившимся. И дело было не только в отказе от ненависти к себе: я чувствовал себя так, словно множество явлений, сопровождающихся обычно болью и сложностями, теперь будет перенести гораздо легче. Я достиг высокого духовного уровня и нашел в медитации технику, которая вновь и вновь позволит мне на него подниматься. Сложно воспроизвести тот опыт, но я думаю, именно это чувство было скрыто в моих слезах. Что я знаю точно, так это то, что частично слезы являлись слезами благодарности и что ощущение освобождения, накрывшее меня, было чрезвычайно сильным.

И жил я после долго и счастливо.

На самом деле нет. Другая строчка из той же песни, сразу после «как будто в первый раз» звучит так: «Как никогда не будет больше». Так и случилось – больше ни разу у меня не было настолько сильного медитационного переживания. Моя вера в то, что я смогу вновь и вновь подниматься на достигнутый тем вечером уровень и на нем планировать свое собственное духовное возрождение, оказалась чрезвычайно наивной. Так же как и вера в то, что приступы самобичевания навсегда останутся в прошлом; хотя надо признать, что их частота и сила вроде бы уменьшились.

Я не говорю, что больше никогда не ощущал блаженства во время медитации. Бывали случаи на ретрите, когда я мог четко контролировать поток блаженства, входящий в мое существо, словно открывая кран. А если мне нужна была минута-другая, чтобы перевести дух, то я снова его закрывал. И уж точно я не говорю, что мой опыт тем летним вечером в Барре, штат Массачусетс, не изменил мою жизнь. Я лишь говорю, что в этой книге нет того, что обычно есть в подобных книгах: рассказа о том, как единственный глубокий опыт кардинально изменил всю его жизнь.

Ясность начинается дома

Возникает вопрос – почему же я тогда продолжаю медитировать? Зачем я трачу от тридцати до пятидесяти минут своего личного времени каждый день на занятие, которое, похоже, в ближайшее время не приблизит меня к просветлению? Причин несколько. Начну с самых простых.

1. Моменты истины. Представьте себе, что холодильник издает классическое, только холодильникам свойственное гудение. Звучит монотонно, верно? Вообще-то нет. Когда я медитирую по утрам, а настольный холодильник начинает гудеть в тот момент, когда мой разум уже достаточно очищен, чтобы обратить на это внимание, я понимаю, что само это гудение состоит из по меньшей мере трех разных звуков. Причем интенсивность и структура каждого со временем меняется. Это – та истина об окружающем мире, которая обычно скрыта от нас, но проявляется, когда мы выполняем простейшие упражнения по осознанности. И эта истина объективна. Проверьте с помощью аппаратуры, улавливающей колебания звука: мы увидим на графике три разные линии, по одной на каждый звук.

Ну и подумаешь, гудение холодильника. Не слишком-то возвышенная истина, скажете вы. И я вынужден признать, что, строго говоря, отнюдь не только истина в подобном ее понимании помогает мне каждый день возвращаться к медитации. Еще и удовольствие от самого опыта. Если мой разум достаточно чист для того, чтобы уловить разные частоты в гудении холодильника, значит, он достаточно свободен от своих повседневных забот, чтобы воспринимать и ощущать эту маленькую симфонию для трех инструментов и ее бесконечно богатую структуру как нечто красивое. И порой – действительно очень-очень красивое.

Но при всем моем уважении к красоте я не хочу умалять важность истинности этого опыта, заключающегося в том, что я воспринимал гудение холодильника совершенно ясно. Потому что чрезвычайно важно понимать, что даже если полное просветление останется для большинства из нас недоступным, то в некоторой мере оно вполне возможно. Даже если мы не можем ощутить истину окружающей нас реальности полностью и на протяжении всей жизни, мы можем уловить хотя бы частички истины и удерживать их в поле своего внимания как можно дольше. И в этом весь смысл: чем чаще и дольше мы сможем различать эти крошечные, почти обыденные искорки истины, тем больше вероятность, что мы сможем начать видеть истинное положение дел все более долго и полно. Отсюда – вторая причина, по которой я продолжают медитировать.

2. Моменты более последовательной истины. Если я чувствую беспокойство, или страх, или ненависть, а через медитацию достигаю точки, в которой лишь наблюдаю за своими чувствами, вместо того чтобы полностью в них вовлечься, это тоже момент истины. Наблюдение за чувством, в конце концов, включает в себя осознание того, где именно в моем теле оно заключается и какую форму принимает. Расположение чувства и его форма – примерно так же, как три звука, складывающихся в гудение холодильника, – это объективный факт. Думаю, когда-нибудь люди научатся сканировать тело таким образом, чтобы получить трехмерное отображение физического проявления различных типов чувств. Я уверен, что результаты будут показывать примерно такую же структуру, как та, что я вижу, наблюдая за своими ощущениями.

Удивительно, как разнообразен может быть субъективный опыт, сопровождающий объективный факт самого чувства. Чем больше вы фокусируетесь на объективном факте – на самом чувстве и его месте в вашем теле, – тем менее вам неприятно.

Это не очень-то просто, но выполнимо, и лишь подтверждает слова Будды о том, что переживать дуккху, в общем-то, отнюдь не обязательно. И уменьшить ее присутствие в своей жизни, а то и вовсе от нее избавиться, можно, обретя более ясный взгляд на реальность и объективные факты. Воспринимая их такими, какие они есть, и не более того.

3. Мудрость, кроющаяся в ясности. Если во время медитации я различаю три звука, складывающиеся в гул холодильника, или наблюдаю за своим дыханием или каким-то чувством с полной ясностью, это означает, что мой разум спокоен. Не только потом у, что не успокой я его, никакой ясности бы не было, но и потом у, что растворение в ясности, собственно, помогает успокоить разум. И вот вам интересное свойство спокойного разума: если в голове у меня в этот момент всплывает какая-то из жизненных проблем, я почти всегда отнесусь к ней с нехарактерной для меня мудростью. Внезапно я понимаю, что письмо в моих исходящих сообщениях, в которое я добавил тонкую, но различимую нотку раздражения, – в конце концов, я отвечал на письмо, которое меня ужасно взбесило, – вовсе не обязательно должно включать ее в себя. Ничего хорошего из этого не выйдет, зато, возможно, выйдет что-то плохое.

4. Моменты нравственной истины. Часть моего нового отношения к письму, которое я собираюсь исправить, является также и частью моего нового отношения к человеку, которому я отвечаю. Скорее всего, дело в том, что, когда мой разум спокоен, мои мысли об этом человеке не пронизаны привычным раздражением. Мне вдруг открывается гипотетическая возможность того, что его раздражающее письмо вовсе не означает, что сам отправитель – тот еще придурок. Может быть, обстоятельства сложились таким образом, что он не мог написать иначе. Может быть, я знаю причину, может быть, нет, но кто из нас не бывал в обстоятельствах, заставляющих нас вести себя самым дурацким образом? В конце концов, разве я сам сейчас не собирался отправить исполненное раздражения письмо?

5. Своевременное вмешательство. Если в пять или шесть вечера меня охватывает беспокойство, обида, раздражение, тоска или любое другое нежелательное чувство, то я могу просто сесть и понаблюдать за этим чувством. Скорее всего, мне станет значительно лучше. Если среди ночи я просыпаюсь от тревоги, я остаюсь лежать и медитирую. Реже, чем в первом случае, но мне удается улучшить свое состояние. А иногда я даже совершаю немыслимый для меня ранее подвиг: сидя за компьютером и глядя на то, что я пишу, и чувствуя сильнейшее желание заняться чем угодно, кроме письма, я закрываю глаза, наблюдаю за своим желанием до тех пор, пока оно не ослабевает, и продолжаю писать. Причина, по которой я могу все это сделать, – и, если уж на то пошло, помню, что это в принципе возможно, – заключается в том, что каждое утро я провожу немного времени, медитируя. То же самое касается и осуждения самого себя: чем больше я медитирую, тем реже случаются приступы самобичевания.

Скользкая дорожка к просветлению

Таковы пять причин, по которым я продолжаю медитировать даже без серьезных надежд на просветление в финале. А можно сказать иначе – я уже просветляюсь, просто воспринимаю просветление как процесс, а не как состояние. Так же я воспринимаю и освобождение от дуккхи. Цель игры – не достичь Освобождения или Просветления с большой буквы в какой-то далекий день, а стать чуть более свободным и просветленным в самое ближайшее время. Сегодня, например! Или, если не получится, то завтра. Или послезавтра.

Или когда угодно. Главное – добиться чистого прогресса со временем, пусть даже время от времени неизбежно будет происходить откат назад.

Думая о просветлении и свободе таким образом, мы понимаем, насколько тонкие отношения могут быть между истиной и свободной. Существует очень распространенная концепция, описывающая эти отношения: истина, будто вспышка, снисходит на вас, и бац! – вы уже свободны. Звучит здорово! И сколько времени можно сэкономить! Но я не думаю, что подобное случается так уж часто. Порой все происходит иначе: освобождение позволяет вам увидеть истину. Помните, что позволило мне услышать истину в гудении холодильника или увидеть ее в моей переписке по электронной почте? Спокойствие разума, не цепляющегося за тревогу, гнев или любой другой сильный источник дуккхи.

Возможно, лучше всего будет сказать, что просветление и освобождение способствуют друг другу: чем больше вы делаете для того, чтобы освободиться от страданий, тем более ясно вы видите; чем более ясно вы видите, тем легче вам делать то, что поможет освободиться от страданий. А значит, видеть еще более ясно. Ну и так далее.

Допустим, вы начинаете с простой медитативной практики, больше направленной на помощь самому себе, нежели на постижение духовных истин: двадцать минут медитации осознанности в день, чтобы снизить уровень стресса. Предположим, что все работает как надо и стресс действительно уменьшается. Быть свободным – или более свободным – от стресса уже по определению освобождение, даже если вы об этом так не думаете. А еще это в какой-то степени просветление. В конце концов, если вы не находитесь в стрессе, вы в значительно меньшей степени склонны считать кого-то придурком, если он долго возился с кредиткой на кассе, а вы стоите за ним и опаздываете. Крошечный шажочек в сторону прогресса – видеть чуть меньше «сущности придурка» в человеке, делающем то, что и вы сами когда-то делали, – ведет вас в сторону просветления. А эта малая доля просветления может подтолкнуть вас к новым крупицам освобождения. Они же в свою очередь направят дальше по пути просветления. Если вы станете видеть в людях меньше подобной сущности и тратить меньше времени на бессмысленную злость, то в будущем, возможно, стресса в вашей жизни будет меньше. И возможно, этот эффект будет таким приятным и таким освобождающим, что вы решите медитировать не двадцать, а двадцать пять минут каждый день. И это приведет к еще большему освобождению от стресса, а значит – к более ясному взгляду на других людей. Так что теперь вы будете терпимы не только к тем, кто долго возится с кредиткой, но и к тем, кто роняет ее, пытаясь расплатиться. Поздравляю!

Ваши сеансы медитации не должны быть такими уж длинными, пока не станет очевидным, что избавление от стресса – это куда интереснее, чем звучит. Вы не просто будете чувствовать себя более расслабленно после медитации; вы будете наблюдать за своей тревогой, страхом, или ненавистью, или любым другим чувством столь осознанно, что в какой-то момент перестанете воспринимать их как часть себя.

Обратите внимание, насколько глубок этот опыт. Или насколько он углубляется со временем. Видеть чуть меньше «придурочной сущности» в парне, который возился со своей кредиткой, – это, пусть самое крошечное, но переживание пустоты. А наблюдать за своей тревогой или страхом, не считая их больше частью себя, – это маленький опыт бессамости. Две эти идеи, пустоты и бессамости, самые безумные и самые загадочные, лежат в основе всей буддистской философии. А вы, каждый день медитируя понемножку, для того чтобы избавиться от стресса, на самом деле приближаетесь к постижению их обеих.

Только не подумайте, будто все совсем просто. Пусть постепенное просветление и постепенное освобождение друг другу способствуют, это не значит, что они поддерживают сами себя. Существуют препятствия, которые могут вас расстраивать, а саму медитацию делать болезненной. Хорошие новости – эта боль приведет вас к победе, если вы не утонете в тревоге и тоске, а напротив, будете осознанно их наблюдать, если вы не сдадитесь однажды утром, когда будете медитировать и ощутите жуткую скуку, а напротив, начнете ее рассматривать. А это, как ни странно, может быть куда сложнее, чем осознанно наблюдать за тревогой или грустью. Никогда не забуду слова Нараян на моем первом ретрите: «Скука может быть интересной». Это правда, но для того, чтобы осознать такой факт, нужно провести множество часов, принимая другую истину – скука может быть чрезвычайно скучна! – и продолжая упорно двигаться вперед.

Возможно, главным препятствием для продолжительной и успешной медитации является, к сожалению, нехватка времени. Если у вас много обязательств – работа, дети, учеба, что-то еще, – вы не можете выделить много времени на ежедневные медитации. А по моему опыту, разница между тридцатью и пятьюдесятью минутами весьма значительная. Как говорят опытные люди, с которыми я беседовал, разница между тридцатью минутами и полутора часами и вовсе огромная. Но, даже если вы остаетесь в пределах двадцати минут, ваша практика может быть глубокой, особенно если не забывать о простом уроке из буддистской медитативной философии: крошечные моменты истины, которые вы переживаете каждый день – или хотя бы в хорошие дни, – складываются в большую истин у, истину о природе реальности и об искажениях, даже заблуждениях, вложенных в нас восприятием по умолчанию. Конечно, было бы здорово достичь просветления и провести всю жизнь с этим ощущением безграничной истинности. Но даже если вы не можете, даже если вам приходится работать над тем, чтобы периодически целенаправленно доводить истину до своего разума, – она может в итоге стать вашим проводником.

Ясность спасет мир

В общем, вот что я говорю, когда люди, которые не медитируют, спрашивают меня, зачем им это. Я много говорю о крошечных моментах истины и о том, как они важны для того, чтобы сделать кого-то более счастливым и хорошим человеком. Но это, в общем-то, не та причина, по которой, как я надеюсь, больше людей станет медитировать. Написать эту книгу меня побудили не крошечные всплески истины в жизни восприимчивых читателей и даже не «истина-проводник», к которой они ведут. Взяться за эту книгу меня побудила идея момента истины – в единственном числе.

Словари определяют момент истины как «положение, когда достигнута полная ясность в разрешении какого-либо вопроса, запутанной ситуации». Не думаю, что это звучит слишком громко для проблемы планетарного масштаба, о которой я говорил в предыдущей главе, – проблемы этнических, религиозных, национальных и идеологических конфликтов, которые подпитывают сами себя, тем самым создавая растущую воронку ненависти, грозящую настоящей катастрофой.

Если я скажу, что медитация может спасти мир, – вы сочтете меня безнадежно наивным и спишете со счетов. Поэтому позвольте пояснить, что идея не в том, чтобы создать всеохватную мировую волну любви-доброты. То есть это было бы здорово, но я не уверен, что нечто подобное возможно в ближайшем будущем, да я и не думаю, что спасение мира требует именно такого подхода.

Я думаю, что спасения мира можно достигнуть через культивацию спокойного, чистого разума и мудрости, которую он дает. Подобный разум может удержать нас от слишком сильной реакции на угрозы, а значит, от того, чтобы подпитывать порочный круг возрастающего конфликта. Спокойный, чистый разум позволяет трезво оценивать источник угрозы – и, например, понимать, что подталкивает людей к насилию, а что – удерживает их от подобного поведения. Мы не то чтобы должны любить своих врагов: мы обязаны видеть их ясно.

И один из уроков как буддистской философии, так и современной психологии заключается в том, что ясное видение включает в себя постепенное избавление от страха и ненависти, а также преодоление гораздо более тонких искажений восприятия и познания, зачастую спрятанных в почти незаметных чувствах.

Такая ясность видения не должна вдруг внезапно озарить весь мир. Даже изолированные очаги мудрости и невозмутимости могут сыграть свою роль и подготовить почву для дальнейшего их распространения. Что касается глобального прогресса на пути к просветлению, то, как и личный прогресс, он может быть постепенным и благодаря неуклонному следованию самому пути в конечном итоге поддерживать сам себя.

Тем не менее мне кажется, что прогресс будет охватывать все больше людей. На самом деле я думаю, что в долгосрочной перспективе должна произойти революция в человеческом сознании. Я не уверен, как именно ее называть, возможно Метакогнитивной Революцией, раз уж она будет включать в себя шаг назад для более глубокого осознания того, как работает наш разум. Но на мой взгляд, название должно звучать достаточно драматично, чтобы будущие историки могли использовать его как ярлык для подобного преображения. Конечно, если в будущем будут историки: если их не будет, значит, общество так и не преобразилось!

В самом начале этой книги я назначил себя лабораторной крысой. Я сказал, что если уж такой человек, как я, смог получить пользу от медитации, то почти любой сможет. Особенно если учесть, что я совершенно не приспособлен к концентрации и спокойствию. Ну что ж, кто угодно может получить от медитации что-то полезное.

Но это еще не все. Вопрос, который я задал первоначально, заключался не только в том, смогу ли я получить достаточно пользы от медитации, чтобы каждый день к ней возвращаться, или даже не в том, смогу ли я в какой-то степени прояснить свое повседневное нравственное видение. Я также задавался вопросом о том, смогу ли я ответить на конкретный нравственный вызов, который во многом мотивировал меня написать эту книгу: преодоление или по крайней мере разрушение племенной психологии. Как я уже отмечал, в этом плане я особенно ценный материал, потому что (со всем должным смирением) весьма усложняю поставленную задачу.

Достаточно странно, что во мне самом так сильна племенная психология. У меня нет самых сильных и опасных ее проявлений: этнических, религиозных или национальных. Возможно, поэтому я трачу так много эмоциональной энергии на племенные границы, определенные мнениями: почему я так сильно идентифицирую себя с людьми, которые со мной соглашаются, и могу очень нелестно пройтись по тем, кто не согласен со мной? И все усиливается в два или три раза, когда наши разногласия касаются идеологии или политики, которая должна или не должна претворяться в жизнь.

И смех, и грех: ничто так сильно не вызывает во мне племенную враждебность, как люди, которые поддерживают политику, на мой взгляд, исповедующую племенную враждебность. Например, я считаю, что большинство американских военных операций в последние годы были ошибочными и явились примером чрезмерно сильной реакции на угрозы. Люди, которые поддерживают эти решения, страшно меня бесят. И я хочу, чтобы они продолжали бесить меня. Не хотелось бы мне так долго идти к нирване, чтобы в конечном итоге лишиться своего боевого духа. Если полное просветление означает, что ты перестаешь выносить ценностные суждения и настаивать на переменах, значит, это не для меня[30]. Но поверьте мне на слово: по крайней мере мне такая степень просветления точно не грозит. Вопрос заключается в том, смогу ли я пройти по этому пути достаточно далеко для того, чтобы вести свою идеологическую борьбу с подобными людьми со всей мудростью, а значит, смотреть на них более объективно и в определенном смысле более великодушно, чем я привык. Ответ следующий: я думаю, что медитация как минимум помогла мне приблизиться к достижению этой цели. Но это все еще тяжело. Когда я призываю людей к Метакогнитивной Революции путем преодоления собственных предубеждений, поддерживающих трайбализм, я не могу привести себя в качестве одного из самых убедительных примеров для подражания.

Еще я не утверждаю, что у меня есть пошаговый план революции. Я говорю более абстрактно: было бы по меньшей мере трагично после миллиардов лет напряженных усилий со стороны органической жизни, усилий, которые привели нас к моменту возможного создания глобального разумного сообщества, позволить искажениям восприятия, заложенным в нас природой, все испортить. Еще более трагичным подобный исход был бы в свете того, что наукой уже подтверждено существование таких искажений, и у нас есть способы их исправления, включая медитативную практику и не только ее.

Вот к чему я веду: в нас есть все средства для того, чтобы спасти планету.

К слову о спасении

Так вот, о спасении. В своих догадках о том, почему я плакал на медитационном ретрите, я не упоминал одну, возможно, важную вещь: меня воспитывали в религиозной традиции южного баптизма. В подростковом возрасте я стал отдаляться от церкви; началось это после того, как я сопоставил взгляды на происхождение человека, отраженные в теории естественного отбора и в Книге Бытия. Я никогда не испытывал отчаянного желания заменить чем-то мою христианскую веру, но, подозреваю, ее потеря оставила внутри меня некий вакуум, который, возможно, и стал причиной интереса к разного рода духовным вопросам. Той летней ночью в Барре я, возможно, не просто ощутил себя так, словно поднялся на вершину горы. Возможно, я карабкался на эту вершину с юности, с тех пор, как оставил свое родное духовное племя. В любом случае не будет преувеличением сказать, что в ту ночь я испытал чувство спасения, возможно, столь же мощное, как чувство, побудившее меня в девять или десять лет выйти к церковному алтарю и принять Иисуса Христа как своего спасителя.

Мой уход из христианства не был столь горьким, каким мог бы. Я никогда не чувствовал, чтобы вера нанесла мне какой-либо вред. Если подумать, то взросление «под присмотром» бдительного и строгого Господа, возможно, может объяснить мое острое и порой болезненное внимание к собственным недостаткам. Возможно, некое остаточное ощущение греховности привело меня к том у, чтобы начать исследовать буддистскую медитацию. Может быть, именно в нем кроется причина ощущения спасения той летней ночью. Это было бы разумным объяснением: и буддизм, и христианство исповедуют, что при рождении мы наследуем своего рода нравственное заблуждение, избавление от которого входит в обязательные условия дальнейшей игры.

Так или иначе, я никогда не считал годы, прожитые в христианской вере, потраченными на грубое и авторитарное промывание мозгов. Я все еще люблю баптистские псалмы, особенно «Таков, как есть», который часто исполняют в конце службы, приглашая к причастию. Посыл этой песни очень прост: даже если ты далек от совершенства, ты все равно заслуживаешь спасения.

Мое самое живое воспоминание о воскресной школе очень хорошее: как мы поем «Иисус всех детишек любит, красных и желтых, черных и белых, все они в его глазах прелестны, Иисус всех детишек любит». Может быть, я очень избирательно помню христианские постулаты, но переход от Иисуса к Будде в чем-то кажется мне достаточно естественным. «Общество медитации прозрения», где мой разум впервые предстал передо мной той летней ночью, только усилило ощущение преемственности.

Перед тем как здание из красного кирпича, в котором «Общество» располагается сегодня, приобрели Голдстейн, Зальцберг и Корнфилд, в нем был новициат – школа католических священников. По обе стороны коридора, ведущего от гардероба к комнате медитаций, есть витражи с изображениями Иисуса: на одном Тайная Вечеря, а на другом Христос сосредоточенно молится, скорее всего, незадолго до распятия. Каждый раз, когда я иду в комнату для медитаций, а я делал это уже тысячу раз, то смотрю на эти изображения Иисуса. Они практически всегда воодушевляют меня. Что неудивительно, ведь Иисус говорил о том, что наше восприятие мира искажено и что нам следует сначала самим научиться видеть ясно, а затем уже жаловаться на других людей. «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?»[106]. Аминь.

Я не называю себя буддистом, потому что в традиционном буддизме множество граней – как веры, так и окружающих ее ритуалов, – которые я не воспринимаю. Я не верю в реинкарнацию или карму, я не преклоняюсь перед статуей Будды, входя в комнату для медитаций, и уж тем более не молюсь ему или любым другим буддистским божествам. Назвать себя буддистом, мне кажется, было бы в моих обстоятельствах неуважением по отношению к множеству буддистов в Азии и по всему миру, которые унаследовали и поддерживают богатые и красивые религиозные традиции.

Однако, с учетом моей личной истории, все же будет справедливым спросить, является ли моя собственная приверженность медитации с учетом философского подтекста своего рода религией? Является ли буддизм для меня тем, чем для моих родителей было христианство, пусть я и оставил в стороне его сверхъестественные постулаты, да и весьма избирательно принял натуралистические?

«Светский» буддизм: религия или нет?

Ответить на этот вопрос мы могли бы попросить человека вроде Уильяма Джеймса, который более чем сто лет назад в книге «Многообразие религиозного опыта» попытался найти общие точки во всех видах религиозного опыта, будь то западные или восточные практики. Джеймс утверждал, что в самом широком смысле религию можно воспринимать как «веру в существование невидимого порядка вещей и в то, что наше высшее благо состоит в гармоническом приспособлении к нему нашего существа»[107].

Даже натуралистический, «светский» буддизм, на мой взгляд, несет в себе некий «невидимый порядок». По мере просветления обнаруживается, что в основе, казалось бы, разрозненной реальности лежит преемственность и целая сеть взаимосвязей. Кто-то называет такое положение дел пустотой, кто-то – единством, но все согласны, что в итоге реальность выглядит куда более связной, чем до того, как они смогли увидеть полную картину.

И то, что Джеймс назвал нашим «высшим благом», действительно берет свое начало в гармоничном приспособлении к обычно невидимому порядку, независимо от того, в чем, на ваш взгляд, заключается высшее благо: в счастье или в нравственности. Конечно, это следование порядку, подстройка самих себя под него означает, что мы начинаем ставить себя не так высоко относительно остального мира – по крайней мере ниже, чем прежде. Действительно, частью этого «невидимого порядка» является размытость собственных границ и определенное растворение личности, ведь мы начинаем иначе воспринимать преемственность того, что внутри нас, и того, что снаружи.

Есть в буддистском учении и другой тип невидимого порядка. Помните, один из основных постулатов буддизма заключается в том, что видеть метафизическую истину – видеть, как все обстоит на самом деле, снаружи и внутри, а значит, видеть преемственность между двумя этими областями, – в определенном смысле означает видеть нравственную истину и равенство нашего благополучия и благополучия других. Другими словами, существует своего рода структурная параллель между метафизической и нравственной истинами. И это – тоже определенный порядок, который остается невидимым для нас, пока мы не совершаем практики, через которые он проявляется.

Нам не стоит воспринимать такой невидимый порядок как должное. Представьте себе Вселенную, в которой нет такой параллели: Вселенную, где видение метафизической истины никак не влияет на ваше отношение к окружающим или даже подталкивает вас к том у, чтобы относиться к ним хуже. Но по буддизму – даже по западной, более светской его версии, которая обычно считается недостаточно религиозной, – мы живем во Вселенной, где метафизическая истина помогает видеть нравственную истину. Это единство лежит в основе просветления.

Но не стоит забывать и о нашем собственном благополучии. Счастье – уничтожение или хотя бы уменьшение страданий, неудовлетворенности, дуккха – часто совпадает с видением метафизической истины и соответствующим ему восприятием истины нравственной. Вот вам третья параллель в нашей Вселенной, которой могло бы и не быть.

Только подумайте, как было бы здорово, если бы мир был устроен столь замечательным образом: путь, на который вы встаете, чтобы освободиться от страданий, позволяет вам, при определенном усердии, не только обрести счастье, но и ясно увидеть как метафизическую, так и нравственную истину. А буддисты утверждают, что именно так мир и устроен, и тому есть существенные доказательства.

В буддистском учении подобная тройная параллель – метафизической истины, нравственной истины и счастья – воплощается в весьма содержательном слове, лежащем в основе всех буддистских практик: дхарма. Чаще всего дхарма переводится как «учение Будды». В общем-то, это верно, однако само слово также обозначает ключевые истины, проповедуемые буддистским учением. Таким образом, дхарма – это реальность, лежащая за пределами наших заблуждений и, если уж на то пошло, то, из этих заблуждений рождаются наши страдания, – и то, как все это вместе влияет на наше поведение. Другими словами, дхарма одновременно вмещает в себя истину о том, как устроен этот мир, и истину о том, как вести себя в свете такого мироустройства. Описание и предписание. Истина и путь к ней.

И поскольку Будда предписывает не только освобождение от страданий, но и правильное поведение, у слова «дхарма» есть и особое нравственное толкование. Действительно, дхарму можно воспринимать и как некий естественный закон, который соблюдается Вселенной, и как нравственный, который мы сами стремимся соблюдать.

Само использование одного и того же слова для обозначения всего этого является свидетельством порядка, который по буддизму обычно скрыт от нас, но может стать более явным, если мы, как сказал бы Джеймс, попытаемся к нему приспособиться.

Звучит слишком абстрактно и философски, да? Что ж, попробую выразить все вышесказанное более приземленно, как ответ на распространенный вопрос о том, сделает ли медитация вас счастливее и если сделает, то насколько. В моем случае – а я, как вы помните, тот еще фрукт – ответ однозначно «да», медитация сделала меня немного счастливее. И это (счастье, особенно мое собственно е) хорошо. В то же время чаще всего, доказывая людям, что им стоит начать медитировать, я говорю не о количестве, а о качестве счастья. Мое сегодняшнее счастье включает в себя более истинное восприятие мира, чем то, что я считал счастьем прежде. И преумножение счастья, в основе которого лежит истина, на мой взгляд, куда лучше, чем счастье иллюзорное. Не только потом у, что все, основанное на истине, как-то надежнее, но и потому, что, действуя в соответствии с этой истиной, я смогу сделать счастливее еще и окружающих меня людей.

Вот почему с моей точки зрения любое преумножение счастья, вызванное медитацией осознанности, стоит того, чтобы идти к нему: потому что это преумножение истинного счастья. Это счастье основывается на ясности: на более четком видении мира, других людей, самого себя и на приближении к нравственной истине. Это удачное сочетание счастья, истины и благостности, вместе составляющих дхарму, позволяет даже натуралистическому буддизму вписываться в концепцию религии по Уильяму Джеймсу.

И если окажется, что в этом сочетании есть еще один элемент, а именно – если люди станут больше думать о дхарме и это поможет спасти планету, – что ж, тоже неплохо.

Истина и красота

Однажды в середине декабря 2012 года на медитационном ретрите я занимался медитацией при ходьбе, идя по улице. В какой-то момент я посмотрел на горизонт и заметил, что солнце село. По небу растеклись розовые и фиолетовые отблески, обрамленные голыми ветвями деревьев. Я и так был уже несколько подавлен, потому что обдумывал какую-то личную проблему, и тогда ощутил прилив меланхолии, как это часто бывает со мной в зимние сумерки. А потом – поскольку я был на ретрите и провел уже много времени, наблюдая за своими ежедневными чувствами, – я сразу же практически рефлекторно стал рассматривать охватившее меня ощущение. И чувство меланхолии потеряло власть надо мной. Оно не исчезло мгновенно, но стало напоминать некие физические волны, не плохие и не хорошие, проходящие сквозь мое тело.

Как только меланхолия перестала влиять на меня, я увидел линию горизонта совершенно иначе: вид стал очень красивым. Превратился из отражения грусти в источник удовольствия и восхищения.

Подобная красота – и вся та красота, которую я стал воспринимать более глубоко в результате медитации, – нечто, не совсем мне понятное. В том плане, что, если медитация дает нам возможность дистанцироваться от своих чувств и уменьшить их влияние на наше поведение, разве это не должно в равной степени относиться к приятным и неприятным чувствам? Разве мы не должны оставаться более-менее спокойными, то есть не чувствовать практически ничего? На самом деле есть ощущение, что работает все несколько иначе – некоторые чувства, напротив, усиливаются. В первую очередь ощущение красоты.

Порой я думаю, что возросшая чувствительность к красоте является причиной того, что пустота в буддистском смысле начинает забавным образом влиять на нашу нравственность. Когда мы перестаем видеть в людях скрытую сущность, когда наше восприятие окружающих освобождается от суждений о том, плохие они или хорошие, мы, по идее, должны испытывать к ним меньше чувств, включая и сострадание. Но если мы привыкаем считать, что все вокруг, включая людей, прекрасно, то постепенно этот настрой может переродиться в заботу об их благополучии. По крайней мере так гласит одна из теорий о том, почему медитация повышает склонность к состраданию.

В любом случае я не устаю удивляться том у, как созерцательная практика естественным образом ведет к укреплению чувства прекрасного. Думаю, одно из объяснений заключается в том, что мы, не задумываясь, используем осознанность, чтобы фильтровать наши чувства, и прилагаем больше усилий к том у, чтобы отдалиться от неприятных, нежели приблизиться к приятным. Таким, как, например, эстетическое наслаждение. Но, как бы то ни было, чувство прекрасного в целом более похоже на естественно-расслабленное состояние мозга после того, как исчезает постоянная забота о себе ненаглядном.

Меня так и тянет процитировать знаменитые строки Джона Китса: «В прекрасном – правда, в правде – красота». Возможно, когда мы начинаем видеть мир более ясно, более истинно, то обретаем способность наслаждаться как степенью своего освобождения, так и более направленным, более продолжительными восприятием реальной красоты окружающего мира. С другой стороны, идея, что мир обладает некоей реальной, внутренне присущей ему красотой, не очень хорошо согласуется с буддистским постулатом о том, что мы приписываем миру несуществующий смысл. И уж точно не согласуется эта идея с эволюционной психологией, постулирующей, что наш мозг в силу своего устройства заставляет нас испытывать те или иные чувства при восприятии внешних явлений, опираясь только на то, насколько эти явления нам полезны либо вредны.

А возможно, ощущение единства со Вселенной – это естественное, изначальное состояние нашего сознания, и когда сознание не пытается управлять своим «я», по определению искажающим восприятие, то возвращается в это состояние. Но мы начинаем уходить от психологии и погружаемся в философские рассуждения о том, что такое сознание. И мой ответ на подобный вопрос звучит примерно так: понятия не имею.

Мир, в котором мы родились, неидеален. В этом мире, как говорил Будда, мы, воспринимая мир обычным образом и существуя обычным образом, не только страдаем сами, но и несем страдания другим. И этот мир, как мы теперь знаем, с самого начала задумывался именно таким: с учетом того, что жизнь на этой планете создана естественным отбором. Однако в то же время в этом же самом мире метафизическая и нравственная истина и счастье могут идти рука об руку. И чем лучше вы будете понимать, как близки эти три понятия, тем прекраснее будет становиться мир в ваших глазах. А если так, то невидимый порядок – который, похоже, лежит в основе этого мира, причем на куда более глубоком уровне, чем естественный отбор, – заслуживает самого искреннего восхищения. И я с каждым днем все больше благодарен миру за то, что он таков, каков есть.

Приложение

Список буддистских истин

Когда я писал эту книгу, то заглавия «Почему истина в буддизме»[108] еще не придумал. Но как только я напечатал последние строки, то понял, что текст содержит в себе множество доказательств подлинности того, что я считаю главными идеями буддизма или по крайней мере его «натуралистической», «западной» ветви. Тогда я и написал это название, пусть – по вполне очевидным причинам – и не без некоторого трепета.

Чтобы убедить себя в том, что название действительно подходит, я стал записывать конкретные буддистские идеи, подтверждением справедливости которых служит эта книга. А потом решил, что, возможно, подобный список будет полезен и для читателей. Так что ниже вы найдете такое вот резюме всей книги с указанием соответствующих глав.

Не все перечисленные мной «истины» входят в буддистскую доктрину. Кое-какие из них – скорее выводы, сделанные на основе буддистской мысли. Но готов утверждать, что все они находят достаточное подтверждение в современной науке, включая неврологию и психологию, особенно психологию эволюционную, которая изучает, как естественный отбор сформировал человеческое сознание.

И кстати, о достаточном подтверждении со стороны современной науки: важно понимать, что большего наука предложить нам не может. Не существует естественнонаучных теорий, истинность которых была бы доказана так же, как доказана истинность математических теорем. Некоторые теории на сегодняшний день в практических целях вполне могут считаться доказанными, настолько они убедительны. Например, я уверен, что вероятность истинности теории естественного отбора существенно выше 99,99 процентов, – и для меня этого вполне достаточно. Но есть и теории, в которых мы уверены меньше, однако в своей области они максимально близки к истине.

Я веду к том у, что, когда мы просто говорим об «истинности» научной теории, мы, строго говоря, подразумеваем, что существуют свидетельства в ее пользу, у которых пока что нет серьезного опровержения. Именно этот смысл я закладывал в название книги, говоря об «истинности» буддистских идей.

Эти идеи подкрепляются иногда подавляющим числом подтверждений, иногда – достаточным из существующих свидетельств. В книге я старался примерно показать разницу между тем, как подтверждаются те или иные буддистские идеи. При этом я уверен, что суть оценки буддизмом человеческого состояния – взгляд на то, почему люди страдают и заставляют страдать других, и, в более широком смысле, на то, как устроен человеческий разум и как сами люди могут на это повлиять, – позволяет говорить о справедливости названия моей книги.

Ну что ж, без лишних слов перейду наконец к некоторым буддистским «истинам».

1. Люди не всегда видят мир ясно, и это приводит к страданиям – как их собственным, так и других людей. Ошибочное видение, которое обходится нам довольно дорого, может принимать самые разные формы, описанные в буддистских текстах. Например, такие, как в пункте 2.

2. Люди, как правило, ожидают большего удовлетворения от достижения цели, чем получают на самом деле. Это заблуждение и вытекающее из него неутолимое стремление к удовлетворению полезны с точки зрения естественного отбора (см. главу 1), но совсем не похожи на рецепт счастливой жизни.

3. В жизни обычного человека постоянно присутствует дуккха. Это не вполне очевидно, если использовать наиболее распространенный перевод этого термина – «страдание». Однако если вспомнить, что на самом деле в понятие «дуккха» входит и неудовлетворенность, справедливость этого утверждения становится куда яснее. Люди и другие живые организмы под действием естественного отбора сформировались таким образом, чтобы, реагируя на окружающий мир, делать свою жизнь лучше – с точки зрения естественного отбора, конечно. Это значит, что все живое на определенном уровне мышления практически постоянно ищет причины быть несчастным и неудовлетворенным. А когда мы неудовлетворены, мы по определению страдаем от этого. И значит, дуккха как страдание – неотъемлемая часть жизни (см. главы 1 и 3).

4. Источником страдания-дуккхи, как сказано в Четырех благородных истинах, является танха. Переводят этот термин обычно как «жажда», «желание» или «страстное стремление», и с точки зрения эволюции существование танхи вполне оправдано. Танха – то, что встроил в животных естественный отбор, чтобы они никогда подолгу не чувствовали себя удовлетворенными (см. главу 1).

Видение источника страданий в танхе становится еще более оправданным, если трактовать этот термин шире, включив в него не только желание и стремление к чему-либо приятному, но не менее настоятельную потребность избегать чего-либо неприятного (см. главу 13). Очевидно, что, если отбросить страдание, вызванное чувством отторжения или отвращения, нежелания чего-то, страданий в целом станет значительно меньше.

5. Нам не обязательно оставаться рабами двух базовых чувств, лежащих в основе дуккхи, двух сторон танхи – привязчивого влечения и отвращения. Медитационные практики, такие как медитация осознанности, могут ослабить их хватку. Люди не пришли к единому выводу о том, возможно ли достижение полного и длительного освобождения (то есть нирваны в ее классическом понимании), но медитация уже изменила к лучшему множество жизней. Важно помнить, что освобождение от гнета привязанности и отвращения не означает исчезновение чувств в принципе; скорее, речь о том, чтобы построить с ними иные отношения и обрести способность выбирать, каким именно чувствам стоит поддаваться, а каким – нет. В обновленных отношениях на первый план могут выйти такие чувства, как сострадание, чувство прекрасного и интерес (см. главы 2, 5, 8, 10, 13 и 16).

6. Наше интуитивное представление о своей «личности», собственном «я», – это, мягко говоря, сплошное заблуждение. Человеку свойственно принимать любые испытываемые им чувства и мысли как «свои», как часть себя, когда на самом деле все зависит от нас. Осознав, что мы сами можем выбирать, с какими чувствами себя идентифицировать, какие ощущения воспринимать как свои составляющие, и, научившись, через медитацию, не реагировать на чувства рефлекторно, можно значительно преуменьшить собственные страдания – а порой и страдания окружающих. Понимание причин, по которым разнообразные чувства встроены в человеческий разум естественным отбором (см. главу 3), помогает осознать, что вовсе необязательно безоговорочно принимать все свои чувства и научиться выбирать, каким именно ощущениям доверить «управление» собой. Чтобы испытать подобное освобождение, достаточно следовать чисто прагматическому восприятию знаменитой буддистской идеи «бессамости», а именно – достаточно правдоподобной интерпретации основополагающего текста о бессамости, второй проповеди Будды после его просветления (см. главу 5).

7. Согласно более широкой и распространенной трактовке второй проповеди Будды, «я» просто не существует. Такая интерпретация в том или ином виде представлена в разных буддистских текстах. Идея о том, что в нашем разуме нет «управляющего», нет никакого «я», от которого исходят мысли и поступки, во многом подтверждается современной психологией, собравшей немало доказательств, что сознательное «я» отвечает за наши поступки в куда меньшей степени, чем мы привыкли думать. Многие психологи, особенно эволюционные, являются приверженцами «модульной» модели психики. Она во многом подтверждает точку зрения, что никакого «управляющего директора» в нашей голове нет. Модульная модель психики позволяет также объяснить ощущение, что «мысли думают сами себя», свойственное многим продвинутым адептам медитации. В общем, то, что я ранее назвал внутренним опытом бессамости – опытом, который заставляет нас задуматься о том, правда ли наши мысли и чувства исходят от нас самих, а также ставит под сомнение существование некоего главенствующего «я», – находит подтверждение как в экспериментальной психологии, так и в преобладающих представлениях о том, как естественный отбор сформировал наш разум. (См. главы с 6–8.)

8. То, что я называю внешним опытом бессамости, – ощущение, будто границы «я» стерлись и с самого начала были достаточно иллюзорными, – не имеет подобных эмпирических или теоретических подтверждений. Более того, я бы сказал, что внешняя разновидность этого опыта в принципе не может подтверждаться так же, как и внутренняя, потому что она в большей степени относится к метафизике, а не к психологии (в том смысле, конечно, в каком этим термином оперирует популярная психология, а не в эзотерическом). В то же время при изучении некоторых положений эволюционной биологии возникает ощущение, что границы личности достаточно произвольны. То есть, в свою очередь, определенное размывание этих границ может считаться не менее точным восприятием себя, чем наше обычное чувство границ собственного «я». (См. главы 13 и 15.)

9. Помимо вопроса о том, насколько наше обычное и альтернативное восприятие своего «я» справедливы в метафизическом смысле, остается вопрос о том, насколько то или иное восприятие себя хорошо с нравственной точки зрения. Чувство размытия границ личности (обычно в паре с «внутренним» опытом бессамости в виде снижения уровня идентификации с побуждениями, выгодными для нас лично) ведет к понижению приоритета «своих» интересов над интересами других. Приближает ли это конкретного индивида к нравственной истине? Если рассмотреть вопрос с точки зрения эволюционной биологии, то ответ – да. (См. главу 15.)

10. Наличие «скрытой сущности» в окружающих нас живых существах и объектах, согласно буддистской доктрине пустоты, является иллюзией. Эта иллюзия встроена в нас естественным отбором, чтобы определять значимость отдельных предметов и явлений в соответствии с дарвинистскими интересами каждого отдельного организма. (См. главы 10–11. Дарвинистские доводы в пользу идеи пустоты разительно отличаются от традиционных буддистских, но на самом деле одно другому не противоречит.) Видение некой эмоционально окрашенной сущности за элементами окружающего нас мира не всегда ведет к страданиям, но нередко именно так и бывает, особенно если «сущность» приписывается человеку или группе людей. (См. главу 12.) Поэтому знание о том, что сущность – это порождение нашего восприятия, а не объективная реальность, может быть очень полезным, особенно в сочетании с медитационными практиками, позволяющими уменьшить ощущение сущности или вовлеченность в него. Продвинутые адепты медитации, рассказывающие о том, что их чувство сущности практически исчезло, – то есть о том, что они испытывают пустоту или бесформенность в довольно широком смысле, – выглядят весьма счастливыми и, по моему скромному опыту, благожелательно настроенными людьми. (См. главу 13.)

11. Предыдущий пункт о «скрытой сущности», которую мы склонны видеть во всем, – лишь одна из иллюстраций к более широкому утверждению о том, что отсутствие ясного взгляда на мир ведет к том у, что мы не только страдаем сами, но и заставляем понапрасну страдать других. А более ясное видение мира, напротив, сделает нас не просто более счастливыми, но и более нравственными. Конечно, это не гарантировано. История знает очень продвинутых адептов медитации, которые, судя по всему, были чрезвычайно счастливыми, однако очень нехорошими людьми. Тем не менее существует достаточно тесная связь между психологическими механизмами, заставляющими нас страдать, и механизмами, заставляющими плохо обращаться с окружающими. Эта связь позволяет утверждать, что буддистский рецепт уменьшения или прекращения страданий сделает нас не только счастливее, но и лучше. То, что подобная нравственная эволюция отнюдь не гарантирована, – причина, по которой в буддизме практика медитации обычно сопровождается этическими наставлениями. (См. главу 16.)

12. Множество буддистских постулатов, включая некоторые из перечисленных в этой книге, связаны с «осознанием обусловленности» или, грубо говоря, причинности. Медитация осознанности включает в себя повышенное внимание к причинам нашего поведения – к том у, как восприятие влияет на наше внутреннее состояние и как это состояние ведет к переменам в поведении. Подобная внимательность подразумевает осведомленность о важнейшей роли чувств в цепочке причинно-следственных связей – роли, которая сформирована естественным отбором, встроившим чувства в «программное обеспечение» нашего мозга. Важно помнить, что медитационные практики, ведущие к осознанию существования подобной взаимозависимости, помогают нам вмешиваться в ход событий и выходить из-под привычного влияния. Говоря более широко, именно это понимается в буддизме под освобождением – возможность сбросить цепи причинности, которых мы прежде не замечали. (См. главу 14.)

Это – главные соображения, которые, как мне кажется, оправдывают название этой книги – «Почему истина в буддизме». Но на этот вопрос можно ответить и проще: потому что все мы – животные, созданные естественным отбором. Именно он встроил в наш мозг механизмы, которые ранним буддистским исследователям удивительным образом удалось изучить и оценить, несмотря всю ограниченность их научных ресурсов. А сегодня, в свете современного понимания естественного отбора и созданного им человеческого мозга, мы можем представить новые доказательства справедливости их наблюдений.

Немного о терминологии

Когда пишешь книгу о буддизме, в терминологическом плане сталкиваешься с несколькими трудностями.

Для начала, все буддистские понятия существуют в двух версиях, на двух языках – санскрите и пали. В западной традиции буддистская терминология обычно берется из одного из этих двух древних языков (хотя буддистские тексты есть и на других азиатских наречиях). Некоторые авторы выбирают один язык и используют только его. Я избрал другой путь и сейчас поясню почему.

Первая крупная буддистская концепция, с которой особо связана эта книга, – концепция бессамости – имеет больше веса в тхеравадском буддизме, нежели в другой основной ветви, махаянской. Канон Тхеравады написан на пали, поэтому более естественным показалось определять бессамость как анатту, в отличие от санскристского анатмана. Однако вторая крупная буддистская концепция, затрагивающаяся в этой книге, – концепция пустоты – более широко описывается в махаянской традиции. А потому термин обычно используют из санскрита – суньята. Несколько других ключевых терминов, важных для обеих традиций, как это часто происходит, стали хорошо известны в западном мире в санскритских формах – в частности, нирвана и дхарма (в отличие от ниббаны и дхаммы, вариантов на пал и). Поэтому здесь я выбрал санскрит.

Решив использовать и санскрит, и пали, я столкнулся с несколькими пограничными случаями, где трудно было сделать выбор в пользу какого-то из этих двух языков. Не буду докучать вам причинами, по которым я принял то или иное решение в каждой ситуации. Иногда я практически бросал монетку.

Что касается понятий сутра (на санскрите) и сутта (на пал и), то я использовал оба варианта, в основном ориентируясь на то, к какой из традиций – махаянской или тхеравадской – больше относился конкретный отрывок. Но для библиографии этот момент оказался важнее, чем для самого текста, поскольку в основной части книги я стремился использовать слово «проповедь» чаще, чем «сутра» (или «сутта»). Одна из причин заключается в том, что в некоторых кругах сутру стали воспринимать в большей степени как поэму или размышление, а не дискуссию. Вот только те буддистские тексты, которым я уделил больше всего внимания, заключают в себе как раз дискуссии. Возможно, не в современном смысле этого слова – все понятия определены, каждый следующий шаг очевиден, – но в ходе них высказываются суждения, касающиеся психологии и философии, и выдвигаются подтверждающие их аргументы. И эти суждения лежат в основе моей книги.

И наконец, – я часто использую в книге слово «просветление». На самом деле более точным и прямым переводом этого древнего термина было бы пробуждение. Это слово является основой как имени «Будда» (тот, кто пробудился), так и названия дерева – Бодхи – под которым, по преданию, Будда и испытал великое пробуждение. Пробуждение, безусловно, привлекательное слово для перевода, особенно с учетом буддистской идеи о том, что все мы настолько погрязли в заблуждении, что живем скорее в мире грез. К тому же именно эту идею я раскрываю в начале книги. В то же время, несмотря на эту метафору, буддистское пробуждение предполагает нечто большее – настоящее просветление, осознание, часто дающееся упорным трудом, неуловимых истин об окружающем мире. К тому же просветление ближе к просвещению, термин у, давшему название эпохе, когда западный мир сделал решительный поворот в сторону рационального мышления. А потому мне показалось уместным использовать именно слово «просветление», учитывая основную мысль этой книги: что буддистское мировоззрение, по крайней мере натуралистическая его часть, выглядит очень логичным и разумным в свете философии и науки, расцвет которых начался именно с эпохи Просвещения.

Благодарности

Учитель медитации Дэниел Ингрэм написал книгу под названием «Осваивая сущностные учения Будды». На первой ее странице, сразу под названием, значится автор – а именно «Взаимозависимая Вселенная». Чуть ниже приписано имя самого Ингрэма. Это – шутка для тех, кто понимает, кивок в сторону принятого в буддистской философии подхода к плодам своего труда. Он заключается в том, что плоды вашего труда на самом деле – продукт всех тех влияний, которые вы испытывали на себе в течение жизни. А число этих влияний столь велико, что невозможно и надеяться перечислить их все.

Но я сделаю все, что в моих силах.

Во-первых, я в неоплатном долгу перед Принстонским университетом. Вскоре после того, как я принялся за рукопись этой книги, мне доверили проведение семинара «Наука и буддизм» для первокурсников Принстона. В течение двух лет у меня была великолепная возможность работать с аудиторией любопытных и сложных студентов, которые заставляли меня смотреть в будущее с оптимизмом, а еще – помогали прояснить и выстроить свое отношение к теме наших занятий.

Университет также поддержал меня в разработке онлайн-версии курса под названием «Буддизм и современная психология», доступного бесплатно на платформе Coursera. Благодаря этому количество моих студентов увеличилось на десятки тысяч человек, чья энергия и любопытство стали для меня благословением, пусть мы никогда и не встречались лицом к лицу. Все это стало возможным только при постоянной поддержке Клейтон Марш и Ширли Тилгман, подвигнувших меня взяться за этот курс изначально. Невозможно переоценить помощь и других сотрудников Принстона, в том числе Джеффа Химпела, Лоры Шэддок, Лизы Джексон, Джима Грасси, Моны Фиксдал и Шакунталы Саньял. Рейчел Коннор и Дэвид Новаковски, в то время аспиранты, психолог и философ соответственно, помогли мне с подготовкой онлайн-курса и тогда же стали первыми читателями черновика этой книги.

После преподавания в Принстоне я стал приглашенным профессором на кафедре науки и религии в Нью-Йоркской объединенной теологической семинарии, где получил грант от фонда Джона Темплтона. В семинарии, одном из важнейших и всеобъемлющих образовательных учреждений в духовной истории Америки, я нашел поддержку коллег, разделивших мой интерес к восточной философии. В частности, Джона Татаманила, Грега Снайдера, Чун Хю Кюн и Пола Ниттера. Чрезвычайно полезными были и семинарские дискуссии со студентами, которым я представил несколько черновиков книги: Андре Дотри, Гатри Грейвз-Фицсиммонсом, Кейт Ньюэлл, Дюком Квадво Йебоа, Изабель Марес, Хулио Торресом и Кэрол Уилкинс. И все это происходило при поддержке президента семинарии Серены Джонс (которая, не говоря уже о прочих достижениях, недавно запустила дипломную программу по буддизм у) и вице-президента Фреда Дэви.

Несколько человек с соответствующим опытом были настолько великодушны, что согласились прочитать мою рукопись целиком или частично и поделиться со мной своими мыслями. Я очень благодарен Мири Альбахари, Стивену Асме, Полу Блум у, Бхиккху Бодхи, Сьюзан Гельман, Джозефу Голдстайну и Скотту Барри Кауфману. Особенно подробную обратную связь мне дали Джош Саммер, с которым я познакомился на своем первом медитационном ретрите, Джонатан Голд (чья потрясающая книга о буддистском философе Васубандху «Прокладывая великий путь» очень мне пригодилась) и Филип Менчака, поддержавший мои начинания в семинарии. (Бхиккху Бодхи заслуживает второго упоминания за то, что по скайпу и электронной почте терпеливо поддерживал меня и помогал со всеми сложностями перевода и возможных интерпретаций древних текстов, на которые опирается эта книга.) Рид Хоффман и Бен Касноча устраивали собрания, на которых у меня была возможность обсудить идеи этой книги и узнать мнение других.

Множество теологов, учителей медитации и монахов были мне полезными собеседниками. Кроме тех, о ком я уже упоминал, не могу не поблагодарить Шинзена Янга, Джея Майклсона, Шарон Стрит, Кеннета Фолка, Дэниела Ингрэма, Баззи Тайзер, Эрика Брауана, Винсента Хорна, Аннабеллу Питкин, Дэйла Райта, Дэвида Ядена и Мигеля Фариаса. Большая часть этих бесед проходила на платформе meaningo flife.tv, созданной и поддерживаемой силами Арье Коэн-Вэйд, Брайана Дегенхарта, Никиты Петрова, Бренды Талбот и уже упомянутого Филипа Менчаки.

Я провел в общей сложности семь недель на ретритах безмолвной медитации в «Обществе медитации прозрения», чьи сотрудники всегда были настолько дружелюбны и рады помочь, что могли бы стать живой рекламой буддизма. Я хотел бы поблагодарить их всех поименно, но одна из особенностей безмолвных ретритов заключается в том, что вы узнаете не слишком много о людях вокруг. Я знаю, впрочем, имена Джозефа Голдстайна и Шарон Зальцберг, двоих из троих основателей ОМП, и я благодарен им за просветляющие беседы, состоявшиеся еще полтора десятка лет назад.

В издательстве «Саймон и Шустер» неизменной опорой и поддержкой мне была и остается мой редактор, Присцилла Пэйнтон. Она помогала мне, когда я особенно в этом нуждался, – то есть почти всегда. Помощница Присциллы, Мэган Хоган, умело решила множество проблем, причем весьма деликатно. Литературный редактор этой книги, Джудит Хувер, вдумчиво изучила мой текст и избавила читателей от множества свойственных мне, но довольно утомительных словесных заскоков. Когда книга пошла в производство, бремя моего неумения вовремя остановиться легло тяжким грузом на плечи Алекса Су, который умудрился не растерять при этом своей жизнерадостности. Не меньшей благодарности заслуживают Кэри Голдстейн, Николь Макардл, Ричард Рорер, Элисон Форнер, Эрин Ребек и, наконец, Джон Карп. Мой агент, Рафе Сагалын, вновь стал моим проводником на пути написания этой книги, от самого появления идеи до публикации.

А теперь пора вспомнить и о семье и друзьях. Для начала – спасибо Фрейзеру и Майло, моим собакам, которые периодически появлялись на тех видео, что я снимал для вышеупомянутого курса, и всегда были рядом, чтобы поделиться со мной своим теплом. Два моих приятеля по велосипедным прогулкам, Джон Макфи и Стив Круз, частенько давали мне полезные советы по поводу книги – в те минуты, когда не пытались изо всех сил помочь мне от нее отвлечься. Мои дочери Маргарет и Элеонора терпели меня с самого начала писательской карьеры, а теперь, повзрослев, стали экспертами, мнению которых о книге – и не только о ней – я беспредельно доверяю. Да и вообще они просто потрясающие. (Если, став просветленным, я перестал бы видеть прекрасную сущность моих дочерей, то я рад, что так и не просветлился!) Наконец, более всего я хочу поблагодарить мою жену Лизу, которая не единожды прочла эту книгу от корки до корки, а значит, виновата во всех ошибках и недочетах, которые тут остались. Шутка. На самом деле благодаря ей эта книга стала лучше и яснее, чем была бы без ее советов. За последние три десятка лет самое большое облегчение я испытывал, когда Лиза читала мою рукопись, а после говорила, что ничего исправлять не нужно. Даже если в глубине души я знал, что она, по своему обыкновению, слишком добра ко мне.

Примечания

[1] Ожидание удовольствия от сладкого сока. Несмотря на то, что удовольствие и повышенный уровень дофамина часто идут рука об руку, многие исследователи пришли к выводу, что дофамин является не причиной удовольствия, а только его спутником. Дофамин играет более важную роль в ожидании и стремлении к удовольствию, нежели в самом его переживании. В нашем случае важно то, что снижение уровня дофамина, вне зависимости от причин, предположительно отражает ослабевание удовольствия по мере того, как обезьяны привыкают к сладкому соку (предположение основано на частом снижении уровня удовольствия у людей, когда стимул к нему часто повторяется). А повышение уровня дофамина, вызванное включением лампочки, отражает возрастающее предвкушение удовольствия. Безусловно, в этом случае дофамин может быть связан с конкретным феноменом не только корреляционно, но и причинно.

[2] …чувства «ложные» или, может быть, «иллюзорные», если из-за них конкретное живое существо заблуждается – и, послушавшись их, действует во вред себе. Некоторые философы уверены, что на самом деле чувства неспособны никак повлиять на действия организма. В основе такого взгляда лежит теория под названием «эпифеноменализм», заключающаяся в том, что ментальные феномены являются эпифеноменами, то есть вызваны физическими процессами в мозгу, а не являются их причинами. Если такой взгляд верен, то описанная мной теория, согласно которой функция чувств – заставлять живой организм стремиться к хорошим или избегать плохих для него явлений, – не вполне верна. (В рамках эпифеноменализма само существование чувств – большой вопрос, раз у них нет никакой очевидной функции.) Но даже если так, то можно сказать, что, например, неприятные чувства (как явление в мозгу) сопровождают поведение, заставляющее живых существ избегать вредного, и таким образом, с точки зрения естественного отбора отвращение – это нормально. При таком подходе понятие чувств в эпифеноменализме не сильно отличается от взглядов других направлений. И кстати, если эпифеноменалисты таки правы, то практически все плоды поведенческой психологии (бихевиоризма) в плане изучения чувств (где предполагается или утверждается, что у чувств есть некие функции) не вполне соответствуют действительности. То есть все их исследования можно смело отправить на помойку с теми же оговорками, что я привожу в книге. Но подобные оговорки, в общем-то, не сильно влияют на результаты анализа.

[3] Не содержит даже слов, которые можно было бы перевести как «сейчас» или «настоящее». Есть один термин, который можно перевести как «в этом мире» или «в этой жизни», и который иногда переводят как «здесь и сейчас», но только, когда речь идет о вознаграждении за достижение определенного уровня в практике медитации – в том смысле, что эту награду можно получить уже в этой жизни, а не в следующем перерождении. К том у, как достичь осознанности, термин отношения не имеет.

[4] О том, что существует «снаружи», то есть в окружающем мире… В буддистской литературе есть множество описаний просветления (или «пробуждения», если использовать более буквальный перевод термина, который обычно переводят как «просветление»; см. терминологические заметки в конце этой книг и). Но чаще всего среди составляющих просветления упоминается избавление от этих двух иллюзий. Как видно из главы 13, еще один часто упоминаемый элемент просветления – избавление от танхи, то есть жажды, – так сильно взаимосвязан с избавлением от этих иллюзий, что практически равнозначен ем у.

[5] А вот третий признак, безличность, или, как его еще называют, «бессамость», «не-я» – совсем другое дело. Понять его далеко не просто… В древнем комментарии к одному из буддистских текстов приводится следующее наблюдение: «Невечность очевидна – (например) падает и бьется блюдце. Страдание очевидно – (например) нарыв появляется на теле. Бессамость же неочевидна». См. Buddhaghosa, 2010, с. 667.

[6] Испытываем же мы неприятные ощущения, хотя рады были бы вовсе их не знать. Когда Будда говорит о нашей неспособности контролировать чувства, он не имеет в виду переживания. В буддистской психологии чувством называется эмоциональный тон: положительный, отрицательный или нейтральный. Разумеется, этот эмоциональный тон может сопровождать переживания (точно так же, как и восприятие и другие психические процессы), делая их приятными или неприятными. Поэтом у, когда мы не можем побороть, допустим, раздражение, это является хорошим примером того, о чем говорит Будда: не в силах справиться с раздражением мы не можем избавиться от преимущественно неприятного ощущения, которым раздражение сопровождается. Тем не менее раздражение буддисты относят к совокупности «умственных построений», а не чувств. Поэтому неспособность одолеть раздражение также свидетельствует о справедливости другого утверждения Будды – что мы не в состоянии контролировать умственные построения.

[7] Можно сказать, что и в этом тексте Будда неявно отрицает ее существование. В конце дискуссии, перебрав все пять совокупностей, Будда ставит вопрос: так управляем ли мы собой как целостной системой? А если нет, то, продолжая его мысль, как можно говорить о существовании управляющего? Можно также добавить, что две концепции «я», которые я здесь привожу: «я» как управляющего и «я» как того, чем управляют, на самом деле не так уж далеки, ведь то, что управляет, может в то же время и находиться под управлением. В любом случае в притче, приведенной в начале шестой главы, Будда сравнивает «я» с царем, а это уже напоминает подход, где «я» рассматривается как управляющий, внутренний начальник.

[8] Человек цепляется за эмоции, мысли и другие элементы совокупностей, словно они – его собственность. Но это не так. Пытаясь объяснить свою мысль как можно доступнее, я не стал подробно останавливаться на связи между понятиями «вовлеченности» и «страсти», хотя она имеет большое значение. Здравый смысл заставляет предположить, что сознание аккумулирует страсть после прочих совокупностей – ведь, в конце концов, результатом страсти становится вовлеченность создания в эти совокупности. Однако с точки зрения буддистских представлений о психике, страсть, охватывающая все совокупности, берет начало в «умственных построениях» (источник – Бхиккху Бодхи, в ходе личного общени я). Это включает и страсть как часть совокупности сознания, и специфические составляющие самой совокупности «умственных построений». Но в целом посылка остается прежней: именно страстное стремление, жажда поддерживает вовлеченность сознания в остальные совокупности.

[9] Чем глубже вы будете погружаться в размышления о вовлеченности… тем труднее вам будет найти простой ответ. Среди проблем, которые возникают при попытке найти такой ответ среди рассуждений о вовлеченности, есть вопрос о том, как понимать слово «освобождение». В одном древнем буддистском комментарии говорится, что в данном контексте имеется в виду, что если сознание освобождается, то освобожденный после смерти не отправится на новый круг перерождений (см. Bodhi, 2000, с. 1060, прим. 72). Значение такого толкования станет более понятным после прочтения главы 14, однако сейчас можно сказать, что с учетом этого толкования сложнее приравнять освобождение сознания к освобождению человека. (Это толкование, можно сказать, предполагает, что если человеку удалось достичь освобождения здесь и сейчас, то его сознание приобретает качества, которые обеспечат освобождение иного рода после смерти.) Важно иметь в виду, что это всего лишь толкование. В версии того же текста на языке пали не говорится, что «освобождение» относится только к перерождению; там вообще не упоминается перерождение в соответствующем контексте. Более того, древние комментарии часто делались с единственной целью – устранить мнимые противоречия между сутрами, поэтому ничего удивительного, что в этом комментарии предлагается толкование, сводящее к минимуму именно то кажущееся расхождение, которое я здесь пытаюсь подчеркнуть. Бхиккху Бодхи говорит, что это толкование выглядит правдоподобным, однако не бесспорным и в любом случае не мешает толковать слово «освобожденный» в более широком смысле. (Источник: личное общение.)

Возможно, куда важнее, по его словам, тот факт, что, вне зависимости от толкования этой сутры, во многих других говорится об освобождении разума при просветлении и что во многих сутрах «разум» и «сознание» – два различных перевода одного и того же термина. (На самом деле сам Бодхи считает, что в странной строчке сутры о бессамости, заинтересовавшей меня, «освободившись, он достигает нирваны», «он» следует читать как «разум». В оригинальном тексте на пали, как это часто бывает в этом языке, подлежащее отсутствует, и переводчики пишут «он» по контексту, но Бодхи утверждает, что, с учетом всех обстоятельств, правильнее было бы писать «разум».)

В целом, учитывая не только упоминание освобожденного сознания в сутре о вовлеченности, но и подробные описания освобожденного разума в других сутрах, вполне разумно предположить, что Будда считал, будто сознание освобождается при просветлении. Однако любая попытка доказать, что совокупность сознания и есть тот «он», что освободится, вступает в противоречие с первой сутрой о бессамости, где говорится, что освобождение требует оставить все пять совокупностей, включая сознание. Даже сутра о вовлеченности, когда призывает избавиться от «жажды» в совокупностях, говорит обо всех пяти совокупностях, включая сознание, полностью совпадая в этом отношении с сутрой о бессамости. Тем не менее, что самое интересное, сутра о вовлеченности предполагает возможность того, что совокупность сознания и есть личность – не только в строчке, которую я привел в тексте книги, но и в преамбуле, где Будда утверждает: «Тот, кто вовлечен, тот не освобожден. Тот, кто не вовлечен, тот освобожден», – и развивает мысль о вовлеченности и невовлеченности как связи между сознанием и прочими совокупностями.

[10] Именно в «сознании свидетеля» и обитает «я», оставшееся после освобождения. Описание такой модели «двух режимов сознания» можно найти, в частности, в Albahari, 2006. Можно даже сказать, что все, написанное по поводу этой модели, взято у Альбахари. Так или иначе, она вводит термин «сознание свидетеля» и утверждает, что именно это состояние сознания описывает Будда в Бахуна-сутте (см. Thanissaro, 1997), что, освободившись от пяти совокупностей, монах «пребывает с умом, свободным от ограниченностей»).

[11] О сознаете вы свою мотивацию или нет, мозг будет делать одно и то же. Точнее, сила, с которой испытуемый сжимает рукоятку, больше, если награда в виде фунта стерлингов воспринимается им сознательно, чем когда тот же образ подан через подсознание. Однако этот эффект может объясняться тем, как образ воздействует на мозг, а не влиянием сознания. Другими словами, когда человеку показывают картинку на протяжении 100 миллисекунд (время, достаточное для сознательного восприятия), он будет сильнее сжимать рукоятку, даже если не осознает, что увидел. На самом деле есть исследования, доказывающие, что сила сжатия рукоятки зависит только от времени демонстрации стимула, а не от осознания. В этом эксперименте ученые показывали изображение фунта 17 либо 50 миллисекунд – за такое время в обоих случаях испытуемые не успевали осознать, что видят, но во втором случае сжимали рукоятку сильнее. (А если им показывали пенни, само собой, эффект был обратный.) Кстати говоря, 50 миллисекунд, вообще-то, – время, достаточное для сознательного восприятия, однако в эксперименте монетку «замаскировали», расположив между двумя похожими предметами.

[12] Вот только почему, не объяснял. В этой сутре Будда подчеркивал связь между непостоянством и дуккхой – страданием или неудовлетворенностью. И из его формулировок следует, что оба эти свойства совокупностей – непостоянство и дуккха – не позволяют приравнять пять совокупностей к «я». Но почему постоянное не может быть «я»? Один из ответов на этот вопрос состоит в том, что непостоянство вызывает дуккху. Такое толкование выглядит особенно логично в свете того, что в этой сутре также говорится о том, что все пять совокупностей не позволяют управлять страданием (хотя для обозначения страдания там используется другое слово, не «дуккха»). В таком прочтении получается, что непостоянство и неподвластность нашему контролю не сами по себе не позволяют считать совокупности вместилищем «я» – мешает это сделать тот факт, что непостоянство и неподвластность контролю ведут к страданиям. Но не вполне ясно, почему то, что вызывает страдание, не может считаться «я», хотя нетрудно понять, почему им не может считаться то, что непостоянно и неподвластно нам. Таким образом, я придерживаюсь многочисленных толкований, где утверждается, что в этой сутре Будда говорит о непостоянстве и неподвластности контролю как таковых. Я бы добавил также, что, если рассматривать идею Будды как практический совет – откажитесь от представления о совокупностях как о вашем «я», потому что совокупности причиняют страдания и, отказавшись от идентификации с ними, вы будете страдать меньше, – тогда логично предположить, что Будда называет совокупности, которые непостоянны и неподвластны нам, «не-я», только потому, что они ведут к страданию. Такое толкование совпадает с «еретической» точкой зрения, изложенной в главе 5.

[13] Когда человек видит возможность завязать отношения… он начинает избегать толп… и отдавать предпочтение более быстрому вознаграждению, пусть даже в ущерб его размеру, а его карьерные ожидания… становятся более меркантильными. На самом деле я не случайно использовал здесь местоимение мужского рода. В данных исследованиях межвременной функции полезности все открытия относятся к мужчинам, но не к женщинам. Эксперимент с карьерным целями на женщинах вообще, похоже, не проводился. В целом согласно эволюционной психологии в том, что касается близких отношений, полной симметрии между полами быть не может. Однако не стоит думать, будто женская психика менее подвержена изменениям в процессе ухаживаний или даже на стадии, когда появляется сама возможность ухаживаний. Просто эти изменения могут быть другими.

[14] Побеждает та, с которой связано самое сильное чувство. Такой сценарий заставляет задаться вопросом: а откуда берутся связанные с мыслями чувства, будь то сильные или слабые, до того как мысль достигла сознания? Предположительных ответов существует два.

1. Как ни странно это звучит, возможно, существуют структуры психики, которые разумны – то есть обладают субъективным опытом, однако недоступные для нашего сознания. Эксперименты на людях с расщепленным мозгом, упомянутые в главе 6, заставляют рассматривать такую возможность всерьез.

2. Возможно, «сила чувства» остается скрытым его свойством до тех пор, пока мысль, связанная с чувством, не достигнет сознания. На этой стадии существует некий физический маркер, означающий силу чувства, но само чувство никак субъективно не проявляется до тех пор, пока не будет допущено в сознание на основе этой силы.

[15] Называют словом «пустота». То, что мы называем пустотой, на санскрите зовется суньята, а на языке пали – сунната. Термину этому придается больше значения в махаянском буддизме, нежели в тхеравадском, и в тхеравадской литературе он упоминается несколько в ином смысле, чем в махаянском контексте. Возможно, этот учитель медитации говорит о «бесформенном», а не о пустоте (хотя сам же позже подтверждает, что эти термины эквивалентны), потому что следует тхеравадской традиции.

[16] Это не имело отношения к буддистскому просветлению. Интересно, что исследователь религии Малькольм Дэвид Экель, описывая состояние людей, всерьез принявших буддистскую доктрину пустоты, писал, что им в головы могли бы приходить вопросы типа: «Кто такая моя мать? Кто такой мой брат? Это только иллюзия. На самом деле их нет». Но даже это довольно-таки экстремальное описание опыта пустоты не предполагает веры, что вместо знакомого человека вы видите двойника, как это происходит при расстройстве Капгра. См. Eckel, 2001.

[17] Люди приписывают эмоционально заряженную сущность… Термин «сущность» я использую в значении, лишь частично совпадающим со значением, которое обычно придают ему психологи. Они, как правило, имеют в виду некое невидимое или неочевидное качество, которым, как считается, обладает предмет или явление и в отсутствие которого этот предмет или явление не было бы тем, что есть. Я же подразумеваю почти то же самое, но вкладываю другой смысл в слова «как считается»: не слепую веру, а более сознательное восприятие. По части слепой веры психологи порой заходят так далеко, что утверждают, будто люди воспринимают H_2O как сущность воды. Возможно, они потому делают такой упор на вере, что производят свои исследования, расспрашивая людей о том, во что те верят относительно тех или иных вещей (см., например, очень интересную работу, опубликованную Сьюзан Гелман в 2015 году). Как бы там ни было, я говорю скорее об «ощущении» сущности – ощущении, которое может быть очень неявным – и не считаю, что сущность означает физические составляющие объекта. Кстати говоря, мое понимание сущности также не совпадает и со смыслом, который обычно вкладывает в это слово западная философия.

[18] Ослабление чувств и есть ясность видения из-за тонкого переплетения эмоций… с восприятием сущности. Я хочу подчеркнуть разницу между моими доводами в защиту идеи пустоты и доводами ортодоксальных буддистов. Пустота является «онтологической» доктриной – она относится к описанию подлинной природы действительности. Ортодоксальные буддисты, что вполне логично, приводят в ее защиту онтологический довод: они говорят о структуре реальности и утверждают, что эта структура, если понимать ее правильно, такова, что никаких «предметов» не существует. (Чуть более подробное описание этого стандартного буддистского довода можно найти в главе 13.) Мой же довод в защиту пустоты не столько онтологический, сколько психологический. Другими словами, я не утверждаю, что у реальности есть какая-то структура и в этой структуре нет сущности, – я утверждаю, что человеческий мозг устроен таким образом, что проецирует на реальность ощущение сущности, и что логика естественного отбора не дает нам оснований полагать, будто за этой проекцией есть нечто, соответствующее объективной реальности, а напротив, заставляет скорее думать обратное. (Эту логическую выкладку см. в главе 15.) Обратите внимание, что эти два довода в защиту пустоты – онтологический довод классического буддизма и мой психологический довод – друг другу не противоречат.

[19] Они более внимательны к окружающим или честны: см. Eagly и др., 1991. Хотя привлекательность как таковая, похоже, не играет ключевой роли при оценке моральных качеств человека, другие внешние признаки на эту оценку влияют. По данным экспериментов, например, люди склонны больше доверять незнакомцам, у которых высокие скулы и брови домиком. В одном исследовании использовалась томограмма областей мозга, которые связаны с принятием решения доверять или не доверять незнакомцам. И оказалось, что такое решение человек принимает, даже когда ему демонстрируют портрет слишком быстро, чтобы он успел это осознать. См. Freeman и др., 2014.

[20] Подобные сигналы казались бы частью моего внутреннего мира. Привычное для нас ощущение некоего единого «я» может быть описано как результат взаимовыгодного симбиоза. Все мои различные гены находятся в одной лодке (в смысле дарвинистского выживания и передачи из поколения в поколение), а потому могут взаимодействовать ради общей пользы. Можно сказать, что именно поэтому я воспринимаю свой нос и большие пальцы на ногах в равной степени частью себя: потому что они играют в игру под названием «Жизнь» к общей выгоде (игры, где это возможно, называются играми с ненулевой суммой) и, может быть, еще и потом у, что они играют в такую же игру с моим мозгом, который считает и нос, и пальцы частью меня.

[21] У вас нет «я», и у деревьев его тоже нет, и у камней. В использовании термина «не-я» для обозначения отсутствия внутренней сущности есть кое-что примечательное. Медитация випассаны, как мы убедились, ставит себе целью развить в человеке ясное восприятие «трех признаков существования»: помочь нам увидеть, что все вещи в целом обладают тремя свойствами, одно из которых – бессамость, или «не-я». Если мы посмотрим на внешний мир, памятуя об этой цели, и сможем увидеть свойство бессамости во всем, что «снаружи», то есть не только в самих себе, но и в том, что нас окружает, – мы постигнем сущность понятия пустоты. А примечательно это потому, что в тхеравадском буддизме концепции пустоты придается куда меньше значения, чем в махаянском, однако учение випассаны, сформировавшееся в рамках тхеравадской ветви, на самом деле придает ей огромное значение, если тщательно проанализировать стремление видеть три признака существования.

[22] В том случае, когда вы преодолели только гнев. Может возникнуть вопрос: а разве гнев и отвращение по определению не связаны насколько прочно, что невозможно преодолеть только гнев, не преодолев отвращение? У меня нет ответа на этот вопрос. Однако совершенно точно – по крайней мере по моему опыту – что гнев и отвращение есть разные чувства, и потому можно сосредоточиться только на преодолении гнева, пусть даже, рассеяв гнев, вы неминуемо освободитесь и от чувства отвращения.

[23] Другими словами, чувства несут в себе танху. В буддистском понимании на самом деле чувства не обязательно должны быть приятными или неприятными, хорошими или плохими. «Эмоциональный тон», который, как считается, является неотъемлемой частью нашего мировосприятия, может быть положительным, отрицательным или нейтральным. Кто-то может спросить: но если эмоциональный тон действительно нейтральный, то есть чувство не приятное и не неприятное, то, может, и тона-то никакого нет? Как бы там ни было, в буддистской психологии принято особо подчеркивать, что приятные или неприятные чувства, независимо от их силы, формируют наше восприятие и нашу реакцию на окружающий мир.

[24] Рага плюс двеша равно моха. Логика этого уравнения в определенном смысле противоположна логике буддизма, как ее обычно представляют. В широком смысле это уравнение означает, что вожделение и отвращение укрепляют иллюзии – то есть наше неведение об истинной природе мира. Тогда как традиционное представление о взаимосвязи между этими понятиями выглядит иначе: неведение и иллюзии (например, неспособность видеть невечность всего, или отсутствие самости, или пустоту) порождают вожделение и отвращение. Лично я считаю, что уравнение лучше отражает истинные причины и следствия, чем противоположное утверждение, хотя обе теории, без сомнения, являют собой сильно упрощенный подход. Я также считаю, что, как минимум в некоторых случаях, динамика изменений, происходящих с человеком по мере овладения навыками медитации, подтверждает логику уравнения. То есть, мысленно наблюдая за вожделением и отвращением и тем самым отчасти преодолевая их, человек тем самым движется в сторону преодоления невежества и иллюзий в том смысле, что приближается к пониманию невечности, бессамости и пустоты.

[25] «Обусловленное» – приблизительный синоним «причинного». Буддистские мыслители иногда старательно подчеркивают разницу между буддистским понятием обусловленного и западным понятием причинно-следственной связи. Эти попытки несколько упрощают западное понятие причинности, словно западная мысль не может вместить идею условного взаимодействия многочисленных причин.

[26] Двенадцати условий-состояний… которые делают человека рабом цикла бесконечных перерождений. Строго говоря, я несколько ограничиваю смысл термина «обусловленное возникновение». В древних текстах говорится также, что если условия для возникновения чего-то убывают, то возникшее угасает. (Все это, разумеется, совпадает с западным понятием причинности.) Что касается ограничений смысла обусловленного возникновения, то не во всех ранних буддистских текстах число условий-состояний в цепочке равно двенадцати, однако именно двенадцатизвенная последовательность в настоящее время наиболее распространена. Я, в частности, опирался на четвертую лекцию Бодхи (Bodhi, 1981). См. также краткое изложение в Gethin, 1998, с. 149–59 и Harvey, 2013, с. 65–73.

[27] Два типа нирваны. Эти два типа нирваны также иногда описывают как две стадии постижения нирваны, причем нирвана, достигаемая после смерти, – пари-нирвана – является полной нирваной. Нирвана, достигнутая при жизни, в некоторых текста именуется «нирваной с остатком»: человек уже достиг просветления и преодолел страдание, происходящее от танхи, однако еще сохраняет телесное воплощение со всеми вытекающими болезненными последствиями. В частности, он может страдать от физических ран, и хотя может преодолеть эту боль умственным усилием и внутренним спокойствием, так что она не будет причинять ему таких страданий, как до просветления, однако существование такого просветленного не будет чистым беспримесным восторгом сутки напролет. См. Kasulis, 1987 и Bodhi, 1981, лекция 6.

[28] Озарения… навыки. Безусловно, пункты из этого списка во многом перекрываются и влияют друг на друга. Например, озарение о том, что ничто не вечно, способствует развитию навыка преодоления танхи. И, как мы видели, еще один часто упоминаемый элемент просветления, избавление от «трех ядов», способствует преодолению танхи и, если уж на то пошло, озарению о невечности, просто потом у, что третий яд – это иллюзии. А понимание невечности – особенно невечности всех пяти совокупностей, о которых мы говорили в главе 5, – способствует пониманию «не-я», или бессамости. И так далее.

[29] Благополучием всех разумных существ. Достаточно легко проследить логическую цепочку от «взгляда из ниоткуда» – взгляда, при котором благо любого не важнее блага остальных – до позиции, при которой всеобщее благополучие есть норма. В конце концов, единственная посылка, которую нужно добавить, чтобы прийти к этому выводу, – что благо человека лучше, чем страдания человека, а с этим вряд ли кто-то не согласится. И тогда уже нетрудно сделать следующий шаг и распространить эту нравственную заботу на всех разумных существ, поскольку, если предположить, что все разумные существа равны, то и благополучие живых существ предпочтительнее их страданий.

[30] Если полное просветление означает, что ты перестаешь выносить ценностные суждения… значит, это не для меня. Я далеко не первый, кто поднял этот вопрос. Исследователи буддизма давно уже спорят о том, не является ли кульминация буддистских практик на самом деле высшей формой нигилизма, отказа от ценностей.

В конце концов, что постоянно повторяют наставники медитации? Что вы не должны выносить суждения ни о чем, не должны оценивать чувства, звуки, зрелища как плохие или хорошие. Так если упорно совершенствоваться в этом, разве все не закончится тем, что вы перестанете судить о чем-либо вообще? И разве у вас не исчезнет желание изменить к лучшему то, что обычно считается плохим?

Кроме того, вспомним, какое значение буддисты придают самообладанию. Одна из целей буддистских практик – сохранять ощущение благополучия, что бы с вами ни случилось, оставаться островком спокойствия среди любых бурь. Разве для этого не нужно выработать в себе безразличие ко всему, что происходит за пределами вашего островка, включая то, что при ином подходе вызвало бы в вас возмущение и желание исправить?

Остановимся на этом логическом выводе чуть подробнее. В буддистском понимании, чтобы достичь такого спокойствия и самообладания, надо преодолеть в равной степени и естественное отвращение к неприятному, и естественное же влечение к приятному. Так вот, если достаточно продвинуться в этом умении, разве дело не кончится тем, что у вас исчезнут какие-либо предпочтения?

И разве предпочтения не являются существенной составляющей какой бы то ни было системы ценностей? Если вы не предпочитаете жизнь в справедливом мире жизни в несправедливом, вы не стараетесь сделать мир более справедливым. Больше того, вы даже не понимаете, в чем на самом деле разница между чем, что люди зовут справедливым и несправедливым. И, если уж на то пошло, с чего бы вам ощущать сострадание и любовь – ведь разве это не означает предпочитать, чтобы с людьми, которым вы сочувствуете или которых любите, происходило больше хорошего, нежели плохого?

Возможно, это звучит как гипотетическая и радикальная экстраполяция буддистской философии, однако на самом деле эти рассуждения не так уж далеки от взглядов, высказываемых некоторыми почитаемыми буддистскими мыслителями. Взять хотя бы поэму буддистского монаха VI века, известного как Третий патриарх дзен (иногда пишут «Третий патриарх чань», чань – китайская школа буддизма, от которой произошла школа дзен): «Великий путь прост для тех, кто не делает предпочтений. Когда нет любви и ненависти, тогда все открыто и ясно. Проведите хоть малейшее различие – тогда и небо, и земля окажутся бесконечно разделенными. Если вы хотите видеть Истину, тогда не выступайте „за“ или „проти в“».

Однако в этом высказывании необходимо кое-что уточнить. Как обычно, многое упирается в вопросы перевода. (В некоторых переводах говорится не о «любви и ненависти», а о чувстве, когда нечто нравится или не нравится.) Кроме того, эта поэма создавалась в собственном интеллектуальном и социальном контексте, ее целью было отстоять определенную интерпретацию буддизма, которая тогда не была главенствующей. Тем не менее это высказывание является достаточно прямолинейной экстраполяцией ключевых идей буддизма. Вот почему «проблема нигилизма» долгое время рассматривалась как недостаток буддизма.

Ничего кардинально нового об этом я сказать не смогу, но хотел бы немного прояснить ситуацию.

Проблема нигилизма, как я ее вижу, это не та проблема, о которой я писал в главе 12 – когда люди используют спокойствие и ясность, достигнутые в ходе медитации, чтобы еще более эффективно эксплуатировать других людей. В конце концов, чтобы захотеть эксплуатировать людей, надо иметь предпочтения, а именно ценить то, что дает эксплуатация. Упомянутый мной Дзен-хищник Верхнего Ист-Сайда предпочитал заниматься сексом с множеством женщин и придавал огромную ценность сексуальному удовольствию. Это совсем не то же самое, что нигилизм в широком смысле слова – идея о том, что ничто не имеет значения, что мир настолько лишен смысла, что не стоит и стремиться к чему-либо. Дзен-хищник определенно считал, что есть цели, к которым стремиться стоит.

Иными словами, Дзен-хищник не зашел так далеко по этому пути, как советовал Третий патриарх дзен. Он не достиг просветления. И думаю, не только потом у, что похоть часто упоминают среди тех оков, от которых следует избавиться на пути к просветлению, а еще и потом у, что для просветления необходимо избавиться от страстных желаний, а похоть – как раз одно из них. Если бы вам удалось зайти по пути так далеко, как советует Третий патриарх дзен, стать тем, «кто не делает предпочтений», то вы бы настолько кардинально избавились от страстных желаний, что никогда не стали бы делать то, что делал Дзен-хищник.

Без сомнения, Дзен-хищник был нигилистом в том обывательском смысле, что ему явно недоставало моральных ценностей и потому его не останавливали сомнения на пути к том у, что он все-таки ценил. Я хочу сказать, что это не «проблема нигилизма», которая, на мой взгляд, логически вытекает из буддистской философии. Проблема нигилизма, логически вытекающая из буддистской философии, – гипотетическое состояние, когда человек не имеет ценностей вообще. Просто садится в позу лотоса и не переживает ни о чем – ни о том, чтобы нести в мир справедливость, ни о том, чтобы заняться сексом.

На практике можно особо не беспокоиться о людях, которые, следуя буддистскому учению, впадают в эту форму нигилизма. Отчасти потом у, что они, пусть не делают мир лучше, не делают его и хуже. Не имея моральных ценностей, они по определению не имеют и никаких эгоистичных желаний, так что можно не бояться, что они станут рыскать вокруг, эксплуатируя других и сея хаос.

Другая причина, почему о таких людях можно не беспокоиться – их очень мало. Вы знаете кого-нибудь, кто действительно достиг просветления? Я много лет разыскивал продвинутых адептов медитации и беседовал с ними, и то у меня нет уверенности, что я знаю хоть одного просветленного. По крайней мере я не уверен, что знаю хоть кого-нибудь, кто достиг бы просветления в настолько строгом смысле этого слова – то есть полностью избавился от отвращения и вожделения – что стал представлять собой проблему нигилизма в самом широком смысле.

Кроме того, говоря о проблеме нигилизма, мы говорим о тех, кто достиг просветления не просто в строгом смысле, но, так сказать, в очень узком смысле слова. Полноценное следование дхарме предполагает и следование буддистским нравственным ценностям, то есть взращивание в себе способности к состраданию. И правда, почти во всем буддистском мире идеалом просветленного считается боддхисатхва – тот, кто полностью посвятил себя служению другим.

Таким образом, беспокоиться стоит о двух типах людей.

Во-первых, конечно, о дзен-хищниках – тех, кто использует силу медитации для того, чтобы более эффективно манипулировать другими в своих эгоистичных целях. Но их проблема не в том, что они слишком далеко зашли по буддистскому пути; их проблема как раз в том, что они слишком мало восприняли от буддистского учения.

Во-вторых, есть люди, которые достаточно долго следуют буддистскому пути, становятся счастливее – и в то же время беспристрастнее. И эта беспристрастность, конечно, снижает желание сделать мир лучше. Такие люди в целом не делают мир хуже, потому что чаще всего их эгоизм растворяется в беспристрастности точно так же, как и желание изменить мир. И при этом они все же делают мир лучше, потому что, как правило, они обращаются с окружающими лучше, чем если бы не исповедовали принципы буддизма. И все же они делают для мира меньше, чем могли бы.

И очень жаль. Надеюсь, в будущем мы увидим больше людей, которые идут путем буддизма и при этом активно борются за правду. Однако стоит помнить, что есть беды и похуже. Мир был бы куда лучше, если бы самым страшным грехом было бы нежелание делать его лучше.

Таким образом, по моему мнению, теоретически проблема нигилизма как следствия буддизма достаточно серьезна. А на практике – не проблема вовсе.

Список источников

Albahari, Miri. 2006. Analytical Buddhism: The Two-Tiered Illusion of Self. Palgrave Macmillan.

Alicke, Mark, M. L. Klotz, David Breitenbecher, Tricia Yurak, and Debbie Vrendenburg. 1995. “Personal Contact, Individuation, and the Better-Than-Average Effect.” Journal of Personality and Social Psychology 68(5): 804-25.

Allison, Scott, David Messick, and George Goethals. 1989. “On Being Better but not Smarter Than Others.” Social Cognition 7(3): 275-96.

Amaro Bhikkhu. 2002. Small Boat, Great Mountain. Abhayagiri Monastery.

Ambady, Nalini, and Robert Rosenthal. 1992. “Thin Slices of Expressive Behavi or as Predictors of Interpersonal Consequences: A Meta-analysis.” Psychol ogical Bulletin 111(2): 25 6 -74.

Andrews-Hanna, Jessica, Jay Reidler, Jorge Sepulcre, Renee Poulin, and Randy Buckner. 2010. “Functional-Anatomic Fractionation of the Brain’s Default Network.” Neuron 65: 550-62.

Asma, Stephen. 2014. “Monsters on the Brain: An Evolutionary Epistemology of Horror.” Social Research 81(4): 941-68.

Barash, David. 2013. Buddhist Biology. W. W. Norton.

Bargh, John. 2011. “Unconscious Thought Theory and Its Discontents: A Critique of the Critiques.” Social Cognition 29(6): 629-47.

Barkow, Jerome. 1989. Darwin, Sex, and Status. University of Тoronto Press.

Batchelor, Stephen. 2015. After Buddhism: Rethinking the Dharma for a Secular Age. Yale University Press.

Beck, Aaron, and Gary Emery. 1985. Anxiety Disorders and Phobias: A Cognitive Perspective. Basic Books.

Bloom, Paul. 2010. How Pleasure Works: The New Science of Why We Like What We Like. W. W. Norton.

Bodhi, Bhikkhu. 1981. “The Buddha’s Teaching as It Is.” Ten-part lecture series. http://www.buddhanet.net/audio-lectures.htm.

Bodhi, Bhikkhu, trans. 2000. The Connected Discourses of the Buddha: A Translation of the Samyutta Nikaya. Wisdom Publications.

Bodhi, Bhikkhu. 2015. “Anatta as Strategy and Ontology” in Investigating the Dhamma: A Collection of Papers by Bhikkhu Bodhi. Buddhist Publication Society.

Brewer, Judson, Jake Davis, and Joseph Goldstein. 2013. “Why Is It So Hard to Pay Attention, or Is It? Mindfulness, the Factors of Awakening and Reward-Based Learning.” Mindfulness 4(1): 75–80.

Brewer, Judson, Sarah Mallik, Theresa Babuscio, Charla Nich, Hayley Johnson, Cameron Deleone, Candace Minnix-Cotton, et al. 2011. “Mindfulness Training for Smoking Cessation: Results from a Randomized Controlled Trial.” Drug and Alcohol Dependence 119 (1/2): 72 – 80.

Brewer, Judson, Patrick Worhunsky, Jeremy Gray, Yi-Yuan Tang, Jochen Weber, and Hedy Kober. 2011. “Meditation Experience Is Associated with Differe nces in Default Mode Network Activity and Connectivity.” Proceedings of the National Academy of Sciences 108(0): 20254-59.

Buddhaghosa, Bhadantacariya. 2010. The Path of Purification. Trans. Bhikkhu Nanamoli. Buddhist Publication Society.

Burtt, E. A., ed. 1982. The Teachings of the Compassionate Buddha. New American Library.

Buss, David, and Lisa Dedden. 1990. “Derogation of Competitors.” Journal of Social and Personal Relationships 7: 395–422.

Conze, Edward. 1959. Buddhism: Its Essence and Development. Harper Torchbook.

Conze, Edward, trans. 1959. Buddhist Scriptures. Penguin.

Cosmides, Leda, and John Tooby. 2000. “Evolutionary Psychology and the Emotions.” In Michael Lewis and Jeannette M. Haviland-Jones, eds., Handbook of Emotions. 2nd ed. Guilford Press. –. 2002. “Unraveling the Enigma of Human Intelligence: Evolutionary Psychology and the Multimodular Mind.” In Robert Sternberg and James Kaufman, eds., The Evolution of Intelligence. Lawrence Erlbaum Associates.

D’Argembeau, Arnaud, and Martial Van der Linden. 2008. “Remembering Pride and Shame: Self-Enhancement and the Phenomenology of Autobiographic al Memory.” Memory 16(5): 538-47.

Danquah, Adam N., Martin Farrell, and Donald O’Boyle. 2008. “Biases in the Subjective Timing of Perceptual Events: Libet et al. (1983) Revisited.” Cons ciousness and Cognition 17(3): 616 -27.

Darley, John M., and C. Daniel Batson. 1973. “From Jerusalem to Jericho: A Study of Situational and Dispositional Factors in Helping Behavior.” Journal of Personality and Social Psychology 27(1): 100–108.

Davidson, Richard J., and William Irwin. 1999. “The Functional Neuroanatomy of Emotion and Affective Style.” Trendsin Cognitive Sciences 3(1): 11–22.

de Silva, Padmasiri. 2000. An Introduction to Buddhist Psychology. 4th ed. Palgrave Macmillan.

Eagly, Alice, Richard Ashmore, Mona Makhijani, and Laura Longo. 1991. “What Is Beautiful Is Good, But…: A Meta-analytic Review of Research on the Physical Attractiveness Stereotype.” Psychological Bulletin 110 (1): 109 -28.

Eckel, Malcolm David. 20 01. “Buddhism.” The Great Courses. Audio lecture.

Ekman, Paul, Richard Davidson, Matthieu Ricard, and B. Alan Wallace. 2005. “Buddhist and Psychological Perspectives on Emotions and Well-Being.” Current Directions in Psychological Science 14(2): 59 – 63.

Farb, Norman, Zindel Segal, Helen Mayberg, Jim Bean, Deborah McKeon, Zainab Fatima, and Adam Anderson. 2007. “Attending to the Present: Mindfulness Meditation Reveals Distinct Neural Modes of Self-Reference.” Scan 2: 313-22.

Farias, Miguel, and Catherine Wikholm. 2015. The Buddha Pill: Can Meditation Change You? Watkins.

Feldman Barrett, Lisa. 1997. “The Relationships among Momentary Emotion Experiences, Personality Descriptions, and Retrospective Ratings of Emot ion.” Personality & Social Psychology Bulletin 23 (10): 1100–1110.

Ferguson, M. J. 2007. “The Automaticity of Evaluation.” In J. Bargh, ed., Social Psychology and the Unconscious: The Automaticity of Higher Mental Processes. Psychology Press.

Freeman, Jonathan, Ryan Stolier, Zachary Ingbretsen, and Eric Hehman. 2014. “Amygdala Responsivity to High-Level Social Information.” Journal of Neuroscience 34(32): 10573-81.

Gazzaniga, Michael. 2011. Who’s in Charge? Free Will and the cience of the Brain. Ecco.

Gelman, Susan. 2003. The Essential Child: Origins of Essentialism in Everyday Thought. Oxford University Press.

Gethin, Rupert. 1998. The Foundations of Buddhism. Oxford University Press.

Giner-Sorolla, Roger, Magda T. Garcia, and John A. Bargh. 1999. “The Automatic Evaluation of Pictures.” Social Cognition 17(1): 76–96.

Gold, Jonathan. 2014. Paving the Great Way: Vasubandhus Unifying Buddhist Philosophy. Columbia University Press.

Goldstein, Joseph. 1987. The Experience of Insight: A Simple and Direct Guide to Buddhist Meditation. Shambhala Dragon Editions.

–. 2002. One Dharma: The Emerging Western Buddhism. HarperSanFrancisco.

–. 2016. Mindfulness: A Practical Guide to Awakening. Sounds True.

Goleman, Daniel. 1998. The Meditative Mind: The Varieties of Meditative Experience. G. P. Putnam’s Sons.

Gopnik, Allison. 2009. “Could David Hume Have Known about Buddhism? Charles Francois Dolu, the Royal College of La Fleche, and the Global Jesuit Intellectual Network.” Hume Studies 35(1/2): 5-28.

Greene, Joshua. 2013. Moral Tribes: Emotion, Reason, and the Gap between Us and Them. Penguin Press.

Greenwald, Anthony. 1980. “The Totalitarian Ego: Fabrication and Revision of Personal History.” American Psychologist 357: 603-18.

Griskevicius, Vladas, Noah Goldstein, Chad Mortensen, Jill Sundie, Robert Cialdini, and Douglas Kenrick. 2009. “Fear and Loving in Las Vegas: Evolution, Emotion, and Persuasion.” Journal of Marketing Research 46(3): 384-95.

Gunaratan, Henepola. 1991. Mindfulness in Plain English. Wisdom.

Hanson, Rick, and Richard Mendius. 2009. Buddha’s Brain: The Practical Neuroscience of Happiness, Love, and Wisdom. New Harbinger Publications.

Harman, Gilbert. 1999. “Moral Philosophy Meets Social Psychology: Virtue Ethics and the Fundamental Attribution Error.” Proceedings of the Aristotelian Society 99: 315-31, new series.

Harris, Dan. 2014. 10 % Happier: How I Tamed the Voice in My Head, Reduced Stress without Losing My Edge, and Found Self-Help That Actually Works – A True Story. Dey Street Books.

Harris, Sam. 2014. Waking Up: A Guide to Spirituality Without Religion. Simon & Schuster.

Harvey, Peter. 1995. The Selfless Mind: Personality, Consciousness and Nirvana in Early Buddhism. Routledge.

–. 2013. An Introduction to Buddhism: Teachings, History and Practices. 2nd ed. Cambridge University Press.

Hastorf, Albert H., and Hadley Cantril. 1954. “They Saw a Game: A Case Study.” Journal of Abnormal and Social Psychology 49(1): 129-34.

Holzel, Britta, Sara Lazar, Tim Gard, Zev Schuman-Olivier, David Vago, and Ulrich Ott. 2011. “How Does Mindfulness Meditation Work? Proposing Mechanisms of Action from a Conceptual and Neural Perspective.” Perspectives on Psychological Science 6(6): 537-59.

Hume, David. 1984. A Treatise of Human Nature. Penguin.

Ikemoto, Satoshi, and Jaak Panksepp. 1999. “The Role of Nucleus Accumbens Dopamine in Motivated Behavior: A Unifying Interpretation with Special Reference to Reward-Seeking.” Brain Research Reviews 31: 6-41.

Immerwahr, John. 1992. “Hume on Tranquilizing the Passions.” Hume St udies 18(2): 293–314.

Ingram, Daniel. 2008. Mastering the Core Teachings of the Buddha: An Unusually Hardcore Dharma Book. Aeon Books.

James, William. 19 82. The Varieties of Religious Experience. Penguin.

–. 2007. The Principles of Psychology, vol. I. Cosimo Books.

Jarudi, Izzat, Tamar Kreps, and Paul Bloom. 2008. “Is a Refrigerator Good or Evil? The Moral Evaluation of Everyday Objects.” Social Justice Research 21(4): 457-69.

Jarrett, Christian. 2016. “Neuroscience and Free Will Are Rethinking Their Divorce.” New York Magazine, February 3.

Jones, Edward, and Richard Nisbett. 1971. “The Actor and the Observer: Diverg ent Perceptions of the Causes of Behavior.” In Edward Jones, David Kanhouse, Harold Kelley, Richard Nisbett, Stuart Valins, and Bernard Weiner, eds., Attribution: Perceiving the Causes of Behavior. General Learning Press.

Kasulis, Thomas P. 1987. “Nirvana.” In Mircea Eliade, ed., The Encyclopedia of Religion, vol. 10. MacMillan.

Kelman, Herbert C. 2007. “Social-Psychological Dimensions of International Con fl ict.” In William Zartman, ed., Peacemaking in International Conflict. US Institute of Peace.

Killingsworth, Matthew, and Daniel Gilbert. 2010. “A Wandering Mind Is an Unhappy Mind.” Science 330: 932.

Kim, B. Kyu, and Gal Zauberman. 2013. “Can Victoria’s Secret Change the Future? A Subjective Time Perception Account of Sexual-Cue Effects on Impatience.” Journal of Experimental Psychology: General 142(2): 328-35.

Knitter, Paul. 2009. Without Buddha I Could Not Be a Christian. Oneworld.

Knutson, Brian, Scott Rick, G. Elliott Wimmer, Drazen Prelac, and George Loewenstein. 2007. “Neural Predictors of Purchases.” Neuron 53: 147-56.

Kornfield, Jack. 1993. A Path with Heart: A Guide through the Perils and Promises of Spiritual Life. Bantam Books.

Kornfield, Jack, and Paul Breiter, eds. 1985. A Still Forest Pool: The Insight Meditation of Achaan Chah. Quest Books.

Kuhn, Simone, and Marcel Brass. 2009. “Retrospective Construction of the Judgement of Free Choice.” Consciousness and Cognition 18: 12–21.

Kurzban, Robert. 2010. Why Everyone (Else) Is a Hypocrite: Evolution and the Modular Mind. Princeton University Press.

Libet, Benjamin. 1985. “Unconscious Cerebral Initiative and the Role of Conscious Will in Voluntary Action.” Behavioral and Brain Sciences 8: 529-39.

Lieberman, Matthew. 2013. Social: Why Our Brains Are Wired to Connect. Crown.

Litman, Jordan A. 2005. “Curiosity and the Pleasures of Learning: Wanting and Liking New Information.” Cognition and Emotion 19(6): 793–814.

Lucchelli, F., and H. Spinnler. 2007. “The Case of Lost Wilma: A Clinical Report of Capgras Delusion.” Neurological Science 28: 188-95.

Lutz, Antoine, John Dunne, and Richard Davidson. 2007. “Meditation and the Neuroscience of Consciousness.” In Philip Zelazo, Morris Moscovitch, and Evan Thompson, eds., Cambridge Handbook of Consciousness. Cambridge University Press.

Lutz, Antoine, Heleen Slagter, John Dunne, and Richard Davidson. 2008. “Attent ion Regulation and Monitoring in Meditation.” Trends in Cognitive Sciences 12(4): 163-69.

Maner, Jon, Douglas Kenrick, D. Vaughn Becker, Theresa Robertson, Brian Hofer, Steven Neuberg, Andrew Delton, Jonathan Butner, and Mark Schaller. 2005. “Functional Projection: How Fundamental Social Motives Can Bias Interpersonal Perception.” Journal of Personality and Social Psychology 88(1): 63–78.

Mars, Roger B., Franz-Xaver Neubert, MaryAnn P. Noonan, Jerome Sallet, Ivan Toni, and Matthew F. S. Rushworth. 2012. “On the Relationship between the ‘Default Mode Network’ and the ‘Social Brain.’ ” Frontiers in Human Neuroscience 6: 189.

McDonald, Michele. 2015. “R.A.I.N. D.R.O.P.” Dharma Seed. Lecture, True North Insight, August 28. http://dharmaseed.org/teacher/126/talk/29234/.

Mendis, N. K. G., trans. 2010. “Anatta-Lakkhana Sutta: The Discourse on the Not-Self Characteristic.” (Samyutta Nikaya 22:59) Access to Insight: Readi ngs in Theravada Buddhism. http://www.accesstoinsight.org/tipitaka/sn/sn22/sn22.059.mend.html.

Mezulis, Amy H., Lyn Abramson, Janet Hyde, and Benjamin Hankin. 2004. “Is There a Universal Positivity Bias in Attributions? A Meta-analytic Review of Individual, Developmental, and Cultural Differences in the Self-Serving Attributional Bias.” Psychological Bulletin 130(5): 711-47.

Michaelson, Jay. 2013. EvolvingDharma: Meditation, Buddhism and the Next Generation of Enlightenment. Evolver Editions.

Miller, Timothy. 1994. How to Want What You Have. Henry Holt & Co.

Nanamoli, Bhikkhu, and Bhikkhu Bodhi, trans. 1995. The Middle Length Disc ourses of the Buddha: A Translation of the Majjhima Nikaya. Wisdom Publications.

Nisker, Wes. 1998. Buddha’s Nature: A Practical Guide to Enlightenment through Evolution. Bantam Books.

Oppenheimer, Mark. 2013. The Zen Predator of the Upper East Side. Atlantic Books.

Parfit, Derek. 1984. Reasons and Persons. Oxford University Press.

Pessiglione, Mathias, Liane Schmidt, Bogan Draganski, Raffael Kalisch, Hakwan Lau, Ray Dolan, and Chris Frith. 2007. “How the Brain Translates Money into Force: A Neuroimaging Study of Subliminal Motivation.” Science 316: 904-6.

Pessoa, Luiz. 2013. The Cognitive-Emotional Brain: From Interactions to Integrat ion. MIT Press.

Pinker, Steven. 1997. How the Mind Works. W. W. Norton.

Plassmann, Hilke, John O’Doherty, Baba Shiv, and Antonio Rangel. 2008. “Marketing Actions Can Modulate Neural Representations of Experienced Pleasantness.” Proceedings of the National Academy of Sciences 105(3): 105054.

Preston, Carolyn, and Stanley Harris. 1965. “Psychology of Drivers in Traffic Accidents.” Journal of Applied Psychology 49(4): 264-68.

Pronin, Emily, Thomas Gilovich, and Lee Ross. 2004. “Objectivity in the Eye of the Beholder: Divergent Perceptions of Bias in Self versus Others.” Psychol ogical Review 111(3): 781-99.

Pronin, Emily, Daniel Y. Lin, and Lee Ross. 2002. “The Bias Blind Spot: Perceptions of Bias in Self versus Others.” Personality and Social Psychology Bulletin 28(3): 369-81.

Rahula, Walpola. (1959) 1974. W hat the Buddha Taught. Grove Press.

Romanes, George John. 1884. Mental Evolution in Animals. D. Appleton and Co.

Roney, James R. 2003. “Effects of Visual Exposure to the Opposite Sex: Cognitive Aspects of Mate Attraction in Human Males.” Personality and Social Psychology Bulletin 29: 393–404.

Sabini, John, Michael Siepmann, and Julia Stein. 2001. “The Really Fundamental Attribution Error in Social Psychological Research.” Psychological Inquiry 12(1): 1-15.

Salzberg, Sharon. 2002. Lovingkindness: The Revolutionary Art of Happiness. Shambhala Classics.

–. 2003. Faith: Trusting Your Own Deepest Experience. Riverhead Books.

Salzberg, Sharon, and Robert Thurman. 2013. Love Your Enemies: How to Break the Anger Habit and Be a Whole Lot Happier. Hay House.

Sample, Ian. 2014. “Curiosity Improves Memory by Tapping into the Brain’s Rew ard System.” Guardian, October 2. http://www.theguardian.com/science/2014/oct/02/curiosity-memory-brain-reward-system-dopamine.

Sapolsky, Robert. 2005. “Biology and Human Behavior: The Neurological Orig ins of Individuality.” Audio lecture. The Great Courses. 2nd ed.

Sayadaw, Mahasi. 1965. The Progress of Insight. Trans. Nyanaponika Thera. Buddhist Publication Society.

Schultz, Wolfram. 2001. “Reward Signaling by Dopamine Neurons.” Neurosc ient ist 7(4): 293–302.

Schultz, Wolfram, Paul Apicella, Eugenio Scarnati, and Tomas Ljungberg. 1992. “Neuronal Activity in Monkey Ventral Striatum Related to the Expectation of Reward.” Journal of Neuroscience 12(12): 4595-610.

Sedikides, Constantine, and Mark D. Alicke. 2012. “Self-Enhancement and Self-Protection Motives.” In Richard M. Ryan, ed., The Oxford Handbook of Human Motivation. Oxford University Press.

Sedikides, Constantine, Lowell Gaertner, and Jack L. Vevea. 2005. “Pancultural Self-Enhancement Reloaded: A Meta-analytic Reply to Heine.” Journal of Personality and Social Psychology 89(4): 539-51.

Seligman, Martin. 2002. Authentic Happiness: Using the New Positive Psychology to Realize Your Potential for Lasting Fulfillment. Free Press.

Siderits, Mark, Evan Thompson, and Dan Zahavi, eds. 2001. Self, No Self? Perspectives from Analytical, Phenomenological, and Indian Traditions. Oxford University Press.

Sidgwick, Henry. 1884. The Methods of Ethics. MacMillan and Co.

Smith, Rodney. 2014. Awakening: A Paradigm Shift of the Heart. Shambhala.

Stein, Rob. 2013. “Gut Bacteria Might Guide the Workings of Our Minds.” NPR. November18. http://www.npr.org/blogs/health/2013/11/18/244526773/gut-bacteria-might-guide-the-workings-of-our-minds.

Thanissaro Bhikkhu, trans. 1997. “Bahuna Sutta: To Bahuna” (Anguttara Nikaya 10:81). Access to Insight: Readings in Theravada Buddhism. http://www.accesstoinsight.org/tipitaka/an/an10/an10.081.than.html.

–, trans. 2012. “Cula-Saccaka Sutta: The Shorter Discourse to Saccaka” (Majjhima Nikaya 35). Access to Insight: Readings in Theravada Buddhism. http://www.accesstoinsight.org/tipitaka/mn/mn.035.than.html.

–. 2013. “The Not-Self Strategy.” Access to Insight: Readings in Theravada

Buddhism. http://www.accesstoinsight.org/lib/authors/thanis-saro/notselfstrategy.pdf.

Thera, Nyanaponika, trans. 2007. “Freed of Fivefold Fear” (Angut-tara Nikaya 9:5). Access to Insight: Readings in Theravada Buddhism. http://www.accesstoinsight.org/lib/authors/nyan-aponika/wheel238.html.

Thera, Soma, trans. 2013. “The Way of Mindfulness: The Satipat-thana Sutta and Its Commentary.” Access to Insight: Readings in Theravada Buddhism. http://www.accesstoinsight.org/lib/authors/soma/wayof.html.

Wall, R., J. F. Cryan, R. P. Ross, G. F. Fitzgerald, T. G. Dinan, and C. Stanton. 2014. “Bacterial Neuroactive Compounds Produced by Psychobiotics.” Advances in Experimental Medicine and Biology 817: 221-39.

Weber, Gary. 2007. Happiness Beyond Thought: A Practical Guide to Awakening. iUniverse.

Wilson, Margo, and Martin Daly. 2004. “Do Pretty Women Inspire Men to Disc ount the Future?” Proceedings of the Royal Society of London B (Suppl.) 271: S177-79.

Wright, Dale S. 2016. What Is Buddhist Enlightenment?. Oxford University Press. Wright, Robert. 1994. The Moral Animal: Evolutionary Psychology and Everyday Life. Pantheon.

–. 2000. Nonzero: The Logic of Human Destiny. Pantheon.

Yongey Mingyur, Rinpoche, and Eric Swanson. 2007. The Joy of Living. Three Rivers Press.

Zajonc, R. B. 1980. “Feeling and Thinking: Preferences Need No Inferences.” American Psychologist 35(2): 151-75.

Примечания

1

См. Schultz, 20 01, Schultz и др., 1992.

2

Этот и все последующие значки ведут на страницы с подробными примечаниями в конце книги. – Прим. авт.

3

Cм. Yongey Mingyur и Swanson, 20 07, с. 250.

4

Ретрит – времяпрепровождение, посвященное духовной практике. – Прим. ред.

5

Мистер Роджерс – герой детских телепередач «Наш сосед мистер Роджерс», выходивших на американском телевидении с 1963 года. В передачах ведущий, Фред Роджерс, обращаясь напрямую к юным телезрителям, рассказывал о самых разных вещах. Новаторским приемом по тем временам было то, что Роджерс вел себя скорее естественно, чем играл вымышленного персонажа. – Прим. ред.

6

Трайбализм (от лат. tribus – плем я) – групповая обособленность в культурном, бытовом и социально-политическом плане. Изначально термин означал племенную разобщенность в африканских странах, позже появилось более широкое значение. – Прим. ред.

7

Cм. https://ru.wikipedia.org/wiki/Тхить_Куанг_Дык.

8

В махаянском буддизме термин «пустота» часто включает в себя концепцию не-существования. О причинах я расскажу подробнее в главе 13. В тхеравадском буддизме не-существование обычно отделено от понятия пустоты, к тому же там этот термин в принципе встречается реже. В этой книге я не смешиваю понятия не-су ществования и пустоты. Термин «пустота» будет использоваться более узко, чем в махаянской традиции, только в значении мира «снаружи». – Прим. авт.

9

Cм. Romanes, 1884, с. 108.

10

Cм. Wright 1994, глава 7. Для знакомства с логикой эволюционной психологии в целом см. Wright, 1994 и Pinker, 1997.

11

Cм. Gazzaniga, 2011.

12

См. Thera, 20 07.

13

См. Beck, Emery, 1985, с. 4.

14

См. Brewer, Worhunsky и др., 2011; Andrews-Hanna и др., 2010; Farb и др., 2007; Holzel и др., 2011; Lutz и др., 20 08; и Davidson, Irwin, 1999.

15

См. Brewer, Worhunsky и др., 2011.

16

См. Kornfield, Breiter и др., 1985, с. 173.

17

См. Rahula, (195 9) 1974, с. 51. Перевод Берхина И. В.

18

Эти совокупности в буддийской традиции называются «скандха», досл. «куча»; в литературе именуются также группами элементов опыта или психофизическими совокупностями. Автор цитирует «Сутру о бессамости» (Анатта-Лакхана-Сутту) в переводе с языка пали, выполненном К. Н. Дж. Мендис. Названия пяти скандх (рупа, ведана, санджня, самскара и виджняна) в этом тексте переведены как форма (form), чувство (feeling), восприятие (perception), умственные построения (mental formations) и сознание (consciousness), однако в действительности наполнение этих понятий гораздо сложнее. Далее цитаты из сутры приводятся переводе Титова Л. А. с английского текста К. Н. Дж. Мендис, за исключением отдельных фрагментов, не соответствующих англоязычному источнику. – Прим. пер.

19

См., в частности, Harvey, 1995 (упоминается в тексте ниже) и Thanissaro, 2013. Ответ Таниссаро можно найти в издании Bodhi, 2015.

20

Цит. по: Самьютта Никая 22:53, Bodhi 20 0 0, с. 89 0–91.

21

Цит. по: Конзе Э. Буддизм: сущность и развитие. СПб, «Наука», 20 03. Перевод И. Беляева под редакцией С. Пахомова. – Прим. пер.

22

Цит. по: Harvey, 1995, с. 45.

23

Там же. Харви пишет, что не только в первой сутре о бессамости существование личности отрицается не полностью, но и «в ранних тхеравадских источниках подобное отрицание не присутствует».

24

См. Thanissaro 2013; Танисссаро перевел на английский язык множество буддистских текстов, включая сутру о бессамости.

25

См. Thanissaro, 2012.

26

Этот разговор описывается в сутре под названием «Чула Саччака сутта: Малая беседа с Саччакой». Саччака – «искусный спорщик и великий оратор». Аггивессана – вероятно, название клана Саччаки, которое Будда использовал, обращаясь к нем у. – Прим. пе р.

27

Цит. по: Kurzban, 2010, с. 61.

28

Цит. по: Майкл Газзанига. Кто за главного? Свобода воли с точки зрения нейробиологии. М., Corpus, 2017. – Прим. пе р.

29

См. Pessiglione et al. 20 07.

30

См. Libet, 1985.

31

См. Jarrett, 2016 и Danquah и др., 20 08.

32

См. Greenwald, 1980.

33

См. Preston, Harris, 1965.

34

См. Allison и др., 1989.

35

См. Greene, 2013, с. 97. Более широко об ошибке атрибуции см. Mezulis и др., 2004.

36

См. Pronin и др., 20 02.

37

Цит. по: Kurzban 2010, с. 105.

38

См. D’Argembeau and Van der Linden 20 08.

39

Склонность преувеличивать свои достоинства у людей в различных культурах: см. Mezulis и др., 2004 и Sedikides и др., 2005.

40

Исследование личности и самовосприятия: см. Feldman, Barrett, 1997.

41

Цит. по: Barkow, 1989, с. 104.

42

Теория разума (англ. Theory of Mind) – термин, который в литературе переводят также как «модель психического состояния человека», «теория намерений» или «теория сознания». – Прим. пер.

43

Цит. по: Майкл Газзанига. Кто за главного? Свобода воли с точки зрения нейробиологии. М., Corpus, 2017. – Прим. пе р.

44

Цит. по: Майкл Газзанига. Кто за главного? Свобода воли с точки зрения нейробиологии. М., Corpus, 2017. – Прим. пе р.

45

Цит. по: Kurzban, 2010, с. 56.

46

См. Roney, 20 03.

47

Journal of Marketing Research – научное издание Американской ассоциации маркетологов. – Прим. пер.

48

См. Griskevicius и др., 20 0 9.

49

См. Cosmides и Tooby, 20 0 0.

50

См. Roney, 2 0 03.

51

См. Maner и др., 20 05.

52

См. Buss, Dedden, 199 0.

53

Цит. по: Сутта-Нипата. Сборник бесед и поучений. Буддийская каноническая книга. М., Новый Акрополь, 2014. Перевод с пали на английский язык д-ра Фаусбелля, перевод с английского Н. И. Герасимовой. – Прим. пер.

54

См. Mars и др., 2012.

55

В других переводах – «Большая лекция о прекращении страстного желания», «Большая лекция об уничтожении жажды». Тридцать восьмая из сутр, входящих в Мадджхиму Никаю, так называемое «среднее собрание» проповедей Будды. – Прим. пер.

56

Цит. по: Мадджхима Никая 38:30, Nanamoli, Bodhi, 1995, с. 266.

57

Цит. по: Hume, 1984, с. 462.

58

См. Gopnik, 20 0 9.

59

См. Knutson и др., 20 07. Третья область мозга, задействованная в этом исследовании, – медиальная префронтальная кора, которая связана с восприятием вида желанного напитка.

60

Цит. по: Hume, 1984, с. 46 0.

61

См. Lieberman, 2013, с. 64–66.

62

См. Sapolsky, 2005.

63

Цит. по: Hume, 1984, с. 461.

64

Там же, с. 462.

65

См. Greene, 2013, глава 5.

66

Цит. по: Pessoa, 2013, с. 2–3.

67

Аббревиатуру RAIN (Recognize, Accept, Investigate, Nonidentification) придумал учитель медитации Майкл Макдональд в 2015 году.

68

См. Brewer, Mallik и др. 2011.

69

Цит. по: Immerwahr, 1992.

70

Там же.

71

Цит. по: Conze, перев., 1959, с. 162.

72

Цит. по: Amaro, 20 02.

73

См. Lucchelli, Spinnler, 20 07.

74

Здесь и далее цит. по: П. Блум. Наука удовольствия. Почему мы любим то, что любим. М., АСТ, Corpus, 2013. Пер. А. Ширикова. – Прим. перев.

75

Цит. по: Zajonc, 1980, с. 154.

76

См. Giner-Sorolla и др., 1999. См. так же Jarudi и др., 20 08.

77

См. Ferguson, 20 07.

78

См. Giner-Sorolla и др., 1999.

79

См. Bloom, 2010, с. 45.

80

Там же, с. 53.

81

См. Sample, 2014. Также см. Ikemoto, Panksepp, 1999. Рёскин и Джонсон цитируют Литмана, см: Litman, 2005. Литман утверждает, что существуют два различных, частично совпадающих процесса в мозг у, которые можно назвать проявлением любопытства.

82

См. Plassmann и др., 20 08.

83

См. Ambady, Rosenthal, 1992.

84

Цит. по: Darley, Batson 1973, с. 104.

85

Цит. по: Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Пер. с англ. В. В. Румынского под ред. Е. Н. Емельянова, B. C. Магу на – М.: Аспект Пресс, 1999. – Прим. пе р.

86

Цит. по: Harman, 1999, с. 316

87

Цит. по: Kelman, 20 07, с. 97.

88

Цит. по: Hastorf, Cantril, 1954, с. 129, 131.

89

Там же, с. 133.

90

Та м же.

91

Там же, с. 132

92

Подробнее о медитации метта см. Salzberg, 20 02.

93

По данным сайта wikiquote.org эта цитата, ошибочно приписываемая Руми, на самом деле принадлежит Хелен Шакман: https://en.wikiquote.org/wiki/Rumi

94

См. Oppenheimer, 2013.

95

Цит. по: James 20 07, с. 291–92.

96

См. Wall и др., 2014 и Stein, 2013.

97

Цит. по: Albahari, 20 0 6, с. 181.

98

Цит. по: Bodhi 1981, лекция 6.

99

Это тот же самый термин, который в тринадцатой главе был переведен как «взаимосвязанное возникновение». Такой перевод тоже широко используется. Так или иначе, это больше, чем просто альтернативные переводы одного и того же термина. Этот термин, как и многие другие в буддистской и прочих традициях, применяется по-разному. Когда он относится к концепции пустоты, больше подходит один перевод, а когда к концепции нирваны, – другой. – Прим. авт.

100

Цит. по: Bodhi 1981, лекция 4.

101

Цит. по: Batchelor, 2015, с. 145.

102

Там же, с. 17.

103

Цит. по: Zajonc, 1980, с. 157.

104

Цит. по: Sidgwick, 1884, с. 381.

105

Цит. по: Самьютта Ника я 45:1, Bodhi, 20 0 0, с. 1523.

106

Матф. 7:3. – Прим. пе р.

107

У. Джеймс. Многообразие религиозного опыта. Перевод В. Г. Малахиевой-Мирович и M. B. Шик, М., «Русская мысль», 1910. – Прим. пер.

108

В оригинале книга назвается «Why Buddhism is True». – Прим. ред.

Content

Роберт Райт
Буддизм жжет! Ну вот же ясный путь к счастью!
Нейропсихология медитации и просветления

Примечание для читателей

Глава 1 Выбирая красную таблетку

Ежедневное заблуждение

Почему удовольствие ускользает

Бесполезные озарения

Истина об осознанности

Глава 2 Парадоксы медитации

Мой великий прорыв

Боль, не оставляющая ран

Глава 3 Когда чувства обманывают?

Устаревшие импульсы

Ошибки первого рода

Публичные выступления и другие ужасы

Уровни иллюзии: резюме

Глава 4 Экстаз, блаженство и более важные причины для медитации

Сосредоточение и осознанность

Осознанность в реальной жизни

Пути к просветлению

Медитация внутреннего озарения

Глава 5 Ваша предполагаемая безличность

Конструктивная проповедь о безличности

Безличность – значит отсутствие личности?

Неортодоксальная теория

Зубная боль – без боли

Управлять, отпустив руль

Глава 6 Начальник вашего разума пропал без вести

Раздвоение

Выгода самообмана по Дарвину

Множественность разума

Глава 7 Как модули психики управляют вашей жизнью

Ревность – тиран ума

Беспорядочные модули

Глава 8 Как мысли думают сами себя

Каково это – наблюдать за мыслями?

Какое топливо подпитывает мысли?

Чувства как ярлыки для мыслей

Глава 9 Самоконтроль

Почему чувство управляет мыслью

Разум и шоколадка

Чем на самом деле занят ваш внутренний судья?

Так ли тяжела «самодисциплина»?

Новый подход

Дефицит внимания как зависимость

Ненависть как зависимость

Глава 10 Знакомство с бесформенным

Превращая шум в музыку

Истории и ничего больше

Глава 11 Обратная сторона пустоты

Сущность обычная и необычная

Восприятие сквозь фильтр чувств

Досадная незаметность моего брата

Чувства и истории

Человек, не знающий историй

Истории и сканирование мозга

Глава 12 Мир, свободный от сорняков

Механизм наделения людей сущностью

Механизм сохранения сущности

Сущность противоположности

Как я пытался возлюбить врага своего

Время веселиться

Глава 13 Ух ты, типа, все едино! (Ну, почти…)

Эволюция и пределы личности

Как я нечаянно разжег холивар

Пустота и единство – в чем разница?

Как я не убил храпуна

Две проповеди и три яда

Глава 14 Нирвана для чайников

Насколько странно безусловное?

Глава 15 Просветляет ли просветление?

Просветление: контрольные вопросы

Пустота как истина

Чувства в контексте космоса

Эйнштейн и просветление

С точки зрения Вселенной

Краткая история жизни

Глава 16 Медитация и невидимый порядок

Ясность начинается дома

Скользкая дорожка к просветлению

Ясность спасет мир

К слову о спасении

«Светский» буддизм: религия или нет?

Истина и красота

Приложение

Список буддистских истин

Немного о терминологии

Благодарности

Примечания

Список источников

Примечания