Андрей Лазарчук

Монтана

Апельсиновый сок уже не лез в горло. От нечего делать Мирзоев начал рассматривать часы, висевшие в ряд под потолком. Часов было двенадцать, и все показывали разное время. Ну ладно, подумал он, если это время основных столиц, часовые стрелки действительно должны отклоняться от условного гринвичского, так ведь нет – минутные тоже смотрят куда попало. Это как может быть?

Под каждыми из часов угадывался прямоугольник, где, наверное, раньше висели таблички. Может быть, тогда что-то и было понятно. А так…

Он удачно нашёл этот закуток, вход в который скрывала временная кулиса. Здесь было совсем мало народу и практически не было журналистов. Окно выходило в какой-то хоздвор, плотно забитый разномастными грузовиками – надо полагать, сюда на время конференции сволокли технику, обслуживающую весь этот громадный комплекс зданий. На крыше бетонной будки в дальнем углу двора скучали двое в голубых касках.

Скучайте, голуби, скучайте, слегка злорадно подумал Мирзоев. Недолго вам осталось скучать…

Слухи о лишении ООН на право иметь вооружённые миротворческие силы решительно опровергались на всех уровнях, но Мирзоев знал, что это решение уже принято. За последние два года «голубые каски» окончательно опозорились. Осенью Военно-штабной комитет будет тихо упразднён в рамках общей реорганизации, а Совет Безопасности заявит, что впредь будет соблюдать не только дух, но и букву Устава – где ни о каких «голубых касках» нет ни полслова.

Это сколько же хорошо оплачиваемого народу лишится синекур!..

Вообще я бы всю эту богадельню на девять десятых сократил, подумал Мирзоев. С чем к ним ни сунешься – ничего у них нет…

– One question, Mist`a Mirzoev! – услышал он над ухом, и на краю поля зрения возник микрофон со знакомым логотипом.

– Ай донт спик ин ё барбариан лэнвич, – громко сказал он в микрофон.

– But…

– Дэвушк нэ танцует, – сказал кто-то очень знакомый, Мирзоев обернулся – это был Самратх, двух-с-лишним-метровый сикх, которого Мирзоев никогда не мог по-настоящему обнять – не хватало длины рук. Он был гражданином девяти государств и свободно владел как минимум семьюдесятью языками – а уж как он мог изображать акценты!..

Когда Мирзоев отпустил друга, журналист уже исчез.

– Какими судьбами? – спросил Мирзоев.

– У нас с тобой одна судьба, bambino. Выгнали, велели посидеть в коридоре. В коридоре мне не понравилось, и я пошёл искать по свету, где оскорблённому есть чувству уголок… Что пьёшь? Сок?

– Завязал. Он у меня уже из ушей капает. Но если хочешь, закажи, сицилийские апельсины тут очень хороши.

– Да, с твоего позволения… – Самратх поманил официантку и попросил большой – очень большой! – стакан чистой воды со льдом, разрезанный пополам лимон и половину кофейной чашки сахарного песка. Официантка удалилась, пытаясь осмыслить заказ. – Я просто высох сегодня, как лягушка в пустыне. Говорил, говорил, говорил…

– И как оно?

– Думаешь, я помню? Я когда перевожу, память отключаю. На случай, если меня похитят враги и вколют сыворотку правды… С тобой же, говорят, была подобная история?

– Давно уже. Да и не сыворотку правды кололи, а какую-то дикую наркоту. Снилось потом чёрт-те что… Самое смешное, что в результате выяснилось – эти негры взяли не того, за кем охотились. Им нужен был какой-то нефтяник из Баку. Тоже Мирзоев.

– Ха!.. – Сикх дождался, когда официантка разгрузит поднос, бросил в воду пару ложек сахара, выдавил пол-лимона, размешал, гремя кубиками льда. – У нас такое постоянно. «Ваша фамилия Сингх? – А что, есть другие варианты?»

Мирзоев вежливо хохотнул. Этот анекдот он слышал раз десять. Или больше.

Самратх ополовинил здоровенный – наверное, литровый – стакан, выдохнул, посмотрел перед собой…

– Вот теперь можно жить, – сказал он. И допил.

Официантка тут же молча поставила перед ним второй стакан. Самратх кивком поблагодарил её.

– Как ты думаешь, – спросил Мирзоев, – что показывают эти часы?

Самратх повернулся всем телом – стул скрежетнул, но выдержал – и с минуту смотрел на ряд циферблатов.

– Шестьсот сорок две. Девятьсот пятнадцать. Тысяча двести тридцать пять – вернее, миллион двести тридцать пять тысяч…

– Понял, – сказал Мирзоев. – Мог догадаться и сам. Двенадцать зон бедствий.

– Двенадцать крупнейших стран на момент развала государственности, – поправил его Самратх. – Потом жертв просто не считали.

– Германия не развалилась, – сказал Мирзоев. – А она… вон тот, второй справа.

Самратх кивнул, соглашаясь. Побарабанил ногтями по стакану.

– Но она претерпела изменения.

– Ещё какие. Священная Империя Германской нации, версия два ноль, – усмехнулся Мирзоев. – «В любой непонятной ситуации дели Польшу»…

– И присоединяй Францию, – подхватил Самратх.

– Да, я всегда думал, что ЕС для Германии – слишком уж песочница… – помолчав, сказал Мирзоев. – И что рано или поздно всё встанет на свои места.

– Ты думаешь, так и должно было случиться?

– Не обязательно так, но с таким итогом. Немцы всегда любили определённость, а это невнятное желе их нервировало. Ну вот теперь оно как-то само произошло, никто не виноват, все довольны…

– Кроме тех французов, которые рванули в Алжир.

– О, да… Ты там был?

– Нет. Но мой коллега был. Два месяца поддерживал связь, потом и его… вместе со всеми.

– Что ж… земля пухом.

– Никто не исчезает, – сказал Самратх. – Все просто растворяются в природе…

– Угу.

– Ты загрустил.

– Есть немного. Знаешь, мне всё-таки жаль тот мир, в котором мы успели пожить. Он был безалаберный и несправедливый, но в нём было что-то… что-то детское. Чудовища прятались в шкафах, а если выбирались, можно было накрыться одеялом и не видеть их… Моя мать всё вспоминала последние годы перед распадом Союза: шумно, весело, страшно, увлекательно… как в кино. Потом ты выходишь из кинотеатра, а города нет…

Они помолчали.

Самратх снова сделал свой лимонад и стал пить уже маленькими глотками.

– Я тогда жил в Канаде, – сказал он. – Все очень радовались, что Союз развалился. Очень зло радовались. Будто на трупе плясали…

– На трупе и плясали. Впрочем, труп оказался живучим…

– … и только наш учитель сказал, что это чёрная радость и что за неё обязательно придёт расплата. Мне было семь лет, но я запомнил. Теперь главное для вас – не радоваться.

– Не только для нас.

– Это верно… Вот, кстати, идёт Честный Шон. Наверное, что-то хочет сказать.

Мирзоев оглянулся. Честный Шон был пресс-секретарём Шотландского королевского дома. Прозвище ему дали в насмешку.

– Вы не против моей компании? – спросил он, подойдя.

– Я был бы против, если бы ты спускался к нам на парашюте, – сказал Мирзоев. – А так – пожалуйста.

– Что – выгнали? – спросил Самратх.

– Выгнали, – кивнул Шон. – И дверь изнутри подпёрли роялем. Там такой рояль!.. – Он помахал официантке. – Из моей бутылки на два пальца и кувшинчик воды!

– Ты тут уже не первый раз? – спросил Мирзоев. – В смысле, в этом зальчике?

– Да я его, можно сказать, основал, – ухмыльнулся Шон. – Тут доски лежали и ещё какой-то мусор. Шепнул одному другу-ресторатору… и вот замечательный уютный барчик. Ну, в сравнении с остальными, конечно.

– Как думаешь, долго ещё?

Шон покачал в воздухе указательным пальцем, дождался, пока перед ним не возникнет широкий бокал с виски, потом кувшинчик с водой, потом блюдце с какими-то полупрозрачными ломтиками. Налил немного в виски воды, покрутил, попробовал, добавил ещё воды. Сделал глоток и расплылся в улыбке.

– Не знаю, – сказал он. – И даже не берусь предположить.

– Ладно, – сказал Мирзоев, – сидим на попе ровно. Если что, тут ведь можно будет и перекусить?

Шон пожал плечами:

– Слегка. Сэндвичи, пицца… подогретая, конечно. Кухни, увы, нет.

Мирзоев усмехнулся:

– После месяца на сухарях пополам с мышиными какашками… помнишь, Самратх?

– Нормальные какашки, не знаю, чем тебе не понравились, – невозмутимо сказал Самратх.

Шон прыснул в бокал, закашлялся.

– Да ну вас, ребята, – сказал он. – На самом деле, не смешно.

– Если бы мы не смеялись, – сказал Самратх, – то давно бы уже сдохли от огорчений. Вот японцы молодцы когда-то были: «Самурай должен жить так, будто уже умер». Реально помогает.

– И в чём это им помогло? – спросил Шон.

– Я же говорю – когда-то. Восемьдесят лет оккупации из кого угодно сделают изящного нытика.

– Ну… – начал Мирзоев.

– Мы не в счёт, – сказал Самратх. – Англия для нас была меньшим злом, и мы осознанно приняли её сторону. А потом уж… как получилось, так и получилось. Лично я никого и ни за что не осуждаю.

– Кроме индусов, – сказал Шон.

– Их я тоже не осуждаю, – покачал головой Самратх. – Такими их создал Бог. Наверное, в назидание человечеству.

– При этом ты их спасал… – сказал Мирзоев.

– Помогал спасать. А как иначе?

– Это точно, – сказал Мирзоев. – У нас тоже под боком были… в назидание.

– У каждого народа, наверное, есть такие, – сказал Шон, допивая виски и знаком показывая: «повторить». – Ильдар, ведь ты же не русский?

– Хм, – сказал Мирзоев. – Вообще-то «русский» – это не национальность.

– Не понял, – сказал Шон.

– Это состояние души.

Самратх беззвучно хлопнул в ладоши.

– Правда, – сказал Мирзоев. – Я как-то переводил для Интерпола. Всякие дела русских мафиози – и просто бандитов. Так там из ста фигурантов именно русских было где-то четверо-пятеро. Остальные – кавказцы – не в смысле белой расы, а в смысле с Кавказа, – армяне, евреи, узбеки… в общем, интернационал. Татары тоже… да. Ну и в кино в вашем – обязательно какой-нибудь русский бандит Арчил Бесошвили… В общем, когда это всё вокруг началось, я вдруг осознал себя вполне русским татарином. Для простоты – русским. Потому что «русский» – это притяжательное прилагательное. Ну и, конечно, состояние души…

– И что, тебя настоящие русские считают русским?

Мирзоев пожал плечами:

– Всякое бывает. Но да – настоящие русские меня считают русским. Иногда это приходится доказывать… впрочем, всё это суета сует и всяческая суета. Извините…

Он достал завибрировавший телефон.

– Слушаю. Хорошо. Пройдёшь вдоль больших стендов, потом ещё шагов через двадцать будет коридорчик, зайдёшь туда и сразу направо. Да, жду. Ждём. Да, с хорошими людьми. Давай.

– Кто? – спросил Самратх.

– Котов. Значит, что-то сдвинулось с мёртвой точки…

– То есть если и его выгнали…

– Его не могли выгнать. Они там отдельно торг вели – и, получается, закончили. Скоро что-нибудь узнаем… Да, ребята, на всякий случай – не спрашивайте его про семью.

– Все умерли? – насторожился Шон.

– Все живы. Просто жена ушла в какую-то секту и забрала детей. Он пока ничего не может сделать.

– Тогда не так уж плохо, – сказал Шон. – У меня брат со всей семьёй… в третью волну, уже на спаде… Обидно. Хороший был брат. И ребятишки хорошие.

– «За Лю-волной идет Волна нового типа. Вам ее не остановить…» – пробормотал Мирзоев.

– Что?

– В детстве любимая книжка была. Про космос. Там тоже возникла проблема: катастрофа, всех спасти невозможно, только какую-то часть людей. И вот они пытались демократически этот вопрос обсудить, всё взвесить, проголосовать – как мы любим. А потом оказалось, что ничего этого не нужно – капитан единственного корабля своей властью до отказа набил его детьми…

– Да, если бы так можно было… – вздохнул Шон и уткнулся в бокал, держа его двумя руками.

Подошёл Котов. Лицо его было странным – как будто он пережил величайшее изумление в своей жизни и всё ещё не отошёл.

– Привет, ребята, – сказал он. – Давно не виделись, Самратх.

– Давно, Миша. Наверное, с Сицилии.

– С ней, с родимой… Так, что тут можно выпить? – последнюю фразу он произнёс внезапно осипшим голосом.

– Вот как раз сицилийские апельсины здесь великолепны, – сказал Мирзоев. – Лучше, чем тогда на Сицилии.

– Точно… Девушка, – почти прошептал он, – мне вот столько (он показал на стакан Самратха) апельсинового фреша. Но без льда. Ф-ф-ф… – он посмотрел на всех по очереди и больше ничего не сказал.

– Новости есть? – спросил Шон.

Котов показал пальцем на своё горло, потом кивнул. То есть: смочу связки и расскажу.

Пока жужжала соковыжималка, все молча на него смотрели. Потом смотрели, как он пил, стараясь не всосать весь стакан одним глотком.

– Ну? – спросил Мирзоев.

Котов покивал. Замер – то ли впитывая влагу, то ли собираясь с мыслями.

– Миша, – вдруг громко спросил Шон, – а вот скажи: Ильдар – русский?

Котов поперхнулся.

– А какой же ещё? – сказал он. – Русский, конечно. Ну, дома он, может, переодевается в татарина, не знаю…

– Точно, – сказал Мирзоев. – В татарский национальный костюм: растянутая футболка и старые джинсы.

Котов вдруг мелко и тихо засмеялся. Потом всё громче.

– Ты чего? – спросил Мирзоев.

– Вспомнил, – сказал Котов. – Но вам, ребята, этого не понять. Ты, русский, ещё молодой, не застал. А вас вообще не коснулось…

Он доцедил последние капли из стакана, облизнулся.

– Знаете, какая у меня была самая заветная мечта? В десятом классе? Никогда не догадаетесь. Джинсы «Монтана». Я их во сне видел, во сне щупал… эта неимоверной красоты диагональ, этот оттенок индиго, эти швы, эта пуговица с орлом…

– Купили? – спросил Мирзоев.

– Не-а. Дорого для нас было. Считай, месячная зарплата матери, а то и побольше… А сейчас мы купили штат Монтана!

– «Норникель»?

– Ага.

– Дорого?

– Коммерческая тайна. Но, в общем, по деньгам.

– Ну, правильно сделали. Северный союз хоть немножко укрепится. А то перспектива боёв на канадско-мексиканской границе как-то напрягала. Хотя, знаешь… зря ты в десятом классе не мечтал о джинсах «Тексас».

– Пусть Техас китайские нефтяники покупают. Не наш профиль… Уф-ф!.. как хорошо. Аж опьянел немного…

– Знаете, ребята, – начал Самратх, глядя куда-то мимо всех. – Эти эпидемии, кризисы, развалы, войны – они измотали нас всех. И мы все немного изменились. Я тут самый старый, мне есть с чем сравнивать. И видел я столько, сколько, наверное, вы все трое вместе. Но почему-то больше всех изменились именно русские. Я помню вас в девяностые. Это было, извините, суетливое мелкое отребье. Их всех презирали, особенно богатых. Особенно очень богатых. Ну а потом у вас настала новая эпоха: эра цифры, в которую по началу никто не верил и многие считали игрушкой ваших чиновников, якобы бессмысленное Сколково, нацпроекты какие-то. И теперь смотрю на итоги – это не только вас двоих касается, парни, это мой взгляд с ледяной вершины, – вы стали совсем другие. И я даже не могу понять, в чём дело. Спокойные, уверенные? – не те слова. Вы как будто здесь и в то же время немного не здесь. Будто прислушиваетесь к чему-то важному, а тем временем пьёте апельсиновый сок и ведёте беседу…

Завибрировали одновременно четыре телефона. И у сидящих за другими столиками тоже – все полезли в карманы, начали вставать, двигая стулья.

– Пора на работу, – сказал Мирзоев. – Я коротко, дружище. У нас одно время стали снимать много фильмов про войну. Несколько хороших, несколько совсем плохих, а в основном – так себе, на раз посмотреть. Но вот в одном из этих «на раз посмотреть» была хорошая фраза… Фильм был об обороне Москвы в сорок первом, когда немцы пёрли, им навстречу бросали всё новые и новые части, немцы их перемалывали и продолжали идти – всё медленнее, медленнее, остановились, упёрлись, а потом разом побежали. Фильм как раз про такой бой – в общем, проигранный, все погибли. И там командир говорит: «Спокойно жжём танки». И солдаты стали жечь танки. Так что да – последние годы мы это слышали где-то в головах: «Спокойно жжём танки». Вначале попаниковали, пожалели себя и начали методично делать дело. Все вместе: и власти, и простые люди. И вот в итоге мы здесь…

– Боюсь, что я ничего не понял, – сказал Самратх.

– Да мы сами ничего не поняли, – сказал Котов, обернувшись. – Мы же никогда ни черта в себе не понимаем. У нормальных людей как: отрицание-гнев-депрессия-торг-принятие. А у русских – анархия-паника-всё пропало-непобедимая армия. Это можно только запомнить.

Они вышли из бара, похлопали друг друга по плечам и пошли исполнять свои прямые обязанности. Наверняка сегодня будет ещё одна бессонная ночь…

Content

Андрей Лазарчук
Монтана