Владимир Калачев

НЕ СКЛОНИВ ГОЛОВЫ

«Люди, я любил вас!

Будьте бдительны!»

Юлиус Фучик

ГЛАВА I

1

Люди лежат прямо на полу вагона. Пол дрожит и поскрипывает. Рельсы визжат, придавленные тяжестью идущего состава, скрежет буферных тарелок сливается с несмолкающим гулом наката тяжелых колес.

В вагоне люди тесно прижались друг к другу. Так им теплее. Бледно-желтые лучи зимнего солнца проникают через небольшие оконца, затянутые толстой проволокой, и выхватывают из смрадного полумрака изможденные лица. Некоторые с головой накрылись шинелями. И не поймешь, люди уснули или уже умерли?

Но вот изредка кто-нибудь повернется, приподнимет голову, чтоб хоть немного отдохнуть от проклятого перестука колес, однако в следующую минуту голова снова тяжело опускается вниз. Тогда вновь слышится глухой стон, неразборчивый шепот…

Порою из темного угла доносится хриплый смех, звучит одна и та же фраза:

— Товарищи, товарищи, не шумите, сейчас дадут кашу и суп…

Это говорит солдат. Голос у него звучит торжественно. Солдат сошел с ума и не выползает со своего места, сидит, забившись в самый угол. Он прячется, но неизвестно от кого. А поезд идет все дальше и дальше на запад, оставляя позади сотни километров.

* * *

Вагон покачивается из стороны в сторону. Вытянув руку, нащупывая проход, к окну пробирается человек. Здесь светлее. Видно, что из-под шапки человека выбился кусок бинта. Лицо потемнело от грязи и запекшейся крови, и только глаза, глубоко запавшие, большие, серые, лихорадочно блестят.

Ухватившись за боковые деревянные планки, прибитые к стенам, человек тянется к окну. Оно высоко, но мужчина и сам большого роста, окно, затянутое решеткой, находится на уровне его глаз. Стекло замерзло. Человек пробует лизать его языком. И вот уже во рту не так сухо, но язык начинает деревянеть. Зато теперь гораздо легче смотреть в окно.

Широко, раздольно стелется равнина. Покрытая тонкой корочкой льда, она искрится под солнцем тысячами блесток. Поезд делает поворот. Видно, какой длинный состав. Он растянулся змейкой. Серый дым клубится над крышами вагонов, а ниже, как будто из-под колес локомотива, вырывается горячий пар. Белое облако окутывает на обочинах потемневший от копоти снег и почти тут же бесследно исчезает. Где-то вдали, на севере, равнина сливается с голубеющим горизонтом, а чуть в сторону, западнее, там, куда бегут бесконечные рельсы, сереет лесок.

Утро выдалось тихое, морозное. Как должно быть хорошо сейчас на равнине… Но тут же в сознании возникает одно лишь слово: «Плен!» Прислонившись спиной к стене вагона, человек поправил бинт и задумался.

…Разрывы приближались все ближе и ближе. Черные комья земли вперемежку с грязным снегом падали на блиндаж с глухим стуком. А внутри блиндажа на скамейке лежал командир полка. Его только что принесли. Пять минут назад он еще дышал. Но теперь командир мертв. Около него стоят несколько человек. Они молчат. И, может быть, поэтому сильнее слышны разрывы.

Как могло случиться, что убит именно командир? Он находился в глубокой траншее, в десяти шагах от старого окопчика, в котором был я, когда нас накрыл огонь немецких батарей… Много смертей пришлось видеть мне в боях, но в гибель командира верить не хотелось.

Послышался треск зуммера полевого телефона. До меня дошло только одно слово: танки! А командир лежит совсем рядом. И ему уже не надо принимать никаких решений. Решение должен принять другой человек, его заместитель. Этим человеком являюсь я… Лицо командира, всегда спокойное и, как мне казалось, доброе, теперь ничего не выражает. Оно белое, словно снег, застрявший в его лохматой шапке.

В блиндаже тихо. Тихо, если не считать грохота разрывов. Впрочем, к этому грохоту все привыкли… Снова затрещал телефонный аппарат. Из первого батальона сообщают: танки близко!

Медлить нельзя…

Ефрейтор Алексеев пригнулся к баранке. Сейчас он, наверное, не замечает разрывы — под машину стремительно летит узкая лента дороги. Ком промерзшей земли гулко ударил по капоту, маленькие кусочки прилипли к смотровому стеклу, Газик уже выскочил из перелеска. Еще километр — два, и село. Там окопался первый батальон. Но совсем неожиданно послышался лязгающий рокот мощных моторов. «Прорвались танки!» — обожгла страшная догадка. И вдруг новый оглушительный рев обрушился откуда-то сверху. «Юнкерсы»! Дьявольщина, как некстати! Надо успеть в первый батальон… Там сейчас жарко. Успеть обязательно…

Кругом разрывающий душу вой! Голова невольно втягивается в плечи. К пикирующим самолетам, наверное, нельзя привыкнуть. Особенно, если они пикируют на тебя. Это выше человеческих сил. И себя не обманешь. Если даже попытаешься не думать о самолетах, все равно замечаешь, как сжался в комок, а руки намертво ухватились за что-то…

Успеть в батальон! Там решается судьба полка — это мне вполне ясно. Успеть… Но, черт возьми, черепная коробка чего доброго — не выдержит. Вой пикировщиков все нарастает. Неимоверный, обрушивающийся на голову вой, казалось, проник в каждую клеточку тела… Неужели танки прорвут оборону?!

Да, да, я и сейчас отлично помню, что думал об этом и тогда, когда мчался на газике. А затем? Затем я очнулся в свежей воронке от бомбы. Кругом была земля и серый снег. Шапка валялась рядом, со лба капала кровь. Дорога оказалась где-то сбоку, А ефрейтора Алексеева нигде не было видно. Нет и газика. Подняться на ноги страшно. Встать! Командую себе: встать! И опять лечу куда-то в пропасть: темно… душно…

Когда снова открываю глаза — уже ночь. Надо быть осторожным. Побаливает и кружится голова. Ранение легкое, но я еще и контужен. Перед глазами все идет кругом… Но что такое? Не ослышался ли я? Совсем рядом разговаривают немцы! Догадываюсь, что после бомбежки танки все же смяли нашу оборону…

Холодно. Скорее выбраться из воронки: Что стало с батальоном, где полк? Без сомнения, немцы прорвали фронт. Я в тылу врага. А кругом снова совсем тихо. Уже не слышно и немецкой речи. Я осторожно выбираюсь из ямы. В нескольких шагах дерево и тут же проходит дорога. Под этим деревом можно закопать документы. Вырезать ножом щель в мерзлой земле нелегко. Но я работаю. Голова разболелась сильнее. Я складываю все бумаги в планшет и засовываю его в узкую щель в земле. Теперь вперед.

Иду долго. Скоро утро. Впереди мелькнул силуэт человека, затем второго, третьего…

— Хенде хох![1]

Ощущаю на себе тяжесть чужого тела…

Меня вталкивают в сарай. Там полумрак. Стараюсь пересилить боль в голове, осматриваюсь. В углу лежит человек. Какое холодное у него плечо. По-видимому, это — мертвец. Толкаю сильнее.

— Швайн, свинья… Я вам покажу!..

Неужели Алексеев? Сразу забываю о боли.

— Пашка?!

— Ой, товарищ майор… Это вы? — Ефрейтор с трудом поворачивается: — Значит и вас тоже?

— Да… и меня.

— А я думал погибли…

Успеваю заметить кровавые подтеки и огромные синяки на лице шофера. Шинель Пашки измазана и порвана, рука обмотана тряпкой.

— Так рвануло бомбой, — рассказывает Пашка, — что очухался уже в руках швайнов. Куда забросило машину, и сейчас не пойму!

— Был без сознания?

— А если нет, разве дался бы фрицам… — голос у ефрейтора дрожит. Наверное от обиды.

— Ну ладно, может, сумеем бежать.

Но я не надеялся, что нам действительно скоро представится такой случай, и сказал эти слова больше для успокоения и не только Пашки, а и себя…

Прошел день. И вот мы с Алексеевым в эшелоне для военнопленных…

* * *

Воспоминания прервались так же неожиданно, как возникли. Петр Михайлович Луговой продолжал стоять у окна. К нему подполз Пашка. Не в силах терпеть очередной приступ боли, Пашка поднял здоровой рукой другую руку, забинтованную, с посиневшими пальцами, и тихо замычал:

— Ыы-ы-ы… Петр Михалыч, ы-ы-ы…

Луговой некоторое время не отвечает.

— О-оо-о, Петр Михалыч… — не успокаивается его бывший шофер. Тогда Луговой наклоняется к Пашке, внимательно смотрит на него.

— Болит, Паша?.. — Луговой снова надолго замолкает. Но ему не по себе. Его большие серые глаза, кажется, сейчас запали еще глубже, в них застыла безмолвная грусть. «Хорошо, если скоро будет остановка, — думает он, — тогда можно попытаться еще раз перевязать товарищу руку. А если до остановки далеко, как быть?» Но Луговому никто не отвечает, Неужели людям все уже безразлично? Хочется громко закричать. Но разве это поможет? Вон там, в темном углу, один из «пассажиров» — солдат уже вторые сутки кричит. Он то смеется, то вновь кричит. А что толку! От его голоса порою становится жутко…

* * *

Поезд остановился. Луговой услышал, как снаружи заскрипел снег. Громко раздались удары по засову — дверь поползла в сторону. В вагон хлынул морозный воздух, из клубов белесого пара вынырнула голова, потом плечи конвоира. Он вскинул автомат и повел стволом, чертя в воздухе крест.

— Выходи! Живо, живо!

Рядом большое здание вокзала. Оно сильно разрушено. Зияют пустотой проемы окон. На перроне эсэсовцы-автоматчики. Началась выгрузка.

Тяжело раненых, больных, тех, кто совсем обессилел, заталкивают в машины и немедленно увозят. «Ходячих» строят в колонну. По бокам эсэсовцы, охранники с собаками. Колонна движется через город. Здесь много разбитых домов. Угловатые громады их выглядят мрачно… Улицы узкие, прямые, но замусоренные камнем, осыпавшейся штукатуркой. Населения почти не видно. Это — Каунас.

Колонна миновала город, вышла на окраину. Люди напрягают последние силы. Скоро ли конец? Неизвестно. Но надо выдержать.

Луговому очень трудно. Он поддерживает Пашку. Парень дважды терял сознание, но Луговой тормошит его, тянет дальше и дальше.

— Петр Михалыч, брось… — шепчет Пашка, — все равно не дойду.

— Иди, слышишь, иди и молчи, — хрипло отвечает Луговой. А ноги заплетаются все сильнее, они будто чугунные. Много ли еще идти, где же конец?

Неожиданно в голове колонны раздается громкий смех. Человек смеется пронзительно, визгливо. Луговой стискивает зубы. Он узнает солдата из своего вагона. Неужели сумасшедший солдат тоже попал в колонну? Но не успел Луговой подумать об этом, как щелкнул выстрел — смех оборвался. Сумасшедший больше никогда не засмеется.

Впереди — большой холм. Чем ближе подходят к нему люди, тем огромнее он кажется. Дорога никуда не сворачивает — упирается в эту гору. При виде ее люди еще ниже опускают головы. Разве мыслимо подняться им на холм? Это невозможно. Сил совсем не осталось.

Луговой чувствует, как у него опухли ноги. Он оглядывается по сторонам. У края дороги стоит серая, припорошенная снегом каменная плита. На ней можно разобрать надпись: «VII форт».

Надпись очень лаконична, Но что скрывается за словом «форт»? Какое-то неясное предчувствие новой беды все сильнее овладевает людьми.

Дорога обрывается. К холму ведет узкая лестница. Пленных выстраивают в две шеренги. У многих из них такое ощущение, будто эта лесенка — последняя в их жизни, огромный холм поглотит все.

— Равнение! Живо, живо… — звучит команда. Шеренги вытянулись длинной лентой. Эсэсовцы начали проверку. Военнопленных считают. Время тянется так медленно, что минуты кажутся часами. Наконец подсчет окончен.

Открылись железные ворота и поток измученных, оборванных людей устремился в темнеющий проход.

2

Огромный холм известен был жителям Каунаса, как древнее хранилище пороха, созданное еще во времена Петра Первого. Долгие годы обширные помещения, находящиеся внутри холма, зацементированные и выложенные красным кирпичом, совсем не использовались, в нижний ярус просачиваются грунтовые воды. Они совсем непригодны для жилья. Но гитлеровцы предназначили форт для военнопленных.

Луговой и Пашка попали в боковую «комнату». От других помещений она отличалась тем, что была значительно меньше по своим размерам. В комнате уже теснилась большая группа людей. Они — тоже военнопленные, прибыли сюда раньше. Люди лежали на досках, настланных прямо на цементный пол. Здесь постоянно стоял отвратительный запах.

Но в этот вечер выбившиеся из сил Луговой и Пашка, едва опустившись на доски, забылись тяжелым сном. Однако долго спать им не дали. В помещение вошел эсэсовец. Вместе с ним был пожилой человек, одетый в старое зимнее пальто. Он был бледен и, видимо, очень устал.

— Встать! — громко раздалась команда.

Эсэсовец показал на своего спутника.

— Врач.

Сказав врачу несколько слов по-немецки, он вышел. Врач подождал, пока за эсэсовцем захлопнулась дверь, раскрыл свой баул, достал бинты, вату, медикаменты.

— Прошу подойти, кому нужна помощь… — Голос у врача тихий, он хорошо говорит по-русски. Военнопленные глядят на него с недоверием.

— Прошу… — повторил приглашение врач. — Я такой же, как и вы, только цивильный… Медикаментов мало. — Он указывает на свой баул: — Это последнее.

Луговой тихонько толкает Пашку и выступает вместе с ним вперед. Врач осторожно снимает с руки Алексеева грязный бинт, смотрит на нее. Лицо у Пашки сереет, он стискивает зубы. В ране копошатся короткие белые черви.

— Это спасло вас, молодой человек.

Пашка молчит. Затем смотрит на Лугового. Но Петр Михайлович стоит к нему боком — взгляд его обращен на человека, лежащего недалеко от двери. Человек — в темной стеганой куртке. Стеганка порвана, из нее кое-где торчит вата. На ногах грубые прохудившиеся ботинки, засаленные обмотки. Человек сильно зарос щетиной, но он не старше Лугового, ему лет сорок — сорок пять. Заметив пристальный взгляд Лугового, человек тоже внимательно посмотрел ему в глаза, слегка кивнул головой.

Между тем, врач, окончив перевязку, негромко сказал:

— Надеюсь, скоро все заживет. Во всяком случае, опасности теперь уже нет. — Врач дотронулся до плеча Лугового: — А у вас что? Голова?

— Да, пустяки, — обернулся Петр Михайлович.

На затылке Лугового будто срезан острым ножом кусок кожи. Череп не тронут. Врач смазал рану.

— Можно не закрывать, так лучше подсохнет.

К врачу подошло сразу несколько человек. Некоторым из них он успел сделать перевязку. Однако закончить работу ему не удалось. В дверях снова появился эсэсовец.

— Выходи!

Полутемный туннель тянулся около двухсот метров. Он привел к большой площадке на противоположной стороне холма. Здесь внутренний двор. Он выложен продолговатыми бетонными плитами и обнесен высокими каменными стенами. А над головой небо, черное, с яркими звездочками.

С вышек, установленных на стенах, ослепительно светят прожекторы. В глубине двора на специальных мостках громоздится котел. Пленные длинной цепочкой проходят мимо котла, почти не задерживаясь возле него. Им дают по полчерпака какой-то бурды. Она из брюквы, чуть приправлена отрубями. Многие люди тут же, в строю, с жадностью хлебают «суп» и движутся в обратном направлении к туннелю.

Неожиданно на дворе раздается крик. Все словно по команде поворачивают головы. Два дюжих охранника избивают молодого военнопленного. Затем они волокут его на середину двора. Там, широко расставив ноги, стоит эсэсовец.

— Внимание! — звучит приказание.

Раздачу пищи приостанавливают.

— Эта свинья нарушил порядок. Он пытался получить две порции супа, — громко говорит эсэсовец. — Он не хочет подчиняться немецкому порядку. — Эсэсовец неторопливо вынимает из кобуры пистолет. Сухо звучит выстрел.

— Так будет со всеми, кто нарушит порядок! — Предупреждает эсэсовец.

Парень лежит, раскинув руки, в самом центре двора. На него наступил ногой эсэсовец. В руке у эсэсовца уже не пистолет, а короткий хлыст. Он щелкает им по ярко начищенному голенищу сапог и спокойно закуривает сигарету. Мощные прожекторы освещают внутренний двор. И Луговому кажется, что луч света нарочно остановился на убитом. Видна каждая черточка на его лице. И не верится, что минуту назад этот молодой солдат шел в шеренге со всеми, был жив.

* * *

Рано утром Луговой проснулся от холода. Когда он открыл глаза, Пашка уже не спал.

— Здесь собака и та сдохнет…

— Не отапливают… — отозвался Луговой.

— Петр Михалыч, так мы не протянем, — зашептал Пашка, — первую ночь рука не беспокоит, вздохнул было свободней, а тут… — Пашка выругался.

Луговой сел, плотней запахнулся шинелью и повернул голову к двери. Человек с черной бородкой тоже проснулся. Он слегка кивнул Луговому. Петр Михайлович провел рукой по переносице: «Где я видел его?» Как ни старался он, но припомнить бородатого военнопленного так и не смог.

Человек с бородой, стараясь никого не потревожить, стал пробираться к Луговому. Он присел перед ним на корточки:

— Не узнаешь, Петро?

— Нет, — откровенно признался Луговой. Но в памяти у него в этот момент мелькнуло что-то знакомое и очень, очень далекое…

— Эх… курсант Луговой…

— Старшина Соколов! — тихо вскрикнул Петр Михайлович.

— Так-то брат. Двенадцать лет прошло, а училище наше я не забываю.

— Прости, Костя, запамятовал. По совести сказать, и изменился ты сильно.

— М-да… Борода выросла, на ногах грязные обмотки, так что ли? — Соколов усмехнулся. — Жизнь-то оказалась сложнее, чем мы в молодости думали.

— Сложнее, — согласился Луговой.

— Мы, по правде сказать, много недопонимали прежде, мне это теперь совершенно ясно, — задумчиво продолжал Соколов. — Вон, видишь, — он кивнул головой на скорчившихся на досках людей, — как приходится расплачиваться… Тяжело, брат…

— Да, не легко… — глухо начал Луговой, — но наш народ…

— Э-э, брось! — вдруг раздраженно махнул рукой Соколов, — брось…

Луговой быстро поднял голову:

— Ты что же, считаешь, это — конец?!

— Ничего я не считаю, — еще с большим раздражением продолжал Соколов. — Сам раскинь мозгами: допустили до Москвы, Сталинграда. Вот же сволочь, куда докатился. И знаешь, главное, танки у него, самолеты…

Услышав шорох, Луговой предостерегающе приподнял руку.

— Правильна, Петро, ты прав, мы и говорить теперь не можем свободно, — с горечью откликнулся Соколов.

Луговой больше не возражал. Он решил дать товарищу высказаться и понимал, что Соколов изливает ему то, что давно уже выстрадано.

— Ты что думаешь, Петро, нас одной внезапностью взяли, может быть, даже испугом. — Губы Соколова искривились. Было неприятно видеть, как у него стало подергиваться веко.

— Нет, не только в этом беда, — покачал головой Соколов. — Внезапности пора кончиться ну… скажем, через месяц. Да, да не больше. Эх, Петро… — Соколов махнул рукой, замолчал.

— Значит, все летит к чертям, так, по-твоему? — не выдержав, резко спросил Луговой.

— А знаешь — у меня жена погибла, дочка… — очень тихо заговорил Соколов, — перед самым пленом письмо получил, разбомбили дом… — И снова в голосе его зазвучало озлобление. — У-у, гад… самолеты… техника… — он замолчал, уставился в одну точку. И Луговой вдруг почувствовал какую-то неловкость.

— Костя, ведь ты почти совсем седой! — он обнял товарища, — тебе пришлось не мало хлебнуть. А ты постарайся уйти из этого лагеря. — Не обращая внимания на последние слова Лугового, горячо зашептал Соколов, — иначе здесь пропадешь!

— Как уйти? — не понял Луговой. Он почувствовал, что у него напряглись мускулы, стало трудно дышать.

— Путь один — попасть в группу для отправки в карантинный лагерь. Есть такой в Каунасе. Туда часто отправляют от нас по двести-триста человек. Надо только в голову построения встать… отсчитывают всегда с левого фланга.

— А ты сам-то? — в волнении спросил Луговой.

— Мне здесь крышка. Не понравился эсэсовцу, тому, который ведает отправкой пленных. Он обещал сгноить меня здесь… Говорит — пули на меня не будет расходовать. — Соколов на минуту замолчал и уже с каким-то безразличием добавил: — Мне и баланды дают не полную порцию, приказ такой.

Наступила тягостная тишина. Соколов покосился на дверь:

— Пойду на место. Увидят тебя в моей компании, тоже попадешь на заметку. — Он поднялся, положил на плечо Лугового руку: — Сегодня воскресный день, на работу не погонят.

Луговой смотрел на товарища. Он шел медленно, тяжелой, усталой походкой. Луговой почувствовал, как к горлу подступил горький ком, и опустил голову.

— Петр Мыхалыч… а как же я? — услышал Луговой совсем рядом голос Пашки.

— Чего ты?

— Да вот, уходить-то отсюда, попытаться-то. — Пашка приподнял забинтованную руку, — помешает наверно?

Луговой понял, Пашка опасается, что эсэсовцы не включат раненого в группу для отправки в Каунас. «А ведь он прав, если даже удастся попасть в группу переходящего состава, то Пашку могут просто вышвырнуть».

— Ничего, Паша, попробуем пока здесь продержаться, да и присмотреться к здешним порядкам надо, а потом… потом видно будет. Одного тебя не оставлю, — твердо проговорил Луговой и заметил, с каким облегчением вздохнул парень.

Луговой сидел задумавшись. Многие военнопленные проснулись. На пороге появился охранник.

— Выходи! Живо!..

Снова внутренний двор. Военнопленные строятся. Вытягиваются две шеренги; в первой — новички. Эсэсовский офицер стоит в центре двора. Он в теплой шинели с меховым воротником, в фуражке. Фуражка заломлена на затылок, у нее — высокая тулья. У офицера румяное цветущее лицо. Только нос белый и очень длинный и кажется чужим на этом лоснящемся лице.

Офицер играет хлыстиком. Ему, видимо, доставляет удовольствие смотреть, как перед ним замерли шеренги. Он делает знак рукой. Подбегает охранник и ставит походный раскладной стул. Усаживаясь, эсэсовец не отдает никаких распоряжений и люди продолжают стоять по стойке «смирно». Проходит десять минут… двадцать… тридцать… Офицер зорко следит, чтобы никто не шевелился. Тех, кто сделал хоть одно движение, охранники бьют короткими резиновыми палками.

Наконец, почувствовав холод, офицер поднимается и уходит. А люди продолжают стоять. Прошло еще двадцать минут, тридцать… он снова появляется во дворе и через переводчика обращается к военнопленным:

— Русские отвыкли от строя. Я хочу помочь русским вспомнить, что без строя не может быть порядка. Вы меня поняли?

Шеренги молчат.

Два охранника начинают тщательно пересчитывать людей, они не спешат. Если один из них сбивается, то начинает снова. Луговой чувствует, как у него ноют ноги. А охранники все еще считают…

Несколько человек упало. Их тут же оттаскивают в сторону. Затем военнопленных перестраивают в две колонны и разрешают выдачу завтрака. Маленький ломтик хлеба с какой-то примесью, немного горького кофе — это все. Но люди, измученные построением, рады, что их снова пошлют в помещение. И действительно, военнопленных отправляют по подземным казематам. Однако не прошло и часа, как всех снова гонят во двор — пора знакомить новичков с распорядком дня.

И опять построение… построение… построение. Так до самого вечера.

Начало темнеть, пошел снег. Большие пушистые хлопья как будто бы неподвижно висят в воздухе. Прошло полчаса. Падение снежинок ускорилось, они закружились в беспорядке, и вскоре, кроме вихрящейся белой пелены, ничего уже не было видно.

Военнопленных загнали в помещение. Усталые люди, кое-как устроившись на досках, погружались в тяжелый сон.

— Петр Михалыч, — вдруг услышал Луговой голос Пашки у самого уха. — Сегодня я слышал, что пленных выводят из лагеря.

— Из лагеря, зачем?

— На работу, на заготовку дров.

— В лес?

— Ну, да! Говорят, охранников посылают мало. Как думаете, Петр Михалыч? Эх, рука только может подвести! Впрочем, ничего, быстро заживает, Она почти не болит.

Луговой усмехнулся: «Пашка говорит неправду — рука у него еще здорово болит». И все же обрадовался. Еще бы, его бывший шофер снова становится похожим на того неунывающего паренька, каким знал его Луговой раньше. Однако сейчас малейшая ошибка может привести к напрасной гибели людей, надо быть особенно осторожным. «Пока не поздно, следует умерить пыл товарища», — подумал Луговой и решительно предложил ему спать.

3

Утром во внутреннем дворе происходило общее построение. Когда шеренги людей образовали огромное каре, появился офицер. В это утро он казался особенно румяным, и большой белый нос его выделялся еще сильнее. Эсэсовец не сел на раскладной стульчик, он торопился.

— Кто не может работать лопатой, шаг вперед!

Пашка не вышел из строя. Луговой растерялся, он не знал, правильно ли поступает Алексеев?

— Выходи, останешься уборщиком, — зашептал Соколов. Он стоял рядом с Пашкой и понял его нерешительность. — Выходи, слышишь! — рассердился Соколов. — Нас поведут на работу. Тебя там пристрелят. Ну, не мешкай…

— Выходи, — чуть слышно сказал Луговой, — выходи, Паша.

Пашка шагнул и замер. У него мелькнула мысль: — «Увидимся ли снова?..» Дальше раздумывать не дали. Прозвучала команда: «Направо!» Больных и раненых повели в помещение.

— Сколько? — нетерпеливо обернулся офицер к охранникам. Двое бегом кинулись считать оставшихся в строю военнопленных. На этот раз все делалось очень быстро. Через три — четыре минуты охранники доложили офицеру о количестве людей.

— Марш! Живо! — крикнул эсэсовец и направился в туннель.

Перед военнопленными распахнулись массивные железные ворота, и они оказались за внешней чертой лагеря.

Солнце с утра светило ярко и кругом было до того бело, что слезились глаза. Далеко вперед убегала засугробленная дорога. Она разрезала огромное равнинное поле на два куска. А над головами людей сияло небо.

Луговой внезапно ощутил радостное возбуждение. Он наконец почувствовал свои плечи, не утратившие еще силу мускулы — всего себя. И его вновь охватила могучая сила жизни. Луговой видел, как засверкали у многих людей глаза, с какой жадностью они вдыхают в себя морозный воздух.

Колонна военнопленных постепенно уменьшалась — через каждый километр охранники отделяли группы в сто человек и ставили на расчистку отведенного участка дороги. Около группы оставалось несколько эсэсовцев с автоматами и два — три охранника с собаками. Как только колонна удалялась, люди сразу же приступали к работе. Лопат на всех не хватало, многие вынуждены были брать в руки доски. Работать ими очень неудобно, на ладонях и пальцах появлялись глубокие ссадины, ушибы. Но люди все же трудились, они знали: за ними зорко следят охранники.

Рядом с Луговым откидывал снег Соколов. Он работал доской, и Луговой видел, как тяжело его товарищу. Часа через два Соколов уже еле отбрасывал снег. Казалось, еще немного и он не выдержит, а тогда…

«Как помочь другу?» — эта мысль с лихорадочной поспешностью застучала в голове. Но Луговой ничего не мог придумать — рядом стоял охранник. А товарищ работал все медленнее и медленнее. Луговой выждал момент, когда охранник отошел чуть в сторону, и позвал:

— Костя, слышишь, Костя!

Соколов повернул голову. Лицо его было в белых пятнах, сильно подергивалось правое веко.

— Костя, давай мне доску, — предложил Луговой, — на, поработай лопатой.

Соколов отрицательно качнул головой.

— Зачем? Ты, Петро, сам вот-вот свалишься. — Соколов замолчал. Со лба его продолжал струиться пот. Он заливал глаза, оставляя грязные следы на лице.

Луговой сделал шаг к Соколову.

— Ну, давай!

— Нельзя, Петро, не разрешается это, — с трудом переводя дыхание, проговорил Соколов. Он пристально посмотрел в глаза Лугового, тихо добавил: — Понимаешь, нельзя. И тебя изобьют и мне не поможешь. Только хуже получится, привлечешь внимание охранников.

Луговой придвинулся еще ближе. Он хотел уже протянуть товарищу лопату, но тут же услышал рычание собаки, и почувствовал, как у него похолодела спина. Не оглядываясь, Луговой энергично заработал лопатой.

— Ты что болтать вздумал?!

Удар в затылок опрокинул Лугового. Падая, он увидел почему-то только ноги охранника. В больших сапогах, они были неподвижны. Зато совсем рядом мелькнула оскаленная пасть овчарки. Луговому показалось, что он ощутил около лица горячее дыхание разъяренного пса… В следующее мгновение должно было произойти что-то ужасное. Но тут случилось неожиданное: на собаку обрушился огромный снежный ком. Луговой успел вскочить на ноги.

Здоровенный охранник в растерянности стоял на месте, широко раскрыв рот. А в нескольких шагах от него взъерошенная овчарка, отфыркиваясь и чихая, бешено трясла головой. Снег залепил ей глаза, уши — всю морду.

— Ру-сс-сс комиссар!.. — опомнившись, заорал охранник. Рука его привычно скользнула к кобуре с пистолетом.

— Это нечаянно, герр ефрейтор, сорвалось… — вдруг с угрозой проговорил Соколов. Он был очень бледен, рука крепко сжимала доску. И, возможно, впервые охранник попятился перед военнопленным. Он скорее почувствовал, чем увидел, что оказался в самой гуще людей с лопатами и досками. И, как нарочно, в это время поблизости не было эсэсовцев. В голове ефрейтора пронеслись тревожные мысли… Он очень отчетливо понял, что людям, в гуще которой он находится, терять нечего.

— Ру-сс-сс свинья… — охранник длинно выругался. Бросив косой взгляд на Соколова, он взял поводок все еще отфыркивающейся собаки и направился к другой группе, расчищающей дорогу около небольшого деревянного мостка.

Опасность расправы миновала. Но Луговой по-прежнему все еще не мог придти в себя. Ему казалось, что кто-то продолжает пристально наблюдать за ним. Резким движением всаживая лопату глубоко в снег, он подхватывал плотный ком и рывком отбрасывал его за обочину дороги. Нервы у Лугового были взвинчены до предела. Когда лопата выскользнула из рук, он как-то сразу почувствовал невероятную слабость. Через силу распрямив спину, он заметил обеспокоенный взгляд Соколова.

— Спасибо, Костя, — растроганно прошептал Луговой, — я ведь чуть не того…

Соколов нахмурился:

— Ну, вот скажешь тоже, — дальше он пробормотал что-то неразборчивое и продолжал откидывать снег. Было видно, что Соколов и сам еле держался на ногах. И еще заметил Луговой, что у Соколова теперь в руке не доска, а удобная небольшая лопата. «Помогли товарищи…» — Луговой обвел усталым взглядом ближайших к нему людей и почувствовал, как у него потеплело на душе. Именно сейчас он особенно глубоко понял, что поддерживало многих из них в трудную минуту, что связывало их всех между собою.

— Костя, а ведь охранник-то испугался, понимаешь, по-настоящему испугался. Эх, если бы все вместе…

Соколов кивнул головой.

— Испугался. — Он прищурил глаза — морщин появилось больше, они сеткой легли на лоб и небритые щеки. — Но учти, — добавил он тихо, — этот негодяй запомнил нас. Теперь мы — первые кандидаты в мертвецы.

Луговой вполне разделял опасения товарища. Надеяться, что охранник забудет о неудавшейся расправе с военнопленными, было глупо. Ефрейтор, конечно, со временем жестоко отыграется за свой испуг. Но ждать этого, сложа руки, Луговой не собирался…

4

За одной неделей следовала другая… Где-то там, далеко за воротами форта, полыхала война. На многие километры пропитался воздух запахом пороха и гари. Смерть смотрела в глаза тысячам людей. И тысячами умирали. Но умирали в бою! На земле бушевал огромный костер. Он сжигал и рушил села, целые города. И все же миллионы людей жили, они даже любили, часто плакали, иногда смеялись. Остановить жизнь на земле было невозможно…

А в бывших пороховых погребах люди оказались отрезаны от мира. И это было особенно тяжело. Они медленно умирали от истощения, от истязаний. Смерть косила безжалостно, от нее не было спасения, это была насильственная смерть и против нее восставал разум…

Луговой с каждым днем все больше убеждался, что Соколов прав — совершить побег из самого лагеря невозможно. Бывали минуты, когда Луговой переставал верить даже в то, что сможет выбраться в другой лагерь, в Каунас.

Как-то утром военнопленных из «комнаты», в которой жил Луговой, после завтрака отправили на заготовку дров в лес. Пашка так же, как и Соколов, постарался попасть в одну команду с Луговым. Удалось это ему без особого труда — в строю они стояли рядом. Как только команда была сформирована, ей приказали переносить спиленные и очищенные от веток деревья к узкоколейке, которая находилась недалеко от места вырубки. Дорога шла лесом. Охранники, растянувшись цепочкой, старались не упустить из поля зрения ни одного военнопленного.

…Луговой и Соколов несли толстое бревно. Пашка поддерживал его сзади. Бревно, суковатое и тяжелое, больно давило на плечи при каждом шаге. К стертым местам прилипала одежда, она отдиралась, а затем снова прилипала. И от этого было еще больнее. Порою глаза застилал туман, сильно стучало в висках, хотелось скорее сбросить с плеча непосильный груз. Но останавливаться нельзя, надсмотрщики следят за каждым движением. Лишь на повороте дороги удалось отдохнуть, минуту — две. Здесь не поставили охранника, и люди, тащившие бревна, этим пользовались.

Военнопленные работали молча — вокруг слышалось только шуршание пил, удары топора да треск падающих деревьев. Иногда раздавалась ругань охранников. А затем снова шуршали пилы, постукивали топоры…

— Ты прав, Петро, другого выхода нет.

— Случай такой больше не представится.

Голоса смолкли. Потом кто-то третий, молодой:

— Я готов, Петр Михалыч.

— Как только начнет темнеть… Человек не договорил. Невдалеке раздался страшный вопль: «А-а-а!» На миг воцарилась тишина. Но уже в следующую секунду послышалась ругань на немецком языке. А еще через минуту в лесу по-прежнему шуршали пилы, то тут, то там трещали сучья падающих деревьев.

Сделать передышку разрешили только в полдень. Люди опустились на бревна, многие прямо на снег, и сидели молча, не двигаясь. Но отдых длился недолго. Не прошло и полчаса, как прозвучала команда продолжить работу.

Незаметно подкрались сумерки. По лесу пробежал ветерок, он сдувал с веток легкий снежный покров, который, распыляясь, кружился в слабом потоке воздуха. А еще выше, где ветер гулял свободней, раскачивались верхушки деревьев. Было еще не темно Скоро военнопленных построят в общую колонну и погонят в форт. Опять лезть под землю…

К вечеру из кустарника, росшего по краям дороги, выползли три человека. Они направились в глубь леса. Их никто не заметил. Засыпанные снегом, все глубже зарываясь в него, они преодолели пятьдесят метров… сто. И вот уже фигуры их затерялись за деревьями.

Через некоторое время беглецы встают на ноги и, проваливаясь в снег, продолжают свой путь лесом. Они знают, что военнопленных скоро будут строить в колонну. Однако тщательная проверка людей происходит лишь у ворот форта. И тогда начнут искать, пустят собак, а от них не скроешься. Главное сейчас выиграть время.

До проезжей дороги не меньше трех километров. А там еще с километр надо пробираться полем. И только потом Каунас. Необходимо успеть!..

Идти по глубокому снегу тяжело. Но останавливаться нельзя. Словно предупреждение, откуда-то сзади доносится выстрел. Беглецы пытаются ускорить шаг, но сделать это очень трудно. И все же сознание настойчиво требует: Скорее! Скорее! Скорее!

Наконец, лес позади. Уже видна широкая, хорошо укатанная дорога. Однако показаться на ней опасно. И трое людей, шатаясь и помогая друг другу, спускаются в лощину. Здесь снега больше, но зато безопаснее.

Недалеко от Каунаса лощина поднимается и сравнивается с пустынным и гладким полем. А там до первых домов не более трехсот метров. Местность со всех сторон открыта. И все же без риска не обойтись. Перед тем, как выйти из лощины, беглецы стараются осмотреться.

— На дороге… — слышится шепот, Это предупреждает своих товарищей Пашка.

Луговой и Соколов повернули головы. По дороге что-то движется. Может быть, погоня?! Но почему охранники появились не из леса? Почему они не пошли по следам беглецов? Гады!.. Они рассчитывают перехватить беглецов при выходе на дорогу.

«Неужели все пропало?» — Луговой, стиснув зубы, продолжает смотреть на дорогу. Темный предмет приближается.

— Подвода, — вскоре произносит он с облегчением, — подвода с одним человеком.

— Может полицай? — вслух высказывает свою мысль Пашка. Но через минуту уже слышится женский голос, понукающий лошадь.

— Пошли, — решительно говорит Луговой. Они подползают к дороге и ждут. Луговой оглядывается на своих товарищей. Он понимает, в каком напряжении сейчас каждый из них. Луговой и сам нервничает. Волнение людей нарастает…

— Эй, люди, зачем останавливаете?! — испуганно вскрикивает женщина. И Луговой сразу замечает, что говорит она совсем без злобы, а то, что громко, так это лишь для собственной храбрости.

— Помоги нам… — выступил вперед Соколов.

Смекнув, что зла ей не причинят, женщина спросила:

— Или устали сильно?

— Опасно нам входить в город видишь, в шинелях мы, — Луговой действует уже открыто — одинокая женщина не опасна в поле. И он почему-то сразу подумал, что женщина окажет им помощь. Родная русская речь, прозвучавшая в поле, вселяет уверенность.

— Садитесь. — Немного подумав, добавила, — а лучше ложитесь, я прикрою дерюгой.

Перед самым въездом в город женщина спросила:

— Куда вас?

— Не знаем…

— Как не знаете? — не поняла она. И Луговому показалось, что он даже заметил удивление, отразившееся на ее лице.

Между тем проехали первые домики. Маленькие и узкие улички пустынны. Одинокие прохожие не обращали внимания на подводу. Женщина стегнула лошадь.

— Скоро полицейский час.

«Полицейский час?» — только теперь беглецы по-настоящему поняли, что без знакомых, без знания литовского языка в городе не продержаться и одного дня. «Что делать?!» Размышляя, Луговой не заметил, что подвода остановилась недалеко от большого одноэтажного особняка, обнесенного высоким забором.

— Подождите меня, — обернулась возница к седокам; — Поставлю лошадь, может найду, куда вас спрятать на ночь.

«Она сказала — спрятать — значит все поняла». — Луговой посмотрел в глаза незнакомой женщине.

— Спасибо… — прошептал Луговой.

Она ничего не ответила. И только, когда люди сошли на дорогу, тихо сказала:

— А благодарить меня незачем, — и поправила на голове платок.

— Сама горе мыкаю. В работницах я, у здешнего лавочника. Он, ирод, в прошлом году купил меня у немцев на вокзале. А везли нас от самого Смоленска. Всех подруг растеряла. Слава богу, в Германию не попала.

Она дёрнула за вожжи и отъехала к воротам…

Прошло полчаса. В переулке тихо, он будто заснул. Фонари, с глухими козырьками, покачиваясь на столбах, тускло мигают. Вокруг почти сплошь одноэтажные, островерхие домики, прячась за палисадники и заборы, они как будто не подают признаков жизни. Окна наглухо закрыты ставнями: жителям в это время запрещено появляться на улице.

А женщины все еще нет. Луговой начал опасаться, не случилось ли с ней что-нибудь? Он устало провел рукой по лицу, закрыл глаза.

— Не нравится мне все это… — шепчет Соколов.

— Подождем еще, — отзывается Луговой, а про себя думает: — «Что, если лавочник заметил нас?..»

— Петр Михалыч, может, пойдем в другое место? — нетерпеливо спрашивает Пашка. — Постучимся, авось, пустят переночевать.

Луговой отрицательно качает головой: — «Значит Пашка тоже сомневается», — заключает он и хочет что-то ответить, но в эту минуту ворота открываются.

— Скорее, идите. — Женщина показала рукой во двор: — Вон тот сарай, видите? Бегите в него, — торопит она.

Сарай оказался просторным, каменным. Половину его занимали дрова. Они сложены штабелями и поднимаются под самый потолок. В углу стоят огромные сани-розвальни. На них какое-то тряпье. Ознакомившись с помещением, беглецы залезли в сани.

Первым уснул Пашка. Луговой лежал с открытыми глазами. Вскоре он услышал, как кто-то подошел к сараю, постоял у двери. Щелкнул замок.

— Петро, не ловушка ли это? — прошептал Соколов. «Значит не спит», — подумал Луговой и тихо ответил:

— Не знаю…

Больше они не разговаривали.

5

Солнечные лучи проникли в окно. Луговой проснулся. В нос ударил аромат свежего сена Он повернул голову — рядом с сеном — тряпье, прелая и порыжевшая от времени обувь. В памяти сразу возникают слова: «Проклятый барахольщик, лавочник…» Луговой быстро подошел к двери. Она закрыта.

— Я уже проверял… — коротко бросил Соколов.

— Почему не разбудил?

— А зачем? Замок-то висит снаружи.

Луговой сел рядом с товарищем:

— Я думаю, что это не западня. Женщина не могла обмануть.

— Смотри, Петро, пропадешь ты со своей верой!

Луговой ничего не ответил. Он знал, что не сможет сейчас убедить товарища. Собственно говоря, у него и доказательств нет, однако сейчас поздно уже сомневаться в порядочности женщины. Каким-то внутренним чутьем он угадывал, что ей можно верить.

Проснулся Пашка. Он сбросил с себя ворох одежды и принялся рассматривать раскиданное на санях барахло.

— Петр Михалыч, взгляните, какая шикарная куртка. На ва-а-те. — Он вертел в руках очень старую и засаленную рабочую телогрейку. Осмотрев ее со всех сторон, снял с себя шинель, примерил ватник.

— Вот здорово… Будто на меня шили!

— Ей-богу, красота! — продолжал восторгаться он. — Эх, кабы можно было взять!

— Да, шинели необходимо сменить на гражданскую одежду, подумал Луговой, но тут внимание его привлекло легкое поскрипывание снега под чьими-то осторожными шагами. Луговой вместе с товарищами быстро и бесшумно отпрянул в глубь сарая. Дверь чуть приоткрылась и в сарай проскользнула женщина.

— Перетрусила, замок-то неисправный, второй раз пытаюсь открыть, — в волнении пояснила она: — Думала вот-вот появится во дворе старый хрыч.

Но люди уже не слушали ее. Они увидели в руках своей спасительницы хлеб и кусок сала. Соколов невольно сделал шаг вперед.

— Покушайте, — встрепенулась женщина. — Больше ничего не могла достать. У моего ирода все закрыто. Проклятущий…

Ели молча, с жадностью. Женщина несколько раз вздохнула, отвернулась, Когда с едой было покончено, она сказала;

— Вам лучше уходить. Здесь вас найдет хозяин, а тогда несдобровать. — Опечаленная, посмотрела на Лугового. — Подберите из той кучи одежду и подавайтесь на мельницу. Там, слыхала, требуются рабочие. — И она подробно начала рассказывать, как добраться до мельницы.

— Спасибо, как звать-то вас? — спросил Луговой.

— Ксения, — ответила она. — Ну, одевайтесь, я подожду у ворот.

Пашка перевернул ворох одежды и подал Луговому старенькое пальто.

— Петр Михалыч! Как из ателье… — Пашка помог Луговому одеть пальто, одернул спинку, прищелкнул языком:

— Теплое… Первый сорт!

— М-да… — неопределенно промычал Соколов, посмотрев на Лугового. Пальто было не только просторно, но в длину едва доходило до колен.

— А что? Классно! Отличный драп, — не унимался Пашка. Он сбросил гимнастерку, напялил на плечи какую-то блузу и не желая расставаться с курткой, примеченной им еще раньше, напялил и ее.

Переодевшись, Луговой выглянул во двор. Там — никого. Трое беглецов быстро пересекли небольшую площадку. У ворот их ожидала Ксения.

— Ну, счастья вам. — Глаза ее затуманились. — Пошла бы сама на мельницу, только не берут туда женщин. Да и подлец мой, все одно разыщет.

— Одежонку-то, не спохватится старик? — неожиданно участливо спросил Пашка.

— Отбрешусь, идите.

Луговой неловко поцеловал Ксению и, не оглядываясь пошел вслед за товарищами.

* * *

— Может нам разделиться? — толкнул Соколов локтем Петра Михайловича.

— Оттянитесь назад с Пашей. Я немного знаю по-немецки, пойду вперед. До мельницы-то еще далеко.

— Значит, на мельницу?

— А куда иначе. В поле ночевать не будешь.

— Так-то оно так, — поморщился Соколов, — а что дальше? Эх, как бы не влипли мы там?..

Луговой покосился на товарища и хотел резко ответить, но вовремя сдержался и тихо пояснил:

— Зимовать придется здесь. Доберемся до мельницы, прощупаем, как там дела.

— Правильно, Петр Михалыч, летом легче проскочить к фронту. А по снегу не дойти, ни в какую… — согласился со своим бывшим командиром Пашка.

Он шагал теперь с независимым видом, будто заправский житель Каунаса.

Ближе к центру улицы становились оживленнее. По дороге все чаще попадались легковые машины. Было заметно, что город когда-то украшали скверы и бульвары. Но теперь многие деревья вырублены, сожжены — на каждом шагу следы разрушений, пожаров.

Луговой вышел на квадратную площадь, стиснутую старинными зданиями. У него перехватило дыхание — совсем недалеко, на деревянной перекладине, раскачиваясь из стороны в сторону, висел человек. Тут же прохаживался солдат. На груди казненного привязана дощечка с надписью: «Партизан!» Луговой замедлил шаг. В голове его молниеносно пронеслось: «Здесь есть партизаны!»

— Петр Михалыч, — услышал Луговой шепот Пашки, — вы видели, что написано на доске?

— Да.

— Найти бы партизан, а?

— Тихо, Паша, — предостерегает Луговой… — С партизанами не так легко установить связь.

И все-таки Луговой не переставал думать о своем разговоре с Алексеевым. «Если в окрестностях действуют партизаны, то в городе могут находиться их люди. — Но как найти товарищей? Возможно ли это?» Незаметно для себя Луговой ускорил шаг. И вскоре очутился перед темной громадой польского костела. Он остановился в нерешительности: куда идти дальше. В ту же минуту ему показалось, что на него с подозрением посмотрел один из солдат, стоявших возле костела. Не раздумывая, Луговой свернул в узкий переулок.

Показался мост через Неман. Луговой припомнил указания Ксении и с радостью подумал, что идет правильно. Но то, что он увидел в следующий миг, заставило его застыть на месте. У самой реки стояла большая группа людей. Их окружала цепь солдат. Въезд на мост преграждала танкетка и несколько мотоциклов с колясками. Предчувствуя недоброе, Луговой хотел уже повернуть назад и тотчас услышал сердитый окрик:

— Хальт!

Все еще надеясь, что это относится не к нему, Луговой повернулся и быстро пошел прочь.

— Хальт!

Короткая очередь из автомата ударила в мостовую совсем рядом. Из переулка выбежало несколько солдат с автоматами. Они остановили Соколова с Пашкой и ждали, когда приблизится Луговой. Все произошло настолько быстро, что Луговой ничего не успел сообразить. Ясно было одно — бежать некуда. Стараясь казаться спокойным, Луговой подошел к солдатам, попытался объяснить, что он и его товарищи идут на мельницу, где работают слесарями. Однако его не стали слушать и всех троих повели к мосту.

— Документы? — коротко спросил офицер.

— У нас нет с собой ничего, — снова начал пояснять Луговой, — с мельницы мы, рабочие.

— Рабочие? Хорошо. Нам нужны рабочие…

ГЛАВА II

1

В купе Аркадий Родионович Органов находился один. Он смотрел в окно и не слышал, как в дверь постучали. Вошел старший лейтенант.

— Товарищ профессор, через пять минут — Бронск.

Аркадий Родионович обернулся:

— Спасибо.

Вокзал был сильно разрушен. Когда Органов вышел из вагона, к нему обратился человек, одетый в солдатскую шинель.

— Простите, не вы ли будете профессор Органов?

— Да, я.

— Секретарь горкома прислал за вами машину.

Ехали с потушенными фарами. Только теперь Органов обратил внимание на гул артиллерийской канонады. В поезде, в купе, он не слышал стрельбы, но сейчас понял, что бой идет совсем недалеко от его родного городка. Аркадий Родионович вглядывался в смотровое окно, однако узнать улицы и узкие переулки, которые он сейчас проезжал, было не так легко.

— Разрушили, сильно разрушили Бронск фашисты, — словно угадывая, о чем думает московский ученый, проговорил шофер.

— А вы знаете, как проехать к моему дому?

— Знаю, недавно возил туда врачей.

Разговор оборвался. Аркадий Родионович не стал спрашивать о здоровье отца. Тяжелое предчувствие заставило молчать до самого дома.

Дверь оказалась открытой. Навстречу вышла женщина. При тусклом свете лампы Аркадий Родионович не узнал соседку отца. Окна были плотно завешены одеялом, в комнате стоял удушливый запах лекарств. Аркадий Родионович направился в спальню, женщина отступила, дотронулась до его руки…

— Преставился, батюшка, не дождался сынка…

И вместе с шофером вышла, прикрыв за собой дверь. В комнате стало совсем душно. Аркадий Родионович, опустив голову, направился в спальню отца…

На другой день, после похорон, Аркадий Родионович не выводил из дома. У него было такое ощущение, будто на сердце лежит тяжелый камень, на душе было пусто, он бесцельно ходил по комнатам.

Порою ему казалось, что отец вот-вот выйдет из своей спальни, степенно откашляется, пригладит пожелтевшую от табака седую бороду и протянет сыну свою худую, жилистую руку…

Вечером к Органову приехал секретарь горкома партии, его старый школьный товарищ.

— Давно, давно не навещал земляков, Аркадий, — здороваясь с Органовым, проговорил секретарь. — Ты уж извини меня, не смог встретить на вокзале, — секретарь устало провел рукой по лицу, — тревожно у нас…

— Придвинулся фронт?

— Совсем рядом… Сегодня весь день занимались эвакуацией людей.

— Не узнать улицы, — глухо проговорил Органов.

Секретарь горкома внимательным взглядом посмотрел на профессора, нахмурил густые брови. Он знал, как тяжело сейчас Аркадию Родионовичу, понимал, почему его школьный товарищ ни слова не сказал о своем горе…

Аркадий Родионович сидел за столом, немного ссутулившись, задумчиво потирая свои сильно поседевшие виски. Его небольшая бородка клинышком сейчас еще больше подчеркивала заостренные черты бледного лица. Аркадию Родионовичу было сорок три года, но выглядел он теперь гораздо старше.

Секретарь горкома тряхнул головой, как бы отгоняя невеселые думы, и тихо проговорил:

— А тебе, Аркадий, надо быстрее возвращаться в Москву, откровенно сказать, я боюсь, задержишься и будет уже поздно.

Органов поднял голову, понимающе кивнул.

— Немцы могут высадить десант, — продолжал секретарь, — и перерезать железнодорожную линию.

…Но в этот вечер случилось другое, немецкая авиация разбомбила железнодорожный мост.

Аркадию Родионовичу предоставили место в грузовике.

Из города тронулись ночью. Машина еле ползла в темноте. Кругом было совсем черно, и у Аркадия Родионовича возникло такое ощущение, будто, едет он по бесконечно пустынной местности.

На западе, где-то за лесом, белыми огоньками вспыхивали осветительные ракеты. Оттуда доносился орудийный грохот. Было немного жутко, и Аркадий Родионович, находясь в кабине, заметил, что шофер все чаще пригибается к смотровому стеклу, пугливо озираясь по сторонам.

В первом часу ночи, когда от Бронска удалились километров за пятьдесят, люди, находившиеся в открытом кузове, увидели, что на шоссе появились светящиеся точки. Никто не понял, что это такое. Послышалось характерное тарахтенье. И не успел шофер свернуть в сторону, как грузовик окружили мотоциклисты.

— Хальт! Хальт!

— Русс… машинен…

Автоматная очередь прорезала ночь трассирующей цепочкой. Несколько человек было тут же убито. Шоферу приказали поворачивать. Органова высадили в кузов, а в кабину сел немецкий солдат.

К утру машина остановилась у разрушенной железнодорожной станции. Там под парами стоял большой товарный состав. В него загоняли людей. Органова вместе с оставшимися в живых двумя пассажирами грузовика толкнули в вагон…

Через двое суток товарный состав остановился недалеко от Каунаса. Людей выгрузили прямо в поле и продержали на снегу до вечера. Затем колонну погнали в город и там в нее влили еще несколько сот человек. В огромном холодном сарае людей закрыли на всю ночь. А утром их построили в две шеренги.

— Кто не работал на заводах и не знаком с техникой, два шага вперед! — по-русски скомандовал офицер.

Больше половины людей осталось на месте. Им приказали стоять, а тех, кто сделал два шага, построили и увели. Вскоре к сараю подъехали на легковых машинах офицеры в эсэсовской форме. Они разделились на две группы и пошли вдоль шеренг.

— Иуде… марш!

— Грозфатер… старики… марш!

Стоявшего рядом с Органовым юношу эсэсовец ударом свалил в снег. Резкие команды раздавались с обеих сторон.

— Что вы делаете? С людьми… да разве это… — неожиданно вымолвил Аркадий Родионович по-немецки. Эсэсовский офицер услышал и резко обернулся. Немного подавшись из строя, недалеко от него стоял высокий человек с бородкой клинышком. На нем было хорошо сшитое зимнее пальто. Из-под круглой меховой шапочки выбились светлые волосы.

Офицер с удивлением уставился на высокого человека.

— Откуда вы знаете немецкий язык?

— А разве это непозволительно?

— Фамилия?

— Органов.

Офицер усмехнулся и, подозвав солдата, указал на валявшегося в снегу юношу: «Отделить!» — затем, снова взглянув на Органова, пошел вдоль шеренги.

— Ауф! — толкнул юношу солдат, — шнеллер… быстрее…

Солдат поволок молодого человека в отдельную группу, В это время Аркадий Родионович услышал шепот:

— Товарищ, так неосторожно…

Аркадий Родионович повернул голову — возле него стоял мужчина в коротком демисезонном пальто. Несмотря на то, что он был широкоплеч, пальто сидело на нем просторно и едва доходило до колен. Лицо у этого человека было худое, глубоко ввалившиеся глаза смотрели внимательно и чуть-чуть осуждающе.

— Разве вас послушают? — проговорил он снова. — Пуля в лоб… и все!

Впервые за эти дни встретив простое человеческое участие, Аркадий Родионович испытал глубокую благодарность к незнакомому человеку. Все еще взволнованный случившимся, он тихо, но с возмущением проговорил:

— Варвары…

А вдоль шеренги слышались отрывистые немецкие команды.

— Грозфатер… марш!

— Шнеллер, шнеллер!..

Когда сортировка закончилась, отобранных людей немедленно увезли. А перед оставшимися, «полноценными», выступил эсэсовский офицер. Он довольно хорошо говорил по-русски.

— Русские рабочие! Германская армия победно ведет войну. Вы должны знать, как много требуется от промышленности. Поэтому каждый человек обязан отработать положенный срок на заводах и фабриках. Чтобы быстрее завершился поход на восток, надо обеспечить армию всем необходимым. — Эсэсовец помолчал, посмотрел, как реагируют люди на его сообщение, затем пояснил: — Великая Германия вербует в промышленность рабочих. Мы не будем проводить опрос каждого человеку о его желании, мы вербуем вас всех сразу.

— Какое издевательство… — не сдержавшись, проговорил кто-то.

— Что?.. — в голосе эсэсовца послышались угрожающие нотки. Он окинул взглядом людей и уверенный, что никто не осмелится выступить, быстро закончил:

— Германия кормит своих рабочих, оплачивает их труд.

— Сволочи… — шепотом подытожил выступление эсэсовца парень в стеганой куртке.

— Тише, Паша, — предупредил кто-то.

— Вы подумайте только — мы добровольцы! — еще горячее зашептал Пашка. — Эх, Петр Михалыч, не повезла нам…

Органов видел, что мужчина, которого парень назвал «Петр Михалыч» — и есть тот высокий плечистый человек в коротком пальто, который недавно предостерегал его, Органона. Сейчас Петр Михайлович стоял, плотно сжав губы. Аркадий Родионович был вполне согласен с ним — возражать эсэсовцу нет смысла.

* * *

После санитарной обработки людей направили в рентгенкабинет. Многие недоумевали.

— Или лечить вздумали?

— Уж больно заинтересовались нашим здоровьем, чудеса!

— Все очень просто, — проговорил человек в черной стеганой куртке. Это был Соколов. За последнее время он стал молчалив и раздражителен. Он повернулся к Луговому:

— Нас отправляют на работу, вот и решили проверить. — Соколов усмехнулся. — Немцы боятся туберкулеза хуже черта. А вдруг заразим их?..

— Ах, сволочи! — воскликнул Пашка. Рядом с ним послышались другие голоса. Кто-то взволнованно заговорил на литовском языке. Но в коридоре показался эсэсовец и люди замолчали.

Вечером «завербованных» рабочих накормили какой-то мешаниной и, заполнив на каждого человека карточку, эшелоном отправили в Германию.

2

Было еще рано, а из кирпичного барака уже потянулись люди. Шли они медленно, сгорбившись. Мокрый снег вперемежку с ледяным дождем подстегивал, заставляя людей быстрее строиться в колонну.

Подана команда. По бетонной дорожке зашаркали сотни ног.

Проходя мимо заводских корпусов, колонна постепенно уменьшалась. Группы по сто-двести человек растекались по цехам. Осталось уже не больше половины из тех, кто вышел из барака, когда показалось огромное здание. И тут же по колонне прокатилось:

— Прибавить шаг, не задерживаться!

В этом месте людям запрещалось останавливаться. По человеку, приближавшемуся более чем на сто метров к зданию, стреляли без предупреждения. Вокруг корпуса беспрерывно патрулировали автоматчики. Здесь располагалась центральная лаборатория — сердце завода. Она имела собственный экспериментальный цех. В двухстах метрах от лаборатории вытянулся длинный корпус сборочного цеха с застекленной крышей и глухими высокими стенами. Сюда стекалась продукция со всего завода. Время от времени глубокой ночью крытые машины увозили готовые аппараты на испытательный полигон, расположенный в четырех километрах от завода, где-то за чертой запретной зоны берлинского района.

Аркадий Родионович Органов работал в одном из корпусов большого двухэтажного здания. Он собирал металлическую стружку в специальные чаны и с помощью другого русского рабочего грузил их на тележки. Руки Органова были постоянно в ссадинах и нестерпимо болели. Недалеко от отделения, где находился Аркадий Родионович, во всю длину огромного помещения проходила широкая конвейерная лента. По ней с утра до вечера нескончаемым потоком двигались различные блоки, аппаратура. У конвейера стояли немцы, пленных к нему не допускали. Для них были установлены жесткие правила — без разрешения никто не имел права покидать свой участок.

С первого же дня работы в цехе Аркадий Родионович понял, на какое военное предприятие привезли «завербованных» людей. Органову достаточно было один только раз увидеть аппаратуру на конвейере, чтобы он убедился, что в своем предположении не ошибается. Сомнений быть не могло — на этом огромном заводе создаются радиолокационные станции. А что это такое, Аркадий Родионович знал лучше, чем кто-либо другой…

Днем и ночью, в любую погоду, радиолокатор будет сообщать немецким ассам о приближении советских самолетов. По карте неба, на экране радиолокатора оператор замечает самолет на расстоянии в несколько десятков километров и следит за ним вплоть до его почти неминуемой гибели.

Аркадий Родионович понял, что в центральном помещении цеха, как раз там, где он работает, проводится сборка одной из главных частей радиолокационной станции — блока магнетронного генератора. Что это именно так, Органов мог смело поручиться… Магнетронный генератор служит источником мощных радиоволн. Он пошлет в пространство «пакет» радиоволн — и тут же замрет. В это время включается чувствительный приемник, он ждет, не появится ли радио-эхо, отраженный самолетом сигнал. Радиоэхо на экране локатора имеет вид светящейся точки, движущейся вместе с самолетом.

…Еще в начале войны группой советских ученых, возглавляемой Аркадием Родионовичем, был создан мощный многорезонаторный магнетрон, работающий на очень короткой волне. Мощность колебаний, которые генерировал магнетрон, в десятки раз превосходила те, что имелись раньше.

Локатор с многорезонаторным магнетроном был подготовлен для массового производства на заводах. Но Органов уже тогда задумал создать новый, более совершенный тип радиолокационной станции дальнего действия. Принципиальную схему магнетрона для такой станции и основные расчеты приемного устройства Аркадий Родионович почти подготовил. Нелепая случайность — плен — оторвала ученого от работы над новым радиолокатором. И вот завод, где создается один из видов этого мощного боевого оружия, но создается против его родины.

* * *

Петр Михайлович Луговой попал в тот же цех, в котором находились Соколов и Пашка. Пленных использовали на самых тяжелых работах. За день они уставали так, что к вечеру буквально валились с ног.

Закаленный долголетней службой в армии, Луговой крепился. Правда, за небольшой промежуток времени Петр Михайлович заметно осунулся, но глаза его большие, серые, по-прежнему смотрели бодро.

Луговой с первого же дня попытался понять, что за продукцию выпускает завод? Выяснить это оказалось не так легко, как он предполагал — почти на каждом шагу стояла немецкая охрана. Людей никуда не допускали. Кроме того, Луговой о радиолокационных станциях имел лишь самое приблизительное представление — ему не довелось видеть их на фронте. Однако он не оставлял своих намерений побольше узнать о производстве. Через некоторое время он обратил внимание на то, что охранники и цивильные мастера строго следят за тем, чтобы русские рабочие не задерживались возле конвейера, находились дальше от поступающей в цех продукции. Сначала Луговой не придал этому особого значения, но чем больше присматривался к производству, к порядкам на заводе, тем беспокойнее становилось у него на душе. С каждым днем в голову все настойчивее лезли тревожные мысли: «Завод — военный!.. Здесь выпускают секретную продукцию!..» Понимая, как это важно, Петр Михайлович решил поговорить с Соколовым.

К сообщению товарища Соколов отнесся неожиданно скептически.

— Все думаешь? — хмуро отозвался он. — Зачем? Мы — в Германии, попробуй пикнуть, не успеешь моргнуть — прихлопают. — Он нагнулся ближе к Луговому, хотел что-то добавить. Но увидев, как сердито сдвинуты его брови, каким вдруг холодным и жестким стал взгляд, замолчал.

— Что же, Костя, высказывайся до конца.

У Соколова задергалось веко, он прикрыл его рукой и с сомнением произнес:

— Фрицы побоялись бы допустить нас к секретному производству. Они же не дураки, понимают, из-под ружья много не сделаешь, да и покорность «завербованных» слишком не надежна.

— Ты ошибаешься, Костя, — горячо заговорил Луговой. — Понимаешь, не хватает у немцев рабочих рук, все пожирает фронт! После Сталинграда им не до выбора, некогда!

— Да, траур они справляли неспроста.

— Знаешь, Костя, нам надо установить, что за аппаратура выпускается заводом.

Соколов неопределенно кивнул головой. Он снял с себя куртку, забрался на верхние нары и начал неторопливо зашивать рукав. Выражение лица его было сосредоточенным, он старался прихватить разорванное место двойным швом. Однако портняжное дело продвигалось медленно, прелые нитки обрывались. Соколов злился, дергал за иголку, но получалось еще хуже. Он старался ни о чем не думать, но раздражение росло. У него появилось твердое убеждение — Луговой что-то замышляет.

«Неужели не ясно, стоит попытаться что-либо предпринять и нас немедленно уничтожат, — думал Соколов. — Ведь мы находимся в самом центре Германии. И чего Петро егозится? В наших условиях главное — выжить. Рисковать собой и товарищами глупо и не просто глупо, недопустимо». Соколов вспомнил, что Луговой однажды сказал ему: «За жизнь необходимо бороться!» Да, с этим Соколов был вполне согласен. Не напрасно же он решился на побег! Но разве добровольный риск означает борьбу за жизнь? Нет, Петро противоречит себе. Соколов нервно подернул плечом, с досадой посмотрел вниз, где сидел Луговой.

Петр Михайлович негромко разговаривал с Пашкой и, казалось, не замечал Соколова. За весь вечер Петр Михайлович вообще больше не обращался к старому товарищу. И Соколову стало не по себе.

Прошло несколько дней, Луговой все время думал об огромных и непонятных ему блоках, тех самых блоках, что без конца поступают в цех из других корпусов. Пашка как-то высказал предположение: «Это, по-моему, генераторы. А при них вроде приемники, но совсем новые, я таких не встречал». В другой раз Пашка дополнил: «Аппаратура, наверное, предназначена для подводных лодок». Но это были только предположения.

Соколов не вмешивался в разговоры Лугового с Пашкой. Правда, молчал Соколов не потому, что не хотел помочь своим товарищам разобраться в производстве. Производство было загадкой и для него. В то же время он полагал, что в тех условиях, в которых находится он сам и сотни таких же рабочих, излишнее любопытство может привести к неприятности.

Между тем Луговой все еще терялся в догадках, он думал… думал и все никак не мог ответить на вопрос: «Что же это за блоки? Для чего они предназначены?»

Однажды мастер послал Петра Михайловича отнести слесарный инструмент в другой конец цеха. Луговому впервые пришлось проходить мимо конвейера, на котором беспрерывным потоком двигалась аппаратура, приборы, Петр Михайлович шагнул ближе к широкой ленте. Но тут же раздался громкий окрик.

— Куда лезешь! — охранник погрозил автоматом.

— Мастер приказал… — подбирая немецкие слова, Луговой стал объяснять, что выполняет поручение. Спокойно выслушав, охранник сильно ударил его кулаком. Стиснув зубы, Петр Михайлович отошел в сторону. Инструмент он понес другой дорогой.

После случая у конвейера Петр Михайлович понял, как трудно ему одному разобраться в этой загадке. А товарищи? Нет, вряд ли смогут они помочь ему узнать секрет производства. Ведь они в недалеком прошлом гражданские люди. Но что же тогда делать?..

* * *

Как-то вечером, незадолго перед сном, к Луговому подошел Аркадий Родионович Органов. С тех пор, как произошло первое знакомство его с Луговым в Каунасе, Аркадий Родионович почувствовал расположение к этому высокому широкоплечему человеку. Правда, они не успели еще познакомиться настолько, чтобы вполне доверять друг другу, однако между ними установились хорошие отношения.

Аркадий Родионович последнее время находился в таком нервном состоянии, когда становится уже невмоготу держать про себя даже самые заветные думы. И вот после некоторых колебаний, подойдя к Луговому, он спросил:

— Вы знаете, на каком заводе мы работаем?

— Догадываюсь, — насторожился Луговой.

— М-да. Догадываетесь… Ну и что?

Петр Михайлович подался вперед, этот пожилой и порою слишком неосторожный в действиях человек заговорил сейчас как раз о том, над чем так долго ломал он голову в последнее время.

— Не знаю, — откровенно признался Луговой.

Аркадий Родионович дотронулся до бородки, рука у него чуть заметно дрожала.

— Мы должны заявить протест!

Луговой в недоумении посмотрел на товарища.

— Протест?

— Да, да, коллективный протест! — торопливо подтвердил Органов.

— Но против чего?

— Немцы нарушают международную конвенции об использовании пленных на работах в промышленности. Они заставили нас работать на военном заводе, — все больше волнуясь, продолжал Органов, — работать против своей Родины! Вы понимаете, это абсолютно недопустимо.

— Аркадий Родионович, а ведь им до сих пор удается скрыть от нас, что выпускает завод, — напомнил Луговой. — Как видите, все гораздо сложнее, чем кажется.

— Позвольте, чего же тут неясного? Завод выпускает радиолокационные станции. Нам надо заявить категорически…

— Категорически… — Луговой задумался: «Так вот оказывается в чем дело, радиолокационные станции!»

— А вы не ошиблись? — переспросил Луговой.

— Я… ошибся?! — Органов рассердился, — здесь уж позвольте мне положиться на свои знания. В таких вещах я не могу ошибаться.

Петр Михайлович очень внимательно, словно видел человека впервые, посмотрел на Аркадия Родионовича. «А ведь я мало его знал!» — с сожалением подумал Луговой. Правда, из разговоров с Органовым Луговой помнил, что Аркадий Родионович из Москвы, что он — ученый, кажется, даже — профессор, но в какой области науки Аркадий Родионович работал, Луговой не имел представления. И только сейчас Луговой понял, с каким специалистом свела его судьба.

Вместе с тем Петр Михайлович видел и другое — Органов встал на неверный путь. В порыве благородного возмущения он не учел главного — нацизм не считается с международными соглашениями, он втаптывает в грязь всякое понятие о человеческом праве.

— Значит, протест? — повторил свой вопрос Луговой.

— В самой решительной форме!

— А вы знаете, к чему это приведет? — Луговой старался говорить спокойнее.

— Но наш долг… — убежденно начал Органов.

— Нет, Аркадий Родионович, долг советского человека не в этом! — несколько резко перебил Луговой. — Протест приведет к тому, что нас отправят в один из лагерей смерти. А может быть просто расстреляют тут же, на месте. Вот и посудите, Аркадий Родионович, какой в этом толк? Ведь сюда привезут других людей, таких же, как мы, и, конечно, их тоже заставят работать. Нацисты не остановятся ни перед чем, им важно не допускать перебоев в производстве.

— Мы не можем быть пособниками врага! — с возмущением сказал Органов. Однако уже через минуту в голосе его послышались нотки растерянности. — Я согласен с вами, протест бесполезен. Да, да, гибель людей… — Аркадий Родионович опустил голову, сжал руками виски. — Что делать? — спросил он тихо, — что делать? — повторил он громче, — вы понимаете, что такое радиолокация?

— Представляю.

— Представляете… По-видимому, очень мало, — нахмурился Органов. Он замолчал, зачем-то посмотрел вокруг себя. А через минуту уже снова с раздражением заключил: — Но молчать мы не имеем права, ведь это — сделка со своей совестью и неважно, в силу каких причин. Мы обязаны быть честными даже наедине с собой.

— Правильно, Аркадий Родионович. И я убежден, что можно найти способ выполнить свой долг, — твердо проговорил Петр Михайлович.

3

Утром в цехе Пашка обратил внимание на то, что Алексей Смородин — широкоскулый, коренастый парень, с которым он обычно проводил уборку возле автоматных станков, несколько раз, будто случайно, подходил к платяному шкафчику мастеров главного конвейера. Алексей поминутно оглядывался по сторонам — ясно, он чего-то остерегался. Необычное поведение Смородина возбудило у Пашки любопытство, он решил тайно понаблюдать за ним.

Вот Алексей снова у гардероба. Он кивнул кому-то головой и, сделав едва заметный знак рукой, проскользнул к дверце шкафчика. Рядом с ним, словно из-под земли, выросла высокая фигура человека в засаленной спецовке. Сомнений не было — это Николай Красницин, друг Алексея.

…Два приятеля попали в плен вместе с Органовым. Они везли из Бронска архивные материалы, но неожиданно были захвачены на дороге. Пользуясь ночной темнотой, они успели сбросить в снег тюки с документами, иначе им пришлось бы трудно — гестаповцы, безусловно, заинтересовались бы архивами, а затем могли установить и личности комсомольских работников.

В Каунасе, в ночь перед отправкой в Германию, Пашка лежал в огромном сарае бок о бок со Смородиным. И случайно ночью услышав разговор своих соседей, понял, кто они такие. Ефрейтор Алексеев и подружился с ними. Но сейчас Пашка был крайне удивлен, что товарищи не сообщили ему о своих замыслах.

…Смородин, прикрываемый Николаем Краснициным, быстро открыл дверцу шкафчика. Пошарив там рукой, он вытащил газету и тут же спрятал ее за пазуху. В следующую минуту друзья, как ни в чем не бывало, отошли на свои рабочие места. Пашка, будто ничего не замечая, продолжал собирать возле автоматных станков металлическую стружку.

Вечером, после ужина, выждав, когда из барака ушли охранники, Пашка спустился с нар. Ему не терпелось поговорить с ребятами. «Зачем они стянули газету? Все равно ведь ничего не поймут. Чудаки, стоило из-за этого рисковать!..» Пашка уже совсем было направился к друзьям, но тут подумал: «Может быть, они для дела… Что если…» — И он подошел к Луговому.

— Петр Михалыч! — шепотом обратился Пашка, — Смородин-то на пару с Краснициным газету у мастеров стащили…

— Какую газету?

Пашка рассказал о том, что ему довелось увидеть.

— Хотел потолковать с ребятами, но не знаю, может быть, лучше вам? — спросил он.

Луговой некоторое время сидел задумавшись. Потом он встал и направился в другой конец барака.

Огромный коридор тянулся вдоль барака метров на пятьдесят. С обеих сторон возвышались двухъярусные нары. Пол — гладкий, цементный. Чисто вымытый пленными, он был словно полированный. Через каждые десять-двадцать метров стояли урны для мусора. Охранники строго следили за чистотой. Да и сами пленные, хотя после работы едва держались на ногах, старались поддерживать в помещении порядок.

Окна в бараке были маленькие и узкие. Дневной свет проникал сюда слабо, отчего выкрашенные в голубой цвет нары казались серыми.

Луговой остановился около нар, где лежали Смородин и Красницин. Друзья готовились ко сну. Луговой присел на тонкий тюфяк Смородина. Алексей молча переглянулся с Краснициным.

— К нам, Петр Михайлович? — спросил он G удивлением.

— Да, решил проведать.

— Гостям рады, только угощать нечем.

— А вы, ребята, не жадничайте, поделитесь, — серьезным тоном проговорил Луговой. Друзья на минуту растерялись. На них пристально смотрели большие серые глаза.

— Вы о чем, Петр Михайлович? — тихо спросил Смородин.

— Ты и сам уже догадываешься, Леша. Что вычитали?

— Только начали, — шепотом признался Алексей. — Да вот беда, плохо знаем немецкий, наполовину не поняли. — С этими словами он осторожно извлек из-под тюфяка помятую газету.

— Мы сами думали отдать вам ее, только завтра, — проговорил Красницин и, повернувшись к Алексею, добавил:

— А ты прав, значит Пашка заметил нас.

— Без Пашки это дело хотели устроить, но он — глазастый, — Смородин усмехнулся, — все примечает.

Луговой уже не слушал, о чем говорили Смородин и Красницин, он углубился в чтение. Давно, очень давно не держал в руках газеты Петр Михайлович. И хотя сейчас перед ним лежала не своя, а фашистская газета, которой нельзя доверять, однако некоторые факты могли рассказать о многом.

Чтение настолько увлекло Петра Михайловича, что он, забывшись, громко выразил свое удивление:

— Вот, подлецы, не могут не хвастать!

Алексей высунул голову с нар, посмотрел, не обратил ли кто-нибудь внимание на Петра Михайловича. Не обнаружив ничего подозрительного, он успокоился. А Луговой продолжал с жадностью поглощать один абзац за другим, он знал, что осталось совсем немного времени до команды «отбой!», а прочитать хотелось все, что напечатано в газете.

Луговой остановился на статье военного обозревателя.

— Читали? — спросил он у Алексея Смородина.

— Нет, не успели.

— Вы понимаете, что здесь написано?! — Возбуждение, охватившее Лугового, передалось и Алексею, он придвинулся ближе.

— Вы понимаете, обозреватель пишет, что доблестным дивизиям фюрера, находящимся в районе Корсунь-Шевченковского, будет оказана необходимая помощь и они измелют в порошок войска русских коммунистов!

— И вы верите в эту брехню? — с каким-то вызовом проговорил Красницин.

— Да, черт с ними, пусть хвастают, главное в другом. Ведь это означает, что наши войска уже давно форсировали Днепр и вовсю гонят фашистов с Украины. Вы понимаете, им устроили новый котел! — Все больше волнуясь, пояснил Луговой. — Нет, это мы не можем так оставить. Наши люди должны знать правду о военных действиях.

— Мы одному товарищу уже давали газету, — вставил Алексей.

— Одному, да разве одному надо! — Луговой неожиданно оборвал себя. Он аккуратно сложил помятый листок, спросил: — Кому давали?

— Есть тут один бывший учитель, он знает немецкий, — пояснил Смородин.

— Точно, надежный товарищ, — поддержал друга Николай Красницин. — Это он придумал выкрасть газету. Да самому-то трудно, работает далеко от гардероба мастеров.

— Если надеетесь на учителя, хорошо, — одобрил Луговой и тут же спросил: — А других ребят держите на примете? Ну, таких, на которых можно надеяться?

— Знаем кое-кого, — подумав, добавил Смородин. — Мы будем действовать осторожно, за нас не беспокойтесь, Петр Михайлович.

— Условимся так: каждый наметит двух-трех человек и станет поддерживать с ними связь. А те в свою очередь тоже подберут надежных людей и так далее… Работу вести по цепочке. Случится несчастье — провалится кто-нибудь, зато сохранятся остальные звенья.

— Правильно, Петр Михайлович, — не удержался Николай.

— А теперь вот что, друзья, людям надо сообщить еще одну важную вещь…

— Какую? — Николай нетерпеливо тряхнул кудрями, — какую, Петр Михайлович?

— Вы знаете, на каком заводе мы работаем?

— Знаем, — ответил Николай, — нам же говорили, завод выпускает оборудование для радиостанций.

— Радиостанций?! — переспросил Луговой и гневно добавил, — с помощью этих станций можно уничтожать корабли, самолеты, уничтожать их не только днем, но и ночью.

Смородин и Красницин опешили.

— Неужели?..

— Завод выпускает новое секретное оружие.

Николай подался ближе к Луговому.

— Значит, мы…

— Да, — подтвердил Луговой, поняв, о чем хочет сказать Красницин. — Наши войска бьют фашистов, бьют так, что из них клочья летят. А мы? — голос Лугового зазвучал глуше, — мы помогаем, понимаете, пусть даже косвенно, но помогаем нацистам.

Петр Михайлович замолчал. Молчали и Алексей с Николаем…

В бараке люди укладывались спать. Тусклый свет стал совсем слабым — в сети убавили напряжение. По коридору, гремя коваными сапогами, прошел охранник с двумя солдатами — эсэсовцами. Их появление никого не удивило. Каждый вечер, перед самым отбоем, эсэсовцы вместе с охранниками совершали свой обычный обход помещения. Когда эсэсовцы удалились, Луговой придвинулся к краю нар, чтобы незаметно соскочить в коридор. Он хотел уже попрощаться с товарищами, но Смородин взял его за руку:

— Как же теперь, Петр Михайлович?

— А вот подумайте.

— Что думать-то? — горячо зашептал Красницин, — я завтра им такое устрою…

— Устроишь? — Луговой посмотрел на Николая с неодобрением. — А что дальше?

— Как, что? — не понял Красницин.

— Эх, голова садовая, ведь ты себя погубишь и товарищей поставишь под удар!

— А совесть? — горячился Красницин.

— Нет, браток, не с того конца надо начинать.

— Выходит, помогать фашистам? — Красницин вскинул голову и, кивнув на своего товарища, заключил:

— Мы не будем сидеть сложа руки.

— Правильно, — подтвердил Алексей. Он строго взглянул на Николая и резко добавил: — Но действовать очертя голову — тоже не геройство.

— Вот и я так считаю. Дело слишком серьезное, чтобы рубить с плеча. — Луговой взял друзей за плечи. — Вас двое, это хорошо, но лучше, если будет больше, понимаете, намного больше. Тогда и думать, и действовать легче.

— Ясно, Петр Михайлович, — оживился Смородин, — и вы… Вы можете полностью рассчитывать на нас, — твердо произнес он.

— Значит, договорились, — заключил Луговой. — На это я и рассчитывал. Да, хочу предупредить: о нашем разговоре особенно не распространяться.

— Расскажем только тем, кому доверяем, — пообещал Алексей.

— Ну, смотрите. В общем, действовать по цепочке.

Петр Михайлович простился и направился на свое место.

4

Через несколько дней Лугового с группой людей стали посылать на вспомогательные работы в помещение, где концентрировалась и готовилась к отправке часть радиолокационной аппаратуры. Случилось так, что Луговой несколько раз подряд уходил из помещения последним. Это натолкнуло его на одну мысль.

После работы, вернувшись в барак, Луговой снова и снова возвращался к зародившемуся в голове смелому плану. Он проверял себя, не ошибается ли он, все ли учел? Однако каждый раз, когда пытался представить систему охраны различных объектов, то приходил к убеждению, что нашел именно то, что искал.

Петр Михайлович рассказал о своих наблюдениях Органову. Аркадий Родионович задумался… Всю свою жизнь он посвятил любимому делу — радиолокационной технике. Сколько бессонных ночей и долгих лет проведено в напряженном труде… И вдруг… «Да, да, только это, — требовал долг, требовала совесть советского ученого, — не создавать, а разрушать! И разрушать так, чтобы никто уже не мог восстановить…»

* * *

В этот вечер Луговой и Органов беседовали до самого отбоя. Аркадий Родионович долго рассказывал о радиолокационных станциях, о их значении в военном деле, эффективности действий. А затем огорченно проговорил:

— К сожалению, я не знаю схем немецких станций и, так сказать, вслепую могу говорить лишь о тех блоках, которые являются по своему устройству принципиально схожими во всех радиолокационных станциях… — И он на клочке бумаги сделав небольшой чертеж, отдал его Луговому.

— Постараюсь объяснить товарищам все так, как вы тут указываете, — заверил Петр Михайлович.

— Может быть, лучше, если я сам?

— Нет, Аркадий Родионович, мне кажется, вас никто не должен знать. Во всяком случае пока…

* * *

На другой день, после ужина, Луговой попросил своего бывшего шофера:

— Паша, слетай, дружок, позови Смородина и Красницина. Скажи им — требуется перекинуться в картишки.

Пашка в недоумении посмотрел на Петра Михайловича.

— В картишки?

— Да.

— Разве вы играете?

— Если надо, то могу и «в очко»!

Пашка виновато хмыкнул и пошел выполнять поручение. Петр Михайлович махнул рукой Соколову:

— Костя, слезай с нар.

— Ты чего?

— Дело есть.

Соколов неохотно спустился вниз.

— Ну?

— Сейчас придут товарищи, потолкуем.

— О чем?

Заметив безразличие Соколова, Луговой нахмурился.

— Ладно, поговорим, — выдавил Соколов. Но через минуту уже с тревогой в голосе добавил: — Увидят эсэсовцы, что мы собрались кучей, влетит…

— Пусть смотрят, — Луговой усмехнулся, — а мы начнем играть в карты. — Это не запрещено.

Пашка вернулся только с одним Алексеем.

— А где Красницин?

— Читает с товарищами газету, — шепнул Смородин на ухо Луговому.

— Ну что ж, садитесь в кружок. — Луговой сдал колоду потрепанных карт. В это время в коридоре появились эсэсовцы. Они как обычно неторопливо прошли по бараку, на минуту задержались возле «картежников», сидевших на нижних нарах в самом углу. Эсэсовцы ничего не сказали, ушли. И Луговой тихо заговорил:

— Товарищи, я установил, что после окончания работы в помещении, где находится готовая продукция, охрана не выставляется. Понимаете, мастер в присутствии эсэсовца закрывает и опечатывает дверь. И на этом конец. — Луговой сбросил карту, чуть прищурившись, посмотрел на «игроков». — А утром, — продолжал он, — немецкие специалисты приходят в цех одновременно с русскими рабочими.

Люди, забыв, что у них в руках карты, внимательно слушали своего товарища.

— И знаете, друзья, у меня появилась мысль, — заметно волнуясь, продолжал Петр Михайлович. — Если тайно остаться в помещении возле готовых блоков на ночь, то можно кое-что сделать…

— Что сделать? — с недоверием спросил Соколов.

— Я сказал…

— Это я слышал, — раздраженно перебил Соколов, — но для того, чтобы «кое-что делать», необходимо знать устройство аппаратуры. Черт возьми, хотя бы немного знать. А кто из нас что-нибудь смыслит в ней? Ну, кто?! — горячо шептал Соколов, — нет таких, а значит следовать твоему совету нельзя! Не-е-ль-зя! — закончил он и раздраженно бросил карты.

— А вот можно! — возразил Алексей, Было видно, что парень с трудом сдерживает себя. Он смотрел прямо в лицо Соколова и, будто помогая себе, взмахнул рукой: — Можно!

— Каким же образом?

— А вот каким: среди русских пленных есть человек, который сумел бы помочь нам.

— Вы совсем сошли с ума, — Соколов привстал, — вы забыли, где находитесь…

Петр Михайлович молча слушал спор. При последних словах Смородина на лице Лугового отразилась тревога, Он начинал догадываться, кого имеет в виду Алексей, но все же в разговор не вмешивался.

— А я говорю, что есть такой человек, — настаивал Смородин.

— Кто?.. Ну, кто?!

— Из Бронска со мною ехал один крупный специалист по радиотехнике. Он здесь. Это — ученый Органов.

— Никакого ученого здесь нет! — вдруг оборвал Алексея Луговой. — И запомните навсегда, среди нас есть только «завербованный» рабочий Органов!

Как? — не понял Алексей. — Ведь я…

— Да, да! И если ты знал, что-либо об ученом Органове, — резко продолжал Луговой, — то забудь, понимаешь, совсем забудь об этом.

Соколов и Пашка удивленно смотрели на Петра Михайловича.

— Тебе ясно, Алексей? — между тем строго спросил Луговой у Смородина.

— Ясно… — неуверенно проговорил тот. Но быстро осмыслив, что от него требует Петр Михайлович, уже более твердо повторил: — Ясно!

Луговой, с неодобрением посмотрев на Соколова, сказал:

— Знания, необходимые для этого дела, у нас есть.

— Загадки!.. — пожал плечами Соколов.

— Нет, не загадки. Вот чертежи. — Луговой положил на нары небольшой листок бумаги. — Смотрите…

Все склонились к чертежу. Стараясь говорить тише, Луговой, поясняя чертеж, рассказывал, что можно сделать за ночь с аппаратурой, если остаться тайно в закрытом помещении.

— Вот здорово, — заговорил Пашка. Луговой кивнул Алексею:

— Вас с Краснициным двое, кроме того учитель…

— Что вы, Петр Михайлович! — Алексей привстал, — я уже подобрал группу ребят. Знаете, Петр Михайлович, сейчас смело можно привлечь к делу еще несколько человек, ручаюсь за них, как за себя.

— Как за себя?.. — переспросил Луговой.

— Точно.

— Смотрите, в нашем деле ошибаться нельзя. Ошибка — это гибель людей.

— Понимаю, Петр Михайлович.

— Хорошо, будем считать, что на первый раз есть на кого опереться. Я тоже присмотрелся к некоторым товарищам, думаю, надежные хлопцы.

— Петр Михайлович, — решил уточнить Алексей, — связь — через тройки?

— Обязательно. О цепочке ни в коем случае не забывай…

* * *

Луговой давно уже решил поговорить начистоту со своим товарищем по училищу. Но Соколов избегал этого разговора. Он не скрывал от Петра Михайловича своего отношения к делам подпольщиков. Правда, когда представился случай, то и сам, спрятавшись на ночь в цехе, вывел из строя несколько блоков радиолокационной аппаратуры, но в душе Соколов считал эти действия ошибочными. «Мы подвергаем людей слишком большому риску! — с раздражением думал он. — В наших условиях главное выжить и дождаться своих».

Однако разговор между старыми сослуживцами все-таки состоялся. Петр Михайлович прямо спросил у Соколова:

— Ты что, дрожишь за свою шкуру?

Соколов никогда еще не слышал от друга таких резких слов и в первую минуту смешался. Истолковав растерянность Соколова по-своему, Луговой с горькой усмешкой добавил:

— Слишком сильно развит у тебя, Костя, животный страх.

Соколов побледнел:

— Я… трус?

Луговой хотел сказать: «Так выходит!», но тут же вспомнил, что Соколов недавно оставался на ночь в цехе.

— Ты, Костя, стал другим, — добавил он тихо.

Соколов опустил голову, замолчал. Взглянув на побелевшую голову товарища, Луговой вдруг почувствовал, что он неправ.

— Петро, если бы кто-нибудь другой сказал мне эти слова, я бы мог ударить, — устало произнес Соколов.

— Прости меня, — извинился Луговой, — погорячился. Но, Костя, скажи, за каким дьяволом ты во всем сомневаешься, видишь все только в мрачном свете? Неужели ты не понимаешь, что плохо действуешь на других?

— Я не верю в целесообразность наших действий, мы слишком рискуем людьми.

— А на фронте?

— Там другое дело.

— Разве здесь не фронт? Фронт, и еще какой фронт — в тылу у врага!

…И все же Соколов так и остался при своем мнении. Он продолжал помогать товарищам, но в душе был не согласен с ними.

* * *

Ночью, когда все спали, в бараке громко раздалась команда.

— Ауф! Шнеллер!.. Ауф![2]

Тех людей, которые не успели соскочить с нар, гестаповцы стаскивали вниз. Пленных выстроили, повернули лицом к стене — начался обыск. У двоих нашли небольшие ножи, сделанные из металлических пластинок и служившие им вместо бритв. Их сразу увели из барака.

На другое утро Луговой хотел поговорить с Алексеем и Николаем о делах боевых троек, но так и не смог. В бараке то и дело шныряли охранники. Затем прозвучала команда:

— Строиться!

Только выходя из барака, Луговой оказался рядом с Алексеем Смородиным.

— Сегодня же предупредите наших людей: никаких действий! — торопливо прошептал Петр Михайлович на ухо Алексею.

— Почему?

— Нельзя.

— Значит, на ночь никого не оставлять в цехе? — с досадой переспросил Смородин… — Красницин хотел…

— Ни в коем случае! — решительно повторил Луговой. — Гестаповцы что-то пронюхали. Возможно, они пойдут на провокации. После поговорим обо всем…

Но в этот вечер подпольщикам так и не удалось поговорить о своих делах. В бараке допоздна торчали охранники. Несколько раз заглядывали сюда и гестаповцы. Правда, никого из пленных они больше не забрали, но было заметно, что гестаповцы чем-то сильно озабочены.

На следующий день советским рабочим запретили собираться группами. Были даже отменены вечерние прогулки во дворе.

ГЛАВА III

1

Герберт Хюбнер, научный сотрудник центральной лаборатории — член специальной комиссии, осмотрев несколько блоков поврежденной аппаратуры, без колебаний заявил: «Налицо — вредительство». Он высказал недовольство тем, что ценную технику не уберегли от «бандитских» рук русских рабочих.

— Возмутительно! — повысил голос Хюбнер. — Куда только смотрит заводская охрана! Надо разогнать всех этих бездельников…

Хюбнер говорил долго. Эрнст Генле — ассистент руководителя центральной лаборатории — председатель комиссии, не мешал ему. Генле молчал и смотрел на Хюбнера. «Какой он желчный и… опасный!» — думал Генле. Ему неприятно было видеть, как двигаются над верхней губой маленькие, совсем как у фюрера, усики Хюбнера. Они особенно прыгают, когда Хюбнер выкрикивает слова громко и со злостью. Эрнст несколько раз снимал очки, протирал стекла, близоруко щурился и продолжал слушать.

Эрнст видел, что от слов Хюбнера майору Шницлеру стало не по себе.

Толстая шея Шницлера, выпирающая из-под тугого крахмального подворотничка кителя, побагровела. Колючие буравчики глаз стали еще пронзительнее. Генле понял, что гестаповцу пришлось не по душе предположение члена комиссии о вредительстве. И Генле не ошибался. Шеф местного отделения службы гестапо — Шницлер отвечал головой за организацию на заводе службы безопасности. И майор отлично помнил об этом. Совсем недавно, каких-нибудь пять — шесть дней назад, одного из приятелей Шницлера — старого работника гестапо отправили на восточный фронт только за то, что он просмотрел на своем заводе организацию сопротивления военным властям. А тут это предположение о вредительстве! Нет, майор вовсе не испытывал желания отправиться на восток. Ему ничуть не плохо в фатерланде…

После того, как Хюбнер высказал все, Эрнст Генле снова взглянул на Шницлера и коротко сказал:

— Я не согласен с вами, герр Хюбнер.

Хюбнер уставился на председателя комиссии.

— Не согласны?

— Да, не согласен, — подтвердил Генле. — Я считаю, что причина выхода из строя аппаратуры — небрежность при сборке и транспортировке отдельных узлов блоков. И не более…

— Но это же не так! — вскочил со стула Хюбнер. И сразу же натолкнулся на колючий взгляд майора. — Не так… — повторил он тише и, раздраженно пожав плечами, опустился на стул.

— Именно так, — снова напористо и спокойно проговорил председатель комиссии… — Странно, герр Хюбнер, почему вы не обратили внимания на то, что из строя вышли те части, которые находятся внутри корпуса!

— Это ничего не значит! — все еще пытался возражать Хюбнер.

— Напротив, — невозмутимо продолжал председатель комиссии. — Ведь эти части монтируются нашими специалистами. Они — люди проверенные, что может подтвердить и герр Шницлер. — Генле чуть наклонил голову в сторону гестаповца.

Майор Шницлер все еще не вмешивался в разговор Генле с Хюбнером, но взгляд, каким он порою окидывал строптивого члена комиссии, говорил о многом. Эрнст вполне отчетливо представлял себе, какая буря сейчас бушует в груди майора. Однако он не подал вида, что понял состояние гестаповца и как ни в чем не бывало продолжал:

— Ну, а затем, как вам должно быть известно, герр Хюбнер, аппаратура находится в отдельном помещении под охраной нашей службы безопасности. И если допустить высказанную вами версию, что вредители — русские рабочие, то возникает вопрос, в какое время совершили они это вредительство? — Эрнст стал говорить совсем медленно, подчеркивая значение каждого слова. — Непонятно, как могла проглядеть все это служба безопасности, если русским не разрешают даже близко подходить к блокам… Что же, или по вашему вредители наши специалисты? А может быть солдаты охраны?..

Хюбнер на минуту смешался. Шницлер, до сих пор сдерживавшийся, при последних словах ученого не вытерпел:

— Охрана! Что охрана! Вы с ума сошли… — Шницлер подошел вплотную к Хюбнеру: — Вы забываетесь, герр Хюбнер! Это кого же вы собираетесь разгонять?..

— Герр майор, вы меня не так поняли… Но я никак не могу согласиться с утверждениями председателя комиссии…

Спор грозил затянуться, если бы Генле не обратился к третьему члену комиссии.

— Надеюсь, Вы, герр Зицман, успели внимательно осмотреть все и пришли к тем же выводам, к которым пришел я. — Эрнст Генле говорил тоном, который, казалось, исключает какие бы то ни было возражения. И инженер Зицман, который не имел собственного мнения или не решался высказать его, поспешно согласился с мнением председателя комиссии.

Хюбнер готов был наброситься на инженера, но в это время Генле холодно произнес:

— Вы, герр Хюбнер, слишком невысокого мнения о нашей службе безопасности. Смешно! Удивляюсь, — с иронией добавил Генле, — вы, герр Хюбнер, чего доброго и меня причислите к злоумышленникам…

Хюбнер побледнел от злости, но молча проглотил насмешку. Он не осмелился идти на скандал в то время, когда обстоятельства складывались против него. Ему совсем не хотелось наживать себе такого опасного врага, каким мог явиться шеф местного отделения службы гестапо майор Шницлер. Сдержался Хюбнер еще и потому, что знал, каким доверием пользуется научный сотрудник центральной лаборатории Эрнст Генле у руководителя лаборатории…

В официальном заключении комиссии, на другой день поданном начальству, указывалось, что повреждение блоков произошло при их сборке…

Хюбнер остался при своем особом мнении…

2

Новых арестов или других репрессий против пленных в ближайшие дни не последовало. Но Луговой был уверен, что гестаповцы, конечно, будут следить за каждым их шагом. Он знал, что малейшая оплошность его товарищей может привести к полному провалу организации. Вместе с тем Луговой понимал, что находиться в бездействии его товарищам после того, как они включились в борьбу с врагом, — особенно тяжело. «Но что же делать?.. — в сотый раз задавал себе вопрос Луговой. Ответ был один: — Выработать новую тактику для боевых групп».

Луговой несколько дней ломал голову над задачей, вставшей перед ним. Он строил самые различные планы, но тут же сам отвергал их.

Все чаще после бессонных ночей Луговой шел на работу разбитый, с головной болью.

Аркадий Родионович знал, чем озабочены его товарищи. Но со своими советами не торопился. Органов хотел сначала сам хорошенько все обдумать. Была у него одна мысль, но можно ли ее осуществить?

В эту ночь Аркадий Родионович все же не удержался. Придвинувшись поближе к Луговому, он сказал:

— Вы один-то не переживайте, дело общее, давайте посоветуемся.

— Плохой я стратег, Аркадий Родионович, — признался Луговой. — Спасибо на добром слове. А что в одиночку думаю, вы правы — напрасно!

— Немцы работают над новым, безусловно, усовершенствованным устройством. Если бы мне удалось ознакомиться с принципиальной схемой… — Оборвав фразу, Аркадий Родионович задумался.

— Вы могли бы!.. — Луговой схватил Органова за руку: — Что, Аркадий Родионович, говорите, — он откинул свисшие на лоб волосы, взгляд его впился в собеседника.

— Я полагаю, что не так уж трудно определить, какие можно внести изменения в приемном устройстве станции, собственно и изменения эти было бы очень просто внести, — продолжал Органов. — Для этого нет необходимости иметь специальные знания. — Аркадий Родионович говорил спокойно, уверенно. Но Луговой волновался все больше.

— Аркадий Родионович, — горячо зашептал он, — ведь немцы могут это сразу обнаружить…

— Исключено. Очень легко сделать так, что об этом не узнает даже самая авторитетная приемочная комиссия.

— Разве?

— Да, а станции все равно выйдут из строя. Только позже, — пояснил Органов, — ну, скажем, через месяц.

— Позже! Да вы понимаете, Аркадий Родионович, нам это как раз и надо!

— Однако, — Органов сделал неопределенный жест, — пока это лишь только мои предположения.

— Почему?!

— Необходимо познакомиться хотя бы с некоторой технической документацией, с чертежами.

— Черт возьми! — не сдержался Луговой. — В наших условиях, конечно, нельзя рассчитывать на это.

Только что появившаяся надежда казалась несбыточной. «Неужели мы не в состоянии ничего придумать?!» Луговой с силой потер ладонью виски:

— Аркадий Родионович, — наконец проговорил он глухо, — может быть попробовать пойти по другому пути?

— Что вы имеете в виду?

— Если без всяких этих чертежей, схем?.. — Ну, скажем, вы рискнете остаться ночью в помещении с аппаратурой?

— К сожалению, это может ничего не дать. — Он пояснил: — По внешнему да и по внутреннему виду станции нельзя определить назначения и схемы целого ряда проводников, питательных и соединительных приводов. А я как раз имел в виду изменения в магнитном поле.

— М-да, задача!

— Если бы можно было попасть в лабораторию, ну, скажем, в цеховую…

— То?

— Возможно. Этого было бы достаточно, чтобы уяснить все, что требуется.

— Луговой задумался. «Проникнуть в лабораторию! Да еще провести туда Органова! Задача — слишком сложная».

Петр Михайлович вспомнил, что однажды, в субботу, его и еще нескольких других рабочих послали на второй этаж для генеральной уборки помещений.

Вот тогда-то Петр Михайлович и узнал о том, что одно крыло там целиком отведено под лабораторию. Правда, что-либо рассмотреть в лаборатории Луговому не удалось, за уборщиками строго следили эсэсовцы, но расположение различных кабинетов, помещений, занятых под чертежные службы, Петр Михайлович немного помнил. Он понимал, что проникнуть в лабораторию очень трудно и опасно, но подумать об этом стоит.

* * *

Треск зениток разбудил всех пленных. В секундные затишья между разрывами в бараке слышался далекий и, казалось, все возрастающий рев самолетов. В узких окнах звенело стекло. Вдруг откуда-то из темноты донесся взрыв. В небо взвились желтые языки. Их плещущий отсвет ворвался в барак, осветил распахнувшуюся дверь. И тут же раздалась пулеметная очередь — во время бомбежки людям запрещалось выходить наружу — пулемет напоминал об этом.

Новый взрыв потряс помещение. Никто не слышал, как задребезжали разбитые стекла — жаркий воздух ворвался внутрь барака. Посыпалась штукатурка. На миг стало светло. Грохот, пронзительный скрип межчердачных перекрытий и удушливый дым… Горячий воздух обжигал легкие, слепил глаза. Но люди продолжали лежать на нарах. Убежища предназначались только для немцев. При бомбежке пленные должны были оставаться на месте. Иначе — расстрел.

Луговой плеснул из фляги остатки воды на лоскут и разорвав его, сунул куски Органову и Пашке. Последовав примеру Лугового, они стали дышать через мокрую материю. Это приносило некоторое облегчение. Рядом закашлялся Соколов. Луговой повернулся к нему.

— Костя, дыши через тряпку! — он бросил Соколову свой лоскут.

Но в это время в разбитые окна хлынул холодный воздух. Бомбежка прекратилась так же внезапно, как и началась. В проходе показались эсэсовцы с автоматами на изготовку. Громко стуча коваными сапогами, освещая себе дорогу фонариками, они прошли по бараку и, наскоро осмотрев помещение, ушли. Но заснуть в эту ночь люди не могли. А утром, как обычно: колонны пленных потянулись на работу.

От бомбардировки завод почти не пострадал. Только одна, средних размеров бомба упала на территорию завода. От взрыва загорелся склад запасной аппаратуры, но пожар был быстро ликвидирован. Несколько больше неприятностей причинила взрывная волна. Окна одной стороны корпуса сборочного цеха остались совершенно без стекол. На втором этаже отвалилась штукатурка.

Петр Михайлович Луговой, придя в цех и увидев последствия ночной бомбардировки, подумал, что в конце дня рабочих пошлют на уборку. «А что, если…» И почти одновременно возникли сомнения: «В лаборатории и в чертежной комнате находятся немецкие специалисты! При них ничего не получится… А впрочем… — Луговой вспомнил, что все специалисты уходят из цеха сразу же по сигналу окончания рабочего дня. — Значит уборка будет под надзором только одних эсэсовцев».

Луговой знал, что на втором этаже немцы частично уже произвели очистку помещений от стекла и мусора. Но полную уборку, по-видимому, все-таки поручат им, пленным. Сумеют ли он и Органов использовать это?

Петр Михайлович распрямился во весь рост, откатил тележку к месту погрузки металлических отходов. На обратном пути он на минуту задержался возле Органова.

— Аркадий Родионович! — позвал Луговой. Сегодня может удастся попасть в лабораторию.

— В лабораторию?

— Да, да… Но учтите, что к концу дня надо находиться возле контрольной проходной.

— У проходной… Зачем?

— Эсэсовец чаще всего берет там первых же попавших под руку людей для дополнительной уборки помещений, — и Луговой, не задерживаясь, покатил тележку дальше.

Органов не заметил, как приблизилось время окончания рабочего дня. Только когда прозвучал сигнал, Аркадий Родионович встрепенулся и поспешил к контрольной проходной. И вовремя. В дверях стоял уже гестаповский офицер. Не затрудняя себя разговором, он молча тыкал пальцем в тех, кто находился рядом, и указывал, где ждать, пока не будет отобрано необходимое ему количество людей.

Гестаповец одет в теплую, хорошо подогнанную по его огромному росту щеголеватую форму. Цвет формы черный. Когда он машет длинными руками и поблескивает стеклами пенсне, то сходство его с вороном особенно бросается в глаза. Гестаповец — лейтенант Курт Меллендорф. Он — следователь и один из помощников майора Шницлера. Среди пленных он появлялся редко и, как правило, основательно подвыпивши.

Лейтенант Меллендорф иногда неожиданно показывался в цехе и, отстранив от дежурства любого эсэсовского офицера, подменял его на некоторое время. Зачем это делал гестаповский следователь, едва ли могли понять даже сами эсэсовцы. Зато они хорошо знали другое: Меллендорф — человек, с которым надо быть осторожным. Помощник шефа местного отделения службы гестапо очень злопамятный.

Аркадий Родионович Органов видел лейтенанта Меллендорфа впервые и, конечно, не мог предполагать, какую трагическую роль сыграет Меллендорф в его судьбе.

* * *

В комнатах цеховой лаборатории и чертежной немецкие специалисты работали строго определенные часы. Они минута в минуту появлялись утром на своих местах, в, конце рабочего дня с удивительной точностью — ровно за пять минут до сигнала — уже снимали с себя халаты и нарукавники. Почти одновременно начинали хлопать двери и по коридору — длинному и полутемному — шаркали ноги — немецкие специалисты шли домой.

Но в этот вечер после сигнала окончания работы не все специалисты покинули служебные помещения. В кабинетах левого крыла и в лаборатории осталось по одному человеку — под их наблюдением пленные рабочие должны были производить уборку. Предвидеть это Луговой не мог. Надежды Петра Михайловича на то, что небольшое количество эсэсовцев не сумеет осуществить надлежащий контроль за действиями всех уборщиков — не сбылись — в каждом помещении русских пленных ждал немецкий специалист.

В лаборатории наблюдение за пленными было поручено инженеру Зицману. Совсем неожиданно заменить его в роли надсмотрщика вызвался Эрнст Генле, зашедший в цех в конце дня. Инженер, очень довольный тем, что избавился от весьма неприятных обязанностей, поспешил домой.

Когда инженер Зицман вместе со своими коллегами миновал коридор и начал спускаться по лестнице вниз, лейтенант Меллендорф приказал эсэсовцам разводить уборщиков по местам работы.

— Четвертый кабинет! Двоих!.. Пятый! Двоих… Шестой! Троих… — выкрикивал фельдфебель. Эсэсовцы тут же отводили по два-три рабочих-уборщика в указанное помещение. Луговой правильно рассчитал, что убирать лабораторию, находящуюся в некотором отдалении от других кабинетов, пошлют самых последних. И он постарался встать вместе с Органовым на левый фланг. Слушая команду фельдфебеля, Петр Михайлович нервничал — несколько человек уже взяли из строя, не соблюдая очереди.

Наконец, впереди Лугового остался только Органов. Фельдфебель крикнул:

— Лаборатория! Двое…

Петр Михайлович вместе с Аркадием Родионович чем вышли из строя.

— Спокойствие… Внимание… — шепнул Луговой. Органов кивнул головой. Он хорошо понимал, о каком внимании сказал Петр Михайлович, Он чувствовал, что волнение охватывает его все сильнее. И как ни старался Аркадий Родионович успокоиться, это было выше его сил.

В дверях лаборатории Аркадий Родионович остановился, словно завороженный. Перед ним на испытательном стенде стояли генераторы сверхвысоких частот, рядом — на щите — схемы отдельных частей. А чуть подальше — измерительная аппаратура. Только после того, как Луговой легонько подтолкнул его, Аркадий Родионович опомнился. Он мельком взглянул на появившегося впереди высокого человека в роговых очках и снова стал с интересом разглядывать окружавшую его технику.

Луговой, в противоположность Аркадию Родионовичу, обратил пристальное внимание на неизвестного человека, «Немецкий специалист, — подумал Петр Михайлович, — зачем он здесь остался?» Из недоумения вывели слова эсэсовца.

— Герр доктор! Вот двое русских в ваше распоряжение. — Эсэсовец круто повернулся: — Я приду за ними, — уже на ходу сказал он и сразу же удалился.

Луговой стиснул зубы: «Проклятье, как только он мог подумать, что лабораторию доверят русским пленным!»

— Вы говорите по-немецки, — подбирая русские слова, неожиданно спросил Лугового тот, кого эсэсовец назвал доктором.

— Да… — машинально ответил Луговой.

— Много штукатурки осыпалось вдоль стен, соберите ее в ящики и потом вынесите. Собирайте мусор на фанеру, — немецкий ученый показал рукой в угол, — здесь находятся щетки.

Как только Органов и Луговой начали уборку, доктор ушел в дальний пролет лаборатории. Там, за приборами, он сразу же скрылся из виду.

— Аркадий Родионович, — торопливо зашептал Луговой, — скорее смотрите, действуйте… — Поглядывая в сторону, куда ушел немецкий ученый, Луговой стал шумно сгребать мусор.

Между тем, Аркадий Родионович уже рассматривал схему магнетрона. «—…Разрабатывают генераторы сантиметровых волн… — чуть слышно шевелил губами Орунов. — Нет, не то… эти лампы не обеспечат получения нужной локаторам мощности…» Аркадий Родионович еще раз пробежал глазами по схеме, взял со щитка непривычного вида радиолампу, толстую, неуклюжую, с растопыренными по краям щупальцами и начал внимательно разглядывать ее, На шум, который нарочно производил Луговой, Аркадий Родионович не обращал внимания — перед его глазами были интереснейшие сверхчувствительные аппараты, сложные приборы. Теперь Аркадий Родионович прекрасно понимал все.

Луговой энергично работал и вместе с тем поглядывал в сторону, откуда мог появиться немецкий ученый. Успевал следить Петр Михайлович и за товарищем. В первую же минуту Луговой понял, что Органов попал в свою стихию. Ему даже показалось, будто Аркадий Родионович помолодел. В движениях профессора была не просто уверенность, но и какая-то особая торжественность. Луговому даже показалось, что Органов изменился и внешне, Это был уже не усталый и измученный непосильным физическим трудом рабочий, каким он привык видеть Аркадия Родионовича, а другой — энергичный, с большой внутренней силой, помолодевший человек.

Время бежало незаметно. Рубашка на спине Лугового стала мокрой. Впрочем, в этом не было ничего удивительного — он работал сразу за двоих: ведь каждую минуту может придти эсэсовец и за уборку надо отчитаться.

Сгребая куски штукатурки, Луговой относил их в ящик. Струившийся по лицу пот порою совсем застилал глаза. Но Петр Михайлович, не разгибая спины, продолжал быстро действовать фанерой и щеткой. На какую-то минуту — две он забыл о предосторожности — перестал караулить за дверью. Нагнувшись, он выгребал из-под ниши известковую пыль, а когда поднял голову, в дверях лаборатории стоял шеф местного отделения службы гестапо майор Шницлер. Взгляд гестаповца был устремлен на Органова. У Лугового в ушах раздался тонкий мелодичный звон — он все нарастал, ширился, больно отдавал в виски… Звон точно заполнил собою большое помещение лаборатории, врывался в каждый закоулок… И только Органов оставался по-прежнему безучастен к неожиданной тишине — он держал в руках какой-то прибор и, поднося его к большому аппарату, как ни в чем не бывало, наблюдал отхождение стрелки на щитке с делением цифр.

— Ферфлюхтер гунд![3] — багровея, закричал гестаповец: — Ты так здесь убираешь?!

Аркадий Родионович вздрогнул. Раздался стук — прибор выскользнул у него из рук и, ударившись о кафельный пол, разлетелся на куски.

— Он протирает приборы по моему указанию! — послышалось вдруг совсем рядом.

Луговой повернул голову — возле него стоял неизвестно откуда появившийся немецкий ученый.

— Протирает?! — на какой-то миг глаза гестаповца, маленькие, колючие, уставились на Генле:

— Вас здесь не было, — задыхаясь от гнева, прошептал Шницлер. — А этот… — рука шефа местного отделения гестапо потянулась за пистолетом. Но в это время в дверях показался лейтенант Меллендорф и два эсэсовца.

— Взять! — резко крикнул Шницлер.

— Но, герр майор… — снова начал Генле.

— Взять! — не слушая молодого ученого, еще громче крикнул Шницлер.

Два эсэсовца, гремя сапогами, подбежали к Органову и, зажав его с обеих сторон, вывели из лаборатории.

— А другой? — ткнув кулаком в Лугового, спросил Меллендорф.

— Этот… — шеф отделения службы гестапо кольнул Лугового пронзительным взглядом. Побагровевшая шея майора постепенно стала приобретать нормальный вид. Майор на секунду задумался — он только что видел, как усердно работал Луговой. К этому высокому широкоплечему русскому пленному у гестаповца фактически не было никаких претензий. Он махнул рукой:

— Пусть идет в строй.

Все произошло настолько быстро, что Луговой по-настоящему пришел в себя только теперь. «Полный провал! Как же я не уследил… — он удрученно опустил голову. — Эх, Аркадий Родионович!» Он почувствовал, как где-то в груди появилась тупая и ноющая боль.

— Марш! — нетерпеливо повторил лейтенант и сильно толкнул Лугового к выходу. Однако Петр Михайлович устоял на ногах. Он лишь сильнее побледнел и боясь, что может не сдержать негодования, не поднимая головы, быстро пошел из лаборатории. Только у самой двери Луговой обернулся и вдруг встретился взглядом с немецким ученым. Немец держал свои очки в руках, лицо его побледнело. Они смотрели друг на друга какое-то мгновение. Но Петр Михайлович все же успел заметить во взгляде немецкого специалиста что-то похожее на участие. Уже шагая по коридору, Луговой со смешанным чувством удивления и растерянности вспоминал о немецком ученом. «Кто он? Сочувствующий?..»

3

В этот вечер доктор Майер долго не задерживался в центральной лаборатории. Фрау Эльза, новая экономка в доме ученого — красивая полнеющая блондинка, уже не раз пускавшая в ход всевозможные женские чары, чтобы привлечь внимание известного ученого, не удержалась от восклицания:

— О, герр профессор, в эти часы… и вы уже дома?!

— Как видите, — не взглянув на Эльзу, вежливо ответил доктор.

Она вскинула руки и, придав своему голосу нотки искреннего беспокойства, спросила:

— Не заболели ли вы?

— Нет, — опять безразлично проговорил Майер. У него был немного усталый и озабоченный вид. Желая избавиться от дальнейших расспросов и забот назойливой экономки, доктор сразу же направился в свой кабинет.

Через некоторое время к двери тихонько подошла фрау Эльза, она чуть приоткрыла ее и заглянула в щель.

Доктор Майер сидел за своим рабочим столом. Мягкий свет настольной лампы освещал его большую голову, озабоченное лицо.

Фрау Эльза некоторое время наблюдала за Майером. Ученый продолжал все так же сидеть без дела. И экономка очень осторожно, чтобы не выдать своего присутствия, отошла от двери. «Чем взволнован доктор? Возможно, у него случилось что-то на службе, в лаборатории?» — она еще раз оглянулась и раздосадованная тем, что ничего не может понять, удалилась в свою комнату.

Вполне естественно, что фрау Эльза не могла знать причин тревог доктора Майера. А причины к этому были весьма серьезные…

* * *

Огромная заводская лаборатория, где доктор Майер руководил научно-исследовательскими работами, являлась своеобразным центром в берлинском районе по проведению наиболее важных экспериментов в области радиолокации. Именно здесь создавались мощные радиолокационные установки. Совсем недавно закончилось испытание нового магнетронного генератора.

Около трех часов назад, когда доктор сопоставлял результаты последних испытаний, в кабинет к нему вошел гестаповец Шницлер.

— В лаборатории сборного цеха русский рабочий проявил чрезмерный интерес к секретным приборам! — еще в дверях начал раздраженно Шницлер.

— Позвольте, какой рабочий, зачем?.. — не понял ученый.

— Русский… русский!

— Каким образом?.. И говорите спокойнее…

— Вы, герр доктор, слишком поторопились отправить в цеховую лабораторию новые блоки.

Ученому был неприятен такой возбужденный и повышенный тон гестаповского чиновника.

— Это уж позвольте знать мне, герр майор, когда и что направлять в цеховую лабораторию.

— Но вы тоже…

— Я ничего «не тоже»… — сухо обрезал доктор. — А вам следовало, бы лучше обеспечить охрану цеховой лаборатории.

«Дьявольщина, я опять не сдержался, — разозлился Шницлер, — я никак не найду соответствующий тон с ученым». Шеф местного отделения гестапо в глубине души был убежден, что в Германии нет ничего выше гестапо, а на этом огромном заводе нет людей, равных ему по занимаемому положению. «Но доктор Майер? Он — исключение… Да, да, Майер — слишком большая величина. И с этим нельзя не считаться. Еще бы, доктор вхож к самому председателю имперского совета по вооружению и фюреру имперской группы „Промышленность“ Вильгельму Цанген, доктор лично знаком с советником Гитлера — Вильгельмом Кеплером…»

И все же недосягаемость и независимость доктора действовала на нервы Шницлера.

Но как ни завистлив и самолюбив был гестаповский чиновник, он, конечно, понимал, что стоит гораздо ниже известного немецкого ученого. Однако от такого сравнения гестаповцу не становилось легче.

В этот раз, входя в кабинет доктора Майера, Шницлер был уверен, что своим сообщением удивит ученого. И что же получилось? Ему самому делают замечания!.. «А впрочем…» — злорадно подумал Шницлер и в его маленьких глазках вспыхнули мрачные огоньки.

— Герр доктор, это ведь ваш ассистент — Эрнст Генле?

— Да… — не понимая, куда клонит гестаповец, подтвердил ученый.

— Так вот, он очень плохо смотрел в лаборатории за русскими рабочими… больше того, он пытался защитить явного негодяя…

— Эрнст?

— Да, Генле, — уже слишком любезно ответил гестаповец.

— Вы забываете, герр майор, — нахмурился ученый, — Генле — мой помощник.

— Вот поэтому я и счел своим долгом сообщить вам о сегодняшних событиях.

Короткий разговор с гестаповцем подействовал на доктора Майера сильнее, чем ему показалось вначале. Доктор попытался рассеяться — взял свежие газеты. Настроение окончательно испортилось. Поняв, что ему уже больше не удастся поработать, он вызвал машину и поехал домой.

И вот привычная обстановка кабинета. Мягкое кресло за старинным массивным столом, теплый халат и чашка ароматного кофе, так превосходно сваренного новой экономкой, а главное тишина и домашний уют действовали положительно даже тогда, когда происходили какие-либо неприятности по службе. Любил доктор работать вечером в своем тихом кабинете: здесь ничто не мешало ему. Но сегодня в голову упорно лезли мрачные мысли.

Скрипнула дверь. Доктор Майер поднял голову: «Показалось», — подумал он и снова вспомнил короткую фразу шефа местного отделения службы гестапо: «… он очень плохо смотрел в лаборатории за русскими рабочими… он пытался защитить явного негодяя…» Эта фраза гестаповца вызывала сейчас у доктора и удивление и какую-то смутную тревогу. Ведь обвинение относилось к Эрнсту.

Эрнст Генле… Светлая голова. Большие надежды возлагал руководитель центральной лаборатории на Генле. Этот высокий и нескладный на вид человек всегда вызывал в сердце ученого теплые чувства. И вдруг обвинение гестаповца… Нет, Майер решительно не понимал, как могло случиться, что Эрнст проявил легкомыслие. И что еще хуже, Эрнст, как заявил гестаповец, пытался заступиться за негодяя!..

Странным для Майера было и другое: зачем Генле оказался в роли «надсмотрщика», ввязался в эту неприятную историю с русским рабочим? И надо же было так случиться, что все произошло именно теперь, когда идут последние испытания новых магнетронов.

Доктор встал, прошелся по кабинету. И кабинет, в котором он работал много лет, вдруг показался ему тесным и неуютным…

Вошла фрау Эльза.

— Господин профессор, приехал герр Рамке.

— Рамке? Да, да, Рамке… — рассеянно повторил это имя доктор и, словно обращаясь к самому себе, добавил:

— Опять что-нибудь с заводом.

…За последние месяцы доктор Майер работал в лаборатории очень напряженно. Много занимался он и в вечерние часы дома. Ничто не мешало ему. И только сегодня он был не в состоянии работать. Меньше всего доктор был расположен сейчас и к коммерческому разговору. А Рамке вносил в дом ученого именно дух коммерции или, как он обычно сам говорил, «деловой дух времени».

— Можно просить? — между тем напомнила экономка. В ее голосе послышались нотки нетерпения.

— Да, да, просите… — извиняющимся тоном ответил доктор. Ему стало неудобно перед экономкой за то, что он не ответил ей сразу. И слово «просите…» вырвалось у него непроизвольно. Он хотел что-то добавить, однако Эльза опередила — она быстро выскользнула за дверь.

Через минуту в кабинет вошел господин в однобортном костюме. По выправке, пружинистому и в то же время четкому шагу — ему больше подходил бы не элегантный гражданский костюм, а военная форма. Рамке окинул взглядом стол доктора, на секунду повернул голову в сторону Эльзы, Экономка поспешно удалилась из кабинета.

Доктор Майер поднялся навстречу гостю, Рамке приветливо улыбнулся и наклонил голову:

— Добрый вечер, уважаемый профессор.

— Здравствуйте, герр Рамке.

Глубокие складки, прорезавшие высокий лоб ученого, придавали его лицу усталый вид. Рамке вежливо осведомился:

— Вам нездоровится? Я не вовремя?

— Да, герр Рамке, сегодня…

— Как жаль, но уважаемый профессор, — все с той же вежливой улыбкой перебил Рамке, — дело никогда не ждет, — он развел руками, печально вздохнул: — Да, да, профессор, кто теперь отдыхает?! Нет, в Германии, право же, не найти такого человека. Хотя творится у нас теперь много непонятного, — добавил он как-то вскользь.

— Вот именно непонятного, — сдвинул свои густые брови Майер. Припоминая что-то, он спросил: — Вы, герр Рамке, сегодня не видели майора Шницлера?

— С какой стати, профессор? — по лицу гостя пробежала тень. Про себя он заметил: «Шницлер чем-то обеспокоил доктора?» Гостю явно не понравился неожиданный оборот в разговоре.

— Ну, как же, этот офицер гестапо ваш хороший знакомый… — напомнил доктор своему гостю.

— Не настолько, как вы полагаете, — опять без желания продолжать разговор на эту тему отозвался Рамке. Он сел в кресло и, спросив разрешения, взял со стола сигару, аккуратно обрезал, закурил.

— Собственно, уважаемый профессор, я приехал к вам посоветоваться относительно закупки новой партий полуфабрикатов для нашего предприятия. — Рамке выпустил кольцо дыма, свободно закинул ногу за ногу. — Если позволите, профессор, я коротко изложу вам суть дела.

— Опять закупки… курс акций… — Майер невольно поморщился.

— Но, уважаемый профессор, это и ваши дела, — возразил Рамке.

— Сколько раз я просил, чтобы вы сами решали все вопросы. — Ученый посмотрел на гостя и понял, что Рамке крайне недоволен. Доктор опустился в кресло напротив гостя.

— Хорошо. Я слушаю вас…

4

…В 1937 году незадолго перед смертью отец Майера передал в руки своего единственного наследника — сына все дела по управлению небольшим промышленным предприятием — заводом точных приборов. Но старый предприниматель очень скоро убедился, что его сын не хочет и не может успешно вести дела. И тогда отец посоветовал сыну взять в компаньоны опытного инженера и передать ему управление заводом.

Выполнить волю умершего родителя оказалось не так просто. К тому времени финансовое положение предприятия настолько пошатнулось, что никто из знакомых промышленников не пожелал вкладывать свои капиталы в столь бесперспективное дело. Сам доктор был целиком поглощен научно-исследовательской работой в центральной лаборатории мощного концерна «Динкельбарх-верке», поэтому не мог найти способ поправить дела на собственном заводе. От полного разорения, как считал ученый, его спас герр Рамке…

Около двух лет назад Майер получил письмо из Америки, от старого знакомого отца, Доктор никогда не видел этого человека, но помнил, что отец всегда очень хорошо отзывался о нем. И вот, совершенно неожиданно — от него письмо. Американский немец советовал Майеру принять в дело пайщиком состоятельного и опытного дельца Рамке. «Он не пожалеет сил, чтобы наладить производство, и будет лично заинтересован в этом, — писал старый друг семьи. — Рамке — молодой, энергичный коммерсант, располагает солидным капиталом, что, безусловно, поможет оздоровить предприятие».

В конце письма указывался адрес Рамке.

Так доктор Майер познакомился с Рамке, который с первой же встречи произвел на ученого хорошее впечатление. Всегда подтянутый и аккуратный, Рамке без лишних слов занялся делами на заводе, вложив в предприятие солидный капитал и, став совладельцем, он по-настоящему поднял производство.

Через год Рамке добился процветания в делах предприятия и своих собственных. В его руках очутился контрольный пакет акций завода.

Доктор Майер не имел претензий к Рамке. Наоборот, ученый почти совсем освободился от хлопот на своем предприятии, мог снова целиком отдаться любимому делу — радиолокации. Кроме того, через некоторое время Майер начал получать от завода прибыль — вдвое большую, по сравнению с тем, что имел раньше. Понимая, что его материальное положение улучшилось благодаря стараниям Рамке, доктор Майер проникся еще большим уважением к этому удачливому промышленнику и чувствовал себя обязанным ему.

Однако полгода назад произошло событие, чуть было не испортившее отношения между этими людьми…

Доктор Майер как-то задержался в лаборатории. Опыты проходили удачно, ему не хотелось прерывать их. Поэтому доктор отпустил своих ассистентов поздно. А примерно через час после того, как все ушли, доктор закончил дела и, включив в своем кабинете свет, распахнул окно. Он с удовольствием постоял несколько минут, вдыхая свежий воздух. Уставший, но довольный прошедшим днем, Майер не зажигал свет, убрал свои бумаги в сейф и собрался ехать домой. Он позвонил в гараж. Шофер сказал, что сможет подать машину лишь минут через двадцать.

Ученый вышел из лаборатории, решив подождать машину во дворе. Было тепло, чуть-чуть влажный ветерок приятно обдувал лицо. Майер остановился под старой липой. Воздух, казалось, был полон приятного, немного сладковатого аромата липового цвета. Над головой шелестели листья. Сквозь густую крону где-то далеко-далеко мерцали звезды. Доктор, окинув взглядом огромный двор, тускло освещенный фонарями, прикрытыми маскировочными козырьками, стал наблюдать, как солдаты охраны, придерживая рукой автоматы, неторопливо прохаживаются вокруг.

Через некоторое время внимание доктора привлек длинный лимузин, показавшийся из-за угла. Лимузин бесшумно подкатил к лаборатории. Из него вышли два человека и скрылись в здании лаборатории. Подойдя ближе, Майер увидел, что машина чужая. Было непонятно: кто мог пожаловать в столь поздний час? В это время лаборатория обычно находилась под замком. И это прекрасно знает охрана. Но почему же тогда солдаты беспрепятственно пропустили неизвестных в здание? Встревоженный и удивленный, ученый подошел к машине. В ней сидел лишь один шофер.

— Позвольте, кто…

— Не могу знать, — предупредил вопрос водитель.

Доктор Майер еще раз посмотрел на здание лаборатории, направился в подъезд.

Уже в коридоре Майер чуть было не столкнулся со Шницлером. Гестаповец выходил из кабинета ученого. Вслед за ним шел какой-то человек в форме эсэсовского офицера. Когда эсэсовец повернулся, ученый увидел, что это Рамке, который при всяком удобном случае подчеркивал, что он абсолютно не интересуется делами доктора Майера в лаборатории. «Моя стихия — коммерция», — невольно вспомнил ученый любимое выражение Рамке.

Встретив Рамке и Шницлера в лаборатории в столь поздний час, Майер от неожиданности растерялся. В свою очередь растерялись и запоздалые посетители, вернее, только один Шницлер. Рамке, наоборот, выглядел так, словно ничего не случилось. Он сразу же заговорил.

— Дорогой профессор, очень рад. Я разыскивал вас. — Рамке кивнул в сторону майора: — Герр Шницлер, мой старый знакомый, он любезно вызвался помочь.

— Так поздно? — все еще не понимая, зачем так срочно он потребовался Рамке, спросил Майер. Ученый пристально посмотрел ему в глаза. Они ничего не выражали, были, как всегда, бесцветны, холодны. — Вы застали меня здесь случайно. Совершенно случайно, — повторил ученый.

— Ну, вот видите, герр Шницлер, — обратился Рамке к гестаповцу. — Я говорил, не стоит нам ехать в лабораторию, — и сухо добавил: — Конечно, нам помог случай.

— Нет, отчего же, мы…

Рамке не дал гестаповцу договорить, бесцеремонно перебил его, повернулся к Майеру:

— Мне нужно переговорить с вами, профессор. Все о заводских делах, — добавил он.

— Разве вы, герр Рамке, не могли подождать до завтрашнего дня?

— В данном случае, профессор, срочно нужна ваша личная подпись. — Рамке перешел на деловой тон. Он коротко сообщил Майеру о том, что один баварский промышленник сегодня вечером согласился вложить крупную сумму в их общее предприятие. Но он, конечно, требует гарантийный процент в прибылях.

— Один я не мог решать такой вопрос, — заключил Рамке. — Нам необходимо вместе оформить все документы.

— Неужели все это так срочно? — опять удивился Майер.

— Дело никогда не ждет, — холодно прозвучал ответ.

— Хорошо, поедемте ко мне, подпишу все, что вы сочтете нужным.

Всю дорогу Майер и Рамке молчали. Чувствовалась какая-то неловкость во взаимоотношениях между этими двумя людьми. Только в кабинете, прихлебывая из маленькой чашечки кофе, поданное фрау Эльзой, Майер спросил у своего компаньона:

— Скажите, герр Рамке, что означает ваша форма?

— Я хотел объяснить этот маскарад еще там, в лаборатории. Но при Шницлере счел неудобным. — Рамке по привычке спокойно уселся в кресло, закурил сигару и неторопливо продолжил: — Дорогой профессор, простите за прямоту, но вы слишком оторваны от настоящей деловой жизни Германии. И возможно сразу не поймете меня так, как хотелось бы.

Майер поднял глаза на Рамке, с минуту молча смотрел на своего собеседника. Потом спросил:

— Вы стали интересоваться политикой? Странно, а раньше…

— То было раньше… — развел руками Рамке. Он встал, подошел к двери, прикрыл ее и подвинул ближе к Майеру свое кресло.

— В наше время любой делец, если он хочет, чтобы его предприятие не обложили налогами, чтобы оно получило в достаточном количестве сырье, имело сбыт — должен иметь не только способности промышленника, коммерсанта, финансиста, но стать еще и политиком, И это я понял. Да, да, дорогой профессор, понял. — Увидев, что доктор хочет что-то сказать, возможно возразить, Рамке предупредительно поднял руку: — Политиком необходимо быть! — и уже тише пояснил: — Я вступил в национал-социалистскую партию. Это я сделал ради коммерции…

В кабинете воцарилась тишина. Было слышно, как в углу тикают большие старинные часы. Первым нарушил молчание доктор.

— Позвольте, но при чем здесь форма оберст-лейтенанта? Странно, коммерсант — и эсэсовский офицер.

Рамке пренебрежительно махнул рукой и как бы нехотя, словно говорит о прописных истинах, пояснил:

— Я уже сказал, что главное — вступление в партию националистов. Остальное — приложится. К тому же я — офицер запаса. Вот мне и посоветовали одеть форму, так сказать, для укрепления позиций. А это сделать, смею уверить вас, профессор, сейчас совсем несложно. — Рамке усмехнулся: — Кредитовал одного приближенного Гиммлера круглой суммой, и… через двадцать четыре часа был подписан приказ о моем производстве в офицеры СС и «прикомандировании» к свите самого рейхсфюрера СС. Теперь наше предприятие еще быстрее пойдет в гору! — бодро закончил Рамке свое повествование.

— Вы так полагаете? — Майеру было не по себе от столь быстрого превращения своего компаньона в эсэсовского офицера. Ученому было непонятно, почему Рамке до сих пор скрывал от него все это. Ведь только случай позволил узнать, что Рамке — офицер СС.

Между тем, Рамке поторопился изменить тему разговора.

— Забыл сказать вам, профессор, что наш завод уже получил специальный заказ, — делая ударение на последних словах, проговорил Рамке. — Заказ крупный, — подчеркнул он. — Придется значительно расширить производство. А это повлечет за собой новые вклады. Я полагаю, что мы понесем определенные расходы. Впрочем, это не страшно. Еще бы парочку таких специальных заказов и все окупится с прибылью.

— Каких? Специальных?

— Как обычно, на оптику, но по военному ведомству. Заказ очень выгодный и, знаете, с гарантией.

Рамке начал объяснять, какую большую прибыль получит завод в ближайшее время, переключившись на новый заказ. Но Майер слушал рассеянно. Не отдавая себе отчета, он не вполне доверял объяснениям Рамке, Доктор не мог так быстро отделаться и от того впечатления, которое произвело на него неожиданное вторжение Шницлера и Рамке в лабораторию. «Что ему надо была в моем кабинете? Он не мог не знать, что меня там нет — кабинет я закрыл. Значит, у него есть второй ключ?! — Майер нахмурился. — Неужели Шницлер меня в чем-то подозревает и решил побывать в мое отсутствие? Но при чем здесь Рамке? Зачем он оказался в лаборатории? Значит, и Шницлер и Рамке были там вместе?!»

…Прошло полгода. Увлеченный своей работой, ученый постепенно забыл о событиях того вечера.

И только теперь, после происшествия в цеховой лаборатории и крайне неприятного разговора со Шницлером, Майер вдруг вспомнил, что Рамке в хороших отношениях с шефом местного отделения службы гестапо. Это ученому показалось несколько странным. Но сейчас в беседе с Рамке он промолчал. Разговор между доктором Майером и Рамке касался только коммерческих дел. Однако в этот вечер разговор получился очень коротким. Рамке вдруг заторопился. Он энергично пожал руку Майера и быстро покинул его кабинет.

5

Когда совсем стемнело, повалил мокрый снег. Он падал крупными хлопьями и, медленно тая, превращался в густую, серую грязь. На шоссе, ведущем из Берлина в Бельциг, в этот вечер машин было мало. А те, что изредка встречались, главным образом легковые, шли в одном направлении — к столице. И если обычно по автостраде машины мчались с огромной скоростью, то сейчас они двигались по ней вслепую. Мокрая скользящая поверхность шоссе, плохая видимость — не долго и до катастрофы!

К полуночи машин на дороге совсем не стало. Снегопад усилился, в десяти — пятнадцати метрах невозможно было что-либо разглядеть. Местные жители едва ли решились бы выехать за город так поздно. Кругом было пустынно…

Спустя некоторое время на шоссе показался низкий заснеженный лимузин. Миновав последние жилые строения пригорода Берлина, он направился в сторону Потсдамского леса. Пройдя километров шесть, машина свернула на край дороги и остановилась. Водитель вылез из автомобиля, отошел в сторону и стал внимательно вглядываться в темноту. Снег, не прекращавшийся уже более часа, слепил глаза, лез за ворот шинели. Через каких-нибудь две-три минуты на шинели водителя уже нельзя было различить погончики с офицерскими знаками отличия, кокарда фуражки и та скрылась под слоем липкого снега. Но водитель машины — оберст-лейтенант Рамке не обращал внимания на непогоду. Он продолжал вглядываться в темноту. Наконец, убедившись, что за ним по дороге никто не едет, подошел к своему автомобилю, стряхнул с себя снег и сел за руль.

Недалеко от леса машина замедлила ход, Рамке несколько раз мигнул фарами, затормозил. Из-за ближнего дерева отделилась фигура человека в плаще. Он быстро подошел к лимузину и, удостоверившись, что за рулем находится именно тот человек, которого он ждал, открыл заднюю дверцу и молча сел на мягкую кожаную подушку.

— Проклятая дорога, продрог совсем.

— За сиденьем спирт, — отозвался Рамке.

Машина тронулась дальше. Рамке некоторое время молчал, ждал, пока пассажир подкрепится. Шоссе здесь было ровным, и низкий длинный лимузин быстро начал углубляться в лес.

Согревшись, пассажир сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой.

— Погасите сейчас же, — бесцеремонно приказал Рамке. — Вы что с ума сошли?

— Здесь никого…

— И молчите…

Только через четверть часа, отъехав на значительное расстояние, машина остановилась. Рамке открыл дверцу и знаком позвал пассажира следовать за ним. Они прошли вперед с полсотни шагов. Машину совсем не стало видно, и только тогда Рамке сказал:

— Говорить в машине опасно.

Пассажир недоуменно уставился на собеседника.

— Я не могу ручаться, что где-нибудь в кузове не приспособлен подслушивающий аппарат.

— Понятно.

— Зачем вызвали меня? — в голосе Рамке послышалось раздражение: — Я же информировал о работе Майера. Передайте там, что торопливость может повредить.

— Это нам известно.

— В чем же дело?

— Получено донесение, что известный русский специалист в области радиолокации профессор Органов находится на одном из заводов концерна «Динкельбарх-верке». Органов представляет для нас особый интерес, его необходимо разыскать. Это мистер Локк поручил вам лично.

Когда таинственный пассажир произнес фамилию Органова, Рамке вздрогнул. Но он ни слова не сказал своему собеседнику о мелькнувших у него воспоминаниях, связанных с этой фамилией. Это было так давно… в России… И об этом не рассказывают.

Рамке обернулся и, прикрываясь рукой от снега, спросил у своего пассажира:

— Если найду профессора, что делать дальше?

— Мистер Локк приказал немедленно дать телеграмму: «Обеспокоен молчанием». Вам будут даны дополнительные инструкции.

— Что еще?

— Все.

Они вернулись к машине. Рамке развернул лимузин, достиг перекрестка дорог и поехал в обратном направлении уже по другой автостраде.

Длинный низкий лимузин остановился, не доезжая нескольких километров до города. Здесь была небольшая роща. Пассажир, полчаса назад севший в машину, выпрыгнул на дорогу и тут же скрылся в ночной темноте.

Только на рассвете машина показалась на широких асфальтированных улицах Берлина. Снегопад только что прекратился, но асфальт, бетонные плиты улиц, кажется, уже успехи не просто вымыть, а вычистить щетками. Сырой, пронизывающий ветер как по трубам-великанам, врывался в уличные коридоры. Разгоняя раннюю дремоту зимнего утра, он гнал по небу низкие облака.

Лимузин свернул в один из переулков, проехал еще немного и остановился около небольшого дома. Из машины вышел Рамке, Он устало поднялся на крыльцо, нажал на кнопку звонка. Прошла минута, две, никто не открывал. Рамке сильнее надавил на кнопку и отнял руку только тогда, когда дверь открыла молодая немка.

— О, простите, я не знала, что вы сегодня вернетесь, — испуганно проговорила она, поправляя сбившуюся прическу.

— Скажите, чтобы машину поставили в гараж, — не обращая внимания на ее извинения, резко проговорил Рамке.

— Слушаюсь… Сию минутку.

— Дайте мне крепкого кофе, — распорядился Рамке и прошел в дом.

6

Гестаповский следователь лейтенант Курт Меллендорф заметно пьян. Это он «подзарядился» перед допросом. Курт пил не только перед тем, как приступал к своим делам. Он пил систематически, безудержно. И странно было видеть, как у этого здоровенного гестаповца мелко-мелко трясутся пальцы темных волосатых рук. Сослуживцы побаивались лейтенанта Он был жесток и мстителен. У него нет ни родных, ни друзей, но есть маленькая собачонка — Бетси. Глаза у нее так же, как у хозяина, — навыкате, нижняя губа отвисла, и видны мелкие острые зубы. Бетси очень лохмата, она всегда вертится возле ног хозяина. Даже едят Курт и Бетси за одним столом…

Бетси злая. Она несколько раз кусала самого Курта. Но Курт никогда не бьет, ее. Он только вливает ей в пасть шнапс, пьет сам, а затем с интересом наблюдает, как Бетси дрожит, не может удержаться на кривых лапах и падает…

После допроса, проведенного Куртом, человек редко выживает, И тогда Курт и Бетси провожают труп, очередной жертвы до тюремного кладбища — огромной ямы, залитой известью и постепенно заполняемой человеческими останками и землей.

При допросе Органова гитлеровец спросил у него только одно:

— Коммунист?

И еще:

— Зачем копался в аппаратуре?

Аркадий Родионович стоял молча. Следователь не кричал, он, покачиваясь, подошел к Органову и коротким натренированным ударом опрокинул его на пол. Подождав, пока Аркадий Родионович поднялся, снова свалил Органов помнил, что к нему подбежав ли еще два гестаповца. Они стали молча помогать следователю.

Гестаповцы основательно поработали кулаками, не задумываясь, они пускали в ход и тяжелые кованые сапоги. И все же их жертва продолжала молчать…

Очнулся Органов к вечеру… Мрачная, сырая камера — пять шагов в длину, три — в ширину. Но человеку, только недавно жестоко избитому, не нужно большого помещения, он не в состоянии сделать даже одного шага.

Камера изолирована от внешнего мира толстыми стенами и напоминает собою глухой склеп. О существовании на территории завода таких камер никто из пленных не имел понятия. Не знал о них раньше и Органов. С внешним миром камера могла быть связана только через тюремное окно. Но оно было расположено очень высоко. В него видно днем хмурое, серое небо, вечером — мерцание далеких и холодных звезд.

Аркадий Родионович долго лежал неподвижно. Все суставы непомерно распухли, болят — не дотронуться. Тупая боль в теле и тишина камеры действовали угнетающе, вызывали мрачные мысли. Его сознание часто возвращалось к только что пережитому допросу. Органову казалось, что он снова и снова слышит яростный голос гитлеровца:

— Коммунист?.. Отвечай! Отвечай!

И опять у Аркадия Родионовича появлялось ощущение, будто тело его воспринимает удары, без конца удары. И словно в кошмарном сне, в промежутках между ударами слышался все тот же злой и яростный голос:

— Коммунист?.. Отвечай! Зачем копался в приборах?.. Отвечай!

От страшных видений Органова начало знобить. Но кровавые картины не исчезали… Ему кажется — он вновь чувствует прикосновение к телу чего-то холодного, мокрого… «Ага, — догадывается Аркадий Родионович, — это было тогда… Это отливали из ведра… чтобы скорее привести меня в сознание…»

Он пытался припомнить, что делал Луговой в лаборатории, когда туда вошли полицейские. Его начали мучить сомнения: «Не попал ли Луговой в тюрьму так же, как и он?» Но после того, как в памяти начали восстанавливаться события того дня, у него появилась уверенность, что Петр Михайлович не схвачен. Если бы гестаповцы арестовали Лугового, то Органов должен был бы встретить его в машине по дороге в тюрьму. К счастью, этого не случилось. В автомобиле, кроме Органова и двух сопровождавших его охранников, никого больше не было.

* * *

На следующий после допроса день в камеру к Органову вошел пожилой человек в халате. Он ни о чем не спрашивал Аркадия Родионовича, молча поворачивал и осматривал опухшее, в кровоподтеках и ссадинах тело. Так же молча он накладывал повязки, компрессы, растирал какими-то мазями. Затем в камере появился солдат. Он поставил перед Органовым миску с горячим бульоном и, не произнеся ни слова, хлопнул за собой дверью.

Все последующие дни Органова хорошо кормили, лечили. Перемена в режиме питания и медицинский уход не только удивили, но и насторожили ученого. Однако ответить на вопрос: «Чем это вызвано?» — он не мог. Как и раньше, никто из обслуживающего персонала тюрьмы не разговаривал с ним.

К концу недели Органов окреп настолько, что без особого труда смог передвигаться по камере. Только ходил он теперь прихрамывая — пальцы ног, разбитые при допросе следователем Меллендорфом, не позволяли ступать нормально.

Органова не беспокоили дней десять… Он терялся в догадках, почему его оставили в покое? Но однажды утром за Аркадием Родионовичем пришел конвой.

На допрос Аркадий Родионович отправился без боязни. Он был уверен, что его снова начнут пытать, может быть, этот короткий путь — от камеры до следователя — последний в жизни. Но Органов знал, что фашисты ничего не узнают от него, своих товарищей он не выдаст.

На этот раз за столом сидел уже не здоровенный лейтенант в пенсне, а сам майор Шницлер. Он милостиво указал Органову на стул и спросил по-немецки:

— Как ваше самочувствие, профессор?

Аркадий Родионович вздрогнул: «Профессор?! Откуда гестаповец знает, что я профессор?» — И тут же страшное предположение: — «Кто-то предал!» Усилием воли Аркадий Родионович постарался не выдать своего волнения. Он, как мог спокойнее, по-немецки ответил:

— Почему «профессор»?

— Разве я ошибаюсь? — маленькие глазки майора ощупали пленного, поднялись до уровня его лица, застыли. Вынув из выдвижного ящика стола измятый конверт, нацист показал его Аркадию Родионовичу.

— Вот ваше письмо. Нам все известно.

Органов успокоился. Он понял, откуда гестаповцу стало известно о нем. У Аркадия Родионовича словно свалилась с плеч огромная тяжесть: его никто не предал. Это главное. Ну, а письма, что ж, не страшно… Оно лежало в куртке и когда перед допросом у него отобрали одежду, то в кармане, видимо, нашли злополучный конверт. Сослуживец сообщал Аркадию Родионовичу в Бронск, что их институт эвакуируют из Москвы и в своем письме назвал его профессором.

* * *

За две недели, прошедших после ареста Аркадия Родионовича, многое изменилось. Гестаповцы узнали, что «завербованный» русский рабочий Органов — известный советский ученый, крупнейший специалист по радиолокации. Органовым заинтересовались в канцелярии рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Об Органове стало известно в генштабе.

…О том, что Органов находится в Германии, стало известно и далеко за океаном. Так же, как и в канцелярии рейхсфюрера СС, о нем ждали сведений и в Пентагоне. Полковник Локк поручил своему агенту — эсэсовскому офицеру Рамке — установить точное местопребывание русского ученого. Между тем, в гестапо тоже не теряли времени…

Майора Шницлера вызвали в канцелярию рейхсфюрера. Ему сказали, что поручают очень важное задание — добиться согласия русского профессора работать в одной из лабораторий. При этом Шницлеру намекнули: «Не приведи бог, если он не сумеет выполнить поручения!»

Шницлер серьезно испугался свалившейся на него ответственности. Он даже попытался увильнуть от поручения, но ему очень внушительно сказали, что на этот счет имеется указание самого рейхсфюрера СС.

Шницлеру пояснили, что руководство решило само пока не беседовать с русским ученым, чтобы этим не подчеркнуть, какое значение придается согласию профессора работать на Германскую империю. Майору Шницлеру дали ясно понять, что на него возлагают большие надежды, и он должен вести себя с профессором очень осторожно, ни в коем случае не прибегать к грубости, насилию… «Учти, дело тонкое, — сказал на прощанье Шницлеру знакомый ему следователь из имперского управления. — Не промахнись…»

Когда Шницлер начал было рассказывать следователю, что подозревает Органова во враждебных действиях, то следователь, расхохотавшись, доверительно похлопал Шницлера по плечу: — «Дурак, зачем тебе это? На русском ученом можно сделать карьеру, используй случай…»

Слова следователя из имперского управления крепко запали в душу майора Шницлера. Раздумывая над всем тем, что ему сказали в канцелярии рейхсфюрера, гестаповец понял: если Органов согласится работать в лаборатории как специалист, то может подняться на большую высоту. «А тогда используем это в своих целях», — решил Шницлер.

Прошло уже несколько дней, как майору дали ответственное задание. Однако он все еще не приступал к его выполнению. Шницлер тщательно обдумывал, как лучше начать дело, чтобы не допустить промаха, ведь от этого будет зависеть многое… Русский ученый — натура сложная и, по-видимому, сильная, с таким, как он, гестаповцу не приходилось сталкиваться. Это майор понял с полмесяца назад, когда впервые вызвал к себе профессора на допрос. Слава богу, он уже знал, что перед ним ученый и, словно предчувствуя, что этот русский окажется нужным Германии человеком, не допустил по отношению к нему никаких грубостей. Правда, первый допрос был очень коротким. Шницлер провел его только для того, чтобы получить некоторое представление о человеке, которым заинтересовались в верхах, но Шницлер надеялся, что и эта короткая встреча оставила у профессора хорошее впечатление о нем, майоре Шницлере. И сейчас гестаповец вполне отдавал себе отчет, что положение у него очень сложное. Что тут скрывать, он не знает, как вести себя с русским профессором!

На какой-то миг в маленьких глазках шефа местного отделения службы гестапо мелькнул испуг, Шницлер почувствовал, как трудно стало ему дышать. Он вылез из-за стола и подошел к окну.

Во дворе, растянувшись длинной колонной, под охраной брели русские рабочие. На оплывшем лице гестаповца отразилась злоба: «Вот кто держит в напряжении службу безопасности!» Он вспомнил о недавнем расследовании, проведенном специальной комиссией под руководством ассистента Эрнста Генле. «Черт возьми, старое дело о поломке блоков радиолокационной аппаратуры уже в который раз вызывает у него тревогу. Конечно, не случайно начальство недавно намекнуло ему, что не следует пренебрегать советами таких преданных людей, каким является Герберт Хюбнер!»

Шницлер резко отвернулся от окна у него возникла интересная мысль…

Шеф местного отделения гестапо майор Шницлер интуитивно почувствовал, что нашел именно то, что искал все эти дни. К майору впервые пришла уверенность: «он сумеет выполнить поручение высокого начальства!» Шницлер отошел в глубь кабинета. Маленькие глазки гестаповского офицера стали совсем колючими, в них появился какой-то желтоватый огонек. «Использовать случай… — прошептал он чуть слышно, — случай!» И начал думать о том, как бы сделать так, чтобы не только выполнить приказ из канцелярии рейхсфюрера, но и извлечь из этого пользу для себя лично.

Разговор с гестаповцем вначале вызвал недоумение Органова. Он не мог понять, что от него хотят. Между тем, майор Шницлер продолжал говорить загадками:

— Вами кое-кто заинтересовался в верхах!

— Мною? — Аркадий Родионович пожал плечами. — И что же?..

Нацист многозначительно поднял указательный палец:

— Возможны блестящие перспективы! — и вдруг он в упор посмотрел в глаза ученого: — Что вас интересовало в лаборатории?

Органов не отвел взгляд. Зная, что терять ему нечего, он твердо проговорил:

— На это я не буду отвечать.

К удивлению Аркадия Родионовича, гестаповец не вскочил с места, не ударил. Больше того, майор продолжал оставаться таким же спокойным, он даже любезно улыбнулся.

— Как угодно, можете не отвечать.

Начальник местного отделения службы гестапо предложил русскому ученому сигареты.

— Не курю…

— И отлично делаете. Яд!

Возникла короткая пауза. Делая вид, будто целиком занят раскуриванием сигареты, гестаповец незаметно наблюдал за ученым.

— Собственно говоря, профессор, нам уже все известно, — наконец нарушил молчание Шницлер.

«Все известно? — Органов поднял взгляд на майора. — Зачем же тогда он допрашивает? Не для проформы ведь!..»

— Да, да, профессор, нам все известно. — Продолжал Шницлер. — Ваши товарищи рассудили очень здраво, — и он убежденно заключил: — Жить-то каждый хочет. — С минуту гестаповец молчал, чтобы дать возможность Органову лучше осмыслить всю безвыходность его положения. Затем, придвинувшись ближе к ученому, майор добавил:

— И знаете, профессор, они рассказали нам все. Буквально — все! — Шницлер подождал, что ответит русский ученый. Но профессор молчал. Он не верил ни одному слову гестаповца. «Все это ложь! — заключил Аркадий Родионович. — Ведь майор не назвал ни одной фамилии подпольщиков, не привел ни одного факта…»

— Профессор решил молчать?!

Но и на этот раз Органов не ответил, хотя заметил, что за напускным равнодушием гестаповец старается скрыть кипевшую в нем ярость.

— Ну что ж, будем считать, что об этом известно только нам, — доверительно посмотрев на ученого, отозвался Шницлер. Он прошелся по кабинету. Затем приблизился к Органову, подсел рядом.

— Не могу долго стоять на ногах, подагра проклятая…

Органов спокойно рассматривал кабинет нациста.

— Вы — ученый. И если вы пожелаете, то вам будет предоставлена возможность заняться по специальности. Как видите, несмотря ни на что, мы умеем ценить людей.

Органов насторожился. Последние слова гестаповца, наконец, приподняли завесу. Сомнений быть не могло — ему хотят предложить сотрудничество! Значит о нем действительно знают больше, чем он думал. Дело принимало серьезный оборот. Однако Аркадий Родионович все же промолчал, он ждал, не уточнит ли гестаповец, что хотят от него конкретно?

Между тем, Шницлер расстегнул ворот кителя, вытер платком толстую шею.

— Вам создадут отличные условия работы, профессор, понимаете, отличные! — громко говорил он, почти уверенный, что дело идет на лад.

— Какие условия? Я и так работаю в цехе, — очень спокойно и, казалось, бесстрастно, спросил Аркадий Родионович.

— Профессор, давайте говорить на чистоту, дипломатия — не моя стихия. С ней хорошо управляется доктор Риббентроп, а я — солдат. И я заявляю прямо, да, да, прямо — вы можете принести пользы больше, чем простой рабочий, поэтому вы обязаны работать на Великую Германию.

Органов с холодным любопытством рассматривал нациста.

— Настоящий ученый только у нас может получить возможность работать в отличных условиях! — продолжал тот.

— Только у вас? — не сдержался Органов. — Откуда вы знаете в каких условиях работали до войны мы — русские ученые?

— Профессор, это нам известно!

— И это известно?

— От разведывательной службы ничего нельзя скрыть, абсолютно ничего! — Шницлер самодовольно улыбнулся. — Могу сказать, что в нашей картотеке имена всех крупнейших ученых мира. И не только имена…

Гестаповец оборвал себя на полуслове, бросил пугливый взгляд на дверь — он только теперь сообразил, что сказал лишнее.

Аркадий Родионович задумался над последними словами майора. Он не сомневался, что гестапо неплохо осведомлено. Однако профессор был уверен — в картотеке фашистской разведки нет данных о его последних исследовательских работах. При воспоминании об этом Органов не смог сдержать волнения. И это заметил Шницлер. Но рассудил он по-своему:

— Вы согласны работать по своей специальности?

— Нет!

7

В лабораторию Шницлер пришел с утра.

— Герр профессор, — обратился он к доктору Майеру, — вы знаете, кто интересовался приборами в лаборатории?

— Извините, — сдержанно отозвался ученый, но это должны знать вы!

Доктор Майер был явно недоволен, что его отрывают от дел. Однако Шницлер сделал вид, что не заметил отношения руководителя лаборатории к его визиту.

— Вашими приборами интересовался русский профессор… Органов! — громко проговорил он, рассчитывая удивить доктора и надеясь что-либо узнать о русском ученом.

— Профессор Органов? — Майер поднял голову. Не ослышался ли он? Но гестаповец подтвердил:

— Да, Органов, — и тут же спросил: — Вам известно о нем что-нибудь?

— Еще бы… — доктор встал из-за стола. — Но позвольте, где он сейчас?

В ответ Шницлер промямлил что-то неопределенное. Ему не хотелось говорить правду. Однако доктор повторил свой вопрос настойчивее.

— Где профессор?

— Лежит в лазарете. Заболел… — вывернулся гестаповец.

— Что с ним? Я немедленно еду к нему! — Майер взялся за пальто.

— Нет, нет, нельзя, — поспешил возразить Шницлер. — Русский профессор находится в специальном лазарете. Скоро он будет совершенно здоров.

— Вы полагаете?

— Уверен, — Шницлер взглянул на своего собеседника и сделал попытку еще раз вернуться к своему вопросу:

— Герр профессор, все-таки что вам известно об этом русском ученом?

— О, это большой ученый. Я читал статьи господина Органова в журналах еще задолго до войны. — Доктор подошел к шкафу с книгами и начал что-то искать.

Сообщение Шницлера взволновало ученого. Правда, Майер не был лично знаком с русским профессором, никогда не видел его, но хорошо знал Органова по его научным трудам. Этого было вполне достаточно, чтобы проникнуться глубоким уважением к русскому ученому. Еще бы, его работы б области генерирования сверхвысоких частот, столь важных для радиолокационной техники, привлекали внимание крупнейших ученых мира.

Доктор Майер считал, что русский профессор намного опередил своих современников. Он не просто разрешил важнейшие теоретические проблемы, но и показал путь, по которому следует идти в этой новой отрасли техники. До войны Майер с огромным интересом следил за каждым сообщением в печати о работе профессора Органова. Немецкий ученый искренне радовался его успехам и немножко завидовал им.

— Надеюсь, профессора не пошлют работать в цех? — повернулся доктор к Шницлеру.

— Не знаю. О нем доложено высшим инстанциям.

— Если бы профессор согласился пойти ко мне в лабораторию… Впрочем, я сам займусь этим вопросом. — Ученый, посмотрев прямо в лицо гестаповца, добавил:

— Ведь вы не можете решить этот вопрос сами?

— Нет! — с раздражением ответил гестаповец. Он понял, что сегодня от доктора едва ли что может узнать об Органове и, кроме того, почувствовал себя задетым его последними словами. Шницлер увидел, что и на этот раз разговор с ученым не получился.

— Хайль Гитлер! — отступив к двери, привычно воскликнул майор.

— Хайль… — машинально отозвался доктор.

* * *

Вернувшись с работы, доктор Майер не притронулся к ужину. Он долго ходил по кабинету. Только после того, как фрау Эльза доложила, что приехал профессор Швабахар, доктор попросил у нее кофе.

Майер и Швабахар когда-то вместе учились в Берлинском университете. Правда, учились они на разных факультетах, причем Швабахар уже заканчивал университет, в то время как Майер только перешел на второй курс, но это не мешало их дружбе.

Входя в кабинет доктора, Швабахар заметил озабоченность на его лице.

— Что-нибудь случилось, неприятности? — спросил он, принимая от Майера кофе.

— О, если бы вы знали… — Майер сел ближе к Швабахару: — Сегодня мне сообщили, что на заводе среди русских рабочих находится профессор Органов.

— Органов?

— Да, да, Органов. — Майер встал, сделал шаг от стола. — Вы знаете Органова? Впрочем, вполне возможно, вы о нем не слышали, ведь он не биолог, как вы… — Майер направился к огромному книжному шкафу, достал несколько книг, целую пачку журналов и выложил на стол.

— Вот, — проговорил он, — здесь опубликованы статьи профессора Органова, дискуссии ученых по проблемам, выдвинутым этим талантливым человеком.

— Боже мой, — всплеснул руками Швабахар, — мне вовек не разобраться, ведь радиолокация — это совсем не моя область!

— Понимаете, труды Органова помогли ученым решить очень важные проблемы по использованию отражений ультракоротких волн. А это…

Швабахар отчаянно замахал руками:

— Погодите, дорогой друг, прошу вас… Вы лучше объясните мне все так, как бы объяснили человеку, не имеющему ни малейшего представления о радиолокации.

— Извольте. — Майер прошелся по кабинету.

— Представьте, вам надо высчитать расстояние до какой-то планеты! Сколько труда пришлось бы затратить сотням людей, сколько сил и все равно точности добиться очень трудно. На помощь ученым придет удивительный прибор, вернее, целая система приборов — радиолокационная станция. Понимаете, с помощью этой станции можно сделать все это не только быстро, но и получить данные исключительной точности…

Майер незаметно увлекся. Он говорил о близких ему вещах, о чем не раз думал, мечтал.

— Или, скажем, люди отправят на луну межпланетный корабль, — продолжал он, все больше вдохновляясь. — Радиолокатор поможет управлять таким кораблем с земли. И я верю, что это — недалекое будущее, совсем нет, профессор, вы представляете себе, на пороге каких замечательных свершений стоит человек… И об этом так смело сказано в статьях Органова. Такие прогнозы…

Майер торопливым движением поправил волосы, отступил от стола и, как вначале, быстро прошелся по кабинету. Доктор заметно волновался, он боялся упустить что-нибудь важное.

— Уже и теперь с помощью радиолокации достигнуто очень многое, достигнуто то, о чем еще совсем недавно не мог мечтать человек. Радарные установки позволяют обнаружить скрытый во мгле за десятки и сотни километров корабль, самолет! И не только обнаружить, но и следить за ним, определить его направление, скорость… — Майер неожиданно остановился, дотронулся до плеча профессора, горячо проговорил: — Представьте себе, перед вами небольшой экран и вы, находясь в этом кабинете, смотрите на него и с совершеннейшей точностью видите самолеты, летящие в радиусе действия локатора. Это, если так можно выразиться, всюду проникающий, все познающий и в то же время невидимый для других глаз.

— Вы говорите удивительные вещи, мой друг, удивительные… — прошептал Швабахар.

А доктор Майер продолжал:

— Если установить такой «глаз» на самолете, он позволит летчику «видеть» ночью с огромной высоты. Но… — Майер на какую-то секунду замолчал. Потом более спокойно пояснил: — Для точности получения данных станцией, понимаете, так же, как и для обнаружения более мелких предметов, она должна посылать в пространство очень узкие радиолучи, а это возможно лишь при значительном сокращении длины самих волн. Наша задача — сейчас создать мощный источник радиоволн длиной в несколько сантиметров — это откроет перед радиолокацией еще более значительные перспективы.

— Замечательно, — проговорил Швабахар. — Я, припоминаю, слышал, что сантиметровые радиоволны имеют большое будущее и используются для радиосвязи, но никогда не мог представить, что они так необходимы для ваших радиолокационных станций.

Майер, польщенный восхищением своего друга, продолжал:

— Ученые многих стран ведут работу по освоению дециметрового диапазона радиоволн. Например, радиоволны длиной десять метров создаются переменным током с частотой, равной тридцати миллионам колебаний в секунду. Сверхвысокие частоты в миллионы раз превышают частоту осветительного тока и в тысячи раз превосходят частоты, применяемые для обычных радиопередач. Но вот что интересно… — Майер полистал журнал и, указывая на одну статью, сказал:

— Русские ученые, как писал профессор Органов, далеко продвинулись в области сверхвысоких частот. Это чрезвычайно важный фактор. Органов, насколько мне известно, последние годы работал по созданию совершенно новой аппаратуры. Да, мой друг, он успешно разработал уже тогда принципиально новые схемы и по-иному, чем многие его коллеги, подходил к вопросам возбуждения электромагнитных колебаний. Это очень талантливый ученый! — с большим чувством проговорил Майер. — Перед войной профессор предложил новый тип колебательного контура, который особенно необходим в генераторах сверхвысоких частот.

Профессор Швабахар слушал, не перебивая, он увлекся рассказом, возможно, не меньше самого рассказчика. Раньше Майер, конечно, говорил другу о своей работе, но так подробно и взволнованно, как теперь, доктор еще никогда не рассказывал. Его восхищение трудами русского ученого невольно передалось и Швабахару, и профессор, не выдержав, спросил:

— Господин Органов сейчас работает в вашей лаборатории?

Майер некоторое время помедлил, затем ответил:

— Нет. Стыдно признаться — он убирает металлическую стружку в одном из наших цехов. Профессора поставили на тяжелую работу… Сейчас он болеет.

— Дорогой друг, что вы говорите!? Это какой-то абсурд!

Майер грустно посмотрел на Швабахара:

— В наше время все возможно, профессор. Я только сегодня узнал об Органове и ездил к председателю Имперского совета. Мне обещали направить профессора в мою лабораторию. — Майер на минуту замолчал, опять с грустью посмотрел на своего старого товарища и тихо добавил: — Но они хотят что-то еще уточнить, согласовать…

В этот вечер Швабахар уехал от доктора Майера значительно позже, чем всегда, и фрау Эльза, после того, как за гостем закрылась дверь, стала с нетерпением ждать, когда удалится из кабинета и сам доктор. И вот, наконец, кабинет опустел. Эльза неслышно прошла туда, поставила к стене стул, взобралась на него и, раскрыв вентилятор, вынула из корпуса миниатюрный металлический футляр.

* * *

…На утро, проводив доктора Майера на завод, фрау Эльза подошла к телефону и, набрав нужный ей номер, сказала в трубку:

— Передайте оберст-лейтенанту, что звонила фрау… Он знает кто! Передайте немедленно! — добавила она.

Вскоре около дома Майера остановился низкий длинный лимузин. Из него вышел Рамке. По тому, как встретила его фрау Эльза, можно было понять, что они уже знакомы и довольно близко…

— Герр Майер дома? — спросил Рамке.

— Нет. — Фрау Эльза передала Рамке металлический футляр. — Надеюсь, на этот раз вы будете довольны.

— Отлично, — улыбнулся Рамке и, достав из бумажника пачку кредитных билетов, бесцеремонно сунул их за лиф «экономке». — И вот еще, — с этими словами он передал Эльзе другой точно такой же металлический футляр. — Заряжен, — сказал он и направился к своей машине.

Рамке долго ездил по улицам города. Только к одиннадцати часам он оказался в своем особняке. Отправив куда-то по делам свою единственную прислугу, он тщательно закрыл дверь и вытащил из потайного места небольшой чемодан. В нем оказался портативный звуковоспроизводящий аппарат. Рамке вынул из кармана металлический футляр, достал из него пленку и, вставив ее в аппарат, включил его. В комнате послышалось два голоса. Принадлежали они профессору Швабахару и доктору Майеру.

Удобно усевшись рядом с аппаратом, Рамке стал внимательно слушать. Из микрофона звучало: …«Что-нибудь случилось, неприятности?.. О, если бы вы знали… Сегодня мне сообщили, что на заводе среди русских рабочих находится профессор Органов…»

Рамке вдруг придвинулся вплотную к самому аппарату. А оттуда, словно разговаривали в его комнате, звучал недоумевающий голос профессора Швабахара: — «Органов?» Через секунду последовал взволнованный ответ доктора Майера: — «Да, да, Органов…»

Рамке с минуту сидел в оцепенении. Фамилия «Органов» прозвучала для него в этой комнате не менее неожиданно, как если бы прогремел выстрел. Он вскочил, быстро выключил аппарат и в несколько прыжков оказался около двери. Она закрыта. Рамке перевел дыхание, вытер пот, выступивший на лбу. С минуту он прислушивался к тишине, воцарившейся в комнате, и затем снова включил аппарат: очень четко раздалась фраза Майера: «…Он убирает стружку в одном из наших цехов». — Громкое восклицание заглушило последние слова Майера. Это не сдержался Рамке. В возгласе было и удивление и злая радость. Рамке закурил, сделал несколько затяжек, совсем близко наклонился к аппарату.

И только вторично, прослушав записанный на пленку разговор между учеными, он прошептал:

— Так вот, оказывается, где находится этот русский профессор… он работает здесь, у Шницлера… — Рамке убрал аппарат и спрятал небольшой футляр с пленкой. Некоторое время он оставался дома, тщательно обдумывая план своих действий. Наконец, оделся и поехал на телеграф.

Телеграмма, поданная Рамке, была очень лаконична, она не могла вызвать никаких подозрений. На бланке было написано всего лишь два слова: «Обеспокоен молчанием».

ГЛАВА IV

1

В дальнем углу «играли» в карты… Люди разговаривали так тихо, что в нескольких шагах трудно было разобрать, о чем идет речь. Только отдельные фразы «Мой туз!», «Черви козыри» и другие обычные в игре слова громко раздавались в бараке.

Людей, как это ни странно, совершенно не интересовало, кто из них выиграет, кто проиграет. Они были озабочены другим…

— Я не предусмотрел, что так быстро явятся гестаповцы, — очень тихо говорил Луговой, вспоминая об аресте Аркадия Родионовича.

— При чем тут «не предусмотрел»? Разве можно было предположить, что все произойдет именно так! — пытался успокоить Лугового Смородин, хотя на широкоскулом лице его отражалась тревога.

— Эх, жаль человека! Что теперь с ним?.. — отозвался Соколов.

— Ясно, что замучили, изверги! — в сердцах проговорил Пашка.

— А ты отходную не пой, рано! — оборвал Смородин.

— Почти три недели прошло, а об Органове слуха нет, — глухо заговорил Соколов.

— И все же я верю, Аркадий Родионович жив, — не согласился с ним Смородин. — Мое мнение такое, — проговорил он, — ждать нам нечего, пора снова приступать к действиям.

— Старыми методами? — сердито спросил Соколов.

— Хотя бы старыми! — вызывающе проговорил Смородин. — Ждать у моря погоды — преступление.

Луговой сидел и молчал. Все это время он не находил себе места. Петр Михайлович еще больше осунулся, в глазах его стал чаще появляться мрачный огонек. Луговой постоянно думал о том, как подорвать производство завода, как разрушить все то, что создается в глубоком тылу у немцев.

Петр Михайлович нередко видел во сне, как полыхает в огне основной цех, центральная лаборатория… как в столице фашистской Германии рвутся бомбы. Луговой просыпался, долго всматривался в темноту и снова забывался тревожным сном.

За последнее время Петр Михайлович все чаще вспоминал о немецком специалисте — высоком человеке в роговых очках. «Кто он? Почему он защитил Аркадия Родионовича?» Эти вопросы со дня ареста Органова не давали покоя Луговому. С каждым разом он все больше задумывался: поведение немецкого специалиста было непонятно, казалось странным.

Сначала Луговой считал преждевременным сообщить товарищам о своих сомнениях, но вскоре понял, что совершает ошибку. И в ближайший же вечер заговорил с ними на эту тему.

— Когда нас послали на уборку на второй этаж, — стал рассказывать Петр Михайлович, — меня удивил один немецкий специалист…

Подпольщики с большим вниманием выслушали рассказ Лугового. Изредка они невпопад бросали карты на кон, настороженно посматривали. Но охранников нигде не было видно.

— Черт возьми, я не могу ничего понять, — первым подал голос Красницин. Он тряхнул кудрями. — Непонятен этот очкастый.

— Николай прав, слишком уж непривычная нам поддержка. — Смородин посмотрел на Лугового, — а вы-то как думаете, Петр Михайлович?

Сами посудите с какой стати немецкий ученый стал бы защищать русского рабочего? По-моему, здесь не простое сострадание, желание вырвать рабочего из рук гестапо, а что-то большее. — Луговой стал говорить тише. — Ведь спорить с гестаповцами отважится не каждый немецкий специалист. И знаете, я думаю, есть смысл как-нибудь повидаться с ним.

— Зачем встречаться с этим человеком, — пожал плечами Соколов, Сообщение Лугового он выслушал молча, но еще не понимал всего этого. Луговой пояснил;

— Видишь ли, Костя, этот немец может оказаться очень ценным для нас.

— И правда, — заторопился высказаться Пашка, — может быть, на заводе есть немецкие коммунисты? А что ж, вполне возможно!

— Вот было бы здорово, — одобрил Красницин, — я думаю, что в Германии коммунисты остались, не мог же Гитлер всех поубивать.

— Горячитесь вы опять, — покачал головой Соколов. — А ты, Петро, как полагаешь, не опасно ли встречаться с немцем-то? Вдруг он — провокатор, взяли гестаповцы да и подстроили все умышленно…

— Едва ли, я этого специалиста несколько раз видел в цехе, мне даже показалось однажды, что он не одобряет отношения охраны к нашим людям. — Луговой задумался. — Понимаешь, Костя, без риска не обойтись, но дело очень важное: вдруг немец окажется как раз тем человеком, который поможет нам связаться с внешним миром и… — Луговой на минуту замолчал, а затем с надеждой в голосе сказал: — Если б он узнал, что случилось с Аркадием Родионовичем…

— М-да, — Соколов опустил голову, удрученно сказал: — Очень опасно.

— Стоит рискнуть, — опять выскочил Красницин. — Поручите это мне.

Луговой покачал головой.

— Нет, Николай, это должен сделать я сам.

— Почему именно вы, Петр Михайлович? — неожиданно возразил Пашка. — Вам рисковать нельзя, вы у нас за старшего.

— Нет, друзья, это должен сделать я. — Заметив, как нахмурились Пашка и Красницин, Луговой пояснил: — Я помню немца в лицо, поэтому быстрее найду его. И потом, учтите, если он хотел помочь нам в тот раз, по-видимому, он уже тогда догадался, что Органов действовал не один.

С доводами Лугового согласились. Незаметно для себя все начали разговаривать громче и совсем забыли о картах. В это время в коридоре показался долговязый проныра — фельдфебель Ганс. Голоса «игроков» притихли. Фельдфебель шел неторопливо, на людей он посматривал свысока. Это был тот самый фельдфебель, который сопровождал состав с русскими рабочими по территории Восточной Пруссии. Долговязый гитлеровец вместе с несколькими солдатами не вернулся в действующую армию, его зачислили в заводскую охрану. Он нес полицейскую службу и старался вовсю. По самодовольному выражению лица, по ленивой походке Ганса было видно, что он доволен своими новыми обязанностями.

…Действительно, фельдфебель считал, что ему подвезло. Ганс испытал уже, что такое война. Он побывал в сложных переделках. И теперь фельдфебель вполне отдавал себе отчет, что значит находиться в тылу, подальше от обширных русских полей, по которым, изрыгая огонь, со скрежетом мчатся танки, неудержимо идет в контратаку пехота… О, Ганс и сейчас не может без страха вспомнить о том, как батальон, в котором он служил, наткнулся однажды на отряд русских. Ганс уже не помнит, как называлось то село, где это произошло, но он никогда в жизни не забудет, какая там разыгралась трагедия…

Нет, с Ганса хватит, он по горло сыт войной. Пусть повоюют другие. А он… Он рассчитывал дожить до победы своего фюрера и не только дожить, но и насладиться ее плодами. Именно поэтому лучше находиться подальше от фронта. Тем более, что ему удалось привезти кое-что из России, не считая посылок, которые он аккуратно отправлял своей Альхен… Нет, подальше от заманчивых, но страшных русских просторов.

И фельдфебель делал все, чтобы угодить начальству, отсидеться в тылу дорогого фатерланда.

Как истый представитель высшей расы, Ганс с чувством законного превосходства взирал на копавшихся в бараке людей, рабов великой Германии. Сопровождаемый двумя солдатами, он прошел в конец коридора. Там, в углу, он заметил Лугового и недовольно поморщился. Не нравился бывшему штурмовику этот русский рабочий. Еще в пути, при следований в Германию, Ганс запомнил этого человека. Фельдфебель заметил, что Луговой уже тогда, в вагоне, пользовался авторитетом среди пленных. Правда, он не командовал ими, не претендовал на какое-то особое отношение к себе, что по мнению Ганса могло бы служить доказательством влияния этого русского на других, но все равно к нему все относились с уважением. Это обстоятельство Ганс взял на заметку…

В то время, когда фельдфебель победно вышагивал по земле России, он считал большевиками всех, кто пользовался у местного населения наибольшим авторитетом. И Ганс подозревал, что этот русский рабочий — большевик. Однако он, к сожалению, не успел расстрелять его в дороге. Теперь же русские работают на заводе — положение изменилось, можно лишь «законно» пристрелить его. Но русский, словно разгадав мысли фельдфебеля, не давал повода к придиркам. Он делал все так, как требовала администрация завода и комендатура. И все же Ганс не верил в его покорность: у человека, признавшего себя побежденным, послушным чужой воле, не такой взгляд. А этот смотрит смело, не опускает глаз даже тогда, когда глядит в лицо представителю непобедимой Германии — Гансу.

Фельдфебель не отступал от своего решения уничтожить Лугового, но не спешил с этим. Он был уверен: в конечном итоге рабочий от него не уйдет. А пока пусть он поработает на Великий Рейх — это хорошо. Между прочим, и администрация завода не поощряет избиения рабочих. В цехах нужны трудоспособные люди. Такие указания тоже следует иметь в виду. Портить отношения с администрацией опасно.

Шествуя в глубь барака, фельдфебель выпятил грудь совсем так, как бывало в молодости, когда, заработав чаевые, он вместе с другими официантами ресторанов появлялся в одной из лучших пивных Мюнхена. Вот било раздолье! Ганс и сейчас помнит это время. Он помнит, каких замечательных ораторов из националистов ему довелось слушать в пивной. Сейчас многие из них поднялись так высоко по службе, что голова кружится. Да, что ни говори, прекрасное было время!

Хорошо помнит Ганс и другое. Нередко после зажигательных выступлений нацистских главарей он со своими приятелями шел наводить истинно арийский порядок… Особенно проявил свои способности молодой Ганс при погромах еврейских магазинов… Еще бы, Ганс умел поживиться, он знал цену хорошим вещам.

А теперь? Теперь другие времена. Разве урвешь что-нибудь с рабочих. Здесь — не Франция, не Россия, здесь трофеев нет.

Поравнявшись с Луговым, гитлеровец не удержался.

— Ваш камрад Органов нет? Плехо? Плехо! — И громче по-немецки: — Весь этот сброд мы держим до тех пор, пока он способен работать, а потом… — Ганс выразительно щелкнул пальцами перед носом Лугового.

Луговой прекрасно понял, что хотел сказать фельдфебель, но взял себя в руки, не ответил на насмешку. Зато не выдержал Пашка. Еще раньше, наблюдая за долговязым фельдфебелем, он решил, что этот фашист — самый вредный из всех охранников. И каждый раз, как только в бараке появлялся верзила с погонами фельдфебеля, Пашка невольно сжимал кулаки. Вот и сейчас, увидя его прыщеватое, злое лицо, Пашка резко качнулся всем своим корпусом вперед. Со стороны могло показаться, что молодой парень споткнулся. Его голова пришлась как раз на уровне носа фельдфебеля… Все произошло в одно мгновенье, никто не мог понять, как это случилось.

Фельдфебель в испуге дернулся и стукнулся затылком о нары.

— Вас ист дас? — закричал Ганс, взбешенный наглостью русского рабочего. На Пашку обрушился страшный удар. Охнув, Пашка присел, сплюнул кровь. У него был такой вид, что казалось, еще секунда и он, теряя рассудок, ринется на ненавистного охранника.

Однако возле него вдруг оказался Луговой. Заслоняя собой Пашку, Луговой спокойно и чрезвычайно вежливо обратился к фельдфебелю:

— Человек нечаянно… он не хотел вас оскорбить…

Но фельдфебель, не слушая объяснения, оттолкнул Лугового в сторону.

— Вас… русс швайне…

Вой сирены прервал опасную сцену. Фельдфебель вместе с солдатами бросился в бомбоубежище.

2

Следующее утро началось как обычно. Рабочим дали наскоро поесть, построили в колонну и погнали на работу. День не внес никаких изменений в привычный распорядок жизни. Зато вечером, как только люди вернулись с работы, началось что-то непонятное. В бараке появился сам майор Шницлер. С ним приехал моложавый эсэсовский офицер. У Шницлера был недовольный вид. Его маленькие глазки зло щурились. Он то и дело поворачивался к эсэсовцу, словно к виновнику его плохого настроения. На почтительном расстоянии от офицера суетился фельдфебель Ганс. Его долговязая фигура все время маячила перед начальством.

Эсэсовец, не обращая внимания на расторопного фельдфебеля, с интересом рассматривал внутреннее помещение, устройство нар, пестрый состав обитателей барака. Но вот взгляд офицера устремился в дальний угол, его, видимо, что-то удивило. Однако он ни о чем не расспрашивал. Его лицо так же, как и раньше, оставалось холодным и выражало презрение к окружающим.

— Герр Рамке, вы серьезно надеетесь найти в этом бараке что-нибудь ценное? — с иронией спросил оберст-лейтенанта Шницлер. — Я готов биться об заклад: у профессора не было ничего.

Оберст-лейтенант Рамке усмехнулся. Ему так неудержимо вдруг захотелось обругать этого самодовольного толстяка, что он стиснул зубы. «Идиот! Упустил столько времени после ареста Органова! Если и было у профессора что-либо интересное для меня, то русские, бесспорно, могли уже сотни раз все спрятать. Русские не дураки и это никак не могут понять болваны из заводской охраны!»

Рамке, конечно, не рассказывал Шницлеру о своих целях, о том, что он старается вовсе не для гестапо и пришел в барак только потому, что стремится, узнать о русском профессоре как можно больше. Рамке считал, что только глупцы могут пренебрегать, хотя бы и малой возможностью узнать что-либо о человеке, с которым в будущем предстоит иметь дело. Он не пренебрегал ничем и начал осуществлять свой план…

Сейчас оберст-лейтенант искал хоть что-нибудь, что дало бы ему сведения об Органове, о его взаимоотношениях с другими русскими рабочими… Да мало ли что может оказаться полезным. Порою кажется пустяк, но если вдуматься, то этот «пустяк» дает возможность в какой-то мере судить о человеке, о его характере.

Кроме того, Рамке рассчитывал найти в бараке бумаги Органова. Оберст-лейтенант знал, что некоторые люди ведут секретные дневники или просто отдельные записи и в них порою встречается немало любопытного… А профессор Органов — человек незаурядный. Он вполне мог иногда делать записи по вопросам радиолокации! Ведь настоящий ученый, в каких бы условиях он ни был, что бы ни делал, невольно думает над теми проблемами, решению которых посвятил свою жизнь.

Рамке взглянул на майора Шницлера: «А ведь он действительно не верит, что у Органова могло быть спрятано что-нибудь… Или Шницлер крутит хвостом! Но тогда с какой целью?»

Рамке пока еще не знал, что майор Шницлер решил не создавать дела на русского профессора, это невыгодно ему. Рамке заметил только одно: в то время пока подчиненные Шницлера усердно шарили в бараке, майор злился все сильнее.

— Если у Органова и имелись бумаги, — проговорил Рамке, — то русские успели их спрятать. Вы опоздали. И все же для очищения совести следует провести обыск. Учтите, герр майор, обыск нередко помогает обнаружить весьма интересные вещи.

Майор сердито засопел — опять оберст-лейтенант поучает его. С языка майора готово было сорваться бранное слово. Но он сдержался, отлично понимая, что открыто отказать Рамке нельзя. Это вызовет удивление, а возможно и недоверие к его, Шницлера, служебному рвению. Плотно стиснув зубы, майор обернулся к фельдфебелю:

— Проверьте имущество. Отобрать все недозволенное!

Охранники проворно полезли на нары. Вскоре вниз полетели грязные тюфяки, рваные одеяла, какие-то старые поддевки, дырявая обувь — все то, что в свое время гитлеровцы не отобрали у русских рабочих. Но как ни старались солдаты, ничего, что привлекло бы внимание офицеров, они не нашли, Шницлер снова подозвал фельдфебеля:

— Где постель профессора?

Ганс замялся. Он не понял, о каком профессоре его спрашивают. Моргая белесыми ресницами, Ганс вытянулся перед начальством еще старательнее, от напряжения у него дрожали пальцы рук.

Майор Шницлер вскипел:

— Скотина, где постель русского! Понимаешь, того русского, который сейчас находится у нас!

— Здесь! — выпалил фельдфебель, тыкая рукой в угол. — Разрешите проверить самому?

Ганс внимательно осматривал каждую складку в тюфяку, перетряхивал и ощупывал подушку. От чрезмерного усердия он вспотел. Но как ни возился он на нарах, как ни старался выслужиться перед высоким начальством, все оказалось бесполезно. Виновато моргая глазами, Ганс спрыгнул с нар. Он отряхнулся, хотел поправить френч, но неожиданно встретился со взглядом Лугового. Долговязому охраннику показалось, что пленный улыбается.

— Собака! На этот раз не увернешься от меня. Большевистское племя… — сквозь зубы процедил фельдфебель.

— Герр майор, разрешите доложить?! — обратился он к шефу местного отделения гестапо.

— Что еще?

— Тот русский, — Ганс показал на Лугового, — и профессор всегда находились вместе. Еще в пути сюда, сопровождая этих свиней, я заметил… — увидев на лице майора недовольство, фельдфебель еще больше заспешил: — Герр майор, я подозреваю…

— Что подозреваешь?! — перебил его вконец разозлившийся Шницлер. — Почему раньше не доложил?

— Вы меня не так поняли, герр майор, — пролепетал охранник. — Я думал, эти русские могли вместе скрывать то, что вы ищете… Я думаю… — сбившись и окончательно расстроившись, Ганс умолк.

Шницлер, раздосадованный неожиданным оборотом в разговоре, был готов с кулаками наброситься на фельдфебеля. Но в это время эсэсовский офицер спросил Ганса:

— О каком русском вы говорите?

Ганс снова указал на Лугового.

— Он друг профессора. Я давно заметил, что он верховодит здесь…

Оберст-лейтенант в противоположность майору Шницлеру слушал внимательно. «А что, если фельдфебель прав. Может быть, этот русский что-нибудь знает об Органове… Надо допросить», — решил он про себя и чуть заметно усмехнулся. Он был уверен, что не напрасно пришел в барак. Он сможет хорошо подготовиться к беседе с русским профессором и, кто знает, возможно выполнит свой план значительно раньше, чем предполагал.

Ничем не выдавая своих мыслей, Рамке внешне спокойный, обернулся к майору Шницлеру:

— Русские всегда действуют сообща, такой народ не сразу раскусишь. Фельдфебель говорит дело, надо допросить рабочего.

Еще больше раздраженный предположением Рамке, Шницлер со злостью подумал: «Не отвяжешься от оберст-лейтенанта».

— Уверен, затея бесполезная, — сдерживая себя, проговорил он тихо. Но Рамке не согласился.

— Лишний раз проверить не мешает, — в его тоне появились настойчивые нотки.

Шницлер вспомнил, что Рамке — офицер свиты рейхсфюрера СС. И переспросил:

— Считаете, будет толк?

— Надеюсь… — Рамке кивнул на Лугового. — Он должен кое-что знать…

«Придется разрешить», — вытирая платком шею, с неохотой подумал Шницлер. И тут же решил сам вести допрос, причем так, чтобы это не повредило его планам. «Ну что ж, а если окажется, что русский рабочий начнет говорить что-либо неугодное для меня, то его можно просто уничтожить. И делу конец», — заключил Шницлер. Но тут в голову ему пришла новая мысль: «А что если проверить подозрения ассистента Хюбнера о вредительстве? Если через Лугового удастся нащупать людей, которые занимались этим, то их можно расстрелять, не дожидаясь, когда в высших инстанциях заинтересуются неожиданным делом и обвинят его в нерасторопности. Ему ведь могут прямо сказать: „Проглядел организацию подпольщиков!“»

Затем майор вновь подумал об Органове, он быстро прикинул в уме, что в случае подтверждения факта вредительства и выявления злоумышленников Органов может оказаться замешанным в эти дела. Однако придавать огласке это нельзя. Лучше все скрыть, а «подробности» из жизни русского ученого приберечь для себя. Возможно, они пригодятся позже…

«Итак, допрос рабочего Лугового можно провести», — решил Шницлер и дал согласие оберст-лейтенанту, но предупредил:

— Сегодня я уезжаю в Берлин. Отложим беседу с русским на другой день.

— Значит, завтра, — уточнил Рамке и обернулся к фельдфебелю:

— Об этом никто из русских не должен знать заранее.

Майор направился к выходу. Эсэсовский офицер задержался в бараке. Он отозвал фельдфебеля в сторону, начал расспрашивать его о «завербованном» русском рабочем. Оберст-лейтенант считал, что допрашивать будет именно он, и хотел заранее и как можно больше узнать о человеке, с которым предстоит встретиться. Фельдфебель мало что мог сказать. Но и это немногое в какой-то мере давало первое представление о Луговом.

3

В огромном кабинете было сумрачно. Тяжелые бордовые гардины не пропускали дневной свет. Массивная мебель, средневековые рыцари в вороненых, тускло поблескивающих доспехах и низкий потолок давили. Оберст-лейтенант Рамке прохаживался по ковровой дорожке и нетерпеливо посматривал на дверь.

— Паршивый колбасник, швабская дрянь… — выругался Рамке и взглянул на часы. — Он думает, я могу ждать до бесконечности!..

Рамке похлопал себя по карману, на лице его появилось чувство удовлетворенности.

— Если бы Шницлер знал, какие бумаги мне передали сегодня… Теперь у нас будет другой разговор.

А в это время Шницлер шел по огромному заводскому двору. Он помнил: его ждет Рамке, но не торопился, ему почему-то все меньше и меньше доставляли удовольствие встречи с оберст-лейтенантом.

…Немного больше, чем полгода назад, Шницлер считал Рамке приятным собеседником, человеком, у которого можно иметь кредит. Поэтому шеф местного отделения службы гестапо охотно пошел на знакомство с Рамке, пригласил его запросто заезжать к нему на работу, домой.

Через некоторое время Шницлер заметил, что Рамке разговаривает с ним покровительственно, ведет себя слишком фамильярно. Сначала Шницлер не придал этому особого значения, он должен был эсэсовцу тысячу марок, и считал, что небольшую вольность можно простить Рамке. Но однажды действия эсэсовца все-таки очень не понравились Шницлеру, вызвали в его душе беспокойство, породили первую тревогу.

Как-то вечером Рамке приехал на завод и довольно бесцеремонно сказал, что хочет посмотреть, где и в каких условиях работает его компаньон по фирме — доктор Майер.

Шницлер решил было отказать, но потом подумал: «А почему бы не выполнить пожелание оберст-лейтенанта?! Тем более, что за посещение лаборатории офицером свиты рейхсфюрера СС ему, Шницлеру, никто не сделает даже выговора. Такому человеку, как Рамке, всюду открыт доступ». И Шницлер согласился. Правда, посещение лаборатории прошло не совсем удачно — случилось то, чего больше всего не желал Рамке — в лаборатории он столкнулся с доктором Майером. Однако из затруднительного положения офицер-делец выпутался удивительно легко. Единственно, что не понравилось тогда гестаповцу — это слишком резкий тон, который допустил Рамке по отношению к нему, Шницлеру. И все же Шницлер тогда не упрекнул его за грубость: стоит ли попрекать щедрого друга?!

Уже поднимаясь к себе в кабинет, Шницлер решил, что если Рамке еще раз попробует сунуть нос не в свои дела, то он, Шницлер, поставит оберст-лейтенанта на место.

Майор Шницлер вошел в кабинет в плохом настроении. Он хмуро спросил:

— Русского еще не приводили?

— Как видите.

— А я задержался в приборном цехе. Там снова была жалоба на плохую работу. Эти свиньи забыли свои обязанности. — Маленькие глазки майора зло сверкали, он сжал свои толстые кулаки. И только тут Рамке заметил на шинели Шницлера свежие кровавые пятна. «Опять кого-то избил. Идиот, не может работать аккуратно», — подумал оберст-лейтенант.

— Послушайте, Рамке, — неожиданно обратился майор к собеседнику. — Что за интерес у вас к русскому рабочему? И потом, знаете, это не всегда может нравиться.

— Кому?

— Гм… — хмыкнул Шницлер и решительно выпалил: — Мне!

Два нациста с минуту молча смотрели друг другу в глаза. Первым не выдержал майор Шницлер, он опустил голову. Губы оберст-лейтенанта чуть заметно дрогнули и искривились в насмешливую улыбку.

— Люблю откровенный разговор, — проговорил он спокойно и с издевкой.

Майор Шницлер от неожиданности растерялся. Он не привык к такому обращению и очень скоро начал злиться.

— Послушайте, Рамке, нас представил друг другу наш общий знакомый. Но и все! Не более. А вы за последнее время слишком много позволяете себе…

— Как друг, не правда ли? Другу все можно, — снова насмешливо отозвался эсэсовец. — Кроме того, герр майор, вы опять ошибаетесь. Мы встречались с вами не только у вашего общего знакомого. Помните, в одном весьма приятном месте мы отлично отдыхали? Отдыхали… до утра!

— Помню. И помню, что тогда я взял у вас тысячу марок, — не вытерпел Шницлер. — Я могу вернуть деньги.

— Что вы, уважаемый герр Шницлер. Смотрите! — Рамке показал два листа плотной бумаги. — Это связывает нас крепче, чем друзей. Не правда ли?

На лбу майора выступили капельки пота.

— Вам известно…

— О, конечно! Вот данные о концерне, который вы продали еще в начале войны одному иностранцу за приличное вознаграждение.

— Данные о концерне?!

— Совершенно правильно. Вы не ошибаетесь. Я говорю о концерне, к которому вас прикомандировали.

Шницлер поднял глаза. Рамке смотрел на него в упор. И майору показалось, что оберст-лейтенант способен читать чужие мысли. Шницлер машинально потянулся к листам бумаги, которые все еще продолжал держать Рамке. Но Рамке не отдернул руку, наоборот, с подчеркнутой любезностью вручил бумаги Шницлеру.

— Это копии. — Рамке удобнее уселся в кресло, улыбка исчезла с его лица, голос стал резким: — Не валяйте дурака! — и добавил тише: — Однажды вы уже приняли меры, чтобы уничтожить эти листки, и полагали, что все прошло гладко, бумаг нет, а значит ваше предательство осталось тайной! Наивно… Вы забыли еще и другое: я принадлежу к свите самого рейхсфюрера эсэс!.. — В его голосе звучала угроза.

И опять стало тихо, в кабинете слышалось лишь прерывистое дыхание гестаповца. В его маленьких глазках появился настоящий страх. Было заметно, Шницлер порывается что-то сказать, но жесткий воротник кителя сдавил горло, плотным обручем врезался в массивную шею. Майор попытался успокоиться, прошелся по ковровой дорожке. Но это не помогло. Ноги отказывались повиноваться, они словно налились свинцом — стало невероятно тяжело передвигать их. Шницлер сел. Его коротка рука рванула ворот. Но дышать не стало легче. «Значит опять прилив крови, — испугался Шницлер. — Дело совсем плохо!»

И Шницлер раскис. Несколько минут он сидел неподвижно, тупо глядя на стену. С него градом лил пот. Лицо гестаповца вдруг сморщилось и пожелтело. Страх, животный страх за свою шкуру охватил его.

А Рамке, не скрывая брезгливости, продолжал пристально смотреть на собеседника. Он не предполагал, что майор окажется настолько слабым и трусливым. «Эта пивная бочка не годится для серьезных дел, — подумал Рамке. — Однако он нужен. Да, придется повозиться с этим скотом. Иначе ничего другого не придумаешь…». И оберст-лейтенант вынужден был примириться с необходимостью.

«Иначе от гестаповца не добиться послушания, ведь тысячу марок, которые в свое время Рамке одолжил Шницлеру, тот готов вернуть…». Но вместе с тем Рамке вполне отдавал себе отчет, какой опасности он подвергал себя в случае колебания майора. Сейчас как никогда необходимо подчинить Шницлера своему влиянию. Рамке приблизился к майору:

— Мы хотели перевести на ваш счет в аргентинский банк некоторую сумму в виде аванса…

— Значит, вам и о счете известно? — совершенно теряя самообладание, в страхе прошептал Шницлер. — Вы действуете от имени господина Локка?

— Прошу вас запомнить, герр Шницлер, я никого не знаю и действую от своего имени! — и Рамке резко добавил: — Учтите, господин Локк не существует ни для вас, ни для меня. Хайль Гитлер! — Рука эсэсовца стремительно взлетела перед самым носом вконец растерявшегося майора.

Раздался стук в дверь.

— Войдите! — глухо выдавил Шницлер.

В кабинет вошел гестаповский чиновник. Он доложил, что привел на допрос русского рабочего. Шницлер вопросительно взглянул на Рамке и, заметив, как оберст-лейтенант кивнул головой, приказал чиновнику ждать вызова. Как только за ним захлопнулась дверь, Рамке быстро спросил:

— Вы получили какие-нибудь дополнительные сведения о профессоре Органове?

— Кроме тех, что раньше сообщили из управления, нет.

— Там известно о его последних работах в России?

— Мне кажется, что нет…

— Отлично, — чему-то обрадовался Рамке. — А сейчас прикажите принести сюда веревку. Допрос буду вести я сам.

Не спрашивая, зачем оберст-лейтенанту потребовалась веревка, майор поднял трубку внутреннего телефона и коротко отдал приказ.

Пятиминутный разговор с Рамке будто подменил майора. Он аккуратно, с чисто немецкой педантичностью выполнял все, что от него требовали.

— У вас есть нож? — неожиданно спросил Рамке.

— Сейчас, — со смешанным чувством страха и готовности отозвался гестаповец. Он достал короткий кинжал: — Подойдет?

Рамке молча взял кинжал, повертел в руках.

— Испанская работа, хорош! — и тут же, отвлекаясь, спросил совсем о другом: — Скажите, Шницлер, какое напряжение в электрической сети?

Ответом майора он остался вполне удовлетворен, взялся за шнур настольной лампы и выдернул его из розетки. Затем осмотрел и обрезал провод около патрона. Оберст-лейтенант зачистил концы, спокойно отошел к маленькому курительному столику и взял сигару.

— Герр Шницлер, мы живем в век электричества, — на тонких губах Рамке появилась зловещая улыбка. И Шницлер, сам видавший виды, снова испытал страх перед этим вылощенным офицером СС.

Дверь кабинета открылась, перешагнул через порог Луговой. Его сопровождал Ганс. В руках фельдфебель держал веревку.

— Послушайте, как вас… э… — запнулся Рамке.

— Луговой! — подсказал фельдфебель.

— Господин Луговой… — обратился эсэсовец по-русски и любезно предложил: — Садитесь, пожалуйста, за этот стол.

Луговой пытливо взглянул на Рамке и молча сел. Он давно подготовил себя к самому худшему, выглядел спокойным, держался с достоинством. Луговой был уверен в себе и его сейчас интересовало лишь одно: знают ли гестаповцы что-нибудь о подпольной организации, не грозит ли его товарищам опасность?

Вчера вечером, в бараке, встретив пристальный взгляд гитлеровца, Луговой прочел в нем ненависть врага, который не ограничится полумерами, чья жестокость не знает снисхождения. Его взгляд, холодный и пронизывающий, плотно сведенные челюсти и тонкие подвижные губы — ничто не ускользнуло от внимания Лугового. В недавнем прошлом кадровый офицер, Луговой за годы своей службы воспитал не одну сотню бойцов и командиров. Он встречался с людьми самых различных характеров и научился быстро и почти безошибочно разбираться в том или ином человеке. Луговому не стоило большого труда понять, что эсэсовский офицер — враг коварный и опытный. С таким бороться нелегко…

Эсэсовец не выказывал своего превосходства над теми, кто находился в кабинете, но с первых же слов оберст-лейтенанта и по его независимому виду было ясно, что хозяин положения здесь именно он. Да, не майор, а именно он — оберст-лейтенант. И если Луговому было не совсем ясно, почему оберст-лейтенант, игнорируя Шницлера, верховодит здесь всем, то не вызывало сомнения другое — эсэсовец мог только по прихоти расстрелять пленного и никто за это не спросит с него.

У Рамке фактически не было никакого материала, который позволил бы ему обвинить в чем-либо Лугового, найти, за что можно зацепиться при допросе. И Рамке вполне отдавал себе отчет, что к настоящему поединку с этим русским рабочим он не готов. Однако оберст-лейтенант решил не отступать. Ведь он может использовать случай «потренироваться».

Молча рассматривая Лугового, сидящего у стола, Рамке думал: «Русские во многом похожи друг на друга. А этот был в близких отношениях с Органовым, значит он может быть полезным. Вдруг он сообщит мне что-нибудь интересное о профессоре?..»

— Господин Луговой! — снова по-русски обратился эсэсовец. — Если я не ошибаюсь, вы в прошлом были командиром. — Рамке выдержал паузу, посмотрел, как реагирует на его слова русский. На лице допрашиваемого не дрогнул ни один мускул.

Лугового не испугала догадка эсэсовца, он подумал о другом: «Откуда оберст-лейтенант так хорошо знает русский язык?» Луговому не раз приходилось сталкиваться с пленными немецкими офицерами. Но чтобы кто-нибудь из них так прекрасно говорил по-русски, Луговой не помнил.

Между тем, не обнаружив на лице допрашиваемого признаков испуга, Рамке нахмурился. «Черт возьми! Неужели он ошибся: Луговой — простой рабочий? Нет, не может быть. Даже несмотря на худобу и усталость этого человека, у него осталось что-то от той привычки, которая не проходит бесследно у кадровых командиров. Твердый и решительный взгляд Лугового, манера держаться — все изобличает в нем военного». Оберст-лейтенант понял, что перед ним сильная натура и сломить ее не легко. Это начинало злить Рамке. Но голос его продолжал оставаться таким же спокойным:

— Так вот, господин Луговой, мы не станем совершать экскурсию в вашу биографию, но… — Рамке прищурился, — вы должны рассказать нам, что интересовало Органова в лаборатории? — и тут же быстро добавил: — И вас тоже.

Внутри у Лугового все замерло: «Неужели эсэсовец знает, для чего Органов в лаборатории рассматривал аппаратуру, приборы?!» Луговой поднял голову и, стараясь ничем не выдать неожиданного волнения, посмотрел в глаза оберст-лейтенанта. Глаза эсэсовца были бесцветны и немы. «По этим глазам ничего не определишь. И взгляд… нет, в нем ничего не прочтешь»…

— Мы ждем!

Короткая фраза прозвучала требовательно. Но Луговой продолжал молчать. Он опасался допустить ошибку при ответе. Бесспорно, эсэсовец сумеет немедленно воспользоваться его промахом. Мысли Лугового сейчас были направлены на одно: «Знает ли гитлеровец действительно, чем занимался в лаборатории Органов? И почему он сказал: „И вас тоже?“» Луговой терялся в догадках. Уже самое начало допроса вызвало серьезную тревогу. Однако молчать долго нельзя. Этим тоже можно выдать себя. И Луговой уклончиво сказал:

— Я не понимаю, о чем вы спрашиваете?

Стараясь выиграть время, а может быть, выведать у немца, насколько тот осведомлен о действиях русских подпольщиков, Луговой снова замолчал.

— Вы не понимаете? — губы оберст-лейтенанта искривились в усмешке. — Хорошо, об этом не будем говорить… Но что вы можете сказать о профессоре Органове? Или его вы тоже не знаете? — Рамке на минуту отвернулся от допрашиваемого, закурил.

Как только эсэсовец перестал спрашивать о действиях Аркадия Родионовича в лаборатории, Луговой подумал с облегчением: «Эсэсовец не знает, какую цель преследовали мы, когда попали в лабораторию. Иначе он так быстро не оставил бы свой вопрос без ответа». У Лугового мелькнула мысль, что оберст-лейтенант не придает значения своему первому вопросу. По-видимому, он, главным образом, интересуется Органовым. И не просто Органовым, а профессором Органовым! «Но откуда эсэсовцу известно, что Аркадий Родионович — профессор?»

Луговой понял, что оберст-лейтенант хочет сбить его с толку своими вопросами. Он был уверен, что эсэсовец готовит какую-то ловушку, и не торопился с ответом. Все равно от оберст-лейтенанта пустой отговоркой не отделаться.

— Мы ждем! — повторил эсэсовский офицер.

Луговой поднял голову, выпрямился.

— Мне нечего вам сказать!

— Разве? А вы подумайте получше. Молчать хуже, — все еще сохраняя спокойствие, проговорил Рамке. Но в голосе его уже улавливалось нетерпение. Он не рассчитывал легко добиться сведений об Органове, поэтому решил в начале допроса отвлечь внимание русского на другие темы. Вместе с тем, чтобы допрашиваемый постепенно свыкся с мыслью, будто гестаповцам уже известно многое, в том числе об Органове, оберст-лейтенант назвал его профессором. Рамке рассчитывал незаметно, исподволь выведать у русского все об Органове. Кроме того, он позаботился принять меры, которые, по его мнению, должны помочь ему ослабить сопротивление Лугового, сломить его дух.

— Слушаем вас, — настойчиво напомнил Рамке.

— Я уже ответил. Мне ничего не известно. Я ничего не могу сказать вам и в отношении Органова.

Луговой окончательно пришел к выводу, что главная цель допроса — Органов. В душе Луговой обрадовался: гестаповцы ведут дознание не о подпольщиках, значит о их существовании враги не знают. Но тут неожиданная радость сменилась тревогой за Аркадия Родионовича. «Если он подвергался пытке — выдержал ли? А я должен выдержать… все вынести!»

Мысли Лугового снова прервал тот же голос: Рамке что-то сказал фельдфебелю.

Долговязый Ганс тщательно скрутил руки Лугового и начал привязывать его к креслу.

Луговой не сопротивлялся, это бесполезно. Тишина, повисшая в кабинете и нарушаемая лишь пыхтеньем фельдфебеля, действовала на нервы. Лугового невольно охватил страх. Где-то далеко в бараке находятся товарищи. Многие сейчас не спят, думают о нем, возможно, ждут.

— А теперь идите! — эти слова относились к фельдфебелю. Долговязый Ганс ушел.

— Господин Луговой, нам приятно находиться в вашем обществе, — с издевкой сказал эсэсовец, — но у нас нет времени ждать, пока вы соизволите заговорить.

Луговой коротко ответил:

— Нам не о чем говорить.

— Вы поймите! От вас самих зависит ваша жизнь… Если хотите знать, то сообщаю вам, что Органов был сговорчивее.

Луговой и на этот раз ничего не ответил эсэсовцу. Он не сомневался в стойкости Аркадия Родионовича и был убежден, что Органов не выдал своих товарищей.

Оберст-лейтенант терпеливо продолжал:

— Послушайте, Луговой, вы понимаете, что жизнь человеку дается только один раз… Вы, я уверен, были на войне, не раз видели смерть и должны особенно ценить эту штуку — жизнь! — Рамке повысил голос: — Учтите, я могу сейчас и отнять у вас эту самую жизнь и оставить… — Оберст-лейтенант посмотрел в глаза Луговому. — Попробуйте мне поверить. Обещаю вам изменить ваши теперешние условия… Но за это вы расскажете мне все об Органове. Все, что знаете. Вы укажете, где хранятся его записи. А они у него были. Мне известно, он их вел. Решайтесь, я гарантирую, что о вашем сообщении, кроме нас, никто не узнает. — Оберст-лейтенант покосил глазами на Шницлера. — Этот… — Рамке презрительно поморщился, — ни черта не понимает по-русски. Будьте благоразумны, господин Луговой, говорите…

Луговой выдержал взгляд эсэсовца.

— Повторяю мне нечего вам сказать.

Майор Шницлер, не понявший ни слова из этого разговора, все же заметил, как потемнело лицо Рамке. И гестаповец словно взбесился, он с кулаками подскочил к Луговому:

— Русская свинья… шнеллер… — он замахнулся. Рамке успел отвести кулак майора. Сохраняя хладнокровие, оберст-лейтенант по-немецки процедил:

— Зачем? В двадцатом веке человек изобрел много нового. Вот видите. — Рамке взял со стола шнур, воткнул штепсель в розетку, а оголенную часть провода поднес к обнаженной руке Лугового.

— Будете говорить? — с угрозой в голосе еще раз спросил эсэсовец.

Луговой с презрением посмотрел на гитлеровца.

— Нет!

Оберст-лейтенант побледнел… было заметно, как под кожей его щек заходили желваки, он впился взглядом в лицо пленного. С секунду он стоял неподвижно, затем рывком прижал провод…

Луговой дернулся всем телом, тишину кабинета разорвал страшный нечеловеческий крик. Майор Шницлер застыл на месте. Он нередко истязал людей сам, но такой страшный звук, вырвавшийся из горла человека, услышал впервые. На лице майора появилось недоумение, потом он выжал из себя какое-то подобие улыбки, деланно засмеялся. Страшный крик услышал и фельдфебель, находившийся за дверью кабинета. Ганс в страхе попятился дальше от двери. Только эсэсовский офицер, оберст-лейтенант Рамке, по-прежнему остался невозмутим.

— Пока достаточно, — хладнокровно произнес он и отключил провод от электрической сети.

Голова Лугового, только что неестественно запрокинутая на спину кресла, упала на грудь. Лицо сделалось серым. Рамке приказал вызвать врача. Отойдя к небольшому столику, он закурил сигару, выпустил кольцо дыма и уже спокойно сказал:

— Очнется, повторим. Русский большевик должен заговорить.

Шницлер отвел глаза в сторону. В словах Рамке не было прежней уверенности. Чувствовал это и сам Рамке и злился еще сильнее. Он знал, что коммунисты, если этого требует партийный долг, умеют молчать, их не сможет заставить говорить никакая сила. И все же Рамке тешил себя надеждой побороть Лугового. Но действовать эсэсовец решил теперь иначе…

4

После первой беседы с русским профессором Шницлер полагал, что ему удалось заинтересовать ученого предложением идти работать по специальности. И теперь уже не потребуется больших усилий, чтобы окончательно решить этот вопрос. Задание руководства будет блестяще выполнено. И не только руководства… Рамке в последнем разговоре с ним сказал, что вполне одобряет его действия и даже обещал кое-какое вознаграждение…

Таким образом, все складывалось как нельзя лучше. Шницлер рассчитывал сегодня завершить дело, которое первоначально показалось ему сложным. Он усмехнулся: «Стоило приходить в отчаяние от всего этого? Глупо!» И снова вспомнились слова следователя из Имперского Управления: «На русском ученом можно сделать карьеру…» Майор был в отличном настроении. Честолюбивые мысли роились в его разгоряченном мозгу… «Фюрер тоже поднялся из низших чинов. Был мелким сыщиком Шикльгрубер — австриец по рождению, а теперь…» Шницлер почувствовал, как по спине у него забегали мурашки…

Он решил ускорить встречу с Органовым. Накануне майор приказал лейтенанту Меллендорфу привести к нему Органова в конце дня. Но, не вытерпев, Шницлер позвонил следователю, что ждет профессора немедленно.

…После короткого допроса, проведенного майором Шницлером, Аркадий Родионович крепко задумался. Шеф местного отделения службы гестапо фактически сделал ему официальное предложение сотрудничать с немецкими специалистами. Аркадий Родионович понимал, что предложение это исходит не от самого Шницлера. Гестаповский офицер лишь исполнитель воли более могущественных людей. Значит о нем осведомлены в высших инстанциях. И безусловно, осведомлены неплохо. На него возлагают большие надежды. Иначе его, как русского рабочего, не стали бы уговаривать. И это тревожило Органова. Он понимал, что от него могут потребовать.

В то же время Аркадий Родионович считал, что проникнуть в лабораторию официальным путем, узнать секреты немецкого производства новейших моделей радиолокационных станций очень важно. Не случайно только для того, чтобы проникнуть в небольшую цеховую лабораторию, его товарищ рисковал жизнью…

Аркадий Родионович старался взвесить все «за» и все «против». Он отлично понимал, какое ответственное решение должен принять, и не потому, что боялся нового допроса, возможно, смерти, а потому, что перед ним открывались, как он полагал, новые возможности оказать помощь своим товарищам.

Конечно, попасть в лабораторию — заманчиво, из-за этого стоит рискнуть! Он знал, если окажется в секретной лаборатории, то не откроет своим врагам секретов отечественного производства и изысканий советских ученых в области радиолокации. Аркадий Родионович надеялся на затяжку времени.

Но вместе с тем у Органона снова и снова возникали сомнения — согласись он официально на работу в лаборатории — его, безусловно, отделят от остальных рабочих, возможно, изолируют… Сумеет ли он тогда давать товарищам советы, оказывать им необходимую помощь? Но в то же время Аркадий Родионович верил, что Луговой сможет найти способ связаться с ним.

Научно-исследовательская и конструкторская работа в области радиолокации — дело сложное и это, конечно, понимают те, кто хочет использовать его как специалиста. На создание и усовершенствование радиолокационных приборов необходимо время и первые месяцы от него не потребуют результатов, дадут ему «вработаться». Ну что ж, возможно, этого будет достаточно, чтобы связаться со своими товарищами, оказать ту помощь, которую он не сумел оказать им в связи с арестом. «Ведь Луговой так рассчитывал на меня, ждал…» — с тревогой думал Органов и все больше склонялся к тому, чтобы согласиться идти работать в лабораторию…

Когда за Органовым пришли, чтобы вести его к Шницлеру, Аркадий Родионович, наконец, принял решение. Он знал, что его вызывают для продолжения вчерашнего разговора, и последовал за своим конвоиром без колебаний.

В кабинет к майору Шницлеру Аркадий Родионович вошел, зная, как теперь он должен вести себя.

Прошло дней десять после сообщения Шницлера о профессоре Органове. Доктор Майер несколько раз пытался встретиться с русским ученым. Но Шницлер не хотел допустить их свидания. Гестаповец ждал, когда у русского ученого будут ликвидированы «следы» обработки его следователем Меллендорфом и окончательно решится вопрос о работе в лаборатории. Доктор Майер дважды ездил в Имперский совет и к руководителям концерна. Он ходатайствовал перед ними о направлении профессора Органова в центральную лабораторию. Известному ученому Германии обещали заняться этим вопросом…

Прошло еще несколько дней. И вот как-то к вечеру в кабинет к доктору Майеру пришел Шницлер с незнакомым человеком.

— Герр профессор, — обратился гестаповец к доктору. — Ваше ходатайство удовлетворено, профессор Органов поступает в ваше распоряжение. Отныне он будет работать у вас в лаборатории. Таково указание руководства, — гестаповец кольнул взглядом своего спутника и добавил: — С согласия самого господина Органова.

Гестаповец круто повернулся и быстро удалился из кабинета.

Едва дверь за Шницлером захлопнулась, Майер подошел к Органову и порывисто взял его за руку:

— Доктор Майер, — представился он. — Очень рад, господин профессор… личному знакомству с вами.

Органов сдержанно назвал свою фамилию. Уже через несколько минут он отметил, что немецкий ученый прост и как будто искренен в обращении. В то же время Аркадий Родионович был несколько удивлен словами доктора: «Рад личному знакомству!» И когда Майер пригласил Органова сесть, Аркадий Родионович спросил:

— Я не совсем понял вас, господин доктор… Почему «личному»?

— Я читал ваши выступления. Интересно… Смело… — и, улыбнувшись, пояснил: — Как видите, профессор, я знал вас раньше, чем встретил.

— М-да, — неопределенно отозвался Органов. Ему стало вдруг как-то не по себе. «О нем, возможно, знают слишком много. А это уже скверно. Надо быть настороже». Сердясь на себя, что не предусмотрел возможности подобных встреч, Аркадий Родионович глухо проговорил:

— Господин Майер, вы переоцениваете значение моих статей!

— Что вы, что вы, профессор! — удивился Майер. — Разработка вами новых проблем, я бы сказал, совершенно новый подход к вопросу о возбуждении электромагнитных колебаний. Они имеют такое большое значение…

Органов внимательно слушал немецкого ученого и все больше убеждался: Майер не подошел еще к решению тех проблем, которые уже разработаны в научно-исследовательском институте группой советских ученых под его руководством. Однако Аркадий Родионович видел: перед ним незаурядный человек!

Чем больше говорил Майер, тем сильнее нервничал Органов. Немецкий ученый, говоря об открывающихся возможностях в области сверхвысоких частот, по-настоящему увлекся.

— Ваши идеи не только интересны, профессор, они новы. Да, да, я внимательно… — Майер оборвал себя на полуслове, он вдруг увидел необычайно бледное лицо Органова. Русский профессор тихо сказал:

— Довольно, прошу Вас… Проблемы… Проблемы… Как они сейчас далеки от меня. Поймите, доктор, я русский человек и я в плену… Пожалуйста, объясните мне, что от меня хотят здесь?

Русский ученый держался независимо. Но его бледное лицо выглядело усталым и чуть-чуть грустным. Доктор понял этого больного, измученного человека. «Да, ему сейчас не до высоких проблем… Русский ученый, как видно, очень много пережил». Майер почувствовал весь трагизм его положения.

— Господин профессор, от вас многого ждет руководство, — негромко проговорил он, и как-то особенно душевно, по-человечески добавил:

— Позвольте мне предложить Вам работать в одной из моих лабораторий…

В конце дня, когда Органов хотел выйти из здания центральной лаборатории, к нему подошел охранник.

— Герр Шницлер приказал мне сопровождать вас. Жить будете в новом помещении…

ГЛАВА V

1

Весна началась сразу, неожиданно. Снег, кое-где не смытый зимними дождями, в два — три дня превратился в грязную жижу. Вскоре на деревьях набухли почки, и вот уже зашелестела совсем по-летнему молодая поросль.

Помолодевшие деревья, жизнь, рождающаяся в каждой веточке, и распевающие прямо под окном птицы, точь-в-точь как дома, — на далекой родине, — навевали на людей грустные воспоминания о дорогих, с детства знакомых местах.

Теплый ветерок, напоенный ароматом клена, липы и хвои, проникал в распахнутые двери барака. Он проветривал мрачное помещение с его специфическим запахом плохо вымытых человеческих тел, карболки и заставлял отступать холодную сырость все дальше и дальше — в самые темные углы. И люди, еще совсем недавно не обращавшие внимания на свое помещение, теперь чаще замечали его неровные и выщербленные стены, мрачную пустоту серых коридоров.

В последние дни между русскими рабочими все чаще возникали разговоры о своей прежней жизни, о родных и близких. Уловив момент, когда охранников не было в бараке, люди собирались группками, делились сокровенными мыслями, воспоминаниями.

Луговой лежал на верхних нарах и слушал разговоры своих товарищей. Часто он сам участвовал в них и порою на душе становилось как-то легче. Около месяца он не спускался вниз. После допроса Луговой долго не мог встать на ноги. Рабочие из барака, успевшие полюбить этого высокого широкоплечего человека, ухаживали за ним с большой заботой. Особенно старался Пашка. Он добился того, чтобы основную заботу о Луговом возложили на него и, зная щепетильность своего бывшего командира, делал все так, будто это для него не составляет никакого труда.

Первое время, когда Луговому было особенно плохо, Пашка присмирел. Но едва у Лугового дело пошло на поправку, к Пашке как-то сама собою вернулась его обычная жизнерадостность.

Сегодня после работы настроение у бывшего ефрейтора было приподнятое. Пашка как никогда с нетерпением ожидал время обеда. Ему так захотелось есть, что он ощутил во рту горькую слюну.

В дверях барака появился охранник. И к радости Пашки, приказал идти за обедом. Получать похлебку отправились старосты команд. В барак внесли чаны, перед ними с мисками в руках выстроились очереди. Пашка стоял с двумя мисками: себе и Луговому.

Получив порции, Пашка перед тем как отнести одну из них Луговому, отошел в сторону и стал торопливо что-то делать.

На несколько минут, пока люди сосредоточенно ели, в бараке установилась тишина.

— Какую густую похлебку последнее время дают, — проговорил Луговой, — что-то раздобрели немцы.

Чернявый парень, услышавший восклицание Лугового, печально улыбнулся, украдкой посмотрел на Пашку. А тот, пристроившись рядом, еще бойче заработал ложкой.

— Набузовали картошки — не провернешь! — откликнулся Пашка и, обтерев губы, соскочил с нар.

Луговой с аппетитом продолжал есть. Уже с неделю, как он чувствовал себя значительно лучше, начал вставать и у него появился небывалый аппетит.

Вот и теперь, покончив с похлебкой, Луговой бережно подобрал крошки хлеба — серого и безвкусного — кинул их в рот и, не слушая возражений Пашки, сам пошел мыть посуду.

Продвигаясь между нар, Луговой услышал, как на втором ярусе кто-то сказал:

— Собак и то лучше кормят!

— Да, с этой водички не запляшешь, — подтвердил другой голос.

Луговой остановился, заглянул в миску одного рабочего. Глубокая морщинка легла на его лице. Так и не вымыв миску, он медленно вернулся на свое место, тихо сказал Пашке:

— Ефрейтор ты мой непутевый. — Луговой дотронулся до его плеча и привлек к себе: — Зачем ты эта делал, Паша? Напрасно, сам-то голодный…

— А что, я ничего, — сразу присмирев, тихо ответил Пашка…

Долго в этот вечер не мог заснуть Луговой. Он чувствовал, как у него потеплело на сердце при воспоминании о той заботе, которой незаметно, но с большой любовью окружили его во время болезни все товарищи… Луговой задумался о тяжелой доле, выпавшей этим людям, о их большой человечности, о мужестве и еще глубже почувствовал, какая большая ответственность лежит на нем, руководителе подполья.

* * *

Весна, разговоры товарищей о доме, о родных всколыхнули воспоминания.

…И перед глазами Лугового возникли знакомые с детства холмы, зеленые, с яркими пятнами полевых цветов. Подует ветерок: замигают беленькие лепестки ромашки, закачаются ярко-лиловые колокольчики и дугой, до самой земли, склонится трава. А далеко в поле, где очень рано появляется призрачное марево, тянутся вверх молодые стройные березки. Они весело шелестят листвой, разбрызгивают вокруг себя капельки росы и о чем-то шепчутся. Их шепот порою сливается с журчанием ручейка. Он прячется в траве и устремляется в лощину. Там всегда бродят какие-то тени и вечером немного страшновато. Зато вода в ручейке холодная и очень прозрачная. Такую можно пить без конца…

В детстве Петя убегал на холмы с ватагой ребят и до позднего вечера играл в соловья-разбойника. Научился он удалому посвисту, порою забудется, свистнет дома — в испуге заткнет мать уши, гонит Петю из дома… И снова холмы… холмы…

В начале тридцатых годов уехал Петр в военное училище. Сначала мать было возражала, но потом смирилась: «Тебе, Петенька, виднее, если решил, так что ж, будешь красным командиром…»

И вот Петр Луговой — молодой лейтенант. Три года службы под Харьковом пролетели совсем незаметно — часто навещала сына старенькая мать, потом… потом Петя познакомился с Анечкой — бойкой девушкой с удивительно хорошими голубыми глазами…

А годы шли. Мать умерла. Петр служил тогда недалеко от государственной границы и был уже не лейтенант, а капитан.

И вдруг война…

Последнее письмо из дома… Майор Луговой только что вернулся в свою землянку из санроты. Побаливало раненое плечо. Но Петр Михайлович словно забыл о нем — перед глазами лежало письмо от Анечки. «Петенька, родной наш, как твое здоровье? Мы с Витулькой сейчас смотрим на твою фотографию, и будто бы опять ты с нами…»

Потом от Анечки долго не было писем. Город, где она жила с сыном, оккупировали немецко-фашистские захватчики… А через некоторое время Луговой попал в плен к врагу…

Где-то они сейчас… Доведется ли встретиться?..

2

После того, как Органова изолировали от его товарищей и назначили в лабораторию, он держался еще более осторожно, никому не доверял, считая, что слежку за ним гестаповцы, безусловно, организовали самым тщательным образом. Профессор подозревал теперь каждого немца, независимо охранник тот или лаборант.

Но постепенно ученый присмотрелся к людям, окружающим его, научился отличать подлинных нацистов от тех, кто просто по необходимости терпел гитлеровский режим. Аркадий Родионович увидел, что среди самих немцев есть немало таких людей, которые враждебно настроены к фашистской диктатуре.

С первых же дней работы в лаборатории Аркадий Родионович познакомился с молодым талантливым ученым, который в день ареста попытался встать на его защиту. Это был Эрнст Генле, высокий немец в роговых очках — ассистент доктора Майера. Аркадий Родионович вскоре заинтересовался молодым ученым, но вначале был с ним очень сдержан.

Как-то под вечер, когда из помещения уже ушли все лаборанты, около Органова, склонившегося над схемами, остановился ассистент Генле. Он тихо спросил:

— Герр профессор, как вы полагаете, что надо изменить в этом передающем устройстве так, чтобы государственная комиссия, принимая нашу продукцию, не обнаружила дефекта. Радар должен выйти из строя позже, на фронте.

Органов поднял голову, пытливо посмотрел на Генле.

— Я вас не понимаю…

Эрнст улыбнулся:

— Меня просил товарищ Луговой узнать об этом у вас.

…Не так давно Луговой прислал с Эрнстом записку Аркадию Родионовичу. В ней было всего несколько фраз, привет от товарищей. С тех пор Аркадий Родионович стал несколько откровеннее с Эрнстом и с нетерпением ждал от своих товарищей новой весточки. И вот наконец дождался. «Значит Луговой действует, товарищам нужна моя помощь», — думал Аркадий Родионович. Но вместе с тем он хорошо помнил неоднократные советы Лугового: «Будьте осторожны, возможны провокации». И хотя Аркадий Родионович не допускал мысли, что ассистент Генле — человек нечестный, все же на его вопрос ответил уклончиво:

— Я бы хотел знать сначала ваше мнение.

Голос Органова выдавал его волнение. Не меньше был взволнован и Эрнст. С минуту он молчал. Потом, собравшись с мыслями, начал:

— Мне кажется, если на изоляцию внутренней проводки приемного устройства капнуть кислотой необходимой концентрации, то через некоторое время будет нарушено магнитное поле и на экране локатора не появится правильного изображения объекта.

Аркадий Родионович слушал внимательно. И только когда Эрнст кончил, внес несколько поправок в его предложение.

— Так будет надежнее, — заключил Органов. — Не долго послужит радиолокатор, в полевых условиях восстановить его будет невозможно.

* * *

Прошел месяц. За это время Органов вместе с Генле дал немало полезных советов боевой группе Лугового. Они добились того, что государственная комиссия, проводя испытание и приемку радиолокационных установок, не могла обнаружить никаких дефектов. В момент испытаний станция действовала безотказно. И только позже, через три-четыре недели, уже в полевых условиях, неожиданно отказывала. И не только настроить ее, но и обнаружить причину выхода из строя было очень сложно.

Аркадий Родионович за месяц совместной работы С молодым немецким ученым — ассистентом доктора Майера — Эрнстом Генле еще больше сблизился с ним. Этих людей роднила одна цель — борьба с фашизмом.

Познакомившись с Органовым, Эрнст понял, что перед ним крупный ученый, человек, который по своим знаниям и опыту мог бы быть руководителем всех работ, проводимых в центральной лаборатории. И вдруг этот человек — простой лаборант в отделении, которое возглавляет он, Эрнст Генле! Но что ж поделать, так странно сложились обстоятельства. Война!

Эрнст знал, русский ученый согласился идти в лабораторию не для того, чтобы помогать немецким специалистам в решении сложных задач по радиолокации… От этого Органов был очень далек. Для него главное — выполнять задания подпольной организации.

За последнее время Эрнст стал замечать, что его старший товарищ делается все задумчивее. Эрнст понимал, как трудно Аркадию Родионовичу, находясь возле всех этих приборов, аппаратов, не делать того, чему он посвятил всю свою жизнь. Однако помочь Органову, как ни желал этого Генле, он ничем не мог.

Большой интерес к русскому ученому проявлял не только один Генле. В лаборатории около Органова часто можно было увидеть и ассистента Герберта Хюбнера. И если раньше Хюбнер избегал заходить в отделение Эрнста, то теперь, наоборот, он всячески старался сблизиться с Генле, проявлял большое любопытство к тому, чем занимался в центральной лаборатории профессор Органов.

Как-то раз, придя в свое отделение раньше обычного, Эрнст, к своему удивлению, застал там Герберта Хюбнера.

— Я думал вы уже здесь, Эрнст, — проговорил Хюбнер.

«Эрнст» — так фамильярно Хюбнер не разговаривал со мной, — подумал Генле и пожал плечами:

— Но сейчас еще рано!

— Разве? — Хюбнер посмотрел на свои часы. А через минуту он уже с увлечением рассказывал о новом изолирующем материале, который он испытывает в блоке передающего устройства локатора. То, что говорил Хюбнер, было действительно интересно, этим вопросом еще недавно занимался и Генле. Но Эрнст решал его несколько по-иному и уже добился определенного результата. Однако предложения Хюбнера стоили того, чтобы над ними подумать.

Совсем недавно Хюбнер опять зашел в отделение и долго консультировался с Органовым по одному из вопросов. И только после того, как Хюбнер понял, что Аркадий Родионович слишком уклончиво отвечает на его вопросы, подчеркнуто вежливо извинился перед профессором, что отнял у него время, и отошел. Но перед тем, как отправиться к себе, он высказал Генле свое явное недовольство отношением русского ученого к его делу.

* * *

Доктор Майер понимал душевное состояние Органова. Конечно, работать на врага своей Родины нелегко. Руководитель центральной лаборатории глубоко уважал талантливого русского ученого. Поэтому требовать от него многого не мог, это было бы несовместимо с теми правилами, той моралью, которые определяли внутренний мир самого Майера. Часто встречаясь с Аркадием Родионовичем по работе, Майер проникался все большей симпатией к этому еще не старому, но почти совсем седому человеку. В свою очередь, Органов, беседуя с доктором, не мог не отметить высокую культуру, незаурядный ум и благородство немецкого ученого.

Постепенно между доктором Майером и профессором Органовым установились дружеские отношения.

А время шло. Майера уже несколько раз приглашали в Имперский совет, чтобы узнать, как работает русский ученый. Майер не знал, что его ассистент Герберт Хюбнер еще до него неоднократно приходил в Имперский совет и каждый раз задерживался в кабинете оберштурмбанфюрера СС Карла Роттенбергера. Ассистент Хюбнер давал подробнейшую информацию о положении дел в центральной лаборатории и о ее научных сотрудниках… Поэтому доктор Майер все чаще попадал в весьма затруднительное положение, выслушивая на Совете обвинения в недостаточной требовательности его как руководителя лаборатории к своим подчиненным. Особенно большой интерес проявляли в Совете к русскому ученому, торопили с докладом о результатах его работы. Доктор Майер в связи с этим испытывал все большую тревогу. Он объяснял руководству Имперского совета, что область радиолокационной техники — очень сложна и ждать каких-то особых результатов в работе русского ученого в столь короткое время нельзя.

Сначала эти доводы принимались во внимание, но за последнее время к ним стали относиться с недоверием. От доктора Майера требовали, чтобы он больше «выжимал» из русского ученого…

С доктором Майером несколько раз беседовали по поводу работы Аркадия Родионовича не только в Имперском совете. На эту тему все чаще разговаривали с руководителем центральной лаборатории и в управлении концерна. Было над чем задуматься ученому. Он понимал, что придет день и, возможно, очень скоро, когда руководство назначит жесткий срок отчета по научной работе русского профессора.

О своей тревоге доктор рассказал ассистенту Генле. Разговор был коротким, но Эрнст сразу осознал всю сложность создавшегося положения. Эрнст хорошо знал своего учителя и шефа. И если уж доктор высказал опасения, значит дело серьезное. Надо думать, искать выход…

Вместе с тем Эрнст Генле решил использовать возникшую ситуацию, чтобы помочь русскому ученому в одном деле. «Следует предложить доктору назначить продленный режим дня для Аркадия Родионовича», — подумал молодой немецкий ученый. Он хорошо знал руководителя центральной лаборатории и был уверен, что Майер не откажет.

После разговора с доктором Эрнст довольный, что так неожиданно и легко сможет осуществить теперь то, о чем думал все эти дни, направился к Органову и сообщил ему о разговоре доктора Майера с высшими чиновниками из Имперского совета.

Сообщение Эрнста Аркадий Родионович воспринял спокойно. Он отлично понимал, что рано или поздно нацисты потребуют у него отчета о работе. Органов не боялся за себя. Еще тогда, когда он давал согласие работать в центральной лаборатории, то знал, на что идет. Но Органов знал и другое — его товарищам-подпольщикам очень нужна именно такая помощь, которую он в состоянии оказать им, находясь в лаборатории.

Размышляя над сообщением Эрнста, Органов невольно отметил расположение к себе доктора Майера, его тактичность и понимание того положения, в котором оказался он, русский ученый, коллега по работе.

Между тем Эрнст решил сразу же поговорить с Аркадием Родионовичем и по другому, не менее важному вопросу.

— Аркадий Родионович, не согласитесь ли вы оставаться работать в лаборатории в вечерние часы? Нас никто не будет отвлекать от дел. — Увидев на лице Органова замешательство, Эрнст пояснил: — Я уже получил согласие доктора Майера.

— Скажите, Эрнст, вы придумали это специально для меня? — тихо спросил Аркадий Родионович.

— Не все ли равно… Какое это имеет значение?

— Спасибо! — Органов растроганно пожал руку Генле.

* * *

Эрнст Генле рано испытал нужду, Отец его потомственный рабочий-металлист — погиб еще в 1938 году, во время налета отряда штурмовиков на демонстрацию, организованную местным комитетом коммунистической партий.

Перед началом второй мировой войны Эрнст, уже будучи сотрудником одного из научно-исследовательских институтов, вступил в Коммунистическую партию Германии.

Недавно Генле получил ответственное задание.

На огромном заводе концерна «Динкельбарх-верке» действовала небольшая, но хорошо законспирированная коммунистическая организация. Коммунисты старались раскрыть глаза рабочим на то, куда ведет Германию стоящая у власти в стране так называемая национал-социалистская партия — партия авантюристов и крупнейших в мире политических преступников. Немецкие патриоты вели неустанную борьбу против военных настроений среди большой части немцев, одурманенных фашистской пропагандой.

Правда, за последнее время в связи с арестом больших групп рабочих, усилившейся активностью охраны из местного отделения гестапо, члены подпольной организации стали действовать еще осторожнее. Однако патриоты не прекращали работы среди рабочих завода.

Когда на завод пригнали «завербованных» русских из России, то немецкие товарищи решили наладить с ними связь. Но немецкие коммунисты годами испытаний были приучены к величайшей бдительности. Они знали, что гестапо особенно строго следит за тем, чтобы не допустить общения немецких специалистов с русскими рабочими в цехах. Немецким подпольщикам было также хорошо известно, как часто гестаповцы в своей практике используют тайную агентуру и особенно провокаторов. Естественно, это настораживало. И немецкие коммунисты решили ждать благополучного случая, лучше присмотреться к русским и, по возможности, проверить, не устроили ли нацисты какой-нибудь ловушки.

После первых месяцев тщательного наблюдения, скрытого, но внимательного изучения «завербованных» рабочих немецкие товарищи установили, что многие русские не примирились со своей участью. Больше того, некоторым подпольщикам из цеха сборки удалось заметить, что русские рабочие очень осторожны в своих высказываниях, хотя по отдельным фразам их вполне можно было заключить, что они неплохо осведомлены о событиях на фронте. Это натолкнуло немецких товарищей на мысль: тайно приносить в цех газеты и так оставлять их в шкафчиках для одежды, чтобы русские могли их брать. Предположение немецких товарищей подтвердилось — газеты стали исчезать. Вскоре удалось даже узнать, что газеты берут одни и те же люди. У немецких коммунистов окрепла уверенность, что русские рабочие имеют свою подпольную организацию.

Один из руководителей немецкого подполья концерна «Динкельбарх-верке» — гамбургский коммунист Франц Лебе предложил установить деловой контакт с русскими товарищами.

С предложением Лебе согласились. Его знали как опытного конспиратора. Франц Лебе прибыл на заводы концерна по заданию Центрального Комитета, за его плечами не один год партийной работы. И если уж Франц торопит, значит, надо действительно спешить. Кроме того, без определенного риска при попытке наладить связь с русскими так или иначе не обойтись.

По предложению Лебе наладить связь с русскими людьми поручили Эрнсту Генле. Как научный сотрудник центральной лаборатории и ближайший помощник ее руководителя — доктора Майера, он имел свободный доступ во все цехи завода. Вместе с тем считали, что Эрнст вне подозрений у гестаповцев.

…На следующий день после бомбежки завода Эрнст находился в лаборатории сборочного цеха. К вечеру он увидел, что цеховую лабораторию будут убирать от мусора русские рабочие. Эрнст решил воспользоваться этим, чтобы еще раз без помех понаблюдать за ними. Случай помог Эрнсту сойтись с Луговым и Органовым.

— Все получилось так неожиданно, — рассказывал потом Эрнст своим товарищам. Мне повезло, помог случай…

— Не совсем так, — попыхивая своей короткой трубочкой, возразил Франц Лебе. — К этому, так называемому случаю, мы все готовились.

— Да, это так, — согласился Генле.

— И мне думается, вам, Эрнст, следует теперь удвоить бдительность, у нас нет гарантий, что гестапо не обратило внимания на события в лаборатории. Во всяком случае, нам необходимо некоторое время выждать, понаблюдать. Сейчас это, на мой взгляд, совершенно необходимо.

3

Прошло недели три. Однажды, засидевшись в своем кабинете, доктор Майер решил зайти в отделение к Эрнсту, где работал теперь вечерами и русский профессор. Когда доктор вошел, Аркадий Родионович и Эрнст, увлеченные работой, не заметили появления своего шефа. На столе Органова лежала маленькая по формату, но ясно вычерченная схема. Русский профессор и ассистент Генле с помощью таблиц и графиков вычисляли коэффициент полезного действия незнакомой Майеру резонансной системы магнетрона. Присмотревшись к ней, Майер понял, что это все относится к передающему устройству локационной станции, по-видимому, очень большой мощности.

— Простите, профессор… — Майер указал на схему. — Это очень любопытно…

Органов побледнел. Эрнст в замешательстве отошел к окну. Но Майер ничего этого не заметил, он по-настоящему заинтересовался схемой.

— Профессор, возможно, это нескромно с моей стороны, но скажите, пожалуйста, ваша работа имеет отношение к тем изысканиям, о которых в свое время кое-что сообщалось в печати?

Аркадий Родионович невольным движением руки закрыл схему.

— Вы не ошибаетесь. Но, доктор, это предназначается не для войны…

Когда Эрнст обернулся, доктора Майера в лаборатории уже не было. Органов продолжал стоять возле стола.

Эрнст посмотрел на распахнутую дверь, за которой скрылся Майер. И ему вдруг показалось, что в глубине коридора промелькнула человеческая тень, Эрнст невольно направился к двери. Одновременно с ним к двери подошел Герберт Хюбнер.

— Поздно, поздно работает, дорогой Генле! прищурив глаза, сдержанно произнес Хюбнер. Он бесцеремонно отстранил Эрнста и вошел в кабинет.

— О-о! И герр профессор здесь? — делая удивленное лицо, почему-то радостно воскликнул Хюбнер. Его глаза воровато осмотрели стол…

— Герр Хюбнер, извините, но мы заняты, — довольно резко сказал Эрнст.

— Простите, помешал, — с трудом сдерживая злость, проговорил Хюбнер и, круто повернувшись, вышел.

В лаборатории снова воцарилась тишина.

— Аркадий Родионович, — окликнул ученого Эрнст. — Не тревожьтесь…

Профессор Органов посмотрел на Генле, вынул из папки сложенные туда при Хюбнере бумаги и переложил их во внутренний карман пиджака.

В этот вечер они больше не работали…

Новый шаг к решению проблемы, над которой Органов трудился уже много лет, он сделал здесь, в плену. Аркадий Родионович вполне отдавал себе отчет, что и в том незавершенном виде, в котором выписаны принципиальные схемы, данные анализов и опытов — рукопись дает ответ на многие сложнейшие вопросы, не решенные еще учеными и крупнейшими специалистами по радиолокационной технике.

Какую ценность представляют записи расчетов и результатов многолетних изысканий, видно и по тому, что они, по существу, позволяют подойти вплотную к созданию необычайно мощных радиолокационных передатчиков, которые смогут помочь человеку проникнуть в глубину космического пространства. Но и это — не предел. Органов страстно верил в тот день, когда человек пошлет в океан вселенной межпланетные корабли, управляемые с помощью радиоволн. Порукой тому были замечательные достижения советских ученых, с которыми ему пришлось работать до войны в одном из крупнейших научно-исследовательских учреждений. Аркадий Родионович знал, что его советские коллеги сейчас тоже работают над теми же проблемами, над которыми трудится и он, и Органов был уверен, что они на верном пути и обязательно придут к тем же выводам, к которым пришел он сам. Однако на это потребуется время, большое напряжение сил… Как сейчас могли бы помочь им его открытия в области радиолокационной техники… Но он находится далеко, очень далеко от своих товарищей, он — в плену…

При одной мысли о том, что его схемы и расчеты могут попасть в руки врагов, Аркадию Родионовичу становилось страшно. Он несколько раз уже порывался сжечь рукопись, так как хранить ее в лаборатории становилось все опаснее. Особенно встревожило профессора недавнее сообщение Эрнста и неожиданное появление в лаборатории ассистента Хюбнера. Аркадию Родионовичу давно казалось подозрительным назойливое любопытство этого научного сотрудника центральной лаборатории. И хотя Органов не мог вспомнить что-нибудь такое, что могло бы подтвердить его подозрения, тревога не проходила.

Органов совсем было решился уничтожить все свои бумаги, но в самый последний момент рука ученого дрогнула. Совершить это оказалось не так легко. Совсем недавно Эрнст Генле рассказал профессору об успехах советских войск на фронте. От оккупантов освобождены Одесса, Севастополь и много других населенных пунктов на юге. Эту весть Эрнст сообщил и Луговому. Новое наступление советских армий подняло дух людей, измученных каторжным трудом в неволе. И русские товарищи снова поверили, что доживут до радостных дней освобождения, Общий подъем настроения у товарищей, записки Лугового, проникнутые оптимизмом и бодростью, помощь Генле в работе — все это повлияло на решение Органова. Он страстно хотел сберечь свою рукопись, чтобы со временем передать ее в руки советских ученых. Но как сохранить бумаги? Каждую минуту могут заподозрить… Произведут обыск… И Аркадий Родионович решил уничтожить их, переписав лишь наиболее важные расчеты на небольшие листки, которые легче было бы спрятать.

Вскоре Органову предоставилась такая возможность. На нескольких страничках уместились не только наиболее важные формулы и расчеты, но и самым тщательным образом были вычерчены сложные схемы…

Только после того, как Аркадий Родионович спрятал свою новую маленькую рукопись, он вздохнул с некоторым облегчением.

Все последующие дни Органов находился в приподнятом настроении и трудился с особым вдохновением.

4

События последнего времени серьезно тревожили Лугового. Он припомнил, как произошел арест Органова, допрос, которому подвергли его, Лугового, в гестапо, недавний, совсем неожиданный арест Красницина и еще двоих русских товарищей из его тройки… И все чаще у Лугового возникала мысль о возможности провокации со стороны нацистов.

Луговой решил понаблюдать, постараться проверить людей. Ведь никаких данных о предательстве пока не было. Но как ни внимательно присматривался Луговой к людям, заподозрить кого-либо он не имел основания. Это были товарищи, прибывшие на завод вместе с ним. Немало невзгод пришлось перенести «завербованным» рабочим. И в трудной, долгой дороге, когда их везли в Германию, и на работе в цехе, особенно в первые дни, Петр Михайлович успел хорошо узнать людей. Конечно, сказать, что все они были людьми решительными, готовыми мужественно бороться с врагом, Луговой не мог. Среди них находились и более слабые духом, потерявшие надежду вернуться на Родину. Таких было немного, но они были. Однако людей, способных пойти на предательство, Петр Михайлович не видел.

Другое дело новички…

С месяц назад на завод привезли партию иностранных рабочих взамен тех, кто, не выдержав тяжелых условий жизни в неволе, погиб. Эти новички и вызывали у Лугового тревогу. Разве мог он быть уверен, что кто-нибудь из них не завербован гестапо? Нет, такой уверенности у Лугового не было…

С недавних пор Петр Михайлович стал замечать, что некоторые из людей, недавно прибывших на завод, ведут себя слишком неосмотрительно, порою даже пытаются саботировать выход на работу, вступают в пререкания с мастерами на производстве. Особенно энергичен был судетский немец Отто, успевший рассказать всем, что он сидел несколько лет в концлагере.

Юркий и настойчивый, Отто выделялся среди привезенных с ним на завод поляков и французов. Он слишком открыто высказывал свою ненависть к фашистам, больше, чем можно было бы ожидать от новичка, говорил о необходимости борьбы, старался находиться среди русских рабочих и в своих разговорах постоянно превозносил стойкость русского народа. Поведение судетского немца, пожалуй, можно было объяснить тем, что ему чаще других доставалось от охранников. И все же Луговой почему-то настороженно относился к Отто. Луговой пока еще не мог объяснить, чем вызвана антипатия к судетскому немцу, как будто бы и реальных причин к этому не было, и все же Петр Михайлович не доверял ему.

После неожиданного ареста Красницина Луговой стал подозревать, что гестаповцы забрали Николая в результате доноса, однако все еще воздерживался от разговора с товарищами на эту тему. «Надо сначала как следует проверить», — думал Петр Михайлович и пока никому не говорил о своих подозрениях.

* * *

Как-то вечером, перед тем, как ложиться спать, на нары к Луговому присел Соколов. Он долго молчал, несколько раз прижимал рукой начинавшее дергаться веко. Петр Михайлович понял, его старый товарищ оказался на его нарах неспроста. Но зная Соколова, Петр Михайлович не стал расспрашивать его и терпеливо ждал. Через несколько минут возле них оказался и Алексей Смородин. Он прилег на нары и тихо сказал:

— О Николае ничего неизвестно.

Петру Михайловичу послышалось, что голос Алексея дрогнул, стал глуше. Петр Михайлович посмотрел на товарища внимательнее и заметил, что у Смородина под глазами появились темные круги, лицо его стало бледнее обычного.

— Не нравится мне этот… как его, судетский немец, — неожиданно проговорил Соколов. — Он не тот, за кого себя выдает.

— Не нравится? — переспросил Луговой. — Ну и что же?

— Если он повинен в аресте Николая, — приподнимаясь с нар, глухо заговорил Алексей, — я его убью…

— Постой, постой, — вмешался Петр Михайлович, — вы с Краснициным как-то читали газету в присутствии Отто. Значит, верили в него?

— Да… — Алексей опустил голову.

— Эх, вы — растяпы! — громко произнес Соколов. — Ни черта не думаете. И вот результат…

— Тихо, товарищи, — предостерег Петр Михайлович. Он оглянулся по сторонам, посмотрел в конец коридора. Но кругом было спокойно. Никто не обратил на них внимания.

— Уж больно смел этот судетский немец, — сердито продолжал говорить Соколов. — Не вяжется как-то все это с его рассказами, будто он сидел в концлагере. Там бы его научили осторожности. Нет, не верю я ему. Скользкий какой-то…

— Что же ты предлагаешь? — спросил Луговой. Он был согласен с Соколовым. На этот раз подозрительность товарища совпала с его тревогой и Петр Михайлович еще больше уверился в том, что Отто надо остерегаться.

— Твое мнение, — снова обратился Луговой к Соколову.

— Чего же тут думать, нам следует воздержаться пока от действий.

— Неправильно! — угрюмо возразил Смородин. — Нельзя сидеть сложа руки. Нельзя. Это не решение вопроса.

— Не решение? А Красницин!

Луговой видел, как Алексей стиснул зубы, упрямо качнул головой, и Петр Михайлович понял, что Смородину сейчас будет особенно тяжело, если запретить деятельность тройки. Но обстановка складывалась так, что требовалось временно выждать, по возможности проверить, известно ли что-нибудь гестаповцам о проводимом на заводе вредительстве? Или они узнали только о чтении газет Краснициным?

— Думаю, что Костя прав, нам надо выждать, — проговорил Луговой. — А судетского немца попытаться проверить…

* * *

Прошло еще несколько дней. Красницин не вернулся. Однако после ареста Николая новых арестов не последовало. Значит, гестаповцы ничего не добились от комсомольца, подпольная деятельность русских рабочих не раскрыта.

И все же в последнее время Луговому не давал покоя один вопрос: почему его самого не расстреляли, отпустили в барак к товарищам? Больше того, его вообще перестали тревожить. Не придирался к нему, как бывало раньше, и фельдфебель Ганс. Все это наводило на мысль: «Уж не выпустили ли меня как приманку?» Эта мысль вызывала у Петра Михайловича серьезное беспокойство за судьбу товарищей, которые были в тесном контакте с ним. Луговой стал еще больше подозрителен, он с особенной тщательностью следил за каждым своим шагом. Но как ни старался Петр Михайлович, он не замечал никакой слежки.

Эсэсовский офицер — оберст-лейтенант — куда-то исчез. Его не было видно на заводе более месяца. «Может быть, меня освободили в связи с его отсутствием? — невольно думал Петр Михайлович. — Освободили по ошибке?» Но он тут же отбрасывал это предположение. Едва ли гестаповцы совершат такую ошибку. И все же Луговому была непонятна тактика гитлеровцев.

Луговой смутно помнил тот день, когда его полуживого принесли в барак и бросили у порога. Только по рассказам товарищей он узнал, что в тот вечера вернувшись с работы, друзья подобрали его, уложили на нары и начали отхаживать…

Больше месяца минуло с тех пор. За это время на заводе произошло много изменений: расширили производство, «завербованных» заставляли работать больше на два часа в сутки. Затем на завод пригнали новую партию французов, поляков, несколько бельгийцев и немцев из Чехословакии. Подпольщики не ослабляли своей деятельности, и, к счастью, все обходилось благополучно.

Но совсем недавно, сразу же после того как на заводе появился оберст-лейтенант, подпольщиков постигло новое несчастье: гестаповцы арестовали целую группу русских рабочих. Это был серьезный удар. Он вызвал тревогу среди подпольщиков. Луговой заподозрил, что эсэсовец нащупал организацию и начал постепенно стягивать петлю, стараясь локализовать действие русских рабочих.

За последние дни обстановка на заводе осложнилась. Гестаповцы брали под контроль каждый шаг пленных. В цехах и бараке количество охраны удвоилось. Петр Михайлович особенно опасался за Органова. Связываться с ним удавалось все реже — Эрнст Генле встречался с русскими подпольщиками уже не систематически, это было опасно.

Условия сложились так, что Луговой уже продолжительное время не виделся и с другим немецким коммунистом, с человеком, советы которого были для русских подпольщиков особенно ценны — с Францем Лебе…

* * *

В рейхсканцелярии в кабинете оберштурмбанфюрера Роттенберга сидел научный сотрудник центральной лаборатории концерна «Динкельбарх-верке» Герберт Хюбнер. Он заканчивал свой рассказ:

— …Я совершенно точно установил, что ассистент доктора Майера Эрнст Генле несколько раз тайно встречался с русскими рабочими. — Хюбнер прищурил глаза: — Кроме того, герр оберштурмбанфюрер, я подозреваю, что Генле вместе с русским профессором занимается вечерами в лаборатории какими-то секретными делами.

— Подозреваете?.. — с недовольством спросил Роттенберг. — А следовало бы узнать определенно. Это очень важно, — голос оберштурмбанфюрера звучал резко, требовательно. — Учтите, речь идет не только о Генле, вы говорите также о русском профессоре.

— К сожалению, герр оберштурмбанфюрер, я не смог ничего узнать точно, мне помешал этот Генле!

Оберштурмбанфюрер Роттенберг поднялся из-за стола.

— Герр Хюбнер, вы не сообщали о своих наблюдениях майору Шницлеру?

— Нет.

— Хорошо, мы сами будем проверять.

— У меня все.

— Вы молодец, Хюбнер, — неожиданно похвалил научного сотрудника центральной лаборатории скупой на похвалы оберштурмбанфюрер.

…Через несколько минут Герберт Хюбнер уже ехал из Берлина на завод.

5

Объект номер двести восемь был расположен в небольшом перелеске, в двухстах километрах от линии фронта. Б штабе авиационного корпуса о нем были осведомлены всего несколько высших офицеров. Но и они знали немного, знали из тех секретных приказов, которые адресовались непосредственно им и предписывали обеспечить охрану объекта с воздуха.

Недавно командир корпуса — генерал летал в ставку на совещание командующих воздушными соединениями. Там ему сообщили, что передвижной опытный цех химического завода, порученный охране корпуса, имеет особое назначение. Генералу предложили выделить для объекта истребителей-перехватчиков зенитные средства и новую радиолокационную станцию. Было вполне очевидно, что на корпус, помимо основных задач, возложено новое ответственное задание…

Сразу же по возвращении в корпус генерал вызвал к себе командира зенитно-артиллерийской части, приданной соединению, и лично проинструктировал его в отношении мер по охране объекта двести восемь.

После этого генерал был уверен, что если русские бомбардировщики и прорвутся через линию фронта, то они все равно не дойдут до цели.

…По наземному командному пункту наведения самолетов-перехватчиков дежурным офицером был лейтенант Фишер. Спокойный день сменила такая же тихая ночь. Однако лейтенант Фишер не особенно доверял этому спокойствию. Когда немцам приходилось иметь дело с русскими, всегда следовало ожидать каких угодно неприятных сюрпризов…

Фишер никогда не был уверен, что к утру дежурство закончится вполне благополучно, — такая у него служба… Лейтенант посмотрел на часы и зашел в аппаратную отдать необходимые распоряжения пожилому ефрейтору-оператору, сидящему перед небольшим экраном индикатора с наушниками. Лейтенант хотел позвать ефрейтора и потянул было руку к его плечу, но рука офицера так и осталась висеть в воздухе. Фишер заметил, что оператор внимательно всматривается в экран, и тотчас определил — «прощупывается» какая-то дальняя и очень слабая черточка — цель. Она вспыхивает трепещущей световой полоской — сомнений быть не могло — в зоне обнаруживания появился самолет. Отметка узкая, спокойная. Вот она вдруг пошла вправо — цель удаляется. Но уже известно: это самолет чужой, самолет русских, он не посылает ответных кодированных сигналов «я свой».

По напряжению, с каким оператор регулирует аппаратуру и всматривается в светлую отметку, можно понять — оператор настороже. Лейтенант тоже хорошо «читает» экран, он уже знает: отметка большая — это не истребитель, а бомбардировщик-одиночка.

Не прошло и двух-трех секунд, объявлена тревога.

Лейтенант Фишер уже за пультом наведения. На панели расположены всевозможные переключатели, кнопки, разноцветные сигнальные лампочки, световые надписи. Фишер торопливо поворачивает один из переключателей — он соединен со штабом. И через минуту дежуривший на старте ночной истребитель-перехватчик взмывает в темноту ночи. Он ушел в зону возможной встречи с русским самолетом.

На командном пункте наведения тихо. Слышно лишь гудение включенной станции, да планшетист-регистратор, такой же, как оператор — пожилой ефрейтор, зашелестел новым бланком с картой зоны, прилежащей к станции КПН[4]. Планшетист в полной готовности! Он может каждую секунду начать наносить на планшет отметки азимута, дальности, высоты. Планшетист не имеет права запоздать ни на минуту. Его отметки послужат Фишеру сигналом для необходимых команд на самолет-перехватчик.

Но что такое?.. Светящаяся отметка на экране индикатора пропала. В чем дело? Не мог же самолет повернуть с курса в сторону — он летел к определенной цели — к объекту двести восемь! В этом нет никаких сомнений. И вдруг самолет исчез. Напряжение на КПН растет. Но вот на экране снова появилась светлая черточка. Немецкий специалист вздыхает с облегчением, однако не прошло и секунды, как светлая черточка исчезает в помехах. Оператор сосредоточен до предела — сейчас все зависит от него. Он умело регулирует яркость изображения, меняет фокусировку… усиление… Постепенно очищаясь от пелены шумов, — все заметнее становится след приближающегося самолета русских. Лицо ефрейтора чуть побледнело, в нем виден азарт охотника, он отрывисто передает координаты цели:

— Азимут 323… Дальность 85… Высота 3500…

Ефрейтор-планшетист подхватывает цифры, и вот уже на бланке появляется и растет цветная линия — путь обнаруженного русского самолета. Но русский летчик, видимо, опытный ас, он все время меняет курс. Вот цветная линия, выходящая из-под карандаша планшетиста, направляется в сторону поля. Вдруг — метнулась куда-то в противоположном направлении. Секунда-две… линия снова пошла в направлении объекта двести восемь. Опасность! Медлить нельзя! Лейтенант Фишер резко командует в микрофон, командует своему летчику, и цветная линия, уже другая, изгибаясь узенькой полоской, послушно и уверенно направляется туда, где в зигзагах двигается первая линия…

Еще много километров отделяют одну линию от другой, но Фишер заранее торжествует — русскому летчику не уйти! Фишер знает, русский летчик, опасаться может в чужом воздухе многого… Но не новейших средств радиолокационного опознания. Русский разведчик летал здесь прошлой ночью, но кроме лучей прожектора и зениток, его ничто не потревожило. Пусть зенитки и прожекторы действуют и сейчас, как обычно… Русский летчик не почувствует никаких изменений в разведанном районе. Он не будет знать, какое грозное оружие поймало его в ночном небе…

Пора. Фишер связывается по телефону со штабом ПВО, передает условный сигнал — прекратить зенитный огонь в зоне, куда устремился истребитель-перехватчик. Напряжение возрастает. Русский летчик живет последние секунды… Цветная линия, оставляемая самолетом-перехватчиком, почти рядом с линией русского самолета.

Фишер быстро поворачивает переключатель, условным кодом-цифрой передает своему истребителю:

— Седьмой, слышите меня? Цель перед вами, выходите в атаку…

Еще секунда-две… на экране наземной станции светящиеся отметки уже начинают сливаться в одну… Что сейчас происходит на расстоянии нескольких десятков километров от станции?

Фишер уверен, что немецкий летчик нажал на гашетку вовремя…

У немецких асов крепкие нервы и дьявольская выдержка… Но почему не вспыхнул русский бомбардировщик?..

И вдруг лейтенант Фишер увидел на экране: пульсирующий импульс, только что бывший единственным, раскололся на два. Ясно, бомбардировщик и истребитель-перехватчик, только что встретившиеся на пересекающих курсах, быстро расходятся в стороны. Фишер вытер холодный пот, выступивший на лбу, он понял — цель потеряна! И тут же слышит, как кричит ему перехватчик:

— Дайте курс! Дайте курс! Скорее, повторяю, дайте курс…

Ясно, русский летчик успел отклониться в сторону. Лейтенант Фишер поспешно поворачивается к планшету. Но в чем дело? Ефрейтор не прокладывает курс!..

Фишер не может сообразить, почему планшетист не действует, он подымает испуганный взгляд на ефрейтора и видит, ефрейтор в растерянности смотрит на оператора. Еще секунда — и Фишер понял: оператор не дает данных. О, проклятье! Дорога каждая доля секунды, что же стряслось со станцией?..

На экране индикатора изображение как в тумане, световые линии совсем потускнели и, черт возьми, в чем же дело, вся картина на экране вдруг почему-то оказалась загнанной в угол, искаженной.

А истребитель-перехватчик все настойчивее требует:

— Дайте курс… Курс!.. Курс!..

Перехватчик слеп без наводящих команд с земли. Перехватчик — немецкий асе — снова оказался во власти непроглядной ночи. Кромешный мрак окружает истребитель, ему необходим сигнал с земли. Но земля молчит!..

Лейтенант Фишер, бледный, с трясущимся подбородком подскочил к оператору, рывком толкнул его в сторону и схватился за ручки настройки станции. Ничего не помогает, на экране какой-то сумбур… Фишер вскакивает со стула, бежит к дверце, распахивает ее. В помещение врывается поток холодного ночного ветра. Но он не освежает. Фишер чувствует, сейчас произойдет что-то страшное: в ушах у него бьется отчаянный крик летчика-истребителя: «Курс… Дайте курс! Курс!..»

И вот огромной силы взрыв, за ним второй, третий… Фишер пошатнулся, разъяснений не требуется: русский летчик вышел на объект двести восемь!.. Фишер рывком выхватывает пистолет, не целясь, стреляет в оператора, затем вставляет дуло пистолета себе в рот… Какое оно холодное, а зубы дробно стучат о металл! Фишер нервно нажимает на спусковой крючок…

* * *

В эту же ночь к наземному пункту наведения из штаба корпуса приехал сам генерал. Вместе с ним прибыли инженеры-специалисты по радиолокационным станциям и несколько гестаповцев. К утру следствие в основном закончилось. Причина ночной катастрофы — выход из строя приборов радиолокационной станции. И это — не случайность… Налицо — смелое и тонкое вредительство. Только высококвалифицированный в области локации специалист может подобным образом использовать это грозное и оригинальное оружие против тех, кто им владеет.

Нити вели на завод, в лабораторию…

ГЛАВА VI

1

Рабочий день подходил к концу. Эрнст Генле с другими лаборантами и ассистентами убирал со столов различные приборы, выключал аппаратуру: Вдруг в коридоре послышался топот, распахнулась дверь, и в лабораторию ввалился отряд гестаповцев. На шум из кабинета вышел доктор Майер. Он в недоумении посмотрел на непрошеных гостей и, не скрывая недовольства, спросил офицера:

— Что вам угодно? Кто вам разрешил сюда войти?

Офицер небрежным жестом сдвинул фуражку. На бархатном околыше мелькнула эмблема — череп и скрещенные кости:

— Молч-а-ть! — заорал он на доктора и, оттолкнув его в сторону, шагнул вперед.

— Кто из вас Эрнст Генле?

Эрнст спокойно выступил вперед.

— Я, что вам надо?

— Ни-че-го, — медленно проговорил офицер. Он исподлобья посмотрел на Эрнста и, выбросив вперед руку, скомандовал:

— Взять!

К ассистенту подскочили двое гестаповцев. Они грубо повернули его лицом к стене, привычными быстрыми движениями скрутили руки.

— Кто вам дал право?! — придя в себя, как-то неестественно тонко крикнул Майер. Гестаповцы громко захохотали. Офицер подошел вплотную к ученому, смерил его презрительным взглядом и, подняв к самому лицу ученого указательный палец, процедил:

— Слушай ты… — офицер выругался — не лезь, куда тебя не просят, а не то… — и он угрожающе дотронулся до пистолета. В этот момент в лабораторию вошел Шницлер. Увидев, в какой позе стоит гестаповец перед доктором Майером, Шницлер растерянно заморгал глазами и торопливо обратился к офицеру:

— Герр гауптман, минутку… — Шницлер что-то зашептал гестаповцу на ухо.

— У меня приказ оберштурмбанфюрера Роттенберга, — тихо ответил гауптман и обернулся к руководителю лаборатории.

— Герр доктор, — неожиданно вежливо начал офицер, — простите за беспокойство. Мы выполняем свой долг, это государственный преступник.

— Здесь ошибка, — с трудом сдерживая себя, возразил Майер. — Это произвол, я категорически протестую. Эрнст Генле — мой ассистент, он…

— Мы никогда не ошибаемся, герр доктор, — не дослушав ученого, холодно отчеканил гестаповец, Он повернулся к своим людям.

— Увести!

И снова перед глазами Органова мелькнул белый череп на околышке фуражки гауптмана. Молодого ученого толкнули к дверям. Он обернулся:

— Прощайте…

Здоровенный гестаповец рванул арестованного. Эрнст ударился головой о дверной косяк. Он пошатнулся, но удержался на ногах — у самой двери Эрнст заметил ассистента Герберта Хюбнера. Их взгляды встретились. Эрнст уловил в прищуренных глазах Хюбнера злорадство. И Эрнст понял все.

— Подлец!.. Наци… — раздался негодующий голос Эрнста. Двое гестаповцев вытолкнули его из лаборатории.

— Варвары… — задыхаясь и уже не владея собой, закричал Майер. К ученому угрожающе приблизился гестаповский офицер:

— Что вы сказали? Что?! — Гестаповец был взбешен. Он не привык слышать оскорбления. — Мы вам это припомним, герр доктор! — Гауптман повернулся на каблуках и быстро вышел. Вслед за ним выбежал Шницлер. Сразу же ушел и Хюбнер.

В лаборатории остались только доктор Майер и Органов. Они оба были потрясены случившимся. Аркадий Родионович молча подошел к немецкому ученому, взял его за руку:

— Я понимаю, тяжело… Эрнст — душевный человек… добрый товарищ…

— Мой любимый ученик… — скорбно прошептал Майер. Пожав руку Аркадию Родионовичу и почти ничего не видя перед собой, он вышел из лаборатории. Сначала Органов хотел было пойти вслед за доктором, но раздумал. Аркадий Родионович понял, что Майеру пока лучше побыть одному.

Аркадий Родионович перенес немало невзгод за последнее время, но арест Эрнста сильно подействовал на него. За время работы вместе с Эрнстом Генле профессор привык к нему, больше того, он полюбил этого способного научного сотрудника, молодого ученого и чуткого товарища.

Теперь Аркадий Родионович понял, какая опасность нависла над подпольщиками. Он успел неплохо узнать Эрнста и не сомневался в его стойкости. Но русский профессор знал другое — у гестаповцев есть хитрые, хорошо знающие свое дело следователи. Пытка, обман, провокации — их обычные методы. А Генле — молодой коммунист, он недостаточно еще закалился в борьбе, не имеет опыта… Выдержит ли он?

* * *

Майер долгое время считал, что политика — ни в коей мере не должна отвлекать ученых от научно-исследовательской работы. И только последние месяцы доктор начал все больше задумываться над событиями, происходящими в Германии. Он вспомнил о своем недавнем визите к старому другу…

…Репродукторы точно так же, как два-три года назад захлебывались… «Доблестные войска фюрера готовятся к решительному контрнаступлению. Требуется еще одно усилие немецкой нации, чтобы выиграть войну… Хайль Гитлер!»

Истерические голоса беснующихся нацистских дикторов-фанатиков ведомства Геббельса с утра и до поздней ночи не замолкали. Даже дождь, третий день хлеставший по асфальту и бетонным мостовым Берлина, не мог заглушить надрывающихся голосов…

Лимузин доктора Майера, разбрызгивая бурлящие потоки воды, остановился около небольшого дома. Придерживая шляпу, Майер быстро поднялся по ступенькам крыльца. Он протянул руку к кнопке звонка, но дотронуться до него не успел — навстречу ему распахнулась дверь. Майер шагнул в залитый светом коридор и чуть не столкнулся с профессором Швабахаром.

— Вы сами открыли? — удивился доктор. — Как вы узнали, что я приехал?! — пожимая руку Швабахару, воскликнул Майер.

— Я рад, так рад, — засуетился старый ученый, — да, да, спасибо, вы не оставили меня…

Майер не мог понять, в чем дело, почему так волнуется его друг.

У профессора Швабахара были необычайно воспаленные глаза. Правда, Майер уже несколько недель не виделся со Швабахаром, но как изменился его друг. Казалось, профессор состарился, по крайней мере, на десять лет.

— Позвольте, я не понимаю, о чем вы говорите?

— Конечно, конечно… — поминутно встряхивая седой головой, повторял ученый. — Да, да, вы один не побоялись навестить старика, у которого недавно обнаружили родственников-евреев.

Биолог с мировым именем, почетный член многих иностранных академий профессор Швабахар оказался «виновен» в смешении арийской крови. Он снова очень печально посмотрел на Майера и поднес к глазам платок:

— Я десять дней находился в подследственной камере. А потом, когда отпустили, все вдруг забыли обо мне. Лишь господин штурмбанфюрер Крабс жалует старика своими визитами. — Профессор вздохнул: — Один раз господин штурмбанфюрер приехал предупредить, что мой научно-исследовательский институт взят под опеку великим рейхом, и я туда не должен более являться. Вторично посетив меня, господин штурмбанфюрер сказал, что на днях за мной приедут, вышлют на новое местожительство. — Профессор попытался улыбнуться, но его лицо стала от этого еще печальнее. — Вот я и жду, — продолжал он, — второй день жду у окна, когда приедут за мной… Подъехала машина, но, к счастью, это вы…

Майер в растерянности стоял в коридоре, в руках у него все еще была мокрая шляпа. С нее струйками стекала вода. Майер никак не мог собраться с мыслями. Но вот взгляд его задержался на рукаве профессора, перехваченном широкой повязкой. На светлом поле повязки отчетливо выделялась шестиконечная звезда. Майер сначала не понял, зачем этот нарукавный знак носит ученый. Не отдавая себе отчета, он машинально дотронулся до повязки. И тут доктора Майера обожгла страшная догадка: «Это же клеймо, клеймо еврея! — Он отдернул свою руку: — О-оо-о, подлая выдумка!.. И это в моей Германии?!»

…Жизнь столкнула Майера с жестокой действительностью.

С некоторых пор Майер начал замечать, что гестаповцы нагло проверяют сотрудников лаборатории и даже его самого. Однажды доктор обнаружил, что в его столе в кабинете кто-то рылся в бумагах, перебирал книги и журналы, находящиеся в шкафу… Майер не сомневался, что это — работа гестаповцев. Их действия вызывали протест и отвращение…

…Майер рано лишился семьи. Через два года после свадьбы умерла молодая жена. Детей у них не было. Второй раз, несмотря на требования отца, Майер не женился. Он не верил, что снова может быть счастлив. Первое время Майер тяжело переживал раннюю утрату. Но напряженная работа в лаборатории, страстное увлечение радиолокацией и нежная забота старшей сестры фрау Гретхен помогли ему несколько забыться.

Оставшись один, Майер привязался к семье сестры фрау Гретхен в Гамбурге. Муж ее — талантливый инженер — работал там на одной из крупнейших судоверфей. Фрау Гретхен, несмотря на большую семью, часто приезжала в Берлин к брату и подолгу жила в его доме. Майер очень любил сестру, уважал ее мужа и порою вырывался погостить в Гамбург. Нигде ученый не мог так хорошо отдохнуть и спокойно провести время.

Однажды, обеспокоенный долгим отсутствием писем от Гретхен, Майер выехал в Гамбург. Каково же было его удивление, когда на стук в дверь никто не ответил. Майер испугался, предчувствуя что-то недоброе. Он хотел уже отправиться в полицию, но едва отошел от дома, как на улице, пугливо озираясь, его догнала соседка сестры. Она торопливо сообщила, что с неделю назад к дому фрау Гретхен поздно вечером подъехал автомобиль. Из машины вышли люди в черных шинелях и увезли с собой всю семью.

Доктор Майер немедленно вернулся к дому сестры и с помощью одного рабочего открыл дверь. Ученый не поверил своим глазам. Там, где он привык видеть исключительный порядок и чистоту, теперь все было перевернуто вверх дном. В доме сестры похозяйничали чужие и алчные руки…

Майеру удалось узнать, что муж Гретхен был обвинен в «распространении злостных слухов, порочащих рейхсканцлера Гитлера», и отправлен вместе с женой в концлагерь.

Доктор Майер долго не мог придти в себя от нового свалившегося на него несчастья. Он отказался верить, что муж Гретхен — этот замечательный человек — мог бы сделать что-нибудь плохое. И если таких людей преследуют у него на родине, то где же справедливость?..

Майер использовал все свои связи и только через несколько месяцев смог добиться освобождения семьи Гретхен из заключения. При этом доктору Майеру поставили условие: семья сестры должна в двадцать четыре часа покинуть пределы Германии. Майер помог сестре и ее мужу получить разрешение на въезд в Швейцарию. С тех пор прошло пять лет…

Недавно обнаружив, что в его кабинете кто-то хозяйничал, Майер снова вспомнил дом своей сестры, каким видел его в последний раз, он был возмущен, но сдержался, считая, что ему, ученому, не следует ввязываться в грязные дела гестапо… Политика не для ученых… Однако арест Генле, публичное оскорбление его, руководителя лаборатории, гестаповцем, — вызвали бурную реакцию у доктора. Майер поехал к директорам концерна и решительно потребовал от них, чтобы сотрудники лаборатории были ограждены от произвола. Ученому обещали. Но обещание это не выполнялось…

После ареста Генле доктор Майер еще острее осознал свое бессилие. Отсутствие человека, который мог понять его с полуслова, с которым он так любил помечтать о будущем, поделиться своими планами, — сильно угнетало его. И он невольно все больше и больше тянулся к русскому профессору, умному, талантливому и, видимо, сердечному человеку.

По совместной работе в центральной лаборатории Майеру и Органову часто приходилось встречаться. Иногда немецкий ученый консультировался с профессором, расспрашивал его о постановке научно-исследовательской работы в Советской России. Доктор каждый раз невольно отмечал про себя глубину знаний Аркадия Родионовича, его умение очень просто и коротко объяснить самые сложные вопросы. Он сумел по достоинству оценить скромность русского ученого.

Майер обратил внимание, что Органов с большим вдохновением всегда говорит о завтрашнем дне радиолокации, о перспективах развития этой науки в послевоенное время. Подмеченная Майером склонность Органова помечтать, причем помечтать, не отрываясь от реальных возможностей науки, вера в ее неисчерпаемые возможности была особенно дорога немецкому ученому.

…Вскоре после вторжения гестаповцев в лабораторию доктор Майер вспомнил о вечерних работах русского ученого с Генле. Эрнста нет. Значит профессор теперь не может заниматься и Майеру на память пришли слова своего ассистента: «Ради науки мы должны предоставить профессору возможность работать в лаборатории».

Майер зашел к концу дня в помещение, где находился Органов.

— Аркадий Родионович, — обратился он к Органову, впервые назвав его по имени. — Вы работали вечерами в лаборатории… Сейчас Эрнста нет…

Органов поднял голову, он понял, что руководитель лаборатории пришел сказать ему что-то важное.

— Вам необходимо и дальше работать, — продолжал Майер. — В тот вечер Эрнст был прав… — доктор грустным взглядом посмотрел туда, где обычно сидел Генле. — Это право каждого ученого. Даже у нас, в Германии, его не всегда можно отнять.

Аркадий Родионович почувствовал, как к сердцу подступила теплая волна:

— Спасибо!

— Ну что вы, профессор, — немного смутившись, ответил Майер, — вы должны работать.

2

С арестом Генле связь Аркадия Родионовича с Луговым снова прервалась. Это сильно тревожило Органова. Он опасался, что Генле арестовали потому, что в гестапо узнали о его помощи русским подпольщикам. Аркадий Родионович строил тысячи догадок, он пытался найти ответы на бесконечные и мучительные вопросы, но ничего определенного решить не мог.

Молчание со стороны подпольщиков не давало покоя ученому. Но вскоре случилось то, чего совсем не ожидал Органов…

Как-то к концу рабочего дня в одну из лабораторных комнат, где находился Органов, вошел человек в кожаной куртке. Он тщательно закрыл за собой дверь, постоял немного около нее, прислушиваясь, не слышно ли шагов в коридоре. Затем, удостоверившись, что в комнате, кроме русского профессора, никого нет и окна закрыты, незнакомец улыбнулся.

— Вам кого? — по-немецки спросил Органов.

Посетитель — Франц Лебе — шагнул вперед:

— Камрад Луговой просил передать вам, — тихо проговорил он и протянул Органову клочок бумаги. Аркадий Родионович продолжал стоять на месте. Он с минуту молча смотрел на незнакомца. А тот, будто чувствуя сомнения профессора, снова дружески улыбнулся:

— Рот фронт! — сжав кулак, он поднял его над головой. — Рот фронт! — повторил Франц, быстро вложил в руку профессора клочок бумаги и тут же исчез за дверью. Аркадию Родионовичу вдруг показалось, что этого человека он где-то видел. «Так это же шофер доктора Майера», — вспомнил Органов. Не замечая, как дрожат пальцы, он развернул записку. Луговой предупреждал о необходимости усилить бдительность в связи с возможными провокациями и в конце упоминал, что переписку будет поддерживать через подателя записки. Аркадий Родионович задумался. Он не заметил, как к нему подошли. И только почувствовав чью-то руку на своем плече, оглянулся перед ним стоял доктор Майер.

Аркадий Родионович уже неоднократно обращал внимание на то, что доктор Майер очень интересуется развитием науки в Советской России, жизнью русских ученых. Майер часто спрашивал об этом Органова, порою даже спорил. Беседы между учеными происходили в часы, когда в лаборатории, кроме них, никого не было. В присутствии своих научных сотрудников и особенно Герберта Хюбнера доктор становился сдержан и, пожалуй, подчеркнуто сух. Аркадий Родионович догадывался, почему вдруг изменял свое отношение к нему Майер и как это ему неприятно.

Вот и сегодня Органов заметил, что немецкий ученый с утра несколько раз подходил к нему. Вероятно, доктор о чем-то хотел поговорить с ним. Но, как нарочно, едва Майер появлялся в лаборатории, туда сразу же заглядывал Хюбнер.

К концу дня Майер пришел снова. Пришел он почти сразу же после того, как Органову передали записку от Лугового.

— Герр профессор, мне надо поговорить с вами, — немного волнуясь, обратился он к Органову.

— Пожалуйста, доктор.

— Нет, нет… — заторопился Майер, — здесь нам могут помешать.

— Извините, но я не знаю…

— Прошу вас быть моим гостем… дома…

— К вам, домой? — удивился Аркадий Родионович. — Разве мне…

— Да, да, все улажено. — Майер улыбнулся. На улыбка получилась такой грустной, что Органову сделалось не по себе. По-видимому, уладить это доктору было не так просто.

… Вечером, впервые оказавшись за пределами заводской территории, Аркадий Родионович ехал на машине доктора Майера по широкой автостраде. Дорога была хорошая и меньше чем через полчаса автомобиль мчал их уже по улицам огромного города. В пути ученые больше молчали. Аркадий Родионович смотрел в боковое окно. Широкая асфальтированная магистраль тянулась на многие километры. И кругом камень и бетон. Большие потемневшие дома, массивные чугунные изгороди, глыбы памятников и парки, потонувшие в вечерней темноте, — все мрачно подавляло тяжестью и масштабами. Позади осталась чугунная фигура сидящего человека. Она будто вдавлена между деревьями. Это — Бисмарк, первый канцлер Германской империи. А там, чуть поодаль, другая фигура — идеолог прусского юнкерства фельдмаршал Мольтке…

И снова широко и пустынно тянется Вильгельмштрассе. Дома идут сплошной стеной. Дома огромные, кое-где с отвалившейся штукатуркой, зияющими провалами в красных стенах, совершенно без стекол в окнах, с заплатами и рваным железом на крыше… В Берлине неспокойно, столицу Германии бомбят все чаще…

— Сейчас темно, маскировка, — повернувшись к Органову, тихо проговорил Майер. — Но, профессор, мы проезжаем исторические места. О, здесь можно было прочесть историю Германии. — Доктор замолчал, а немного позже добавил: — Как изменился Берлин…

И Аркадий Родионович невольно вспомнил другой город, далекий, но бесконечно дорогой…

— В Москве сейчас тоже затемнение — прошептал он, ни к кому не обращаясь. — Затемнение…

В словах русского профессора прозвучала глубокая грусть.

Дом немецкого ученого — небольшой особняк с верандой — был расположен очень удобно с выходом в парк. Высокие узкие окна, стрельчатая и тоже высокая крыша и потемневшие от времени резные украшения фасада — свидетельствовали о том, что дом построен очень давно.

Едва Органов переступил порог, ноги его утонули в пушистом ворсе ковровой дорожки. Коридор был слабо освещен. Лампы, похожие на старинные газовые рожки, не могли рассеять устоявшийся здесь полумрак. Зато в комнатах мягкий свет разливался спокойно. Мебель, массивная, из темного мореного дуба, так же; как и дом, по-видимому, перешла к Майеру по наследству и десятилетия стояла без движения на одном и том же месте.

Совершенно не похож на другие комнаты был кабинет ученого. Просторный и в то же время уютный, с огромными застекленными шкафами, сплошь заполненными книгами, мягкими удобными креслами, он напоминал ту комнату, к которой привык за долгие годы русский профессор у себя на Родине. И, войдя в кабинет немецкого ученого, Органов почувствовал волнение…

Он не притронулся к кофе, поданному экономкой фрау Эльзой. Он неподвижно сидел в кресле. Доктор Майер не нарушал молчания, — понимая душевное состояние своего коллеги. Когда Аркадий Родионович встал и прошелся по кабинету, чтобы немного развеять нахлынувшие воспоминания, Майер прервал молчание.

Но заговорил Майер не о том, ради чего пригласил к себе Органова. Немецкий ученый не хотел расстраивать своего необычного гостя…

Долго беседовали в этот вечер ученые о проблемах развития радиолокационной техники. Аркадий Родионович с большим интересом слушал Майера. Доктор понял, что русский профессор высоко ценит его изыскания, интересуется его опытами. Но когда разговор зашел об использовании радиолокации в войне, то русский ученый во многом не разделял точку зрения Майера.

— Следует иметь в виду то обстоятельство, в чьих руках находится это новое оружие.

— Но это уже область политики, — Майер наклонил голову. — Мой ассистент Эрнст лучше разбирался в таких вещах. Он и мне, помог кое-что понять.

— У Эрнста была светлая голова, — с грустью проговорил Органов. — Эрнст очень хорошо понимал, как ужасна война. Он любил свой народ, верил в него, — Аркадий Родионович посмотрел прямо в лицо доктора. — И Эрнст, возможно, замучен, погиб в гестаповских застенках!..

Майер снова вдруг отчетливо вспомнил о разговоре в Имперском совете, в гестапо, куда ездил накануне.

* * *

…В Имперском совете на вопрос Майера: «Что с моим ассистентом Эрнстом Генле?» — ему ничего не ответили, сославшись на то, что этим делом занималось гестапо. Но зато Майера уведомили: — «Днями ждите прибытия авторитетной комиссии. Она будет знакомиться с научно-исследовательской работой в центральной лаборатории. Комиссию особенно интересует работа русского профессора!»

В гестапо доктора встретили холоднее. Так же, как в Имперском совете ничего не сообщили о Генле. Но когда ученый уходил, гестаповцы в нескольких словах рассказали о ночном происшествии в зоне чрезвычайно важного объекта номер двести восемь и, как бы вскользь, намекнули: «Это — тонко продуманная диверсия. Все нити ведут на завод…»

Все это вновь пришло на память ученому и напомнило ему о главном, из-за чего был приглашен на квартиру профессор Органов.

— Аркадий Родионович! — обратился Майер к своему гостю. — К нам скоро прибудет комиссия… — руководитель центральной лаборатории концерна «Динкельбарх-верке» нахмурился. Он начал рассказывать гостю о своем посещении Имперского совета и гестапо.

Рассказывал доктор тихо, не скрывая своего волнения.

Органов слушал его с большим вниманием. Ученые не заметили, как скрипнула дверь, они не могли видеть и то, что за дверью уже давно притаилась экономка доктора Майера фрау Эльза. Она прислушивалась к разговору ученых, стараясь не упустить ни одного слова…

* * *

В то время, когда ученые вели беседу, Шницлер сидел в своем кабинете на заводе. Он несколько раз перечитал бумагу из канцелярии рейхсфюрера СС Гиммлера и почувствовал холодную дрожь на спине. Прошло всего несколько часов, как Шницлер разрешил русскому профессору уехать с завода на квартиру руководителя центральной лаборатории. И черт возьми, он позволил это без санкции начальника, позволил как раз в то время, когда в высших инстанциях был уже подписан секретный приказ.

Медлить нельзя. Шницлер понял что его ожидает, если там, наверху, узнают о его неосторожных действиях. Он срочно вызвал солдат охраны и выехал в Берлин, на квартиру доктора Майера…

Через полчаса в кабинет ученого вошла фрау Эльза.

— Герр профессор, — испуганным голосом обратилась она к Майеру, — какой-то офицер требует немедленно впустить его в дом.

Майер в недоумении посмотрел на Аркадия Родионовича, затем на свою экономку.

— Какой офицер, зачем?

— Не знаю, — отозвалась фрау Эльза. — Он требует…

— Хорошо, пусть войдет.

На пороге появился майор Шницлер. За его спиной были видны солдаты из внутризаводской охраны.

— Герр профессор, — обратился гестаповец к доктору, — получен приказ об аресте Органова.

Немецкий ученый побледнел. Он сделал несколько шагов к Органову и, заслонив его, обернулся к Шницлеру:

— В чем дело?

— У меня приказ, — официальным тоном проговорил гестаповец.

— Оставьте до утра… На мою ответственность… Я поеду к вервиртшафтсфюреру[5] фон Леру.

— Не могу, — коротко ответил Шницлер.

3

Русского ученого привезли в отделение гестапо только к ночи. А утром Шницлер, вспоминая, как вел себя руководитель центральной лаборатории, помрачнел. Он знал, доктор, безусловно, будет жаловаться, хлопотать. «Как же быть? Доктор скажет, что профессора арестовали на его квартире! Проклятье, последнее время мне просто не везет. И во всем виноват этот русский… Да, да, не случайно специальная следственная комиссия из Берлина начала работать на заводе. А тут еще ожидается другая, какая-то научная комиссия! Значит, дело совсем дрянь. Даже его, майора, дважды уже расспрашивали о режиме для русского профессора, о его работе в лаборатории».

Особенно интересовались члены комиссии совместной работой профессора Органова с ассистентом доктора Майера, Эрнстом Генле. Один из следователей сообщил Шницлеру, что Генле — коммунист и от него не смогли ничего узнать. Ассистента расстреляли.

Майор Шницлер знал, что русского ученого тоже будут допрашивать в высших инстанциях, и он решил попытаться прощупать, не намерен ли профессор сказать начальству что-либо из того, что может дискредитировать службу гестапо на заводе. Вместе с тем Шницлер понимал, что узнать обо всем этом он едва ли сможет. И все-таки его тянуло еще раз увидеться с Органовым и побеседовать с ним.

Чуть свет майор отправился в заводскую тюрьму. Там его встретил лейтенант Меллендорф. Майор никогда не доверял этому следователю и даже подозревал, что Курт настроен против него и только ищет случай напакостить ему, Шницлеру.

Направляясь в тюрьму, майор полагал, что Курт сейчас отсутствует, и был неприятно удивлен, увидев его так рано на службе. Меллендорф, уже изрядно выпив, развязно спросил:

— Прибыли для беседы с ученым? — Он ухмыльнулся, блеснув стеклышками пенсне. — Это первый человек, который вторично попал в мои апартаменты…

И Меллендорф был прав. Тот, кто побывал у него «в работе», не возвращался живым. Шницлер понимал, что сейчас методы Курта не пригодны.

— На этот раз я сам буду беседовать с профессором.

— Не доверяете? — ехидно спросил Курт.

— Вы не сможете ничего добиться от русского ученого, — уклончиво ответил Шницлер.

Лейтенант Меллендорф не ожидал такого ответа. Он воспринял это как личное оскорбление. Выпрямившись во весь рост, лейтенант рывком открыл шкаф и, схватив бутылку, выпил полный стакан.

— Бетси!!! — гаркнул лейтенант. Из-за шкафа высунулась уродливая морда собаки. Выпученными глазами она уставилась на своего хозяина.

— Сюда! — Меллендорф хлопнул ладонью по столу и четвероногий урод послушно уселся напротив его. Курт влил в пасть Бетси добрую порцию шнапса, тут же отхлебнул здоровый глоток сам и зло посмотрел на своего начальника.

Шницлер скрипнул зубами, но промолчал: «Черт с ним, пусть побудет здесь, потом вытурю», — решил он и приказал солдату привести русского ученого. Но тут раздался телефонный звонок.

— Лейтенант Меллендорф слушает — следователь схватил трубку. С минуту он молчал. На его физиономии появилось что-то похожее на удовлетворение, скрытое торжество. Коротко бросив в трубку: — Гут! — он обернулся к майору.

— Герр майор, вас вызывают в Берлин, в рейхсканцелярию. Приказано быть немедленно.

Шницлер с беспокойством взглянул зачем-то на свои часы, хотел что-то сказать, но снова встретив насмешливый взгляд следователя, выбежал из тюремного помещения. Меллендорф, пошатываясь, подошел к окну. Он видел, как майор вскочил в машину, стоявшую у подъезда, и сразу умчался.

Оставшись один, Меллендорф привалился к креслу. Хотелось спать. Но он вдруг вспомнил, зачем пожаловал сюда начальник местного отделения гестапо, и почувствовал, как в груди снова поднимается ярость. «Это я-то не смогу ничего добиться от старика?! Ну, хорошо же, посмотрим!..»

У лейтенанта на какую-то долю секунды возникло опасение: «А не подымет ли бучу Шницлер, что я самостоятельно решил допросить старика? — и тут же заключил: — Ерунда… Это моя прямая обязанность».

Меллендорф ждал минуту, другую. Все больше распаляясь, он крикнул в дверь:

— Что там копаетесь?! Быстро волоките этого русского. — Гестаповец плюхнулся в кресло и заплетающимся языком добавил: — Он у меня сейчас заговорит…

Аркадий Родионович вошел в комнату. Увидев, кто его ждет, он тут же вспомнил первый допрос… И ученый понял, что этот допрос, вероятно, будет последним в его жизни. Однако Органов не боялся за себя, его встревожило другое — он не успел передать свои труды Луговому! «Несколько листов, но как они важны…»

— Ну, русская свинья, — подступив вплотную, прохрипел Меллендорф…

Пытка продолжалась долго. Несколько раз, когда ученого обливали водой, он приходил в сознание, но все равно не произносил ни слова. Лишь изредка глухой стон вырывался из его окровавленного рта, и снова он терял сознание. Последний раз, открыв глаза, Органов увидел около себя выпученные глаза какого-то маленького уродца, его отвратительную морду и снова вспомнил: «Я не успел передать Луговому свои бумаги! Сумеет ли он взять их в условленном месте?..»

Когда Органова унесли, лейтенант Меллендорф долго еще сидел около шкафа, потягивая прямо из бутылки. Он бессмысленно смотрел на дверь и ему все чудилось, что она вот-вот упадет на него. Наконец, пошатываясь, лейтенант направился из комнаты. Он сделал несколько нетвердых шагов, и в эту минуту раздался продолжительный телефонный звонок. Гестаповец с трудом повернулся, бессмысленным взглядом уставился на аппарат. Потом, все же поняв, почему звенит у него в ушах, взял трубку:

— Слу…у…шш…аю — больше говорить лейтенант не мог. Он привалился к столу, трубка выскользнула из его рук. В это время в помещение вошел охранник. Услышав, что из валявшейся трубки раздается чей-то голос, он прислушался.

Через минуту, испуганно положив трубку на место и пытаясь растормошить окончательно опьяневшего лейтенанта, сильно побледневший гитлеровец срывающимся голосом выдавил:

— Герр лейтенант, герр лейтенант… Звонил майор Шницлер. Герр лейтенант, приказано срочно доставить русского профессора в Берлин, — и уже шепотом, пугливо озираясь по сторонам: — Из канцелярии рейхсфюрера эсэс Гиммлера приказали доставить…

Охранник в сильном замешательстве трясущимися руками схватился за голову — он знал, что в это время в тюремной камере умирает русский профессор…

* * *

Вечером Рамке зашел к доктору Майеру. Немецкий ученый недавно вернулся от вервиртшафтсфюрера фон Лера. Нацист принял доктора необычно холодно. Несмотря на настойчивую просьбу ученого помочь освободить из-под ареста русского профессора Органова, гитлеровец категорически отказал.

У Майера сейчас все еще звучал в ушах резкий голос фон Лера: «Вы, доктор, и так зашли слишком далеко в своих взаимоотношениях с русским профессором. Им сейчас занимается гестапо. Советую не вмешиваться».

Рамке привез Майеру еще более печальную весть. Только что он разговаривал по телефону со Шницлером и тот сообщил оберст-лейтенанту, что профессор Органов по ошибке «допрошен» следователем Меллендорфом и жизнь ученого в опасности!

— Умирает… в тюрьме… после пытки… Возможно, профессор пожелает видеть вас, — глаза Рамке чуть сузились. — Идиоты, до чего довели старика… — Рамке заторопился: — Поедемте, доктор, пока не поздно…

* * *

Тюремный врач не хотел впускать Рамке и Майера в палату к Органову.

— Не могу, надо разрешение, — твердил врач. И только после того, как Рамке показал ему гестаповское удостоверение, врач заговорил другим тоном.

— Русский заключенный почти все время без сознания. Я хотел сделать ему инъекцию морфия или камфоры, но… — врач развел руками, — здесь ничего нет. Впрочем все это уже бесполезно, ему при допросе дали слишком большую нагрузку! Спасти русского нельзя. — Врач замолчал. Потоптавшись перед посетителями, неуверенно сказал: — Ну что ж, если вам надо, пройдите.

В палате, куда вошли Майер и Рамке, в один ряд стояли три жесткие койки. Заправлены они были грязными одеялами, без простыней. Четвертая кровать находилась около окна с железной решеткой. На этой кровати лежал Органов. На худом морщинистом лице русского профессора выделялись заострившиеся скулы и выступающая вперед белая бородка. Закрытые веки Аркадия Родионовича окрасились синевой и, казалось, отражали подступающую через окно ночь. Под головой валялся изодранный и, видимо, кем-то снятый с него, пиджак. Поверх окровавленного белья накинута грязная простыня. И было непонятно, жив еще этот человек или уже умер…

Когда Майер назвал профессора по имени, тот с трудом приоткрыл глаза.

— Дорогой профессор, мы спасем вас… — волнуясь говорил Майер.

— Возьмем вас отсюда, возьмем… — повторил он.

— По-о-оздно-о! — с трудом прошептал Аркадий Родионович.

Доктор Майер склонился над умирающим профессором, в палате негде было присесть. Майер никак не мог сообразить, что следует сейчас делать, как и чем можно помочь русскому ученому. Наконец, он понял: необходимо немедленно получить разрешение гестапо, чтобы взять русского профессора в какую-нибудь частную и хорошую больницу. Майер решил уже просить Рамке о помощи, как заметил, что Органов что-то хочет ему сказать. Майер наклонился еще ниже к профессору.

Но Органов молчал. Его усталый взгляд остановился на незнакомом ему человеке в форме офицера СС. Доктору Майеру показалось, что во взгляде русского ученого он уловил и желание сообщить что-то важное и в то же время колебание, недоверие… «Рамке… ну, да, мешает Рамке, — догадался доктор. — Но как его удалить из комнаты? Выйдет ли Рамке?.. Он так спешил сюда…» Хрип, вырвавшийся из груди Аркадия Родионовича, и его тяжелое дыхание оборвали появившуюся мысль. Майер с испугом заметил, как посинело лицо Органова.

— Скорее врача, врача! — быстро обернулся доктор к Рамке, скорее… профессору плохо!

Оберст-лейтенант наклонился к постели русского ученого. Одного взгляда эсэсовцу было достаточно, чтобы безошибочно понять, что профессору очень плохо. Какую-то секунду, две Рамке раздумывал: можно ли оставить ученых одних: мелькнула мысль: «Или сейчас или будет поздно!» Но испуг, что профессор вот-вот умрет, унеся с собой свою тайну (а она у него, конечно, есть!) толкнул его к двери. Он бегом устремился в коридор…

Аркадий Родионович снова открыл глаза. В комнате, кроме него и доктора Майера, никого не было.

— Герр доктор… — Органов с трудом передохнул. Из груди его опять вырвался хрип, лицо исказила болезненная гримаса. — Мне надо важное… — Аркадий Родионович замолчал так же внезапно, как и заговорил. И доктору Майеру показалось, что у профессора как-то странно задрожали ресницы, под глазами начала разливаться синева…

— Я слушаю вас, Аркадий Родионович… успокойтесь, — стараясь не выдать своего волнения, прошептал Майер. — Успокойтесь, сейчас сюда придет врач…

— Нет. Мои бумаги… — с трудом передохнул Органов. — Их не успеют взять…

— Простите, дорогой Аркадий Родионович, какие бумаги?

— В комнате… в тайнике под окном… Аркадий Родионович с минуту лежал, неестественно полуоткрыв рот. Видно было, что он не в силах больше произнести ни слова. Его щеки, вдруг принявшие какую-то земляную окраску, конвульсивно задергались. И только глаза, ставшие очень большими и, пожалуй, более тусклыми, чем раньше, продолжали упрямо смотреть на доктора.

— Мои труды… Они не должны пропасть… Нет, — вполне отчетливо прошептал Органов. — Их надо передать… Луговому…

Доктор Майер нахмурил лоб, он не успел еще понять, о каких бумагах так сильно тревожился его умирающий коллега, о каком Луговом он говорил в эти тяжелые минуты.

— Передайте Луговому… русскому рабочему… сделав над собой нечеловеческое усилие, пытался пояснить профессор. Он глубоко и неожиданно легко вздохнул и, не издав больше ни звука, закрыл глаза.

Между тем, в коридоре, перед самой палатой, где лежал русский ученый, послышались шаги. Дверь распахнулась. Держа за руку тюремного врача, в палату вбежал Рамке. Когда он приблизился к постели, то увидел, что возле Органова, склонившись у его изголовья, безмолвно застыл доктор Майер. Голова русского ученого была неестественно запрокинута — он был мертв.

4

Сообщение Франца Лебе о смерти Аркадия Родионовича потрясло Лугового. Только недавно был арестован и замучен Николай Красницин, затем убит Эрнст Генле. И вот — профессор Органов. — Это удар, удар в самое сердце. Погиб замечательный товарищ. И погиб он от руки пьяницы — тюремного следователя.

Луговой не сомневался, что нацисты, наконец, все же сумели пронюхать о вредительстве. Все ясно. Ждать больше нечего. Не сегодня-завтра начнутся массовые репрессии, многих «завербованных» рабочих арестуют. И Луговой решился на смелый шаг…

В тот же вечер, по окончании работы, в дальнем углу на нижних нарах собралась группа «игроков». Лица у них были тревожны. Эти люди думали не об игре, они вели разговор совсем на другую тему. Подпольщики попали в трудное положение. И Луговой прямо сказал об этом своим товарищам.

— Ждать больше нельзя, — заключил Луговой. — Гестаповцы могут всех нас в любую минуту отправить в концлагеря. Понимаете, на наше место пригонят других и они снова будут создавать радары. Я считаю, что надо провести операцию сегодня же ночью. С Францем я уже договорился обо всем.

— Правильно, другого выхода нет, — поддержал Лугового Алексей Смородин. Он хотел что-то добавить, но совсем рядом кто-то громко запел:

Понапрасну парень ходишь,

Понапрасну ноги бьешь…

Луговой поднял голову: на верхних нарах, свесив ноги и отбивая ими дробь по доскам, пел Пашка:

Ничего ты не узнаешь,

Дураком назад пойдешь…

Нервы у подпольщиков были натянуты до предела, они решали важный вопрос, а этот дурачится… Луговой вскочил на ноги и шагнул к Пашке, но в тот же момент увидел, что Пашка пристально смотрит куда-то в сторону. Луговой невольно обернулся. У стены, за печным выступом, нагнувшись, стоял судетский немец Отто. Он поправлял расшнуровавшийся ботинок. Заметив, что привлек к себе внимание, Отто распрямился и побрел по коридору на свое место. А Пашка, беспечно потирая ладони, как ни в чем не бывало, продолжал петь:

Ничего ты не узнаешь,

Дураком назад пойдешь…

Через несколько минут подпольщики продолжали прерванную «игру».

— Опять Отто? — сердито спросил Соколов.

— Да, надо быть осторожней… — ответил Луговой.

— Пора разделаться с негодяем! — Смородин вскочил с нар. — Ну подожди, доберемся до тебя, — погрозил он кулаком. — Доберемся…

Когда все разошлись, к Петру Михайловичу пробрался Смородин.

— Вы велели мне зайти к вам.

— Алеша, — Луговой взял его за плечи, — если не вернусь, то вы с Пашкой должны сами разыскать бумаги Аркадия Родионовича.

Луговой шумно вздохнул и, будто сбрасывая с себя какой-то груз, выпрямился. В бараке было сумрачно. Лампочки горели тускло и не могли совсем разогнать темноту наступающей ночи. Петр Михайлович обвел взглядом соседние нары.

— Аркадий Родионович сообщил тайник своих бумаг, — продолжил Луговой, — но проникнуть туда нелегко.

— В лабораторию? — у Смородина приподнялась одна бровь: — Ну, что ж, попытаемся.

— Нет, Алеша, не в лабораторию, в дом, где жил Аркадий Родионович.

— Он наверное сильно охраняется?

— Охраны нет, но в том помещении живут несколько гестаповцев. Понимаешь, надо сделать все тихо и быстро.

— Постараемся, Петр Михайлович, — заверил Алексей, — значит так, проникнем мы в дом, а потом…

— А потом, — перебил его Луговой, надо найти угловую комнату, где жил Органов. Вот, смотри сюда… — Луговой раскрыл шершавую ладонь и начал объяснять на ней схему расположения комнат.

— Запомнил?

— Да, Петр Михайлович.

— Теперь слушай дальше, — Луговой склонился к самому уху Алексея и перешел на шепот: — Если я не вернусь через два-три часа, пробирайся в комнату этой же ночью. Рядом с кроватью Аркадия Родионовича окно, вот там, в тайнике и есть щель, а в ней спрятаны бумаги.

— Понял.

— Учти, бумаги очень важные.

— Что с ними делать? — спросил Смородин.

— Надо сохранить до прихода нашей армии. В крайнем случае, повторяю, только в крайнем случае — все уничтожить.

Не больше чем через полчаса после разговора с Алексеем Смородиным Петр Михайлович, воспользовавшись темнотой, выскользнул из барака и, обойдя часового у калитки в ограде, оказался на территории заводского двора. Прислонившись к стволу огромного дуба, Луговой стал ждать Франца Лебе.

* * *

А в это время по огромному заводскому двору шел Отто. Иногда он замедлял шаги, оглядывался. Лицо его, маленькое и подвижное, было настороженным. Отто выбирал наиболее затемненные участки дороги. Несколько раз он оглядывался назад и только после того, как удостоверился, что за ним никто не следит, повернул к двухэтажному зданию.

Около здания прохаживался автоматчик. Еще издали заметив приближающегося человека, автоматчик приостановился, поправил на руке оружие. Но узнав позднего гостя, молча пропустил его в подъезд. Только оказавшись внутри дома, Отто почувствовал себя уверенно. Он поднялся на второй этаж и вошел в одну из комнат.

— Герр лейтенант, — обратился он к дежурному гестаповцу, — доложите майору: прошу срочно принять меня.

В кабинете майор Шницлер пил кофе.

— Ну что? — коротко бросил Шницлер.

Отто взял со стола шефа местного отделения службы гестапо сигарету и, закурив, начал:

— Герр майор, час назад около русского Лугового собрались его люди. Я был совсем близко, но… — Отто сверкнул глазами, от злости у него даже побелело переносье: — Грязная свинья Алексеев чуть было все не испортил.

— Зачем же ты тогда пришел? — Шницлер резко отодвинул чашку.

— Думаю, что мне все же удалось узнать главное: по-моему, русские что-то замышляют.

— Что?!

— Как я понял, разговор у них шел о центральной лаборатории.

Майор Шницлер от неожиданности даже привстал: «Это просто какое-то безумие!» Сегодня лейтенант Меллендорф был отправлен рядовым солдатом на Восточный фронт за «допрос» русского профессора. Сам Шницлер минуту назад получил нагоняй за то, что допустил гибель профессора, и майор был уверен, что этого ему не простят, так легко не отделаться… А тут еще «центральная лаборатория!..» Нет, Шницлер окончательно терял голову, он чувствовал, что почва уходит у него из-под ног.

— Ты понимаешь, что говоришь?! — крикнул он посетителю.

Отто с большим риском для себя подслушал часть разговора людей, окруживших Лугового, и был убежден, что ни в чем не ошибался. Поэтому он спокойно подтвердил:

— Все точно. Надо торопиться, пока Луговой не начал действовать…

Майор схватился за телефонную трубку.

— Дежурный взвод, живо! К подъезду!..

— Герр майор, моя миссия окончена? — спросил Отто, когда гестаповец положил трубку. — Теперь я снова смогу вернуться на службу в свой отдел?

— Идите в барак, ждите. Если появится необходимость указать заговорщиков, вам придется раскрыть себя, только тогда вернетесь в отдел.

После ухода Отто майор проверил пистолет и заторопился к выходу.

Через несколько минут гестаповцы, соблюдая всяческие предосторожности, вошли в барак. Рабочие лежали на нарах. Шницлер и фельдфебель Ганс направились туда, где обычно спал Луговой. Но Лугового на месте не оказалось. Фельдфебель стащил с нар Пашку:

— Где Луговой?

— Не знаю.

— Где? — замахнулся Ганс. — Говори!

— Не знаю… — докончить Пашка не успел. Оплеуха опрокинула его на пол. На Пашку набросились еще два гестаповца. Избивая его, они все время спрашивали: «Где?.. Где?..» Но Пашка молчал. Уже теряя сознание, он почувствовал, что тело его пронзила резкая боль…

Майор Шницлер первую минуту стоял молча. Маленькие глазки его совсем сузились, шея все больше багровела.

— Отто! Отто!.. — наконец заорал он на весь барак и, выхватив пистолет, дважды выстрелил в Пашку.

— Слушаю, герр майор! — подбежал судетский немец.

— Что ты говорил? Что?!. — размахивая пистолетом, кричал гестаповец. И вдруг совершенно неожиданно у него мелькнула догадка, что, может быть, напрасно он расшифровал своего агента. От сознания, что совершил глупость, он впал в бешенство.

— Ферфлюхтер… швайне! Всех расстрелять!.. Всех!.. — майор действительно готов был привести в исполнение свою угрозу. — Кто есть заговорщики? Кто?! — кричал он, наступая на Отто.

Отто мог указать только трех подпольщиков. Их сразу стащили на пол и бросили рядом с изуродованным телом Пашки…

* * *

К центральной лаборатории подъехала легковая автомашина. У подъезда, где она остановилась, находился один охранник. Узнав автомобиль доктора Майера, он отошел в сторону и стал спокойно прохаживаться поблизости. Ученый нередко задерживался на работе допоздна и приход машины не вызывал никаких подозрений.

Охранник не знал, что в лаборатории никого нет. Франц вылез из автомобиля и, подойдя к двери, открыл замок заранее приготовленным ключом. Побыв немного внутри здания, он вернулся в машину, прикрыл плащом небольшой сверток и вновь направился к подъезду. По тому, как он нес сверток, можно было заключить, что сверток тяжелый. И все же, когда Франц снова вернулся к машине, охранник ничего подозрительного не заметил. Он никогда не поверил бы, что этот пожилой человек, который подошел к нему закурить, только что перетащил в помещение взрывчатку.

Пока гитлеровец прикуривал, из машины быстро вышел Луговой. Пригнувшись, он проскочил в помещение лаборатории, потом осторожно, чтобы его не могли заметить снаружи, выглянул в щель приоткрытой двери. Когда Петр Михайлович убедился, что все обошлось благополучно, он, подхватив сверток, оставленный шофером в коридоре, перенес его в глубь помещения.

Прошло не меньше десяти минут. Луговой еще не подавал условного сигнала. Это начинало беспокоить Франца. Охранник мог в конце концов заподозрить что-то неладное. Уж больно долго стоит машина — ученый обычно быстро выходит к автомобилю.

А в это время Луговой пристраивал самодельный механизм с капсулем взрывателя, чтобы он сработал через три-четыре минуты после снятия с него предохранителя. Наконец Луговой сделал все. Механизм был присоединен к свертку со взрывчаткой. Луговой еще раз проверил действие предохранителя и поспешил к выходу из лаборатории.

Когда Луговой приоткрыл дверь и выглянул наружу, там произошло что-то неожиданное, до него откуда-то издали донесся топот тяжелых сапог. Сомнения быть не могло: по направлению к лаборатории бежали люди.

Охранник и Франц словно по команде повернулись на приближающийся шум.

Прислушиваясь к топоту кованых сапог, Луговой понял: к зданию центральной лаборатории бегут гитлеровцы. И почти тут же в подъезд влетел Франц.

— Скорее в машину!

— Поздно.

— Скорее, проскочим.

Топот кованых сапог доносился все отчетливее. И Луговой побежал вслед за Францем. Петр Михайлович выскочил из подъезда и прыгнул в автомобиль.

В следующее же мгновение, взревев моторами, машина помчалась вперед.

Охранник, стоявший спиной к подъезду, не видел, как выбежал Луговой. Он взял автомат на изготовку и ждал появления бегущих людей. И только когда машина помчалась в сторону от лаборатории, охранник, ничего не понимая, посмотрел ей вслед…

* * *

По бетонированной дорожке, тускло освещенной фонарями, растянувшись цепочкой, бежали солдаты внутризаводской охраны. Неуклюже переваливался из стороны в сторону шеф местного отделения службы гестапо майор Шницлер. Около него бежал судетский немец Отто.

— Кто в лаборатории? — остановившись около охранника и не отдышавшись еще, выдавил Шницлер.

— Только что был шофер господина доктора.

Шницлер рванулся к подъезду. Вместе с ним в помещение влетели Отто и солдаты. Но как ни старались гестаповцы, они не смогли найти в помещении никого. Шницлер хотел уже повернуть назад и вдруг увидел в проеме стены сверток. Он сделал шаг вперед и только тогда заметил, что рядом со свертком находился какой-то механизм, похожий на часы. К свертку тянулись два тонких проводка. «Подрывной механизм!..» Какую-то долю секунды он не мог оторвать взгляд от проема. «Немедленно обезвредить! Скорее…» Шницлер одним прыжком подскочил к стене и дрожащей рукой потянулся к тонким жилкам проводов. Он стиснул зубы, готовясь перервать контакт, но было поздно…

Огромной силы взрыв ворвался в ночную тишину. Когда пыль и дым рассеялись, там, где только что возвышалось здание лаборатории, чернели горящие развалины.

* * *

А с восточного фронта приходили все более тревожные вести. Немецко-фашистское командование всеми путями старалось скрыть от населения истинное положение, скрыть разгром своих дивизий, гибель тысяч и тысяч людей, отправленных гитлеровцами на страшную бойню… Но утаить правду, обмануть миллионы людей было теперь трудно. Все более и более опасные сообщения о положении на фронтах просачивались в города, они расползались даже по поселкам и хуторам Германии.

Выборг!.. Брест!.. Кишинев!.. — название этих, еще совсем недавно незнакомых немецкому населению городов уже летом 1944 года облетело всю Германию.

Все чаще русские летчики появлялись в небе над Берлином. Они бомбили и разрушали военные заводы, станционные сооружения.

Вскоре, словно новое грозное предупреждение, прозвучали названия столиц соседних государств. Бухарест!.. Белград!.. Немецкие войска, разбитые и деморализованные, откатывались все дальше и дальше от русских границ.

Но не успели немцы опомниться от этих поражений, как еще более страшная весть прокатилась по трепещущему рейху ледяной эстафетой: русские вышли на Одер! С каждым днем фронт приближался к столице самой Германии, Берлину. Фронт приближался грозно, неудержимо…

ЭПИЛОГ

Разрушенных домов в этой части Берлина было больше, чем сохранившихся. По улицам, только по середине очищенным от битого и потемневшего от гари кирпича, расколотых каменных плит и изуродованной мебели, можно было проехать лишь в один ряд. Люди старались ходить пешком, некоторые толкали впереди себя тележки, тащили на плечах мешки и узлы с домашним скарбом. Местное население кое-как расселялось в развалинах. После разгрома фашизма берлинцы впервые за многие годы получили возможность без страха ходить по улицам.

Война осталась позади. Но забот у военного коменданта было много. Почти во всем районе была испорчена канализационная система, не работал водопровод, пока еще не открылись ни пекарни, ни магазины. А население надо кормить, людям надо помогать.

С раннего часа до позднего вечера на Карлштрассе, где в огромном, угрюмом на вид особняке с островерхой крышей и узкими окнами-бойницами размещалась советская районная комендатура, было наиболее оживленно. К полковнику обращались по самым различным вопросам: с просьбами, жалобами. Люди шли к властям, а кроме советской военной комендатуры, других административных органов в районе пока не было.

Комендант — пожилой полковник, еще недавно заместитель начальника политотдела одного из гвардейских пехотных соединений, принявшего участие в штурме Берлина, за день устал так, будто разрабатывал сложный оперативный план наступления. Он хотел идти отдыхать. Но в это время в кабинет вошел адъютант.

— Товарищ полковник! — обратился было офицер к коменданту, но уже в следующую секунду заколебался. Офицер, видя, как устал полковник, начал жалеть, что потревожил его. Однако встретив требовательный взгляд начальника, четко продолжил:

— К вам просится на прием немецкий гражданин. Он назвал себя доктором Майером.

— Майер… Майер… — задумчиво повторил полковник. Некоторое время он сидел молча, стараясь припомнить, откуда ему знакома эта фамилия.

— Доктор Майер… — повторил полковник. — Доктор… ученый… — и комендант вспомнил.

…С неделю назад районный комендант получил срочный запрос из главной комендатуры Берлина. Полковнику предписывали уточнить, не живет ли в его районе известный немецкий ученый доктор Майер. На следующий день полковник оказался в главной комендатуре. Генерал пригласил районного коменданта в кабинет, рассказал предысторию столь срочного запроса…

В октябре 1944 года линию фронта перешел бежавший из фашистской неволи Петр Михайлович Луговой вместе с немецким коммунистом Францем Лебе. Они сообщили в органы государственной безопасности Советского Союза, что под Берлином, на заводе радиолокационной аппаратуры, погиб в гестаповских застенках крупный советский ученый Органов. Профессор тайно от германских властей вел записи. Луговой сообщил также, кому было поручено сохранить эти бумаги.

Весной 1945 года среди пленных, освобожденных из концлагеря, оказались бывший подполковник Советской Армии Соколов и комсомольский работник из Бронска Смородин. В тот же день после их освобождения Смородин повторил представителю советского командования историю, рассказанную ранее Луговым, и добавил, что в тайнике, о котором сообщил ему Луговой, никаких записей не оказалось. А на следующее утро после взрыва центральной лаборатории всех русских рабочих отправили с завода в концлагерь.

…Таким образом, можно было предположить: у профессора Органова имелись какие-то важные секретные записи. Однако после смерти ученого в его тайнике никаких бумаг не нашлось. Не забрал их ни Луговой, ни Смородин. Было непонятно, куда могли исчезнуть бумаги ученого. Можно было строить тысячи предположений, вести розыски… но шансов найти наследие талантливого русского ученого почти не оставалось. Очевидно, о бумагах профессора Органова знали не только Луговой и Смородин. О них знало третье лицо, и не только знало, но и изъяло…

В сообщении Лугового неоднократно упоминалось имя известного немецкого ученого — доктора Майера.

…— Неужели тот самый?! — вслух подумал районный комендант, выслушав доклад своего адъютанта.

— Не могу знать, товарищ полковник.

— Да, да, конечно, — торопливо проговорил полковник.

— Значит…

— Жду, проси.

В кабинет полковника, вошел невысокий человек с портфелем в руках. У него были совсем седые, гладко зачесанные назад волосы, высокий, чуть выпирающий лоб, изрезанный глубокими морщинами.

— Садитесь, пожалуйста, господин Майер, — пригласил полковник.

Поздний гость отошел к креслу, стоявшему вдали от окна, и неторопливо сел.

— Чем могу быть полезен, господин Майер? — Он пододвинул доктору пачку папирос. — Прошу!

— Спасибо, не курю.

— Слушаю, господин Майер, — повторил свой вопрос полковник.

— Господин полковник!.. — волнение помешало продолжить, ученый опустил голову. Комендант района ждал.

— Господин полковник… Я много лет работаю в области радиолокационной техники. Перед войной мне было поручено руководить исследовательской и опытно-конструкторской работой в одном из крупнейших в Германии концернов. — Доктор Майер нервно провел ладонью по вискам, прикрыл глаза. Некоторое время он о чем-то думал. Затем произнес: — Смею утверждать, что уже в первые годы минувшей войны мы добились некоторых результатов.

— Как же, как же… помним, — подтвердил полковник. — Хорошо помним, когда с помощью радиолокационных станций, созданных, видимо, под вашим руководством, немецкие летчики довольно точно бомбили наши города.

Последние слова комендант произнес совершенно спокойным голосом. Доктор Майер с нескрываемым любопытством смотрел на советского офицера. Полковник был немного сух и официален. Немецкий ученый тихо произнес:

— Да, да… Мы все несем ответственность за эту страшную войну. И особенно ясно видишь это теперь… Слишком поздно… — Майер устало дотронулся до портфеля, лежавшего у него на коленях. — Я пришел к вам по делу. Это связано с одним замечательным русским ученым… погибшим, — голос доктора дрогнул, он стал говорить глуше. — Может быть, имя этого ученого вам известно? Я говорю о профессоре Органове.

— Да, доктор, известно.

— Русский ученый был талантливейший человек.

— Значит вы тоже знали его?

— Знал.

Полковник видел, как сдвинулись брови немецкого ученого, белая прядь волос упала на его высокий лоб. Лицо доктора побледнело еще сильнее.

Полковник налил из графина воды:

— Прошу вас.

— Благодарю, — доктор сделал глоток.

— Во время войны мне пришлось встретиться с русскими. На завод, где находилась моя лаборатория, из России привезли рабочих, так называемых «завербованных»… — Майер печально улыбнулся. — Русских содержали в ужасных условиях, заставляли очень много работать. С ними обращались жестоко.

Полковник курил и слушал.

— Я узнал, что среди «завербованных» находится профессор Органов, мой талантливый коллега… В то время со мной считались в высоких сферах. И мне удалось перевести господина Органова в свою лабораторию.

— Вы, доктор, полагаете, что русского ученого перевели в лабораторию по вашей протекции? — тихо спросил полковник.

— Да… — Майер задумался. Затем не совсем уверенно добавил: — Впрочем, сейчас трудно об этом говорить. Возможно его просто решили использовать в работе. И это было главным, — медленно заключил Майер. Припоминая, он добавил: — Необходимо сказать вам, что я узнал, правда несколько позже — профессором заинтересовался один эсэсовец из свиты рейхсфюрера эсэс — некто Рамке.

Доктор Майер снова отпил несколько глотков воды. И полковник заметил, что у немецкого ученого вздрагивают пальцы.

— Откуда Рамке получил сведения о профессоре Органове — мне до сих пор не совсем ясно, — продолжал Майер. — Зато мне теперь хорошо известно другое: Рамке, мой бывший компаньон по фабрике, — шпион. Он немец, но он работал на двух хозяев — на германскую разведку Кальтенбруннера и на разведку одной крупной державы…

— Крупной державы? — снова тихо переспросил полковник.

— Да. Но об этом потом.

Полковник больше не перебивал. Он продолжал внимательно слушать позднего посетителя комендатуры.

— Когда один из палачей наци — Меллендорф убил профессора, эсэсовец Рамке пришел в ярость. Я расценил его гнев как благородное негодование за убийство прекрасного человека и ученого… Я недавно понял, что глубоко ошибался…

— Рамке решил во что бы то ни стало добыть труды покойного. Он знал, над чем работал Органов. Охоту за его трудами он начал давно… Только теперь, снова встретив Рамке там… — Майер поднял голову, повернулся к темному ночному окну, — там, в американском секторе, я все понял. Он очень интересовался, были ли у Органова записи. Он пришел ко мне не один. С ним был какой-то американец по имени Локк.

Майер снова умолк…

— Доктор, расскажите, прошу вас, о последних минутах жизни профессора Органова.

— Тяжело… очень тяжело… Я не буду Вам описывать, в какой обстановке и в каких условиях я застал профессора… Это выше моих сил… Он узнал меня в госпитале. И успел рассказать о том, где хранятся его бумаги. Он взял с меня слово, что все его труды я передам его Родине…

— Рамке слышал все это? — сдерживая волнение, спросил полковник.

— Нет… — ответил Майер. Я выпроводил его из палаты. Но после смерти профессора Рамке попытался узнать у меня о наследии ученого. А я молчал… И вот недавно он появился снова в Берлине и почему-то уверен, будто русский профессор оставил все свои бумаги мне…

Майер умолк. Молчал и полковник. Было слышно, как на столе коменданта тикают часы. Полковник очень внимательно посмотрел на сидящего против него седого человека и тихо спросил:

— Разве Рамке ошибался?

Доктор поднялся.

— Нет. И я здесь. Пришел выполнить свой долг, сдержать слово, данное умирающему профессору.

Майер вынул из портфеля небольшой пакет, аккуратно перевязанный тесьмой.

— Вот его мысли! — торжественно произнес доктор. — Пусть русские ученые, инженеры используют труды своего талантливого коллеги. Придет день и межпланетные корабли поднимутся с нашей планеты, указывая людям светлый путь к познанию мира и счастья! — Глаза немецкого ученого помолодели.

Полковник, взволнованный не меньше ученого, встал и бережно принял небольшой пакет. Они подошли к окну. Светало.

— А здесь развалины… — став снова грустным, прошептал Майер.

— Развалины старого мира, — сказал полковник. — Жизнь возродится и здесь, и знаете, она будет еще лучше.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Шестнадцать лет назад отгремели последние залпы Великой Отечественной войны. На полях былых сражений, перешептываясь с набегающим ветерком, колышутся травы, и, может быть, только случайно найденная беспокойной рукой мальчишки продырявленная солдатская каска заставит его подумать о том, что творилось на свете не так уж давно… всего шестнадцать лет назад.

Молодое поколение только по рассказам да книгам знает о минувшей войне. Но есть еще миллионы людей, на глазах которых прошли эти страшные годы. Они ничего не забыли. Их жизнь — это грозное предупреждение тем, кто в безудержном безумстве своем не насытился еще людской кровью, кто хочет, чтоб в мирную жизнь человечества снова ворвались орудийные залпы, грохот рушащихся зданий, предсмертные вопли женщин, стариков и детей.

Советские писатели находятся на переднем крае всемирной борьбы за мир. Может быть поэтому так часто обращаются они вновь и вновь, к военной тематике, обращаются не для того, чтобы разжечь в людях страсть к сражениям, а для того, чтоб напомнить всем, что такое война, сколько горестей и мук несет она, сколько мужества и геройства было и есть в советских людях, которые воевали и воюют за мир.

Но есть еще немало белых, загадочных страниц в нашей военной истории, есть немало героев, имена которых только сейчас становятся известными современникам и навечно останутся в памяти поколений. Особенными должниками чувствуем мы себя перед теми, чьи имена скрыла безвестность их героической гибели в фашистских застенках, лагерях смерти. Они честно боролись и честно умирали и достойны того, чтоб о них с благодарностью вспомнили потомки. В трудных условиях приходилось им жить, но они умели побеждать трудности. Советские люди работали на немецких военных заводах, они организовывали подпольные группы, группы сопротивления — боролись и умирали.

В документальной повести известного французского ученого, героя Сопротивления Жана Бержье, есть интересный эпизод: «У немцев работал один видный русский инженер, старик-эмигрант. В июне 1941 года он начал снабжать нас материалами исключительной ценности. От него мы узнали, что на острове Пеенемюнде создан мощный немецкий научно-исследовательский центр и что этот центр занят „доводкой“ нескольких видов нового и чрезвычайно опасного оружия». Это свидетельство открывает еще одну почти совсем неизвестную страницу в истории второй мировой войны и Сопротивления — сотрудничество русского ученого с французскими патриотами. У Жана Бержье речь идет о русском ученом-эмигранте.

Автор повести «Не склонив головы» Вл. Калачев в основу своего произведения положил близкую по смыслу, но несколько иную ситуацию. Один из героев повествования — советский ученый-физик профессор Органов попадает в плен к фашистам. Работая во вражеском тылу, в научно-исследовательской лаборатории, он тесно связан с участниками лагерного подполья и помогает героям-патриотам осуществлять сложные и опасные диверсии.

Не следует искать точный прототип героя повести. Его образ родился на основе многочисленных свидетельств и рассказов бывших узников лагерей, расположенных в районе города Кенигсберга. Рассказы очевидцев, которые сами работали на военных заводах противника, и ныне живут в Липецке, Ельце, Грязях и других городах нашей родины, явились как бы каркасом для создания обобщенного образа — типичного и правдивого. Это образ мужественного героя, который погиб, но память о котором жива, как жив его подвиг, ставший легендой. Может быть, когда-нибудь имя безвестного русского ученого-специалиста и станет известным. Пусть не будет похож его внешний облик на портрет героя повести, пусть частные подробности его жизни будут иными. Это неважно. Многие читатели будут благодарны автору повести за то, что он воскресил подвиг этого человека, заставил с гордостью говорить о нем.

Вл. Калачеву близка затронутая им тема. Его жизнь так же обычна, как и жизнь миллионов советских людей. Он родился в 1924 году в г. Епифань Тульской области в семье школьного учителя. Как все юноши призывного возраста, пошел на фронт, был командиром взвода автоматчиков, помощником командира взвода полковой разведки. Участвовал в боях на Центральном фронте, на Орловско-Курском направлении, был дважды ранен. В 1944 году вступил в ряды КПСС. В настоящее время живет и работает в Липецке. Его первые произведения — рассказы были опубликованы в периодической печати.

Повесть «Не склонив головы» — первое большое произведение молодого автора. Эта книга — результат долгих раздумий, сбора материала, результат многих встреч и бесед с теми людьми, которые наверно без особого труда смогут узнать себя, когда прочтут эту повесть. И майор Луговой, и его ординарец Пашка Алексеев, и молодые комсомольские работники, волею судеб заброшенные на вражескую территорию, — это те люди, которые, не склонив головы, умели бороться, а главное умели побеждать.

Сейчас Вл. Калачев работает над новой повестью о советском партийном работнике, о людях нашей страны, которые вершат героические дела. Это будет повесть о наших современниках, трудом своим приближающих наше прекрасное завтра.

Ю. РОЗЕНБЛЮМ

Примечания

1

Хенде хох! — Руки вверх (немец.).

2

Ауф! Шнеллер!.. Ауф — Встать! Скорее! Встать (немец.).

3

Ферфлюхтер гунд — проклятая собака (немец.).

4

КПН — командный пункт наведения.

5

Вервиртшафтсфюрер — руководитель военной промышленности. Такое название присваивалось гитлеровцам и наиболее видным нацистам, руководящим военной промышленностью.

Content

Владимир Калачев
НЕ СКЛОНИВ ГОЛОВЫ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ЭПИЛОГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания