Аргус

Другая жизнь и берег дальний

Об Аргусе

Юмор — дар очень редкий и тем более ценный, что «сделаться» юмористом нельзя. Нет ничего более мучительного бессильных потуг на юмор: читаешь и чувствуешь, что автор рассчитывал на смех или хотя бы только на улыбку, а улыбаться нечему, смеяться не над чем, хочется зевнуть, поморщиться и книгу отложить.

Аргус — прирожденный юморист, едва ли не последний у нас оставшийся. Не сатирик, а именно юморист, зорко и пристально вглядывающийся в наше здешнее житье-бытье, все смешное или даже все досадное подмечающий, но к обличению не склонный. Обличение как бы вынесено за скобки его рассказов, набросков, стихов, и относится оно только к тем, кто во имя «бесчеловечного владычества выдумки», — выражение Бориса Пастернака, — создал в России удушающие бытовые условия. Над эмиграцией Аргус не издевается, нет, он разделяет ее надежды и невзгоды, ее бедствия и случайные, мимолетные радости, и пишет о ней, зная, что отклик возникнет сам собой: отклик и благодарность. Сатира вызывает злобу, нередко может быть и оправданную, однако исключающую сочувствие, не говоря уж о любви, — как большей частью у Щедрина. Ответом юмористу бывает именно благодарность, и вечный, великий русский пример этого — Гоголь.

Кстати, с удивлением вспоминаю, что Тэффи упорно отрицала наличие юмора у Гоголя и говорила, что ничего смешного в его книгах не находит. Правда, первые главы «Мертвых душ» навели на печальные размышления и Пушкина. Но Пушкин по-видимому задумался о России, о ее участи, о ее будущем, и например, к незабываемому вступительному разговору о колесе, которое до Москвы может быть и доедет, но до Казани, нет, не доедет, к этому шедевру комической бессмыслицы, внезапная грусть его отношения не имела. Уверен, что тут Пушкин рассмеялся или по крайней мере улыбнулся.

Все русские юмористы — ученики или потомки Гоголя, и Аргус в этом смысле исключения не представляет. Нам, его современникам, писания его дают умственный отдых, позволяют забыться, нас они развлекают, и лишь в редких случаях мы отдаем себе отчет, что за этими обманчиво-поверхностными, легкими, быстрыми зарисовками таится острая психологическая проницательность. Однако в будущем для человека, который поставил бы себе целью изучить и понять, как в течение десятилетий жили русские люди на чужой земле, фельетоны Аргуса окажутся свидетельством и документом незаменимым. Вероятно «будущий историк» над той или иной аргусовской страницей должен будет сказать себе, что кое-что у автора преувеличено: да, в самом деле, преувеличено, утрировано, и не все эмигранты были так наивны, доверчивы или кичливы, не столько было среди нас сантиментальности или бестолковщины, — о чем же тут спорить? Но юмор — это именно увеличительное стекло, наведенное на повседневное существование: оно ничего не искажает, а лишь дает возможность различить то, что иначе прошло бы незамеченным. Иногда, читая Аргуса, я признаться жалел, что он не жил в Париже и что, значит, особенности парижского эмигрантского существования, главным образом довоенного, остались ему неизвестны. Но в сущности разницы мало: Париж или Нью-Йорк остались только оболочкой, за которой видишь и улавливаешь почти то же самое.

Сколько меткости в иных словосочетаниях, сразу запоминающихся, даже если к эмиграции они не относятся! На смену былым нашим «кающимся дворянам» пришли на Западе, пишет Аргус, — «кающиеся капиталисты», и тут, в этой лаконической формуле дан материал для пространного социологического исследования. Или другое, в другом роде: в Советской России царил будто бы не только «культ личности», а и «культ двуличности», царил и удержался до сих пор. Я цитирую почти наудачу, мысленно соглашаясь с Буниным, который утверждал, что «блестящие строки» рассыпаны у Аргуса повсюду. Есть и отдельные рассказы, достойные войти в антологию русского юмора, — например, короткий, в полстранички рассказ «Ведьма».

Особняком в сборнике стоят стихи. Внимательный читатель заметит в них борьбу автора с самим собой: борьбу, т. е. затаенное, более настойчивое, чем на первый взгляд кажется, влечение к лиризму и наперекор ему, вошедшее в привычку, неодолимое стремление иронизировать. Примирить одно с другим трудно. Стихи о «Дне Благодарения», например, по теме своей, по приглушенному своему тону, могли бы стать стихами настоящими, — но как знать, не утратили ли бы они своеобразия, если бы изъять из них словечки подчеркнуто прозаические? Изменить себе, изменить своему творческому стилю Аргус не пожелал, и одинаково пристрастившись и к лиризму, и к иронии, он был и остался в нашей здешней литературе явлением оригинальнейшим.

Георгий Адамович.

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ И БЕРЕГ ДАЛЬНИЙ

ЭМИГРАЦИЯ

Куда идет русская эмиграция?

1.

Каждый уважающий себя русский публицист или писатель обязан написать либо серию статей, либо даже целую книгу о русской эмиграции под заглавием: «Пути русской эмиграции», или «Проблемы русской эмиграции», или «Куда идет русская эмиграция?»

Я написал серию статей. Гораздо легче и проще. С книгой слишком много возни.

Действительно, куда идет русская эмиграция?

Я решил по этому вопросу провести анкету.

Каждому эмигранту, с которым скрещивались мои пути, я задавал вопрос:

— Куда вы, батенька, идете?

Результаты этого опроса весьма показательны.

Пятнадцать процентов моих соотечественников сказали мне, что идут в кинематограф. Двадцать пять процентов заявили, что сейчас идут домой, а куда пойдут потом, не знают. Двадцать процентов сказали, что условились встретиться со своими женами и обещали вызвать меня по-телефону этак через два или три часа и сообщить мне, куда они пойдут. Двадцать два процента сказали, что никуда идти не собираются. Двадцать восемь процентов спросили меня, какое, собственно говоря, мне дело до того, куда они идут? Они посоветовали мне самому пойти в определенное место. Однако, я не назову места, куда мне посоветовали отправиться двадцать восемь процентов опрошенных мною эмигрантов. Оно не имеет никакого отношения к теме.

Итак —

куда же идет русская эмиграция?

Есть мнение, что она никуда не идет, а только топчется на одном месте.

Есть также мнение, что русская эмиграция вообще-то никогда никуда не шла, а бежала.

Мы бежали из России в Константинополь, Париж, Берлин, Шанхай, Мюнхен, Нью-Йорк, Буэнос Айрес, Рио де Жанейро, Найроби. Разве можно перечислить все места, куда мы бежали? Поэтому серию статей следовало бы озаглавить не «Куда идет русская эмиграция? а «Куда бежит русская эмиграция?» Откуда она бежит — всем известно.

Во многих отношениях русская эмиграция самая замечательная в мире. В любой стране, в которую мы приезжаем, мы сразу же пускаем глубокие корни. Русские корни, конечно. В стране, в которую мы приезжаем, мы становимся патриотами страны, из которой уехали. Так, бежавши в Турцию из России, мы все еще были русскими патриотами. Бежав во Францию из Турции, мы там стали турецкими патриотами. Бежав из Франции в Америку, мы тут превратились в ярых французских патриотов.

После второй мировой войны некоторые из наших эмигрантов, бежавших в Америку из Франции, вернулись во Францию и стали там горячими американскими патриотами. Когда они здесь жили, Америка им совсем не нравилась.

Новые подсоветские эмигранты, бежавшие из Советского Союза в Германию, были в Германии ярыми советскими патриотами, пока не эмигрировали в Америку. Попав в Америку, она стали германскими патриотами.

Американскими патриотами мы станем после того, как переедем отсюда в какую-нибудь другую страну, скажем, в Аргентину или Уганду.

Мы обладаем редкими лингвистическими способностями. Мы говорим на языках всех стран, кроме страны, в которой живем.

В Турцию мы бежали с юга России, главным образом с Украины и Крыма. Попав в Турцию, мы заговорили там на различных языках, кроме турецкого, с украинским или татарским акцентом. Из Турции мы бежали во Францию. Там мы заговорили на различных языках, кроме французского, с турецким акцентом. Здесь, в Америке, мы говорим на различных языках, кроме английского, с французским или немецким акцентом.

2.

Мы — первые в истории эмигранты, которым надо было оправдываться за свое бегство из родной страны.

До нас к эмигрантам относились с почетом и уважением. В России после Великой Французской революции принимали с большим радушием французских эмигрантов. В царскую эпоху Франция приветливо (поскольку французы могут приветливо относиться к инородцам) принимали русских эмигрантов.

Недовольные своим режимом сербы могли бежать в Болгарию. Недовольные болгары могли бежать в Сербию. Турки могли бежать в Персию, а персы могли бежать в Египет. Троцкий мог бежать в Америку, а Ленин — в Швейцарию.

После Октябрьской революции в России, все вдруг переменилось. Даже американцы, с колыбели окруженные всякого рода эмигрантами, предъявляли к нам, беглецам от коммунизма, строгие претензии.

Итальянцам американцы охотно прощали их бегство из Италии. Полякам прощали их бегство из Польши, немцам — их бегство из Германии, а ирландцам — их бегство из Ирландии. Но нас, русских эмигрантов, они упрекали:

— Почему вы бежали из России?

Сколько мы вынесли оскорблений и унижений за то, что бежали из России! Как будто мы совершили какое-то тяжкое преступление; как будто мы оскорбили Америку, избрав ее своим политическим убежищем.

Однако, с волками жить — по волчьи выть. Попав в Америку, мы решили в ней приспособиться. Вернее, мы решили приспособить американцев к себе. Гораздо легче, ведь, русифицировать десять американцев, чем американизировать одного русского эмигранта.

Многие из нас, несмотря на то, что они здесь уже живут десятки лет, не говорят по-английски. Но почти все наши американские друзья и знакомые говорят по-русски.

Наши дети наотрез отказываются говорить по-русски. Но зато дети наших американских друзей досаждают нам постоянными просьбами научить их русскому языку.

Мне кажется, что когда в России произойдет переворот и когда на смену коммунистическому режиму придет режим демократический, мы, российские эмигранты, останемся жить в Америке, а американцы устремятся в Россию.

Что же, мы им дадим нужные инструкции о том, как обосноваться в России, как завоевать симпатии населения, как устроиться, чем заняться.

— Главное, — скажем мы американцам, — не научайтесь языку. Как только вы начнете говорить по-русски, на вас перестанут обращать внимание. Точно так, как у вас здесь, в Америке.

Кто знает, может быть лет этак через пятьдесят какой-нибудь российский гражданин Иванов, сын американского эмигранта Джонсона, будет избран в Российский Сенат от Вологодского штата. А потом, может быть, он даже будет избран президентом С.Ш.Р. — Соединенных штатов России.

Президент Иванов пошлет кого-либо из своих помощников в Вашингтон с миссией доброй воли. Американский народ очарует эмиссара российского президента. По возвращении в Москву он восторженно скажет:

— Милейший народ — эти американцы! Совсем даже не подозревал! Как они гостеприимны, как приветливы! Очень похожи на нас! И как хорошо они относятся к иностранцам!

К сожалению, это все фантазия. Бред…

Займемся лучше действительностью.

Мы все беженцы. Все пребываем в добровольном или вынужденном изгнании.

Лезем из кожи вон, чтобы свести концы с концами. Русские концы с американскими концами.

3.

Одно из величайших достоинств российской эмиграции — это ее сплоченность, спаянность. Среди эмигрантов других национальностей происходят постоянные ссоры, распри, конфликты. Одни эмигранты строчат доносы на других, одни других хулят и высмеивают.

Мы этим не грешим.

Мы все с трогательным вниманием относимся друг к другу. Мы радуемся чужим успехам. Мы всегда с воодушевлением готовы разделить чужое счастье.

Когда наш брат эмигрант в чем-либо преуспевает, мы не восклицаем в сердцах, как это делают эмигранты других национальностей: «Вот сволочь, как ему, подлецу, повезло!»

Нет, мы оглашаем воздух радостными возгласами: «Как хорошо! Как мы рады! Как бесконечно рады!»

Если какой-нибудь эмигрант вдруг вывихнет себе ногу и начнет получать страховку, мы беспредельно радуемся его удаче. Мы от души желаем ему, чтобы он вывихнул и другую ногу и стал получать двойную страховку.

А если с братом-эмигрантом происходит какое-нибудь несчастье, мы не преисполняемся, как представители других эмиграций, ликования. Мы не говорим с улыбкой, сверкающей всеми цветами радуги: «Так ему и надо!»

Нет, мы покрываем свои чресла лохмотьями, посыпаем главы пеплом и причитаем: «Жаль, жаль! Такой достойный человек, и на него обрушилось такое неожиданное несчастье!»

Такой солидарности, как у нас, ни у кого нигде нет.

У нас все эмигрантские лебеди вместе с эмигрантскими раками и щуками, либо тянут в воду, либо пятятся назад. Чаще всего пятятся назад. Из чувства глубокой солидарности.

Мы всегда готовы помочь друг другу.

Если не делом, то словом. А если не словом, то сочувственным покрякиванием.

Может быть, если кому-либо из наших соотечественников в изгнании понадобится помощь, некоторые из нас за деньгами в карман не полезут. Но я могу ручаться, что все мы полезем в карман за словом.

Невозвращенец Курбский

Одним из наиболее известных русских эмигрантов был князь Андрей Курбский. Он бежал от режима Ивана Грозного в Польшу. Все российские эмигранты того времени бежали в Польшу. Для русских невозвращенцев Польша тогда играла такую же роль, какую для нынешних невозвращенцев играет Америка.

Приехав в Польшу, Курбский, подобно всем эмигрантам до него и после, принялся громить правительство страны, из которой бежал. К великому сожалению Курбского, заграницей тогда не выходили эмигрантские газеты, в которых он мог бы разоблачить козни, интриги и политику царя Ивана.

Курбский все же нашел выход: он отправил царю открытое письмо. Фактически письмо было закрытое, но как только Иван его получил и вскрыл, оно стало открытым. Доставил письмо царю Василий Шибанов, стремянный князя, вместе с ним бежавший из России.

Шибанов вызвался лично доставить письмо государю. Московский царь, как его преемники, сейчас сидящие в Кремле, не преминул обвинить Шибанова в шпионаже.

За этим письмом последовали другие. Между невозвращенцем Курбским и царем Иваном завязалась теплая вражеская переписка. История не говорит, кто привозил в Москву остальные письма Курбского, которые вошли в историю, как превосходные образцы отечественной эмигрантской литературы.

«Царю, прославляему древле от всех, — писал князь, которого я цитирую по Алексею Толстому, — но тонущу в сквернах обильных. Ответствуй, безумец, каких ради грех побил еси добрых и сильных».

Точно такие же претензии предъявляют русские эмигранты теперешним правителям России: «Каких ради грех побили еси добрых и сильных?»

Добрых и сильных, как видно, всегда бьют на Руси.

«Ответствуй, — вопрошал дальше Курбский, — не ими ль средь тяжкой войны без счета твердыни врагов сражены, не их ли ты мужеством славен? И кто им бысть верностью равен?»

«Безумец! Иль мнишись бессмертнее нас в несбытную ересь прельщенный? Внимай же! приидет возмездия час, Писанием нам предреченный. И аз, иже кровь в непрестанных боях за тя аки воду лиях и лиях, с тобой пред Судьею предстану».

Как это похоже на то, что мы пишем в эмиграции теперь!

Люди вам служили верой и правдой, а вы, подлецы, их ликвидируете. Они за вас кровь лиях и лиях, а вы на них плюях и плюях. Ими средь тяжкой войны для вас без счета твердыни врагов сражены, а где, товарищи, некоторые славные ваши военачальники?

Они погибли в ссылке, в застенках или у стенки.

Поляки оказали Курбскому очень радушный прием. Они его встретили с распростертыми объятиями. Так широко распростертыми, что в них могло бы поместиться все государство Московское.

Князь Курбский был уверен, что через короткое время после его бегства, весь русский народ, как один человек, восстанет против власти грозного царя.

Но русский народ не восстал.

Тогда князь, подобно всем эмигрантам, стал надеяться, что царь, по получении его разоблачений, добровольно отречется от своего престола.

Но царь не отрекся и продолжал спокойно сидеть на своем неспокойном троне.

Пожалев, что он за царя свою кровь лиях и лиях, князь Курбский решил стать ляхом и остался жить в Польше.

Там он был принят на службу в польскую разведку.

И стал экспертом по русскому вопросу.

Год последних надежд

Двадцатый год оказался последним годом наших беженских надежд и упований.

Но мы этого еще не знали.

Мы цеплялись за соломинки и отказывались сдаться. Несмотря на все несчастия и разочарования, обрушившиеся на нас в девятнадцатом году, мы оставались неисправимыми оптимистами.

Впрочем, это вполне понятно.

Если бы мы не были оптимистами, мы не стали бы эмигрантами.

Рождество девятнадцатого года и новый двадцатый год мы встречали в изгнании, на чужбине. Но в наших сердцах еще тлела надежда, что наше беженство окажется кратковременным. Наши чемоданы оставались нераспакованными. Места, куда нас загнала судьба, мы считали незначительными полустанками, на которых на несколько мгновений остановился наш поезд.

Наш эмигрантский поезд, шедший каким-то извилистым кружным путем из России в Россию.

Моим полустанком оказалась Рига.

В двадцатом году там формировалась армия генерала Юденича, который обязался освободить от большевиков Петроград. Добровольцев было много. Неожиданно на улицах Риги стали появляться люди в офицерских мундирах с погонами. Наши эмигрантские дамы умилялись, любуясь офицерской формой будущих освободителей российской столицы. Когда они покидали Россию, солдаты срывали погоны с их мужей и братьев.

В честь добровольцев мы устраивали молебны и банкеты. Я всегда предпочитал молебны банкетам. Молитвы всегда короче речей и куда ближе к делу. Слова молитвы всегда понятны. Слушая ее, отлично знаешь, о чем идет речь. Слова речей далеко не всегда понятны.

Кампания Юденича окончилась катастрофически. Но это случилось потом. Мы же даром предвидения не обладали и на мир взирали сквозь розовые очки. Все, как нам казалось, шло как нельзя лучше.

На севере России стояло у власти архангельское правительство Чайковского, которое поддерживали англичане.

Милые, славные англичане!

В Сибири против большевиков боролись силы адмирала Колчака. Их, как нам говорили, поддерживали американцы и японцы.

Милые, славные американцы и японцы!

На юге к широкому контрнаступлению готовилась Добровольческая армия генерала Деникина, который пользовался поддержкой англичан и французов.

Милые, славные англичане и французы!

Мы были уверены, что большевики потерпят позорные поражения на всех фронтах. Иначе и быть не могло.

Я сам делал подобного рода пророчества в насыщенных высоким эмигрантским патриотизмом стихах. Большинство моих стихотворений начиналось восклицанием «О, Русь!» Эмигрантские дамы, читая их, смахивали слезу.

Строить новую жизнь в чужих местах было очень трудно. Наше воспитание в России нисколько не подготовило нас к полной лишений нищенской жизни, которую нам пришлось влачить в чужих краях.

Но мы испытания выдержали.

Не успели мы порядком обосноваться в новых местах, как мы стали устраивать благотворительные вечера. Мы сами дико нуждались в помощи, но это нисколько не мешало нам устраивать литературно-художественные и музыкально-вокальные вечера в пользу каких-то инвалидов русско-японской войны и жертв красного террора.

Квартиры наши были, в большинстве случаев, чердачные и обычно нетопленные. Поэтому мы любили сходиться группами на чьей-либо квартире и там коллективно обедать или ужинать.

Хозяйкам это даже нравилось. Каждый из гостей приносил с собой что-нибудь съедобное. От избытка чувств и от холода мы быстро напивались, не успев приложиться к продовольствию. У хозяек, таким образом, оставался изрядный запасец на несколько дней. А от скопления людей в нетопленной квартире становилось теплее.

Мы проводили время в спорах о России.

А месяцы шли один за другим. И когда наступил конец двадцатого года, мы увидели, что это также был конец наших надежд.

На смену чаяниям пришло отчаяние.

И мы поняли, как велика трагедия эмигранта.

Всякого эмигранта.

Ему закрыты все пути назад. Он не может вернуться даже к разбитому корыту.

Интимные вечера

На эмигранстком языке «интимным» называется вечер, на котором присутствуют главным образом его участники и их родственники. Для того, чтобы обеспечить вечеру интимную атмосферу, его устроители снимают помещение на сорок-пятьдесят человек и приглашают тридцать-сорок исполнителей.

Поэт читает свои новейшие произведения, озаглавленные «Петербургский цикл» и написанные им летом предыдущего года, в бытность его в русском пансионе «Ростов-на-Дону». В Петербурге же поэт никогда в жизни не был.

Беллетрист читает длинные отрывки из своей трилогии о русской революции. Названа трилогия «Хождение по мукомольным районам». По утверждению беллетриста, Алексей Толстой украл у него тему для своего романа «Хождение по мукам».

Пианистка играет вещи Скрябина и Рахманинова. Лица, заслуживающие полного доверия, сказали мне, что между эмигрантскими пианистами существует секретный пакт, в силу которого каждый из них обязан исполнять на интимных вечерах только вещи Скрябина и Рахманинова — и при том одни и те же вещи.

Певица исполняет два цыганских романса, одну оперную арию, одну народную песню. Певец исполняет две народные песни, одну оперную арию и один цыганский романс. На бис певица исполняет «На последнюю пятерку», которую полагается петь мужчине, а певец — «И кто его знает…», которую полагается петь женщине.

Это придает вечеру особую интимность.

Собирается русская публика с опозданием приблизительно на час.

Так было, так будет.

Если вечер назначен на восемь часов, публика начнет собираться в девять. Если вечер назначен на половину девятого, публика начнет собираться в половине десятого. Чтобы начать какой-нибудь вечер ровно в восемь часов, его следовало бы назначить на половину седьмого или, в крайнем случае, на семь.

За полчаса до начала в зале сидят три человека: жена поэта, муж пианистки и пожилой господин, поссорившийся с женой и сбежавший из дома.

Устроители вечера обводят трех гостей недружелюбным взором и начинают между собой перешептываться: неужели больше никто не придет, и вечер получится чересчур уж интимным?

Время бежит.

Пианистка начинает перебирать астральные клавиши на ручке кресла. Поэт вступает в оживленную беседу с беллетристом, который презрительно кривит рот: ну, что, мол, этот верзила понимает в литературе. Певица делает вид, что вот-вот сорвется с места и умчится в неизвестную даль, но все же благоразумно сохраняет свое сидячее положение. Певец вынимает из кармана блокнот и начинает делать в нем какие-то исчисления: послезавтра — последний срок для его квартирной платы.

Неожиданно воцаряется бедлам. У двери появляется толпа. Все любители русской интимной литературы и музыки решили придти на вечер одновременно.

Начинается невообразимая толкотня. Каждый норовит захватить самое удобное место.

В общем, можно сказать, российские эмигранты отличаются хорошими манерами. Но на вечерах они преображаются. Они превращаются в рычащих церберов, охраняющих неприступность оккупированных ими стульев. Опасно трогать эмигранта на каком-либо вечере, когда он захватил себе место и водрузил над ним свой невидимый флаг.

Примерно через полчаса волнение утихает, в зале устанавливается порядок, какой-то эмигрантского вида человек вбегает на сцену, чтобы проверить, в исправности ли электрическое освещение, и председатель открывает вечер кратким вступительным словом.

Фактически, это не краткое слово, а длинные несколько десятков тысяч слов. У наших ораторов совершенно убийственная привычка. Они восклицают: «Об этом я говорить сейчас не буду» — и говорят. «На этом я не желаю останавливаться» — и останавливаются. «Об этом не стоит упоминать» — и упоминают. Да еще как упоминают!

После речи председателя начинается подлинно интимная часть вечера.

В то время, когда пианистка что-то играет из Скрябина или Рахманинова, дамы вступают друг с другом в оживленные разговоры. Удивительно то, что дамы, обуреваемые внезапным желанием поделиться мыслями, сидят одна от другой на почтительном расстоянии. Они пришли вместе, казалось бы, что им следовало бы найти места рядом. Но нет! Одна уселась в третьем ряду справа, а другая — в шестом ряду слева.

Анне Павловне непременно захотелось передать Александре Ивановне захватывающие сведения о своей внучке и процитировать во всеуслышание несколько гениальных ее афоризмов.

Нине Сергеевне нужен до зарезу хирург. Не знает ли Анастасия Филипповна хорошего недорогого хирурга? Анастасия Филипповна знает хорошего хирурга, но он очень дорог. «Они все теперь дерут шкуру!» — восклицает Анастасия Филипповна.

На сцене появляется поэт. Когда-то он был любимцем публики. Но теперь он читает свои стихи так громко, что мешает людям разговаривать.

Иван Петрович начинает кашлять. В частной жизни Иван Петрович никогда не кашляет. Его горло в порядке. Но стоит ему появиться на каком-либо собрании, как у него появляется страшнейший позыв к кашлю. Театральный кашель Ивана Петровича напоминает хрип леопарда, сраженного отравленной стрелой африканского охотника.

После седьмого стихотворения поэт теряет прежнюю энергию и начинает сдавать. Интимная обстановка для разговоров быстро восстанавливается.

Николай Ильич рассказывает своему соседу длинную историю о негритянском пекаре, у которого он покупает русский хлеб. Сосед Николая Ильича соглашается, что негры опасные люди.

Занятые разговорами посетители вечера так и не замечают, что поэт минут тридцать назад уже покинул сцену и что прозаик читает свое произведение «Хождение по мукомольным районам». Читает он очень хорошо: невнятно и неслышно. Его чтение действует как снотворное средство. Публика сладко позевывает.

Одна из прелестей нашего мироздания заключается в том, что ничто не вечно под луной. Беллетрист, наконец, кончает свое чтение, и его место на эстраде занимает певица. У нее очаровательные манеры восемнадцатилетней девушки, хотя пылом юности ее ланиты не рдеют.

В то время, как певица поет, певец за кулисами нервно шагает взад и вперед, что-то энергично доказывая самому себе.

В рецензии, которая через несколько дней появляется в русской эмигрантской газете, вечер описан в теплых и задушевных словах.

Кончается рецензия неизменной, ставшей у нас классической, фразой: «Вечер прошел в приятной интимной обстановке».

За кулисами эмигрантского театра

Кулисы русского эмигрантского театра. Актерская уборная. Вера Сарабернарская заканчивает грим. Когда-то она была ослепительной красоты, но сейчас на нее можно смотреть и невооруженным глазом. Сарабернарская эмигрировала в Америку из Франции и говорит с легким французским акцентом, чуть картавя. Французский акцент нисколько не мешает ей играть роли бесприданницы и других героинь Островского. Мы к этому привыкли.

В уборную врывается Нина Рощина-Спотыкович, бывшая примадонна Югославской королевской оперы. Рощина-Спотыкович была примадонной югославской оперы, когда она обладала голосом, а Югославия — королем. Теперь она выступает в ролях кокетливых тещ и беспризорных мальчишек.

Обе женщины тепло обнимаются.

— Душечка!

— Милая!

Сарабернарская возвращается к своему месту у зеркала, продолжает гримироваться. Рощина-Спотыкович усаживается рядом и начинает мазать себе лицо какой-то лоснящейся белесой массой.

— Ты опоздала, — говорит Сарабернарская Рощиной-Спотыкович. — Я уже беспокоиться стала. Думала, а вдруг какое-нибудь несчастье приключилось! Ничего не случилось?

— Нет, — отвечает Рощина-Спотыкович. — Ничего не случилось. Просто не могла выбраться вовремя.

— Слава Богу! — восклицает Сарабернарская трагически надломленным голосом, полным глубочайшего разочарования. — Кто-нибудь от газеты пришел?

— Не заметила. Я, ведь, быстренько сюда прошмыгнула.

— Было бы хорошо, — мечтательно говорит Сарабернарская, — если бы газеты перестали печатать рецензии о спектаклях. А еще лучше было бы, если бы газеты печатали рецензии о спектаклях до их постановок, а не после. Какую пользу приносит рецензия, напечатанная после того, как спектакль уже состоялся? Те, кто был в театре, сами знают, как спектакль прошел. А вторично мы пьесу все равно не поставим.

В уборную входит помощник режиссера, он же суфлер, Незабудкин-Данченко. В раннем детстве он заболел острым дифтеритом, и с тех пор говорит с некоторым трудом. Поэтому-то он и стал суфлером русского театра.

— Готовьтесь. Дают занавес.

— А народу много?

— Первые три ряда, — с увлечением хрипит Незабудкин-Данченко, — переполнены до отказа. Яблоку упасть негде. Спектакль обещает быть очень успешным. Больше четырехсот долларов не потеряем.

— А от газеты кто-нибудь есть?

— Только что пришел.

Сарабернарская и Рощина-Спотыкович громко вздыхают.

— Сволочь!

— Подлец. А кто пришел?

Незабудкин-Данченко отлучается на несколько секунд, затем возвращается.

— Уже четвертый ряд с аншлагом. Скоро дадим занавес. Вы готовы, Вера Максимовна? Нина Сергеевна?

Рощина-Спотыкович всматривается в зеркало и надрывно охает:

— Боже, как я толстею. Неправда ли, я толстею? Верочка, что думаешь?

— Это тебе только кажется, — отвечает Сарабернарская. — Ты ведь худа, как щепка.

— Как очень толстая щепка, — замечает про себя Незабудкин-Данченко.

Вдруг раздается душераздирающий вопль:

— Незабудкин! Данченко! Где вы, черт бы вас побрал!

Незабудкин-Данченко не двигается с места.

— Скажите, Незабудкин, — обращается к нему Сарабернарская, — почему бы вам не написать пьесу?

— Пробовал написать, но ходу не дают мне. Я, ведь, по-английски пишу, — отвечает суфлер. — По-русски всякий писать может. Так я, вот, пишу по-английски. Очень хорошие пьесы. Интересные. На злобу дня. В стиле Островского. Но американцам не нравятся. Да разве американцы что-нибудь понимают?

Незабудкин-Данченко выбегает из уборной, а вслед за ним — Рощина-Спотыкович. Через короткое время Рощина-Спотыкович возвращается в уборную, исполненная ликования.

— Какая сцена! Как я ее провела! Одна, собственными силами! Без посторонней помощи! Никому не дала слова сказать!

— Кстати, — говорит Сарабернарская, — я забыла прочитать сегодня в газете наше объявление. Какую пьесу мы сегодня играем?

— «Женитьбу» Гоголя.

— А не «Свадьбу Кречинского»?

— А, ведь, действительно, «Свадьбу Кречинского». То-то я все время удивлялась, почему нет Яичницы. Ну, ничего, сыграем всмятку.

Наш собственный юбилей

Мы, российские эмигранты, вправе праздновать собственный юбилей.

Нам есть чем гордиться, чем похвастать.

Наши достижения очень велики.

Мы, российские эмигранты, обогатили мировую культуру в гораздо большей мере, чем это сделал Советский Союз.

Мы внесли огромный вклад в науку, технику, искусство и литературу свободного мира. Российская эмиграция во всех этих областях опередила Советский Союз.

На мой взгляд, свободному миру надлежало бы отметить юбилей российской эмиграции, а не юбилей советской системы.

От советского режима у свободного человечества были за все годы существования коммунистического строя одни только неприятности. От российской эмиграции свободному миру была только польза.

Невозможно описать все замечательные достижения российских эмигрантов, отдавших свои знания, свой талант, свой опыт странам, их приютившим. Я могу ненароком пропустить несколько имен выдающихся российских эмигрантов, и это только умалит значение того, что я имею сказать.

Но имена мне не нужны. Они общеизвестны. И факты говорят за себя.

Неопровержимый факт: большинство художественных фильмов, произведенных в свободном мире эмигрантскими кинорежиссерами, несравненно лучше и интереснее огромного большинства картин, выпущенных советской кинематографией за последние пятьдесят лет.

Лишь очень немногие литературные произведения советских писателей, опубликованные там со дня октябрьской революции, могут сравниться с произведениями подвизающихся за пределами Советского Союза эмигрантских писателей.

Я, конечно, говорю о произведениях советских писателей, вышедших в Советском Союзе, а не о произведениях, там написанных, но не опубликованных. Произведения советских писателей, опубликованные за границей, я отношу к категории эмигрантской литературы. Хочу подчеркнуть, что я имею в виду писателей, пишущих не только на русском языке, но и на языках тех стран, в которых они поселились после своего бегства от большевиков пятьдесят лет назад.

Уровень эмигрантской живописи гораздо выше уровня советской живописи. Под большевистским режимом советская живопись совершенно зачахла. Очень плохо пишут художники в стране «победившего социализма» (или, может быть, «побеждающего коммунизма» — я, ведь, так запутался в этом диалектическом вопросе, что никакого понятия не имею о том, какая система только побеждает, и какая система уже победила — социалистическая или коммунистическая). Куда советским художникам до эмигрантских!

В связи с этим должен отметить совершенно исключительные достижения эмигрантских художников в области театральной, оперной и балетной декорации. Советские художники не создали ничего подобного тому, что создали эмигрантские художники в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Риме, Милане, Амстердаме, Мадриде, Брюсселе и многочисленных столицах Латинской Америки.

А балет? разве можно говорить о западном балете, ничего не сказав об огромной роли, которую сыграли российские эмигранты в его создании и его развитии! В некоторых странах, в том числе и США, балета, вообще, не было бы, если бы туда не бежали от красных российские балерины, танцовщики, балетмейстеры, декораторы.

Российская эмиграция отличилась и в области музыки. Похоже на то, что и тут мы догнали и перегнали Советский Союз. Даже гастролирующие в капиталистических странах советские исполнители вынуждены включать в свой репертуар произведения эмигрантских композиторов.

Нельзя не отметить полное отсутствие в Советском Союзе серьезных мыслителей. Философия там в загоне. Мыслить там разрешается только по-марксистски, и в результате советская система не произвела на свет ни одного мало-мальски значительного философа. А наша эмиграция выдвинула многих крупных мыслителей, которых изучает цивилизованное человечество.

О науке и технике говорить нечего.

В Советском Союзе теперь не пользовались бы вертолетами, если бы талантливый русский летчик не бежал в свое время от большевиков в Америку. И в Советском Союзе не было бы телевизоров, если бы большевистский переворот не заставил блестящего молодого ученого искать приюта на далекой чужбине.

Советский Союз заимствует у эмигрантских ученых все, что ему может пригодиться и послужить на пользу. И тщательно скрывает это от своего народа: избави Бог, чтобы советские люди узнали, как славное правительство обкрадывает эмигрантских «предателей».

Трудно жить без родины. Но еще труднее жить на родине в рабстве.

На нашем примере мир увидел позорный провал так называемого «социалистического реализма». Крупные таланты в Советской России не вывелись. Но они не могут там творить. Им, как и нам, нужна свобода. Но у них-то ее нет.

Я уверен, что в глубине души задавленные цензурой советские писатели завидуют своим свободным эмигрантским собратьям по перу. Советские композиторы, художники и режиссеры завидуют эмигрантским. Советские ученые тоже завидуют эмигрантским.

Нам, российским эмигрантам, следовало бы устроить постоянную юбилейную выставку и напомнить миру, что мы для него сделали и чем он нам обязан.

Где стулья?

Почему это так, я не знаю. Но это так.

Устроители наших вечеров и докладов снимают залы без стульев. Стулья они заказывают в отдельном месте.

Раз был случай, когда устроители какого-то доклада заказали стулья, но забыли снять зал. Я уже не помню точно, на какую тему был доклад. Что-то вроде «Пушкин и Маяковский» или «Пушкин и Мережковский». Во всяком случае, когда выяснилось, что стулья имеются, а зала нет, произошел немалый конфуз. К счастью, дело было летом. Мы отнесли стулья в парк, где и выслушали доклад о Пушкине и Маяковском или о Пушкине и Мережковском.

Обычно зал снимается вовремя или почти вовремя. Но стулья почему-то вовремя не прибывают. А если и прибывают, то попадают в какое-то невидимое место, о существовании которого никто не подозревает.

Пришел человек на доклад или спектакль, купил билет, вошел в зал и остановился, как вкопанный. На билете ясно и точно указаны ряд и номер места. Но это, как теперь принято выражаться, явный отрыв от действительности. На самом деле, нет ни рядов, ни мест, ибо нет стульев. Даже самому опытному устроителю эмигрантских вечеров, собаку съевшему на сохранении в чужой стране священного пламени родной культуры, нельзя пронумеровать места без стульев.

Стоят беспризорные люди, оглядываются по сторонам, ищут глазами распорядителей. Прогуливаются по залу взад и вперед, вокруг да около. Заглядывают в разные углы.

Кому-то удается где-то обнаружить табуретку. Он ее бережно приносит в зал, ставит в центре и усаживается на нее.

Увидев сидящего на табуретке посетителя, распорядители начинают волноваться. Действительно, где же стулья? Почему их нет?

Распорядители смотрят на часы. Пожимают плечами.

— Иван Васильич! Вы заказали стулья?

— Конечно! Заказал! Что за вопрос!

— Где же они?

После некоторого глубокого размышления Иван Васильевич констатирует факт:

— По-видимому, не привезли еще.

Проходит десять минут.

Распорядители опять смотрят на часы и пожимают плечами. Где стулья?

— Иван Васильич, вы уверены, что заказали стулья на сегодня вечером.

Иван Васильевич обижается. Он обводит своих коллег презрительным взором и уходит.

Один из посетителей, тоскливо слоняющийся по коридору, вдруг наталкивается на стулья. Он стремглав бежит в зал, чтобы сообщить распорядителям радостную новость.

Но распорядителей и след простыл.

Они разбрелись по разным углам в поисках стульев.

Посетитель, чувствующий себя настоящим капитаном Куком, выходит из зала и возвращается с двумя стульями — одним для жены, а другим для себя. Он ставит оба стула перед табуреткой. Господин, сидящий на табуретке, сердито поднимается, берет табуретку и ставит ее перед обоими стульями. Так два стула и табуретка, в порядке вражеского несосуществования, начинают друг друга перегонять, пока не заходят в тупик.

На одном вечере, на котором должен был выступить и я, ко мне подошла некая дама и негодующе сказала:

— Я пришла специально вас послушать. Я уже здесь около часа, а сесть негде.

Я почувствовал себя неловко и пошел искать для дамы стул. После долгих поисков я нашел в подвальном помещении стул, хромавший на одну ногу. С тех пор, каждый раз, когда меня приглашают выступить на каком-либо вечере, я приношу с собой два-три стула для моих многочисленных поклонниц или поклонников, пришедших специально меня послушать.

Со временем распорядители тоже обнаруживают местонахождение стульев и начинают их расставлять в зале.

Стулья, берущиеся на прокат, всегда складные. Открываются они со страшным скрипом, режущим слух людям с чувствительными нервами.

Как только стулья появляются в зале, публика стремглав на них набрасывается.

На сцене появляется певица (если концерт) или докладчик (если доклад), но вначале, из-за скрипа стульев и шарканья ног, их не слышно.

Когда все, наконец, расселись по местам, обнаруживается, что двум десяткам посетителей приходится стоять: не хватило стульев.

Распорядители опять начинают метаться в поисках стульев.

Певица (если концерт) продолжает петь. Докладчик (если доклад) продолжает говорить.

Вдруг раздается оглушительный грохот.

Кто-то из посетителей на мгновение поднялся, и его стул этим ехидно воспользовался, чтобы самостоятельно вернуться в свое первобытное складное состояние.

Когда мне говорят, что такой-то вечер имел шумный успех, я точно могу себе представить, что на нем произошло.

Праздник

Да, да! Он тридцать лет живет средь нас,

И нет его на свете благородней.

Сегодня юбиляр — герой на час,

И всем он очень нравится сегодня.

Еще вчера он был совсем дурак,

Вор, только лишь не пойманный с поличным.

По мнению друзей, большой пошляк,

Общение с которым неприлично.

Отчаяннейший лгун. Хвастун при том.

Таким он был и при режиме старом.

Вдов обирает. У одной взял дом.

Хапун, который тянется к долларам.

Но тридцать лет! Поймите, это стаж!

Какая жертвенность и верность идеалу!

И лазят люди на шестой этаж

В какую-то таинственную залу

У чёрта на куличках. Тусклый свет.

Вход неуютен и довольно смраден.

(Со скидкой юбилейный комитет

Снял этот зал у казначея дяди).

Парадный стол из четырех складных,

Почти что белой скатертью покрытый.

За ним — сам юбиляр, два-три родных,

Все члены комитета, вся элита

И никому неведомый субъект,

Американец, кем-то приглашенный,

Чтобы придать особенный эффект

Банкета доморощенному фону.

Оратор первый произносит речь.

Он обещает коротко и просто

Сказать, что полагается, — сиречь,

Минут возьмет на это девяносто.

Он говорит о том, что юбиляр

Внес в быт наш эмигрантский вклад огромный.

Он настоящий гений. Божий дар.

Отзывчивый, приветливый и скромный.

Ораторов по счету двадцать пять,

И речи все в одном и том же духе:

Такого человека не сыскать,

Добряк, который не обидит мухи.

Он вдовам помогает с детских лет,

Им помогал и при режиме царском.

Знаток литературы. Сам поэт

И, в общем, помесь Минина с Пожарским.

Приятно действуют подобные слова

Под стук ножей и вилок на желудки.

Кружится юбиляра голова.

Он так сидеть и слушать мог бы сутки.

Все съедено. Окончился банкет.

— Давно банкета не было такого!

А юбиляр вернуться должен в свет,

Где все его возненавидят снова.

Собрание

Пятнадцать человек сидят и ждут.

У них весьма скучающие лица.

Ждут кворума. Собранье в пять минут

Девятого должно было открыться.

Пятнадцать терпеливо ждут. Сидят.

А кворума все нету, провались он!

Просматривает секретарь доклад,

Который был им только что написан.

В повестке сказано: маленько обождать,

А если все же кворума не будет.

Законный митинг созовут опять

Без кворума собравшиеся люди.

Пришел какой-то странный господин,

Взъерошенный, взлохмаченный, с портфелем.

Он четверть часа просидел один,

Потом сбежал. Едва догнать успели.

В углу суровый дядя хмурит лоб,

Как гончая готовится к охоте.

Он в оппозиции. И появился, чтоб

Голосовать по всем вопросам против.

Насыщен председателя доклад

Приятною игрой воображенья:

«Я отмечаю с гордостью… я рад…

Великолепны наши достиженья…»

«Конечно, если вникнуть глубже, но…

Хоть впрочем, если, стало быть, и кстати…

Итак… единогласно решено…

Подписано… правленью исполати…»

«На поприще культурном, я б сказал,

Мы превзошли… (Тут несколько хрипит он).

Хоть, к сожаленью, наш последний бал

Окончился изрядным дефицитом».

«Вопросы есть?» Действительно, вопрос!

На свете эмигранта нет такого,

Который бы собранье перенес,

Хотя разок один не взявши слова.

Порой вопрос длиннее, чем доклад,

И в нем нет вопросительного знака.

Два члена общества на третьего кричат.

Возможно, что начнется скоро драка.

Какой-то господин орет: «Долой!

Сыграйте лучше что-нибудь на скрипке!»

Как видно, он на митинг шел другой,

На этот же попал он по ошибке.

Конец. Голосованье. Секретарь

Провозглашает с явным удивленьем:

Все остается так, как было встарь

Со старым, всем приевшимся правленьем.

Литературный вечер

Литературный вечер. Вечер в честь

Известного поэта Лихорадка.

Пришло народу столько, что не счесть

А если счесть, то полтора десятка.

Устроил этот вечер комитет

По случаю важнейшего событья:

Совсем недавно вышел сборник в свет

Стихотворений «Музы и наитья».

Вернее, книга вышла год назад,

Тогда устроить вечер и хотели,

Но наши эмигранты не спешат.

Куда им торопиться, в самом деле!

Благие суждены порывы нам.

За всеми не угонишься. При этом

Ты только оглянись по сторонам:

У нас отбоя нету от поэтов.

Все сочиняют, чёрт бы их побрал,

Ничем другим не занимаясь, кроме.

И каждый через краткий интервал

Упорно выпускает новый томик.

Но Лихорадок, все же, знаменит.

Когда-то он стихи печатал в «Ниве»,

Теперь он беден, немощен, мастит.

На свете нет поэта терпеливей.

За кассой в ожидании чудес

Сидит многострадальная Ксантиппа,

А рядом, в переплетах или без,

Его всех опусов внушительная кипа.

Оратор главный посвятил доклад

Развитию таланта Лихорадка.

Он повествует обо всем подряд

От письменной словесности зачатка.

Закончив свой пленительный рассказ,

Он начинает всхлипывать украдкой,

Внезапно вспомнив, что он только раз

Упомянул в докладе Лихорадка.

За ним другой докладчик, педагог.

Он говорит сжимая плотно губы.

К поэтам он взыскателен и строг

И, вообще, поэзии не любит.

У Лихорадка, говорит он, есть

Какое-то наличие таланта,

Но лично он советует прочесть

Жюль Верна «Дети капитана Гранта».

Ксантиппа незаметно подает

Супругу знаменитому пилюлю,

Суровым взглядом смотрит на народ,

Подсчитывая все пустые стулья.

Но вот конец. Разъезда час настал.

Культурно время провели, как будто.

И Лихорадок покидает зал,

Продав одну из книг своих кому-то.

Эмигрантский пансион

«Айвенго» — чисто русский пансион.

Вы там найдете превосходный отдых.

Природой окружен со всех сторон, —

Что может быть приятнее природы?

В горах. (Почти в горах — семь миль от гор).

Близ моря. (Три часа езды от взморья).

Владельцы год назад вступили в спор

И до сих пор между собою спорят.

Тенистый сад. (Из трех деревьев). Дом

Со всеми неудобствами и ванной.

На полках книги: Чехов — третий том,

Толстой и детективные романы.

Сейчас в «Айвенго» десять человек:

Три пары, одинокие две феи,

Какой-то дальний родственник и грек,

Когда-то знавший русского в Пирее.

С утра у ванной суматоха, гам.

Слетаются взлохмаченные птицы.

Взывают дамы: «Что застряли там?»

Кричат мужчины, что им негде бриться.

Час завтрака. С тревогою в глазах

(Как будто голодали всю неделю)

Примчались гости, сели впопыхах,

В мгновенье ока все буквально съели.

Поели. Разбрелись по сторонам.

Две феи, как агенты чрезвычайки,

Остались на веранде, ибо там

Слышнее, как ругаются хозяйки.

Все дамы в брюках: летний колорит

Подчеркнут ярче при таком наряде.

У женщин в них один и тот же вид —

Один и тот же спереди и сзади.

Мужчины носят трусики. А грек,

В какой-то фантастической фуфайке,

Которой не видал никто вовек,

Усердно загорает на лужайке.

Час лэнча. Все в столовую бегут,

Как будто голодали всю неделю,

Как будто бы набавить лишний пуд

Является единственной их целью.

Вид у гостей — «Я своего не дам!»

И тянутся нетерпеливо длани

К селедочке, к котлетам и к блинам,

К чему-то непонятному в сметане.

Один из двух хозяев морщит лоб,

Подсчитывая новые убытки.

Лэнч кончен. Гости остаются, чтоб

Придти в себя и написать открытки.

Все смотрят на часы. Примерно пять

Часов до сессии обеденной осталось.

К себе уходят гости подремать,

Не в силах одолеть свою усталость.

Вот, наконец, настал обеда час.

Народ уже толпится у столовой.

И жалуется: — Чай не чай, а квас…

Хозяевам ж нельзя сказать ни слова…

Дурное мясо… Фруктов вовсе нет…

В любой плохой харчевке кормят лучше

Скажите, чем приправлен винегрет?

С моей кузиной здесь такой был случай…

Обед. Потом в гостиную. И там

Скучают с напряжением жестоким.

А чтобы вечер провести без дам,

Мужчины начинают дуться в покер.

Доклад

Доклад читает В. М. Утконос,

Известный пушкинист-вегетерьянец,

На тему: «Кормит ли теперь колхоз

Союз Советский в укрупненном плане».

Он знает превосходно свой предмет

И выбрал из источников знакомых

Все, что в них есть, и то, чего в них нет,

О молоке, легпроме и тяжпроме,

Внешторге, освоенье целины,

О всей экономической программе,

В которую поправки введены

Партийными руками и ногами.

Рассказывает В. М. Утконос,

Что говорилось на последнем съезде,

Кто где сидел, кто на кого донес,

И кто вошел в новейшее созвездье.

Десяток лиц явился на доклад.

Один застрял нечаянно в передней.

Две дамы средних лет (на первый взгляд)

И господин гораздо выше средних,

По-видимому, старый эмигрант,

Когда-то бывший шишкой или вице.

Усатый парень, вылитый Рембрандт

С совсем не первой свежести девицей.

Какой-то дядя. Жалуется вслух

На то, что в зале стало слишком жарко.

Его нельзя унять. Он очень глух

И, вообще, пришел по контрамарке.

Докладчик перешел на Казахстан

(Излюбленная тема Утконоса):

Сорвут казахцы урожайный план?

Посеют вместо кукурузы просо?

Доклад окончен. Лектор умилен

Самим собой и всем своим докладом.

Он обсудил вопрос со всех сторон,

Все разъяснил, что следует, как надо.

— Позвольте вас спросить, — сказал глухой,

Пришедший по бесплатному билету,

Из ваших слов выходит, что порой

В колхозах можно бить баклуши летом?

— Об этом обстоятельный отчет

Я дал в своем докладе прошлогоднем, —

Сказал докладчик. — Знал я наперед

Тогда, что там произойдет сегодня.

Газетный репортер проснулся вдруг.

(Не спится рецензентам только в спальной).

Издавши носом странный хриплый звук,

Он записал: «Большой успех моральный».

ТАМ

Открытое письмо Никите Хрущеву

Дорогой Никита Сергеевич!

Мне очень жаль, что в силу независящих от Вас обстоятельств вы не сможете приехать к нам в Нью-Йорк на новую сессию Ассамблеи ООН.

Я так надеялся, что Вам удастся вырваться из Москвы, оторваться от Ваших неотложных дел, приехать к нам недельки на две-три и постучать башмаком по столу на одном из заседаний Ассамблеи.

Я хорошо понимаю, как отвратительно Вы себя чувствуете. Я представляю себе, что Ваши переживания сейчас ничем не отличаются от того, что испытывал Георгий Маленков, когда ему, по Вашему настоянию, пришлось сложить с себя обязанности председателя Совета министров «по неопытности и неподготовленности к управлению государством».

Но, Никита Сергеевич, нет худа без добра, как гласит пословица, сочиненная задолго до культа личности. Ваша вынужденная отставка действительно неприятна, но Вас должно успокоить сознание, что заодно с Вами во все лопатки полетел и Ваш драгоценный зять Аджубей. Он ведь больше не редактор «Известий», и это несомненно смягчит удрученное состояние, в котором Вы сейчас находитесь.

Уверяю Вас, что если бы меня сняли с должности председателя Совета министров СССР и первого секретаря ЦК КПСС, я тоже немало огорчился бы.

Я стараюсь войти в Ваше положение и нарисовать сносную картину Вашего будущего. Должен признаться, что получается у меня ерунда.

Сомневаюсь, чтобы Косыгин и Брежнев назначили Вас заведующим совнархозом в каком-либо месте, куда Макар перестал гонять телят после того, как Вы изобрели для них специальный корм.

Сомневаюсь также, чтобы они Вас назначили начальником какой-либо сибирской гидроэлектрической станции, хотя лишь две недели назад Братск Вас приветствовал как величайшего электрификатора Советского Союза.

Для Вас, Никита Сергеевич, все Братски сейчас кончились. Да и не только Братски. Все Двоюроднобратски тоже кончились. Вы растеряете всех родственников. Ваши дети разбредутся в разные стороны, подальше от Вас. Впрочем, мне не надо Вам рассказывать, что с ними произойдет. В Советском Союзе, как Вы сами как-то заявили, дети не отвечают за грехи отцов. Но Вы забыли прибавить, что они не отвечают за грехи отцов, когда их не спрашивают. А когда спрашивают, — отвечают. А Ваших детей непременно спросят, и им придется отвечать. Ничего не поделаешь. Жаловаться нельзя: советская система «самая справедливая в мире».

Я понимаю, как Вам не дает покоя сознание, что Анастас Микоян, подлец, каких на свете мало, все еще наслаждается уважением и даже свободой. Могу заверить Вас, что долго масленица этого кота не продлится. Наступит переоценка ценностей, и Микояну, как и Вам сейчас, будет грош цена.

Я бы Вам посоветовал купить на память номера всех газет от вторника 13 октября. Это последний день, когда Ваше имя еще было упомянуто в советской печати. После 13-го Ваше имя исчезло со страниц советских газет.

Но во вторник Ваш престиж был еще высок. Вы еще как будто были любимым вождем. Экипаж космического корабля «Восход» сказал Вам (я цитирую из официального сообщения): «Большое спасибо, Никита Сергеевич, за все, что Вы для нас сделали. Вы ждете нас на Земле, и мы с Вами встретимся. Мы доложим Вам о выполнении порученного нам задания».

К сожалению, космонавты к Вам не придут и Вам ничего не доложат. Им вряд ли будет известен Ваш новый адрес. Доклад же они сделают Косыгину и Брежневу.

Кстати, не можете ли Вы мне сказать, как долго Косыгин пробудет в должности председателя Совета Министров, пока его не угробит первый секретарь Брежнев? Я уже не помню, сколько времени понадобилось Вам, чтобы отделаться от Булганина и объявить его членом антипартийной группы. Брежнев хороший ученик и несомненно сумел кое-чему у Вас поучиться.

Меня интересует вопрос, где Вы собираетесь поселиться, если Вас не сошлют в Ставрополь или другое гиблое место? По Вашим собственным словам, в случае ухода на покой Вы сможете получать пенсию в размере трехсот рублей в месяц. Это не ахти как много для человека, привыкшего жить на широкую государственную ногу. Несмотря на то, что под Вашим мудрым руководством жилищное строительство в СССР буйно расцвело, я сомневаюсь, чтобы Вам удалось найти свободную квартиру из двух комнат с уборной у соседей для себя и Нины Петровны. Возможно, что Вам удастся найти квартиру в одной из новостроек. Однако, если верить «Известиям», которые Вы вряд ли читаете, жить в них опасно: через две недели после того, как Вы туда въедете, потолки начнут обваливаться.

Если хотите приехать в Америку, напишите кому-либо из Ваших поклонников, которых еще несколько дней тому назад здесь было довольно много.

Я уверен, что по крайней мере один из них пришлет Вам «аффидейвит» для иммиграционной визы.

Привет Нине Петровне.

Не Ваш.

Аргус.

Нью-Йорк,

17-го октября 1964 г.

Сказки

Сказка про красного бычка

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был красный бычок. Был он пролетарского происхождения и очень этим гордился.

Поэты в его честь писали поэмы и оды. Писатели посвящали ему длинные романы. Врали сочиняли о нем документальные повести. Максим Горький на нем нажил много миллионов рублей.

Но красный бычок все же был недоволен своей судьбой. Он очень завидовал белому бычку. Белый бычок утопал в роскоши. Он ничего не делал, а деньги так и текли к нему в карманы. И был он знаменит на весь мир. Все сказки сказывались про белого бычка. Красному бычку это казалось несправедливым. Он пошел жаловаться Ильичу.

Ильич был человек серьезный, с лысиной, большой знаток красных бычков. Он даже создал партию, которой дал название КПб — Красная Партия бычков. Ильич весьма сочувственно отнесся к жалобе красного бычка.

— Вот, — сказал он, — пойду и устрою революцию. Тогда красный бычок станет героем. Белый бычок будет ликвидирован, его место займет красный бычок, и все сказки станут сказываться про красного бычка.

Сказано — сделано. Ильич устроил революцию, расправился со всеми белыми бычками и сказал красному бычку:

— Ну-ка, брат, гуляй во всю!

Красный бычок обрадовался, но радость его была недолгая. Через короткое время все пошло по-старому. Белый бычок был сдан в расход, а сказки все же продолжали сказывать про белого бычка. Даже Максим Горький, старый и верный друг красных бычков, не захотел отрешиться от своих буржуазных предрассудков и упорно гнул линию про белого бычка.

Очень обидно!

После того, как Ильич приказал долго жить, его место занял партийный престидижитатор Культ Виссарионович. Культ был человек весьма находчивый. Выслушав жалобы красного бычка, Культ Виссарионович приказал всем гражданам страны, а в частности писателям и поэтам, под угрозой смертной казни, никогда ничего не упоминать про белого бычка.

Отныне, гласил приказ Культа Виссарионовича, все сказки в нашей великой стране должны сказываться про красного бычка.

Некоторые недруги Культа Виссарионовича стали утверждать, что в сущности ничто не изменилось и что сказки про красного бычка ничем не отличались от старорежимных сказок про белого бычка.

Тогда великий и мудрый Культ Виссарионович издал новый приказ: переименовать сказки про красного бычка в «социалистический реализм».

С тех пор все пошло, как по маслу. Вернее, пошло бы, как по маслу, если бы было масло.

Сказка о неизвестном солдате

В годовщину великой победы над супостатами государь некоторого государства решил устроить в своей столице у стен Кремля похороны неизвестного солдата. Во всех странах, сказал государь, хоронят неизвестных солдат и воздвигают им памятники. Почему же нам этого не сделать? Получится даже очень культурно.

И государь приказал своим подчиненным найти неизвестного солдата, чтобы его похоронить с надлежащими почестями.

Да вот беда: в государстве не оказалось ни одного неизвестного солдата. Все граждане на учете. Полиция имеет досье на каждого человека. Все, что житель страны делает от колыбели до могилы, известно властям.

Государь пришел в великое уныние. Один из царедворцев посоветовал ему устроить похороны известного солдата, но государь это предложение отклонил.

Долго размышляли советники царя и, наконец, нашли выход. В свое время некоторые очутившиеся в опале видные лица были обвинены в принадлежности к антипартийной группе. Они были объявлены как бы несуществующими; их имена были изъяты из всех книг, учебников и энциклопедий. Решено было одного из них похоронить в качестве неизвестного солдата.

Сказка о торжестве социализма

Неким тридевятым царством, тридесятым государством правил мудрый и довольно гениальный правитель. Называлось царство тридевятым и тридесятым потому, что в нем строился социализм — вначале в течение трех девятилеток, а затем в течение трех десятилеток. По окончании третьей десятилетки социализм в тридесятом царстве стал строиться двадцатилетками.

В один прекрасный день объявил мудрый царь, что но истечении первой двадцатилетки царство будет переименовано в двадцатидесятое государство, и в нем будет окончательно утвержден социализм. Все граждане будут получать бесплатно все, что им нужно, кроме мыла.

Испугались граждане обещания такой хорошей жизни. И пустились они бежать во все лопатки из этого замечательного государства. Да царь наш был парень не промах. И приказал он никого из страны не выпускать.

Пусть, сказал он, сидят черти окаянные и не рыпаются. Чего торопятся? Сказано, что через двадцать лет осчастливлены будут, значит надо двадцать лет пообождать. Манеры надо иметь, вежливость проявить, культурность!

Народ, известно, вежливый, культурный. И вот, сидит народ и ждет. Ждет.

Мораль этой сказки очень проста. У сказки, как и у описанного в ней царя, нет морали.

Сказка о мирном сосуществовании

Жили-были два царя. Одного звали Сэм, а другого — Косбреж. Они друг друга терпеть не могли.

Оба, однако, были приверженцами теории мирного сосуществования.

Раз в неделю Косбреж вызывал Сэма по-телефону и кричал в трубку:

— Сволочь!

В свою очередь Сэм раз в неделю вызывал по-телефону Косбрежа и осведомлял его:

— Подлец!

Косбреж говорил Сэму:

— С таким прохвостом, как ты, и разговаривать нечего. Так что, дружище, ежели тебе угодно что-нибудь со мной обсудить только заикнись, и я к тебе стрелой примчусь.

Сэм говорил Косбрежу:

— С таким отваритительным субъектом, как ты, даже на расстоянии беседовать не хочется. Так что, приезжай, милости просим. Встретимся, покалякаем, потолкуем.

Косбреж не заставил себя долго ждать. Он стрелой примчался к Сэму. Отравленной стрелой.

Сэм его очень тепло встретил.

— Добро пожаловать, дорогой подлец! — воскликнул Сэм.

— Очень рад встретиться с тобой, милый прохвост! — воскликнул Косбреж.

Люди таяли от восторга.

— Как они сосуществуют, родненькие, — ахали они.

Баллада о Кремле

Споем о России. Такая страна

Что лучшей на свете не надо.

Защитник свободы и мира она,

Ой ладо, ой ладушко-ладо.

В ней много озер, и лесов, и болот

И много различных заводов.

Там очень доволен судьбою народ,

На зависть другим всем народам.

В колхозах колхозники сеют и жнут,

И жизнь их сплошная отрада.

Колхозники любят крестьянский свой труд,

Ой ладо, ой ладушко-ладо.

Живет превосходно трудящийся люд,

Ой ладо, ой ладушки ладо.

Рабочие весело песни поют,

И часто шагают в парадах.

Страною счастливою правит совет,

Советом же правит Емеля,

И вывешен всюду Емели портрет,

Ой люшеньки-люшеньки-лели.

Никто на страну не посмеет напасть,

Пока ею правит Емеля,

Пока охраняет советскую власть

И мелет, и мелет, и мелет.

А ежели ворога двинется рать

С какой-нибудь гнусною целью

Народы Емелю давай умолять

«Спаси, мол, спаси нас, Емеля!»

Спасает Емеля, спасает людей,

Спасает Емеля и мелет

Во имя великих Емельских идей

Ой люшеньки, люшеньки-лели.

Вождю поклоняется каждый народ:

«Спасибо, великий Емеля!»

А вождь ухмыляется: вот как везет!

И мелет, и мелет, и мелет.

Рабоче-крестьянский ревизор

Я уже много лет ношусь с мыслью о постановке «Ревизора» Гоголя на русской эмигрантской сцене, как комедии вполне современной, как сатиры на нашу собственную эпоху, а не на эпоху гоголевскую.

Менять в пьесе почти ничего не пришлось бы. Только некоторые места пришлось бы переписать, но большая часть пьесы осталась бы нетронутой, такой, какой ее написал Гоголь. Декорации были бы современные, советские.

Я на эту тему много беседовал с нашими режиссерами и актерами, но никто из них сочувственно к моему проекту не отнесся. Одни говорили, что публика не одобрит, другие, что менять Гоголя нельзя, что это было бы кощунством по отношению к русской литературе вообще и к Гоголю в частности.

— Но, ведь, англичане и американцы ставят пьесы Шекспира на современный лад, — говорил я нашим режиссерам и актерам. — Почему мы не можем так же поставить пьесу Гоголя?

— Англичане и американцы не так почитают своих классиков, как почитаем мы, — отвечали мне на это актеры и режиссеры.

Из моих попыток ничего не вышло. Жаль.

Мне идея до сих пор нравится.

* * *

Почитайте еще раз «Ревизора», и вы увидите, какая это едкая сатира на большевистские порядки и на советский быт любой эпохи — ленинской, сталинской, хрущевской, брежневской.

Антон Антонович Сквозник-Дмухановский, конечно, не городничий, а первый секретарь горкома. Лука Лукич Хлопов — не смотритель училищ, а директор клуба культурной самодеятельности. Аммос Федорович Ляпкин-Тяпкин — судья, какие бывают при всех режимах. Артемий Филиппович Земляника возглавляет при горкоме отдел социального призрения. Иван Кузьмич Шпекин, как и в гоголевские дни, заведует почтовой конторой. Петр Иванович Добчинский и Петр Иванович Бобчинский — два зава. Иван Александрович Хлестаков — толкач из столицы. Осип — его помощник. Свистунов, Пуговицын и Держиморда — милиционеры. Абдулин — частный собственник. Февронья Петровна Пошлепкина при всех режимах была слесаршей. Вдова унтер-офицера, которая сама себя высекла, теперь вдова сержанта вооруженных сил СССР.

Вот отрывки из «Ревизора» с некоторыми неизбежными изменениями.

Секретарь горкома. Я пригласил вас, товарищи, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. К нам едет ревизор.

Аммос Федорович. Как ревизор?

Артемий Филиппович. Как ревизор?

Секретарь горкома. Ревизор из столицы. И еще с секретным предписанием… Я, как будто, предчувствовал: сегодня мне всю ночь снились какие-то две необыкновенные крысы. Право, этаких я никогда не видывал: черные, неестественной величины! Пришли, понюхали — и пошли прочь.

————

Секретарь горкома. Послушайте ж, вы сделайте вот что: милиционер Пуговицын, он высокого роста, так пусть стоит для благоустройства на мосту. Да разметать наскоро старый забор, что возле сапожного цеха, и поставить соломенную веху, чтобы было похоже на планировку. Оно чем больше ломки, тем больше означает деятельность градоправителя. Ах, Боже мой, я и позабыл, что возле того забора навалено всякого сору. Что это за скверный город: только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто забор, чёрт их знает откудова нанесут всякой дряни. Да если приезжий будет спрашивать, довольны ли — чтобы говорили: всем довольны! А который будет недоволен, то я ему после такого неудовольствия…

————

Секретарь горкома, (Хлестакову). По неопытности, честное слово, по неопытности. Недостаточность состояния. Сами извольте посудить. Если ж и были какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья. Что же до вдовы сержанта, частницы, которую я будто бы высек, то это клевета, клевета. Это выдумали злодеи мои…

————

Хлестаков. Эх, Москва, что за жизнь, право! Сам зав со мной на дружеской ноге. Этак ударит по плечу: приходи, братец, обедать… Хотели было меня замзавом сделать, да думаю, зачем. И сторож летит еще на лестнице за мною со щеткою: позвольте, Иван Александрович, я вам, говорит, сапоги почищу…

————

Анна Андреевна. Скажите, так это вы Сурков?

Хлестаков. Как же. Я им всем поправляю стихи.

Анна Андреевна. Так верно и «Тихий Дон» ваше сочинение?

Хлестаков. Да, это мое сочинение.

Марья Антоновна. Ах, маменька, там написано, что это товарища Шолохова сочинение.

Анна Андреевна. Ну вот: и знала, что даже здесь будешь спорить.

Хлестаков. Ах, да, это правда, это точно Шолохова. А есть другой «Тихий Дон», так тот уж мой.

Никита и Калигула

В библиотеке теплохода «Башкирия», на борту которого Хрущев с домочадцами и громыками ехал в Данию, он обнаружил книжку по истории древнего Рима. Книжка советскому диктатору очень понравилась. Он ее прочитал весьма тщательно, не отрываясь. Затем, во время ужина, поделился своими впечатлениями о древнем Риме с женой, обеими дочерьми и их мужьями.

— Нинка, — сказал Хрущев жене. — Я только что прочитал презанятную книжонку о древнем Риме. Какой, понимаешь, культ личности тогда разводили, ужас! Цезарями себя называли, по имени Юлия Цезаря, который для древних римлян был чем-то вроде нашего Ильича. У них там в цезарях один типчик был, так он, понимаешь, требовал, чтобы все ему поклонялись как Богу и величали по отчеству Цезарь Богович.

— Эка невидаль, — сказал Аджубей, считающийся в семье интеллигентным и образованным человеком, так как он редактирует «Известия». — Древние римляне были полигамисты, верили во многих богов.

Хрущев с завистью посмотрел на зятя. «Ишь, какие слова употребляет, сукин сын», — подумал он и вздохнул.

— Один император у них, понимаете ли, так культом личности увлекся, что заставлял своих придворных падать перед ним на колени и целовать ему ноги.

— Летом тоже? — справился Громыко.

— Вероятно, летом тоже, — ответил Хрущев.

Громыко поморщился.

— А Сталину ты ног не целовал? — ехидно спросил Хрущев своего министра иностранных дол.

Громыко сделал обиженное лицо, но ничего не сказал.

— Все плясали под дудку цезарей, — продолжал Хрущев. — Пресвитерианцы, дикторы…

— Преторианцы, ликторы, — поправила его Нина Петровна.

— Ты все знаешь, — с уважением в голосе промолвил Хрущев. — Ты у меня баба на ять. Профессор. Так вот, все в древнем Риме плясали под дудку цезаря — ликторы, порториканцы, Сцеволы там всякие из фабричных комитетов.

— Из фабричных комитетов? — удивилась Нина Петровна.

— Ну да, Фабриции. В книжке так и сказано. Не мешало бы и нам кое-что у них перенять. Например, у них уже тогда был замечательный марксистский лозунг «Хлеба и зрелищ». Только при плохом урожае такой лозунг не годится. В древнем Риме, может быть, урожаи были лучше, чем у нас, а нам надо будет удовлетвориться только лозунгом «Зрелищ». Без хлеба. Впрочем, Ильичев придумал лозунг. Как вам нравится «Кукурузы и зрелищ» или «Большой химии и зрелищ»?

Нина Петровна неопределенно замычала. Хрущев продолжал:

— Особенно мне понравился один из цезарей, который своего любимого коня назначил консулом. Звали этого цезаря… обожди минутку, сейчас скажу… вот, черт возьми, запамятовал… вспомнил, вспомнил… звали цезаря, который своего коня назначил консулом, Балагула.

— Не Балагула, а Калигула, — поправила мужа Нина Петровна.

— Неужели? Очень возможно. Но вот, этот Балагула, то есть Калигула, не только назначил своего коня консулом, но и посадил его в президиум сената. Все члены президиума ему кланялись в ноги и кричали: «Да здравствует наш умный вождь! Какой гениальный выбор. Кому, кроме нашего славного вождя могло прийти в голову назначить на должность консула коня? В президиуме нашего сената сидят всякого рода двуногие животные, почему нельзя посадить и четвероногого?»

— Конечно можно, конечно можно! — радостно поддакнул Громыко, но тотчас же спохватился, густо покраснел, запнулся и замолк, испуганно оглядываясь по сторонам.

— Не бойся, — разуверил своего министра иностранных дел диктатор. — Хотя ты и двуногий осел, в президиум я тебя не назначу. Там и без тебя ослов достаточно. Мне, вот, товарищ Насер в подарок хорошую лошадку преподнес. Может ее в президиум определить, а? Когда Балагула своего коня в сенат назначил, все римские патрикии выразили ему свою глубокую благодарность за благодеяние.

— И жены патрикиев, патрикеевны, — прибавил Аджубей.

— Не патрикии, а патриции. Римские патриции, — поправила мужа Нина Петровна.

— Не исправляй меня, — огрызнулся Хрущев. — Постоянно мне замечания делаешь, будто я школьник какой-то. Я тебе о римской истории рассказываю, а ты мне замечания делаешь.

— Скакуна насеровского в президиум вместо Леньки Брежнева! Вот это здорово! — воскликнул Аджубей. — Мирово!

— Еще прочитал я в этой книжонке, — сказал Хрущев, — что римляне этого своего цезаря почему-то величали «Август». Вероятно он свою революцию в августе устроил. У нас это было бы невозможно. Наша революция была устроена в октябре. К Балагуле обращались: «О, цезарь, Август Гай Юлий Балагула!» Ко мне надо будет обращаться: «О, председатель совета министров СССР, Октябрь, Никита Сергеевич!» Здорово, а?!

Язык телеграфистов

Все теперь пишут о засорении языка. Пишет всяк, кому не лень, — и в СССР, и у нас в эмиграции. Мы все выражаем свое возмущение по поводу проникновения в наш великий русский язык всякого рода слов и выраженьиц, которые язык только коверкают и уродуют.

Советская молодежь говорит на каком-то странном, никому не понятном наречии, которое удручает литературоведов и лингвистов и приводит в уныние критиков и ревнителей словесности.

В наше время, — сетуют писатели старшего поколения, — так не писали и так не говорили. Стыд! Позор! Срам!

Но мне хотелось бы выступить в защиту тех самых молодых людей, которые, по мнению старших, пытаются изменить наш язык до неузнаваемости.

По моему твердому убеждению, старые писатели, наши «маститые литераторы», «гордо несущие знамя» нашей несчастной словесности, в весьма значительной мере должны отвечать за засорение и изуродование русского языка.

Это они изобрели слова, корни которых не уходят в нашу почву. Это они ввели в наш обиход отвратительные выражения, которые так въелись в наше сознание, что мы их считаем хорошими русскими выражениями.

Эти слова происходят не от древнеславянского, не от древнегреческого или латинского, не от санскритского или халдейского или англосаксонского. Их в начале революции придумали телеграфисты или комиссары с воображением телеграфистов. А мы сейчас их повторяем автоматически, не задумываясь над ними, не стыдясь за них.

Например, «комсомол», «комсомолец», «комсомолка». «Комсомол» — это коммунистический союз молодежи. Название слишком длинное для телеграмм, и кто-то придумал сокращение.

Я помню, как мы в первые годы революции насмехались над этими сокращенными словами.

Рассказывали анекдот: Троцкий приходит к Ленину в гости. Троцкий пожимает Ильичу руку и говорит:

— Чик — «Честь Имею Кланяться».

Ленин отвечает:

— Чик, — а затем прибавляет: — Пс — «Прошу Садиться».

Нам этот анекдот очень нравился и он неизменно вызывал у нас взрывы гомерического смеха.

Много смеялись мы слову «замкомпоморде», что, по нашему толкованию, значило заместитель комиссара по морским делам.

«Колхоз», «колхозник», «колхозница». Мы теперь совершенно забыли, что и это слово было изобретено телеграфистом: «коллективное хозяйство». Советские газеты теперь дошли до того, что пишут о «колхозном хозяйстве», то есть о «хозяйстве коллективного хозяйства».

Мне могут возразить, что эти слова прочно укрепились в русском языке в силу традиции, которой уже около полувека. Не возражаю. Но это не значит, что такие слова украшают язык. Было время, когда мы, эмигранты, именовали Советский Союз «Совдепией». В начале двадцатых годов эмигрантские газеты печатали почти исключительно «Известия из Совдепии», а не из страны с другим названием. Название это придавало большевистской России особое значение. Но все-таки это не название.

Возьмите слово «вуз». Я понимаю, что для удобства, если кому-нибудь надо срочно отправить телеграмму в какое-либо высшее учебное заведение, он пишет: «Профессору Брежневу. Кремлевский Вуз, Москва». Но, если бы я был студентом, я ни за что не захотел бы окончить вуз. Я предпочел бы окончить институт, университет, но не какой-то корявый телеграфный вуз.

Трагедия нашего языка заключается в том, что мы все к подобным словам настолько привыкли, что они нас уже больше нисколько не раздражают.

Слава Богу, «совнаркома» больше нет, но зато остался «совнархоз». Чека и НКВД больше нет, но слово «чекист» и «энкаведист» остались, как вечный упрек нашей небрежности, нашей халатности. Мне опять скажут: разве можно найти лучшее слово, чем чекист, чтобы описать агента секретной полиции? Несомненно можно.

Вот сочиненьице, составленное мною из слов, взятых из одного только номера московской газеты.

«У замзава химзавода Ленгиппрохима Карла Красная Шапочка испортился телевизор. Карл отправился искать запчасти. Зашел в Ленинградский универмаг, но там никаких запчастей для телевизора не оказалось. Побегал но разным магам — ничего. Случайно столкнулся с комсоргом Халаткиным из обкома. Комсорг спешил на заседание педсовета.

— Не знаешь ли, товарищ Халаткин, где я могу найти запчасти для моей «Волги»? — спросил Красная Шапочка.

— На Дону, — ответил Халаткин. — Запчасти для «Волги» продаются на Дону. Поезжай на Донской плодопитомнический совхоз и отыщи там зампреда товарища Шутова. Скажи ему, что тебя к нему прислал Халаткин. Он тебе всякого рода детали, запчасти, болты, моторы, двигатели, винты добудет. Если скажешь ему, что ты профсоюзник, он тебе скидку сделает. Он в Советском Союзе знатный толкач и умелец».

Советский отель в Нью-Йорке

Советское правительство решило приобрести в Нью-Йорке отель. По сообщению американских газет, переговоры по этому поводу уже идут между представителями Москвы и владельцами одной из крупнейших нью-йоркских гостиниц. Жить в этом отеле будут члены советской делегации в Организации Объединенных Наций и приезжающие в Нью-Йорк туристы, которым сейчас приходится прозябать в капиталистических гостиницах.

Меня удивляет, что советскому правительству только сейчас пришла в голову столь блестящая мысль. Как это оно раньше до этого не додумалось? Что может быть лучше для советского человека, приехавшего в Нью-Йорк, чем сознание, что он в этом страшном городе Желтого Дьявола сразу же очутится дома, на родине, за пазухой Красного Дьявола? В американском отеле советскому человеку смерть, зарез. Проживет в нем три-четыре дня и заскучает, затоскует. А тут, в советском отеле, он сразу же почувствует себя в своей тарелке. Как говорится в пословице: своя тарелка ближе к телу.

Как только советское правительство приобретет в Нью-Йорке отель, оно сможет, не кривя душой, заявить во всеуслышание, что американские отели нисколько не лучше советских.

Не берусь предсказывать, как будет назван советский отель в Нью-Йорке. Хороших названий много. «Нью-йоркский Метрополь». «Ленин-на-Гудзоне». Или — большевики ведь обожают длинные культурные названия — «Нью-йоркский орденов Ленина и Трудового Красного Знамени памяти Горького отель «Целина».

Впрочем, название не важно. Важно то, что, остановившись в советском отеле, советский турист ни на минуту не порвет своей связи с родиной. Может быть даже еще больше с ней сблизится.

Приедет советский турист в отель с набережной или с аэродрома в американском такси. Тут ничего уже не поделаешь. В Нью-Йорке советских такси еще нет.

После этого все пойдет по-советскому. Ему отведут комнату на седьмом этаже, № 75. Дадут ключ и скажут:

— Гражданин, вам придется самому взять чемоданы наверх. Тут никого нету, кто бы взял. Возьмите третий лифт справа, остальные не работают. Сойдите на седьмом этаже.

Лифт, однако, откажется остановиться на седьмом этаже, но остановится на десятом. Между лифтами в советских домах за границей и лифтами в домах в самом СССР существует нерушимая классовая солидарность — они не работают. Турист возьмет свои чемоданы и спустится, кряхтя и культурно поругиваясь, на седьмой этаж. Обнаружит, что ему дали не тот ключ — для комнаты № 85, вместо комнаты № 75. Возьмет свои чемоданы и, кряхтя и несколько менее культурно поругиваясь, побредет на восьмой этаж.

Комната окажется неплохой. Правда, еще не убранной, но такой, что терпеть можно. Несколько усталый от своих похождений, турист опустится в кресло и вскочит, как ужаленный. В его сиденье вцепится пружина, подобная тем советским пружинам, которые бьют только лежачих и сидячих.

— Ой, — крикнет турист. — Ох! Ну, и порядки. Непременно напишу в «Комсомольскую правду» и разоблачу!

Осторожно присядет на край стола, переведет дух и решит спуститься вниз пообедать.

В первую очередь надо будет умыться. Найдет кусок мыла на полу, но полотенца нигде не найдет. Но это нашего туриста не расстроит. Дома, в Советском Союзе, ему нередко приходилось пользоваться своими фланелевыми кальсонами вместо полотенца. Воспользуется ими и тут.

Умоется, переоденется и, не желая больше доверяться лифту, спустится пешком в ресторан отеля.

— Интересно знать, — скажет самому себе турист, — какое здесь бытовое обслуживание.

Его любопытство будет удовлетворено.

Через полчаса после того, как турист сядет за столик, к нему подойдет кельнер, подаст ему листок бумаги, похожий на удостоверение от ЗАГСа и скажет:

— Меню.

— Кому? — спросит турист.

— Меню, — ответит кельнер.

Турист изучит меню.

— Рагу, — скажет он.

— Раги нет, — ответит кельнер. — Вся вышла.

— Беф Строганов?

— Нету. Оба вышли, и беф, и Строганов.

— В таком случае я возьму яичницу с картофельным пюре.

— Яичницу могу дать, а пюры нет.

И почувствует себя советский турист в советском отеле в Нью-Йорке радостно и хорошо. Как дома!

Бывший человек

Хрущев проснулся рано, протер глаза, подумал: «А какой сегодня день? Ведь, кажется, понедельник!» Спал он плохо, ворочался с боку на бок, какие-то страшные сны ему мерещились. Будто пленум ЦК КПСС снял его с должности первого секретаря Центрального Комитета и назначил на его место Леньку Брежнева и будто президиум Верховного Совета снял его с должности председателя совета министров и назначил премьером Алешку Косыгина. Председательствовал на заседании Верховного Совета Анастаска Микоян, старый интриган, один из самых ярых практикантов в Советском Союзе культа двуличности.

Хрущев оглянулся по сторонам и с облегчением крякнул:

— Слава Богу, все это только сон.

На другой кровати, отделенной от его собственной столиком с изящной резьбой эпохи Людовика Пятнадцатого, похрапывала Нина Петровна. Она тоже плохо спала и заснула только к утру. Хрущев с удовольствием оглянул свою спальную, комната хорошая, жаловаться нельзя. Вся квартира совсем недурная. В лучшем доме в одном из лучших районов Москвы. При старом режиме район называли бы фешенебельным; жили бы в нем разные буржуи, фабриканты и предводители дворянства. Сейчас здесь живут представители народной власти, вожди тружеников — видные партийцы, члены правительства, а кроме них, некоторые члены антипартийной группы, вроде Молотова и Ворошилова, с которыми разделаться очень трудно. Где-то эти вредные субъекты припрятали свои мемуары о сталинской эпохе, вероятно, в каком-нибудь сейфе американского или западногерманского банка. Чуть что — сейф будет открыт, мемуары извлечены, опубликованы.

Хрущев тяжело вздохнул. «Ну и сволочь же эти коммунисты, — горько подумал он. Никита вдруг заметил папиросный пепел на столике эпохи Людовика Пятнадцатого, смахнул его рукавом халата, и пошел бриться. Безопасная бритва марки «Спутник» плохо брала.

— Черт возьми, — выругался Хрущев. — Надо сказать зятеньке Аджубею, чтобы он напечатал в «Известиях» статью против бракоделов на фабрике безопасных бритв «Спутник».

— Никита, Никита, — крикнула проснувшаяся вдруг Нина Петровна. — Что ты делаешь?

— Бреюсь.

— Так рано?

— Как так рано? У меня сегодня утром встреча с редактором японской газеты. Обещал дать ему интервью еще месяц назад. У меня тут в блокноте записано. Зовут его Шматоято или что-то в этом роде. Он большой либерал. Возглавляет движение за предотвращение повторной атомной атаки янки на Японию.

Нина Петровна смахнула со щеки слезу и, сделав над собой усилие, сказала:

— Бедный Никита! Никаких интервью с японскими редакторами у тебя больше не будет.

— Как так? — возмущенно спросил Никита Сергеевич. — Откуда ты это взяла?

— Ты больше не председатель совета министров и не первый секретарь ЦК КПСС. Ты теперь в отставке. Пенсионер. Японского редактора примет Косыгин. Ты теперь, вообще, больше никого принимать не будешь. И тебя больше не будут принимать.

Хрущев вытаращил глаза на жену.

— Это мне не приснилось? Значит, все это действительно произошло на яву? А мне показалось, что это был неприятный сон, будто меня президиум выкинул из правительства, а пленум — из партии. Включи радио. Услышим, что они там болтают.

— Не надо, — сказала Нина Петровна. — Только еще больше расстроишься. Подумай о своем сердце.

— Наставь!

По-радио раздался голос диктора, читавшего из «Правды» передовую статью о перемене в руководстве партии и правительства.

— …пытался создать в нашей стране собственный культ личности…

— Это про меня-то! — воскликнул Хрущев. — Про меня-то, хотя я все время требовал, чтобы мне воздавали только должное. И они принимают это за культ личности. Дурачье!

— …практиковал непотизм… — продолжал диктор.

— Не по что? — переспросил Хрущев. — Что он сказал, Нинка?

— Это когда человек устраивает на теплых местечках родственников — Алешу в «Известиях», Раду в агентстве «Новости», двоюродного брата Егорку в госплане.

— Я их устроил по твоей вине, — с возмущением ответил Хрущев. — Ты меня так долго пилила по поводу Аджубея, вот я его и назначил в «Известия». А что мне было делать с Егоркой? Куда же я мог болвана этого пристроить?

— …скудоумные планы и махинации…

— Прохвосты! — вскипел Хрущев. — Скудоумным меня обзывают. Вчера еще величали самым мудрым человеком в мире, а сегодня я уже скудоумный. Ленька Брежнев две недели назад говорил мне, что из всех книг о сельском хозяйстве он читает только мои. По словам Леньки, я лучше пишу о сельском хозяйстве, чем в свое время писал Григорович.

Сетования Хрущева прервал телефонный звонок.

— Поди ответь, — сказал Хрущев жене.

— Да, да, слушаю, — сказала Нина Петровна в телефонную трубку. — Кто? Как же, как же, помню! Хорошо помню вас! Милости просим, милости просим, будем рады вас видеть. Приходите!

— Это был Молотов, — сказала Нина Петровна, повесив трубку. — Вячеслав Михайлович. Хочет забежать к нам, о прежних временах покалякать. Мы в одной тарелке, говорит он, так поговорим об этой тарелке. Я ему сказала — пусть приходит.

— Пусть приходит, — повторил уныло Хрущев и свесил голову.

Нечаянная радость

Покойный Рыков очень обрадовался, когда узнал, что его реабилитировали в Советском Союзе. «Если бы я только знал тогда, тридцать лет тому назад, что меня со временем реабилитируют, — сказал самому себе покойный Рыков, — я пошел бы на расстрел в совершенно ином настроении. Пошел бы с энтузиазмом, с подъемом, взволнованно».

Рыков даже рыкнул от радости, как будто выпил лишний стакан рыковки.

Реабилитация приятна, что бы там ни говорили. Вся беда в том, что когда человек идет на расстрел, он не может предвидеть, как история отнесется и к расстреливающим, и к расстрелянным. Жаль!

Если бы Рыков при расстреле знал, что он будет реабилитирован, а Сталин разжалован из отца народов в сына собаки женского пола, он на прощанье даже пожал бы своему тюремщику руку. Может быть даже облобызался с ним.

В то время, как в мозгу покойного Рыкова копошились эти мысли, к нему подбежал покойный Радек и весело воскликнул:

— Читал? Слышал? Меня реабилитировали. Я больше не враг народа и не бешеная собака. Я борец за правду и за освобождение трудящихся от оков. Я даже, можно сказать, мученик идеи и жертва нарушения социалистической законности.

— А что такое нарушение социалистической законности? — спросил покойный Рыков.

— Когда тебя расстреливают до реабилитации. Тогда это нарушение социалистической законности. Социалистическая законность требует, чтобы тебя реабилитировали до расстрела.

— Но какое отношение это имеет к тебе? — сказал покойный Рыков покойному Радеку. — Ведь тебя не расстреляли. Тебя приговорили только к десяти годам тюрьмы.

— А ты откуда знаешь, что со мной сделали? — спросил Радек. — Ты же стал жертвой нарушения социалистической законности за четыре года до меня.

— Берия мне сказал, — ответил Рыков. — Он только что устроился в вашем подворье. Он уверен, что в 1970 году его полностью реабилитируют. А новый вождь будет осужден за нарушение какой-то новой законности. кажется ленинской или ленинско-марксистской. Ты бы посмотрел на этого типа, как он ухмыляется!

— Интересно, — сказал покойный Радек. — Это напоминает мне анекдот о том, как все расстрелянные коммунисты организовали в аду собственный союз, называющийся «Чёрт бы его поберия». Ха-ха!

— Очень смешно, — сказал покойный Рыков, кисло улыбнувшись. Рыков никогда не был особенным поклонником радекского юмора.

К Рыкову и Радеку подошел покойный Берия.

— Ага, вот и Лаврентий, — воскликнул Радек. — Легок на поминки!

— Хотите увидеть интересную сцену, — сказал покойный Берия, — пойдите туда за правый уклон. Там Троцкий, Каменев и Зиновьев вне себя от ярости. Они возмущены тем, что вас обоих реабилитировали, а их нет.

Втроем покойные Радек, Рыков и Берия пошли в указанном Берия направлении. У Троцкого, Каменева и Зиновьева вид, действительно, был расстроенный.

— Поймите, товарищи, — кричал покойный Троцкий, — это совершенно недопустимо. Почему этот кретин отказался меня реабилитировать? Почему? Это, несомненно, подстроил мне Диего Ривера! Не иначе, как он. За что боролись? За что кровь проливали? За что на баррикады шли? Скажи, Гриша, за что? — завопил громово покойный Троцкий, обращаясь к покойному Зиновьеву.

— Не знаю, Лева, чесаное слово, не знаю, — ответил покойный Зиновьев. — Я ведь не в курсе дела.

Увидев приближавшихся покойных Рыкова, Радека и Берия, Зиновьев конспиративным шепотом процедил сквозь зубы:

— Шшш… тихо… осторожно… я этим не доверяю… особенно этому грузину…

— Грузину?! — завопил покойный Троцкий. — Грузину? Какому грузину? Идем скорее отсюда!

Он схватил покойного Зиновьева и покойного Каменева за рукава, оттащил их в сторону и все трое исчезли за левым поворотом правого уклона в тени большого облака, на котором сидел покойный Владимир Маяковский в реабилитированных штанах.

Наш современник

Борька Позвоночников купил очередной номер «Комсомольской правды», выбрал в парке удобную скамейку и принялся за чтение.

Борьке теперь двадцать пять лет. Он окончил девятилетку, работает токарем на заводе «Ойстрой», берет в заочном вузе заочные курсы заочного очковтирательства. Он надеется через семнадцать лет получить диплом.

Боря состоит в заводской организации комсомола. Он член кружка художественной самодеятельности. На последнем спектакле кружка он играл роль человека по фамилии Фирс в пьесе «Вишневый сад» известного драматурга царского времени Антона Павловича Чехова.

Борьке было семь лет, когда умер товарищ Сталин и кончился культ личности. Об этом культе личности он знал только по наслышке, главным образом от своего отца. Отец Борьки был рабочий. Пролетарий, гордость социалистического общества. Теперь он хромает. Как-то во время работы ему на ногу упал тяжелый груз и раздробил кость.

Правительство, тепло заботящееся о трудящихся, тотчас же приняло на себя попечение о борькином отце. Оно ему ампутировало ногу, подарило ему пару костылей и дало ему путевку на двухнедельный отпуск в недостроенном санатории в Костромской области.

Отец Борьки много рассказал сыну о преступлениях товарища Сталина. В частности он не мог простить отцу народов, что тот оставил в живых кума Егора Саввича.

— Представь себе, — говорил отец Борьки, — Сталин отправил в Сибирь или на тот свет миллионы людей, а Егора Саввича так и не тронул. Чёрт знает, что такое.

Хорошо помнит Борька режим Хрущева. Его младший братишка Никитка был назван в честь Никиты Сергеевича. Иногда, вспоминая о Хрущеве, Борька самому себе задает вопрос:

— А что теперь делает покойник?

Вопрос, конечно, праздный. В Советском Союзе никто никогда не знает, что делают покойники. Особенно живые покойники.

Газету было приятно читать. Она была полна самых радостных сведений.

Американские империалисты терпят одно поражение за другим. Свободолюбивые народы наносят американским варварам сокрушительные удары.

Америка стоит на краю пропасти. В ней назревает революция. Граждане демонстрируют против правительства, молодежь протестует против законов об обязательной воинской повинности.

Читая это, Борька на мгновение оторопел. У нас, в Советском Союзе, подумал он, тоже есть обязательная воинская повинность. Но тут же он вспомнил слова парторга Кукарекина: «Так, ведь, у них там капитализм, а у нас социализм. Разве можно сравнивать!»

Интересное сообщение из Нью-Йорка: группа американских писателей послала Союзу советских писателей приветственную телеграмму, в которой выражается надежда, что международная напряженность не помешает дальнейшему совето-американскому обмену культурными ценностями.

— Вот умницы! — восторженно воскликнул Борька. — И какие прогрессисты! Откуда такие передовые люди берутся в отсталой Америке?

Весьма приятная весточка из Лондона: экономическое положение Англии ухудшается с каждым днем. Правительство барахтается, как рыба на суше. Но ничто ему не поможет. Ни ему, ни Англии, вообще, спасения нет.

Очень хорошо!

В Париже художник Пикассо заявил, что он считает Советский Союз самой демократической страной в мире. Он поздравляет советский народ со всеми его великими достижениями.

— Культурный человек! — воскликнул Борька. — Хорошо во всем разбирается!

Весьма отрадные известия напечатала «Комсомольская правда» о том, что происходит в самом Советском Союзе.

Производство тракторов увеличилось на 395 процентов в сравнении с 1906 годом. Производство электрических холодильников достигло высочайшей в истории СССР нормы; советскими экономистами бесспорно установлено, что в 1868 году в Советском Союзе, который тогда назывался Россией, вовсе не было электрических холодильников.

Быстро и успешно налаживается дело культурного бытового обслуживания населения. В ряде городов при бюро добрых услуг уже существуют мастерские по ремонту обуви. Производство подметок в этом году превзойдет вдвое производство подметок в позапрошлом году.

Шестьдесят три компартии мира прислали товарищу Леониду Брежневу горячие приветы.

— Как все любят генерального секретаря нашей коммунистической партии! — с сияющим лицом произнес Борька. — Отличный человек! Железный!

Лишь сообщения о студенческих демонстрациях Борька прочитал с некоторой завистью.

Студенты демонстрируют чуть ли не во всех странах мира, кроме Советского Союза. В Советском Союзе — тишь, да гладь, да, как выражается темная некультурная борькина бабка, Божья благодать.

Советские студенты почему-то не демонстрируют теперь. Последние студенческие демонстрации в стране имели место больше двух лет тому назад. Не то против Греции, не то против Испании, не то против Соединенных Штатов.

Впрочем, подумал Борька, он, как заочник, все равно ни в каких студенческих демонстрациях участвовать не смог бы.

Ему пришлось бы демонстрировать по-почте.

Борька печально сложил газету и отправился доставать поллитровку.

Это был его выходной день.

Рассказы о Ленине

В Советском Союзе давно уже свирепствует эпидемия «Рассказов о Ленине».

Каждый писатель считает своим долгом написать хоть несколько рассказов об Ильиче. Некоторые писатели ухитрились выпустить целые сборники рассказов об «отце советского государства».

В них Ленин изображен, как отзывчивый, умный, проницательный, добрый, великодушный, мужественный, чуткий, сведущий, вежливый, деликатный, полный неотразимого магнетизма человек.

Не желая отставать от других, я тоже решил написать несколько рассказов о Ленине.

Мои рассказы написаны для детей младшего возраста, ибо, по моему глубокому убеждению, люди, для которых пишутся рассказы о Ленине, независимо от того, сколько им лет, — младшего возраста.

Детство Ильича

Когда Ленину исполнилось десять лет, всем стало ясно, что он обладает исключительными способностями.

В школе он всегда учился отлично. Он был первым учеником, и по всем предметам, кроме Закона Божия, мальчик Володя получал пятерки. По Закону Божию он получал двойки.

Зная, что он со временем станет знаменитым коммунистом, Ленин очень рано перестал верить в Бога.

— Я не хочу учиться Закону Божию, — говорил Ленин своим родителям. — Карл Маркс — да, Закон Божий — нет!

Очень часто в те годы Володя играл с маленькой девочкой по имени Крупская. Они были сильно привязаны друг к другу.

Крупская часто забегала к Ленину в дом и звала его:

— Ильич! Ильич! Идем играть в интернационал.

Эту игру придумал Ленин, и Крупская была от нее в восторге.

Впрочем, она мало чем отличалась от игры в прятки.

Ильич превосходно играл в прятки-интернационал и со временем стал председателем совета министров.

Ильич и любовь к родине

Ильич очень любил своих папу и маму и слушался их. Это, конечно, не мешало ему всегда быть революционером. Революционеры тоже любят папу и маму и слушаются их. Контрреволюционеры папу и маму слушаются гораздо реже, чем революционеры.

В школе Ленин тоже был послушным мальчиком. Ильич посещал гимназию, и, следовательно, был гимназистом. Однако, как Ильич остроумно отмечал, он был гимназистом только по образовательному цензу. По материалистическому диалектическому толкованию истории он был реалистом.

Когда маленький Ильич вырос и стал взрослым Ильичем, он из маленького революционера превратился в большого революционера. Царь преследовал всех революционеров, маленьких и больших, и захотел Ильича выслать за границу. Но Ленин это категорически отказался сделать. «Я скорее умру, — сказал он, — чем стану белоэмигрантом. Пусть лакеи международного капитализма и поджигатели войны уезжают за границу. А я останусь здесь, на родине, вместе с дорогим народом, который в 1917 году я освобожу от капиталистических оков».

С этими словами Ленин остался на Родине. За границу же поехал меньшевик Мартов, который устыдившись своего бегства из родной страны, стал выдавать себя за Ленина. Так создалась легенда, что Ильич, якобы, был эмигрантом.

Зима 1918 года

(Рассказ, написанный во время культа личности)

…Зима 1918 года. Крупская сидит в кресле, Ленин — за письменным столом.

— Можешь на минуту оторваться от государственных дел, Володя? — спрашивает Крупская.

— Что тебе нужно? — неохотно отзывается Ленин.

— Ничего особенного, — говорит Крупская. — Так, хотелось просто душу отвести. Встретилась сегодня с твоим Троцким. Противная личность. Ты ему слишком доверяешь, Володя. Ему и этому, как его, Гришке Отрепьеву.

— Зиновьеву?

— Да, Зиновьеву. Оба себе на уме. У тебя в совнаркоме один приятный человек, так ты на него ноль внимания.

— Кто этот приятный человек?

— Сталин. Скромный, не честолюбивый, обходительный. Милейший армянин.

— Грузин, а не армянин, Надя.

— Пусть будет грузин. Ты бы его посадил на первое место, а не в каком-то комиссариате национальностей.

— Вот видишь, Надя, — говорил Ленин, — Сталину-то я как раз и не доверяю.

— Ты ведь никогда толком в людях не разбирался, Володя, — запальчиво восклицает Крупская. — По этой части ты, прости, большой дурак. Помнишь, как с ним, с этим провокатором, ты связался только потому, что он наизусть три цитаты из Маркса знал. А я тебя предупреждала!

— Ну хорошо, — говорит Ленин. — Допустим, что я в людях плохо разбираюсь. А Сталина я все же терпеть не могу. Да не мешай мне. Разве не видишь, что я занят.

— Когда-нибудь, Володя, ты вспомнишь мои слова и горько пожалеешь, что не послушался меня, — сказала Крупская и вышла из комнаты.

Доблесть Ильича

Во время гражданской войны Ильич раз поехал на фронт, на котором орудовали англо-американские империалисты. Они вторглись в Советский Союз, чтобы снова подчинить его власти помещиков и господ.

Ильич отличался изумительной отвагой. Он мог, зажмурив глаза, пойти против любого вторженца. Англичане и американцы начинали дрожать от одного упоминания имени Ильича и платили огромные деньги тем, кто воздерживался от упоминания имени Ильича.

Приехал Ильич на фронт, чтобы навестить раненого вестового из конницы Буденного. Этот вестовой одно время посещал Смольный Институт и там познакомился с Ильичем.

Раненый вестовой лежал в перевязочном агитпункте на койке и стонал.

Ленин подошел к нему и крепко пожал ему ногу, так как руки вестового были перевязаны.

— Как делишки, Кузьмич? — спросил Ильич. Вестового звали Кузьмич.

— Ничего, Ильич, — ответил Кузьмич. — Маюсь.

— Майся, майся, — сказал Ильич. — Скоро будет мыло для всех мающихся.

Тут вдруг около шалаша раздался оглушительный грохот. Разорвалась вражеская бомба. Но Ильич даже глазом не моргнул.

— Проклятые американские атомщики, — воскликнул он. — Выздоравливай скорей, Кузьмич, — прибавил Ильич и уехал назад в Москву.

Краткая биография Ленина

(Для детей преклонного возраста)

Симбирск. 1884 год. Улица возле гимназии. Несколько гимназистов бьют Володю Ульянова. Володя ревет благим матом.

Гимназисты лупят своего товарища, приговаривая:

— Так тебе и надо. Будешь знать, как доносить на других! Кляузник! Ябедник! Доносчик! На тебе! Еще!

Володя Ульянов плачет.

— Товарищи, — умоляет он, — не бейте. Больше не буду!

Володе Ульянову удается вырваться из рук товарищей. Он пускается бежать во все лопатки и останавливается, запыхавшись, у отцовского дома. На крыльцо выходит его сестра Анна. Осмотрев его с головы до ног, она спрашивает:

— Опять напакостил?

— Я рассказал классному наставнику, что о нем говорят в классе, — плаксивым голосом сказал Володя. — Он обещал не выдавать меня. А все-таки выдал, подлец. Уж я с ним расправлюсь! Буржуй проклятый!

* * *

Казань. 1888 год. Собрание марксистского кружка в квартире революционера Н. Е. Федосеева. Ленин читает доклад на тему: «Маркс и Гостомысл». Раздается стук в дверь. Федосеев неохотно подходит к двери и открывает ее. Входит его теща. Ленин вылезает из под кушетки и возобновляет чтение доклада на тему «Маркс и Гостомысл».

* * *

Петербург. 1891 год. Студент Ульянов только что сдал последний экзамен экстерном на юридический факультет Петербургского университета. Он сильно расстроен.

— Я, кажется, провалился, — говорит он товарищам. — Кто-то, понимаете, стащил мою шпаргалку. Какой-то враг народа подкрался ко мне и вынул ее из моего левого кармана. Чёрт знает, что такое!

В тот же вечер Ульянов приступает к работе над книгой «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов». В этой книге, вышедшей отдельным изданием три года спустя, Ленин безжалостно клеймит врагов народа, крадущих шпаргалки у социал-демократических экстернов.

* * *

Женева. 1902 год. Редакция журнала «Искра». Плеханов говорит Ленину:

— Владимир Ильич! Тебе совершенно нельзя доверять редакционную работу. Столько лет вожусь с тобой, а никакого толка. В сегодняшнем номере должна была пойти статья Аксельрода. Где она? Павел говорит, что он ее вручил лично тебе. Куда ты ее засунул?

Ленин начинает искать рукопись Аксельрода. Ищет в ящиках письменного стола; в корзине, в карманах. Из бокового кармана пиджака извлекает кипу бумаг.

— Ага! Вот она, аксельродовская рукопись!

— Эх, ты, шляпа, — говорит Плеханов Ленину. — Если в нашей социал-демократической партии и произойдет раскол, то только из-за тебя, из-за твоей неряшливости!

* * *

Лето 1917 года. Финляндия. Ленин скрывается от Временного правительства в доме финского товарища Ээхо Уукусинена.

— Какие последние новости? — спрашивает Ленин.

— Наши дела довольно плохи, — отвечает Уукусинен. — Буржуазное правительство напало на твой след.

— Господи, Боже мой, что же я буду делать? — восклицает Ленин и поднимает руку, чтобы перекреститься. Но, вспомнив, что он атеист, Ленин опускает безвольно руку. — Поехать в Швецию, что ли? Там все-таки спокойнее. Или, может быть, Временное правительство согласится посадить меня в запломбированный вагон и отправит меня назад в Германию? Как ты думаешь?

— План, как будто, совсем недурной. Пошли кого-нибудь в Петроград позондировать почву. Пошли товарища Перокуусинена. На него, кажется, можно положиться.

Входит Перекуусинен.

— Тут, товарищ Владимир Ильич, какие-то товарищи из Петрограда. Говорят, что специально приехали, чтобы с вами поговорить.

Ленин начинает дрожать всем телом.

— Откуда они знают, что я здесь? — исступленно кричит он. — Я их не хочу принимать. Скажи им, что я еду назад за границу…

В ожидании Ильича петроградские товарищи начинают реветь: «На бой кровавый, святой и правый, марш, марш вперед, рабочий народ!»

Ленин окончательно теряет самообладание:

— Товарищ Ээхо, прикажи им замолчать. Керенский еще может услышать. Ну, и болваны!

Ленин в сердцах поворачивается спиной к двери, за которой стоят приехавшие к нему специально из Петрограда гости.

— Пусть идут ко всем чертям! — цедит он сквозь свои запломбированные зубы.

Любовь по-ленински

(Советский поэт Егор Полянский опубликовал потрясающее стихотворение, озаглавленное «для всех влюбленных». В этом стихотворении между прочим, сказано:

С тобой, голубоглазой, светло-русой

Свернем хрустящей тропкою В тот сад,

Где под ветвями вместе с Крупской —

Молодожены —

Рядышком стоят).

Как всем марксистам известно, Ленин и Крупская обвенчались 10 июля 1898 года в селе Шушенском Минусинского округа. Ленин туда был сослан в 1897 году. В мае 1898 года к Ильичу приехала Крупская, осужденная на три года ссылки по делу «Союза борьбы». Крупской, объявившей себя невестой Ленина, власти поставили условие: если он немедленно не вступит в брак, ее отправят в другое место, скорее всего в Уфу или Вятку. В Вятку Крупской ехать не хотелось — там был в ссылке Мартов.

————

Так вот, представим себе такую сцену: дом в Шушенском, в котором живут только что обвенчавшиеся Ленин и Крупская. Время — август 1898 года. (Дадим молодоженам месяц, чтобы очухаться от любовного угара). Ленин сидит за столом, читает книгу. Крупская сидит на кушетке, тоже читает.

Крупская. Ах, Володя, Володя, как я счастлива! Как хорошо быть вместе, вдвоем. Даже в Шушенском хорошо! Как я люблю тебя, Володя!

Ленин. Я тебя тоже очень люблю, Надя. Представь себе, каким подлецом оказался этот самый Бернштейн!

Крупская. Бронштейн? Какой Бронштейн?

Ленин. Не Бронштейн, а Бернштейн. Бронштейн будет потом. Эдуард Бернштейн, немецкий социал-демократ. Он совершенно отказывается понять мои «Предпосылки социализма»» и «Задачи социал-демократии».

Крупская. Скажи, пожалуйста, как интересно. Какой ты умный, Володя. Все понимаешь. Дай, я тебя чмокну!

Ленин. Не сейчас. Этот Бернштейн типичный оппортунист, социал-предатель. Отрицает принцип гегемонии пролетариата.

Крупская. Отрицает? Вот сволочь! А ты, Володя, все-таки не расстраивайся. (Подходит к Ленину и игриво гладит его по лысине. По утверждению некоторых историков марксизма-ленинизма, Ленин родился с такой же лысиной, с какой умер). Володя, Володя, посмотри в окно, какая лунная ночь! Помнишь первую лунную ночь, которую мы с тобой провели вместе?

Ленин. Как же, как же, помню. Мы сидели на скамейке в парке, и я тебе передавал содержание моей работы «Что такое «друзья народа». Струве статья не понравилась. Ты была возмущена им до глубины души. Да, Надя, это была незабываемая лунная ночь. Струве все еще продолжает выкидывать разные коленца. По моему мнению, нам следовало бы взяться за организацию органа, правильно выходящего и связанного со всеми местными партийными группами. А этот Струве, прости за выражение, распинается за партийный объективизм, ставя его в противоположность буржуазному объективизму. Страшно даже подумать о том, на какие извращения марксизма способны все эти Баран-Тугановские.

Крупская. Туган-Барановские.

Ленин. Я же это и сказал.

Крупская. Пойдем прогуляться.

Ленин. Пойдем. Как только я закончу чтение Бернштейна. Я напишу ответ ему, Мартову и Болван-Тарановскому.

Крупская. Сколько времени тебе на это потребуется, Володя?

Ленин. Две недели. Может быть, чуть больше. Скажем, около трех недель. Понимаешь, нам надо приготовиться к съезду в Минске.

Крупская. (Со слезами в голосе). Володя, Володя!

Ленин погружается в чтение, ничего не слышит.

Крупская (вздыхает). Володя, сейчас ровно месяц со дня нашей свадьбы. Целый месяц! Тридцать дней!

Ленин. Неужели уже тридцать дней? Как быстро время летит! Понимаешь, если я обстоятельнее разработаю тезис о проблемах внутреннего рынка, у меня получится недурной анализ экономического строя России. Необходимо разгромить теоретические ошибки народников по вопросу о внутреннем рынке и развитии капитализма в России. Садись, Надя, я тебе разовью свою теорию.

Крупская. Володя, я решила поехать в Вятку.

Ленин. В Вятку? Кто там?

Крупская. Мартов.

Ленин. Если ты увидишь Мартова, скажи ему, что он заблуждается по поводу роли германского пролетариата в строительстве люксембургского хозяйства.

ЗДЕСЬ

Я люблю Америку

Почти немедленно по своем приезде в Америку я решил как можно скорее вернуться в Старый свет.

Я понял, что допустил непростительную ошибку. Я понял, что Америка не для меня, что в ней я никогда не уживусь. Я был убежден, что в этой стране я всегда буду чувствовать себя чужим. Чем скорее я отсюда выберусь, тем будет лучше для меня. И, несомненно, для Америки.

Задержка была только в деньгах. Мне нужно было заработать достаточно денег, чтобы оплатить обратный проезд в милую, благословенную Европу. В Европу, которая так хорошо меня понимает и которую я так хорошо понимаю.

Это было в середине двадцатых годов.

Я все еще здесь.

Я не уехал отсюда, не вернулся в Европу. И вряд ли когда-либо вернусь. Откровенно говоря, я никуда не хочу уезжать из Америки. Я ее очень люблю.

Я не могу себе представить другого места на земном шаре, где я бы себя так хорошо чувствовал, как в Америке.

У меня нет никакого желания делать праздные догадки о том, как бы я поступил, если бы в России вдруг произошел переворот и она превратилась бы в свободную демократию. Возможно, что я, не теряя ни минуты времени, помчался бы туда. А возможно, что и нет. Я слишком стар, чтобы срываться с насиженного места. Тут моя вторая родина.

И я ее очень люблю.

Порой мне кажется, что я люблю Америку сильнее, чем ее любят сами американцы. Это вполне понятно. Человек всегда больше ценит богатства, которые он приобрел собственным трудом, нежели богатства, доставшиеся ему по наследству. Американцы родились в свободной стране. Они принимают за должное то, что мне кажется высочайшим идеалом.

Правда, громко выражать чувство любви к Америке мне далеко не всегда удается. Когда я начинаю разглагольствовать о замечательных качествах этой страны, друзья-эмигранты отворачиваются от меня с насмешливой улыбочкой. А на американцев мои излияния навевают смертельную скуку.

В Америке не принято восторгаться Америкой.

Однако, мой американский патриотизм пришел не сразу. Мне пришлось здесь много пережить и много испытать, чтобы наконец почувствовать свою необыкновенную привязанность к Америке.

Когда я приехал в Соединенные Штаты, здесь не было иностранцев. Были только иммигранты. Между иностранцами и иммигрантами — огромная разница.

Мы бежали из России в разные страны. Бежали в Турцию, во Францию, в Англию, в Германию, в другие места. Принимали нас везде не особенно гостеприимно. Ни в одной стране мы не пользовались правами и привилегиями ее граждан. Власти большинства европейских государств неохотно выдавали нам, российским беженцам, разрешение на право работать. Нам жилось очень плохо.

Но никто не смотрел на нас свысока. Мы все были иностранцами.

В Америке мы стали иммигрантами.

Иностранцев иногда не любят, но всегда уважают.

Иммигрантов никогда не любят и никогда не уважают.

Американцы имели особое представление об иммигрантах: нищие, ободранные, изголодавшиеся люди, приехавшие в Америку в третьем классе. Большеглазые изможденные женщины в косынках, с младенцами ка руках. Бородатые мужчины в высоких сапогах и мальчуганы — тоже в высоких сапогах, но без бород.

Когда французы, или турки, или персы, или немцы, или представители других народностей, с которыми нас сталкивала беспощадная судьба, нас не понимали, они сокрушенно пожимали плечами и говорили:

— Что же вы хотите от иностранцев?

Когда американцы нас не понимали, они презрительно пожимали плечами и говорили:

— Что же вы хотите от зеленых иммигрантов?

Иностранцы не страдают от чувства неполноценности. У иммигрантов оно в избытке.

Первые пять лет в Америке я был занят исключительно борьбой за сохранение своего самоуважения. Мне надо было непременно доказать американцам, что я нисколько не хуже их.

Но как мог я это доказать американцам, когда я с превеликим трудом изъяснялся на их языке?

За эти пять лет я испробовал немало профессий. Был судомоем в дешевом ресторане, работал на конфетной фабрике, был помощником шофера на грузовике мебельного магазина, был поденщиком на ферме, был подмастерьем у маляра.

В свободное от работы время я писал стихи. Русские стихи.

Для американцев это было неубедительно.

Я носил котелок, серые гетры, пенсне. Курил папиросы из длинного мундштука. Никогда не выходил на улицу без трости с набалдашником, который издали мог сойти за золотой. В своем воображении я казался себе олицетворением европейского аристократа. Американцам я, несомненно, казался смешным.

Я постоянно изображал из себя кого-то, кем я на самом деле никогда не был.

Мы все это делали.

Мы из кожи лезли вон, чтобы внушить американцам, что до приезда сюда мы были важными лицами и вращались в самом изысканном светском обществе.

Этим и объясняется обилие среди нашей эмиграции всякого рода самозванцев: генералов, адмиралов, графов, князей, великих князей. До бегства из России генералы были штабс-капитанами, адмиралы были лейтенантами, а графы, князья и великие князья были простыми смертными, которые научились изысканно целовать дамам ручки.

Я сам одно время серьезно подумывал о том, чтобы стать великим князем. Но после здравого раздумья, я от этого намерения отказался. Дело в том, что я не вышел ростом. Глядя на меня, никакой американец не поверил бы, что я великий князь.

У нас безусловно имеются низкорослые великие князья. Но если они настоящие великие князья, они могут позволить себе такую роскошь. С меня требовалось, чтобы я был высоким и стройным.

Несколько сот российских эмигрантов объявили себя артистами Московского Художественного театра. Их жены стали солистками Мариинской оперы, а дочери — знаменитыми русскими балеринами, ученицами Анны Павловой.

Хотя американцы тогда никакого влечения к балету не имели, они знали, кто была Анна Павлова.

Отличным источником дохода для нас, эмигрантов, были русские рестораны. Существовали рестораны исключительно для американцев. Нам они были не по карману, и мы работали в них в качестве кельнеров или артистов. Мы пели русские народные песни и танцевали лезгинку.

Исполнение русских народных песен для человека с навыком и нахрапом было делом довольно легким. Надо было знать три песни: печальную, цыганскую и залихватскую.

Печальная песня пелась заунывно и слезливо и кончалась глубоким протяжным вздохом:

— О-о-о-ох!

Цыганская песня пелась заунывно и слезливо и кончалась скороговоркой:

— Чурки-жмурки-турки-пурки-дурки!

Апчхи! Чхи!

Залихватская песня пелась заунывно и слезливо и кончалась бойким протяжным возгласом:

— Эх-эээх!

Американцы от этих песен приходили в дикий восторг.

Парадный подъезд по торжественным дням

Во время депрессии я около двух лет прожил в городе Пэтерсоне (штат Нью Джерзи). Я снимал меблированную комнату у польской вдовы. Пэтерсон тогда был центром шелкопрядильной промышленности. Назывался «Шелковым Городом» — «Силк Сити».

Благодаря этому Пэтерсон привлек к себе многих выходцев из Лодзи, поляков и евреев. Лодзь была мануфактурным центром России; ткачи и прядильщики из Лодзи находили работу в Пэтерсоне — до депрессии, конечно.

Муж моей хозяйки умер за два года до того, как я у нее поселился, оставив ей в наследство несколько тысяч долларов и собственный дом. Моя хозяйка очень гордилась этим домом, буквально души в нем не чаяла. Дом, действительно, выделялся из ряда других зданий в квартале своей необыкновенно опрятной внешностью. Моя полька постоянно скребла крыльцо, постоянно мыла окна, постоянно подметала тротуар.

Но у нее была одна странность, отравлявшая жизнь ей, мне и двум другим квартирантам. Она строжайше запрещала нам пользоваться парадным ходом в будние дни. Через парадную дверь можно было ходить только в праздники. Она нам разрешала пользоваться парадным ходом в день Рождества, но никак не могла примириться с мыслью, что розно через неделю после Рождества наступает еще один праздник — Новый Год. День нового года, поэтому, она зачисляла в разряд будних дней, в которые мы были обязаны пользоваться черным ходом.

Парадная дверь вела в просторный коридор. У одной стены там стояло большое зеркало-вешалка; у другой деревянная статуя индейца — из тех, которые в прошлые годы украшали вход в табачные магазины, а ко времени моего приезда в Америку уже стали выходить из моды.

Дядя моей хозяйки был владельцем табачного магазина. Голуби облюбовали себе головной убор индейца из деревянных перьев и свили там гнездо. Прогнать их было невозможно, и дядя решил от статуи избавиться. Он поднес ее в подарок своей племяннице. (Сейчас, кстати, деревянные индейцы считаются редкостью и стоят большие деньги).

Моя хозяйка поставила индейца против зеркала, так что, входя в коридор, вы сразу же видели двух индейцев, справа и слева. Но это, конечно, случалось только в праздники. В будни вы никоим образом не могли бы попасть в коридор, ибо для этого нужно было пройти через парадную дверь.

У всех квартирантов были ключи к обеим дверям — от парадного входа и от черного хода. Но дверь от парадного хода в будни была закрыта на засов изнутри, так что ключ к этой двери, по выражению одного из квартирантов, имел значение чисто моральное, но не практическое.

Большинство наших друзей знало, что им нельзя в будние дни пользоваться парадным ходом. Но иные не знали или забывали.

Моя хозяйка была здоровенная баба; мускулы у нее были почти как у Луриха; мы ее действительно побаивались. Я тогда английского языка не знал, и говорил я со своей хозяйкой на смеси нижегородского с польским, которым тоже не владел.

Раз случилось, что ко мне в четверг вечером пришли в гости двое новых знакомых, которых я забыл предупредить о странности хозяйки. Лил сильный дождь. Хлюпая и шлепая галошами, мои приятели поднялись на парадное крыльцо, нажали кнопку электрического звонка. Хозяйка, им открыла дверь. Приятно улыбаясь, гости спросили, как попасть в мою комнату.

С полминуты хозяйка стояла неподвижно перед моими посетителями, преграждая им путь. Затем она открыла рот, из которого полился поток брани на английском, польском и лодзинском языках.

До меня на второй этаж, где находилась моя комната, донеслись изысканные слова польской и английской речи, вроде англо-саксонского выражения «пся крев». Мои приятели, ничего не понимая и ни о чем не догадываясь, позорно бежали. Хозяйка этим не удовлетворилась. Она поднялась на второй этаж и потребовала от меня объяснений: как это я мог допустить, чтобы ко мне приходили какие-то босяки в галошах, через парадную дверь — за два с половиной месяца до ближайшего праздника? Мне пришлось извиниться за друзей.

Почему я не съехал с квартиры? Пять долларов в неделю за комнату даже по тем временам была дешевая плата. Кроме того, с меня хозяйке следовало за восемь недель — сорок долларов. Полька, с другой стороны, тоже не хотела со мной расставаться: я представлял собой своего рода капиталовложение.

Когда моя задолженность достигла шестидесяти долларов, я стал зазнаваться и капризничать — пусть выселяет меня!

Наступил день, когда я, весело насвистывая популярную тогда американскую песенку «Эй, ухнем!», вышел на улицу через парадную дверь, предварительно подняв засов. Хозяйка выскочила в коридор, печально посмотрела на меня, но ничего не сказала. Шестьдесят долларов, все-таки, были хорошие деньги!

Нью-Йорк в летнее воскресенье

Я не понимаю людей, уезжающих из Нью-Йорка на викенд. Я обожаю наш город в летний субботний или воскресный день, когда никого в нем нет, когда улицы спокойны и пусты, когда автомобили куда-то исчезли, как бы по мановению волшебного жезла. Магазины закрыты; тротуары и мостовые безлюдны; все вокруг застыло в величавой неподвижности.

Пусть любители природы едут за город к своим букашкам и пташкам. Пусть они несколько часов подряд вдыхают на пыльных дорогах бензин, двигаясь черепашьим шагом, проклиная все на свете. Я остаюсь в Нью-Йорке, часов не наблюдаю, наслаждаюсь тишиной и красотой нашего города.

В будний день вы даже не отдаете себе отчета, что собой представляет Нью-Йорк. Вам некогда на него посмотреть, и вообще из окна вагона подземной железной дороги городом при всем желании нельзя любоваться. А улицы так загромождены людьми, экскаваторами, кранами, автомобилями, грузовиками, что вы устремляетесь, куда вам надо, даже не оглядываясь по сторонам.

Но в субботу или воскресенье ничто в нашем прекрасном городе не может помешать вам им наслаждаться.

Жители Нью-Йорка почему-то с презрением взирают на тех, кто на субботу и воскресенье остается в городе. Признаком хорошего тона и материального благосостояния считается отъезд из города в пятницу вечером и возвращение в понедельник утром.

По-видимому, у меня хорошего тона нет и материально я не обеспечен, ибо никуда в пятницу вечером не уезжаю и никуда уезжать не хочу. Когда меня приглашают куда-нибудь на викенд, я всячески изворачиваюсь, пускаюсь на всевозможные хитрости и даже подлоги, чтобы от приглашения избавиться и остаться в Нью-Йорке.

Пусть, говорю я себе, за город уезжают наивные простаки, не умеющие наслаждаться жизнью. Пусть они едут к своим кустарникам и березкам, к своим пляжам и дюнам, к своим горам и закатам.

Я же проведу субботний и воскресный дни дома. Пойду, может быть, в парк. Прогуляюсь по Пятому авеню. Зайду в кинематограф и посмотрю какой-нибудь фильм. Впрочем, очень возможно, что в кинематограф я не пойду. Хотя по воскресным дням в Нью-Йорке царит благостная тишина, в кинематографах ее нет.

Я не знаю, право, откуда берется столько детворы, наполняющей все кинематографы. Нью-йоркские дети отличаются исключительной экспансивностью и шумливостью. Когда герой фильма попадает в опасное положение, все милые дети начинают реветь и выть. Когда героиня вовремя к нему подоспевает, чтобы спасти его, создается такой бедлам, что хоть святых выноси, или, в крайнем случае, хоть выноси самого себя.

Нет, в кинематограф в воскресный день идти не рекомендуется. Это единственное темное пятно на светлом воскресном фоне нашего очаровательного города.

Хорошо в воскресный день пообедать где-нибудь в ресторане. Посетителей почти нет; все разъехались по лонам природы. В ресторанах, как и на улицах, тишь да гладь, да благодать. Вас с изысканной любезностью усаживают за столик; в будний день никто на вас никакого внимания в ресторанах не обращает, но по воскресеньям вы всем нравитесь и к вам относятся чутко и внимательно.

Ваше малейшее желание исполняется быстро и беспрекословно.

В воскресенье также легко нанять такси.

В будний день вы можете простоять на свежем воздухе час подряд без успеха.

Вы дико оглядываетесь по сторонам. Каждый раз при появлении такси или автомобиля, похожего на такси, вы подскакиваете в воздух, начинаете отчаянно махать руками и вопить: «Такси! Такси! Такси!» Напрасные усилия! В большинстве такси, проезжающих мимо вас, уже сидят какие-то противные пассажиры. А шоферы такси, в которых никаких пассажиров нет, пролетают мимо, вас не замечая.

В воскресенье картина совсем иная. В воскресенье стоит выйти на улицу и поднять руку, чтобы почесать затылок или пригладить волосы, и три такси останавливаются возле вас, готовые отвезти вас куда вашей душе угодно.

Никто в Нью-Йорке не одевается нарядно по воскресеньям. Вы напяливаете на себя пару старых брюк, если вы мужчина, или пару старых брюк, если вы женщина, и выходите на прогулку. В таком наряде вас приняли бы за босяка в будний день, но для воскресного дня вы считаетесь хорошо одетым.

Поэтому в воскресный день так легко узнать туриста. Турист всегда при галстуке, но пиджак он, бедняга носит на руке; ему жарко; он вспотел, пиджак на его плечах превратился в тяжелую обузу. Жена шагает рядом с ним, чуть прихрамывая. На ней желтое платье с гигантскими красными цветами. Такого платья вы нигде в Нью-Йорке не найдете; оно куплено в городе Омаха. Чете туристов страшно хотелось бы отдохнуть, но нельзя: столько денег израсходовано на поездку в Нью-Йорк, надо все увидеть!

Но туристы собираются только в определенных местах. Общей картины они не портят и вам жить не мешают.

Жертва советов

Я жертва советов.

И советов, захвативших власть в России, и советов, постоянно преподносящихся мне доброжелателями.

Сколько раз я сам себе советовал проявить стойкость и твердость и сказать человеку, лезущему ко мне с советами:

— Послушайте-ка, дяденька, сделайте мне одолжение, проваливайтесь ко всем чертям!

Силы воли нет. У меня, вероятно, так и написано на лице: «Этот человек — форменный болван. Он беспрекословно выслушивает советы. Жарьте, не жалейте!»

Раз я набрался храбрости и попытался дать совет человеку, который мне давал совет. Он сильно разозлился и чуть меня не избил.

Людей, дающих советы, я делю на две категории: утвердительные советчики и вопросительные советчики.

Утвердительный советчик просто дает совет. Без обиняков. «Иди туда-то. Возьми то-то. Остановись там-то».

Вопросительный советчик сложнее. Простым советом он не удовлетворяется. Ему всегда необходимо докопаться до первопричины. Например, я вывихнул ногу. Утвердительный советчик скажет мне:

— Беги в аптеку и купи себе марлю. Обмотай марлю вокруг левой руки. Стань у окна и продекламируй первые две строфы из стихотворения Кольцова «Сяду я за стол да подумаю». Выпей рюмку нашатырного спирта и ложись спать. Проснешься совсем здоровым.

У вопросительного советчика подход другой. Вопросительный советчик подробно расспросит меня об обстоятельствах, при которых произошел несчастный случай с моей ногой. Затем он сокрушенно покачает головой и скажет:

— Сколько ног ты вывихнул? Одну или две? Руку случайно не вывихнул? Я знаю прекрасное средство против вывиха руки.

Вопросительный советчик всегда недоволен тем, что я делаю.

Узнав, что я купил билеты в театр, он говорит мне:

— Для чего, собственно говоря, ты хочешь пойти в театр? Почему бы тебе не пойти в кино? В нашем районе в кино идет очень интересный фильм из ковбойской жизни.

Но стоит мне сказать вопросительному советчику, что я собираюсь пойти смотреть фильм из ковбойской жизни, как он непременно попытается отговорить меня от этого.

— Не иди. Для чего ты хочешь смотреть фильм из ковбойской жизни? Если тебе уж так хочется пойти в кино, пойди на фильм о Геркулесе. Итальянский фильм. Очень хороший. Ты не поймешь ни слова. А на ковбойский фильм идти тебе не советую.

И утвердительные, и вопросительные советчики защищают мои интересы вполне бескорыстно. Должен признаться, однако, что ничто в моей жизни мне так дорого не стоило, как бесплатные советы.

Я навсегда запомнил несколько трагических случаев из моей подсоветской, вернее, подсоветнической жизни. Когда я был молод и впечатлителен, я жадно глотал советы товарища, который был на два года старше меня и, естественно, значительно опытнее меня в житейских делах.

Из-за одного из его советов я чуть не поплатился свободой. Может быть, даже жизнью.

Я влюбился. Влюбился, как говорят поэты, безумно. Стихийно. Всеми фибрами души. Мне казалось, что девушка, в которую я влюбился, отвечала мне взаимностью. Однако, я не был в этом уверен и очень страдал. Наконец, я не выдержал и пошел к своему товарищу за советом. Он принадлежал к разряду утвердительных советчиков.

Вопросительный советчик спросил бы:

— Почему, собственно говоря, ты влюбился именно в эту девицу? Разве других нету?

Но мой утвердительный советчик такого рода диалектикой не занимался. Он не стал мудрствовать лукаво, а с места в карьер приступил к делу.

— Я знаю женщин, — сказал он. — Знаю их, как облупленных. (Мне захотелось тогда спросить своего приятеля, как выглядит облупленная женщина, но как-то не вышло).

— Пушкин сказал, что чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей, — продолжал мой советчик. — Пушкин был прав. Он тоже знал женщин, как облупленных. Старайся не обращать никакого внимания на свою девицу. Делай вид, что ее почти не замечаешь. Тогда она начнет за тобой бегать и увиляться. А ты притворись, что к ней вполне равнодушен. При встрече с ней держи себя независимо и высокомерно.

Я послушался совета. Чуть даже не перестал здороваться с девицей, настолько высокомерным и равнодушным я стал. При встрече с ней небрежно ронял несколько слов и с холодным скучающим видом отходил в сторону.

И что же?

Она влюбилась в другого.

В моего советника, который всячески старался ей угождать, лебезил перед ней на задних лапках, не отступал от нее ни на шаг!

Подлец!

Из-за него я оказался вынужденным бежать из России.

Он стал избегать меня, но как-то случайно мы встретились на улице, и я на него яростно обрушился.

— Провались ты со своими гнусными советами! — крикнул я ему.

Это услышали два проходивших мимо комсомольца.

Меня арестовали за агитацию против советов и советской власти.

Я еле спасся.

Всезнайка

На своем веку я перененавидел немало людей — хороших и плохих, добрых и злых, умных и глупых, образованных и невежественных, грубых и обходительных. Но самую лютую ненависть я питаю к людям, которые все знают.

У каждого из нас есть по крайней мере один родственник или знакомый, который все знает.

От такого человека даже убежать нельзя.

Вы хотите отправить посылку тете в Гатчину?

Человек, который все знает, вас осведомит о том, как теперь называется Гатчина, как она называлась десять лет тому назад, и на какой улице в ней до своего бегства из России жил А. И. Куприн.

Затем он сообщит вам, какие вещи надо вложить в посылку, чтобы ваша тетя никогда ее не получила.

Провести с таким человеком вечер — сплошное мучение. Он обладает знаниями, которые никого не интересуют и без которых мы с вами смогли бы довольно счастливо прожить остаток наших бренных дней.

Вы простужены? Кашляете и хрипите? Что вы для этого принимаете? Какое-то никудышнее средство, прописанное вам вашим никудышним врачом?

— Послушайте меня, — скажет вам человек, который все знает. — Только одно лекарство вам поможет. Секретный рецепт, который моей покойной бабушке дала крестьянка в Псковской губернии. Поразительное средство. Уж так и быть, я вам выдам секрет. По дружбе. Пусть остается между нами. Возьмите столовую ложку горчицы и три чайных ложки вишневой наливки. Принимайте регулярно три раза в день. Через восемь недель вашу простуду как рукой снимет.

Человек который все знает, никогда не смущается. С поличным его поймать не советуется. Если вы его поймаете, сами потом будете сожалеть. Вам еще придется извиняться перед ним.

Со всезнающим человеком я приехал в Америку и до сих пор не понимаю, как меня сюда впустили. Приехали мы из Риги на борту парохода «Латвия» Балтийско-Американской линии.

Мой всезнайка решил посвятить меня во все тайны американской истории и жизни. Он начал с Колумба и напичкал меня такой дезинформацией об Америке, что американцы до сих пор уличают меня в злостном искажении исторических фактов об их родине.

В Америке тогда был в силе запрет на продажу спиртных напитков, так называемый закон «прохибишн». Я же вез с собой две бутылки водки, которые получил накануне отъезда в подарок.

Узнал мой приятель об этих двух бутылках за день до нашего прибытия в Нью-Йорк. Он пришел в неописуемый ужас.

— Вас арестуют, — сказал он мне. — Непременно арестуют. В Америку нельзя ввозить водку. Это контрабанда. Ввоз контрабанды — очень тяжелое преступление и карается пожизненной тюрьмой. Может быть, даже смертной казнью.

Я испугался.

— Что же делать? — спросил я.

— Не знаю, — ответил человек, который все знает.

— Может быть, выбросить бутылки за борт? — сказал я. — А еще лучше, вместо того, чтобы их выбрасывать, просто оставить обе бутылки в каюте.

— Опасно, — сказал всезнайка. — Очень опасно.

На следующее утро, за два часа до прихода нашего парохода в Нью-Йоркский порт, мой приятель ворвался ко мне в каюту и прерывающимся голосом выпалил:

— Я только что узнал, что оставлять водку в каюте нельзя. Раз водка ваша, вас все равно арестуют. Ведь вы уже находитесь на территории Соединенных Штатов.

— Что же делать? — испуганно спросил я.

— Единственный выход, — глубокомысленно сказал он, — это распить обе бутылки. Это тоже против закона, но если мы своевременно уничтожим улики, нас не поймают.

Не теряя лишних слов, мы принялись уничтожать улики.

Алкоголь всегда меня приводит в мрачное настроение. Чем больше я пью, тем грустнее я становлюсь. Никогда еще иммиграционным чиновникам не приходилось иметь дело с таким мрачным типом, каким в тот страшный день оказался я. Никогда еще человек навеселе не был так печален, как я.

К счастью, Достоевский тогда уже входил в моду в Америке. Иммиграционный чиновник, вероятно, решил, что я загадочная русская натура — и пропустил меня.

Всезнайка в Америке преуспел. Он заведует информационным отделом крупного учреждения.

Метод Станиславского

Немедленно по своем приезде в Америку мой приятель Борис Шаповалов стал преподавателем метода Станиславского.

В России Шаповалов окончил гимназию и год учился на филологическом факультете Петербургского университета. Во время гражданской войны вступил в армию генерала Юденича, был ранен под Гатчиной, бежал в Ревель, а потом в Ригу. Мы подружились.

В Америку мы приехали почти одновременно.

Никакого отношения к театру Борис не имел.

Английского языка он не знал.

Но это, по словам Бориса, нисколько не мешало ему преподавать американцам метод Станиславского.

У него были весьма оригинальные понятия об американцах.

— Удивительно, — говорил он, — как эти продувные торговцы и хитрые коммерсанты наивны и доверчивы. Они верят всему, что мы им говорим. Это совершенно непростительно. Вот я и решил преподавать американцам метод Станиславского. Для того, чтобы преподавать американцам какой-либо предмет, не надо знать ни их языка, ни предмета, который им преподаешь.

Все, что от преподавателя требуется, это желание преподавать. Все остальное никакой существенной роли не играет. Дайте мне любого американца, и я его буду учить любому предмету.

— Но кое-что ты все-таки знаешь о методе Станиславского? — спросил я Бориса.

— Никакого понятия не имею, — ответил Шаповалов. — Стану я тратить время на изучение того, что меня нисколько не интересует. У меня нет никакого намерения стать актером — ни по методу Станиславского, ни по какому-либо другому методу.

Борис сказал, что он чуть было не прельстился мыслью стать самим Станиславским. Но он решил не делать этого. Играть роль Станиславского гораздо опаснее, чем преподавать его метод. Человеку, решившему стать Станиславским, надо постоянно быть начеку. Ему всегда надо отвечать на глупые вопросы, вроде:

— А как вы сюда приехали, мистер Станиславский?

Или:

— Где ваш партнер с трудно-произносимой двойной фамилией?

Также прельщало Бориса преподавание балетных танцев. В некоторых отношениях преподавание балетных танцев было выгоднее преподавания метода Станиславского.

Но тщательно взвесив обе возможности, Борис принял решение в пользу Станиславского. Учителю балета необходим пианист. Без пианиста нельзя никого учить балетному искусству. Одного пианиста недостаточно: его необходимо усадить за рояль. Кроме того, балет нельзя преподавать только мальчикам и девочкам. Его надо преподавать и их матерям, а это уж целая возня.

Прежде, чем стать преподавателем метода Станиславского, Борис короткое время проработал в качестве кельнера в одном из русских ресторанов. Это было, действительно, весьма выгодное занятие. Кельнеры носили рубахи с вышитыми на них индокитайскими узорами, что на посетителей производило потрясающее впечатление.

Из того, что посетители говорили Борису, он не понимал ни одного слова, и это им тоже очень нравилось. Чем труднее американцам было сговариваться с кельнером в русском ресторане, тем в больший восторг они приходили от него и от ресторана. К сожалению, русских кельнеров в короткий срок стало в несколько сот раз больше, чем ресторанов.

Борис решил избрать более прочное и долговечное занятие.

— Чтобы мне не надо было больше заботиться о завтрашнем дне, — сказал он и стал преподавателем метода Станиславского.

Теперь Борис Шаповалов известный театральный режиссер.

Студенты

В последнее время студенты стали сильно шуметь в Соединенных Штатах. Да и не только в Соединенных Штатах; они шумят теперь во всех странах свободного мира.

Со страниц наших газет не сходят сообщения о студенческих митингах, маршах, демонстрациях.

Против чего только студенты не протестуют!

Против кого только они не демонстрируют!

Они демонстрируют против президента, против вице-президента, против министра обороны, против государственного секретаря и против всех других руководителей американского правительства. Каждый раз, когда кто-нибудь из этих лиц приглашается выступить в каком-либо университете, студенты устраивают демонстрацию и срывают выступление.

Студенты постоянно чем-то недовольны, постоянно что-то от кого-то требуют. Они недовольны администраторами и требуют для себя голоса в управлении университетами. Они недовольны Конгрессом и требуют, чтобы законодатели прислушивались к их советам. Они недовольны Белым Домом и требуют, чтобы президент преследовал только политику, одобренную ими, студентами.

По ту сторону железного занавеса студенты не шумят. Они ведут себя очень тихо и очень мирно. Им тоже хотелось бы устраивать демонстрации и заявлять протесты. Только слишком уж хорошо они там прибраны к рукам. Студенты Советского Союза молчат, не рыпаются, не орут во всю глотку: «Долой!» Они демонстрируют лишь тогда, когда их демонстрации нужны властям.

Нисколько не сомневаюсь в том, что советские студенты в глубине души завидуют студентам свободного мира.

Красным студентам тоже, ведь, хотелось бы размахнуться, показать себя, пройтись по городу, тормозя уличное движение, с крикливыми плакатами, вступить в драку с полицейскими, а потом завопить благим матом на весь мир: «Полицейские звери! Варвары! Кровопийцы!»

Но там, за железным занавесом, студенты себе такой буржуазной роскоши позволить не могут.

Что собой представляют современные советские студенты, я сказать не берусь. Если верить органам печати, которым надлежит отражать настроения и взгляды молодого поколения, советские студенты — народ в высшей степени неинтересный, скучный.

Зато современные американские студенты очень сильно напоминают русских студентов середины прошлого столетия.

Русские студенты шестидесятых годов девятнадцатого века как две капли воды похожи на американских студентов шестидесятых годов нашего двадцатого века.

Поразительное сходство!

Русские студенты середины прошлого столетия носили бороды, длинные шевелюры, умывались очень редко. При всяком удобном и неудобном случае они обрушивались на правительство, понося его на все лады. Они пели народные и революционные песни под аккомпанемент гитары. Они носились с какими-то писателями, которых не понимали, и постоянно декламировали стихи поэтов, которые так и не вошли в русскую литературу.

Современные американские студенты носят бороды и длинные шевелюры, редко моются, при всяком удобном и неудобном случае обрушиваются на вашингтонское правительство, поют народные и революционные песни под аккомпанемент гитары, поклоняются писателям, которых не понимают, и декламируют стихи поэтов, которых никто не вспомнит через пять лет.

Должен признать, — и не без гордости — что в этом отношении мы, русские, опередили американцев на целое столетие!

Мне не надо ехать в Калифорнию, или во Флориду, или в Охайо, чтобы ознакомиться с нравами и обычаями американских студентов. Это была бы напрасная трата денег и времени. Все, что мне надо знать о нынешних американских студентах, я могу найти у себя дома, на своих книжных полках, в произведениях русских писателей прошлого века — Достоевского, Тургенева, других. Может быть, заодно я также могу заглянуть в томик Леонида Андреева и перечитать его пьесы из студенческой жизни, вроде «Дни нашей жизни» и «Гаудеамус». Правда, пьесы Андреева о студентах были написаны в этом столетии. Но в России очень часто можно отнести то, что происходит в одном столетии к предыдущему.

Пойдите на любое студенческое собрание в любом американском университете, и вы поразитесь, сколько там Раскольниковых и Базаровых.

Посмотрите на любую картину любого русского художника-передвижника, на которой изображена студенческая сходка, и вы поразитесь, как сильно эти длинноволосые и бородатые русские студенты напоминают нынешних американских студентов «хиппи».

Очень интересно то, что многие революционно настроенные американские студенты и студентки — дети весьма состоятельных родителей. Они порвали со своими семьями, отказались от удобств буржуазной жизни и ушли влачить нищенское существование в обществе таких же добровольных отщепенцев.

То же самое сто лет назад происходило и в России. Юноши и молодые девушки из богатых дворянских семейств отрешились от безмятежности барского существования и ушли либо в народ, либо в революцию.

В революцию молодые люди пошли только из идеализма. Если бы они остались в своей среде, они сделали бы себе блестящую карьеру.

Но русским студентам середины прошлого столетия их среда не нравилась. Не нравилось им и правительство. Они осуждали все, что правительство делало. Даже если правительство иногда принимало меры хорошие и нужные, они их все равно осуждали. Раз это исходило от царского правительстве, значит надо осуждать.

Современные американские студенты ведут себя точно так же. Они осуждают все, что правительство США делает. Даже, если Вашингтон принимает меры хорошие и нужные, революционные студенты их все равно осуждают. Раз мера принята ненавистным правительством, ее надо осуждать.

В старой России уходившие в революцию и народ молодые люди были «кающимися дворянами».

Юных американских мятежников, вероятно, следует причислить к разряду «кающихся капиталистов».

День Благодарения

Благодарю за то, что я не там,

А здесь, довольно хорошо пристроен.

За то, что не пугаюсь по ночам,

Что вообще доволен и спокоен.

За то, что сорок с лишним лет назад

Мне удалось на пароходе шатком

Бежать в капиталистический сей ад

Во все антисоветские лопатки.

Благодарю за то, что убежать

От Сталина мне подвернулся случай

Пред тем, как воцарилась благодать

И жить там стало веселей и лучше.

Спасибо, что на жизнь себя обрек

Среди эксплуататоров проклятых.

Благодарю, что я теперь далек

От всех вождей кремлевских вместе взятых.

Благодарю за то, что по утрам,

За вкусным, крепким, настоящим кофе

Не нужно мне читать советский хлам

О неизбежной нашей катастрофе.

Благодарю за то, что океан

Пока еще надежная граница.

А потому не страшен Микоян

И никогда мне Брежнев не приснится.

Возможно, что эгоистичен я,

Что с чисто мелкой, шкурной точки зренья

Взираю я на все проблемы дня.

Есть в этом доля правды, без сомненья.

Я извиняюсь. Да, я виноват!

В России я, возможно, был бы в ссылке

И ел бы там, как много лет назад

Поджаренные стружки и опилки,

Или пюре из травки и песка,

Или иное блюдо в этом роде.

А здесь я уплетаю индюка,

И умилен своим чревоугодьем.

Благодарю. И — повторю опять —

За то, что целый вырвался из рая,

И жив еще. Хоть, должен вам сказать,

Что я теперь немножечко хвораю.

Боюсь признаться, но я постарел.

Я стал хилее и слабее как-то.

В лопатке ревматический прострел,

И сердце прежнего не отбивает такта.

И ничего я делать не могу,

Как раньше, без какой-нибудь заминки.

Во мне на каждом портятся шагу

Какие-то несчастные пружинки.

Я кашляю. Хриплю. И каждый час

Глотаю я какие-то пилюли.

Течет во мне уже не кровь, а квас.

Года меня безжалостно пригнули.

В ушах стоит невероятный звон.

Я их усердно затыкаю ватой.

Я по ночам томлюсь. Нейдет мне сон.

Мне на бок повернуться трудновато.

Ушли былой задор, былая прыть.

Мой эмигрантский рок весьма коварен.

Как будто не за что благодарить —

А все же я, представьте, благодарен.

Как стать американским гражданином

Пришел ко мне знакомый соотечественник, чем-то сильно расстроенный.

— Что с вами? — спросил я его. — Что случилось?

— Только что со мной произошел инцидент, который меня очень встревожил, — ответил он срывающимся от волненья голосом. — Какой-то тип меня остановил на улице. Сказал, что он журналист, работает в какой-то газете и проводит анкету об отношении населения этой страны к внешней политике Белого Дома. Попросил меня высказаться по этому поводу. Я ему объяснил, что никак высказаться по поводу внешней политики президента не могу, так как я еще не американский гражданин. Журналист этот, проныра первой степени, так ко мне пристал, что я не выдержал и сказал ему, что именно мне во внешней политике Белого Дома нравится, а что не нравится.

— Так что же вы волнуетесь?

— Но ведь я не гражданин. Гражданские бумаги получу только через полгода. Не думаете ли вы, что у меня возникнут неприятности с властями?

Я расхохотался и заверил своего приятеля, что здесь любой человек, независимо от того, имеет ли он гражданские бумаги, или не имеет, может свободно и безнаказанно выражать свое мнение.

Он ушел, далеко, однако, не уверенный в том, что с ним не произойдет никаких неприятностей из-за его критики внешней политики президента Соединенных Штатов.

Этот случай дал мне идею составить руководство для русских эмигрантов, желающих стать американскими гражданами.

Для того, чтобы стать американским гражданином, необходимо в первую очередь приехать в США. Было бы, конечно, очень хорошо, если бы неудачники, родившиеся за пределами Соединенных Штатов, могли стать американскими гражданами заочно. Но это никак невозможно.

Я приехал в Америку к родственникам.

На всем земном шаре нет более страшных людей, чем родственники. Родственники отличаются тем, что если вы не пристроены, вам надо их отыскивать, а если вы пристроены, они отыскивают вас.

Я прибыл в Нью-Йорк в противный мокрый январский день. На набережной меня встретил дядя. Во всяком случае, он сказал, что он мой дядя, и я ему поверил. Действительно, подумал я, какой сумасшедший, если он мне не дядя, притащится в такую отвратительную погоду, чтобы встречать меня?

Дядя осмотрел меня с головы до ног и, по-видимому, остался весьма недоволен тем, что увидел.

Он что-то сказал мне на своем туземном наречии. Я ничего не понял и только замычал по-коровьи. Тогда-то я впервые понял, какую роль в жизни эмигранта имеет мычание. Дядя несколько раз хлопнул меня по плечу, сказал что-то, что было похоже на «гуд-бай», и ушел. Вернулся через двадцать три года. Не на набережную, конечно. Меня там уже не было.

Он меня не узнал. Там, на набережной, в день своего прибытия в Нью-Йорк, я был эмигрантом. За эти двадцать три года я стал американцем. Не только американцем, но и американским гражданином. Впрочем, для того, чтобы быть американским гражданином отнюдь не надо быть американцем.

Американизироваться очень легко. Надо только взяться за дело умеючи.

Вы приезжаете в Нью-Йорк и поселяетесь в районе, в котором живут ваши друзья, которые эмигрировали в Америку десять лет тому назад. Район очень хороший. Через короткое время вы такой же американец, как и ваши друзья, хотя вы в Америке прожили только несколько месяцев.

Вы узнаете, что все другие американцы, живущие в этом же районе, говорят на языке, сильно напоминающий русский. Вы узнаете, что американцы, с которыми вам приходится ежедневно сталкиваться, живут точно так же, как мы все когда-то жили в России.

Они читают русские газеты. Покупают русские книги. Посещают русские спектакли. Едят русский борщ с русскими пирожками. Пьют русскую водку. Ссорятся по-русски.

Время от времени, однако, вы наталкиваетесь на иноземцев, болтающих на каком-то чудовищном, никому непонятном наречии. На них лучше всего не обращать никакого внимания. В общем, они люди безобидные. Если вы их не будете трогать, они вас оставят в покое.

Через пять лет по своем приезде в США я подал в иммиграционное бюро прошение о гражданских бумагах.

На первом экзамене я провалился и меня оставили на второй год.

Дело было в том, что экзаменовавший меня чиновник тоже говорил на том странном диалекте, к которому мы за все время нашего пребывания здесь никак не можем привыкнуть.

Говорил он так, как будто рот его был полон орехов. Каждый раз, когда он произносил какое-либо слово, все орехи в его рту начинали одновременно вращаться, скрипеть и трескаться. Естественно, что я ни одного слова из того, что чиновник иммиграционного ведомства мне сказал, не понял. Я решил поэтому, идти по линии наименьшего сопротивления и на все вопросы отвечать бойко и утвердительно: «Иес! Да!»

Один из заданных мне вопросов, как я узнал потом, был:

— Вы анархист?

— Иес, — радостно ответил я. — Да!

Затем чиновник меня спросил:

— Вы многоженец?

Столь же весело и приподнято я ответил:

— Иес! Да!

— Вы стоите за насильственное свержение государственного строя Соединенных Штатов?

— Иес!

— Вы принадлежите к какой-либо подрывной организации?

— Иес!

— Совершили ли вы в этой стране какие-либо уголовные преступления?

— Иес!

Ясно, что в моих инструкциях «Как стать американским гражданином» есть весьма дельный совет. На вопросы, которые вам будут задаваться иммиграционными чиновниками, отвечайте всегда отрицательно: «Но! Нет!»

Из-за этих проклятых «Иес! Да!» я провалился на экзамене с треском.

ИСТОРИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ И ВРАНЬЕ

Геркулес

Как-то вечером после плотного обеда Геркулес стал рассказывать пришедшему к нему в гости Самофраку о некоторых своих приключениях.

— Хорошо помню, — сказал Геркулес, — как я убил керинейскую гидру.

— Не керинейскую, папа, а лернейскую гидру, — поправила его дочь Клистирнестра. — Ты убил керинейскую лань и лернейскую гидру.

— Я же и сказал это, — огрызнулся Геркулес. — Так вот, господин Самофрак, я вам подробно расскажу, как это произошло.

Гость Геркулеса печально зевнул.

— Началось все это, когда мой приятель, троянский царь Лаомедон, попросил меня спасти его дочь от Цербера, — сказал герой.

— Ты опять путаешь, папа, — не удержалась Клистирнестра. — Лаомедон попросил тебя спасти его дочь от морского чудовища. А не от Цербера. Когда он отказался выдать тебе обещанное вознаграждение, ты его убил. А теперь ты почему-то называешь его своим приятелем.

— Мы, конечно, были приятелями. До того, как я его убил. Потом мы, действительно, разошлись, — сказал Геркулес и, обращаясь к Самофраку, продолжал: — Так, вот, после того, как я спас дочку царя Пирамидона, я познакомился с очень хорошенькой амазоночкой. Она в меня влюбилась без памяти. Неужели я тебе раньше ничего об этой амазонке не рассказал, Самофрак?

— Ты ему уже двадцать раз об этом рассказывал, папа, — сказала Клистирнестра.

— Двадцать три раза, — поправил ее Самофрак.

— Как она ко мне приставала, эта самая Ипполита, — задумчиво произнес Геркулес. — Как приставала! Она непременно хотела выйти за меня замуж. Настояла на том, чтобы я отыскал ее пояс. Знаменитый пояс Ипполиты. Не хочу быть амазонкой! — твердила Ипполита. — Хочу быть женой Геркулеса!

— Знаешь, Клистирнестра, — сказал Самофрак дочери Геркулеса, — твой папа совершенно выжил из ума. Его бы следовало отправить в богадельню.

— Нельзя, — с сокрушением ответила Клистирнестра. — Он, ведь, герой!

Джоконда

Когда Леонардо да Винчи закончил работу над портретом очаровательной жены синьора Франческо де Джоконда, он пригласил к себе в мастерскую чету Джоконда и двух известных в то время знатоков и критиков искусства: Джованни Портаччо и Антонио Болвани.

Гостям портрет не понравился.

— От такого мастера, как вы, — сказал художнику Франческо де Джоконда, — я ожидал гораздо большего.

Госпожа Джоконда вполне согласилась с мужем. По ее мнению, она гораздо красивее женщины, изображенной на портрете.

— С трудом узнаю себя, — сказала она. — Я никогда так глупо не улыбаюсь.

Портаччо взял художника за пуговицу и громким шепотом, чтобы всем находившимся в мастерской гостям было слышно, сказал:

— Поверьте мне, друг Леонардо, я всегда был вашим ярым поклонником. Никто не может меня обвинить в неумении или нежелании оценить ваше недюжинное дарование. Но мне кажется, что на этот раз, дружище, вы немного подгадили. Перестарались.

Болвани присоединился к своему коллеге:

— В жизни каждого мастера бывают творческие удачи и неудачи. Это в порядке вещей. Портрет синьоры Джоконда, к моему глубокому огорчению, надо отнести к разряду ваших творческих неудач. Впрочем, сам по себе портрет недурен. С технической стороны он даже очень интересен. Вам, ведь, техника живописи всегда хорошо удавалась. Но в портрете нет той одухотворенности, которой отличаются многие другие ваши работы. Возьмем, хотя бы, ваши фрески в соборе Прато.

— Фрески в соборе Прато, — с горечью возразил да Винчи, — не моей работы. Их написал фра Филиппо Липпи.

— Вот как! — воскликнул критик Болвани. — А я был уверен, что они ваши.

Когда посетители приготовились разойтись, Франческо де Джоконда подошел к да Винчи и сказал:

— Вы понимаете, милейший, что условленной суммы вы не получите. А портрет пусть пока остается у вас в мастерской. Может быть, какой-нибудь меценат его купит.

Exegi Monumentum

(Из неопубликованных материалов об А. С. Пушкине)

Пушкин сидел за своим письменным столом, что-то писал. На челе его сияло вдохновение. Он то и дело останавливался, перечитывал написанное, вычеркивал какое-то слово и вписывал другое, снова перечитывал и опять принимался за писание. В комнату заглянула его жена. Пушкин бегло на нее посмотрел и подумал: «Как мне повезло! Какая красавица! Еще недавно она была Наталья Гончарова, а теперь она Наталья Пушкина. Какой я счастливец!»

Вдохновенье еще светлее заиграло на его челе. Он прочитал первую строфу только что написанного стихотворения и остался очень доволен.

Я памятник себе воздвиг нерукотворный

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Наталия Пушкина вошла в комнату и спросила:

— Я тебе не мешаю?

Пушкин посмотрел на нее непонимающими глазами. Он был углублен в чтение второй строфы:

Нет, весь я не умру, душа в заветной лире

Мой прах переживет…

Наталия Пушкина надула губки и обиженно сказала:

— Никакого внимания на меня больше не обращаешь. До женитьбы прислушивался к каждому моему слову, а теперь…

— Ты что-то мне сказала? — спросил Пушкин.

— Да, — ответила Пушкина. — Я тебя спросила, не мешаю ли я тебе?

— Конечно меш… То есть, ты нисколько мне не мешаешь, — сказал Пушкин. — Нисколько. Я так рад, что зашла в мой кабинет.

— А ты все пишешь, — сказала Наталия Пушкина. — И как это тебе не надоедает? Мне бы надоело. Я даже писем не люблю писать, не говоря уже о стихах. Покажи мне что ты там написал. Вероятно, про меня.

— Ннннет, — промямлил Пушкин. — На этот раз не про тебя. Про себя.

— Эгоист! — воскликнула Наталия. — Я всегда говорила, что ты эгоист. А ну-ка, покажи мне. Не бойся.

Наталия взяла у мужа лист бумаги и слегка нахмурившись (что очень было ей к лицу) стала читать.

— У тебя тут ошибка, — сказала она Пушкину. — У тебя тут сказано «Александрийского столпа». Такого слова нету. Ты, вероятно, хотел написать «Александрийского столба».

— Нет, — ответил Пушкин. — Я именно хотел написать «столпа», а не «столба». Такое слово есть.

— Нету, — сказала Наталия. — Но разве с таким упрямцем, как ты, можно спорить?

— Есть, — повторил Пушкин. — Если бы не было слова «столп», мы говорили бы «столботворение», а не «столпотворение».

— Может быть, ты прав, — сказала Наталия Пушкина. — Я спрошу дядю Митю. Он дружил с Карамзиным. Ухожу, ухожу и больше не буду мешать. Пиши.

— Да ты мне не мешаешь, — сказал Пушкин, и, выхватив из рук жены лист, снова взялся за писание.

Третья строфа удалась хорошо. Пушкин даже просиял от удовольствия, когда написал «…и ныне дикий тунгус, и друг степей калмык».

В комнату неожиданно вернулась Наталия.

— Самое главное забыла тебе сказать, — промолвила она. — Напомнить тебе, Саша, что сегодня вечером прием у Бенкендорфов. Я обещала непременно быть.

— Сколько раз, Натали, я тебе говорил, что ни за что к Бенкендорфу не поеду! — запальчиво воскликнул Пушкин. — Я этого человека ненавижу.

— Ненавидишь, ненавидишь, — сказала Наталия. — Ты всех ненавидишь. Постоянно возишься с какими-то неудачниками, вроде этого Гоголя, а достойных людей, от знакомства с которыми и тебе же может быть выгода, ненавидишь. Я обещала графине, что мы оба будем. И платье себе уже сшила.

— Хорошо, хорошо, пойду, — сказал, насупившись, Пушкин.

Наталия вышла, и Пушкин снова взял в руки перо. Но работа уже не клеилась. В голову приходили какие-то несуразные мысли о клеветниках, которых так трудно опровергать, и о глупцах, которых так трудно оспаривать.

Мидас

Когда у царя фригийского Мидаса, по воле Аполлона, выросли на месте ушей ослиные уши, он сильно расстроился и не знал, что делать. После долгих размышлений Мидас нашел выход. Он сшил себе особый головной убор, который покрывал его уши, и никогда ни при каких обстоятельствах его не снимал. Когда кто-нибудь выражал недоумение по поводу отказа Мидаса снять шапку, царь с невозмутимым видом отвечал, что он перешел в иудейство.

Но одному человеку Мидас все же оказался вынужденным свою тайну раскрыть — цирюльнику. Как-никак, но Мидасу время от времени все же приходилось стричься. Царь приказал цирюльнику торжественно поклясться ему никогда никому ничего об ослиных ушах не рассказывать.

И вот начались мучения царского цирюльника. Этот человек занялся не той профессией. Он был прирожденный журналист. Несколько лет носился он с секретом, страдал, изнывал, метался во все стороны. Раз даже, брея царя, он чуть ему не перерезал горло, чтобы таким образом избавиться от секрета. Наконец, он не выдержал, выбежал в безлюдное место, вырыл в земле яму, всунул в яму голову и выпалил свой секрет: «У царя Мидаса ослиные уши!»

И ему сразу же стало легче. А так как земля всегда полнится слухами, то через короткое время всему миру стал известен царский секрет.

А цирюльник основал газету «Фригийские новости».

Гус

В 1430 году профессор Пражского университета, Богумил Пружинка, решил написать биографию своего бывшего ректора, профессора Яна Гуса.

Гус был сожжен, как еретик, в 1415 году, а Пружинка тогда был только доцентом. Сразу же после сожжения Гуса о его последних минутах стали распространяться всякого рода легенды. Из них, однако, одна приобрела особенную популярность. Касалась она некоей богомольной старушки, которая подошла к костру, когда на нем горел Гус, и подбросила в огонь еще одно полено. Увидев это, Гус, якобы, воскликнул: «О, санкта симплицитас! — О святая простота!»

Пружинка решил узнать, что на самом деле сказал Гус. Он стал искать очевидцев и их допрашивать. По словам одних очевидцев, полено в костер подбросила немолодая женщина, сын которой провалился на экзаменах в университет. По утверждению других очевидцев, полено подбросил молодой офицер, которому Гус отказал в руке дочери.

Третьи подтвердили, что полено подбросила некая богомольная старушка. Но они отрицали, что Гус, увидев это, воскликнул: «О святая простота!»

По словам этих очевидцев, Гус, когда увидел, что старушка делала, воскликнул: «Ну и дура!»

Богумил Пружинка долго взвешивал показания очевидцев и решил легенды не менять.

— Если я усомнюсь в легенде, — сказал Пружинка, — протестанты обвинят меня в неуважении к истории моей родины.

Прокруст

В древней Элладе, в эпоху героев, подвизался разбойник, которого звали Прокруст. Был он человек поистине замечательный. Подробности его жизни мало известны, но его смело можно назвать первым в мире провозвестником идеи марксизма-ленинизма и принципа мирного сосуществования.

Ликвидировал Прокруста афинский герой Тезей, человек тоже незаурядный, выдвинувшийся многими подвигами, в том числе и ликвидацией другого сторонника мирного сосуществования, Минотавра.

Прокруст прославился своим ложем. Это было первое марксистско-ленинское ложе в мире.

Любимым времяпрепровождением Прокруста было поджидание на большой дороге проезжих путников. Каждый раз, когда на дороге появлялся турист, Прокруст на него нападал, забирал у него все добро и уводил к своему жилищу.

Там Прокруст заставлял гостя лечь на свое знаменитое ложе. Если гость оказывался слишком длинным для ложа, Прокруст отрубал ему конечности. Если же гость оказывался слишком коротким, Прокруст, со свойственным всем сторонникам марксизма-ленинизма терпением и настойчивостью, тянул его за ноги до тех пор, пока не вытягивал их до нужных размеров.

Если же гость, случайно, оказывался тех же размеров, что и ложе, Прокруст милостиво отпускал его на все четыре стороны, предварительно, конечно, конфисковав все его имущество и вырезав ему язык.

Твердо веря в принцип мирного сосуществования со всеми людьми, рост которых был равен размерам его ложа, Прокруст предпочитал все-таки сосуществовать с теми, кому он собственноручно вырезал языки и у кого лично забрал имущество.

Слава Прокруста, его ложа и его методов быстро разнеслась по всей Элладе.

Вот тут-то у меня по поводу деятельности Прокруста возникает вопрос. Казалось бы так: раз всем эллинам стало известно о том, что собой Прокруст представляет, им следовало бы прекратить всякие поездки по дороге, на которой он подвизался. Но случилось как раз наоборот. Число путников увеличивалось с каждым днем, и Прокрусту пришлось работать, не покладая рук. Со всех концов Эллады к Прокрусту потянулись делегации: фермеры из Мегары, культурные деятели из Фив, представители военного ведомства Спарты, сеятели кукурузы из Фракии и т. д. и т. д.

Когда Тезей, наконец, убил Прокруста, очень многие эллинцы возмутились, особенно те, которые уместились в Прокрустозом ложе и которым знаменитый разбойник милостиво вырезал только языки.

Кассандра

Кассандре во сне явился Аполлон, сын Зевса, и стал ей что-то нашептывать. Кассандра не все поняла, что бог пророчеств ей говорил, но ей было приятно его слушать. Кассандра сладко потянулась. «Как хорошо, — подумала она сквозь сон, — быть язычником — греческим язычником! Недалеко от Трои, в Иорданской долине, есть страна, в которой живет народ, верующий в единого Бога. У этого народа постоянные неприятности. Когда в стране происходит междоусобица, каждая сторона призывает одного и того же Бога к себе на помощь. Получается путаница.

У греков этого случиться не может. Вот, например, конфликт между троянцами с одной стороны, и ахейцами и данайцами с другой. Боги разделены поровну. Одна часть обитателей Олимпа на стороне троянцев; другая часть на стороне ахейцев и данайцев. Афродита, Аполлон, Артемида, Арес, Гермес — на нашей стороне. Гера, Посейдон, Афина, Гефест — на стороне врага. Зевс, конечно, нейтрален; он всегда проповедывал нейтралитет».

Кассандра проснулась. Издалека до нее доносился шум людских голосов. Кассандра выбежала во двор и увидела Андромаху, вдову Гектора. Кассандра ненавидела свою золовку.

— Что случилось? — спросила она.

— Ахейцы и данайцы эвакуировались, — сказала Андромаха, — но оставили нам подарок.

— Плохо! — сказала Кассандра. — Что-то не верится. Нельзя верить ахейцам, дары приносящим.

— Кажется подарок от данайцев, — сказала Андромаха.

— Все равно, — ответила Кассандра, — нельзя верить.

Посреди поля стоял деревянный конь, искусно сколоченный. Это и был подарок от греков. Троянцы, вне себя от восторга, плясали вокруг коня, распевая народную троянскую песню:

Ехал Приам за Данай,

Гекубе сказал: «Прощай!

Ждет меня царь Менелай!»

Тут Кассандра вспомнила, что ей во сне нашептывал Аполлон. «Всегда смотри в зубы дарованному коню», — сказал пророчице светлый бог.

Кассандра выбежала за городскую стену и стала умолять своих соотечественников сжечь деревянного коня. «От него на нас обрушатся всяческие несчастья!», — кричала Кассандра. Андромаха тоже выбежала в поле и стала кричать: «Не верьте ей, не верьте! Она со злости бесится, старая дева!»

Троянцы ввезли коня в город, исполненные буйного ликования. Кассандра стала взывать к Аполлону. Но бог солнца как раз в этот момент объяснялся в любви какому-то хорошенькому цветку, и он на мольбы Кассандры не обратил внимания.

Когда Аполлон спохватился, было уже поздно, и он постарался успокоить Кассандру афоризмом о том, что никто не пророк в своем отечестве.

— А если бы я была эмигрантом в чужой стране, мне бы поверили? — спросила Кассандра.

Бог пророчеств не нашелся, что ей ответить.

Первый астронавт

(Пересказ легенды)

Дедал сидел у сицилийского царя и горячо доказывал ему правильность своей теории полета в воздух. Дедал только что прилетел с Крита, откуда ему пришлось стремительно бежать.

Царю и его гостю прислуживали четыре девственницы. Дедал, у которого губа была не дура, внимательно их разглядел. Все они были удивительно хороши собой. По слухам, царь держал при своем дворе около пятисот девственниц, и Дедал этого никак не мог понять. «На что, — спрашивал он самого себя, — греческим царям нужны при дворе девственницы?»

Царь оказал Дедалу теплый прием. Он ненавидел царя Миноса, от которого Дедал бежал. Оба царя соперничали друг с другом. Любой эмигрант с Крита мог рассчитывать на хороший прием в Сицилии, особенно такой важный эмигрант, как Дедал.

Дедал доказывал царю, что его полет с Крита на Сицилию наглядно доказывает, что человек сможет летать куда угодно, если только будет держаться на определенной высоте и не приближаться к солнцу.

Жаль, что этот шалопай и путанник Икар ослушался отцовского приказа и подлетел слишком близко к солнцу, так что воск, которым его крылья были прикреплены к телу, растаял. Юноша умер, и своей трагической смертью нанес сильный удар прогрессу. Развитие воздухоплавания в Греции из-за Икара оказалось задержанным на десятки лет.

Дедал вздохнул.

— Устали? — участливо спросил царь.

— Нет, — ответил Дедал. — Все-таки, знаете, порывать с родиной не особенно приятно. Никто не хочет быть политическим эмигрантом.

— Что собственно произошло? — спросил царь. — Расскажите.

— Обычное дело, — ответил Дедал. — Мне не хотелось строить для царя Миноса лабиринт. Но Минос настаивал. Он мечтал о том, чтобы удивить мир сооружением, в которое любой человек мог бы войти, но из которого не мог бы выйти.

— А минотавр?

— В том-то и дело! — воскликнул Дедал. — Никакого минотавра не было. Хитряга Минос его придумал, чтобы пугать афинян и взимать с них дань. Молодые люди, которых Минос ежегодно загонял в лабиринт, умирали там не от минотавра, а от голода. Они до потери сил блуждали по извилистым проходам моего лабиринта и гибли от истощения и изнеможения.

— Так вот оно что! — сказал сицилийский царь. — А я-то тоже верил.

— Но когда в числе афинских заложников к нам приехал Тезей, — продолжал Дедал, — началась история. Эта дура Ариадна, дочка царя, влюбилась в нашего афинянина. Здоровый верзила, что и говорить! Герой! Вы же знаете женщин. Сделай человеку малейшую рекламу, и они в него влюбятся. Ариадна прибежала ко мне. Так мол и так. Завтра Тезей идет в лабиринт. Он непременно должен вернуться. Я без него умру. Помоги мне, Дедалушка родной, век не забуду. После долгих колебаний я уступил. Дал ей клубок ниток для ее красавца. Пусть прикрепит один конец нитки к выходу и разматывает клубок по мере движения по лабиринту. Ариадна схватила клубок и опрометью бросилась бежать к Тезею. Вооруженный клубком, наш герой вошел в лабиринт, провел там некоторое время, потом с победоносным видом вернулся на свет Божий и стал рассказывать всяческие небылицы о том, как он собственноручно задавил минотавра. Несчастье человечества заключается в том, что оно постоянно верит вранью своих героев.

Царь Минос, естественно, разозлился. Он понял, что ни его глупышка Ариадна, ни самодовольный болван Тезей никогда в жизни не додумались бы до использования клубка ниток, чтобы выбраться из лабиринта. Царь сразу же догадался, что это была моя идея. Он не ошибся. Тезей со своей возлюбленной бежал с Крита, а Минос приказал меня с моим сыном Икаром арестовать. Нас обоих заточили в лабиринт.

Как только мы туда попали, мы заблудились. Это было ужасно. Представьте себе, как я себя чувствовал! Я не мог найти выхода из здания, построенного по моим же планам!

Совершенно случайно мы добрели до места, где якобы должен был находиться минотавр — полубык, получеловек. Тогда-то я и убедился окончательно, что никакого минотавра нет. Вместо минотавра стоял заяц. Увидев нас, он со стремительной быстротой скрылся.

Даже если я и выйду из лабиринта, подумал я, мне никогда не удастся доказать, что Тезей никакого минотавра не убивал. Раз минотавра больше нет, значит Тезей его убил.

Я решил непременно выбраться из лабиринта. Единственный доступный для нас путь был воздушный. Воздушное пространство было для нас открыто. Я решил сделать себе и Икару крылья, на которых мы могли бы подняться вверх из лабиринта и понестись куда-нибудь подальше от Крита. Медлить было нельзя; есть было нечего; даже если бы нам и удалось поймать зайца-минотавра, что бы мы с ним сделали?

Опыты с крыльями были успешные. Однако я обнаружил, что слишком близко к солнцу подниматься опасно — воск начинает таять.

— Воск? — спросил сицилийский царь. — А откуда вы достали воск?

— Пчелы нам приносили, — ответил, не моргнув, Дедал.

Затем он продолжал свой рассказ:

— Наконец, пришел момент полета. Я дал Икару строгие инструкции, но он меня не послушался. Стал кружить в воздухе, поднимаясь все выше к солнцу. Вдруг воск на одном крыле растопился, и крыло понеслось вниз. Мы уже летели над морем. Затем пришла очередь второго крыла. Мой несчастный непослушный сын погиб. А я благополучно долетел до вас.

— Замечательно! — воскликнул царь. — Вы намерены продолжать опыты?

— Еще бы, — ответил Дедал. — У меня есть теория. Либо изобрести воск, не растапливающийся от солнечных лучей, либо изменить время полетов. Изобретение воска дело нелегкое. Но что может нам помешать устраивать полеты только по ночам при луне, когда солнца нет? Тогда можно было бы совершить полет на Луну. Кто знает!

ОГЛЯДЫВАЯСЬ ВПЕРЕД

Встречи, люди, враки

Я решил написать собственные мемуары.

Все их пишут теперь, и я не хочу отставать от других

Я прожил, как выражаются мемуаристы, богатую и интересную жизнь. Хотя, впрочем, мне самому не совсем понятно, как может человек, не имеющий денег, прожить богатую жизнь.

Очевидно, может. Мемуарист, во всяком случае, может.

Знаменитых людей я почти не знаю. Но это не важно. Я могу смело писать о своих встречах с знаменитостями, которых не знал. Это вполне возможно, если знаменитостей, о которых я собираюсь писать, больше нет в живых. Раз человек приказал долго жить, о нем можно писать, что угодно.

Как-то со мной произошла неприятность. Я написал некролог об известном писателе, с которым случайно познакомился перед своим приездом в Америку. После появления некролога в печати, я получил негодующее письмо от его вдовы. Оказалось, что она жила здесь уже несколько лет, а я никакого понятия об этом не имел.

Теперь я осторожнее.

Свои встречи с знаменитыми покойниками буду описывать только в тех случаях, когда удостоверюсь, что они вдовцы.

Большинство мемуаров обычно озаглавлены «Встречи и люди», «Люди и встречи», «Люди, встречи и жизнь».

Не желая изменять установившейся традиции, я свои мемуары озаглавил: «Встречи, люди, враки».

Маяковский

Никогда не забуду своей встречи с Маяковским.

Владимиром Маяковским.

Эта мимолетная встреча навсегда врезалась в мою память.

В 1921 году Маяковский приехал в Ригу. Может быть это было в 1922 году, но какую роль один короткий год играет в жизни человека?

Мне очень хотелось познакомиться с автором «Облака в штанах». Эта поэма до сих пор считается в советских литературно-промышленных кругах произведением, вдохновившим всю портняжную промышленность Советского Союза.

Я где-то разузнал адрес Маяковского и явился к нему.

Поэт принял меня со свойственной ему изысканной любезностью.

— Что тебе нужно? — спросил он меня. — Куда лезешь?

— Пришел, чтобы пожать руку великому поэту, — сказал я.

— Проваливай ко всем чертям, — посоветовал мне автор «Бани».

С этими словами он схватил меня за шиворот и выбросил за выворот.

Какой это был талантливый человек!

Толстой (А. Н.)

Летом двадцатого года в Ригу из Парижа приехал Алексей Толстой.

Приехал он по ангажементу для выступлений с чтением своих произведений.

Граф очень хорошо читал свои произведения, особенно, когда получал за свое чтение гонорар.

Около недели он прожил на взморье в том же пансионе, в котором жил я.

Мы очень сблизились за эту неделю.

Алеша блистал остроумием и всегда громко смеялся моим шуткам.

Я тогда был влюблен в барышню, которая тоже жила на взморье. Сразу же после завтрака я убегал к ней вздыхать у нее на веранде. Потом мы уходили к морю, и я вздыхал возле нее на пляже. Потом мы обедали, и я вздыхал за обеденным столом.

Алексей Толстой и тогда уже был знаменит, но держал себя в высшей степени непринужденно и просто.

Никаких признаков снобизма я в графе не заметил.

Кажется, что я вообще его не заметил — слишком уж был занят своей девицей.

Толстой увлекался русским народным эпосом и галстухами. У него была превосходная коллекция галстухов. Как-то я решил порисоваться перед своей девицей и «занял» один из галстухов моего собрата по перу.

Толстой скоро обнаружил пропажу галстуха. Он запросто, без церемоний, по-дружески вошел в мою комнату, порылся среди моих вещей и нашел свой галстух. Со свойственной ему прямолинейностью граф торжественно обещал натереть мне морду.

Однако, он этого не сделал. Алексей Толстой редко сдерживал обещания.

Неудачный некролог

Один из моих некрологов чуть меня самого не свел в могилу.

Умер писатель, с которым я очень подружился. Умер скоропостижно, и преждевременная смерть его всех нас потрясла.

Я посвятил ему прочувствованную статью.

Описал его жизнь в дореволюционной России, его бегство за границу, его отчаянные попытки примириться с судьбой эмигранта.

Некролог, которым я гордился, был напечатан в газете «Сегодня».

Он кончался словами «Мир праху твоему, дорогой товарищ!»

Когда я увидел некролог в газете, у меня потемнело в глазах. Я чуть не лишился сознания.

Вместо «Мир праху твоему, дорогой товарищ!» было напечатано «Пир марху твоему, дорогой товарищ!»

Я тотчас же дал поправку.

На следующей день в газете появилась заметка о «досадной опечатке, вкравшейся в некролог».

«Вместо «пир марху твоему», — говорилось в поправке, — надо читать «мир парху твоему».

Я заплакал и чуть не побежал топиться.

Теперь я некрологи кончаю словами:

«Да будет земля тебе пухом».

Горький

С Максимом Горьким я познакомился в раннем детстве. Автор «Мальвы» около года (а может быть и дольше) прожил в Старой Руссе, а от Новгорода до Старой Руссы рукой подать — правда, очень длинной рукой. Мои родители поехали к Горькому в гости. С знаменитым писателем их познакомила пожилая англичанка, которую все называли старуха Ингресолл. Мне тогда было два года. Горький, который очень любил детей, посадил меня к себе на колени. Внезапно Горький дико завопил, вскочил с места, бросил меня в руки моей матери и стремительно выбежал из комнаты менять брюки.

Горький был замечательный писатель. И очень чистоплотный человек.

Вторая моя встреча с Горьким состоялась в Берлине после большевистской революции. Горький тогда был белогвардейским эмигрантом, оторванным от русского народа, врагом прогресса и социализма.

Я только что покинул Россию и еще не успел полностью вступить в роль клеветника и врага Советского Союза, прогресса и социализма. Горький в те дни на чем свет стоит ругал коммунистический режим. В этом заключается великая трагедия российской эмиграции. Мы ругаем коммунистический режим на чем свет стоит, а не почем свет стоит. А в наш материалистический век «почем» имеет гораздо большее значение, чем «на чем». Когда Горький понял разницу и увидел, что «почем» выгоднее, чем «на чем», он вернулся в СССР и стал хвалить советский режим.

Как-то вечером Горький гулял по Унтер ден Линден. Русские эмигранты очень любили бульвар «Унтер ден Линден». Название это воскрешало в них воспоминания об «Унтере Пришибееве». Я издали увидел Горького и закричал изо всех сил: «Алексей Максимович! Алексей Максимович!»

Горький остановился. Я поспешно подошел к нему и протянул руку. Горький взял мою руку и, не зная, что с ней делать, вернул ее мне.

— Неужели вы меня не узнали?! — воскликнул я. — Я ведь сидел у вас на коленях!

— Нет, — ответил Горький и, круто повернувшись, ушел.

Удивительно, как нетерпимо относился Горький к чужим мнениям!

Блок

С Александром Блоком у меня было только шапочное знакомство. Мой дядя и знаменитый автор «Стихов о Прекрасной Даме» покупали шляпы в одном и том же магазине на Литейном. Сейчас, в виду бурного развития советской промышленности, Литейный называется Сталелитейным. Блок любил широкополые шляпы, а мой дядя, будучи военным человеком, предпочитал котелки; он всюду ехал со своим котелком.

Владелец магазина был очень интересный человек, оказавший немалое влияние на творчество автора «Двенадцати». Его звали Абрам Исакович Балаганчик; вдохновленный этим именем Блок и написал трагедию, которую тоже назвал «Балаганчик».

Двадцать второго июня 1912 года мы с дядей как-то зашли в магазин Балаганчика. Там уже находился автор «Скифов», хотя он тогда еще сам не знал, что он автор «Скифов». Дядя подошел к Блоку и сказал: «Разрешите мне и моему племяннику пожать вашу руку».

Блок разрешил. Я до сих пор свято лелею память о великом поэте, столь трагически окончившем свои дни на нашей бренной земле.

Северянин

О своей дружбе с Северяниным я пишу при каждом удобном и неудобном случае. Сейчас случай скорее удобный, нежели неудобный, и я могу опять написать о своей дружбе с Северяниным.

Кстати, очень немногие знают, что Северянина звали Игорем. Это он мне сообщил по секрету за дружеской рюмкой водки. Жил Северянин в Эстонии, в Эсти Тойла, и упорно меня зазывал к себе в гости, хотя он и настаивал, чтобы я его предупредил заблаговременно, за год или полтора до приезда, чтобы он мог приготовиться.

Северянин был очень приветливый человек. Когда мы гуляли вдоль реки или канавы, он по-дружески хлопал меня по плечу, но я не падал.

Он был несомненно очень даровит.

НОВГОРОД

Домик с зелеными ставнями

Некоторые слова особенно дороги и милы моему сердцу.

Не потому, что они красивее или звучат лучше других, а потому, что они как-то неразрывно связаны и переплетены с отдаленным прошлым и воскрешают в памяти столько воспоминаний и ассоциаций.

Ностальгические слова!

Ставни, например.

Читаю какую-нибудь книгу, наталкиваюсь на предложение со словами «ставни», и уже больше не могу читать. Мысли сами собой уносятся вдруг куда-то очень далеко, за океан, за тридевять земель, в далекое прошлое — такое далекое, что даже самому себе не хочется в этом признаться.

Домик с зелеными ставнями…

Что это — явь или сон? Прочитал ли я когда-нибудь книгу о домике с зелеными ставнями, или сам в нем жил?

Какая, в сущности, разница?

Годы умеют хорошо стирать разницу между виденным и читанным, между тем, что было и тем, чего не было.

Словарь, по обыкновению, сух. Он ничего не говорит ни уму, ни сердцу.

«Ставня, — согласно словарю, — двухстворчатый или одностворчатый деревянный затвор у окна».

Это, конечно, совсем не то. Ставни — нечто гораздо большее, чем простые одностворчатые или двустворчатые деревянные затворы у окон. Ставни — это поэзия нашего прошлого. Не только домики с зелеными ставнями, но и домики со всякими ставнями — красными, синими, белыми, желтыми.

Иногда здесь, в Америке, в каком-нибудь маленьком городке я вдруг пройду мимо небольшого одноэтажного или двухэтажного домика со ставнями, и у меня защемит сердце — не то от радости, не то от другого чувства.

Необъяснимого, страшного, горького, сладкого чувства утраты и находки.

Но американские ставни не такие, как наши.

Может быть потому, что дома не такие. Может быть потому, что в домах, за ставнями, живут другие люди. Может быть потому, что все, что было в прошлом, дороже и ближе, чем то, что происходит теперь, и вчерашний день милее сегодняшнего, а позавчерашний милее вчерашнего.

Но в моей памяти всегда будет жить домик с зелеными ставнями, чистенький, красивый, выбеленный. За его зелеными ставнями — мы, наша жизнь, которая не сложилась, наши надежды, которые не сбылись, наше прошлое, которого больше нет, наше будущее, которого завтра не станет.

Старый Чьеко

Самым знаменитым музыкантом в Новгороде был шарманщик Чьеко. Он был итальянец, и по-настоящему его звали Джованни Бевилаква. Имя же «Чьеко» дала шарманщику школьная детвора, и это прозвище за ним укрепилось.

Когда шарманщик появлялся на улице, мы, детишки, кричали: «Старый Чьеко уж идет!»

Как в стихотворении Майкова:

Нина, Нина, тарантелла,

Старый Чьеко уж идет…

Чьеко был одним из одиннадцати иностранцев в Новгороде. Одна англичанка и три немки служили в гувернантках; одна француженка преподавала французский язык у нас в реальном училище, а другая — в женской гимназии; венгр и два румына были учителями музыки, а чех преподавал в мужской гимназии латынь.

Но Чьеко, хотя он никогда не научился как следует говорить по-русски, мы почему-то считали «своим», не «иностранником», как мы презрительно называли других.

Моя мать была большой поклонницей Чьеко и всегда ставила его мне в пример. Он мог бы быть, говорила она, попрошайкой, жуликом, чем угодно. Но он предпочитает зарабатывать на свое жалкое существование честным трудом. Он подаяний не просит. За деньги, которые мы даем Чьеко, он нас развлекает.

Чьеко, действительно, нас развлекал.

Как он попал в Новгород, я не знаю. Город наш он называл по-итальянски «Нуовогардо». Все у него, вообще, выходило на итальянский лад. Когда он произносил русские слова, они звучали, как итальянские, и непосвященному человеку казалось, что он говорит по-итальянски.

Был он родом из Неаполя. В раннем детстве поступил в цирковую труппу, научился дрессировать собак, стал акробатом и гаером. Наслышался так много о России, что решил испытать там счастья. На некоторое время обосновался в Одессе, а когда упругость мускулов стала исчезать, он купил себе шарманку и обезьянку и поехал в столицу — Сан Пьетро Бурджио. Но застрял он у нас, в Нуовогардо.

Обезьянка отличалась поразительной ловкостью и гибкостью. Чьеко ее называл «Петруччио», но для нас она была просто-напросто Петрушкой.

Она выкидывала всяческие акробатические трюки и сальто-мортале, отбивала дробь руками, ногами и хвостом, выходила в пляс не хуже подвыпившего подмастерья, вскакивала на плечи ничего не подозревавшему зеваке, что неизменно вызывало бурный восторг толпы.

Обезьянка была женского пола. Но так как она была всегда наряжена в гусарский мундир, Чьеко и окрестил ее мужским именем «Петруччио».

Чьеко усердно развлекал стосковавшихся по музыке новгородцев. Гарнизон имел свой духовой оркестр, но играл он только на парадах и в дни тезоименитства царя, царицы и царевича. Играл он также на торжестве по случаю трехсотлетия дома Романовых. Но как часто, скажите на милость, устраивались в Новгороде торжества по случаю трехсотлетия дома Романовых?

На каждом дворе Чьеко исполнял свой репертуар. Он вертел ручку своего инструмента, издававшего шипящие, а порой хриплые и гнусавые звуки.

Играла шарманка русские народные песни, вроде «Ехал на ярмарку ухарь-купец», «Дубинушка», «Во поле березынька стояла», а также некоторые итальянские песни и арию из очень популярной тогда германской опереты «Пупсик».

Немки-гувернантки млели от «Пупсика» и, хихикая, пели под аккомпанемент шарманки по-немецки:

Пупхен, ду бист майн либхен,

Ду бист майн аугенштерн!

Чьеко всегда подпевал на своем особенном наречии.

По окончании концерта, обезьянка-гусар снимала фуражку и обходила толпу. Из окон на землю сыпались гроши, копейки, а иногда и завернутые в бумажку пятаки. Их с удивительным проворством подбирала обезьянка, которая каким-то невероятным нюхом узнавала местонахождение каждой монеты. За особое вознаграждение обезьянка вскакивала на шарманку и вынимала из ларца бумажку с предсказаниями судьбы.

Также продавал Чьеко карточки с видами Сорренто, развалин Помпеи, какого-то моста над одним из венецианских каналов.

Особым успехом у новгородцев пользовались, почему-то, открытки с видом Сорренто.

Вскоре после большевистской революции Чьеко исчез. Исчез неожиданно: вчера был, а сегодня его уже нету.

Говорили, что он отправился на юг, чтобы оттуда как-нибудь добраться до Италии.

Пошел он, якобы, пешком с шарманкой и гусаром.

Возможно.

Новой России Чьеко был ненужен. Совсем ненужен.

Как стать пианистом

Теперь в большой моде балет.

Как только девочка перестает ползать и проявляет некоторое умение стоять на ногах, мать с ней устремляется в ближайшую балетную школу.

Преобладает мнение, что наш русский балет так хорош потому, что русские балерины начинают изучать свое искусство с детского возраста. Павловой было три года, когда она начала танцевать, Даниловой — полтора, а Кшесинской — шесть месяцев. Когда Кшесинской исполнилось пять лет, у нее уже был собственный особняк.

Это потрясает матерей.

Каждой матери хотелось бы, чтобы ее дочка была, как Павлова или Кшесинская и чтобы она к пятилетнему возрасту имела особняк.

Раньше девочки играли на рояле, а не занимались балетными танцами. Мальчики же играли на скрипке. Никому из наших родителей не приходило в голову определять нас в какие-то балетные школы, где мы научились бы изящно дрыгать ногами и ловко подпрыгивать в воздух, Мы бы, вероятно, умерли со стыда, если бы наши родители послали нас в школу танцев обучаться искусству хождения на ципочках.

Тургеневские девушки играли на клавикордах. Я нисколько не сомневаюсь в том, что играли тургеневские девушки на клавикордах довольно скверно. Во всяком случае, ни одна из них не выразила никакого желания стать профессиональным музыкантом. В тургеневскую эпоху девушки играли на клавикордах только для того, чтобы развлекать и завлекать Лаврецких.

Бедные Лаврецкие!

В дни моего детства и юности наши девушки развлекали и завлекали Лаврецких игрой на рояле.

Мы, мальчики, играли на скрипке.

Вернее, мальчиков учили скрипичной игре. Никакие родители не купили бы рояля для своего сына.

Но если в семье была дочь, для нее покупали рояль, а когда подрастал сын, его тоже усаживали за рояль. Раз инструмент есть, пусть учится.

Я уверен, что наши знаменитые пианисты научились фортепианной игре, потому что у них в доме стоял рояль, купленный для старших сестер. Или же инструмент, принесенный матерью в приданое. В противном случае, они все стали бы скрипачами. Или акцизными чиновниками. Или, как я, писателями и эмигрантами.

Двое моих сверстников и я сам учились скрипичной игре. Им повезло. Их сестры были моложе их. Мне тоже повезло — у меня, вообще, не было сестер.

Но один из моих товарищей, Женя Барановский, играл на рояле.

У Барановских в доме стоял рояль. Мать Жени и сестра, окончившая гимназию, были уже законченными пианистками. Другая сестра, гимназистка шестого класса, продолжала еще брать уроки. Мы с Женей были в третьем классе. Я пиликал на скрипке, а Женя мне очень завидовал. Он страдал от чувства неполноценности. Я его хорошо понимал: великое оскорбление было нанесено его мужскому достоинству тем, что его заставляли вместе с сестрами стучать по клавишам.

Родители Жени были строгие. Бедный мальчик должен был упражняться на своем проклятом инструменте не меньше часа в день.

Барановские барышни били по клавишам с величайшим усердием. Им это даже нравилось. Они добыли себе женихов с помощью рояля.

А Женя?

Женя Барановский стал весьма известным пианистом.

Вы несомненно читали о нем в газетах.

Эксцентрик

Жил в Новгороде помещик — очень богатый, говорили, помещик, Иван Фаддеевич К. Был он самодур, чудак, эксцентрик: сюртук был наглухо застегнут даже в самую сильную летнюю жару, носил бакены. Утверждал, что ненавидит деревню, а потому и живет в Новгороде.

— Терпеть не могу, — говаривал он, — всяких там букашек, пташек, таракашек и барашек. От лона природы ничего, кроме ревматизма, не получишь.

— А что такое Новгород? — отвечали ему. — Большая деревня.

Иван Фаддеевич с этим соглашался.

— Да, Новгород большая деревня. Когда-нибудь перееду на постоянное жительство в Питер. Там никаких букашек, пташек, таракашек и барашек нет.

Но никогда в Питер он не поехал.

Он всегда доказывал, что даже такой любитель деревни, как Тургенев, деревенской жизни, на самом деле, не выносил.

— Все время в Петербурге да в Париже околачивался, — говорил Иван Фаддеевич. — В городе можно писать замечательные книги о деревенской жизни. Гораздо лучше, чем в деревне.

Одним из великих достоинств города Иван Фаддеевич считал сравнительное отсутствие в нем крестьян.

— Почему, — требовал он, — у нас столько кающихся дворян, а нет ни одного кающегося мужичка? Мужики, ведь, тоже немало зла понаделали на своем веку. А, вот, подите же, не каются!

О хождении в народ он отзывался насмешливо:

— Пошел дворянин или интеллигент в народ и опростился. Что же? Одним мужиком на Руси больше стало. Смотрите, пожалуйста, какая радость. Другое дело, если бы мужики устроили хождение в дворянство или в интеллигенцию. Это я понимаю. Из этого кое-что путное вышло бы. А то хождение в народ…

Некрасов, например. Долюшку мужицкую оплакивал, а сам от мужиков старался держаться как можно дальше. Сердобольные стихи о бабах писал, а сам их мужей в карты проигрывал. И правильно делал. Вы понятия не имеете, как приятно после сытного обеда, развалившись в удобном мягком кресле, быть либералом. Это почти так же приятно, как выпить хорошей марки коньяку.

Говорили, что у К. были поместья в нескольких губерниях. Возможно, что были, а возможно, что и нет. Никто фактически, ничего об Иване Фаддеевиче не знал. Но в Новгороде его считали богачем, крезом, — а крезам всякие чудачества прощаются.

И все чудачества прощались Ивану Фаддеевичу.

— Если бы мне да его деньги! — говорили завистники.

О том, что Иван Фаддеевич позволял себе говорить губернатору и всем, вообще, представителям властей предержащих, по нашему городу ходили легенды.

Рассказывали, что однажды, на приеме у губернатора, Иван Фаддеевич подошел к нему и сказал:

— Ваше Превосходительство, мне всегда хотелось знать, какие особые поручения исполняет чиновник особых поручений. Расскажите, пожалуйста.

Губернаторша считала себя певицей. Она подражала Вяльцевой, тогда пользовавшейся в России огромным успехом. Губернаторша даже чуть завидовала Вяльцевой, которая, по слухам, была любовницей лифляндского губернатора. А она, бедная наша Марья Васильевна, была законной супругой новгородского губернатора. Очень уж это было прозаично.

Губернаторша устраивала музыкальные вечера, на которых, конечно, сама пела. Много пела.

Раз, после того, как губернаторша исполнила какую-то особенно бойкую песню, Иван Фаддеевич к ней подошел, поцеловал ей ручку и учтиво спросил:

— Скажите, пожалуйста, Марья Васильевна, вы когда-нибудь учились пению?

— Нет, — с гордостью ответила Марья Васильевна. — Никогда не училась.

— То-то же, — громким шепотом, слышным на всю залу, сказал Иван Фаддеевич. — А я, представьте себе, удивлялся, почему вы не умеете петь…

В придачу…

В детстве со мной произошла трагедия, которая несомненно повлияла на всю мою последующую жизнь.

Я уверен, что судьба моя, не случись эта трагедия, сложилась бы иначе и что я был бы совсем другим человеком. Мой характер был бы менее сварливый, более добродушный, более приветливый. И писал бы я не короткие вещи, а пьесы в четырех или пяти актах, или длинные исторические романы, может быть даже трилогии.

Неисповедимая судьба, как я сказал бы, если бы писал трилогии, обрушилась на меня, когда мне было девять лет.

Девятилетний возраст — самый опасный для мужчины, почти такой же опасный, как и сорокалетний возраст для женщины. Я еще тогда полностью не сформировался, был только мягкой глиной, из которой судьба могла слепить, что ей было угодно.

Она и слепила.

Скульптура получилась не ахти какая. Что же…

Разыгралась трагедия на Московской стороне в субботу ночью. Я учился тогда в первом классе. Ближайшим моим товарищем был Сережа Иванов, сын нотариуса, брат Вареньки, в которую я влюбился восемь лет спустя. Сережа был моих лет, а Варя на год моложе нас. Кроме Вари, у Сережи была еще шестилетняя сестричка Наташа и двенадцатилетний брат Жоржик.

Впоследствии Жоржик стал в нашем городе своего рода знаменитостью. Он писал стихи, и мы все решили, что он и есть тот поэт Георгий Иванов, который печатается в петербургских журналах. Чтобы оправдать столь высокую честь, Жоржик всегда старался придать своему лицу презрительно-меланхолическое выражение, как и подобало служителю муз. Я тоже думал, что Сережин брат Жоржик был Георгием Ивановым.

Но в описываемое мной время Жоржик еще не был великим поэтом. Варенька училась в старшем приготовительном классе женской гимназии, а Наташа была просто противной девчонкой, ябедницей и плаксой.

Нотариус был человек суровый и строгий. Семью он держал в ежовых рукавицах. Он брил бороду, но у него были пышные, длинные тарас-бульбовские усы и такие густые брови, что один вид их наводил на нас страх.

Стоило Тимофею Алексеевичу только двинуть бровью, и мы, детвора, незамедлительно притихали.

В канцелярию нотариуса нам вход был строжайше запрещен, и прокрадывались мы туда, робея и дрожа от страха, когда Тимофея Алексеевича не было дома.

В канцелярии стояла тяжелая плюшевая мебель. Пол был устлан мягким, какого-то угрюмого темного цвета ковром. Громадный письменный стол нотариуса занимал добрую половину комнаты; во всяком случае, так нам казалось.

На стенах висели портреты трех царей: Александра Второго, Александра Третьего и Николая Второго.

Жена нотариуса, Людмила Георгиевна, была женщина хрупкая, нежная, добрая и очень что называется бонтонная. Она картавила по-петербургски, называла Сережу Сегожей, Жоржика — Жогжиком и Вареньку — Вагенькой. Читала литературные новинки и увлекалась романами Георгия Чулкова и Юрия Слезкина.

В описываемую мною трагическую субботу я ночевал у Ивановых. Мы с Жоржиком и Сережей затеяли какое-то неотложное дело, которое необходимо было во что бы то ни стало закончить. Нотариус уехал в Петербург на важное совещание. Людмила Георгиевна сказала, что ничего не имеет против того, чтобы я остался у них ночевать. Не у всех еще тогда были телефоны, и Людмила Георгиевна послала кого-то из прислуги уведомить моих родителей, что я домой не приду.

Посреди ночи чья-то рука вдруг схватила меня и стащила с постели. Спросонья я стал отбиваться, но рука оказалась сильнее меня. Я очутился рядом с Жоржиком и Сережей. Вскоре к нам присоединились Варенька и Наташа. Посреди комнаты на стуле грозно восседал нотариус.

В его руке была розга. Каждого из нас он по очереди усердно и обстоятельно выпорол. Людмила Георгиевна стояла возле мужа и плакала.

Подробности я узнал потом. Нотариус срочно вернулся домой, чтобы захватить какие-то забытые им нужные бумаги. Пришлось ждать следующего поезда, который уходил рано утром.

Времени до отъезда оставалось немного, и нотариус решил воспользоваться превосходным случаем, чтобы выпороть своих детей. Тимофей Алексеевич придерживался мнения, что дети заслуживают порку в любое время дня и ночи. Нотариусу предстояло пробыть в отлучке около недели. Он никак не мог допустить, чтобы его сыновья и дочери так долго прожили вдали от отцовской карательной десницы.

Час был ночной. Нотариус был расстроен тем, что ему не удалось вовремя уехать в Петербург.

Он даже не заметил, что выпорол не только своих собственных детей, но и лишнего мальчика в придачу. Людмила Георгиевна этого тоже не заметила.

Я себя чувствовал тогда так, как теперь несомненно чувствует себя невинная жертва какого-нибудь нарушителя социалистической законности.

Лаферм № 6

В начале октября 1914 года инспектор Новгородского реального училища Сергей Степанович Ипатьев вошел в уборную и застиг меня с папироской в зубах.

Инспектор, как мы все знали, ходил в уборную только для того, чтобы ловить там курящих. Он также по вечерам околачивался в Кремлевском парке, где выслеживал реалистов, обнимавшихся с гимназистками. Гимназистов, обнимавшихся с гимназистками, Ипатьев не трогал; за ними охотился инспектор мужской гимназии.

То были первые месяцы первой мировой войны. Фон Ренненкампф наступал в Восточной Пруссии, и никто еще не подозревал, что очень скоро злые языки переменят ему фамилию на Реннен фон Кампф. В Галиции австрийцы не то уже от нас бежали, не то собирались бежать. Я был ярым патриотом-оборонцем, и настроение у меня было отменное. Вокруг меня раздавался гром победы. Если война продлится еще четыре года, меня призовут на военную службу, и я стану вторым Суворовым. Лавры Суворова не давали мне спать. Мне всегда хотелось встать в военном лагере на рассвете и прокричать петухом «Ку-ка-ре-ку!»

Курить я начал за неделю до печального инцидента, чтобы ускорить процесс своего возмужания. Признаться, курение еще не доставляло мне нужного наслаждения. В горле от затягивания становилось горько и противно. Я, вероятно, поперхнулся и раскашлялся, когда Сергей Степанович вошел.

Взглянув на меня, он весь побагровел, как будто никогда в жизни раньше не видел мальчугана с папироской в зубах.

— Ты что, — заорал он. — Куришь?

Я сразу не нашелся, что ответить. Отрицать было невозможно; ведь инспектор поймал меня с поличным. Но и соглашаться с ним как-то не хотелось. Я решил ничего не отвечать.

— Говорить разучился, — продолжал инспектор. — Как тебя зовут?

Это был ехидный вопрос. У Ипатьева была феноменальная память на имена и лица. Он превосходно знал, как меня зовут.

Но, будучи по натуре оптимистом, Ипатьев надеялся, что я попадусь на удочку и совру — назову какую-нибудь фиктивную фамилию. Я этого не сделал, и инспектор обиделся.

— Цыгарки секретно куришь, а? — продолжал Сергей Степанович.

Ипатьев был народником. Он уснащал свой разговор такими словечками, как «чай», «стало быть», «тае», «то-то-же» и «пошла писать губерния». Что бы ни случалось, за этим неизменно следовало восклицание: «И пошла писать губерния!» Иногда, в особенно вдохновенные минуты, инспектор торжественно величал своих подданных, даже третьеклассников, «Добрый молодец».

Он хорошо знал, что цыгарка — не папироска и не сигара. Но слово «цыгарка» придавало всему нагоняю какую-то особенную народность.

Четыре года спустя этой же народностью прельстился Александр Блок, написавший: «В руках цыгарка — примят картуз». Я уверен, что описанный Блоком дезертир курил не цыгарки, а папиросы-самокрутки.

Я согласился с инспектором, что курю секретно.

— Я еще боюсь курить открыто, — признался я.

— Болван, — заорал Ипатьев. — Идем к директору. Впрочем, нет, скажи родителям, что я их хочу видеть.

— Папы нет в городе, — сказал я. — Он в отъезде. А мама больна.

— Я твоего папу видел вчера вечером в клубе, — сказал Сергей Степанович.

— Он уехал сегодня утром, — ответил я.

— А что с твоей мамой?

— Она очень больна. Заболела сегодня утром, сразу после отъезда папы.

— Идем отсюда, — зло выпалил инспектор. — Тут не место разговаривать.

С этим я вполне согласился. Мы вышли из уборной.

Охоту инспектора за секретными курильщиками в уборных мы, ребятишки, называли «отхожим промыслом Ипатьева».

Я неожиданно хихикнул.

Инспектор вскипел.

— Ты еще имеешь наглость смеяться!

— Я не смеялся, — сказал я со смиренным видом. — Честное слово. Это у меня от курения. В горле щекочет.

— То-то-же, — сказал Сергей Степанович. — Тебя из реального училища, вообще, стало быть, следовало бы исключить. Противный ты мальчонка. Чай, и без курения противный.

Я поспешил согласиться с инспектором. Старая истина, которую я усвоил в детстве и запомнил на всю жизнь: когда начальство тебя кроет, — соглашайся.

— Верно, Сергей Степанович! — восторженно воскликнул я. — Совершенно верно!

— Что верно? — спросил инспектор. — Что ты противный мальчонка, или что тебя надо исключить из училища?

— Оба, — ответил я. Но, спохватившись, что Ипатьев также был учителем русской грамматики и словесности и точно не зная, правильно ли я сказал или нет, прибавил: — Обе.

Мы вышли в коридор. Инспектор вдруг остановился и сказал:

— Дай-ка мне остальные папиросы.

Скрепя сердце, я вытащил из кармана потрепанную пачку папирос «Лаферм № 6».

— Лаферм № 6. Лаферм № 6, — несколько раз повторил Ипатьев. — Из-за вас, лодырей, стало быть, из-за ваших Лафермов № 6 я попаду в палату № 6.

Инспектору очень понравилась его острота. Он громко расхохотался. Я незамедлительно последовал его примеру. Вначале нерешительно, так как не знал, как инспектор, только что выжуривший меня за хихиканье, к этому отнесется. Но увидев, что никаких неприятностей не будет, я взвыл.

Ипатьев недоверчиво посмотрел на меня и, не желая портить иллюзию, махнул рукой и сказал:

— Ну, проваливай. Чёрт с тобой!

Реалист

По своим способностям и наклонностям я должен был бы быть гимназистом. А вот, подите же, я стал реалистом.

Вообще, мне не раз в жизни приходилось делать то, что меня не интересовало и к чему я нисколько не стремился. Я, например, мечтал о карьере художника, а стал писателем. Став писателем, я решил написать по крайней мере один роман, не уступающий по размерам «Войне и миру». А пишу короткие вещи, каждая из нескольких страниц, и все мои произведения вместе взятые отстают от толстовского романа на сотню страниц.

Попал я в реальное училище по воле родителей. Им хотелось, чтобы я стал инженером. Отец был решительно против того, чтобы я последовал по его стопам и избрал себе карьеру врача. Он был весьма нелестного мнения о своей врачебной профессии. Вернее, он был весьма нелестного мнения о представителях врачебной профессии.

Поэтому-то меня и определили в реальное училище.

Реалистов не принимали на медицинские факультеты. Их также не принимали на юридические факультеты. Для того, чтобы стать врачом или юристом, молодой человек, окончивший реальное училище, должен был подвергнуться специальным экзаменам и выдержать испытания по латыни.

Латынь считалась необходимым языком для изучения медицины, так как почти все болезни носят латинские названия, а рецепты пишутся по-латыни. Поэтому, бедным юношам, которым предстояло стать со временем эскулапами, приходилось зубрить на гимназической скамье латинскую грамматику и запоминать наизусть писания Юлия Цезаря о галльской войне.

Реалисты шли в политехнические институты и разные другие высшие школы, готовившие инженеров, химиков, физиков, математиков. Мои математические способности были довольно жалкие. Я начал страдать в момент поступления в реальное училище и продолжал страдать вплоть до получения аттестата зрелости.

Арифметические задачи нам, реалистам, приходилось одолевать по учебнику Малинина и Буренина, в то время как гимназисты наслаждались жизнью по Верещагину.

Всякий знает, что малинино-буренинские задачи в сто пятьдесят раз труднее и сложнее верещагинских.

После арифметики на меня обрушилась алгебра. Потом пошли другие математические науки, в том числе тригонометрия по учебнику какого-то изверга по фамилии Слётов. Учебник этот был рекомендован министерством народного просвещения специально для реальных училищ.

Перейдя в седьмой класс, я очутился во власти логарифмов. По-видимому, я кое-что из этой премудрости усвоил, так как все же получил удовлетворительную отметку. Но не спрашивайте меня теперь, что такое логарифм. Я не знаю.

Из-за того, что я был реалистом, мне не везло в любви. Реалисты почти никогда не пользовались успехом у прекрасного пола. Гимназистки относились к ним презрительно, свысока. Они предпочитали гимназистов.

Гимназисткам не нравилась наша форма: темные шинели с золотыми пуговицами. Гимназическая форма была куда импозантнее: светло-серые шинели с серебряными пуговицами. Гимназисты очень гордились тем, что их шинели похожи на офицерские, а мы, реалисты, им сильно завидовали. Семиклассники и восьмиклассники залихватски заламывали фуражки, и гимназистки буквально таяли от восторга — ни дать, ни взять, кавалерийские офицеры!

Все это отрицательно действовало на мою психологию. Создавало во мне чувство неполноценности.

Я стал писать стихи.

Это было дико.

Реалисты стихов не писали. Реалисты считались здравыми, трезвыми, логичными юношами. И очень скучными. Без какой-либо романтики.

Молодые девушки в реалистов не влюблялись. Может быть, много лет спустя, постарев и набравшись опыта, бывшие гимназистки порой влюблялись в бывших реалистов, ставших инженерами. Но когда эти инженеры еще были реалистами, гимназистки на них не обращали никакого внимания.

В глазах гимназисток мы, реалисты, были людьми в футлярах. От нас ожидали, чтобы мы писали сочинения о разных там законах притяжения и других скучных и заумных предметах.

Но ни в коем случае не стихи.

Когда в обществе гимназисток, обуреваемый желанием произвести впечатление, я с деланной скромностью признавался, что пишу стихи, противные девчонки начинали переглядываться, перешептываться и хихикать.

Для юноши, наказанного чувством неполноценности, нет худшего наказания и более страшного мучения, чем попасть в общество гимназисток, которых вдруг охватывает непреодолимое желание поделиться друг с другом какими-то таинственными секретами. Девушки наклоняются друг к другу, что-то передают одна другой на ухо, а потом начинают прыскать со смеху. Несчастный парень стоит, как истукан, не зная, что сказать и что делать. Ему хочется провалиться сквозь землю.

Я даже стал носить с собой тетрадь со своими стихами, чтобы доказать скептически настроенным представительницам слабого пола, что я в действительности пишу стихи. Они отказывались даже взглянуть на тетрадь.

Я назвал девушек представительницами слабого пола. Это — поэтическая вольность. На самом деле они представительницы сильного пола. К слабому полу принадлежим мы.

Но среди новгородских гимназисток нашлась одна, которая не отказалась от моего общества. Мы с ней обычно встречались после занятий и шли вместе домой; она жила в двух кварталах от нашего дома. Ее звали Варенька Иванова. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, я понял, что в нее влюблен.

Как-то я продекламировал Вареньке несколько своих стихов. Это были, с моей точки зрения, очень хорошие стихи: о любви и бренности всего земного.

Вареньке мои стихи не понравились.

Я до сих пор не могу понять, как это случается, что хорошенькие девушки так плохо разбираются в поэзии.

Богстобой и Богстобоиха

Жил у нас в Новгороде, кварталах в трех от нашего дома на Дворцовой улице, первой гильдии купец Иван Никитич Каратыгин, по прозвищу Богстобой. Жену его звали Прасковья Антоновна, а по мужу — Богстобоиха.

Был Богстобой неимоверно богат и неимоверно скуп. Настолько скуп, что, как утверждали злые языки, он даже скупился на обещания.

Он ворочал большими делами. Продавал лес; покупал у помещиков имения, которые перепродавал с немалым барышом; занимался куплей и продажей домов — добрая четверть домов в Новгороде принадлежала ему.

Скупость Ивана Никитича была особенная. Он не был, как Плюшкин, скопидомом, никаких вещей не собирал, вообще презирал всякую собственность, кроме недвижимой. Он просто любил деньги. Расставание с копейкой причиняло ему физические страдания.

Прасковья Антоновна была бесприданницей. Иван Никитич никогда не мог простить ни себе, ни своей жене, что на ней женился. Он часто жаловался на свою оплошность: «И угораздило же меня взять ее себе в жены. Родители ее были никудышные люди. Отец пьянчужка, не имел ни гроша за душой, а мать, простите, такая стерва, такая стерва, что хоть святых выноси. Впрочем, от тещи моей выносить святых не приходилось. Они сами от нее удирали во все лопатки. А я, представьте себе, стал к Прасковье свататься. Женился на ней по любвам, как выражаются интеллигенты».

Иван Никитич ненавидел интеллигентов. Он был не прост и не глуп, говорил довольно литературно, но когда коверкал какое-нибудь слово, неизменно прибавлял: «Как выражаются интеллигенты».

Прасковья Антоновна нисколько не походила на кустодиевских купчих. Она была невысока ростом, смугла, худощава — ее иссушила мужнина скупость.

Богстобоиха окончила женскую гимназию, много читала. Может быть, поэтому Иван Никитич не упускал случая, чтобы пройтись по адресу интеллигентов.

Иван Никитич дважды в месяц выдавал жене определенное жалованье. На эти деньги она должна была вести хозяйство, обувать и одевать себя. Их сын, гимназист Коля, мой однолетка, был на иждивении отца. Но если случалось, что мальчику сверхурочно приходилось покупать новый учебник или новую пару брюк, за это должна была уплатить Прасковья Антоновна. Иван Никитич утверждал, что это не его дело, пусть оболтус не рвет брюк и не теряет книг.

Себе, однако, Иван Никитич ни в чем не отказывал. Он хорошо одевался на «аглицкий» манер, то есть, в отличие от большинства новгородских купцов, носил брюки навыпуск, манишку с крахмальным воротничком и манжеты. Когда Иван Никитич шел куда-нибудь с женой и сыном, казалось, что он находится в обществе двух бедных родственников.

Гостей Каратыгин принимал редко, ибо приемы стоили денег. «Нажрутся и даже спасибо не скажут», — говаривал он. Служащим, которых у него было немало, Богстобой платил мизерные оклады. По утверждению сведущих лиц, он служащим платил меньше даже, чем своей жене.

У Каратыгина была слабость: его можно было задобрить любым, даже самым ничтожным подарком. За полученный от человека подарок Иван Никитич готов был оказать ему любую услугу, особенно, если это не стоило денег. Если услуга могла ввести его в расход, он ее не оказывал.

Ивана Никитича как-то выбрали почетным попечителем сиротского дома, но он тотчас же отказался от этой чести: «Чёрт их, сирот, знает, на что они способны. Может быть, последнюю шкуру с меня постараются содрать».

За обедом он забирал себе лучшую часть мяса, а затем предоставлял Прасковье Антоновне и Коле делить между собой остальное. Еда обычно была неважная, так как у Богстобоихи очень редко было достаточно денег, чтобы состряпать действительно хороший, вкусный и обильный обед.

Иногда Коля после обеда забегал к соседям поесть.

Однажды к обеду Прасковья Антоновна подала специально испеченный ею пирог.

Иван Никитич отрезал небольшую порцию для Коли, затем другую порцию, тоже малых размеров, для жены. Вдруг ему показалось, что часть пирога, которую он отрезал для жены, была больше его собственной.

Каратыгин быстро взял женину порцию пирога назад. Долго сравнивал оба куска, свой и Прасковьи Антоновны, вертел их в руках, взвешивал, обнюхивал.

Наконец, Иван Никитич вернул жене отрезанный для нее кусок пирога и с тяжким вздохом произнес:

— Бог с тобой, бери.

Кухарка Каратыгиных разнесла историю об этом по всему городу.

С тех пор Ивана Никитича и стали называть «Богстобой», а его жену — «Богстобоиха».

Василий Андреич

Василий Андреич был кот. Простой, невзрачный, обыкновенный кот, которого мы унаследовали от прежнего владельца дома, чиновника контрольной палаты, статского советника, переведенного в Старую Руссу. Дом стоял на Дворцовой улице и мы в нем поселились за год до революции, вскоре после отъезда статского советника. Кота мы нашли в доме — либо он не захотел переезжать в другое место, либо семья статского советника не захотела его перевозить. Мы его окрестили «Василий Андреич» в честь прежнего хозяина, которого звали — это только случается в жизни, ибо никто не осмелился бы такое придумать, а если бы осмелился, то ему все равно не поверили бы — Василий Андреевич Котов.

Ужились мы с Василием Андреевичем (котом, а не Котовым) хорошо. Он нас не трогал, и мы его не трогали. Он занимался своими кошачьими делами, а мы — своими, человеческими. Февральскую революцию он принял холодно и равнодушно, что было вполне естественно для питомца статского советника царского режима. Но после октябрьской революции Василий Андреич оказался совершенно несозвучным эпохе. Он отказался понять, что великий сдвиг требует жертв, что старые порядки не меняются безболезненно.

Нельзя от несчастного зверька требовать, чтобы он обладал таким же разумом, как и мы!

Когда наступили дни Великого Голода, Василий Андреич стал жаловаться — очень горько и очень громко. Мы тоже жаловались и тоже очень горько, но не так громко.

В начале он какими-то своими таинственными кошачьими методами ухитрялся добывать пищу. Раз даже он приволок какую-то рыбку, которую матери с большим трудом удалось от него отобрать. Василий Андреич сердился, шипел, свистел, изгибался, ерошился, в то время, как мать поджаривала благостное блюдо. Но после того, как Волхов был национализирован и стал достоянием всего народа, исчезла и рыба.

Василий Андреич похудел и полинял. Чем больше углублялась октябрьская революция, тем более мрачным он становился. Дошло до того, что он, вообще, потерял всякую охоту к жизни, перестал выходить во двор, а только лежал и хныкал.

— Как Обломов, — говорил отец.

— Как голодный Обломов, — поправляла его мать.

Наконец мать не выдержала.

— От Василия Андреича необходимо избавиться, — сказала она как-то вечером. — У нас ничего для себя нет, как же мы его можем кормить?

— Как прикажешь от него избавиться? — спросил отец.

— Очень просто. Утопить его, — сказала мать.

— Утопить? Где?

— В реке, — насмешливо ответила мать. — Если выйдешь из нашего дома и повернешь направо, а затем опять повернешь направо и пойдешь прямо, ты натолкнешься на реку, которая называется Волхов.

— Да, да, — сказал отец, — Волхов! А кто Василия Андреича топить будет?

— Вы, — ответила мать. — Ты с Мишей. Я вам приготовила мешок.

Василий Андреич как раз в тот момент счел нужным на что-то пожаловаться. Мы все вздрогнули.

Шли мы к Волхову медленно. Мешок, в котором смирно лежал Василий Андреич, нес отец. Мы оба чувствовали себя преступниками.

У берега мы остановились, и отец сказал:

— Иди, набери камней, да потяжелее.

Я поплелся за камнями. Вдруг до меня донесся голос отца:

— Вот, проклятый, улизнул!

Я подбежал к отцу, и он мне хитро мигнул. Назад мы пошли весело и бодро. Мать нас встретила у дверей.

— Утопили? — спросила она.

— Утопили! — в один голос ответили мы.

Мать застонала, схватилась за сердце, а потом громким, на всю улицу, голосом, крикнула:

— Убийцы! Большевики!

— Женская логика, — шепнул мне отец.

Мать заперлась у себя и весь вечер не выходила.

На следующее утро мы попытались с ней заговорить, но она нам не отвечала.

Когда мы уселись обедать, мать поставила перед нами миску с какой-то бурдой и зло сказала:

— Жрите!

Это было в высшей степени несправедливо. В те дни, при всем желании, жрать было нельзя. Неожиданно мать насторожилась.

— Кто-то скребется в дверь, — сказала она. — Миша, пойди посмотри.

Я подошел к двери и открыл ее. Медленной, торжественной походкой вошел Василий Андреич.

— Василий Андреич! Васенька! — радостно завопила мать.

Она подхватила Василия Андреича и закружилась с ним по комнате.

Впервые за многие месяцы Василий Андреич замурлыкал.

— Знаете, что я думаю? — сказала мать. — Каждый из нас может что-нибудь уступить Василию Андреич.

Раньше у нас еды не хватало на трех, а теперь не будет хватать на четырех — какая разница?

Облако в штанах

Мне никогда не везло со штанами. Я принадлежу к категории людей, которым следовало бы всю жизнь неподвижно простоять на ногах. Сяду на обыкновенный стул и встану с разодранными брюками. Пройду мимо чего-нибудь и, конечно, зацеплюсь.

В детстве я постоянно спотыкался и падал. Купят мне к праздникам новый костюм, я выйду в нем гордо на улицу, непременно споткнусь, непременно грохнусь о земь и встану с разодранными штанами на коленках. Или в каком-нибудь другом месте. Родители жаловались, что я их буквально разоряю, и, несомненно, были правы.

Куртки мои рвались почти исключительно на локтях, и это было не так уже плохо. Заплатанные локти имеют одно достоинство: они сзади, а спереди заплат не видно. Если смело идешь вперед, не оглядываясь назад, никто из встречных не заметит, что у тебя на локтях заплатанные рукава. В гостях где-нибудь можно стоять спиной к стенке, а лицом к публике.

Штаны — другое дело. Штаны рвутся везде, и спереди и сзади. Заплаты на штанах видны всем — и встречным и поперечным.

Такому человеку, как я, следовало бы жить в стране с тропическим климатом, или носить тогу. Я всегда завидовал Максимилиану Волошину, носившему тогу. Нисколько не сомневаюсь, что у Волошина, как и у меня, были постоянные неприятности со штанами, но у него оказалось несравненно больше мужества, нежели у меня.

Самые горькие мои страдания начались после Октябрьской революции. Как только большевики пришли к власти, в Новгороде все исчезло — и продовольствие, и одежда, и обувь. Мешочники стали ездить в хлебный город Ташкент за мукой, но никому не приходило в голову ехать куда-нибудь за штанами.

Большевистская революция застигла меня в неурочное время. Родители как раз тогда собирались купить мне костюм, — не мундир, а цивильный костюм. Я уже был в седьмом классе реального училища, а семиклассникам разрешалось носить штатское платье. Новый костюм я получил только два года спустя, по приезде в Ригу.

В феврале восемнадцатого года мои брюки приобрели угрожающий лоск. Я все время старался сидеть легко и нежно, чтобы предотвратить внезапную катастрофу. Только на улице я чувствовал себя в сравнительной безопасности: шинель покрывала все недочеты моего облачения. На улице предчувствие внезапного несчастного случая, сокрытого под фалдами шинели, меня не так жестоко преследовало.

Большинство моих товарищей по школе было так же скверно одето, как и я. Но некоторые франты, тщательно одевавшиеся при старом режиме, все еще отчаянно пытались сохранить свой щегольской вид и после освобождения рабочих и крестьян от ига господ и помещиков. Они носили офицерские галифе и артистически помятые фуражки.

Мне посчастливилось. Катастрофа с моими штанами произошла не в школе, не в гостях, а дома. Срочно был созван семейный совет, и мать решила пожертвовать одной из своих юбок, чтобы из нее сшить мне пару брюк. Пострадавшие от катастрофы брюки мать кое-как починила — «два-три дня продержатся, в школу можешь идти» — и сама, в спешном порядке, приступила к шитью новой пары штанов. Брюки получились мешковатые и, к сожалению, чересчур короткие. В моде тогда были юбки «клош» — не особенно длинные. Штаны доходили до щиколоток. Когда я брюки примерил, у меня ком подступил к горлу.

Мать нашла выход. У отца была лишняя пара сапог с высокими голенищами. В этом наряде — коротких брюках из маминой юбки и отцовских сапогах я ходил в школу четыре месяца. Похож я был на миниатюрного Тараса Бульбу.

В середине восемнадцатого года фортуна обернулась к нам лицом. Большевики арестовали, как заложника, одного из пациентов отца, владельца портняжной мастерской. Поздно ночью его жена принесла нам на хранение некоторые вещи из мастерской, в том числе полдюжину пар брюк.

Целую неделю мы боролись с искушением, затем не выдержали и «временно заняли» два пары брюк — одну для отца, другую для меня.

В этих брюках я и покинул Россию.

Заложника, между прочим, большевики расстреляли.

Послезавтра

Послезавтра был одним из немногих часовых дел мастеров в дореволюционном Новгороде. Всего их было, кажется, около пяти-шести. Звали его Сергей Никифорович Пономарев, но всему городу он был известен под кличкой — «Послезавтра».

Когда кто-нибудь приносил Сергею Никифоровичу часы для ремонта, он несколько секунд держал их на ладони правой руки, как бы стараясь определить их вес, потом снимал крышку, вставлял в глаз лупу и принимался изучать механизм.

Время от времени он переводил взгляд на посетителя, многозначительно крякал и снова возвращался к изучению механизма часов.

Посетитель жадными глазами впивался в мастера, стараясь определить по выражению его лица, в какой степени неисправности находятся его часы и во сколько ему обойдется починка.

Закончив изучение часов, Сергей Никифорович вынимал лупу из глаза и многозначительно говорил:

— Н-да, штукенция того-с… Что с ней?

Пономарев никогда не называл часы часами. Для него они были «штукенция».

— Остановились, — пояснял посетитель. — Не идут.

Пономарев соглашался.

— Да, штукенция стоит, как вкопанная. Починить все-таки можно. Пружинки пошаливают, винтика одного нет.

И тут же, строгим голосом, вопрошал:

— Что вы сделали с этим винтиком?

Перепуганный посетитель начинал оправдываться:

— Честное слово, я этого винтика не трогал!

Пономарев тогда начинал успокаивать клиента:

— Ничего, не волнуйтесь, постараюсь подобрать другой винтик. Штукенция ваша недурная. Починить можно. Приходите послезавтра.

Пономарев свое дело знал. Мастер он был хороший, но в высшей степени неаккуратный. В городе говорили, что не будь Послезавтра таким лентяем, он стал бы умельцем не хуже знаменитого Левши.

В назначенный срок клиент являлся за часами. Послезавтра вежливо поднимался ему навстречу.

— Ваша штукенция не готова. Внутреннее кровоизлияние, если можно так выразиться. Придется произвести сложную операцию. Но вы не беспокойтесь. Все обойдется благополучно. Пациент не прикажет долго жить. Приходите послезавтра.

Отсюда и пошла его кличка: Послезавтра.

Обычно эти «послезавтра» затягивались на два-три месяца.

Иногда, после основательного осмотра часов, Послезавтра говорил:

— Устала ваша штукенция. Еле ноги волочит. Она и на костылях далеко не пойдет. Пора ее на пенсию уволить с производством в тайные советники. Купите себе новую штукенцию. Починить, конечно, можно. Нет на свете такой штукенции, которую нельзя было бы починить. С годик еще похромает. Приходите послезавтра.

Если часы, принесенные для починки, Пономареву особенно не нравились, он насмешливо спрашивал клиента:

— Где вы эту штукенцию раздобыли? Наверно из Лодзи по-почте выписали!..

В Лодзи в те годы подвизались многочисленные фирмы, выполнявшие почтовые заказы на часы, сервизы, вазы, зеркала и всякого рода другие предметы. Эти фирмы усердно объявлялись в таких дешевых журналах, как «Огонек», «Семь дней», «Синий журнал», «Смех и сатира». Послезавтра был очень низкого мнения о часах, продававшихся доверчивым людям лодзинскими предпринимателями.

Пономарев внимательно разглядывал «лодзинские» часы, произносил несколько раз свое обычное «н-да», констатировал признаки «внутреннего кровоизлияния» и говорил:

— Напишите в Лодзь, чтобы вам вернули деньги.

— Да ведь, эти часы я купил не в Лодзи, а в Петербурге, — отвечал клиент. — В ювелирном магазине на…

— Знаю, знаю, — прерывал его Послезавтра. — Я вам вашу штукенцию починю. Побежит быстрее лани. Приходите послезавтра.

После октябрьской революции Сергей Никифорович стал на короткое время очень важной в нашем городе персоной.

У него было довольно много золота: золотые часы, золотые цепочки, золотые кольца и браслеты.

Послезавтра был человеком совсем неглупым и хорошо разбирался в том, что вокруг него происходило. Незадолго перед большевистским переворотом он ухитрился припрятать все свои штукенции в укромном, ему одному известном месте. Даже жена Пономарева никакого понятия не имела о местонахождении клада.

Комиссары, которых в Новгороде вдруг появилось довольно много, очень ценили золото.

Они, по-видимому, чувствовали себя непрочно. Были уверены, что долго у власти не продержатся, и стремились застраховать себя на всякий пожарный случай.

Среди комиссаров пошла мода на золотые зубы. Чем больше у наших большевистских хозяев было золотых зубов, тем безопаснее они себя чувствовали. В случае чего, всегда можно снять с зуба коронку и выгодно ее продать. Чего только не может осуществить под диктатурой пролетариата человек со ртом, полным золотых коронок!

Вскоре после переворота в мастерской и доме Пономарева были произведены обыски. Но большевики ничего не нашли; след штукенций простыл.

Пономарева арестовали. Но его вскоре отпустили на свободу. Власти поняли, что если Пономарева расстреляют, он унесет с собой в могилу тайну драгоценного клада.

Очутившись на свободе, Послезавтра стал продавать крупным шишкам свои золотые запасы. Люди к нему приходили по вечерам, и он каждому из них по старой привычке говорил:

— Получите послезавтра.

На этот раз он был гораздо аккуратнее. Если и опаздывал, то не больше, чем на день или два.

Драл он с комиссаров, по его собственным словам, шкуру.

— Я им продаю золото на вес золота, — говаривал он.

Около года Послезавтра и его жена жили в достатке и довольстве.

Если советская власть в те годы о ком-либо действительно заботилась, то это была чета Пономаревых.

За Пономаревым была установлена постоянная слежка, хотя он сам этого не подозревал. Властям непременно хотелось узнать, где именно Послезавтра хранил драгоценные штукенции. Но узнать это чекистам не удавалось.

В конце 1918 года наступил страшный день, когда Послезавтра обнаружил, что его клад иссяк.

Гражданская война приняла угрожающие размеры, и комиссары поспешно стали покрывать золотыми коронками зубы даже своих малолетних детей.

Послезавтра с женой приготовились бежать из Новгорода и пробраться на юг. Чекисты тотчас же узнали о планах Пономаревых. Их арестовали.

В короткое время они из недорезанных буржуев превратились в дорезанных.

Когда новгородцы узнали о гибели Пономарева, кто-то со свойственным всем нам юмором висельника заметил, указывая на небо:

— Сегодня здесь, а послезавтра там.

Кузина Соня

Моя кузина Соня обладала даром предвидения.

Каждый раз, когда что-нибудь случалось, кузина Соня восклицала:

— Я так и знала! Я это чувствовала! Только вчера я сказала своему Левушке: «Ох, Левушка, что-то надвигается… Чует мое сердце неладное…»

Моя мать этот замечательный дар кузины Сони называла даром послевидения. Соня, говорила мать, точно будет знать послезавтра, что произойдет завтра.

Соня с мужем переехала в Новгород для того, чтобы быть с нами. Отец считал весьма сомнительной радость сосуществования в одном городе с Соней и ее Левушкой.

Соня приходилась ему племянницей. Она верила в святость и незыблемость семейных уз. Так как семья наша была немногочисленная, Соня и сочла своим долгом поселиться возле нас.

Когда Соня и ее Левушка дали нам знать о своем решении переехать в Новгород, отец чуть не заболел. Когда отец сердился или волновался, глаза его наполнялись кровью, лицо багровело и принимало пиратский вид. На самом деле он был добрейшим человеком, хоть и очень вспыльчивым. Соню и Левушку он терпеть не мог. Они действовали ему на нервы. Одного их появления было достаточно, чтобы испортить отцу настроение.

Мать постоянно успокаивала отца, старалась его унять. Как всегда бывает в семейных делах, ей неизменно приходилось играть роль миротворца, посредника между отцом и его родственниками. Со своими родственниками отец не ладил, но зато был в отменно хороших отношениях с родственниками матери. Они все жили далеко от нас.

Лев Петрович — Сонин Левушка — был учителем музыки. Он учил детей игре на скрипке и рояле. Он ходил к пианистам на дом, а скрипачи (или, как отец их называл, «скрипуны») приходили к нему. Соня иначе его не называла, как «мой Левушка», и это имя за ним укрепилось.

За глаза все звали его «мой Левушка».

Спросишь какую-либо девочку: «А кто твой учитель музыки?» — и она непременно ответит: «Мой Левушка».

Лев Петрович, по словам моих родителей, попался в цепкие руки кузины Сони потому, что был «мучеником идеи».

Его «идеей» были женщины.

В отношении женщин он был весьма непритязателен. Все, что от женщины требовалось, чтобы «мой Левушка» обратил на нее свое благосклонное внимание, была принадлежность к противоположному полу.

С Соней Лев Петрович сошелся в Киеве, в доме, где она была гувернанткой, а он преподавал музыку. Когда Соня дала Льву Петровичу (который тогда был просто Левушкой, а не «моим Левушкой») знать, что наступила пора обвенчаться, он решил бежать из Киева.

Соня застигла его на вокзале, потащила назад домой, устроила скандал, забилась в истерике, и бедный Левушка, скрепя сердце, с ней обвенчался законным браком.

— Я почуяла, — рассказывала кузина Соня, — что Левушка стал замышлять что-то. Когда он не пришел на урок в обычное время, я тотчас догадалась, что он решил вытворить. Поехала на вокзал и обнаружила его.

По ехидному замечанию моей матери, это был единственный случай, когда Сонин дар послевидения действительно оказался даром предвидения.

«Мой Левушка» зарабатывал очень хорошо. Несколько лет он был единственным учителем музыки в Новгороде, преподававшим одновременно игру на скрипке и рояле.

Раз в неделю Соня и «мой Левушка» приходили к нам в гости, а раз в неделю мы шли к ним. У Сони на столе всегда стоял пузатый веснущатый самовар с капающим краном. Под краном стояла большая полоскательница. Капли одна за другой с каким-то неприятным звоном падали в полоскательницу и быстро ее наполняли. Соня тогда обращалась к мужу с лаконическим восклицанием:

— Левушка!

Лев Петрович послушно вскакивал с места, хватал полоскательницу и уносился с ней на кухню. Летом он обычно опорожнял ее в окно. Одно время кузина Соня неохотно отпускала Левушку на кухню по причинам пребывания там весьма смазливенькой кухарки. Но после того, как Соня девушку прогнала и наняла бабу не первой молодости (по словам самого Левушки — «самой последней молодости»), наш музыкант получил возможность ходить на кухню беспрепятственно.

Февральская революция застигла всех нас врасплох, кроме, конечно, кузины Сони. Она, естественно, революцию предвидела. Говорила, что уже с начала февраля или даже с конца января чуяла, что Российской империи наступит конец и что к власти придет революционное правительство.

— Я видела пророческий сон, — говорила нам Соня. — Идем мы с Левушкой по узкой тропинке через смрадную гущу. Вокруг ни одной живой души. Вдруг, как из-под земли, перед нами встает какое-то страшное чудовище, дышащее огнем. Я проснулась в холодном поту. Разбудила Левушку и сказала ему: «Знаешь, Левушка, боюсь, что на нас обрушивается несчастье».

После этого, окинув своих слушателей победоносным взглядом, кузина Соня обращалась к мужу:

— Помнишь, Левушка?

— Как же, как же, помню, — отвечал музыкант.

Он побаивался Сони и всегда помнил то, что ему полагалось помнить.

После десятого рассказа Сони о ее пророческом сне, отец не выдержал и буркнул:

— Это было не огнедышащее чудовище, Соня, а твой капающий самовар.

Не давая никому возможности опомниться, отец скороговоркой прибавил:

— Помнишь, Левушка?

— Как же, как же, помню, — по инерции ответил Левушка.

Так окончилось пребывание кузины Сони и ее мужа в Новгороде.

Схватя в охапку Левушку и шапку, она скорей, без памяти, умчалась из нашего города.

Квартиранты

Вскоре после Октябрьской революции новгородский совдеп — совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов — вселил в нашу квартиру пролетарскую семью из восьми человек.

Квартиру мы снимали в доме № 20 по Дворцовой улице, принадлежавшем богатому домовладельцу, бывшему предводителю дворянства, действительному статскому советнику Валериану Борисовичу Онисимову. В городе он был известен, как Валериан Каплевич.

Почему наша улица называлась Дворцовой, никто не знал. На ней никаких дворцов не было. Впрочем, на ней не было и хижин. Это была улица определено буржуазная: купцы первой гильдии, врачи, адвокаты, чиновники, которыми всегда изобиловала наша российская провинция.

Мы занимали первый этаж онисимовского дома; на втором этаже жило многодетное семейство беженцев с фронта. Наша квартира состояла из семи комнат, из которых одна была отведена под отцовский кабинет, а другая — под приемную. Вернее, комнат у нас было девять, если считать кухню и смежную с ней комнату для служанки.

В момент большевистского переворота служанкина комната пустовала. Незадолго перед этим наша Маня, из старорусской слободы, работавшая у нас с начала войны, бросила службу. По выражению отца, она «самоопределилась». Маня наговорила матери грубостей и во всеуслышание объявила о своей решимости разорвать узы, которыми мои родители ее опутали.

— Довольно попили нашей кровушки! — взвизгнула Маня — и ушла.

По мнению матери, на Маню сильно повлиял ее новый дружок, солдат-дезертир, которому впоследствии пришлось сыграть немалую роль в нашей жизни. Но сейчас речь идет не о нем, и я ограничусь только заявлением, что он был большой прохвост.

Нашему домохозяину Валериану Каплевичу, в общем, изрядно повезло. Большевики его расстреляли через два месяца после своего прихода к власти. Ликвидация буржуазии проводилась энергично и систематически. Каждый день арестовывался десяток капиталистических заложников. На рассвете их расстреливали, а ночью забирали другой десяток.

После расстрела Онисимова, дом стал достоянием народа. Худшего домохозяина, чем народ, и представить нельзя. Он больший хапуга, чем самый алчный капиталист.

Вселили к нам в квартиру железнодорожника — его самого, его жену, пятерых детей (трех мальчиков и двух девочек) и, заодно («За те же деньги», как выразился отец), свояченицу.

Железнодорожника звали Осмолов или Осмоловский, точно уже не помню. Он оказался довольно приятным и добродушным человеком. Извинился за причиненное нам беспокойство. Сказал, что не хотел к нам переезжать, но что совдеп его заставил это сделать под угрозой сурового наказания. Сам Карл Маркс сказал, что когда восторжествует пролетарская власть, буржуям придется уступить свои квартиры трудящимся.

— В России, — пояснил железнодорожник, — только что восторжествовала пролетарская власть. Вот совет и решил, что я должен переселиться к вам.

Жена Осмолова была вполне солидарна с своим мужем. Она была миловидная, дородная женщина, величала мою мать «барыня» и после каждого второго слова подносила ко рту кулак и хихикала.

Настоящей стервой проявила себя свояченица. Впрочем, в этом ничего удивительного не было. По мнению отца, все свояченицы — стервы.

Она осмотрела нашу квартиру, и сказала:

— Черти окаянные! Так им, буржуям, и надо!

С этими словами она приступила к распределению комнат.

Осмолов ежеминутно подбегал к нам и извинялся. Осмолова все время прыскала в кулак, а свояченица упорно гнула свою пролетарскую линию.

В конце концов нам достались две комнаты: отцовский кабинет и приемная. Остальные комнаты свояченица забрала для Осмоловых. Себе свояченица взяла комнатку служанки. При этом она ухитрилась больно кольнуть свою сестру:

— Сойдет. Ведь, лучшей комнаты для меня не полагается. Я же у тебя на харчах.

Осмоловские дети, между тем, забрались в врачебный кабинет отца и нашли там множество интереснейших вещей.

Когда отец увидел, что творилось в его кабинете, он рассвирепел. Матери, обоим Осмоловым и свояченице пришлось насильно удержать его от рукоприкладства.

Но никому не пришло в голову закрыть отцу рот.

Он разразился антикоммунистической тирадой, длившейся около десяти минут.

О ней совету рабочих, крестьянских и солдатских депутатов незамедлительно донесла свояченица, Анфиса Глебовна.

Слова отца, произнесенные им в день переезда на нашу квартиру семьи Осмоловых и Анфисы, припомнились ему три года спустя. Из-за них ему пришлось бежать из Новгорода.

И из России.

Драматург Луначарский

На Рождество 1917 года я, по обыкновению, поехал в Петроград. Я всегда проводил там рождественские каникулы.

За несколько недель до того в России произошло неприятное событие.

Большевики устроили переворот и захватили в свои руки власть.

Российская интеллигенция переворот осудила и отказалась с большевиками сотрудничать.

Мы хорошо понимали, что без поддержки интеллигенции узурпаторский режим долго не продержится.

Поезда в Петроград шли по определенному расписанию: раз в сутки. Однако, между вторым и третьим звонками проходило иногда сорок восемь часов.

Виной этому был либо Викжель, либо Муйжель. Один из них управлял железными дорогами, а другой, как будто, был писателем. По кто из них был писателем и кто управлял железными дорогами, я точно не знаю.

Накануне моего отъезда в Петроград меня вызвали в Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов к какому-то товарищу Левченко.

Я пошел к товарищу Левченко.

— Мне говорили, что вы собираетесь поехать в Петроград, — сказал он мне.

Меня это удивило. Откуда он знает, что я намереваюсь делать?

— Мы все знаем, — продолжал Левченко, как бы отвечая на мой немой вопрос. — Так вот вам задание. Зайдите в народный комиссариат просвещения и возьмите там десяток просветительных плакатов. Я вам дам официальное письмо от Совета.

Мне до сих пор это дело не совсем понятно. Неужели я был единственным жителем нашего города, уезжавшим в Петроград? И почему такое задание было поручено мне, безвестному школьнику?

— Хорошо, — сказал я. — Привезу вам плакаты.

На следующее утро по приезде в Петроград я отправился в бывшее министерство народного просвещения, которое превратилось в народный комиссариат народного просвещения.

Я вошел в здание. В отдаленном углу гигантского фойе стоял одинокий стол, за которым сидел одинокий молодой человек. Я подошел к нему. Он читал десятикопеечную книжку «Универсальной библиотеки»: рассказы Анатолия Каменского.

— Я из Новгорода, — сказал я молодому товарищу. — Приехал за просветительными плакатами.

Одинокий товарищ пожал плечами.

— Попробуйте на втором этаже, — сказал он. — Может быть, там кто-нибудь есть.

Я пошел на второй этаж.

Просторный широкий коридор был пуст. Я приоткрыл одну из дверей наугад. Комната была пуста. В ней стояло несколько столов, за которыми никто не сидел. Я открыл дверь в другую комнату. То же самое — пустота. В конце коридора вдруг показалась чья-то фигура, и я стремительно к ней побежал. Но фигура скрылась прежде, чем я ее настиг.

Мне даже стало страшновато, как будто я очутился в царстве привидений. Дверь в одну из комнат была открыта, и я вошел. За столом сидела молоденькая девица.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Я из Новгорода, — сказал я ей. — Только что приехал. У меня поручение от Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов взять у вас десяток просветительных плакатов.

— Ничего об этом не знаю, — задумчиво произнесла девица. — У нас, кажется, имеются только плакаты с лозунгом «Вся власть Советам!» Ах, да! Еще есть плакаты «Вставай, поднимайся рабочий народ!» Впрочем, спросите товарища Луначарского. Он там в своем кабинете.

Я пошел к Луначарскому.

Робко постучался в дверь его кабинета. Все-таки, как-никак, народный комиссар. Почти министр, хотя и большевик.

— Войдите! — раздался глухой голос.

Я вошел. За невероятных размеров письменным столом сидел человек в очках, с бородкой, очень похожий на Троцкого. Я никогда не видел Троцкого, но все большевики с бородками мне представлялись похожими на Троцкого.

Луначарский что-то писал. Он жестом пригласил меня сесть, продолжая писать.

Через несколько минут он поднял на меня очки и сказал:

— Извините, что задержал вас. Просто старался дописать до точки. А на пути как на зло вскакивали одни запятые. Теперь я к вашим услугам.

Я повторил фразу, которая уже начала мне приедаться:

— Я только что приехал из Новгорода с поручением от Совета получить в вашем комиссариате несколько просветительных плакатов.

— Плакатов? — повторил народный комиссар. — Каких плакатов? Ничего не знаю об этом. Здесь, ведь, никто не работает. Саботаж. Может быть, вы согласились бы остаться здесь работать?

— Не могу, — ответил я. — Мне надо вернуться домой. Должен окончить училище. Я, ведь, в седьмом классе.

— Окончите после победы революции, — сказал Луначарский. — Нам нужны люди.

— Поверьте, не могу, — замотал я головой.

— Я вам дам кабинет рядом, — сказал Луначарский.

— Очень жаль, — сказал я. — Но я не могу принять ваше предложение, не посоветовавшись с родителями. Я не хочу бросать школу без их разрешения.

Луначарский презрительно на меня посмотрел. Он что-то стал бормотать себе в бородку. Я не расслышал его слов, но я уверен, что он сказала приблизительно следующее:

— Тут делается революция, а этому болвану нужно родительское разрешение!

Он взял перо и сердито крикнул:

— Простите, я занят. Заканчиваю пьесу.

Я ушел без плакатов.

Пьеса, которую Луначарский тогда писал, называлась «Оливер Кромвель». Он ее закончил только в 1920 году.

Великий голод

Пословица говорит, что человек ко всему привыкает.

Это не так. Человек может привыкнуть к чему угодно, но не к голоду.

Я, например, до сих пор не научился голодать.

Каждый раз, когда мне приходится голодать, я должен начинать сызнова, как будто никакого предварительного опыта не приобрел. И, все-таки, я до сих пор не научился как следует голодать.

А школа, должен признаться, у меня была великолепная.

Продуктов первой необходимости не стало сразу же после того, как большевики пришли к власти.

Крестьяне ничего не хотели выпускать из своих цепких рук. Крестьяне никакого доверия не питали к рабоче-крестьянскому правительству, которое пришло на смену режиму помещиков и господ.

Особенно тяжело мы переживали нехватку хлеба.

Русский человек очень любит хлеб, без него жить не может. Даже теперь, после больше чем полувекового пребывания на чужбине, я не овладел искусством обходиться без хлеба. Когда я попадаю в американский дом, в котором из различных американских соображений хлеб не подается, я неимоверно страдаю.

Большинство торговцев сразу же попали в кутузку, как буржуи и эксплуататоры. Счастливцы, которым удалось вывернуться из лап чекистов, бежали на юг в более безопасные места. Во всяком случае, им казалось, что на юге более безопасно, чем на севере, и что на Украине, или на Кавказе, или в Крыму большевистская власть не восторжествует.

Городскому Совету рабочих, крестьянских и солдатских депутатов пришлось взять на себя заботу о снабжении населения продовольствием вообще и хлебом в частности. Особенной охоты заняться этим неприятным делом Совет не имел. Но иного выбора у него не было. Назвался груздем — полезай в кузов, назвался кормильцем — корми! Для большевиков это всегда было очень трудным заданием. До сих пор они не усвоили премудрости снабжения народа съестными продуктами.

Совет открыл две пекарни: одну на Петербургской стороне, а другую на Московской. В них — в этих двух жалких пекарнях — изготовлялся хлеб для всего населения, которое в то время, если не ошибаюсь, составляло что-то около пятидесяти тысяч.

Пекарни открывались в восемь часов утра. Для получения в них хлеба — по полфунта на человека — жители нашего несчастного города выстраивались в очередях рано ночью.

Мне не везло.

Я был у родителей единственным сыном. Поэтому мне приходилось простаивать одному почти целую ночь напролет в очереди за хлебом. Отец становился в очередь первым, чтобы дать мне возможность приготовить уроки. Затем я заменял его. К утру меня заменяла мать, так как мне надо было торопиться в школу.

Я сильно завидовал товарищам, у которых были братишки и сестренки. Эти счастливцы могли в течение ночи урвать для себя несколько часов отдыха. Мне, единственному сыну, это было невозможно.

Навсегда запомнился случай, когда терпеливая и бессловесная масса изголодавшихся людей, «освобожденных революцией от рабских оков», потеряла терпение и решила заявить властям громкий протест. Мы простояли, как обычно, круглую ночь в очереди. Была зима; мы изрядно продрогли. В восемь часов пекарня не открылась. Часов в девять появился комиссарчик в кожаной куртке, сообщивший нам, что пекарня не откроется, так как хлеба нет.

Кто-то крикнул:

— К Совету! К Совету!

Мы все бросились туда.

Мы не знали, что Совет давно уже приготовился к подобной неожиданности. С крыши здания затрещал, заблаговременно поставленный там пулемет. Какая-то баба упала в снег, окровавленная.

Мы разбежались.

С тех пор мы никаких демонстраций не устраивали. «Лакеи и прихвостни капиталистов» перестали требовать от народной власти хлеба. Мы примирились со своей голодной долей.

А крестьяне в то время жили припеваючи. Во всяком случае, они легко могли бы жить припеваючи, если бы умели аккомпанировать себе на рояле. Чуть ли не в каждом крестьянском доме в наших краях стоял рояль.

Вначале крестьяне продавали нам, горожанам, свои продукты за царские рубли. Керенок и советских денег крестьяне решительно не брали. Они не верили в возможность возвращения к власти Временного правительства, или в возможность длительного пребывания у власти большевиков. Но они были уверены, что царь вернется и восстановит в России порядок.

Поэтому царские денежные знаки пользовались у наших мужичков великим почетом.

Когда у нас вывелись царские рубли, крестьяне стали обменивать свои продукты на домашнюю утварь, мебель, одежду, обувь, часы, кольца, браслеты и всякого рода ценные вещи.

Особенно им нравились рояли.

За наш рояль, на котором мать недурно играла, мы получили два пуда муки и полпуда овощей.

Радости нашей не было предела. Подумать только: два пуда муки и полпуда овощей!

А рояль? На кой чёрт в такие времена нужен рояль? Кому от него польза? Кому охота играть на нем разные там полонезы и ноктюрны? Пусть роялем вдоволь наслаждается труженик-пахарь.

Несколько месяцев, пока большевики его не убрали с этого света, мы пользовались также услугами мешочника Семеныча.

За короткое время своего существования братство мешочников сумело внести много нечаянной радости в неприглядную жизнь советских людей.

Мешочники жестоко преследовались. Советская власть не терпит конкуренции со стороны частных людей. Мешочники мешали правительству строить коммунизм на голодных желудках своих подданных.

Мешочников ловили на железнодорожных станциях, в поездах, на шоссейных дорогах. Человек с мешком, где бы он ни появлялся, тотчас же навлекал на себя подозрения.

Мешочников задерживали, избивали, нередко расстреливали. Мука и другие продукты, которые они с собой везли, конфисковались «красными городовыми».

Семеныч был юркий человечек. Пройдоха, вертлявый и недобросовестный. До большевистской революции он был владельцем колониальной лавки в одной из слобод под Новгородом. Во время войны он, как говорили, нажил огромное состояние на спекуляции сахаром, в котором к концу шестнадцатого года стала ощущаться острая нехватка. Он также производил и продавал самогон.

Моя мать ему не доверяла. Она была уверена, что Семеныч нас безжалостно обдирает.

Чаще всего он ездил в Ташкент и другие хлебные города Туркестана. Неизменно по своем возвращении он рассказывал необыкновенные истории о своих приключениях, но никто им не верил.

Семенычу же было безразлично, верили ли ему, или нет. Важно было, чтобы ему заплатили столько, сколько он спрашивал. И ему платили. Ведь он привозил муку и картофель, а без них разве можно прожить?

Но мы прожили.

Вынесли, вытерпели.

Прожили, вынесли, вытерпели и после того, как нашего мешочника Семеныча сдали в расход.

А голодать я все-таки не научился.

Две фабричные трубы

Просматривая как-то старые бумаги, нашел открытку с видом Новгорода. Открытку выпущенную до Октябрьской революции. Это видно из того, что название «Новгород» напечатано с хорошим, милым, красивым, старорежимным твердым знаком: Новгородъ.

Открытка издана табачным магазином В. С. Коршунова. В Новгороде было два больших табачных магазина: Коршунова на Петербургской стороне и Семена Гумпелеева на Московской. Мы жили на Дворцовой улице, что на Московской стороне, и покупали табачные изделия у Гумпелеева.

Оба были людьми весьма состоятельными, и после большевистского переворота чека их забрала в качестве капиталистических заложников. Одного из них расстреляли, но я не помню, кого именно. Возможно, что обоих — с чека станет.

Курить скоро начали только махорку. Когда папиросная бумага тоже исчезла с социалистического рынка, люди стали пользоваться «Правдой». Предавали огню, как выражался мой отец, лозунг «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

На открытке — вид набережной реки Волхова. Рыбачья слободка. Пароходная пристань. Церковь Бориса и Глеба. Трехэтажный дом на самой набережной, а какой, забыл. Странно: в Новгороде не так уж много было трехэтажных домов, и мне даже стыдно, что такая, можно сказать, достопримечательность совершенно выскочила из моей памяти.

На заднем фоне возвышались две внушительных размеров трубы. Непосвященному человеку может показаться, что эти трубы — фабричные. Отнюдь нет. В Новгороде не было никакой промышленности. После победы большевистской революции и установления в России диктатуры пролетариата, из Петрограда в Новгород были импортированы два десятка пролетариев, чтобы было кому утверждать диктатуру.

Трубы же были не фабричные, а от бани.

Мы с отцом ходили в баню каждую пятницу.

Мылись, парились, избивали себя до полусмерти вениками. После бани ужинали, а затем, на следующее утро, в субботу, брились. Мы брились раз в неделю — священнодействовали.

Дом наш был со всеми удобствами, включая ванну. Но никому не приходило в голову пользоваться ванной для омовения, когда в городе у нас были такие замечательные бани. Шутка ли: с двумя фабричными трубами.

В ванне стирали белье, вероятно мыли посуду (лично я этого не помню, но вполне допускаю такую возможность), прохлаждали напитки (лучшего и более надежного холодильника, чем ванна, и придумать нельзя), но не купались.

Впрочем, купались. Но очень редко, только накануне какого-нибудь большого праздника. Тогда в доме стоял переполох. Печку топили с утра, и ванну каждый принимал по очереди. В день принятия ванны отец был в таком раздражительном настроении, что я не знаю, как он принимал пациентов и какие им прописывал лекарства.

Ванна была английского производства. Хоть отец и был англофилом, он эту самую «мейд ин Энгланд» ванну ненавидел.

Только мать знала, как обращаться с ванной. У нас ничего не выходило. У нас из крана шел густой пар, а воды не было. А мать подходила к ванне, чуть дотрагивалась до крана, как-то особенно его поворачивала, и вода начинала литься горячей смирной струей.

Наше мужское самолюбие от этого невообразимо страдало.

В бане же мы чувствовали себя отлично. Там мы все были равными среди равных. Там не было женского превосходства, столь омрачающего жизнь мужчин.

А, кроме всего, где еще в России была баня с двумя трубами?

Спасибо расстрелянному В. С. Коршунову за открытку!

МОНОЛОГИ СЕМЕНА СЕМЕНОВИЧА ПОДКЛЕПКИНА

Активный борец

Я только что включился активным работником в антикоммунистическую борьбу. Ей-Богу!

До сих пор моя антикоммунистическая деятельность была, главным образом, словесной. Да и то, преимущественно, в домашней обстановке. Ругаю я большевиков не хуже других, а может быть и лучше. Со вкусом, с толком, с расстановкой, с превеликим смаком. Иногда, понимаете ли, я вхожу в такой раж, что благоверная моя даже уши затыкает и спрашивает, когда и где я таким красивым словам научился?

Аккуратно посещаю все митинги протеста и непримиримости и терпеливо выслушиваю всех ораторов. Даже задаю им вопросы.

Жена моя говорит, что этого вполне достаточно. По ее словам, в этом, в сущности, и заключается вся наша борьба против коммунистического кремлевского режима. Но я с ней не согласен. Я считаю, что этого недостаточно. Я считаю, что одними вопросами докладчикам, или одними докладами вопросчикам гнусного ига советской тирании, как выражаются эти самые докладчики, не свергнешь.

Борьбе против большевизма необходимо посвятить все свои силы. Бороться надо денно и нощно. Или, во всяком случае, денно по выходным и воскресным дням, а нощно в случае бессонницы.

Месяца два тому назад я вступил в организацию по свержению коммунистического строя. Результаты уже налицо. Посмотрите на меня. С тех пор, как я стал активным борцом против коммунизма, я набрал восемь фунтов. Раньше никак не мог. Был такой щуплый и малохольный, — не дай Бог! А вот, как стал активным борцом, все пошло, как по маслу.

Как я ухитрился добиться этого?

Очень просто. Хожу на так называемые «коктейль парти». Коктейльные приемы. Всякий уважающий себя борец против большевизма обязан ходить на «коктейль парти». Без них никакой борьбы быть не может.

Возьмем, к примеру, организацию, в которую я вступил. Весьма солидная организация и называется она «Лига борцов за освобождение подъяремных народов».

«Как только меня приняли, в мою честь устроили «коктейль парти». Очень было приятно, весело. Напитков сколько угодно. Сандвичей — тоже. Правда, сандвичи эти — американские. Такие, что в рот тошно брать. Но если закрыть глаза и всунуть в рот сразу же пять-шесть штук, то получается ничего. Есть можно.

Через неделю после моего вступления в «Лигу», один из ее руководителей уехал в Европу на еще более активную борьбу против большевиков. Известно, что Европа ближе к Советскому Союзу, чем Америка, и оттуда легче вести успешную борьбу против коммунизма, чем отсюда.

По случаю отъезда этого славного борца против большевизма, понятно, было устроено «коктейль парти».

Не прошло и трех недель, как из «Лиги» выкинули секретаря. Я сам еще толком не знаю, за что его выкинули, но полагаю, что по заслугам. На его место выбрали нового секретаря, по каковому поводу было устроено еще одно «коктейль парти».

Послезавтра я еду на новое «коктейль парти», устраиваемое в честь борца, ездившего в Европу. Он на днях вернулся оттуда.

Мне не совсем понятно, почему он пробыл в Европе так мало времени. Впрочем, возможно, что он очень способный человек и успел в короткий срок справиться со своим заданием в области борьбы с большевизмом.

А, может быть, он стосковался по этим милым «коктейль парти».

Технический гений

У меня очень благоустроенная квартира. Я большой поклонник техники. У меня она стоит на исключительно высоком уровне. Всевышний наградил меня замечательной технической смекалкой. Хотя должен признаться, что я гораздо лучший теоретик, нежели практик. Руки мои иногда становятся тяжеловатыми и неуклюжими; далеко не все, за что я принимаюсь, спорится у меня.

Зато я всегда знаю, что надо сделать и как это надо сделать. Все секреты техники для меня открыты.

В Советском Союзе я несомненно был бы начальником или завом крупного комбинезона. Впрочем, кажется, надо сказать комбината, а не комбинезона. Утверждать не берусь. Удовлетворюсь заявлением, что я был бы завом одного из них и способствовал бы буйному росту советской промышленности.

В моей квартире установлены все приспособления по последнему слову современной техники. У меня электрический холодильник, электрическая стиральная машина, пылесос, телевизор, радиоприемник, электрические часы. Когда какая-нибудь из этих принадлежностей портится и выходит из строя, я ее сам ремонтирую, чтобы ввести обратно в строй.

Не так давно перестала работать у меня стиральная машина. Включаешь ток, машина начинает шуметь, но мотор остается неподвижным. Мой подход к машинам такой же, что и к людям. По моей теории, неодушевленные предметы ничем не отличаются от одушевленных. Я знаю многих людей, которые шумят, но не поднимаются с места и ничего не делают. Таких людей надо только слегка прищемить, уязвить их достоинство, и они начинают проявлять энергичную деятельность.

Я стал следить за машиной, стараясь обнаружить то слабое место, с помощью которого я смог бы ее уязвить и оскорбить. Наконец, нашел — и машина тотчас же заработала. Я обнаружил, что машина отлично действует, когда не стоит прямо. Я соорудил подставку, которую поместил под одной из ножек. Теперь машина работает отлично, почти как новая. Беда только в том, что время от времени от сильного сотрясения ножка слезает с подставки.

Тогда все, что надо сделать, это остановить мотор, приподнять машину, снова поместить ножку на подставку и произнести несколько оскорбительных слов в адрес машины, — чтобы она не зазнавалась.

Телевизор я починил очень просто.

До недавнего времени он работал вполне исправно. Но вдруг на его экране стал падать снег. Это посреди лета-то! Иначе, конечно, я не обратил бы на это никакого внимания. Но в последние недели у нас здесь стояла необыкновенная жара, и снег показался мне подозрительным. Я изучил климатическое состояние телевизора и обнаружил, что если аппарат сильно ударить в верхнем левом углу сзади, снег перестает падать, но зато у людей и предметов появляются тени. Но если сразу же ударить плашмя ладонью по макушке женщины, рекламирующей зубную пасту, все становится нормальным, без снега и теней.

Очень ловко починил я электрические часы. Они стали отставать, примерно, на час в сутки. Я высчитал, конечно, что если быть терпеливым, то каждые двенадцать суток часы будут показывать правильное время. Но это, естественно, не выход из положения. Во всяком случае, не научно-технический выход.

Ремонт часов мне дался не сразу. Я пытался их подталкивать с разных сторон — сверху, снизу, с боков, спереди, сзади. После одной из попыток починить часы, я их поставил вверх ногами. И представьте себе, часы перестали отставать. Правда, они теперь спешат, но только на четверть часа в сутки. А всем известно, что гораздо лучше, чтобы часы спешили на четверть часа в сутки, чем отставали на час.

Немножко неудобно определять время по часам, когда они стоят на голове. Особенно трудно приходится рано утром, когда просыпаешься и еще темновато. Не так давно я проснулся, посмотрел на часы, увидел, что уже половина девятого. Я быстро оделся, побрился, позавтракал и приготовился идти на работу, когда на других часах обнаружил, что было не половина девятого утра, а половина третьего ночи. Я разделся и снова лег спать, но сон уже не шел. Но зато сколько денег я сэкономил на починке часов!

Очень удачно починил я пылесос. Но теперь для того, чтобы он работал, его надо носить на руках, как младенца. Как только поставишь его на пол, он начинает, подобно младенцу, орать благим матом. Пользоваться пылесосом, держа его в руке, не совсем удобно. Иногда мне приходит в голову еретическая мысль: не позвать ли механика?

Но пока что я отказываюсь капитулировать!

Пилюлесос

Мы живем в эпоху пилюль. Мы все стали пилюлеглотателями или пилюлесосами.

Когда-то, при малейшем заболевании, мы глотали какие-то жидкости. По столовой или по чайной ложке три раза в день после приема пищи.

Теперь при каждом удобном и неудобном случае, чуть что, — пилюли. Простудились? Пилюли. Устали? Пилюли. Головная боль? Пилюли. Несварение желудка? Пилюли. Несварение мозга? Пилюли.

Я постоянно ношу с собой по крайней мере около десятка разнообразных пилюль. Без них я не могу ступить и шагу. Из-за них у меня в карманах уже места нет для чего-нибудь другого.

Очень скоро мне придется носить с собой по-дамски сумочку для предметов, которые из моих карманов вытеснили пилюли.

Каждый раз, когда я на что-либо жалуюсь своему врачу, он мне прописывает пилюли.

Две пилюли в день я принимаю против подагры. Это, так сказать, принимается мной профилактически. Чтобы предотвратить припадки. Но так как профилактические пилюли припадков не предотвращают, то мне в случае припадка приходится принимать еще четыре или пять пилюль в день, вместо обычных двух.

Эти пилюли плохо действуют на некоторые органы моего организма, и мне приходится принимать еще по две пилюли в день, чтобы обезвредить влияние пилюль, принимаемых мною против подагры.

Понимаете?

В последнее время у меня обнаружилась склонность к простудам. Называется эта склонность к простудам не то аллегорией, не то аллергией. Точно сказать не могу; всегда путаю названия. Во всяком случае, против этой аллегории-аллергии мне надо принимать по четыре пилюли в день: одну утром, две днем и одну ночью перед сном.

От этих пилюль, однако, у меня появляется на лице сыпь. Чтобы не дать неприятным выскочкам возможность размножиться на моей физиономии, я принимаю четыре раза в день особые пилюли, вступающие в ожесточенную борьбу с пилюлями, покровительствующими сыпи. Противники прыщей одерживают блестящие победы; в этом вы можете сами убедиться, только взглянув на меня.

Но внутренние распри между различными пилюлями расшатывают мой организм. И мудрая медицинская наука для помощи расшатанным организмам придумала огромное множество всякого рода пилюль, из которых на мою долю выпали две разновидности.

И на том спасибо.

Я знаю человека, которому приходится глотать ежедневно по семь различных дополнительных пилюль, так как его организм расшатан в семи местах, в то время как мой организм расшатан только в двух.

В последнее время у меня стали появляться круги перед глазами. Осмотрев и выслушав меня, доктор прописал мне пилюли — по две пилюли каждые четыре часа. От этих пилюль круги перед глазами превращаются в квадраты. Должно быть, это лучше. Боюсь, однако, что со временем от дальнейшего потребления новых пилюль мои квадраты превратятся в параллелограммы.

Неприятной особенностью моего пилюлеглотания является постоянная боязнь, что я как-нибудь нечаянно приму не ту пилюлю в назначенное время, или ту пилюлю в неназначенное время. Я себе составил обстоятельное расписание, но ошибки и недосмотры всегда возможны, и это отравляет мне жизнь. Настолько отравляет, что вся моя нервная система расстроилась, и я очень плохо сплю по ночам.

Врач только что прописал мне пилюли против бессонницы и нервного расстройства.

Прелести самообслуживания

Живем мы с благоверной на старой квартире на Вест сто сороковой улице, в самом центре, так сказать, пуэрториканской Руси. Некоторые пуэрториканцы научились болтать по-русски. Купишь что-либо у лавочника, и он тебе с таким залихватским русским видом крикнет вслед: «Мучас спасибос!»

Лавочники в нашем районе почти все пуэрториканцы. Русские лавочники уехали отсюда. Они эмигрировали в Лэйквудскую губернию.

Наши лавочники знают меня очень хорошо, как облупленного. Я всегда, выражаясь по-советски, заведывал хозяйственной частью нашего семейного коллектива. Роль хозяйственника мне, по-видимому, по душе. Люблю зайти в лавку, обменяться шуточкой с лавочником, выбрать то, что надо, осмотреть, обнюхать, поторговаться и унести с собой различные продовольственные продукты, приятно размышляя о том, как все-таки хорошо живется человеку в Америке. Даже эмигранту из России или с острова Пуэрто Рико. Признаюсь, что в некоторых отношениях эмигрант из России может позавидовать эмигранту с острова Пуэрто Рико. В частности, пуэрториканцу не надо ходить на русские вечера.

Да-с, так-то оно, так. Я вас оторвал от работы и чувствую себя очень виноватым. Скажите, что я вам надоел, и я тотчас же смоюсь. Улетучусь. Исчезну. Рассыплюсь. Я вам не надоел еще? Слава Богу! Потерпите еще несколько минут, я вам хочу пожаловаться на одно достижение американского предпринимательского гения, которое мне действует на нервы. Я имею в виду так называемые «супермаркеты».

В Советском Союзе они называются «магазинами самообслуживания», хотя почему именно, я не знаю. Собственно говоря, весь Советский Союз представляет собой гигантское учреждение обывательского самообслуживания.

Супермаркетов я не люблю. Стараюсь туда не ходить. По своей старой белогвардейско-реакционной привычке, предпочитаю частников. Супермаркет мне представляется каким-то безликим чудовищем, холодным и неприветливым. Все там на месте, все отвешено и отмерено. На каждой вещи стоит ее цена; ошибиться никак нельзя. Берешь тележку, наполняешь ее всяческими продуктами, становишься в очередь у кассы, и какая-нибудь несовершеннолетняя (или совершеннолетняя) счетчица с фальшивыми ресницами в милю длиной отбарабанит на машинке стоимость каждой купленной тобой вещи, предъявит счет, получит деньги, даст сдачу, а с ней и несколько купонов, — и сделка закончена.

Ох, уж эти купоны! Американцы на них помешаны. За свои деньги покупатель получает от супермаркета купоны. За доллар он получает десять купонов; каждый купон стоит одну десятую сента. За купоны в особых магазинах можно совершенно бесплатно приобрести огромное множество полезных и бесполезных предметов.

Американские домохозяйки буквально живут купонами супермаркетов. Я-то, милейший, это достоверно знаю. Я, ведь, сам теперь домохозяйка. Или, если хотите, домохозяин, а еще лучше — домохозяйка мужского пола. Ради этих купонов я хожу в супермаркет, иначе моя нога никогда не ступила бы туда. Случалось, что счетчица забывала мне выдать купоны, и я приходил домой с одними только продовольственными продуктами. Это была настоящая трагедия. «Где купоны? — грозно вопрошала моя благоверная. — Опять не взял их! Дурак! Болван! Шляпа!» И мне приходилось опрометью бежать в проклятый супермаркет и доказывать тупой, ни слова по-русски не понимающей счетчице, что она забыла дать мне купоны.

Да, дорогой мой! Все мы, покупающие в супермаркетах, стрижем купоны. Хотя, возможно, что купоны стригут нас.

По правде говоря, в супермаркетах можно было бы кое-как торговать, если бы не мешали женщины. В мире вообще очень много женщин, но я нигде не видел такого количества представительниц слабого пола, как в супермаркетах. Слабого! Как только женщина появляется в магазине самообслуживания, она становится настоящим лурихом. Такой силище можно позавидовать! Она несется вскачь по магазину со своей тележкой, на ходу хватает с полок банки и бутылки. Когда ее внимание привлекает какой-нибудь предмет, женщина останавливается, оставляет свою тележку где попало и преграждает ею путь другим женщинам, устремляющимся в других направлениях.

Раньше я довольно хорошо относился к женщинам. Теперь, превратившись в домохозяйку мужского пола, я стал ярым женоненавистником.

Извините, что надолго вас оторвал от вашей работы. Когда вы станете пенсионером, вы поймете мои чувства.

Голубофоб

Ненавижу голубей!

Если можно так выразиться, я голубофоб. Антиголубист.

Я бы хотел всех голубей истребить. Поголовно!

В общем я человек мирный, тихий, терпеливый. Ко всяким живым тварям отношусь чувствительно, приветливо, как полагается. Ко всем, кроме голубей.

Не знаю, какому болвану, возомнившему себя поэтом, впервые пришло в голову сравнить пару голубей с влюбленной парой молодых человеческих существ. Не могу понять, какой идиот мог придти к заключению, что воркотня голубей хотя бы в отдаленной степени лелеет наш слух.

Прислушайтесь к воркотне этих самых, простите за выражение, пташек. Я таких противных звуков в жизни не слыхал. От них можно сойти с ума, особенно если наши дорогие голубки, чтобы они провалились, обосновались возле самого вашего окна и издают эти страшные, режущие слух гортанные вопли, похожие на стенания трех археологов и десяти арабских верблюдоводов, стенающих от жажды в пустыне Сахара.

Мне однажды пара влюбленных голубей стоила десять с половиной долларов. Эта сизая парочка свила себе гнездышко на балконе у окна моей спальни. Голубь, по-видимому, был очень влюблен в свою голубку и, наоборот, голубка была без ума от своего кавалера. Не могу точно сказать, чем данные голубь и голубка занимались в течение дня. Я днем работаю и нанимать детектива для слежки за ними мне оказалось не по карману. Но как только я ложился спать, голуби начинали друг другу объясняться в любви, издавая при этом самые душераздирающие вопли.

Однажды ночью страстные объяснения моих соседей на балконе стали мне совсем невмоготу. Выведенный из себя, я подбежал к окну и свирепо, по-русски, выругался. Затем, перейдя на английский язык, я попросил голубя и голубку убраться восвояси с моего балкона. Голуби не обратили на меня никакого внимания. Я решил, что они иммигранты и не научились еще английскому языку. Тогда я прикрикнул на них по-китайски. Но и это не произвело на голубей никакого впечатления.

Я окончательно вышел из себя, схватил один из своих башмаков и метнул его в сторону влюбленных. Раздался невероятный треск и грохот. На меня посыпались осколки стекла. Оказалось, что окно было все время закрыто. Мне пришлось вставить новое стекло, и это удовольствие мне обошлось в десять с полтиной. А милые пичужки, свившие себе на моем балконе уютное гнездышко, долго еще там оставались, нарушая мой сон.

Страшно даже подумать, что со мной случилось бы, если бы возлюбленные голубки между собой поссорились. Если бы миленький дружочек сизой голубки бросил свою подругу на произвол судьбы и улетел бы прочь. Как сизая голубка стонала бы под моим окном! Как я скрежетал бы зубами!

Да, я ненавижу голубей.

Голуби нечистоплотны, они распространяют всякого рода болезни, от них никому никакой пользы нет. Поэт, написавший вдохновенную поэму о голубе и голубке, согласно преданию, рехнулся и умер, сидя на плече статуи венецианского дожа.

Голуби — самые бестактные птицы в мире. Манер у них никаких. И как они нас, людей, презирают. Как презирают! Стоит мне сесть на скамейку в парке, и на меня начинает сыпаться град голубиного презрения.

Иногда, когда я невольно попадаю в общество голубей, во мне возникает страстное желание, внушенное несомненно моими советскими воспоминаниями, приставить всех этих представителей пернатого царства к стенке и расстрелять их.

А тех голубей, которых я не успел бы расстрелять, я выслал бы за пределы этой страны.

Сослал бы их хотя бы на Воркуту. Пусть там, на Воркуте, воркуют.

Чашки чаю

У нас в эмиграции всегда популярны так называемые «чашки чаю».

«Чашки чаю» бывают двоякого рода: частные и общественные.

Друзья приглашают вас к себе: «Приходите к нам в среду на чашку чаю. Соберется несколько человек. Когда? В котором часу? Когда угодно. Сразу же после работы, если хотите. Приходите непременно. Заморим червячка».

Это — частная «чашка чаю». Главной приманкой частной «чашки чаю» является то, что на ней действительно можно хорошенько заморить червячка. Да и не только червяка, но и целую змею.

Общественные «чашки чаю» устраиваются организациями, клубами, союзами. Иногда «чашки чаю» называются интимными, иногда дружескими, иногда же просто «чашками чаю».

«Общество поощрения русской письменности» устраивает дружескую «чашку чаю». «Общество поощрения русской словесности» устраивает интимную «чашку чаю». Союз кавалергардов устраивает «чашку чаю» с бочкой счастья.

Отличаются частные «чашки чаю» от общественных тем, что на частных «чашках чаю» иногда можно, кроме водки, получить и чашку чаю. На общественных «чашках чаю» вы ничего, кроме кофе, не получите. Меня раз чуть не прогнали с «чашки чаю», когда я настойчиво потребовал чашку чаю. На меня посмотрели, как на скандалиста, пришедшего на «чашку чаю», чтобы сорвать приятный вечер.

— Я не пью кофе по вечерам, — сказал я. — Ваша программа скоро начинается. Если я сейчас выпью немного кофе, я уже не смогу заснуть.

Мне ответили отказом.

— Нельзя ли, — взмолился я, — выкачать для меня хотя бы одну чашку кофе из бочки счастья? На то, ведь, она и бочка счастья.

Тут-то меня и попытались выпроводить из залы.

Кстати, об этих самых бочках счастья на наших «чашках чаю». Во-первых, они не бочки. Во-вторых, они не счастья. Вы даже представить себе не можете, сколько несчастий мне эти бочки счастья причинили на моем веку. Только это из совсем другой оперы. Если хотите знать точно, это из оперы «Сорочинская ярмарка».

Не путайте вечера с буфетом с «чашками чаю». Совсем другая разница, как мы изысканно выражались в гимназические годы.

Программы вечеров с буфетом и «чашек чаю», правда, одинаковые. Даже, можно сказать, те же самые. Певец. Певица. Другой певец. Другая певица. Конферансье, так и брызжущий остроумием. На вечерах с буфетом публика запасается едой перед началом программы, а потом пополняют запас во время спектакля. В то время, как певица исполняет тоскливую арию из «Тоски», или певец поет на манер Вертинского «Ваши пальцы пахнут ладаном», гости жуют — громко и смачно. Порой так громко и так смачно, что заглушают аккомпанемент. И все время снуют взад и вперед между своими столиками и буфетом.

На «чашках чаю» публика ведет себя иначе. Она сидит на месте. Взад и вперед бегают хозяйки.

Певец поет: «Ничего теперь не надо нам, ничего теперь не жаль…»

Но он ошибается. Кому-то чего-то еще надо.

— Хозяюшка, — кричат одни гости, — у нас сахару нет; нам нужен сахар.

А другие кричат:

— Миленькая! Нам нужны лимоны. Их на нашем столе нет.

— Сливки, — орут третьи. — Где сливки? Как можно пить чай без сливок?

И кому-то чего-то всегда жаль.

— Смотрите, какое печенье на тот стол поставили. А у нас на столе сущая дрянь.

«Сам Господь по белой лестнице поведет вас в светлый рай», — настаивает певец.

До меня доносятся слова от соседнего столика:

— Кстати, почему устроители «чашек чаю» неизменно выбирают для них мрачные помещения с темными лестницами?

Древний римлянин

Мне всегда хотелось быть древним римлянином. Правда, в истории древнего Рима я не особенно горазд. Как-то так вышло, что когда мы в училище проходили курс древней истории, я как раз увлекся новейшей историей в лице товарища, учившего меня дуться в очко. Известно, что очко и древняя история, как принято теперь выражаться на литературном языке, друг с другом не перекликаются.

И, вот, по части древней истории я оказался не ахти каким докой. Но это никогда не мешало мне предаваться мечтаниям о своей жизни в древнем Риме.

Я патриций. Живу в эпоху Нерона. Зовут меня Третий Семестр. Я из старинного влиятельного рода, который дал Риму трибунов, ликторов, дикторов, сенаторов, центурионов, скорпионов, консулов, проконсулов и ребусов. Моего отца звали Примус Семестр. Мать моя была Агриппина Главк, дочь знаменитого военачальника Коленкора Главка, одержавшего историческую победу над мятежными рабами во время восстания, известного под названием «Седьмая Всесоюзная Спартакиада».

Я принадлежал к золотой римской молодежи, которая жила припеваючи. Потомки золотой римской молодежи, жившей припеваючи, стали тенорами итальянской оперы.

У меня был близкий приятель, Веспасиан Вирус. Он не так давно развелся со своей женой и стал вольноотпущенником. Мы были сильно привязаны друг к другу.

Как-то вечером, гуляя по Аппиевой дороге, возле шлагбаума, заламывая котелки, как два испытанных остряка, мы столкнулись с Акцией. Акция была известной гетерой. Гетер в Риме можно всегда узнать по серым гетрам, которые они носили. Помните, как написал Овидий: «Гетры серые носила, шоколад «Миньон» жрала…»

— Камо грядеши? — спросила Акция, увидев нас. — Кво вадис?

— Гуляем, — ответили мы.

— Сик трансит, — пожелала нам Акция успеха.

— Где Глория? — спросили мы Акцию.

Глория Мунди была жрицей храма Весты. Жрицы храма Весты всегда дружили с гетерами. У них много общего.

— Глория пошла в цирк. Я тоже иду туда. Там будет большое представление. Цезарь обещал народу семь зрелищ и два фунта хлеба в неделю. Он тоже ожидается в цирке.

— Повадисуем тоже в цирк, — сказал мне мой приятель Вирус. — Аве, цезарь, моритури тебе кланяются…

Цирк был переполнен. Все места на галере и галерке были уже заняты. Нерон возлежал в императорской ложе. По обе стороны цезаря стояли его главные телохранители Оболтус и Лапидус. Петроний, покуривая папирус, читал Нерону выдержки из Апулея и Водолея. Мы с Веспасианом Вирусом нашли себе место на галере. Акция пошла отыскивать свою приятельницу Глорию Мунди.

На арене появилась нумидийская красавица Политура Ляпсус. Вслед за ней на арену вбежали гладиаторы. У первого в руке было копье, а у третьего — трезубец. Второй на арене еще не появился.

— Гаудеамус! — воскликнул гладиатор с копьем.

— Игитур, — поддержал его гладиатор с трезубцем.

Однако нам не удалось стать свидетелями поединка гладиаторов с нумидийской красавицей Ляпсус.

Кто-то из публики заорал:

— Пожар! Горим! Сгораемус!

В цирке воцарился хаос. Но Нерон обрадовался.

— Вот это здорово! — весело воскликнул цезарь. И, обращаясь к Сенкевичу, сказал: — Генрик, принеси скорей скрипку и ноты. Разве можно любоваться горящим Римом без скрипки и нот?

Интересно жили древние римляне!

Рояль Русской драмы

Посетителей театров принято называть зрителями. К посетителям русского театра это название не относится. Им редко удается видеть все, что происходит на сцене.

Из-за рояля.

Вообще, рояль хороший инструмент для русского театра, даже полезный. Иногда он служит суфлерской будкой. Суфлер залезает внутрь рояля и оттуда суфлирует. Зрители кладут на рояль свои шляпы, пальто и пакеты с различными съестными припасами, купленными на пути в театр. Актрисы всегда держат на рояле свои сумки, ибо это единственное место в театре, за которым можно следить и во время игры на сцене. Этим и объясняется то, что актрисы большей частью смотрят на рояль, а не на тех, с кем им полагается беседовать по пьесе.

Помощник режиссера кладет на рояль свои записки, чтобы никто их не украл, хотя я себе не могу представить, для чего кому-либо надо красть у помощника режиссера его записки.

Рояль также очень удобен для зонтиков в дождливую погоду.

Это далеко не полный перечень полезных функций рояля в русском театре.

У рояля, однако, есть недостаток: он заслоняет сцену.

Во всех аудиториях, в которых ставятся русские пьесы, перед самой сценой стоит рояль. По моему убеждению, это один и тот же рояль, и антрепренеры его перевозят из одного помещения в другое, в зависимости от того, где идет постановка.

Этот рояль никакого отношения к эстраде не имеет. Когда театральная постановка сопровождается музыкально-вокальной программой, на эстраде появляется другой рояль, двоюродный брат того, что стоит перед сценой.

Рояль, стоящий перед сценой, скрывает от взоров зрителей туловища актеров. Все, что зрители видят, это макушки голов исполнителей. Если нагнуться, можно увидеть и их ноги. Мы так уже свыклись с этим явлением природы — природы русского эмигрантского театра, — что можем по ногам актеров судить о том, какая идет пьеса — «Вишневый сад», или «Ревизор», или «На дне», или «Дети Ванюшина».

«На дне», вообще, смотреть очень удобно, так как некоторые действующие лица сидят или лежат под самым потолком, и рояль нисколько не мешает их видеть.

В каждой группе людей непременно найдутся чудаки, пренебрегающие традициями и устоями и готовые все перевернуть вверх дном.

Такие чудаки водятся и среди любителей русского театра.

Как только занавес поднимается, они вскакивают с своих мест, бросаются к роялю и начинают его передвигать. Рояль им, видите, мешает. Как будто они в первый раз в жизни смотрят данную пьесу, как будто в репертуаре русского театра вообще есть пьеса, которую кто-либо видел меньше двадцати восьми раз.

Передвинуть рояль с одного места на другое не так-то легко, как может показаться. Инструмент начинает скрипеть и хрипеть, но в конце концов неохотно уступает натиску.

Публика громко шикает на чудаков. Актеры напрягают все свои голосовые связки, чтобы перекричать рояль и публику. Кто-то из передвижников нечаянно рукавом задевает сразу же несколько клавишей, и по залу проносится громкий зловещий аккорд, который сливается с скрипом рояля, шиканьем зрителей и воплями актеров.

Передвинув рояль, чудаки возвращаются на свои места, чтобы насладиться спектаклем. Не тут-то было.

Новая группа зрителей, решившая, что теперь рояль мешает им, вскакивает, подбегает к инструменту и начинает передвигать его на прежнее место.

Так, в борьбе за жилищную площадь рояля, проходит весь первый акт.

Во время антракта все отдыхают, чтобы с новой энергией взяться за рояль после поднятия занавеса.

Внутренние возвращенцы

Все мы, российские эмигранты, отчаянные политики. Мы точно знаем, что думает президент Соединенных Штатов, чего не думает генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза, какие секретные решения только что принял первый министр Англии и кого приготовился выругать президент Франции.

Порой, когда я попадаю в общество наших эмигрантских экспертов по вопросам внешней политики, я начинаю глубоко сожалеть, что не родился глухонемым.

Но самое тяжелое впечатление на меня производят товарищи-эмигранты, для которых у меня есть только одно название:

внутренние возвращенцы.

В Советском Союзе есть враги режима, которым не удалось оттуда бежать, и они называются «внутренними эмигрантами». Живут они в Советском Союзе, а в помыслах своих и чаяниях они пребывают где-нибудь в эмиграции — в Мюнхене, что ли, или в Париже, или в Нью-Йорке.

Внутренними возвращенцами я называю эмигрантов, живущих среди нас, но ненавидящих и эмиграцию, и Запад, вообще. В своих помыслах и чаяниях они там, в Советском Союзе. Тем не менее, они упорно отказываются уехать на дорогую социалистическую родину.

Внутренние эмигранты в Советском Союзе оттуда не уезжают, потому что их не выпускают. Внутренних возвращенцев из Америки охотно выпускают, но они отказываются уезжать.

Они не дураки. Они считают, что гораздо безопаснее хвалить советский режим в Нью-Йорке, нежели в Москве.

Этих внутренних эмигрантов особенно много расплодилось у нас в последние несколько лет. Тут им ничто не нравится. Порядки плохие. Законы никуда не годятся. Люди неважные. Города грязные. Женщинам приходится тяжело работать, чтобы покупать себе наряды и украшения. Американцы ничего не читают, литературой и искусством не интересуются. Все поклоняются доллару.

Не то в Советском Союзе! Там порядки отличные. Законы превосходные, хоть шаром покати. Люди приятные, милые, учтивые, постоянно о других заботящиеся. Города чистые, опрятные, потому что на улицах уборщицами работают женщины, а женщины гораздо чистоплотнее мужчин. Советские люди много читают, хорошо, в отличие от американцев, разбираются в литературе. Советские люди Хэмингвэя читают, Фолькнером увлекаются, обожают Марка Твэна. Американцы Хемингвэя, Фолькнера и Твэна читают, потому что они знаменитые писатели. А советские люди их читают, потому что превосходно разбираются в литературе. Разница! А поклоняются советские люди рублю, а не доллару. Тоже разница!

Совершенно убивает меня слепое преклонение внутренних наших возвращенцев перед Москвой. Все, что кремлевские лидеры говорят и делают, очень хорошо и очень умно.

Каждый раз, когда американское правительство допускает ошибку и садится в лужу, среди внутренних возвращенцев воцаряется великое ликование. Смотрите-ка на этих американских дураков! Как они влопались! Так им и надо!

Советские же умники никогда ошибок не делают. Так что они ни в каких лужах не сидят.

Но попробуйте спросить внутреннего возвращенца, почему же он, чёрт возьми, не возвращается в Советский Союз, почему он не уезжает из этой проклятой страны, которая никуда не годится и которую никто не любит. Попробуйте спросить его, и он обидится.

Назовет вас реакционером и черносотенцем.

Плюнет на вас и пойдет в кино. Смотреть советский фильм.

Советские фильмы — великая отрада для советских патриотов, нежелающих уезжать из Америки.

Послерождественские размышления

Не везет нам с рождественским праздником, ей-Богу, не везет. На бывшей родине, в Советском Союзе, Рождество праздновать вообще нельзя. Запрещено. А тут, в Америке, Рождество празднуется с таким, понимаете ли, треском, с таким натиском и нахрапом, что живого места не остается.

Американцы Рождество превратили из религиозного праздника в коммерческий. Рождественские продажи и распродажи! Покупайте рождественские подарки дяде, тете, теще, золовке, свояченице, свекрови, всем двоюродным сестрам и братьям, с которыми вы целый год не разговариваете и о которых вдруг вспоминаете за две недели до Рождества. Всем мимолетным знакомым, адреса которых у вас случайно сохранились с прошлого года.

Объявления в журналах и газетах, по-радио и на экранах телевизоров, начиная с октября, громко приказывают: «Покупайте! Покупайте! Покупайте!»

И мы, охваченные каким-то эпидемическим помешательством, бегаем по магазинам и делаем ненужные покупки для совершенно ненужных людей.

Я высчитал, что добрая половина людей, которым я преподношу в подарок вещи или наличные деньги, зарабатывает гораздо больше моего. Им следовало бы давать подарки мне!

Возможно, что в некоторых странах рука дающего, действительно, не скудеет. Но здесь, в Америке, моя рука скудеет за три недели до праздника, если не раньше.

Даже злость берет. Ведь мы, русские, народ щедрый. Мы любим раскошеливаться, предпочитаем давать подарки, нежели получать их. А тут, подите же, я в такое антиподарочное настроение впадаю, что страшно даже подумать. Жду с нетерпением конца праздника, чтобы отвести душу.

Как хорошо, как приятно было в те далекие времена, когда ты людям дарил от всей души и когда они тебе тоже от всей души дарили.

Я лично особенно много в этом году не получил. Мой торговый баланс, выражаясь языком нашей эпохи торгашей и бизнессменов, определенно дефицитный. Семьдесят процентов подарков, мною полученных, не могут быть использованы ни мной, ни моей женой, ни вообще нормальными и уравновешенными людьми.

Я, например, получил в подарок такую диковинную штуку. Похожа она на шар и держится на какой-то металлической подставке. Нажимаете сверху кнопку, и шар открывается, а внутри — папиросы. Вынимаете папиросу, и начинает играть музыка. Закрываете шар, и музыка перестает играть, — но не совсем. Мелодия, как выражаются поэты, умирает, но аккорд еще рыдает.

Скажите на милость, на кой чёрт мне это нужно? На кой чёрт мне нужны папиросы да еще с музыкой?

В одном отношении, однако, рождественский праздник в Америке действительно приятен. Вы вдруг становитесь весьма популярным человеком. Официанты в ресторанах раньше на вас не обращавшие никакого внимания, вдруг начинают вас замечать. Швейцары в домах ваших богатых знакомых и родственников, для которых вы раньше не существовали, вдруг узнают в вас сиятельную личность и широко открывают перед вами двери. Раньше они от вас прятались или отворачивались, притворяясь, что не видят вас: «Мол, сами открывайте двери, не подохнете от этого».

Все стали невероятно вежливыми, как будто накануне Рождества прошли специальный курс светской учтивости. Дворник в нашем доме, которого я месяц назад попросил починить водопровод и который постоянно находил предлоги, чтобы ничего не сделать, внезапно сам преисполнился бесконечного рвения нам угодить и починил не только водопровод, но и душ, из которого почему-то все время льется одна только ледяная вода.

Помощник дворника в нашем доме вообще отвлеченный персонаж, человек-невидимка. Его нигде нельзя найти. Но за неделю до Рождества он начинает нам всем мозолить глаза.

Эта коммерциализация, если можно так выразиться, рождественского праздника очень плохо влияет на мой характер.

Я начинаю недоверчиво относиться ко всем, кто ко мне относится хорошо.

Каюсь, я даже на свою благоверную начинаю косо поглядывать, когда она со мной заговаривает сладким голоском.

Чуткий человек

Одной из самых симпатичных черт моего характера является мое необычайное умение вникать в положение других, понимать чужие проблемы, тактично подходить к различным житейским вопросам, занимающим моих друзей и знакомых. Я внимательно выслушиваю и тщательно взвешиваю то, что они мне рассказывают. А затем даю соответствующие советы.

Года три тому назад ко мне пришла дочь друзей и поведала о вставшей перед ней трагической дилемме.

— Вы единственный, который меня поймет, — сказала она.

Это, вполне естественно, мне очень польстило.

Молодая девушка, по ее словам, влюбилась в молодого человека. В этом, понятно, ничего трагического нет. Но он китаец, а она — русская, представительница, так сказать, кавказской расы, хотя она родилась здесь, в Америке, мать в Киеве, а отец — в Твери, и никто из них никогда в Тифлисе не был. Китаец отвечал взаимностью, но ее родители воспротивились их дружбе.

— Что мне делать? — спросила она. — Вы же знаете, как я ценю ваше мнение. Как скажете, так я и поступлю.

— Ты на меня возлагаешь огромную ответственность, — сказал я. — Ты просишь у меня совета по такому чисто личному делу. Но я тебя очень люблю и поэтому от ответственности не отрекусь. Вот тебе мой совет. Порви с твоим китайцем. Я вполне согласен с твоими родителями — он тебе не пара. Смешанные браки, вообще, приносят больше огорчений, чем радости. Ты будешь тянуться в воду, а твой китайский рак будет пятиться назад. Ужиться друг с другом вам обоим никак не удастся. Порви с ним немедленно. Ты мне навек останешься благодарной за совет.

Ну, так вот. Моя девушка вышла замуж за этого самого китайца. Они в высшей степени счастливы. Она ждет ребенка. Родители ее буквально не могут дождаться появления на свет внука. Со мной супруги не разговаривают. Родители тоже злятся на меня за то, что я чуть не расстроил брак их милой дочурки со славным молодым китайцем.

Другой случай произошел с моим приятелем, у которого возникли неприятности на службе. Как-то он меня вызвал по-телефону и настойчиво попросил встретиться с ним в ресторане.

— Мне нужен ваш совет, — сказал он, — но я не могу вас пригласить к себе, так как не хочу, чтобы жена моя что-нибудь узнала о нашем разговоре.

Я согласился. Мы встретились. Он рассказал мне обычную историю. Один из его сослуживцев заискивает перед хозяевами, всячески им угождает и получает одно повышение за другим, в то время, как он в последние пять лет не продвинулся ни на одну иоту и никакой прибавки за все это время не получил.

— Вы же понимаете, — сказал он, — что такое положение становится невыносимым. Моему самолюбию нанесен тяжелый удар. У меня пропала всякая охота ходить на работу. Что мне делать?

— Не люблю совать нос в чужие дела, — скромно сказал я ему, — но раз вы спрашиваете, что делать, я вам скажу. Бросьте работу. Скажите хозяевам, что вы уходите, что вам сделано более выгодное предложение, которое вы решили принять. Я уверен, что ваши хозяева перепугаются и начнут умолять вас остаться на службе. Они вам предложат прибавку, — это несомненно. Вы им скажете, что подумаете и дадите ответ через неделю. Не раньше. Продемонстрируйте свою независимость. А по истечении недели, вы скажете хозяевам, что просто из чувства лояльности к ним вы решили остаться на службе и более заманчивого предложения не принимать.

— Замечательный совет! — воскликнул мой знакомый. — Какой вы, Семен Семенович, умница! Я так и сделаю. Завтра утром скажу хозяевам, что мне сделано весьма заманчивое предложение. Спасибо, спасибо!

Теперь при этом человеке нельзя упоминать мое имя. Стоит кому-либо в его присутствии заикнуться обо мне, и он теряет самообладание и начинает выть, как дикий зверь. Мне передавали, что не так давно он вдруг решил меня убить и купил револьвер.

Дело в том, что он послушался меня и сказал своим хозяевам, что покидает службу ради гораздо лучшего места.

Хозяева очень обрадовались.

Они пожелали ему всяческих успехов на новой службе и даже устроили в его честь обед, на котором ему преподнесли перо и часы.

Мой приятель до сих пор не может найти работу.

РИГА

Женские парики

На свободе я очутился в середине 1918 года. Это свобода, в том виде, в каком я ее нашел, была довольно непривлекательная. Как все условно в мире! Советские люди, бежавшие от Сталина, никак не могут понять, от какого зла, собственно говоря, бежали мы. По сравнению с тем, что происходило при отце народов, красный террор эпохи Ленина-Троцкого кажется светлой идиллией.

Ехал я из Новгорода до Режицы в товарном поезде 6 недель. Режица лежит на границе: ее немецкого названия я сейчас не помню. Там были германский штаб, карантин, «энтлаузунгсанштальт» и обер-фельдфебель Фридрих Ганке.

Штаб был для немцев. Карантин, «энтлаузунгсанштальт» и фельдфебель Ганке были для нас, российских беженцев. Со свойственным им тактом и уважением к лежачим, которых по теории нельзя бить, немцы относились к нам с великим презрением. Как только немецкие солдаты, командуемые Ганке, нас выстроили в ряд и осмотрели нас полным немецкого высокомерия и презрения взглядом, обер-фельдфебель Ганке приказал отправить нас в «энтлаузунгсанштальт». Ганке при этом скривил рот в страдальческую усмешку: смотрите, мол, с кем мне приходится возиться.

На человеческом языке «энтлаузунгсанштальт» — это просто-напросто баня, в которой можно попариться и умыться. Но немцы считали своим долгом (вероятно перед фатерляндом) подчеркнуть, насколько мы все были грязны и вшивы. Я не знаю, как перевести на русский язык это слово. По Игорю Северянину самое подходящее, вероятно, «обесвшиловка».

Вид у нас был поистине жалкий. Шесть недель в товарном вагоне не шутка. Мы все обросли волосами; на лице и руках образовалась кора.

Нам, действительно, не мешало как можно скорее попасть в баню и смыть с себя, как выразился один из наших товарищей по бегству, грязь и позор большевизма.

У входа в баню мы разделись и сдали вещи солдату для дезинфекции. Солдат исполнял свои обязанности со скучающим видом. Он привык к такого рода зрелищам. В Рожицу и другие пограничные пункты с разных сторон приезжали беженцы — пешком, в телегах, в товарных поездах. Вся Прибалтика была тогда под германской оккупацией.

«Энтлаузунговавшись» и изрядно освежившись, мы пошли в канцелярию карантина регистрироваться. Фельдфебель Ганке стоял у окна, презрительное выражение не сходило с его лица. У меня зародилось подозрение, что это презрительное выражение появилось на лице бравого надзирателя за чистотой российских беженцев, как только он ступил на русскую землю и сойдет с его лица, как только он снова очутится на родной германской территории.

Посреди комнаты стоял большой стол, за которым сидели два писаря: один солдат, а второй «гефрайтер» — ефрейтор. Ефрейтор проверял документы, что-то с густым прусским акцентом говорил своему помощнику, и тот записывал имя, фамилию, место рождения, имена родителей и все другие сведения, без которых никто из нас никогда не смог бы доказать, кто он такой.

Нам выдали временные удостоверения и сказали, что на следующее утро назначен допрос. Ровно в восемь часов утра, ферштанден? Мы ответили робко, что ферштанден.

При регистрации произошли казусы. Некоторые из нас, лица дворянского происхождения, чтобы произвести на немцев впечатление и доказать им, что они не простые рыбки, а золотые и дворянские, приставили к своим фамилиям частицу «фон» и, к великому негодованию обер-фельдфебеля Фридриха Ганке стали «фон Ивановыми», или «фон Двуутробниковыми».

Когда терпение Ганке лопнуло и он набросился на очередного «фона» с грубой руганью, тот упрямо ткнул пальцем в свой паспорт. Писарь, читавший по-русски, с сокрушением признал, что обладателя паспорта, действительно звали фон — «фон Фелькерзам». (Если не ошибаюсь, бывший член Государственной Думы от Лифляндской губернии).

Допрос имел место в той же канцелярии, в которой происходила регистрация. Допрашивал нас молодой лейтенант, в присутствии обер-фельдфебеля, гефрайтера и нескольких рядовых. В углу с винтовкой наперевес сидел солдат, приготовившийся ко всяким неожиданностям. Ведь мы приехали из большевистской России, а от русских большевиков ожидать можно было любого коленца.

Мы выстроились в длинную шеренгу. Впереди меня стояла молодая миловидная девушка с толстой косой. Она присоединилась к нам в Пскове и ехала в другом товарном вагоне, так что я видел ее только мельком, во время остановок.

Когда очередь дошла до нее, лейтенант подозвал ее к себе, оглядел с ног до головы, потом обменялся многозначительным взглядом с обер-фельдфебелем Ганке.

Лейтенант стал задавать девушке обычные вопросы. Фамилия? Имя? Возраст? Откуда?

Неожиданно лейтенант подошел к девушке вплотную, схватил ее за волосы и сильно их дернул. Девушка пошатнулась, но не упала.

— Это все, — сказал лейтенант и один из рядовых вывел девушку, которая еще не успела прийти в себя, из комнаты.

Мы ничего не поняли.

Только потом нам объяснили, в чем дело. В Западной Европе создалось впечатление, что в России все большевички — стриженные. Лейтенант не поверил, что толстая коса допрошенной им девушки была собственной. Он заподозрил, что девушка носит парик. Если бы оказалось, что коса была действительно фальшивая, девушку арестовали бы, как большевистского агента.

Город четырех культур

Я никогда еще не видел такого красивого города, как Рига, и вряд ли когда-нибудь увижу. У каждого города — свой облик, своя душа, своя индивидуальность.

Против большинства американских городов я имею одно возражение: у них нет собственной индивидуальности. Они все похожи друг на друга. Та же архитектура домов, те же витрины, те же электрические вывески, те же магазины. Американские города, как все другие, продукт массового производства. Сядьте в автобус и поезжайте из одного штата в другой, скажем из Нью-Йорка в Нью Джерзи. Вы проедете через главные улицы десятка городов, но вы никогда не догадаетесь, в каком именно городе в данную минуту находитесь. Я узнаю города по вывескам. Если на вывеске сказано «Хэкенсэк Бэнк энд Трест компани», я знаю, что я в Хэкенсэке. Если сказано «Трентон Бэнк энд Трест компани», значит я в Трентоне.

Иногда вы проезжаете по длинной улице, на которой все дома построены на один и тот же манер, и вы даже не можете понять, как люди узнают свои дома и отличают их от других.

Как ни странно, но Гавана, в которой я был только раз, мне несколько напомнила Ригу, и главная улица — Прадо — мне показалась похожей на Александровский бульвар. Но Рига красивее и живописнее Гаваны, хотя бы потому, что она на несколько столетий старше. Я всегда любил Ригу, но только, покинув ее, понял, как она была хороша собой.

В Риге сочетались четыре культуры, и каждая из них оставила свой отпечаток — латышская, немецкая, русская и шведская. Что-то в ней осталось от средневековья, от рыцарских времен, от старинной романтики, и в узких уличках Старого Города все еще, как будто, живет дух прошлых столетий.

Есть города мужского рода и есть города женского рода, и между ними огромная разница.

Петербург — мужского рода, а Москва — женского рода, но иначе оно и не могло быть. И недаром Рига — женского рода. Как будто люди, город построившие, уже тогда предчувствовали и предвидели, в какую красавицу она превратится, когда подрастет.

Рига мне всегда представлялась миловидной девушкой со вздернутым носиком, в старинном пестром платье с кружевными узорами. Как рижские девушки, соперничавшие с самой Ригой в красоте.

Отщепенцы

В Риге я уже прожил несколько лет, когда окольными путями получил из Новгорода сообщение, что мой отец расстрелян. Излишне рассказывать о том, как меня это сообщение потрясло. Я отправил в Новгород письма некоторым товарищам по школе и знакомым с просьбой сообщить мне все, что им известно о последних днях отца. Никакого ответа, однако, я не получил, и это только укрепило мою веру в достоверность сведений: молчат, значит не хотят меня расстраивать.

В сущности, расстрел отца не должен был меня удивить. Это казалось непредотвратимо, когда мы с матерью покидали Новгород. Уехали мы в «максимке» вначале во Псков, а оттуда через разные гиблые места к латвийской границе. «Максимками», как известно, назывались товарные поезда — в честь знаменитого русского босяка Максима Горького. Босяки разъезжали в «максимках» при царском режиме; после революции ими стали пользоваться недорезанные буржуи, пытавшиеся спастись от диктатуры пролетариата. Сам Горький тоже бежал за границу, но я не знаю, как. Вероятно, он тоже уехал в «максимке».

К отъезду приготовились мы все, — отец, мать и я, — но в последнюю минуту новгородский военный комиссариат отказался отца выпустить. До переворота отец возглавлял санитарную часть новгородского гарнизона. В этой должности он остался при большевиках, которых люто ненавидел. Всю свою сознательную жизнь отец был меньшевиком, но после дикой расправы с Кокошкиным и Шингаревым стал кадетом. Со своим новым начальством он не ладил. Когда, после прихода большевиков в власти, в Петербурге и некоторых других городах начался саботаж нового режима российской интеллигенцией, отец попытался организовать такое же движение в Новгороде, но из его попыток ничего не получилось. Интеллигенция в нашем городе была косная и малочисленная. Кроме того отцу мешало то, что он был врачом. Эта профессия возлагает на человека определенную ответственность, от которой не особенно легко отрешиться.

Мать была серьезно больна и получила разрешение уехать за границу для лечения. Мне позволили ее сопровождать. Незадолго перед нашим отъездом отца арестовали, как контрреволюционера. Его скоро, однако, освободили, благодаря заступничеству военкома, одно время служившего под начальством отца в качестве санитара. На семейном совете было решено, чтобы мы с матерью использовали разрешение на выезд немедленно. Отец же обещал последовать за нами при первой возможности.

При прощании отец торжественно нас заверил, что постарается ни в какие споры с большевиками не вступать, что он будет тише воды и ниже травы и что он «не даст этим узурпаторам повода себя арестовать».

«Я тебе не верю, ты не удержишься», — сказала мать и расплакалась.

Прощание было очень тяжелое.

Мать умерла через полгода после нашего приезда в Ригу. Я долго колебался, не зная, как поступить: писать ли отцу о смерти матери, или не писать? В конце концов, я решил ничего от него не скрывать.

Об обстоятельствах расстрела отца мне так ничего и не удалось узнать.

Из Новгорода приехала семья беженцев, не сумевшая, однако, путно ответить на мои жадные нетерпеливые вопросы.

Вдруг я получил телеграмму из Режицы — от отца! Он перешел границу, задержан в карантине и скоро приедет в Ригу. Я получил от газеты «Сегодня», в которой тогда работал, какое-то официального вида удостоверение и помчался в Режицу.

Кто-то, по-видимому, выдумал историю с расстрелом. Может быть, даже не выдумал, а просто переврал: слышал звон, да не знал, откуда он. Отца, действительно, снова арестовали и довольно долгое время продержали в тюрьме. Но врачей в Новгороде было немного; он был нужен, и его освободили.

Моего письма с сообщением о смерти матери он не получил.

Отец поселился у меня в комнате. Я до сих пор с содроганием вспоминаю о первых двух-трех месяцах нашей совместной жизни. Это было великое испытание для нас обоих.

Мы не понимали друг друга. Наша разлука была сравнительно недолгая, но мы уже были друг другу, как чужие. Мы говорили на разных языках. Вернее, тот русский язык, на котором мы с отцом разговаривали, имел одно значение для него и совсем иное значение для меня.

Отец приехал в каком-то невероятного размера свитере и странного вида брюках.

— Тебе надо купить костюм, — сказал я ему через несколько дней после его приезда.

Отец удивился:

— Костюм? Для чего? Я совсем недурно одет. Брюкам этим нет сносу. Я их сам сшил из рукавов шинели. Пощупай материю. Видишь, какая толстая и прочная! А свитер американский. Один из моих пациентов его мне подарил. Весь Новгород мне завидовал.

— Кому нужны брюки, которым нет сносу? — запротестовал я. — Я верю, что весь Новгород завидовал твоему свитеру. Бедный Новгород! А новый костюм тебе все-таки нужен.

— Ты полон буржуазных предрассудков, — печально сказал отец.

Как-то во время одного из наших споров я не выдержал и воскликнул:

— Ты говоришь, как большевик!

Отец обиделся: как можно обвинять в большевизме человека, дважды сидевшего при большевиках в тюрьме? Какая несправедливость!

Ни один из моих друзей отцу не понравился.

— Махровые какие-то. Бывшие люди. Типичные эмигранты. В каком это обществе ты вращаешься?

В квартире, в которой я снимал комнату, была ванна. Она топилась два раза в неделю — по средам и субботам.

— Неужели ты купаешься два раза в неделю? — с ужасом в голосе спросил отец.

— Конечно!

— Не делай этого. Еще привыкнешь, а тут произойдет переворот. Что тогда?

По мнению отца, к буржуазным удобствам нельзя привыкать. Привыкнешь, а вдруг революция. Опасно! Действительно, что тогда?

Но отец все же ужился с окружавшей его свободой. Со временем он перестал пугаться возможных последствий опрометчивого освоения буржуазных навыков. Он стал принимать ванну два раза в неделю. Превратился в буржуя. В эмигранта.

В «бывшего человека».

Граф

После своего бегства из России, граф Н. В. Коковцев, преемник П. А. Столыпина в должности председателя совета министров, остановился на несколько дней в Риге проездом в Париж. Когда редактор газеты «Сегодня» получил сообщение о приезде графа, в редакции, кроме меня, никого не было.

Скрепя сердце, редактор послал меня проинтервьюировать знаменитого беженца. Никаких особенных надежд на успех интервью он не возлагал. Он мало доверял моим умственным способностям — я писал тогда главным образом стихи. Моя поэзия, по-видимому, редактору нравилась, иначе он бы ее не печатал. Но все остальное во мне ему определенно не нравилось, и он этого от меня не скрывал.

Редактором газеты «Сегодня» был тогда Николай Козырев-Бережанский, впоследствии высланный из Латвии за невероятную глупость: в газете, издававшейся в стране, только что провозгласившей свою независимость, он опубликовал за своей подписью статью против независимости этой страны. Латвийское правительство тотчас же приказало ему в сорок восемь часов покинуть пределы республики. Бережанский уехал в Берлин, время от времени пописывал там в русских газетах, потом замолк. Что с ним стало, я не знаю.

В 1916 году Бережанский в Петрограде выпустил книгу «Песни русского солдата», и на этой книге зиждилась вся его литературная слава. Кроме того, у него была чахотка; он харкал кровью, и мы все относились к нему с величайшим уважением, как к большому русскому писателю. Он был не прочь выпить, и каждый раз, когда прикладывался к рюмочке, говорил: «Для меня водка смерть. Гублю себя. Что час, то короче к могиле мой путь». На меня это действовало потрясающе. Я преклонялся перед ним, млел, робел и заикался.

Я, вообще, много млел, робел и заикался в те годы. Рига буквально кишела знаменитостями, настоящими и мнимыми — больше мнимыми, чем настоящими — и я, молокосос, приехавший из маленького провинциального Новгорода, терялся среди великих мира сего и не знал, на каком я свете. Бережанский имел полное право считать меня дураком.

Взглянет на меня бывало и задаст дидактический вопрос:

— Почему поэты так глупы?

Потом хлопнет меня по плечу и прибавит:

— Может быть нам это объяснит наш красавец.

Бережанский, кстати, был неважного мнения и о моей наружности.

Но я на него не обижался. Как можно обижаться на человека, выпустившего в Петрограде книгу и харкавшего кровью?

— Прямо несчастье! — воскликнул Бережанский, когда ему по-телефону сообщили о приезде графа Коковцева. — Некого послать. Где эта шантрапа околачивается? Поэт, вы когда-нибудь кого-нибудь интервьюировали?

— Для газеты? — спросил я.

Бережанский рассвирепел.

— Нет, — ехидно сказал он, — для штаба Добровольческой армии!

Он обвел меня презрительным взглядом и кашлянул в платок.

— Нет, — сказал я. — Я никого не интервьюировал.

— Сегодня, — сказал Бережанский, — вы будете интервьюировать графа Коковцева.

— Графа? — испуганно спросил я. — Коковцева? Где он?

— В Китае, — зло сказал редактор. — Как мне хотелось бы послать вас в Китай проинтервьюировать Коковцева! К сожалению, он здесь, в Риге, в гостинице «Рим». Поезжайте туда немедленно и во что бы то ни стало заставьте его вас принять.

Выражение «заставьте его вас принять» подействовало на меня удручающе.

Бережанский дал мне обстоятельные инструкции о том, что сказать графу и какие вопросы ему задать.

— И не забудьте спросить его, — крикнул он мне вдогонку, — сколько еще, по его мнению, продержится советская власть.

Коковцев принял меня сразу же. Если его и поразило то, что газета «Сегодня» командировала младенца проинтервьюировать его, он и виду не подал. Он принял меня с изысканной любезностью, но такой неподкупно-естественной, что мне скоро удалось несколько преодолеть свою робость. Он говорил со мной, как с равным; подсказывал, что сказать, когда я начинал заикаться. Он сказал, что затрудняется ответить на вопрос, сколько времени продержится советская власть. Может быть год, или два, или даже целых пять лет — в России все возможно.

Граф Коковцев провожал меня до дверей. На прощанье тепло пожал мне руку и сказал:

— Было очень приятно познакомиться с вами, молодой человек.

Я ушел от него в приподнятом настроении. Я был на седьмом небе. Я познакомился с премьером! Правда, бывшим, но все-таки премьером. И не только познакомился с ним, но и беседовал с ним. И на прощанье он мне сказал, что ему было приятно со мной познакомиться. Вот как!

Я до сих пор не могу без сердцебиения вспоминать об этом самом счастливом дне моей жизни.

Интервью? Я все в нем напутал.

Андреев и я

Своей литературно-журналистической карьерой я обязан Леониду Андрееву. Вернее, его смерти.

Сообщение о внезапной кончине писателя потрясло всю российскую эмиграцию. Для нас Андреев был лучшим представителем современной нам русской литературы. Мы поклонялись ему, молились на него, боготворили его.

И вдруг страшная весть из Финляндии: «Андреев умер!»

Андреева не стало. Он не выдержал посланного ему злой судьбой испытания, — говорили мы друг другу. — Он слишком горячо любил свою родину, слишком беззаветно был ей предан, чтобы спокойно взирать на то, как большевики без зазрения совести ее губят. Андреева больше нет меж нас! Он не смог быть свидетелем позорного падения России, ее гибели.

Сердце Андреева не выдержало. Оно разорвалось.

Это было, как плач Ярославны. Но Ярославна плакала в своей России, а мы, беженцы, плакали в эмиграции. Наш полк Игорев тоже оказался разбитым и разгромленным, а славный наш витязь, Леонид Андреев, не вынес поражения и умер от разрыва сердца.

Смерть Андреева оказалась для российской эмиграции особенно тяжелым ударом и потому, что она последовала через короткое время после опубликования его нашумевшего призыва к бывшим союзникам России.

В обращении, озаглавленном «С.О.С.», Андреев умолял Англию и Францию поспешить на помощь России, спасти ее от большевиков, толкающих страну в пропасть.

На нас, эмигрантов, призыв Андреева к Англии и Франции произвел огромное впечатление. Для нас это был вопль всех наших истерзанных сердец.

Но, к сожалению, на тех, кого мы все еще считали друзьями и союзниками, призыв Андреева никакого впечатления не произвел. Им до спасения России не было никакого дела.

Все это случилось летом 1919 года.

Я тогда уже несколько месяцев жил в Риге, куда революция выхлестнула меня из России.

Как только печать сообщила о смерти Андреева, я схватил лист бумаги и перо и написал стихотворение — «На смерть Андреева». Затем я стремительно с этим произведением своей музы помчался в редакцию газеты «Сегодня». Спросил, нельзя ли мне видеть редактора Н. С. Бережанского.

— Я принес стихотворение, — сказал я.

— Передайте его секретарю редакции, — сказал Бережанский и занялся снова своей работой. Он читал какую-то рукопись и что-то в ней усердно вычеркивал. Одно место он вычеркнул с особенно ожесточенным выражением лица, и я не на шутку перепугался.

«Страшный человек! — подумал я. — Свирепый».

Я кашлянул. Бережанский поднял глаза с рукописи, посмотрел на меня и недружелюбно сказал:

— А, вы все еще тут.

— Да, — сказал я, чуть заикаясь.

— Идите, идите, — сказал Бережанский. — Мне некогда.

— Я принес стихотворение на смерть Андреева, — наконец выпалил я.

Бережанский заинтересовался.

— На смерть Андреева?! — воскликнул он. — Уже? Молодец!

Я чуть не привскочил от комплимента. Редактор газеты назвал меня молодцом. Вот как!

— А ну-ка, покажите плод вашего поэтического вдохновения, — протянул Бережанский руку ко мне.

Я ему вручил рукопись. Он ее положил на стол, не читая.

— Если понравится, напечатаем, — сказал он, едва усмехнувшись. Он был уверен, что стихотворение очень плохое. Сейчас, оглядываясь назад, я могу смело сказать, что стихотворение было действительно плохое.

Стихотворение было напечатано в газете «Сегодня» на следующий день.

Я до сих пор не понимаю, почему редактор газеты «Сегодня» принял это стихотворение. Я бы его не принял.

Впрочем, возможно, что я преувеличиваю. Может быть, я бы тоже принял такое стихотворение и напечатал бы его. Отношение к злободневным вещам, ведь совершенно иное, особенное.

Во всяком случае, с тех пор я стал постоянным сотрудником газеты. Бережанский дал мне саркастическое прозвище «наш поэт», и оно за мной укрепилось.

— Здравствуйте, наш поэт, — приветствовал он меня, когда я приходил в редакцию с очередным взносом в сокровищницу эмигрантской литературы.

Я долго хранил газетную вырезку со стихотворением памяти Андреева. Но с годами листок газетной бумаги пожелтел до неузнаваемости, пока, наконец, совершенно распылился.

Постараюсь восстановить стихотворение по памяти. Так как я сам признался, что оно весьма неважное, больше извиняться за него не считаю нужным. Я уже не помню точно, как оно было озаглавлено: «Памяти Андреева» или «На смерть Андреева».

Путь, которым ты шел, стал проклятым.

Наступил неминуемый час.

Боже мой! Сколько страшных Анатэм

Красным смехом приветствуют нас.

Мы подходим к незамкнутым дверям.

Мы устали. Хотим отдохнуть.

Но и здесь, как везде, Некто в Сером.

Преграждает нам беженский путь.

Что же дальше? В какой мы отсюда

Снова ринемся водоворот?

И кому нас предаст новый Иуда,

Большевистский Искариот.

Неизбежна минута развязки.

Ты, Андреев, как все мы — один.

О, когда же сорвет свои Маски,

Маски Лжи, Человеческий Сын.

Отпеваем еще одну тризну.

Проклинаем еще один Брест.

Таковы эти Дни нашей жизни

И таков наш страдальческий крест!

Трагический отъезд

Мой отъезд из Риги был очень трагический.

Получил я американскую визу неожиданно. Написал письмо родственнику, о существовании которого имел только смутное представление. Прихватил с собой его адрес, покидая Россию. На всякий случай, может быть понадобится.

Во время великого социалистического голода мы от него (родственника, а не голода) получили посылку. В ней, кроме консервов, находилась и бритва «Жилетт». Бритва, называвшаяся «безопасной», была для меня: «Для Мишеньки, которые несомненно уже бреется».

Брился я тогда уже пятый год. Начал бриться после того, как классный наставник, он же учитель русской словесности, подозвал меня к кафедре и сказал: «Послушай, дружище, сделай мне одолжение и побрейся. А то мне совестно ставить двойки такому бородачу».

Не буду вдаваться в описание своих злоключений с бритвой, которой я изрезал себе всю физиономию. Я тогда впервые, хоть и заочно, разочаровался в Америке. Ее безопасная бритва оказалась исключительно опасной.

Кто-то мне объяснил, что бритва называется «Жилетт», потому что она легко умещается в жилетном кармане. Но и на этом американцы меня надули. Бритва оказалась слишком большой для кармана моей жилетки.

Хотя бритва не имеет никакого отношения к моей грустной истории, упоминаю о ней только потому, что ее мне прислал родственник, от которого я получил так называемый «аффидейвит». Это документ, которым родственник вызывал меня к себе в Америку и обещал обеспечить меня заработком, так, чтобы я не взвалился тяжкой обузой на американскую казну.

Вместе с документом родственник прислал мне пароходный билет и письмо, в котором почему-то выражал неимоверную радость по поводу моего обнаружения.

Незадолго перед этим я получил от редакции газеты «Сегодня», в которой тогда работал, задание перевести на русский язык стихотворения нескольких выдающихся латышских поэтов.

Латышского языка я не знал, но надеялся получить от самих поэтов подстрочные переводы. Редакция выдала мне авансом пятьдесят латов.

Я уже имел свидание с поэтом Карлом Скальбе, которого критики называли «латвийским Блоком», но ничего из его произведений еще не перевел.

Я продолжал, однако, писать оригинальные гениальные вещи. Одновременно я усердно ухаживал за Сонечкой, очень хорошенькой и непростительно молоденькой девушкой, только что окончившей русскую Ломоносовскую гимназию.

Я был влюблен в Сонечку. Часто вздыхал и томился, не зная, отвечала ли она мне взаимностью.

Она пользовалась большим успехом у молодых людей, и нередко я себе задавал вопрос: «Неужели Сонечка, действительно, ослеплена моим поэтическим талантом? Может быть, если бы я не был таким великим поэтом, Сонечка на меня не обращала бы никакого внимания?»

Я декламировал Сонечке свои стихи. Она обычно соглашалась со мной, что они гениальны.

Немедленно по получении «аффидейвита» от американского родственника, я пошел в консульство Соединенных Штатов в полной уверенности, что ничего из этого не получится. Я ошибся. Через две недели после моего визита в консульство, я получил визу. Из консульства я побежал в контору пароходной компании и узнал, что через три дня отходит пароход.

Все, что мне осталось делать, это получить от министерства внутренних дел разрешение на выезд из страны. Оказалось, что министерство особенным поклонником моего таланта не было: оно незамедлительно выдало мне разрешение.

Прямо из министерства я отправился к Сонечке. Она жила с матерью и сестрой. Все трое были дома. В отличие от самой Сонечки, ее мать и сестра меня почему-то не считали гениальным поэтом. Признаться, они меня терпеть не могли.

— Я уезжаю, — сказал я Сонечке.

— Надолго?

— Кажется, что навсегда.

— Куда?

— В Америку.

— В Америку?

— Да.

— Когда?

— В четверг.

— В Америку?

— Да, в Америку.

Сонечка ушла в свою комнату, заперлась в ней и больше не показывалась. Я несколько раз подходил к ее двери, пытался с ней заговорить, но она не отвечала.

Я просидел около двух часов с ее матерью и сестрой. Обе женщины не скрывали своей радости по поводу моего предстоящего отъезда в Америку. Они даже угостили меня чаем с вареньем.

На прощанье они мне пожелали счастливого пути.

Никогда мать и сестра Сонечки не были так любезны со мной, как в тот день.

Я еще раз подошел к двери сонечкиной комнаты, постучался и сказал:

— До свиданья, дорогая.

Никакого ответа не последовало.

На следующее утро я явился в редакцию.

— Как переводы? — спросил редактор.

— Еще не начал, — ответил я. — Уезжаю.

— Куда? — спросил редактор. — В Двинск?

— Нет, в Америку.

— В Америку? Когда?

— В четверг.

Редактор громко расхохотался. Вот придумал! В Америку едет! Юморист…

Из редакции я поспешил к Сонечке. Меня не впустили. Несколько раз попытался вызвать ее по-телефону. Никто не отвечал.

Я уехал в очень подавленном настроении. Никто меня не провожал. Сердце исходило тоской по Сонечке.

Единственным моим утешением было то, что с меня следовало газете «Сегодня» пятьдесят латов, полученных авансом за работу, которую я никогда уже не сделаю.

Я

Я не гожусь в космонавты…

В космонавты я не гожусь. Ни в космонавты, ни в астронавты, ни даже в аргонавты. Ни в какие-нибудь вообще навты.

Я не сделан из космонавтического теста. Не знаю точно, на каких дрожжах всходило тесто, из которого я сделан. Может быть даже не на дрожжах, а просто на дрожи.

Когда я становлюсь на табуретку, чтобы вбить в стену гвоздь, у меня начинается сильное головокружение и сердцебиение и я начинаю шарить рукой по пространству в надежде, что мне удастся ухватиться за какой-нибудь выступ в воздухе и таким образом удержаться в равновесии. К сожалению, однако, воздух представляет собой весьма гладкую материю. Я теряю равновесие и громыхаюсь о пол.

Да что — табуретка! Я даже не могу слишком долго стоять на цыпочках; голова с такой высоты начинает ходить кругом.

Нет, я определенно не гожусь в космонавты.

Я не открыватель новых земель. Не паладин зеленого храма. Я не имею никакого желания ринуться в бурлящую морскую пучину или помчаться со скоростью тысячи миль в час в зияющее космическое пространство.

Чёрт с ним, с зиянием этим. Я не хочу стряхивать с себя космическую пыль. Меня вполне удовлетворяет, когда мой бобровый воротник серебрится морозной пылью. Куда спокойнее.

Я не знаю, что со мной случилось бы, если бы я вдруг, в один прекрасный день, очутился в кабине ракеты, которую какие-то фантастические фантазеры решили запустить в пространство. Впрочем я знаю, что со мной случилось бы, но стесняюсь сказать.

Нет, мне определенно не суждено быть космонавтом. Освоение пространства не для меня. (Не говорите об этом советским вождям, но даже освоение целины — тоже не для меня).

Когда-то я, действительно, завидовал первым людям на Луне. Но это было в те годы невозвратного детства, когда я был отважен до самозабвения и никого на свете не боялся, кроме сына нашего дворника.

Тогда, в те блаженные годы, я мог предаваться необузданным мечтаниям о дерзком полете на Луну.

Вот я на Луне, мечтал я. Пробираюсь по узкой тропинке вглубь планеты через вьющиеся лианы, за которыми скрываются страшные дикие звери и еще более страшные обитатели Луны — лунатики. Лунатики следят за каждым моим шагом, но я этого даже не подозреваю и иду вперед — напролом. Да, я тогда был очень храбр!

Навстречу мне (продолжаю я мечтать) выходит вождь лунных лунатиков, старик по имени Седой Лунь. Его наружность трудно описать, но она ужасна. Не то крокодил, не то человек, не то мой учитель чистописания. Чудище.

Удивительно, однако, как отвага юного возраста постепенно испаряется. С каждым годом я становился все трусливее и трусливее.

Желание попасть на Луну, оказаться на ней первым человеком, у меня пропало полвека тому назад. Может быть даже раньше. Теперь у меня вообще никакой охоты нет попасть куда-нибудь первым. Меня вполне устраивает, когда я прихожу по назначению предпоследним. Я сказал бы даже, что быть предпоследним гораздо приятнее, чем быть первым. Предпоследних никто не замечает, и никакие лунатики на них не нападают.

Я, конечно, сторонник прогресса. И я считаю, что кому-нибудь следовало бы полететь в пространство. Но не мне. Я верю в горбуновскую истину, что от хорошей жизни не полетишь.

А мне живется неплохо. Что касается жителей Луны — и я в этом глубоко уверен — они нисколько по мне не тоскуют. Они не томятся в ожидании моего приезда к ним в гости! И я, со своей стороны, к ним не рвусь.

Полная взаимность!

Лишний человек

Я глубоко несчастный человек.

Я не могу ужиться в современном обществе. Не могу идти в ногу с нашим веком. Наш век идет в одну сторону, я же тяну в другую.

Я лишний человек. Наглядное доказательство, что лишние люди не вывелись и в наше время.

У будущего моего биографа, если он действительно захочет написать мое жизнеописание, будет немало возни со мной. Интересных материалов обо мне он не найдет; их нет, ибо я в высшей степени неинтересный человек.

Никакому Достоевскому никогда бы не пришло в голову писать с меня портрет, сделать меня персонажем глубокого психологического романа.

Мне не везло с самого детства.

Мое детство было нормальное. Увы, слишком нормальное!

Для человека, хотящего, чтобы о нем когда-нибудь писали биографии, нормальное детство — непреодолимое препятствие.

Мои родители меня любили. Я любил своих родителей. Стыдно в этом признаться, но так оно и было. Отец меня никогда не порол.

В школе я учился очень хорошо. Учителя ко мне относились чутко и внимательно. Ни в одном классе я не оставался на второй год. В третьем классе я был первым учеником, в пятом классе — вторым.

С товарищами никогда не дрался. После того, как я отпраздновал пятнадцатый год своего рождения, я не попытался напиться вдрызг. Я окончил среднюю школу, не став курильщиком.

Сами видите, что детство мое было неважное. К жизни в двадцатом столетии оно меня не подготовило.

Юность была не лучше.

Рано в юности я влюбился в знаменитую тогда киноактрису Асту Нильсен. Но она, к сожалению, никакого понятия не имела о моей страсти к ней, а потому взаимностью на нее не отвечала. Я страдал, но не особенно сильно. Заочная любовь очень похожа на заочное обучение: ни заочная любовь, ни заочное обучение никакого видимого следа на человеке не оставляют.

Потом я влюбился в сестру одного из моих школьных товарищей, гимназистку. Она мне ответила взаимностью. Я совершенно забросил Асту Нильсен. Мы оба были очень счастливы. Я ей помогал решать алгебраические задачи и был на седьмом небе. Если бы небес было восемь, я был бы на восьмом небе.

Скверная юность!

Когда мне исполнилось пятнадцать лет, я уже успел прочитать все хранившиеся в нашем доме за семью замками запретные книги, которые мои родители пытались держать подальше от меня. Должен признаться, что некоторые из этих книг мне показались довольно скучными, и я никак не мог понять, почему родители их так тщательно от меня скрывали.

Все же я прочитал «Декамерон», «Санина», «Яму» и несколько романов Октава Мирбо не то о полудевах, не то о полудевственницах, вращающихся в полусвете.

В продолжение всей своей юности я продолжал любить своих родителей, и они продолжали любить меня.

С психологической точки зрения я был настоящий выродок.

О моей сексуальной жизни в те годы хвастать не приходилось. Когда же я начал хвастать, никто не хотел меня слушать. Это-то и побудило меня стать писателем. «Не хотите слушать, — решил я, — так читайте!»

У меня никогда никакого желания не было кого-нибудь задушить, или кого-нибудь разрезать на мелкие куски, всунуть в чемодан и отправить по железной дороге в места более отдаленные.

Соответствующие чувства по-видимому, во мне рано атрофировались, и мне приходится влачить жалкое существование без жестоких угрызений совести.

Знаю, что так оно не годится, но ничего не поделаешь. Я родился либо слишком рано, либо слишком поздно. Во всяком случае к современному обществу я не приспособлен.

Правда, должен признаться, что одно время меня подмывало задушить Ленина, а потом такое же непреодолимое влечение я стал испытывать по отношению к Сталину. Но это только подчеркивает нормальность моего характера. Было бы совершенно ненормально, если бы у меня не было никакого желания задушить Ильича или Виссарионовича.

Между прочим, я забыл упомянуть об одном исключительно тяжелом ударе, который судьба нанесла мне в младенчестве. Моя нянька ни разу меня не уронила, я не размозжил себе голову, мои мозги остались в целости и сохранности. Я оказался обреченным на безотрадное прозябание вполне нормального человека, без каких-либо нервозов и психических травм. Я не превратился ни в параноика, ни в шизофреника.

У меня весьма приветливый характер, чтобы там обо мне ни болтали злые завистливые языки. Я человек общительный, люблю разговаривать с незнакомыми людьми. Когда я задаю кому-нибудь вопрос о его (или ее) здоровье, я терпеливо выслушиваю ответ до самого конца. Если ответ нерадостный, я сочувственно качаю головой и делаю языком звуки, долженствующие доказать мое сочувствие. Если ответ оптимистический, я весело восклицаю:

— Как хорошо! Как я рад! Слава Богу!

Когда мне рассказывают анекдот, я смеюсь. Я смеюсь даже тогда, когда человек мне рассказывает тот же анекдот, который я ему рассказал неделю назад. Современному человеку такая любезность не к лицу. Расскажешь современному человеку очень смешной анекдот, а он скривит рот кислой усмешкой и скажет:

— Я слышал это в лучшей версии.

Я превосходно сплю, бессонницей не страдаю. Сны снятся мне обычно весьма приятные, хотя время от времени кто-либо из моих коллег вторгается в мои сновидения. Но случается это только после слишком позднего и слишком плотного ужина.

Да, тяжело мне жить на свете! Я чувствую себя отщепенцем, изгоем. Боюсь, что мне в конце концов придется обратиться к психиатру.

Неудавшийся Надсон

Меня принимают за кого угодно, но не за литератора.

А мне так хотелось бы, чтобы люди, лишь взглянув на меня, узнали во мне служителя муз.

С момента, когда я написал первое стихотворение, я стал рисовать в своем воображении потрясающие сцены, в которых я был главным действующим лицом. То я мчался опрометью верхом на Пегасе, сочиняя на лету бессмертные поэмы. То я восседал на Парнасе, окруженный плеядой существ, которые обычно окружают поэтов, восседающих на Парнасе.

Я читаю прелестным существам, всем этим нимфам, менадам, плеядам, цирцеям и хореям, последнее произведение. Вдруг раздается громкий окрик:

— Поди-ка сюда!

Это меня зовет Аполлон. Он требует меня к священной жертве. Я срываюсь с места и во все лопатки бегу к Аполлону. Какая радость!

В своих мечтаниях я рисовал себя похожим на Надсона. Он мне очень нравился. По моему мнению, Надсон выглядел, как настоящий поэт. Какая у него была шевелюра, какая борода, какие усы! Какие бледные впалые щеки!

Как я ему завидовал!

Вот я стою на эстраде перед толпой студентов и курсисток и читаю стихи. Я — вылитый Надсон, и мои слушатели от меня в восторге.

Я скандирую:

Не говорите мне: он умер — он живет…

Хотя никто ничего мне не сказал, и я даже толком не знаю, кто умер, такие трогательные слова проникают глубоко в душу. Я сам начинаю верить, что огонь на разбитом жертвеннике еще пылает и что аккорд на сломанной арфе еще рыдает.

Студентки, курсистки, я сам — мы все вместе вторим аккорду на сломанной арфе и тоже заливаемся слезами.

Мне тогда казалось, что ничего лучше доли поэта на земле не было и нет.

Но моим мечтаниям сбыться не было суждено.

Первое стихотворение я написал, будучи учеником четвертого класса реального училища. Шла первая мировая война. Я был большой патриот. Ненавидел австрийцев и немцев. Был ярым поклонником Англии и Франции. Стихотворение, как мне тогда казалось, было необыкновенно хорошее. В нем я описал доблесть отряда казаков, атакующего немцев. Трусливые гунны бегут стремительно с поля брани. Казаки их догоняют и отрубают им головы. В конце стихотворения я предсказываю полный разгром — с помощью, конечно, казаков, — Австро-Венгерской и Германской империй и бесславный конец Франца-Иосифа и Вильгельма.

Манеры отбросив,

Мы скажем: «Долой,

Император Франц-Иосиф

И Вильгельм Второй!»

Я послал это стихотворение в журнал «Нива». Получил ответ через шесть месяцев, когда я уже перешел в пятый класс. Редакция выразила сожаление, что не может стихотворение напечатать. Завалена материалом, и для моих стихов нет места.

Я сразу понял затруднения редакции и издательства журнала «Нива». Я вернул им стихотворение с очень милым письмом, в котором дал редактору полное право сократить мое произведение по своему усмотрению, так, чтобы оно не занимало в журнале слишком много места. Никакого ответа на это великодушное предложение я почему-то не получил.

Годы бегут.

И чем больше я старею, тем меньше я становлюсь похожим на поэта. Да и не только на поэта. Даже на прозаика я не похож. Люди отказываются поверить мне, что я занимаюсь литературой. Одни принимают меня за зубного врача, другие за электромонтера, третьи за шофера такси. Но никто не принимает меня за писателя! Никто не верит, что я пишу стихи о закатах и любви.

Прихожу в гости к людям, у которых раньше не был. Дверь мне открывает хозяйка, рядом с которой стоит ее шестилетняя дочка.

Увидев меня, девочка начинает реветь.

— Она думает, что вы доктор, — поясняет мне шепотом мать. — Притворитесь, что вы собираетесь уйти, и тогда, может быть, она успокоится.

Я делаю вид, что ухожу, и лицо девочки озаряется лучезарной улыбкой.

Как-то на вечеринке меня усадили рядом с дамой приятной в очень многих отношениях. Между нами завязался оживленный разговор. Дама прибегала ко всяческим хитростям, чтобы узнать, чем я занимаюсь. Она была почти уверена, что я чем-то торгую, и хотела установить, чем именно.

— Где находится ваш магазин? — наконец спросила она.

— У меня никакого магазина нет.

— Ах, значит контора! Где же ваша контора?

— И конторы у меня никакой нет.

— И конторы нет?

— Нет. Я, видите ли, писатель.

— Вы писатель? — с удивлением выпалила дама приятная во многих отношениях. — Никогда бы не поверила!

По возвращении домой я долго стоял у зеркала, изучая черты своего лица и пытаясь понять, почему все-таки я не похож на Надсона.

Исповедь юмориста

Я часто проклинаю злой рок за то, что он наградил меня чувством юмора. Мне было бы гораздо легче жить на свете без этого проклятого чувства. Неприятности на этой почве происходили и происходят у меня и с моими русскими соотечественниками, и с американцами.

Расскажу кому-нибудь из моих русских приятелей анекдот, на мой взгляд очень смешной, а он посмотрит на меня непонимающими глазами и спросит: «А что было потом? Что ему его невестка ответила?»

Когда человек таким вопросом реагирует на мой анекдот, у меня появляется непреодолимое желание совершить убийство. Я уверен, что присяжные заседатели меня непременно оправдали бы.

У каждого свое отношение к юмору, свой подход. Древние римляне совершенно правильно говорили: «Что смешно Юпитеру, не смешно корове». Нельзя рассмешить одним и тем же анекдотом, одной и той же шуткой и Юпитера, и корову. Если Юпитеру шутка понравится, корова даже не хихикнет, а если шутка понравится корове, громовержец со скучающим видом спросит: «А что было потом? Что ему ответила невестка?»

Когда мне приходится читать юмористическую вещь на собрании, я заранее отмечаю в рукописи особенно смешные, на мой взгляд, места. Дохожу до такого смешного места, обвожу публику торжественным взором, как бы предупреждая ее: «А вот, господа, я вам сейчас ляпну нечто совершенно уморительное».

Подготовив публику таким образом к приятному сюрпризу, я прочитываю смешной абзац, а потом останавливаюсь и жду, чтобы публика рассмеялась. Пауза должна быть очень красноречивой. Но публика молчит. Не признает, что я ее только что рассмешил. Ни звука. Я становлюсь нетерпелив. Решаю повторить шутку в надежде, что на этот раз публика поймет, что ей должно быть очень смешно и что ей следовало бы разразиться оглушительным хохотом. Ничуть не бывало. Я начинаю сердиться и читаю дальше. Вдруг какой-то господин, по-видимому глухой, не имеющий никакого понятия о том, что вокруг него происходит, начинает заливаться. Смех заразителен. Остальная публика в зале, следуя примеру глуховатого господина, начинает смеяться.

Меня это застигает врасплох. Смеются не там, где надо, чёрт возьми! Я не сказал, ведь, ничего смешного, ничего такого, что должно было вызвать такой взрыв заразительного веселья. Я читаю дальше, а публика, не обращая на меня никакого внимания, продолжает смеяться и заглушает мои слова. И когда я дохожу до нового очень смешного места, меня из-за смеха не слышно!

С американцами у меня еще больше неприятностей, чем с русскими соотечественниками. С русскими, по крайней мере, я могу шутить — хорошо ли, плохо ли — на родном языке, на языке всем понятном. Но попробуйте рассказать американцу анекдот по-английски. Да еще с русским акцентом!

Раз на какой-то вечеринке я рассказал американцам смешную историю из советской жизни, или, как говорят по-американски из «совьетской» жизни. Предупрежденные мною, что мой рассказ смешной, вежливые американцы начали смеяться прежде, чем я замолк. Можно было подумать, что они никогда в жизни ничего более смешного, чем рассказанный мною анекдот, не слышали. Я так и подумал сам, пока не услышал, как один из американцев тихо спросил другого: «Что он сказал?»

С американцами, которые меня знают и которые научились понимать (более или менее) мой выговор, еще полбеды. Расскажу им анекдот, они раза два-три попросят меня повторить наиболее трудные места и, в конце концов, кое-что из анекдота поймут — если не весь анекдот, то, во всяком случае, значительную его часть.

Но с американцами, меня не знающими и моего акцента не понимающими, — одно мучение.

Когда я рассказываю незнакомому американцу анекдот, он в меня впивается мучительными глазами и ждет, чтобы я рассмеялся собственной шутке. Это для него должно служить сигналом, что он сам может рассмеяться. Если я из ложной скромности не рассмеюсь своему собственному анекдоту, американец тоже не рассмеется.

Особенно опасно шутить в американских ресторанах с кельнерами и кельнершами. Я принадлежу к категории недалеких людей, которые любят шутить с кельнершами. Подходит к моему столику кельнерша, подает мне меню. Я отпускаю ей какой-нибудь шутливый комплимент, и она сразу же начинает волноваться. Непременно решает, что я ей гнусность сказал, и обижается. Я пытаюсь исправить впечатление, но чем больше я стараюсь разъяснить ей, что пошутил, тем больше она обижается.

Некий кельнер, которому я сделал шутливое замечание, так рассвирепел, что полез драться.

Трудно быть юмористом. Никто, гласит пословица, не юморист в своем отечестве. Но никто не юморист и в изгнании.

«Сонька свинцовые руки»

Я всегда завидовал людям с золотыми руками. У меня они свинцовые. Если бы я был Сонькой, мне несомненно дали бы кличку «Сонька свинцовые руки».

Господь не наградил меня никакими техническими способностями. Поскольку дело касается моих рук, работа у меня никогда не спорится. Поскольку дело касается моего языка, работа у меня и спорится и ссорится.

Дайте мне молоток и гвоздь, и я в короткое время разнесу стену, а с ней и весь дом. А заодно, быть может, разможжу по крайней мере девять пальцев из десяти. Да еще, в придачу, разобью окно, которое никакого отношения к осуществляемому мной заданию не имеет и в нем даже не участвует.

Помню, как несколько лет назад у меня в квартире испортился электрический звонок. Ерунда, сказал я, плевое дело, я сам починю. Я разобрал звонок по частям, осмотрел детали, нашел дефективную, заменил ее хорошей, но звонок отказывался действовать. Хоть убей, не звонит. Я еще раз разобрал звонок, осмотрел детали, убедился, что все в полнейшем порядке.

Посреди ночи нас разбудил дикий трезвон. Я протер глаза: это трещал починенный мною звонок. Я подбежал к двери и стал кричать: «Кто там? Кто там?» Никакого ответа не последовало, и я рассердился. «Уходите отсюда, — крикнул я незнакомцу — или незнакомцам — по ту сторону двери. — Снимите руки с кнопки. Я сейчас вызову полицию». Звонок продолжал трещать, разбудил соседей. Оказалось, что я его так искусно починил. Пришлось его разобрать и на утро вызвать монтера.

Какие-то садисты теперь изобрели грубое издевательство над несчастными людьми моей породы, и дали ему устрашающее название «Сделай сам». Я подозреваю, что производственную систему «Сделай сам» придумал какой-то самоед-мизантроп.

Система «Сделай сам» сейчас применяется ко всему на свете. Вы можете сами построить дом, или радиоприемник, или телевизор, или подводную лодку. Вам продадут нужные материалы и части с полными инструкциями, как из этих частей и материалов составить вещь.

На прошлой неделе я купил столик для телевизора. В доброе старое время, когда человек заказывал столик, он получал столик. Сейчас он получает скелет столика с многочисленными винтиками и пружинками и с точными инструкциями на санскритском языке. К инструкциям приложен план столика в готовом виде.

Я провел целых три дня над постройкой столика по методу «Сделай сам». Ничего у меня не получалось. Должен признаться, что хотя я и недурно владею английским языком, санскритского я совершенно не понимаю. У меня, как нарочно, выходил столик о трех ножках, но не о четырех. Для четвертой ножки не находилось места, хотя на плане столик был изображен с четырьмя ножками. Я тщательно проверил; вначале подумал, что быть может я обсчитался. Нет, ножек четыре.

Наконец, я пригласил соседа, инженера. Кто, подумал я, мог бы лучше построить столик по системе «Сделай сам», чем инженер?

Не знаю, кто. Мой сосед не мог. Он оказался обладателем таких же свинцовых рук, как и я. Разница между ним и мной заключалась в том, что, когда я не справлялся с заданием, у меня был вид идиота, а он не справлялся с ученым видом знатока. Результат, однако, был один и тот же.

Инженер не захотел, конечно, признать, что он не знает, как из данных частей сколотить столик. Он нашел козла отпущения в лице бесталанного автора инструкций. «Он что-то напутал тут, — сказал инженер. — Этот винтик вон в то отверстие не влезает. Я не понимаю, почему они поручают составление инструкций людям ничего в этом не смыслящим. Напишите им письмо».

Под словом «им» мой сосед подразумевал фабрику, производящую столики для телевизоров.

Я горячо поблагодарил инженера за совет и помощь и срочно вызвал помощника дворника Эдди.

Через пять минут Эдди пришел. Я тотчас же всучил ему инструкции. Эдди даже не взглянул на них. Он повертел в руке одну деталь, потом другую, потом третью, вынул из кармана отвертку, порылся среди винтиков, закурил, спросил, есть ли у меня в холодильнике бутылка пива, замурлыкал какую-то песенку, поднес к губам поданную мною бутылку и стал пить прямо из нее, потом осмотрел дело своих рук и жизнерадостно сказал: «Вот вам ваш столик!»

Я ему всунул в руку доллар.

— Вы гений! — сказал я Эдди, и он вполне со мной согласился.

На следующий день сосед инженер спросил меня:

— Написали письмо?

— Нет, — ответил я. — Мне помог Эдди. Столик готов.

— Он следовал инструкциям? — спросил сосед.

— Нет, — сказал я. — Эдди даже не посмотрел на инструкции.

— То-то же! — воскликнул сосед. — Инструкции составлены неверно. Непременно напишите им.

Американский миллионер

Я всегда мечтал о шикарной жизни американского миллионера. Особенно меня тянуло в Нью-Йорк, самый богатый город в мире. Я очень много читал о Нью-Йорке, и даже выпад Горького против «Города Желтого Дьявола» нисколько не омрачил мои мечтания о нем.

Я был исполнен решимости стать миллионером. Был готов преодолеть всяческие препятствия, пойти на любые жертвы.

Остап Бендер мечтал о Рио де Жанейро. Но Остап был романтик, идеалист. В Рио де Жанейро никто не ехал, чтобы наживать там состояние. Остап устремлялся в столицу Бразилии, чтобы в ней растранжиривать деньги, добытые им на родине тяжелым трудом.

Я же, в отличие от Остапа Бендера, был человеком расчетливым, практическим. Миражами и фантазиями я не прельщался. Экзотика на меня не действовала. Пальмы, креолки, мулатки и разные там дуэньи меня не привлекали. Я хотел охотиться за долларами. А доллары, как всем известно, водились преимущественно в Соединенных Штатах Северной Америки, в частности в Нью-Йорке.

Из биографий американских миллионеров я уже в раннем детстве узнал, что к богатству вел только один путь. Для того, чтобы стать американским миллионером, надо было родиться бедняком. Это меня вполне устраивало. Особенными богатствами семья моя не располагала.

Дальше, однако, возникли трудности. Одна половина американских миллионеров детство провела в качестве юнг на разных кораблях. Другая половина американских миллионеров в детстве продавала газеты.

К сожалению, в Новгороде я не встретил ни одного шкипера, ни одного морского волка, который захотел бы меня взять к себе на корабль в качестве юнги. А вопрос о продаже мной газет был, вообще, праздный. Во всем Новгороде, если не ошибаюсь, было десять газетчиков, и у них всех были киоски. Продавались в киосках газеты, журналы и собрания сочинений анонимных классиков, увековечивших для потомства великие имена Шерлока Хольмса, Ната Пинкертона и Ника Картера. В киосках также продавались билеты на вход в пристроенные сбоку уборные.

Как только я очутился на борту парохода, шедшего в Америку, я стал прилагать всяческие усилия, чтобы попасть в юнги. Легче, конечно, было бы попасть в юнги, если бы я поехал в трюме парохода. Тогда я украл бы у кука морской сухарь и кусок соленой говядины. Он бы меня избил, а прибежавший на шум шкипер схватил бы меня за шиворот и сделал бы юнгой. Но ехал я в качестве пассажира, и сухарей с говядиной у кука при всем желании не мог украсть.

Я болтался под ногами у капитана, штурмана, лоцмана, боцмана и кацмана в надежде, что я им надоем и что они, просто для того, чтобы от меня избавиться, определят меня в юнги. Но никто на меня не обращал никакого внимания. Это было в высшей степени обидно.

Раз поздно вечером я вышел на палубу в коротеньких детских штанишках, которые я занял у сынка пассажирской четы из соседней каюты. Штанишки были тесноваты, но кое-как я их напялил. Так я прогуливался взад и вперед по палубе в ожидании, что шкипер, боцман или кацман подскочит сзади, ударит меня по голове так, что я лишусь чувств, и возьмет меня в юнги.

Этого не произошло. Я приехал в Нью-Йорк весьма расстроенный.

По приезде в Нью-Йорк я тотчас же стал изучать нравы и обычаи туземцев. На расторопных мальчуганов-газетчиков я взирал с восхищением. «Будущие Рокфеллеры», — думал я.

Мальчуганы что-то выкрикивали, стремительно пробегали мимо прохожих, тщетно пытавшихся их остановить. Юные газетчики так торопились стать миллионерами, что не находили времени для продажи своих газет.

Я стал подсчитывать возможные доходы и высчитал, что для того, чтобы стать миллионером, мне надо будет продавать по пять тысяч газет в день в течение ста пятидесяти семи лет.

Я отказался от мысли нажить состояние на продаже газет.

Вместо того, чтобы продавать американские газеты, я стал писателем.

Русским писателем.

Эмигрантским.

Для того, чтобы стать миллионером на этом поприще, мне надо будет выпустить по двадцать книг в неделю в течение ближайших двухсот лет.

Пуговица

— А теперь пуговица, — раздался в темноте чей-то женский голос. — Проклятая пуговица! Это все, что мне надо! Больше выдержать нельзя!

Что-то звонкое стукнуло о тротуар и покатилось к моим ногам. По-видимому, это была та самая пуговица, о которой с такой странной горечью только что отозвалась незнакомая женщина.

Было поздно. Моросил мелкий противный, типично нью-йоркский дождь: чернильный, пропитанный липкой сажей, превращающий весь мир вокруг в какое-то неуютное мокрое подвальное помещение. На Третьем авеню было темно. Полотно воздушной железной дороги — «элевейтед» — придавало всей непривлекательной улице еще более зловещий вид.

Я только что покинул вечеринку, и контраст между веселой, залитой светом квартирой друзей и мокрой, темной, безлюдной улицей был до физической боли невыносим.

Я нагнулся, чтобы поискать пуговицу.

— Не надо, — сказал мне тот же женский голос. — Не надо. Чёрт с ней, с пуговицей. Пусть лежит… Не беспокойтесь…

Она что-то еще сказала, но я не расслышал. Как раз в это время с обычным грохотом, скрипением, визгом, треском пронесся над нашими головами поезд. Воздушная железная дорога меня всегда пугала. Каждый раз при появлении надо мной поезда, мне начинало казаться, что вот-вот наступит конец света, столпотворение, колонны рухнут, полотно обвалится, поезд упадет на меня и раздавит меня.

— Кажется пуговица тут, у меня, возле моих ног, — сказал я. — Одну минуточку, я посмотрю.

— Я вам сказала, что не надо, — с раздражением в голосе произнесла женщина. — Не ищите. Она мне не нужна. Мне ничего больше не нужно.

Я попытался разглядеть незнакомку, но в мокрой темноте это было не так легко.

— Пуговица больше никакой роли в моей жизни не играет, — сказала женщина, поравнявшись со мной. — Она просто символ — последняя капля в переполненной чаше, последний толчок в спину человека, стоящего на краю обрыва…

Улица опять затряслась. На этот раз промчался поезд в противоположном направлении.

Мы вместе дошли до угла. При свете фонаря я увидел, что у женщины было выразительное овальное лицо, не особенно красивое, но очень привлекательное. Возможно, что в другой обстановке оно было бы красивым. Голос был определенно культурный. На вид ей было не больше двадцати пяти — тридцати лет.

— Я живу здесь, на Третьем авеню, — сказала женщина. — Днем пришла домой с работы и нашла записку от мужа. Он пишет, что больше никогда ко мне не вернется. Я просидела весь вечер в ожидании — может быть произошла ошибка или он просто подшутил надо мной. Но никакой ошибки не было, и больше сидеть дома я не могу. А теперь вот эта проклятая пуговица оторвалась и укатилась. Выдержать нельзя!

Мне показалось, что она всхлипнула и что у нее на глазах появились слезы. Или это были дождевые капли?

Мы стояли возле витрины бара. Я ей предложил зайти со мной в бар и выпить что-нибудь. Она отказалась.

— От алкоголя, — сказала она, — мне станет еще хуже. Впрочем, я выпью кофе.

— Вы вероятно ничего не ели сегодня? — сказал я.

— Ничего, — ответила она.

— Зайдем, — предложил я.

Мы нашли столик, сели. Я ей помог снять пальто.

— Вот тут, — виновато улыбаясь, сказала она, — была пуговица.

Мы заказали бутерброды и кофе. Она стала нервно постукивать пальцами по столу, потом посмотрела на пальто и повторила:

— Вот тут была пуговица! — Потом посмотрела на меня и сказала: — Спасибо. Как только мы расстанемся, я наложу на себя руки.

И, со свойственным женщинам непостоянством, она чуть дрожащими руками открыла сумку и вынула из нее липстик.

Я не знал, что делать. Уйти и оставить женщину одной — она непременно покончит самоубийством. Не уходить, но разве я могу взять на себя обязанность постоянного телохранителя незнакомой женщины? В том, что она говорила правду, я не сомневался. Никакой выгоды разыгрывать трагедию для нее не было. Это было в годы экономического кризиса, и вид мой был далеко не шикарный.

— Еще чашку кофе? — спросил я. С помощью липстика она определенно похорошела и оживилась.

— Нет, — сказала она и встала. — Спасибо за кофе. Мне пора уходить.

— Куда? — спросил я.

— Никуда, — ответила она. — Просто уходить.

— Обещайте мне, что вы ничего не сделаете до завтрашнего дня, — сказал я, — а завтра утром позвоните мне по-телефону. Вот номер.

— Спасибо, — сказала она и взяла записку с номером.

— Обещаете?

— Обещаю.

Мы расстались. Она мне не позвонила.

Долой Ибида!

С самого детства я ненавидел Ибида. Я, несомненно, был бы гораздо более интеллигентным, образованным и сведущим человеком, если бы Ибид не мешал мне наслаждаться чтением серьезных вещей. У меня нет желания умалять заслуги Ибида перед наукой, искусством и литературой. Несмотря на то, что я Ибида ненавижу, я его уважаю за широчайшую эрудицию, за глубочайшие познания, за умение принимать активное участие в обсуждении любой темы.

С детства я пытаюсь добыть биографию Ибида и ознакомиться с жизнью этого замечательного человека, все понимающего и все знающего. Но люди сведущие говорят мне, что Ибид не человек, а сверхъестественное существо, созданное учеными для того, чтобы их, не дай Бог, не обвинили в умении писать интересно и занимательно.

В детстве я был очень любознателен. Особенно интересовался я историей; до сих пор ею интересуюсь. Попалась мне в руки книга о Наполеоне, и я с увлечением на нее набросился. Но первая же страница привела меня в отчаяние. О самом Наполеоне на первой странице было только пять строчек. Вся остальная часть страницы была занята сносками и ссылками на Ibid. При том, сразу же за именем Ибида стояли какие-то таинственные знаки препинания, римские, арабские цифры и латинские буквы. Когда я дошел до консульства, мой мозг уже превратился в яичницу, и Ибид властвовал над всеми моими думами. Тогда-то я его впервые и возненавидел.

Признаться, я до сих пор не понимаю, для чего нужны все эти глубокомысленные сноски, которыми серьезные авторы уснащают свои произведения? Почему все, что сказано в сноске, не может быть включено в текст? Почему в статье о Наполеоне непременно должно быть написано так: «В ту ночь Наполеон простудился и стал кашлять». А затем, внизу страницы, под особой черной чертой, курсивом: «1) По утверждению Жерома де ла Пупэна, Наполеон простудился не в эту ночь, а на следующее утро».

То же самое, ведь, можно сказать в самом тексте: «В ту ночь Наполеон простудился и стал кашлять, хотя, по утверждению Жерома де ла Пупэна, он простудился только на следующее утро».

По-видимому, нельзя. Ибид не разрешает.

Мне говорят, что научный журнал не примет статьи, в которой нет Ибидов, и что студент никогда не получит диплома, если представит диссертацию, в которой Ибидов мало.

В одном сборнике стихотворений Пушкина каждое стихотворение снабжено таким количеством примечаний и сносок, что они занимают в книге втрое больше места, чем пушкинский текст. Например:

Как1) ныне2) сбирается3) вещий4) Олег5)

Сноски: 1) «Как» — в потерянной рукописи Пушкина, найденной Н. Лернером, написано не «как», а «так»: «Так ныне сбирается вещий Олег». Однако, по мнению пушкиноведа фон Мольтке, Пушкин вначале написал «вот как», а не «как», но выкинул слово «вот» для размера. См. фон Мольтке, X, 122, пр. ск. мв., а также Ибид, X, 123–124 1/2.

2) «Ныне» — буквально значит «теперь», но Пушкин вряд ли имел в виду это значение слова, так как Олег не мог сбираться теперь, когда он сбирался тогда. Один из современников Пушкина, Демьян Бедный, утверждает, что в первой редакции пушкинской баллады было написано «Вот так когда-то собирался вещий Олег», но и Дебюсси, и фон Мольтке сомневаются в правильности утверждения г. Бедного. Ибид, X, 126, фру-фру.

3) «Сбирается». Русскому языку свойственны такие сокращения, и Пушкин, глубокий знаток и ценитель русского фольклора, ими часто пользовался. «Сбирается» вместо «собирается», «сбивается» вместо «собивается», «сбрасывается» вместо «собрасывается». Пушкин также часто писал «млад» вместо «молод», «злато» вместо «золото», «хладно» вместо «холодно» и «хлатно» вместо «халатно». См книгу В. Кактуса «Пушкинский фольклор» и С. Мальтуса «Фушкинский польклор». Ибид, V, 967, тпру.

(Тут сноски кончаются на одной странице и, вследствие нехватки на ней места, переносятся на другую страницу. Бедным беспризорным сноскам с текста на последующих страницах приходится искать убежища где попало).

4) «Вещий». По поводу этого слова до сих пор идет оживленный спор между пушкиноведами. В найденной профессором А. Форункулом потерянной рукописи Пушкина сказано не «вещий», а «вещи», и не «сбирается», а «сбирает». Таким обрезом, в этой редакции получается: «Так ныне сбирает вещи Олег». Так как гениальный Пушкин всегда любил точность и ясность, строка «Так ныне сбирает вещи Олег» звучит гораздо яснее и убедительнее, чем «Как ныне сбирается вещий Олег». Удивительно, что Лермонтов, очень любивший Пушкина, никогда по этому поводу не высказался. А. В. Трахтарарахтенберг утверждает, что Пушкин переменил слова «сбирает вещи» на «сбирается вещий» по настоянию графа Бенкендорфа, узревшего в выражении «сбирает вещи» — намек на бегство Чаадаева за границу. См. А. Трахтарарахтенберг «Бегство Чаадаева» XX, 1026, храп. Ибид, XX, 1026 1/8, храп.

5) «Олег». По мнению некоторых историков, в том числе Ивана Карамазова, это был вовсе не Олег, а новгородский посадник по прозвищу Ольха. Ибид, XXX, 21 — очко.

Мой Чехов

Мне хотелось бы поделиться с вами своими чувствами о Чехове, рассказать вам, что он значит для меня. Не для России, не для Европы, не для Америки, не для мира, а для меня, — человека, родившегося в той же стране, в которой родился Чехов, но, по независящим от него обстоятельствам, прожившего в ней не особенно долго. Чехов, впрочем, тоже прожил в этой стране не особенно долго и тоже по независящим от него обстоятельствам. Но все же достаточно долго, чтобы покорить все сердца, включая и мое.

* * *

Есть писатели, которым я поклоняюсь, есть писатели которых я уважаю, есть писатели, перед которыми я трепещу. К Чехову я таких чувств не испытываю.

Чехова я люблю. Люблю просто, бесхитростно, как человека очень близкого, сидящего со мной в одной комнате и рассказывающего мне — мне одному и никому другому — замечательные истории. Иногда эти истории смешные, иногда они печальные, и рассказывает их мне Чехов так хорошо и так задушевно, что хотелось бы, чтобы он всегда оставался со мною, не уходил, не покидал меня.

* * *

Перед Достоевским я трепещу. Он меня давит своим могучим и тяжелым гением. Когда я читаю Достоевского, меня одолевает страстное желание вырваться из-под этой невероятной тяжести на свет Божий и набрать полную грудь свежего воздуха. Я преклоняюсь перед Толстым. Но он меня тоже давит массивностью своего гения. При чтении Толстого, в моем подсознании всегда остается чувство страха: передо мной не человек, а титан Прометей, освещающий мне путь взятым у богов огнем. Но огонь жжет глаза и тень титана заграждает мне дорогу.

Чехов меня не давит. Когда я с Чеховым, у меня нет никакого желания от него убежать. Он не освещает мне дорогу взятым у богов огнем; он сам со мной идет по этой дороге, сам со мной преодолевает препятствия, вместе со мной радуется красоте жизни и печалится о ее уродстве.

* * *

Для меня Чехов — часть моей собственной жизни. Я могу обойтись без многих великих писателей, но не без Чехова. Он мне необходим, мой добрый и вдумчивый собеседник, всегда так хорошо меня понимающий, всегда так чутко откликающийся на все, что у меня накопилось на душе, всегда знающий, что сказать и как сказать.

Со многими писателями я часто ссорился и на многих писателей я часто сердился, но я никогда не ссорился с Чеховым, никогда на него не сердился.

Мой Чехов!

* * *

Теперь Чехов особенно часто приходит ко мне. Он-то лучше всех знает, как я себя чувствую, лучше всех понимает, что я переживаю — оторванный от его и моей России, без надежды когда-либо ее увидеть опять. «Послушай», — говорит он мне, и начинает рассказывать об экзекуторе Иване Червякове, чихнувшем на плешь своего начальника, о фельдшере Курятине, о действительном статском советнике Пересолиие, об унтере Пришибееве, о дьячихе Гыкине, о хористке Паше, о студентах Мейере, Рыбникове и Васильеве, о Володе Большом и Володе Маленьком, о скрипке Ротшильда и об Анне на шее, о человеке в футляре и о даме с собачкой и о мальчике Ваньке, отправившем письмо на деревню дедушке Константину Макарычу.

«Не уходите, пожалуйста, не уходите», — умоляю я Чехова, и хороший, добрый, отзывчивый Чехов никогда мне не отказывает. Он остается со мной и продолжает рассказывать, оправляя на носу пенсне и время от времени теребя седеющую бородку.

Он рассказывает мне о врачах и архиереях, о лишних людях — Господи, Боже мой, как много в России лишних людей! — об актрисе Аркадиной и беллетристе Тригорине, о сыне Аркадиной и дочери помещика Заречного, о сестрах Ольге, Маше и Ирине Прозоровых, о помещице Раевской, о купце Лопахине и о старом лакее Фирсе, про которого все забыли, как все забыли про нас.

* * *

От всего, что мне рассказывает Чехов, мне становится весело-грустно. Весело потому, что Чехов такой прекрасный рассказчик, и грустно оттого, что нам русским, всегда грустно, даже когда нам смешно.

Эх, мы… недотепы!

Рыцарь долгого ящика

Я принадлежу к категории людей, для которых заботливая фортуна, с помощью столяров-кудесников, построила письменные столы с особыми долгими ящиками. В собственный долгий ящик я с великим воодушевлением укладываю все мои темы, все мои задания, все мои благие намерения и порывы.

Наши родители и учителя всегда пытались внушить нам отрицательное отношение к долгому ящику. Они заставляли нас запоминать такие перлы ложной житейской мудрости, как «Завтра, завтра, не сегодня, все ленивцы говорят». Никто, конечно, не отрицает, что это именно говорят ленивцы.

Но наши родители и учителя неизменно делали вид, будто считают порочной занятую ленивцами позицию. На меня эта пропаганда не действовала. Я никак не мог понять, чем плохо то, что человек решает отложить на завтра работу, с которой мог бы справиться сегодня. Или на послезавтра. Где это сказано, что работа, сделанная сегодня, выйдет лучше работы, сделанной завтра?

У меня есть превосходные доказательства полной необоснованности такого подхода. Я могу, например, привести не менее веское и авторитетное мнение, что «поспешишь — людей насмешишь». Это, ведь, значит, что если вы не хотите стать посмешищем людей, перестаньте торопиться. Отложите на завтра то, что вам следует сделать сегодня. Утро вечера мудренее.

Я всегда держусь этого золотого правила.

Впрочем, мне нужен новый письменный стол. Все долгие ящики в моем столе уже переполнены до отказа.

Вы хотите знать, как я пишу?

Вот, мне пришла в голову тема. Меня осенила блестящая мысль; я весь загораюсь. Беру лист бумаги и иду к пишущей машинке. Смотрю на бумагу. Она почему-то пожелтела. Это не годится. Боюсь, что на такой бумаге писать нельзя. Надо купить новую бумагу.

Я одеваюсь и выхожу на улицу за бумагой. Делаю нужную покупку и в приподнятом настроении возвращаюсь домой; случайно мой блуждающий взгляд останавливается на карандашах. Я вижу, что их необходимо очинить. Я почти никогда не пользуюсь карандашами, но это ничего не значит. А вдруг мне захочется писать карандашом? Нет, карандаши надо непременно очинить, не то будет задержка в работе. А у меня такая прекрасная тема!

Карандаши очинены. Я сажусь за пишущую машинку. Смотрю на ленту. Она мне что-то не нравится. Когда я переменил на машинке ленту? Не могу вспомнить. Кажется у меня где-то записана дата. В блокноте, вероятно, под буквой «л». Нет, там записи не имеется. Может быть под буквой «м» — «машинка»? Тоже нет. Все равно ленту надо переменить. На плохой ленте хорошей вещи не напишешь. Я снова одеваюсь и выхожу за лентой.

Возвращаюсь с лентой. Теперь все в порядке. Хорошая бумага, новая лента, превосходно очиненные карандаши. Можно приступить к работе. Только от беготни за бумагой и лентой я чуть-чуть устал. Не мешает немного отдохнуть. Когда я устаю, у меня голова перестает работать. У кушетки весьма гостеприимный вид. Решаю прилечь на несколько минут. Просыпаюсь через полтора часа.

Протираю глаза и стараюсь вспомнить, на какую именно тему я собирался писать. Разные мысли лезут в голову, но все это не то. Наконец, вспоминаю и стремительно пускаюсь к пишущей машинке, чтобы не дать моей теме возможности снова ускользнуть от меня.

Начало идет очень гладко, первые несколько предложений не оставляют желать ничего лучшего. Я доволен.

В новой вещи я собираюсь высмеять диктаторов. У меня есть весьма подходящая цитата: «После меня хоть потоп!» Это сказал один из Людовиков. Но какой? Во Франции была уйма Людовиков. Не четырнадцатый ли? Кажется, что нет.

Людовик Четырнадцатый, если не ошибаюсь, сказал нечто совсем иное, что-то вроде «Государство это я». Надо проверить в энциклопедии.

Беру энциклопедический словарь. Попутно, в поисках Людовика, произнесшего знаменитые слова о потопе, задерживаюсь на разных других словах и именах с «Лю» и обогащаюсь невероятной информацией. Узнаю, например, что в Волынской области есть город Любомль, а в Львовской области есть бальнеологический курорт Любен-Великий. В Югозападной Африке стоит высокая гора Людериц, а в Московской области процветает город Люберцы, в котором имеются «з-ды с.-х. машин». Что значит слово «з-ды», я догадываюсь, но утверждать не берусь. Составители энциклопедических словарей, как я заметил, любят время от времени побаловаться двусмысленностями.

Так как моя энциклопедия — советская, то я из нее узнаю кое-что о «люмпен пролетариате»: «деклассированные классы населения в капиталистических странах, которые буржуазия использует для осуществления своих реакционных целей; когда будет уничтожен капитализм, исчезнет и люмпен-пролетариат».

Смотрю на часы. Уже становится поздно. Надо кончать. Неохотно отрываюсь от словаря и начинаю барабанить на машинке. Вдруг передо мной встает животрепещущий вопрос: как составить шараду на слова «пролетариат»? Глагольная приставка; родительный падеж времени года; египетский бог солнца. Но египетский бог солнца, кажется Ра, а не Ри. Нет, не годится.

Напряженно размышляю, подыскиваю подходящие слова, но ничего не выходит. Начинаю чувствовать сильную усталость. Переутомился? Не мешает отдохнуть. Времени достаточно. Напишу после обеда, или завтра утром. В конце концов, я не раб какой-нибудь, а свободный человек и имею право на отдых. Может быть после обеда или завтра утром придет вдохновенье, и тогда легче будет написать.

Эрудит

Нет никакого сомнения в том, что я большой эрудит. Одной из самых приятных черт моего характера является моя исключительная скромность; я всегда стараюсь не выставлять напоказ свои замечательные знания. Господь наградил меня феноменальной памятью: я могу на лету схватывать любую информацию и навсегда ее запоминать.

Нет такого предмета, по поводу которого я не мог бы беседовать со специалистом, хотя некоторые мои недоброжелатели утверждают, что нет такого человека, специалиста или не-специалиста, который вообще захотел бы со мной о чем-либо разговаривать.

Но вы же знаете, как много завистников на свете. Стоит кому-либо заподозрить меня в том, что я больше его знаю или лучше его разбираюсь в различных серьезных вопросах, как он начнет мне завидовать и говорить про меня всяческие глупости.

Особенно злит моих завистников то, что я осведомлен гораздо лучше всяких энциклопедий. То и дело, когда между мной и кем-либо из моих знакомых возникает спор по какому-нибудь предмету и мы заглядываем в энциклопедию или словарь, получается, что я прав, а энциклопедия заблуждается или просто, простите за выражение, врет.

Кто бы мог допустить, что энциклопедия делает грубые ошибки по самым элементарным вопросам истории, философии, литературы, религии, медицины и искусства — шести предметов, которые я, действительно, знаю досконально.

Меня нисколько не удивляет то, что некоторые особенно злостные мои завистники отказываются признать, что словари и энциклопедии, составленные простыми смертными, могут содержать неправильные и ошибочные сведения.

Такая слепая вера в словари и в авторитет энциклопедистов смехотворна. Она сильно напоминает мне «культ личности».

Я давно уже перестал заглядывать в словари; мне совестно за них! Они слишком часто ошибаются, а мне все-таки неудобно и неприятно постоянно выставлять напоказ энциклопедические провалы, недочеты и недоимки.

Полагаю, что недоимки — правильное выражение для описания ошибок, содержащихся в словарях, хотя я уверен, что сам словарь даст совершенно дикое и несуразное толкование этого слова.

Вы даже не можете себе представить, как трудно на свете человеку, который так часто прав. Не знаю, жив ли Ушаков или нет, но живи он сейчас, он был бы моим самым лютым ненавистником. Люди настолько завидуют моим разносторонним знаниям, что отказываются со мной общаться. Боятся, как бы я их не разбил в пух и прах, не разгромил, не уничтожил.

Иногда мне становится даже совестно, что я так часто прав и что мне то и дело приходится оспаривать энциклопедистов и всякого рода других — простите за выражение — «экспертов». Я делаю вид, будто соглашаюсь со словарем и признаю, что ошибался. Но делаю я это только для виду, из миролюбия. Нельзя же, в конце концов, быть непогрешимым, никого этим не задевая и никому не наступая на ногу.

Скажу что-нибудь, и мой собеседник сразу же кидается к словарю. Найдет нужное слово в словаре и ехидно воскликнет: «Вот видите! Так, как я говорил!»

Это не только некрасиво, но и бестактно. Представим себе, что я ошибся (хотя я сам очень сильно в этом сомневаюсь) и представим себе, что словарь и мой спорщик правы (в чем я еще больше сомневаюсь) — так что из этого? Всякому человеку свойственно иногда ошибаться. Нельзя злорадствовать по поводу какой-нибудь незначительной ошибки. Производит отталкивающее впечатление.

Намедни между мной и неким господином, мнящим себя большим филологом, произошел спор. По поводу какого-то слова очень хорошего и очень выразительного.

Мой спорщик утверждал, что такого слове нет, я же говорил ему, что есть. Решили справиться в словаре Ушакова. Оказалось, что слова этого в словаре Ушакова не было. Я никогда не считал словарь Ушакова хорошим; мы заглянули в словарь Даля, но там этого слова тоже не оказалось. Удивительно! Я всегда ставил словарь Даля выше словаря Ушакова. А оказывается, что я ошибался. Видите, я всегда признаю свои ошибки.

Бейбиситер

Не так давно я был бейбиситером. У четы, с которой меня связывали узы тесной дружбы. Узы тесной дружбы отличаются тем, что из них нельзя выпутаться. Случилось так, что моему приятелю с женой пришлось срочно куда-то пойти. По какому-то очень важному делу, от которого зависела вся его будущая карьера. Никак не смогли получить бейбиситера на тот вечер, чуть ли не весь день провели у телефона, вызывали родственников и знакомых и даже незнакомых родственников знакомых, но везде получали отказ. Вся надежда была на меня. «Выручай, дружище, век не забудем».

Бейбиситероствовать предстояло с семилетней девочкой.

Знакомство мое с Анной было чисто шапочное. В переносном смысле слова, конечно, так как мы с Анной шапок не носили. Формальное знакомство. Я, вообще, стараюсь держаться подальше от особ женского пола моложе совершеннолетнего возраста. Очень их боюсь.

Отказать друзьям было неудобно. Я согласился.

— Не беспокойся, — сказала мне мать Анны. — Прекрасная девочка. Послушнее ее нет на свете. Приходи к нам в семь часов вечера, в восемь уложи ее в кроватку и она сразу же заснет. До нашего прихода можешь делать, что угодно, — смотреть телевидение, читать, писать. Если проголодаешься, найдешь в холодильнике ветчину, сыр, ростбиф.

Звучало заманчиво. Хотя я человек чувствительный и интуитивный, никаких роковых предчувствий у меня не было, когда я пришел к Анне и ее родителям.

Анна встретила меня приветливо. С той злорадной и жестокой любезностью, с которой дети всегда встречают свои жертвы.

— Аннушка сама переоденется, сама вычистит зубки, сама умоется, — сказала мать. — В этом отношении она у меня молодец. Почти как взрослый человек. Куда надежнее, чем муж. Он в последнее время…

Я быстро прервал ее. Недостатки моего приятеля со слов его жены мне давно уже были известны.

— Вот на этой полке, — сказала мать, — коробка конфет. Аннушка уже наелась сладостей. Не подпускайте ее к этой полке. Аннушка, — сказала мать, обращаясь к дочке, — не лезь за конфетами. Еще, не дай Бог, упадешь, поранишь себя, дядя Миша будет плакать.

В моем мозгу зашевелилось подозрение, что Аннушке никого так не захотелось бы увидеть в близком будущем, как плачущего дядю Мишу.

Родители ушли. Мы с Анной остались наедине. Окинули друг друга испытующим, настороженным взглядом, заняли стратегические позиции — я в кресле в углу, откуда можно было видеть все, что происходит в комнате, она — посредине комнаты, на почтительном от меня расстоянии. Я сказал бы, судя по тому, что произошло в этот вечер, — на непочтительном почтительном расстоянии от меня.

«Война нервов, — подумал я. — Посмотрим, кто выдержит». Ждать пришлось недолго. Через полсекунды Анна влезла на стул и потянулась к полке, на которой лежали конфеты.

— Анна, — строго сказал я. — Не надо. Мама сказала, что ты уже наелась сладостей.

Надо отдать Анне справедливость. Она девочка объективная и, в отличие от многих других детей, врать не любит. Она тотчас же со мной согласилась.

— Да, — сказала она.

Девочка схватила коробку, соскочила со стула и понеслась по комнате, крича: — У меня конфеты! У меня конфеты!

— Это напрасная трата энергии, — сказал я ей. — Я знаю, что конфеты у тебя. Верни их мне. Мама…

Анна высунула язык. Я погнался по комнате за самой послушной в мире девочкой. У рояля она нырнула под инструмент, я же на него наскочил и сбил вазу. Ваза понеслась вниз и сразу же, без обиняков, разбилась.

Я выругался.

— Мама сказала папе, что так говорить в присутствии детей нехорошо, — заметила Анна. Я вторично выругался, но на этот раз неслышно, про себя.

В восемь часов я сказал Анне:

— Пора спать. Иди, умойся и переоденься, и я тебя уложу в кроватку.

Анна кивнула головой в знак согласия, пошла к телевизору, включила его и уселась перед ним на пол.

— Нельзя, — сказал я. — Тебе пора спать.

Я подошел к телевизору, и Анна неожиданно заревела. Я никогда еще не слышал такого дикого рева, даже в Беловежской пуще, когда за мной охотилась волчья стая.

— Ну, хорошо, хорошо, — быстро сказал я. — Смотри пятнадцать минут.

— Полчаса, — сказала Анна.

— Полчаса, — согласился я.

Родители вернулись в полночь. Они застали Анну у телевизора, меня же в глубоком забытьи. Они меня еле разбудили и, прежде чем я успел опомниться, набросились на меня.

— Как тебе не стыдно, — сказала мать, потом оглянулась по сторонам и, увидев на рояле все, что осталось от вазы, воскликнула: — Что случилось с вазой!?

— Случайно задел ее и разбил, — сказал я.

— Неправда, — сказала Анна. — Он хотел меня ударить.

Мать в ужасе шарахнулась в сторону.

— Негодяй! — взвизгнула она. — Изверг! Детоубийца! Убирайся отсюда!

— Не смей попадаться мне на глаза! — заорал отец Анны.

Я от всей души их поблагодарил и ушел.

498, 499, 500!.

Еще совсем недавно у меня был совершенно невыносимый характер. Я был очень вспыльчив. Чуть что — и я начинал кипятиться, выходить из себя, ссорился, кричал, орал. Знакомые и друзья с сокрушением говорили про меня: «Был бы сносный малый, если бы научился себя сдерживать. Если бы только умел себя контролировать, если бы знал, когда надо смолчать, с ним можно было бы еще кое-как иметь дело».

Дошло до того, что я растерял всех знакомых и друзей. При виде меня люди переходили на другую сторону улицы, или притворялись слепыми и проходили мимо меня с невидящими глазами. Это меня тоже выводило из себя, раздражало, и я вымещал свою злость на ком попало.

Я решил себя переделать. Решил научиться самообладанию, восприятию окружающего с олимпийским спокойствием. Моим идеалом стал англичанин, любимый герой всех беллетристов, который мог выслушивать самые неприятные вещи с бесстрастным лицом, отвечать на самые оскорбительные замечания с ледяной усмешкой. Я изучил ряд книг о том, как обходиться с людьми, как им нравиться, как быть душой общества.

И, представьте себе, помогло. Я стал неузнаваемым. Мне теперь можно говорить самые невероятные глупости и гнусности, а я — хоть бы что! Улыбаюсь приятно, хлопаю болвана по плечу, восклицаю: «Вот так сказано! Замечательно!»

Можете обижать и оскорблять меня сколько угодно. Я даже вам буду поддакивать. «Правильно, — скажу я, — заметили. Никуда не гожусь. Ничего не знаю. Ничего не понимаю. Правильно!»

Я усвоил прекрасную систему самоуспокоения. Каждый раз, когда я начинаю ощущать наплыв запальчивости, я опускаю глаза долу и начинаю считать до ста. Если успокоение не приходит, я считаю до двухсот, трехсот, или даже до пятисот.

Недавно со мной произошел такой случай. Я пришел к знакомым в гости. Вернее, я пришел в гости к знакомым знакомых, ибо мои собственные знакомые давно перестали со мной общаться — из-за моего неуживчивого характера: им пока еще неизвестно, что я себя переделал и что мой характер стал очень симпатичным.

Итак, я был в гостях у знакомых.

Как будто нарочно, на зло мне, какой-то кретин стал разглагольствовать о предметах, в которых он ни бельмеса не понимает. Год или два назад я на него обрушился бы с величайшим негодованием, назвал бы дураком и неучем и восстановил бы против себя все общество.

Но не сейчас. В первую очередь я призвал к себе на помощь невозмутимого англичанина. Перед моим астральным взглядом встал человек с холодным бесстрастным выражением лица.

Я стал считать. Дошел до ста, остановился, проверил себя — нет, не годится, все еще раздражен. Пошел дальше, дошел до двухсот; остановился, кажется успокоился. Посмотрел на виновника своего негодования и поперхнулся. У меня появилось острое желание сказать субъекту какую-то особенную колкость, осадить его, дать ему понять, что он невежда.

Но я быстро одолел себя и снова начал считать. Только я не знал, как счет вести! Начать ли с начала, с одного, или продолжать с двухсот: двести один, двести два, двести три и так далее… После некоторого размышления, я решил начать с начала, с одного. Когда я дошел до 3045, я почувствовал полное успокоение, на меня в буквальном смысле слова снизошла нирвана. Большинство гостей к тому времени уже разошлось. Я же утерял нить конфликта и никак, хоть убей, не мог вспомнить, что вывело меня из терпения.

Душой общества я никогда не стал; слишком много времени трачу на арифметику. Случалось, что я целый вечер только и делал, что бормотал под нос: «Раз, два, три, четыре… двести… двести сорок три… четыреста один…»

Теперь я никого не трогаю, никого не задеваю, ни с кем не ссорюсь, а люди меня чуждаются по-прежнему, стараются не узнавать.

Те немногие знакомые, которые пытались сохранить кой-какие дружеские связи со мной, когда я с ними ссорился, окончательно со мной порвали теперь, когда мой характер исправился и я стал со всеми ладить и соглашаться.

Мне начинает казаться, что я был бы гораздо более счастлив, если бы перестал подражать невозмутимому англичанину, превратился бы в прежнего запальчивого, сварливого и неуживчивого человека, которого не могли терпеть ни друзья, ни знакомые, ни сослуживцы.

Впрочем, я, кажется, несколько зарапортовался. Попробую посчитать до пятисот!

Самоубийца

Несколько раз в жизни я хотел покончить самоубийством. Застрелиться, или утопиться, или выброситься на мостовую из окна пятого этажа.

Это было не так легко осуществимо. У меня никогда не было огнестрельного оружия. Самое высокое здание в Новгороде было трехэтажное, и ближайший город, в котором можно было бы выброситься на мостовую из окна пятого этажа, был Псков, в котором, насколько мне было известно, было два или три пятиэтажных здания. В Петербурге их было больше, но специально ехать в Петербург, чтобы там выброситься из окна пятого этажа, казалось мне чересчур дорогим удовольствием. Овчинка не стоила выделки.

Оставалось утопиться. Волхов глубок, во всяком случае достаточно глубок, чтобы в нем, при желании, можно было утопиться. Как всякая река, Волхов имел свои легенды об утопленниках и утопленницах, и эти легенды создавали во мне отрицательное отношение к «наложению на себя рук через утонутие», как выражались когда-то полицейские писаря… Один писарь (и тот, кто это мне рассказал, божился, что это не выдумка, а сущая правда) написал об утопленнике, что он «наложил на себя руки через утопию».

Первое желание покончить самоубийством появилось у меня в одиннадцатилетнем возрасте. Я тогда был в первом классе реального училища. Жизнь мне опротивела сразу же после того, как я получил двойку по чистописанию. Я не отрицаю, что двойку заслужил. Я никогда не был силен в чистописании, и теперь тоже не особенно силен в этом предмете. Наборщики то и дело жалуются на меня. Они мне не двойку поставили бы, а кол, или даже меня самого на него посадили бы.

Чистописание у нас преподавала фея. Я никогда такой очаровательной женщины не видел и вряд ли когда-либо увижу. Это было небесное существо, создание не от мира сего. Мне так хотелось ей понравиться! Я так старался! Но чем больше я старался, тем грязнее получалось мое чистописание, тем больше клякс появлялось на каждой странице мое несчастной тетради.

Жизнь мне сразу же опротивела. Она потеряла всякую притягательную силу. Какой смысл было оставаться жить с двойкой за чистописание?

Я рисовал себе смятение феи при получении известия о моем самоубийстве. Бедный мальчик!

Заодно я рисовал и смятение моих родителей. Их тоже не мешало бы проучить.

Мать, отец и учительница чистописания стоят над моим бездыханным трупом.

Мать ломает руки. Отец рвет на себе волосы. Учительница чистописания плачет в благоуханный платок; все феи, как известно, плачут в благоуханные платки.

— Мишенька! — вопит мать, заливаясь слезами.

— Мой сын, сын мой! — кричит отец сквозь рыдания.

— Ах, почему ты это сделал? — стенает учительница чистописания.

Я злорадствовал.

То-то же, умилялся я. Пусть плачут!

Мне было очень приятно думать об этом, рисовать себе эту привлекательную картину всеобщего отчаяния по случаю моей безвременной трагической смерти.

Одно только меня смущало.

Ведь если я действительно наложу на себя руки, я никогда не узнаю, как к моей роковой гибели отнеслись окружающие. Пока я жив, я могу рисовать себе разные картины и воображать, что произойдет. Но если я стану покойником, я ничего не увижу, ничего не услышу, ничего не узнаю. Может быть, никто даже оплакивать меня не станет. Может быть все, или почти все мои друзья и родственники, как только узнают, что я покончил с собой, воскликнут с облегчением:

— Так ему, подлецу, и надо!

Для самоубийцы нет никакой возможности убедиться в правильности или неправильности его подозрений. Это очень неприятно. Это делает самоубийство почти невозможным.

Я примирился с жизнью и с двойками за чистописание.

Слова и выражения, отравлявшие мне в детстве жизнь

Носорог и рогоносец

Рога, вообще, смущали мой детский покой. Я подозревал, что между носорогом и рогоносцем была какая-то разница, только не знал, какая.

Одно время я считал, что было бы правильнее говорить «рогонос» вместо «рогоносец». Животное с рогом вместо носа называется «носорог»; ясно, что животное с носом вместо рога должно называться «рогонос».

Носорог принадлежит к разряду животных, которые никак не могут остаться с носом, так как носа у них нет. С другой стороны, рогоносец, по моему мнению, всегда легко мог бы остаться с носом, ибо у него вместо рога нос.

Это довольно сложно. Но, в конце концов, все в нашей жизни довольно сложно.

Ложа

«Ложа» была для меня много лет загадочным словом. В городе, где я провел свое детство, театра не было. Спектакли ставились в Железнодорожном зале. Но в беллетристических произведениях, персонажи которых посещали всякого рода зрелища, неизменно упоминались «ложи».

Я знал, что в Императорских театрах были царские ложи.

В древней истории рассказывается о Прокрустовом ложе. Но оно как-то не соответствовало моему представлению о театральной ложе.

Мне «ложа» рисовалась, как место в театре, где вместо кресел расставлены кровати, на которых удобно расположились зрители — полулежа, облокотившись о подушки.

Финтифлюшки

В книгах, которые мне в ранние годы моей жизни пришлось читать, слова «финтифлюшка» не было.

Зато дома мне его приходилось слушать довольно часто.

Из слов отца создавалось неизменное впечатление, что мать моя почти ничего, кроме финтифлюшек, не носила.

Но случалось также, что она не только носила финтифлюшки, но и говорила их.

То и дело, обращаясь к матери, отец требовал: «Не отвиливай. Брось эти финтифлюшки. Никого с ними не обманешь. Скажи, что Миша сегодня натворил!»

Тропик Рака. Тропик Козерога

Оба тропика меня немало пугали. Тропик Рака я себе представлял тропиком больным неизлечимым недугом — раком. Тропик изможден; на нем остались только кожа да кости.

Тропик Козерога в моем детском воображении принимал совсем туманную форму. Я не имел никакого понятия о том, что такое козерог. Признаться, я и сейчас не вполне себе представляю, что такое козерог. Не так давно я заглянул в словарь и узнал, что «козерог — это дикий горный козел».

Но от этого легче не стало.

Если дикий горный козел называется «козерогом», то как называется цивилизованный козел, проживающий в местности, лежащей ниже уровня моря? И почему тропик назван именно в честь дикого горного козла?

Непонятно.

Приживальщик

«Приживальщиком», на мой взгляд, назывался знаменитый русский путешественник. Он был человеком с внушительной шевелюрой и густой бородой, иссиня-черной, но с проседью.

Приживальщик жил при богатом помещике; его жена, приживалка, жила при взбалмошной генеральской вдове.

По приказу своего хозяина, приживальщик обследовал пещеры, карабкался на вершины гор, открывал бухты.

Благодаря его открытиям, приживальщику посвящена книга из серии Павленкова «Жизнь замечательных людей».

Безделушки

Это одно из слов, которые в моих глазах были лишены всякого смысла.

Как могла вещь быть безделушкой?

Мальчик мог быть бездельником. Девочка могла быть безделушкой. Но вещь?

Когда я в первый раз в каком-то романе прочитал выражение «На этажерке стояли безделушки», я решил, что это ошибка и что сказать надо было: «Возле этажерки стояли безделушки».

Девочки никак не могли стоять на этажерке. Даже если они ничего не делали.

Обои

Мне всегда долбили, что слово «обои» неправильное и что говорить надо «оба».

Поэтому я очень удивился, когда прочитал у Пушкина: «В гостиной штофные обои».

Мне стало стыдно за поэта, что он не знал грамматики и написал «штофные обои» вместо «штофные оба».

На чем свет стоит

Меня никогда не пороли просто. Всегда «на чем свет стоит».

Рано в жизни, поэтому, я пришел к логическому выводу, что свет стоит на той определенной части тела, на которой сидят мальчики.

Чумак

Я был уверен, что это опечатка и что надо читать «чудак». Только у Гоголя я встречал это слово: «Тянулись нескончаемой вереницей чумаки с солью и рыбой».

Мне же представлялось, что читать следовало: «Тянулись бесконечной вереницей чудаки с солью и рыбой».

Разбитной малый

Слово «малый» меня не смущало. К странностям русского языка я привык с люльки. Я знал, что «малый» вовсе не мал. Но слово «разбитной» вызывало сомнения.

В моем представлении «разбитным парнем» был молодой человек, преждевременно разбитый горькой жизнью. Это мнение для меня подтвердил Некрасов: «Был человек разбитной, обязательный».

То есть приниженный и пришибленный судьбой человек, который всем старался угодить.

Симпатические чернила

Вполне очевидно, что это чернила, которые всем нравились, которые у всех вызывали симпатию.

Письмо, написанное симпатическими чернилами, приносило получателю беспредельную радость.

Женщина в интересном положении

Я долго не понимал, что это значит. Был уверен, что женщина попадает в интересное положение, когда встречается с блестящим молодым гвардейцем, который в нее безумно влюбляется. Все другие женщины ей завидуют и говорят: «Ах, в каком она интересном положении!»

Как только я прочитал у Толстого, что Вронский до самозабвения влюбился в Анну Каренину, я сразу понял, что она очутилась в интересном положении.

Высшее общество

Мне часто приходилось слышать выражение «высшее общество». Но понял я значение этого выражения, когда поехал с родителями из Новгорода в Петербург. Мне тогда было семь лет, и это была моя первая поездка по железной дороге.

Тогда-то я понял, что низшее общество состоит из людей, сидящих в вагонах на низших скамьях, а высшее общество — из людей, лежащих наверху.

Магистр

В повести об Александре Невском, написанной для детей младшего возраста, одним из главных персонажей был магистр Ливонского ордена.

Я не мог понять, что собой представлял этот магистр.

Единственный магистр, которого я знал, был наш аптекарь. У него была сложная фамилия, что-то вроде «Фарфурник», как у Саши Черного. Понятие о магистре Ливонского ордена как-то не связывалось с понятием о магистре Фарфурнике. Но я беспрекословно верил печатному слову, и раз в книге было сказано «магистр Ливонского ордена», значит — магистр, и никаких!

В конце концов, я пришел к выводу, что магистр Ливонского ордена тоже был фармацевтом.

Песня о песнях

Вы просите песен? Их нет у меня.

Никто и не просит их, впрочем.

Какой идиот среди белого дня

Меня вдруг послушать захочет?

Хотелось бы спеть, да я петь не могу.

Мой слух притупился немного.

Мой голос звучит, как звучал бы чугун,

Ударив о рог носорога.

————

Хотелось бы спеть хоть единственный раз

Примерно, как спел бы Карузо,

Как бас-баритон, или тенор, иль бас —

Всем сердцем, всей глоткой, всем пузом.

————

Я хотел бы песню спеть о Стеньке Разине,

О красавице-княжне, к нему привязанной,

О девчатах у колодцев, о подойниках,

О двенадцати чувствительных разбойниках,

О коровах и о вдовах и лучинушках,

О разгульных и удалых сиротинушках,

О торговцах коробейиыми товарами,

О бабенках с мужиками их поджарыми,

Очень злыми, малохольными и старыми,

О молодчиках, манящих девок сказками,

Молодицах, что всегда моргают глазками,

Обо всех свою клянущих долю-долюшку,

О буденовцах, застрявших в поле-полюшке,

И о яблочке, что постоянно катится,

Обо всех рассейских муках и сумятицах.

————

Вы просите песен? Возможно, что есть.

Но как я спою их, однако?

Мне так бы хотелось вокально зацвесть,

Бренчать на гитаре и плакать.

————

О цыганах я хотел бы спеть с цыганками,

О несчастных итальянцах с их шарманками,

О каминах, где сгорают меж угольями

Чувства всех сердец, пронзенных болями,

О Неве с ее миазмами туманными,

Об обманутых Марусями и Аннами,

О Марусеньках и Аннушках обманутых,

В непролазное болото жизни втянутых,

О полетах неудачных бедных птенчиков,

О ночной немой тоске под звон бубенчиков,

Обо всех, кто напивается за стойкою,

Заливается потоком слез над Мойкою,

Утешается лихой и быстрой тройкою,

И о юношах, чьи похоти бесцельные

В кабинеты завлекают их отдельные,

О купчишках с кошельками многозначными,

И о девах с душами прозрачными.

————

Вы просите песен? Извольте! Даю!

Я в хоре был певчим когда-то.

Но только теперь, к сожаленью пою,

Благим героическим матом.

О недоступных и коварных снах

Космическая даль меня не манит.

Чем больше мир, тем меньше человек,

Тем тяжелее путь к последней грани,

Страшнее все, на что меня обрек

Вот этот мир. Чем мирозданье шире,

Тем недоступней и коварней сны.

Пусть светит мне в подлунном этом мире

Лишь лицевая сторона луны.

Пусть светит мне в подлунном мире этом,

Где я ничтожен, жалок, одинок,

Внезапно засиявшая комета,

Внезапно замелькавший огонек.

Что нужно мне в пространственных просторах

Среди автоматических ракет?

Пускай мне светят звезды, о которых

Я сочинял стихи в шестнадцать лет.

Золушка

Все повествование смешное

Можно написать в один присест —

Повесть о каком-нибудь герое

Из каких-то тридесятых мест,

Сказку о какой-нибудь царевне,

Золушке, которой повезло,

Глуповатой девке из деревни,

Покорившей красотою зло,

О бандитах, вроде Робин Гуда,

Грабивших лишь тех, кто был богат;

Об арабе, что каким-то чудом

Получил в наследство халифат;

О каком-то попрошайке нищем

Ставшем главной шишкой при царе —

Это, други выдумал Поприщин

В сумасшедшем доме в мартобре.

Октавы

1.

Как я смогу себя преодолеть?

Как я смогу перекричать молчанье?

Я, ведь, не знаю, я не знаю ведь,

Когда подточит рок мое сознанье,

Когда он скажет: «И тебе сгореть

Пришла пора у этой самой грани

Закончился твой беспримерный круг

Отчаяний и чаяний и мук».

2.

Как я измерю высоту высот?

Как я измерю беспредельность эту?

Душа застыла, превратилась в лед,

Но только руки к небесам воздеты,

И кто-то, вне меня, чего-то ждет

Покорно ждет какого-то ответа.

Ответа на вопрос воздетых рук

В безвыходность непрошенных разлук.

3.

Как я измерю глубину глубин?

И чем? каким неведомым мерилом?

Над пропастью я здесь стою один,

С которой мне равняться не по силам,

Над пропастью меж яслей и седин,

В которые глаза свои вперила

Усталая безвольная судьба,

Моя хозяйка и моя раба.

4.

Как я измерю широту широт,

Раздувшееся в бесконечность время?

Медлителен тяжелый поворот.

Я изнемог. И остаюсь ни с чем я.

А впереди, разинув хищно рот,

Таится кровожадным зверем темень,

Как будто требуя с меня оброк,

Которого я уплатить не мог.

5.

Я перед страшной теменью ослеп.

Перед молчаньем страшным онемел я.

И глубина, как замогильный склеп,

Дохнула затхлым воздухом ущелья.

И высота стянулась, словно цепь,

И я остановился на пределе,

Остановился, чтобы не попасть

В звериную зияющую пасть.

6.

Стою и жду. Меня любой толчок

Низринет вглубь иль вынесет наружу,

И я прозрею на короткий срок,

В себе дар речи снова обнаружу,

И я увижу, что мой путь далек,

Что он ведет в арктическую стужу,

Где, как холодный памятник встает

Моей любви окаменевший лед.

7.

Таков закон томлений и разлук,

Таков закон, тяжелый, нерушимый,

Слепой закон воздетых к небу рук,

Закон любви незрячей и незримой,

Короткой вечности, что подлетает вдруг

И без задержки пролетает мимо

И разбивает, душу цепеня,

Последний горький круг вокруг меня.

ДОРОГИЕ СООТЕЧЕСТВЕННИКИ

Щепки

Ничего не поделаешь — я щепка. Каждый раз, когда у меня появляется желание пожаловаться на свою судьбу российского эмигранта, я пытаюсь утешить себя мыслью, что я ведь, в конце концов, только щепка. Не отщепенец, а щепка. Из категории тех щепок, которые летят, когда рубят лес.

Никто о щепках не думает, никто о них не заботится, никто ими не интересуется. Точно я не знаю, на что щепки годятся и какую пользу они приносят человечеству. Хотя я и щепка, я никогда особенно не интересовался своей древесной генеалогией и свой ролью в подлунном мире. Знаю, что гожусь на растопку огня, что меня всегда можно подбросить в пламя, если костер не разгорается и отказывается превратиться в пожар. Я представляю собой хороший материал для разжигания пожаров — любых пожаров, включая мировые.

Живи я в другом столетии, в другой стране, я несомненно пригодился бы богомольной старушке и был бы подброшен ею в костер, на котором сжигали Яна Гуса. Но так как я родился в двадцатом столетии, меня использовали только для того, чтобы разжечь пожар революции.

Трагедия щепок заключается в том, что они бессловесны и не могут протестовать. У каждого человека свое назначение в жизни. Одни дровосеки, другие деревья, третьи щепки. Дровосеки рубят лес, деревья падают, мы, щепки, летим. Даже Толстой, сердце которого было полно жалости ко всем обиженным жестокой судьбой, посвятил целый рассказ смерти дерева, но не смерти щепки. Толстой знал, что по щепкам панихид не служат. Наше дело маленькое — мы летим.

Что касается дровосеков, то мы для них, естественно, не существуем. Дровосек даже удивится, если ему напомнят о нас. Ему в голову не придет, что мы предпочитали бы не лететь. Если лес рубят, то щепки обязаны лететь — и никаких!

Дерево может из жизни извлечь кой-какое удовлетворение. Падая, оно может придавить какого-либо дровосека. Мы, щепки, этого не можем.

Мы просто летим, падаем на земь под ноги дровосека.

Мое отщепление от дерева произошло с какой-то невероятной быстротой, стихийно, помимо моей воли. Я даже не сразу понял, что вокруг меня шла рубка леса, которой суждено было изменить облик всего человечества.

Я полетел в одном направлении, другие щепки полетели в других направлениях. Но везде, куда нас ни заносило, снова начиналась рубка, снова появлялись какие-то дровосеки с топорами в руках и принимались за дело.

Из срубленного дерева можно сделать стул, стол, этажерку, виселицу — что угодно для пользы человечества. Из нас, щепок, ничего не сделаешь. Иногда даже нельзя нами хорошенько растопить печь, хотя обычно на это мы годимся.

Мы, щепки, всегда считаем себя мучениками и поэтому свысока, презрительно взираем на дровосеков: мол, убийцы. А дровосеков это нисколько не трогает. Им наплевать на нас с высокого несрубленного дерева, и они даже в ус не дуют. Иногда, когда нас сбрасывают в особенно большую кучу, нам начинает казаться, что мы объединились и, если облить нас клеем, мы снова превратимся в целые деревья.

Напрасные надежды!

Но у нас, щепок, все же есть одно преимущество над дровосеками: мы не тонем. В случае кораблекрушения щепки несутся по океану, не боясь ни акул, ни бурь. Дровосеки тонут, а мы остаемся на поверхности воды.

Некоторое утешение в этом есть. Без него не стоило бы жить на свете. А очень может быть, что и с ним жить не стоит.

Томик стихов Блока

Я бежал из России с томиком стихов Блока. Ничего почти не успел захватить с собой, кроме тоненькой книжечки стихов.

Мы все такие. Удивительные. Мне кажется, что в мире нет другого такого народа, для которого поэзия была бы так важна, как для нас. Поэзия для нас делала политику и творила жизнь. Мы дышали поэзией и, по-видимому, продолжаем дышать.

В сталинские времена эстрадные актеры шутили: «В полночь раздался стук в дверь. Я схватил чемодан и открыл дверь». Эстрадные актеры, однако, забывали упомянуть, что в каждом чемодане непременно была книжка стихов.

Как может русский человек, особенно молодой русский человек, куда-нибудь поехать без сборника стихотворений? Не может. Мы не могли в свое время, и теперь, я уверен, не могут нынешние представители русской молодежи.

Каждое поколение имеет своего кумира. Кумиром молодых людей моего поколения был Блок. Времена меняются, вкусы меняются, но любовь к поэзии остается.

В первые годы эмиграции нам было холодно и голодно. Те жалкие ценности, которые нам удалось вывезти с собой из России, были давным давно заложены; подошвы наших башмаков были дырявые; под ложечкой постоянно сосало; вид у нас был неказистый. Но по вечерам мы собирались и читали друг другу хорошо знакомые и вечно новые стихи о прекрасной даме и снежных метелях, ворвавшихся в наши горницы; о снеговых купелях, в которых мы получили свое второе крещение; об осени, которая улыбается сквозь слезы; о мольбе, отлетающей в небеса; о тонкой березе, за кружевом которой золотая запела труба.

Потом была у нас Анна Ахматова. Разве можно себе представить нашу молодость без Анны Ахматовой? Как она, оставшаяся там, украсила наше эмигрантское существование!

Мы бродили со смуглым отроком по царскосельским аллеям; у нас беспомощно холодела грудь; нам тоже, как и поэтессе, хотелось умереть с осенним ветром; вместе с ней мы сидели у поэта в гостях в один из тех неповторимых воскресных дней, который в несуразной и лишней жизни каждого из нас может промелькнуть только раз.

Потом к нам пришел Есенин. Мое поколение с Есениным познакомилось уже в эмиграции. В неменьшей мере, чем Блок и Ахматова, Есенин стал для нас связующим звеном с Россией. Есенин для нас был нашей Россией — той Россией, где на известку колоколен невольно крестится рука; где отцвела наша белая липа, отзвенел соловьиный рассвет; где буераки, пеньки, косогоры обпечалили русскую ширь; где пьют и плачут в одно с непогодиной, дожидаясь улыбчивых дней; где золотая дремотная Азия опочила на куполах…

Было это в 1921 году, когда мы были еще очень молоды, и наше изгнание было еще очень молодо, и мы друг другу декламировали:

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный

Я не буду больше молодым.

Сердца наши сжимались, на глазах выступали слезы. Да, мы знали, что все пройдет, как с белых яблонь дым, и нам даже казалось вполне нормальным, чтобы кто-нибудь из нас кого-нибудь когда-нибудь зарезал под осенний свист, ибо затерялась Русь в Мордве и Чуди, и нипочем ей страх. Я со своими книжками стихов Блока, Ахматовой и Есенина поселился в Америке. Трудно себе представить более неподходящее место для молодого российского эмигранта, чем Америка.

Мои американские однолетки, представители того молодого поколения американцев, с которым мне пришлось столкнуться, поэзии не любили, поэзией не интересовались, и на меня смотрели, как на сумасшедшего. Со мной произошло нечто совершенно удивительное. Я чувствовал себя лучше в обществе американцев, которые были на много лет старше меня, нежели в обществе своих ровесников.

Не то, чтобы американцы, которые были старше меня, интересовались поэзией. Нет, поэзия им была чужда. Когда я им говорил о Блоке, они мне на слово верили, что это был русский поэт, а не владелец аптекарского магазина на мэнхэттэнской Четырнадцатой улице. Но они были достаточно вежливы, чтобы выслушивать то, что я им на плохом английском языке рассказывал о хороших русских поэтах. У молодых американцев на это не хватало терпения.

За эти годы изгнания я во многих отношениях изменился.

Но до сих пор я декламирую своим американским друзьям и знакомым стихи Блока.

И Ахматовой.

И Есенина.

Новые и старые

Время летит.

Оно летит быстрее звука.

Не успеешь сказать «Ох», как уже пронеслось десятилетие. Не успеешь сказать «Эх», как промчался еще десяток лет.

Как будто только вчера сюда приехали новые эмигранты. Они бежали от Сталина, в то время, как мы, старые эмигранты, бежали от Ленина. Новые эмигранты презрительно оглядели нас с головы до ног и решили, что мы им не нравимся. Они пришли в ужас от нашей косности, затхлости и ветхости.

Наша эмигрантская колония показалась им колонией живых трупов.

Мы сидим сложа руки, и ничего не делаем.

Полные неиссякаемых сил и кипучей энергии, они с места в карьер взялись за свержение советского режима.

Из прекрасного американского далека.

В очень короткое время они стали вполне похожими на нас. Подобно нам, они успели перессориться между собой. Нас они попросили посторониться, чтобы дать и им место у разбитого эмигрантского корыта.

Подобно нам, старым эмигрантам, новые эмигранты свергают кремлевский строй по специальному эмигрантскому курсу заочного свержения неугодных режимов. Курс этот совершенно замечательный и, как все заочные курсы, дает превосходную теоретическую подготовку, без которой, как известно, никакая практическая работа не идет впрок.

Мы ухлопали — заочно! — Ленина, Троцкого, Сталина, Рыкова, Каменева, Дзержинского, Ягоду, Ежова, Берия. Сослали в отдаленные места Молотова, Кагановича, Маленкова. Убрали Хрущева.

Мы нисколько не удивимся, если лет через двадцать — двадцать пять наша система заочного свержения коммунистического строя окончательно восторжествует, и мы станем свидетелями удаления мумии Леонида Брежнева из мавзолея на Красной площади.

Смотрю на новых эмигрантов, и сердце радуется. Они не только похожи на нас. Они — вылитые мы!

Иду по улице, вижу согбенную фигуру российского эмигранта. Бедняга еле ходит, с трудом передвигает ноги. Того и гляди, рассыплется посреди улицы. Вижу: старый эмигрант, в музей пора.

Подхожу ближе. Нет! Не старый эмигрант, не наш брат, а новый эмигрант, представитель резвой и бойкой эмигрантской молодежи, обладающей невероятным запасом энергии и жизнеспособности.

Мое сердце преисполняется ликования. Странные существа — люди. Никому не хочется быть неудачником, никому не хочется сознаться в том, что он ни на что не способен. Старался, старался, а ничего из этих стараний не вышло. Но стоит ему увидеть, как мается его сосед, как бедняга выбивается из сил, чтобы чего-нибудь добиться и ничего не добивается, и ему сразу же становится легче на душе.

Сталин знал, что делал, когда провозгласил свой знаменитый лозунг, что в СССР жить стало легче, жить стало веселей. Оглянулся советский человек по сторонам, увидел, что вокруг тьма кромешная, нищета, голод, безобразие — и ему стало сразу же легче и веселее.

Мы всегда любили умирать с музыкой. Это мы, русские, придумали потрясающий жанр похоронной музыкально-художественной самодеятельности: умирание с музыкой.

Поэтому мы в эмиграции можем смело сказать, что и у нас жить стало если не легче, то во всяком случае веселее.

Дайте новым эмигрантам еще десяток лет, и они станут такими же окаменелыми ископаемыми, какими еще недавно считали нас.

Может быть, после третьей мировой войны сюда нахлынет новая волна эмигрантов, полных свежих сил, стремящихся всячески их использовать для свержения кремлевского режима.

Нас, приехавших сюда после первой мировой войны, уже не будет в живых. Наши места будут заняты новыми эмигрантами, нахлынувшими в Америку после второй мировой войны. Новейшие эмигранты к ним отнесутся весьма презрительно.

Они придут в ужас от их косности, ветхости и затхлости.

Русские эмигранты на Луне

Ракетный самолет тяжело скользнул по неровной поверхности, запыхтел и остановился. Иван Иванович подбежал к окну и радостно воскликнул:

— Наконец-то! Мы на Луне!

— Ура! — закричала Варя. — Мы на Луне!

— Прекрасно, — сказал Иван Иванович. — Вылезем и пойдем осматривать местность.

Все трое вышли из самолета и стали осматривать местность. Пейзаж был необыкновенный, странный, непривычный. Повсюду, чуть ли не на каждом шагу, толпились ухабы или рытвины. Скудная растительность, какие-то хилые деревья, похожие на ели.

— А где же знаменитые пятна? — осведомилась Варя.

— Пятна на Солнце, а не на Луне, — ответил ей Иван Иванович.

Неожиданно раздался громкий крик. Иван Иванович и Варя обернулись и с ужасом увидели, как Степан Андреевич поднимается высоко в воздух.

— Бросьте мне какой-нибудь балласт, — закричал Степан Андреевич, — а не то я улечу Бог весть куда.

Помощь, однако, оказалась ненужной. Долетев до определенной высоты, Степан Андреевич стал спускаться вниз.

— Что случилось? — спросили Варя и Иван Иванович, когда, наконец, Степан Андреевич очутился на твердой земле.

— Ничего особенного, — ответил Степан Андреевич. — Забыл, что я на Луне. Просто подпрыгнул — и смотрите, как меня понесло.

— Да, — многозначительно произнес Иван Иванович. — Сразу видно, что Луна замечательное место для нашего брата, эмигранта. Подумай только: подскочил на вершок, а поднялся чуть ли не на полверсты. Какой здесь можно устроить центр!

Варя вдруг насторожилась.

— Слышу чьи-то голоса. Не иллюзия ли это?

— Как будто нет, — сказал Степан Андреевич. — Мне тоже какие-то голоса чудятся.

Из-за одного из холмов появились какие-то фигуры.

— Они похожи на людей! — воскликнула Варя.

— Да, — согласился Иван Иванович. — Действительно похожи.

— Поразительно! — воскликнул Степан Андреевич. — Я вижу определенное сходство.

Одна фигура, размахивая какой-то бумагой, отделилась от других и стала приближаться к трем путешественникам. Внезапно фигура эта подбежала к Ивану Ивановичу и заключила его в свои объятия, приговаривая:

— Ваня, Ваня, какими судьбами!

— Вася, — закричал Иван Иванович. — Вот так сюрприз!

Затем, обращаясь к своим спутникам, он прибавил:

— Василий Владленович Бескозыркин, мой бывший товарищ по лагерю. Знакомьтесь: инженер Степан Андреевич Шашкин и поэтесса Варвара Александровна Лермонтова, правнучка нашего великого Пушкина.

Варя, Степан Федорович и Бескозыркин обменялись рукопожатиями.

— Как ты сюда попал? — спросил Иван Иванович Бескозыркина.

— Мы уже старые эмигранты здесь, — сказал Бескозыркин. — Приехали сюда два года назад. После того, как Соединенные Штаты, Новая Зеландия, Новая Гвинея, Австралия, Чили, Перу, Эфиопия и Индия нам отказали в визах, мы и решили эмигрировать на Луну. Фактически теперь у нас тут две колонии. Не так давно одна группа откололась и поселилась в другом районе.

— Что ты делаешь?

— Я издаю газету «Лунные новости», — сказал Василий Владленович. — Кстати, Ваня, не мог ли бы ты дать мне статейку для следующего номера? Что-нибудь о распаде колхозной системы в Советском Союзе. Нас всех это интересует. А ты еще в лагере писал на эту тему.

— Конечно, напишу.

— К тебе, вероятно, обратится и Заливайко, — сказал Бескозыркин. — Так советую тебе не иметь ничего общего с ним. Вредная личность. Пытается нас разложить. Это он возглавил группу, порвавшую с нами. Он издает собственную газету. Не газету даже, а газетенку. Называется «Лунная заря». Читать тошно.

— Господи! — в один голос воскликнули Иван Иванович, Степан Андреевич и Варя. — Совсем, как дома!

Правдивая история

Две главы из жизни супругов Беженцевых

1. Марсель — 1941 год

Анна Ивановна Беженцева сидела, погруженная в печальные размышления, в убогой комнатушке в Марселе. Она думала о том, как лишь совсем недавно им всем так хорошо жилось в Париже, до того как этот проклятый Гитлер вдруг уничтожил построенный годами уют. Неожиданно Анна Ивановна встрепенулась. Как будто чьи-то шаги? Она прислушалась. Да, шаги.

«Муж, — презрительно подумала она. — Слишком уж неуверенная походка для кого-либо другого». Анна Ивановна не ошиблась. Это действительно был ее благоверный, Иван Иванович Беженцев.

Как все наши эмигрантские жены, Анна Ивановна относилась к своему мужу со смешанным чувством недоверия и недружелюбия. Анна Ивановна считала Ивана Иваныча лично ответственным за большевистский переворот в России, за приход Ленина к власти, за вынужденное бегство Беженцевых за границу. Она также считала своего мужа ответственным за Гитлера вообще и его вторжение во Францию в частности и за их, Беженцевых, бегство из Парижа на юг. При каждом удобном и неудобном случае, мадам Беженцева об этом напоминала своему мужу.

В России Иван Иваныч был приват-доцентом. Он читал лекции по политической экономии. В качестве эксперта по этому вопросу он пытался — безо всякого, впрочем, успеха, — доказать своей жене, что по крайней мере сотни две других людей, кроме него, должны считаться ответственными за то, что произошло вначале в России, потом в Германии и Франции. Анна Ивановна никаких доводов не принимала.

На сей раз Иван Иванович, против обыкновения, вошел в комнату с торжественным сияющим лицом. В одной руке он держал папироску, а в другой — какой-то небольшой таинственный предмет.

— Где ты папиросы достал? — спросила недружелюбно Анна Ивановна.

— Повезло, — ответил приват-доцент. — Подобрал целых пять окурков на рю Канебьер.

— А что это у тебя в руке?

— В руке? — с притворным непониманием спросил Иван Иваныч. — В руке? Ах, это яйцо.

Анна Ивановна встрепенулась.

— Яйцо? — крикнула она. — Ты говоришь, яйцо? Настоящее яйцо? Куриное?

У Ивана Иваныча, как у большинства эмигрантских мужей, позыв к юмору появлялся в самое неурочное время.

— Нет, — сказал он. — Яйцо не куриное, а лошадиное.

Анна Ивановна враждебно взглянула на своего законного супруга.

— Где ты яйцо достал? По жребию выиграл?

— Нет, не по жребию, — ответил Иван Иваныч. — Купил по случаю на черном рынке. Заплатил за него пальто, пару брюк и три носка. Теперь у меня остался только один носок.

— Не беспокойся, — сказала Анна Ивановна. — Я дам тебе салфетку вместо носка. Даже лучше греет. Подай-ка сюда яйцо.

Иван Иваныч, как бы священнодействуя, передал своей благоверной этот замечательный и редкий пищевой продукт куриного производства. Анна Ивановна долго любовалась яйцом, а затем со многими предосторожностями, положила его на тарелку.

— Знаешь, что я с этим яйцом сделаю!? — воскликнула она восторженно. — Я  т е б е  приготовлю яичницу! Настоящую яичницу! Как в добрые старые времена в Париже — помнишь? Но ты не смей никому заикнуться, что у нас яйцо. Не то сбегутся, как хищные звери. Вся беженская колония в Марселе придет. А если кто добудет пропуск, то и из Тулузы явится. И не смей ничего говорить своему приятелю Полушубкину. У него такой нюх, что не дай Бог. Если он сегодня появится в нашем доме, клянусь Богом, я тебе устрою скандал.

Иван Иваныч, конечно сознавал, что он столь же ответственен за Полушубкина, как за Сталина и Гитлера, Петэна, Лаваля. Поэтому он ничего не сказал; это для всякого мужа, вообще, благоразумно.

В комнате воцарилось молчание. Потом, взглянув на своего дорогого мужа с обычным недружелюбием, Анна Ивановна спросила:

— У американского консула был?

— Да, — нерешительно ответил Иван Иваныч, — был.

— И что же?

— Ничего.

— Ну и отлично, — сказала Анна Ивановна. — Ни в какую Америку мы все равно не поедем. Надо здесь выждать. Нельзя торопиться. У меня такое предчувствие, что все скоро кончится. Я всегда верю в свою женскую интуицию.

— Конечно, — быстро и без всякого воодушевления согласился Иван Иваныч. — Конечно, торопиться нечего. Но все же, думается мне, надо уехать отсюда прежде, чем с голоду подохнем.

— Не будь паникером, — оборвала приват-доцента жена. — Продовольственное положение заметно улучшается. Если такому неудачнику, как ты, удалось получить яйцо, значит наступает перелом. Немцы скоро уйдут, и мы вернемся домой, в Париж.

Впервые в жизни Иван Иваныч ответил жене вызывающе.

— Мы едем в Америку. Как только получим визу, поедем.

— Никакой визы мы не получим, — сказала Анна Ивановна. — Стоит только американскому консулу на тебя посмотреть, чтобы у него пропала всякая охота вообще кому-нибудь выдавать визы.

— А вот и не угадала! — торжествующе воскликнул Иван Иваныч. — Мы с консулом в самых лучших отношениях! Десять минут с ним сегодня беседовал и все по-английски! Я превосходно овладел английским языком. Помнишь самоучитель, который нам дала Маруся? Я весь самоучитель наизусть запомнил. Изъясняюсь совершенно свободно. Беда только, что я ни одного слова из того, что сказал консул, не понял. Полагаю, что он не чистокровный американец.

Иван Иваныч сладко зажмурил глаза и, после краткого молчания, возобновил:

— Америка вовсе не такая дикая страна, как ты думаешь. Там можно устроиться. Мой кузен Жан-Жак Бородавкин три года назад уехал в Америку и уже зарабатывает там бешеные деньги. Целых двадцать долларов в неделю. Представь себе — двадцать долларов, четыре тысячи франков в неделю! А если он еще ухитряется свое жалованье продать на черном валютном рынке, то это составляет не четыре тысячи франков, а пять тысяч! Даже если ему выплачивают жалованье фальшивыми долларами, он все-таки может получать по три тысячи франков в неделю. Сумма! Недаром все в Америке миллионеры!

— Ах так, ты уже собираешься  с т а т ь  американским миллионером! — ехидно заметила Анна Ивановна.

— Да — гордо ответил бывший приват-доцент. — Может быть, мне в Америке посчастливится и я там получу такую же должность, что и в Париже — консьержа. И даже если мне будут платить не двадцать, а пятнадцать долларов в неделю, это составит около двух с половиной тысяч франков! Я, конечно, стану миллионером!..

2. Нью-Йорк — 1945 год

Иван Иваныч был в плохом настроении. Он шагал взад и вперед по комнате, время от времени поглядывая в окно на ненавистный Риверсайд Драйв и реку Гудзон, которую американцы почему-то дико и непонятно называют Ходсон.

— Ну и река! — в сердцах процедил Иван Иваныч. — Не то, что наша матушка Сена.

В комнату вбежала Анна Ивановна. Вернее впорхнула, а не вбежала. Странное влияние оказывает Америка на женщин. Как только женщина попадает в Америку, она перестает ходить и начинает порхать. На голове у нее красовалась модная шляпка, похожая на пепельницу, в которой неожиданно расцвели грибы. Анна Ивановна бросила на диван несколько пакетов, тяжело уселась, глубоко вздохнула и печальным голосом, от которого душа могла разорваться на части, промолвила:

— Господи Боже мой, как я устала!..

Это еще одна из странных и страшных особенностей Америки. Тут женщины смертельно устают прежде, чем они начинают что-нибудь делать.

— Еще бы не устать, — сказал Иван Иваныч. — Целые дни по магазинам бегаешь. С ума сойти можно. Деньгами швыряешь направо и налево. Триста франков за пару чулок! Тысяча франков за шляпку! Квартирная плата обходится нам в три тысячи франков в месяц. Тридцать тысяч франков в год! Я же не миллионер! Зарабатываю только шестьдесят долларов в неделю!

Иван Иваныч еще раз остановился у окна и посмотрел с остервенением на Гудзон.

— Ну и страна, — сказал он. — На каком языке здесь говорят? Непонятно. Захожу в русскую газету, за подписку уплатить, так там говорят по-сербски! Забежал во французскую газету, — так только по-еврейски и говорят! А по-английски никто нигде не говорит. Это нам в Марселе казалось, что в Америке говорят по-английски. Помнишь, какие мы иллюзии в Марселе строили? Как рвались в Америку?

— Это ты рвался, а не я, — сказала Анна Ивановна. — Да только перестань волноваться. Помни, что у тебя печень не в порядке.

— Конечно помню, что у меня печень не в порядке, — сказал Иван Иваныч. — В этом-то и вся беда. Надо пойти к врачу. Да разве в Америке можно найти таких врачей, как у нас в Париже? Помнишь, доктора Вигдоровича? Какой был врач! Какой идеалист! Какой бессребреник! Он не только бесплатно лечил наших эмигрантов, но и хоронил их за свой счет. Разве американский врач это для тебя сделает? Конечно нет! К концу доктор Вигдорович совершенно разорился; ему приходилось хоронить по десять-пятнадцать человек в неделю. Не возражай пожалуйста! Мы уезжаем отсюда. Назад в Париж, где можно жить по-настоящему. Где можно ужинать в ресторане, а не в аптеке… Где лекарства можно заказать в аптеке, а не в галантерейном магазине. В Париж! Ах, Париж, Париж! Ресторан «Ше Гаврилюк Рюсс!» Гадалка Мадам Шербатоф! «Последние Новости»! Культура! «Самовар Монпарнасс»! Цыганские песни авек аккомпаниман на гитаре!

— Я отказываюсь двинуться с места, — сказала Анна Ивановна. — Надоело разъезжать. Из Москвы в Одессу, из Одессы в Константинополь, из Константинополя в Париж, из Парижа в Марсель, из Марселя в Лисабон, из Лисабона в Нью-Йорк. Довольно! Пора и отдохнуть. А кроме всего прочего, в Париже никого не осталось. Мадам Гаврилюк свой ресторан открыла на Бродвее и Сто сорок третьей улице. Мадам Шербатоф на 72 улице открыла шикарный салон красоты, худения и предсказывания судьбы. «Самовар Монпарнасс» теперь «Самовар Гренич Вилледж». Что мы будем делать в Париже? Да и дела там, как говорят, неважные.

— Ну, на этот счет не беспокойся. Я тысяченки две моему кузену здесь оставлю, и он нам два раза в месяц будет посылать посылки. Так что никакого смысла нет оставаться здесь. Впрочем, — прибавил Иван Иваныч, — в первую очередь получим гражданские бумаги, а потом уже вернемся в Париж.

Впервые с 1923 года Анна Ивановна сразу же согласилась с мужем. Даже чмокнула его.

— Трэ бьен, — сказала она. — Окей.

Дружба

Никогда человек, плохо себя чувствующий, так хорошо не начинает чувствовать, как когда узнает, что его дорогой, любимый друг чувствует себя еще хуже, чем он.

Зашел я на днях проведать приятеля. Хворает уже третью неделю и обижен, что я его не навещаю. Милейший человек. Мы очень привязаны друг к другу. Подружились лет двадцать тому назад и ни разу еще не поссорились. Но живет он далековато, за городом, а я сам не так давно болел, и особенно кипучей энергии у меня нет. Но все же, наконец, я выбрался к нему.

Он очень мне обрадовался. Мрачно обрадовался.

Начал с упрека:

— Совсем меня забыл!

Для больного человека это, выражаясь спортивным языком, верный старт. Сразу же ставит посетителя в оборонительное положение.

— Что ты, что ты, — стал я оправдываться. — Что значит забыл тебя? Я, ведь, здесь.

— Да, ты здесь. А пока выбрался…

— Да я сам хворал, — сказал я. — Но в первую очередь расскажи, что с тобой?

— Да что со мной? Плохо со мной.

— В чем дело?

— Страдаю, — сказал приятель. — Мучаюсь. Надоело мне жить, честное слово, надоело. Ломота в пояснице. В груди жаба. А, кроме того, у меня, кажется, астма. К трем врачам бегаю. К специалисту по ломоте в пояснице, к специалисту по грудной жабе, к специалисту по астме.

— Нда, — сказал я. — Неважно.

— Неважно!? — воскликнул мой приятель. — Плохо! Скверно!

— Да, — согласился я. — Скверно.

— То-то же, — сказал приятель. Затем, осмотрев меня с головы до ног, прибавил: — А у тебя, можно сказать, цветущий вид.

— Внешность обманчива, — сказал я. — Вид-то у меня цветущий, а чувствую я себя, как и ты, отвратительно.

— Серьезно? — сказал приятель, чуть повеселев.

— Серьезно!

Приятель вздохнул с некоторым облегчением.

— Ты тоже болеешь?

— Да, болею. И еще как!

На губах приятеля заиграла улыбка.

— Никогда не подумал бы, глядя на тебя, что и у тебя здоровье не ахти какое. Ты уверен, что ты тоже болен? А что говорит твой врач?

— Врач? — сказал я. — Ты с ума сошел! Не врач, а врачи. Целых шесть врачей. Бегаю от одного врача к другому. Все мои деньги уходят на врачей.

— Все деньги, — сказал приятель, и глаза его радостно засверкали. — Скажите пожалуйста! И что они говорят, врачи-то?

— Да что им говорить. Каждый говорит свое.

— Но все-таки…

— Один врач считает, что ничего серьезного у меня нет.

Мой больной приятель приуныл.

— Ничего серьезного? — сказал он. — А другие врачи что говорят? — в его голосе прозвучала скрытая надежда.

— Два доктора считают, что все мои недуги просто от переутомления.

Приятель недружелюбно на меня посмотрел. Нашел на что жаловаться — на переутомление!

— Зато, — продолжал я, — доктор Какевозовутский утверждает, что я неизлечимо болен.

Приятель мой просиял от удовольствия.

— Вот как! Доктор Какевозовутский хорошо знает свое дело. Первоклассный доктор. Мне бы такого! А что именно у тебя?

— Он еще не знает, — сказал я. — Старается узнать.

— Может быть, рак? — сказал приятель, продолжая сиять от удовольствия. У меня на глазах он стал выздоравливать. На щеках появился румянец, морщины сгладились, фигура выпрямилась, как будто никогда никаких болей в его пояснице не было.

— Возможно, — сказал я, — что и рак, хотя точно установить еще нельзя. Но во всяком случае…

— Да, — сказал приятель, любовно взяв меня за руку. — Никогда не поверил бы, что ты так опасно болен. Почти, как я. Дай мне адрес твоего доктора Какевозовутского. Может быть, он мне тоже поможет.

Я ему дал адрес доктора Какевозовутского. Расставание наше было очень теплое. Он провожал меня до самых дверей, подпрыгивая и потирая весело руки.

— Береги себя, рак опасное дело, — сказал он мне на прощанье и стал насвистывать «Ваши пальцы пахнут ладаном».

Девицы тяжелого поведения

К проституткам я отношусь с величайшим уважением.

Такое отношение у меня выработалось под влиянием различных произведений иностранной и российской литературы, в которых героинями были девицы легкого поведения.

Хотя, откровенно говоря, героини отечественной литературы были скорее женщинами тяжелого поведения, нежели легкого.

Одно время я предпочитал иностранных проституток, особенно французских, нашим рассейским.

Очень нравилось мне то, что большинство французских проституток, о которых мне пришлось читать, были куртизанками или кокотками.

Это совсем другое дело.

Одно время я даже мечтал о том, что когда подрасту и возмужаю, непременно поеду в Париж и познакомлюсь с какой-нибудь Дамой с камелиями и начну с ней кружиться в бурном вихре развлечений.

Но после того, как я подрос и возмужал, я все-таки в Париж не попал. По совершенно независящим от меня обстоятельствам. В парижский омут наслаждений я не окунулся и в бурном вихре развлечений не закружился.

Но зато я запоем прочитал французские романы, в которых проституткам уделено немалое и трогательное внимание. Я познакомился с куртизанкой Эмиля Зола по имени Нана, с прехорошенькой проституткой де Мопассана по прозвищу «Пышка» и с целым рядом других доступных женщин, созданных такими писателями, как Прево. Мирбо и Бурже.

Жаль, очень жаль, что я ни с одной из них лично не познакомился.

Российские проститутки мне никогда особенно не нравились. Но я их очень жалел.

Первые мои знакомства были с Соней Мармеладовой и Катюшей Масловой. Согласитесь сами, что закружиться с ними в вихре развлечений не так-то легко. В обществе Катюши Масловой и Сони Мармеладовой я, вероятно, как они сами, заливался бы все свободное от жарких наслаждений время горькими слезами.

Мы бы обсуждали и осуждали пороки нашего общества, трагедию человеческой жизни, невеселую долю русских людей вообще и русских девушек тяжелого поведения в частности.

Мое знакомство с проститутками значительно расширилось благодаря «Яме» Куприна.

Впрочем, признаюсь, что при первом чтении книга мне не понравилась. Я в ней ничего особенно замечательного не обнаружил. Удивился даже, что мои родители так упорно не подпускали меня к ней. Возможно, однако, что начал я изучать жизнь проституток по «Яме» чуть рановато: мне тогда было десять лет. Года через два-три я бы ее оценил по достоинству.

После второго чтения я проникся большим уважением к Куприну. Глубина его эрудиции меня потрясла.

Огромное впечатление на меня произвел рассказ того же Куприна о штабс-капитане Рыбникове. Был этот штабс-капитан японским шпионом, но так хорошо играл роль серого армейского офицеришки, что никто ни в чем его не заподозрил. Но плоть, как известно, слаба — даже у японцев. В один прекрасный вечер Рыбников пошел к проститутке. Он так увлекся пребыванием у нее, что вдруг заговорил на своем родном японском языке. Проститутка оказалась русской патриоткой. Она тотчас же доложила властям о своем госте — японце. Шпиона поймали!

Если верить Леониду Андрееву и другим российским писателям конца прошлого и начала этого века, наши революционеры нередко скрывались от полиции либо в частных квартирах проституток, либо в домах терпимости. Правда ли это, или нет, сказать не берусь. Я неоднократно пытался поговорить на эту тему с кем-либо из ныне здравствующих старых революционеров — дореволюционных революционеров, если можно так выразиться. Но они увиливали от прямых ответов, и никакой полезной информации я от них не получил.

Кстати, мне всегда казалось, что название «дом терпимости» неверное, и что его следовало бы переменить на «дом нетерпимости».

На литературных вечерах какой-нибудь студент (непременно студент!) декламировал стихотворение Некрасова «Убогая и нарядная» и мелодекламировал стихотворение Година «Улицы вечерние».

Оба стихотворения посвящены проституткам. Оба читаются с надрывом. Русские стихотворения о русских проститутках без надрыва читать нельзя.

Годинское стихотворение читалось чуть нараспев под аккомпанемент рояля. Стихотворение Некрасова читалось с трагической дрожью в голосе, чтобы слушатели поняли, насколько несчастна женщина, которой поэт посвятил свои рифмованные строки.

Мелодекламатор завывал:

Улицы вечерние. Улицы холодные.

Грохот экипажей. Длинной чередой

Двигаются женщины, больные, несвободные,

Взор маня усталою, продажной красотой…

Всегда, когда я слушал это стихотворение, сердце мое сжималось от сострадания к больным несвободным женщинам, двигающимся длинной чередой под грохот экипажей и манящим взоры прохожих мужчин своей усталой, продажной красотой.

От стихотворения Некрасова я расстраивался еще больше.

Студент выбрасывал из горла слова, упорно там пытавшиеся застрять:

Беспокойная ласковость взгляда,

И поддельная краска ланит,

И убогая роскошь наряда —

Все не в пользу ее говорит.

Но не лучше ли, прежде чем бросим

Мы в нее приговор роковой,

Подзовем-ка ее да расспросим:

«Как дошла ты до жизни такой?»

Некрасов был человеком широкомыслящим и мужественным. Он подозвал ее и спросил.

Несчастные женщины!

Несчастные Катюши Масловы! Больные несвободные жрицы наслаждения с поддельной краской ланит.

Но царская власть пала, и ей на смену пришла новая власть — революционная.

И старорежимной Кате пришла на смену новорежимная Катька. Революционная.

Соратница двенадцати бравых свергателей прогнивших устоев и строителей коммунизма.

Самоуверенная, бойкая, нахрапистая проститутка. В серых гетрах. С керенками в чулке. С шрамом на шее от ножа. Толстоморденькая.

Эта Катька ни о чем не убивается, ничем не терзается. Ей все понятно. Не успела новая власть укрепиться, как Катька уже повысила тариф.

На время — десять, на ночь — двадцать пять…

…И меньше ни с кого не брать…

Героиня нашего времени…

Жаль, что я писатель!

Мое несчастье заключается в том, что я писатель.

Мне гораздо приятнее жилось бы на свете, если бы я не был литератором. И угораздило же судьбу сделать из меня труженика пера. Я этого ей никак не могу простить.

Одной из неприятных особенностей моей литературной профессии является то, что мне постоянно приходится проводить драгоценное время в обществе других писателей. Должен признаться, что я не люблю писателей, вернее — не люблю других писателей.

Противный народ. Злой, завистливый, неблагодарный.

Не то, что музыканты, скажем, или актеры.

Музыканты и актеры — люди чуткие, отзывчивые, доброжелательные. Они внимательно относятся друг к другу, друг о друге заботятся, друг другом интересуются.

Про писателей этого сказать нельзя.

Встречаю коллегу, беллетриста. Давно его не видел, обрадовался. Стал ему рассказывать о своих литературных планах, а он начинает позевывать. Эгоист! Мои планы его не интересуют, ему очень хочется рассказать мне о своих собственных планах. Откуда взял он, что его планы меня интересуют? Писатель он второстепенный, никто, кроме его жены, у которой другого выхода нет, его не читает. Какое мне дело до его планов?

Я всегда ношу при себе вырезки из различных газет и журналов с рецензиями о моих книгах и отзывами о моей литературной и журналистической деятельности. Занимательный материал, поучительный. Книги были написаны давно, и отзывы тоже не первой свежести, но какое это имеет значение? Написаны рецензии и отзывы очень хорошо, с большим чувством и тонким пониманием моего творчества.

У вас, несомненно возникает вопрос: как это получилось, что другие писатели так хорошо и тепло написали обо мне? Спешу на этот вопрос ответить: рецензии и отзывы не были написаны другими писателями; их написал я.

Прихожу на какой-нибудь литературный вечер. На литературных вечерах, действительно, иногда собираются и писатели. Подхожу к группе литераторов, наперебой старающихся рассказать друг другу подробности своих операций. Ничто, кроме состояния их здоровья, писателей не интересует. Это их излюбленная тема.

Один из группы, когда-то служивший в земской управе, а поэтому пишущий рассказы и повести из колхозной жизни, старается всех перекричать. Он хочет рассказать своим коллегам о своей последней операции: ему только что вырезали слепую кишку.

Это заявление коллеги меня вдохновляет.

— Вам, говорите, вырезали слепую кишку? Какое совпадение! У меня тут тоже вырезки. Случайно очутились в моем кармане. Очень интересные вырезки. Обо мне, конечно. Хотите, я вам почитаю.

Я вынимаю из карманов кипы вырезок.

Коллеги разбегаются с невероятной быстротой.

Хамы!

Признаться, я никогда не подозревал, что наши эмигрантские литераторы могут в свои почтенные годы быть столь легкими на подъем.

Беда, конечно, в том, что каждый писатель думает, что он гений, что только он и умеет писать, и что все остальные писатели, простите за выражение, дрянь.

Вот, актеры и музыканты — совсем другое дело. Милейшие люди. Среди них никакой зависти нет. Каждый артист радуется успехам своих товарищей и каждый музыкант приходит в неимоверный восторг, когда узнает, что другие музыканты также преуспевают.

Слушаю музыкантов и актеров — и просто умиляюсь от их благородства и великодушия. Святые люди!

Встречаются, например, две певицы.

Они давно не виделись, и, естественно, преисполняются при встрече неимоверного ликования. Тепло обнимаются, целуются. У писателей это не водится. Никакому коллеге, даже женского пола, никогда не приходит в голову при встрече со мной броситься мне на шею и чмокнуть меня. Правда, певицы тоже, строго говоря, не целуются. Они только трут одну щеку о другую, чтобы не нарушать косметического равновесия.

Певицы начинают весело щебетать. Друг на друга они не смотрят. Одна женщина прямо никогда на другую не смотрит. Откуда одни женщины знают, что носят другие женщины — одна из неразрешимых загадок прекрасного пола.

Певицы начинают участливо друг друга расспрашивать. Как ты себя чувствуешь? Почему тебя такой-то рецензент так незаслуженно жестоко выругал, когда всем известно, что ты замечательная певица? Когда ты поедешь на отдых? У тебя, ведь, такой усталый вид!

И так далее. Сразу видно, что они добрые, славные, отзывчивые женщины.

Или, скажем, встречаются два музыканта. Один из них скрипач, а другой — пианист. Мне злые языки говорили, что скрипачи относятся плохо к скрипачам, а пианисты относятся плохо к пианистам, но что скрипачи и пианисты превосходно между собой уживаются. Но я этому не верю.

— Ну, как у тебя все? — спрашивает пианист скрипача.

— Прекрасно, — отвечает скрипач.

— Я очень рад за тебя! — восклицает пианист. — Хорошие ангажементы получил?

— Замечательные. На две недели в Буэнос Айрес, на четыре недели в Париж. Оттуда еду в Лондон. Осенью состоится мой концерт здесь, в Нью-Йорке.

Лицо пианиста буквально передергивается от радости. Шутка ли: дорогому коллеге так повезло.

А на самом деле у скрипача никаких ангажементов нет — ни в Буэнос Айресе, ни в Париже, ни в Лондоне. Он только так сказал приятелю-пианисту, чтобы его не расстраивать.

Вот это настоящие люди! Не то, что мы — писатели.

Хвала простоте

Человек я несложный и непритязательный. И вкусы у меня, поэтому, несложные и непритязательные.

Не люблю вычурности, аляповатости, витиеватости. Ничто искусственное или деланное мне не нравится.

Люблю ясность и простоту.

Мне нравится поэзия, которую я понимаю. Мне нравится проза, которая доступна моему разуму. То, чего я не понимаю, оставляет меня холодным и равнодушным.

Я считаю, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить драгоценное время на попытки обнять необъятное и понять непонятное.

У меня нет никакого желания упорно перечитывать одну и ту же вещь, чтобы докопаться до ее смысла. Толстой для меня не был бы Толстым, а Чехов не был бы Чеховым, если бы мне надо было их расшифровывать. Великие писатели тем и велики, что они всем нам понятны и доступны.

Если кто хочет разбираться в скрытом смысле непонятных фраз, пусть разбирается. Я не хочу. Я никогда не дочитываю до конца литературное произведение, в котором не могу разобраться, и никогда не досматриваю до конца пьесу, которой не понимаю.

Толстой постоянно работал над своими описаниями, стараясь как можно больше упростить свой язык. Всем нам следовало бы у него поучиться. Беда в том, что многие писатели не пишут на простом и общедоступном языке из боязни быть обвиненными в незнании языка.

А писать просто, ведь, очень трудно. Гораздо труднее, чем писать сложно и витиевато. Нелегко выразить мысль в десяти обыкновенных простых словах. Очень легко эту же мысль выразить в многословном трактате.

Вкусы меняются. То, что не нравилось одному поколению, приводит в восторг другое. Но то, что было сказано просто и ясно, навсегда сохранилось для человечества.

Пушкин не боялся, что его обвинят в незнании русского языка, когда он написал свои божественно простые, незабываемые строки: «Брожу ли я вдоль улиц шумных, вхожу ли в многолюдный храм, сижу ль меж юношей безумных, я предаюсь своим мечтам».

И Фет не страшился, что какой-нибудь критик высмеет бедность его русского языка, когда он вознес русскую поэзию до необыкновенных высот стихотворением, составленным из одних только простых и обыкновенных имен существительных — «Шепот. Робкое дыханье. Трели соловья».

А какая изысканная простота в этих лермонтовских словах: «А он, мятежный, просит бури, как будто в буре есть покой». Или в этих: «Ночь тиха, пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит».

Тут дело не в словах, а в их сочетании. Только настоящий большой поэт может из самых заурядных слов, имеющихся в лексиконе даже неграмотного человека, создать неувядающие строфы.

Поэтому мне, например, не нравятся ни Маяковский, ни его подражатели, ни лженоваторы, которые забываются через полгода после их смерти. Я признаю за Маяковским огромный талант. Но для меня он больше фельетонист, чем поэт, и его стихи оставляют меня совершенно равнодушным. Стихи Маяковского хлесткие, как бичевание, но они отнюдь не простые, как мычание.

Я одну Ахматову не променяю на дюжину Маяковских.

По этим же причинам я не люблю Ремизова и тех, кто пишет, как он. Я его не понимаю. Прочитаю какую-либо вещь Ремизова, а потом донимаю себя вопросом: а что именно он сказал?

Богатый язык? Возможно. Однако, язык, который не всем понятен, никак нельзя назвать богатым. Такой язык беден; в нем не хватает той жизни, которая обязательно должна дойти до читателя. Почитайте Тургенева, и вы поймете, что я имею в виду.

Я также не люблю в литературе грубости и вульгарности.

Очень многие из нас, к сожалению, принимают грубость за прямолинейность и честность, а вульгарность за реализм. Но, ведь, это не одно и то же.

Реалистическое произведение отнюдь не должно изобиловать непечатными выражениями. Функции человеческого организма, которые не исполняются на виду у всех, не должны, по моему мнению, быть описаны в литературных произведениях.

Словам, которые мы стесняемся произносить в обществе за обеденным столом или в гостиной, не должно быть места в беллетристических произведениях. Сальные истории обычно рассказываются шепотом. К сожалению, в беллетристике все рассказывается очень громко. В романе или рассказе нельзя отвести читателя в сторону и сказать ему: «А это, дружище, строго между нами».

Должен признать, однако, что многие вещи, которые мне кажутся вульгарными и грубыми, другими считаются отличными образцами авангардистской литературы. Пусть; вкусы бывают разные; как написал некий сатирик, имени которого я уже не помню: «Кто увлекается Куприным, а кто хрящиком свиным».

Мне кажется, что для того, чтобы познать человека, вовсе не надо знать одну только его анатомию.

Реалисты гордятся тем, что они бесстрашно, якобы, называют вещи их именами. Они ошибаются. Любой толковый словарь называет вещи их именами.

Но у толкового словаря есть одно крупное достоинство. В нем нет двусмысленностей; его нельзя обвинить в дурном вкусе. Расстояние между двусмысленностью и бессмысленностью весьма незначительное.

Это не значит, что я веду кампанию против вульгарных, грубых или порнографических произведений литературы. Я никому своих взглядов не хочу навязывать. У меня нет никакого желания быть цензором. Каждый писатель имеет право писать так, как ему нравится, или как ему хочется.

Я же имею право его не читать.

Рецензии о стихах

Я пришел к выводу, что нет ничего легче, чем писать статьи о поэзии. Скажешь от себя два слова, а потом процитируешь стихи. Затем скажешь еще два слова, и опять, если можно так выразиться, цитатнешь. Так, без всякого труда, можно написать обстоятельную статью.

Если статья о классике, скажем о Пушкине или Лермонтове, не мешает при упоминании автора, отметить, что он великий поэт, или великий поэт земли русской, или гениальный поэт. Всякое прилагательное при имени существительном удлиняет фразу, а следовательно, и всю статью.

Вот образец статьи об «Утопленнике» Пушкина. Точнее говоря, великого поэта русского Александра Сергеевича Пушкина.

В основу баллады гениального поэта положено крестьянское поверье, что дух утопленника всегда будет преследовать человека, обнаружившего тело, но не предавшего его земле. Вернее, это будет делать дух несчастного, который сам утопился. Дух человека, которого другие утопили, никого никогда не преследует. Прежде, чем обнаружить тело утопленника, не мешает установить, как он утопился — добровольно, или по принуждению.

Как чудесно начинает гениальный Пушкин свою балладу:

Прибежали в избу дети,

Второпях зовут отца.

Шалуны, по-видимому, перепуганы. Они кричат:

«Тятя! тятя! наши сети

Притащили мертвеца».

Отец им не верит. У него, как у всякого отца, есть основания не верить проказникам. Какое тонкое понимание у Пушкина отцовской психологии!

«Врите, врите, бесенята,

Заворчал на них отец, —

Ох, уж эти мне ребята,

Будет вам ужо мертвец!»

Очаровательное народное словечко тут употребил наш великий поэт — «ужо»: «будет вам ужо мертвец». Не уж, не уже, не ужа, не ужу, не ужю, а именно — ужо. Поразительно!

Отец, однако, быстро передумал.

«Суд наедет, —

говорит он, —

Отвечай-ка.

С ним я век не разберусь.

Делать нечего: хозяйка,

Дай кафтан; уж поплетусь».

Тут не совсем понятно, к кому мужик обращается — к теще или к своей жене. И ту, и другую он назвал бы «хозяйка». Надо полагать, что он обратился к жене, ибо теще он не приказал бы:

— Дай кафтан.

Теща ему приказала бы:

— Дай кафтан.

Дело происходит у реки, а не у озера. У бессмертного поэта определенно сказано:

В самом деле, при реке,

Где разостлан мокрый невод,

Мертвый виден на песке.

Мертвеца, очевидно принесло приливом. Поэтому невод мокрый, а утопленник на песке.

Вид утопленника отвратительный:

Безобразно труп ужасный

Посинел и весь распух.

Кто он? Можно только делать догадки:

Горемыка ли несчастный

Погубил свой грешный дух,

Рыболов ли взят волнами,

Али хмельный молодец,

Аль ограбленный ворами

Недогадливый купец.

Мужику, как метко отмечает бессмертный поэт,

…какое дело?

Он тащит утопленника назад в воду:

Он потопленное тело

В воду за ноги тащит.

За ноги!

Мужик возвращается домой, ложится спать. Жена тоже ложится спать. Дети тоже. Вдруг, однако, —

…погода зашумела,

Взволновалася река.

Еще бы ей не волноваться! Буря воет. Мужик вдруг просыпается.

Кто-то там в окно стучит.

Кто стучит? Мужик подбегает к окну. Перед ним стоит утопленник. Страшный. Совершенно голый, в костюме Адама. Но перепуганный мужик принимает утопленника не за Адама, а за сына Адама, Каина:

Что ты ночью бродишь, Каин?

Чёрт занес тебя сюда!

Нашего гениального поэта никогда не покидало чувство юмора. Мужик, увидев страшный образ распухшего утопленника, советует ему:

Чтоб ты лопнул!

Однако, утопленник отказывается лопнуть.

И вот каждый год, в урочный день, повторяется та же страшная история. Буря начинает выть. А

…утопленник стучится

Под окном и у ворот.

Русский весельчак

В минуту жизни трудную, когда теснится в сердце грусть, я вспоминаю о Никитине.

Иван Саввич Никитин был автором одного из самых мрачных стихотворений в русской поэзии:

Вырыта заступом яма глубокая,

Жизнь невеселая, жизнь одинокая,

Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая,

Жизнь, как осенняя ночь молчаливая.

Мне было девять лет, когда я предстал перед необходимостью вызубрить наизусть этот замечательный дифирамб тому, что французы называют «жуа де вивр».

Я сказал бы: «жуа де вивр а-ля рюсс». В русском духе.

Нас тогда пичкали и другими превосходными образцами отечественной горестной музы.

Например, «Вечер был, сверкали звезды, на дворе мороз трещал. Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал».

Это стихотворение в некоторой степени подготовило меня и всех других девятилетних россиян к тому, что нас ждало впереди: к бесславному концу бесславной одинокой жизни.

Мне было бесконечно жаль мальчика, который посинел и весь дрожал. Впрочем, я никогда точно не мог себе уяснить, каким образом малютка очутился на улице. Откуда он явился? Неужели его выгнали из сиротского приюта? Или злой отчим его избил, и бедняга решил бежать из дому? Или же дом, в котором чужие люди приютили нашего сироту, в ту ночь как раз сгорел?

Бедный мальчик!

Я часто думал, что когда этот мальчик подрос, возмужал и научился грамоте, он стал Никитиным.

Сердобольная старушка, согревшая малютку и давшая ему поесть, на следующий же день стала дико его эксплуатировать. Несчастный мальчик выполнял для нее всяческую тяжелую работу: кормил скот, колол дрова, мучился и маялся за краюху хлеба.

Он проклинал свою судьбу и составителей русских хрестоматий за то, что они ему навстречу по безлюдной занесенной снегом улице послали такую чувствительную старуху.

Так сирота Ваня страдал, пока не превратился в поэта Ивана Никитина, стихи которого несчастные русские школьники должны были заучивать наизусть. Подозреваю, что нынешние советские школьники также обязаны запоминать стихотворные произведения мрачной никитинской музы, ибо в советских историях русской литературы Никитин назван «известным русским поэтом-демократом».

Разве можно спорить с этим?

Только русский поэт, да при том только русский поэт-демократ, мог написать такие строки:

Что же? Усни, моя доля суровая!

Крепче закроется крышка сосновая,

Плотно сырою землею придавится,

Только одним человеком убавится.

Стихотворением «Вырыта заступом яма глубокая» творчество Никитина, конечно, не исчерпывается. У нашего поэта были и другие стихи, не менее убийственные.

Или, если хотите, самоубийственные.

Удивительно то, что тогда, в детстве, заучивание стихов, подобных никитинским, мне казалось вполне естественным. Это было в порядке вещей.

Вот что значит дух времени!

Я тогда был убежден, что иначе и быть не могло. Прожил человек одинокую жизнь, приказал долго жить, захлопнулась над его гробом сосновая крышка, и одним страдальцем на Руси убавилось.

Поэтому-то мы выросли такими весельчаками.

Прежде, чем я успел возмужать, я декламировал трагическим голосом:

…Тише… О жизни покончен вопрос.

Больше не нужно ни песен, ни слез.

Превосходный совет: ни песен, ни слез.

Однако, мы равнодушно относимся к этому мудрому совету и ему не следуем.

Даже теперь, на склоне лет, умудренные горчайшим опытом, мы продолжаем распевать ненужные песни о своей горемычной жизни и проливать над ней лишние слезы.

Любовь у камина

Люблю популярные песни. Могу часами просиживать, слушая их и млея от восторга.

Когда певица или певец трагическим голосом обращает мое внимание на то, что любовь это тот же камин, в котором сгорают все лучшие грезы, мое сердце начинает разрываться на части. И то же сердце начинает сжиматься невыносимой болью, когда я слышу, как молодой человек, без памяти влюбленный в какую-нибудь девицу (или даму), изо всех сил старается обнять ее и плакать над ней.

Впрочем, если вдуматься, логики в этом нет. Между любовью и камином огромная разница; сделанное в песне сравнение, по моему мнению, весьма неудачное.

А у влюбленных молодых людей, даже русских молодых людей, вряд ли когда-нибудь возникает желание схватить свою возлюбленную за плечи, повалить ее на кушетку и начать заливаться над ней горькими слезами.

К сожалению, таковы все почти популярные песни. В них нет никакой логики. Может быть, поэтому-то они и популярны.

Удивительной особенностью популярных песен является то, что очень хорошие композиторы пишут очень хорошую музыку на очень плохие слова. Чем глупее и бездарнее слова песен, тем больше они нравятся композиторам.

Я всегда считал, хотя редко осмеливался это говорить вслух, что литературный вкус у наших композиторов весьма низкий. Мне могут, конечно, возразить: а сколько стихотворений Пушкина, Лермонтова и других великих наших поэтов были переложены на музыку?

Это так. Но если у композиторов, переложивших на музыку стихи Пушкина и Лермонтова, действительно, был хороший вкус, то почему же эти самые композиторы также прельстились стихами бездарных третьеразрядных поэтов?

Если бы я прислал даже в плохонький журнальчик стихотворение, которое начиналось бы —

Тоска, печаль, надежды ушли,

Друга нет, неприветно вокруг,

В ночной тишине я слышу рыданье,

Стон души о разбитой любви —

редактор вернул бы мне плод моего творчества с припиской: «Если Вы дорожите своей жизнью, не присылайте больше таких стихов».

А, вот, представьте себе, это стихотворение где-то, ведь, было напечатано, и какой-то композитор от него пришел в восторг. Певицы и певцы включили песню в свой репертуар. А мы с вами, слушая ее, украдкой вытираем слезы.

Великий Чайковский увлекся стихотворением, в котором плохой поэт восклицает:

Смотрится тополь в окно,

Шепчут о чем-то листы.

Звезды горят в небесах.

Где теперь, милая, ты?

Я, кстати, заметил, что местоимение «ты» играет главную роль в наших популярных песнях. Сочинитель готов всем на свете пожертвовать ради этого местоимения, даже грамматикой:

Помнишь, помнишь ту полянку,

Красно солнышко, цветы,

На полянке спозаранку

Мы гуляли, я и ты.

Меня всегда интриговала песня «Под душистою веткой сирени». Эта песня — тоже о влюбленном молодом человеке. Но в отличие от упомянутого выше влюбленного рыдальца, этот тип над возлюбленной не плачет. Нет, он с ней —

…сидел над сонной рекой

И, припав перед ней на колени,

Ее стан обвивал рукой.

Постарайтесь-ка вы это сделать. Сядьте рядом с возлюбленной и одновременно станьте на колени. А потом, удобно устроившись в этой коленопреклоненной позиции, достойной самого ловкого циркового акробата, попробуйте обнять ее стан рукой!

Но это еще не все. Сидя рядом с девицей (или дамой), склонясь перед ней на колени и обняв ее стан рукой, наш герой к тому же долго и страстно лобызает ее трепещущие ручки.

А бывает и так.

Посмотрит девица (или дама) на «сидящего» перед ней на коленях и заливающегося слезами молодого человека, скривит ротик и подумает: «Ну и морда! И чего это я с ним связалась?»

Подумает это, встанет — и уйдет.

Тогда влюбленный молодой человек завопит:

Не уходи, побудь со мной еще минутку,

Не уходи, мне без тебя так будет жутко.

И, чтоб вернуть тебя, я буду плакать дни и ночи…

И грусть мою пойми ты… Не уходи! Не уходи!

Если у женщин глаза на мокром месте, то на каком месте, хотелось бы знать, глаза молодых людей из наших популярных песен и романсов?

Из рассказов моей матери

Тетя Лукерья

После долгих дождей речка Синявка набухла так, что переходить ее вброд стало невозможно.

Тете Лукерье необходимо было перебраться на противоположный берег. Она долго рассматривала кем-то перекинутую через речку довольно гнилую доску, пока не отважилась на нее ступить.

Вполне благополучно тетка Лукерья добралась до середины реки. Вдруг доска сильно зашаталась. Тетка Лукерья перепугалась, начала креститься.

Не помогало. Доска продолжала шататься.

Тетка Лукерья подняла глаза к небу и взмолилась:

— Угодники пресвятые! Чудотворцы преподобные! Помогите мне, грешнице, дойти до того берега. Ежели вы мне поможете, я вам трехфунтовую свечу поставлю. Без замедления!

Доска перестала шататься.

Едва дойдя до берега, Лукерья подумала: «Трехфунтовая свеча! Не слишком ли много будет? На что чудотворцам такая большая свеча? Может, фунтовой будет достаточно?..»

Доска опять зашаталась.

Тетка Лукерья чуть не упала в воду.

— Угодники, чудотворцы, — выпалила она скороговоркой, — я ведь только пошутила, а вы уже пихаетесь!

Случай с Ильей

Пророк Илья спустился на землю, чтобы узнать, как на ней живется людям.

Не успел он придти в село Оборванцево, как в нем разыгралась сильнейшая метель.

Вьюга выла, снег слепил глаза.

Илья постучал в дверь благоустроенного, зажиточного дома. Дверь открыл хмурый хозяин.

— Что тебе надо? — недружелюбно спросил он пророка.

Илья попросил хозяина дать ему ночлег и, ежели возможно, накормить его.

Хозяин что-то буркнул себе под нос и захлопнул дверь.

Илья побрел дальше.

Он обошел почти все село, но никто не пожелал его впустить.

Пророк еле-еле добрался до покосившейся избушки на окраине села. Он постучал в дверь, и на стук отозвался поджарый мужичонка.

— Я одинокий, бедный путник, — жалобным голосом сказал Илья. — Впустите, ради Бога, меня погреться.

— Милости просим, — сказал мужичонка. — Чем богат, тем и рад.

Мужичок поделился с пророком похлебкой и мерзавчиком водки.

Разговорились.

Мужичок пророку понравился, и Илья решил поведать ему правду.

— На самом деле, — сказал он, — я не одинокий путник, а пророк Илья. Никто, кроме тебя, не захотел меня впустить. За это я тебе очень благодарен. Вот тебе награда за твое гостеприимство. Посмотри-ка, что лежит на столе.

На столе лежал кошелек, туго набитый червонцами.

Мужичек бросился пророку в ноги.

— Не надо, не надо, — отмахнулся Илья. — Вставай!

Распили еще стаканчик. Мужичок то и дело с воодушевлением поглядывал на Илью и восклицал:

— Вот те раз! Ишь ты какой!

Наконец, он не выдержал, подбежал к Илье, крепко хлопнул его по плечу и сказал:

— А ну-ка, Илюша, сознайся, что бы ты сегодня ночью делал, если бы я тебя не впустил? Окоченел бы на морозе. Пропал бы ты без меня, право слово, пропал бы!

Не говоря ни слова, пророк Илья вышел, даже не попрощавшись.

Не успел Илья захлопнуть за собой дверь, как мешок с червонцами соскочил со стола, бросился вслед пророку — и был таков!

Ведьма

Иван Феофилактович, занимавший ответственную должность в одной крупной фирме, проворовался.

Он прожег сто тысяч рублей на женщинах, картах и лошадках.

Спасения не было. Ивану Феофилактовичу грозил суд, и он решил покончить с собой.

Пошел к реке и собрался было броситься с моста в воду, как кто-то его дернул за рукав. Он оглянулся. Возле него стояла безобразного вида женщина.

— Не лишай себя жизни, — сказала она. — Может быть, я могу тебе помочь.

— Кто ты? — спросил Иван Феофилактович.

— Я ведьма, — ответила уродливая незнакомка. — Скажи мне, что ты хочешь, и я исполню два твоих желания. А ты, в свою очередь, должен будешь исполнить одно мое желание.

Иван Феофилактович рассказал ей свою трагическую историю.

Ведьма его внимательно выслушала, помахала рукой и сказала:

— Книги в твоей фирме теперь в полной исправности.

Она еще раз помахала рукой.

— А теперь на твоем счету в банке лежат двести тысяч рублей.

— Большое тебе спасибо, милая ведьма! — воскликнул Иван Феофилактович. — А что ты от меня хочешь?

— Ты должен провести со мной эту ночь, — сказала ведьма.

Ивану Феофилактовичу стало не по себе. Но ничего не поделаешь — уговор!

На следующее утро, когда Иван Феофилактович приготовился уходить, женщина открыла глаза.

— Ах, это вы, — сказала она. — Уже уходите? Скажите, пожалуйста, сколько вам лет?

— Сорок, — ответил Иван Феофилактович.

— Не думаете ли вы, что вы уже слишком стары, чтобы верить в ведьм? — усмехнулась она и повернулась на другой бок.

Мудрец

Жители одного района славились своими блестящими способностями и умом, а жители соседнего района были известны своей непроходимой глупостью.

Вожди местности, населенной дураками, решили вторгнуться в соседний район и похитить у его обитателей их ум.

— Нам надоело всегда быть дураками, — сказали они.

Район дураков был отделен от района умников большой рекой. Дураки стали строить через нее мост.

Как только начались работы, на берегу появился благообразный господин, не сводивший глаз со строителей. Он приходил ежедневно, неотступно следя за ходом стройки.

Все решили, что он несомненно важный правительственный инспектор.

Как-то один из главных строителей подошел к нему и заискивающе спросил:

— Как вам наш мост нравится?

— Очень нравится, — ответил господин, которого все принимали за правительственного инспектора. — Я не могу надивиться на вашу замечательную идею. И как это вы догадались строить мост от одного берега к другому, по ширине реки? Если бы вы стали строить мост по длине реки, вы бы его, как мне кажется, никогда не закончили.

После этого у строителей моста не осталось никакого сомнения в том, что этот человек действительно был правительственным инспектором.

Хвала невежеству

Не обращать внимания на то, что

Вкруг происходит. Не читать газет.

Жить без друзей, без недругов, без почты,

Захлопнуть дверь на весь кромешный свет.

Существовать без смысла, без причины.

Не откликаться на культуры зов.

Жить где-нибудь на острове пустынном,

На острове безлюдном, как Крузо.

Спокойно жить, без социальной цели,

Жить без пилюль для отдыха и сна,

И знать, что у тебя на всей неделе

1 лишь Пятница (один или одна?)

Жить без журналов и без телефона,

Без лифтов, без театров, без кино.

Без всей противной толчеи зловонной,

Приевшейся и въевшейся давно.

Жить без прогресса, без аэропланов,

Без витаминов, вирусов, проблем.

Невежественно жить, питаться манной,

И ни о чем не спорить, и ни с кем.

Как хорошо на свете жить, не зная

Названий афро-азиатских мест,

И сколько армий красного Китая

Вскарабкаться хотят на Эверест.

Как хорошо, отторгнувшись от света,

Забыть о нем, нисколько не скорбя,

Не зная, что над головой ракета

Летит, фотографируя тебя.

Не зная, что внезапно где-то некто

В тебе запас энергии открыл

И выделил тебя своим объектом

Для опытов по излученью сил.

Как хорошо жить с Пятницею вместе,

Вдвоем, без всяких посторонних лиц,

И не читать ни «Правды», ни «Известий»,

Ни их статей, ни их передовиц.

Не знать, что в Гане делают студенты

И есть ли, вообще, студенты в ней,

Кто будет в Конго избран президентом

На сколько лет, иль месяцев, иль дней?

Не знать, какой процент отсталых наций

Поддерживает бедный мой карман,

И сколько миллионов ассигнаций

Дается на устройство демонстраций

Москвою прогрессистам разных стран.

Да, жить на свете стало очень трудно,

Трудней, чем многим кажется. Так вот,

Поедемте на островок безлюдный,

Где нету регистраций или квот.

Что может быть невежества чудесней?

Как сладостно не думать ни о чем!

Споем же мы неграмотности песню

И славу одиночеству споем.

Русский интеллигент

Своей интеллигентской русской музе

С укором горьким я сказал на днях:

— Пора нам отказаться от иллюзий.

Смотри, как нас разносят в пух и прах.

Я мнил себя интеллигентом гордо.

Выпячивал самодовольно грудь,

Считая, что своей унылой мордой

Я тоже украшал России путь.

О Боборыкин! Телешев! О, Горький,

Который близок нам как сват, как друг!

О, Розанов, который с оговоркой

Допущен был и интеллигентский круг!

Я был, конечно, ярым либералом, —

Интеллигент иным и быть не мог, —

За рубежом слонялся по вокзалам,

А дома постоянно лез в острог.

Я увлекался сразу ж Аввакумом,

Зосимой, Саниным и Пугачом,

И через жизнь прошел с немалым шумом,

Оставшись, как известно, не при чем.

Читал усердно Писарева, Бокля,

Не зная, как идти, куда и с кем —

Вперед, назад, на Запад, на Восток ли,

За Гостомыслом или Монтескье.

Читал статьи скучнейшие в журналах,

Глубокомысленный впивал елей,

(Я до сих пор читать не перестал их,

И чем скучнее, тем они милей!)

За многое боролся очень пылко.

Бесстрашно и отважно — на словах.

И даже, как известно, в Учредилку

Я тоже верил. Ох, как верил! Ах!

Я бегал на собрания и сходки

Эсэров и эсдеков и кадет.

(Какие замечательные глотки

Произвела Россия на сей свет!)

Одновременно, как это ни странно

(Интеллигентский нрав весьма игрив),

Я увлекался Блоком, Русью пьяной,

Рыча на мир: «Я скиф! Гар-гар! Я скиф!»

Я копия, мой друг, живого трупа —

Меня хоронят пять десятков лет, —

Сказал я музе, и себя пощупал,

Чтоб убедиться: жив ли я, иль нет.

ВОСТОЧНЫЙ ГЕРОЙ

1

Махмед-Хасдрай, владыка славный света,

Селима внук (кто в милости своей

Велел повесить восемьсот мужей

И триста жен) был, по словам поэта,

«Святейший и мудрейший падишах,

Хотя лишь тень от деда славной тени,

Но все ж велик». И да продлит Аллах

Весь род его на много поколений.

Он дал обет: три раза съездить в Мекку,

Мечеть построить лучшую на свете

И вырезать в стране всех христиан.

Молва о нем пошла от века к веку

И будет жить в течение столетий.

Он был добряк, и свято чтил Коран.

2

Послав вперед отважных янычаров,

Махмед-Хасдрай, с гаремом и казной,

Поехал сзади. Он пошел войной

На герцога Бертрама из Наварры.

Казну с гаремом захватил Бертрам.

Цвет рыцарства достался в плен Махмеду.

И обе стороны, отпраздновав победу,

Разъехались со славой по домам.

Гарема участи история не знает,

Но пленных рыцарей — и это достоверно —

Великий шах велел четвертовать.

Об этих подвигах бессмертного Хасдрая

И ныне в каждом доме правоверном

Поет ребенку любящая мать.

3

Пред тем, как шах Хасдрай вступил на трон,

Страна была аграрной, и крестьяне

В ужасном находились состоянье.

Крестьянство грабили со всех сторон

Мулы и беи, кади, казначейство…

Мужик трудился, сеял и пахал,

Платил налоги, быстро размножал

И без того великое семейство.

Но вот пришел Хасдрай, провел реформы,

Дал землю бедным, выработал нормы,

И ожил радостно крестьянский люд:

Он множится по правилам востока.

Налоги платит и, хваля пророка,

Работает покорно, как верблюд.

4

Ахмед-Хасдрай любил народ всем сердцем,

Любил Коран и мусульман всех стран,

Любил шашлык с заморским крепким перцем,

Особенно ж старик любил Коран.

Но что гяурам жалким до Корана?

В словах Пророка что гяур поймет?

С пути Аллаха клеветой, обманом

Гяур сведет доверчивый народ.

Чтоб сохранить Священное Писанье

Веков на двадцать или двадцать пять,

Гяуров к высшей мере наказанья

Хасдрай приговорил: четвертовать.

И ереси чтоб положить конец,

Сослал овец заблудших в Сол-Овец.

5

Был при Хасдрае визирем когда-то,

Способный, но строптивый бей Троц-Лев,

Знаток Корана, пламенный оратор,

Навлекший на себя Хасдрая гнев

Тем, что в своем неимоверном чванстве

Сей муж внезапно объявил закон

О перманентном, вечном мусульманстве,

В чем очень горько ошибался он.

Вся жизнь, как воды Тигра, быстротечна,

Ничто недолговечно и, конечно,

Ничто не перманентно в мире, кроме

Того, что проповедует Хасдрай,

Судьба отступников нам хорошо знакома.

Запомни это, о, глупец. Прощай!

6

Народ был земледельческий, кустарный,

В стране царили голод и нужда.

Ей чужд был взлет строительства ударный.

Работы радость ей была чужда.

Когда ж пришел Хасдрай Великий к власти

И даровал стране своей завод,

Народ изведал истинное счастье,

Окунувшись стремглав в водоворот

Работы созидательной и мощной.

Трудился денно и трудился нощно

Пять, пять, еще раз и еще раз лет.

И каждый раз в честь каждой пятилетки

Трудящиеся взрослые и детки

Хасдраю посылали свой привет.

7

Как тяжела ты, шапка падишаха!

Все льстят в глаза, ругая за глаза.

Под маскою приверженца Аллаха

Великий визирь Буха-Рык-Мирза

Вдруг стал изменником, погряз в крамоле

И усомнившись в том, что шах велик,

Переворот подготовлял в подполье —

Владыкой захотел стать Буха-Рык.

Его судили. Самый мудрый кади

Страны магометанской возглавлял

Назначенный Хасдраем трибунал.

И Буха-Рык, с раскаяньем во взгляде

Сознался в преступленьях и заплакал.

Но все ж мерзавца посадили на кол.

8

Хотя прочнее всех престолов света

Тот, на котором сам Хасдрай сидит,

Впервые для потомков Магомета

Был проведен Хасдраем плебисцит,

Чтоб показать всем гнусным интриганам,

Завистникам, у коих зуб неймет,

Глупцам своим, гяурам чужестранным,

Кого воистину боготворит народ.

«Хасдрая в падишахи» — первый выбор,

«Хасдрая в шахи» — выбор был второй

И ликовал народ Хасдрая, ибо

Досель свободы он не знал такой!

Явились все без исключенья к урнам

Голосовать с энтузиазмом бурным.

9

Посредственный истории знаток,

И тот не сможет не понять, наверно,

Что осчастливил Запад и Восток

Хасдрай своим великим «мусинтерном».

Был мусульманский интернацьонал

Твореньем шаха искренно любимым.

В далеких странах он оберегал

Престиж Хасдрая и его режима.

Когда дела страны бывали скверны,

Иль знатный визирь попадал впросак,

Другим народам члены мусинтерна

Красноречиво объясняли, как

Всем подданным, не ведающим страха,

Живется, как за пазухой Аллаха.

10

Был у Хасдрая предок знаменитый

Абдул Четвертый, Грозный падишах,

Серьезный царь, но строгий и сердитый,

На правоверных наводивший страх.

К четвертованью визирей и кади

Он проявлял необычайный пыл,

И блага государственного ради

Он собственного отпрыска убил.

Но, по Хасдрая правильной оценке,

Не в этом суть, что был казнен в застенке

Строптивый визирь, клеветник иль тать,

А в попеченьи о стране усердном, —

И Грозного Абдула Милосердным

Хасдрай велел историкам назвать.

11

Из всех людей, стоявших близко к трону,

Любимцем падишаха был Халим,

Муж набожный и преданный Закону

И в Мекку постоянный пилигрим.

Правдивый, честный и нелицемерный,

Он был со всеми в обращении прост.

Хасдрай Халиму доверял всемерно

И дал ему ответственнейший пост.

Он бремя государственных забот

Без честолюбия, чуждый всякой лести,

Нес на своих плечах с великой честью,

И память до сих пор о нем живет

В сказаньях и в пословице народной:

«Живется под Халимом превосходно».

12

Прославился на все земные страны

Хасдрая подданный Али-Стакан,

Который мог сшить тридцать три кафтана,

В то время, как иной сшивал кафтан.

Такой пример достоин подражанья!

Стакан, за быстроту и ловкость рук,

За трудолюбие и прилежанье,

Был избран в Академию наук.

Его труды прославили поэты

И орденом святого Магомета

Стакана лично наградил Хасдрай,

Провозгласивши именем Корана

Его «героем доблестным кафтана».

Ура, Стакан! Ура Хасдрай! Вай-вай!

13

В Коране есть такое изреченье:

С волками жить, по волчьи надо выть.

А это значит: мудрое терпенье

Сильней, чем опрометчивая прыть.

Живя среди гяуров нечестивых,

Будь сам, о правоверный, как они.

Люби их жен и дочерей красивых,

Чти их богов (Аллах тебя храни!)

Будь, правоверный, среди черных черным,

Средь белых — белым. Только защищай

Всегда, везде, со рвением упорным

Что говорит и делает Хасдрай.

Что может быть возвышенней и лучше

Чем твой удел, хасдраевый попутчик!

14

Нет никого опасней прозелита.

Он вас своею верой изведет,

Он вас отравит злостью ядовитой,

С своим шатром в ваш влезет огород.

Дословно помня заповедь святую,

Он правовернее, чем Магомет.

Он за одну в Коране запятую

Готов людей на тот отправить свет.

Он трижды в сутки молится в мечети, —

И в ней умеет только прозелит

Принять благочестивейший на свете

И самый мусульманский в мире вид,

Стремясь попасть без пересадки в рай,

Которым всем нам обещал Хасдрай.

15

Все царство было предано Хасдраю.

Не сочинял пиита ни одной

Поэмы без вступленья: «Посвящаю

Сие тебе, о, вождь наш дорогой!»

Дано словами выразить поэту,

Что молчаливый чувствует народ!..

Назвал Хасдрая именем планету

Ее открывший мудрый звездочет.

В Хасдрайской Академии наук

Великий во исламе хан Дундук,

Цитируя Священное Писанье,

Мужам ученым прочитал доклад

О том, что Мекки древнее названье

Переменить пора на Хасдрайград.

16

Установивши преданность закону

И уничтожив внутренних врагов,

Чужих гяуров шах Хасдрай не тронул

И стран чужих носителей даров

Не раз встречал с улыбкой благосклонной.

И часто в знаменитой на весь мир

Дворцовой зале тысячеколонной

Шел в честь гяуров именитых пир.

В числе гяуров знатных Нессмэн-Биз

К Хасдраю послан был страной Лендлиз.

Все люди и сейчас его словам внимают.

Он труд составил: «Миссия к Хасдраю»,

Имевший исключительный успех,

И в нем писал, что спорить с шахом — грех.

17

Хасдрай не только был большой политик,

Народа благодетель и отец,

Искусства и литературы критик,

Ученый гениальный и мудрец,

Не только математик, физик, лекарь,

Но и стратег и доблестный герой.

Не смели ремеслом заняться пекарь,

Кузнец, сапожник, каменщик, портной,

Без падишаха мудрых наставлений!..

Хасдрая мощный многогранный гений

Жить будет для потомства навсегда

В придворных сочинениях поэтов,

Пожалованных званием за это

«Героев мусульманского труда».

18

Тем, кто не поняли Хасдрая высшей цели,

Кому был чужд божественный размах,

Тем, кто узреть величья не сумели

И утверждали, что Хасдрай — не шах —

Что этим псам отечества дым сладкий,

Собакам бешеным — родимая земля?

Они стремглав бежали, без оглядки,

Как крысы с тонущего корабля.

Теперь они в чужих краях живут

Среди чужих людей, не понимая,

Насколько сладок вдохновенный труд,

Когда работать надо для Хасдрая.

Отщепенцам несчастным не понять

Хасдрая гладь и Божью благодать!

19

Сиянью солнца не мешают пятна,

И не страшна людишек мелких злость

Великим людям. Все же неприятно,

Когда в страну прибудет, скажем, гость,

А с ним какой-то любопытный олух,

Который будет нюхать там и тут,

И о стране, о жителях веселых

Распространит такую клевету,

Что просто стыдно. Все же, несомненно,

Доверчивых сведет с пути презренный,

Злой клеветник, завистник, лжец и тать!

И вот Хасдрай с великим сожаленьем

Своим вассалам дал распоряженье,

Гласящее: «Гяуров не пущать».

20

Любили шаха, как отца родного

Соседние народы. И для всех

Священным было падишаха слово,

И почиталось многими за грех

Непослушание Хасдраю, или

Неправильный мышления уклон.

Обыкновенно грешников казнили.

Хасдрай же получал со всех сторон

Послания горячие, приветы,

Прошенья верноподданные, чтоб

Он управлял землею многи лета,

И обещанья, что из всех утроб

Всех матерей всех преданных племен

Родятся дети, чтущие Закон.

21

— Остерегайтесь, дети, Альбиона, —

Учил Хасдрай, — коварный Альбион

Не признает Священного Закона,

Исламу следовать не хочет он.

Народом правят торгаши и лорды,

Но в Альбионе все же есть один

Последователь преданный и твердый

Кентерберийский муэдзин Дин-Дин.

Творит молитвы он по-христиански

За мир великой правды мусульманской,

Его стрелой лукавой не сразишь!

Нет благороднее сего прелата,

Он от восхода солнца до заката

Хасдрая хвалит, кушая киш-миш!

22

Когда капитулировал разбитый

В Балкании высокомерный гунн,

Главой страны стал храбрый Шито-Крыто,

Хасдрая друг и пламенный трибун.

Себя провозгласил он демократом.

Шаг очень умный, так как демократ —

Явленье столь же редкое, как атом,

Во многих государствах, говорят.

Был Шито всем народом обожаем,

О чем он лично всех осведомлял.

Балкании он две свободы дал,

Но именно какие, мы не знаем.

Неважно, впрочем. Странная природа

У мусульман: им не нужна свобода.

23

Телохранителями окруженный,

Приехал визирь Каменный Топор,

Чтоб подписать в столице Альбиона

Какой-то очень важный договор.

Хасдрай желал, чтоб все державы, или

Хотя бы те, что близ его границ,

Ислам любили и Хасдрая чтили,

И падали пред Магометом ниц.

Но Альбион, а с ним Лендлиз, упорно

Внять не хотели мудрости топорной,

И продолжались споры до тех пор,

Пока коварный берег Альбиона,

Телохранителями окруженный,

Во гневе не покинул бей Топор.

24

Тевтон напал однажды на Хасдрая,

Но через год об этом пожалел.

Была у падишаха мощь живая,

Но мало снаряжения. Пробел

Лендлиз пополнил и прислал колчаны,

Помог советом хитрый Альбион,

И враг бежал, облизывая раны,

Разгромлен был зазнавшийся тевтон.

Союз так зародился супостатов

И правоверных, — мировой союз.

Для укрепленья дружественных уз,

Хасдрай послал к гяурам делегатов,

Из коих был особенно велик

Шейх молодой, но мудрый. Огро-Мык.

25

Своим уменьем резать правду-матку

Прославился на мир весь Огро-Мык.

Гяуров ублажать с улыбкой сладкой,

Иль уступать им, Огро не привык.

На все постановленья их советов

Давал он неизменный свой ответ:

«Не принимаю. Отвергаю. Нет».

(Се у гяуров называлось «вето»).

Гнуснейшая врагов Хасдрая клика

Оклеветать пыталась Огро-Мыка,

Пустив такой невероятный слух:

Разрезал правду Огро-Мык так рьяно.

Что та скончалась от тяжелой раны.

Но мир к подобным пошлостям был глух.

26

Весьма влиятельной и важной шишкой

Был в царствованье шаха прокурор,

Гроза отступников и подлецов, Выш-Вышка.

И сам Хасдрай, и Каменный Топор

Выш-Вышку оценили по заслугам.

Он сам чуть было не попал под суд,

Но лесть и труд все в мире перетрут,

И он остался власть имущих другом.

С тех пор, суровый и неутомимый,

Разоблачал друзей Хасдрая мнимых,

Лжеподданных, изменников, глупцов,

И наводил на них такой он страх,

Что каждый перед казнью был готов

В своих сознаться и в чужих грехах.

27

Благословен Аллах! Узнает скоро

Весь мир, что лишь в Коране благодать.

Но в Книге есть ошибка, о которой

Гораздо безопаснее молчать.

В Коране истин знаменитых много, —

Их повторяет каждый день Восток,

И в том числе: «Нет Бога, кроме Бога,

И Магомет его расул (пророк)».

Но это верно лишь наполовину —

Хасдрай такой ж пророк, как Магомет!

Пришлось работать тяжко властелину,

Чтоб в продолженье трех десятков лет

Запечатлеть понятие в сердцах

О тройке Магомет-Хасдрай-Аллах.

28

На свете нашем умников не мало,

Но все ж гораздо больше дураков.

Так это было с самого начала,

Так это было испокон веков.

Коран опасным может стать орудьем

В благочестивых дурака руках,

И причинить такое горе людям,

Такую пакость, что не дай Аллах!

Обдумав веско этот факт печальный,

Хасдрай решил заняться специально

Сим делом. Не теряя лишних слов,

Переписать он приказал ученым

Святую книгу в виде сокращенном

Для разного калибра дураков.

29

Отступников карайте строго, ибо

Отступник каждый несомненно есть

Изменник очень низкого пошиба,

Предавший веру, родину и честь.

Но всех других гнуснее тот, который,

Исламом почитаем и любим,

Творя молитву, обращает взоры

Не на святую Мекку, а на Рим.

Над ним да разразится гнев Аллаха!

Для подлеца такого даже плаха

Иль кол — почетный чересчур конец!

Псам на съеденье или тиграм в лапы —

За то, что он поверил в святость Папы,

Хотя Хасдрай народов всех отец.

30

Фанатик слишком ревностный и резвый

Религии приносит только вред.

Его поступки никогда не трезвы,

Слова порой напоминают бред.

Фанатик годен для распространенья

Святых идей средь варварских племен.

В стране чужой его полезно рвенье,

Но в собственной — весьма опасен он.

Как от такой избавиться напасти

Не подрывая падишахской власти?

Но мудр Хасдрай, и он нашел исход:

Фанатиков за преданность прославил

И в рай магометанский их отправил,

Где сам пророк всех верующих ждет.

31

О, правоверный, век живи и век ты

Учись, но только изучай Коран.

Будь осторожен. Существуют секты,

Которых все учение — обман.

Они, как будто, веруют в Пророка,

Как будто говорят одно и тож,

В молитвах устремляются к далекой

Священной Мекке. Только это ложь!

Остерегайся! Рвением померясь

С еретиком, ты сам, пожалуй, в ересь

Впадешь, о правоверный, невзначай.

Сии премудрые слова изрек Хасдрай

(Глава вторая, стих сто сорок пятый)

И весь народ их повторяет свято.

32

Все то, чего в Коране нет — крамола.

Великий падишах Хасдрай-Махмед,

Чтобы Кораном осчастливить свет,

Муспартии создал, и муссомолы —

Союзы благоверных мусульман

Всех возрастов, полов, чинов, профессий.

Как радовались города и веси!

Как изучали ревностно Коран!

И, восхваляя мудрость падишаха,

Страна два раза в месяц властелину

Свой посылала пламенный привет —

Раскаявшийся еретик на плахе.

Чиновный люд, торговцы, муэдзины,

Всходящие на стройный минарет.

33

Есть только Бог один на нашем свете

Аллах, и Магомет его пророк.

Об этом знают взрослые и дети,

Об этом знают Запад и Восток.

Но после Магомета мудрый самый

Корана толкователь и знаток —

Махмед-Хасдрай, и лишь его устами

Провозглашен вселенский был урок.

И каждый правоверный мусульманин,

Чтобы понять священное писанье

И на вопросы получить ответ,

Читал не то, что пишется в Коране,

А что писал великий шах Махмед,

Благословен его да будет дед!

34

Случалось: уезжал в чужие земли

Посол Хасдрая на короткий срок

И начинал, словам гяуров внемля,

Твердить за ними, что Аллах — не Бог,

Что никогда Хасдрай пророком не был,

Что он обыкновенный человек,

А не помазанник святейший неба.

Понятно, ежели сие изрек

Отступник низкий, он уже не может

Вернуться в лоно родины своей.

И поделом! Пусть совесть его гложет,

Пусть коротает он остаток дней

Вдали от мусульманского блаженства,

В уюте жалкого невозвращенства!

35

Свобода веры и свобода слова,

Как всем известно, лишь тогда нужны,

Когда в трясине быта векового

Погрязло население страны.

Но ежели, Писанию послушен,

Вождю покорно следует народ,

Он к предрассудкам глух и равнодушен.

Ему не нужно никаких свобод.

И каждый верноподданый Хасдрая

Трудился и плодился, сознавая

Что у него защитник мощный есть,

И, как огня, боялся перемены.

Которая могла бы несомненно

Одни лишь неприятности принесть.

36

Когда сошлись старейшины в день оный

Со всех державы четырех сторон

Благодарить Хасдрая за законы,

За то, что веру защищает он,

За то, что гениальнее Хасдрая

Страною ни один не правил вождь,

За мощь державы и за урожаи,

За солнца свет и плодоносный дождь,

За радостное всех существованье,

Труда, наук, искусства процветанье,

За это все, и многое другое,

Чего я перечислить не берусь, —

Старейшины решили дать герою

Святейший ранг: мусульманиссимус.

37

Столетие сменяется столетьем,

За Вавилоном всходит Вавилон,

Лишь для того, чтоб приходилось детям

Запоминать все даты всех времен,

Где жил король такой-то, где он помер,

Где царствовал, и почему, и как,

Какое имя принял он и номер

И был ли он мудрец, или дурак.

Что мы, примерно, в наше время знаем

О падишахе, звавшемся Хасдраем

И царствовавшем много лет назад?

Его, как пишут летописцы, чтили

За мудрость, с коей он курил наргиле,

Но для страны он был не шах, а мат.

38

ОДА ХАСДРАЮ

Богоподобному Хасдраю,

Тебе, великий падишах,

Я эту оду посвящаю,

Смиренно падая во прах.

Ты — величайший в мире гений,

Ты — вдохновитель поколений,

Ты — академик, ты — герой,

Ты — мореплаватель, ты — плотник,

Ты — адмирал, фельдмаршал, сотник,

Стратег бессмертный, мировой,

Славнейший правнук Магомета,

Философ самый мудрый света,

Ты — замечательный ученый,

Тебе послушны миллионы,

Моря, материки послушны,

Подземный мир и мир воздушный.

Ты — всех народов благодетель,

В тебе сияет добродетель,

Ты лучший в мире воевода,

Ты наша радость и свобода.

Ты — как отец, как мать, как теща,

Ты всех отзывчивей и проще,

Ты — вождь вождей, пророк пророков.

Ты — наша жизнь и благодать,

И все народности Востока

Благословляют твою мать.

Оглавление

Об Аргусе Г. В. Адамович • 3

ЭМИГРАЦИЯ

Куда идет русская эмиграция? • 9

Невозвращенец Курбский • 15

Год последних надежд • 18

Интимные вечера • 21

За кулисами эмигрантского театра • 26

Наш собственный юбилей • 30

Где стулья? • 34

Праздник • 38

Собрание • 40

Литературный вечер • 42

Эмигрантский пансион • 44

Доклад • 47

ТАМ

Открытое письмо Никите Хрущеву • 51

Сказки • 55

Баллада о Кремле • 60

Рабоче-крестьянский ревизор • 62

Никита и Калигула • 66

Язык телеграфистов • 70

Советский отель в Нью-Йорке • 74

Бывший человек • 77

Нечаянная радость • 81

Наш современник • 84

Рассказы о Ленине • 88

Любовь по-ленински • 96

ЗДЕСЬ

Я люблю Америку • 101

Парадный подъезд по торжественным дням • 106

Нью-Йорк в летнее воскресенье • 110

Жертва советов • 114

Всезнайка • 118

Метод Станиславского • 121

Студенты • 124

День Благодарения • 128

Как стать американским гражданином • 131

ИСТОРИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ И ВРАНЬЕ

Геркулес • 137

Джоконда • 139

Exegi Monumentum • 141

Мидас • 144

Гус • 145

Прокруст • 146

Кассандра • 148

Первый астронавт • 150

ОГЛЯДЫВАЯСЬ ВПЕРЕД

Встречи, люди, враки • 157

Маяковский • 158

Толстой (А. Н.) • 159

Неудачный некролог • 160

Горький • 161

Блок • 162

Северянин • 163

НОВГОРОД

Домик с зелеными ставнями • 167

Старый Чьеко • 169

Как стать пианистом • 172

Эксцентрик • 175

В придачу • 178

Лаферм № 6 • 182

Реалист • 186

Богстобой и Богстобоиха • 190

Василий Андреич • 193

Облако в штанах • 197

Послезавтра • 200

Кузина Соня • 205

Квартиранты • 209

Драматург Луначарский • 213

Великий Голод • 217

Две фабричные трубы • 222

МОНОЛОГИ СЕМЕНА СЕМЕНОВИЧА ПОДКЛЕПКИНА

Активный борец • 227

Технический гений • 230

Пилюлесос • 233

Прелести самообслуживания • 236

Голубофоб • 240

Чашки чаю • 243

Древний римлянин • 246

Рояль Русской драмы • 249

Внутренний невозвращенец • 252

Послерождественские размышления 255

Чуткий человек • 258

РИГА

Женские парики • 263

Город четырех культур • 267

Отщепенцы • 269

Граф • 274

Андреев и я • 278

Трагический отъезд • 282

Я

Я не гожусь в космонавты • 289

Лишний человек • 292

Неудавшийся Надсон • 296

Исповедь юмориста • 300

«Сонька свинцовые руки» • 304

Американский миллионер • 308

Пуговица • 311

Додой Ибида! • 315

Мой Чехов • 319

Рыцарь долгого ящика • 322

Эрудит • 326

Бейбиситтер • 329

499, 500, 501 • 333

Самоубийца • 336

Слова и выражения, отравлявшие мне в детстве жизнь • 339

Песня о песнях • 345

О недоступных и коварных снах • 347

Золушка • 348

Октавы • 349

ДОРОГИЕ СООТЕЧЕСТВЕННИКИ

Щепки • 355

Томик стихов Блока • 358

Новые и старые • 361

Русские эмигранты на Луне • 364

Правдивая история • 367

Дружба • 374

Девицы тяжелого поведения • 377

Жаль, что я не писатель! • 382

Хвала простоте • 386

Рецензии о стихах • 390

Русский весельчак • 394

Любовь у камина • 397

Из рассказов моей матери • 401

Хвала невежеству • 406

Русский интеллигент • 408

ВОСТОЧНЫЙ ГЕРОЙ • 413

Content

Аргус
Другая жизнь и берег дальний

Об Аргусе

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ И БЕРЕГ ДАЛЬНИЙ

ЭМИГРАЦИЯ

Куда идет русская эмиграция?

Невозвращенец Курбский

Год последних надежд

Интимные вечера

За кулисами эмигрантского театра

Наш собственный юбилей

Где стулья?

Праздник

Собрание

Литературный вечер

Эмигрантский пансион

Доклад

ТАМ

Открытое письмо Никите Хрущеву

Сказки

Баллада о Кремле

Рабоче-крестьянский ревизор

Никита и Калигула

Язык телеграфистов

Советский отель в Нью-Йорке

Бывший человек

Нечаянная радость

Наш современник

Рассказы о Ленине

ЗДЕСЬ

Я люблю Америку

Парадный подъезд по торжественным дням

Нью-Йорк в летнее воскресенье

Жертва советов

Всезнайка

Метод Станиславского

Студенты

День Благодарения

Как стать американским гражданином

ИСТОРИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ И ВРАНЬЕ

Геркулес

Джоконда

Exegi Monumentum

Мидас

Гус

Прокруст

Кассандра

Первый астронавт

ОГЛЯДЫВАЯСЬ ВПЕРЕД

Встречи, люди, враки

Маяковский

Толстой (А. Н.)

Неудачный некролог

Горький

Блок

Северянин

НОВГОРОД

Домик с зелеными ставнями

Старый Чьеко

Как стать пианистом

Эксцентрик

В придачу…

Лаферм № 6

Реалист

Богстобой и Богстобоиха

Василий Андреич

Облако в штанах

Послезавтра

Кузина Соня

Квартиранты

Драматург Луначарский

Великий голод

Две фабричные трубы

МОНОЛОГИ СЕМЕНА СЕМЕНОВИЧА ПОДКЛЕПКИНА

Активный борец

Технический гений

Пилюлесос

Прелести самообслуживания

Голубофоб

Чашки чаю

Древний римлянин

Рояль Русской драмы

Внутренние возвращенцы

Послерождественские размышления

Чуткий человек

РИГА

Женские парики

Город четырех культур

Отщепенцы

Граф

Андреев и я

Трагический отъезд

Я

Я не гожусь в космонавты…

Лишний человек

Неудавшийся Надсон

Исповедь юмориста

«Сонька свинцовые руки»

Американский миллионер

Пуговица

Долой Ибида!

Мой Чехов

Рыцарь долгого ящика

Эрудит

Бейбиситер

498, 499, 500!.

Самоубийца

Слова и выражения, отравлявшие мне в детстве жизнь

Песня о песнях

О недоступных и коварных снах

Золушка

Октавы

ДОРОГИЕ СООТЕЧЕСТВЕННИКИ

Щепки

Томик стихов Блока

Новые и старые

Русские эмигранты на Луне

Правдивая история Две главы из жизни супругов Беженцевых

Дружба

Девицы тяжелого поведения

Жаль, что я писатель!

Хвала простоте

Рецензии о стихах

Русский весельчак

Любовь у камина

Из рассказов моей матери

Хвала невежеству

Русский интеллигент

ВОСТОЧНЫЙ ГЕРОЙ

Оглавление