Дирк Гузманн

Слон для Карла Великого

© Bastei Lübbe AG, Köln, 2015

© DepositPhotos.com / Andrey_Kuzmin, leopolis, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

* * *

Ютте

Приятное общество в пути сокращает расстояние

Пролог

772 год от Рождества Христова

Оперение вороны было сплошь в копоти. Птица, поблескивая глазами, вытянула шею и огляделась: вокруг были развалины домов, усеянные стрелами и копьями хижины и лежащие друг на друге трупы. Убедившись, что ей ничто не угрожает, ворона вернулась к грудному ребенку, на которого только что опустилась. Младенец был еще жив и укутан в одеяло, из которого выглядывало только лицо. Не обращая внимания на плач и крики, доносившиеся из этого свертка, ворона клюнула ребенка в щеку и наклонила голову, проверяя, действительно ли ее добыча так беспомощна, как ей показалось. Широко открытые глаза ребенка влажно блестели и обещали стать настоящим лакомством.

Стрела пронзила ворону, и ее последний полет закончился на бочке из-под зерна. Молодая рыжеволосая женщина с луком в руке пробралась среди развалин, склонилась над младенцем, внимательно осмотрела его и взяла на руки. Прежде чем опять исчезнуть, она сняла мертвую птицу с бочки. Затем, держа в руке ребенка и ворону, женщина скрылась в продолговатом строении среди разрушенных хижин.

Глаза Иммы быстро привыкли к темноте. В неверном свете свечей она увидела мужчин и женщин своего племени, которые сидели, прислонившись спинами к стенам, и шепотом разговаривали между собой. Неужели они думали, что враг, стоящий у ворот, услышит их?

Многие спали на голом полу. Между ними находились также беженцы из других саксонских деревень, спасшиеся бегством при нападении франков на Эресбург. Если пророчество старого Дрого сбудется, это будет означать, что они лишь отсрочили свою смерть. Никто, как сказал ясновидящий три дня назад, не переживет этой осады.

Луч дневного света проник через отверстие для выхода дыма в центре помещения. В этом свете перед старейшинами племени держал речь Оснаг.

«Оснаг, – подумала Имма. – Это он принес нам войну». Вождь саксов сам дал себе второе имя – Видукинд, что значило «Дитя леса», а за всю долгую историю лишь немногие люди заслужили такое право. Насколько помнили жрецы, с тех пор как было посажено священное дерево, ни один человек такого имени не носил. Однако Оснаг осмелился. Точно так же, как осмелился поднять племена против франков. А теперь деревни опустошены, братья и сестры убиты или уведены в рабство, а последние из некогда гордых саксов собрались в этой крепости, ожидая конца. Оснаг, однако же, все еще старался показать себя в лучшем свете и призывал к войне, словно ничего не случилось.

Имма подошла к группе старейшин, встала перед Оснагом и прижала ребенка к его груди. Вождь озадаченно взял его в руки.

– Позаботься о нем, Оснаг. Может быть, тебе удастся спасти хоть одного из нас.

С этими словами она оставила герцога и старейшин. Молчание за ее спиной было красноречивее всяких слов.

Она покинула строение через боковую дверцу, служившую для загона скота. Уже несколько недель они почти ничего не ели. Запасы пищи истощились, и голод измотал оказавшихся в осаде людей. До того как франки подошли к воротам крепости Эресбург, шерстяное платье было даже тесно Имме в бедрах. А сейчас оно висело, как тряпка на огородном пугале.

Ирминсул – священное дерево, покрытое зеленью, – гордо устремлялось ввысь. Огромный ствол и широкие ветви всегда приводили Имму в изумление. Иногда она по полдня стояла на коленях перед дубом, застыв в священном ужасе перед мощью богов. Но сегодня она не чувствовала желания молиться Ирмину. Ее устремления были мирской природы. За Ирминсулом находилась постройка, сооруженная над углублением в земле. В холоде подземелья Дрого имел обыкновение хранить пожертвования для Ирмина – яблоки из священной рощи и мясо священных овец и коз. Однако сейчас погреб служил иной цели.

Она поприветствовала обоих воинов, стоявших на посту перед крышей, и уже хотела исчезнуть в темноте погреба, но Радберт остановил ее, схватив за руку:

– Имма! Я не могу позволить тебе снова спуститься к заложникам. Если старейшины узнают об этом, Видукинд прикажет приковать нас к дереву.

– А ты разве не отнес еду пленным? – спросила она, чувствуя, как кровь прилила к лицу. – Неужели ты хочешь, чтобы они умерли с голоду? Как думаешь, что сделает с тобой Видукинд, если ты оставишь подыхать в этой яме наш единственный козырь в борьбе с таким человеком, какCarolus Magnus?[1]

Хватка Радберта ослабела.

– Ты знаешь, так же как и я, что еды больше нет. Мы что, сами должны умереть с голоду, чтобы франки остались живы?

Имма поднесла к лицу сторожа ворону.

– Твои последние запасы сушеных фруктов останутся в неприкосновенности, Радберт, можешь не беспокоиться. Я сама об этом позаботилась.

Она увидела жадность в глазах Радберта, заметившего ворону. Еще какой-то миг он удерживал Имму за руку, а затем отпустил.

– Ладно, клянусь Сакснотом![2]Но поторопись! Во время следующей атаки ты будешь нужна на палисаде.

Имма прошмыгнула внутрь погреба. В деревянном полу был люк, закрытый копьем, которое было просунуто сквозь две петли из конопляной веревки. Имма вытащила из них оружие, небрежно отбросила в сторону и приподняла крышку. Внизу царил мрак. «Утопить бы в бочке этого Радберта, – подумала она. – Этот дурак опять забыл заменить свечи». Найдя в пристройке светильник, она зажгла его и спустилась вниз, в погреб.

Там было холодно. В каменистой почве был проделан целый лабиринт ходов, словно здесь, внизу, было логово огромного крота. Ни один чужак не смог выйти из этого лабиринта. Это место было настоящей тюрьмой.

Подобно рукам привидений, из земли торчали корни Ирминсула. Ирма ориентировалась по ним. Она знала священное дерево как никто другой. Только жрецы были лучше знакомы с этим колоссом, который с незапамятных времен все рос и рос на горе Эресбург, будучи одновременно символом саксов и тем местом, куда боги по праздникам спускались вниз, на землю. Неудивительно, что франки хотели срубить дерево. Это означало бы гибель старой веры. Равно как и триумф христианства, той самой новой религии, которая каким-то жутким образом околдовала Имму.

– Исаак! – крикнула она в темноту, пробираясь по запутанным ходам. – Исаак!

Тишина, которой встретило Имму подземелье, обеспокоила ее. Неужели с Исааком что-то случилось? Не может быть! Никто в этой ситуации не решился бы причинить вред заложнику вождя.

Она заметила отблеск света, лишь очутившись перед нишей. Исаак сидел на корточках, расстелив свою красную накидку так, чтобы на ней можно было спать, и склонив голову над каким-то блестящим предметом. Неужели он ее не услышал?

– Исаак, – сказала Имма еще раз. Она даже не удивилась бы, если бы он не оторвался от своего занятия.

Однако Исаак поднял голову. Несмотря на скудное освещение, она могла рассмотреть каждую черту его лица. Темные волосы спадали ему на плечи – они были отличительным признаком франкской знати. Его осанка даже после нескольких недель пребывания в этой яме все еще была осанкой повелителя, а руки – крепкими и нежными. Глаза были ярко-зеленого цвета.

Имма втянула в себя затхлый воздух.

– Откуда у тебя светильник? – спросила она.

– Трутовик, смола и дерево. Всего этого здесь внизу много. Если чего не хватает, – он указал на украшенный серебряным шитьем кошель на своем поясе, – то у практичного человека это найдется в сумке.

Имма подавила улыбку и поставила светильник на пол.

– Вот, этот ярче. С тех пор как ты здесь, стало светлее.

Она смущенно оглянулась в темноте по сторонам. В остальных, расположенных поодаль нишах этого лабиринта сидели на корточках еще три человека, ожидая, чтоCarolus Magnusвызволит их из когтей саксов. Имма надеялась, что этот день наступит не слишком скоро.

Она показала ему ворону:

– Это не много, но как-то поможет. Оснаг будет ожидать возвращения посредника с переговоров, прежде чем решит, нужно вас дальше кормить или…

Слова застыли у нее на языке.

– Или нас прибьют гвоздями к Ирминсулу? В таком случае пусть твоя ворона будет моим последним обедом перед казнью. Однако это может подождать. Посмотри, я тоже поймал для тебя птицу.

Он встал и протянул ей что-то блестящее. Имма подняла светильник, чтобы рассмотреть. В правой руке Исаака лежал амулет, сделанный из множества драгоценных камней. Темно-красный камень засиял в слабом свете свечи. Амулет имел форму птицы, хищной птицы, как показалось Имме. Никогда раньше она не видела ничего подобного.

Пальцем левой руки франк дотронулся до украшения и разделил его на две части. Колдовство?

Имма поняла: Исаак специально разделил украшение. Теперь на его ладони лежали две половинки одной птицы, и у каждой было одно крыло. Исаак кивнул ей, и она взяла половину амулета.

– Это украшение не такое питательное, как твой подарок. Зато оно – надолго.

Франк крепко сжал в руке свою часть украшения.

Имма развязала кожаный ремешок, который удерживал ее волосы, и уже хотела привязать к нему драгоценность, но Исаак остановил ее:

– Это украшение очень древнее. Его носили еще Меровинги. Кто-нибудь из твоего племени может увидеть, что ты носишь знак врага. Спрячь его. На первое время.

– Надолго, Исаак?

Он поцеловал ее. Имма спрятала амулет в карман своего одеяния.

– Я освобожу тебя. Уже сегодня ночью. Я выведу тебя из лабиринта, тут есть тайный путь из крепости. Никто не знает его, только жрецы и певицы.

– Нет, Имма. Я здесь нахожусь по очень важной причине. Лишь под залог моей жизни ваш посланник отправился на переговоры в лагерь моего короля. Переговоры могли бы привести к мирному окончанию этой войны. А потом ты ушла бы куда захочешь.

– Я уже нахожусь там, где хочу быть. – Она расстегнула застежки, удерживающие платье на ее плечах. – И если ты не хочешь бежать отсюда, я знаю другой путь. Ты должен навсегда остаться в этом подземелье, потому что тогда ты будешь со мной. До тех пор, пока я этого хочу.

– В этой жалкой дыре в земле, в вечном мраке и с мертвыми воронами на ужин? – Он рассмеялся. – Действительно, и я тоже там, где хочу быть.

Он потушил светильник.

Парламентер саксов возвратился с переговоров с франками через два дня. Его голова торчала на копье, которое ночью появилось перед восточными воротами крепости Эресбург. На щеках и лбу сакса его палачи нарисовали знак христиан.

Оснаг был вне себя от ярости. Свои воинственные речи предводитель саксов продолжил в большом зале, и старейшины в знак одобрения громко били своими мечами о щиты. Почему переговоры о мире с королем франков закончились неудачей, не знал никто. Зато теперь стало ясно, что с этого момента говорить будет только оружие.

На закате, когда князь проверял своего боевого коня, Имма подошла к Оснагу. Осажденные ожидали, что франки во время следующего нападения соберут все свои силы и пойдут штурмом на стены крепости.

– Оснаг, – сказала Имма.

Вождь не обратил на нее внимания.

– Видукинд, – сделала она новую попытку.

Он бросил на нее взгляд.

– Чего ты хочешь? Опять давать мне наставления? В этот раз тебя не слушает публика, так что оставь их при себе.

Имма мяла в руках уздечку вороного коня. Трензеля и кольца удил были сделаны из железа и украшены тонкой чеканкой.

– А что теперь будет с заложниками?

– Они умрут сегодня ночью. Франки начнут атаку только на восходе солнца. До тех пор у нас будет время принести пленных в жертву Ирмину. За это он обеспечит нам удачу в бою.

– Если ты оставишь пленников в живых, то франки, быть может, не решатся напасть на нас.

– Они получат своих людей такими же живыми, каким мы получили своего. Дрого позаботится о том, чтобы их крики были слышны во вражеском лагере. – Он наморщил лоб. – А с чего это тебя заботит судьба пленных?

Имма нащупала амулет, спрятанный под одеждой. Когда она ответила Оснагу, ее голос дрожал:

– Их судьба меня не волнует. Но если сегодня нужно будет молиться Ирмину, я должна буду подготовиться к этому заранее. Я – первая певица, и именно мой голос должен будет пробудить бога от сна. Тебе же это известно?

Оснаг кивнул:

– Конечно, известно. Так что иди и готовься, я тоже должен собраться.

Имма удалилась. Убедившись, что вождь уже не может видеть ее, она бросилась к погребу. Слезы градом катились по ее щекам.

Пленные исчезли. Даже Радберт уже не стоял на страже перед погребом. Уже не нужно было спускаться в подземелье. Дрого приказал привести к себе заложников и стал готовить их к церемонии.

Имма в отчаянии заломила руки. Как она сможет теперь встать перед Ирминсулом в окружении всех соплеменников и петь, когда Исаака у нее на глазах будут прибивать к дереву? Как вообще она теперь должна почитать бога саксов? Если он убьет Исаака, разве тогда у нее не будет права отвернуться от Ирмина и открыть душу для нового бога?

И вдруг ей в голову пришла мысль. Под защитой деревьев она проскользнула через священную рощу до самого края крепости. Здесь на стенах не было стражи. И на то была причина: нападающим пришлось бы карабкаться по отвесным скалам, и они могли стать легкой мишенью для сброшенных сверху бревен и горящей березовой смолы. Весной в скалах пробивался ручей, и это событие саксы отмечали праздником. Летом вода тоже появлялась, но от случая к случаю. Благодаря этому чуду крепость Эресбург могла выдерживать осаду на протяжении многих месяцев. Это явление, по-видимому, было старо как мир, поскольку воде хватило времени промыть в камне тоннель. Об этом вряд ли кто знал, и уж точно не франки. Но могли узнать.

Имма опустилась на колени посреди кустов бузины и отыскала штабель сухих дров у входа в тоннель. Затем она начала их разгребать.

«Дрого, – подумала Имма, – наверное, был прав в своем пророчестве: ни один сакс не выживет после этой осады».

1

802 год от Рождества Христова

Ночью старуха опять харкала кровью. Он видел это при свете луны, пробивавшемся сквозь щели в стене барака. К тому же она дышала с трудом и брызгала слюной. Иногда, когда спазмы будили ее, она проклинала даже смерть.

Танкмар больше не мог быть возле Розвиты. Он высвободился из ее крепких объятий и отодвинулся потихоньку, чтобы она этого не заметила. Но кедровое дерево стены барака преградило ему путь. Он прижался щекой к стене и прислушался к храпу остальных рабов, к шуршанию их лохмотьев и звону цепей. Кто-то стонал, когда его в сновидении душил злой дух. Какой-то старик разговаривал во сне.

Их было около пятидесяти. Уже три недели они находились в портовом квартале Генуи, на самом печально известном рынке невольников в империи франков. В таких местах, как это, люди не покупали шелк из Византии или хлопок из Сирии. Никто не расхваливал стеклянные изделия из Тира, сандаловое дерево из Египта или сахарные головы из Триполи. Здесь стоял запах пота и грязи, фекалий и отчаяния. Пред сараями пленники целыми дюжинами ожидали решения своей участи, которая должна была привести их в раскаленную пустыню Аравии. Аббасиды страстно желали заполучить светлокожих рабов с севера и ценили их на вес своих звонких дирхемов.

В прошлом рабы могли быть наводившими ужас воинами или жрецами, ремесленниками или купцами, свинопасами или даже хозяевами плодородных земель. В оковах рабства они были всего лишь язычниками, некрещеными, которые отвергали веру в Распятого на Кресте. Несмотря на то что новое народное право франков запрещало рабство, оно распространялось только на христиан. Тот, кто придерживался веры в старых богов, попадал в тюрьму, на эшафот или же на какой-нибудь невольничий рынок, как здесь, в Генуе.

Рука Розвиты легла сзади на плечо Танкмара и притянула его к ее жаркому телу. Красноватая пена все еще виднелась на ее губах, когда она гладила его своими жадными руками. Танкмар закрыл глаза и взмолился Саксноту, чтобы он наконец послал старухе смерть. Ее хрипение и прерывистое дыхание звучали страшной любовной песней, звуки которой заглушал лишь шум приближающегося дня.

С первыми лучами солнца дверь барака распахнулась. В проеме появился похожий на быка силуэт торговца рабами Грифо. Как всегда, у него на поясе висел плотно набитый кожаный кошель. Он с недовольным видом стал выгонять пленников из барака, обещая им муки и смерть, если вскоре на них не найдется покупатель. То, что его угрозы следовало воспринимать всерьез, он неоднократно доказал по пути сюда, на юг. Он не мог по дороге прокормить всех рабов и ставил пленников по очереди спиной к колесу телеги. Первым троим рабам, которые были ростом выше колеса, а значит, ели слишком много, отрубили головы. Танкмар ненавидел лысого торговца рабами, и все же он каждое утро с нетерпением ожидал крика Грифо, который высвобождал его из объятий старой ведьмы.

Уже несколько дней торговле мешала жара. Даже арабы, дети пустыни, родившиеся под палящими лучами солнца, с большой осторожностью передвигались через обычно оживленный порт Генуи. Город изнемогал от жары, ветра не было, и над Лигурийским морем воздух дрожал, словно над миской с рыбным супом. Штиль приковал корабли к молам. Несчастные капитаны, загрузившие на корабли скоропортящиеся товары, вынуждены были наблюдать, как пропадает их груз. Из люков и бочек доносилась вонь разложения, висевшая над портовым кварталом, и не было порыва ветра, чтобы унести ее прочь.

Рабы Грифо целый день провели в пыли перед бараком, где вынуждены были демонстрировать себя арабским клиентам. Слой пыли окрасил их тела в серый цвет, а болезни и голод отняли силы даже у самых крепких. Вряд ли кто-то из покупателей дважды одарил взглядом товар Грифо. Тем не менее работорговец неустанно расхваливал преимущества своих рабов – громогласно и многословно.

Он предлагал только самых выносливых. Коренастого Адо, бывшего рыбака с побережья Арморики. Плаксивого Гримольда, ростовщика из Суассона, который хвастался тем, что когда-то лично помог деньгами самому императору. Веринберта, аквитанского мыловара с изъеденными мылом руками. Маленькую Бертраду, которая принадлежала епископу Зальцбурга, сбежала, но была поймана, ослеплена и продана. Розвиту, тюрингскую ведьму, внушавшую страх каждому здесь, в лагере. Среди рабов Грифо не было ни крепких мужчин, которые сгодились бы в телохранители халифу, ни красивых женщин для гарема.

Танкмар почти не выделялся из этой группы. Это был худой темноволосый, но крепкий парень с длинными конечностями. Лишь изуродованная нога портила облик красивого статного молодого мужчины. Стопа была неестественным образом повернута внутрь, так что при ходьбе вместо подошвы ему приходилось ступать на ее внешний край. Тело Танкмара было рельефным, словно какой-то античный мастер обработал его резцом, однако плоть обезображенной ноги до бедра оставалась мягкой и вялой, поскольку жизненной силы в ней не было.

Целыми часами Танкмар сидел на солнце и творил из комка глины удивительные вещи: лошадей с человеческими головами, мечи, растущие из деревьев, дикие лица с развевающимися на ветру бородами.

Дома, в Хадулоа возле устья Эльбы, это умение приносило ему одни только неприятности. Из-за больной ноги он был не пригоден для работы в поле, и его родители и братья вынуждены были кормить его всю долгую зиму. Однако это увечье компенсировалось ловкостью рук. Танкмар обжигал глину и снабжал семью посудой – работа, которую, как правило, выполняли женщины. Но он был намного искуснее их всех, а руки умели еще больше. Они превращали хромого юношу в удачливого вора. Часто он по ночам ускользал со двора и покидал свое селение, чтобы доковылять через лес в соседнее. Благодаря необычайному таланту ему удавалось проникать в сараи и курятники и красть яйца и молоко, да так, что этого никто не замечал – на него не обращали внимания коровы и куры. Он часто думал, что даже лиса, наверное, позеленела бы от зависти, наблюдая за ним из кустов. Ни одна дверь не была препятствием для него, и когда на следующее утро он подкладывал несколько яиц под кур на отцовском дворе, то чувствовал облегчение, оттого что сумел внести свой вклад в пропитание семьи. Ни отец, ни мать, ни братья не знали о том, что среди них есть вор. Иначе они, вероятно, прогнали бы его из дому. Молодой сакс даже сам часто сомневался, что это он совершал такие ночные вылазки, однако удовольствие на лице отца, который по утрам появлялся из курятника с двумя дюжинами яиц в руках, компенсировало угрызения совести.

Однако эти дни давно миновали. Теперь его руки были всего лишь руками раба, и единственное, на что они годились, было бессмысленное разминание глины. Вечером Танкмар снова сминал свои творения в ком, потому что не знал, кого и когда сможет ими одарить.

Когда солнце скрылось за горизонтом, рабы вернулись в барак. Места для сна всем не хватало. Тот, кто слишком поздно добирался до сарая, вынужден был спать стоя, что делало ночь нестерпимой, даже если опереться о столб или деревянную стену.

Танкмар каждый вечер проигрывал битву за место, где можно было лечь. Сначала при ходьбе он волочил искалеченную ногу за собой. Затем он попытался увеличить скорость, становясь на край ступни. При этом он кричал от ярости, однако и это не помогало. Причиной его гнева была не собственная беспомощность – его выводила из себя безучастность остальных невольников.

Розвита была другой. Она показалась ему дружелюбной во время их первой встречи, когда он беспомощно стоял посреди переполненного барака. Он отчаянно пытался устроиться поудобнее, перенеся свой вес на здоровую ногу. Но все старания были напрасны. Он снова и снова падал на спящих, получая в ответ удары и проклятия. Тогда он увидел, как из другого конца помещения ему подает знак какая-то старуха.

– Сюда, сынок, – прокаркала она, маша руками, и кожа на ее сморщенных руках задрожала. Хотя Танкмара удивило, что место для ночлега рядом с ней было не занято, он с благодарностью упал на солому, ни о чем не спрашивая.

Он уже почти четыре недели спал рядом с Розвитой. Каждую ночь спазмы сотрясали ее дряхлое тело, а промежутки между приступами кашля становились все короче. Танкмару была хорошо известна природа ее болезни. Волк Фенрир[3], брат змеи Мидгарды[4]и великий враг богов, – это он держал старуху за горло.

Симптомы были очевидны. Чудовище затаилось глубоко в теле старухи и пожирало ее изнутри с лаем и воем. Его работу можно было наблюдать ночью, когда кашель и кровохарканье свидетельствовали о борьбе, происходившей в теле Розвиты. Танкмар никогда раньше не видел человека, одержимого злыми духами, однако помнил сказителей на родине, повествовавших об ужасных изменениях, происходивших с людьми, о мужчинах и женщинах, у которых вырастали волчьи головы и которые больше не знали человеческих чувств – лишь жажду крови и страсть к убийству.

Розвита пока что не утратила человеческий облик, однако ее влечение к Танкмару было настолько необычным для старухи, что это могло быть одним из признаков ее одержимости. Уже в первую ночь он внезапно почувствовал ее руку на своих бедрах. Затем старуха неожиданно взобралась на него. Ее глаза горели желанием, дрожащей рукой она приставила к его уху кинжал. Оказывать сопротивление было бы глупо.

Она терзала его почти каждую ночь. Из-за искалеченной ноги он не успевал занять другое место и каждый вечер оказывался рядом с ложем Розвиты, а от других рабов помощи ждать было нечего. Они либо наблюдали за всем этим, ухмыляясь, либо стыдливо отворачивались. Он стал рабом рабыни.

Лезвие кинжала давало ей власть. Если бы ему удалось отнять кинжал, она вынуждена была бы оставить его в покое. Вот только как Розвита пронесла кинжал в барак? Где она прятала оружие?

В те редкие минуты, когда за ним никто не наблюдал, Танкмар перебрал всю солому, но ничего не нашел. Оставалось лишь одно место: кинжал, видимо, был спрятан у нее в лохмотьях, так что она могла носить его с собой днем. Танкмар ожидал подходящей возможности, чтобы обезоружить старуху. Он терпеливо ждал целыми днями, сидя на корточках на маленькой площадке перед бараком, обрабатывал глину и наблюдал за каждым движением своей мучительницы.

Тем утром Розвита сидела, прислонившись к большому глиняному горшку высотой почти в человеческий рост, и, казалось, спала. Хорошо знакомый храп явственно доносился до него. Если бы он сейчас незаметно подобрался к ней, может быть, ему удалось бы так же незаметно отобрать у нее оружие. Где же ему искать? И что будет, если она заметит его?

Пока он раздумывал, у него в руках возникла человеческая фигура из глины. Он, наморщив лоб, рассматривал свое творение, нежно гладил маленькую голову, женственные формы. Женщина. Его пальцы застыли. Он бросил взгляд на Розвиту. Ожерелье из голубых глиняных бусин обвивалось вокруг ее шеи и свисало вниз, исчезая в лохмотьях на груди. Конечно, лучшего укрытия для кинжала ей было не найти.

Когда он отложил фигурку в сторону, та распалась, но он даже не заметил этого. Все его внимание было приковано к ожерелью на шее Розвиты. Остальные рабы либо дремали, либо работали в тени. Никто не обратил на него внимания, когда он встал. Грифо тоже нигде не было видно. Если бы он знал, чем сейчас занимается толстый работорговец, ему, наверное, было бы легче. Глупости! Отбросив сомнения, Танкмар поковылял по горячему песку прямо к Розвите.

Он незаметно подобрался к куче горшков, кувшинов, мисок и кружек, рядом с которыми сидя храпела Розвита. На четвереньках Танкмар подполз ближе, проклиная про себя больную ногу, которая с шумом волочилась по песку, притаился за высокой посудиной для съестных припасов и прислушался. С другой стороны его укрытия доносился громкий храп Розвиты – свидетельство того, что она действительно спит. Он осторожно обполз огромный кувшин.

Ее глаза были закрыты, а нижняя челюсть отвисла. При каждом вздохе глиняные бусы на ее шее подвигались чуточку ближе к его пальцам. Ему нужно было только схватить их. Чтобы успокоиться, он заставил себя не думать о том, что сделает с ним Розвита, если проснется и обнаружит его руку на своей груди. Он прикипел взглядом к дрожащим векам спящей старухи. Затем он осторожно потянулся за добычей.

Его пальцы нежно, словно дуновение ветра, прикоснулись к телу старухи. Он притронулся к глиняным шарикам и осторожно приподнял их. Когда он разорвал льняную нитку, на которой висели бусины, и снял ожерелье с ее шеи, Розвита даже не шелохнулась.

Кинжала на ожерелье не было. Танкмар, окаменев, ошеломленно уставился на свою ничего не стоящую добычу в руке. Невзирая на опасность быть обнаруженным, он даже застонал от разочарования.

– Очень ловко, мой мальчик, – сказал кто-то позади него и медленно захлопал в ладоши.

Танкмар резко обернулся и упал в пыль. Всего в нескольких шагах от него стояли двое мужчин. Голый череп Грифо блестел на солнце. Рядом с ним стоял худощавый немолодой незнакомец с белым венчиком волос вокруг лысины, словно тонзура, которую давно не подстригали. На лице с резкими чертами выделялись светлые глаза, смотревшие на Танкмара сверху вниз.

– Мастер-вор, – сказал незнакомец Грифо, не отводя взгляда от Танкмара.

– О, как вы правы! – поспешно подтвердил его слова работорговец.

Слюна брызнула с его губы на щеку человека с седыми волосами, однако тот не обратил внимания:

– У этого раба очень умелые руки. Он мастер гончарного искусства, да к тому же талантливый музыкант, искусный в игре на охотничьем роге; он умеет ткать и делать бочки, изготавливать тончайшие золотые изделия, как золотых дел мастер, и я лично видел, как он целый день ходил на руках. Это компенсирует дефект его ноги. Скажу вам так: если бы у Александра Великого был раб с такими ловкими руками, фригийский узел не смог бы удержать его.

Танкмар пришел в удивление от стольких своих талантов, однако поостерегся перебивать работорговца. Краем глаза он заметил, что Розвита пошевелилась.

– Вы, кажется, очень хорошо знаете своих рабов, так, словно они – ваша семья, а в знании легенд прошлого вряд ли с вами может кто-то сравниться. По крайней мере, в том, что касается точности. – Чужестранец отвесил легкий поклон, а Грифо гордо выпятил свое огромное пузо, так что оно достигло опасного размера. – Вы получите за него двенадцать шиллингов, – добавил худощавый человек.

Грифо замахал руками:

– Двенадцать! Посмотрите на прекрасные чашки, миски и горшки, которые рождаются под его пальцами! Посмотрите на его прекрасное тело! Да он в качестве мальчика для утех был бы достоин государя! Он обойдется вам в полфунта чистого серебра, не меньше!

– Кажется, я не похож на государя. Но тем не менее должен заплатить государеву цену. Как же так?

Работорговец, казалось, сначала растерялся:

– Я притащил этого парня из Хадулоа сюда. Никто не хотел покупать его у меня. Я должен был его кормить. Много недель. Это стоило мне целого состояния. Лошадь была бы более неприхотлива, чем этот раб. – Грифо выразительно сплюнул прямо на песок под ноги Танкмару.

– Хадулоа? Значит, он сакс. – Незнакомец скрестил руки на груди на одеянии из темно-красной парчи. Танкмару бросилось в глаза, что руки старика дрожат.

– Если его никто не хочет заполучить в качестве раба, значит, вас устроит любая цена. Вы хотите сорвать сделку из жадности? Пятнадцать шиллингов – вот мое последнее предложение. По рукам?

Грифо теребил кошель на поясе. Он переводил взгляд с Танкмара на протянутую руку незнакомца.

Хриплый, как карканье, голос Розвиты прервал торговлю.

– Этот чумной калека мой. Я дарила ему свою любовь, а он обокрал меня. Для такого благородного господина, как вы, его близость слишком опасна. Оставьте мне вшивого грабителя, а я в наказание за его неблагодарность вырежу свое имя у него на животе.

Она встала. Слезы текли по ее морщинистому лицу.

Безумие, казалось, окончательно овладело ею. Ничего в жизни не желал Танкмар так сильно, как покинуть это место навсегда. Не заключи Грифо сделку, он будет считать виноватым его, Танкмара, – если только сумасшедшая ведьма не зарежет его раньше. Теперь все зависит от него. В конце концов, он хозяин своей судьбы.

Ноги Танкмара отяжелели, но он заставил себя встать. Казалось, в жилах у него вместо крови свинец. Он не услышал резкого приказа Грифо оставаться на месте. Шатаясь, он поднялся перед человеком в красной одежде и уставился на загнутые носки его сапог. Грифо пролаял свой приказ еще раз, однако незнакомец жестом приказал ему молчать.

– Господин, – хриплым голосом сказал Танкмар. От отчаяния у него перехватило дыхание. Он сглотнул. – Господин, я – Танкмар-горшечник. Да, я сакс. Моя родина находится на большой реке Альбия[5], там, где начинается Маршланд[6]. Из-за войны я стал рабом, но сам никогда не воевал против франков. Из-за ноги, понимаете? Это правда, что я едва могу ходить. Даже стоять мне больно. Но я могу работать. И я хочу верно служить вам, если только вы дадите мне такую возможность. Увезите меня отсюда, господин! Здесь меня ожидает смерть.

– Какое мне дело до твоих желаний, невольник? Даже если твоя кровь окрасит целое море в красный цвет, я поплыву по нему, не моргнув глазом. Если тебя повесят, это станет для меня потехой. Раб, который выдвигает требования! Здесь живет безумие. Да к тому же ты еще и вор!

– Я никогда не брал ничего, что принадлежит другим, – поклялся Танкмар и тут же вспомнил о своей добыче, которую все еще держал в руках. – Цепочка старухи, господин, – это всего лишь ошибка. – Умоляюще взмахнув руками, он поковылял к чужаку. – У нее есть кинжал, знаете, и…

Кулак Грифо ударом в левый глаз свалил его с ног, как ураган трухлявое дерево. Торговец с трудом сдерживал ярость:

– Простите! Он слишком молод и не привык к жизни в неволе. Вы предлагаете пятнадцать шиллингов? Да, значит, пятнадцать шиллингов, – процедил он сквозь зубы.

Чужак глубоко вздохнул. Он долго смотрел на Грифо и наконец произнес:

– Вам следовало бы убить этого урода. Освободите себя от этой напасти. Это ничтожество даже в качестве раба не имеет никакой ценности.

И с этими словами он повернулся, чтобы уйти, но застыл на мгновение, повернулся и сказал Грифо:

– Кстати, это был гордиев узел, который Александр разрубил мечом. Не фригийский. И никто Александра не связывал.

И чужак медленно удалился, затерявшись среди портового люда.

В лагере невольников воцарилось молчание. Грифо беспомощно размахивал руками, словно в поисках опоры, и неслышно шептал какие-то слова. Он тяжело дышал, а лицо его стало пурпурно-красным.

Ни от кого из рабов не укрылось, какую унизительную отповедь получил Грифо. Пятьдесят мужчин и женщин, застыв, сидели на месте, ожидая, что гнев их хозяина сейчас падет на их головы – окаменевшее войско перед битвой с более сильным противником.

Именно Розвита подала сигнал к наступлению. Из ее беззубого рта вырвался хриплый звук, нарушивший напряженную тишину. Это было, скорее, язвительное карканье. Но этот звук эхом отозвался в других невольниках. И вдруг со всех концов раздался язвительный смех.

– Прекратить! – пронзительно заорал Грифо. – Немедленно прекратить! Вы всего лишь невольники! Ваша жизнь ничего не стоит. Я утоплю вас всех!

Его голос стал еще тоньше и пронзительнее. И тут смех превратился в настоящую бурю.

И тут Розвита подскочила к Грифо. Она неуклюже заплясала вокруг него. Жирный работорговец стоял, словно окаменев, и эта его неподвижность, казалось, только распаляла безумие тюрингской ведьмы. Все быстрее она прыгала вокруг Грифо, похабно поднимая свои лохмотья, топая тощими ногами по земле под смех рабов. Когда она начала плести в воздухе руками невидимые нити, строить рожи, плеваться и проклинать Грифо, работорговец задрожал и согнулся.

– Одна голова, один глаз, одна нога. Вот сколько стоит жизнь. – Розвита повторяла эти слова как заклинание, вертясь вокруг Грифо. Было ли это колдовство или лишь бессвязные слова безумной женщины? Действия их так никто и не увидел.

Танец Розвиты прервался так же внезапно, как и ее жизнь. Дважды хищные лапы Грифо ловили пустоту, но затем ему удалось схватить старуху за голову. Когда он сломал ей шею, этот тихий звук заглушил гомон рабов. И снова над лагерем повисла тишина.

Тело Розвиты упало в пыль.

2

Порыв ветра внезапно всколыхнул раскаленный воздух и поднял пыль. Песок попал Исааку в глаза и заставил его остановиться. Темно-красный парчовый плащ раздулся на ветру. Исаак почувствовал, как тысячи песчинок проникают под кафтан и прилипают к его мокрой от пота коже.

«Ничего, это всего лишь порыв ветра», – подумал он. Но, несмотря на жару, он испытывал озноб, а его руки дрожали. Вздохнув, он присел на край причала.

«Только на минуту», – успокоил он себя. Однако затем, как уже часто бывало, он погрузился в воспоминания.

Уже больше половины столетия между франками и сарацинами бушевала война. Восток и Запад оспаривали как религиозное, так и политическое господство. Византия, до сих пор бывшая третьей великой державой, из-за целой череды слабых императоров во главе превратилась в политическую проститутку, которая продавала себя тому, кто предлагал больше. Кайзер или халиф, Карл Великий или Гарун ар-Рашид – кто-то должен был решить в свою пользу борьбу за веру и границы. С обеих сторон Пиренеев друг против друга стояли готовые схватиться враждебные армии. Однако в то время как воины горели желанием искупать свои мечи в крови иноверцев, их повелители устали от войн. Они постарели, и битвы их утомили. Им надоели поля, усеянные трупами, сожженные деревни и опустевшие сокровищницы. Управление их гигантскими империями требовало неотрывного внимания и многократно восхваляемой мудрости. Сама война превратилась в их злейшего врага, не желающего сдавать своих позиций. Перед таким противником склоняли головы два самых могущественных в мире человека. Если бы они открыто провозгласили о желании мира, их противники при их же собственном дворе напали бы на них, как стая львов на двух заблудших ягнят. Перемирие было невозможно.

Карл Великий решился сделать первый шаг и послал Исаака, своего советника-еврея, с дипломатической миссией в Багдад. Поручение было деликатным и могло потрясти империю франков до самого основания: император посылал халифу подарки. Подарки врагу. Человеку, которого весь христианский мир считал воплощением дьявола. Десять испанских лошадей, повозку, набитую фризскими тканями, и двадцать породистых охотничьих собак нужно было незаметно провезти в Багдад. Если бы суть этой миссии была раскрыта, над всей страной пронесся бы огненный вихрь, и вся недавно расцветшая цивилизация Европы переплавилась бы в сплошной слиток варварства.

Ужас охватывал Исаака, когда он вспоминал об этом путешествии. Чтобы привлекать к себе как можно меньше внимания, они выбрали маршрут через дикие безлюдные места и опасные горные перевалы в Альпах. Двадцать человек сопровождали тридцать животных для халифа. Со времен Теодориха – могущественного короля готов – по старым тропам не передвигался столь странный обоз. Лишь изредка им встречались удивленные крестьяне и любопытствующие торговцы. Те немногие, кто попадался им на пути, заплатили своей жизнью за нечаянный взгляд на секретный груз. Они нашли свою смерть на дне ущелья или же на острие копья.

В неприветливом горном мире желтых бельхенов[7]их внезапно настигла зима. Морозы ударили на две недели раньше, чем ожидалось, и грозили сорвать миссию. Десять мучительных дней люди и животные шли навстречу холодному ветру, который обжигал лицо ледяными иглами и не давал дышать.

Сошедшая лавина повергла их в отчаяние. Сорвавшиеся с места снежные массы накрыли арьергард обоза и смели пять мулов в ущелье, а вместе с ними и весь провиант. С тех пор голод не отступал. Охота, рыбная ловля, сбор ягод – попытки раздобыть пропитание здесь, среди обледенелых гор, заканчивались столь же безрезультатно, как и надежда искупаться посреди Сахары.

На третий день оставшиеся без корма собаки взбесились. В какой-то момент свора набросилась на одну из великолепных лошадей. Если бы Радульф храбро не встал между ними, то послание мира не достигло бы Багдада. Радульф, который всегда отличался сдержанностью и осмотрительностью, не раздумывая бросился на острые клыки, чтобы удержать обезумевших от голода собак подальше от лошадей. Они разорвали его, прежде чем кто-нибудь из его спутников успел помочь. Хотя Радульфа постигла ужасная смерть, его конец означал спасение для остальных, потому что собаки насытились мясом жертвы. Они оставили в покое драгоценных жеребцов, и можно было не бояться, что они нападут друг на друга.

Вдоль обледенелых ущелий, по заснеженным полям и густым лесам группа продолжила движение. Они останавливались лагерем днем и отправлялись в путь только ночью, когда опасность схода лавин была не так велика. Люди и лошади терпели голод как страшного спутника. Однако собаки через два дня после своего страшного обеда снова взбесились. Многоголосое рычание своры возвестило о новой катастрофе.

Слишком многое было поставлено на карту. Если собаки разорвут лошадей, вся миссия потерпит неудачу. Если собаки загрызут друг друга, миссия опять же не увенчается успехом. Наоборот, если умрет кто-то из посланников, а выжившим удастся благополучно доставить всех животных в Багдад, первый шаг к примирению между франками и сарацинами будет сделан.

Исаак приказал тащить жребий. То, что Хатто первого постигла такая участь, стало тяжелым ударом для еврея. Его ученик и друг держал короткую деревянную палочку, стоя по колено в снегу и стараясь сохранять самообладание. Они попрощались, молча обнявшись, а затем Исаак взмахнул мечом. Хатто замертво упал на землю. Собаки мгновенно почуяли кровь и набросились на жертву, словно грабители могил на королевский склеп.

Смерть Хатто дала им отсрочку в два дня. Затем самую короткую палочку вытащил Герберт фон Фриаул. А дальше по очереди со своей жизнью ради жизней собак распрощались Арегис, Гримвальд и Теодор. Бернхард фон Кернтен замерз под скалой, а Хуго, мастер по изготовлению мечей, не вернулся из разведывательного похода. Они нашли его через два дня повесившимся в пихтовом лесу, и это было свидетельством безнадежности их положения.

Теперь они уже не считали ни смертей, ни дней. Все усилия оставшихся в живых людей были направлены на то, чтобы выжили животные. Только мысль о том, что за белой пустыней горного массива Бернины последуют зеленые долины Ломбардии, гнала их вперед.

Когда они спустились с последнего горного склона, перед ними раскинулось блестевшее в лунном сиянии озеро Комо. Это едва не лишило их рассудка. Смеясь во все горло, Дагоберт и Эрик бросились друг другу в объятия, и слезы катились по их впалым щекам. Исаак не устоял на трясущихся ногах и опустился в снег, который теперь казался ему не белой трясиной, а покрывалом, прекрасным и легким как пух.

Бог подверг его испытанию, и он, Исаак из Кёльна, будто вывел народ из Египта. Как когда-то Моисей разделил воды моря, так и он приказал горам отступить. Путь к земле обетованной лежал перед ними. И теперь он, Исаак, как равный пророку, принесет людям мир и прекратит бессмысленную войну. Драгоценные животные выжили. Хвала Яхве!

Двадцать мужчин отправились в путешествие. Семнадцать душ осталось в ледяном аду, а трое выживших были в тяжелом состоянии. Обморожение стоило Дагоберту пальцев на правой руке, глаза Эрика были поражены снежной слепотой, от которой он никогда не оправится. Лишь тело Исаака было не тронуто холодом. Однако воспоминание об испытаниях, которым они подверглись в пути, заставляло его содрогаться от ужаса. Поначалу он принимал беспрерывную дрожь за признак голода. Однако после того, как они нашли убежище и пищу на крестьянском дворе в горах, ему показалось, что у него лихорадка.

Два месяца спустя миссия достигла своей цели – Багдада, города, сравнимого с цветком, расцветшим на берегу реки Тигр. Исаак опустился на колени перед Гаруном ар-Рашидом, повелителем Востока. Халиф приветствовал гостей и указал троим посланникам место на диване. Однако в момент триумфа лицо Исаака омрачилось, он вспомнил все, что им довелось пережить в пути. Он задрожал всем телом, так что зашуршали его новые арабские одежды, и халиф вопросительно взглянул на него.

Ар-Рашид заговорил, но это был не напевный голос арабского князя. Из уст халифа Исаак словно услышал слово Божье. А Бог кричал. Исаак смутился, стараясь не обращать внимания на видение и достойно вести себя на приеме у Гаруна ар-Рашида. Однако зычный голос оглушил его. Никто из присутствующих, казалось, ничего не замечал.

– Исаак! – громогласно вскричал Бог. – Ты допустил богохульство.

От этого крика Исаак чуть не потерял сознание.

Халиф погладил бороду и скрестил руки на своем огромном животе. Очевидно, он ожидал ответа на какой-то вопрос, однако Исаак его не понял. Великий визирь прошептал своему правителю несколько арабских слов.

Исаак поднялся. Ему было жарко.

Бог не оставлял его в покое: «Подобно Моисею, ты хотел спуститься с Синайской горы как пророк нового времени. Однако твое высокомерие выдает настоящую природу твоих устремлений. Не пророк ты, но фараон! Не народ ведешь ты за собой, а преследователей. Трепещи пред гневом своего Господа, Исаак! Трепещи!»

И вдруг лицо халифа появилось над ним. Окруженные темными тенями глаза озабоченно смотрели на него сверху, а густая черная борода зашевелилась. Она будто превратилась в кокон, обхватывавший Исаака все туже, пока он наконец не погрузился в совершенную тьму.

У него было два года на то, чтобы восстановить свое здоровье. Он стремился вернуться назад, однако Гарун ар-Рашид не торопился с выбором ответного подарка для Карла Великого. Позолоченная астролябия для наблюдения за звездным небом? Или настоящий живой единорог? Пятьсот верблюдов, груженных шелком? Или даже любимая жена халифа, великолепная рассказчица? Каждая новая идея вдохновляла ар-Рашида больше, чем предыдущая. Он никак не мог остановиться. И только предупреждение Исаака о том, что, хотя повелителя франков в дипломатических вопросах ничем не проймешь, он не располагает неограниченным временем, натолкнуло араба на мысль.

Из мастерских персидских математиков и конструкторов халиф приказал доставить аппарат, который благодаря чудесной системе проводков и подшипников мог показывать время. Это были часы, приводимые в действие силой воды. Каждые двенадцать часов два шарика падали на кимвал. Этот звонкий звук пробуждал двенадцать маленьких бронзовых рыцарей, которые выезжали каждый из своих ворот и угрожающе вытягивали в направлении наблюдателя маленькие металлические мечи. Эта удивительная машина была загадкой для Исаака. Однако он понял щедрый жест Гаруна ар-Рашида. Что могло быть более достойно императора, чем само время?

Повелитель аббасидов приказал снарядить парусный корабль, который должен был отвезти Исаака вверх по Евфрату до Алеппо. Оттуда путешествие должно было продолжиться через Средиземное море, затем вдоль итальянского западного побережья до Генуи. Дагоберт и Эрик, которые прибыли в Багдад вместе с Исааком, остались при дворе как постоянные представители империи франков. Четверо сыновей арабских князей получили почетное поручение вместо них безопасно доставить Исаака с драгоценным даром к его императору.

Вместе с часами на корабль погрузили разноцветные ковры удивительной красоты, шелка, копчености, благовония и бальзамы в окованных медью сундуках. И еще кое-что отправил на корабль Гарун ар-Рашид.

Нечто очень большое.

Ночь опустилась на Геную. Ветер все еще дул с моря, даря городу долгожданную прохладу. На набережной, между сушей и морем, сидел Исаак. Его ноги свисали над плещущимися водами гавани. Погруженный в свои мысли, он смотрел на горизонт. Затем он взял в руки амулет – половину хищной птицы из золота и красного альмандина, – который носил на своей морщинистой шее, и закрыл глаза.

Мысли его устремились над морем, над пенными волнами и дальше, над песчаными дюнами пустыни. И вдруг ему показалось, что, приветствуя его, далеко-далеко в темноте засверкали ярко освещенные башни Багдада.

3

На холмах за городом было поле мертвых. Надгробные камни из базальта, едва выше колена, были разбросаны по нему, словно случайно упавшие с неба. Засохший олеандр вцепился корнями в обожженную солнцем землю. Оливковые деревья с сучковатой корой высасывали последние соки из иссушенной земли. Вокруг их стволов собрались козы, чтобы почесать свои спины о дерево, полакомиться серебристой зеленью листьев и переждать дневную жару в тени крон деревьев, через которые пробивались лучи солнца. Полусонное стадо посматривало на двоих людей, которые в утреннем свете тяжелой поступью проходили мимо них.

Грифо, ругаясь, дергал за веревку, второй конец которой был обвязан вокруг бедер Танкмара. Труп Розвиты лежал на плечах молодого сакса. Когда Танкмар спотыкался, ее лысая голова болталась у его живота. Даже мертвая Розвита внушала ему ужас.

И сам Танкмар был похож на труп. Все его тело болело, кожа была истерзана и местами потрескалась. Накануне вечером Грифо прикончил Розвиту, а затем набросился на него. Когда Танкмар пришел в себя после удара, то обнаружил, что лежит в луже крови и мочи.

Но сильнее, чем боль, его терзала тоска по родине. Сгибаясь под тяжестью мертвой Розвиты, он клялся себе, что сделает все возможное, чтобы вернуться в Маршланд, где вода глубоко вдается в сушу и земля напитана солью океана. И даже пусть он будет последним выжившим из своего племени, ни за что на свете он не будет больше влачить жалкое существование раба ни в этом жарком краю империи франков, ни на Ближнем Востоке, нигде. Он вернется на север, даже если это будет стоить ему жизни.

Грифо остановился. Он набросил веревку на ствол оливкового дерева, так что у его пленника оставалось шагов десять свободного движения, и связал ее концы крепким узлом. На этом участке кладбища хоронили некрещеных. Здесь должен был исчезнуть и труп Розвиты. «Если земля не исторгнет этот ядовитый подарок», – подумал Танкмар. Он с отвращением опустил тело Розвиты на землю.

Грифо, хрюкая, вытащил деревянную полевую фляжку из холщового мешка, откупорил и сделал два больших глотка. Напиток заставил его свинячьи глазки засветиться. Затем он выудил из мешка какую-то миску и бросил к ногам Танкмара.

– Здесь мы и похороним старуху. Вырой яму в земле ее старой миской или используй свои руки – мне все равно. Если попытаешься сбежать, то вскоре снова сможешь отдохнуть возле своей мертвой любовницы. На веки вечные.

Грифо даже икнул от удовольствия и шутки ради пнул ногой козу в бок. Животное возмущенно заблеяло, отпрыгнуло за пределы досягаемости и освободило место в тени кроны дерева. Работорговец опустился на землю и занялся содержимым своей фляжки.

Жажда стала мучить Танкмара, едва он начал работу. Он стоял на коленях на твердой как камень земле и снимал пыль слой за слоем, сдирая ее миской с грунта. Вскоре его окутало желтоватое облако пыли, из-за чего стало невозможно дышать. Грязь, зудящие раны, палящая жара – Танкмару захотелось попасть домой так, как никогда раньше. Он изнемогал от желания услышать громкий шум холодного как лед прибоя, песню осенних штормов и лугов Маршланда, шепот воды в ручьях. Вот тогда он был бы готов к смерти. С мечом и щитом в руках смеяться в лицо врагу – вот такой конец понравился бы ему. Многих мужчин своего селения он видел такими, когда франки ворвались к ним. Но сам он не годился для военной службы.

– Не усни, могильщик! – Грифо лениво бросал в него мелкие камни. Солнце стояло над верхушками холмов, словно спелый фрукт, а могила Розвиты напоминала хищную пасть, жаждущую пищи. Танкмар погрузился в землю уже до бедер. Выточенная из дерева миска уже треснула во многих местах. Снова и снова он скреб ею землю, вырывая оттуда упрямые корни голыми руками. Его мышцы горели. Иглы впивались в его позвоночник. Его внутренности испепеляла жажда.

Порожняя фляга валялась у ног работорговца. От алкоголя на лбу его заблестел пот. Лицо стало красным, когда он злобно заорал на Танкмара:

– Проклятый иуда! Быстрее, я сказал! Поднатужься, иначе я разорву тебя на куски. Ты думаешь, я не знаю, что у тебя на уме? Ну, тут ты ошибаешься! Мы что, должны угробить здесь целый день? Тебе это нравится! В это время мои рабы, запертые в сарае, изнывают от жары, а толпы покупателей ищут в порту своего надежного поставщика. Из-за тебя я потеряю клиентуру. И ты это знаешь.

Слова будто отскакивали от Танкмара. При одной мысли о том, что он еще раз может попасть под огромные кулаки Грифо, он собрался с силами, уперся коленями в землю, отбросил миску в сторону и начал выковыривать куски земли голыми руками. Чем быстрее он справится, тем раньше успокоится Грифо. Дыра в земле, словно вулкан, выбрасывала пыль до тех пор, пока густая завеса не повисла в воздухе. Глубже, ему нужно копать еще глубже. Так глубоко, чтобы Грифо больше не нашел его в этой яме. Танкмар бросил затравленный взгляд на работорговца.

Вне себя от злости, одурманенный алкоголем, Грифо тяжело поднялся на ноги и покачнулся, стараясь удержаться на ногах. Он тупо уставился на раба, а затем сделал шаг к яме.

– А теперь я тебя, ублюдка, пошлю к дьяволу, – заплетающимся языком пробормотал он. – Ты достаточно долго вил из меня веревки.

Еще один шаг. Грифо отрыгнул.

– Я хочу разорвать тебя голыми руками, саксонская свинья! Раздавить железным кулаком! Да, мне это нравится: Грифо – Железный Кулак. Что ты на это скажешь?

Третий шаг чуть не лишил его равновесия. На какой-то момент он остановился и посмотрел сверху вниз на свою жертву, которая на корточках сидела в яме.

Позже Танкмар и сам не мог сказать, как песок попал в лицо Грифо. Везде в воздухе носилась пыль. Может быть, Сакснот послал ему порыв ветра. Может быть, Грифо сам вошел в облако пыли. Может быть, Танкмар от страха бросил в него пригоршню пыли, когда работорговец добрался до края могилы.

В любом случае, грязь облепила череп Грифо, словно пчелиный рой – первый цветок. Пыль попала ему в рот, он закашлялся. Его тело содрогалось в спазмах, а руки, ища опоры, хватали воздух. Он кашлял, свистел и хрипел так громко, что даже ко всему равнодушные козы повернули головы в его сторону. Фырканье и хрип усилились, превратившись в устрашающий шум. Грифо бил себя в грудь, шатался и размахивал руками, пока не поддался силе тяжести. Работорговец упал навзничь, ударившись всем телом о землю.

В последний момент Танкмар, опершись на руки, выпрыгнул из могилы. Позади него в яму с грохотом упала туша его хозяина. Поднялось еще больше пыли. Затем все стихло.

Танкмар затаив дыхание заглянул в яму. Грифо не двигался. Его правая рука выглядывала из ямы, словно когтистая лапа мертвеца, который пытается восстать из могилы. Танкмар подкрался поближе. Глаза Грифо закатились, белки глаз стали неестественно большими. Губы были раскрыты, и между ними высунулся посиневший язык.

«Грифо мертв», – пронеслось у Танкмара в голове. Его охватили ужас и радость одновременно. Свободен. Он свободен. Он больше не был собственностью другого человека. Дорога домой теперь открыта. Однако тут из ямы послышался стон, который разрушил все надежды Танкмара. Грифо был жив.

Толстый живот под кожаной жилеткой поднимался и опускался. Алкоголь, жара и удушье хотя и свалили работорговца с ног, но жизни не лишили.

Паника охватила Танкмара. Когда Грифо придет в себя, для Танкмара все будет кончено. На какой-то момент он задумался, не убить ли ему Грифо. Но он не знал, как это сделать и сможет ли он. Ему оставалось только одно – бегство.

Непрочная на вид пеньковая веревка была затянута вокруг бедер и крепко удерживала его. Он не поддался соблазну стащить ее через грудь или бедра. Грифо знал: если попытаться растянуть путы, то узел затянется, словно петля на виселице. Танкмар нервно запустил руку в свои черные кудри, а затем начал распутывать узел.

Но уже через несколько мгновений он капитулировал перед узлами бесконечных петель. Чтобы распутать этот клубок, ему понадобится несколько дней. У него оставалось лишь несколько мгновений до того, как Грифо не придет в сознание. Он перепрыгнул через неподвижно лежащего великана и попытался распутать другой конец веревки, который был обвязан вокруг оливкового дерева. Безуспешно.

Обеими руками он взъерошил свои волосы. Выхода не было. Он был во власти Грифо, связанный двадцатью футами конопляной веревки. Он безвольно опустил руки. Его пальцы дрожали.

И тут ему в голову пришла мысль о незнакомце в красном плаще. Эх, если бы он только не был таким самонадеянным… В каком богатом домашнем хозяйстве он мог бы служить теперь, его бы хорошо кормили, и он мог спать на собственном мешке с соломой в просторном сарае, прижавшись к теплым тушам коз и свиней! Совершенно определенно незнакомец был княжеского происхождения, возможно, он был в пути по поручению самого короля. Он говорил о каком-то человеке по имени Александр, о каком-то великом человеке. И там еще шла речь об узле. Узле, который был разрублен.

Кинжал. Он все же, наверное, до сих пор спрятан на теле Розвиты. Вот лежит она, околевшая ведьма, и при ней – награда за его любовные услуги. Тени от крон деревьев нарисовали многозначительную улыбку на ее губах.

Одним прыжком он очутился возле нее и стал обыскивать окоченевший труп. Он поспешно ощупал ее лохмотья, однако никакого кинжала там не нашел. Ее ноги были обвязаны затвердевшими от грязи полосками льняной ткани. Он разорвал материю. Десять мертвых пальцев ног торчали у него перед глазами – и больше ничего. Единственное, что оставалось, – это пояс из потрескавшейся кожи, который обвивал бедра Розвиты. Покрытая ржавчиной пряжка пояса легко поддалась. Когда ее концы распались, он увидел блеск металла. Танкмар потянул за ремень и вырвал его из-под Розвиты. Но оттуда выпало нечто совсем иное, чем он ожидал. Маленькая, с ноготь мизинца, в пояс была вшита золотая римская монета.

Вне себя от разочарования, Танкмар швырнул ремень на землю. Сейчас он был богатым рабом, но что ему с этого? Сколько еще испытаний уготовала ему судьба? Почему, во имя Ирминсула, Розвита носила с собой такую ценную монету? Блестящая римская монета сверкала на солнце, словно знала ответ.

И тут Танкмар вспомнил одну из легенд, за рассказыванием которых рабы коротали время. Истории, повествовавшие о затонувших континентах, одноглазых великанах и героях, которые вели войны за благосклонность женщины. Одним из самых страшных чудовищ тех сказаний, которого все боялись больше всего, был Харон – паромщик. Он на своей лодке перевозил души умерших через черную реку в царство мертвых. Названия реки Танкмар забыл, зато запомнил описание страшного паромщика. Чудовище с красными глазами и змеями вместо волос. И за переправу на тот свет он требовал плату. Бог, совершающий хитрые сделки. Танкмар лишь смеялся над этими суевериями и презирал их. Однако многие рабы почитали Харона. Ритуал требовал класть умершим под язык монету, которой должны были оплачиваться услуги паромщика.

Розвита придерживалась этой веры. Иначе зачем ей нужна была эта единственная монета? Танкмар подобрал пояс, сломал заклепку и вытащил римскую монету. Он сжал золото в руке, чувствуя, как металл стал теплым. Не было кинжала, не было спасения бегством, не было свободы. Он сдохнет здесь, в этой проклятой стране, точно так же, как и Розвита.

Его мысли словно пробудили Грифо, и тот начал подавать признаки жизни. Он застонал и захрипел. Танкмар не двигался. Он сидел на земле, словно загнанная в западню дикая свинья. Его ногти впились в ладони, а монета, горячая и влажная, двигалась между пальцами туда-сюда.

Мертвая женщина рядом с ним, которая по крайней мере могла заплатить за переправу на тот берег вечности. Он нагнулся и схватил рукой челюсть трупа. Одним рывком он открыл ее синие губы, другим движением опустил челюсть вниз. Рот Розвиты являл собой зловонную бездну, в которой уже началось гниение. Танкмар вспомнил о волке Фенрире, который где-то внизу сделал свое дело. Может быть, он ждал новых жертв сейчас, когда Розвита уже мертва?

«Вперед, – подумал Танкмар, – смерть для меня и так неизбежна. Может быть, действительно появится Харон и тоже заберет меня с собой в путешествие».

Зажав золотую монету между большим и указательным пальцами, он засунул правую руку в пасть Розвиты. Он нащупал жалкие остатки ее зубов и шершавый язык, засунул под него монету и хотел уже вынуть руку, как почувствовал глубоко в глотке Розвиты что-то твердое. Он схватил это нечто и вытащил руку из безжизненного тела. В руке у него был кинжал.

«Какая хитрая сука, – промелькнуло у Танкмара в голове. – Она все время прятала кинжал у себя в глотке». Колдовство? Нет, конечно. Она должна была получить ужасные раны. Ее скрипучий голос, постоянный хрип, кашель, кровь изо рта – теперь все стало понятно.

Он решительно сжал кусок стали. Веревка больше не будет его удерживать. Слой за слоем клинок разрезал нити. Путы упали на землю, он был свободен.

Он посмотрел в яму. Работорговец все еще лежал на земле, неподвижный и беззащитный. Танкмар прокрался к Грифо и склонился над ним, держа кинжал в руке.

Через несколько мгновений он поспешно поковылял прочь из тени деревьев, сжимая в руке кошель, который срезал с пояса пребывавшего без сознания работорговца. Когда Грифо придет в себя, наверное, задохнется от злости. Танкмар подавил смех и отправился обратно в Геную. Блеяние коз еще долго преследовало его.

4

Пупок танцовщицы пах лавандой. Масрук дотянулся носом до ее трепещущего живота всего лишь раз. Затем он позволил ей ласково оттолкнуть себя. Ее бедра двигались в такт, лишая самообладания всех мужчин, которые в этот вечер пришли в кабак под названием «Плетка-девятихвостка».

Масрук встал и посмотрел на свою команду. Хлопая в ладоши, громогласно смеясь, с разгоряченными лицами моряки окружили танцовщицу, которая, несмотря на свое франкское происхождение, знала, как вскружить голову мусульманам.

«Какие счастливые идиоты», – подумал Масрук. Завтра утром они отправятся в путешествие домой, в Багдад, жемчужину Востока, где плоть женщин твердая и темная. Не такая мягкая и белая, как у франкских блудниц. Да, Багдад… А Халид, Санад, Хубаиш и он, Масрук аль-Атар, сын великого визиря, обречены терпеть лишения в стране варваров. Даже хуже того: они будут вынуждены унижаться перед правителем этого нецивилизованного народа и просить его принять подарки Гаруна ар-Рашида, защитникаumma[8]– общины правоверных.

Он отвернулся от танцовщицы и пошел сквозь дым кабака к столу, за которым его спутники угощались вином.

– Ты все еще держишься, Масрук? – Взор Халида помутился. Он протянул ему кружку, на дне которой барахталась горстка мух.

Масрук укоризненно скривил свое морщинистое лицо:

– Аллах может видеть даже то, как мы ведем себя здесь, Халид. Пусть даже Мекка и Медина находятся на расстоянии многих дней пути. Тем не менее Аллах наблюдает за тобой даже со дна этой глиняной кружки. Когда ты допьешь последний глоток, тебе придется посмотреть ему в лицо.

Халид поднес кружку к губам и опустошил ее вместе со всем, что в ней плавало. Он демонстративно оглядел кружку.

– Ты ошибаешься, Масрук. Аллах живет не здесь. Убедись в этом сам. – И он протянул ему кружку. – И прикажи наполнить кружку снова, друг Пророка! Жара в этом заведении разрушает мою веру.

Масрук выхватил кружку и разбил о голову Халида. Белый тюрбан смягчил удар, но Халид повалился набок и больше не двигался. Санад и Хубаиш отодвинули свои кружки с вином на безопасное расстояние, когда Масрук сел рядом с ними.

– Очистите ваш дух, – проникновенно сказал он. – На восходе солнца мы с евреем и грузом отправляемся в Павию. Одни. Мы быстро завершим путешествие. Срочные дела требуют моего возвращения ко двору. Мой гарем истосковался по моему телу.

Маленький Санад кивнул. Хубаиш, бледный и изможденный, цинично усмехнулся. Как всегда, его любимое оружие лежало у него на коленях – парадное копье, древко которого он постоянно гладил. Халид с трудом поднял свое мускулистое тело и сел за стол. Искра строптивости в его глазах погасла.

Тоска по своим женам разгорячила Масрука. Он оглядел кабак, ища глазами танцовщицу. Она должна подарить ему удовольствие, и именно в этот час.

У двери он заметил какого-то оборванца, нерешительно заглядывавшего в таверну. Туника молодого парня свисала лохмотьями, синяки покрывали его тело с головы до босых ног, одна из которых была как-то странно вывернута. Пришедший пытался спрятать какой-то предмет величиной с кулак у себя в руках. Масрук свел брови. Он учуял добычу.

Танкмар робко вошел в кабак. Темное помещение было заполнено арабами, а разлитое вино превратило опилки, которыми были посыпаны деревянные половицы, в кашу.

– Эй, ты! Пошел вон отсюда! – резкий приказ подействовал на него, как удар. Перед дубовыми бочками с правой стороны от него стоял тощий хозяин кабака, уперев кулаки в бедра и энергично мотая головой.

Танкмар не слушал его. Уже два раза его выгоняли из кабаков. Но теперь ему это надоело. Его преследователь уже, наверное, в поисках его бегал по улицам, а он все еще не мог сдвинуться с места.

– У меня есть серебро, – крикнул он хозяину, – я плачу новой франкской монетой. – Он сам ненавидел себя за жалобный тон.

Хозяин задумался, но, казалось, не поверил новичку. Танкмар приподнял кошель Грифо, который до сих пор прятал, повыше, словно захваченный флаг вражеского войска. И тут чья-то тяжелая рука обхватила его за плечи.

– Ладно, виночерпий! Наш юный друг – мой гость, – сказал кто-то хриплым низким голосом на ломаном франкском языке.

Танкмар резко повернулся, и его нос чуть не утонул в черной, разделенной надвое бороде.

– Мой гость, – снова раздался голос, заглушивший все разговоры. Борода украшала лицо человека с запавшими блестящими глазами и большим изогнутым носом, напомнившим Танкмару серп.

– Мое имя – Масрук, дорогой друг, – сказал араб и слегка подтолкнул его в глубину кабака. – Масрук аль-Атар. А как зовут вас?

– Танкмар-Горшечник. Так у нас называют гончаров. Я родом из Хадулоа.

– Страна далеко на севере, как я слышал. Страна, в которой роскошь и счастье, как говорят, соединяются.

– Вы знаете очень много для… для…

– Для араба? – рассмеялся Масрук. – Может быть, вы еще не заметили, но я даже владею языком франков. Так же, как мои друзья и спутники, находящиеся здесь. Санад, Халид, Хубаиш – поприветствуйте моего друга, Танкмара-Горшечника.

Трое мусульман неподвижно уставились на Танкмара. Ни один из них не поднялся. Танкмар робко кивнул им, затем упал на скамейку рядом с человеком, который собирался угощать его.

Арабы были одеты в черные одежды. Белые хлопчатобумажные полотна были искусно завязаны на их головах в виде тюрбанов. От каждого головного убора вниз по спине между лопатками свисала полоска ткани длиной в два локтя. На темных одеяниях выделялись яркие разноцветные шелковые вышивки, выдававшие в их обладателях богатых людей. Танкмар выделялся среди них, как птенец вороны в орлином гнезде.

Масрук хлопнул в ладоши:

– Виночерпий! Принесите вина для нашего гостя. И еще дичь. Мясо было великолепно! – крикнул он громко, перекрывая шумные голоса гуляк. Хозяин кабака исчез в коридоре.

Вино и мясо – звучало прекрасно.

– Ну, мой юный друг, какая судьба занесла вас в Геную? И какой же изверг так поиздевался над вами? – Масрук наклонился вперед. – Простите мое любопытство, но у вас такой вид, словно вы только что явились с поля битвы. А война поблизости может повредить моей торговле. Вы понимаете?

– Нет, не война, вы знаете… это было… это была не война.

– Да? Что же тогда?

– Кораблекрушение, – сказал Танкмар решительно. – Три дня назад. Наше фрахтовое судно попало в шторм, недалеко здесь, в заливе Генуи. Вокруг нас выросли такие волны, что я даже не мог разглядеть их гребней. Корабль разбило в щепки. Мне удалось спастись. Что стало с моими товарищами? Не знаю. Теперь я блуждаю по этому городу и ищу корабль, который забрал бы меня с собой. Вы можете мне помочь?

Араб по имени Санад собирался уже возразить, однако Масрук перебил его:

– В этом порту у нас много торговых партнеров. Если вы хотите отправиться назад в Хадулоа, то Вольфер из Тура – именно тот человек, который вам нужен. Добрый Вольфер все еще старается вести торговлю с норманнами, хотя эти варвары уже три раза топили его корабль. Никудышный купец, вот кто он такой, зато он знает Северное море как никто другой. Вы должны довериться ему.

– Вольфер из Тура, – повторил Танкмар, чтобы сохранить это имя в своей памяти. – А где я могу найти его?

– О, Вольфер похож на блуждающий огонь. Когда думаешь, что уже нашел его, он вдруг исчезает и появляется в другом месте. Только вчера Халид искал его целый день в порту, чтобы получить с него карточный долг. Правда, Халид?

Халид хрюкнул и ухмыльнулся.

– Но как мне найти его? Как я могу его узнать? – спросил Танкмар.

Глубокие морщины пересекли лоб Масрука:

– Мой юный друг, простите меня. Я указал вам врата надежды, но вот ключей от них я найти не могу. Попасть к Вольферу для вас будет также невозможно, как пересечь пешком пустыню. Разве что только…

Хозяин таверны с громким стуком поставил на стол кувшин с вином, налитый доверху, и миску с поджаристыми кусками мяса. Танкмар с жадностью набросился на еду, уплетая за обе щеки.

– Разве – что? – настойчиво переспросил он и сунул в рот еще одну порцию мяса.

– Разве что я найду Вольфера для вас. Я уже упоминал, что завел себе в Генуе целую сеть контактов? И Вольфер может попасться в эту сеть, если я захочу. Однако это будет нелегко.

Танкмар отрыгнул с удовольствием:

– Путешествие. Сколько, как вы думаете, оно будет для меня стоить?

– Приблизительно два фунта серебра – если Вольфер будет в хорошем настроении. Добавьте сюда половину фунта за мои старания. Разве у вас с собой есть столько денег?

Танкмар кивнул. Цена была высокой, а его возможности – небольшими.

– Так что доверьте мне свой кошелек, друг из Хадулоа, и я тут же отправлюсь в путь, чтобы подготовить ваше возвращение на родину, – сказал Масрук. Танкмар поерзал на скамейке. Под ним лежал кошелек с деньгами Грифо. Он внимательно посмотрел в глаза Масрука, пытаясь разглядеть там обман или предательские искорки жадности. Но там не было ничего. Только холод в глазах человека, рожденного в пустыне.

– Ваша нерешительность делает вам честь, – сказал Масрук, – но я хочу развеять ваши сомнения. Пока буду ходить по городу в поисках Вольфера, я буду беречь ваши деньги, как евнух – гарем. Лишь тот поступает справедливо, как сказал пророк, кто получает свое состояние праведным способом. Пока я не вернусь, Халид, Санад и Хубаиш будут ждать здесь вместе с вами. Мои друзья – это мой самый ценный залог. Что вы на это скажете?

Спутники Масрука сидели, упершись локтями в стол. Санад растянул свои толстые губы в улыбку, Хубаиш подтверждающее кивнул, а Халид изо всех сил пытался придать себе внушающий доверие вид. Эти арабы не понравились Танкмару. Но он вынужден был довольствоваться тем, что ему предлагали. Другого выхода не было.

– Я согласен, – сказал Танкмар, вытащил кошель и бросил на сосновые доски стола перед Масруком.

Монеты громко зазвенели. Волосатая рука Масрука легла на кошель. Он одним движением смел его со стола и спрятал в складках своей одежды.

– Вы получите от меня известие. Уже скоро. Хвала Аллаху, повелителю миров и Джибрилу, толкователю Корана! – Масрук вскочил и поспешно вышел из таверны, даже не обернувшись.

Между Танкмаром и мусульманами повисло молчание. Никто не разговаривал с ним. Даже между собой арабы не проронили ни слова. Они неподвижно смотрели на него с каким-то беспокоящим его интересом. Халид заказал вина. Затем снова воцарилось молчание.

Время медленно уходило. Они пили. Танцовщицу сменила какая-то толстая женщина.

Танкмар спросил себя, что он будет делать, если эти трое просто встанут и уйдут. Он не сможет их удержать. И в этом мог он поклясться Сакснотом. Об этом он не подумал! А если этот Масрук аль-Атар – мошенник? Может быть, он просто зайдет в соседнюю таверну и пропьет его деньги. Если Танкмар должен получить этих арабов в качестве залога или возмещения, то ему придется объявить их своими рабами? Он проклинал свое простодушие. С другой стороны, ему казалось, что этот таинственный Вольфер – его спасение, соломинка, за которую он мог уцепиться, прежде чем утонуть.

Разгоряченный вином голос Халида отвлек Танкмара от его мыслей:

– Аллах уничтожит эту безбожную страну. Это я знаю точно. Он запрещает облакам проливать дождь, а ветру – дуть здесь. Уже несколько недель. Так мне сказали. И только когда все неверные признают настоящего бога, Аллах пошлет им очищающий ураган. Не раньше.

С чего это араб вдруг стал рассуждать о погоде?

Мусульмане заулыбались, оскалив зубы. И тут Танкмар понял все. Они знали, что он соврал. Не было никакого шторма, никакого кораблекрушения, значит, и он не был моряком. А Масрук аль-Атар сейчас искал не купца-перевозчика, а городскую стражу, которая неплохо заплатит за донос на вора или сбежавшего раба. Танкмар не охранял Халида, Санада и Хубаиша. Наоборот, они были его сторожами. То, что они так открылись перед ним, могло означать лишь одно: они были уверены, что уже выиграли эту игру.

Танкмар сделал вид, что ничего не подозревает о замыслах мусульман. Он улыбнулся через силу, так что у него даже заболели губы. Затем он сделал какое-то замечание о жаре. Арабы ответили на это насмешливым хохотом.

И во второй раз в этот день ему на помощь пришла женщина. Она, подрагивая животом, протиснулась между Танкмаром и остальными. Ее пальцы, сплошь унизанные перстнями, которые покрывали их, словно броней, мелькали перед глазами ошарашенных мужчин. Она не была красива, как ее предшественница, но ее вульгарность на какой-то момент отвлекла арабов от него.

Руки Танкмара толкнули танцовщицу под коленки. Она с размаху упала на мужчин, которые поймали ее на вытянутые руки. Танкмар вскочил. Его сторожевые псы взвыли от злости. Зато танцовщице показалось, что она заполучила целый стол клиентов. С наигранной беспомощностью она обхватила руками Халида и Санада и потянула к себе. Все трое повалились на Хубаиша, придавив его к стене таверны. Прежде чем этот клубок из тел распался, Танкмар попытался добраться к выходу.

Он поспешно поковылял к двери таверны. Никто не останавливал его. За его спиной кто-то с грохотом сдвигал скамейки с дороги. И уже дверь была так близко, что до нее можно было дотянуться рукой, и она была открыта. Порыв ветра, насыщенный солью моря, дунул навстречу Танкмару. Позади были слышны топот сапог и крики. Что-то просвистело мимо его левого уха. Чья-то рука протянулась к нему. Он поднырнул под нее и вырвался на свободу. Ночь могла бы его укрыть, как мать. Но она кормила и других сыновей.

Черный, как сама ночь, Масрук аль-Атар возник перед ним в переулке; его сопровождал еще какой-то мужчина. Танкмар попытался убежать от них, повернулся, споткнулся и упал. Полные руки обхватили его, сжали так крепко, что у него перехватило дыхание. Прежде чем впасть в беспамятство, он увидел над собой лысый череп Грифо.

5

Известие о казни нарушило генуэзскую скуку. Публичное обезглавливание раба обещало стать приятным развлечением среди летнего однообразия. Все, кто мог оторваться от своих повседневных занятий, потянулись в порт, едва только первые лучи солнца осветили улицы.

Уже в сероватой синеве рассвета целая толпа подростков окружила колоду для казни, установленную перед бараком толстого Грифо. Дети, как всегда, прибежали сюда первыми, подгоняемые нетерпением и борьбой за лучшие места у ног взрослых.

Рядом с колодой из крепкого дерева сидел на корточках Танкмар, привязанный к столбу и беззащитный перед скверно настроенными мальчишками и девчонками. Пока что они довольствовались тем, что осыпали его насмешками и оскорблениями, сообщая, что он вскоре сможет зажать свою голову между коленями и посмотреть в собственную задницу. Однако за оскорблениями скоро последуют удары камней – сначала мелких, которые будут доставлять только боль, а затем больших, которые будут уже наносить раны.

Танкмар вспомнил, как он сам, взбудораженный, стоял среди таких же уличных проказников, когда в его родном селении казнили преступника. Теперь его взгляд скользил по грязным рожицам детей, на которых смешались жажда убийства и невинность.

«Когда-нибудь, – подумал он, – кто-то из вас точно так же будет ждать своего палача и вспоминать это утро».

Камень попал ему в голову, разбив до крови, и рассек щеку. Публика взвыла от восторга. Начало было положено, и первоначальная нерешительность, предшествовавшая этому насилию, улетучилась. Второй камень чуть не задел его, от третьего он вовремя отшатнулся. Грифо придется поторопиться, если он хочет заполучить свою жертву под топор живьем.

Солнце поднялось, и во все усиливающейся жаре в портовом квартале распространился запах разложения. Зловонные испарения города, злоба на лицах детей и пронзительное стрекотание цикад обостряли чувства Танкмара. «Какой печальный конец для человека с далекого севера», – подумал он, и от жалости к самому себе у него на глазах выступили слезы. Он понурил голову.

Когда он снова поднял глаза, площадь уже была забита зеваками. Плечом к плечу, череп к черепу триста или даже четыреста человек обступили осужденного. Многие из них защищали себя от жары кожаными колпаками или мокрыми полотенцами. Танкмар узнал в толпе тюрбаны мусульман, похожие на белые гнезда. Крики детей уступили место серьезным разговорам взрослых.

Возможно, Грифо был глуп, но он хорошо знал свое ремесло. Этим утром он заманил множество людей на рынок. Эта казнь может стать спектаклем, который еще долго будет служить источником разных анекдотов, рассказываемых в кабаках. «Толстый Грифо нанес удар, как берсерк, но голова не отделялась от тела. Эти саксы такие крепкие». – «Голова уже катилась по грязи, и тут парень встал и убежал оттуда на руках, как акробат, аплодируя ногами. Я видел это собственными глазами. Сам дьявол снабжает Грифо рабами».

Танкмар презрительно ухмыльнулся. «Смерть – сообщница торговли», – подумал он. Что значило потерять одного раба, если таким образом можно заполучить сотню клиентов?

Толпа справа от него пришла в движение. Сквозь нее пробирался Грифо. Голый до пояса работорговец демонстративно нес перед собой в руке топор на длинном древке со смехотворно маленьким лезвием. Это была, видимо, недавно поспешно выторгованная им безделушка, едва ли пригодная даже для рубки трухлявого дерева. Когда Грифо подошел к нему, Танкмар содрогнулся. Он хотел отшатнуться, однако путы крепко удерживали его у столба.

Грифо прошел у плахи и мимоходом загнал топор так глубоко в дерево, что затрясся жир на его руках. Толпа охнула в предвкушении страшного спектакля. Работорговец подошел к своей жертве и развязал веревку. Он обеими руками вцепился в пышные кудри Танкмара и легко поднял его с земли. Еще несколько шагов, и оба очутились перед колодой с вонзенным в нее топором. И вот уже голова Танкмара лежала в нужном положении на плахе. Занозы впивались ему в шею, грудь была прижата к колоде. Он ожидал дуновения ветра, ледяного прикосновения стали и жгучей боли.

Ничего не происходило.

Танкмар стоял на коленях на горячем песке и наслаждался временем, которое ему еще было отпущено. Получился целый ручей. Маленькая речка. Рука Грифо вдруг отпустила его волосы. Вокруг раздались крики.

Он поднял голову и увидел своего палача. Потное толстое пузо Грифо, как и раньше, возвышалось над ним, закрывая небо, однако он опустил руки. Глаза работорговца были прикованы к чему-то, что находилось за зрителями. Танкмар попытался проследить за взглядом Грифо, однако зеваки закрывали ему поле зрения. Он мог видеть одни лишь спины, потому что все отвернулись от него к какой-то точке, которая была не видна ему, стоящему на коленях. Многие люди из толпы чувствовали себя точно так же. Те, кто стоял впереди, чтобы лучше видеть казнь, теперь бросились назад. Толпа колыхалась, словно поле спелой пшеницы.

Крики переросли в недовольное бормотание, ропот – в возгласы, а затем снова в крики. Любопытство побуждало Танкмара встать, чтобы посмотреть, какую сенсацию вызвало его обезглавливание. Однако Грифо ногой моментально прижал его плечи к плахе. Шум постепенно утих.

– Работорговец Грифо! Какая неожиданность! – голос послышался с другого края толпы. Танкмар сразу же узнал его. Он принадлежал незнакомцу в красной парче. Танкмар видел, как толпа расступилась перед ним, а затем чужак в красном одеянии вышел вперед. Его лицо было серьезным, когда он кивнул Грифо, здороваясь.

Работорговец недовольно сплюнул:

– Вы нанесли достаточный урон моей торговле. Убирайтесь отсюда вместе с вашими чертями и демонами! Я вам покажу, почему меня называют Грифо Железный Кулак.

Он взмахнул топором, но только неуклюже рассек воздух.

Незнакомец невозмутимо стоял перед ним. Движение воздуха лишь поколебало прядь его седых волос. Короткая щетина недавно выросшей бороды посеребрила его смуглые щеки:

– Черти и демоны? Успокойтесь! То, что вы считаете исчадием ада, есть не что иное, как великое создание Бога. И к тому же великолепное! Посмотрите! – он широким жестом показал на нечто позади себя, на что уже уставились сотни пар глаз.

Прижатый ногой Грифо к плахе, Танкмар не мог поднять голову. Он задыхался от любопытства. Монстр или Божье создание, но позади людей из Генуи стояло нечто чудовищное. Всего лишь в нескольких шагах, однако он ничего не мог видеть.

– Elephantus africanus[9], – торжественно сказал обладатель парчовых одежд. – Самое большое и могучее животное в мире. Избранное халифом Гаруном ар-Рашидом в качестве подарка для нашего мудрого повелителя Карла Великого. Вы, Грифо, принадлежите к первым подданным императора, которым была оказана честь взглянуть на это чудо природы.

Грифо запнулся, услышав могущественное имя, но лишь на короткое время.

– Да пускай бы император самолично ехал верхом на этой скотине – вы мешаете моей торговле! Уже во второй раз. Казнь сакса должна была привлечь мне клиентов. Клиентов, покупателей, понимаете? А теперь оглянитесь по сторонам! С тех пор как этот элефранцус появился здесь, никто больше не обращает внимания на моего раба!

Голос Грифо, казалось, заполнил всю площадь. Однако зеваки лишь изредка бросали на него недовольные взгляды через плечо.

Чужестранец посмотрел на Танкмара сверху вниз и вздохнул:

– Ваши старания должны быть вознаграждены, Грифо Железный Кулак. Я ищу себе еще одного человека, который во время путешествия ухаживал бы за животным. Предлагаю пятнадцать шиллингов за сакса. Как и раньше.

Выражение физиономии Грифо говорило о том, что это предложение наносит ущерб его чести, но льстит его жадности. На какой-то момент он замолчал. Ящерица-саламандра ползла по горячему песку у ног Грифо.

– В противном случае вы убьете этого парня без единого зрителя, не заработав ни пфеннига, и к тому же вынуждены будете потратиться на устранение трупа.

Грифо, казалось, взвешивал преимущества и недостатки этого предложения. Он уставился на ящерицу у своих ног и вдруг одним движением топора перерубил ее пополам:

– Согласен. Пятнадцать шиллингов. Немедленно. И я не хочу вас больше видеть. Никогда.

Рука чужака исчезла под его плащом и снова появилась, полная монет. Он пересчитал их и высыпал в песок прямо перед Грифо.

– По рукам, – сказал незнакомец. – А теперь, будьте добры, уберите ваши сандалии с моего раба.

Танкмар был свободен.

– Вставай! – приказал Грифо шипящим от злобы голосом.

Раб с трудом поднялся, его ноги онемели. Хромая нога болела, но это придавало ему уверенность в том, что он жив. Ковыляя, он подошел к своему новому хозяину и поклонился.

– Сделка совершена, – подтвердил он, что было совсем не нужно, и сразу же пожалел об этом.

– Что совершено, а что нет – на будущее предоставь решать мне, раб! – Краска гнева бросилась в лицо новому хозяину Танкмара. – Все называют меня Исааком из Кёльна. Ты же будешь называть меня господином, как это принято. Если ты будешь выполнять свои задачи так, что я буду доволен, тебе будет у меня хорошо. Будешь лениться – я повешу тебя на ближайшем дереве. Сие зависит от тебя. А во всем остальном принимать решения буду я.

– Да, господин, – ответил Танкмар. – Господин, я – Танкмар.

– Горшечник, – добавил Исаак. – Всего лишь три дня назад ты без всякого спросу представился мне так. Очевидно, у меня память лучше, чем у тебя. Видно, три дня – очень долгий срок для саксонского упрямца.

Танкмар приказал себе быть осторожнее. Вежливость в лагере Грифо была недостатком, который лечили с помощью избиений. Для Исаака же, наоборот, она казалась такой привычной вещью, как еда и питье. И вдруг Танкмар почувствовал себя беспомощным калекой не только физически, но и духовно.

Не проронив больше ни слова, Исаак повернулся и пошел обратно в толпу. Не было никакой команды, и он ни единым жестом не показал Танкмару, чего от него ожидают, и не бросил взгляд, чтобы проверить, идет ли раб следом за господином. Этот странный человек и в самом деле доверял своему рабу. Танкмар, удивляясь, поковылял вслед за ним.

– Подождите, господин! Моя нога! – Его призывы не были услышаны. Он продирался сквозь толпу, ища проход, который его господин проделал среди зрителей, затем уцепился взглядом за его красный плащ и вырвался из толпы уже с другой стороны. Генуэзцы все еще были поражены животным, которое сейчас возвышалось над Танкмаром на высоту в два человеческих роста.

Грифо, без сомнения, был прав – вот так и выглядел дьявол. Это создание было огромным. Еще никогда Танкмар не видел ничего больше. Светло-серая шкура выдавала происхождение монстра: какой-то безумный бог, наверное, высек его из скалы и вдохнул в него жизнь. Об этом, казалось, говорила также сеть морщин по всей коже, поднимавшейся и опускавшейся во время дыхания, словно кузнечный мех. Вес этой живой горы покоился на четырех ногах, будто на колоннах. Ступней у существа не было, как не было и копыт. Сзади свисал хвост, сухой и тонкий, как палка. С противоположной стороны – Танкмару пришлось повернуть голову, чтобы рассмотреть, – возвышалась головаэлефантуса,внушавшая еще больший ужас, чем его тело. Справа и слева торчали огромные широкие уши, которые время от времени подергивались под действием мышц. Морда зверя была ужасна. Танкмар сжал пальцы. Из головы демона торчали два рога. Бледные, длинные и изогнутые, они росли прямо из углов пасти. Между ними свисал какой-то отросток, будто отвратительный червяк, который беспрестанно двигался, ощупывая почву, сворачиваясь, разворачиваясь и качаясь из стороны в сторону. «И вправду дьявол! – подумал Танкмар. – Исчадие ада».

Лишь глазаэлефантусабыли другими. На какой-то момент Танкмару показалось, что в этих глазах он видит раздражение и боль. Сакс наморщил лоб. Нет, там была лишь дикость. И ничего больше.

Два пальца сжали его нос и потащили прочь. Исаак. Это заставило Танкмара забыть обо всем.

– Вот. Садись верхом на мула и следуй за мной. А потом ты можешь спать дальше, мне все равно, – ворчливо сказал Исаак с высоты своего скакуна. За ним мелкими шагами торопливо бежал мул, на спине которого вместе с поклажей было устроено место для всадника.

С третьего раза Танкмар уселся на мула, все еще потрясенный поворотом своей судьбы, в ужасе от рогатого великана и исполненный благодарности своим богам за спасение от смерти. У него голова шла кругом.

Исаак повернулся к нему:

– Мы сейчас выедем из Генуи. Ты просто держись позади Абула Аббаса. – Он кивнул в направленииэлефантуса. – Или же ориентируйся по белым тюрбанам моих сопровождающих. Вот это – Халид, а тот называет себя Санад, вот здесь у нас Хубаиш, а того зовут Масрук. Ты ведь умеешь ездить верхом?

Танкмар молча кивнул. Только сейчас он заметил четырех арабов на своих пританцовывающих жеребцах. Те же имена, те же лица. Тени минувшей ночи возвратились к нему.

При виде нового спутника разговор между мусульманами утих. Удивление, насмешка и ненависть отразились на их лицах. Исаак жестом приказал трогаться, и самая странная процессия, которую когда-либо видала Генуя, разделила пополам толпу и покинула порт, направляясь прочь из города.

6

Пальцы Танкмара крепко вцепились в жесткую гриву мула. Тропа круто поднималась вверх, а наездник из него был неважный. С тех пор как они покинули холмы Генуи, местность постоянно поднималась в гору. Здесь были прохладные леса сочного зеленого цвета, и его мул слишком охотно отвлекался на поедание зелени, росшей на обочине дороги. Однако одного болезненного щипка за длинное ухо было достаточно, и он снова торопливо возвращался на козью тропу.

Танкмар был рад, что ему не пришлось ехать рядом с арабами. Те с его господином Исааком ехали во главе колонны. Сам он вместе с пятью вьючными мулами замыкал ее. А между ними вышагивал слон, который бесчинствовал в кронах деревьев, отламывая ветки толщиной в руку одним лишь прикосновением хобота. Величественно раскачивающийся зад слона полностью перекрывал Танкмару обзор. Кучи экскрементов слона шлепались под копыта мулу, заставляя держаться подальше.

День близился к концу. Толстый ковер пихтовых иголок поглощал топот копыт, и слышен был лишь треск ломающихся веток. Рядом с тропой проходила одна из тех старых римских дорог, которая хоть и заросла наполовину кустами, однако была еще пригодна для того, чтобы по ней можно было ехать удобнее и быстрее, чем по лесной тропинке. Но если бы вдруг начался дождь, пыльная, мощенная камнем дорога могла превратиться в западню. На мокрых камнях плохо подкованная лошадь сразу же начала бы скользить. А Исаак не хотел идти на риск.

Когда солнце уже клонилось к закату, группа остановилась. Пряный запах смешанного леса висел в воздухе. С правой стороны склон круто уходил в ущелье, заросшее зеленью. Подъем стал менее крутым, и перед ними теперь была довольно ровная дорога, к тому же расширяющаяся. «Перевал», – предположил Танкмар. Впереди прозвучал приказ спешиться. Ощущая боль в паху, он соскользнул с мула.

Исаак громко выкрикнул его имя, и Танкмар на почтительном расстоянии обошел серого великана. Арабы были заняты расседлыванием лошадей.

– Занеси груз внутрь. Мы остановимся здесь на ночь, – сказал Исаак и указательным пальцем ткнул в дом на краю дороги – таких Танкмар еще не видел.

– Древний храм римлян, – пояснил Исаак. – Надгробный памятник мертвому богу. Его стены защитят нас от ветра здесь наверху.

Перед ними выросли руины, заросшие густыми кустами, но гордые, несмотря на разрушения. Колонны, от которых откололись куски камня, торчали из кустов, словно нижняя челюсть какого-то великана. От провалившейся крыши осталось только множество обломков. Двенадцать ступеней вели наверх к колоннам, которые, очевидно, когда-то образовывали вход в храм. И повсюду сок растений оставил зеленые шрамы в камне.

Исаак продолжал говорить, повернувшись к храму:

– Римляне соорудили ритуальные храмы на многих перевалах. Легионы, которые маршировали здесь, молились об удаче в битве. Проезжавшие здесь торговцы оставляли часть своих товаров в качестве пожертвования, чтобы бог перевала оберегал их в дороге.

Он дрожащей рукой потер свой колючий подбородок и повернулся к арабам:

– Мне здесь не нравится, Масрук! Прикажи седлать животных! Мы должны найти себе другое место для ночлега. Это место принадлежит духам.

Арабы как раз изо всех сил старались привязать слона цепью за ногу к упавшей колонне. Их предводитель поднял взгляд:

– Ваш голос звучит как голос женщины, иудей. Мы остаемся. Сейчас время для вечерней молитвы, а Аллах не терпит опозданий.

Танкмар встревожился. До сих пор он считал, что командует здесь Исаак.

Старик сделал новую попытку:

– Хотите взывать к Аллаху в доме другого бога? Вы не боитесь его гнева?

Масрук с искаженным лицом повернулся к Исааку. Его одеяние, словно черный флаг, развевалось в воздухе:

– Отнюдь, – воскликнул он, – я страшусь его гнева. А вы, неверный, сделали бы хорошо, если бы последовали моему примеру. Аллах привел нас к этому месту, чтобы мы здесь восхваляли имя его – его и халифа Гаруна ар-Рашида, защитника всех правоверных. А его воля для меня закон. – Он повернулся к Танкмару. – Раб, спрячь багаж в руинах.

Танкмар ожидал реакции Исаака. Помедлив, еврей кивнул ему:

– Занеси груз внутрь и сооруди место для ночлега. А затем поищи в моих сумках новую одежду для себя. Иначе, может быть, гнев Аллаха обрушится на твое голое тело.

Вскоре после этого багаж был сложен в кучу на верхней ступеньке храма. В одной из кожаных сумок Танкмар нашел одежду, хотя и поношенную, однако целую и в любом случае лучше защищавшую тело, чем те лохмотья, которыми были обернуты его бедра. Он отбросил их и вместе с ними – последние воспоминания о ярме Грифо. Затем он переоделся и наконец потянулся перед входом, будто сам король франков, готовый противиться даже Богу. Рубашка и штаны из льняной ткани покрывали его тело. Темно-зеленая туника доходила ему до середины бедер и удерживалась на талии кожаным поясом. Икры обвивали ремешки, а ноги были обуты в кожаные полусапожки. Накидка тоже была зеленой. Правда, Танкмар потел под толстой материей, но он легко смирился с этим – ведь он был разодет, как благородный человек. Вот если бы ему еще можно было носить меч!

Пока остальные собирали хворост и дрова для костра, Танкмар вошел в храм. Белый мраморный пол во многих местах потрескался. Пиния раскинула свою кривую крону между двумя колоннами. В центре помещения на мозаике пола чернели остатки чьего-то костра. Из-под сажи виднелись сделанные из цветных каменьев женские ноги. Ящерицы разбегались, а птицы разлетались от звука его шагов. Он догадывался, что здесь, под крышей, когда-то царила прохлада. Затем он окинул взглядом храм и лишь тогда заметил человека из камня, застывшего у его ног.

Страх на какой-то момент парализовал его, а затем Танкмар все понял. Он уже видел множество статуй с тех пор, как его насильно вывезли на юг. Они украшали храмы христиан, в которых часто молился Грифо. Там они стояли в темных нишах – грубо обработанные истуканы со смешными и жалкими лицами. Однако опрокинутая скульптура, лежавшая перед ним, была иной. Хотя она и лежала на мраморном полу, застыв в вечной позе, она казалась живой. Она, наверное, изображала бога, однако одет он был как воин. Латы защищали его могучую грудь, а на них были филигранно высечены в камне маленькие человечки и разные декоративные предметы из другого мира. Одна рука была отбита и валялась мраморном полу, обвитая плющом. Красиво и пропорционально была высечена из камня голова бога.

Тонкие губы и морщина на лбу придавали его лицу серьезное и мужественное выражение. Глаза над отбитым носом были матового серого цвета, плоские и безжизненные, ослепленные бесконечностью времени. Танкмар опустился на колени и смахнул листья с похожих на серпы каменных кудрей скульптуры.

– Некоторые боги могут пасть, – услышал он позади голос Исаака, – и прежде всего когда они обычные смертные. Вот этот был императором, которому пришло в голову стать богом.

Танкмар погладил рукой обломок носа:

– Ему это удалось? Стать богом?

– Это известно лишь ему одному. Но в любом случае каменные изображения сделали его бессмертным.

Танкмар повернулся к старику:

– Но если бы он действительно стал богом, разве тогда он мог бы упасть? Наверное, он остался человеком.

– Бог, человек… Зачастую разница не так велика, как мы считаем. Даже сверхъестественное иногда подчиняется земным силам. Бывает, в свое время над миром проносится ветер, который уносит с собой все старое. Это жестокий ветер. Но он освобождает место для новых ростков. Твой народ попал в такой ураган.

Танкмару вспомнился Ирминсул – дерево миров, величайшая святыня племен саксов. Оно росло на Эресбурге долго, тысячу человеческих поколений. Дуб, на крону которого опускались боги, чтобы говорить с людьми. Его красота была воспета во множестве песен. А затем пришла война, и вместе ней – Карл Великий, император франков. Семь дней бушевала битва за святыню, а затем Ирминсул сгинул в пламени. Ни Донар, ни Ирмин, ни Сакснот не послали свои небесные войска на помощь. Врата Вальгаллы[10]остались закрытыми с того самого проклятого дня.

Почему? Ответа на этот вопрос не знал ни один жрец саксов.

«Может быть, Исаак прав, – подумал Танкмар. – Наверное, такой ветер существует».

Они стояли, погрузившись в свои мысли. И тут тишину нарушили шаги арабов.

Исаак выпрямился:

– Хватит бездельничать, раб. Поклажа все еще находится на улице, а уже темнеет. Поторопись! – Он хлопнул в ладоши, и Танкмар вскочил, чтобы выполнить свою работу.

Когда синева ночи разлилась над перевалом, на старом кострище трещали поленья. Путешественники устроили себе ночлег с наветренной стороны от огня. Разгоряченным телам была приятна прохлада мрамора; солонина была разложена для совместного ужина. Усталые цикады трещали в ночи.

Сквозь дым, разминая руки, подошел Масрук аль-Атар:

– Вставайте, братья мои. Наступило время молитвы. Не уходите спать, не восхвалив Аллаха!

А Исааку он хрипло шепнул:

– Сейчас мы посмотрим, насколько живы духи этого храма на самом деле.

Масрук пересек зал и встал перед статуей, которая бледно мерцала в полутьме.

– Кажется, ты плохой бог, мой друг, раз ты, такой кривой и разломанный, валяешься здесь. – Острый носок сапога араба небрежно пнул скульптуру. – Посмотрим, смогу ли я чуть-чуть освежить тебя.

Широко расставив ноги, Масрук встал перед статуей, распахнул свои одежды, а затем моча с шумом полилась на фигуру. Струя падала на лицо статуи, смешиваясь с пылью и стекая, словно грязные слезы, из потухших глаз. Масрук застонал от облегчения.

– Нет! – воскликнул Танкмар. Он уже вскочил на ноги, когда почувствовал крепкую руку Исаака, который заставил его снова сесть на пол.

Когда Масрук повернулся, его одежда уже была в порядке:

– Какое твое дело, раб? Ты такой же безбожник, как те, которые молились на эту штуку. Мне следовало бы поступить с тобой таким же образом.

В разговор вступил Исаак. Танкмар с испугом обнаружил, что у его хозяина очень усталый вид:

– Масрук, вы оскорбляете веру других людей. Это не в духе ислама. Аллах, Яхве, и Бог христиан, и даже эта штука, как вы ее называете, – все является одним и тем же: проявлением религиозной ауры, которая охватывает все на этом свете. Тот, кто насмехается над другими религиями, делает себя виноватым перед Аллахом за свое плохое поведение. Так говорит ваш повелитель, халиф Гарун ар-Рашид.

Уперев руки в бедра, араб встал перед евреем, и казалось, что его борода горит в свете костра:

– Вы говорите слишком громкие слова для неверного. Любому другому человеку эта наглость стоила бы головы. Однако вы находитесь под защитой халифа. Так что я вынужден пощадить вас. К сожалению.

– Не читайте мне поучений относительно моего дипломатического статуса, Масрук, но лучше просветите меня по поводу ислама, как вы его толкуете. Или вам не хватает аргументов?

Наступила тишина, и было слышно лишь потрескивание костра.

Масрук фыркнул:

– «Каждому из вас мы дали свое правило и свой путь. И если бы Аллах этого захотел, воистину, он сделал бы вас единой общиной, однако он хочет испытать вас в том, что дал вам». Так, иудей, сказано в пятой суре Святой Книги. И там также написано: «Воистину, ты найдешь, что среди всех людей евреи наиболее враждебны правоверным». Если Коран делает различие между религиями, почему я не должен действовать в соответствии с ним?

– Потому что вы процитировали суру не до конца. В пятой суре дальше сказано: «К Аллаху возвратитесь вы все, и он просветит вас в том, в чем среди вас нет единства». Мой добрый Масрук, я тоже изучал Коран – с удовольствием, должен признаться, – и там я обнаружил еще кое-что. Бог религий не есть бог сам по себе, не есть нечто абсолютное. Бог сам по себе стоит по ту сторону любых определений, его невозможно облечь в слова.

– Смехотворно! Никто не может молиться чему-то, что невозможно назвать.

– Так думают многие, к сожалению. Простой дух будет скорее смущен, нежели просвещен, когда узнает, что другие религии тоже могут постигнуть бога. Одного и того же бога. Но давайте лучше сделаем перерыв на размышления, прежде чем мы смутим тех, чья религиозная страсть ограничена кругозором.

Масрук уставился на Исаака, невольно схватившись за рукоять меча. Его громкий голос превратился в шепот:

– Сын семитской мерзости! Однажды я отрежу тебе язык и прибью его гвоздем ко лбу твоей жены. Клянусь всеми женами Пророка, да будут благословенны их тела, в этом я клянусь!

– Тогда вам придется подождать, добрый вы мой. Дело в том, что я не женат и не имею соответствующих намерений. Однако скажите, разве вы не хотите посвятить себя молитве? Уже поздно, а я вас задерживаю.

Он обратился к Танкмару:

– Идем, раб, нам нужно посмотреть на Абула Аббаса и не мешать нашим сопровождающим в их священнодействии. Есть необходимость, чтобы их дух нашел покой в молитве.

Исаак медленно поднялся с места, кивнул мусульманам и исчез из света костра. Танкмар, который внезапно обнаружил, что находится один в обществе арабов, с трудом выпрямился и бросился вслед за своим господином.

Не обращая внимания на цепь, которая обхватывала левую переднюю ногу и приковывала его к колонне, слон сделал уже несколько шагов к лесу, волоча за собой мраморный блок. И он стоял там, тень в ночи, срывая хоботом листья с кустов. Слабого света из храма было как раз достаточно, чтобы увидеть, как ловко сворачивал и разворачивал слон свой хобот, отправляя в пасть собранный им урожай. Ни движения головы, ни вращение глаз, ни удары хвоста не указывали на то, что слон обратил внимание на людей.

«Может быть, он просто не хочет снизойти до волнения, – подумал Танкмар. – Как-никак, мы обращаемся с ним, словно с пленником».

– Высокомерие есть вотчина великих мира сего. – Исаак, казалось, угадал его мысли. – Ибо Абул Аббас не только большой. Он также носит имя одного повелителя. Так что обращайся с ним уважительно.

– Повелителя? Этот… Абул Аббас, наверное, король? Господин, я не понимаю.

Исаак рассмеялся:

– Нет, он не повелевает людьми. Среди животных, наверное, ему можно было бы отвести положение князя. Но это уже за пределами моих знаний. Его же имя, напротив, действительно когда-то принадлежало одному королю. Абул Аббас ас-Саффах был первым халифом из третьей династии арабских халифов, династии Аббасидов.

– Господин, прошу вас, у меня все спуталось в голове.

– Другими словами, Абул Аббас был прародителем теперешней семьи исламских повелителей. Великий халиф Гарун ар-Рашид – его потомок. Понимаешь?

– Да. Наверное, – сказал Танкмар.

Из руин до них доносилось четырехголосное бормотание:

– Allahu akbar. Bismi llahi rrahmani rrahie. Alhamdu lillhi rrabi laalamien[11].

– Но почему слона зовут как халифа?

– Хороший вопрос, заслуживающий больше чем одного ответа. Можно считать, что Гарун ар-Рашид хотел оказать честь своему предку, символически назвав животное его именем. Животное, объединяющее в себе множество атрибутов, к которым следует стремиться: величие, силу, ум, умеренность и многое другое. Однако я знаю халифа. Он хитрая шельма. По моему мнению, ему доставило огромную радость связать имя своего великого предка с неуклюжим толстокожим животным, а затем изгнать его из страны – в качестве домашнего животного для повелителя врагов. Тем более что никто не может уличить его в подобной гнусности.

– Arrahmani rrahiem. Maliki yaumi ddien. Iyyaka na’budud wa iyyaka nasta‘ien[12].

– Домашнее животное? Какой же величины должен быть дом, чтобы в нем поместился Абул Аббас?

– Королевская резиденция Карла Великого. Мы доставим Абула Аббаса вместе с некоторыми другими подарками в Павию. Там сейчас находится резиденция императора франков. Он не задерживается долго на одном месте. Карл Великий примет нас и отправит наших арабских сопровождающих с новыми подарками обратно в Багдад. Так что нам недолго придется терпеть их присутствие.

– Вы не боитесь Масрука, господин? Я познакомился с ним и с остальными еще раньше, до того как вы меня… спасли.

Исаак оторвал взгляд от Абула Аббаса и посмотрел на Танкмара.

– Расскажи мне об этом.

Танкмар рассказал о событиях прошлых дней, о трупе Розвиты, о спрятанном кинжале, о своем бегстве и о встрече с Масруком, Халидом, Санадом и Хубаишем. Короткое сражение в таверне он немножко приукрасил в свою пользу.

– Это плохие новости. Эти четверо, без сомнения, попытаются убить тебя. Ты всего лишь раб и не находишься под защитой, как императорский посланник. Будь осторожен! Быстрый клинок, коварная стрела – и никто не будет привлекать убийц к ответственности.

– Ihdina ssirata Imustaqiem. Sirata lladiena am a, ta alayhim[13].

– Дайте мне меч, господин, кинжал или топор – я сумею себя защитить.

– Раб с оружием? Император усомнится в моем здравом уме. Разве ты не говорил, что у тебя ловкие руки? Используй их. И свою голову. Ведь для этого голове было позволено и дальше оставаться на твоих плечах. А я посмотрю, как удержать этих чудовищ подальше от тебя. Ночью тебе нужно будет найти безопасное место. Я опасаюсь за твою жизнь.

– Ghayri lmaghdubi alayhim wala ddalien. Allahu akbar[14].

– Я заползу в кусты, – предложил Танкмар.

– Чтобы им не нужно было перепрятывать твой труп? Нет, это слишком опасно. А как бы вместо этого… да, это может сработать. Ложись спать на спине у Абула Аббаса. Слоны часто спят стоя, и они привычны к всадникам. Если широко раскинешь руки и ноги, ты не упадешь вниз. Вот так!

– Однако… господин?

– Делай что я сказал. Если кто-то из арабов попытается забраться к тебе, слон забеспокоится, и ты проснешься. Для выстрела из лука слишком темно. Кроме того, они могут ранить животное, а на такой риск они не пойдут.

Танкмар судорожно сглотнул:

– Да, господин. Но Абул Аббас… он такой большой, и у него такие страшные рога…

– …Которые являются бивнями и по которым ты можешь взобраться к нему спину. Его бояться не нужно. Вы уж как-нибудь друг к другу привыкнете. А теперь взбирайся наверх!

Он повернулся и исчез в направлении храма.

Молитвы стихли.

Этой ночью сон не хотел приходить к нему. Исаак не спал и смотрел на звезды, которые на высоте перевала светили так же ярко, как и луна.Capricorn, Sagittarius, Cancer[15]– он пытался освежить свои познания в астрономии и мысленно проводил линии между светлыми точками до тех пор, пока у него перед глазами не появилась знакомая карта астрологов.

Время от времени от него ускользали фигуры, и именно тогда, когда он нашел Большого Гончего пса в созвездии Ориона, его мысли вернулись к Септимании[16]– в ту южную часть Франции, где находился монастырь Санкт-Альбола.

Тридцать лет назад император франков одержал великую победу над племенами саксов. Тридцать лет назад он встретил Имму. И с тех пор он тщетно пытался найти ее.

В то время противники Карла Великого распространили весть, что франк приказал убить всех без исключения саксов в крепости Эресбург. Однако это не соответствовало действительности. Карл прибегнул к другому средству, чтобы предотвратить опасность, исходившую с севера своей империи. Он переселил покоренные племена, рассеяв их по самым отдаленным уголкам своей огромной страны, где они, как и раньше, могли жить, следуя своим обычаям. Некоторым удалось начать новую жизнь в старом объединении селений саксов. Другие влачили одинокое существование в одной из удаленных неплодородных провинций. Повелителя франков это не заботило. Для него решающим было то, что народ саксов был рассеян так, что уже не мог собрать сильное войско.

Имма по совету Исаака решила отправиться в монастырь. Там, как они вместе решили, она должна ждать его. Но вместо того, чтобы направить саксонку в монастырь поблизости Кёльна, ее перевели в Санкт-Альболу в Септимании. Септимания! Эта самая южная часть империи франков находилась на границе с эмиратом Омейядов и для такого франкского дипломата, как он, была так же недостижима, как луна. Однако сейчас Септимания находилась в пределах досягаемости. Через тридцать лет. Павия и император были близко, а после того как Карл Великий примет подарки из Багдада, Исаак освободится от всех дальнейших обязательств и поскачет верхом к монастырю Санкт-Альбола.

«Что же, – со страхом подумал он, – я найду там?»

Он снова взглянул вверх, на небо. Сириус и звезды, которые образовывают Пояс Ориона, в его фантазии создали иную картину. В черноте ночного неба Исаак мысленно нарисовал очертания птицы с одним крылом.

7

– Сестра главная певчая! Сестра главная певчая! – возгласы нарушили тишину крестообразного церковного коридора. Имма сердито остановилась, быстро закончила свою мысленную беседу с Господом, перекрестилась и подняла взгляд. Между аркадами к ней поспешно шла Мадельгард. Ее ряса без рукавов – одеяние послушницы – развевалась над полом. Волнение – это последнее, что могла стерпеть здесь Имма. Это было место для духовного погружения, источник религиозной свежести, а вовсе не выгон для гусей. Кроме того, время сексты[17]закончилось, и сейчас в монастыре царила обеденная тишина.

– Тихо! – прошипела Имма послушнице, когда Мадельгард, запыхавшись, подбежала к ней. – Я расскажу о твоем поведении на собрании капитула. Проявляй почтение к Господу и проси прощения.

Монахиня опустилась на колени прямо на устланный соломой пол коридора. Ее маленькая фигура почти полностью исчезла в складках рясы, сшитой из мешковины.

– Сестра главная певчая, – раздался почти беззвучный голос из свертка ткани у ног Иммы. – Это из-за Аделинды.

Конечно же, Аделинда! Маленький духовный мир септиманийского монастыря Санкт-Альболы знал только двух нарушителей спокойствия: сарацин и Аделинду. Душевный покой Иммы был нарушен:

– Что она сотворила на этот раз? Помочилась в горшки в трапезной? Подсыпала перец в овес лошадям? Что же случилось, во имя святого Бенедикта, говори!

Ее слова гремели о стены, как обломки скал. Остальные монахини замерли в галерее. Если бы она не была главной певчей, то есть второй по рангу монахиней в монастыре, то их шипение поставило бы ее на место.

Послушница не решалась ни поднять взор, ни повысить голос:

– Она заблудилась в садовом лабиринте. Еще вчера вечером. А теперь она не может оттуда выбраться. Я ей говорила, чтобы она туда не ходила. Только сестра настоятельница, сестра главная певчая и патер Иммедиатус могут найти оттуда выход. И это все знают. Но она лишь рассмеялась и исчезла в живой изгороди. Когда надо было идти на ночное богослужение, в монастырской спальне ее не оказалось. Тогда я пошла туда сразу же после третьей молитвы и услышала ее зов из садового лабиринта. Пожалуйста, сестра главная певчая, сестра Имма, пожалуйста, спасите ее! Она, наверное, так боится, совершенно одна в этих кустах!

«Целую ночь в садовом лабиринте, к тому же под дождем! Это приведет ее к духовному очищению, – подумала Имма. – Чего не удалось добиться с помощью лишения пищи и свободы, то довершит сие невольное самонаказание. Аделинда будет тихой как агнец. Мокрый заблудший агнец. Имма выведет ее оттуда к Господу и наконец сделает эту черную овцу послушной частью стада».

Она поспешно оставила послушницу. Ожидание триумфа окрыляло ее, и полноватая монахиня поспешно выскочила на улицу, вперевалку прошла мимо монастырского лазарета, пекарни, где выпекали хостии[18], мимо монастырских уборных и вошла в сад. Шлепанье ее сандалий нарушило тишину.

Имма замедлила шаг, однако ее пульс продолжал бешено биться. Перед ней находился садовый лабиринт, расположенный рядом с огородом для целебных растений сестры Инфирмарии. Был виден только вал из листвы, такой высокий, что до его верхушки невозможно было достать даже вытянутой рукой и стоя на цыпочках. Он был таким же плотным, как настоящий каменный забор. За ним прятались живые изгороди и деревья, пышные, сильные и переплетенные между собой. Это чудо Имма и аббатиса монастыря задумали и заложили тридцать лет назад. Саженцы, которые они тогда посадили, стали сегодня могучими деревьями. Живые изгороди и кусты извивались, словно змеи, вдоль тропок и образовывали гигантский садовый лабиринт – сеть дорог, загадку геометрии.

Тогда новая настоятельница монастыря сочла хорошей мысль украсить монастырь Санкт-Альбола чем-то необычным, что символизировало бы жизнь во имя Господа. Вот так и возникла идея лабиринта. Она пришла в голову Имме. И лишь когда они закончили работу и, усталые, стояли между молодыми растениями, она поняла, что они создали: отображение лабиринта под Ирминсулом, сеть из тропинок, в центре которой должны были исполниться ее желания.

Посредине лабиринта монастыря Санкт-Альболы находилась часовня. Она была предназначена для паломников, которые пытались достичь своей цели через мирскую суету, ошибочные пути человеческого бытия. Там жил Он. Посреди бесконечных тупиков, хитросплетений, препятствий, узлов и искривлений, Он там был домом и пастырем для заблудших овец. Хвала Богу! Однако избавление, о котором она втайне мечтала, было не только религиозной природы.

Она проскользнула в заросли. Пахло копытнем и камнеломкой. Она шла, быстро огибая углы и обламывая выступающие ветки широкими бедрами. Направо, налево, направо. Направо, направо, налево. Лабиринт был огромным. Несмотря на спешку и знание местности, ей пришлось потратить полчаса, чтобы проникнуть в сердце лабиринта.

Вот перед ней открылись зеленые просеки, ведущие к круглой поляне, в центре которой стояла грубо сколоченная часовня. Одна половина двустворчатой двери была открыта. Имма вошла внутрь.

Ей было нетрудно найти Аделинду в маленьком помещении. Послушница лежала перед алтарем и спала. Ложе себе она соорудила из листьев. Через маленькое окно в часовню проникал полуденный свет, заливавший спящую ярким сиянием. Как мирно она спала! Какой красивой она была! Дитя Божье. От многих часов, проведенных в скрипториуме[19], ее кожа приобрела благородную бледность. Имма склонила голову набок. Вырезанный из дерева Христос в апсиде, казалось, смотрел сверху вниз прямо на молодую женщину, оберегая ее сон.

Нос Иммы уловил запах вина. Она принюхалась. У нее зародилось подозрение, которое быстро переросло в уверенность. Под скамейкой она обнаружила ведро вместе с черпаком, а в нем – предательскую лужу. Она осторожно наклонилась над Аделиндой. Запах шел также и от нее. Внутри Иммы все закипело от злости. Пьянство в доме Господнем! И к тому же совершенное послушницей ордена! Такого она еще не переживала с тех пор, как тридцать лет назад поступила в монастырь.

Веки Аделинды задрожали. Какой-то миг ее взгляд оставался бессмысленным. Затем, казалось, она различила черты лица сестры Иммы.

– Сестра главная певчая? – послушница дохнула на нее перегаром. – Кровь Господня. Она такая сладкая. – Слова путались у нее на языке.

– Откуда у тебя вино? – Имма уже знала ответ, но ей нужно было признание, которое оправдало бы суровое наказание.

– И всегда сестра Имма ловит меня на горячем, – заплетающимся языком пролепетала Аделинда, засмеявшись своей шутке.

Тяжелый запах заставил Имму отпрянуть.

– Отвечай!

Аделинда сокрушенно вздохнула:

– Сестра-ключница отнеслась ко мне с пониманием и разрешила сделать глоточек. Разве я виновата в каком-то проступке? Так идите и кричите на нее. Это она ввела меня во искушение. – Ее бледные щеки надулись.

– Проступок? Ты согрешила перед Богом. Сначала ты пробралась в подвал и украла целое ведро вина. Вина, которое было освящено для евхаристии. Затем ты спряталась в лабиринте, чтобы предаться пьянству. Ты ночью не приходишь в опочивальню. Твои сестры-монахини боятся тебя до смерти. Ты пропускаешь богослужения. Ты оскверняешь это место своим… перегаром. А теперь ты врешь перед лицом Христа! – Она заставила себя стишить голос до шепота. – Через три дня ты должна была принять посвящение в монахини. А теперь с этим, дитя мое, нам будет лучше подождать еще год.

– Вы не можете так поступить со мной! – вырвалось у Аделинды. – Еще целый год в этой обители! Я этого не вынесу! А ключница сама при каждой возможности прикладывается к выпивке. Разве ее не накажут?

– Я с этим разберусь. Будь уверена. А за клевету ты сейчас будешь закрыта здесь до тех пор, пока Господь не простит тебе прегрешения. Теперь замолчи в доме Господнем и проси прощения!

Аделинда с трудом встала:

– Ладно, я моментально начну молиться и доложу Господу о ваших жестоких наказаниях.

Она повернулась к алтарю и распятию.

Может быть, она действительно хотела помолиться, однако то, что в тот момент вылилось из Аделинды, было совсем не словами раскаяния. Вязкая жидкая бурда хлынула у нее изо рта и разлилась по алтарю. Слизь стекала по песчанику, в то время как послушница беспомощно упиралась руками в лужу и не могла сдержать позывы к рвоте.

Имма убежала из часовни. От стыда и ужаса даже она почувствовала тошноту. Она захлопнула дубовую дверь, последний раз посмотрела через окошко в двери на то, что происходит внутри, и закрыла обе створки на крепкий брус.

Свежий воздух сада подарил ей облегчение. Имма опустилась на теплую землю и положила руку на грудь. Глубоко дыша, она пыталась очистить свое тело от воспоминаний об Аделинде. Звуки рвоты теперь доносились из часовни приглушенно, потом наконец полностью стихли, уступив место тихому жалобному плачу.

Она еще подумала, не пора ли назначить послушнице телесные наказания, как вдруг нащупала под монашеским одеянием амулет. Большим и указательным пальцами она провела по его контурам. «Мой грех ведь не меньше ее греха, – сказала она себе. – Под одеждами святого Бенедикта я ношу языческое украшение. И тоскую по мужчине». Она сама испугалась этой мысли.

– Молись и работай. Молись и работай, – пробормотала она про себя главное правило ордена монахинь-бенедиктинок. – Молись и работай. И ничего не случится.

Затем она сунула руку под тунику и вытащила амулет.

Это была инкрустация из кроваво-красного альмандина. Маленькие кусочки полудрагоценного камня в золотых оправах были сложены в мозаику. Золотые жилки едва толще волоса пронизывали украшение. «Словно маленький лабиринт», – подумала Имма и провела пальцами по блестящей поверхности. Амулет имел форму коршуна, только с половиной тела и одним крылом. На одной стороне виднелась грань излома. Имма подняла амулет к губам и осторожно поцеловала его острую кромку, почувствовав, что у нее что-то поднимается в груди. Из тумана воспоминаний появилось лицо.

– Это неправильно, – сказала она громко, и воспоминание распалось, не оставив ничего, кроме горечи.

Она обернулась. Она знала, что Аделинда наблюдает за ней через окошко в двери еще до того, как увидела послушницу. Женщины посмотрели друг на друга молча и враждебно. Каждая понимала, что знает о нарушении правил со стороны другой.

– Выпустите меня, сестра главная певчая! Никто не узнает о вашей маленькой тайне, только выпустите меня! – С темными кругами вокруг глаз Аделинда выглядела так, словно какой-то демон высосал из нее всю жизнь.

Имма молча встала.

– Я хочу вон отсюда, вон, вон! – хрипло закричала Аделинда. – Открой дверь, ты, проклятая монахиня!

Имма не торопясь пошла назад, к защищавшим ее зарослям живой изгороди. Она тихо плакала про себя, когда зелень лабиринта окружила ее со всех сторон. Разоблачена послушницей. После стольких лет.

Она хотела покаяться.

Время пришло.

Затем она пустилась бежать.

8

– Женские монастыри! – голос аббата Йоханниса гремел так, что его было слышно в коридоре. Дрожащий от злости, он доносился из кельи аббатисы. Имма ускорила шаг. Визит аббата был ведь запланирован только на послезавтра. В следующий момент она отодвинула занавеску в сторону и вошла в келью, задыхаясь от быстрой ходьбы, с лицом, на котором еще не высохли слезы.

– Pater Immediatus[20], – поприветствовала она гостя. – Разрешите войти?

– Это вы уже сделали, Имма, – коротко ответил Йоханнис.

Священник стоял возле маленького окна, скрестив руки на груди, и внимательно смотрел на Имму. Перед ним на стуле сидела, словно грешница, аббатиса Ротруд, судорожно сжимавшая свои костлявые руки.

– Я не знаю ни единой мужской обители, в которой были бы настолько запущены ремесленные обязанности, – продолжал Йоханнис. – Дранка при малейшем дуновении ветра слетает с крыши. Заборы покривились. Этот монастырь – жертва упадка.

«Патер прав», – подумала Имма, оглядев помещение. Келья аббатисы была сырой даже в это время года. Зеленовато-черные пятна, как брызги, усеивали штукатурку и бутовый камень стен. Плесень виднелась даже в трещинах табурета и слишком маленькой кровати.

Главный аббат Йоханнис прислонился к окну и, казалось, был рад каждому глотку свежего воздуха, который попадал сюда через узкий проем. «Сейчас он, наверное, хочет побыстрее вернуться в Арль, ко двору архиепископа, в свои личные покои», – подумала Имма и подавила улыбку. Визиты главного аббата постоянно проходили, словно хорошо заученное выступление одного актера, вот только развлекательными они не были.

Прежде чем Йоханнис продолжил, его перебила Ротруд:

– Pater Immediatus, я благодарна Богу, что он снова уверенно направил ваш путь в Санкт-Альболу. Может, у вас с собой в багаже есть один из новых переводов Библии? Я просила вас в своем письме об одном из тех произведений Алкуина. Вы ведь получили мое письмо?

«Ее глаза потеряли остроту», – констатировала про себя Имма. Были времена, когда ее саму огонь веры в глазах Ротруд увлекал за собой. «Монастырь погибнет, и вместе с ним – монахини, которые должны были лелеять его», – подумала она.

Попытка аббатисы отвлечь священника от темы была такой неуклюжей, что просто не могла увенчаться успехом.

К удивлению Иммы, аббат все же отвлекся от порицаний. Он подошел к аббатисе и взял ее за руки:

– Ротруд, то, что я к вам приехал так рано, имеет причины. По пути сюда мне встретилось нечто ужасное. Промедление опасно. Очень опасно. Сейчас нужно поторопиться.

Имма тяжело опустилась на кровать аббатисы.

Йоханнис посмотрел на женщин, словно на двух церковных служек, которым он вынужден разъяснять серьезность их задач:

– Сарацины рядом, к западу отсюда. Они грабят и сжигают деревни. Если они сохранят направление своего разбойничьего похода, то через несколько дней будут здесь. Я боюсь самого худшего.

Ротруд подняла на него беспечный взгляд:

– Сарацины,Pater Immediatus, бесчинствуют на этой пограничной земле с тех пор, как я была послушницей. Однако им никогда не приходило в голову напасть на монастырь христиан. Никогда. Можно думать о мусульманских дьяволах что угодно. Они богохульники и вруны, убийцы и блудники, похабные дикари, лишенные разума. Однако они с уважением относятся к религиям других культур. Как я слышала, даже эмир в Кордове разрешает небольшие общины христиан и иудеев. – Пожилая женщина выразительно покачала головой. – Мне жаль жертв этих мародеров. Я буду молиться за их души. Однако здесь мы находимся под надежной защитой Господа.

Аббат уперся ладонями в выщербленную поверхность стола:

– Я с уважением отношусь к вашему жизненному опыту. Но в этот раз дела обстоят иначе. Багдад хочет разжечь новую войну против империи франков, а Кордова должна во имя Гаруна ар-Рашида спровоцировать императора. А где еще, спрошу я вас, мир так уязвим? Здесь, в Септимании. Кордова так и не смирилась с потерей провинции, перешедшей к франкам, даже теперь, когда прошло более пятидесяти лет. А для диких орд эмира рукой подать через Пиренеи до ваших ворот.

– У вас есть доказательства этой вашей дипломатической мудрости? – спросила аббатиса.

Бесцеремонность старухи доставила Имме тайное удовольствие.

– Западнее, в двух днях пути отсюда, находится монастырь Санкт-Трофим. Он вам известен?

– Конечно, – ворчливым голосом ответила аббатиса.

– Сарацины стерли его с лица земли. Одни лишь руины дымятся на том проклятом месте. Трусливые разбойники пришли туда ночью неделю назад. Когда я проезжал мимо, то видел, как немногие оставшиеся в живых хоронили мертвых. Для аббата им пришлось выкопать особенно большую могилу, потому что они не могли снять настоятеля с креста, к которому прибили его гвоздями убийцы. Братья в Санкт-Трофиме тоже не верили в то, что арабы нападут на их бедное аббатство. А теперь они потеряли все. Вы хотите закончить свою жизнь так же?

Аббатиса теребила пальцы:

– Если это правда – а почему я не должна вам верить? – ваше подозрение может быть правильным, Йоханнис. Однако что нам делать? Посмотрите – здесь находятся двадцать три женщины. Большинство из них слишком стары, чтобы даже держаться прямо при ходьбе, а другие слишком молоды, чтобы сохранять благоразумие. Нам остается лишь молитва или бегство. А я не освобожу мой дом ни для каких варваров, можете быть уверены!

Ротруд закашлялась, у нее перехватило дыхание от продолжительной речи. Имма положила руку на костлявые пальцы настоятельницы.

– Пока что ничего не случилось, – сказал патер Йоханнис. – Может быть, мы успеем своевременно вызвать помощь из Нима. Я составлю послание. Мойadlatus[21]искусный наездник. Уже в этот час он должен отправиться в путь. Граф Отольф не откажет нам в том, чтобы послать сюда группу воинов, и через три или четыре дня это место молитв будут охранять рыцари, закованные в железные латы.

– Бронированные рыцари в Санкт-Альболе! Мы изгоняем дьявола с помощью Вельзевула! – вмешалась в разговор Имма.

– Тогда идите и защищайте ваши стены мотыгами и швыряйте четки вашему врагу в лицо! – прикрикнул на нее Йоханнис.

– Боюсь, чтоPater Immediatusправ, – пробормотала аббатиса. – Вы должны отправить послание как можно скорее. Пока сюда доберется помощь, мы посвятим себя богослужениям и будем взывать к Господу, чтобы он вернул арабам разум. – Она встала, кряхтя. – Идем, сестра Имма, принесем нашему гостю пергамент и перья.

Сгорбленная спина аббатисы уже исчезла в дверном проеме, однако Имма все еще оставалась в ее келье.

– Идите вперед, сестра настоятельница. Я хочу еще на некоторое время составить общество патеру Йоханнису! – крикнула Имма вслед старухе.

«Как она постарела», – озабочено подумала Имма.

Когда стихло шарканье кожаных сандалий, патер Йоханнис повернулся к ней:

– Ну, сестра Имма, о чем вы хотели поговорить со мной? Что вы не хотите доверить аббатисе?

– Вам не стоит сердиться на Ротруд,Pater Immediatus. С каждым годом она становится все упрямее. Но она хорошая аббатиса.

– В этом я не сомневаюсь.

– Вы должны обязательно посмотреть на нотный шрифт, который она изобрела. С помощью невм – нотных знаков – она может изложить музыку на пергаменте. Вы только представьте себе книги, полные звуков, записанные на веки вечные!

– Это все очень интересно, однако, как вы слышали, у меня мало времени. А сейчас извините меня.

Имма вытерла потные ладони о свою рясу:

– Pater Immediatus, я прошу вас исповедать меня. Я согрешила и очень от этого страдаю. Слишком сильно, чтобы об этом знала сестра Ротруд. Сам Бог привел вас сюда, чтобы я могла перед вами исповедаться в своих грехах. Вы выслушаете меня и отпустите грехи?

– Хотите довериться мне? Однако частная исповедь в нашей церкви не предусмотрена. Вы должны об этом знать.

– Я хорошо знаю законы церкви. Однако мои прегрешения лежат на мне таким тяжким грузом, что душа моя не находит облегчения в молитвах во время богослужения. Вы не могли бы сделать для меня исключение?

– И пойти против воли Папы Римского и всех членов монастыря? Предусмотренным наказанием за тяжкие нарушения является бичевание. Обратитесь к аббатисе. Она прикажет выпороть вас плетьми. На этом наша беседа окончена, сестра Имма. Не беспокойтесь, я забуду, с каким недостойным вашего статуса желанием вы обратились ко мне. А теперь идите. Время не терпит.

Имма безмолвно уставилась на его лицо с острым подбородком и широкими скулами. Главный аббат отказал ей в личной исповеди. Естественно. Имма понимала причину его отказа. Вероятно, она сама отреагировала бы точно так же. Тем не менее она чувствовала себя отвергнутой, точно послушница, получившая нагоняй.

– Патер Йоханнис, – сделала она новую попытку, – если сарацины нападут на нас и я умру, мне придется предстать пред Господом нашим с душой, отягощенной грехом. Я понимаю ваше возражение. Но, быть может, нам лучше искать спасение в вечности, чем в этой короткой жизни?

Йоханнис взял ее за руки и с суровым видом поднял на ноги:

– Для теологии нам придется найти возможность в другой раз, сестра главная певчая. А теперь я настаиваю на том, чтобы мне дали возможность написать письмо графу Одольфу. Если ситуация окажется не такой страшной, я вспомню о вас. Пожалуйста, отнеситесь к этому с пониманием.

И он решительно вытолкал Имму в коридор. Она еще мысленно искала аргументы, однако занавеска перед дверью кельи уже задернулась.

Имма стояла на поле у полуразрушенных каменных стен. Все вокруг казалось ей нереальным. Как она сюда попала? Ее окружали чудовища, человеческие фигуры с волчьими головами, которые били саблями по земле так, что летели искры. Они прыгали и бегали, окружая Имму со всех сторон, затем попытались схватить ее своими длинными чавкающими мордами. Одно из чудовищ спряталось под маской человека. Несмотря на то что Имма раньше его не встречала, оно показалось ей странно знакомым. Она схватила его за маску, сгорая от любопытства и не испытывая страха. И тут на нее набросились два волка-оборотня, упали перед ней на землю и начали грызть ее ноги. Было щекотно, и она отпрянула.

Слишком поздно. Ее ноги исчезли. О бегстве можно было и не думать. Существо в маске подошло ближе. Она отступала назад до тех пор, пока не почувствовала, что уперлась спиной в стену. Она очутилась в какой-то нише. Каменные стены сжимали ей плечи.

– Но здесь слишком тесно! – крикнула она химерам. Чудовища закивали головами – казалось, их черепа подвешены на невидимых нитях. – Слишком тесно! – она настойчиво повторяла эти слова, однако, кажется, никто ее не слышал или не хотел слышать.

Волки-оборотни начали замуровывать нишу кирпичами и известковым раствором. Они возвели стену, которая дошла Имме сначала до бедер, затем до груди, до горла. И вот всего лишь тонкая полоска света проникает в ее застенок. Она прижалась к стене и посмотрела через эту узкую щель. На расстоянии руки, однако вне ее досягаемости стояло существо в маске. Его дыхание пахло миррой, и вдруг он сорвал маску со своего лица. Прежде чем Имма смогла понять, кто или что скрывалось за маской, чья-то волосатая рука просунула это искусственное лицо через отверстие в стене и с силой прижала его к ее лицу. Она еще успела услышать, как царапнул по кладке уложенный в нее последний ключевой кирпич. А затем все вокруг погрузилось во тьму.

Имма проснулась и широко раскрыла глаза. В монастырской спальне царила мертвая тишина. Темнота удивила ее. Как правило, спальню освещал свет луны, который падал через небольшие проемы в каменной стене, но теперь тут не было видно никаких силуэтов или теней. Только чернота. А если это был не сон? А если ее действительно замуровали?

Сердце Иммы бешено забилось. Она решила встать, чтобы покончить с этим видением. До утренней мессы, должно быть, оставалось уже недолго, и ей захотелось провести время до богослужения в молитве. Попытавшись встать с деревянной койки, она ударилась о стену.

Имма закричала. Она визжала и била ладонями о стену. Снова и снова она била руками о камень, громко кричала, вертела головой в разные стороны и ощущала вкус пота и страха.

Слабый луч света за своей спиной она заметила слишком поздно. Она рывком повернулась и увидела испуганные глаза других монахинь. Вооруженные подсвечниками, две монахини склонились над бесновавшейся, и свет разогнал глубокую ночь.

– Сестра ризничая, сестра хранительница одежд, – громко сказала Имма и наконец поняла все. Ей приснился кошмар, и она уснула беспокойным сном. При этом она, сама не заметив того, повернулась на нарах. И по пробуждении оказалось, что она, как обычно, лежит на правом боку, но в противоположном направлении. Ее голова находилась там, где обычно лежали ноги. Стена, которую она каждую ночь ощущала у себя за спиной, из-за разворота очутилась у ее лица.

«Какая же я глупая гусыня», – мысленно выругала она себя. Все еще преследуемая видениями, она пробормотала:

– Не бывает волков-оборотней. Как я могу считать такое возможным?

Монахини обескураженно посмотрели на нее. Некоторые ухмылялись, но, увидев недовольство на лице Иммы, прикрыли рты руками и опустили глаза.

– Это был сон, он напугал вас, – сказала ризничая Атула. Эта маленькая монахиня всегда старалась смягчить вспыльчивость Иммы.

– И что? Кто позволил вам мешать мне спать? – напустилась на нее главная певчая, поднялась со своего ложа и, громко топая, удалилась.

Вскоре после этого свечи в монастырской опочивальне снова погасли. Лишь изредка со стороны нар, где были места самых молодых монахинь, доносился едва слышный шепот. Затем тишина вернулась в опочивальню, и лунный свет излился на спящих, укрывая их, словно серебристый саван.

Шаги Иммы отдавались эхом в пустынных коридорах монастыря и во дворе. Она вошла в церковь с одним продольным нефом, пересекла паперть и в углу опустилась на колени. Имма была слишком взволнована, чтобы сразу приступить к молитве, и решила переждать время до литургии здесь, а после богослужения просить сестру Ротруд исповедать ее и отпустить грехи.

Ночь не хотела уходить, Имме стало холодно. Несколько раз ее одолевал сон, однако она отгоняла его от себя, как надоедливое насекомое. Слишком велик был ее страх, что кошмар может вернуться. Для того чтобы не уснуть, она вызывала в памяти свою работу над анналами. Целыми днями она сидела над старыми таблицами, на которых было написано, когда в каком году был праздник Пасхи. В скрипториуме – монастырской библиотеке – было весьма солидное собрание таких записей. Особенностью их было то, что монахини делали заметки на полях о природных катастрофах, урожаях или изменениях в ценах, причем делали это как бы мимоходом. Такие заметки Имма видела также и на пасхальных таблицах других монастырей. Уже несколько лет она работала над тем, чтобы скомпилировать из этих маргиналий[22]некую историю. У нее было желание создать из этого ценного материала цельную книгу. Мысль об этом своем плане немного примирила ее с неблагодарным миром монастыря.

Когда на улице сквозь синеву септиманийской ночи забрезжил серый рассвет, сестры собрались на богослужение. Имма поднялась на ноги, разбитая и пустая, и выполняла свои обязанности главной певчей с равнодушием, поразившим ее саму. «Introitus»[23], который она всегда пела от души, теперь еле слышно срывался с ее губ.

– «Где двое или трое во имя мое собираются вместе, там и я среди них», – пела она. Этот текст она выбрала из Евангелия от Иоанна, из своей любимой части Библии. Но слова эти так холодно прозвучали в помещении, что «Kyrie eleison»[24], спетое хором, буквально превратилось в лед.

Молитва, проповедь, пение. Ей казалось, что богослужение тянулось бесконечно. Вместо того чтобы уличать уснувших, что было ее обязанностью, Имма и сама задремала. Она была волевой женщиной и во всем была первой. Однако этим утром она была бессильна против сна.

Месса закончилась, и монахини потянулись из церкви. Имма проснулась как раз вовремя для того, чтобы выйти из церкви бок о бок с настоятельницей. Когда они прошли к выходу, Имма схватила аббатису за иссохшую руку. Старуха подняла на нее взгляд.

– Сестра Ротруд, – она на мгновение запнулась, – я хочу исповедаться.

Старуха скользнула взглядом по лицу Ротруд.

– Исповедаться? – повторила старуха. – Частная исповедь запрещена нам Святым Отцом[25]. Что вы себе позволяете, сестра главная певчая?

– То, в чем я хочу исповедаться, не касается других сестер. Однако я не могу больше жить с этим. Мои прегрешения тяжки. Так тяжки, что ставят под вопрос мое дальнейшее пребывание в Санкт-Альболе.

Ротруд освободилась из хватки ее холодных от пота рук:

– Вы ведете себя словно послушница. Опомнитесь, Имма! Я всего лишь аббатиса монастыря. Вершить суд над вами будет другой. Вы осознаете, кто?

– В данном случае ответ неоднозначен.

– Так идите! Исчезните в часовне и призовите Господа себе в помощь. Ваш дух страдает от безбожной лихорадки. Молитесь, и вы исцелитесь.

Имма молча злилась и всматривалась в морщинистое лицо старухи. Затем она прошептала:

– Сестра настоятельница. Ротруд. Я прошу вас ради наших совместных десятилетий в этом монастыре: дайте мне признаться в моих прегрешениях до того, как станет слишком поздно.

– С каких это пор может быть слишком поздно повиноваться Господу? – спросила старуха.

К ним подбежала одна из монахинь. Не спрашивая разрешения, она перебила аббатису:

– Там у ворот стоит какой-то мужчина, сестра настоятельница. Однако патер Йоханнис запретил пускать кого-либо в монастырь. «Даже если это будет император собственной персоной», – сказал он. Следует ли нам открыть ворота или прогнать посетителя?

– Чего он хочет и как себя называет? – Имма и Ротруд задали этот вопрос одновременно.

– Это Гунольд, торговец реликвиями. Он говорит, что у него есть некоторые… очень интересные штуки для вас. Вот так он выразился. Простите!

На лице Ротруд появилась странная улыбка:

– Его бесцеремонность доказывает, что он именно тот, за кого себя выдает. Хорошо, Фредегунда. Впустите этого человека, угостите его и проведите в монастырский зал. Там мы его примем.

Сестра Фредегунда поклонилась и исчезла.

Теперь уже аббатиса взяла за руку Имму:

– Идемте, сестра главная певчая. Гость требует нашего внимания. А затем мы займемся вашими секретами.

И она увлекла Имму за собой.

Снаружи было уже светло.

С Пиренеев дул сильный ветер. Он ураганом носился по маленькому монастырю бенедиктинок, проникая во все щели и окна. В монастырском зале монахини закрыли ставни в проемах каменных стен. Вой ветра превратился в свист. Зажглись фитили лампад. Зал задрожал в мерцании матового света. Аббатиса, главная певчая, ключница, хранительница одежд и ризничая – главная распорядительница мессы – сели в круг и долго молчали. Глаза Иммы горели. Но стоило ей смежить веки, как кошмар возвращался. Дрожа от холода, она пыталась ухватиться за реальность, слушая хлопанье ставень и хриплое дыхание сестры Атулы.

Они ожидали услышать тяжелые шаги мужских сапог. Однако когда те приблизились, все четверо женщин вздрогнули от испуга. Звук шагов напомнил Имме барабанную дробь.

Такую барабанную дробь она слышала очень давно, когда франки напали на крепость Эресбург. Неужели это действительно была она, она, которая тогда показала врагу дорогу в крепость? После битвы франки силой повели побежденных саксов на крещение. Бой барабанов сопровождал долгую процессию. Многие противились крещению, оборонялись, некоторых даже забили насмерть, потому что они отказывались залезать в бочку, из которой должны были выйти уже христианами.

Имма сама добровольно и с большим любопытством приняла крещение. Однако она не смогла достаточно быстро смыть с себя святой водой старую веру в богов, которые хотели разрушить ее счастье. Когда миссионер вынул ее из купели, она стала новым человеком. И до сегодняшнего дня она чувствовала чистоту, которой ее одарил Христос в то мгновение вместе с обещанием принести ей избавление. Правда, это обещание было выполнено. Однако клятва, которую они принесли вместе с Исааком под корнями дерева Ирминсул, осталась неисполненной. Имме казались сном события тех давным-давно прошедших дней – страшным сном, но одновременно таким, который бы она очень хотела увидеть еще раз.

Наконец Гунольд вошел в зал.

Задранным вверх подбородком и длинным носом он напоминал ящерицу игуану. Даже его движения походили на повадки этого земноводного. Его шаги были быстрыми и целеустремленными, в то время как голова не поворачивалась, а как-то странно двигалась из стороны в сторону – немного туда, немного сюда, словно он высматривал добычу или чуял опасность. Волосы Гунольда были напомажены и блестели, так же как и его сапоги. Щеки горели после бритья. Ни единой пылинки не было на его одежде, ничто не свидетельствовало о длительном путешествии, которое ему пришлось проделать. Несомненно, он выделил время, чтобы понаряднее одеться для этой встречи. Худощавый, он был подпоясан широким кожаным ремнем, что делало его более крепким. В руках он держал ларец из лиственницы, который поставил перед монахинями.

Он сделал глубокий и быстрый поклон, и прядь черных волос упала ему на лоб.

– Да пребудет с вами Бог, друг Гунольд из Барселоны, – сказала аббатиса, и торговец бодро выпрямился и не торопясь привел свои волосы в порядок. Затем изобразил на лице обаятельную улыбку и поприветствовал сестер бархатным голосом:

– Сестры монастыря Святого Бенедикта, как я рад этой встрече с вами! По воле Господней мой путь надолго удалился от вашей обители. Но вот настал день, когда мы увиделись снова. Пока меня не было с вами, мне удалось собрать множество сокровищ. Если бы я их не спас, они на веки вечные были бы потеряны для святой нашей матери-церкви.

Гунольд сделал паузу и облизнул губы, так что теперь даже его рот выглядел так, словно он его только что отполировал.

«Ну и шарлатан, – подумала Имма. – Воля Господня – не смешите меня! Каких только грехов у тебя нет! Многоженство и мошенничество, несомненно, самые безобидные из них».

Аббатиса поднялась со своего места:

– И мы тоже рады приветствовать вас в нашем кругу. Для нас наступил час испытаний. Конечно, вы во время путешествий слышали о позорных делах сарацин или, может быть, сами видели их. Патер Йоханнис сейчас гостит в Санкт-Альболе. Естественно, он захочет задать вам несколько вопросов, но об этом позже. А теперь поведайте нам, какие сокровища вам удалось спасти из лап безбожников. – Голос аббатисы дрожал от волнения.

Имме стало стыдно за эту пожилую женщину, которая из жадности к святым артефактам утратила достоинство. И ей также показалось, что она заметила подозрительный взгляд Гунольда, когда тот услышал имя главного аббата.

Торговец хлопнул в ладоши, словно хотел отдать приказ целой процессии богато одетых рабов войти торжественным маршем в главный зал монастыря. Затем он открыл крышку сундучка и взял маленькую кожаную папку, демонстрируя при этом чрезвычайную осторожность. Кончиками пальцев Гунольд раскрыл ее и продемонстрировал покупательницам священное содержимое. Имма увидела кусочек дерева длиной с палец.

– То, что вы сейчас видите, глубокоуважаемые сестры, это щепка от Святого Креста Христова. Да, воистину, Господь наш касался этого дерева в час своей смерти. Его пот впитался в древесину и сделал этот материал неразрушимым на вечные времена.

Имма не выдержала:

– Если дерево Святого Креста невозможно сломать, почему же тогда вы держите в своих руках щепку от него?

Гунольд ни на миг не запнулся в своей речи:

– Потому что сам Бог позволил ему расколоться, чтобы распространить среди людей его животворящее вещество.

– А теперь выполните волю Божию и будьте посланником Господа, – одобрительно сказала аббатиса.

Теперь она была уже на стороне Гунольда. Тот одарил Имму быстрым торжествующим взглядом:

– Разумеется, я тут же поспешил сюда, сразу после того, как нашел это сокровище. Нет места на свете более подходящего, чтобы хранить реликвию в безопасности и чести.

– Какую цену вы просите? – включилась в разговор ключница. Сестра Атула заправляла кассой монастыря и хранила деньги словно Цербер.

Сумма, которую назвал Гунольд, была высока – настолько, что в зале стало тихо, а вой урагана стал громче.

Имма наблюдала за тем, как аббатиса ломала руки. Ротруд была одержима сбором сакральных артефактов. Она жаждала крови великомучеников, собранной в украшенных драгоценными камнями маленьких кубках, кусочков костей, обрывков одежд или запятнанных кровью орудий убийства, с помощью которых святые мужчины и женщины были преданы смерти. Имма знала об этой единственной страсти пожилой женщины и в большинстве случаев проявляла понимание и терпение.

Однако в этот раз наглость Гунольда заставила побагроветь ее щеки. Цена была безбожной, а мошенничество – явным. Каждый известный ей монастырь, каждая община, каждая епархия, даже множество бродячих проповедников похвалялись тем, что обладают щепкой Святого Креста. Аббатиса купила три таких экземпляра в течение семи лет. Если бы можно было собрать все курсировавшие в обороте щепки от креста и сложить в его первоначальную форму, то из них вырос бы крест больше семи холмов Рима.

Прежде чем Ротруд согласилась на сделку, в разговор вмешалась Имма:

– Прекрасно. Однако прежде чем мы примем решение, давайте посмотрим, что еще скрывается в вашем волшебном сундуке.

– Да, – с восторгом кивнула Имме Ротруд, – покажите нам еще.

Она беспрерывно мяла пальцы.

Гунольд рассмеялся и похвалил интерес своих клиенток. Он стал неутомимо вылавливать сокровища из недр сундучка. Вскоре он нашел кусочек кости из пальца ноги святого Христофора, а затем целую кость от колена до стопы святого Аполлония. Святой Хрисогон был представлен нижней челюстью, и даже довольно большой кусок черепной коробки апостола Павла случайно приблудился к этому собранию реликвий.

Там были волосы из бороды святого Петра, миска с Тайной вечери, молоко святой Марии и даже кусок оборки ее рубашки. Даже крайняя плоть Иисуса появилась из волшебной шкатулки Гунольда – серый от пыли кусок человеческой кожи, заключенный в стеклянную колбу.

Торговец пустился в рассказы о чудесах, которые совершали его жутковатые артефакты, и не стеснялся требовать за них цену, за которую можно было купить несколько стад коз.

Имма упорно мешала Ротруд пополнить сокровищницу монастыря. Ей стоило больших усилий не называть этот товар барахлом, иначе она тем самым публично поставила бы под вопрос авторитет аббатисы. Она задавала Гунольду трудные вопросы, перебивала его, возражала, комментировала, изображала припадки кашля и каждый раз громко молилась при виде костей великомучеников, сама досказывала истории Гунольда, опровергая их значимость. Она извергала пламя, словно дракон, чьему золотому гнезду угрожал жадный карлик.

Торговец реликвиями сохранял самообладание. Игра с упрямой монахиней, казалось, доставляла ему удовольствие. Время от времени он преувеличенно громко смеялся – звук, редко раздававшийся в этом зале. Он не отстаивал подлинность своих товаров. Если громкоголосая монахиня вмешивалась, он переходил сразу же к следующей вещи и снова и снова упражнялся в искусстве лжи. Имма чувствовала его тайную радость от такого обмена ударами. Причина же всего этого для нее оставалась загадкой, посему она сама себя призвала к бдительности.

– Ну, вы увидели, что я могу предложить, – закончил Гунольд. Он закрыл сундучок и положил руки на крышку. – Остается только одно.

Он будто в нерешительности погладил подбородок и наморщил лоб.

– Что же это? Что вы скрываете от нас? – спросила аббатиса дрожащим голосом. Она заерзала на скамейке взад-вперед.

«Словно кобыла в период течки», – подумала Имма. От стыда она даже опустила глаза.

– Вот эту находку, – Гунольд сунул руку под плащ, – я раздобыл по заказу бенедиктинцев из монастыря Санкт-Трофим. Я должен доставить ее в монастырь как можно быстрее. Насколько мне известно, аббат Майнгерр хочет подарить это архиепископу Арля. Поэтому реликвия не продается. Однако я могу разрешить вам взглянуть на нее.

Он вытащил шкатулку с ладонь величиной, сделанную из золота. Ее продолговатые стенки были украшены инкрустациями из янтаря, аметистов и лазури. Два шарнира служили замком шкатулки.

Гунольд опустился на колени перед настоятельницей и протянул ей шкатулку. Любопытство заставило четырех монахинь придвинуться друг к другу. Ротруд взяла шкатулку дрожащими пальцами.

– В этой шкатулке, – сказал торговец, – лежит один из трех гвоздей с креста Христа. Более святого и редкого артефакта рука моя не касалась. Посмотрите на него. Разумеется, ваши братья в Санкт-Трофиме будут с этим согласны.

Имма вспомнила рассказ главного аббата о резне в Санкт-Трофиме. Однако прежде чем она успела что-то сказать, аббатиса открыла шкатулку, и вид реликвии заставил их замолчать.

На ложе из синего, как море, бархата покоился огромный гвоздь. Он был острым, шестигранным в поперечном сечении, длинным и толстым, как указательный палец. Головка гвоздя была обезображена вмятинами и трещинами. Реликвия была усеяна пятнышками ржавчины.

Аббатиса всхлипнула от восторга:

– Кровь Господа все еще находится на нем. Вы видите? Это его кровь. Его кровь! – из открытого рта на ее колено вытекла ниточка слюны.

Имма не выдержала.

– Вздор! Это ржавчина. Признак бренности. Просто ржавчина. И ничего больше! – Она с удивлением обнаружила, что вскочила на ноги и направила свой обвиняюще поднятый указательный палец в сторону шкатулки. Проявлять вежливость было уже слишком поздно. Теперь нужно было немедленно прекращать это святотатство.

– Этот гвоздь, – возвысила она голос, – может быть, и действительно когда-то принадлежал какому-то плотнику, но только не тому Единственному. Патер Йоханнис рассказывал нам, что он уже видел такие вещи во время своих путешествий. В Трире, Риме и Равенне. Это уже три. Если те экземпляры являются настоящими – а я доверяю силе суждения наших отцов церкви, – то здесь, перед нами, находится четвертый гвоздь. А это обман!

Ротруд судорожно хватала ртом воздух.

– Простите, сестра настоятельница, но я могу сообщить вам даже больше. Я назвала места хранения трех святых гвоздей. Но мне рассказывали и о следующих экземплярах. Их количество составляет уже двенадцать или тринадцать. Один из них, пусть это будет реликвия или гнилое колдовство, до недавних пор хранился в том месте, куда якобы собирался ехать этот человек, – в Санкт-Трофиме. Однако монастырь разрушен, наши братья убиты, а сокровища монастыря разграблены. Там еще тлеют руины, а этот торговец реликвиями уже стучит в нашу дверь и предлагает то, что не ему принадлежит. Будьте бдительны, сестры мои! Не дайте искривиться путям Господним!

Гунольд вскочил и во весь рост встал перед Иммой.

– Что вы хотите этим сказать? – прорычал он.

Имма, глядя мимо него, продолжала убеждать монахинь:

– Лев из лесу разорвет вас, и волк из степи погубит вас, и пантера будет подстерегать возле городов ваших; все, кто выйдет из них, будут разорваны на куски. Посмотрите только, кто ходит в наших стенах! – воскликнула она.

Аббатиса отвела взгляд от взбудораженных сестер-монахинь и внимательно посмотрела на реликвию в своих ладонях:

– Ваши видения, Имма, такие же фальшивые, как и ваша суть. Однако сейчас не время подвергать сомнению истинность и ложь. – Она встала с места и оказалась рядом с Гунольдом перед Иммой. – Вы нарушаете правила гостеприимства, – сказала она спокойным голосом. Я пригласила этого странника сюда, чтобы он отдохнул с дороги. Он мой гость. А вы тут забываетесь и обвиняете его… – ее голос сорвался.

Тут вмешалась Атула:

– Господь говорит: «Волк и агнец будут пастись рядом, они не причинят ни зла, ни ущерба моей священной горе». Пожалуйста, сестры, успокойтесь, чтобы мы могли продолжить.

Имма не слушала ее:

– А что, если действительно на этом гвозде кровь? И на руках этого человека? А что, если он хочет принести нам несчастье? Вы слышите меня, Ротруд? Сестры?

Старуха отвернулась. Ее фигура, казалось, стала еще ниже.

– Вон! – сказала она тихим голосом.

Гунольд громко рассмеялся.

Печаль и ярость охватили Имму. Две монахини ссорились из-за какого-то мужчины. Она скрыла горькую усмешку и тщетно пыталась найти слова.

– Или вы сейчас же отправитесь в опочивальню и останетесь там до тех пор, пока не раскаетесь, или вы больше не будете главной певчей этого монастыря, – сказала аббатиса.

Имма молчала.

– Поскольку Гунольд уже не может доставить святой гвоздь в Санкт-Трофим, мы его купим, чтобы отблагодарить за служение святой церкви. Назовите вашу цену, Гунольд. – Старуха бросила на торговца вызывающий взгляд.

И тут Имма вскочила. Она оттолкнула старуху и схватила шкатулку с реликвией. Выбегая из главного монастырского зала, она еще успела заметить, как Ротруд упала на руки Гунольда. «В следующий раз, – подумала Имма, – не будет слепо кому-то доверять».

И исчезла за воротами.

Она уже точно знала, куда ей податься.

Имма сидела в часовне рядом с Аделиндой. Капли пота блестели у нее на лбу и щеках. Она не отрывала взгляда от раскрытой двери, словно ожидая появления там ангела мести.

– Вам нужно было взять с собой что-нибудь из еды, – сказала послушница.

Имма молчала. Три часа назад она ворвалась в часовню. С тех пор она сидела здесь в молчаливом волнении, не давая никаких пояснений, и игнорировала все вопросы девушки. Хотя Аделинда не слишком приятное общество для нее, однако здесь она была в безопасности. Лишь аббатиса могла бы найти ее в этом садовом лабиринте. Все остальные монахини, очевидно, уже обыскали весь монастырь. До того как Ротруд подумает о лабиринте как о месте, где она могла спрятаться, пройдет еще некоторое время. Что будет потом, Имма не знала. Она просто отсиживалась здесь, воспользовавшись отсрочкой. Перед часовней при порывах утихающего урагана шумели листья, а в остальном все было тихо.

– Что вы за странная женщина? – Аделинда встала и стала прохаживаться по маленькому помещению. – Вы закрываете меня здесь и убегаете. Затем вы забываете обо мне, заставляете голодать и испытывать жажду. И в конце концов вы появляетесь здесь, тяжело дыша, словно за вами по пятам гонится сам дьявол, садитесь и несколько часов не говорите ни слова. В вас что, вселился Святой Дух?

Имма будто не слышала обвинений Аделинды. Так проходил час за часом. Когда наступили сумерки, Аделинда улеглась на пол в самом отдаленном уголке часовни.

Имма не отрываясь смотрела на дверной проем и ждала. На улице серая пелена, окутавшая шуршащую живую изгородь, сгустилась в непроглядную темень. Аделинда лежала на каменном полу и мирно спала. Теперь сон стал одолевать и Имму. Она боролась с усталостью, раза три чуть не упала с церковной скамейки, но каждый раз со страхом просыпалась и призывала себя к благоразумию. Если Ротруд обнаружит ее здесь, она хотела бы сохранить бодрость духа.

Однако сон был сильнее ее. Он погружал ее в видения, от которых она просыпалась, содрогаясь от отвращения. Она судорожно хватала ртом воздух, вдыхая ароматы ночного воздуха: лаванду и мед, запах стойл, вонь мастерской, где дубили кожи, и дым.

Дым посреди ночи? Что-то горит!

В два прыжка Имма очутилась возле двери. Усталость как рукой сняло. Она задыхалась от дыма. Без сомнения, это был пожар. Почему же никто не звонит в колокол?

Издали доносились какие-то крики. Сестры заметили пожар. Они или пытались потушить его, или же спасались бегством. «В любом случае, им понадобится моя помощь», – подумала Имма и двинулась вперед. Аделинда лежала рядом с дверью и спала, поэтому не заметила, как монахиня поспешно проскочила мимо нее.

Зарева от огня не было видно, живая изгородь закрывала ей поле зрения. Направо, налево, налево, налево, направо. Возгласы слились теперь в один сплошной крик; дым окутал ее. Ноги сами бежали по тропам. Налево, направо, налево, налево. Один раз она проскочила мимо, обнаружила, что находится в тупике, и в испуге вернулась на правильную дорогу.

А затем она услышала рев мужских голов во дворе монастыря. Она остановилась и, наклонив голову, прислушалась. До ее слуха донеслись какие-то команды. Ее подозрение превратилось в уверенность: это были сарацины!

Патер Йоханнис был прав. Опасность была даже ближе, чем он полагал. Однако почему же не выдержали стены монастыря? Даже женская обитель могла выдерживать атаку на протяжении одного или двух дней. Значит, враг прибегнул к какой-то хитрости.

Имма сняла с головы капюшон и в отчаянии провела рукой по коротко остриженным рыжим волосам. Она тем временем бежала дальше, движимая любопытством, словно ночная бабочка, которая предпочитает лететь на свет костра, а не искать спасения в темноте безопасной ночи.

А затем она вышла из лабиринта.

Монастырь Санкт-Альбола горел. Языки пламени объяли крыши жилого помещения, мастерских, сараев и стойл, освещая монастырский двор мерцающим светом. Везде были чужаки, мужчины, дьяволы. Они метались в пламени, словно ножницами разрезая его. Безжизненные тела монахинь лежали на земле. Некоторые, отчаянно крича, боролись с нападавшими. Имма видела, как на их головы опускается оружие, названия которого она не знала. Смерть собирала щедрый урожай среди ее сестер. Она слышала, как раздавались удары и на землю падали тела, слышала глухой рев огня и треск горящих балок.

Возле бани Имма увидела силуэт сестры Атулы. Голую и беспомощную, ее толкали с разных сторон трое убийц; затем она упала на землю, поднялась, и на нее посыпались удары. Когда один из нападавших взобрался на ключницу, Имма побежала назад, в лабиринт. Живая изгородь подарила ей слепоту. Но звуки остались.

Она, дрожа, стояла среди зелени, пытаясь привести мысли в порядок, пока они не смешались в этом безумии. Ей нужно было действовать. Оставаться на месте означало верную смерть. Назад, в часовню? Искать спасения в лоне Господнем? Или же выскочить наружу, в пламя пожара? Сопроводить сестер на их последнем пути? Она не боялась такого конца и не боялась боли. Но она не хотела умирать, не успев исповедаться.

– Имма! Имма!

Сначала она подумала, что это Господь призывает ее к себе. Однако затем она узнала в этом хриплом карканье голос Ротруд, резко повернула и выглянула через выход из лабиринта на бойню, возвращаясь к реальности.

Не далее чем в тридцати футах от нее навстречу ей с трудом двигалась аббатиса, стараясь сохранить равновесие. Один из арабов обратил внимание на пытавшуюся скрыться монахиню. Широкими прыжками он кинулся от церкви вслед за старухой, размахивая копьем. Он был еще слишком далеко, чтобы наверняка попасть в нее.

Имма бросилась навстречу Ротруд, обхватила своей сильной рукой тонкие, словно пергаментные, бедра аббатисы и потащила с собой, полумертвая от страха, что старуха может сломаться под ее хваткой.

Короткого взгляда через плечо хватило, чтобы увидеть, что преследователь сократил дистанцию.

Живая изгородь поглотила их. Имма с трудом тащила за собой задыхающуюся старуху. Женщины миновали углы, скрытые темнотой, надежно защищенные запутанными тропами лабиринта. Никогда ни одному из врагов не удастся добраться до часовни. Там они найдут пристанище. Пока что.

И тут силы оставили Ротруд, ноги ее подкосились. Внезапная тяжесть навалилась на Имму, и старуха с шумом упала на землю. Все попытки поднять ее на ноги или тащить за собой были тщетными. Ротруд безжизненно лежала перед ней. Ее тело, казалось, стало раза в три тяжелее.

Имме нужна была помощь. Аделинда, ничего не подозревая, спала в часовне. Вместе они могли унести аббатису отсюда.

Вдруг она услышала фырканье и шумное дыхание их преследователя. Он был близко, слишком близко, чтобы она могла оставить здесь лежащую на земле Ротруд. Имма ущипнула себя пальцами за нижнюю губу и стала лихорадочно придумывать какую-нибудь хитрость.

Внезапно Ротруд зашевелилась и закашлялась. В ответ на ее кашель, громкий, как лай, из-за живой изгороди за спиной Иммы раздалось хихиканье:

– Божьи невесты выдали себя.

Затем Имма увидела острие копья, которое, словно темная молния, промелькнуло между листьями и с такой же быстротой исчезло. Их преследователь подстерегал их на противоположной стороне живой изгороди и, казалось, надеялся нанести меткий удар. Копье снова высунулось из листвы, в этот раз уже ближе.

Имма засунула руку под рясу и вынула оттуда шкатулку. Когда она раскрыла ее, шарниры с тихим щелканьем распались. Дрожащими пальцами она вытащила оттуда гвоздь, сняв его с бархатной подкладки, бросила на землю украшенную драгоценными камнями коробку и стала ждать следующего удара копья.

И тут орудие убийства снова просунулось через живую изгородь, рассекло воздух над неподвижной Ротруд и опять исчезло. Снова хихиканье:

– Вы еще там, богомолки? Настал ваш последний день!

Имма подскочила так близко к кустам, что ветки оцарапали ей лицо. Она согнулась, чтобы быть как можно меньше ростом, и изобразила приступ кашля старухи, который уже однажды привлек сюда копье.

Этот сигнал немедленно возымел действие. Железное острие высунулось из переплетения ветвей и рассекло ей левое ухо. Имма тут же отреагировала. Она обхватила древко копья, изо всей силы рванула его на себя, услышала, как враг споткнулся, а затем ткнула гвоздем сквозь изгородь. Раздался крик, реликвия выскочила у нее из рук и перелетела на ту сторону. Однако враг выронил из рук копье, которое теперь лежало в ее руках. Она развернула оружие. А затем, сжав губы и закрыв глаза, нанесла резкий удар копьем через ветви. Она попала во что-то мягкое, и оттуда раздался булькающий звук.

От отвращения Имма отпустила древко и отскочила назад. Древко задрожало, вырвало несколько листков из кустов и как живое затанцевало между ветвями. В конце концов оно внезапно исчезло, послышался глухой звук падения за кустами.

Имма прислушалась. Издалека доносился стук падающих балок и фахверка. Однако на противоположной стороне живой изгороди было тихо. Она выждала еще какое-то мгновение, а затем упала на землю рядом с Ротруд. Горячая боль пульсировала у нее в голове, нижняя челюсть онемела. Она ощупала раненое ухо и почувствовала влагу и колющую боль. Она отдернула одну руку, нашла ею другую, и они соединились в молитве.

Имма долго неподвижно сидела, обезумев от страха, вины и ужаса. Через несколько часов рассвет разогнал ночь. Копоть и дым, словно утренний туман, повисли в воздухе вокруг. Когда взошло солнце, Имма поднялась на ноги. Все вокруг было спокойно. Она убедилась, что Ротруд еще жива. Затем пошла назад, в сердце лабиринта. Нужно разбудить Аделинду.

Послушница проспала наступление новой эпохи.

9

Танкмар ехал будто верхом на дьяволе. Он восседал на покрытой складками кожи шее слона, направляя его по глубоким колеям вдоль главного торгового пути. Маленькая процессия неспешно шла по стране, минуя усадьбы, пересекая смешанные леса, проходя мимо скошенных полей. Абдул Аббас вызывал любопытство, где бы они ни появлялись. Крестьяне опускали косы и серпы и долго смотрели вслед процессии. Вороны взмывали вверх, и, словно тени, проносились над головами путешественников. Запряженные волами повозки поспешно съезжали с узкой дороги, чтобы уступить ее им. Возницы крестились и плевали через плечо, как только процессия проходила мимо.

На спине великана Танкмар чувствовал себя королем. Он величественно возвышался над остальными всадниками, ехавшими на лошадях впереди него. Белые тюрбаны раздражали его, как быка красные тряпки. С каким удовольствием он бросил бы камень в арабов, а затем спрятался от их гнева здесь, на слоне! Но он держал себя в руках. Спор между Масруком аль-Атаром и Исааком из Кёльна за последние два дня затих, как и остальные разговоры между мужчинами. Лишь Санад, Халид и Хубаиш разговаривали между собой. Хубаиш во время езды держал перед собой, будто древко знамени, свое копье, которое он именовалqanah[26].

К концу копья он прицепил кусок черной материи, которая развевалась под франкским ветром, словно боевое знамя аббасидов. Это было молчаливое предупреждение. Исаак же ограничивался лишь короткими приказаниями, также и по отношению к своему рабу.

Танкмару было не по себе.

На Абула Аббаса, казалось, раздражение не производило никакого впечатления. Со времени выхода из Генуи толстокожее животное шло за остальными, словно это доставляло ему удовольствие. Три ночи подряд Танкмар спал на широкой спине слона и за это время оценил безопасность своего спального места. Все опасения оказались безосновательными. Абул Аббас не был чудовищем, пожиравшим людей. Танкмару скорее казалось, что у слона довольно терпеливый характер. Он и днем не слезал с Абула Аббаса и ехал верхом на слоне, даже если не мог управлять им. Слон следовал за всадниками совершенно добровольно, пребывая в восторге от хвостов лошадей.

Абул Аббас проявлял здоровый аппетит. Когда они останавливались на привал, он добирался до листьев и ветвей, обрывая деревья до голых веток, или же хоботом и бивнями разгребал землю в поисках корешков. Зачастую лес вокруг до наступления утра был изрядно ощипан. Двигаясь дальше, группа оставляла после себя «залысины» в кустарнике, которые зарастут снова лишь следующей весной.

Как бы ни был силен голод слона, его жажду, казалось, невозможно было утолить. Едва прохлада какого-нибудь водоема достигала его хобота, Абул Аббас останавливался, принюхивался, а затем бросался напролом через кусты. Танкмар снова и снова старался направить беглеца на дорогу, вжимая свои колени в затылок слона, дергая за уши и пытаясь уговорить упрямое животное. Напрасно. Ему приходилось пригибаться под нависающими ветвями, покорившись судьбе. Он не решался спрыгнуть с такой высоты, но он также боялся, что слон убежит и спрячется в чаще. Так что он оставался на его спине и беспомощно позволял возить себя по кустарнику до тех пор, пока Абул Аббас не останавливался возле ручья или какого-нибудь небольшого пруда.

Там животное окунало хобот в воду, набирало и выливало фонтаны воды себе в рот.

К несчастью, слон любил изливать влагу целыми потоками также и себе на спину, при этом нисколько не заботясь о своем наезднике. Через какое-то время Абул Аббас снова присоединялся к группе, которая уже приучилась ожидать слона. Огромный и блестящий, он появлялся перед ними, а Танкмар сидел на нем мокрый как тряпка.

Павия появилась на горизонте, и берега Тичино придвинулись вплотную к дороге. Раздававшийся вблизи плеск воды привлек слона, решившего принять ванну. В этот раз Танкмар вовремя спустился на твердую почву.

Сопровождаемый проклятиями арабов Абул Аббас бросился в поток воды. Гигант упал набок в реку, дрыгая ногами и разбрызгивая воду на дорогу. Мусульмане и Исаак стояли на безопасном расстоянии и хмуро ожидали его. Один лишь Танкмар сидел на излучине реки и смеялся от души. В конце концов слон закончил купание и вышел из воды; вокруг его бивней обвились водные растения. Глаза его искрились от радости.

Таким образом Абул Аббас трижды прерывал в тот день путешествие. Когда он в третий раз искупался, произошло нечто странное. Лишь только слон, освежившись, вышел из реки Тичино и лошади сделали первые шаги в направлении Павии, как он хоботом поднял что-то с дороги.

Танкмар заметил блеск между складками кожи. Он перегородил дорогу животному, чтобы с любопытством осмотреть находку. Однако Абул Аббас держал эту блестящую вещь в вытянутом хоботе вне пределов досягаемости. На Танкмара градом посыпались капли воды, когда он попытался схватить хобот. Слон оттолкнул его бивнем в сторону. Танкмар упал на землю. Толстокожее животное поднесло блестевшую находку хоботом к глазам, опустило, а затем снова подняло. И тут на нее упал луч света – искра отразилась в глазах слона. От испуга Абул Аббас бросил вещь на песок на берегу.

Он издал хоботом адский звук. Из зарослей на берегу реки поднялись целые стаи ласточек. Мулы и лошади встали на дыбы. Вороной жеребец Санада взбыркнул и сбросил всадника на землю. Танкмар заткнул уши. Еще один трубный звук вырвался из хобота слона. Затем, казалось, Абул Аббас успокоился. Наклонив голову, он опустил хобот на землю и некоторое время искал свою находку, а затем снова занял привычную позицию вслед за лошадьми.

Однако Танкмар заметил, куда исчезла эта блестящая вещь. Он поспешно сполз вниз, к реке. Не унесла ли вода эту находку? Нет. Он выловил ее из речного песка. Красные драгоценные камни вспыхнули перед его глазами. И золото. Вещь, должно быть, имела огромную ценность. Через отверстие в нее был вдет кожаный ремешок. Амулет. Кому он мог принадлежать? Как долго он лежал здесь?

Танкмар осмотрел его. В одном месте украшение было сломано. Тем не менее казалось, что кто-то носил его как подвеску. От любопытства у Танкмара загорелись глаза.

– Раб! Хватит бездельничать! – крикнул издали Исаак. Танкмар распрямил кожаный ремешок, повесил амулет себе на шею и опустил в вырез туники. Затем он, хромая, бросился догонять свое своенравное подседельное животное.

Когда они наконец добрались до городских ворот, Павия лежала в темноте. Они проехали мимо городской мельницы, где блудницы предлагали свои услуги. В свете факелов у ворот Танкмар рассмотрел виселицы, которые, словно черные знаки предупреждения, были выставлены вдоль городской стены. На них висели трупы, мертвая плоть которых была отдана на откуп воронам. Трое из них были повешены головой вниз. Танкмар слышал о такой практике, когда осужденных вешали головой вниз. Если эти опозоренные люди через три дня все еще оставались живы, к их высунутым языкам цепляли камни, чтобы они задохнулись. Танкмар в ужасе отвел глаза в сторону.

Вокруг города был ров. Исаак объяснил Танкмару, что этот ров остался еще с тех времен, когда Карл Великий держал Павию в осаде. Император приказал выкопать ров вокруг города, чтобы предотвратить военные вылазки осажденных. А теперь ров служил для полива овощных грядок.

Стражники у ворот даже и думать не хотели о том, чтобы впустить арабов в город. Тем более в сопровождении такого огромного чудовища. Исаак изо всех сил старался убедить злобных стражников в своем дипломатическом статусе. В конце концов помог кошель серебра, и усатый страж исчез в воротах, чтобы разбудить тингграфа[27].

Управитель императорской резиденции, как оказалось, имел благословенный сон. Когда он наконец появился, за лесами на востоке появились первые признаки рассвета. В спешке тингграф неправильно застегнул свой камзол, и теперь, полусонный и нетерпеливый, путался своими ухоженными пальцами в застежках. Он был приблизительно возраста Исаака, маленького роста и с лицом, украшенным белой изящной бородой. В конце концов он оставил в покое свое одеяние и поднял взгляд на всадников, которые осмелились разбудить его в такой безбожно ранний час.

– Кто из вас Исаак из Кёльна? – спросил он, сопровождая свой вопрос глубоким зевком.

Слово взял Исаак:

– Это я. Я совершаю путешествие по заданию императора и имею приказ встретить его здесь. – Он вытащил свернутый в свиток кусок навощенной кожи и протянул фогту[28]. – Вот мои полномочия, подтвержденные лично Карлом Великим. Если хотите, убедитесь.

Граф взял пергамент, развернул и пьяными от сна глазами пробежался по нему в свете факелов. Затем он протянул пергамент Исааку.

– Добро пожаловать, Исаак из Кёльна! Я – Арно из Павии, тингграф столицы франков в империи лангобардов. Император лично ручается за вас. Однако я вынужден разочаровать вас. Карл Великий покинул Павию. Три дня назад он уехал вместе со всем своим двором.

– Этого не может быть! – вырвалось у Исаака.

– И все же это так, – сказал управитель равнодушно.

– Почему же император уехал? Вы знаете, куда он направился?

– Своей целью он назвал свой пфальц[29]в Аахене. Дней шесть тому назад к нам примчался посланец. Он принес известие о нападениях сарацин в местности вокруг Арля. Проклятые мавры якобы уничтожили множество монастырей. – Граф искоса бросил взгляд на арабов.

– Монастыри! Уничтожены? Что вы знаете об этом? Говорите же! – Исаак соскочил с седла и схватил управителя за плечи. Тот отбросил трясущиеся руки Исаака и отступил на шаг.

– Идемте в резиденцию. Мы посовещаемся. Там достаточно места для всех. Даже для вашего дракона. – Он указал на Абула Аббаса. – Вот только эти, – он кивнул в сторону арабов, – не войдут в мою резиденцию. Они могут подождать вас в таверне.

– Они находятся под дипломатической защитой точно так же, как и я, – запротестовал Исаак.

– Может быть. Однако если я в эти дни приглашу арабов в дом императора, будь они друзьями или врагами, я пошатну доверие ко мне как к наместнику императора. Кроме того, наши постоялые дворы имеют хорошую славу.

Масрук делано рассмеялся:

– Пока не будет недостатка в бабах, я предпочитаю любую таверну какой-то пыльной комнате для совещаний. Безрадостные дни ваших женщин сочтены, граф. Вперед!

Управитель окинул Масрука презрительным взглядом. Затем он повернулся и повел странных гостей в просыпающуюся Павию.

За величественными стенами открывался город, который едва ли заслуживал такого названия. Танкмар всегда представлял себе город как место с украшенными золотом домами, в которых живут красивые люди. Однако уже пребывание в Генуе показало ему, что между представлением и действительностью лежит глубокая пропасть. И здесь было то же. Павия представляла собой всего лишь сильно разросшуюся деревню. Фахверковые дома примыкали к таким же зданиям, любое свободное пространство, пусть даже шириной в палец, обязательно использовалось. Там, где на землю нельзя было уложить больше ни камня, люди просто надстраивали дома вверх на один или даже два этажа. Однако строительное искусство жителей города было далеко от совершенства. Верхние этажи клонились друг к другу, словно пьяные, или же нависали над первым этажом так, что приходилось опасаться, что они могут обрушиться и убить того, кто прогуливается внизу.

Среди жителей города, которые уже в столь ранний час были заняты привычными делами, им бросился в глаза мужчина, который в сопровождении двух солдат из городской стражи нес на плечах женщину. Когда странная пара миновала группу путешественников, все с удивлением остановились. Масрук аль-Атар пропел несколько насмешливых стихов о власти женщин, однако пфальцграф Арно перебил его:

– То, что вы здесь видите, является очень важной судебной мерой. Закон, который придумал лично я и который станет примером для всей империи. Он служит для предотвращения половых сношений в общественных местах, то есть прелюбодеяния на улице. Каждый мужчина, который будет пойман вместе с блудницей, должен на своих плечах нести ее на рыночную площадь, где женщину будут наказывать плетьми. Хорошо придумано, вы не находите?

Когда солнце поднялось над верхушками деревьев, Исаак, управитель резиденции и сенешаль, ответственный за снабжение Павии продовольствием, уже сидели в низком продолговатом помещении в одном из строений дворца. В камине горел высокий, в человеческий рост, костер, издававшая сильный запах; сковорода с горевшей в ней смолой служила светильником. Танкмар занял место рядом со своим господином. Во время беседы он время от времени мысленно спрашивал себя, как себя чувствует Абул Аббас во дворе резиденции. Прежде чем слона привязали к столбу, Танкмар позаботился о том, чтобы животное находилось поближе к колодцу. Арабы разместились в притоне под названием «Рыба-кит». Императорская грамота Исаака переходила из рук в руки. После того как чиновники убедились, что их гость – серьезный человек, слово взял граф Арно:

– Как было сказано, император уехал. Он уехал в смятении духа, его дела в Аахене были срочными, можете быть уверены.

Исаак сердито перебил его:

– Добрый человек, не нужно меня утешать. Я прибыл сюда не как странствующий торговец, который надеется выудить из казны Карла Великого монеты поувесистей. То, что нам нужно, это помощь. Немедленно. Наша миссия имеет наивысшую срочность.

Сенешаль, черноволосый человек, лицом похожий на ворону, преувеличенно медленно опустил грамоту, которую только что недоверчиво рассматривал:

– Вы иудей? Император, должно быть, очень ценит вас, если он, несмотря на вашу еретическую веру, взял вас к себе на дипломатическую службу. В Павии не любят евреев. Говорят, они оскверняют просфоры, протыкая их гвоздями и шилом. Кроме того, говорят, что они калечат детей. Однако это, конечно же, только бабские сплетни. В чем же, собственно, заключается ваша миссия? Может быть, вы сначала объясните это нам? А тогда уж мы решим, нужна вам наша помощь или нет.

Исаак сжал губы и глубоко вздохнул. Затем он начал рассказ о путешествиях начиная от Багдада, поведал также о подарках Гаруна ар-Рашида, объяснил политическую подоплеку путешествия и рассказал о цели арабских посланцев. Танкмар заметил, как пальцы его хозяина дрожали под крышкой стола, но господа из Павии этого не видели.

– Значит, слона и вас следует срочно передать императору? – спросил человек с вороньим лицом после того, как Исаак закончил рассказ.

– Как прекрасно вы все понимаете! – заметил еврей с иронической улыбкой. Затем он громко хлопнул обеими руками по крышке стола: – Именем императора я требую свежих лошадей для меня и моих сопровождающих. Кроме того, вы должны сообщить мне о пути передвижения императорского двора и дать вооруженную охрану, которая должна будет обеспечить нам безопасное сопровождение до самых перевалов.

Теперь слово взял тингграф:

– Конечно, мы вам поможем. Интерес императора – это также и наш интерес. Однако сначала отдохните. Тысяча людей путешествует вместе с Карлом Великим. Хотя император очень быстрый наездник, его двор ползет по стране как улитка. Даже несмотря на то, что у него есть несколько дней преимущества, вы сможете его догнать. Пока вы будете спать, я прикажу снарядить отряд закованных в броню рыцарей, который выйдет вместе с вами из городских ворот.

Сенешаль уперся подбородком в кулак, постукивая себя по щеке двумя пальцами.

Его губы превратились в полоски, тонкие как нити.

– Мы достаточно сильны, чтобы отправиться в путь уже сейчас, вы знаете? – вырвалось у Танкмара в полной тишине.

– Нет, этого господа не знают, – ответил Исаак. Взгляд еврея встретился со взглядом ледяных серых глаз графа и не хотел отпускать его, даже когда хозяин резиденции заволновался.

– Что с вами случилось? – наконец спросил управитель в повисшей тишине. – То, что вы требуете, вы получите. В этом я вам даю слово.

Танкмар тоже удивился странному поведению своего хозяина. Исаак все еще молчал.

Затем наконец он обрел голос:

– Мой добрый граф, скажите мне одно, прежде чем мы удалимся. Как часто посещал вас Карл Великий с тех пор, как он победил Дезидериуса?

Граф Арно наморщил лоб:

– Я не могу сказать точно. Я всего лишь год являюсь управителем этой резиденции. Моим предшественником был бывший вассал короля лангобардов Дезидериуса. Павия тяжело страдала под его властью. Предполагают, что он пытался довести город до банкротства, чтобы отомстить за поражение своего народа в борьбе против франков.

Может быть, он просто не был слишком умелым для этого. Но, в любом случае, постройки и дома разрушались, и много людей в Павии умерли от голода. И тогда император сместил его и доверил мне задачу снова привести к блеску и процветанию резиденцию и город. Если позволите мне маленькое хвастовство: до сих пор я справлялся с этим требованием. Павия растет, у людей здесь достаточно еды, и торговля с центральными районами империи франков процветает. Солдаты охраняют горные перевалы. Все дороги снабжены таможенными постами, которые вносят немалую лепту в городскую кассу и обеспечивают безопасность передвижения в округе на расстоянии трех дней пути. Сам город охраняется гарнизоном, численность которого…

– Пора отдыхать, граф Арно. Мы заставляем скучать наших гостей, – перебил графа человек с вороньим лицом.

Управитель побагровел, однако стерпел то, что его перебили.

– Тогда вперед, мои гости, – согласился он. – Я лично провожу вас в ваши покои. Накрытый стол уже ожидает вас. Следуйте за мной. – Он встал и вышел из-за стола.

Исаак и Танкмар тоже поднялись. Еврей положил руку на предплечье Арно:

– Разрешите мне еще вопрос, тингграф. Ваш предшественник – как он себя называл?

– Адалгиз из Равенны. Эта собака уже три года томится в тюрьме.

– Медленная смерть в заточении? Какая ужасная кара!

– Тот, кто делает императора своим врагом, заслуживает только самого лучшего, – сказал Арно и со смехом пошел вперед. Вместе со своими гостями он исчез в коридоре, за которым угадывалась винтовая лестница. Сенешаль остался на месте, словно прирос к своему табурету. Он машинально складывал и разворачивал императорскую грамоту, складывал и разворачивал. В конце концов он сжал документ в кулаке. Кожа, ненадолго сжавшись, расправлялась снова. Однако он был непреклонен. Мысли сенешаля были далеко; он поднялся, подошел к камину и опустился на колени перед трещавшими в огне поленьями. А затем швырнул императорскую грамоту в огонь. Прошло некоторое время, пока кожа сгорела полностью. Человек с вороньим лицом с интересом наблюдал за этим до тех пор, пока не убедился, что от его преступления не осталось и следа, даже сажи. А затем он удалился, чтобы вызвать стражу.

– Проклятые идиоты! – Исаак смахнул со стола чашу с виноградом. Ягоды раскатились по покою, словно всполошенные насекомые.

Танкмар прислонился к двери, сделанной из толстых брусьев.

– Что с вами, господин? С нами обращались весьма обходительно. Нам даже пообещали эскорт. А обед здесь более сытный, чем все, что я до этого видел и пробовал.

Он указал на стол. В выемках деревянной крышки стола стояли вяленая треска в изюме, яичный мусс с зернами перца, жареное мясо в соусе из миндального молока и огромный каплун, зажаренный до хрустящей корочки, на подушке из перьев.

– Неужели ты не понимаешь? Мы в ловушке. К вечеру или мы будем мертвы, или же нас заточат в тюрьму.

– Господин! Что…

– Подумай сам! – Исаак говорил резко и тут же заставил Танкмара замолчать. – Мы добираемся до Павии и объясняем графу Арно, кто мы такие. Тот сразу же понимает, что арабы являются достаточно сильной боевой группой. Он принимает меры, чтобы отделить их от нас. – Еврей ходил по дубовым доскам пола взад и вперед, заложив руки за спину. – Затем нас принимают в западной части резиденции, в какой-то… в каком-то сарае. И это в то время, когда каждого дипломатического гостя следует приветствовать в императорском зале резиденции! Причем в присутствии всех высокопоставленных лиц! Почему же только два человека оказывают нам такую честь? Очень просто: здесь хотят держать наше появление в тайне, чтобы никто не кинулся искать нас, когда крысы будут глодать наши кости. Теперь понимаешь?

– Нет, господин. – Танкмар упал на одну из кроватей. – Почему граф Арно должен хотеть, чтобы с нами что-то случилось? Мы ведь путешествуем по заданию императора.

– И именно в этом заключается наша дилемма. Лангобарды проиграли войну против Карла Великого. Их король Дезидериус предпочел влачить и дальше трусливое существование в монастыре, чем погибнуть в битве. С тех пор император франков правит Ломбардией, а столица здесь – Павия. Однако он лишь изредка появляется здесь. Его тянет в Аахен. Он любит там купаться в горячих источниках. Таким образом, резиденция в Павии лишена должного внимания. Но честолюбие графа Арно не уступает честолюбию императора. Он хочет оставить подарки Гаруна ар-Рашида здесь. А затем, как он надеется, Карл Великий вернется сюда и ранг города значительно возрастет. Но для этого ему нужно убрать нас с пути.

– Значит, граф положил глаз на Абула Аббаса!

– Так оно и есть. Слон, наверное, в этот момент уже окружен стражей и недосягаем для нас.

– Но откуда вы все это знаете?

– Граф Арно был слишком беспечен, выдавая нам сведения. Хотя он должен был знать это, однако не захотел сказать нам, насколько редко в последнее время император посещал Павию. Это устыдило бы его. Значит, я своим замечанием попал в самую точку. Упомянув Адалгиса из Равенны, он окончательно выдал свою неискренность. Ведь граф Адалгис считается мертвым. Даже сам император считает, что этот лангобард умер на плахе. Однако же Арно выдает нам в своей гордой болтливости, что он уже три года держит Адалгиса в заточении и мучит его. Зачем ему, спрашиваю я тебя, нужно было доверять нам такую страшную тайну?

Танкмар взлохматил свои волосы:

– Зачем? Потому что… Потому что он точно знал, что мы живыми больше не выйдем из резиденции, чтобы рассказать об этом императору. – Он хлопнул ладонью по своему ложу, чем вызвал целый взрыв из пыли и клопов. – Вот же собака!

– Браво! Хороший вывод!

– Тогда нам нужно бежать! – Танкмар не мог больше выносить бездействия. Он спрыгнул с кровати и поковылял к двери.

– Обожди! – воскликнул Исаак. – Сначала давай поищем хорошие идеи, а затем начнем отступление. – Он встал перед Танкмаром, высокий и сильный. – Мы должны попытаться предупредить арабов. Может быть, мы придем не слишком поздно и эти ничего не подозревающие простаки все еще наслаждаются жизнью в таверне «Рыба-кит». А затем вместе мы сможем принять решение о наших дальнейших действиях.

– Предупредить сарацин? Если бы они были на нашем месте, то уже давно взяли бы ноги в руки, даже не подумав о нас. Может быть, они были бы даже рады, что бросили нас тут. Да и я тоже был бы рад.

– Не говори глупостей и выполняй мои приказы!

– А как мы сможем выбраться отсюда?

– От бегства сломя голову так же мало толку, как и от открытого боя. Ты калека, а я слишком стар. Нет, нам нужна хитрость. Но какая?

– Посмотрите на окно. Может быть, нам удастся спуститься вниз по стене?

– Вздор! Через эту щель меня мои дряхлые конечности не вытащат. Кроме того, мы будем словно приклеены к каменной стене, как два жирных жука, и своим видом пригласим стражу поучаствовать в призовой стрельбе. – Исаак остановился. – Зато ты… Ты худее меня. И я мог бы помочь с этой стороны протолкнуть тебя через проем. Ты своими крепкими руками мог бы вцепиться в стену и спуститься вниз. Постарайся быть ловким, и никто тебя не заметит.

Танкмар оцепенел:

– Вы хотите остаться здесь, господин?

Исаак задумчиво кивнул:

– Вот именно. И чем дольше я об этом думаю, тем больше мне нравится этот план. Да, это превосходный план. При условии, что мы останемся в живых после этой рискованной затеи. А теперь слушай внимательно…

У Рихольфа выдался плохой день. Утром он проснулся с такой страшной головной болью, от которой взвыл бы самый крепкий лесной дух в Ломбардии. При этом накануне вечером он всего лишь каких-то три раза опорожнил свою кружку. И тем не менее Ирминтруда опять устроила ему скандал. Когда он слишком поздно приходил домой, она орала на него. Если он приходил слишком рано, то, опять же, это становилось причиной для того, чтобы попрекать его. Если она унюхивала запах вина в его дыхании или он нетвердо держался на ногах, она пинала его, вырывала у него волосы из головы целыми клочьями или расцарапывала лицо. Когда товарищи при смене караула спрашивали о его ранах, он выкручивался из этой постыдной ситуации, выдумывая всякие непристойности о своей бурной семейной жизни. Ирминтруда! Она с каждым днем все больше превращалась в ведьму. Куда подевалась ее кротость, с тех пор как она три года назад застукала его в караульном помещении с худой рыжей Фредеруной…

Рихольф топал по коридору так, что доски пола под его ногами дрожали. А тут еще проклятые арабы со своим чудовищем! Надо же, чтобы мусульмане остановились именно в таверне «Рыба-кит». Там они, наверное, набросятся на Фастраду и Ротхильду, чьим постоянным клиентом был он, Рихольф. Наверное, вонь от этих сарацин еще целую неделю будет держаться на обеих оконных курицах[30]и лишать его всякой радости. И это тогда, когда ему доверили охранять этого огромного демона! А после обеда этот черт отважился облить его водой! Даже его капитан, всегда такой серьезный, не смог удержаться от смеха.

Рихольф в бешенстве выхватил меч из-за пояса. Позади трое его спутников, стараясь поспевать за ним, тоже схватились за мечи.

Собственно говоря, время его службы уже давно закончилось. И тут ему поступил новый приказ. Двоих чужестранцев нужно было забрать из восточного крыла и заковать в цепи. Это было далеко не безопасно. Нельзя сказать, чтобы Рихольф испугался, однако он верил в приметы. А такой день, как этот, не обещал ничего хорошего.

Перед одной из дверей четыре вооруженных стража остановились. Рихольф глубоко вздохнул и потянул дверь на себя. В помещении одиноко горела свеча, дававшая больше теней, чем света. Какой-то старик сидел в полутьме на краю кровати. В руке он держал нечто продолговатое. Кинжал? Рихольф прищурился и вытянул шею. Нет. Между пальцами виднелось перо. Когда здоровенный как бык страж пригляделся и увидел, что рука старика трясется, к нему вернулась былая уверенность. «Вот я его сейчас и подгоню», – подумал он и ворвался в покои.

Исаак встретил вторгшихся к нему людей улыбкой.

– Вы пришли слишком поздно, стол уже убрали. Должен сказать, было восхитительно вкусно. Вы не могли бы передать вашему главному повару мою похвалу? – Он сдержанно отрыгнул.

Взгляд Рихольфа пробежал по столу с остатками пищи:

– Это был твой прощальный ужин – ужин приговоренного к смерти. Тебе придется отучить себя от чревоугодия. Те, кто сидит в тюрьме, кормятся мясом крыс и насекомыми. А где спрятался второй? – И он нацелился мечом в узкую грудь старика.

Исаак медленно встал. Он обмахивался пером, как веером.

– Мой раб предпочел выпасть из окна. Он был таким милым, что оставил мне свою порцию еды. Какая образцовая умеренность! Хотя жалко его, вы так не считаете?

Рихольф поспешно подошел к проему в стене. Шлем не давал ему высунуть голову в темноту ночи. Сорвав его с головы, он осторожно просунул свой угловатый череп в проем. Ветер взъерошил его волосы. На уровне шести человеческих ростов ниже себя он увидел какой-то тюк, лежащий на земле, неподвижный и скрюченный.

Довольный, он втянул голову назад и кивнул своим соратникам:

– Мертв, как поросенок на вертеле. Мы позже соскребем с земли его останки. А теперь займемся тобой, собака. – Он схватил седовласого Исаака за плащ и притянул к себе, как детскую игрушку. – Пора заковать тебя в железо, прежде чем в голову тебе придут глупые мысли. Тюрьма ждет тебя, старик. Иди вперед, или я тебя прирежу!

Исаак все еще улыбался. Он поднял руку с пером между своим лицом и лицом солдата.

– Говорят, что перо сильнее меча. Вы когда-нибудь об этом слышали?

Это было слишком. Рихольф поднял руку, приготовившись нанести удар своему пленнику рукояткой меча прямо в лоб. Он уже открыл свои толстые губы для крика. Однако крик так и не вырвался из его глотки.

Исаак широко раскрыл рот и вдруг сунул перо себе в глотку. Его шея содрогнулась, словно от невидимых ударов. Сначала изо рта у него вырвался газ. А затем он щедро выплеснул рвоту прямо в лицо Рихольфу. Все содержимое его желудка – мясо, хлеб и овощи, которые Исаак перед этим почти насильно впихнул в себя, – вырвалось, поднялось, наполовину переваренное, по пищеводу вверх и наконец нашло выход. Мягкие снаряды разбивались о лицо Рихольфа. Слишком поздно стражу пришла в голову мысль, что надо было бы закрыть рот. Он почувствовал у себя во рту что-то теплое и горькое. А затем его кишки откликнулись, и Рихольф пал на колени, чтобы тоже предаться неудержимой рвоте.

Исаак быстро развернулся и выскочил через широко открытую дверь. Мимо обоих стражей, которые с ужасом наблюдали за происходящим. Вдоль по коридору. Налево, по лестнице вниз. Кашель Рихольфа преследовал его. Где-то вдалеке чьи-то голоса рявкали приказы. Ступени заканчивались на галерее. Оттуда еще одна лестница вела дальше вниз. Зал, окруженный колоннадой, открылся перед ним.

Исаак остановился и прислонился к одной из окрашенных в красный цвет колонн. У него было такое чувство, что сердце хочет выскочить у него из груди, и он заставил себя усмирить дыхание, чтобы оно его не выдало. Где-то над ним послышались поспешные тяжелые шаги ног, обутых в сапоги.

Исаак вытер губы и подбородок. «Если мне немного повезет, я смогу спрятаться от них», – подумал он. На бледном песчанике стен зала виднелись три двери. Он бросился к первой попавшейся. Закрыта. Вторая дверь была немного приоткрыта.

Он заглянул в нее так осторожно, насколько можно было позволить себе в этой спешке. В темноте за дверью было тихо. Он быстро проскользнул внутрь, закрыл дверь за собой и задвинул засов.

Исаак обнаружил, что находится в восьмиугольном помещении. Через высоко расположенное окно лунный свет падал на каменный блок в центре восьмиугольника. Купель для крещения. В Аахене и Ингельхайме император тоже приказал соорудить такие помещения. Купель была пока еще не совсем готова. Каменщики оставили молотки и долота вокруг базальтового блока. Исаак подумал, не стоит ли ему вооружиться этими инструментами, однако тут же отбросил эту мысль. Что мог бы сделать старый еврей с одним молотком против мечей длиной в руку?

С восточной стороны помещения возвышались строительные леса, доходившие до окон. Оттуда, быть может, пролегал путь на свободу. Лестница просто приглашала взобраться на строительные леса. Исаак прокрался назад, к двери. Прижав ухо к замочной скважине, он прислушался, не появились ли его преследователи, однако не было слышно ни звука. Это ободрило его, и он схватился за лестницу, быстро проверил ее на прочность и стал подниматься вверх.

Первого уровня он достиг быстро. На высоте второго уровня перекладины лестницы закончились. Теперь ему придется карабкаться по лесам. Он схватился за трап над своей головой. На какой-то момент его ноги зависли над пропастью. Леса сильно раскачивались. Затем он втащил свое тело на самую верхнюю доску. Горячее дыхание и пот смешались с холодным ночным воздухом, который веял из окна. Неужели это был выход?

Он свесился через подоконник. Внешняя каменная стена уходила далеко вниз, в заброшенный двор для пристроек резиденции. Между камнями стены виднелись трещины, за которые могли бы уцепиться крепкие руки. На четыре фута ниже окна из стены выглядывал водосточный желоб, под которым можно было надеяться найти отверстие в качестве опоры для его ноги. Шаг за шагом в ночи стал прорисовываться путь к бегству. Однако опасность оставалась, а от страшной высоты у него закружилась голова.

Он прислонился к внутренней стене часовни для крещения. Ремесленники уже украсили почти половину стены из песчаника библейскими сценами. Его взгляд скользнул по стенной росписи. Пророк Моисей был изображен в тот момент, когда засунул руку себе за пазуху, чтобы излечить от проказы. Рисунок еще не был закончен, и Моисей был вынужден еще немного подождать выздоровления.

Дрожащей рукой Исаак залез под красный парчовый плащ и тунику, что-то поискал на груди, шее, ощупал всю верхнюю одежду, но ничего не нашел. Амулет! Он потерял амулет. Как же это могло случиться? Еще накануне он его гладил. А теперь тот исчез.

«Амулет, наверное, отцепился, когда я лез по строительным лесам», – подумал он. Наверное, он лежит возле купели для крещения. Исаак перегнулся через доски, держась рукой за подпорку, и посмотрел вниз. Не видно было никакого предмета, который блеснул бы в черноте ночи. «Если амулет упал туда, вниз, и я оставлю его там, он навсегда будет потерян для меня», – подумал Исаак. У него было такое чувство, будто что-то в его груди сейчас разорвется на куски.

Он снова выглянул из окна, надеясь подбодрить себя глотком близкой свободы, однако словно комок застрял у него в горле, и желание бежать исчезло. Итак, он принялся спускаться вниз. Мокрый от пота, он соскальзывал по дереву, перепрыгивая перекладины и падая на брусья, трещавшие под его весом.

За каждый предательский звук он наказывал себя укусом за нижнюю губу.

Амулет исчез. Тридцать лет он носил его с собой. Надо же было такому случиться, что он потерял его именно этой ночью, в этом месте! Может быть, он искал недостаточно упорно? Может быть, амулет повис на его длинных волосах? Исаак провел правой рукой по затылку. Он ощупывал волосы, балансируя на лестнице между небом и землей.

Была ли его неловкость причиной того, что лестница опрокинулась? Позже он и сам не знал, что ответить. Может, было бы лучше, если бы он держался обеими руками за деревянную лестницу. Может, он был слишком взволнован. В любом случае, его падение было внезапным. Времени, пока Исаак падал вниз, ему едва хватило на то, чтобы понять, что с ним происходит. И тут он сильно ударился о базальт купели для крещения.

10

Прошло некоторое время, пока Танкмар добрался до таверны «Рыба-кит». За окнами ее горели огни, отбрасывая в темноту дрожащие тени. Дубовая дверь приглушала грубые пьяные песни до невнятного бормотания. Неужто среди голосов послышался бас кого-то из арабов? Танкмар прислушался.

Его пальцы горели от боли, и это напомнило ему, как он полз по стене. После того как Исаак просунул его через проем в каменной кладке – гусиный жир оказал чудесное действие, – он прижался к стене, словно трехногая ящерица. Его изуродованная нога беспомощно свисала вниз. Однако руки держали его. Пальцы впивались в трещины и выемки, едва различимые глазом. Хрупкие кусочки камня под его пальцами указывали путь, по которому так легко было спуститься вниз, так что Танкмар задался вопросом, почему стены резиденции не кишели карабкающимися по ним любителями ночных прогулок.

Некоторое время он блуждал по переулкам ночной Павии, растирая израненные ладони. Света, пробивавшегося из немногих еще освещенных окон, ему пришлось избегать, как и местных нищих. Мало того что они были уже отмечены проказой, так этим жалким созданиям еще надевали на головы колпаки с рогами, дабы обозначить их как распространителей дьявольской заразы. Танкмар покачал головой. Кто же будет подходить к ним, чтобы подать милостыню?

Он постоял в нерешительности перед дверью «Рыбы-кита». Затем он прошел мимо таверны, так и не заглянув в нее. Пусть арабы сами думают, как выбраться из этого кабака. У Танкмара не было желания видеть этих четверых всадников с их жаждой убийства, высокомерием и лживостью. Обращать внимание Масрука аль-Атара и его спутников на грозящую им опасность было себе дороже. Пусть они горят на огне костра, подыхают в тюрьме Павии, дрыгаются в веревочной петле. Ему их нисколько не жаль.

Дорога с бревенчатым настилом спускалась вниз, к одним из городских ворот. И сила тяжести заставила Танкмара ускорить ход. Хромая, он направился к городской стене, за которой виднелись предгорья Альп. В воротах на посту стояли два вооруженных человека, возможно таможенники, у которых не было лучшего занятия, чем собирать дорожную пошлину для своего графа. Неудивительно, что они спали. Несмотря на то что один из них, находившийся ближе к Танкмару, стоял, прислонясь к стене, Танкмар по опущенным плечам и свисающей руке понял, что тот тоже прикорнул. Прошмыгнуть здесь мог даже великан.

Он подумал об Абуле Аббасе. Слону было бы хорошо здесь, в Павии. Каким бы огромным ни был этот зверь, путешествие в Аахен ему, конечно же, повредило бы. Танкмар вспомнил острый запах слона. Он уже почти чувствовал, как величественно раскачивается слон под ним, видел окруженные сеткой морщин глаза, которые терпеливо смотрели на него сверху вниз. Если он все же доберется до своей родины, то придумает невероятные истории об Абуле Аббасе. Он расскажет благоговейно слушающим его людям, что слон такой большой, как Сляйпнир, конь бога Донара, и что у него восемь ног, как у легендарного серого коня мертвых.

Все мужчины его племени должны были знать: Танкмар-Горшечник, калека среди воинов, покорил великана и может позвать его сюда, когда ему вздумается.

Однако сейчас он был вынужден соблюдать осторожность. Дом стражников был близко, и солдаты могли проснуться от любого шороха.

Неужели Исаак был мертв? Он многое отдал бы за то, чтобы спасти старика. До остальных людей с их миссиями и религиями ему дела не было. Но это не касалось Исаака. Разве хоть один человек до сих пор доверял ему настолько, как этот еврей? Он почувствовал, как отяжелел его шаг.

Перед ним показался светлый проем ворот, выделявшийся в темноте ночи. Створки ворот были открыты. Стены были грубо сколочены из дубовых стволов, а промежутки между ними были забиты землей. Языки огня на факелах дрожали, разоблачая ночных ходоков. Этому горящему Церберу стражники, казалось, доверяли достаточно, чтобы предаться сну.

Танкмар остановился на почтительном расстоянии. «Огни, – подумал он, – являются самой большой опасностью. Если бы мне удалось погасить огни, то темнота скрыла бы меня и защитила от солдат, так что я проскользнул бы мимо них». Но чем же он мог погасить факелы?

Он лихорадочно искал выход из положения, пытаясь придумать правдоподобную историю. Только бы нога не выдала его как того самого калеку, который прибыл в город с дипломатом, ордой безбожников и огромным животным! Хромоту нужно было скрыть, ведь от этого зависел успех побега. Однако как он ни старался, больная конечность не хотела исполнять роль здоровой. Он про себя проклинал свое увечье и даже пригрозил предательской ноге, что отрубит ее топором.

Убаюкало ли солдат тепло тихой безветренной ночи или же это было монотонное потрескивание горящих смоляных факелов? Ни у одного из спящих стражников не дрогнуло даже веко, когда Танкмар приблизился к проходу. Он собрал все мужество и храбро пошел вперед. Его лоб и щеки горели от тепла, исходившего от факелов. Подойдя к первому стражнику, он разрешил себе искоса бросить на него взгляд. Худой парень также спал, прислонившись к дереву, с расслабленными чертами лица, зажав копье между скрещенными ногами. Танкмар пошел дальше.

Он прошел мимо факела. С каждым шагом свобода близилась, а его уверенность в себе росла. Вот он уже поравнялся со вторым стражником. Осталось лишь несколько шагов. Он снова рискнул храбро посмотреть на сидящую на табурете фигуру, которую сморила усталость.

И тут его взгляд остановился на поясе спящего человека. У Танкмара перехватило дыхание, и он замедлил шаг. Кошель, толстый, набитый серебром, висел на бедре спящего стражника. Это вымя ждало, чтобы его подоили. Оставалось лишь три-четыре шага, и он был бы свободен – и богат. На эти монеты он купил бы по дороге на север теплый ночлег и еду. И вот он, хромая, приблизился к спящему стражнику. Он, конечно, лучше чувствовал бы себя, если бы громогласный храп гарантировал ему невнимательность стражника. Однако защищенные кожаным панцирем плечи солдата поднимались и опускались беззвучно.

Пальцы Танкмара затрепетали, словно ноги водяного паука. Он решился даже подойти прямо к свету факела, который заливал спящего неровным светом. Ему стало тепло, и не только от жара смоляного светильника. Он не решался и на секунду оторвать взгляд от стражника, чтобы не упустить добычу. Наклонившись вперед, он расслабил правую руку, затаил дыхание. Чтобы схватить, достаточно было одного точного движения.

Чья-то тяжелая рука опустилась ему на затылок. Другая легла на лицо. Пальцы, даже не вполовину такие ловкие, как его, зато в тысячу раз сильнее, впились в его щеки.

– Ночью полным-полно воров, – сказал стражник позади него. Затем Танкмар почувствовал на своем горле холод стали.

Они потащили его назад в город. Одна рука сжимала его шею, а острие копья подгоняло вперед, упираясь в согнутую спину. Солдаты вытолкали его на дорогу, по которой он только что так самоуверенно сошел вниз, и приказали остановиться перед закрытыми дверями таверны «Рыба-кит». В это время огни в кабаке уже были потушены. Из него уже не доносилось пение, крики – «кит» отдыхал, а в его брюхе спали гости: Масрук, Халид, Санад и Хубаиш.

Один из стражников куда-то исчез. Вскоре после этого Танкмар услышал шаги, приближавшиеся со стороны резиденции. И вот уже их окружила дюжина солдат городской стражи.

Их комендант так отвратительно вонял блевотиной, что Танкмар невольно отшатнулся, однако острие копья, упиравшееся в спину, удержало его.

– Вызови своих сообщников вниз! – приказал предводитель. – Скажи что-нибудь! Но если тебе придет в голову предупредить их, я снесу тебе голову с плеч!

Танкмар не сомневался в словах солдата.

Мужчины пошептались о чем-то между собой, таинственно жестикулируя. Затем несколько человек, вытащив мечи из ножен и подняв копья вверх, исчезли позади кабака. Танкмару не надо было понимать произнесенные шепотом слова, чтобы сообразить, что здесь готовится засада. А теперь он должен был притупить бдительность арабов и выманить из таверны, чтобы их, безоружных, схватили враги. Ему стало плохо до тошноты.

– Давай! – Давление стального острия в его спину усилилось. – Я сейчас пойду к другим. Одно неправильное слово, попытка к бегству – и ты мертв. – Стражник еще раз пригрозил ему копьем, а затем исчез под покровом ночи.

И вдруг Танкмара охватил такой озноб, словно он голый стоял на морозе. Вокруг него по улицам свистел ветер. Если бы он не знал, что в засаде ждут стражники, то подумал бы, что в Павии он – один-единственный живой человек.

Он нерешительно перемещал свой вес то на здоровую ногу, то на больную. Под карнизом таверны были открыты ставни. Ему надо было всего лишь крикнуть туда.

Порыв ветра подхватил накидку Танкмара. Он, защищаясь, поплотнее запахнул зеленый фетр. Следовало ли ему выдать солдатам арабов? Если он этого не сделает, то у них, может быть, еще останется надежда вступить в бой, и они смогут предстать перед своим богом с мечами в руках. А ему, Танкмару, все равно придется умереть – так или иначе.

Сквозь вой ветра он услышал приглушенные предупреждающие голоса солдат. Он зашатался, словно стоял на палубе шхуны в штормящем море. Ему вспомнилась отвратительная ухмылка Масрука аль-Атара. В первый раз он увидел его в той генуэзской таверне, когда доверил ему свою жизнь. Каким простаком он тогда был и какими подлыми людьми оказались мусульмане! Разве они заслужили чего-то лучшего, чем то, чтобы теперь их самих захватили врасплох?

Танкмар поднял свою искалеченную ногу и изо всех сил наступил на нее. Боль была такой, что ему показалось, что у него в голове взорвалось солнце.

– Масрук! Проснитесь! Вам угрожает опасность!

Этот голос проник в сон о героических битвах и полчищах павших неверных. И как раз в тот момент, когда Гарун ар-Рашид хотел передать ему должность великого визиря.

– Бегите, Масрук аль-Атар! Вам нужно бежать!

Надо же, чтобы это случилось именно сейчас! Он сердито поднял брови, посмотрел вверх и узнал черные балки потолка помещения. И вдруг снова очутился в таверне «Рыба-кит» в Павии, в империи франков. Как он ненавидел это путешествие! А кто же звал его по имени?

– Вставайте, Масрук! Будите ваших спутников!

Этот голос! Откуда он раздался?

Он оглянулся по сторонам. Постель была разворочена. Рядом с ним жирная франкская блудница сотрясалась от собственного храпа. На ее голом теле еще оставались следы утех. Между ее бедрами лежала пропитанная уксусом губка, которую она вводила в себя для предотвращения беременности. Неужели это она говорила во сне?

Нет, это кричал другой, знакомый ему голос. Он вскочил с постели, схватил саблю, подошел к двери и, прижав к ней ухо, прислушался. Тут он заметил открытое окно. Пронзительные крики раздавались снаружи.

Двумя прыжками он достиг окна. Деревянные ставни были подняты, чтобы впустить в комнату запахи ночи. Он осторожно бросил взгляд вниз, на улицу. В призрачном свете факела внизу стоял раб-сакс и смотрел на него снизу вверх. Увидев Масрука, он как-то сдержанно кивнул.

– Масрук! – крикнул Танкмар. – Измена! Нам немедленно нужно бежать, иначе нас бросят в тюрьму. Спускайся вниз и забери с собой остальных. Наше бегство уже подготовлено.

На мгновение Масрук задумался, не наказать ли ему раба за то, что он его разбудил. Однако в словах раба прозвучала настойчивость. Что-то было не так. А что стоило ему принять предупреждение всерьез? Если окажется, что сакс преувеличил, то он уж придумает, как его наказать.

Проститутка не заметила, как Масрук, уже полностью одетый, вскоре вышел из комнаты. Араб спустился по лестнице в опустевший кабак, в котором повис запах холодного дыма и прогорклого жира. Конечно, еда и здесь была никудышней. Все кулинарное искусство франков можно было назвать сплошной катастрофой. Даже князья в этой стране питались хуже, чем последний нищий в Багдаде. Масрук отдал бы своих трех спутников вместе с лошадьми за один лишь бараний кострец в меду.

Он нетерпеливо пнул упавший на пол табурет. Затем подошел к двери. Через щели между досками он увидел свет факела. Что же там могло случиться? Масруку хотелось разбудить остальных, однако он решил, что это пока не нужно. Сначала он сам хотел поговорить с саксом и посмотреть, насколько серьезной была якобы угрожавшая им опасность.

Он открыл задвижку и распахнул дверь. В пятне света его ждал Танкмар. Глаза раба возбужденно блестели.

– Чего тебе надо? – Масрук стал в дверном проеме.

Сакс кусал нижнюю губу и молчал.

– Говори! Почему ты мешаешь мне дарить счастье франкским бабам? У тебя должна быть серьезная причина – в твоих же интересах.

Раб молча смотрел вниз, на землю.

– Клянусь всеми сыновьями Али! Ты держишь меня за дурака?

Масрук сошел на три ступеньки вниз на темную улицу. Не успев дать волю гневу, он почувствовал стальное острие на горле. Солдаты выскочили из-за угла. Разгоряченные люди, вооруженные смертоносной сталью, взяли его в кольцо быстрее, чем он успел выхватить меч. Броситься в бой означало верную смерть. Он не успел бы убить ни единого врага до того, как его самого продырявили бы со всех сторон.

Он сам попал в ловушку, словно старый слепой дикий кабан. Масрук бросил взгляд на Танкмара. Руки в железных перчатках схватили сакса за руки, поволокли прочь, и он исчез в ночи. Араб остался на месте, окруженный солдатами. Он плюнул себе под ноги.

Его заманил в ловушку раб! «Прежде чем меня закуют в цепи, – подумал он, – я вспорю брюхо этому предателю саксу».

И он закричал голосом, который, казалось, долетел до самого Багдада:

– Клянусь, я отомщу! Клянусь Аллахом!

Шесть костров для сожжения людей стояли у стен города. Шесть столбов, словно предостерегающе поднятые пальцы, были устремлены вверх, в небо. Жаждущие зрелищ жители Павии ждали. Ничто не помешало им еще до восхода солнца прийти к месту казни, несмотря на ранний час.

Танкмар внимательно всматривался в лица. Неужели и вправду прошло всего лишь несколько дней с тех пор, как он стоял на коленях перед такой же возбужденной толпой, ожидая смерти от топора Грифо? Ему казалось, что здесь стоят те же люди, словно они проделали долгий путь из Генуи, чтобы наконец увидеть, как он умрет. В большинстве взглядов читалась насмешка, любопытство и ужас. На это он отвечал гордо вздернутым подбородком. Однако чем ответить на выражение сочувствия на некоторых лицах, он не знал.

Он беспокоился об Исааке. Старый еврей, весь израненный, лежал у его ног. На голове было множество ссадин, лицо распухло. Так же, казалось, пострадало и его тело, при каждом движении вздрагивавшее от боли, раны на котором были скрыты под красным плащом. Исаак старался не потерять сознание. Танкмар говорил с ним, пытаясь успокоить, хотя и не был уверен, понимает ли его старик.

Арабы выглядели лучше. Привязанные друг к другу, они стояли в нескольких шагах от Танкмара. Очевидно, они без боя сдались превосходящим силам противника. Крик Масрука все еще звучал в ушах Танкмара. Смысла арабских слов он не понял, однако догадался об их значении.

Через городские ворота, прокладывая себе дорогу сквозь толпу, вышла процессия. Вскоре перед кандидатами в мертвецы предстал пфальцграф Арно, сопровождаемый сенешалем с вороньим лицом, а также двумя высокопоставленными лицами города, разодетыми и откормленными. Позади них пятеро солдат тащили за собой на цепях Абула Аббаса. Они не испытывали трудностей с огромным животным, которое явно чувствовало облегчение от того, что ему наконец удалось покинуть тесные каменные стены императорской резиденции. Однако добродушие великана толпа не оценила. Люди почтительно расступались перед ним, некоторые крестились, другие дивились бесстрашию пфальцграфа, который решился навязать этому чудовищу свою волю с помощью железных цепей.

Ветер, ставший ураганным, поднял в воздух песок и пыль. Песчинки, как иглы, впивались в щеки, и люди старались закрыться рукавами и подолами.

Лежавший на земле Исаак полностью погрузился в облако из грязи и пыли, и только кашель выдавал его местоположение. Танкмар поднял старого еврея на ноги и поддерживал, схватив за плащ. Сам он с трудом мог стоять – так у него болела искалеченная нога.

Когда пфальцграф повысил голос, ураган буквально унес сорвавшиеся с его губ слова. Лишь обрывки фраз долетали до ушей Танкмара – какие-то слова о праве, смысла которых он не улавливал. Поддерживая Исаака, Танкмар посмотрел в сторону Абула Аббаса и несколько удивился, заметив, что слон внимательно смотрит на него.

«Какое величественное создание!» – подумал Танкмар. Невозмутимый как гора, светло-серый великан возвышался в сиянии холодного розового света утренней зари над кружащей вокруг него пылью. В его умных глазах Танкмар увидел тень бессмертия. Если даже весь мир будет уничтожен в Рагнареке[31], Абул Аббас будет жить, вознесется к звездам, став одной из них, и будет сиять вечно. Танкмар засмеялся от счастья и возблагодарил Донара за то, что ему было позволено увидеть власть и силу богов в этом создании. Если бы он не был обречен на казнь, их совместное путешествие осталось бы в его памяти на всю оставшуюся жизнь.

Пфальцграф закончил речь. Солдаты потащили Танкмара в сторону. Ему пришлось отпустить Исаака, который снова опустился на землю. Перед предназначенной для Танкмара кучей хвороста с него сорвали одежду. Он перенес все это равнодушно, стараясь не потерять из виду черную жемчужину глаза слона. Ему показалось, что животное молча о чем-то говорит ему. Танкмар, казалось, что-то услышал. Какой-то рокот, который заставил содрогнуться землю под ногами и ощутить зуд в ногах. Но, казалось, никто, кроме него, не обратил внимания на это, а он был уверен, что Абул Аббас пытается каким-то образом поговорить с ним.

Сенешаль стал между ним и животным, так что Танкмар не мог видеть слона, однако звук не прекратился. Одну лишь тунику оставили на теле Танкмара люди пфальцграфа. Он ощущал озноб в слабом свете утреннего солнца. Но вскоре ему будет теплее, намного теплее.

Сенешаль повернулся к своим помощникам:

– Вы забрали у него все ценные вещи?

Оба палача преданно кивнули.

– А это еще что такое? – злобно прошипел он, сжав тонкие губы.

Сенешаль просунул руку в вырез туники Танкмара. Он вынул оттуда и поднял вверх амулет, который Танкмар с таким трудом спас от Абула Аббаса. С тех пор он носил его на шее.

– Господин, просим пощады! Ваши глаза в тысячу раз острее наших. – Мужчины склонили головы.

– И то же самое можно сказать о вашем разуме! – Сенешаль, казалось, наслаждался их покорностью. Он держал украшение на вытянутой руке, подняв его вверх и испепеляя верноподданных взглядом.

– Приступайте к работе, бездельники! День должен принести дождь, а до того дело должно быть сделано. Сожгите самого молодого первым. А остальные пусть посмотрят.

Палачи потащили Танкмара на костер. Люди в толпе щурились от утреннего солнца, заливавшего своим светом город. Золотистые лучи заплясали на кольчугах солдат. Казалось, солнечному лучу понравилось украшение, которое сенешаль держал в высоко поднятой руке, и он остановился на нем. Упав на красный драгоценный камень, лучи будто пробудили его к жизни. Свет упал на альмандин в тонкой золотой оправе, в которую одел камень искусный мастер, и она отразила свет. Украшение оказалось окружено красным ореолом. А затем из середины вырвалось сияние яркого красно-золотистого цвета. Словно искра солнца заиграла в руке сенешаля.

Танкмар увидел, как луч света попал в глаз Абулу Аббасу. От равнодушия слона не осталось и следа. Его голова качнулась, и одним толчком огромных бивней он свалил двоих солдат с ног. Однако Абул Аббас не удостоил их вниманием. Для него, казалось, единственный интерес представлял блестящий предмет в руке сенешаля.

Управитель застыл на месте, когда колосс устремился к нему. Ни один из солдат не преградил великану путь, ни один приказ пфальцграфа Арно не был услышан.

Абул Аббас медленно потянулся хоботом к блестящей вещи. Если бы сенешаль в тот момент понял намерения животного и просто вложил амулет в хобот, то Абул Аббас, довольный, удалился бы. Однако вместо этого управляющий решил искать спасения в бегстве. Ему удалось сделать целых три шага, а затем хобот слона обхватил его ноги. Он вдруг повис в воздухе головой вниз.

С высоты своего костра Танкмар с улыбкой наблюдал, как Абул Аббас схватил хоботом сенешаля и поднял вверх. Черная накидка мужчины свесилась вниз, закрыв его голову, так что он уже не мог видеть, что происходит вокруг. Под черной тканью что-то дергалось и визжало. Абул Аббас, казалось, получал от этого удовольствие. Он сначала медленно, а потом все сильнее стал раскачивать этот груз. Крики под накидкой стали громче.

Позади слона Танкмар увидел троих вооруженных копьями солдат, подкрадывавшихся к животному. Они хотели зайти с тыла.

– Бросьте оружие, или вашему сенешалю придется плохо! – крикнул Танкмар сверху. Радостное возбуждение охватило его. Ему пришлось еще раз крикнуть предупреждение, а затем все уставились на него. Копейщики остановились.

Жизнь или смерть – теперь все зависело от него. Никогда раньше Донар не вручал ему судьбу в руки. Никогда раньше ему не было позволено отвечать за собственную участь. Он посмотрел с высоты кучи хвороста на толпу. Исаак лежал на земле израненный, без сознания. Арабы воззрились на него с таким же изумлением, как и жители Павии. Танкмар, словно король, стоял на своем костре. Теперь нужно было умело использовать свою власть.

– Эй, вы, солдаты! Бросьте оружие, или я прикажу своему демону проглотить сенешаля! – Он дико завращал глазами и описал указательным пальцем широкую дугу. – И всех остальных вместе с ним!

Толпа застонала и отступила. Солдаты бросили копья на землю.

Сенешаль все еще был зажат хоботом Абула Аббаса. Все попытки освободиться были тщетны, так что пленник застыл, отдавшись на волю судьбы. «Лишь бы он не бросил амулет, – подумал Танкмар, – иначе Абул Аббас потянется к нему и отпустит свою жертву». Но пока что сенешаль крепко держал украшение, и, сам того не зная, поставил себя в незавидное положение.

– Не трогайте людей Павии! Они ни в чем не повинные жители. – Пфальцграф Арно вышел вперед, стараясь сохранить мужество в своем голосе. – Дьявольские козни, которые вы задумали, проделайте со мной. За это я требую безопасности для моих подданных.

В душе Танкмара поднялся гнев. Этот граф болтал слишком много. Он может натравить толпу на слона.

– Я не собираюсь причинять вред неповинным людям, вы это знаете?

– Нет, – ответил пфальцграф. – Я этого не знаю, и я этому не верю. Если вы действительно такой безобидный человек, почему же мы вынуждены были приговорить вас к смерти на костре? Если вы никому не хотите причинить зла, почему тогда мой сенешаль зажат щупальцами вашего демона? Маскарад вам не поможет. Вы – посланец рогатого! Покажите ваше истинное лицо, исчадие ада! – Он перекрестился, и многие в толпе стали подражать ему.

Что говорил этот пфальцграф? Танкмару казалось, что его голова превратилась в осиное гнездо. Пора было прекращать болтовню.

– Замолчите все! Замолчите, или я прикажу демону растоптать вас!

– Ах, так? – Граф Арно упер руки в бедра. – Если у вас действительно есть такая сила, то хотя бы раз продемонстрируйте ее.

Пфальцграф поставил все на карту. Однако слова больше не слетали с его губ, а вокруг носа обозначилась предательская бледность. Танкмар почувствовал огромное желание натравить слона на городского голову. Вот если бы он только знал, как это сделать!

Он спрыгнул с костра. Для того чтобы потянуть время, он не торопясь оделся, пытаясь вспомнить, выполнял ли Абул Аббас по дороге в Павию хотя бы одну его команду.

Но не смог. Своенравие слона было столь же велико, как и он сам. Ни разу он не повернул голову на возгласы Танкмара. Он как будто не слышал приказа своего всадника и игнорировал любую попытку управлять им, тянул ли Танкмар его за уши, толкал или щипал. Как же, во имя Ирмина, он сможет теперь доказать толпе, что имеет власть над этим своенравным животным?

Он встал перед Абулом Аббасом:

– Я сейчас буду заклинать демона. Будет лучше, если вы отойдете на пару шагов назад! – крикнул он толпе. Он взглядом попытался найти в черных глаза слона понимание. Но все внимание гиганта было направлено на сенешаля с амулетом.

И тут Танкмар понял: украшение было тем ключом, который мог бы помочь ему управлять животным. Однако амулет все еще находился в руке человека с вороньим лицом. Он осторожно опустился на колени, так что его голова оказалась на уровне головы сенешаля.

– Сенешаль, вы меня слышите? – прошептал Танкмар, обращаясь к пленнику.

Не ясно было, в сознании ли сенешаль.

– Отдайте амулет, и я пощажу вас, – обратился он к безмолвному шелковому кокону. – Иначе я не смогу больше удерживать слона и он разорвет вас на куски.

Наконец сенешаль сдался. Из черных складок внезапно высунулась рука, послышался глухой голос:

– Возьмите. Если это спасет мне жизнь, пусть он принадлежит вам на вечные времена.

Танкмар схватил амулет и поднял перед Абулом Аббасом. Блеск украшения возымел действие: чтобы взять амулет, слон отпустил сенешаля, который упал на землю головой вниз и не двигался. Танкмар не обратил на него внимания. Он нашел инструмент, с помощью которого мог демонстрировать свою власть над Абулом Аббасом. Хобот сразу же потянулся к подвеске, однако Танкмар вовремя отпрыгнул за пределы его досягаемости. Слон вытянул хобот и испустил мощный трубный звук, в сравнении с которым звук боевого рога императора франков показался бы трелью флейты. Толпа отпрянула еще дальше назад, а вместе с ней и пфальцграф. Он проиграл битву.

Танкмару понравилось чувство власти. Он снова и снова поднимал и опускал амулет перед умоляющими глазами Абула Аббаса и дирижировал головой великана, словно танцующим медведем. Как только слон протягивал хобот к украшению, Танкмар подныривал под ним и появлялся с другой стороны. Он решил, что наградит животное за службу, которую оно ему сослужило, и чем скорее, тем лучше.

Но достаточно фокусов. Люди убедились в его волшебной силе. Так же как и солдаты, которые послушно сложили оружие на землю. Пфальцграф Арно стоял, маленький и бессильный, рядом со своими людьми.

– Эй, вы, там! – Танкмар спрятал амулет в кулаке и указал на главу Павии. – Ваши жизни будут сохранены. Если сделаете то, что я требую, вы никогда больше не увидите ужасного Абула Аббаса.

Арно сделал два робких шага вперед.

– Приказывайте – будем повиноваться.

Танкмар почувствовал вкус победы.

– Сначала освободите животное от цепей. Затем отдайте все, с чем мы вчера пришли в город: лошадей, мулов, одежду, оружие – и добавьте достаточно провианта.

Арно отдал своим людям приказ, и они поспешно кинулись выполнять его. Немного погодя шесть навьюченных лошадей стояли перед Танкмаром. Он приказал привязать все еще находившегося без сознания Исаака к лошади. Затем проверил содержимое сумок, а также хорошо ли закреплены ремни. Кажется, ничего не пропало.

Танкмар сел на лошадь и бросил взгляд на арабов, которые все еще стояли, связанные, возле дров для костра. Хубаиш – лошадиная морда, маленький Санад, Халид – мускулистый здоровяк, Масрук аль-Атар, который поклялся отомстить ему…

– Вот еще что, пфальцграф. Этих людей, – он указал на арабов, – вы можете бросить в тюрьму. Пусть они там гниют целую зиму, а затем пошлите их назад в пустыню, которую они называют своей родиной. Если вы попытаетесь убить их, Абул Аббас вернется и превратит весь ваш проклятый город в кучу обломков. Вы меня поняли?

– Ваше желание будет исполнено, – сказал пфальцграф, и вслед ему раздались арабские проклятия.

Танкмар пустил коня рысью, но вдруг натянул удила:

– Выполните мое последнее пожелание, Арно.

Пфальцграф заставил себя поклониться:

– Все, что пожелаете.

– Принесите мне меч.

11

Когда воины графа Одольфа наконец прибыли в Санкт-Альболу, врата ада давно уже закрылись. Лишь чад и дым понимались от обугленных руин монастыря.

Две женщины встретили пятьдесят рыцарей там, где когда-то ворота монастыря должны были защищать их от вторжения. Имма и Аделинда совсем выбились из сил. Два дня подряд они копали могилы, хоронили мертвых, читали молитвы. Аббатиса после ужасной ночи в лабиринте умерла.

Горе, грязь и голод наложили отпечаток на монахиню и послушницу. Обычно розовое лицо Иммы стало серым, как рыбная мука. Опустив плечи, она устало отвечала на вопросы коменданта. Боль и печаль отразились и на характере Аделинды. Молча, посерьезнев, послушница отдавала мертвым последний долг. Она работала как угольщик, не произнося ни слова. Имма была благодарна ей за молчание.

Комендант выделил пять человек, чтобы сопроводить обеих женщин в Арль. Длительная поездка верхом, да еще с мужчиной на одной лошади, стала испытанием для женщин и лишь умножила их страдания. Через три дня и две ночи они добрались до города – израненные телом и душой, но живые. Их приняли там как подобает. Слуги архиепископа принесли им свежую одежду и горячую воду в чанах для купания, от которых шел пар. Однако Имма ничего пока не хотела слышать об этом. Она настаивала на аудиенции у архиепископа.

Ей приказали ждать перед внутренним двором. Имме еще не приходилось видеть епископов, не говоря уже об архиепископах. Перед встречей с таким важным человеком ей пришлось собрать все свое мужество. Уже у ворот ей страстно захотелось повернуться и убежать. Но она боялась, что задохнется от горя и отчаяния, а еще ей хотелось получить отеческий совет.

Больше всего забот ей доставляла Аделинда. Она была такой серьезной и сильной перед лицом опасности в Санкт-Альболе и потом, когда нужно было хоронить мертвых, но сейчас стала непредсказуемой. Всего одно ее невпопад сказанное слово могло вызвать гнев архиепископа. Однако сейчас она не хотела отсылать послушницу прочь. Та должна была засвидетельствовать страшные преступления, о которых хотела рассказать Имма.

– Послушай, дитя мое. – Имма положила руку на плечо Аделинды. – Ты будешь говорить только тогда, когда тебя будет спрашивать епископ. Помни, что ты всего лишь послушница. Прием у архиепископа – это самая высокая честь, которая будет оказана тебе в твоей жизни. Так что не говори глупостей. – Она посмотрела в глаза Аделинды, ища там смирение и уважение.

Послушница на какой-то миг думалась. Затем кивнула:

– Пусть это будет ваш великий час, сестра главная певчая. Я не пророню ни единого слова. Я также буду молчать о вашей маленькой тайне. – Аделинда изобразила задумчивую улыбку, от которой в душе у Иммы что-то кольнуло.

Дверь раскрылась, и помощник знаком пригласил женщин войти. Имма поспешно оправила одежду Аделинды, надеясь, что архиепископ не почувствует запаха гари. Затем они, грязные и обессиленные, вошли в покои архиепископа Хильдебальда.

– Главный аббат Йоханнис мертв? Санкт-Альбола опустошена, а сестры убиты? Вы принесли плохие вести.

Хильдебальд был мужчиной с округлой, похожей на шар фигурой и сгорбленными плечами. Пока Имма рассказывала ему о нападении, он ворошил дрова в камине. Огонь освещал его крупный нос и мясистые уши, которые при вести об этих постыдных преступлениях побагровели, налившись кровью. Муха села на лоб Хильдебальда и поползла по щеке, но архиепископ ее не прогонял.

Рядом и позади кресла епископа, на которое была уложена волчья шкура, толпились пятеро людей из церкви, и большинство из них были комплекции Хильдебальда. Они с нескрываемым любопытством рассматривали монахиню и послушницу и перешептывались, закрыв рты руками. Имма чувствовала их взгляды на своей груди, и они казались ей столь же грубыми, как руки. Стоя перед архиепископом на коленях, она, скрестив руки, закрывала грудь. Она с ужасом заметила волчьи шкуры, которые снились ей всего лишь несколько дней назад. После того как она закончила рассказ, Хильдебальд поставил кочергу и положил руки на колени:

– На вашу долю выпало много лишений, сестра Имма. Идите и отдохните под защитой Господа, молясь о душах погибших. Вам будет дан отдых, пока в одном из моих монастырей не найдется место для вас.

Затем он обернулся к Аделинде. Долго, не отрываясь, он смотрел на девушку. Под взглядом архиепископа послушница беспокойно зашевелилась, стоя на коленях. Рука, на которой кольца словно панцирем оковывали пальцы, опустилась и легла на ее щеку:

– Ты пережила ужасные вещи, моя послушница. Слишком ужасные для такого юного создания, как ты. Я позабочусь о том, чтобы свое образование ты смогла закончить здесь, при моем дворе. Я буду лично заботиться о твоей безопасности.

Шепот церковников усилился, он уже шумел, словно волны прибоя. Имма заметила, что рука Хильдебальда не хочет отрываться от щеки Аделинды. Пальцы епископа ухватились за мочку уха молодой женщины.

Имма окаменела.

– Добрый архиепископ! Мы чтим ваши благие намерения, однако я в смятении. Пожалуйста, скажите, вы не хотели бы сообщить нам, что думаете об этих ужасных преступлениях? Разве остальные монастыри не в опасности?

Рука архиепископа оторвалась от лица Аделинды, и он направил свой сморщенный палец на монахиню:

– Сестра Имма, любопытство не приличествует монахине в вашем положении. Разве вы не должны показывать добрый пример вашей послушнице? Идите же, очиститесь и подкрепитесь. Господь нуждается в таких женщинах, как вы. Он откроется вам. Ищите ответ в молитве!

– Нет. – Имма сама удивилась своему мужеству и тому, что она возражает архиепископу. – Мои сестры мертвы. Монастырь – просто пустыня, лежащая в руинах. Почему? Если вы знаете причину таких позорных деяний, прошу вас ради моего душевного спокойствия дать ответ.

Насмешливая улыбка искривила губы архиепископа:

– То, что я знаю, не будет новым для вас. Нападение на Санкт-Альболу было делом рук сарацин. Всего лишь за несколько дней до этого мусульмане напали на монастырь Санкт-Трофим. Да, мы опасаемся дальнейших нападений. Для того чтобы успокоить вас, скажу: завтра же утром я пошлю гонца в Аахен. Император должен узнать о новой опасности, исходящей от сарацин, и он выступит навстречу вам со своим войском. Карл Великий покорит неверных и отомстит за ваших сестер. Не беспокойтесь. Теперь вы удовлетворены?

– Неужели вы не слышите меня? Эти дьяволы не были сарацинами. Это были мужчины из нашей страны, может быть, даже нашей веры. Я видела их очень близко. Одежда их была похожа на ту, которую носят арабы. Но я думаю, что это был маскарад, организованный для нас. Они даже говорили на нашем языке. Перед самым нападением на монастырь там появился торговец реликвиями Гунольд. Я подозреваю, что он ночью открыл ворота убийцам.

– Не сарацины? Ваш разум затуманен. Это неудивительно после того, что вам пришлось пережить. Сестра Имма, я приказываю вам молчать. Не думайте больше об этом и предоставьте действовать тому, кто в этом кое-что понимает.

– И кто же это должен быть?

– Я лично. Я, Хильдебальд, архиепископ Арля, поставленный на этот пост нашим святым отцом Львом Третьим, и апостольский преемник в епископате. С чего это вам взбрело в голову ставить под сомнение мои полномочия? Вы всего лишь монахиня, которую можно заменить любой другой. И к тому же глупая. Разве вам не довольно чести, что я вообще трачу время на вас? Убирайтесь вон, меня ждут срочные дела.

Имма промолчала. Опустив голову, она поднялась на ноги и направилась к двери. Тут вдруг она услышала голос Аделинды и окаменела от страха:

– Вы не верите нам? Вы здесь сидите на своем стуле и ничего другого не знаете, кроме мехов, роскоши и хорошей еды. Сестра Имма смотрела глаза в глаза убийцам. Клянусь Богом, эти мужчины принадлежат к нашему собственному народу.

Щеки Хильдебальда, казалось, обвисли еще сильнее. Он с трудом поднялся со своего стула, обитого кожей. И вдруг в помещении стало тихо.

– Наглая девка! – визг архиепископа был таким громким, что у них даже заболели уши. Но прежде чем он продолжил, Аделинда перебила его. Ужас охватил Имму.

– Мы осмотрели одного из этих людей. Действительно, на нем была одежда сарацина. Но он не был мусульманином. Это было… Это был обман. Из-под его тюрбана выбились светлые волосы. Вы когда-нибудь слышали о светловолосых арабах?

Теперь вмешался один из придворных, худой человечек в роскошной одежде и с поросшей волосами родинкой на щеке:

– Как получилось, что вы смогли так хорошо рассмотреть одного из этих людей? Неужели ваши сестры защищались так храбро, что смогли убить вооруженного до зубов араба?

Имма хотела перебить его, однако Аделинда оказалась проворнее:

– Сестра Имма собственноручно послала в пекло одного из убийц. Сначала она вырвала у него из рук оружие, а затем казнила его же собственным копьем. Древко уже торчало между ребрами, когда я присоединилась к ней.

– Копье торчало между ребрами? – Глаза Хильдебальда вылезли из орбит. – Сестра Имма, послушница говорит правду?

Иммы была встревожена.

– Это была единственная возможность выжить. Они преследовали сестру настоятельницу, и я… – Она ощупала свое надрезанное ухо. – У меня не было времени на размышления.

– Вы совершили кровавое преступление? А теперь, представ предо мной, хотите скрыть это? Это ложь! – теперь Хильдебальд уже орал во всю глотку. – Ложь, грех и измена!

Имма ощутила потребность снова опуститься на колени перед Хильдебальдом. Однако ее ноги окаменели.

Архиепископ судорожно ловил ртом воздух.

– Мне следовало бы изгнать вас из орденской службы. – Он начал взволнованно ходить взад и вперед по помещению.

– Вы уедете. Завтра же утром. В монастыре Анианы есть удаленный приорат в лесу. Там вы снова возьметесь за службу Господню. Теперь вы, как простая монахиня, будете насильственно крестить крестьян-язычников. И если до моих ушей дойдет, что вы распространяете среди сестер слухи о переодетых преступниках, вы предстанете перед судом!

– Да, мой архиепископ. – Голос Иммы больше походил на шепот.

– А послушница еще до наступления темноты должна появиться в моей келье. Вала, позаботься о ней!

Худой мужчина с родинкой на щеке так ревностно закивал головой, словно хотел стряхнуть ее с шеи.

Имма была в смятении.

Твердыми шагами она покинула помещение. Аделинду провели мимо нее. Имма не удостоила ее взглядом. В груди ее бушевал гнев на послушницу – и на архиепископа. Аделинда все испортила. И к тому же она испытала жестокое разочарование относительно настоящей сути служителя церкви. Разве не говорилось, что церковнослужители высокого ранга были мудрецами империи? Однако Хильдебальд был образцом упрямства и глупости.

Она попыталась сосредоточиться. Как-никак речь шла об архиепископе. Однако какое-то неясное подозрение тревожило ее. Что не так с Хильдебальдом? В том, что архиепископ брал себе наложниц, не было ничего необычного. Однако о том, что он выбирал их из числа своих же послушниц, Имма и помыслить не мола. Ну, значит, так Аделинде и надо. Пусть этот старый козел прыгает на ней до тех пор, пока она не станет умолять о том, чтобы снова стать тихой послушницей. Слезы катились по щекам Иммы.

Она без спешки покинула здание, пересекла епископский сад, а затем прошла мимо сторожей через ворота в город. Никто ее не останавливал. Она была всего лишь монахиней, которая вышла из дворца епископа. Она была в помятой одежде, усталая, но это, казалось, никого не смущало.

Имма шла под дождем и, спросив дорогу несколько раз, наконец добралась до своей цели. Квартал, где жили ремесленники Арля, был похож скорее на болото. Повсюду вода из переполненного канала изливалась на дороги. Пешие погружались в грязь, повозки застревали и мешали проехать. Лошади скользили по зыбкой почве и могли в любой момент упасть в болото вместе со своими всадниками. Однако всадники в этой части города бывали редко. Так же редко, как и монахини.

Хихиканье, крики, грубый смех. Имме все здесь было чужим. Из бочек какой-то кожевенной мастерской к серому небу поднималась вонь дубильной жидкости. Загадочные смеси дубильщиков всегда вызывали у нее ужас. Зажав рот и нос рукой, она торопливо проскочила мимо мастерской кожевника.

На некотором расстоянии от дубильной мастерской работала целая семья бондаря. Под мокрым от дождя полотном мужчина маленького роста обрабатывал клепки, на которые женщина и двое мальчиков сажали обручи. Имма глубоко вздохнула и подошла к бондарю.

– Да пребудет с вами Бог, добрый человек. – Она сложила руки, словно в молитве.

Мужчина поднял взгляд от деревянного изделия и с любопытством посмотрел на монахиню:

– И с вами, сестра.

Женщина и дети, казалось, даже не заметили ее присутствия.

– Ужасный день для работы под открытым небом, вы не считаете? – Она смущенно поправила рясу.

Бондарь улыбнулся ей.

– Слишком сыро для монахини, но для честной работы как раз хорошо. Вы хотите что-нибудь заказать?

– Только спросить. Я ищу извозчика, который отвез бы меня на своей повозке в некоторое место.

Улыбка ремесленника погасла.

– Извозчики занимаются своими делами, а мне нужно заниматься своим. Если вы не хотите ничего покупать, то лучше идите дальше.

Имма покраснела.

– Как вы, наверное, заметили, я в этой местности чужая. Если бы вы могли назвать мне хотя бы одно имя, я упомянула бы вас в своих молитвах.

– От этого мы сытыми не будем. – Бондарь пожал плечами, повернулся к ней спиной и стал бить по клепке.

Имма поджала губы и пошла дальше по покрытой грязью тропе.

Не успела она отойти и на десять шагов, как услышала голос позади себя:

– Сестра, подождите!

Имма обернулась. Это была жена бондаря. У нее были полное лицо и двойной подбородок. Обруч и тесло она отложила в сторону и смотрела на Имму печальными глазами.

– Извозчик Людвиг как раз снаряжает свою повозку для длительной поездки. Вы найдете его у горшечника Хартнида. Вот там, позади вас, вы увидите купол его печи.

– Бог воздаст вам, добрая женщина. – Имма одарила жену бондаря улыбкой и пошла в указанном направлении.

И действительно, купол печи горшечника указал ей направление через лабиринт хижин и канав. Довольно быстро она добралась до мастерской горшечника. Остатки неудачно обожженных горшков были втоптаны в землю и образовывали твердый грунт вокруг потрескавшейся печи. Перед хижиной стояла упряжка, запряженная волами и до половины наполненная глиняным товаром. Из сарая как раз вышел какой-то мужчина с горшками и кружками в руках и, пошатываясь, направился к повозке. Он кряхтя поставил товар на повозку и стряхнул с рукавов глиняную пыль, словно муку.

Имма набралась храбрости:

– Вы извозчик Людвиг?

– Так оно и есть, сестра. – Мужчина весело подмигнул Имме. Большая часть лица Людвига заросла темной бородой, из которой торчал внушительных размеров нос в форме луковицы.

– Если ты пришла сюда по поводу спасения моей души, то опоздала лет на двадцать. – Он грубо засмеялся и громко испортил воздух.

Имма с трудом выдавила из себя улыбку:

– Все не так, как вы думаете. От проклятия вас должны спасать другие. Я сама ищу помощи.

Тон ее голоса заставил извозчика согнать с лица улыбку. В его взгляде появилось недоверие.

– Ты? Что может сделать такой, как я, для монахини?

– Я должна отправиться в далекий путь. Слишком далекий для двух старых, непривычных к путешествиям ног. Может быть, у вас еще найдется место на облучке?

– А откуда ты знаешь, что мой путь ведет в твоем направлении? – Извозчик скрестил руки на груди.

– Мне нужно в Аахен.

– Неужели лично к императору? Тогда тебе повезло, монахиня. Мне нужно в Майен, к большим залежам глины. Такую поездку я предпринимаю только один раз в два года. Это далекий путь. Но здешние горшечники с ума сходят по глине из Майена. За нее они платят любую цену. Мой путь вполне может пролегать мимо Аахена.

Сердце Иммы екнуло.

– Тогда я могу рассчитывать на вас?

– Это как посмотреть. – Он щелкнул языком. – Как правило, облучок тоже загружается товарами.

– Вы хотите возмещения? Деньгами я вам служить не могу, зато послужу благословением Божиим, молитвами и благими историями. Кто знает, может, я смогу вам помочь искупить ваши грехи?

И снова извозчик рассмеялся и грубо хлопнул Имму по плечу:

– Спасение души вместо серебра – это плохая сделка. Однако общество в долгом пути я переношу хорошо. Если ты не попытаешься затащить меня в монастырь, то мы можем попробовать поехать вдвоем.

В этот раз улыбка Иммы была искренней. Людвиг приказал ей взобраться на облучок и быстро закончил свои дела с гончаром. Затем он залез к ней на повозку, волы тронулись, и они отправились в путь.

Имма не верила своему счастью. Бог подарил ей благословение: он одобрил ее непослушание. Это могло значить только одно – что она поступает правильно. Сразу же забылись все страдания и трудности. Ее усилия не пропали даром, они того стоили. Когда повозка Людвига выехала из квартала ремесленников, Имме захотелось объехать целый свет.

Однако кучер взял направление на дворец епископа.

– Куда мы едем?

– Тебе, наверное, не терпится уехать отсюда подальше? Неужели ты не заметила, что повозка заполонена лишь наполовину? Мы еще загрузим корзины из гардероба архиепископа. Их мы отвезем в прачечную, тут рядом, в ближайшее село.

У Иммы отнялась речь. Ее якобы спаситель вез ее назад – прямо в пещеру льва.

– Да ты просто язык проглотила! Тебе, наверное, не с руки помогать мне?

Она кивнула. Пусть Людвиг думает что хочет.

– Как хочешь, – проворчал он. – Но за это ты сваришь нам сегодня вечером супчик. Поняла?

Повозка миновала ворота, Имма лишь коротко кивнула сторожам, и они остановились возле покосившегося от ветра сарая стразу же рядом со стойлами. Людвиг спрыгнул с облучка и исчез в бараке. Вскоре он вернулся с мальчиком, прислуживавшим на кухне. Оба несли перед собой по огромной, сплетенной из ивовых ветвей корзине, которые они с трудом взвалили на повозку. Затем они снова исчезли в хижине, чтобы принести остальные корзины.

Имма опустила капюшон поглубже на лицо, желая, чтобы это была шапка-невидимка, о которой пели язычники в своих песнях о героях. А если на улицу вдруг выйдет архиепископ? Или один из его придворных? Ей вспомнился худой человек с родинкой, который показался особенно страшным.

Повозка заполнялась ризами; мужчины делали это с большим рвением, так что повозка начала раскачиваться. При каждом движении Имма испуганно вздрагивала.

Наконец Людвиг вскарабкался на облучок.

– Проклятье! До чего же тяжелое это архиепископское белье! И чего вы, духовники, только не носите на своем теле?

Он принялся погонять волов.

Имма расслабилась:

– Вы не должны ругаться, извозчик Людвиг. И уж особенно не в присутствии монахини.

Людвиг не успокаивался:

– Что-то таинственное должно быть в одеждах монахов и монахинь. Посмотри на саму себя. Ты хочешь добраться до Аахена, а кроме того, что надето на тебе, у тебя нет ничего с собой. Ты должна признать: для такого простого человека, как я, это кажется довольно глупым.

Повозка, покачиваясь, выехала из квартала архиепископа и направилась к городским воротам. Путники вздрагивали от толчков на каждом ухабе, камне или корне дерева. Если Людвиг не мог объехать какое-то особенно большое препятствие, повозка кренилась набок под наводящим страх углом, так что груз позвякивал. Людвигу такие препятствия нравились, и он умело направлял своих волов вокруг лощин и препятствий, словно капитан в штормящем море.

Осень вступала в свои права. После сбора урожая на сжатом мокнущем жнивье было много ворон. Леса сменили цвет с зеленого на пожухлый. Ветер пел о бушующих штормах и о снеге, который вскоре занесет все.

Имма рассказывала. О святых, которые избрали мученическую смерть вместо того, чтобы предать свою веру. О страданиях Христа. О миссионерах и об их чудесных делах. О франке Хлодвиге и римлянине Константине – двух королях, которые отказались от старых богов, чтобы теперь служить одному-единственному.

– Хлодвиг, – поучающе сказала она возчику, – был почти вашим тезкой.

– Ничего в этом нет, кроме монашеского лепета и поповских сказок, – перебил ее Людвиг. – Если я ищу утешения, то иду к виночерпию. Длительную поездку лучше услаждать веселыми историями.

– Вы их найдете в кабаке. – Она сжала губы и замолчала.

– Перестань, перестань! Немного юмора еще не повредило ни одному святому. Ваши так называемые язычники в любом случае знали множество таких историй. Ты знаешь историю о Радбоде, предводителе фризов?

Имма молча воззрилась на него.

– Я сейчас тебе расскажу. Значит, так, сто зим тому назад миссионер Винфрид отправился в страну диких фризов. Там он хотел распространять легенду о боге христиан и заниматься ловлей душ.

– Укоротите ваш язык, извозчик! Винфрид был святым человеком.

– Ну, может быть, и так. Как бы там ни было, он встретил Радбода. «Радбод, – сказал он ему, – все твои предки горят в аду. Но ты можешь избежать этой участи, если дашь себя окрестить». Однако Радбод ответил: «Общество моих древних предков в пекле для меня лучше, чем общество твоих тысяч трусов на небе». – Людвиг согнулся от смеха и шлепнул ладонью по спине Иммы.

Возчик резвился, словно кошка в мышином гнезде, рассказывая одну похабную историю за другой. Он повествовал о фривольных принцессах и распутстве в мужских монастырях. В его фантазиях блудом занимался сам император с баранами, а архиепископы – со старухами.

Имме стало плохо. Как ей только могла прийти в голову идея ехать через всю страну с таким человеком?

Когда солнце село, Людвиг направил повозку в березовую рощицу. Между редкими деревьями быстро было найдено место для ночлега, и вскоре костер разогнал холод и темноту. Имма пыталась приготовить ужин из запасов извозчика. Пока она работала у костра, Людвиг прислонился спиной к березе и стал что-то пить из глиняной кружки.

– Вот, сделай глоток, сестра. Это молодое вино из груш. Оно согреет и развяжет тебе язык. – Он протянул ей кружку.

Она проигнорировала его предложение:

– Когда мы доедем до Аахена? Уже, наверное, недалеко?

Громкий смех Людвига прокатился по лесу:

– Как далеко, ты думаешь, нам еще ехать?

Имма поспешно орудовала кухонными принадлежностями:

– Два дня? Может быть, три?

Извозчик хохотал так, что по лесу пронеслось громкое эхо:

– А я всегда думал, что монастыри – родина ученых. Неужели ты никогда не держала в руках карту страны?

– Для монахини нашего ордена это не обязательно, – уклончиво ответила Имма.

– Тогда слушай внимательно. Аахен находится на другом конце света. Если нам повезет и нас слишком рано не накроют осенние ураганы, если реки не выйдут из берегов и по дорогам можно будет проехать, мы на следующей молодой луне достигнем цели. Так что тебе придется еще добрых двадцать дней и ночей терпеть меня рядом с собой, добрая моя.

Имма уронила палку, которой размешивала суп, в горшок.

– Как теперь насчет глотка? Для успокоения.

Он протянул ей бутылку, однако Имма отрицательно покачала головой.

– Кажется, поездка будет веселой, – сердито проворчал Людвиг. А затем он замолчал и, казалось, интересовался только вином, которое крупными каплями стекало по его бороде.

Вот уже суп дымился в мисках, и они молча поели. Тишину нарушала лишь глубокая гортанная отрыжка Людвига. В конце концов Имма занялась тем, что начала собирать листья для ночлега.

– Что-что? Ты уже хочешь лечь спать? – Людвиг прикинулся удивленным. – Я бы мог еще немного поговорить.

– Вы же сказали, что от моих историй вам становится скучно.

– И это все, что ты умеешь? Рассказывать о святых? Неужели вас там, в монастыре, не учат танцевать и петь?

Она замолчала, потом ответила:

– Танец – это дьявольское дело. Но петь я умею. В Санкт-Альболе я была главной певчей. Вам надо было услышать меня раньше! На утреннее богослужение сестры приходили в церковь, когда их дух еще спал. Но когда я начинала петь…

Людвиг грубо перебил ее. От грушевого вина язык его заплетался.

– Перестань, перестань! Ты слишком заносчива. Лучше покажи мне, что ты умеешь! Давай, пой!

Имма выпрямилась, сложила руки на груди и глубоко вздохнула. Большими глазами она смотрела вверх на ночное небо и тихо и сдержано стала петь «Virgissima virga»[32]:

Veni creator spiritus

Alleluja – veni sancte spiritus

Jubilate deo omnis terra

Laus trinitate…[33]

Людвиг ударом кулака разбил ей нос. Боль пронзила ее, слезы застилали глаза. Словно в тумане она увидела перед собой извозчика.

– Ты хочешь обратить меня в свою веру! – закричал он. – Я так и знал! Ты хочешь меня миссионировать. Поэтому тебя и послали в квартал ремесленников. Ты должна была обратить в истинную веру тамошних глупых язычников. Но из этого ничего не выйдет. Я тебе покажу, что доставляет удовольствие язычникам!

И он стал бить Имму. Один удар пришелся на ее подбородок, второй – на желудок. Она упала на землю, в траву. В голове шумело, нос был разбит. Кровь потекла по ее лицу, и она стала тихо молиться.

Широко расставив ноги, Людвиг встал над ней. Он грубо задрал ее рясу и нижнюю юбку, оголив зад:

– Вот так. Полная луна. Ничего необычного под юбкой у монахинь нет!

Он захрюкал, как животное.

Имме хотелось умереть. Она перевернулась и оказалась на спине. Имма вслепую одергивала свои одежды, пытаясь прикрыться. Но Людвиг стал бить ее ногами – она подняла руки, чтобы защититься. Словно охотник, в свете костра он навис над своей жертвой. Он неторопливо сбросил с себя куртку и стянул тунику через голову.

Закрыв глаза, Имма искала забытья. Она раскинула руки и вцепилась в траву и ветки. Теперь она молилась уже во весь голос. Послышались сначала ругательства извозчика, затем его рычание; Имма пыталась забыться.

Он упал на нее, твердый и тяжелый, словно дерево. Она услышала запах пота и алкогольный перегар. Однако Людвиг уже не делал попыток изнасиловать ее. Он лежал на ней и не двигался. Неужели это пойло усыпило его? Ей удалось спихнуть с себя извозчика.

Перед ней стоял ангел. В свете костра его фигура явственно выделялась на фоне звездного неба. У ангела были волнистые волосы, и был он красоты неземной. В руке ангел держал дубинку.

– Вы можете встать, сестра Имма? Давайте я поддержу вас, – сказал ангел голосом Аделинды и нагнулся к ней.

– Аделинда? Это ты? – прохрипела она: в горле было полно крови. Она со стоном выпрямилась и оказалась на коленях перед небесным созданием.

– Да, это я, сестра. И в этот раз вы можете сказать, что вам повезло, что ваша послушница – не нежная монахиня, которой вы меня так хотели сделать. Как-никак вот этого монстра я свалила одним-единственным ударом.

Она продемонстрировала Имме сук толщиной в руку.

Имма потеряла сознание.

Немного погодя костер разгорелся так, что огонь достигал верхушек деревьев. Аделинда обработала нос Иммы согласно указаниям монахини. Вместе они сняли несколько веревок с груза и привязали извозчика к дереву. Несмотря на протесты Иммы, Аделинда настояла на том, чтобы снять с их пленника одежду. Таким образом они на некоторое время обезопасили себя от того, что он пустится за ними в погоню.

Послушницу теперь едва ли можно было узнать. На ней была дорогая одежда, а ее каштановые волосы, избавившись от монашеского головного убора, ниспадали пышными локонами на плечи. Аделинда рассказала о событиях во дворце архиепископа.

После того как женщин разделили, худой слуга епископа отвел ее к другим наложницам Хильдебальда и приказал им подготовить послушницу к ночи с Хильдебальдом. Ее монашескую одежду сменило пестрое платье, которое удерживалось на плечах редкой красоты застежками из прекрасной китайской эмали. Затем женщины завили ей волосы – как они сказали, епископ предпочитает женщин с волнистыми волосами. Они знали еще кое-что о некоторых предпочтениях старого Хильдебальда. После этого наложницы удалились, а в комнату вошел худой слуга. Он долго рассматривал ее, а затем начал ощупывать. Когда он зашел слишком далеко, Аделинда схватила горячие ножницы для завивки волос и ударила его по лицу. А затем она сбежала. В поисках пути из дворца или хорошего укрытия она вдруг увидела Имму на повозке, запряженной волами, которую как раз загружали корзинами двое мужчин.

Остальное она рассказал очень быстро: Аделинда незаметно залезла в одну из корзин и поехала с ними. После наступления темноты она выбралась из своего укрытия и наблюдала, как извозчик прыгает вокруг Иммы. Она набралась мужества, схватила в руки толстый сук и подкралась к Людвигу сзади. Весьма успешно. Извозчик все еще не пришел в себя.

– Куда вы теперь собираетесь идти, сестра Имма? – Аделинда, вытянув руки, грелась у костра.

У Иммы прохрипела:

– В Аахен. Я должна рассказать императору правду. Все равно нам нельзя возвращаться в Арль.

– Конечно нет. Жирный Хильдебальд уже определенно приказал искать нас. Какое-то время мы должны быть очень осторожными. Я предлагаю сделать так, чтобы в вас никто не мог узнать бенедиктинку. Поменяйте вашу одежду на одежду извозчика.

– Я должна носить штаны? Ты сошла с ума, послушница!

– Да, и мы не должны так больше обращаться друг к другу. В любом случае, не тогда, когда будем находиться среди людей, чтобы остаться неузнанными. Что касается штанов, то мы их распорем и сошьем вам из них длинную юбку. Что вы об этом думаете?

Через какое-то время Имма кивнула.

– Извозчика мы оставим здесь. Дорога здесь хорошо изъезжена, и кто-нибудь услышит его крики о помощи. С наступлением дня мы на его телеге уедем.

Имма снова кивнула:

– Вместе мы доберемся до императора.

– Нет, сестра Имма. Я не буду сопровождать вас в Аахен. Время моего послушания истекло, и я хочу назад, к моей семье. Несколько дней я буду с вами, но в Бургундии мне придется вас покинуть. Мои родители живут возле Отёна. Туда ведет мой путь.

Имма молча взяла холщовые штаны извозчика и начала распарывать.

12

Облака, похожие на тюки грязной шерсти, прижимались к горам. Ласточки взмывали ввысь с порывами ветра. Они носились вокруг большими черными стаями так быстро, что Танкмару казалось, будто это стаи комаров роятся в лучах вечернего солнца. Спустя день поездки холмы вокруг сменились горами.

Танкмар плотнее запахнул плащ и зябко поежился. Какое-то время он угрюмо смотрел вокруг, а затем поковылял вниз, в долину, где они остановились на привал.

Исаак лежал возле костра, который они развели под защитой холмов. Еврей страдал от боли в груди и раны на голове. Едва Танкмар успевал наложить на голову новую повязку в соответствии с указаниями Исаака, как она пропитывалась кровью. Тем не менее старик настоял на том, чтобы они ехали весь день, убравшись как можно дальше от Павии.

Танкмар наклонился над раной Исаака и пробормотал себе под нос старинное лечебное заклинание: «Как вывих ноги, так и заворот крови, так и вывих конечности. Кость к кости, кровь к крови, конечность к конечности». Этим словам он научился у своей бабушки, жрицы Бальдура[34]. Однако Исаак резко заставил его замолчать и приказал приготовить еду.

Прежде чем усесться к костру, Танкмар проверил ремни, которыми лошади и мулы были привязаны к покосившейся от ветра пинии. Абул Аббас в ближайшем перелеске искал себе пропитание. Топот, шумное дыхание и треск кустов сообщили Танкмару, что поиски слона увенчались успехом. Он немного опасался, что Абул Аббас может ночью сбежать. Но против этого он ничего не мог предпринять. Без цепей привязать слона было невозможно.

Они поужинали солониной, и тут его взгляд упал на завернутый в одеяла деревянный сундук, пробудивший его любопытство еще по дороге в Павию. Сундук был большой и красивый. Исаак каждый вечер любовался им, гладил рукой инкрустацию на крышке и бормотал что-то, что казалось Танкмару обрывками заклинаний. Он осторожно положил руку на сундук, готовый немедленно убрать ее как можно быстрее, в случае если его прикосновение пробудит какое-нибудь колдовство.

– Принеси его сюда! – Голос Исаака был больше похож на тихое карканье.

Танкмар отдернул руку.

– Ну, давай же, неси его сюда! – повторил Исаак.

Танкмар развязал ремни и подсунул руки под сундук. Тот был тяжелым. Покачиваясь под тяжестью груза, он подошел к Исааку и осторожно поставил сундук у костра.

– Необходимо принять важные решения, – сказал Исаак. – Мы находимся в опасном положении. Власти Павии пошлют за нами отряд солдат, чтобы вернуть слона. Меня не удивит, если они уже вышли на наш след.

– Значит, мы можем либо бежать, либо сражаться.

– Я не это имел в виду, когда говорил о важных решениях. Группа закованных в латы рыцарей превратит нас в кашу быстрее, чем собака успеет помочиться на дерево. Нам нужно подумать о том, продолжать ли путь вместе.

Танкмар удивленно уставился на своего хозяина.

– Это должно означать, что я уже не ваш раб? Я спас вам жизнь, и за это вы дарите мне свободу?

– Нет. Ты спас меня в Павии, и это правда. Однако ты всего лишь выполнил свой долг как раб. И ничего больше. Я вознагражу тебя, когда настанет время. Однако мое путешествие, наверное, ведет к смерти, а я не могу вынуждать тебя следовать за мной так далеко. Если ты решишь уйти, я хочу, чтобы ты приехал в мои владения в Кёльне и доложил обо всем моим управителям. А потом засевал мои поля до тех пор, пока не появлюсь я сам или же к тебе не поступит известие о моей смерти. А потом ты будешь свободен.

– Я мог бы дать согласие, обмануть вас и убежать. Что же я выиграю, если послушаюсь вас? Жизнь в качестве раба?

– Правда сама по себе является самым дорогим вознаграждением. – Исаак взял в рот кусок солонины. Он медленно и с видимым усилием проглотил его. – Итак, какой путь ты выбираешь?

Танкмар огляделся по сторонам. Земля погружалась в ночь. На горизонте, словно башни, виднелись горы. Он подумал о Хадулоа с ее широкими болотистыми лугами, травами, которые имели вкус морской соли, если их пожевать. Он подумал о своей семье, о своих друзьях, о своем селении. Ему припомнился даже упрямый баран, пасти которого всегда было для него страшным мучением. Что из всего этого осталось там сейчас, когда франки хозяйничает на его родине? Вся плодородная земля сейчас принадлежит императору.

Что там Исаак говорил о правде? Неужели старик морочит ему голову?

Он стал в свет от костра и, скрестив руки на груди, молча уставился на заостренные носки своих сапог. Исаак с трудом глотал кусок за куском. На некотором удалении слышался треск дерева. Абул Аббас еще не утолил свой голод.

Куда же ему пойти? На север, чтобы в одиночку пересечь империю франков? Хотя этот путь приведет его на родину, что может там его ожидать? Безлюдная пустошь или же место, где живут существа, которых он не знает? Шайки франков, которые поселились на руинах домов людей его племени? Из его семьи там, конечно, никого не осталось. Те, кто выжил в войне, скорее всего, бежали на запад, через море, на большой остров. Там саксы жили уже много сотен лет, а это значило, что вновь прибывшие со старой родины были там желанными гостями. Танкмар был уверен: те из его людей, кто остался в живых и не был продан в рабство, выбрали этот путь. В своей земле Хадулоа он не встретит никого из тех, кого знал раньше.

Наконец Танкмар остановился и прокашлялся:

– Я пойду вместе с вами. Правильное ли это решение, я не знаю. Но в одиночку вы умрете. А что потом будет с Абулом Аббасом?

Исаак кивнул:

– Значит, в каком направлении мы пойдем?

Танкмар сердито повернулся к нему:

– Откуда мне знать? Вы ведь уже один раз переходили через эти проклятые горы. Так что не спрашивайте путь у меня, а сами ответьте на этот вопрос.

Еврей оставался спокоен.

– Мы должны сделать выбор между двумя дорогами. Одна из них ведет через перевал Мон-Сенис на западе. Как правило, Карл Великий переходит горы там со своим кортежем. Но это знают также и наши преследователи. Они будут искать нас в том направлении. Если мы будем двигаться достаточно быстро, то догоним императора до того, как эта свора сможет нас схватить. Если мы будем двигаться слишком медленно, то все будет потеряно.

– Куда ведет другой путь?

Старик сделал паузу, и в воздухе повисло напряженное молчание.

– На север. Мимо озера Комо и дальше прямо в горы. Никто не будет нас там искать.

– Почему?

– Потому что горы – будто дикий зверь, и никто из смертных не решится искать пристанища в его пасти. Смерть поджидает в каждом ущелье и на каждом перевале, словно стая голодных волков. Мне уже один раз пришлось пройти по этой дороге, и это обошлось мне слишком дорого. Пройти живыми вместе с Абулом Аббасом через горный массив кажется невозможным. Зато мы смогли бы избавиться от наших преследователей.

– Сколько дней заняла бы у нас эта дорога?

– Это зависит от погоды. При хорошей погоде нам понадобится неделя, может быть, две. Если выпадет снег, пожиратели падали сломают себе зубы о наши замерзшие трупы.

– Это трудный выбор. Что предлагаете вы?

Исаак покачал головой.

– Я предоставлю тебе принятие решения. Я уже один раз в подобной ситуации сделал неправильный выбор. Тогда умерло много людей. В этот раз ответственность должен взять на себя другой человек.

Танкмар выпрямился. Он чувствовал жизненную энергию и силу. Жизнь или смерть – уже во второй раз за этот день их судьба была в его руках. Он почесал затылок. Самый быстрый путь к Карлу Великому означал также скорое прощание с Абулом Аббасом. Значит, им недолго оставалось быть попутчиками – император франков скоро примет его в качестве подарка. Опасный путь через горы, наоборот, означал, что им придется поставить на карту жизнь слона и все равно при прибытии в Аахен распрощаться с этим великаном. Мог ли он поставить свою жизнь выше жизни животного? Он посмотрел на запад.

– Для меня лучше быстрый бег, чем игра в прятки между скалами и утесами. – Он сделал паузу, чтобы дать Исааку возможность возразить. Но старик молчал. – Вместе с Абулом Аббасом мы можем передвигаться только медленно. Однако закованные в латы рыцари из Павии тоже тяжело вооружены, и лошади не могут тащить их на себе на дальние расстояния. Если нас защитит Ирмин, мы оставим преследователей позади.

– Это хорошая мысль. – Исаак кивнул. – Но что будет, если на нас будут охотиться не латники, а стая кровавых псов? Рука пфальцграфа, может быть, не настолько длинна, чтобы схватить нас. Но других преследователей может гнать жажда мести.

– Вы говорите о Масруке и его шайке? Их давно уже заковали в цепи, и они сейчас в тюрьме дерутся с мышами из-за червячков.

– Никогда не недооценивай своего противника. И уж тем более если он араб. Твоя идея посадить Масрука и других в тюрьму была сумасшествием. Я не хочу тебя поучать. Ты в опасной ситуации сохранил холодную голову. Однако арабы найдут путь, чтобы освободиться от цепей в Павии. Даже если бы хотели, они не могут отправиться домой, в Багдад, пока ты остаешься в живых. Они навлекут на нас огненный ураган. Сейчас их единственным предназначением является твоя смерть.

– Каким же адом должна быть эта Аравия, которая рождает на свет таких чудовищ! Как же вам удалось уехать оттуда, не пострадав?

– Не пострадав? – рассмеялся Исаак. – Эх ты, невежда! Если бы не искусство врачевания арабских лекарей, то черви уже давно глодали бы мои кости. Багдад! Какой же это город! Мужья бросают своих жен лишь ради того, чтобы хотя бы один раз пройти через врата этого города. Там даже улицы моют два раза в день. Тысячи масляных ламп освещают дороги ночью. Мудрейшие ученые в роскошных лабораториях занимаются наукой и умножают знания Гаруна ар-Рашида. Там нет бедности, нет страданий и голода, а некоторые люди верят, что ночью звезды как дождь падают на дворец, чтобы подарить свет халифу. «Arabia felix» – счастливая Аравия – так даже враги ислама называют эту страну. Монстры? Чудовища? В моей жизни мне встречались многие. Но все они говорили на языке франков. Аравия, наоборот, – сокровищница знаний, место, где сосредоточились все сокровища мира.

Танкмар покосился на сверток, находившийся рядом с Исааком. Старик заметил его взгляд и сбросил одеяло с сундука. В свете костра заблестело искусно обработанное дерево такого сорта, какого Танкмар никогда не видел. Огонь костра отражался от бронзовых оков сундука.

Исаак открыл замки и крышку сундука:

– Вытащи эту штуку оттуда. Но предупреждаю: многим вкусившим от этого плода он обжег душу.

Танкмар бросил любопытный взгляд на металлический блеск внутри сундука.

– Приступай! За свое здоровье и жизнь ты можешь не опасаться.

Он опустил руки в сундук, почувствовал нечто холодное и аккуратно вынул его наружу. Это оказалась своего рода машина, куб из металлов разного цвета. Здесь была бронза, усеянная заклепками с инкрустированной латунью, там – железо, вороненое и обитое медью. Орнаменты и украшения, изысканные и чужеродные. А между ними – трубочки и подшипники, колбы и рычаги, такие изящные и тонкие, словно придуманы для детских рук. Ядро из разных удивительных штук было заключено в раму из того же дерева, которое использовалось при изготовлении сундука. Когда Танкмар осторожно поставил эту машину на землю, что-то внутри нее задвигалось. Он отскочил.

– А теперь смотри внимательно! – Исаак потянулся за своей флягой и налил немножко воды в одну из трубок. Из аппарата раздалось бульканье. Старик подождал, добавил еще немного воды и ощупал что-то внутри этой странной машины, а затем наконец, довольный, уселся возле костра в ожидании.

Именно тогда, когда Танкмар сказал, что терпение его скоро лопнет, машина вдруг ожила. Еще раз что-то булькнуло в ее внутренностях, затем раздался чистый высокий звук колокольчика. Какой-то миг ничего не происходило. И вдруг на передней стенке распахнулись маленькие дверки, которых раньше не было видно. Из темноты аппарата появились двенадцать маленьких рыцарей. Они были действительно крошечными, однако в них, наверное, была жизнь, потому что они как ураган пронеслись галопом вокруг колонн машины. Они скользили друг возле друга, размахивая мечами и копьями. Танкмар потянулся было рукой к гномам, однако они уже убежали назад. Ворота закрылись, машина в последний раз булькнула, а затем замерла.

– Еще раз! Еще раз! – Танкмар захлопал в ладоши. – Пожалуйста, хозяин. Прикажи рыцарям выехать снова.

– Может быть, попозже. Эта машина придумана для величественных размышлений императора, а не какого-то раба.

– И с этой игрушкой император будет проводить целый день?

– Для простаков это игрушка. Для знающих людей – это самое могучее орудие на свете.

Сакс рассмеялся в ночь.

– О, я уже боюсь, господин! Спасите меня от ужасов этих механических гномов! – Он вскочил и принялся, хромая, прыгать вокруг костра. – Вот! Один из них вцепился в мои волосы. Уйди прочь, бестия. Сгори! – Он со смехом повалился в траву и стал кататься по ней, борясь с невидимыми врагами.

– Клепсидра[35], – сказал Исаак.

Танкмар остановился, его лицо покраснело, а глаза стали маленькими и злобно сверкнули:

– Что это значит? Колдовское заклинание? Я превращусь в ползучего гада?

Еврей прокашлялся:

– Клепсидра – название данногоarte mechanica[36]. Оно будет пожирать твой дух, как сделало это с твоим народом. Оно – посланец нового времени. Под его весом ломаются тысячелетние старые ценности, и даже боги склоняют перед ним головы. Оно управляет народами, будь то христиане, мусульмане или иудеи. Борются ли народы против него? Пытаются ли они уничтожить его власть? Нет. Клепсидра – желанный гость при любом дворе. Императоры и короли, халифы и визири почитают ее и хвастаются тем, что у них она есть и они понимают, как она устроена. Ничто не свидетельствует о большем уважении, чем такой подарок – клепсидра – своему другу. Эта клепсидра является подарком халифа для Каролуса Магнуса. – Он положил руку на машину.

– Какие же призраки скрываются в ней? – К Танкмару вернулось доверие к старику.

– Она измеряет время. И ничего больше. Она разделяет твой день на часы и минуты. Она приказывает тебе есть, спать или умереть, когда того захочет. Ты будешь молиться на нее и ненавидеть, но если однажды впустишь ее в дом, больше не сможешь без нее жить.

– Эта штука должна повелевать мной? – испуганно улыбнулся Танкмар. – Как же это может быть? Мой народ очень хорошо знает течение времени. Мы измеряем день по длине теней от деревьев. День заканчивается, когда теней уже не видно. Кому нужна для этого какая-то машина?

Теперь наступила очередь Исаака рассмеяться.

– Какой счастливый народ саксы! Дерево показывает им, когда наступает ночь. Признаю, что это несложный метод. Но предупреждаю тебя: клепсидра разделяет день и ночь, как мясник разделывает крупный рогатый скот после убоя. Каждый отрезок времени будет драгоценен для тебя, потому что ты постоянно будешь смотреть на оставшуюся часть, которая будет становиться меньше и меньше. До тех пор, пока наконец уже ничего не останется. И тогда день потерян. Конечно, придет новый. Но сколько их у тебя? Один из них уже прошел, и он уже не вернется. Благодаря этой клепсидре Карл Великий будет учить своих подданных с уважением относиться ко времени, почитать его и наполнять смыслом.

– Значит, император франков будет царствовать с помощью времени вместо меча. Понимаю. – Танкмар задумчиво кивнул.

– Да ничего ты не понял. Не время служит императору, а он разрешает ему властвовать над собой. Несмотря на то что он является одним из самых могущественных людей на земле. Сколько стран он уже покорил! Саксония, Тюрингия, Алемания, Аквитания и Бургундия платят ему дань. Даже направления ветра он окрестил по-новому. Ты знаешь четыре из них: юг, север, восток и запад. Однако франк может ориентироваться по двенадцати ветрам: остронивинт, остзундрони, зундострони, зундрони, зундвестрони, вестзундрони, вестрони, вестнордрони, нордвестрони, нордрони, нордострони и остнордрони[37]. Тем самым он может руководить войском любой величины так же, как каменщик направляет свое долото.

Танкмар завороженно смотрел на старого еврея. В его голове полчища саксов выстраивались в четко организованные боевые порядки, которые под его командой сметали всадников-франков.

Исаак вернул его к настоящему.

– Да! Сколько слов знаете вы, саксы, для деления года? Четыре! Не смешите меня! Великий франк дал году двенадцать детей: винтерманот, горнунг, ленцинманот, остерманот, виннеманот, брахманот, хейуманот, аранманот, витуманот[38]– который у нас как раз сейчас, – виндумеманот, хербистманот и хайлагманот.

Губы Танкмара беззвучно повторяли эти слова.

– И это только начало. Император поделит всю свою империю на области, которыми легче будет управлять. Неужели ты думаешь, что он знает, сколько графов в его стране являются его вассалами и задолжали ему за аренду земли? Империя франков так огромна, что даже сокол не перелетит ее за десять дней. И постоянно все находится в движении. Вассалы умирают, а их наследники становятся преемниками. Являются ли эти наследники сторонниками императора? Оставляют ли вообще после себя умершие люди наследников, которые в состоянии платить аренду? Восстания сотрясают пограничные земли. Опустошаются ли урожайные области? Не берут ли дворяне слишком много денег за аренду своих земельных наделов? Не платят ли они императору слишком мало? Перед правителями франков возникает лес проблем. И их не так просто решить. Однако Карл Великий знает действенное средство. Он посылает туда ураган времени, и тот сметает гнилую поросль. Мы переживаем последние дни этой эпохи, раб. Еще немного, и выживут лишь те, кто умеет измерять, управлять, приводить в порядок и распределять.

Танкмар удивленно слушал хозяина. Во внезапно повисшей тишине он сказал:

– Господин, все эти слова, направления ветров, части года – пожалуйста, научите меня этому. Я хочу воспользоваться их колдовскими силами.

Исаак запнулся.

– Я тебя предупредил. Однако если ты этого действительно хочешь…

Танкмар кивнул.

И в эту ночь он тоже спал на спине Абула Аббаса, убаюканный глубоким дыханием слона.

Стаи ласточек в ночи превратились в звезды.

Сенешаль проснулся от холода. Огонь горел в камине, однако конечности его окоченели. Голова раскалывалась, и виновата в этом была лишь отчасти рана, которая появилась, когда слон уронил его на землю. Злоба обуревала его, лютая ненависть к хромому рабу, огромному животному и иудею. Он прижал руки к вискам и с трудом поднялся. Головокружение отступало. Затем он завернулся в шерстяное одеяло, добрался до окна и стал судорожно хватать ртом воздух, чтобы прогнать тошноту.

Площадь перед резиденцией была заполнена людьми. Сегодня арабам должен прийти конец. Авторитет, который пфальцграф Арно потерял перед городскими воротами, должен быть восстановлен. Толпа кричала и жаждала крови, и она должна была ее получить. В этот раз казнь не будет быстрой. Насилие, муки и кровопролитие должны показать плебсу, что Арно, как и раньше, обладает силой и властью.

Двое пленников сбежали. Ну и ладно! За это мусульмане будут умирать десятью смертями. Изобретательность властителя не знала пределов.

На эшафоте были разложены льняные полотнища, чтобы улавливать соки и части тела несчастных арабов. На солнце блестели всякого рода приспособления. Одного из пленников, самого маленького, уже совершенно раздели и привязали к вертикально стоящей доске, и палач принялся за него. Крики араба доносились до его ушей, хотя сенешаль не мог отличить, были это крики человека, подвергавшегося пыткам, или же вопли зрителей. Да это его и не волновало.

Он устало поплелся назад, к постели, и как раз хотел лечь, когда услышал шаги за дверью.

– Сенешаль, вы не спите?

Он потуже обернул одеяло вокруг своего худощавого тела, подошел к двери и открыл ее. Перед ним стоял Рихольф в панцире, покрытом потом и пылью. Запах, исходивший от солдата, поднял возмущение в измученных лихорадкой внутренностях сенешаля.

– Вы нашли беглецов?

– Нет, сенешаль. Они опередили нас. Мы скакали как ветер, но найти их было невозможно. Возможно, это огромное животное унесло их по воздуху.

– Чушь! Вы, солдаты, – просто сборище дураков. Я всегда думал, что если кто-то умеет управляться с мечом, то он владеет и головой. Что случилось? Почему вы вернулись?

Рихольф смотрел в пол.

– Господин, лошади уже не могли двигаться. Нам пришлось бы продолжить преследование пешими. Это было бы бессмысленно.

– А почему лошади выбились из сил? – Сенешаль уже знал ответ, в нем поднялась желчь.

– Потому что мы… Ну, господин, мы же скакали в латах. А вы ведь знаете: такой вес лошадь не может нести долго. Кроме того, мы торопились, и когда…

– Достаточно! – вскричал сенешаль в негодовании, и приступ кашля потряс его. Он заставил себя успокоиться: – Вы, ослы, преследовали какого-то мальца и древнего старика. И зачем же солдат, крепкий солдат, должен ехать за ними верхом в полном боевом облачении? Вам нужно было разделиться на четыре группы. А мне следовало бы четвертовать вас всех, чтобы посмотреть, в какой части вашего тела спрятан мозг. И что ты теперь думаешь предпринять?

– Я надеялся, господин, что у вас есть новые приказы. Вы ведь всегда знаете, что следует делать.

Сенешаль подошел к окну и схватился за карниз так крепко, что у него даже побелели костяшки пальцев. На ступеньках кровавого эшафота льняные ткани уже полностью пропитались кровью. С каким удовольствием он передал бы палачам также Рихольфа и его команду! Наверное, подобные гнев и ненависть испытывал молодой сакс к мусульманам, иначе не отдал бы их на откуп пфальцграфу.

И тут одна мысль пронзила его мозг.

Он высунулся из окна и хотел закричать:

– Прекратить! Отпустите пленников! Я приказываю! – Однако вместо этого послышалось лишь хриплое карканье. Он повернулся к Рихольфу:

– Поторопись! Бегом вниз! Необходимо прекратить пытки. Я хочу видеть арабов такими живыми, как только возможно, здесь, наверху.

Рихольф ошеломленно воззрился на него, пытаясь что-то сообразить.

Сгорая от нетерпения, сенешаль вытолкнул здоровяка из комнаты:

– Я что, должен перевести тебе это на латынь, дурья башка? Поторопись!

Солдат с грохотом побежал по деревянной винтовой лестнице вниз.

Немного погодя в помещение ворвался пфальцграф Арно. Сенешаль сидел на своем ложе с довольной улыбкой, уже поджидая его:

– Мой граф, почему так поспешно?

Арно возмущенно встал возле изножья кровати:

– Какой черт вселился в вас, что вы приказываете прервать казнь? Народ возмущен. Он уже почувствовал вкус крови и хочет досыта насмотреться на смерть осужденных. Если мы не будем продолжать казнь, то сейчас полетят камни в нас, а может быть, случится и худшее.

– Успокойтесь, граф Арно. Вот, возьмите кружку молодого вина. У него как раз нужная температура.

Арно выбил кружку из рук сенешаля, и она с грохотом полетела в угол комнаты.

– Я требую удовлетворения! Вы, возможно, являетесь могущественным человеком в Павии, но если хотите сделать из меня дурака, то вскоре предстанете перед палачом. Кто дал вам право…

– Я действую в ваших интересах и для вашего же благополучия. До того как вы прикажете свить для меня веревку, приведите сюда пленников и внимательно выслушайте их.

Граф медлил.

Сенешаль с трудом поднялся:

– Доверяйте мне, Арно. Доверьтесь мне еще раз. Я вас не разочарую. – Он подобрал деревянную кружку и снова наполнил ее.

Арно кусал губы. Затем он крикнул из окна:

– Приведите арабов сюда! И успокойте толпу!

Обернувшись к сенешалю, он добавил:

– Если начнется восстание, я усмирю толпу посредством вашей казни.

Группа вооруженных солдат втолкнула в комнату четверых людей в оковах. Палач не церемонился с ними. У самого маленького изо рта текла кровь. Она окрасила подбородок в красный цвет и оставила широкую полосу на холщовой рубашке кающегося грешника, которую надели на пленника. Вид у араба был сломленный, однако он старался держаться прямо.

«Эти арабы однажды подавятся своей гордостью», – подумал сенешаль и покачал головой. Он приказал солдатам снять оковы и веревки с пленников.

– Все остальные пошли прочь! – Он махнул дряблой рукой. – Мои гости мечтают немного отдохнуть. Прочь, я сказал, и пришлите сюда купальщика!

Солдаты покинули комнату. Рихольф еще раз обернулся назад, однако сенешаль захлопнул дверь прямо перед его носом и закрыл ее на запор. Затем он повернулся к арабам.

– Мы очень сожалеем о том, что с вами случилось. Это было недоразумение, и слишком старательная стража, к сожалению…

Все остальное утонуло в каком-то бульканье. Мощные лапы Халида уже выкручивали шею сенешалю, словно мокрую шерсть. Граф Арно бросился к двери, однако Хубаиш одним ударом уложил его на пол.

Масрук аль-Атар успокаивающе положил Халиду руку на плечо:

– Не убивай его. Пока что. Я хочу услышать, что он может сказать, кроме наглой лжи.

Лапы Халида немного ослабили хватку. Сенешаль судорожно пытался втянуть в себя воздух. Его ноги подкосились, однако Халид держал его за шею в вертикальном положении.

Масрук поддержал зашатавшегося Санада и помог ему лечь на кровать сенешаля. Он осторожно стер полотенцем быстро засыхающую кровь с его рта и погладил по голове. Не поворачиваясь, он тихо сказал:

– Вырвать язык врагу – это действительно скверный обычай, который известен только у франков. Вы, варвары, даже в таком грубом искусстве, как пытки, так же безвкусны, как зачерствевший хлеб. До того как ваши прислужники подарят нам смерть, я научу вас делать деликатесы из человеческого мяса. Вы когда-нибудь пробовали пфальцграфа? Это блюдо для желудка, который любит жирную пищу. Конечно, вы захотите попробовать кусочек.

Он поднялся, подошел к неподвижно лежащему на полу графу и внимательно ощупал его руки и бедра:

– Из него получится хорошее жаркое. Жаль лишь, что глупость придаст ему горький вкус.

Он вытащил из-за пояса пфальцграфа кинжал.

Сенешаль затрясся и прохрипел:

– Подождите!

– Вы еще можете говорить? Мой брат Санад тоже хотел бы. – Масрук отошел от графа Арно и прижал сенешалю клинок к горлу:

– Отпусти его, Халид. Мы хотим услышать, сможет ли он произнести последние слова, сохраняя достоинство.

Руки Халида разжались, и сенешаль стал хватать ртом воздух.

– Я освободил вас от пыток, чтобы предложить сделку. – Он ожидал возражений от Масрука, однако тот кивком потребовал продолжения речи. – Если мы отпустим вас, что вы тогда предпримете?

Араб зло рассмеялся:

– Не говорите больше ничего и не запутывайтесь во лжи и тайнах! Я уже знаю ваше предложение: вы надеетесь, что мы погонимся за саксом и евреем, чтобы отомстить за предательство. А все потому, что они оторвались от ваших ни на что не способных солдат. Разве не так?

Сенешаль кивнул:

– Вы умный человек.

– Один из тех, кто не позволит врагу купить себя. Почему я должен служить вам? Перед нами лежит дорога на родину. Через несколько месяцев наши желудки могут быть наполнены финиками, а наши рты – грудями прекраснейших цветков Багдада. Что может удержать нас хотя бы на один день дольше среди вас, варваров?

– Если желаете оставить подлое предательство неотомщенным, уезжайте домой. Путь для вас открыт.

И вдруг раздались громкие удары. Из-за двери донесся глухой голос Рихольфа:

– Господин, купальщик готов. Пусть входит?

Масрук усилил нажим кинжала, однако сенешаль улыбнулся:

– Пусть еще немного потерпит. А теперь идите и принесите сюда оружие мусульман, их одежду, багаж и все, что у них было с собой. Добавьте также свежего провианта. Затем накормите их лошадей, запрягите и все принесите к малым воротам. Не к главным. Вы меня поняли?

– Господин? У вас все в порядке? – Озабоченно спросил Рихольф через дверь.

– Проклятье! Твоя задача не думать, а служить! Делай то, что я сказал!

Они услышали, как сапоги загремели по лестнице вниз.

Масрук опустил нож:

– Кажется, вы говорите правду. Почему же я все равно не доверяю вам?

– Не беспокойтесь. Ваша свобода – это мой выигрыш. Это такая же истина, как то, что однажды я буду править этим пфальцем. И вы будете преследовать ваших врагов до того, как вернетесь домой. Не пытайтесь это отрицать. Раб предал вас, и ваша кровь взывает к мести. Разве не так?

Ни единый мускул не дрогнул на лице Масрука.

– Продолжайте!

– Мои люди не оправдали доверия в охоте на беглецов. Но вы выследите и убьете их, потому что вас будет вынуждать честь. Вы скорее умрете, чем упустите этих двоих трусов. Однако я заинтересован не в них. Я хочу вернуть слона.

Масрук погладил свою раздвоенную бороду:

– Вы – франк, которому Бог даровал разум. Как это необычно! Однако как Абул Аббас должен вернуться в Павию? Неужели вы верите, что мы отведем его назад и вернемся к вам?

– Вероятно, этого вы не сделаете. Но я подумал уже и об этом. Ваш друг, – он указал на Санада, – тяжело ранен. Быструю скачку он вряд ли выдержит. Поэтому он останется здесь и будет ожидать вашего возвращения. Через несколько дней он будет достаточно здоров, чтобы вы могли пуститься в путешествие на родину.

– А если мы не вернемся?

– Мы выколем ему глаза. Затем мы сварим его в кипящем масле и с живого снимем кожу. Палач может подвергнуть несчастного пыткам, которые будут длиться несколько месяцев, так, чтобы не наступала смерть.

Масрук подошел к постели Санада. Тот широко открытыми глазами следил за каждым его движением. Повернувшись спиной к сенешалю, Масрук склонился над Санадом и пробормотал ему несколько арабских слов. Когда он выпрямился, сенешалю показалось, что раненый араб стал еще бледнее, чем раньше.

Масрук же сложил руки за спиной и улыбнулся сенешалю.

– Мой маленький друг согласен. Мы чтим ваше великодушие и хотим служить вам. Сопроводите нас к нашим лошадям, чтобы мы могли немедленно пуститься в путь.

Сенешаль глубоко вздохнул:

– Пусть будет так, – наконец сказал он, переступил через находящегося в бессознательном состоянии пфальцграфа и вывел арабов из комнаты.

Солнце стояло уже в зените, когда сенешаль поднялся по ступенькам в свои покои. Арабы исчезли. Никто их не обнаружил. Рихольф недовольно пробурчал что-то, когда узнал об этом плане, но он был всего лишь идиотом, которого можно было стереть в порошок, если он будет приносить неприятности. А теперь все повернется в лучшую сторону.

Еврей и сакс не могли уйти далеко. Один-единственный день был у них в выигрыше, к тому же они были со слоном, а арабы мчались верхом на лошадях словно ветер. Беглецы не доживут даже до следующего утра. Затем животное будет принадлежать ему. А Карл Великий должен будет вернуться в Павию и выразить ему благодарность. Высокая должность будет ему обеспечена. Может быть, его даже призовут в резиденцию императора, в Аахен. И там он вместе с императором будет купаться в знаменитых горячих источниках.

Когда сенешаль распахнул дверь в свою комнату, он вынужден был признать, что недооценил арабов. Пфальцграф Арно все еще лежал на полу, но под ним уже расползлась лужа крови. Он был мертв. «Маленький араб, – подумал сенешаль. – Это он убил графа». К его отчаянию присоединился страх. А где же убийца сейчас?

Он резко повернулся, однако за спиной не было никого. Да, араб все еще лежал на постели. Однако из его живота торчала рукоятка кинжала, который Масрук аль-Атар отобрал у пфальцграфа. И тут Сенешаль понял все и от ужаса закрыл рот руками.

Масрук передал раненому клинок и приказал ему зарезать себя и пфальцграфа. Теперь арабы были свободны. Может быть, они и совершат свою месть, однако в Павию уже не вернутся.

Дверь резко распахнулась, и Рихольф взглядом, исполненным ужаса, уставился на сенешаля:

– Сенешаль, что вы наделали? – прошептал огромный страж.

Из трупа Санада кровь капала на шерсть на постели и на пол, где смешивалась с застывшими жизненными соками пфальцграфа.

Рихольф взмахнул мечом.

13

На рассвете Исаак и Танкмар снова отправились в путь. Когда солнце поднялось выше, они заметили в долине крестьянскую усадьбу.

– Надо посмотреть, есть ли у крестьян немного провианта на продажу. – Исаак взял под уздцы серую в яблоках лошадь Танкмара. – Ожидай здесь и смотри, не появятся ли преследователи из Павии. Спрячься вместе с Абулом Аббасом вон в том лесу.

Прежде чем Танкмар успел возразить, еврей уже исчез. Несмотря на свои раны, он так гнал коня к крестьянским дворам, словно вел за собой целое войско византийских рыцарей, вооруженных копьями.

Усадьба не выглядела бедной, и это вселило в Исаака надежду. Огромный дом, совмещенный с сараем и стойлами, был накрыт осевшей соломенной крышей, поросшей мхом. Перед домом стоял сарай для зерна на четырех сваях, на площадке было много сена, расположенного так высоко над землей, что ни наводнение, ни вредители не могли повредить запасы. Еще одна небольшая крыша была сооружена прямо на земле. Под ней, был уверен Исаак, находился погреб – яма в земле глубиной в человеческий рост, вырытая для продуктов питания. На какой-то момент он задумался, не стоит ли ему просто проехать к погребу, украсть то, что нужно, и снова исчезнуть, пока крестьяне не поймут, что здесь произошло. Однако, в конце концов, он был посланником императора, а не каким-то грабителем с большой дороги.

На топот копыт из дома появилась какая-то фигура. Подъехав ближе, Исаак увидел, что это женщина. Несмотря на то что она казалась моложе его, ее спина уже была согнута от работы в поле. На голове у нее был обруч, волосы были небрежно заплетены в косы, и она воспаленными глазами смотрела на всадника.

Исаак не стал слезать с коня.

– Да осветит Господь ваши дни, женщина! Я посланник императора, и мне нужно пополнить запас провианта. Позовите хозяина!

Женщина схватила коня за уздечку и с силой повернула голову животного к себе. Ее голос превратился в шипение:

– У крестьянина нет времени на людей, подобных тебе. Здесь есть нечего. Убирайся вон!

Она отпустила уздечку и ударила коня ладонью между глазами так, что раздался резкий хлопок. Животное испугалось. Исааку пришлось приложить все усилия, чтобы конь не сбросил его с себя.

– Как я уже сказал, – он силой заставил коня успокоиться, – я посланник императора, вот его печать. Может быть, вы не умеете читать, однако к императорской печати должны проявить должное почтение.

Он поискал в своем плаще свиток пергамента, однако его рука ощутила лишь пустоту. И тут он вспомнил, что охранная грамота императора потерялась в Павии. Его охватил ужас. Как же ему придется проехать через всю страну без этой грамоты?

– Не знаю я никакого императора! И не хочу иметь с ним никакого дела, так же как и с тобой. – Крестьянка уперлась обеими руками в коня, пытаясь оттолкнуть его.

Это было уж слишком. Исаак уже хотел повысить голос, но тут из дома донесся крик ребенка. Женщина побледнела.

– Пошел вон, – крикнула она, затем резко повернулась и исчезла в темноте за дощатой дверью.

Крик повторялся снова и снова. Исаак даже и не думал о том, чтобы исчезнуть из этого странного места. Любопытство заставило его слезть с коня и следом за крестьянкой броситься в дом.

Внутри царил полумрак. С правой стороны обнаружилось еще одно помещение с очагом посредине. Густой слой сажи лежал на всем. Запах дыма и гнилого дерева перекрывал какой-то едкий запах испарений. Исаак закрыл рукой рот и нос и подслеповато осмотрелся вокруг. Крестьянка стояла, наклонившись над подстилкой из соломы, на которой лежал ребенок. Это был мальчик от силы лет десяти. Еще одна женщина, помоложе первой, промокала ему лоб. Он кричал. Несколькими шагами Исаак очутился рядом с ними. Он оттолкнул в сторону жену крестьянина, посмотрел на ребенка и увидел то, что заподозрил уже тогда, когда уловил резкий запах.

И тут крестьянка ударила его по его вывихнутому плечу с такой силой, что он упал на колени.

– Что тебе тут надо? Залезай на свою клячу и исчезни. – В этот раз она говорила негромко, наверное, для того чтобы не испугать больного ребенка.

Исаак с трудом встал на ноги, держась за больную руку:

– Вы должны быть немного дружелюбнее по отношению к чужим людям, иначе им в голову может прийти мысль причинить вам вред. – Он закрыл глаза.

– Ты мне угрожаешь? – спросила она. – Подожди, я уже послала за крестьянином. – Он тебе покажет…

– Да нет у вас ничего… На этом подворье вы живете всего лишь втроем. И никого больше нет… Тем более никакого мужчины. Нет, не возражайте. Это очевидно. Три тарелки стоят на столе. Четыре места для спанья есть в этом помещении, однако всего лишь три выложены соломой. Часть полей там, за домами, плохо обработаны или вообще не обработаны. Не старайтесь изображать маскарад. Нет тут ни единого мужчины, который бы защищал дом, вас, вашего сына или вашу дочь.

Он бросил взгляд на девушку. И лишь теперь ему бросилось в глаза, что она была необыкновенной красоты и уже сейчас в ней проявлялись черты прекрасной женщины. Но в ее глазах Исаак прочел трагедию этой семьи. Глаза были большими, прекрасными и пустыми. Девушка была слабоумной.

Почувствовав взгляд Исаака, она засунула указательный палец левой руки в свой рот и бессмысленным взглядом уставилась на него. Ее пышные губы поставили бы под сомнение самообладание любого мужчины, если бы только с них не стекала слюна, капавшая на ее ноги.

И тут Исаак понял отчаяние, с которым крестьянка встретила его. Без мужчины она была такой же беспомощной и уязвимой, как корова во время отела. Она должна была отпугивать потенциальных врагов и держать их подальше от своих детей.

Словно подтверждая мысли Исаака, крестьянка вытащила из костра деревянное полено и преградила путь Исааку. Обеими руками она держала горящее дерево, направляя в его сторону.

– Пошел вон, или я сожгу тебя!

В ее словах слышалось отчаяние.

Исаак подошел к ней и резко выбил полено из рук:

– Да ладно, женщина. Я не желаю ничего плохого. Пожалуйста, дайте мне осмотреть вашего сына.

Он подошел к постели ребенка. Однако утихомирить крестьянку было нелегко. Она вспрыгнула ему на спину и с визгом вцепилась в волосы. Он потерял несколько кудрей, прежде чем ему удалось повернуться. Слова были бесполезны. Исаак оттолкнул от себя крестьянку, затем одним ударом в живот уложил ее на землю. Она сложилась вдвое и стала ругать его, ворочаясь на глиняном полу. Исаак больше не стал тратить на нее время, а опустился на колени рядом с постелью мальчика.

С первого взгляда он понял, что его худшие опасения оправдались.

Ребенок умирал. У него была воспаленная гангренозная рана на плече, которая отравляла воздух в доме вонью гниющего мяса. Исаак задержал дыхание. Голова мальчика горела от жара, глаза были широко открыты и уже смотрели в царство теней. К его шее была привязана луковица гладиолуса. Каких дьяволов она должна была отпугивать, Исаак не знал. Но хуже всего была рваная рана на стриженой голове.

Ярость охватила Исаака.

– Кто несет ответственность за это свинство?

Когда мальчик вздрогнул от его крика, еврей взял себя в руки.

– Кто сделал такое с ребенком? – Его голос срывался и был похож на скрип струбцины.

Крестьянка медленно поднялась на ноги.

– Это был северный ветер. Всегда, когда он веет над домом, он приносит влагу и несчастье. Он отнял разум у моей Гислы, прежде чем она родилась. Прошлой зимой он снова спустился с гор и забрал с собой Эмихо, моего любимого мужа. Он погнал его на войну, которая была совсем не нашим делом. Эмихо сражался на стороне Дезириуса, нашего старого короля лангобардов. Из страха перед восстанием Дезириус запретил крестьянам носить оружие и послал их на битву вооруженных палками. Франки всех их нанизали на копья. А теперь у меня еще умирает Рорико. Через два лета он должен был унаследовать этот двор.

Она тяжко всхлипывала от ярости и слез.

– А эти раны? Вы пытались применить искусство врачевания к ребенку?

– Две недели назад мальчик погнал свиней в лес, чтобы они досыта наелись буковых орешков. При этом он, видно, попал во владения дикого кабана-вепря. Как бы там ни было, он вернулся домой с раной на плече. На следующую ночь у него начался жар. Что мне оставалось делать? В конце концов, надо было убрать жар из его головы. Тогда я остригла его и разрезала ему кожу на голове крест-накрест. А затем натерла кости под раной солью, чтобы дьяволам, поселившимся в нем, стало плохо. И они из него вышли, но было уже слишком поздно. Он так и не выздоровел. Ты можешь ему помочь? Ты лекарь или колдун?

Исаак молча смотрел на умирающего ребенка. Крестообразная рана на голове мальчика подтвердила историю его лечения. Крестьянка не зашила ужасную рану, а заклеила ее яичным белком и тем самым подготовила почву для нагноения. Для любого искусства врачевания было уже слишком поздно.

Вдруг он услышал топот копыт. Дверь резко распахнулась, и в помещение ворвался Танкмар. Он увидел своего хозяина в тени помещения и подскочил к нему.

– Они приближаются. Я их увидел. Три всадника. С востока.

– Только трое? – Исаак потер себе подбородок. – А где слон?

– Мне пришлось оставить его в укрытии, потому что я хотел побыстрее добраться до вас. Они могут нас здесь спрятать?

Танкмар поднял кружку с пола, понюхал жидкость в ней и жадно выпил. Через выгнутую поверхность края кружки он бросил на крестьянку любопытный взгляд.

– Ты врываешься в дом как ветер, но другой возможности я не вижу. Если мы бросимся бежать, они будут преследовать нас по пятам. Если мы примем бой, то не выживем. А теперь, добрая женщина, мы в ваших руках. – Исаак насмешливо поклонился в сторону крестьянки.

Лангобардка долго не раздумывала:

– Сделайте Рорико здоровым. Тогда я вам помогу.

Исаак опустил глаза:

– Я боялся, что вы предложите нам нечто подобное. Я дипломат, а не лекарь. Вы хотите меня за это покарать?

И только сейчас Танкмар увидел детей. Он бросил на Исаака ничего не понимающий взгляд.

– Я не могу вылечить вашего сына. Он умирает. Лучше всего, если вы поможете ему и избавите от боли и мучений. – И с этими словами Исаак повернулся, чтобы уйти.

Но едва он подошел к двери, крестьянка схватила его за края плаща:

– Если мой сын действительно должен умереть, я прошу даровать ему быструю смерть. Я же не могу убить его сама. Может быть, есть место, где отец уже ожидает его.

Исаак подивился разуму крестьянки. Она не расходовала силы на сентиментальность. Он почтительно отнесся к спокойствию и самообладанию, с которым она высказала свое желание, и ответил ей легким кивком.

Он возвратился к постели мальчика и склонился над ним. Ребенок воспаленными глазами следил за каждым его движением. Исаак взял с полки полотенце и накрыл им маленькое тело. Он надеялся на неожиданный поворот – крик или хотя бы защиту со стороны сестры, на что-нибудь, что сделало бы лишним то, что должно было за этим последовать. Разве Бог не вмешался, когда Авраам уже был готов принести в жертву Исаака?

Однако времени на ожидание чуда не оставалось. Он убедился, что крестьянка вышла из помещения. Затем он зажал руками рот и нос мальчика. Это длилось недолго. Рорико даже не затрепыхался, лишь его зрачки то сужались, то расширялись, дико глядя по сторонам. На какой-то момент его пустой взгляд прояснился, а затем погас. Ребенок был мертв.

Исаак уложил безжизненное тело мальчика на пол, лег рядом с ним, раскинув руки и ноги, и стал просить Бога о прощении. Это был не первый случай, когда он даровал человеку смерть, однако еще никогда вина не ложилась на него столь тяжким бременем, как в этот раз. Даже тогда, когда он посылал своих соратников в горах на съедение собакам. Страшное путешествие по горам было испытание Божьим. Но этого лангобардского мальчика он убил из корысти, потому что его смерть давала ему преимущество – возможность выжить.

Исаак потерял контроль над своими руками, которые лежали на твердом утоптанном полу и затряслись сами по себе:

– Господи, ибо у Тебя прощение, дабы благоговели пред Тобой. – Он повторял эти слова снова и снова.

Кто-то дернул его за рукав. Над ним стоял Танкмар, и на его лице было написано нетерпение. Исаак поднялся. Наступило время действия. Скоро их настигнут преследователи.

Масрук аль-Атар ненавидел страну франков. Здесь на всем лежала влага. Она поднималась от земли, падала в виде мелкого дождя с неба и висела в воздухе плотным туманом. Влага проникала через его одежду, продуваемую ветром. Ветер нагонял холод с вершин гор и сковывал движения всадников.

Хубаиш первым обнаружил крестьянскую усадьбу. Она казалась призрачной франконской фата-морганой, полускрытой завесой слабого тумана. Вид подворья заставил возликовать духов жизни Масрука. Слон должен был вызвать любопытство жителей этого двора, даже если бы все они были глухи, слепы и глупы. Никакого сомнения. Крестьяне должны были что-то видеть, и у него появилось желание выбить из них все, что они знали, лишь бы согреться. Отдых возле костра и горячая еда – то, что, кроме всего прочего, нужно было из них выбить. Всадники направили лошадей к одинокому крестьянскому дому.

Возле двери их ожидала крестьянка, скрестившая руки на груди. Арабы устало слезли с лошадей и встали перед женщиной:

– Впусти нас в дом и зажарь мяса. Мы устали от долгой скачки и хотим посмотреть, знают ли франкские крестьяне слово «гостеприимство».

Женщина упрямо вздернула подбородок:

– Крестьяне франков, может быть, и знают. Но эта земля принадлежит лангобардам.

У Масрука не было настроения соревноваться в колкостях. Он оттолкнул крестьянку в сторону, и вот его люди уже были в доме. Халид проверил миски и кружки на шатких досках вдоль западной стены. То, что ему не нравилось, он бросал на пол. За ним тянулся след из черепков, луж молока, зерна и разного зелья. Масрук и Хубаиш упали на табуретки и стали осматриваться вокруг. Хубаиш положил копье себе на ноги и стал гладить украшенное орнаментом кедровое древко оружия. И лишь сейчас Масрук увидел молодую женщину, которая прижалась к стене в темном углу. Он кивком подозвал девушку к себе, и та неохотно последовала его воле. Глаза Масрука упивались ее телом:

– В самых диких садах растут самые красивые розы. Как тебя зовут, дитя?

– Гисла. – Это ответила крестьянка. – Она моя дочь, и будет лучше, если ты не будешь тратить свои мысли на нее, мусульманин. Или я прибью тебя, чтобы ты стал плоским, как тряпка. – Крестьянка незаметно вооружилась цепом и стала перед дверью.

Ее угроза вызвала смех у Хубаиша. Он подошел к ней, чтобы вырвать из рук инструмент, но она так мощно им взмахнула, что деревянный обрубок злобно просвистел в воздухе. Хубаиш начал пританцовывать вокруг крестьянки, как борец, весело протягивая руки и ища брешь в ее обороне, чтобы перейти в наступление.

Масрук отозвал его:

– Оставь ее в покое, Хубаиш. Мы хотим воспользоваться легендарным гостеприимством лангобардов в рамках приличия.

При этом он облизал себе пальцы и засунул руку под юбки Гислы.

Девушка застыла, как деревянная палка. Она медленно опустила на него взгляд, и араб пришел в ужас. В ее лазах не было ни ненависти, ни похоти, ни страха, лишь пустота искалеченного духа. Гисла погладила рукой его бороду, подергала за ее конец, и ему уже показалось, что она согласится на игру. И вдруг она засунула свой большой палец ему в нос, да так сильно, что у него из глаз покатились слезы.

Он отпустил ее и вскочил на ноги:

– Клянусь всеми чертями семи адов, она идиотка!

Он вытер руку о плетеную стену дома.

Крестьянка рассмеялась:

– Правильно. И к тому же у нее проказа. Смотри, не заразись. Идем, Гисла. Мы принесем гостям что-нибудь съедобное из погреба.

Она выскочила наружу, и девушка неуклюже последовала за ней.

Проказа! Масрук подозревал, что старуха хочет его одурачить. Тело девушки было так же здорово, как больна ее душа. Пошлой шуткой он вызвал смех Хубаиша и Халида, однако осадок беспокойства остался. Что это за место, куда они попали? Действительно ли здесь проходил след иудея или они лишь напрасно тратили время на этих сволочей крестьянок? И откуда шел этот запах, висевший над всем, словно дыхание чумы?

Масрук принюхался:

– Вы это тоже чувствуете? Запах, как на поле битвы, когда мертвецы начинают вонять.

Халид скривил лицо от отвращения:

– Ты прав. Надеюсь, что запах исходит не от жратвы, которой старая шлюха хочет накормить нас. Наверное, это то, что они называют сыром. Прокисшее молоко в кусках. Вот звери!

– Нет. – Масрук прошел через помещение и осторожно втянул в себя воздух. Его глаза расширились, словно могли видеть запах и определить его источник.

– Так воняет гангренозное гниющее человеческое мясо.

Он прошел от окна к очагу, вдоль покрытого пятнами стола и кучи дров. Масрук бросил взгляд в бочку, однако обнаружил там лишь уложенные в известь яйца и вымоченное в уксусе мясо. Затем он остановился перед соломенной постелью, на которой лежал какой-то сверток, накрытый шерстяной тканью.

Он отбросил одеяло в сторону и отшатнулся. На соломе лежал труп ребенка. Глаза мальчика были широко открыты, а губы искривились, словно испробовали прокисшего вина. Вонь, исходившая от трупа, стала теперь невыносимой.

– Что здесь происходит? – От неожиданности Масрук крикнул эти слова мертвецу. – В какое гнездо демонов мы тут попали?

– Они живут вместе с их мертвецами. – Халид подошел поближе и сморщил нос от отвращения. – И, наверное, ими питаются.

Хубаиш согласился с ним:

– Вам не показалось странным, что сам крестьянин не появился здесь? Определенно эта ведьма его уже сварила. Давайте исчезнем отсюда.

И вдруг входная дверь захлопнулась. Масрук подбежал ко входу и толкнул ее. Тщетно. Дверь была закрыта.

Снаружи послышалось ржание лошадей и раздались чьи-то громкие голоса. Затем ставни на окнах закрылись и сумрачный свет исчез совершенно. Мужчины подскочили к окнам, стали толкать ставни и громко кричать. Но доски были толстыми и крепкими.

Снова раздался топот копыт, а затем, словно искаженное звучание какого-то огромного, плохо настроенного охотничьего рога, – трубный зов слона. Крик животного еще больше разозлил мужчин. Они сами попались в ловушку еврея.

Масрук словно сошел с ума. Он вытащил саблю и стал рубить ею дверь. Из дубовой двери посыпались щепки, однако она выдержала атаку. Хубаиш и Халид стали табуретками выбивать ставни на окнах.

А затем они услышали треск, доносившийся с крыши. Между соломенными пучками стал просачиваться дым, и желтые языки пламени стали лизать стропила.

– Огонь! – закричал Халид. Затем он бросился на колени перед дверью и стал руками рыть яму.

Масрук рывком поднял его на ноги:

– Разве ты собака, Халид? Мы скорее умрем здесь, чем станем на колени перед иудеем! Подумайте! Здесь должен быть путь на свободу.

Горящая солома пролетела в воздухе. Облака дыма, похожие на туман, спускались вниз с крыши. Мужчин стали сотрясать приступы кашля, и они бросали отчаянные взгляды вокруг в надежде обнаружить какую-то трещину в стене, которая открыла бы им путь к спасению.

Одним рывком Хубаиш сдернул шерстяное одеяло с трупа мальчика и расстелил на полу.

– Крыша, крыша! Укрывшись мокрым одеялом, один из нас сможет вырваться наружу и открыть дверь снаружи!

Он спустил штаны и помочился на рваное одеяло.

Масрук и Халид уставились на него, ничего не соображая. Затем до них дошло, чего он хочет, и вот уже трое мужчин стали вокруг и облегчились на него. Затем Хубаиш обернул мокрое одеяло вокруг своей груди и головы.

– Да даст Аллах тебе крылья! – Масрук хлопнул своего спутника по плечу так, что из одеяла посыпался целый дождь. Еще раз блеснула лошадиная улыбка Хубаиша, и он стал искать проход среди горящих балок.

Они наблюдали за горящим домом издали. Крестьянка взобралась на вороного жеребца арабов. Гисла, которая не умела ездить верхом, сидела позади Танкмара и держалась за его бедра. Она ни разу не взглянула на горящий родительский дом, зато неотрывно смотрела на Абула Аббаса, который стоял в пруду недалеко от них, утоляя жажду. Лошади мусульман были привязаны к их собственным мулам.

Исаак внимательно смотрел на старую женщину из племени лангобардов, которая наблюдала за уничтожением своего родного дома без видимого волнения. Она сама подожгла крышу после того, как вынудила Исаака дать ей обещание забрать с собой ее и дочь. Это место дважды принесло ей смерть, сказала она, а теперь она вместе с Гислой будет искать удачу в городе.

– Сопроводите нас в Турин и дайте нам двух лошадей на продажу. На эти деньги мы сможем прожить некоторое время.

Ее предложение звучало разумно. Согласиться с ней – это была единственная возможность, чтобы привлечь крестьянку на свою сторону и бежать от арабов. Кто мог подозревать, что эта женщина придумала такой дьявольский план? Для Исаака было бы достаточно, чтобы арабы остались запертыми в крестьянском доме.

Огненный потоп залил всю крышу. То тут то там обрушивались части стен, облака дыма поднимались до самого неба. И вдруг Исаак увидел какие-то фигуры среди огненного ада. Он прищурился, и тут Танкмар сказал то, чего он опасался:

– Арабы вышли на свободу, господин.

Сакс указал на троих мужчин, которые издали казались мелкими, как блохи, ползущие через горящую долину, подальше от дома. Были ли они ранены или обожжены, отсюда невозможно было определить. Однако не было никакого сомнения в том, что Масрук, Халид и Хубаиш избежали смерти. Зато теперь им придется пересекать эту страну пешком.

– Может быть, они нас еще не увидели. Мы отправляемся в путь немедленно. – Исаак рывком повернул своего коня. Не оборачиваясь назад, он знал, что остальные следуют за ним.

14

Когда до Турина оставался один день пути, они разбили лагерь возле яблоневого сада. Плоды уже были собраны, и деревья стояли голые, готовые к зиме. Днем было еще тепло, но ночи стояли холодные.

Танкмар был зол. Несмотря на то что вместе с ними были две женщины, Исаак приказал ему, мужчине, приготовить еду и ночлег. Да, надо признать, он был рабом, однако даже в таком качестве он заслуживал хотя бы минимального уважения. Быть слугой крестьянки и ее слабоумной дочери! Он недовольно швырнул им под ноги два одеяла. Насыпая еду, он старался, чтобы солонина, шлепаясь в суп, разбрызгивала горячие капли, а хлеб разделял на крохотные порции.

От Гислы он не ожидал никакой реакции, однако девушка была настолько чувствительной к его плохому настроению, что во время еды даже отодвинулась от него. Ее мать, казалось, не заметила его протеста, настолько она была поглощена разговором с Исааком. Она сидела на земле, широко расставив ноги. Чавкая, она назвала свое имя, поскольку до сих пор у нее не было для этого повода:

– Имма. Мой отец был странствующим купцом с севера и любил свою родину так сильно, что даже дал мне северное имя. Ни одна лангобардка из тех, кого я знаю, такого имени не имеет.

То ли в свете костра, то ли в лунном Танкмару вдруг показалось, что на лицо его хозяина упала тень. Исаак уставился в землю, а потом взглянул в глаза крестьянке.

– Ваше имя как будто знакомо мне. Действительно, я знал одну Имму, и это имя я храню с честью.

Он взял в рот кусок мяса.

Старая лангобардка улыбнулась этому подобию комплимента. Однако Танкмар достаточно хорошо знал своего хозяина, чтобы понять, что иудей не относился к породе мужчин, которые ублажают женщин словами. Даже по отношению к нему самому, своему рабу и единственному доверенному лицу в этом путешествии, он был жадным на похвалу и довольно скрытным. Танкмар стал внимательно наблюдать за хозяином.

Крестьянка взяла пустую миску из рук Исаака и встала, чтобы налить ему еще супа. Когда она села, расстояние между ней и Исааком значительно уменьшилось. Иудей, казалось, этого не заметил. Благодарно кивнув, он принял от нее суп и стал хлебать густую жидкость из миски. Исаак долго жевал положенное туда мясо, таким образом прекратив дальнейший разговор с лангобардкой.

Старухе, казалось, не мешало это подчеркнутое молчание.

Всего лишь за три глотка она выхлебала миску супа, а затем уставилась на костер, словно ожидая, что из его пламени сейчас выскочит черт-попрыгунчик. Однако чудовище появилось не оттуда, а из ее кишок, и высвободилось оно с таким шумом, что даже звуки ночи на какой-то момент стихли. Танкмар, который веселился, наблюдая, как его хозяин пытается справиться с голосом природы, закрывая себе рукой рот, не мог скрыть улыбки.

Исаак ошарашенно уставился на крестьянку. Она еще раз издала тот же звук. Но когда и Гисла подключилась к этой песне насытившихся людей, Танкмар уже не смог удержаться. Он от души расхохотался, и его мощный бас присоединился к дуэту женщин. Общество охватило веселье, и даже Исаак не удержался от смеха, когда до него дошло, что его презрительное выражение лица лишь веселит остальных.

Когда тепло съеденного супа разлилось по телу, к ним вернулось спокойствие. Убаюканный гармонией и уютом догорающего костра, Танкмара прикрыл глаза, и он сразу уснул бы, если бы не услышал в тиши ночи шепот старухи:

– Добрый мой, тебя ждет женщина там, куда ты держишь путь?

Задать такой вопрос Исааку Танкмар никогда бы не отважился. Однако за ответ он был готов пожертвовать даже большим, чем урывком сна. Он открыл глаза и стал наблюдать за стариками. Однако Исаак был слишком усталым, чтобы отозваться на старания крестьянки.

– Будете утолять вашу тоску по мужчинам, когда доберетесь до Турина. Мое тело и моя душа принадлежат другой. – С этими словами он завернулся в одеяло и повернулся к ней спиной.

Они медленно продвигались в предгорьях Альп, по роскошной земле, где произрастал виноград, и бесконечному морю зеленой травы, волнующемуся под порывами ветра. На пути они встречали фокусников и бродячих артистов, прокаженных, калек и нищих – всех эти несчастных, которым люди сожгли крышу над головой или же чей урожай был уничтожен непогодой. Их ближайшей целью был следующий фогт – специально назначенный императором служащий, который должен был заботиться о пропитании нищих и бедняков. Исаак старался объезжать такие места стороной, потому что они привлекают внимание.

Каждую минуту отдыха Танкмар проводил с Абулом Аббасом. Какую добрую службу сослужил ему слон у ворот Павии! Вот если бы он мог использовать силу великана только целенаправленно!

Однако его упорство на протяжении прошедших дней уже принесло ему небольшие успехи: если он показывал Абулу Аббасу меч из Павии так, чтобы от ножен отражалось солнце, слон тянулся хоботом к нему, словно утопающий за соломинкой. Танкмар уже настолько продвинулся в искусстве дрессировки, что Абул Аббас мог стоять тихо до тех пор, пока не получит команду. Много слов перебрал Танкмар, пока ему удалось вызвать реакцию слона, причем надо же было, чтобы этим словом оказалось слово «проклятие»! Как только это слово достигало его огромных ушей, Абул Аббас поднимал вверх свой хобот вместе с мечом, словно собираясь нанести им сокрушительный удар. Это удавалось повторять три-четыре раза, а затем слон терял интерес и больше не изъявлял желания показывать фокусы. Это была проблема номер один.

Проблемой номер два была команда, которая должна была подвигнуть великана к тому, чтобы он отпустил свою добычу. То, что попадало к нему в хобот, было потеряно на несколько часов. Зачастую черные, как жемчужины, глаза слона таращились на Танкмара, и в них читалась некая смесь непонимания и насмешки, в то время как изо рта сакса каскадом вылетали слова: «вниз», «прекратить», «отпусти», однако так просто Абула Аббаса усмирить было невозможно.

Танкмар пытался добиться цели с помощью колдовских заклинаний своей родины, пробовал детские стихи и ругательства, произносил саксонские свадебные стихи и даже в отчаянии попытался имитировать голоса зверей.

Абул Аббас молча сверху вниз таращился на маленького человечка у своих ног и оставался неподвижным. Его поднятый хобот, словно копье морщинистой валькирии, не хотел двигаться.

Гислу так развеселили старания Танкмара, что она, хихикая, стала наблюдать за тем, как он искал волшебное слово вроде «сезам, откройся». Ему очень хотелось доказать девушке, что именно он был повелителем этого огромного животного. Однако с каждой неудачной попыткой он терял уверенность в себе, что еще больше веселило Гислу. Она, хлопая в ладоши, прыгала вокруг них.

Танкмар, уже устав, подумал, не использовать ли амулет, который уже сослужил ему в Павии добрую службу. Конечно, успех был просто неизбежен, потому что спрятанное в красных гранатовых драгоценных камнях колдовство только и ждало, чтобы его разбудили. Однако он сам боялся блеска, который амулет вызвал в глазах Абула Аббаса, той дикости, которая загорелась в темных глубинах огромного черепа и не оставила от миролюбия слона и следа. Танкмар противился искушению. Пусть даже это означало, что он стал укротителем животных, который зависел от благосклонности и настроения какого-то слона.

Он не обижался на смех Гислы. В нем не было злобы, лишь непосредственность. Иногда он ловил себя на том, как смотрит на девушку. Иногда его взгляд останавливался на ее прекрасных формах, но чаще отворачивался, потрясенный взглядом младенческих глаз и ее удивлением перед отвратительными сторонами мира.

Он позволил слабоумной подстричь себе волосы. Чем ближе они подходили к горам, тем сильнее дул ветер, трепля кудри Танкмара, так что они падали ему на глаза и мешали смотреть. Хотя он ни на что не жаловался, взору Гислы, этому взору духовно слепого человека, были открыты его страдания. Однажды вечером она села на корточки позади него и стала срезать буйные кудри острием его собственного меча. Конечно, он вздрогнул от неожиданности, однако девушка положила сухую ладонь на его лоб и легко провела огромным мечом по его голове, срезая волосы так нежно, как весенний ветер сдувает цветы с дерева. Танкмар не просто наслаждался этим прикосновением, он узнавал собственный талант в пальцах Гислы. В легких движениях ее рук, в том, как они исследовали его.

Время от времени он погружался в дневные грезы. И тогда Гисла превращалась во всезнающую спутницу, исполненную красоты, силы и любви, в источник привязанности и счастья. Однако он не мог долго обманывать свои глаза. Девушка была потеряна для этого мира навсегда. С ужасом он наблюдал за ее поведением при самом простом общении. Она никогда не могла ответить больше чем «да» или «нет», и даже чтобы понять разницу между этими двумя словами, ей приходилось расходовать дневной запас мыслей. Если ей становилось скучно, она начинала исследовать все свои отверстия на теле. В носу, ушах, под мышками, во рту, даже под юбкой ее руки находили соки, которые после трения и ощупывания подносили к носу, а затем через рот возвращали в тело. Гисла была обманута жизнью. Знахарка из его селения всегда утверждала, что слабоумие можно излечить, если больной выпьет кровь только что казненного человека. Однако у Танкмара не было веры в такое лечение, как и самого лекарства.

Турин был расположен на развилке дорог. Еще до того как на горизонте появился этот город, Исаак настоял на том, чтобы они попрощались. Он не хотел привлекать внимания к слону и объяснил, что они подвергаются слишком большой опасности. Гисле пришлось слезть с коня Танкмара. Там, где раньше сидела девушка, теперь только холодный ветер дул ему в спину. Крестьянка посадила дочь на своего жеребца, взяла второго коня, которого ей отдал Исаак, и, не прощаясь, исчезла за одним из холмов.

Еще до захода солнца женщины снова догнали их. «Турин закрыт, в городе свирепствует чума, и никто не может ни войти в город, ни выйти из него», – рассказала крестьянка, а Гисла озарила улыбкой свое заплаканное лицо.

Исаак не хотел верить женщинам. Чума, как он сказал, оставляет следы далеко вокруг города, однако они не видели ни массовых захоронений, ни столбов дыма. Но для того, чтобы поехать в город, где он мог подвергнуть проверке слова лангобардки, ему не хватало времени. С большим недовольством Исаак признался крестьянке, что она может поехать с ними до самого перевала, но затем в любом случае ей нужно будет покинуть их. Потому что, если повезет, им удастся догнать Карла Великого в горах, а для лангобардской старухи и ее слабоумной дочери места в обозе императора не найдется. Крестьянка молча проглотила это замечание и снова влилась в ряды путешественников, заняв привычное место между Танкмаром и Абулом Аббасом. Гисла со смехом снова вскарабкалась на лошадь к Танкмару.

Предгорья Альп встретили путешественников зеленым лесным ковром. Подножья гор были покрыты лиственницами, пихтами и кипарисами. Лишь выше границы леса начинались горы, состоящие из камня и льда.

– Молитесь о том, чтобы на перевале не было снега, – сказал Исаак во время привала. – Найти дорогу в альпийскую зиму – это трудная задача даже для группы крепких солдат, – объяснил старик. – А сейчас горам бросают вызов крестьянка, идиотка, инвалид и слон, возглавляемые дряхлым стариком. Процессия дураков, следующих по следам императора!

С этими словами он пришпорил коня, даже не убедившись, что его группа следует за ним.

Выехав из леса, они натолкнулись на первые следы обоза. Они нашли навоз сотен лошадей. Без сомнения, Карл Великий лишь недавно начал подъем на перевал.

Если раньше Исаак, несмотря на нервозность, все же держал себя в руках, то теперь, перед лицом близкой цели, он стал всех подгонять. Теперь они останавливались для отдыха только на короткое время, несмотря на то что лошади потели от подъема в гору и с трудом дышали.

– Поторапливайтесь! – подгонял еврей свою группу. – ТеперьFrancia media[39]лежит прямо перед нами. Мы стоим на пороге центральной области империи франков.

Подъем занял целый день. Последний лагерь они разбили под защитой нескольких деревьев, между которыми их не мог найти жестокий ветер. На следующее утро они проснулись еще до восхода солнца. Последние деревья остались позади – пара жалких скрюченных сосен, которые упорно цеплялись за скалы. Горная дорога вела между вершин, по каменистым россыпям, вокруг упавших сверху огромных каменных великанов с коронами из мха. Холодный туман, висевший между крутыми склонами, испарялся под лучами солнца.

Абулу Аббасу приходилось тяжело: он поскальзывался, останавливался, сбрасывал огромные камни в пропасть, нервно шевелил ушами и размахивал хоботом. Танкмар тоже чувствовал себя плохо в такой близости от вершин, где жили незнакомые ему боги.

Пропустят ли они группу через свое царство, не причинив ей вреда, или же уничтожат? Сакс прижался к своему серому в яблоках коню, стараясь казаться совсем маленьким.

Топот копыт эхом отражался от скал, вокруг было тихо. Танкмар, ехавший позади всех, вслушивался в тишину. И вдруг он услышал глухие удары огромной силы. Он оглянулся по сторонам и увидел двух горных козлов, удирающих прочь по горной перемычке шириной всего с ладонь. Он уже почти убедился, что обнаружил причину жуткого звука, как этот звук повторился. На сей раз его сопровождал треск сломанного дерева. А затем в горном мире снова воцарилась тишина.

Дорога вела вниз, в ущелье. Кусты и колючие побеги образовывали серо-коричневые ковры на земле, заплетая узкую тропу.

Когда шаг лошадей замедлился, Гисла, сидевшая позади Танкмара, слезла с коня. Прежде чем сакс опомнился, девушка прыгнула за кусты и исчезла. Танкмар крикнул остальным, чтобы они остановились, и стал ждать. Он уже знал о привычке Гислы безо всякого объявления покидать группу, чтобы исполнить свои естественные потребности. «Лишь бы ей опять не пришлось заниматься этим долго!» – подумал он, взглянув на положение солнца. Хотя день только начинался, кто мог сказать, сколько времени им еще придется бродить здесь, по высокогорью, пока они найдут место для отдыха на ночь?

Чтобы как-то убить время, Танкмар направил своего коня к жеребцу Исаака и остановился рядом с ним. Животные беспокойно пританцовывали на месте. Танкмар собрал все свое мужество и спросил старика:

– Господин, почему вы меня купили?

К удивлению Танкмара, еврей невесело рассмеялся:

– Твое обыкновение задавать вопросы так же странно, как и места, которые ты для этого выбираешь. Что ты за человек?

Танкмар на мгновение задумался, должен ли он отвечать на этот вопрос, однако принял отрицательное решение. Вместо этого он сказал:

– Господин, у меня на родине принято, чтобы сначала отвечал тот, кому был задан вопрос. И лишь потом спрашивал. Поэтому я хотел бы ответить на ваш вопрос, что я за человек, но только потом.

В этот раз смех Исаака был настоящим. Он внимательно посмотрел на своего раба и некоторое время раздумывал.

– Если бы я не сжалился над тобой, толстый Грифо насадил бы твою голову на копье и выставил ее сушиться на солнце.

– Я знаю это и благодарен вам за спасение. Но какую выгоду вы получили от меня? Я – калека и нерасторопный малый. Кроме того, вы меня поймали тогда, когда я украл у старой Розвиты ожерелье, и справедливо сочли меня вором. Вы могли бы купить дюжину рабов получше.

– Ты умеешь плавать?

Танкмар удивленно кивнул.

– Тогда ты знаешь, что не тот является хорошим пловцом, кто бьет руками по воде, поднимает брызги и пену, словно утопающий, а тот, кто умеет скользить в воде, словно рыба. Сильная воля и ясная цель – все, что тебе для этого нужно.

Танкмар ожидал пояснения, однако Исаак лишь выжидающе смотрел на него. И вдруг крестьянка дернула его за ногу. Она спрыгнула с коня и смотрела снизу вверх на мужчин:

– Гислы слишком долго нет. Я пойду, посмотрю, что с ней. Может быть, она уснула.

Несмотря на напускную небрежность, Танкмар услышал в ее голосе настоящее беспокойство.

Ему снова вспомнились странные удары, и, оглянувшись по сторонам, он заметил, что туман одержал победу в битве с солнцем. Он словно затопил покрытую лишайниками местность. Мужчины спешились. Исаак решил остаться возле лошадей, которые сейчас беспокойно пританцовывали на месте. Танкмар поковылял следом за крестьянкой, которая уже исчезла за каменной глыбой. Его охватило чувство безысходности.

Они обнаружили Гислу у западного склона ущелья. Она приникла к гранитному блоку высотой в человеческий рост, словно пытаясь вжаться в него. На расстоянии руки от нее стоял медведь. Пустые глаза зверя уставились на девушку, голова его была покрыта желтыми клоками линяющей шерсти. Он втянул воздух носом величиной с человеческий кулак. Ни человек, ни животное не двигались.

Танкмар, увидев, что Имма собирается броситься на помощь дочери, одернул ее:

– Ты что, с ума сошла, старуха? Чудовище убьет тебя одним ударом. Стой на месте и дай сообразить, что можно сделать.

Он отпустил ее и сразу же понял, что совершил ошибку. Крестьянка оттолкнула его. Он отлетел назад и упал на землю. Было слишком поздно, чтобы удержать ее. С быстротой молнии она метнулась к дочери, прыгая по камням так резво, как только могла. При этом она все время кричала имя Гислы, и скалы эхом отражали ее крик.

Танкмар с трудом поднялся на ноги, но сделать ничего уже не мог, лишь наблюдать со стороны. Как безумная, крестьянка бросилась к медведю, размахивая высоко поднятыми руками, ругаясь и крича. И действительно, медведь сначала испугался и отошел на три шага назад. И тут лангобардка повысила голос. Визжа, они подскочила к медведю, который, однако, не отодвинулся уже ни на локоть. Он поднялся на задние лапы, разинул пасть и показал целый лес влажных зубов. Огромные лапы медведя со свистом рассекали воздух. Не раздумывая, крестьянка бросилась прямо ему в когти. Ей еще удалось ударить обеими руками в тушу зверя, а затем ее трясущиеся руки обхватили лапы медведя, и он просто откусил ей лицо.

Замерев от ужаса, Танкмар смотрел, как медведь разделывает старуху. Правой рукой он провел по волосам, а затем стал нащупывать рукоятку меча, висевшего у него за спиной, однако тут же одумался. Лангобардке он ничем помочь уже не мог. Зато ее дочь осталась в живых.

Гисла так и стояла перед скалой, парализованная страшной картиной, смысл которой еще не дошел до нее. До тех пор, пока не двигалась, она была в безопасности. Но что случится, если она впадет в панику?

Танкмар опустил меч и стал быстро, но осторожно продвигаться к девушке. Обходя скалу, он ни на мгновение не спускал глаз с чудовища. Медведь отпустил свою жертву, обнюхал труп и стал кругами ходить вокруг него.

Кусок гранита, к которому прижалась Гисла, был такой высоты, что Танкмар мог взобраться на него. Он зашел с обратной стороны скалы и поднимался по ней до тех пор, пока голова Гислы не показалась под ним. Она все еще неподвижно смотрела на медведя, который чесался спиной о камень, уже не глядя на девушку. Танкмар медленно опустил руку вниз, к Гисле, чтобы привлечь ее внимание. Однако в последний момент он остановился. А что, если она испугается и внезапным движением или криком выдаст медведю, что тут есть еще одна жертва?

Танкмар отдернул руку и снова потянулся к мечу.

На какой-то момент он представил, как с оружием в руке будет сражаться с медведем, как он, пританцовывая, будет уклоняться от ударов лап и загонит чудовищу клинок в тело по самую рукоятку. Эта фантазия даже развеселила его. Подобное геройство, наверное, никогда не может быть совершено человеком вроде него. Да и зачем? В конце концов, был еще один путь.

Прижавшись к скале, он ударил Гислу железной рукоятью меча по голове. Девушка потеряла сознание. Прежде чем она опустилась на землю, Танкмар подхватил ее под руки и медленно втащил к себе наверх. Медведь не заметил фигуры, которая, словно влекомая рукой привидения, поднялась на скалу, и даже не обратил внимания на то, как странная фигура перебегала от валуна к валуну и в конце концов исчезла из пределов его досягаемости.

Исаак не знал, что делать. Он слышал крик крестьянки, однако не хотел оставлять лошадей и слона и с тревогой ожидал возвращения своих спутников. Теперь они быстро вскочили на лошадей и оставили место трагедии. Забирать с собой труп лангобардки было слишком опасно. Танкмар решил этой ночью принести жертву богине Остере и молить ее об упокоении души Иммы.

Гисла все еще не вернулась в этот мир. Она, словно мешок с пшеницей, теперь скакала впереди Танкмара на спине лошади. Ему было жаль девушку, чья единственная опора в этом мире теперь была мертва, растерзанная пастью медведя.

Он подогнал лошадь, чтобы поравняться с Исааком.

– Вы опечалены, господин? Вы знаете, она просто сама бросилась навстречу смерти.

– Твоей вины в том нет. Старуха избрала добровольную смерть. Если бы ты удержал ее, она бы потянула тебя с собой на погибель. Уже тогда, когда я в первый раз увидел, как она встала перед своим домом, я распознал в ней неизбывную усталость. Ее семья была ее домом. С потерей мужа в этом доме будто проломилась крыша, смерть сына сломала стены, дом, который мы видели, стал лишь развалиной, не имеющей никакой ценности. Поэтому ей было нетрудно поджечь его. В конце концов судьба предоставила ей возможность не искать смерть без пользы в каком-нибудь небольшом пруду или в петле, а отдать свою жизнь за своего последнего ребенка. Какой счастливый конец! – На миг он замолчал. – Нет, не смерть матери заботит меня, а судьба ее дочери. Как ты думаешь, зачем старая лангобардка пыталась соблазнить меня?

Танкмар пригнул голову, проезжая под веткой:

– Ей хотелось тепла и привязанности. И вы ей понравились.

– Неужели я похож на пышущего здоровьем юнца или разодетого дворянина, любимца женщин? Чушь! Она пыталась соблазнить меня, чтобы я принял ее дочь в свой дом.

– Но вы же не поддались на ее заигрывания. А теперь она своей смертью вынудила нас взять на себя заботу о Гисле. В конце концов, мы же не можем бросить ее в лесу на съедение волкам.

От молчания Исаака Танкмару стало жутко.

15

По мере приближения к перевалу Исаак становился бодрее. Танкмар все больше удивлялся своему спутнику. Неужели он больше не думал, как бросить Гислу, или же просто откладывал решение? И о тех ужасах, которые остались позади, он уже не говорил. Вместо этого иудей рассказывал об огромных военных отрядах, которые уже в древние времена переходили через Мон-Сенис, о рыцарях и о полководце по имени Ганнибал, который пришел из Испании, чтобы бросить вызов молоху под названием Рим. При переходе через эти горы погибли тридцать семь его боевых слонов.

Танкмар осмотрелся по сторонам, ища обветренные бивни и огромные скелеты. За Абула Аббаса он не беспокоился. Он уж позаботится о своем спутнике. И, разумеется, справится с переходом через горы лучше, чем этот Ганнибал.

Гисла все еще не пришла в себя, когда на вечерней заре, в красных лучах вечернего солнца перед ними на вершине перевала вырисовался горный приют для путников. Вокруг многоэтажного деревянного дома был разбит целый палаточный городок. Сотни мужчин и женщин оживляли горные луга – готовили пищу, мылись, чистили скребницами лошадей, болтали, музицировали или даже упражнялись в танцах или борьбе. Множество костров разгоняло ощущение холода. Обоз императора был перед ними, их цель была достигнута.

Двое всадников, вооруженных копьями, перегородили им дорогу. Увидев слона, они вызвали подкрепление. Исаак проникновенно заверил их, что они путешествуют по заданию императора, однако без письма с официальной печатью слуги франков ему не поверили. Они угрожали ему остриями своих копий до тех пор, пока к ним не подъехал какой-то мужчина в сопровождении пяти вооруженных всадников. В то время как в руках у воинов было оружие, в правой руке их предводитель держал огромную гусиную ногу. Это был высокий неуклюжий мужчина, который так безмятежно вгрызался в жареное мясо, что жир стекал на его бороду, в которой уже виднелась седина, а также на кольчугу.

Танкмар рассмотрел, что кольца кольчуги были уже основательно забиты последствиями многомесячных обедов.

– Фульхер из Герсталя! – Исаак спрыгнул со спины своего гнедого жеребца, оттолкнул копья в стороны и бросился к мужчине с гусиной ногой. Они крепко и коротко обнялись, как давние боевые товарищи. При виде таких дружеских жестов стража опустила оружие.

– Исаак из Кёльна вернулся! Я уж и не думал снова увидеть вас, иудей. Уже три года вас считают пропавшим без вести или мертвым. Что же произошло? Откуда вы как привидение появились в этой ничейной земле?

– Ваше любопытство будет удовлетворено, Фульхер. Однако я сначала должен поговорить с императором. Проводите меня к нему, а затем я расскажу вам обо всем.

– Императора здесь нет. Два дня назад прибыл гонец, привезший тревожные новости с юга. Сарацины готовятся к войне. Они сжигают монастыри и села. Вот собаки! А император – вы же знаете его – должен все взять в свои руки. Он бегом спустился с горы, словно ангел мести, и поскакал вместе с группой вооруженных всадников в сторону Арля.

– Так, значит, все было напрасно. – Исаак сник, словно сброшенная с плеч туника.

Франк положил ему руку на плечо.

– Да он же вернется. Вместо него вас будет принимать его дочь Берта. Если это не помешает вашим планам, вам придется ехать вместе с нами в Аахен. Там мы снова встретим императора. Как же он обрадуется, увидев вас в добром здравии!

И тут он увидел Абула Аббаса:

– Клянусь всеми зазубренными саблями сарацин, что это такое преследует вас? – Гусиная нога упала на землю.

– Слон.

Молча, лишь шевеля губами, Фульхер повторил это слово.

– Абул Аббас очень смирный зверь – если, конечно, не дразнить его. Давайте, ведите меня и моих слуг в лагерь!

– Правильно. За жареным мясом и вином будет очень удобно рассказывать. – Последний взгляд, исполненный скепсиса, упал на серого великана, а затем Фульхер поехал вперед, приказав им следовать за ним.

После безлюдной травяной пустоши лангобардского ландшафта и одиночества гор жизнь в лагере напоминала толкотню на ярмарке. Танкмар увидел здесь котельщиков и псарей за работой, сокольничих, конюхов, седельщиков, кузнецов-оружейников, плотников и портных. Виночерпии, балансируя наполненными до краев кружками с вином, пробирались сквозь толпу. Духовные лица творили богослужение под открытым небом. На горе собралось население целого города, вот только домов и дворцов никто из них с собой сюда не взял.

Слон привлек внимание людей, как вода влечет к себе стадо страдающих от жажды коров. Едва только Абул Аббас появился в лагере, его окружила толпа зевак. Танкмар поставил своего иноходца между людьми и слоном и стал отталкивать в сторону людей, которые хотели прикоснуться к Абулу Аббасу.

Фульхеру кое-как удалось успокоить людей и провести слона вместе с лошадьми на отдаленный склон. Исааку даже не пришлось ссылаться на ценность животного, чтобы Фульхер выставил вокруг него охрану.

Старый еврей приказал Танкмару позаботиться о багаже. Затем он расчесал свои сребристые волосы пальцами, стер с лица дорожную пыль и поправил поблекший парчовый плащ. Затем он взял из багажа шкатулку и куда-то исчез вместе с крепким франком.

Танкмар почувствовал облегчение от того, что не будет вынужден присутствовать при их совещании. Слишком мало понимал он в политике. Тем не менее он сгорал от любопытства. Он осторожно снял Гислу с седла. Девушка все еще была без сознания, и он боялся, что своим ударом рукояткой меча по голове нанес ей больше вреда, чем хотел. Квартирмейстер выделил им три места в общей палатке, в которую он занес Гислу и багаж. Он обследовал голову девушки, однако обнаружил там лишь шишку величиной со сливу, которая не вызывала особого беспокойства. И он покинул палатку в поисках горячей еды.

Исаак и герцог Фульхер зашли в горный приют. Голые деревянные стены были увешаны разноцветными коврами. Везде шмыгали или стояли группками служанки, шепчась между собой. Из какой-то комнаты доносились крики женщины. Это были не крики боли, а настоящие площадные ругательства.

Исаак посмотрел на Фульхера и удивленно поднял брови.

Франк подал плечами:

– Это Берта. Она ожидает родов. По дороге на перевал у нее был припадок слабости. Трудности поездки оказались слишком велики даже для крепкой дочери императора. Зачем ей, с беременностью на позднем сроке, понадобилось сопровождать отца? Вы же знаете, как ревниво она оберегает его! Теперь весь обоз вынужден ждать, пока она разродится и мы наконец сможем ехать дальше, в Аахен. Императору известие о сарацинах пришлось как нельзя кстати. Надо вам видеть, как быстро он улепетывал от своей сварливой дочери.

От ее криков, казалось, разогрелся воздух и стих шепот служанок.

– Я прикажу кастрировать тебя, Ангильберт! Где ты спрятался?

Исаак вопросительно посмотрел на Фульхера:

– У нее уже давно эти боли?

Фульхер наклонился к нему:

– Схватки еще вообще не начались. Она просто дуреет от злости, потому что ее цирюльник запретил ей спать с моими солдатами.

– Значит, она все еще не замужем?

– Это старая песня, друг мой. Ни один мужчина не выдержит жизни с ней. Тех немногих упрямцев, которые надеялись на императорское наследство, Давид приказал упечь в монастырь. Троим парням, которые осмелились публично насмехаться над прелестями Берты, он приказал отрезать мошонки. Других, на которых положила глаз сама Берта, он заставил выпить сок нарцисса, эликсир, который навсегда лишает мужчин потенции. Вы бы видели его, когда он узнал о беременности дочери! Ангильберт, отец еще не рожденного ребенка, на всякий случай сбежал к датчанам.

Исаак ухмыльнулся. «Некоторые вещи никогда не изменятся», – подумал он. Давидом звали Карла Великого его ближайшие приближенные. Это был намек на великого царя израэлитов.

– Итак, значит, она все еще дикая девушка?

– Вполне созревшая фурия, скажу я вам. Если отца нет поблизости, она становится злее кусачей семиголовой гидры. Тем более в таком состоянии. Вам следует соблюдать осторожность. Тут недавно Алкуин вынужден был по приказу императора написать ей хвалебную песню. И там на самом деле говорится, что Берта – одна из «увенчанных короной голубок, которые летают по покоям дворца». Весь двор умирал со смеху над этими стихами.

Мужчины вошли в комнату. Окна были завешены тончайшими кожами животных, которые защищают от холода, но все же пропускают немного света. Свечи горели тускло. На сковороде, стоявшей на треножнике, тлели древесные угли. Основную часть помещения занимала кровать на точеных ножках. На ней сидела молодая женщина, вся мокрая от пота. Ее юбка топорщилась над округлившимся животом. Она была хрупкого телосложения, темные волосы обрамляли ее узкое лицо, однако глаза хорька и лицо со шрамами выдавали в ней невесту воина. Многократно сломанный нос раздувался при каждом вдохе, словно рот задыхающейся рыбы. Красота Берты была какой-то мрачной.

Фульхер подошел к кровати:

– Прибыл посол, Берта. Это Исаак из Кёльна. Вы его помните?

Глаза Берты злобно сверкнули на Фульхера:

– Что ему надо? Он может принять ребенка?

Исаак не хотел, чтобы его поставили в неудобное положение. Он сделал шаг вперед и опустился на колени перед Бертой. Тяжелый запах женского пота был невыносим.

– Берта, такая приятная неожиданность снова встретить вас, да еще в этом месте. Долгое время я находился вдали, и мне не было дано видеть, как вы расцвели. Примите это в качестве извинения за мое долгое отсутствие. – Он протянул ей шкатулку и открыл ее. – Подарок из Багдада, жемчужины Аравии. Это называется мускат. Это драгоценность, которую даже…

– Это лекарство? – Голос Берты прозвучал, словно щелчок мокрого кожаного ремешка.

– Лекарство? Ну, говорят, что в слишком больших дозах он смущает разум…

Она вырвала у него из рук шкатулку, понюхала ее содержимое и швырнула о стену. Мускат, как пыль, рассыпался по помещению.

– Вы все сволочи! – заорала она. – Я уже несколько дней едва могу двигаться – и что вы привезли, чтобы мне помочь? Какое-то мусульманское колдовское снадобье, чтобы затуманить мой разум. Надо бы мне приказать вас всех четвертовать!

Фульхер включился в разговор:

– Берта, иудей принес крайне важное послание. Его сопровождает какое-то создание, которого я еще никогда не видел. Вы должны его выслушать.

– Что я должна, а что нет, решаю только я одна! Или мой отец. – Она понизила голос. – Ну ладно, я знаю вас как друга императора, иудей. От его имени: что вы должны нам поведать?

Исаак рассказал Берте о своей миссии, о путешествии в Багдад, о катастрофе в горах. Он заметил, что увлек слушателей повествованием, его рассказ как бы привнес в комнату ветер Востока, нежные ароматы желтых от солнца сладких яств и жар темно-красных пустынь. Он рассказал об Абуле Аббасе и о том, насколько важно это животное для сохранения мира. Он поведал также о предательской Павии и путешествии через страну лангобардов. Лишь о Масруке аль-Атаре и его сообщниках он не проронил ни слова.

Когда он закончил, Фульхер протянул ему кружку пшенного пива. Лишь сейчас Исаак почувствовал сухость в горле и с благодарностью выпил напиток.

Берта пригвоздила его к месту своим взглядом:

– Значит, речь идет о дорогих подарках? Больших драгоценных подарках, которые вы везли на виду у всех разбойников через всю страну. Сокровища, за которые какой-то пфальцграф предал императора. И вы утверждаете, что такие богатства вы совершенно один, проделав такой путь, привезли сюда? Я предупреждаю вас, еврей. Не думайте, что я дура, лишь потому, что у меня выросли груди и я рожаю детей.

– Разумеется, вы правы, Берта. В одиночку я бы не справился. Мне помогал мой раб. Крепкий парень. Он спас мне жизнь в Павии. Если хотите, я прикажу позвать его.

– Не нужно. Здесь уже и так хватает дармоедов. Да, вот еще что не нравится мне в вашей истории: этот слон якобы должен предотвратить войну с сарацинами. Одно лишь не укладывается у меня в голове: если халиф так настойчиво желает мира, почему же он тогда спускает своих собак с цепи, чтобы они нападали на империю? У вас для этого есть объяснения?

Исаак покачал головой:

– Для меня известие о нападении было таким же неожиданным, как и для вас и вашего отца. Может быть, это лишь единичные отряды, которые жаждут добычи? Кто принес вам эту печальную весть?

Фульхер ответил вместо Берты:

– Два дня назад сюда прискакал всадник с той стороны гор, с юга. Его имя – Гунольд. Я знаю его. Он торговец реликвиями и много путешествует по стране. Он сказал, что видел, как арабы все грабят и сжигают. Если вы хотите поговорить с ним, то он разбил свою палатку на южном конце нашего лагеря. Я приведу его к вам.

– Спасибо! Этим мы займемся завтра же утром, на восходе солнца. Берта, сделайте мне одолжение – пошлите гонца к вашему отцу. Он должен немедленно вернуться назад и принять подарки в знак мира. И выделите мне несколько человек для сопровождения, чтобы я безопасно смог доставить слона в Аахен.

– А я должна здесь лежать и рожать, пока не лопну! Вам только этого и надо! Нет, вам придется торчать здесь, возле меня, пока я снова не сяду в седло или пока не вернется император. Я так рада, что хотя бы на время избавилась от него. Когда я наконец освобожусь от ребенка, каждый мужчина в лагере должен с почтением относиться ко мне, не опасаясь того, что император отрежет его мужское достоинство. Мой отец далеко, и так же далеко он должен оставаться!

Исаак собрался было возразить ей, однако Берта еще не закончила:

– Молчите! Вы можете сократить мучительное ожидание. Все, что вам нужно сделать, – это освободить меня от ребенка. Вытащите его из меня, мертвого или живого, и я снова буду сидеть в седле, и мы помчимся галопом, бок о бок, в Аахен.

– Я не цирюльник и не лекарь. Война научила меня нескольким приемам. Если бы у вас болело горло, я бы вдул вам в него зеленую плесень со старого хлеба. Ногу, пораженную гангреной, я могу отпилить меньше чем за тридцать мгновений. Однако вытащить внука императора раньше времени из материнского лона – это превосходит мои возможности и силу моего воображения.

– Тогда разделяйте мою участь и тренируйтесь в терпении, старик. Никто не покинет лагерь без меня. Это также распространяется и на вас. Вы меня поняли?

Исаак промолчал. «Позже, – подумал он, – Господь откроет мне дверь». И он преданно кивнул, стараясь подавить гнев.

Ночь в горах была прекрасна. Завернувшись в лошадиную попону, Танкмар сидел на корточках перед палаткой и смотрел на звезды. Позади него храпели слуги из свиты императора. Гисла лежала сбоку от него, все еще пребывая в беспамятстве. В надежде, что ночной воздух приведет Гислу в чувство, он вытащил ее наружу, укрыв самыми теплыми одеждами и одеялами, которые только ему удалось найти.

– Звезды – это сны? Они блестят и искрятся, и чем выше поднимаешься к ним, тем яснее и четче они видны. Но можно карабкаться и карабкаться вверх, однако так и не приблизиться к ним. Странно, не правда ли? – Он посмотрел на Гислу сверху вниз.

– Или мы сами являемся призраками, родившимися во сне, а с неба смотрит на нас действительность? Если бы можно было быть там, возле звезд, – он указал на пояс Ориона и на голубое мерцание Бетельгейзе, – что тогда можно было бы увидеть здесь, внизу? Хромого раба, который тянется к небу? Неужели я лишь сон какой-то звезды? Какая же из них придумала меня? Какому порыву она следовала? До сих пор мне кажется, что я не особенно нравлюсь ей. Она во сне придумала мне кривую ногу, загнала меня в лагерь для рабов и послала за мной убийц. Моя семья уничтожена, а моя родина недостижимо далека. Там, наверху, должно быть, очень холодно. – Танкмар плотнее запахнулся в одеяло. – Вот той светлой звезде снится Исаак. Она горит, словно маленький брат солнца, и непоколебимо следует однажды избранному пути. А той, наверху, с красноватым сиянием, – ей снится Гисла. Эта звезда входит в туманность Хобот слона. – Кончиком пальца он поставил точки на небе. – А если наши звезды погаснут, что потом будет с нами?

Он снова посмотрел на Гислу и даже не удивился, что та уже смотрит на него и, казалось, внимательно слушает:

– Мы пробуждаемся от сна жизни.

– Заткнись наконец и ложись спать! – раздался чей-то голос из палатки.

Что-то изменилось в лице Гислы.

Она схватила его за руку и сильно сжала ее. Боль приказывала ему освободиться от нее, но он решил подарить это мгновение Гисле.

– Мы должны уйти отсюда, – сказала она. – Зло поднимается сюда, наверх.

Затем она заплакала, а он был слишком потрясен, чтобы успокаивать ее. Он еще не слышал, чтобы Гисла говорила связными фразами.

Исаак нашел сакса и лангобардку спящими перед входом в палатку. Во сне они прижались друг к другу. Он накрыл их еще одним одеялом, а сам улегся между людьми императора.

Дни на перевале тянулись медленно. Исаак рассказал Танкмару об упрямстве императорской дочери и своих безуспешных попытках найти таинственного торговца реликвиями. Каждый раз, когда Исаак приходил к палатке этого человека, чтобы расспросить его о событиях в Санкт-Альболе, она была пуста. Гунольд, как Фульхер назвал торговца, казалось, растворялся в воздухе каждый раз, как только кто-то собирался приблизиться к нему. Руки иудея снова начали дрожать.

Танкмар проводил все время возле Абула Аббаса в поисках таинственных слов, с помощью которых надеялся научиться управлять огромным животным. Он был убежден, что они существуют. Во время упражнений он следил за тем, чтобы Гисла была на таком расстоянии, чтобы ее можно было позвать, потому что ее пышные формы привлекали внимание мужчин, и у некоторых из них вырывались похабные слова.

На третье утро выпал снег. Горы были словно припудрены белой мукой, и снег белым одеялом накрыл лагерь. В лагере царило раздражение. Запасы продовольствия заканчивались, а холод наступал, так что его уже невозможно было прогнать с помощью теплого супа и места у костра. Там, где лед и снег таяли на солнце, оставалась грязь, которая въедалась в одежду и размягчала кожаные палатки. Визгливый крик Берты раздавался постоянно и особенно тяжело влиял на настроение солдат, потому что они жаждали битвы, а не оказания акушерских услуг беременной дочери императора.

Была ли причиной тому смена погоды или высокогорный воздух, однако Абул Аббас, спину которого защищало от холода полотнище палатки, начал проявлять признаки нервозности. Его голова опухла, и он не хотел сосредоточиться на командах Танкмара. Даже тысячу раз проверенному слову «проклятье» он не хотел повиноваться. Терпение Танкмара заканчивалось, на смену ему приходила злость. Он с проклятьями бросил пригоршню щебня в слона и получил за это такой удар хоботом, что полетел на землю. Лежа на покрытой мхом земле и растирая себе болевшее плечо, он вдруг почувствовал дрожь. Это был низкий звук, который он в первый раз заметил в Павии, звук, который посылал ему по земле Абул Аббас. Слон пытался что-то сообщить ему.

– Удары – это поцелуи дружбы, как говорят у нас. Мы же с тобой тоже друзья, не правда ли? – Голос за его спиной заставил его вскочить на ноги.

Перед ним стояли трое арабов в сопровождении охраны перевала. Масрук аль-Атар в изношенных одеждах, Хубаиш со ссадиной на правой щеке и растрепанными волосами и Халид с посиневшим обмороженным лицом. Потрепанные фигуры с крупинками льда в бородах. Франки погнали их дальше в направлении горного приюта. Проходя мимо, Масрук подмигнул и обозначил нечто похожее на поклон в направлении Танкмара.

Танкмар так быстро, как только мог, поковылял от палатки к палатке в поисках Исаака. Он бесстыдно заглядывал в них, выкрикивая имя Исаака и беспрестанно оглядываясь, как преследуемый охотниками заяц. Наконец он обнаружил еврея возле полевой кухни, занятого разговором с человеком по имени Фульхер. Он отозвал его в сторону:

– Господин, они в лагере.

– Кто? Император и его ударные силы? Почему же ты шепчешь?

– Арабы. Они нас нашли. Вот только сейчас их привели в лагерь. Масрук аль-Атар видел меня. Они убьют нас.

– Проклятье! Ты, должно быть, ошибся. Если мусульмане после своего бегства из горящего дома не стали искать кратчайший путь в Багдад, то я их недооценил. – Его взгляд блуждал по верхушкам палаток. – Ты уверен?

Однако прежде, чем Танкмар успел ответить, он уже сам обнаружил новоприбывших.

Один из солдат нашел Фульхера среди горшков и доложил ему. Герцог кивнул рукой, в которой держал шампур.

– Исаак, друг мой, у нас гости. Вы не хотите сопроводить меня к Берте и посмотреть, что за чудаки забрели сюда, на этот забытый Богом перевал?

– Какая честь для нас, сволочей, снова предстать перед глазами ее императорского высочества. Особенно тогда, когда крысы лижут ей ноги, – сказал Исаак приглушенным голосом. Дрожащей рукой он схватил Танкмара за накидку и потащил за собой.

Мусульман уже привели прямо к кровати Берты. Они опустились на колени возле кровати и с опущенными головами ождали слов беременной.

Фульхер провел Исаака и Танкмара в помещение и поприветствовал Берту глубоким поклоном:

– Эти трое были схвачены моими людьми. Это арабы, Берта.

Тон голоса Берты повышался:

– Это я вижу. Что посоветует мне мой глубокочтимый советник и цепной пес? Что сделать с ними?

Уголки рта Фульхера дрогнули:

– Я считаю их шпионами сарацин. Иначе что могло бы загнать арабов в эту часть империи? Мы должны добиться от них признания в их предательских планах. Исаак из Кёльна долго был в Аравии и является прекрасным переводчиком. Когда они нам выдадут все, мы бросим их в пропасть.

Он откусил порцию баранины с шампура так, что жир и брызги мяса попали на мусульман.

И тут послышался вкрадчивый голос Масрука аль-Атара:

– Переводчик не понадобится. Мы предпочитаем сами давать объяснения нашим делам.

Фульхер застыл с открытым ртом. Дочь императора поднялась повыше на кровати, чтобы лучше видеть.

Исаак стал впереди стоящих на коленях пленников, сделал глубокий вдох и обратился к Берте:

– Не удостаивайте этих людей внимания! Они – убийцы и смертельные враги короны франков. Они будут каплями вливать вам яд в уши и утверждать, что это мед. Ваш отец…

– Поучения! – Берта словно плюнула ему это слово в лицо. – Вы воображаете, что вместо меня можете принять решение? Вы – мои подданные. Назад! Я сама хочу бросить взгляд на этих людей и судить их.

Исаак стал рядом с Танкмаром, прижавшись спиной к стене из толстых балок.

Берта смотрела на стоящих на коленях арабов, словно кошка на мышь.

– Встаньте и говорите.

Масрук медленно поднялся на ноги:

– Вы правите воистину необычной страной, королева. Обычаи ваших подданных все ставят с ног на голову касательно того, что считается на моей родине вежливостью. Мне стало легче от того, что я наконец могу поговорить с кем-то, кто может мне объяснить, почему здесь посягают на нашу жизнь, тогда как мы являемся посланниками мира.

Он сделал многозначительную паузу.

Берта приказала служанке налить себе пива и одним глотком осушила кружку:

– Переходим к делу. Кто вы такие и куда направляетесь?

От Танкмара не укрылось отвращение, отразившееся на лице Масрука.

Араб рассмеялся.

– Мы посланцы его светлости халифа Гаруна ар-Рашида, защитника правоверных и отца многих детей. – Он бросил взгляд на живот Берты. – Халиф послал нас сюда, чтобы доставить вашему императору, Карлу Великому, подарки. Одним из этих подарков является слон, который пасется там, между вашими лошадьми. – Масрук обвиняющим жестом указал на Исаака. – Иудей Исаак отправился в путь вместе с нами и предал нас. Это было желанием халифа – чтобы мы путешествовали вместе и вместе предстали перед императором франков. Однако евреем руководили самолюбие и зависть. Исаак из Кёльна дважды обманул нас. Сначала он попытался заключить нас в тюрьму Павии, чтобы мы там сгнили. Затем он поджег дом бедной крестьянки, предоставившей нам крышу. Если бы не мужество моего друга Хубаиша, ветер уже развеял бы мой пепел над страной лангобардов. Королева, вы видите во мне араба, принадлежащего тому народу, который ведет войну с вашим отцом. Однако я являюсь посланцем мира и другом франков.

Берта проследила за пальцем Масрука и остановила взгляд на Исааке:

– Пусть он скажет в свое оправдание!

Руки Исаака разглаживали складки плаща:

– Языки мусульман подобны языкам огня. Они такие же жаркие, быстрые и непредсказуемые. Этот человек врет. Мы вместе отправились в путь из Багдада, однако он попытался убить моего раба, того самого, которого вы видите рядом со мной. В конце концов его спутники стали угрозой для нашей миссии и мы оставили их.

– Вы сами – лжец! При своем прибытии сюда вы утверждали, что лишь один ваш раб сопровождал вас. Теперь вы признаете, что эти мужчины ехали вместе с вами. Сколько еще сказок вы приготовили нам?

Ярость поднялась в душе Танкмара. Его хозяин жил и умирал за правое дело. Как могла эта женщина осмелиться больше верить этому подлецу Масруку, чем Исааку? Слепая храбрость подтолкнула его вперед, и вдруг он очутился прямо перед кроватью императорской дочери и попытался даже поклониться ей.

– Я хочу сказать, если вы мне позволите.

От неожиданности Берта кивнула.

– Мой господин подвергся страшным опасностям, чтобы доставить слона Абула Аббаса живым и невредимым в Аахен и принести мир империи. Он скорее умрет, чем откажется от достижения своей цели, исполнения своей миссии, которую он начал по приказу императора. Исаак из Кёльна – самый лучший советник, которого когда-либо могли бы найти себе повелители, и самый лучший друг, которого только может пожелать себе человек. И если он кому-то из людей действительно предан, так это императору франков Карлу Великому.

В комнате повисла тишина. Все смотрели на Танкмара. Убедил ли он ее? Были ли его слова правильно поняты? Или ему нужно продолжать?

В конце концов он сам не выдержал этой тишины.

– Не слушайте мусульман. У них на душе тайное зло. Прошу вас именем Ирмина.

– Сакс! – Берта захлебнулась от возмущения. – Сакс стоит у моей постели, и у него с собой меч! Фульхер! Защитите меня от этого зверя!

Танкмар почувствовал, как жирные руки Фульхера схватили его. Он подавил в себе желание защищаться, отбиваться ногами, кусаться или кричать. Вместо этого он висел в руках франка, словно кусок предназначенного для копчения мяса над дымоходом. Герцог отнял у него меч, а затем снова поставил его на ноги.

– Я сразу узнала его акцент. Как мог человек, являющийся доверенным лицом моего отца, привести в наш лагерь сакса?

Исаак твердо ответил:

– Он не воин. Не враг. Всего лишь раб. Посмотрите, он ведь даже не может прямо стоять. Он не причинит вам вреда.

– Почему же тогда вы разрешаете ему носить с собой меч? Это против закона. Или вы в своих путешествиях забыли, что такое право?

Еврей удержался от ответа и лишь молча поклонился. Битва была проиграна.

– Наша беседа не даст плодов. Прошу позволения удалиться.

– Я не позволяю, я это приказываю! Раба немедленно заковать в цепи! Если я еще хоть раз увижу, что он свободно гуляет по лагерю, он получит свой меч. Но острием вперед.

Исаак наложил железные оковы вокруг щиколоток Танкмара. Сакс ожидал извинений Исаака, однако еврей просто закрыл замок и исчез, не сказав ему ни слова. Правда, старик довольно щедро отмерил длину цепи, но ширина шага Танкмара была ограничена всего лишь половиной аршина. Его хромота и звон металлических звеньев цепи не позволяли ему сделать больше десяти шагов, не теряя равновесия.

Он искал сочувствия у Гислы, но не находил. Она, прислонясь к дереву возле Абула Аббаса, наблюдала за слоном и что-то напевала себе под нос. Увидев кандалы на ногах Танкмара и услышав звон металла, она засмеялась. Он опустился в снег рядом с ней, чувствуя, как его мужественность, поднявшаяся в нем тогда, в горном приюте, как на волне прилива, теперь исчезла, словно смытая отливом. Исаак был тем, кто получает приказы, – он был верноподданным. При этом Танкмар хвалил его как друга. А Гисла была пустой оболочкой, в которой хотя и была жизнь, но не было разума. Его короткий сон о доверии к ней был всего лишь обманчивым светом, бледным мерцанием звезды на рассвете.

И даже Абул Аббас, казалось, тоже отвернулся от него. Слон поворачивался к нему задом и игнорировал все его призывы. Он раскачивался из стороны в сторону и размахивал хоботом, а этих движений Танкмар раньше у животного не замечал. Он так топал по снегу, что дрожала земля. И однажды Танкмару показалось, что из углов рта слона на землю стекает какая-то жидкость.

Он коротал время до ужина, сидя рядом с Гислой в снегу и предаваясь размышлениям. И тут он в суете лагерной жизни увидел служанок дочери императора. Они шныряли между палатками, с кем-то разговаривали, шептались, собирали какие-то вещи в свои широкие рукава и в конце концов снова исчезли в горном приюте.

Любопытство заставило Танкмара встать на ноги и поковылять вперед, чтобы получить разъяснение о странном поведении служанок. Цепи на его ногах вызывали у франков неприятное удивление, зато он узнал, что хотел. Служанки раздобыли уксус и мочалки. У кузнеца он узнал, что женщины от имени Берты заказали остро заточенные клинки. Какие чудовищные вещи здесь происходили? Недобрые предчувствия охватили Танкмара.

Он поковылял к приюту для путников, однако остановился на некотором расстоянии у входа и сделал вид, что спит, прислонившись к опоре одной из палаток. Так он ждал долгое время.

Солнце уже бросало длинные тени на лагерь, а его ноги стали подобны глыбам льда, когда он услышал крик. Он, несомненно, раздавался из приюта. Затем последовал второй крик, третий, протяжный, в котором слышалась боль. Люди в пределах слышимости беспомощно смотрели друг на друга. Потом раздался еще один крик, даже вой, который поднялся в небо и исчез между облаками, а затем воцарилась тишина. Когда в течение некоторого времени ничего больше не произошло, все люди вернулись к повседневным занятиям, перековывая мечи, плетя корзины или выпекая хлеб с медом. Танкмар терпеливо ждал.

Темнота накрыла перевал, и все звуки в лагере стихли. В приюте для путников зажглись свечи. Танкмар видел их бледный свет через затянутые коровьими шкурами окна. Как давно он сидит здесь? Его ноги онемели, и он решил размять их, сделав несколько шагов. Звеня цепями, он проковылял в конец лагеря, стараясь не спускать глаз с двери приюта. В конце концов он добрался до кромки глубокого ущелья, которое днем служило солдатам в качестве уборной, а ночью не использовалось из-за опасности упасть вниз.

И тут из-под свода двери появилась какая-то фигура. Он узнал одну из служанок, худощавую девушку. Она держала в руках сверток и поспешно удалялась от постройки. Не заметив его, она шла прямо к нему. Так тихо, как только позволяли ему цепи, Танкмар спрятался в выемке, прижался к рыхлой земле и стал смотреть через край.

Светлое льняное платье служанки появилось из темноты ночи. Не останавливаясь, она прошла мимо того места, где прятался он. Танкмар услышал, как она всхлипывает, и вскарабкался повыше, чтобы лучше видеть. Стоя на краю пропасти, она держала над ней тряпки, словно желая бросить материю вниз. Однако она все же не решилась, убрала руки и осторожно положила сверток в сугроб. Затем она опустилась на колени, сложила руки и закрыла глаза, готовясь к молитве.

Танкмар полз по снегу и льду, словно гусеница. Его целью был этот сверток. Он подозревал, что может получить для себя и Исаака преимущество, если увидит, что это за тряпки. Цепь зацепилась за камень и предательски зазвенела. От ужаса он поспешно закрыл глаза. Снова открыв их, он увидел, что служанка все еще занята молитвой. Цепи на его ногах не должны были издавать ни звука. Он сорвал лишайник с камня и замотал его усиками места крепления цепи. Он сплел целый узел, так что теперь между его ногами болталась только зеленоватая веревка. Он подвигал ногами – металл не звенел.

Служанка с закрытыми глазами все еще стояла над тряпками. Танкмар подошел достаточно близко, чтобы увидеть в темноте, как шевелятся губы молящейся девушки. Осторожно пригнувшись, он подвинулся ближе и протянул руки к добыче. Он задержал дыхание до тех пор, пока у него не заболело в груди. Шаг за шагом он подкрадывался к куче тряпок, не издавая ни звука. Затем он протянул руку и схватил сверток.

Внезапно тряпки зашевелились. Танкмар вздрогнул. Служанка была так близко, что он в лунном свете увидел поры на ее щеках и уловил ее запах – запах спелых яблок. Из ее рта доносилось бормотание какой-то страстной молитвы и поднимался пар. Он остался незамеченным. Его добыча пошевелилась в его руках.

16

Факел мигал под нависшей скалой. Танкмар скользил по льду, превратившему землю на склоне в смертельную ловушку. Один неверный шаг в темноте – и он мог скатиться в пропасть. Исаак со светильником в руке шел в трех шагах позади него.

Наконец раб остановился между двумя гранитными глыбами выше приюта для путников на перевале. Он осмотрел камни и вынул оттуда целый сверток одеял, который спрятал здесь перед тем, как разбудить Исаака. Затем он взял из рук еврея факел, и свет от горящей смолы упал на находку.

Исаак дрожащими руками развернул шерсть. Материя замерзла и была пропитана кровью. Открыв ее, он застыл от ужаса.

Перед ними лежал младенец, весь в застывшей крови, хватая ртом воздух, словно рыба на суше. Исаак сорвал с плеч плащ, завернул в него ребенка и прижал к груди.

Мужчины молча смотрели друг на друга.

– Адонай![40]Масрук таки извлек ребенка из нее! – Зрачки иудея блестели, словно спелые черешни.

– И он живой! Хозяин, они хотели сбросить его в пропасть.

– Было бы лучше, если бы ты предоставил этого ребенка судьбе. Чудо, что он не появился на свет мертвым. – Он глубоко вздохнул. – Мальчик. Я думаю, Бог уготовал нам еще одно испытание. Идем! Посмотрим, сможем ли мы выдержать его.

Он нагнулся к ногам Танкмара, вытащил из своей одежды железный сердечник и камнем ударил им по заклепкам, соединявшим цепи. Оковы упали на землю. Танкмар был свободен.

Не проронив больше ни слова, Исаак обернулся и широкими шагами начал подъем назад в лагерь. Танкмар следовал за ним.

Сначала Танкмару не понравилась идея доверить ребенка Гисле. Он возразил – у нее для этого не хватит ума. Она могла просто раздавить ребенка в своей тупой привязанности. Однако Исаак настоял на том, чтобы спрятать ребенка у Гислы, а саму Гислу спрятать рядом со слоном. Инстинкт, сказал Исаак, в данном случае вещь более надежная, чем сила и храбрость. Кроме того, новорожденный все равно не жилец, и он, Исаак, обещает, что будет жрать траву, если утром ребенок все еще будет жив.

С приходом нового дня лагерь ожил, лучи солнца разбудили младенца, и он заплакал. Исаак и Танкмар стояли перед Гислой, которая безмятежно сидела на куче одеял и качала ребенка на руках.

– Если ты позволишь, я позавтракаю лишь тогда, когда мы найдем сочный луг. Мой желудок не привык к растениям высокогорья. – Уголки рта Исаака искривились в улыбке.

Ребенок был жив. Гисла вымыла его и уложила между двумя бурдюками из-под вина, которые наполнила теплой водой. Еще ночью она где-то раздобыла молоко, и лишь бог Донар мог знать где. Однако глаза младенца все еще были закрыты и не хотели открываться. Его лоб, подобно змее, прорезала извилистая складка, в каком-то месте углублявшаяся, а в другом почти исчезавшая. Как бы ни сучил ножками младенец, это не выводило из себя Гислу. С застывшей улыбкой она просто заботилась о своем приемном сыне так, будто сама произвела на свет и вырастила добрую дюжину детей.

– Если Берта узнает, что мальчик жив…

Исааку даже не нужно было заканчивать эту фразу.

– Масрук создал себе огромное преимущество. Нам придется очень быстро исчезнуть. Пока Берта вынуждена командовать, лежа в постели, она подобна парализованному слепцу. После такой операции даже амазонка не смогла бы быстро взобраться в седло. Мы еще можем бежать.

– А как же нам незаметно увести Абула Аббаса из лагеря?

– А вот это, мой умный сакс, я предоставлю тебе. Подготовь лошадей и проследи за тем, чтобы Гисла и мальчик не остались здесь. У меня тут есть еще кое-какое дельце, но я своевременно присоединюсь к вам.

Палатка торговца реликвиями находилась на краю лагеря, рядом с замерзшим горным озером. Еще издали Исаак понял, что в этот раз пришел вовремя. Гунольд пребывал в своей стихии: уже в этот ранний час двое солдат сидели на корточках под полотном над входом в его палатку и слушали, как он расхваливает свои товары. Исаак на какой-то момент остановился в стороне, чтобы понаблюдать за мужчинами и послушать их.

Торговец вкрадчиво уговаривал своих клиентов. Его голос словно убаюкивал, жесты были выверенными, а взгляд искал жадность в глазах клиентов, которую он мог удовлетворить. Разговор длился недолго. Один из солдат вынул кошель и наполнил руку торговца серебряной мелочью. Продавец что-то сунул своему клиенту и попрощался с ним, похлопав по плечу. Когда солдаты проходили мимо Исаака, на их лицах читалась растерянность.

Исаак согнулся, входя в палатку, и щелкнул по столу золотым солидусом[41].

Не успела монета лечь на стол, как исчезла в пальцах торговца.

– Вы благородный человек – или же пусть меня больше не зовут Гунольдом. Да благословит вас Господь. – Он изобразил вежливый поклон, и прядь волос из его строгой прически сползла вниз по щеке, словно змея.

«Рептилия, – подумал Исаак. – Меня не удивит, если у него на руках и ногах между пальцами есть плавательные перепонки, а на животе – чешуя».

– Меня называют Гунольдом из Барселоны. Я исполняю волю великомучеников и распределяю их мирские останки среди верующих христиан. Чем могу служить вам?

– Я наслышан о ваших заслугах перед христианством, Гунольд из Барселоны. Идемте, проведете меня немного.

Гунольд подобрал волосы, сунул какую-то шкатулку под свою коричневую накидку и поспешно зашагал рядом со щедрым клиентом.

– Ваши ноги работают быстрее, чем соображение некоторых людей. Что вы ищете? У меня есть щепки от Святого Креста, полностью сохранившийся череп святого Себастьяна и одно ребро святого Албана. – Он начал рыться у себя под накидкой.

Исаак зашагал еще быстрее:

– Заслуживающий уважения перечень. Сколько могил простых людей вам пришлось осквернить для этого?

– О, вы хотите поторговаться? Мои реликвии настоящие, а не дешевые подделки. Вам придется заплатить за них полную цену.

– Ее придется платить вам, рано или поздно.

Дыхание Гунольда стало прерывистым.

– Вы хотите поставить под сомнение мою честь? Я получаю товары и заказы от верховных отцов церкви на юге. Возьмите, к примеру, архиепископа Хильдебальда из Арля.

Вдруг Исаак остановился. Торговец хотел идти дальше, однако старик железной хваткой держал его руку. Гунольд поскользнулся и попытался высвободиться.

– Я знаю Хильдебальда еще по тем дням, когда мы вместе жили при дворе Карла Великого. Что у вас общего с этим хамом?

– Я ведь уже сказал, что он поставляет мне кости святых, чтобы я продавал их во имя Христа. Вы действительно упорный человек. Ну ладно, вам я продам за хорошую цену. Но только потому, что вы друг архиепископа.

– Мне и даром не нужны ваши вонючие останки.

– Тогда не отнимайте у меня время.

– Я уже заплатил вам за это время, если вы помните. Вы прибыли сюда с известием для императора, с посланием о сарацинах. Каким оно было?

Глаза Гунольда, быстрые, словно у ящерицы, блеснули:

– Ага, теперь понимаю. А почему это я должен сообщать об этом вам? Государственные дела секретные, вы же должны об этом знать.

– Я так и думал, что вы ничего не скажете. – Исаак схватил торговца за другую руку и топнул ногой. Земля ответила ему глухим звуком, который стал ритмично повторяться, удаляясь.

Гунольд извивался в руках старика, но ему не удавалось освободиться.

– Отпустите меня, иначе я позову стражу. Что это за звук? Это колдовство!

– Это звук воды, которая колышется под ледяным покровом. – Исаак топнул еще раз. В этот раз звук сопровождался треском.

Торговец посмотрел на свои ноги и содрогнулся. Мужчины стояли посреди озера. Старик незаметно вывел Гунольда на лед.

– Лед здесь толщиной всего с палец, а вода под ним такая холодная, что может убить человека за несколько мгновений. Даже если вы переживете холодовой шок, вас все равно затянет под лед и наверх вы уже не выберетесь. – Исаак снова топнул ногой по льду. Черная вода медленно выползла из трещины на поверхность льда и омыла их сапоги. Несмотря на холод, лоб Гунольда заблестел от пота:

– Но вы ведь тоже умрете!

– Без вашей информации мне все равно предопределена смерть. Водная могила лишь спасет меня от пыток.

– Вы хотели что-то узнать о сарацинах? – Глаза торговца всматривались в берег, ища помощи, однако никто в лагере не обращал на них внимания.

И снова каблук Исаака вонзился в лед. Целая сеть трещин, как паутина, расползлась по поверхности.

– Подождите, подождите! Я поднялся сюда из Арля. На юге свирепствует дьявол. Сарацины сожгли множество монастырей. Епископ Хильдебальд прислал меня сюда. Я должен был скакать к императору и рассказать об опасности. Это все.

– Вы видели сарацин своими собственными глазами?

– Конечно, когда они напали на монастырь Санкт-Альболу, я едва успел спасти свою шкуру.

– На Санкт-Альболу напали? Что там произошло? – Исаак крепко обхватил руки Гунольда.

– Там все сожжено. Все монахини мертвы. Карл Великий хотел выступить против сарацин. Больше я ничего не могу сказать.

Старик оттолкнул торговца так, что тот попятился назад, а затем медленно направился к берегу, не обращая внимания на треск льда под ногами.

Гунольд неверными шагами двигался по озеру, в панике глядя себе под ноги на обманчивую ледяную корку и таящуюся под ней глубину. Стараясь удержать равновесие, он размахивал руками. Вдруг поверхность разверзлась под ним, словно пасть рыбы-кита, и поглотила свободно плывшую льдину, на которой он очутился.

Гунольд попытался одним прыжком спастись, нацелившись на ледяной зубец льдины и раскинув руки и ноги, но его прыжок оказался слишком коротким. Он громко шлепнулся в воду, которая тут же насквозь промочила его штаны и обожгла кожу. Гунольд закричал, чувствуя, что теряет последнюю опору на льду и сползает в озеро.

Добрая дюжина зевак высыпала на берег, однако никто не решался выйти на лед. И тут последняя льдина, за которую уцепился торговец, обломилась и ее острая верхушка поднялась из воды, словно тонущий корабль. Последний хриплый крик вырвался из горла Гунольда, и он оказался в воде. Она сковала его смертельным холодом.

Однако он не утонул. Оказавшись в воде, он почувствовал, что его колени наткнулись на что-то твердое. Гунольд нащупал почву под ногами, выпрямил ноги и поднялся. Вода едва доходила ему до бедер. Это было не озеро, а какая-то лужа, сборник для дождевой воды, которая в непогоду стекала вниз по склонам и теперь была скована льдом. Он остался жив.

С берега раздались хохот и одобрительные хлопки. Сбежалось еще больше зевак, чтобы посмотреть на человека, который чуть не утонул в луже. Они громко смеялись и бросали в него снежками. Поднявшаяся в душе ярость разгорячила Гунольда, согрев его застывшее тело.

Исаак скрылся, пока мошенник в воде отвлекал внимание зрителей. Пробегая мимо костра кузнеца, он выхватил оттуда два горящих полена. Одно из поленьев он швырнул в палатку Гунольда. А второе бросил в склад сухой соломы. Кто-то закричал. В душе у Исаака этот крик продолжился и усилился в тысячу раз.

Монастырь Санкт-Альбола разрушен! Он опоздал. А чего он ожидал? Через тридцать лет наконец-то появиться там, чтобы забрать Имму в Кёльн?

Тогда, на горе Эресбург, его план казался ему таким простым: Имма должна была окреститься и, не оказывая сопротивления, подчиниться переселению своего племени. Исаак уже тогда был достаточно влиятельным человеком, чтобы после своего спасения из Ирминсула позаботиться о безопасности Иммы. Благодаря его заступничеству она попала в Септиманию, в монастырь Санкт-Альбола. Там она была в безопасности от угроз войны. Кроме того, как предполагал Исаак, император собирался вскоре послать его сюда, в этот регион далеко на юге своей империи, в качестве наместника.

Как часто Исаак рисовал себе в мыслях, что он, уже как богатый дипломат, въедет в ворота этого монастыря, чтобы забрать монахиню и привести к алтарю. Христос должен был уступить ему эту невесту. Однако что-то постоянно вынуждало его ездить в другие уголки империи. Септимания оставалась недосягаемой тридцать долгих лет. А теперь, когда монастырь Санкт-Альбола находился всего лишь в нескольких днях поездки, оказалось, что он разрушен?

Он твердой рукой коснулся горящим поленом всего, что только мог поглотить огонь. Шкуры начали тлеть. Висящее на опорах палаток льняное белье загорелось. Затем он подбросил факел, и тот упал на сухую солому. Исаак прихватил три воловьих шкуры и исчез в собравшейся толпе. Внезапный ветер с севера раздул огонь, и разгоревшееся пламя поглотило все вокруг.

Все было готово: лошади оседланы и навьючены, Гисла и ребенок еще грелись у огня, а Абул Аббас освобожден от цепей. Как ему удастся вывести всех животных и людей из лагеря, Танкмар не знал. Но втайне он надеялся на Божественное провидение или помощь Исаака.

Он еще раз подтянул ремни, которыми был стянут сундук с клепсидрой, когда послышались чьи-то шаги. Еще до того, как он повернулся навстречу приближающимся людям, он уже знал, кто они.

Арабы встали в один ряд перед Танкмаром. Путь к бегству был отрезан. Позади него, за спиной, дорогу перегородили лошади и слон, однако бежать все равно было некуда, сзади был крутой склон. Мусульмане избавились от своих лохмотьев, и теперь на них были дорогие одежды франков. Лишь белые тюрбаны напоминали об их происхождении.

Масрук погладил складки дорогой шубы из выдры.

– Великовата. Но кто же будет спрашивать о размере, если ему позволено носить одежды императора? Наверное, только тот, кто залезает на дочь императора. Конечно же, только после того, как он освободил ее от ублюдка.

Танкмара охватило желание посмотреть, что с Гислой и ребенком, однако он не поддался. Он упрямо задрал подбородок.

– Вы хотите быть райской птицей, Масрук аль-Атар, пестрой и красивой. А вместо мощных крыльев у вас воробьиный мозг.

Хубаиш выхватил меч.

– Давай наконец пошлем его к его предкам в Араф[42].

Халид зарычал, тоже держа клинок наготове.

Позади слона вдруг появилась Гисла. Она узнала Танкмара и быстро подошла к нему, держа на руках плачущего младенца.

– Ребенок! Почему он не мертв?

Громкий крик Масрука аль-Атара словно сдвинул с места лавину. У араба в левой руке внезапно очутился кинжал, а в правой – сабля, и он кинулся к Гисле, сопровождаемый Хубаишем и Халидом.

Танкмар бросился навстречу нападавшим. Одна из сабель просвистела прямо над ним. Он одним прыжком он уклонился от нее и больно ударился о скалу.

– Проклятье! – вскрикнул он.

Абул Аббас немедленно послушался команды. Хобот обхватил Гислу за бедра и поднял вместе с младенцем вверх. Удары Хубаиша и Халида рассекали воздух, однако кривой кинжал Масрука по самую рукоять вонзился в ногу слона.

Боль превратила и без того напуганное животное в исчадие ада. Слон завертелся вокруг собственной оси, подняв хобот с женщиной и ребенком высоко вверх. Лошади, фыркнув, отпрянули назад. Заржав, они попытались сорваться с привязи, но веревки помешали им убежать от разбушевавшегося великана. Нога слона чуть не зацепила пошатнувшегося Халида.

Масрук отозвал своих приспешников. Крики арабов сопровождали танец слона. Гисла, обхватив ребенка, крепко зажмурила глаза и завывала при каждом повороте слона.

Танкмар поднялся на ноги. Вокруг него бушевала ожившая боевая машина, дьявольское создание какого-то сошедшего с ума бога. Дотянуться до слона было невозможно. Одним ударом бивня великан разорвал привязи лошадей, и они обратились в бегство. Абул Аббас бросился вслед за лошадьми, словно они указали ему путь, и понесся через лагерь, срывая с мест палатки и топча костры.

Раздались крики. Какой-то франк в кожаном переднике не успел отпрыгнуть в сторону, попал в круговорот и упал, растоптанный. Бивни слона рвали полотнища, сбрасывали лестницы и строительные леса вместе со стоящими на них рабочими. Слон оставлял за собой следы опустошения. Солдаты, повара, слуги бросились бежать, однако никто не знал, от кого или чего и куда бежать. Тюрбаны троих арабов еще некоторое время виднелись, словно руки утопающих, над морем голов и колышущихся палаток, а затем исчезли.

Танкмар вскарабкался на скалу, чтобы проследить, куда помчался слон. Гисла, все еще крича, висела у него на хоботе. У Абула Аббаса кровоточило множество ран, полученных во время бегства. Уши оттопырились, словно огромные паруса, и он, как военный корабль, пронесся мимо горного приюта для путников. Герцог Фульхер, который в этот момент выскочил из двери, был просто размазан по стене дома.

Даже до последнего хранившие спокойствие люди сейчас были охвачены паникой. Танкмар вцепился в скалу, а под ним человеческая масса билась о камни.

И тут он уловил запах дыма.

Южная часть лагеря была охвачена пламенем. Дым и гарь заполнили небо, языки пламени взвились над верхушками палаток. Ветер только раздул пожар, который уже захватил значительную площадь и гнал перед собой еще одну группу спасающихся от огня людей. И вот человеческие массы смешались одна с другой.

Кто-то дернул его за ногу. Это был Исаак, державший под мышкой охапку шкур. Старик стянул его со скалы и потащил за собой. Позже Танкмар не смог бы объяснить, как им удалось протиснуться между прижатыми друг к другу телами. Он отбивался ногами, руками, брыкался и получал пинки и удары с другой стороны, но старался не терять Исаака из виду. Еврей тоже пробивал себе дорогу через толпу, ударяя локтями по глазам, а коленями – по половым органам. Единственным желанием Танкмара было не упасть и не быть растоптанным.

Наконец они вырвались из толпы, но только для того, чтобы обнаружить, что стоят на краю обрыва. Но, кажется, Исаак умышленно направлялся к этому месту. Он сунул в руку Танкмару одну из шкур.

– Уложи шкуру на землю кожей вниз. Видишь, как я делаю? Ложись на нее и съезжай вниз по склону. Управляй ногами!

Неужели еврей сошел с ума? Танкмар не поверил своим глазам, когда Исаак уселся на шкуру, оттолкнулся и со страшной скоростью помчался вниз по заледеневшему склону. Снег поднимался в воздух там, где он задевал ногами землю, его длинная серебристая борода развевалась, словно боевое знамя во время штурма. Не прошло и мгновения, как он скрылся из виду.

Танкмар нерешительно мял в руках шкуру, которую дал ему старик. Позади раздавались удары, крики, шел дым. Обратный путь был отрезан стеной, состоявшей из людей. В нескольких шагах от него отчаявшиеся люди просто бросались в пропасть. Промедление означало смерть. Из груди Танкмара вырвался крик. Затем он бросил шкуру на землю и сел на нее. От одного вида крутого склона у него даже закружилась голова, и он закрыл глаза. Его пальцы вцепились в шкуру. Он оттолкнулся от земли.

17

Порыв ветра заставил коршуна покачнуться в воздухе. Он поднял крылья, чтобы не дать ветру атаковать себя. Рулевыми перьями хищная птица стала ловить восходящие потоки воздуха. Заяц в его когтях был мертв, однако от запасенного на зиму жира он был настолько тяжел, что коршун едва мог удерживать его. Пора было возвращаться в гнездо, но в этот ненастный осенний день ветер над речной долиной был так непредсказуем, что птица не могла предугадать смены его направлений. Следующий порыв ветра рванул раздвоенный хвост хищной птицы вверх и направил ее камнем вниз, и тут же боковой ветер швырнул ее в сторону и вправо. Крючковатый клюв птицы открылся, чтобы издать злобный хриплый крик, разнесшийся над землей. Это не помогло. Птица раскрыла когти и отпустила добычу. Облегченный, коршун встряхнул перьями, резко забил крыльями, словно танцуя, теперь уже в ритме ветра, поднялся вверх и исчез.

Аделинда и Имма уже несколько часов не обмолвились ни словом. Голод, усталость и гипнотизирующее раскачивание повозки, запряженной волами, которое время от времени прерывалось выбоинами на дороге, усыпляли их.

Громкий хлопок вырвал их из полудремы. Что-то сбило Аделинду с облучка. Имма натянула поводья, и животные неуклюже остановились. Монахиня спрыгнула в грязь и побрела к своей напарнице, которая уже встала на ноги и держала в руке зайца. Заяц был мертв.

– Проклятье! Почему здесь ни с того ни с сего зайцы падают с неба? – Аделинда с отвращением смотрела на труп животного. Ее лоб был измазан кровью зайца, а одежда перепачкана грязью.

Имма, увидев, что с послушницей ничего не случилось, переключила внимание на зайца:

– Не ругайся перед лицом чуда! Это подарок Господа. Наши молитвы были услышаны. На сегодня с голодом покончено. Давай поищем место для ночевки и предадимся чревоугодию.

Аделинда дала пожилой монахине поднять себя на ноги.

– А у вас вообще есть опыт приготовления дичи? В монастыре нам всегда давали только пшенную кашу да хлеб. Мы можем говорить об удаче, если нам удастся разжечь костер. Вы же не хотите назвать костром кучи, что дымились прошлыми ночами?

От чего это зависело – от отчаяния, порожденного пустыми желудками, или же и здесь был замешан Бог? До наступления ночи женщинам удалось извлечь из кучи хвороста огонек, раздуть его, расшевелить, и теперь языки пламени взвивались в небо. Вскоре заяц лишился шкуры и внутренностей – Имме удалось вспомнить некоторые приемы, подсмотренные ею у ключницы; теперь он жарился над огнем, а жир с шипением капал в костер.

Имма вытерла пальцы о юбку, которую она выкроила себе из одежды возничего Людвига. Она даже гордилась тем, что сумела придать этому материалу форму, так что он сейчас зелеными складками падал ей на ноги. Однако многие дни, проведенные в дороге, столь же сильно потрепали юбку, как и ее хозяйку. От голода у Иммы запали глаза, и каждый раз, когда им приходилось вытаскивать из лужи повозку, грязь обрызгивала ее с ног до головы и оставалась в волосах. За это время она затвердела и превратилась в корку.

У Аделинды дела обстояли не лучше. Дорогая жилетка, накидка, пестрая юбка, ленты на руках и волосах – все, что было ей выдано из гардероба архиепископа Хильдебальда, теперь висело на ней клочьями или окаменело от грязи и сажи, словно лохмотья бабы-попрошайки. Пышные локоны, которые Аделинда так гордо расчесывала, теперь неряшливо свисали ей на лоб, как водоросли.

Дорога оказалась тяжелой, намного тяжелее, чем они ожидали. А путь в Аахен был очень долгим. Когда Имма тридцать лет назад ехала с севера до Санкт-Альболы, путешествие показалось ей каким-то приключением, началом новой жизни. У цели ее ожидали Христос и надежда снова увидеть Исаака. С тех пор она покидала каменные стены монастыря только для того, чтобы сделать покупки на базарах ближайших деревень или посетить соседнюю общину. Сейчас, находясь вдвоем с послушницей в самых отдаленных частях империи франков, она уже ничего не ощущала от тогдашнего своего желания что-то начинать или пускаться в приключения. Ее одолевал страх.

Однако даже в лесу и в самых глухих местах Имма следила за тем, чтобы неукоснительно соблюдались самые важные правила их ордена. Перед каждым, пусть даже жалким обедом женщины молились и омывали друг другу ноги дождевой водой, дабы поступать так подобно Христу, который мыл апостолам ноги перед Тайной вечерей.

Имма сняла зайца с вертела, дала Аделинде большую порцию мяса и лишь немного оставила себе. Послушница вонзила зубы в зайца, не обращая внимания на жар, который обжигал ей язык и нёбо. Имма сама с трудом удержала себя в руках, когда запах жареного мяса одурманил ее.

«Застольная молитва, – подумала она. – Пусть в этот единственный раз мы прочтем ее после еды».

– Вот видишь, Бог нас в беде не бросает. – Имма старалась хотя бы не говорить с набитым ртом.

Аделинда меньше заботилась о своих манерах.

– Я не знаю, кто в этой глухомани швыряется зайцами направо и налево, но если это был Бог, то почему он не помог нам раньше? Вчера, например, когда мы по бедра в воде бродили по реке Роне и пытались юбками ловить форель. Единственное, что Всемогущий дал мне поймать, так только этот скользкий камень на течении. – Она засунула себе в рот еще один кусок жареного мяса, обглодала косточку и бросила ее в огонь. – Почему в монастыре не обучают самым важным вещам в жизни? Тогда, может быть, ежик не смылся бы от нас, а дикий гусь не клюнул бы вас в руку так, что вы целый день после этого не могли ею пользоваться. Тогда бы мы знали, как вырезать из дерева копье и бросить его так, чтобы оно убило дикое животное, а не отскочило от его головы. Вот был бы у нас сейчас лук со стрелами! Читать и писать? Этим мы сыты не будем!

Имма вскочила на ноги и решительно встала перед Аделиндой:

– Немедленно замолчи, глупая курица! Если сие есть Божья воля – подвергнуть нас испытанию, то мы взвалим на себя любой тяжкий труд. Если Ему заблагорассудится помочь нам в час наибольшей нужды, мы примем доброту его сердца, исполненные благодарности. Разве теперь твой желудок не полон? Разве Господь тебе когда-то в Санкт-Альболе не послал крышу над головой? Или людей, которые заботились о тебе? – Она беспомощно сжимала и разжимала кулаки.

Аделинда тоже вскочила на ноги и сказала:

– Только ваша простота превосходит ваше ослепление, сестра Имма! Как вы еще можете верить, что послушницы отдают свою молодость для монастырской жизни только из глубокой веры в Бога? Посмотрите на меня! Я женщина в возрасте, подходящем для замужества. У меня выросли груди, и мое тело готово к тому, чтобы принять мужчину. Моя жажда жизни сильнее моей веры. Неужели вы этого не видите?

Отчаяние в голосе Аделинды несколько утихомирило гнев Иммы.

– Но зачем же ты тогда пошла в монастырь? Почему не вышла замуж? Не может быть, чтобы не нашлось мужчин для тебя. Ты настоящая красавица, твои родители – зажиточные люди. Как-никак, они подарили Санкт-Альболе два тагверка[43]земли, чтобы мы приняли тебя в лоно церкви.

– О, я, пожалуй, выйти замуж была просто обязана. Отец подыскал мне несколько подходящих супругов. Жирных сыновей похотливых старцев, в жилах которых течет кровь Пипинидов[44], потому что это должно было принести ему власть и влияние. И его даже не смущало, что эти старикашки при первой встрече хотели залезть ко мне под юбку, чтобы проверить, готова ли кобыла, которую они должны купить своим сыновьям, к тому, что ее будут объезжать.

– Я слыхала о таких обычаях. – Имма вспомнила о своих годах, прожитых у саксов. То, что описала Аделинда, показалось ей мелочью по сравнению с тем, что было принято среди людей, живших на севере.

– Жизнь в монастыре показалась мне лучшим выбором. Мне как-то всегда удавалось давать от ворот поворот всем женихам. Вам ведь известно мое умение сеять раздор и беспорядок. Стоило им хотя бы раз спустить штаны, как они тут же оказывались в моей власти.

И вдруг она расплакалась.

Имма заключила послушницу в объятия. Она молча смотрела на огонь костра, над которым внезапно пронесся ветер, отчего пламя разгорелось еще сильнее. Ей показалось, что, словно в тумане, она видит по ту сторону пламени фигуру какого-то мужчины, молодого человека с длинными черными волосами, который протягивал руки, будто пытаясь прикоснуться к ней.

Этой ночью кошмар вернулся снова. Люди-волки затолкали ее в нишу и стали живьем замуровывать там. Во сне она взывала к своему разуму и пыталась узнать человека в маске, но все, что ей удалось увидеть, – это шкуры, в которые он был закутан. «Волчьи шкуры, – промелькнуло у Иммы в голове, – он снимает шкуры со своих сородичей». Последний камень лег на место и закрыл ей свет. И тут Имма заметила, что она в нише не одна.

Какое-то рычание разбудило ее.

Она сидела возле костра. В лесу. В долине Роны. Людей с волчьими головами не было.

И снова раздалось рычание. Имма прогнала сон, тряхнув головой. Что здесь происходит?

Наполовину скрытая темнотой, Аделинда спала так близко от нее, что она могла чувствовать тепло ее тела. Запах холодного дыма висел везде, даже в их одеждах и волосах. В черноте ночи между деревьями слышались звуки леса, состоявшие из шорохов и жужжания, шлепанья и чьего-то сопения. Не было слышно ни единого звука, который казался бы чужеродным.

Жуткий звук повторился. В этот раз невозможно было отрицать, что он есть. Имма встала и прислушалась.

Вот оно! Урчание раздалось оттуда, где находилась повозка, которую они оставили в нескольких шагах от дороги. Теперь Имма поняла, что никакой зверь не бродил здесь, в месте их ночлега, издавая гортанные звуки. Это был скрип, который раздавался всякий раз, когда кто-то залезал на место кучера. Кто-то пытался украсть у них повозку.

– Кто там? – Не успел затихнуть ее голос, как она мысленно обозвала себя дурой. Неужели она ожидала ответа?

Она услышала глухой удар, поспешные шаги и шорох листьев. Все стихло. Очевидно, Имма отпугнула какого-то разбойника. Однако ее окрик разбудил Аделинду. Имма шепотом сообщила послушнице, что произошло.

Женщины решили вместе подойти к повозке, чтобы посмотреть, не повреждена ли она и не поджидает ли их вор где-нибудь поблизости. Разжигая огонь костра, они стали громко разговаривать между собой, чтобы разогнать ночных призраков. В конце концов они вооружились горящими поленьями, разгонявшими темноту ночи.

Они крадучись обошли кусты орешника, за которыми оставили повозку вместе с волами. Сердце Иммы билось как бешеное, однако она отогнала фантазии по поводу людей с волчьими головами, которые могли подстерегать их за стволами могучих вязов.

Повозка стояла там, где они ее оставили. Имма как раз собиралась проверить камни, служившие тормозами, как вдруг Аделинда вскрикнула. Монахиня резко выпрямилась. Перед ней в кроне вяза висел Господь в своем земном воплощении! Иисус Христос спустился с небес на землю и парил в желтой осенней листве. Имма упала на колени и воззрилась на ветви.

Факелы отбрасывали на него призрачные тени. В том, что это действительно Христос, у Иммы не было сомнений. Его фигура была длинной и худой, и он был голым, за исключением запятнанной кровью ткани, обвитой вокруг бедер. Терновый венец обрамлял его лоб. Борода и волосы длинными прядями свисали вниз, и от этого его щеки казались запавшими. Его лицо! Имма взглянула в лицо Господа и задрожала. Вместо добродушных черт лица, которые она всегда представляла у Христа, на нем были скорее признаки ожесточения – искривленный рот и насупленные брови.

Глаза Спасителя были закрыты, а его нос был большим и мясистым. Голова была наклонена в сторону. Горло – тут Имма закрыла глаза – было перехвачено веревкой. Веревка врезалась в плоть. Христос не парил, он был повешен. Порыв ветра прошелся по веткам дерева, и повешенный стал раскачиваться со страшным скрипом.

Что бы здесь ни случилось, может быть, Господа еще можно спасти. Не раздумывая, Имма вскочила на ноги и начала давать Аделинде указания. В то время как послушница возле ствола дерева выбрала удобную позицию, она сама вскарабкалась на телегу и потянулась к ногам повешенного. «Какие они грязные», – удивилась Имма. Она узнала признаки распятия на кресте и рубцы на обратной стороне ног. Затем она вознесла молитвы к небу и схватилась за повешенного.

Никакое пламя не перекинулось от Спасителя на нее и не сожгло ее, не было никакого свечения, окружавшего ее руки, она не упала замертво на землю и не вознеслась на небо. Тело Христа было мягким и теплым, и пахло оно потом и грязью точно так же, как ее собственное тело. Она подтолкнула его вверх, чтобы ослабить петлю, затем кивнула Аделинде, и послушница тоже стала карабкаться на дерево. Немного выше Спасителя она обнаружила захлестнутый вокруг сучка конец веревки и освободила его. Вес тела, вдруг обрушившийся на Имму, заставил ее пошатнуться. Однако она восстановила равновесие и уронила повешенного на телегу.

– Что значит этот маскарад? Кто это? И кто попытался убить его? – Аделинда спрыгнула с самой нижней ветки на повозку.

– Ты что, хочешь изобразить из себя Фому Неверующего? Наш Господь Иисус Христос явился нам!

– И кто же вешает Иисуса на дерево? Сам дьявол?

– Неужели ты не видишь стигм на руках и ногах, а также тернового венца? Какие тебе еще нужны доказательства существования Бога?

Именно в тот момент, когда Аделинда собиралась дать ей достойный ответ, фигура на повозке вдруг застонала. Женщины нагнулись к ней и увидели, что у человека задрожали веки, а губы силились произнести слова.

Имма перекрестилась:

– На третий день восстав из мертвых…

Она бросила победный взгляд на послушницу.

И действительно, мужчина зашевелился. Он ощупал себе шею, чтобы ослабить веревку. Имме бросилось в глаза, что покрасневшее тело было обезображено многочисленными рубцами, следами, которые бывают только у повешенных. Но почему их так много?

Христос раскрыл глаза. Они были большими и немного выпуклыми.

«Глаза как у жабы», – подумала Имма и в тот же момент выругала себя за такие еретические мысли.

Спаситель смотрел мимо женщин в звездное небо. Он поднял худую руку и уставил свой указательный палец в небо.

Затем сказал:

– Отче, прости им, ибо не ведают они, какое счастье выпало на их долю.

Уже занимался рассвет, а они все еще поддерживали огонь. Имма и Аделинда сидели у костра и ворошили его палками, чтобы не уснуть. Прямо напротив них стоял Христос, привязанный к ольхе виселичной веревкой. И на его голове все еще был терновый венец, который, как теперь знала Имма, был сплетен из ивовых прутьев и не имел шипов.

Имма покачала головой. Шарлатан. Как же только она могла поддаться обману такого еретика? Она ведь так поверила фальшивому спасителю, что до сих пор не могла смотреть в лицо Аделинде. Даже послушница сразу поняла, что здесь разыгрывается. Но вот она, Имма, монахиня, невеста Христова, которая знала все песни во хвалу Бога и умела давать разъяснения по вопросам теологии, – именно она перепутала Господа Иисуса Христа с каким-то обманщиком. Ни одно покаяние не могло искупить такой проступок. Но еще сильнее, чем позор, в ней кипела злость на фальшивого мессию.

– Пожалуйста, – каркающим голосом позвал привязанный к дереву человек с другой стороны костра, – дайте всего лишь немного воды и чуть-чуть хлеба.

Как только они его привязали, он стал просить еды.

– Сначала расскажите нам, что вы делаете среди ночи в лесу? К тому же в таком еретическом маскараде!

Связанный тяжело дышал, словно испытывая сильную боль:

– Наконец он явился им и упрекал их за неверие.

– Хватит! – Имма вскочила со своего места, взяла миску с водой и встала перед фальшивым Христом. – По-настоящему должно быть так: «их жестокосердие». Пусть простит вам святой Марк, что вы перевираете его тексты. Но я в любом случае этого делать не буду.

И она на его глазах вылила воду из миски прямо перед ним на землю. К ее изумлению, пленник заплакал.

– Если вы хотите воды, то вы должны сказать нам, кто вы такой. – Ей было тяжело заставлять страдать жаждущего.

– Как ваше имя?

– Бернвин.

Это было только начало.

Бернвин был заблудшей душой. Ей удалось вынудить его раскрыть свою сущность, и тем больше Имма понимала, что фальшивый Христос был созданием больного духа, который заслуживал скорее сочувствия, чем гнева.

Откуда Бернвин родом и сколько ему лет, узнать от него было невозможно. Скорее всего, он и сам этого не знал. Он действительно считал себя Спасителем, и лишь иногда из-под маски выглядывало его настоящее лицо. Он с готовностью рассказал о своих успехах в образе Иисуса Христа – истории, от которых у монахини от ужаса по спине побежали мурашки. В Санкт-Альболе любая послушница, которая решилась бы высказать хотя бы подобие таких мыслей, была бы палками изгнана из монастыря. Бернвин бродил по стране, выдавая себя за Христа. Чаще всего он странствовал вдоль больших рек, потому что там он находил пропитание и жилище. В маленьких селах или хуторах, возле хижин рыбаков и лодочников он выступал в роли воскресшего Мессии и провозглашал конец света. Городов он избегал.

– Там слишком много фарисеев, – сказал он.

Имма перевела его слова для себя так: «Слишком много просвещенных христиан, которые сразу раскусили бы твои фокусы».

В сельской местности все было иначе. Там вера в Бога еще носила архаические черты. Триста лет прошло с тех пор, как Хлодвиг, первый король франков, дал окрестить себя, однако до сих пор люди были привязаны к старым ритуалам. Они встречали Бога не в церкви, а под деревьями, у родников или на камнях – в местах, где столетиями до этого проходили культовые собрания. Молиться Христу или Донару – для многих из них было все равно. Они признавали церкви, но как место собраний, как деревянные храмы, в которых почиталось чужое им существо – Бог христиан. Можно ли было упрекать их в неверии?

Имма видела своими глазами, как сотни военнопленных вели на насильственное крещение. Они стояли пред выбором: вера или смерть. Лишь немногие предпочли смерть. Большинство из них со скрежетом зубовным вошли в крещенскую купель как язычники, а вышли оттуда уже как христиане. То, что святая вода просветила их сердца – в этом Имма весьма сомневалась. В душах всех этих насильственно обращенных в иную веру людей продолжали жить старые боги. Лишь лицо их изменилось за столетия. На диком теле Донара сейчас виднелось лицо Господа. Христианство в империи Карла Великого было ничем иным, как просто химерой.

Когда-то Имма видела кладбище, на котором верующие христиане установили надгробные камни. Памятники из базальта с выцарапанными на них распятиями или Андреевскими крестами. То же самое кладбище два года спустя стало некрополем язычников. Надгробные камни были вырваны из земли и, разбитые, валялись там же. Покойников больше не хоронили головой на запад и, кроме того, им стали класть в могилу запрещенное приданое, дабы они в царстве мертвых не были вынуждены отказываться от привычной роскоши.

Спустя несколько лет посетив ту же деревню, на кладбище она снова увидела надгробные камни, предметы, опускаемые в могилу с покойником, стали считаться богохульством, а мертвецы снова покоились головами на запад. И так происходило почти везде. Христос был всего лишь одной из альтернатив среди многих других.

В деревянной церкви неподалеку от Санкт-Альболы Имма натолкнулась на подобный феномен. Божий дом был сооружен на краю помещичьей усадьбы. Ее владелец поставил задачу построить церковь перед ремесленниками из окрестных сел и остался доволен результатом. Поместье с собственной церковью – где еще такое бывало? Однако среди токарей и столяров, которые отвечали за украшение колонн внутри церкви, наверное, затесался какой-то сакс. А как же иначе можно объяснить то, что капитель одной из деревянных колонн была украшена лицом одноглазого бога Донара, вместо того чтобы изображать апостола Петра? Да, и хуже того – Донар сверху показывал язык ничего не подозревающей церковной общине.

Мир веры был словно чан с поддельным вином, и Бернвин плавал в нем, словно крыса. Переодетый во Христа, он неожиданно появлялся на полях, перед дворами и в тавернах и разыгрывал перед людьми то, что приходило в голову. В тавернах он предпочитал изображать нападение на храм. При этом он вел себя словно дикий: опрокидывал кружки или же опорожнял их одним глотком, воровал у посетителей кашу, жадно пожирал ее и жаловался на чревоугодие людей, которые должны были благодарить его, потому что он спасал их от греха. Это срабатывало почти всегда. Неудивительно, потому что все, чего хотел Бернвин, была еда и пристанище. И он получал их. Если Бернвин убеждал деревенских жителей в том, что он настоящий Христос, возникали споры и даже драки за право накормить и приютить Спасителя.

Когда же он подвергался осмеянию как шарлатан и в него даже летели камни, Бернвин пускал в ход свою козырную карту – мученичество. На этот случай он таскал с собой пеньковую веревку. Он надевал себе на шею петлю, другой конец веревки забрасывал на ветку и заставлял двоих или троих зрителей поднимать себя вверх до тех пор, пока он не умрет.

Конечно, он не умирал на самом деле. Благодаря аномалии своего телосложения, а именно образованию хрящей в области шейных позвонков и вытяжению позвоночника, он мог выдерживать давление удушавшей его петли некоторое время, пока у него не кончался запас воздуха. Правда, успех зависел от быстроты, с которой толпа опускала его вниз и освобождала от петли, однако этот риск он учитывал. Тогда он на некоторое время притворялся мертвым – до тех пор, пока был уверен, что все внимание собравшихся приковано к нему, а потом демонстрировал чудесное воскрешение. Это убеждало даже последних сомневающихся.

Бернвин утверждал, что всего лишь хотел немного испугать Имму и Аделинду. Он сначала обшарил повозку, но не смог найти ничего съедобного. И тогда он пришел к выводу, что женщины, может быть, разрешат ему принять участие в поедании жаркого из зайца, запах которого распространился по лесу.

– Так, мы, многие, есть одно тело, ибо все причащаемся от одного зайца. – Если Бернвину удавалось пустить в дело хотя бы одну из своих перевранных цитат из Библии, его глаза расширялись от радости, в то время как взгляд Иммы мрачнел.

Уже наступил день, а Бернвин все еще стоял, привязанный веревкой. Дождь лился на троих людей. Облетевшие деревья беспрепятственно пропускали воду вниз, и вскоре уже целые потоки воды текли по земле, превращая последние сухие участки покрытой дерном земли в грязь.

Аделинда, кряхтя, поднялась на ноги. Чтобы прогнать сон, она сделала несколько шагов вокруг кострища, в котором дождь уже размочил пепел:

– Мы должны отправляться в путь, сестра Имма. Так что же нам теперь делать с этим дураком?

– Он поедет вместе с нами.

– Что? Вы в своем уме? Мы сами не можем прокормить себя, а вы хотите кормить еще один лишний рот? Тем более рот умалишенного? Зачем?

Имма уже занялась распутыванием узлов на Бернвине.

– Во-первых, этот человек без нашей помощи умрет. Если не от голода, то от петли, которую он сам набросит себе на шею.

Она развязала веревку и сняла ее с пленника.

– Во-вторых, если мы ничего не предпримем против этого, он будет продолжать свои постыдные деяния. Может быть, мы силой наших молитв и заступничества сможем направить его на путь истинный.

Имма смотала веревку. Она поддержала Бернвина, который после нескольких часов, проведенных у дерева, уже не держался на ногах.

– И, в-третьих, пока мы не сможем отучить его от этого маскарада, пусть даст еще пару представлений. Ибо одно известно точно – с таким попутчиком мы, конечно, с голоду не помрем.

18

Синеватый дым висел над верхушками деревьев. От тропы, протоптанной на берегу Роны теми, кто таскал на канатах лодки, они увидели дым, поднимающийся над лесом.

«Огонь, – подумала Имма. – но почему же дым такой синий?»

Бернвин спрыгнул с облучка.

– Костер для выжигания древесного угля, костер для выжигания угля! – Он захлопал в ладоши. – Поторопитесь, Божьи невесты, туда ведет наш путь! Где тлеет такой костер, там и сам угольщик неподалеку. А угольщик, и это знает любой ребенок, живет в одиночестве в лесах и ничего не желает сильнее хорошей компании. Мы же не хотим лишать его таковой! – И он быстро исчез между буками.

Втайне Имма надеялась, что ей не придется принимать участие в инсценировке страстей Христовых в исполнении Бернвина. Однако она сама дала толчок такому развитию событий – значит, ей придется предоставить эту ему возможность.

«Только бы не переборщить», – подумала она и, перекрестившись, слезла с повозки, а потом, подняв юбки, вместе с Аделиндой торопливо направилась вслед за Бернвином.

Лес в этом месте был густым и все еще сопротивлялся осени, сохраняя сочную зелень. Они бежали по покрытым грибами, росянкой и птичьим горцем полянам, вспугнули косуль, которые разбежались в заросли. Имма вскоре уже еле переводила дух, и даже Аделинда громко пыхтела.

Бернвин спешил, словно жених в церковь, и вскоре исчез из виду. Женщины бежали следом, ориентируясь только по треску кустов, раскачивающимся веткам и отпечаткам ног в грязи и на листьях. Знал ли Бернвин, куда он бежит? Эти леса представляли собой лабиринт, по сравнению с которым сад Санкт-Альболы показался бы детской игрой.

Имме вспомнились ужасы, о которых часто рассказывала ключница, чтобы нагнать на послушниц страху и держать подальше от леса. Теперь, когда она сама бежала под деревьями в полутьме, то подумывала о том, что, может, не такими уж выдумками в действительности были истории о великанах-людоедах, пауках величиной с лошадь или волках, которые передвигались на двух ногах. Что с ней происходит? Она, богобоязненная женщина, бежит куда-то, доверив свою жизнь какому-то душевнобольному человеку.

Имма остановилась.

Аделинда помчалась было дальше через подлесок, однако в конце концов заметила, что Имма отстала, и тоже остановилась. Она нетерпеливо оглянулась назад, где, тяжело дыша и опираясь руками на колени, стояла монахиня.

Послушница подбоченилась.

– Поторопитесь, сестра Имма, иначе мы его потеряем.

Для ответа у Иммы не хватило дыхания.

– Мы совершаем ошибку, – хотела сказать она, – я ошиблась, он навлечет на нас проклятие.

Однако прежде чем она вдохнула достаточно воздуха, на весь лес раздался голос Бернвина:

– Дорога для вывоза леса, дорога для вывоза леса – она вот тут сразу. Еще немного, и сочное мясо и соленая рыба сами попадут нам в рот. Аминь.

Имма закатила глаза и снова пустилась в путь.

Бернвин стоял посреди какой-то внушающей страх местности. Лес вокруг был вырублен. Одни лишь пеньки напоминали о том, что здесь когда-то росли деревья. Они сотнями торчали из земли. На большинстве остались следы ударов топором, некоторые из небольших деревьев, казалось, просто были сломаны. Везде виднелись признаки варварской вырубки: вокруг лежали сучки, листья и кора. Даже крупные кусты были вырваны из земли с корнями. Единственное, что осталось, так это доходивший до бедер зеленый папоротник, придававший реальность этой призрачной сцене.

Бернвин засмеялся и запрыгал с одной ноги на другую. Имма и Аделинда застыли в ужасе.

– Кто это сделал? – спросила послушница.

И снова Имме вспомнились измазанные кровью великаны из ее сна, монстры-убийцы с огромными когтями, мясники с волчьими головами. Однако она знала ответ на вопрос Аделинды:

– Все так, как говорит Бернвин. Мы находимся на участке угольщика. Будем надеяться, что он станет обращаться с людьми более предупредительно, чем с деревьями.

Они пошли дальше за Бернвином.

«Сколько времени нужно угольщику, чтобы переработать столько дерева?» – Имма сама боялась ответа на этот вопрос. Но еще больше она боялась человека, который жил в уединении в лесах и целыми днями рубил дерево, чтобы превратить его в древесный уголь в вонючем костре. Она видала угольщиков, которые продавали древесный уголь на базарах вокруг Санкт-Альболы, и с беспокойством вспоминала эти встречи.

Они шли по следам разрушения, и вскоре оказалось, что у Бернвина было чувство ориентировки, словно у разведчика, – дым привел его к цели. Сначала это было просто пощипывание в носу, затем этот запах насытил воздух, словно приправой, и вскоре показались синеватые облака дыма, висевшие над пнями. Костер для выжигания древесного угля должен был находиться где-то поблизости. Бернвин обернулся к женщинам, приложил палец к губам и нырнул в папоротник, который полностью скрыл его, словно Бернвина там никогда и не было. Имма и Аделинда спрятались в кустах следом за ним. Они стали осторожно продвигаться вперед.

Имме все это было не по душе. Да, она очень боялась, однако это не означало, что она должна вести себя словно сумасшедшая или играть в прятки, как девчонка. Она уже собралась выпрямиться и запротестовать, как услышала чей-то голос:

– Дым синий! Это ты не проследил. Нарубил плохих дров. Слишком мало жара!

Они выглянули из кустов. Перед ними возвышался целый холм. Он был выше человеческого роста и очень широк. Холм был прикрыт глиной и кусками дерна с травой. Дым выходил из сотни маленьких отверстий. С одной стороны костра для выжигания древесного угля была прислонена грубо сбитая из обломков древесины лестница, а на ней стоял сам угольщик и что-то делал с дерновым покрытием. Он поднимал его, ворочал шестом во внутренностях костра и время от времени внимательно принюхивался к выходившим из костра облакам дыма.

– Голубой дым портит древесный уголь. Дурак ты, как то дерево! – Тут угольщик со злостью швырнул кусок дерна на дымящуюся дыру и повернулся на лестнице, так что Имме удалось увидеть его лицо.

Она застыла от страха. Волосы мужчины были всклокочены. Его кожа была черной от сажи и грязи, и даже веки над его свинячьими глазками были покрыты коркой грязи. Голова угольщика была круглой как шар. Но хуже всего была рана посреди лица. Там, где когда-то находился нос, теперь зияла дыра.

Угольщик ловко спустился по лестнице на землю, схватил топор, прислоненный к чурбану, и начал рубить ствол бука.

– Дурацкое дерево! – время от времени орал он. Удары топора разносились по лесу, сопровождаемые шумным дыханием угольщика.

Вряд ли это подходящий зритель для представления Бернвина. «Если мы вовремя не сбежим отсюда, – подумала Имма, – то всем нам придется закончить свою жизнь с топором в голове и стать пищей для костра». У нее мороз пробежал по коже.

И только она собралась подать остальным знак, что пора пускаться в обратный путь, как вдруг возле костра появилась вторая фигура. Это была женщина. Она была большой и толстой. Ее крупные мышцы напрягались, потому что она тащила огромный горшок, сжимая его мускулистыми руками. Ее волосы были длинными и седыми. Одета она была во что-то вроде накидки из серой шкуры, сшитой из мелких кусков и дырявой. «Крысиные шкуры», – про себя предположила Имма. Пока жена угольщика тяжело шагала к костру, ее полные колышущиеся груди время от времени вываливались из рваного платья. Ее саму это нисколько не волновало.

– Жри! – Она одним махом поставила горшок на землю рядом с угольщиком.

Мужчина продолжал рубить ствол дерева, не обращая на нее внимания. Не сказав больше ни слова, она ударила его ногой в бок. Угольщик упал на землю. Затем зарычал, вскочил на ноги, снял крышку с горшка, залез рукой в горшок и начал пальцами запихивать себе кашу в рот.

Имма прошептала:

– Если эти тролли даже не разделают нас на мясо, то от их жратвы я все равно откажусь.

Аделинда согласно кивнула.

Однако было уже поздно. Бернвин проверил, правильно ли сидит на его голове терновый венец, вышел из зарослей папоротника и твердыми шагами пошел к фигурам у костра. Угольщик увидел его первым. Из его набитого кашей рта вырвалось какое-то хрюканье. Он пальцем указал на Бернвина, который, увидев публику, уже вошел в роль. Он широкими шагами шел к ним, раскинув руки, запрокинув голову и обратив взор к небу:

– Взойдите на гору, и носите дерева, и стройте храм; и я буду благоволить к нему, и прославлюсь. Однако только тогда, когда вы дадите мне вкусить вашей каши.

Супружеская пара угольщиков молча уставилась на него. Женщина склонила голову набок, словно у нее перед глазами все перевернулось.

Бернвин, ничего не боясь, шагал дальше:

– Неужели вы не узнаете меня? Я – Христос, тот, которого вы пригвоздили к дереву и убили.

Теперь его голос достиг слуха лесных жителей, которые бросали на него такие же ожидающие взгляды, каким до этого он смотрел на них. Имме эта ситуация показалась бы смешной, если бы в этот момент угольщик не схватил топор и не размахнулся, чтобы ударить Бернвина. Острие на волосок промахнулось мимо цели, однако топор тут же снова взлетел в воздух. Но и следующий удар не попал в Бернвина. Угольщик, ничего не понимая, тупо уставился на свое орудие.

Бернвин тихо стоял перед ним, скрестив руки на груди:

– Брось оружие, человек, ибо ранить меня ты не сможешь. Я – сын Бога, мессия, провозвестник и пророк. Тебе еще нужны доказательства истины слов моих?

Угольщик уже хотел замахнуться для следующего удара, но жена оттолкнула его в сторону.

– Я слышала о нем, – сказала она мужу. Затем повернулась к Бернвину.

– Ты умеешь творить чудеса? – спросила она, глядя на него коровьими глазами. – Чудеса и ангелов?

Имма и Аделинда, сидя в своем укрытии, в ужасе схватились за руки.

Бернвин, казалось, не замечал угрожавшей ему опасности.

Он вошел в образ.

– И покажу чудеса на небе вверху и знамения на земле внизу, кровь и огонь, и курение дыма, солнце должно превратиться во тьму, и луна – в кровь, прежде нежели наступит день Господень, великий и славный. Ибо сейчас наступило время накормить Христа.

Теперь уже насторожился угольщик.

– Да, курение дыма – это хорошо. Сделай белый дым. У меня сейчас голубой, поэтому уголь никуда не будет годиться.

– Нет-нет-нет. – Жена угольщика замахала руками. – Ангелы. Сделай ангелов. Это лучше. Ангелы красивые и нежные.

Она поспешно закивала головой. При этом она раскрыла лохмотья и почесала свои огромные как шары груди.

И тут у Бернвина слова застряли в горле. Имма увидела, что он уставился на сиськи женщины, словно удав на кролика. Что на него нашло? Почему он не мог больше припомнить цитат из Библии? Почему просто стоял на месте и размахивал руками?

– Ангел! – В голосе жены угольщика слышался призыв к насилию.

Ее муж покрепче ухватился за рукоятку топора.

Промахнется ли он в этот раз? Имма не стала ждать нового испытания. Старая шлюха должна была увидеть своего ангела. И она уже оторвала кусок материи от платья Аделинды. Ее не смутило то, что треск материи привлечет внимание угольщиков, в удивлении вытянувших шеи. У нее созрел свой план. Она выдернула из мягкой лесной земли четыре роскошные ветки папоротника и быстро объяснила Аделинде, что той следует сделать.

От костра послышались призывные крики.

Полоска материи была наброшена на плечи Аделинды и проведена у нее под руками. Еще одна петля здесь, узел там, вставить зелень – все держалось крепко. Подбадривающий шепот – и Аделинда вышла из кустов.

Когда она медленными шагами приблизилась к Бернвину и угольщикам, Имма заметила, как трясутся руки послушницы.

Угольщик снова застыл, увидев, как Аделинда появляется из зарослей папоротника. На ее спине в ритме шагов сочной зеленью колыхались четыре ветки папоротника, будто крылья. Было похоже на то, что она вот-вот с их помощью поднимется в воздух. Красота лица Аделинды, ее изящная фигура отгоняли прочь сомнения – божественное творение спустилось вниз, на землю. Ее ноги, казалось, не касались лесной почвы.

Жена угольщика завизжала от восторга при виде ангела. Она опустилась на колени и попыталась сложить руки в молитве. Угольщик разинув рот ошарашенно смотрел то на свою жену, то на явление, застывшее у кустов.

Сидя в укрытии, Имма расслабила заболевшие от напряжения мышцы и позволила себе вздох облегчения.

Однако затем она услышала голос угольщика:

– Чего еще? Ангел?

Она увидела, как он снова прижал топор к груди, а затем схватил рукоятку обеими руками и решительно направился к Аделинде.

При виде приближавшегося к ней чудовища у послушницы сдали нервы. Она резко развернулась и бросилась обратно в лес, спотыкаясь о камни и корни деревьев и теряя при этом всякое сходство с ангелом – вместе с крыльями, которые нечестиво свалились на землю.

Поняв, что он стал жертвой маскарада, угольщик словно взбесился. Испуская нечеловеческие вопли, он бросился вслед за девушкой. Через несколько шагов он уже был на расстоянии руки от нее. Удар топора просвистел в воздухе, но угольщик промахнулся. И тут Аделинда прямо перед собой увидела сестру Имму, стоящую на коленях посреди папоротника. Послушница легко перемахнула через согбенную спину монахини, словно косуля через бревно. Угольщик слишком поздно увидел препятствие. Он на полном ходу зацепился за Имму и со всего размаху грохнулся на землю, где его поглотил и уже не отпустил папоротник.

Слезы бежали по лицу Иммы, когда она поднялась на ноги. Прижимая руку к болящему боку, она обследовала упавшего великана. Он ни в коем случае не был мертв, неудачно упав на топор, как она надеялась. Он просто лежал на земле, ничего не соображая, и хрюкал. Теперь было самое время исчезнуть отсюда. Она хотела помахать рукой Бернвину, чтобы позвать его, однако тот уже быстро бежал к ней, поравнялся с ними и промчался мимо. Казалось, что он таки ударился в бега. Имма и Аделинда не стали его удерживать.

Кармазин, охра и лазурь. Пестрые ленты развевались на ветру, словно флажки несуществующего войска. Праздник урожая. Имма уважала обычай септиманийских крестьян праздновать окончание сбора урожая вместе со всеми, кто работал на земле в течение года.

Это напоминало ей праздник на родине.

Праздник урожая пользовался также и печальной известностью. Возможности наесться досыта, напиться, потанцевать и посмеяться предоставлялись сельскому люду редко. То, что крестьяне находили удовольствие в распутном празднестве, было известно Имме, потому что у многих женщин к концу зимы вырастали животы, а к началу лета в селах рождалось множество детей.

Тут были рады каждому – этого требовал обычай. Если урожай был скудным, то крестьяне праздновали окончание его сбора в семейном кругу. Если год выдавался неурожайным, то праздник отменялся. Однако если урожай обещал быть богатым, женщины уже посреди лета начинали украшать стойла, сараи, а мужчины с утра до ночи вырезали из дерева тарелки и ложки, сбивали скамейки и сочиняли непристойные застольные песни. Тот, кто воткнул флажок у дороги, ведущей к своему дому, должен был наливать гостям до тех пор, пока они не падали замертво под стол. И зачастую даже под столом они продолжали пить.

Чужестранцы были редкими гостями в сельской местности на юге империи франков. Крестьяне отмечали праздники чаще всего со своими близкими и совершали многодневные пешие переходы, чтобы заглянуть друг к другу в гости. Того, кто приходил, принимали как брата и угощали как короля.

На это и надеялись трое изможденных людей, ехавших на запряженной волами повозке по дороге, украшенной флажками. Деревья в свете осеннего солнца отбрасывали на землю длинные тени. На какой-то момент Имма испугалась, что угольщик заманил их в западню и они едут навстречу своей смерти, которая может поджидать их за ближайшим деревом. Однако все, что встретилось им на пути, – только стая ворон на туше дикой свиньи, слетевшихся на собственный праздник урожая.

Усадьба, где праздновали крестьяне, находилась на раскорчеванном участке среди бесконечных лесов. Три тагверка пахотной земли были отвоеваны у природы, а в центре этого островка возвышалась крестьянская усадьба. Уже издали Имма увидела огромный красивый крестьянский дом на сваях в старинном стиле, соединяющий под одной крышей жилье и хозяйственные постройки.

Перед домом был сооружен варочный чан – выкопанная и обложенная камнями и шкурами выемка диаметром восемь футов, в которой варилось мясо. Также в разных местах усадьбы были расположены четыре постройки-землянки. Имма знала, что там, внизу, в прохладе погребов, хранились еда и напитки.

Лишь отдельно стоявший дуб не вписывался в эту идиллию.

Старое дерево, вросшее конями глубоко в землю, направило в небо изогнутые, словно когти хищного зверя, ветки. Дерево было мертвым, его кора словно окаменела. Имма была уверена, что видит перед собой одно из тех деревьев, о которых она так часто слышала, – дуб для тайных судилищ. На его ветвях вешали осужденных на смерть и оставляли в петле до тех пор, пока пожиратели падали не приканчивали их, делая излишним захоронение в земле. Теперь это дерево призраков было пустым, однако Имма почувствовала его жуткую ауру.

Мальчик выскочил им навстречу, схватил волов за ярмо, потащил на лужайку, где попросил гостей встать с телеги, и исчез. Какой-то мужчина с раскрасневшимся лицом, пошатываясь, подошел к ним. Он вежливо помог женщинам слезть с повозки – Имма почувствовала, как ей не хватало такого обращения, – и приветствовал их сердечными объятиями. Спросил их только, как их зовут и нужен ли им ночлег. Он рассказал, что его самого зовут Ляйдрад и он крестьянин и хозяин этого двора. Затем он налил им какого-то крепкого напитка и со смехом пустил по кругу сосуд, который нужно было испить до дна, так как его форма позволяла ему стоять только опрокинутым.

Озадаченная таким гостеприимством, Имма не смогла отказаться от крепкого шнапса и осторожно пригубила напиток. Тепло разлилось у нее в животе, в голове был туман. Она с улыбкой наблюдала за тем, как Аделинда сделала то же самое.

Бернвин не был таким привередливым и сразу же попросил налить еще кружку, провозглашая:

– И встретится вам человек, несущий кружку с напитком, который делает человека блаженным.

Это понравилось крестьянину. Сначала он глазел на полуголого Бернвина настороженно, но затем крепко обнял его, вручил целую кружку напитка и провел его и женщин во двор.

Праздник урожая был в самом разгаре. На земле, устланной досками, танцевала группа молодых парней и девушек под дикую музыку рожка и лютни. Несколько старух с льняными платками на головах длинными шестами помешивали еду в варочном чане, который издали бросился в глаза Имме. Пар, шедший от варева, обещал насыщение и радость желудку. Везде на траве сидели или лежали люди, наслаждавшиеся пряным вином и овсяным пивом в этот теплый вечер под лучами заходящего солнца.

У Бернвина от радости даже слюнки потекли:

– А где помещение, в котором мы вместе с моими апостолами можем вкусить пасхального агнца?

Ляйдрад рассмеялся и провел их в большой дом.

Внутри дома глаза Иммы должны были сначала привыкнуть к сумраку, однако вскоре она рассмотрела, что в помещении было пусто, чтобы освободить место для, наверное, самого длинного праздничного стола, который она когда-либо видела. Вдоль стен стояли скамейки, каждая длиной около девяноста футов. Посредине между рядами скамеек была вырыта канава такой же длины, в которой тлело несколько бочек древесных углей, наполнявших помещение дымом, теплом и красноватым светом. На скамейках тесно сидели гости – по оценке Иммы, их было более двухсот, – которые пекли над углями пшеничные лепешки, пили и горланили песни.

Ляйдраду каким-то образом удалось в тесноте найти места на одной из скамеек. Имма, Аделинда и Бернвин уселись и тут же, словно по мановению волшебной палочки, у них в руках оказались наполненные до краев кружки с напитками. А затем крестьянин извинился и удалился, чтобы встречать новых гостей.

Блюдо с жареным салом и хлебом было пущено по кругу. Имма безуспешно пыталась заставить Аделинду прочитать застольную молитву, однако где-то в душе была благодарна ей за то, что они смогли сразу же, без долгих предисловий, посвятить себя еде. Даже Бернвин проглотил перевранную цитату из Евангелия вместе с большим куском мяса.

На закате поварихи призвали всех к большой яме для приготовления пищи.

То было время мяса. Все ринулись к яме и, довольно смеясь, вернулись с большими порциями мяса в руках. В качестве тарелок для горячего мяса использовали ломти хлеба, которые пропитывались мясным соком и, таким образом, одновременно становились вкусным гарниром. Темнело, и общество все больше напивалось. Уже несколько мужчин упали спиной вниз со скамеек, в соседнем стойле что-то предательски шуршало в соломе, а разгоревшаяся драка привлекла всеобщее внимание и вызвала подбадривающие крики.

Когда Ляйдрад с какой-то пышнотелой рыжей женщиной взобрался на скамейки, чтобы завести песню об ужасных злодействах угольщика, Имма решила, что настало время для тихой молитвы. Бог привел ее сюда. Она чувствовала глубокую благодарность. На какой-то момент она подумала, что надо бы призвать Аделинду к благоразумию, однако одного взгляда в блестящие глаза послушницы ей хватило, чтобы понять, что девушка в этот вечер погрузилась в мирскую жизнь.

Она вышла на улицу одна. Луна уже взошла, когда она нашла тихое место в стороне от всеобщего веселья. Гости все еще прибывали, и шум был слышен на лежащих вокруг скошенных полях. Имма с содроганием проскользнула мимо мрачного силуэта дуба для тайных судилищ и тихонько пошла через поле в лес. Там, в тишине, она опустилась на колени.

Как давно она уже не молилась с таким глубоким погружением в себя?

Юбка, которую она сшила из штанов извозчика, обтягивала ее ноги, но это ее не волновало. Ей очень хотелось бы восхвалять Господа в свежевыстиранной рясе, однако сейчас она сложила руки, опустила голову и затаила дыхание.

– Отче наш небесный, – прошептала она, однако мысли путались и были не слишком богоугодными. Как она могла ожидать, что имеет право говорить с Богом, когда ее душа отягощена грехом? Ей все еще не удалось никому поведать о своих провинностях. А вместо этого она день ото дня взваливала на себя все больше прегрешений. Разве она не смеялась над Христом, взяв себе в попутчики Бернвина? Разве не она всего лишь несколько часов назад выпила алкоголь и ощутила наслаждение? Хорошо еще, что после этого она не стала вести себя непристойно!

– Что со мной происходит? – спросила она себя, опустила ладони, уселась поудобнее на землю и стала смотреть на луну.

Ее руки нашли амулет, висевший у нее на груди под одеждой. Тридцать лет он находился там, не замеченный другими монахинями. Не распятие было настоящим знаком ее веры, а разделенная на две части птица из золота и красных камней. Имму охватила дрожь. Однако тот, кому она дала мирскую клятву, никогда больше не появлялся. Что же случилось с Исааком?

Он мог быть мертв, болен или в плену. Или попал в тюрьму. Но ни на миг за все эти годы Имма не подумала, что он забыл ее.

«Может быть, дорога завела его не туда, – думала она, – так же как и мой путь теперь, кажется, не имеет цели». Лабиринт под Ирминсулом, сад-лабиринт в монастыре – если бы она тогда правильно истолковала эти знаки, то ее судьба в этот момент не открылась бы перед ней с такой неожиданной стороны.

Как она попала сюда из своей кельи в Санкт-Альболе? Ее охватила глубокая печаль по сестрам из монастыря. Перед ее мысленным взором показались навсегда ушедшие Ротруд, Атула, Мадельгард, оскверненные и убитые чудовищами в человеческом облике. Разве судьба не сохранила ей жизнь для того, чтобы их смерть не была напрасной? Кто были мужчины, напавшие на монастырь? Ей вспомнился сон о волках и жадные глаза Гунольда на обрамленном выбившимися прядями волос, словно щупальцами, лице.

Ответы на эти вопросы можно было получить только на самом высшем уровне: к императору вел ее путь, это было предначертано Богом, и любое средство было оправдано для исполнения воли Господа. Император выслушает ее. Император ей поверит.

Она втянула в себя холодный ночной воздух так глубоко, что даже закололо в груди. Перед ней, словно картинка в книге, возникла страшная сцена в садовом лабиринте. Бегство под защитой живой изгороди, прерывистое дыхание преследователя, копье, пронзившее толщу листьев. Она вызвала в своей памяти то ощущение, которое возникло у нее в пальцах, когда она вонзила гвоздь в тело врага. Этого она не хотела бы забыть.

Слабый ветерок шевелил листья, когда она вытащила из-под одежды шкатулку, которую носила с собой с той самой роковой ночи. На ней появились вмятины, однако она все еще была роскошна. Имма открыла крышку. Гвоздь, большой и ржавый, лежал на синей бархатной подкладке. Тогда ржавчина показалась аббатисе кровью Господа, а теперь на ржавчине действительно была кровь, однако не кровь святого.

Она с отвращением посмотрела на реликвию и захлопнула шкатулку. Этот талисман был знаком дьявола, пусть он заржавеет. Она широко размахнулась, чтобы забросить шкатулку подальше. Вдруг со стороны лужайки, на которой проходило празднество, раздались веселые возгласы, однако нечто внушающее страх было в этом звуке. Она испуганно спрятала реликвию и в ожидании нового несчастья бросилась назад, туда, где проходил праздник.

Из распахнутых двустворчатых ворот в ночь высыпала толпа, теперь уже освещенная факелами, воткнутыми в землю. В их свете Имма издали увидела, что идущие в первых рядах мужчины несут на плечах Бернвина, который широкими жестами указывал направление и обращал свой взор к небу в уже знакомой ей отрешенности.

Она почувствовала несчастье, словно приближающуюся грозу. Чем ближе они подходили, тем яснее она понимала, что кричат празднующие. «Kyrie, – пели они, –Kyrie», – снова и снова повторяя, словно хор детей, выучивший новое понравившееся слово.

Но хуже богохульного хора был вид Аделинды. Она, высоко задрав юбки, танцевала перед толпой. Какой-то мужчина уже вцепился в ее бедра. Когда он вознамерился поцеловать девушку, Имма бросилась к ним.

Она так неожиданно оторвала послушницу от ее спутника, что Аделинда, уже нетвердо стоявшая на ногах от алкоголя, не удержалась и со всего размаху грохнулась на землю. Имма даже не подумала помочь ей встать на ноги, а просто потащила жалобно причитавшую Аделинду в сторону. Мужчина, шатаясь, пустился было в погоню за своим «трофеем», но он был изрядно пьян и достаточно маленького роста, так что Имма уложила его на землю одним ударом.

– Осквернителей женщин ожидает отлучение от церкви! Я доложу архиепископу о вашем поведении, – угрожающе заявила Имма. Этого было достаточно. Пьяные потащились дальше, предоставив девушку Имме.

Та перевернула кашлявшую Аделинду на спину:

– Ты что, одержима дьяволом? Высмеивать нашего Господа! Распутствовать, как сучка во время течки!

Что-то словно разбилось в груди Иммы, и она изо всех сил ударила послушницу. Тяготы прошлых дней, голод, муки совести, постоянная забота и страх – она дала себе волю, словно град, обрушив гнев на послушницу. Аделинда, защищаясь, выставила перед собой руки, но они не помогли ей спастись от огненной лавины. И лишь когда крики послушницы утонули в слезах, Имма, тяжело дыша, остановилась. И у нее самой по щекам потекли горячие слезы.

– Я упрячу тебя в приют для женщин, когда мы будем в Аахене. Там ты сможешь стать даже содержанкой какого-нибудь герцога, – прерывающимся голосом взвизгнула она.

И тут она с испугом почувствовала, что ее руки просто горят от ударов. Она рывком поставила послушницу на ноги, игнорируя собственную опустошенность и желание обнять Аделинду. Как это могло с ней случиться?

Вдруг словно сквозь сон она услышала крики и песнопения. Один взгляд через плечо подтвердил ее опасения: Бернвин вел толпу к дереву для тайных судилищ.

– Давай, вставай быстро! Мы должны призвать к разуму и второго дурака!

Аделинда не двигалась.

– Вставай, говорю я тебе! Или ты еще раз хочешь увидеть, как он умирает?

Послушница стояла, понурив голову. Волосы упали ей на глаза.

Вместо гнева Имма теперь чувствовала раскаяние. Рука, которая готова была схватить Аделинду, теперь остановилась на полпути. Она отчаянно искала возможность снова приблизиться к девушке и вдруг услышала звук, источник которого сначала искала в себе, а затем в кричащей толпе. И лишь через какое-то мгновение она поняла, что именно Аделинда является источником этого ужасного звука. Послушница скрежетала зубами.

Этот звук потряс Имму, отнял у нее уверенность в себе, как трубный глас заставил рухнуть каменные стены Иерихона.

Она вскочила и помчалась вслед за Бернвином и толпой. «Может быть, – подумала она, – хотя бы здесь можно будет что-то спасти».

Люди стояли тесными группами вокруг судного дуба, когда Имма подбежала к дереву. Быстрым взглядом она окинула освещенные факелами ветви. Пока что ни один висельник не украшал собой дерево, под которым вершился суд. Уже издали она услышала каркающий голос Бернвина, скрытого за стеной потных спин: этот голос невозможно было ни с чем спутать:

– И пришел Ангел Господень, и сел в Офре под дубом.

Толпа ответила стоголосым криком.

Имма стала проталкиваться сквозь толпу.

– Воздвигните виселицу, высокую, как дуб, и скажите королю, дабы на дубе том повесил Мордехая.

Толпа опять взвыла.

Имма с трудом пробиралась вперед.

Откуда Бернвин так хорошо знал Библию? Священная Книга была доступна лишь лицам духовного звания. И даже среди них лишь немногие владели искусством чтения.

Когда она хотела оттолкнуть в сторону какого-то крепкого парня, тот так двинул ее локтем в бок, что у нее перехватило дыхание. Она собралась с духом и дернула парня за волосы так, что у того голова запрокинулась назад и он невольно отступил в сторону.

Мог ли Бернвин быть монахом? Может быть, он был отшельником – одним из тех полусвятых, которые влачили жалкое существование в лесах, в постоянном аскетизме и на грани сумасшествия? Не утратил ли он разум в служении Богу?

– Я искренне жду и надеюсь, что мне не будет причинен ущерб.

Или же он благодаря воровству или грабежу какого-то святого места стал обладателем Книги книг? Однако кто-то же научил его читать? И снова ей вспомнилось, как топор угольщика промахнулся мимо Бернвина. Случайность? Или же Бог так сильно любил этого человека, что не хотел допустить, чтобы тому причинили вред? Значит, теперь наступила ее очередь исполнить волю Божью.

Последним энергичным толчком Имма освободилась от объятий зевак и вдруг очутилась прямо под судным дубом, возвышавшимся перед ней к самому небу.

Бернвин стоял под толстой веткой, держа петлю в руках, и во весь голос орал в ночное небо:

– Я воззвал к Господу в страхе своем, и он ответил мне. Я кричал из пасти смерти, и Ты услышал мой голос.

И вдруг толпа затихла. Словно саван мертвеца, молчание опустилось на головы людей, заткнуло им рты и приковало взоры к Бернвину. Бернвин накинул себе веревку на шею, крепко затянул петлю и проверил, правильно ли она сидит, словно это была не веревка, а нагрудные железные латы. Затем он перебросил свободный конец через ветку и подал знак четверым мужчинам, ожидавшим позади него, среди которых был также Ляйдрад. Восемь рук схватили и натянули веревку.

Имма появилась слишком поздно. Она бросилась к Бернвину, однако успела только прикоснуться к его ногам, настолько быстро вздернули его в воздух палачи-любители. Так что она осталась стоять под повешенным, отчаянно пытаясь схватить его за грязные ноги.

Кто-то закричал:

– Он привел с собой свою Марию! – И толпа опять взвыла.

Ищущий помощи взгляд Иммы упал на Ляйдрада, который хотя и смотрел на нее с сочувствующим видом, однако лишь пожал плечами. Это был спектакль Бернвина, проходивший по его собственным правилам, и он сам должен был его завершить.

Под веткой на ветру качался Бернвин. Хотя он мог руками ослабить петлю, но не поднимал их. Словно настоящий мертвец, он болтался среди ветвей, в то время как публика ожидала чуда. Имма упала на колени и стала молиться. Ей было все равно, примут ли эти плебеи молитву за спектакль.

Следующие мгновения показались ей столетиями. Мог пройти целый год или всего лишь мгновение. Стало так тихо, что было слышно, как трется веревка о шероховатую дубовую кору. Как долго мог выдержать Бернвин?

Имма снова поискала взглядом Ляйдрада. Спокойствие крестьянина сменилось озабоченностью. Слишком долго болтался повешенный на веревке. Настоящего мертвеца не должно было быть на празднике благодарения Богу. Скривив лицо, Ляйдрад взглянул на дерево, готовый дать своим помощникам знак отпустить веревку.

И тут в темноте ночи раздался топот копыт. Головы повернулись в ту сторону, шеи вытянулись, толпа расступилась, образовав проход, и в свете факелов появились пятеро всадников. Под их шерстяными накидками звенели кольчуги, головы украшали кожаные шлемы, а металлическая окантовка их перчаток блестела в свете огня. Это были не крестьяне, с опозданием заявившиеся на праздник. Имма увидела, что у одного всадника на поясе висит так называемая франциска – боевой топор воина.

Первый всадник уставился на повешенного. Когда он повернул голову в сторону, стало видно родимое пятно, покрывавшее большую часть его щеки. Другая сторона лица была обезображена шрамом от ожога; рана была свежей. Всадник небрежно поднял руку в приветствии.

– Да пребудет с вами благо, крестьяне! – Его голос был таким же слабым, как его тело. – Мы привезли вам привет от архиепископа Хильдебальда, друга людей из Арля. В каком преступлении обвиняется этот достойный сожаления человек, висящий там, наверху?

У Иммы от страха округлились глаза. Хильдебальд! Она вспомнила богатые меховые одежды епископа, свое бегство из города. И она узнала этого человека, который так коварно разоблачил ее перед архиепископом, выманив у Аделинды признание в том, что Имма в Санкт-Альболе убила одного из напавших на монастырь.

Спрыгнув с коня, мужчина сдвинул в сторону свою накидку. Сомнений больше не было. Одежда, жесты, голос и родимое пятно означали только одно: цербер Хильдебальда нашел ее. Настиг. А ожог, очевидно, был получен раскаленными щипцами для завивки волос, которыми Аделинда ударила этого дьявола в лицо. «Пусть это будет не последний раз, когда тебя покарают», – с гневом подумала Имма.

– Я – Вала, герцог из Анианы. – Он сделал шаг вперед, позволяя толпе спокойно рассмотреть его, словно вбирая силу этих глаз. – А вы – подданные императора и должны повиноваться архиепископу, тем самым вы обязаны служить также и мне, потому что я нахожусь в пути по заданию Хильдебальда. Мы ведь поняли друг друга?

Имма, заламывая руки, сделала шаг назад и взглянула вверх, на Бернвина. Из уголков рта повешенного капала слюна. Его грудная клетка заметно поднималась и опускалась. У него кончался воздух.

Вала улыбнулся, довольный собой:

– Мне и моим сопровождающим не хотелось бы лишать вас удовольствия от казни. Мне также не хочется заниматься вами дольше, чем необходимо. Конечно, нет! Поэтому помогите мне: я ищу монахиню. Она уже в возрасте, жирная, у нее хорошо подвешен язык, и чаще всего она ведет себя совсем не по-христиански. Говорят, что она в союзе с дьяволом, служит идолам и приносит в жертву людей. Сейчас она ошивается в этой местности и распространяет лживые слухи по позорному заданию мусульман.

Молчание было единогласным ответом ему.

– Нет? – Тощий герцог снял с головы шлем, провел рукой по редким светлым волосам и ощупал свой шрам: – Может быть, у вас улучшится память, если я спрошу вас об одной послушнице. Молодая, с завитыми локонами, с полными губами и пышными грудями, созревшая для того, чтобы похоть овладела любым мужчиной.

Толпа глухо загудела. Может быть, некоторые и вспомнили Аделинду, но никто не сказал ни слова.

Имма отодвинулась еще дальше назад. Пока что преследователи не узнали ее, пока что Бернвин еще был жив. Она осторожно отодвинулась за дуб, туда, где Ляйдрад все еще держал в руках конопляную веревку.

Почему люди Хильдегарда вообще появились здесь? Чтобы поймать монахиню и послушницу, которые не захотели участвовать в извращениях своего повелителя? Из-за этого никто не послал бы целый отряд из пяти вооруженных всадников в эту дикую местность. Эти люди появились здесь, чтобы заставить их замолчать. Она и Аделинда были единственными свидетелями гибели Санкт-Альболы, единственными, кто знал, что уничтожение монастыря не было делом рук мусульман. Но как же пособникам епископа удалось выследить их?

Ответ не заставил себя ждать:

– Вы не помните? Да чего другого можно ждать от крестьян, которые больше времени проводят со скотом, чем с людьми? Как хорошо, что я сегодня с утра пораньше встретил кое-кого, кто смог дать мне ответ получше.

Вала дважды щелкнул пальцами. После этого один из всадников бросил ему мешок из грубой материи. Герцог вынул из мешка страшный трофей. Имма застонала. В руках Валы была голова угольщика. Его и без того страшное лицо было обезображено смертью. Его глаза были широко раскрыты, как и рот, а посреди черепа зияла дыра, и Имме показалось, что сквозь нее она видит мозг угольщика.

Вала, держа голову за волосы, на вытянутой руке поднял ее вверх. Толпа отшатнулась на полшага назад, словно герцог вынул из ножен оружие.

Вала начал прохаживаться перед людской стеной взад и вперед:

– Этого доброго человека я встретил сегодня утром неподалеку. Он был угольщиком и поначалу не хотел помочь мне, как это принято у угольщиков. Кроме того, он попытался проломить мне голову. Это же смешно! На мой вопрос он не ответил даже тогда, когда я приказал насадить на копья его сварливую бабу прямо у него на глазах. И только тогда, когда мои люди уничтожили его костер, он упал на колени и рассказал о каком-то мужчине и двух женщинах, которых совсем недавно видел. Женщин он описал небрежно, что-то бормотал об ангелах и чем-то подобном. Однако о мужчине он смог рассказать очень много. Прежде чем я освободил его от уродства, он вспомнил о почти голой фигуре с длинными волосами и бородой и неким подобием тернового венца на голове. Вот такого, как у него.

Он резко повернулся и указал на Бернвина, который внезапно открыл глаза и уставился на сборище у своих ног.

Крестьяне громко вскрикнули. Чудо, которого они ожидали, случилось неожиданно и даже страшно: Бернвин был живым мертвецом, желтым как воск и холодным, и, как показалось некоторым, следы тления уже появились на его лице.

– Оживший мертвец, оживший мертвец! – услышал Бернвин, который уже не владел собой, крики. Представление закончилось. Сейчас речь уже шла о его жизни или смерти. С ловкостью акробата он закинул руки за голову и схватился за петлю, надеясь обеспечить себе доступ воздуха. Однако все его силы и ловкость были бесполезны. Веревка лишь сильнее натянулась, и повешенный в страхе начал дергаться. Жалкая картина, которая теперь представилась толпе, оттолкнула от него даже последних сочувствующих. Издевательские крики вроде «танцующий колдун», «корявые руки» полетели в его сторону, а за ними последовали камни, которые, однако, в цель не попали.

К своему облегчению Имма заметила, как Ляйдрад стал медленно отпускать веревку. Повешенный опустился на два фута ниже, еще на один, еще на один…

И тут Вала закричал:

– Внимание! Палача оставляют силы! – По его приказу двое его спутников спрыгнули с коней, вырвали у крестьянина веревку из рук и оттолкнули его в сторону. Затем мощными рывками они снова вздернули Бернвина вверх.

Послышалось хриплое бульканье. Лицо повешенного посинело, и распухший язык вывалился изо рта. Он отчаянно пытался просунуть пальцы между веревкой и шеей, при этом расцарапав себе до крови горло в этих беспомощных попытках.

Вала вынул меч и элегантно взмахнул им в воздухе, словно готовясь к поединку:

– Через несколько мгновений спектакль закончится. Если кому-то из вас дорога жизнь этого сумасшедшего, пусть он выступит вперед, и я предпочту пощаду праву. Воистину!

Хитрыми рысьими глазами он всматривался в лица крестьян.

При виде меча Имма стряхнула охватившее ее оцепенение. Моментально страх боли и смерти, тюрьмы и позора покинул ее. Разве она не была монахиней во имя Христа и ради него не взяла обязательство помогать тем, кто был слаб, – больным, голодающим, умирающим? Даже перед лицом страшной опасности ее долгом перед Богом было выступать против несправедливости и врагов церкви. Неужели аббатиса Ротруд бесстрастно и ничего не предпринимая смотрела бы, как невинный человек умирает в петле? Эту пытку надо было прекратить, пусть даже ценой ее собственной жизни.

«Я лишь инструмент в руках Божьих, моя жизнь не важна», – повторяла она в мыслях, а затем вышла из тени судного дуба на свет факелов.

– Я – та, кого вы ищете! А сейчас освободите этого человека от мучений. – Ее голос словно окаменел от гнева.

Вала кивнул своим людям, и грубые руки крепко схватили Имму.

Она рассмеялась:

– Вы так сильно боитесь меня, что натравили на меня троих воинов? Герцог Вала, опомнитесь. Я требую от вас признать веру в Иисуса Христа! Но прежде, – закричала она, – опустите человека вниз!

Герцог скривил лицо так, словно вкусил гнилой плод:

– Здесь я – тот человек, который действует от имени Христа. Как-никак, я нахожусь здесь по заданию архиепископа Хильдебальда, а вы всего лишь бывшая монахиня, которая отступила от истиной веры и бродит по стране с каким-то шарлатаном. – Он приставил к животу Иммы острие меча. – Однако я хочу сдержать слово и освободить висельника. Но сначала скажите мне, где спряталась еще одна проститутка!

У Иммы от злости перехватило дух. Она выдернула руку из ослабевшей хватки и влепила Вале звонкую пощечину. Герцог отлетел в сторону, зрители засмеялись. Имма попыталась вырваться из хватки воинов, однако крепкие руки, словно щупальца, обхватили ее грудь и плечи.

Вала выхватил у одного из крестьян факел из рук и страшно скривил лицо. Затем он снова повернулся к Имме:

– Вы хотите смерти вашего друга? Тогда смотрите сюда! – Прошипел он и поднял факел повыше.

Смоляной светильник бросал дрожащие тени на дерево. Бернвин уже почти не сопротивлялся веревке, которая глубоко впилась в его горло. Его глаза вывалились из орбит, словно перезревшие черешни. Лишь только ноги дергались, словно проделывая дыры в воздухе. Моча стекала по ногам на землю. Через несколько мгновений руки отпустили веревку и бессильно упали вниз, судорога в пальцах ног прошла, и они расслабились. Бернвин был мертв.

Имма не чувствовала уже ни печали, ни ненависти, ни ужаса. Она была благодарна Богу, что тот избавил фальшивого Христа от телесных и душевных мук, и мысленно стала молиться за его душу.

По команде Валы его спутники опустили труп вниз и освободили от веревки. Герцог схватил петлю и поднес к лицу Иммы. От веревки несло потом. Она с отвращением отвернулась.

– Где вторая проститутка? Отвечай! – Вала ударил ее петлей палача по лицу сначала справа, затем слева, однако Имма молчала.

Если Бог хочет забрать ее к себе, она будет только рада. Аделинда, как она надеялась, спряталась хорошо. Ей вспомнилось, как она недавно била послушницу. При мысли, что они провели свои последние мгновения в ненависти, уязвленной гордости и злости, ее охватила глубокая печаль, и она заплакала.

Вала боялся слез. Они могли вызвать сочувствие крестьян, а те могли встать на сторону монахини. Он одним движением попытался накинуть Имме петлю на шею. Петля не налезала, и он был вынужден растянуть веревку, чтобы расширить петлю.

– У нее шея слишком жирная даже для того, чтобы ее повесить, – резко бросил он в толпу, но эта шутка не нашла отклика. Крестьяне молчали.

Вале стало не по себе. Ему надо было торопиться. Он только собрался закинуть конец веревки через сук, как услышал сзади топот копыт и резко повернулся.

Рядом с его людьми вдруг появилось еще несколько всадников. Они тоже были в боевом облачении, однако оно было темно-синего и пурпурного цвета. Сколько их было, ему сосчитать не удалось. Пятнадцать, двадцать или даже больше. На головах у них были дорогие шлемы из железа. Их ноги, как с удивлением отметил Вала, были в стременах – этих приспособлениях для верховой езды очень высокопоставленных особ. Он уже о таком слышал. Это были не простые солдаты, а люди, принадлежавшие к кругу франкских дворян-воинов. Выстроившись в два ряда, всадники быстро проложили себе путь через толпу, пока голова этой колонны не уперлась прямо в Валу и остановилась. Вала на всякий случай отпустил веревку.

Один из всадников, ехавших впереди, небрежно спрыгнул с деревянного седла и пошагал прямо к герцогу, неловко переставляя ноги, словно они после долгой скачки отвыкли от ходьбы. Мужчина был стар, но крепкого телосложения. Ростом он превосходил всех мужчин вокруг себя. Чем ближе он подходил, тем выше Вале приходилось поднимать голову, чтобы рассмотреть его. Лицо человека было круглым и выражало решительность. Длинные усы украшали верхнюю губу, а глаза были окружены морщинами, которые, казалось, появились скорее от удовольствий, чем от забот.

Великан внимательно посмотрел на герцога, а потом на монахиню с петлей на шее.

Затем его взгляд упал на мертвеца и вернулся назад к Вале.

– Что здесь происходит? Кто вы такой? – Его голос был столь же мощным, как и его фигура.

Вала не показал, что испугался:

– Я тот, кто здесь творит правосудие. И я чувствую, что вы мне мешаете. Поищите себе отдых где-нибудь в другом месте, здесь достаточно хуторов вокруг, и предоставьте мне заниматься своим делом. Убирайтесь!

Мечи со звоном были вынуты из ножен, однако великан поднятой рукой и движением бровей приказал своим людям остановиться:

– Вы правы, добрый человек! Я появился здесь после вас, значит, я должен проявлять больше уважения по отношению к вам, чем вы ко мне. Эта странная сцена побудила меня к быстрым действиям и заставила забыть хорошие манеры. Посему позвольте представиться: меня называют Карлом Великим, повелителем франков, властителем Запада.

19

Он учуял реку за день до того, как увидел ее. Запах бегущей прохладной воды достиг хобота и отрезвил слона, бегом спустившегося с горы.

Как давно он бежит?

Абул Аббас потерял всякое чувство времени, как бывало всегда, когда его тело начинало разбухать. Это начиналось с головы, с легкого давления, как будто на спине его сидел всадник. Не проходило и трех дней, как у него распухали виски, словно на них вырастали чумные бубоны, оттуда начинал выделяться секрет, который предупреждал любого другого слона-самца на расстоянии целого дня ходьбы: сражайся или беги!

Один раз в году ему приходилось переживать такую перемену, смерть и воскрешение, подобно тому как земля умирала с наступлением осени и просыпалась весной. Однако эта перемена длилась всего лишь несколько дней. Это был круговорот жизни.

Сначала его одолевал туман. Он ослаблял его зрение, притуплял нюх и вкус, а также восприятие окружающего.

Такое состояние продолжалось до тех пор, пока это не начинало беспокоить Абула Аббаса. А затем его чувства невероятно обострялись. Его хобот улавливал пьянящие запахи, которые исходили из мест, находившихся на расстоянии нескольких дней пути. Зачастую он страдал от тошноты, вызванной неприятной смесью множества запахов.

Абул Аббас чувствовал себя молодым и сильным. Его мышцы с каждым шагом, с каждым шорохом, с каждым звуком увеличивались и становились крепче. Любого соперника, и в этом он был уверен, он мог бы бросить в пыль одним-единственным ударом своих мощных бивней и одним движением головы.

Его подгонял инстинкт размножения. Как и все остальное в его теле, увеличились и его половые органы. Мошонка болезненно и одновременно волнующе билась о его живот. Его член стал толще и больше раза в три, и из него беспрерывно падали на землю зеленоватые капли. Чтобы уберечь его, требовалось все внимание слона, потому что он свисал вниз, задевая за скалы или кусты, через которые он раньше беззаботно перебирался, а теперь это могло причинить ему мучительную боль.

Если бы он наконец мог унюхать слониху, ее сладкий запах готовности к спариванию! Однако эта страна была пустой. Он нигде не находил сигналов – ни возле деревьев, ни в лужах, куда готовые к спариванию слонихи сливали свою мочу, чтобы обратить на себя внимание. Чем дольше его поиски оставались безуспешными, тем более злобным он становился от одиночества. Настолько, что иногда ему хотелось от ярости встать на задние ноги.

Прервать поиск было невозможно, даже если бы он этого захотел. Не только возбуждение беспокоило его, словно зуд в теле, но также и рана, которую нанес ему человек, и боль мучила его, пульсировала в его теле и гнала вперед. Он был подобен обломку скалы, который катится с горы, –его невозможно было остановить на бегу.

Женщину с ребенком на своей широкой спине он почти не чувствовал. Они были такими легкими, что он даже забывал о них. Когда через несколько часов они обращали на себя его внимание, он пугался, и испуг заставлял его двигаться еще быстрее. Лежать было невозможно. Спать он мог только стоя. Тогда люди искали защиты под его телом от дождя, который приносил ему облегчение. Они находили возле него уют и защиту.

Люди, оставшиеся позади, теперь вряд ли были для него чем-то большим, чем тенями его воспоминаний. Явственнее всего Абул Аббас помнил человека с больной ногой и чувствительными пальцами. Он посылал ему сигналы каждый раз, когда касался его своей рукой. В ответ Абул Аббас пытался объясниться с помощью низких трубных звуков. Никогда раньше он не слышал, чтобы его соплеменник решился на такое. И он до сих пор считал, что люди глухи к таким низким звукам. Однако этот человек его слышал. Он казался Абулу Аббасу частью его стада.

Он избавился от сентиментальности. Через несколько дней у него настанет состояние высшего полового возбуждения, и он боялся этого, но в равной степени ему этого хотелось. Глухой мрак накроет его, распространится в его теле, и все, чем он был, улетучится, словно жар пустыни в холоде ночи. Дух умирал и рождался снова, а в промежутках его тело не знало удержу и пределов, которые обычно определяла телу воля. Возвратившись из забытья, он всегда обнаруживал, что его тело истерзано в боях с другими слонами и измучено многодневными голодовками, однако исполнено спокойствия утоленного страстного желания, которым его одарила какая-то слониха.

Вскоре он дойдет до реки. Там он хотел бы оставить своих наездников. Он не много знал об их привычках, но обратил внимание на то, что они умеют передвигаться по воде быстрее крокодилов. Будет лучше, если он сбросит их в реку и они просто исчезнут. Если же они останутся около него, он может нечаянно убить их во время приступа безумия и даже не заметит этого. Река должна будет унести их прочь.

Завтра же утром.

Зеленовато-черный поток блестел перед ним. Вдали виднелись тонкие очертания корабля и доносился нежный запах лягушачьей икры и рыбы.

Между рекой и возвышением, на котором стоял Абул Аббас с сидящими на его спине женщиной и ребенком, простиралась сочная, поросшая травой местность. От радости и предвкушения купания он задрал голову и захлопал ушами. А затем поприветствовал реку громким трубным звуком.

На равнине по высокой, до колена, зелени шли люди. Подобно семье слонов, они цепочкой тянулись через луг. Некоторые ехали на повозках, однако большинство шло пешком. И их целью, казалось, тоже была река. В ответ на его трубный звук колонна остановилась. Абул Аббас весело сверкнул глазами. Как он любил пугать людей! Затем он пошел вперед, сначала не торопясь, потом быстрее, позволил себе на крутом склоне перейти на рысь, а затем, в конце концов опьяненный инстинктом и рекой, перешел в галоп, сопровождаемый энергичными трубными звуками.

Пробегая мимо процессии людей, он уловил противный запах, который тут же был перебит многообещающим ароматом свежей воды. Он бежал до тех пор, пока у него не заболели мускулы и пот не окрасил его светлую кожу в серый цвет. Если бы он только мог прыгать, словно газель!

Вода была обжигающе холодной, и он наслаждался течением реки и волнами. Крики женщины на его спине, плач ребенка не мешали ему, однако напомнили о его намерениях. Он погрузился в воду по самую голову и вверил людей реке. Вода смыла его наездников.

Он купался до самого захода солнца. Чтобы очистить хобот, он втягивал в него воду, а потом выливал себе на спину. Он пил глубокими глотками, ложился в потоке и то позволял теплому течению у поверхности нести себя, то погружался в более глубокие холодные слои. Даже боль между ног уменьшилась, так что ее можно было терпеть.

Вонь вернулась внезапно и была очень сильной. Абул Аббас резко поднял голову из воды. Еще до того, как вода стекла с его головы, он знал, откуда появился этот запах. На берегу реки столпились люди. Их было больше, чем слонов в стаде. Та же дурно пахнувшая процессия людей, которую он оставил на равнине позади себя.

Несмотря на то что люди на берегу не размахивали оружием и не испускали воинственных криков, которые были ему знакомы еще от охотников у себя на родине, от них все же исходила угроза. Они были его врагами, однако не решались войти к нему в реку. Может быть, ему следовало бы перебраться на противоположный берег и исчезнуть в лесу?

Вместо этого он поплыл против течения к людям. В его голове пульсировала ярость.

20

Гунольд мало чего боялся. Он не испытывал страха перед болью и смертью, он даже не опасался за свою бессмертную душу, которая, наверное, могла из-за его нехристианских сделок оказаться в опасности. Ему на это было наплевать.

Когда он рассказывал императору лживые сказки о маврах-мародерах, у него даже не вспотели ладони. По перевалу Мон-Сенис все бегали в панике, а он со спокойствием жука, катящего свой шарик навоза, стал шарить в упавших на землю палатках в поисках имущества сбежавших людей. Один лишь еврей довел его до паники тогда, на льду. Это случилось пять дней назад. Проклятый иудей! Слишком много выудил из него этот старик. Не дай бог, чтобы об этом узнал архиепископ!

Хильдебальд был ночным кошмаром Гунольда. Он был единственным, к кому тот испытывал уважение, единственным, кому полностью подчинялся. В присутствии старого церковника он гнул спину и взглядом выпрашивал расположение. Один лишь Хильдебальд имел достаточно власти, чтобы уничтожить его. В конце концов, это он сделал Гунольда таким.

Гунольд был сыном аламанов, и его еще ребенком продали в рабство. На такой шаг его отца заставила пойти не нужда и не война. Единственным мотивом была жадность. Гунольд помнил родительский дом. Это было жилье богатых людей. У него также перед глазами стояли лица его братьев и сестер – детей, которые вдруг исчезали, когда рождались новые. Теперь-то он знал: его отчий дом был мастерской, кузницей, в горниле которой формировалось не железо, а плоть, которую потом продавали тому, кто предложит больше денег.

Когда Гунольд достиг нужного возраста, отец продал его работорговцу. Гунольд часто спрашивал себя, сколько старик заработал на этой сделке. Торговец откормил его, заковал в цепи и сделал мальчиком для увеселения взрослых мужчин, прежде чем нашел покупателя в лице архиепископа Арля.

Это было горьким воспоминанием. Гунольд сплюнул. Его молодые годы были похоронены под потным телом Хильдебальда, похоть которого не знала границ, потому что он испытывал вожделение к мальчику тем большее, чем сильнее тот сопротивлялся. Может быть, это было Божье провидение, что архиепископ в конце концов открыл настоящие таланты Гунольда? Или, возможно, сам Люцифер нашептал на ухо церковнику, что будет лучше, если он извлечет из мальчика твердое злое ядро, вместо того чтобы насиловать до умопомрачения?

Было то небесное провидение или же адское наущение, но однажды слуги Хильдебальда вытащили Гунольда из покоя для увеселений, одели в дорогие одежды и научили манерам, а потом сделали из него дворового пса архиепископа. С тех пор он стал тенью церковника. Всегда следуя по пятам за своим господином, он жил только ради того момента, когда с него снимали цепь.

А затем он стал свободным. Он стал Гунольдом – торговцем реликвиями. Стал хозяином самому себе. Видным и богатым. Это была неплохая жизнь. Его отец мог бы им гордиться. Однако эти моменты были короткими, и слишком быстро подходило время возвращаться ко двору, падать в ноги своему учителю и надеяться, что тот будет им доволен. В эти моменты страх полностью овладевал им, это был ужас перед властью Хильдебальда, который мог стереть его в порошок, закончив его существование как церковного агента и бродячего торговца и снова ввергнув в ад рабства.

Погрузившись в свои мысли, Гунольд ехал верхом на коне вдоль Роны на юг. Осенний ветер хлестал реку, словно плетью, и подгонял коня и всадника вперед. Уже пять дней он находился в пути к назначенному месту встречи. И с каждым днем страх перед встречей с Хильдебальдом все больше овладевал им. Сначала это проявлялось в отсутствии аппетита и сна, затем в легкой лихорадке. Он ехал, чувствуя себя хитрым воином, который покидает поле боя, полное трусов. Теперь он с ввалившимися щеками сидел на коне, пригнувшись к холке коня, и был скорее похож на труп человека, умершего от чумы, на пути к массовому захоронению.

На заходе солнца начался дождь. Мокрая серая завеса скрыла от него последние лучи солнца. Капли дождя барабанили по поверхности реки и больно хлестали его по лицу. Ночь была облачной, и луны не было видно. Когда стало совершенно темно, он по ошибке чуть не загнал лошадь в реку. Однако он не решался зажечь огонь. Корабль Хильдебальда должен был находиться где-то недалеко, а факел, словно сигнальный огонь, даже в этой богом забытой местности мог привлечь полуночников. Гунольд отпустил поводья и доверился инстинкту животного.

После довольно долгой езды он услышал треск по правую руку от себя. Ни одно дерево не могло издавать такого звука. Доска. Гунольд облегченно вздохнул. Кто бы это ни был – Донар или Бог христиан, – какая-то высшая власть хранила его. Он снова взял поводья в руки. Глухой рукав реки, который он искал, находился прямо перед ним, скрытый чернотой леса. Близость архиепископа чувствовалась так же явственно, как и дождь, стекающий ему в сапоги.

Гунольд поскакал в лес, громко ломая сучья, кашляя и крича.

Внезапно появиться перед охранниками Хильдебальда означало верную смерть.

Вскоре после этого он уже стоял перед старым церковником. Хильдебальд по мере старения становился все толще. Шуба из волчьей шкуры, которую он набросил на плечи, придавала ему вид предводителя гуннов. Две мухи важно ползали по его обвисшей левой щеке, и их никто не сгонял. Его нос был недавно припудрен. «Конечно, он вырядился так не ради меня», – подумал Гунольд и пробежал взглядом по темным углам надстройки на палубе, ища наложницу или мальчика для наслаждений, однако надстройка была пуста. Две свечи давали скупой свет. По крыше барабанил дождь.

Хильдебальд, сидевший в раскладном кресле, нагнулся вперед:

– Ты приехал поздно, Гунольд.

– Простите, мой епископ! Дни императора имеют больше часов, чем наши. Я встретил его на перевале Мон-Сенис. Там он остановился на привал со своим обозом.

– Он получил послание?

– То, что нужно, Карл Великий услышал. Его озабоченность по поводу нападений арабов на его монастыри была велика. Даже слишком велика.

– Так, значит, он заглотил наживку.

– А заодно и удочку. Ему даже в голову не пришло, что нужно сначала вернуться в Аахен, чтобы держать со своим двором военный совет. Поднять на ноги все войско лишь потому, что один невесть откуда взявшийся курьер привез ему грамоту – для этого император слишком осторожен. Но и слишком неудержим. Едва услышав о гибели монастырей Санкт-Альболы и Санкт-Трофима, он приказал двум дюжинам рыцарей сесть на коней и лично во главе их поскакал на юг.

Хильдебальд вскочил.

– Ты должен был направить его в Аахен, несчастный! В Аахен. Ты забыл, почему я нахожусь не в Арле, а совершаю поездку по этой стране?

Гунольд пытался остановить взгляд на чем-нибудь в каюте.

– Ну?!

– Вы хотели присутствовать на совете за и против военного похода на мавров и манипулировать ими с помощью новых ужасных сообщений о нападениях арабов.

– Превосходно. – В голосе Хильдебальда звучала опасная сладость. – А где находится единственное место, где можно созвать военный совет франкских герцогов?

– В Аахене, ваше превосходительство.

Хильдебальд молчал, уставившись на него. Дрожь охватила Гунольда. Тишина, которой архиепископ заполнял помещение, была страшнее угрозы, криков и ударов.

Когда Хильдебальд порицающе поднял бровь вверх, Гунольд упал на колени и зарыдал.

– Жалкое создание! – Старик отвернулся, словно ему стало противно, и начал мерить палубную надстройку своими шаркающими шагами. Шорох мягких кожаных подошв и потрескивание шпангоута отсчитывали ритм времени.

– Уже два года я готовлю этот заговор. И теперь, когда я так близко к цели, он не должен потерпеть крах из-за наивности какого-то идиота.

Гунольд подавил всхлип:

– Мой епископ, я разработаю новый план.

– Чушь! Обратного пути нет. Монастыри лежат в развалинах и пепле, монахини и монахи мертвы. Император затеет расследование и отыщет правду. Так что, я должен сидеть в своем дворце и ждать, когда он пришлет ко мне палача? Это была моя ошибка – поверить твоему змеиному языку. Твоей задачей было капнуть яд в ухо Карлу Великому. А вместо этого ты воткнул меч ему в задницу, так что он сорвался с места, как раненная во время охоты дикая свинья. Хватит играть в прятки! Дичь выскочила из кустов, а теперь мы протрубим призыв к охоте с загонщиками.

Он остановился перед стоящим на коленях Гунольдом и промокнул губы кончиком указательного пальца:

– Император – дурак, который беззащитно рвется прямо нам в когти. Вместо того чтобы ослабить империю, для чего мы, собственно, и хотим разжечь войну против арабов, мы отрубим ему самому голову вместе с короной.

Гунольд закашлялся:

– Убить императора? Это же безумие!

– Назови мне причину, по которой я должен удержаться от этого.

– Будет новый император. Наследник…

– …еще не определен. Сыновья Карла начнут гражданскую войну за трон.Regnum Francorum[45]пошатнется. В конце концов слабый, а может быть, несовершеннолетний правитель разотрет до ран свою сладкую задницу на слишком большом для него троне. Византия будет довольна. За то, что не справился с заданием, ты будешь не наказан, а награжден – именно ты будешь тем человеком, который убьет великого франка. Выполни задачу успешно, и имя твое будет упомянуто в анналах «Historia francorum»[46], за переписыванием которой мои монахи проводят время. Если же ты снова потерпишь неудачу, я брошу тебя в ад, в котором ты испытаешь настоящее безумие и вкусишь такую боль, от которой разложишься и сгниешь духовно и телесно. Молись, успешно выполни задачу и благодари Бога, который повелел мне пощадить тебя еще один раз.

Два дня провел Гунольд на палубе грузового корабля, вдыхая болотную вонь рукава реки со стоячей водой. Хильдебальд, сидя в каюте или во время прогулок по мокрому лесу вынашивал новые планы, оставив своего адепта для размышлений. Гунольд переносил дождь и холод с равнодушием утопающего, которого неожиданно спасли.

Если это было наказанием Хильдебальда за неудачу на перевале Мон-Сенис, то по сравнению с тем, что ожидало Гунольда, это больше смахивало на ласку. Даже задание – подло убить императора – не пугало его. Что бы ни придумывал архиепископ подлого и темного, Гунольд поклялся себе преодолеть любое препятствие, броситься навстречу любому врагу, может, даже самому пойти на смерть, если только он мог быть уверен в уважении этого великого человека.

Когда архиепископ на вторую ночь вызвал его к себе, холод и влага так глубоко въелись в кости Гунольда, что он беспрерывно стучал зубами. Этот стук был таким громким, что Хильдебальд был вынужден трижды излагать свой план убийства.

На рассвете утром Гунольд покинул корабль, собрал провиант и уехал, дабы положить конец империи франков. План Хильдебальда был безошибочным. Ему даже не нужно было отправляться на поиски дичи. Карл Великий сам найдет его след, как орел находит кролика. Об этом он уж позаботится. Гунольд пригладил волосы и направился на юг. Разве он боится какого-то императора?

21

– Клянусь семью детьми пророка, Масрук! Нам уже сегодня следует повернуть обратно и примкнуть к императорскому обозу. Песчаные дюны Нафуда не такие мрачные, как эта жалкая страна. Если бы я был халифом, то отказался бы расширятьDar al-Islam[47]на земли этого холодного ада. – Халид пригнулся, проезжая под низко свисающей веткой. На его плечи были наброшены целых три накидки. С грязно-белого тюрбана дождевая вода стекала на спину его вороного коня.

Ехавший впереди Масрук аль-Атар повернулся к своим спутникам вполоборота:

– Так оставайся и поторопись домой, где тебя ждут бабы с толстыми ляжками.

Халид закашлялся:

– Чтобы добраться до Багдада, нужно несколько месяцев, а до Аахена – всего лишь несколько недель. Если мы сейчас развернемся, то догоним королевский обоз через два дня.

Хубаиш подключился к разговору:

– Императорская дочка была без ума от тебя, Масрук. У нее ты определенно мог бы еще чему-то научиться. Я предлагаю, чтобы мы вместе с ней отправились в Аахен, довели до конца миссию мира, пусть даже без слона, и несколько недель наслаждались жизнью послов при императорском дворе.

– Хубаиш прав, Масрук. Мы заслужили пару дней отдыха. Подумай сам: женщины, так много женщин, сколько ты можешь выдержать. Говорят, что они в пфальцах устраивают настоящие оргии. А после этого мы разрешим тихо отвезти нас на корабле под парусами на родину. Что ты об этом думаешь?

– Dschiwar[48], Халид! Ты еще помнишь, что это значит? Поддержка в любой жизненной ситуации и абсолютная честность. Вспомните об этом! Мы поклялись соблюдатьDschiwar,прежде чем покинули Багдад. А я все еще не отомщен.

Халид подогнал своего коня так, что он оказался рядом с конем Масрука:

– Dschiwar, Dschiwar, Dschiwar! Твой кодекс чести стоит здесь столько же, сколько мусс из фиников. Разве сам Пророк, да благословит его Аллах и дарует ему покой, не разрешал делать исключения из своих законов? Разве он, например, не освободил путешественников отsalat– обязанности молиться? А что мы делаем вместо этого? Мы молимся. Пять раз на дню, независимо от того, торчим ли мы в каком-то болоте или висим на обломке скалы. Забудь о своей мести и давай вернемся назад, друг.

Масрук посмотрел на него горящими глазами:

– Если восхваление Аллаха для тебя является всего лишь обязанностью, советую тебе стать христианином. Среди неверных ты будешь в хорошем обществе, потому что они тоже молятся не сердцами, а своими задницами.

Тот рассмеялся злобным смехом:

– К черту, Масрук! Ты сошел с ума. Куда вообще мы сейчас едем? Как ты хочешь найти сакса и иудея? Может быть, они упали в пропасть. Даже если они еще живы, как ты хочешь найти двоих людей в стране, в которой удалось спрятаться целому народу?

Масрук дернул коня за поводья и спрыгнул с седла. Обеими руками он выковырял что-то с земли и подошел к вороному коню Халида.

– Если ты хочешь победить врага, то должен знать его цели и достичь их еще до него. – Он сунул удивленному Халиду свою находку в руки. Это была какая-то тягучая смесь. Выделения слона.

Танкмар с криком проснулся. Со старых лип, возвышавшихся над ним, сорвалась стая ворон и поднялась в бледное небо. Всего лишь сон. Он попытался вспомнить, что ему снилось, прежде чем реальность накроет его, словно земля свежую могилу. Там были всадники, франки с оружием. Он закрыл глаза, чтобы лучше рассмотреть этих призраков. Хутор выглядел уже по-другому, но это было селение, которое он называл своей родиной. Это было после последней битвы возле Сигибурга. Воины франков скакали верхом на лошадях вдоль Везера от села к селу, взимая дань с побежденных. Рабы. Он еще чувствовал колючую веревку на шее и бедрах, слышал плач женщин, видел упрямые лица мужчин. Один из франков загнал его связанному отцу копье так глубоко в живот, что оттуда можно было вынимать кишки руками. Отец Танкмара умер без боя, как трус. Вальгалла осталась закрытой для него, и теперь ему придется бродить призраком во снах тех, кто остался в живых.

Танкмар содрогнулся, вскочил на ноги и стряхнул с себя страшный сон. Однако неприятное чувство осталось. Его отец был эделингом[49]. Он сам, Танкмар, мог бы вести жизнь отпрыска княжеского рода саксов. Однако копье какого-то франка лишило его наследства. И сделало рабом.

Исаак на рассвете отправился на разведку и приказал ждать его здесь. Время тянулось мучительно медленно. Чтобы не заснуть, он сидел на корточках на берегу и дудел на стеблях травы или бросал мелкие камешки по воде так, чтобы они затанцевали. Осеннее солнце подарило комарам еще пару теплых дней для выведения последнего потомства. «Как странно, – подумал Танкмар, – совсем недавно весь мир был погружен в снег».

Ему вспомнился спуск по снежному склону. То, что он раньше принял за прыжок навстречу смерти, в конце концов даже доставило ему удовольствие. Разлетающийся во все стороны, словно брызги, снег, когда он бил его пятками, наслаждение от того, что ему еще раз удалось оставить Масрука аль-Атара в дураках, и недолгое чувство свободы. У подножья каменной насыпи его стремительный спуск закончился. У Исаака осталось несколько синяков, ссадина на спинке носа, но он ни слова о том не сказал, лишь промокнул грязь с расцарапанной кожи.

Воспоминания о ночном кошмаре и скука выводили Танкмара из себя. Вскоре он уже не искал плоские камешки, которые прыгали раз-два-три-четыре-пять раз по воде, а большие камни. Он швырял их в воду до тех пор, пока у него не заболели плечи, и со злостью смотрел, как они шлепались в воду. Он ходил по берегу взад-вперед. Чего он ждал? Там, на севере, была его родина. Если он все устроит как надо, то через две или три новых луны он сможет уже быть в Хадулоа.

Где же пропадал Исаак? Как долго его не было! С помощью клепсидры он мог бы определить время, однако аппарат остался на перевале, вместе с лошадьми, провиантом, Гислой и Абулом Аббасом. Была бы его воля, они кратчайшим путем отправились бы назад на Мон-Сенис, чтобы собрать то, что пощадил огонь.

С наступлением ночи Исаак вернулся. Он проигнорировал язвительные замечания сакса и пространно изложил новости Танкмару.

Берта и двор предположительно развернулись на север и сейчас находятся на пути в Аахен. Если бы обоз франков направился на юг, такая тысячеголовая процессия непременно оставила бы на местности следы, которых невозможно было бы не увидеть. Однако Исаак не обнаружил ничего подобного, и единственными людьми, которых он встретил, были два тупых плотогона, отдыхавших на берегу и занимавшихся тремя фазанами. Правда, они не сообщили ему ничего сверхъестественного, однако изъявили готовность поменять свой самый маленький плот и одну из птиц на два золотых солидуса.

В ответ на удивленный взгляд Танкмара Исаак продемонстрировал подкладку своего красного плаща, в которой что-то звенело:

– Богатые люди умеют обращаться с иголкой и ниткой, – сказал еврей с улыбкой.

Плот и река должны были доставить их на юг – таким был план Исаака. В Аахене им больше нечего было искать. Надо найти императора, а тот отправился на юг.

Танкмар запротестовал. Почему бы им не поискать Абула Аббаса? И что будет с Гислой?

– Может быть, они вместе блуждают где-то там наверху среди скал, умирая с голоду, или на них напали дикие звери?

Упоминание о медведе и смерти крестьянки придали веса его словам.

Исаак покачал головой и с серьезным выражением лица стал искать объяснения. Миссия мира потерпела неудачу, в Аахене они встретят лишь жирных герцогов. И Берту. Сам же император отправился на юг, чтобы потушить тлеющую сосновую лучину, прежде чем она разгорится и превратится в настоящий лесной пожар. Причем, возьмет Карл Великий ситуацию на юге под контроль или нет, его, Исаака, задачу можно выполнить лишь там.

Танкмар старался выдумать аргументы в пользу своего плана, однако иудей не позволил смягчить себя. Он приказал саксу приготовить фазана и удалился, чтобы промыть свои раны в реке.

Плот был настоящей развалиной. Утром Танкмар с одного взгляда определил, что десяток кое-как связанных между собой березовых стволов не стоили ни единого золотого солидуса.

Связки были перетерты, придававшие плоту плавучесть бурдюки из кожи животных были старыми и дырявыми. Эта развалина ни единого дня не сможет нести на себе по реке двоих мужчин.

Пока сакс ругал плот, осматривая то дерево, то веревки, Исаак молча поглядывал на него, скрестив руки на груди. На вопрос, сможет ли он отремонтировать плот, Танкмар отреагировал так несдержанно, что даже речные птицы прервали утренний концерт. «Даже свинец мог бы плавать лучше, чем это гнилое дерево. Из него невозможно сделать приличный костер», – так он ругался еще некоторое время, бегая туда-сюда, запустив руки в волосы и пиная ногой плот, который упорно отказывался развалиться на отдельные бревна.

– Тыквы, – в конце концов сказал Исаак.

На расстоянии меньше часа пути они нашли поле, на котором росли огромные светло-зеленые тыквы, вызревавшие на осеннем солнце. Они срезали пять штук и вынули из них сердцевину. Вскоре тыквы уже плавали в воде, привязанные к плоту из березового дерева, придавая шаткой конструкции плавучесть.

Танкмар стоял по пояс в холодной воде Роны и хлопал в ладоши. Он с довольным видом посмотрел на Исаака, стоявшего на берегу, и получил от него благодарственный кивок. Раб еще раз проверил все узлы.

– На этом плоту мы сможем продержаться два, а то и три дня. Давай, старик, оседлаем речной поток и будем плыть, пока наш плот не развалится совсем.

Исаак сделал вид, что пропустил мимо ушей такое обращение к себе, и забрался на плот.

– Давай, паромщик, отталкивайся от берега! – крикнул он, и Танкмар вывел плот на течение.

Сначала они беспомощно перемещались от берега к берегу, однако, набравшись некоторого опыта, научились отталкиваться шестами достаточно хорошо, чтобы держаться на середине потока, где скорость движения была выше, а препятствия встречались редко. Река омывала им ноги, доходя при медленной скорости даже до лодыжек, однако благодаря тыквам они буквально покорили Рону.

В пути они молчали, прислушиваясь к реке. Танкмар понимал язык воды. Плеск и бульканье, шорохи и звук падающей воды имели здесь такое же значение, как и на ручьях и реках севера. Он переводил Исааку звуки водяного потока в короткие приказы, которые иудей выполнял беспрекословно.

Осень окрасила черную воду листьями бронзового, красного и золотистого цвета. С севера вдоль речной долины дул порывистый ветер, крепкий, срывающий последние листья с деревьев. Танкмару захотелось, чтобы у его плота был парус.

Исаак не упускал ни единой возможности, чтобы опросить тех немногих людей, чьи дома стояли вдоль реки. Группа закованных в латы всадников? Бои или пожары поблизости? Беженцы, спасающиеся от войны и попавшие сюда с юга? Однако никто не заметил ничего необычного.

Время от времени Танкмар настаивал на том, чтобы прекратить бесполезные поиски и наконец поискать Абула Аббаса и Гислу.

– Ну ладно, – в конце концов недовольно буркнул Исаак. – Мы немедленно поворачиваем обратно. Искать императора кажется тебе непосильной задачей – значит, попытаемся найти слона. Откуда начнем?

Танкмар этого не знал, и плот поплыл дальше на юг.

Ночи на суше были холодными, и даже среди зарослей высокого тростника Исаак и Танкамар не находили защиты. Хотя ветер нес дождевые облака мимо них, однако его порывы трепали волосы и одежду путешественников, унося прочь даже слова, сорвавшиеся с их губ. Каждое утро Танкмар с удивлением убеждался, что шторм не разорвал плот на части.

На третий вечер на реке Исаак вдруг вскочил, уронив из рук судака, которого поймал Танкмар, и, казалось, наугад пошел в ночь от их слабого костра. Танкмар даже не успел удивиться, как еврей снова появился, тяжело дыша, и отошел в сторону, чтобы тут же вернуться назад. В конце концов он остановился и провел дрожащими руками по своему белому как лунь венчику волос.

– Господин? – От страха у Танкмара перехватило горло.

Исаак молчал. Словно призрак, он переместился к берегу и опустился на утес, чтобы всмотреться в темноту. Танкмар не пошел за ним.

Проснувшись на следующее утро от неглубокого сна, он заметил, что старик все еще сидит на берегу, серый, словно остывший пепел. Лишь когда Танкмар потряс его за плечи, Исаак пришел в себя. Он посмотрел на своего раба так, словно пытался вспомнить, кто он такой.

– Ветер приносит чужие воспоминания. – С этими словами еврей взял в руки шест и ступил на плот. Это были единственные слова, которые в тот день услышал от него Танкмар.

Танкмар опасался задавать ему вопросы, и уже на следующее утро его терпение было вознаграждено. Исаак стоял на плоту, широко расставив ноги, и наконец сказал то, что вчера не решался. Старик говорил и говорил, и его лицо при этом разгорелось, словно лицо девушки, которая специально для своего любимого щиплет себя за щеки, чтобы они порозовели.

Он показал на спельту, которую поднимал с запущенных полей сильный ветер и которая, словно снег, носилась в воздухе. При кваканье, издаваемом огромными речными лягушками-быками, ему вспомнилась история о короле, который привязывал к своему половому члену лягушку, потому что верил, что это увеличивает потенцию. Затем он поведал историю о принцессе и конюхе, которые каждую ночь тайно занимались любовью в комнате девушки. Когда однажды ночью выпал снег, юноша утром не мог покинуть замок незамеченным, поскольку следы на снегу выдали бы его. И тогда дочь короля из благодарности за его любовные услуги вынесла его на своей спине из замка. А в снегу позже были видны только отпечатки ее изящных ног.

– Если я тебе завтра подарю свободу, что ты с ней будешь делать? – Поток в этом месте был бурным, и Исааку пришлось кричать, чтобы перекрыть шум воды.

– Я даже как вольноотпущенник буду сопровождать вас, пока вы не достигнете своей цели. – Танкмар при этом спросил себя, не исказил ли бурный пенящийся поток слова старика или даже не смутил ли его разум.

– Нет, – крикнул Исаак, – я хочу услышать от тебя более разумный ответ.

Танкмар задумался. С одной стороны, ему было весело, с другой – он пребывал в недоумении.

– Я бы нашел Абула Аббаса и Гислу и отправился с ними к себе на родину.

Исаак знаком указал ему, чтобы они направились к берегу. Причалив, они разбили скромный лагерь. До конца дня еще было далеко. Танкмар молчал. В первый раз с тех пор, как он отправился в путешествие вместе с Исааком, Танкмар заметил, что еврей перестал торопиться и даже не настаивал на том, чтобы ускорить приближение к цели хотя бы на двести футов. Танкмар принялся искать ягоды ежевики и лесные орехи, а также подбирать буковые орешки, которых не заметили белки. Однако Исаак позвал его к себе и чуть ли не силой усадил на землю.

– Твоя родина для тебя потеряна, Танкмар. – Еще никогда Танкмар не слышал свое имя из уст хозяина. – Ты понимаешь?

Он кивнул, хотя ничего не понял. Его сердце бешено колотилось.

– Саксы проиграли войну. Твоя семья или вся мертва, или же рассеяна в разных землях. Видукинд позволил окрестить себя. Ваш предводитель отказался от старых богов. Ты всего лишь остаток ушедшего в небытие народа. Ты не сможешь вернуться назад. Никогда.

– Я знаю, – прошептал Танкмар, и его слезы смешались с каплями начавшегося дождя.

Шторм снова набрал силу и прижимал камыш вниз так, что его метелки гнулись к воде. Танкмар закрыл мокрые глаза. И лишь теперь он заметил, что они не спрятались между деревьями или на краю утеса. Дождь барабанил по их головам, стекал по лицам и промывал светлые бороздки на грязной коже.

Исаак молчал до тех пор, пока погода не дала им передышку.

– Вы, саксы, думаете, что стали жертвами франков, однако это не так. Просто кончилось ваше время. Мир больше не находит применения вам. То, что именно Карл Великий стал причиной вашего конца, могло быть случайностью. Есть только результат: твой народ сметен с лица земли таким же ураганом, как этот. Он беспрерывно дует над миром и освобождает его от того, что стало лишним, и от того, что живет, хотя уже давно должно было умереть.

– Но почему? Моя семья, мое племя – мы никогда не хотели войны. Мы занимались мирной торговлей с нашими соседями.

– А сейчас вы растворились в народе франков, народе, который будет определять следующее столетие. Однако уже сейчас даже эта могучая культура несет в себе зерно упадка, как и все, что было до нее. Мне рассказывали, что сто лет назад здешние короли носили длинные, доходящие до бедер волосы. Они вроде бы путешествовали по стране в каретах, в которых можно было стоять. И по ним народ узнавал своего правителя – длинноволосого, стоящего в повозке. Относился бы народ сегодня к такому человеку с уважением? Нет, его забросали бы камнями. Так случилось с Хильдериком, последним из Меровингов. Верноподданные подняли его на смех, так что его мажордом Пипин, предшественник сегодняшнего императора, сжалился над ним и упрятал бедного Хильдерика в монастырь. И, как я слышал, он вплоть до своей смерти приказывал монахам возить себя по монастырскому двору в повозке, в которой стоял.

Исаак на минуту замолчал, а потом продолжил:

– Римляне, бургундцы, гепиды, западные и восточные готы, даже гунны – у всех у них было свое место в истории, и они вынуждены были освободить его, чтобы на этом месте выросло нечто новое. Я не верю, что они ушли добровольно, однако, если бы они стали противиться своей судьбе и постепенно поблекли, как вымирающие племена, мы вряд ли о них вспомнили бы, а так они остались гордыми народами, такими, как были когда-то. Народами со своим языком, культурой, своей идентичностью. То же самое будет с саксами. В какое-то время их стерли с лица земли, и эта потеря больно ранит тебя. Однако в памяти человечества они бессмертны. Империю франков ждет та же участь. Сегодня она – великан, а завтра съежится до размеров карлика. А через тысячу лет уже никто и знать не будет, где когда-то находилась Септимания. Время – сила более могущественная, чем все короли на свете.

Ураган снова собрался с силами и унес слова Исаака. Старику приходилось кричать, чтобы Танкмар его понял.

– Не закрывайся от ветра времени. Он отнимает то, что уже и без того является больным и умирает. Без него мир превратился бы в вонючее место, забитое живыми трупами. Откройся судьбе! Откройся!

Исаак поднялся на ноги, и его чуть было не свалил на землю сильный ветер. Он закачался и снова крепко стал на ноги. Затем он развел руки в стороны, словно птица, которая ловит встречный ветер, чтобы подняться вверх. И так он стоял, словно опирался на ветер, с бледными, словно взъерошенными невидимыми когтями волосами, а его красная накидка была похожа на мокрое знамя. Танкмару показалось, что Исаак хочет приказать реке расступиться и поискать себе новое ложе.

И тут сакс увидел, что старик медленно раскрыл рот. Тонкие губы разделились и образовали отверстие, словно стали петь что-то, состоящее из одного долгого звука. Однако звука не последовало. Это пел ураган. Танкмар видел, как ураган входил в тело старика, будто в опавший парус, словно ища в нем выхода. Исаак наслаждался потоком воздуха до тех пор, пока Танкмару не стало казаться, что иудей сейчас разлетится на части.

Танкмар остался сидеть на корточках в луже, образовавшейся вокруг него, поджав колени и обхватив руками лодыжки. Исаак, возможно, был прав. Однако он, Танкмар, не хотел терять почву под ногами. Лучше подыхать в грязи, чем, витая в облаках, впасть в безумие.

Утром они продолжили путь. Исаак вел себя так, будто ничего не произошло. Он все еще говорил без устали, словно должен был заполнить словами время. Поначалу Танкмар еще внимательно прислушивался к нему, однако затем монологи о каролингских минускулах[50],Renovatio Imperii[51], об Алкуине из Йорвика и вооруженных топорами людях с севера утонули в шуме реки.

Плот внезапно налетел на труп лошади, так что Исаак уронил шест. Черную падаль пригнало сюда из-за поворота реки. При столкновении плот устрашающе задрожал, однако его конструкция выдержала это испытание. Мужчины с ужасом смотрели на проплывавшее мимо них страшилище, на клочья шерсти, раздутое брюхо и мертвые желтые глаза.

– Удивительно большие морские коньки у них на юге, – сказал Исаак и сам рассмеялся своей шутке.

Около полудня в этот ненастный день к ним прибило волнами еще и человеческий труп. Это был труп женщины, лежавший в воде лицом вниз. Хотя ее волосы были черными, Танкмар боялся, что узнает в ней Гислу. Он подтолкнул ее шестом так, что она ушла под воду, медленно перевернулась и снова вынырнула, словно огромный карп.

Оторвав взгляд от ее раздутого тела, Танкмар ощутил облегчение и ужас. Мертвая женщина не была Гислой, в этом он был уверен. Эту женщину он раньше не видел. Но ноги трупа заставили его задуматься. От кончиков пальцев ног до колен они были окрашены белой краской, которую не смогла ни смыть вода, ни уничтожить разложение. Он знал такое украшение для тела. Белые ноги были отличительным признаком рабов на пути на невольничий рынок, где торговали людьми, признаком свежего товара, который еще верил, что можно сбежать от жестокого ярма рабства. Время от времени кому-то из рабов удавалось совершить побег, но куда бы он ни подался, белые ноги выдавали его. На собственной шкуре Танкмар узнал, как долго могут держаться эти позорные знаки рабства, пока наконец не побледнеют. Мертвая женщина, без сомнения, была невольницей. Но как она попала сюда? Он увидел, как Исаак молча наморщил лоб.

Третий труп не был трупом раба: зеленый камзол, толстый живот, на пальцах множество колец, ноги обуты в желтую кожу. Голова была раздавлена, словно попала в жернова, и представляла собой месиво из волос, мозга и осколков костей.

Исаак приказал причалить к берегу. Он хотел лучше разбить себе ноги о дорогу, чем плыть на полузатонувшем плоту по черной реке Стикс, пока его не поглотит подземный мир Гадеса[52]. Хотя Танкмар не понял этих слов, ему самому хотелось как можно скорее выбраться из реки. Раньше он не задумывался над тем, кто живет в глубинах потока, а теперь его угнетали мысли о целых полчищах утонувших трупов, которые ворочались сейчас под ним в черной воде, вращая глазами и вытягивая свои когти. Когда плот коснулся песчаного дна у берега, Танкмар одним большим прыжком очутился на земле. Он больше не хотел окунаться в эту реку смерти.

Они отнесли плот далеко на берег, укрыли листьями и придавили землей. С юго-запада ветер принес запах дыма.

Исаак стер с рук грязь:

– Огонь. Недалеко отсюда. Учитывая все признаки, я бы сказал: кто бы там ни жарил на нем мясо или ни грел ноги, мы быстро нанесем ему визит. Здесь река полна трупов. Что бы ни горело на той стороне, пахнет это бедой.

– Посмотрите, за кустами ежевики есть три яблони. На их кронах достаточно листьев, чтобы защитить нас от дождя. Завтра, когда больше не будет опасности, мы могли бы обойти это место пожара стороной.

– Нет. Мы пойдем туда немедленно. А что, если арабы уже вторглись и сюда? Если мы пойдем дальше, не проведя разведки, то можем очутиться в тылу врага.

– Однако огонь может иметь другую причину.

– Правильно, поэтому мы осторожно подкрадемся туда и узнаем правду. Может быть, на этом пламени всего лишь варится горячий жирный суп, и каждый, кто пробует его, падает мертвым в реку.

Танкмар поморщился.

– Тогда давайте хотя бы соберем немного упавших яблок. Я умираю с голоду, и он беспокоит меня больше, чем этот огонь.

– На этот счет мы ничего не знаем. Однако пища не повредит.

Исаак отослал Танкмара, и сакс скоро вернулся, держа в руках много яблок и распространяя вокруг запах забродивших фруктов. Они разделили добычу и набили себе карманы. Умиротворенный Танкмар пожонглировал тремя матово-красными плодами, а затем впился зубами в их сочную мякоть.

22

Почва размякла под дождем, превратившись в черное болото, в котором вязли ноги. Размахивая руками для равновесия, Танкмар и Исаак брели по болоту, которое раскинулось перед ними, едва они удалились от реки. Старые тропинки с бревенчатым настилом, едва различимые под намытым илом, вели к источнику запаха пожара. Тонкая струя дыма над земляным валом указывала им дорогу.

За валом должно было находиться село. Позиция, которую удобно защищать. Танкмару вспомнились поселения саксов, построенные на островках посреди болота, чтобы их не мог захватить враг. Так было и здесь: справа – река, по левую руку – болото, а между ними – земляная насыпь, полукругом охватывавшая дома. Эта крепость не сдалась бы без кровавого боя.

Они почти добрались до вала. Вымощенная бревнами дорога вела к узкому проходу между крутыми склонами. Охранников нигде не было видно. Обеспокоившись, Танкмар хотел обратить внимание Исаака на неохраняемый вход, и в это время из-за вала донесся дикий визг. Словно под обстрелом из луков, мужчины моментально упали на колени.

– Абул Аббас, – прошептал Танкмар, выпрямился и поспешно поковылял к валу.

Исаак, пытаясь его остановить, последовал за ним. Они, пригнувшись, забрались на склон, приникли к скользкой земле и выглянули через верхушку вала. Танкмар увидел, что его предположение подтвердилось. Действительно, укрепленный вал полукругом проходил вокруг деревни, достигая реки. Это была небольшая деревня с дюжиной длинных домов с хозяйственными постройками, которые для защиты от наводнения стояли на насыпях. Один из домов стал жертвой пожара. С развалин до сих пор поднимался дым. Руины еще тлели.

Посреди села на свободной площади диаметром с добрую сотню футов возвышался могучий дуб, которому было, наверное, несколько сотен лет; его ствол был такой толщины, что его вряд ли смогли бы обхватить пять человек. К нему был прикован цепью Абул Аббас. От левой передней ноги слона до старого дуба тянулась отливающая серебром железная цепь, похожая на жемчужное ожерелье какого-то великана.

На мгновение Танкмар даже засомневался, действительно ли перед ним Абул Аббас. Животное было словно в припадке бешенства: натягивало путы, трубило и в бешенстве бегало вокруг дерева, до тех пор пока цепь полностью не наматывалась на ствол и не заставляла его остановиться. Затем слон застывал на мгновение, разворачивался и начинал снова кружиться вокруг дерева, на этот раз в противоположном направлении, так что цепь опять ослабевала. При этом слон размахивал ушами и смотрел по сторонам широко открытыми глазами. Неужели это то самое ласковое животное, на котором Танкмар ездил верхом и на спине которого спал, словно на коленях у своей матери?

– Клянусь детоубийцей Лилит[53], – прошептал Исаак и обратил внимание Танкмара на группу мужчин и женщин, которые, сбившись в кучу, стояли на берегу реки. На них были оковы, и ноги у всех были белыми, что выдавало в них рабов. Мертвая женщина в реке, должно быть, была одной из них.

Никого больше не было ни на улице, ни в дверях или в окнах.

Лишь кони паслись в сухой траве и беспокойно поглядывали на бушующего слона: буланый, гнедой и два вороных.

– Господин, это он. Мы его нашли. – Глаза Танкмара были широко раскрыты.

– Воистину счастливый случай, – прошептал Исаак, и лицо старика говорило само за себя.

– Вы хотите оставить Абула Аббаса здесь? – Танкмар в ужасе схватил еврея за рукав. – Почему? Всего лишь пара шагов – и все, и никого поблизости нет. О, вы думаете, что он не будет повиноваться мне? Можете не волноваться, я знаю, что делать. – Он сунул руку к себе под тунику и вынул амулет. В его руке красно-золотым цветом блеснула птица.

– Вот с помощью этого я могу управлять Абулом Аббасом. Он сходит с ума по этой штуке. Вы знаете, в Павии я с помощью этой птицы сумел с ним поговорить. Может быть, это неправильное слово, но он меня понял. При виде этой вещицы он становится кротким словно ягненок. Вы были без сознания, когда все произошло, но должны мне поверить. Здесь, в этих камешках, кроется какое-то колдовство.

Пальцы Исаака схватили руку Танкмара. Под дряблой кожей неожиданно обнаружилась сила.

– Откуда это у тебя?

Танкмар невольно согнулся.

– Ты это украл. Ты ночью ходил вокруг, добрался до меня и забрал это себе. Вшивый вор!

Танкмар хотел отстраниться, однако рука Исаака была твердой как гранит.

– Я не знал… Это валялось на дороге в Павию. Там вы, наверное, потеряли его…

– Это наглая ложь! Однако я благодарен тебе за это откровение. Я уже почти почувствовал симпатию к тебе, но напрасно. А чего я ожидал? Кто сегодня выходит замуж за вора, тот завтра утром будет бегать голым по городу.

Исаак отпустил руку сакса. На какой-то момент рука повисла как мертвая с амулетом в вытянутых пальцах, а затем Исаак осторожно взял птицу, едва касаясь ее пальцами, и повесил кожаный ремешок себе на шею.

Танкмар с трудом разжал губы:

– А Абул Аббас?

– Слон уже не является частью моей миссии.

– Он спас вам жизнь. Вы должны ответить ему благодарностью.

– А почему ты не пытаешься украсть его? Тебе, должно быть, это будет нетрудно.

Исаак поднялся и пошел по склону обратно в болото. Не оборачиваясь, он крикнул:

– Ты свободен. Иди куда хочешь! Для такого, как ты, я больше не найду применения.

Танкмар, словно оглушенный, сидел на корточках на склоне, не в силах подняться.

– Свободен? – прошептал он, а затем крикнул вслед Исааку: – Ваши слова ничего не значат. Я всегда был свободным! И всегда буду таким. Это вы раб. Собака, которая лижет ноги хозяину. А теперь идите и вынюхивайте его след, чтобы он почесал вам живот и бросил кость!

Исаак словно не услышал этих слов и даже не обернулся.

Уйти или остаться? Гордость или верность?

У Танкмара больше не оставалось времени на размышления. В деревне послышались громкие голоса в ответ на его крики. Обернувшись, он увидел четыре фигуры, выходящие из покосившегося дома, возле которого паслись лошади.

Лошади. Теперь до него дошло. Буланый конь и оба черных жеребца – это те самые животные, которых они были вынуждены бросить на горе. И сразу Танкмар понял, кто подстерегал их здесь: Масрук, Халид и Хубаиш, безбожный триумвират, их злой рок. Рядом с ними он увидел еще одну фигуру – всадника четвертого коня.

– Клянусь Хугином и Мунином[54]! – вырвалось у Танкмара, когда он узнал этого человека.

Тот же камзол, те же мускулистые руки и жадные глаза. Даже на таком расстоянии Танкмару показалось, что от луковой вони, исходящей от этого жирного тела, у него защекотало в носу. Никаких сомнений, в проеме двери стоял Грифо, торговец рабами, почесывая свой лысый череп.

Танкмар хотел убежать, догнать Исаака, но не мог оторвать глаз от этих четверых мужчин. В этот момент, казалось, они о чем-то заспорили. Руки Грифо все время то поднимались, то опускались, словно он злился. Халид и Хубаиш, казалось, уговаривали Масрука аль-Атара, который кричал на своих земляков. Отрывки злобных арабских фраз доносились до Танкмара, и он подвинулся вперед, до вершины земляного вала. Если бы только он мог понять, о чем спорят там, внизу! Мужчины дискутировали все ожесточеннее и не скупились на угрожающие жесты. В конце концов Хубаиш положил конец раздору. Он поднял свое парадное копье, крикнул что-то непонятное и бросился вперед.

На миг Танкмар поверил, что достиг своей цели. Его враги убьют друг друга. Однако он тут же понял, что ошибся. Хубаиш бросился не на Грифо, Халида и Масрука. Его целью был слон.

Сообразив это, Танкмар вскочил на ноги. Широкими прыжками, как мог, он побежал вниз по склону, волоча больную ногу. Быстрее, быстрее. Боль терзала его, но он упорно наступал на ногу. Однако Танкмар бежал недостаточно быстро. Человек с копьем добежит до животного быстрее, чем он.

– Исаак! – закричал Танкмар. – Исаак!

Паника придала силы его голосу.

Хубаиш резко остановился. Его желтозубый лошадиный оскал словно приветствовал сакса. Затем он повернулся к своей новой жертве.

Хубаиш, эта горячая голова, должно быть, приведет их всех к погибели. Ничего не понимая, Халид смотрел вслед своему товарищу, который с поднятым копьем бросился на слона. Хотя Халид тоже считал, что им придется убить Абула Аббаса, однако хотел убедить Масрука и Грифо словами. И вдруг посреди жаркой дискуссии Хубаиш вскочил.

– Как обстоят дела с вашей торговлей, меня не интересует, Грифо, – сказал Халид жирному работорговцу. Он сидел на деревянной колоде в тени перед полуразвалившимся домом, в котором они остановились на отдых, и ложкой черпал пшенную кашу из миски.

Жильцы дома ждали возле двери внутри, склонив головы. Халид с отвращением выпятил верхнюю губу. Худой старик был до синевы избит работорговцем. Его толстая жена, дрожа, сидела на корточках рядом с ним, наверное, испытывая страх, что к ней тоже применят силу.

Халид швырнул миску под ноги старухе и снова повернулся к Грифо.

– Увидеть вас снова было большим счастьем для нас. Я благодарю Аллаха за это, его пути неисповедимы. Это он послал нам слона, чтобы тот привел нас к вам. И вот мы здесь, а эта бестия стала нашей проблемой. Я еще раз повторяю: слон должен умереть.

Он оглянулся по сторонам, ища подтверждения своим словам, однако лишь Хубаиш задумчиво кивнул куда-то в свою кружку, из которой беспрерывно что-то пил.

– Райское пойло. Пиво. Мы обязательно должны раздобыть его рецепт и дать попробовать халифу, когда вернемся домой. Я готов поменять его на всех девственниц рая с черными глазами и бессмертными прелестями. И я согласен, если ты меня спрашиваешь, слона мы должны убить.

Чей-то кулак выбил у него кружку из рук. Ошарашенный Хубаиш с пеной на бороде уставился в искаженную от злобы физиономию Масрука аль-Атара.

– Безбожная жаба! Неужели тебе мало, что ты при любой возможности прикладываешься к вину? А теперь ты лакаешь даже этот яд франков! Судя по цвету, приготовление этого напитка так же просто, как и отвратительно. Ха! Скорее я убью себя собственноручно, чем буду пить это пойло!

Хубаиш поднялся и угрожающе встал перед Масруком, который был меньше его ростом.

– Слон останется жить, – сказал Масрук. – До тех пор пока мы не выследим еврея и сакса, животное будет находиться под моей защитой. Они начнут искать его и найдут, а тем самым и свою смерть от моей руки. После этого, если захотите, вы можете сделать из Абула Аббаса жаркое в меду на вертеле.

Халид сказал то, что вертелось на языке у пурпурного от гнева Хубаиша:

– С тех пор как мы несколько дней назад нашли Абула Аббаса, он лишь сеял смерть и разрушения. Я не знаю, что так изменило слона. Он превратился в бешеное чудовище. Вы посмотрите на него! Он целый день бегает вокруг дерева. Ему не нужна пища, он не ищет воды. Он хочет только бежать, бежать, бежать. За нами тянется след разрушений. Он растоптал две хижины рыбаков, зацепил барский двор, разметал караван паломников и здесь, в этом селе, где мы хотели появиться как мирные путешественники, разрушил дом, и тот загорелся. Нет, я не беспокоюсь о франках, которые погибли при этом. Однако на след, который мы оставляем, наткнется даже слепой император. А затем – да поможет нам Аллах!

– Будь уверен, поможет. А еврей со своим саксом тоже наткнется на этот след. – Голос Масрука стал поласковее. – Твои аргументы – правда, брат Халид. Однако не забудь, что именно наш друг Грифо – тот человек, который снова нашел слона. Ты ведь, конечно, понял, что добрый Грифо ожидает заполучить огромнейшую сумму от продажи животного. Неужели ты хочешь лишить его заработка?

Халид подавил в себе желание искоса посмотреть на работорговца.

– Грифо сам себя разоряет. Двое его рабов при попытке посадить Абула Аббаса на цепь были растоптаны и насажены на бивни. Это плохая сделка, если ты меня спросишь.

– Однако я тебя не спрашиваю. Слон… – Масрук замолчал, потому что Хубаиш внезапно схватил копье, прислоненное к стене, и бросился куда-то.

– Чего он хочет? Чего он хочет? – Грифо вскочил. Хотя он ничего не понял из спора, происходившего на арабском языке, но, казалось, заподозрил, что именно было поставлено на карту.

Мужчины во главе с Масруком бросились вслед за Хубаишем.

Танкмар знал, что ему не удастся убежать от напавшего на него араба. Нагнув голову, он бросился на Хубаиша, поднырнул под копье и головой ударил его в грудь. Хубаиш зашатался и попятился назад. Прежде чем он смог выпрямиться, Танкмар был уже на пути к своей новой цели – Абулу Аббасу.

Слон все еще бегал вокруг дуба, закручивая цепь вокруг ствола, чтобы через три круга снова развернуть ее. Танкмар закричал на животное, но оно не реагировало. Он поковылял следом за великаном, задыхаясь и пытаясь схватить его за хвост, готовый пусть даже силой обратить на себя внимание.

Что-то ударило его в голову сзади. Он споткнулся и упал, кровь залила его глаза. Левая сторона его головы онемела, а затем оттуда по всему телу разлилась колющая боль. Дрожащими руками он вытер глаза. Перед ним в луже крови плавало ухо, в его крови, которая лилась из его головы. Он не сразу понял, что это его собственное ухо.

Чей-то смех, похожий на ржание, заставил его резко обернуться. Над ним стоял Хубаиш, оскаливший лошадиные зубы в дьявольской улыбке и держащий копье на вытянутых руках, полностью уверенный в победе. Танкмару не нужно было переводить весь поток арабских слов, чтобы понять замысел мусульманина. Хубаиш медленно поднял руки вверх и наконец замер, словно наслаждаясь моментом. Стальное острие зависло над головой Танкмара, словно топор палача.

Сакс пополз назад. Он снова проклинал свою судьбу. Всего лишь несколько мгновений назад он отдал амулет, силой которого мог бы призвать на помощь Абула Аббаса. Он все еще чувствовал гладкую поверхность альмандина на кончиках своих пальцев. Слишком поздно. Волшебная птица улетела вместе с Исааком.

Он отползал задом, пока его плечи не уперлись в ствол дуба. Здесь он и остался лежать, словно жук, ожидающий, что его сейчас растопчут. Там, где когда-то было его ухо, осталась мучительная жгучая боль, и кровь лилась из раны на его шею, плечи и грудь. Стоящий над ним Хубаиш еще раз глубоко втянул в себя воздух. Пальцы Танкмара старались найти опору в мокрой земле. Однако Хубаиш нес смерть на острие копья, которое называлканах.

Оглушительно топая ногами, словно гром, мимо пронесся слон, все еще бегающий по кругу, слепой и глухой для всего мира. Танкмар покрепче прижался к стволу, чтобы увернуться от огромных ног. Хубаиш умелым прыжком, словно в танце, тоже выскочил за пределы досягаемости великана. Однако едва Абул Аббас пробежал мимо, цепь позади него натянулась, ударила араба в спину и подтолкнула к дереву. Хубаиш уронил копье и попытался проскочить под стальной цепью, однако ее натяжение было слишком сильным. Цепь прижала его к коре дуба, обернулась вокруг дерева и сильно натянулась. Араб еще раз судорожно глотнул воздух, а затем его разорвало на две части.

Кровь полилась на Танкмара теплой струей в нос и рот. На какой-то момент он подумал, что сейчас задохнется. Он блевал и кашлял до тех пор, пока осенний воздух не отрезвил его. На карачках он отполз подальше от дерева, стараясь увернуться от снова развернувшейся гремящей цепи. Изможденный, оглохший от боли и отвращения, он наконец упал на кучу желтых листьев. Хубаиш был мертв. Абул Аббас спас Танкмара. Наверное, он слишком рано потерял веру в богов.

Кто-то резко дернул его за руку.

– Быстро, бегом отсюда!

Это вернулся Исаак.

Голос старика придал Танкмару сил.

Он с трудом выпрямился, позволяя тащить себя прочь.

– Что стало с вашей миссией? – хотел спросить он, однако из его горла вырвались лишь бульканье и хрип. И смех. Он был на волосок от смерти, кровь его врага еще заливала его, у него не было уха, и все его тело содрогалось от боли. Почему же он смеялся? Неужели он сошел с ума?

Добравшись до вала, он заметил, что Исаак остался позади. Он обернулся, ища взглядом еврея, и просто не мог поверить тому, что увидел.

Исаак остановился и чего-то ждал. Все на нем, казалось, безжизненно свисало вниз – длинные волосы, сбившиеся в космы, рваный красный плащ, испачканный грязью, костлявые руки, снова охваченные той самой странной дрожью.

С другой стороны к нему приближалась какая-то фигура в черном одеянии и белом тюрбане. Лицо Масрука аль-Атара исказилось и стало похоже на маску демона. Словно пустынный ветер, он мчался навстречу еврею. Почему же Исаак не убегал?

– Господин, поторопитесь! – крикнул Танкмар, однако Исаак не двигался.

Танкмар кинулся обратно к Исааку. Даже на расстоянии он слышал злобное дыхание араба, видел желтые искры ненависти в черных глазах, видел, как сабля вылетела из пояса Масрука и оказалась в его руке.

Остановившись перед Исааком, Масрук посмотрел на него снизу вверх.

– На колени, неверный! – злобно заорал он.

Исаак не двигался.

Масрук замахнулся саблей:

– На колени! Откажись от своего бога и обратись к учению Пророка и Аллаха! И тогда я дарую тебе быструю смерть.

– Пусть дьявол заберет вас! Вы так ничего и не поняли, Масрук. – Голос Исаака был бесстрастным. – Мы молимся одному и тому же богу, даже когда называем его различными именами. И мы с вами одной крови, хотя наши отцы и матери родом из далеко лежащих друг от друга частей света. Для того чтобы понять это, Гарун ар-Рашид послал вас в это путешествие. Это правда. Он говорил со мной об этом. Больше, чем вы можете себе представить, он ценит вашу силу и волю. Но он также знает вашу слабость: это страх, Масрук. Страх – это все, что вы носите в своем сердце. Именно он делает вас опасными. Для халифа, для двора, для империи и, в конце концов, для вас самих. О, вы умеете хорошо скрывать свой страх! И тем не менее он всегда с вами. Обычный страх. Вы только посмотрите на себя. Трясущийся старик и убогий раб-калека внушают вам такой ужас, что вам приходится бросаться на них с саблей.

Масрук все еще твердо держал в руках саблю, однако не двигался с места.

– У нас была общая задача, однако вы никогда в нее не верили. Почему? Думаю, потому, что вы ничего не поняли. Гарун ар-Рашид послал нас не просто для того, чтобы отвезти подарки Карлу Великому. Слон, водяные часы, все эти драгоценные ткани и благовония были лишь инструментом для того, чтобы отдать долг вежливости. Однако настоящим посланием мира были мы сами: мусульманин Масрук аль-Атар, сын Израиля Исаак и вот этот германец Танкмар, который молится старым богам. Карл Великий, как христианин, должен был дополнить этот квартет: четыре религии, четыре культуры, но все же происходящие от единого племени. Это нужно было понять и показать сомневающимся. Мир, мой друг, не пустит корни в куче брошенного наземь оружия. Мир расцветет только в нас самих.

– Если ты хочешь мира, – воскликнул араб, – ищи его в аду!

И одним даром он отрубил старику голову.

– Нет! – Танкмар упал рядом со своим господином на колени. Струя густой крови фонтаном ударила из шеи и собралась в лужу. Последняя дрожь пробежала по пальцам еврея.

Куда делась его голова? Голову нужно было найти. Пока Танкмар, ослепший от ужаса, взглядом искал череп, он прижал руки к ране еврея, чтобы остановить кровь. Красные языки крови потекли между его пальцами, и с мертвой груди еврея альмандиновый амулет незаметно сполз на руку Танкмара. Под пальцами он почувствовал слабеющее биение артерии.

– Вернись, господин! – закричал он, не слыша издевательского хохота араба.

Чьи-то горячие пальцы схватили его волосы, рванули назад и потащили прочь от тела, будто загнав иглы в кожу его головы. Он ударил по ним, тщетно пытаясь сопротивляться силе, которая хотела оторвать его от господина. Пусть ему оторвут голову. Он должен найти голову Исаака. Исааку нужно ее вернуть.

Кто-то грубым рывком поставил его на ноги. Он узнал Грифо по запаху еще до того, как увидел. Тяжелый кулак врезался в его челюсть, а острый носок сапога вонзился ему в пах. Прежде чем он снова упал на землю, чьи-то сильные руки обхватили его. Наверное, это был Халид, стоявший позади него.

Перед его затуманенным взором появился Масрук аль-Атар:

– Рыбы сами заплыли в сеть. Разве я не предсказал это, Халид?

Над уцелевшим ухом Танкмара проскрипел злобный голос Халида:

– Да, ты был прав. Однако твое удовлетворение стоило жизни нашему соратнику. Сначала Санад, а теперь – Хубаиш. Следующим буду я?

– Не бойся, брат, – поспешно сказал Масрук и вытащил кинжал из ножен. – Убийца Хубаиша достаточно долго вел с нами игру.

Он подошел к Танкмару так близко, что волосы черной раздвоенной бороды царапали израненное лицо сакса.

– Я не знаю, как называются твои боги, однако если такие создания, как ты, молятся им, то они должны быть абсолютными дураками. Передай им это от меня.

Затем Масрук нанес удар кинжалом – один, второй, третий. Кинжал до самой рукоятки вонзался в живот Танкмара. Сакс широко раскрыл рот и глаза и потерял сознание. Халид бросил его на землю, где он и остался лежать без движения.

Масрук от отвращения повернулся в сторону.

– Идем, Халид. Воля Аллаха сбылась. Ничего больше не удерживает нас в этом пристанище заразы, именующем себя страной. Багдад – цветок на берегу Тигриса – ждет своих сыновей, друг мой.

Халид оттолкнул руку, которую Масрук положил ему на плечи.

– Что будет с Хубаишем? Мы же не можем бросить его здесь на съедение собакам.

– А как ты хочешь вытащить оттуда труп? Посмотри, эта бестия все еще продолжает ходить кругами вокруг дерева. Ты хочешь попросить ее остановиться на миг, чтобы ты смог собрать воедино останки твоего мертвого друга?

– Ты ведь человек, который из Корана знает ответы на все вопросы. Может быть, ты сможешь нашептать слону седьмую суру в ухо. И тогда он, как архангел Гавриил, поднимется в воздух и исчезнет.

Масрук не поддался на провокацию Халида.

– Мы уедем еще до захода солнца. Грифо, если вы хотите сопровождать нас в Багдад, вам придется избавиться от слона. Ехать вместе с ним оказалось слишком рискованно. Я не хочу подохнуть в этой стране, насаженный на копье одичавших франков и сваренный в горшке. Просто оставьте его здесь. Жители этой деревни рано или поздно займутся им.

Работорговец мрачно кивнул.

– Я понял. Продажа этого животного какому-нибудь благородному дворянскому роду могла бы принести мне десять фунтов серебра, но лучше мне пойти с вами. Двор халифа должен стать моим рынком. Договор остается в силе?

– Я держу слово. – Масрук засмеялся и указал на труп сакса. – Спросите вон его, если мне не верите.

Синие тени уже опускались на деревню у реки, когда всадники вместе с рабами ушли. Даже когда топот копыт давно затих вдали, жители селения все еще не решались вернуться в свои дома. Абул Аббас успокоился и стоял неподвижно, как дерево, опустив мягкий хобот между тремя трупами, кровь которых спеклась в одну твердую корку. Если бы жабы в ближайшем пруду не пели песни луне, это место было бы таким безжизненным, что даже смерть испугалась бы его.

Какая-то быстро приближавшаяся тень заставила жаб внезапно замолчать. Босые ноги прошлепали по траве и болоту. Тень пересекла деревенскую площадь. Даже если кто-то из жителей, находившихся в домах, увидел странного гостя, он был слишком напуган, чтобы поднять тревогу. Посторонний наблюдатель, возможно, принял бы эту фигуру за воплощение дьявола, который ночью проник в село, чтобы посмотреть, какой богатый урожай душ он собрал. Или же это призрак одного из убитых решил нанести визит в селение.

Жители деревни, с первыми лучами солнца осторожно выйдя на улицу, удивленно застыли на площади. Возле ствола дуба все еще лежала цепь рядом с трупом араба. Однако слон исчез, и вместе с ним исчезли оба других мертвеца. Ветер дул мужчинам и женщинам в лицо, и некоторым из них показалось, что они даже слышат его смех.

23

Граф Саудрат из Мондзе был великим воином. Его тело было отмечено следами бесчисленных битв в виде шрамов, и он носил эти знаки с гордостью, пусть даже они и не придавали ему красоты. Вертикальный шрам, протянувшийся от подбородка до лба и прерываемый лишь потухшим глазом, обезобразил левую сторону его лица. Верхняя губа у него была отрезана, чего не могли скрыть даже кустистые усы. Издали казалось, что Саудрат все время ухмыляется. По обычаю франкских дворян в его волосы были вплетены пять разноцветных лент. На левой руке не хватало одного пальца, а правая наличествовала лишь наполовину. Трудно было представить, что этот человек еще может владеть мечом. Почти невероятно, что он принадлежал к лейб-гвардии императора, входил в легендарный «Scara francisca»[55].

Какими же качествами мог обладать Саудрат?

От него воняло. Имма отшатнулась, надеясь, что не оскорбит этим графа. Он подошел к ней буквально вплотную. Без кольчуги испарения его тела долетали до носа нефильтрованными. Имма стала дышать ртом.

– Итак, император наконец хочет поговорить со мной? После того как он заставил меня ждать целых два дня, он еще имеет наглость посылать за мной, вместо того чтобы лично ко мне обратиться?

– Разумеется. – Саудрат огляделся по сторонам. – Однако он император. Что он приказывает, то и должно делать.

– Неужели у вас нет собственной воли? Представьте, что было бы с этой страной, если бы все ждали приказов императора.

– Разумеется, – повторил Саудрат и перенес вес тела на другую ногу. – Но если он все же приказал?

Имма решила не прибегать к дальнейшим аргументам и мысленно вознесла к небу молитву в похвалу простоты. Если этот экземпляр был представителем императорской элиты, то великая империя франков вряд ли переживет следующий праздник Рождества. Этого было достаточно. Ей хотелось наконец попасть к императору и избавиться от графа.

– Хорошо. Вы меня убедили. Я сейчас же отправлюсь к императорской палатке.

Хотя крестьянин Ляйдрад после прибытия Карла Великого сразу же хотел предоставить в его распоряжение весь свой двор, однако властитель настоял на ночевке в своей палатке из медвежьих шкур. «Мягкая подстилка из соломы хороша для задниц баб и стариков, – сказал он, – император же спит возле своих солдат».

– О нет, сестра. Император не в своей палатке. Он купается в реке. Пожалуйста, следуйте за мной! – Саудрат сделал попытку изобразить приглашающий жест, столь «галантный», что больше походил на смертельный удар широким мечом.

Он купается? Имма подумала, не запротестовать ли ей снова, однако пришла к выводу, что ей следует от этого отказаться, дабы не продолжать мучить простую душу Саудрата, а заодно пожалеть себя, и пошла вслед за воином по извилистой дороге, ведущей от крестьянского двора вниз, к берегу Роны.

Разбитый повозками путь к реке был усеян многочисленными лужами; между ними росли островки травы, на которые можно было ступать безопасно. Флажки, которые всего лишь несколько дней назад весело трепетали на ветру, указывая дорогу к месту, где проходил праздник урожая, теперь, мокрые, печально свисали с древков. В то время как Имма старалась обойти ямы, наполненные водой, Саудрату, казалось, не было жалко своих мокрых сапог, и он маршировал прямо по лужам, словно их и не существовало. «Какие же все-таки странные существа эти мужчины», – подумала Имма, и ей очень захотелось попасть назад, в мир женщин Санкт-Альболы.

– Так вы монахиня, это правда? – слепой глаз Саудрата уставился на Имму. Несмотря на свежий осенний ветерок, на его лбу блестел пот.

– Да. Правда, моя одежда не совсем соответствует моему званию. Конечно, вы еще не видели монахиню в такой грубой юбке. Можете не верить, но эта материя когда-то была брюками извозчика.

Воин бросил стеснительный взгляд на нее юбку.

– Вы красивая женщина, монахиня, – сказал он и смущенно замолчал.

Что бы это значило? Неужели этот мужчина добивался ее благосклонности? Она устремила на солдата, который был выше ее ростом на целых две головы, порицающий взгляд, однако тот как раз опустил глаза. Мысль о том, что она может нравиться мужчине, нравиться по-настоящему, а не так, как она понравилась извозчику Людвигу, подогрела тщеславие Иммы. На какой-то момент она со страхом подумала о своем сломанном носе, который несколько портил ее и без того умеренную красоту, так же как и надрезанное ухо. Однако затем она отбросила самодовольство и попросила Бога о прощении. Воин королевской гвардии, неотесанный, как боевой конь, смущал ее своим неуклюжим ухаживанием, а она вела себя словно послушница перед постригом в монахини. Вроде Аделинды.

Мысль о своей попутчице дала ей желанную возможность перевести разговор в другое русло.

– Ваши люди уже искали мою девушку? – она постаралась придать своему голосу повелительный тон.

– А монахиням разрешается выходить замуж?

От страха Имма промахнулась мимо островка травы и по самые косточки угодила в лужу. Если Саудрат так же стремительно мчался на коне в атаку, как он ухаживал за женщинами, то его врагам было не до смеха. Она молча покачала головой.

Граф рискнул бросить еще один взгляд на Имму, которая как раз освобождала свои ноги из грязи:

– Нельзя даже заключать свободный брак?

Она возмущенно фыркнула в лицо своему сопровождающему.

– Глубокоуважаемый граф, я монахиня и не выставляю себя в качестве товара на мясном рынке. Свободный брак? Тем более без Божьего благословения! Вы воин, который, быть может, и уважает слова Господа, однако уже по причине своего ремесла живет, не считаясь со многими библейскими заповедями. Даже если бы вы были монахом, все равно для меня было бы невозможно выйти за вас замуж.

– Отчего же?

Глуховатый голос графа вызвал у нее приступ бешенства. Она хотела заорать на него, дать ему понять, что он грубый уродливый мужик, близость которого ей невыносима, и ему лучше побыстрее убраться отсюда. Однако красные уши, выглядывавшие из-под седых волос графа, выдали, настолько трудно давалась Саудрату его откровенность, и это несколько смягчило ее.

– Потому что я обещана другому. – Тут Имма испугалась. Она выдала чужому человеку тайну всей своей жизни. И, словно по мановению руки, она погрузилась в печаль, так что у нее из глаз хлынули слезы.

Саудрат молча, с любопытством и одновременно со страхом смотрел, как она плачет. Имма была рада своим слезам, потому что они удерживали графа на расстоянии. Вместе с тем ее смутила печаль. Такие вспышки чувств бывали с ней в последний раз тогда, когда у нее прекращались месячные. И тогда достаточно было малейшего повода, чтобы вывести ее из себя: разлитое вино для причастия, диссонанс в хоре или послушницы, тосковавшие по дому. Однако это было несколько лет назад. Сейчас те дни уже давно забылись, сегодня она стала другой: дралась с извозчиками и сама убивала подлых убийц. Отчего же появились эти слезы?

Впереди показалась река, и до них донеслись мужские голоса. Имма быстро вытерла рукавом глаза, стараясь, чтобы кожа не слишком покраснела. В конце концов, дело ведь было не в сочувствии императора. Она хотела, чтобы он ей поверил.

С тех пор как он внезапно появился здесь два дня назад и спас ее от виселицы, она видела Карла Великого только издали. Император был постоянно занят, он никогда долго не задерживался на одном месте и был постоянно окружен не менее чем пятью крепкими мужчинами из своей лейб-гвардии, к которой принадлежал и Саудрат. Двое этих рубак еще в ночь их прибытия были посланы вперед на разведку, для того чтобы обнаружить возможные передвижения врага.

В ту ночь Имма была так благодарна франку за свое спасение, что бросилась ему в ноги, обхватила колени и держала их до тех пор, пока его крепкая рука не подняла ее, прекратив унижение. Когда она все же начала, едва дыша, рассказывать ему о преступлениях Валы, о дьявольском архиепископе, об арабском маскараде, о лабиринте, об извозчике Людвиге, Бернвине и угольщике, ее слова смешались в кашу. Карл Великий приложил свою унизанную заклепками железную перчатку к ее щеке и попросил подождать еще немного, пока она успокоится.

С тех пор прошло уже два дня. Два дня, за которые Имма нашла время, чтобы похоронить труп Бернвина возле усадьбы. Хотя крестьяне все еще сжигали своих мертвецов, они позволили Имме выкопать большую могилу в человеческий рост – наверное, из уважения к религиозному авторитету монахини. Ей дали деревянную лопату, однако никто не помог в этой тяжелой работе. Слишком страшным казался крестьянам Бернвин еще при жизни. Никто не решался притронуться к его трупу.

Мальчик, который приветствовал ее во время прибытия на праздник, сидел на корточках на краю пока еще неглубокой могилы, молча наблюдая за работой Иммы, и выплевывал яблочные семечки в яму в земле. Когда он посоветовал ей связать мертвецу руки и ноги и положить тяжелый камень на грудь, чтобы он не мог встать, она, громко ругаясь, забросала озорника комьями глины, так что тот обратился в бегство.

Имма видала похороны крестьян, на которых мимо могилы проходила целая процессия слуг и служанок. Часто мимо мертвеца даже проводили крупный рогатый скот, чтобы он благословил его. Наоборот, похороны Бернвина были короткими. После долгой мучительной работы у Иммы не хватило сил для молитвы и печали. Она устало потащила мертвеца за ноги в могилу. Где-то в душе она считала, что Бернвин вовремя обрел мир и покой, которых ему не подарила жизнь. Там, где он сейчас, ему, конечно, придется предстать перед очень строгим судьей.

Имма засыпала могилу из последних сил, однако не давала себе передышки. Поскольку император все еще не хотел совещаться с ней по ее вопросу, она использовала время, чтобы поискать Аделинду в сараях и на берегу реки. Она опрашивала каждого во дворе, не видел ли он ее спутницу. Однако послушница исчезла.

Она издалека несколько раз видела худую фигуру герцога Валы и каждый раз пряталась за мешки с мукой, плуги, лошадей или за то, что казалось достаточно большим, чтобы скрыться с его глаз. Искал ли он ее, Имма не знала, однако наделась, что неизбежная конфронтация с герцогом будет происходить на глазах у императора. И вот он наконец решил выслушать ее. Однако какую странную возможность использовал Карл Великий, чтобы дать ей аудиенцию! Купание в реке. Конечно, это не соответствовало придворному церемониалу императорской резиденции. Непринужденные крики и плеск пловцов уже сейчас доносились до нее, и тут она снова обратилась к молчаливо шагавшему рядом с ней Саудрату:

– Что это за странная встреча? Почему меня не принимают в палатке императора? Почему здесь, вдали от двора, в то время как Карл Великий купается?

И пока она задавала эти вопросы, ответ сам пришел ей на ум.

Граф подтвердил ее подозрения.

– Здесь нет посторонних ушей, – буркнул он.

Значит, император по прибытии все же услышал ее и уделил ее бессвязной речи настолько много внимания, что тут же заставил ее замолчать, дабы никакие слухи не дошли до крестьян. В конце концов, может быть, он все же знал об интригах герцога Валы и архиепископа Хильдебальда больше, чем хотел показать? Может быть, он только делал вид, что ничего не подозревает, и предпочел искупаться, вместо того чтобы беспокоиться по поводу грозящих ему опасностей?

– Он страдает ломотой в суставах. Поэтому плавает. Это рекомендовал ему лекарь. – Саудрат тяжелой рукой указал на пять голов, которые, словно пробки, танцевали на воде на расстоянии почти сотни футов от них.

– А кто еще с ним? – Имма прищурила глаза, однако не могла различить лиц. Она надеялась, что встретит Карла Великого одного. Завернутого в накидку. А вместо этого ее ожидали пятеро голых мужчин.

– Если я не ошибаюсь, общество ему составляют Вайфар из Меца, Ульфберт из Тура, Хардрад из Сен-Дени и Хартнид из Реймса.

Она удивилась остроте зрения Саудрата. Его здоровый глаз был зорким, как глаз сокола, который может различить мышь в десяти возах сена.

– А герцог Вала? – спросила она.

– Исчез. Уже четыре раза сегодня кайзер посылал за ним, но найти его невозможно. Можете не беспокоиться.

Пловцы вели себя раскованно. Некоторые мужчины в воде боролись друг с другом, словно молодые медведи, меряющиеся силой. При этом они демонстрировали больше обнаженного тела, чем этого хотелось Имме. Она перекрестилась кончиком большого пальца и опустила взгляд в землю. Подойдя ближе к купающимся, она повернулась к ним спиной. От непристойных шуточек воинов ее щеки залились краской.

– Сестра Имма, я благодарю вас за то, что вы понимаете эти чрезвычайные обстоятельства и пришли сюда. – Это был мощный бас императора, обращенный к ней. Она с содроганием представила себе этот голос во время битвы, как он, подобно грому, отдает приказания и рычит на противника. На какой-то момент она вспомнила, что именно этот человек когда-то возглавлял осаду Эресбурга и командовал огромной армией, которую от Иммы отделяла только лишь деревянная стена крепости. Он был тем, кто приказал срубить священное древо Ирминсул, на нем лежала ответственность за переселение ее народа, и это он послал Исаака в ее крепость.

– Благодарю за то, что вы хотите меня выслушать, ваше величество.

«Величество» – правильно ли так обращаться к императору?

Имма мысленно обозвала себя дурой. Плохая подготовка означала поражение наполовину.

– Называйте меня Карлом. Сложные формы обращения уместны в резиденциях императора, но не в полевых условиях. А теперь говорите.

Плеск воды и крики мужчин стихли. Лишь время от времени кто-то из них шумно фыркал, выливая речную воду из носа. Имма почувствовала себя так, будто перенеслась назад, в то время, когда была главной певчей. Только вместо монахинь ее в этот раз внимательно слушали купающиеся воины.

– Меня зовут Имма. Еще совсем недавно я была главной певчей монастыря Санкт-Альбола в Септимании. Половину своей жизни я провела в стенах монастыря. За прошлые дни на меня и на моих сестер обрушилось больше ужасов, чем за все время до этого.

Если раньше она считала невозможным рассказать свою историю перед этой странной публикой, снова пережить этот ужас, вызвать в воспоминаниях отчаяние, то сейчас она сама была потрясена тем, как слова будто сами по себе лились из ее уст. Она рассказала о страшной ночи в лабиринте, описала как могла картины убийств и пожара, которые крепко врезались в ее память. Она вспомнила вонь сгоревшего дерева и обугленного человеческого мяса, а также ужас, который вместе с отчаянием придал ей сил, чтобы уничтожить одну человеческую жизнь. Аделинда тоже была частью ее рассказа, как и Гунольд, которого она обвинила в том, что он навлек проклятие на Санкт-Альболу. Архиепископ Хильдебальд, возничий Людвиг, Бернвин, страшный угольщик и герцог Вала – все прошли перед ее мысленным взором, словно группа проклятых грешников на пути в подземный мир.

Слушатели, замерев, внимательно прислушивались к ее словам, лишь изредка прерывая рассказ возгласами удивления или возмущения. В конце концов Имма закончила повествование смертью Бернвина и приездом императора – всего лишь за несколько мгновений до того, как она сама чуть не стала жертвой герцога-интригана.

– Такова моя история, – в конце концов сказала она и тяжело сглотнула, так как у нее пересохло в горле. На скошенном жнивье, от которого она не отрывала глаз все это время, собирались вороны. В душе ее всплыло воспоминание, и она стала искать амулет на шее.

– Долгая и впечатляющая история, – услышала она громкий голос императора. – Однако герцог Вала противоречит вам в некоторых пунктах. Кому я должен верить? Почтенной монахине, которая посвятила жизнь Богу и его законам, или же самому близкому доверенному лицу архиепископа, чье посвящение в этот ранг я лично приветствовал, потому что он человек церкви, совершенно достойный доверия? Тяжелое решение. Вы можете убедить меня в своей честности?

Имму затрясло от гнева. Сжав кулаки, она резко повернулась назад. Пора было взглянуть императору в глаза. Что там еще было видно – это ее уже не волновало.

– Тридцать лет назад я дала обет и посвятила жизнь Богу. Я никогда не принимала благословения брака, мне не было даровано счастье материнства. Вместо этого моей семьей были сестры-монахини. Тридцать долгих лет. Вы думаете, я вру? Можете и дальше в это верить. Я ни о чем не буду жалеть и ни в чем клясться. Во всяком случае, не перед вами. Даже если бы вы были Папой Римским.

Купающиеся люди ухмылялись, глядя на нее из реки. Лишь лицо императора омрачилось во время возмущенной речи Иммы. Ей стало не по себе. Никто не сомневался в ее правдивости, ни император, ни…

– Папа Римский? – властный голос прозвучал теперь, словно из глубокого колодца. – Никто не может осмелиться сравнивать мою власть с властью святого трона. Папа Римский! Если бы не я, не было бы никакого Папы, никакогоPatrimonium Petri[56], не было бы никаких епископов и монастырей. Вы глупы или наглы.

– У каждого человека двое родителей. – Голос Иммы стал резким, словно шипение змеи. – Ваших родителей, наверное, звали Высокомерие и Властолюбие.

У телохранителей с лиц сошли улыбки. Прежде чем Карл Великий ответил, Имма подобрала юбки и, подгоняемая гневом, бросилась прочь. Она чувствовала триумф, однако вместе с тем ощущала горечь поражения.

Дорогу к крестьянской усадьбе она преодолела почти бегом. Когда она, тяжело дыша, очутилась перед двустворчатыми воротами сарая, в голове у нее будто прояснилось. Неужели она восстановила императора против себя? Ну и пусть. Чувствительность и обидчивость не должны играть никакой роли, если на кону стоит благополучие империи. Пусть Карл – с этого момента она решила звать его так, как равного себе, – тешится самомнением и самолюбием, пока сможет. Рано или поздно ему придется признать правду и поверить ей.

Во дворе царила суматоха, как в казарме. После праздника все гости отправлялись снова в дорогу, к своим поселениям и хуторам. Слишком поспешно, как пожаловался крестьянин Ляйдрад, но разве их можно в этом упрекать? Теперь высокопоставленные воины императора стали лагерем на скошенном жнивье западнее усадьбы. На восточной стороне поставили палатки солдаты, сопровождавшие герцога Валу. Хотя обе стороны вели себя мирно и коротали дни, подстригая гривы лошадям, чистя оружие и нашептывая служанкам в уши бесстыдные предложения, воздух буквально звенел от напряжения. День был теплым, но никто из воинов не снял тяжелые латы, а в лязге клинков на мокром точильном камне слышалась угроза.

Проходя через двор в темное помещение, Имма решила, что вечером соберет всех солдат на богослужение под открытым небом, чтобы они вместе помолились. Молитва охладит их пыл.

Во время молитвы она тщетно пыталась успокоиться. Мысли проносились у нее в голове, и ее незаметно сморил беспокойный сон.

Когда она проснулась вся в поту, ее постель была в таком же беспорядке, как и ее одежда. Она поспешно оправилась. Солнце уже склонилось к закату, и длинные тени ложились на все вокруг. Сколько таких дней еще принесет этот год, прежде чем настанут холода? Природа подает последние признаки жизни, перед тем как зима накроет все льдом и снегом. Хорошо тем, у кого достаточно запасов на зиму. Сама же она была бездомной: без пищи, денег и места для ночлега. Такие несчастные души зимой ожидает неизбежная смерть. Имма стряхнула с себя оцепенение.

Она решительно покинула сарай и пересекла поле, на котором стояли палатки воинов императора. Прикрывая глаза рукой от лучей заходящего солнца, она приблизилась к опушке леса, стараясь, однако, обойти стороной судный дуб. Она хотела поискать Аделинду. Глупая ссора той страшной ночью не выходила у нее из головы. Неужели послушница сбежала? Этого Имма представить себе не могла. В конце концов, она ведь не совсем была неправа. До тех пор, пока Аделинда не отказалась от жизни в монастыре, плотские желания для нее были запрещены. Алкоголь и мужчины! Если она найдет послушницу, то выбьет из нее страсть к наслаждениям мокрым кожаным ремнем. Или же крепко обнимет ее.

Лес встретил ее синеватым сумеречным светом. Еще немного – и ночь опустится на землю. Ей нужно использовать это короткое время, когда она может еще хоть что-то видеть. Лес в этом месте был негустым, и по нему легко было ходить. Очевидно, Ляйдрад и его люди здесь рубили дерево на дрова и для строительства. И действительно, она обнаружила в смешанном лесу множество дубов, чья негниющая крепкая древесина высоко ценилась при строительстве домов. Между ними росли тисы – жуткие раскидистые деревья, гибкость которых особенно ценили мастера, изготовлявшие луки.

Если бы она сама хотела спрятаться где-нибудь поблизости, это было самое подходящее место. Однако и здесь не было никаких следов Аделинды. Да и чего она ожидала? Что послушница привяжет к ветке кусок своей рясы, чтобы облегчить Имме поиски?

Уже теряя надежду, она пошла еще глубже в лес. Поднялась на крутой холм, пока не добралась до оврага глубиной в человеческий рост, на дне которого протекал ручей. Ручей этот, очевидно, впадал в Рону, и Имма решила пойти по течению до самой реки. Она медленно шла вдоль оврага, однако вскоре наткнулась на заросли, состоявшие из кустов, ползучих растений и сушняка, которые не давали пройти дальше. Ей показалось, что обходить препятствие будет делом слишком трудным, и она решила попытать счастья на противоположной стороне оврага. Однако для этого ей нужно было перебраться через него.

Имма отошла назад на пять шагов, глубоко вздохнула, разогналась и прыгнула.

Прыжок оказался слишком коротким. На мгновение она остановилась на крутом склоне, размахивая руками, и в конце концов вынуждена была поддаться силе тяжести. Она упала на левое плечо, как шар, покатилась вниз в целой куче из листьев и свалилась в узкий и холодный как лед ручей.

Все перевернулось: небо заполнилось водой и илом, а кроны деревьев вросли в землю. Имма несколько раз моргнула, и порядок был восстановлен. Что-то мягкое заполнило ее рот, и она сплюнула, даже не посмотрев, что за гадость она чуть не проглотила. Убедившись в том, что у нее нет других ранений, за исключением ссадины на щеке и снова появившейся боли в сломанном носу, она с трудом выпрямилась и стала искать на склоне подходящее место, чтобы выбраться из оврага.

Так она и стояла, вся в грязи, мокрая и нерешительная, когда услышала голоса. Мужские голоса. Они быстро приближались.

Внутренний голос подсказал Имме, что нужно прижаться к склону оврага и не показываться, пока мужчины не уйдут. Может быть, это всего лишь двое солдат, которые хотели справить нужду. Герцоги и графы императора постоянно исчезали в лесу, чтобы «пересчитать деревья», как они говорили. Это были приличные мужчины. Однако большинство жителей этой варварской страны облегчались там, где стояли.

А что, если это люди не Карла, а герцога Валы? Здесь, в глухомани, они не замедлят довести до конца страшное дело герцога. Она вжалась в опавшие листья и медленно и беззвучно опустилась на колени, пока не почувствовала, как холодный ручей омывает ее лодыжки.

По разговору, который становился все громче, Имма определила, что этих мужчин было двое. Они разговаривали почти шепотом, словно у деревьев были уши. Мороз пробежал по спине Иммы. Что же такое тайное им надо обсудить? Ей очень захотелось быть в это время где-нибудь подальше. Что бы она здесь ни услышала, это могло принести ей смерть. «Но только если они обнаружат меня», – подумала Имма и задышала так тихо, что ей не хватало воздуха, а затем сосредоточилась на голосах, которые теперь стали слышны лучше. Когда она поняла, с кем сейчас делит полутемное пространство леса, то прижала кулак к губам, чтобы не выдать себя кашлем.

– Хорошо, что нашли меня, друг мой. Вы прибыли вовремя. – Это был голос герцога Валы, который теперь прозвучал уже чуть ли не над головой Иммы. В ответ его спутник только громко хрюкнул.

Мужчины удалились на несколько шагов и снова остановились.

– Момент, – сказал Вала. Послышался шорох одежды, а затем мощная струя мочи обрушилась в овраг совсем близко от Иммы. Вторая струя присоединилась к первой.

– Вся эта проклятая империя должна захлебнуться в навозе. Править должен Хильдебальд! – сказал Вала, продолжая подпитывать ручей мочой.

– Если план Хильдебальда осуществится, мы вскоре будем мочиться на труп императора.

Глаза Иммы округлились. Она узнала также и второй голос. Она никогда не забудет его звук. Там, наверху, даже не на расстоянии броска камня, стоял Гунольд – торговец реликвиями. Перед ее мысленным взором возникла картина, как он стоит в главном зале монастыря, с блестящими губами, глазами рептилии, с выбившейся прядью волос, и пытается всучить старухе-настоятельнице свои подделки, чтобы ночью навлечь несчастье на Санкт-Альболу. Она заставила себя забыть страх и слушать дальше, что скажут эти мерзавцы. Гунольд находится в непосредственной близости от императора! Ведь дьявол решится войти в церковь только тогда, когда в ней пойдет дождь из серы.

– Хильдебальд изменил план? – услышала она вопрос Валы.

– События на перевале Мон-Сенис заставили его сделать это. Если мы хотим добиться успеха, дипломатия и интриги недолго будут нашими инструментами. Император должен умереть. И сейчас нам подвернулась возможность.

– Что нужно сделать?

– Мои люди сейчас этим уже занимаются. В двух днях переезда отсюда на юго-восток они сжигают села и хутора, грабят, убивают и насилуют всех, кто попадается им на пути. И сколько бы глоток ни перерезали, они обязательно отпускают одну жертву, чтобы та могла рассказать, кто является убийцами.

– И кто же?

– Арабы. То есть люди, переодетые арабами. Это уже прекрасно сработало в монастырях Санкт-Трофим и Санкт-Альбола. С той разницей, что оттуда живым не ушел никто.

– Значит, вы ничего не знаете о монахинях? Разве Хильдебальд не предупредил вас?

– О чем вы говорите?

– В Санкт-Альболе вы, как оказалось, прозевали двух монахинь. Те не поверили маскараду с переодеванием, и им удалось сбежать. Хуже того: они находятся здесь, чтобы предупредить императора о фальшивых арабах. Боюсь, что ваша маскировка была не такой надежной, как вы считали.

– Невероятно! Почему же Хильдебальд ничего не рассказал мне об этом?

– Он послал меня, чтобы устранить эту проблему. И мне это почти удалось. У толстой старухи на шее уже была веревка, и тут появился Карл Великий.

– И она ему выдала все, что знала?

– Конечно, но ее слово стоит против моего, а она всего лишь монахиня.

– Так, может быть, у нас достаточно времени. Мои люди создали круг опустошения, в центре которого находится мужской монастырь Санкт-Аунарий. Значит, монастырь рано или поздно должен стать целью нападения. Именно это обнаружат разведчики императора. И что, как вы думаете, предпримет франкская горячая голова, когда узнает, что неверные хотят вырезать его беззащитных монахов, как скот?

Вала не успел ответить, потому что на противоположной стороне оврага вдруг послышались шаги. Имма украдкой взглянула наверх. Тот, кто подходил к оврагу, мог обнаружить ее в укрытии, потому что оттуда она была видна так же хорошо, как огородное пугало на скошенном поле ячменя. Она надеялась лишь, что те, кто шел по лесу, не были людьми Валы.

Утратив мужество, она смотрела в точку, где склон уходил в небо. Если там сейчас покажутся чьи-то головы, она погибла. Шаги послышались ближе, и наконец из кустов появился человек и встал на краю оврага, уперев кулаки в бока и направив свой единственный глаз на Валу и Гунольда. Это был граф Саудрат.

Он коротко кивнул им в знак приветствия.

– Да пребудет с вами Бог, герцог Вала. И с вами, незнакомец.

– Какая неожиданность, граф Саудрат! Приветствую вас. Очень хорошо, что между нами находится глубокая канава, не правда ли? – Вала намеренно не представил ему Гунольда. – Значит, вы тоже так поздно прогуливаетесь, чтобы помочь зеленым лесам Господа расти?

– Не совсем так. Я заметил, как кто-то исчез между деревьями, и последовал за ним. Нельзя не быть достаточно осторожным в эти дни, когда являешься членом личной гвардии императора. Однако я потерял след.

– На этой подозрительной особе случайно не было юбки?

Даже снизу Имма увидела смущенную улыбку Саудрата. Она поняла, за кем он следил. Этот неотесанный козел еще выдаст ее! «Исчезни!» – подумала она, надеясь, что он ее не увидит.

Одноглазый не подал виду, что понял намек Валы:

– Хорошо, что я встретил вас. Император срочно требует вас к себе для разговора. Мы вас искали. Целый день.

– Какой стыд! Повелитель мира посылает за мной, а его лучший подданный вынужден искать меня в лесу. Можно подумать, что я хочу спрятаться от Карла Великого. Я же не под арестом? – Вала деланно рассмеялся.

– Нет, если вы скажете мне, кто ваш спутник.

Имме захотелось, чтобы немедленно разразился потоп, который излился бы в этот овраг и смыл ее с этого места.

– О, это всего лишь один из моих людей. Сегодня мы выпили столько воды и вина, что нам удалось превратить этот жалкий ручеек внизу в полноводный поток.

Следуя словам Валы, Саудрат взглянул вниз. Сначала граф, казалось, не понял, кто сидит на корточках в ручье, а может быть, подумал, что его одинокий глаз сыграл с ним злую шутку. Может быть, он решил, что внизу находится куча земли, которой его фантазия придала форму женщины. Женщины, которую он вожделел. А затем он понял, что там, внизу, действительно между листьями и грязью, в холодной воде сидит на корточках сестра Имма.

Прежде чем Имма успела предупреждающе прижать палец к губам, у Саудрата вырвался возглас:

– Сестра Имма? Вы упали? Вы не поранились? Подождите, я помогу вам выбраться наверх.

И боевые фанфары не возымели бы большего действия на Валу и Гунольда. Одного взгляда вниз им было достаточно, чтобы подтвердить открытие Саудрата. И всего лишь одно мгновение им понадобилось, чтобы понять все. Они вынули мечи и быстрыми прыжками стали спускаться вниз, к ручью.

Имма бросилась бежать вдоль оврага. Из-под ее ног брызгала вода. Она подавила в себе желание попытаться вскарабкаться наверх и спрятаться за спину Саудрата. Преследователи нагнали бы ее через несколько мгновений. Позади нее раздались крики и лязг оружия. Она рискнула бросить взгляд через плечо.

Саудрат тоже выхватил меч и бросился в овраг прямо навстречу врагам. Имма остановилась. Граф был умелым рубакой, однако эта узкая и тесная ущелина не была полем боя, на котором можно атаковать противника открыто. Вала и Гунольд танцевали вокруг одноглазого воина, который понял, что попал в змеиную пещеру. Его меч был слишком широким и длинным для этого боя. Саудрат описывал им широкие полукруги, держа Валу и Гунольда на расстоянии. Правда, у обоих предателей в руках были кинжалы и короткие мечи, однако вооружение и одежда делали их более легкими и поворотливыми. Время от времени им удавалось на миг оказаться за спиной Саудрата, прежде чем граф с трудом успевал увернуться и дать себе передышку. Он сражался, словно старый медведь против стаи кровожадных волков.

Имма сделала три робких шага в сторону сражающихся. Что ей оставалось? Выцарапать Вале глаза? Дернуть за уши Гунольда? Если бы у нее было оружие, она, наверное, скорее нанесла бы рану Саудрату и себе самой, чем обратила в бегство врагов, которые сужали кольцо вокруг своего противника. Ни крепкого сука, ни даже подходящего камня не попадалось ей на глаза. С другой стороны, она не могла оставить графа Саудрата в беде. Это было невозможно!

Так быстро, как только могла, она помчалась назад, заставляя себя не думать о том, что делает. Ее ноги буквально летели над водой.

Три боевых петуха были слишком заняты вращающимися вокруг них клинками, чтобы заметить Имму. Она впервые в жизни поблагодарила Бога за то, что он не создал ее изящной женщиной. Затем она как таран налетела на Валу. Герцог с криком упал на землю. Имма, упав на четвереньки, снова очутилась на склоне. Охваченная паникой, она по кустам бросилась карабкаться наверх. Инстинкт повелевал ей выбраться из этой дьявольской дыры и исчезнуть, и это желание завладело ею и придало неожиданную силу.

Она пробила себе дорогу через сучья и мокрые листья, словно ныряльщик, который выскакивает на поверхность, когда у него заканчивается воздух.

Снизу послышались бульканье и лязг стали. Затем шаги и тяжелое дыхание позади ее стали громче.

– Стой, поганая баба!

Эти слова только подогрели ее страх. Огромным прыжком она вылетела из оврага, ноги ее стали на твердую почву, и быстрее, чем сама от себя ожидала, она помчалась в лес. Она миновала густые заросли, перепрыгивала через узловатые корни и заполненные илом лужи. Однако она была всего лишь монахиней, а ее тело было непривычным к такой нагрузке. Сзади она слышала приближающиеся шаги. Даже не оборачиваясь, она знала, что это Гунольд, гнавшийся за ней. Что стало с Саудратом и Валой, теперь для нее было уже не важно. Важен был следующий шаг, вдох, поиск укрытия.

Его пальцы впились в ее коротко остриженные волосы, вырвали несколько прядей, но не остановили. Боль подгоняла Имму. Теперь местность шла в гору, однако она бежала так быстро, что даже немного оторвалась от преследователя. В лесу ничего не было слышно, кроме топота шагов и прерывистого дыхания охотника и его добычи.

Пропасть встретила Имму зияющей глубиной. Она приказала своим ногам остановиться. Ее руки хватали ломающиеся ветки, а затем она перепрыгнула через край скалы, скрытый за кустами.

Ей не хватало воздуха, чтобы крикнуть, и не было сил, чтобы думать о Боге. Она летела навстречу своей смерти. На какой-то момент она почувствовала себя птицей, освобожденной от тяжелого тела, которое теперь с огромной скоростью летело в воздухе. Она непроизвольно раскинула руки, и ее одеяние затрещало на ветру, словно парус во время шторма.

Она упала в реку, которая медленно текла по своему руслу у подножья скалы, словно ничего не могло возмутить ее спокойствие. Удар о воду оглушил ее. Имма потеряла сознание и, наверное, после такого чудесного спасения утонула бы, опустившись на дно, словно камень. Однако ее падение не осталось незамеченным. Еще волны, которые она подняла, кругами расходились по воде, как чьи-то жилистые руки схватили ее за мокрую одежду и потащили к берегу, а потом уложили на берег. Вскоре шум поднялся вокруг монахини, которая, полумертвая, тихо лежала на песчаном берегу и пока не знала, что обязана жизнью императору франков.

– Надо вам было выбрать для купания более безопасное место.

Цинизм в голосе Карла уколол Имму, словно сотня иголок. Мало того что она голая лежала в постели властителя империи, согреваемая его лошадиными попонами и раздетая его руками. Левое плечо болело, и в животе что-то жгло, словно на нем горела кожа. Кроме того, на нее накатила тошнота, которую ей пришлось подавить на глазах у насмехающегося над ней властителя. Карла, казалось, больше всего развеселило то, что она упала со скалы совсем рядом с его местом для купания.

– Саудрат уже доложил мне обо всем. Он сказал, что обязан жизнью вашей храбрости.

Значит, граф выжил в бою? Имме стало легче на душе.

– А герцог Вала?

– Закончил свою подлую жизнь на острие меча Саудрата. Я вынужден просить у вас прощения за сомнения в вашей преданности. Прошу отнестись к этому с пониманием. От повелителей люди постоянно ждут, что они сначала все взвесят, а потом уж вынесут приговор.

Имма молча кивнула. Император извинялся перед какой-то монахиней. Этот Карл был так мало похож на ее представления о всезнающем, высокомерном и похожем на бога монархе, как свинья на коня.

Он рассказала ему о заговоре, на след которого случайно вышла в лесу.

Карл Великий внимательно выслушал ее, затем кивнул, глубоко погрузившись в свои мысли:

– Мои разведчики уже вернулись. Их сообщения совпадают с вашими новостями. Монастырю Санкт-Аунарию вроде бы действительно угрожают арабы. Люди в регионе считают, что эти мародеры являются передовыми отрядами эмирата Омейядов из Кордовы, которые были подтянуты из Барселоны, чтобы уничтожить монастыри как возможные опорные пункты моих войск. А в деревнях ходят слухи, что вскоре может начаться массированная атака арабов. Я вынужден признать: если бы вы не рассказали мне правду, я бы поверил в обман.

– Что вы предпримете? Будет ли привлечен к ответственности архиепископ Хильдебальд?

– В данном случае у меня связаны руки. Хотя мое влияние на духовенство в империи велико, однако лишить архиепископа сана лишь на основании того, что до моих ушей дошли слухи о его интригах, – это восстановило бы Папу Римского Льва против меня. Лишь Вала и его сообщник могли бы дать показания против Хильдебальда. Однако Вала мертв, а другой предатель исчез в лесах. Мои солдаты уже прочесали всю местность в его поисках.

Гунольд остался жив! Страх пронзил Имму, словно молния. Уже два раза вставала она на пути этой змеи, дважды выжила в этом противостоянии благодаря везению и Божьей помощи. При третьей встрече она не хотела бы полагаться на судьбу.

– Вы не ответили на мой вопрос, Карл. Какие у вас планы?

Император улыбнулся в бороду:

– Вы столь же жестки, как старая кожа. Ответ вы уже знаете, сестра Имма. Мои люди вместе со мной уже сегодня ночью поскачут в Санкт-Аунарий. Мы должны добраться до монастыря до того, как эти бандиты нападут на него, занять и укрепить, чтобы мы смогли защитить его от предстоящего нападения.

– Разве вы не поняли? Монастырь – это ловушка!

– Я понял. Однако сейчас я готов и к этому. Наоборот, тот, кто поставил западню, думает, что эта дичь старая, слепая и беззубая и, соответственно, будет действовать неосторожно. Конечно, это дает мне всего лишь незначительное преимущество. Однако этого должно быть достаточно.

Имма все поняла. Карл был не только властителем своих подданных, но и защитником. Если он поедет назад, в Аахен, чтобы поднять войско против убийц, действующих по приказу Хильдебальда, то монастырь Санкт-Аунарий погибнет. Зато открытый бой давал возможность навсегда уничтожить исчадие чумы – Хильдебальда, прежде чем болезнетворное дыхание распространится по стране.

Однако людей Карла немного! В Санкт-Альболе она насчитала раза в три больше нападающих.

– Я буду сопровождать вас, – решительно заявила Имма.

Вокруг глаз императора показались насмешливые морщинки. Имма ожидала, что он откажет ей, и уже стала искать аргументы для дискуссии, однако Карл Великий еще раз огорошил ее:

– Великолепный замысел! Я уже думал, как мне уговорить вас, чтобы вы вместе со мной поехали в Санкт-Аунарий. Я куплю у крестьянина Ляйдрада лошадь для вас. Если, конечно, вы не предпочтете греть бедра доброму Саудрату и не поедете вместе с ним на его лошади.

В ответ на мрачный взгляд Иммы император франков рассмеялся и ушел.

24

Танкмар открыл глаза и рассмеялся. Он чувствовал свое тело. Он знал, что умер, однако, скорее всего, пока еще не превратился в дух – в одно из тех существ, которые порхают по царству мертвых, горя желанием попасть во дворец героев. Вместо этого он лежал на жестком дереве. Пальцы, ноги, руки, глаза, нос – все они работали, как в то время, когда он еще был жив. Даже раны от кинжала Масрука оставили после себя лишь слабые тянущие боли в животе.

Он окинул взглядом полутемное помещение и засмеялся от отчаяния. Это и есть Вальгалла? Даже если бы он лежал в самом захудалом бараке царства богов, действительность опровергала все утверждения шаманов как лживые. Жрецы обещали дома из камня, такие высокие, что в них помещались земля и небо. Во время визитов в Вальгаллу жрецы якобы видели горы из облаков, тянувшиеся вереницей, из которых в вечно жаждущие глотки мертвых героев лилось фалернское вино, и так же должно было быть в самых простых домах. В огромных залах, где выступали друг против друга павшие воины, где в свете вечности с лязгом бились мечи, стены должны были сиять золотом, колонны – серебром, а скамейки из отшлифованной стали ломиться под тяжестью бочек, до краев заполненных пивом.

На столах должны были стоять изысканные кушанья: яичный суп с зернышками перца, мед, баранина с луком, жареная курица со сливами, осетр с изюмом в масле, седло барашка с горчицей и жареная птица.

Действительность же была гораздо мрачнее. Жрецы представлялись глупцами. Вместо одного из роскошных домов для мертвых Танкмар обнаружил себя в простом сарае, хижине, наспех сколоченной из стволов липы, даже не высушенных как следует и искривившихся от влаги. Посреди помещения круг из булыжников размером с голову обозначал место для очага, настолько заполненное остывшим пеплом, что даже малейшее движение воздуха поднимало вверх сероватую пыль. В качестве дымохода и единственного источника света служила дыра в потолке. Между дырой и очагом была натянута коровья шкура, которая должна была защищать огонь от попадания в него дождевой воды. От многолетнего употребления шкура была покрыта слоем сажи в палец толщиной, которая свисала с нее, образуя целый лес из маленьких сосулек.

Однако самым смехотворным в этом божественном жилище были сами боги. Их изображения по два, по четыре, по шесть висели на стенах. Они были не из драгоценных камней, металла и даже не из святой плоти и крови, а в виде деревянных столбов, стволов деревьев, из которых неумелые руки вырезали голову и три дырки в ней, обозначающие лицо. На одном из богов был помятый кожаный колпак, который когда-то украшали два бычьих рога. Один из рогов сейчас, разбитый, валялся на полу хижины, а второй печально наклонился вниз, ожидая падения. На другом идоле висели ожерелья из разноцветных жемчужин, одно из них было порвано, так что сакральное украшение рассыпалось по всему помещению, словно осколки разбитой детской игрушки. Одна из фигур у входа уже была изъедена жуками-древоточцами и угрожала при следующем прикосновении рассыпаться во влажную пыль.

Нет, это были не боги, о которых повествовали старые песни. Это были даже не их изображения. И это место так же мало общего имело с Вальгаллой. И, возможно, Танкмар вовсе и не был мертв.

Он поднялся со своего ложа из листьев. Верхняя часть тела вдруг тяжелым грузом легла на раненый живот, и жгучая боль пронзила его. Он с удивлением обнаружил, что его одежда так же чиста, как в тот день, когда Исаак впервые приказал ему надеть ее. Воспоминание о старом еврее повергло его в уныние. Его господин мертв. Насколько неясно представлял себе Танкмар свою дальнейшую судьбу, настолько отчетливо он теперь осознал, что Исаак ушел навсегда.

А куда же он мог уйти? Танкмар не помнил, узнал ли он что-нибудь о богах Исаака и об их царстве мертвых. Один лишь раз, в разрушенном храме на перевале, старик заговорил о своей вере. Разве он не утверждал, что все боги равны? Нет, он не то имел в виду. Танкмар с трудом вспоминал трудные слова, которые говорил его хозяин. Их смысл глубоко врезался в его память: все люди молятся одному и тому же богу, вот только имена они ему дают разные. То, что для одного человека называется Вальгаллой, для другого является Царством Божьим.

Стараясь вспомнить имя еврейского бога, он потихоньку проковылял к полоске солнечного света, который проникал в помещение через щель в двери. Он посмотрел на свою уродливую ногу и вздохнул от разочарования. Он ведь так надеялся, что Донар излечивает все раны, когда забирает к себе верующих в него людей. В том числе отрезанные уши и искалеченные ноги. Неужели ему придется до самого Рагнарёка[57]хромать на этой проклятой ноге?

Неужели Исааку придется блуждать в вечности, ища свою потерянную голову? От этой мысли у Танкмара даже закружилась голова. Все еще прибывая в недоумении, он рывком распахнул дверь.

Гисла сидела на корточках в мокрой траве перед дверью, держа на руках ребенка. Это был тот самый младенец с перевала Мон-Сенис, и она кормила его, погружая ткань своей юбки из грубой ткани в миску с молоком и засовывая ребенку в рот.

Едва Танкмар появился в проеме двери, закрывая глаза рукой от слепящего солнца, как Гисла уже вскочила на ноги. Она даже чуть не уронила ребенка. Затем она уложила младенца на траву. Нежное хрюканье, которое она при этом издала, казалось, было нужно больше для ее собственного успокоения, чем для ребенка. Она еще раз положила руку ребенку на живот, словно для того, чтобы убедиться, что он надежно укрыт в высокой траве, а затем побежала к Танкмару. Она бросилась ему на шею, и если бы стена хижины не удержала их, они вдвоем упали бы на землю. Лангобардка издавала радостные возгласы и что-то кричала ему в ухо, так что ему пришлось осторожно освободиться из ее объятий, чтобы не потерять и второе свое ухо.

– Гисла, почему ты здесь? – Он пристально смотрел на нее, ища на ее теле раны, признаки насильственной смерти, такие, как были у него на животе.

Его вопрос, казалось, озадачил ее. Он гладил ее по беспомощно поднятым бровям, вискам, теребил пряди ее волос цвета пшеницы. В ее глазах он нашел какое-то изменение. Теперь она уже не смотрела в этот мир глазами слабоумной. В ее лице отражалась душа младенца, безобидная и беззаботная, как у ребенка, лежащего в траве, но вместе с тем теперь она стала сильной и опасной, словно львица, защищающая свое потомство. Танкмар удивился ее силе, ранимости, героизму. Поцеловав ее, чтобы вкусить нектар бессмертия, он понял, что выбрался из лап смерти. Гисла спасла его.

Яблоки подарили ему жизнь?

Сначала он не мог уловить смысл в словах Гислы. И лишь когда она показала ему остатки яблок, искрошенных какой-то дикой силой в кашу, он вспомнил все. Когда он с Исааком подтянул плот к берегу, его нос уловил сладковатый запах упавших с веток яблок, которому не мог противиться. Он набил спелыми фруктами карманы себе и Исааку. Иудею они уже не пригодились, зато спасли Танкмара от смерти. Когда Масрук аль-Атар хотел вогнать ему кинжал в живот, яблоки в его карманах остановили клинок. Конечно, колотые раны у него остались, однако оружие просто не смогло проникнуть глубже. Через несколько недель он будет чувствовать просто зуд в ранах, тянущую боль слева и справа от пупка, а потом останется лишь слабое напоминание о боли, которая будет появляться при смене погоды.

А вот ухо было потеряно навсегда. Повязка из куска подола платья Гислы была наложена на его голову, и глухота, словно окутавшая левую сторону его головы, внушала ему страх. Чтобы иметь возможность выслушать рассказ Гислы, ему пришлось повернуться к ней в профиль, – тогда ее слова попадали в здоровое ухо.

Для того чтобы история Гислы дошла до его сознания, ему понадобилось целых полдня. Время от времени он прерывал ее, когда она говорила слишком быстро. Нетерпеливыми вопросами он отсекал ненужное, пока не добрался до главной нити ее рассказа. История Гислы была настолько невероятной, что он еще раз убедился в том, что сидит напротив посланницы Сакснота, а не заикающейся лангобардской крестьянки.

Абул Аббас сбросил ее вместе с ребенком в реку, после того как вынес их с перевала Мон-Сенис через горы. Для того чтобы сохранить жизнь ребенка вопреки холоду и голоду, Гисле пришлось использовать всю свою изобретательность, бдительность и силы. Жалкая жизнь на хуторе родителей волей-неволей научила ее использовать дары природы. Танкмара пробрала дрожь, когда он представил себе, чем кормила ребенка и питалась сама Гисла. Затем они добрались до реки, и тут на Абула Аббаса нашло безумие.

Без всякого предупреждения он сбросил своих всадников в реку, и если бы немного ниже по течению не было бобровой запруды, в которую попали Гисла и ребенок, они утонули бы и покоились на дне потока. То, что мальчик пережил могильный холод объятий реки, было еще одним чудесным событием в череде счастливых случайностей.

В поисках слона Гисла снова пошла против течения реки. Абул Аббас был последним столбом, на котором пока еще покоилась крыша ее мира. Однако она обнаружила его прикованным к дереву, и его охраняли злые люди.

«Грифо и арабы», – мысленно добавил Танкмар. Наконец-то он узнал, откуда появились его враги.

Они гнали слона вместе с колонной рабов вдоль реки, вниз по течению, пока не наткнулись на село, в котором нашел конец Исаак. Гисла незаметно следовала за процессией. Она спала в ямах, чтобы сохранять тепло свое и ребенка, и часто тайком прокрадывалась в лагерь, чтобы украсть там объедки.

Танкмар не мог оторвать о нее глаз. Эта девушка была бы гордостью любого племени саксов! Во время одного из ночных посещений лагеря Гисла попыталась освободить слона от цепей. Однако Абул Аббас сам помешал ей.

Едва уловив запах Гислы, он начал топать ногами и шуметь так, что его охранники проснулись, словно свора дворовых собак. Однако она не потеряла присутствия духа и пошла по пятам Грифо и арабов, пока те не добрались до того самого села. В то время как караван рабов нашел укрытие в домах или между ними, Гисла спряталась на берегу Роны под скалой, откуда наблюдала за всем происходящим, и терпеливо ждала.

Велика была ее радость, когда она увидела, что мужчины покинули село, не забрав с собой слона. Так что она при свете луны переплыла реку и прокралась на пустую обезлюдевшую площадь. Как же она была приятно удивлена, обнаружив не только Абула Аббаса, но и Танкмара! Однако сакс был в жалком состоянии. Она узнала также обезглавленное тело Исаака.

Абул Аббас, казалось, теперь успокоился. В любом случае, он разрешил ей погрузить на себя два тела, а ее, легкую как перышко, посадил себе на спину и уверено переплыл реку к тому месту, где она оставила ребенка. В ту же ночь они наткнулись на заброшенную хижину посреди леса.

С тех пор прошло два дня, и за это время она закопала Исаака в неглубокую могилу на холме и обработала раны Танкмара. Слон отдыхал за хижиной. Гисла даже не пыталась привязать его. Великан, как и раньше, вел себя спокойно.

Несмотря на громкие протесты Гислы, Танкмар провел следующую ночь возле могилы еврея. Лангобардка не могла бы найти лучшего места для последнего пристанища Исаака. Танкмар узнал в этом холме старое кладбище, последнее место упокоения предков. Такие поднимавшиеся к небу холмы и на его родине были гигантских размеров. В них хоронили полубогов, магов и королей. Те, кто на том свете хотел жить славой и силой предков, повелевали хоронить себя также в таких могильных холмах, но не в освященном их центре, а по кругу. Волшебные силы славных мертвецов распространялись далеко за пределы насыпи и даже дарили силу, мужество и полноту жизни на многие годы живым, которые приносили на этих холмах жертвы.

Исаак, конечно, умер ужасной смертью, и, разумеется, его похороны происходили не в соответствии с ритуалом его веры. Однако слава древнего короля теперь падала и на него, и, возможно, он сейчас рядом с тем забытым повелителем сидел за богатым столом внутри холма и с благодарностью вспоминал живых, которые нашли ему достойное место на том свете.

Луна была в зените, когда у Танкмара устали ноги. С момента наступления темноты он стоял у могилы, дольше, чем когда-либо стоял у могил своих родителей или братьев. Гисла пришла на холм – уже в который раз за ночь? – и робко потянула его за руку. Однако он игнорировал ее заботу и пытался успокоить с помощью поцелуя. В конце концов ему пришлось настойчиво оттолкнуть ее.

Снова оставшись один, он устало вытянулся на мокрой траве рядом со свежим холмиком земли и стал смотреть в небо, ища между бегущими по нему облаками звезды. Не так много времени назад он находил в небе созвездие своего хозяина. Теперь он хотел посмотреть, там ли оно еще или же угасло со смертью Исаака. Однако звезды, казалось, совершали немыслимые акробатические прыжки, и, когда его глаза застили слезы, горящие точки превратились в светлые полоски.

– Что мне теперь делать, хозяин? – Дрожащей рукой он попытался нащупать амулет в виде птицы, уже не помня, повесил ли его себе на шею. Достаточно было знать, что он был там. Холодный металл быстро согрелся в его пальцах.

– Вы предупреждали меня, господин. Я должен был подумать над этим, так сказали вы. Однако этому я никогда не учился. Всегда другие люди приказывали мне, куда идти и что делать. Свободным я был только однажды. Сейчас я снова свободен. Но чем свободнее я становлюсь, тем сильнее боюсь. Господин, если вы меня слышите, пошлите мне знак, указание, которые помогли бы мне, Гисле и бедному ребенку найти верный путь. Мы могли бы поселиться здесь. Страна здесь хорошая. Мы могли бы стать семьей с таким домашним животным, которое отпугивает врагов и выполняет тяжелую работу. Но это, разумеется, не соответствует вашим устремлениям. У вас была одна цель, которая оказалась для вас важнее собственной жизни. Я очень хотел бы во исполнение ваших желаний добраться до этой цели и высечь ваше имя на вечных воротах Вальгаллы. Куда же мне идти? Вы научили меня названиям, которые дал ветрам Карл Великий, однако я не могу вести поиски во всех уголках мира, где они веют. Нужно ли мне двигаться дальше на юг, навстречу войне, о которой я даже не знаю, началась ли она вообще? Хозяин, если ваш дух парит над этим местом, помогите мне!

Танкмар до рассвета молча пролежал рядом с могилой Исаака, вызывая в памяти те дни, которые прошли со времени их выхода из Генуи, и надеясь на однозначное указание Исаака или Божье знамение – например, изменение погоды на горизонте, падающую звезду, внезапно поднявшийся ветер или даже какой-то призрак всадника на небе. Однако когда ржаво-красный свет на горизонте возвестил о наступлении дня, Танкмар поднялся с места – мокрый и такой же беспомощный, как раньше, – и стряхнул с себя могильную землю. Гисла ожидала его под дверью деревянной хижины.

Следующие дни тянулись долго и тяжело. Танкмар охотился на белок, бобров и ежей, которых Гисла готовила на огне. Остаток дня он сидел перед хижиной и смотрел по сторонам. Часто Гисла обнимала и пыталась целовать его, однако он отталкивал ее, сначала нежно, потом сердито, на что лангобардка отвечала пренебрежением. Танкмару только этого и надо было. С одной стороны, наблюдение за окружающим и ожидание знака занимало все его внимание. С другой стороны, он испытывал дикое влечение к Гисле, которому не хотел поддаваться. Он чувствовал, что его слишком угнетает печаль по Исааку и озадачивает желание еврея сделать его своим наследником. И, в конце концов, он слишком уважал эту девушку. Она заслуживала большего, чем хромой сакс, который утолял бы свою похоть с ее помощью, как животное. Однако Гисла не понимала его возражений или же не хотела их замечать. Так, в постоянной борьбе Гислы, пытающейся заслужить его внимание, и Танкмара, желающего сохранить самообладание, проходили дни. Однако знаков все не было.

В одну из таких ночей он проснулся, как это часто бывало, от режущей боли в животе. Гисла лежала рядом с ним, положив теплую и легкую как перышко руку на его голую грудь, и глубоко дышала, как крепко спящий человек. У ее ног спал ребенок, удивительно спокойный в эту ночь. Танкмар чувствовал запах дерева, смешивавшийся с проникающими снаружи запахами камфары и мастиковой смолы. Он всмотрелся в грубо вырезанные лица богов, которые в сумраке казались уже не смешными, а живыми. Здесь он мог бы поселиться с женой и ребенком и основать собственный хутор. Им бы только пережить зиму. А весной они могли бы засеять поле. Он вспомнил об обычае саксов, в соответствии с которым ко времени посева крестьянин должен был отнести свою жену на руках в поле и там переспать с ней, чтобы урожай был хорошим.

Вдруг он услышал чьи-то шаги. Они раздавались вокруг хижины, тихие и осторожные. Животные так не ходят. Танкмар широко открыл глаза. Эх, если бы он мог видеть сквозь стены! Кто бы там ни крался в темноте, у него на уме, наверное, было что-то недоброе. Заблудившиеся путники или миссионеры, которые сотнями бродили по стране, громко постучали бы в дверь и попросили ночлега или куска хлеба, а в ответ снабдили бы обитателей дома историями о чудесах святых или королей и рассказывали бы их, пока у тех не заболели уши. Однако тот, кто ходит тихо, как на охоте, ищет добычи.

Шаги послышались уже у дверей. Танкмар отодвинул в сторону мягкую руку Гислы и встал рядом с женщиной и ребенком, готовый к прыжку. Полоску лунного света, проникавшую в помещение через щель под дверью, вдруг перекрыла чья-то тень. На какой-то момент чужак застыл перед дверью, отделенный от Танкмара всего лишь пятью плохо сколоченными досками. Одного крепкого удара ногой было бы достаточно, чтобы разорвать веревку, служившую им дверным замком. Два шага – и нападавший уже стоял бы посреди помещения. Что мог сделать Танкмар против копья или даже меча?

Ему оставалась только внезапность первого удара. Разве Исаак не говорил, что время – это мощное оружие? Теперь он должен использовать его. Затаив дыхание, он поковылял к двери, затем, использовав всю ловкость своих воровских пальцев, тихо распустил одну из веревочных петель и рывком распахнул дверь.

На фоне глубокой синевы ночи вырисовалась черная как смоль человеческая фигура. Чужак отпрыгнул и пустился в бегство. Однако вместо того, чтобы бежать широкими шагами, он быстро перебирал ногами. Взбегая на могильный холм, человек споткнулся и упал.

Танкмар побежал за ним следом:

– Стой! Стой! – закричал он. Через несколько мгновений он уже схватил чужака за волосы.

И тут он увидел, что тот, кого он повалил, не кровожадный убийца, не монстр или разбойник, а женщина.

Вскоре после этого незнакомка уже грелась у костра, вокруг которого хлопотала Гисла. Страх все еще не отпускал Танкмара, однако чем дольше он разглядывал незнакомку, тем больше успокаивался. Она, похоже, еще не совсем женщина, подросток, а ее тело, покрытое грязью и изрядно вонявшее, было так пропорционально сложено, словно вышло из-под резца скульптора. Гисла протянула ей миску с козьим молоком и пригоршню орехов, которые та с благодарностью приняла. Прежде чем изголодавшаяся девушка набросилась на еду, она опустилась перед ними на колени, сложила руки и погрузилась в молчаливую молитву. Танкмар и Гисла бросили друг на друга вопросительные взгляды, однако все же промолчали и отнеслись к молитве с уважением. Затем незнакомка сделала пару больших глотков молока и начала щелкать орехи.

– Вы так добры ко мне, хотя я вас, наверное, очень напугала. Простите меня! Я не знала, кто может жить в такой хижине, как эта, так далеко от любого поселения. Охотник или отшельник, подумала я сначала, однако они могли оказаться весьма грубыми людьми. Не самое подходящее общество для одинокой женщины. Однако сейчас все хорошо. Вы – простая семья, и вы так добры, что дали мне крышу над головой. Я молилась за вас.

Танкмар проигнорировал сияющую улыбку, которая появилась на лице Гислы при слове «семья»:

– Мы здесь сами тоже проездом и случайно нашли это жилище. А куда ведет тебя твой путь? Как тебя зовут?

Девушка заложила локон за ухо и оглядела помещение. Ее взгляд задержался на деревянных богах:

– Мое имя – Аделинда. Я родилась возле Отёна. Я… я была послушницей в монастыре бенедиктинок, а сейчас пытаюсь вернуться на родину. Не беспокойтесь, я недолго буду вам в тягость. Дайте мне только место для ночлега, а утром я отправлюсь дальше.

На сердце у Танкмара вдруг стало тяжело.

Эта молодая женщина искала свою родину, так же как и он. И она была согласна на любые трудности пути, лишь бы добраться домой. Может быть, это был знак от Исаака? Может быть, и ему тоже следует отправиться на родину?

– Ты говоришь, что пришла из монастыря?

Она кивнула.

– Ты сбежала оттуда?

Она на миг перестала жевать пищу:

– Нет.

Она поспешно проглотила орех, чтобы иметь возможность внятно говорить. Такого Танкмар еще не видел.

– На наш монастырь напали. То ли сарацины, то ли им подобные злые люди. Спаслись лишь я да еще одна монахиня. И с тех пор я пытаюсь добраться домой.

Догадка, быстрая, словно удар молнии, возникла у Танкмара:

– Арабы? И ты попала сюда с юга?

– Ну, не самым прямым путем, но в общем это так. Я добралась сюда с юга.

– Ты видела еще какие-нибудь признаки войны? Поля сражений, пожары, войска? – Он вскочил на ноги и стал ходить по комнате.

Аделинда, не поднимая взгляда, сосредоточилась на орехах в своих руках:

– Ничего особенного. Не бойтесь, никакая война не придет сюда, не будет угрожать вашим семьям или опустошать эту страну. Вы здесь, конечно, в безопасности.

– Дело не в этом. Прошу тебя, если видела какие-то другие признаки боя или собирающихся войск, ты должна сказать мне.

– Я предпочитаю, чтобы ко мне обращались более вежливо.

– Простите, госпожа! – насмешливо сказал Танкмар.

– Императорские конные рыцари, закованные в железо. Они стоят лагерем в трех днях пути отсюда на крестьянском хуторе. Приблизительно две дюжины воинов.

Он вопросительно посмотрел на нее:

– А кто их предводитель?

– Карл Великий собственной персоной. Больше я ничего не могу сообщить. Когда всадники добрались до двора, я уже убежала.

Танкмар одним прыжком очутился возле нее и взял ее лицо в свои руки. Ее щеки под его пальцами вдруг стали пурпурно-красными. Гисла испустила какой-то звук, однако он не обратил на нее внимания:

– Веди нас туда! Там мое предназначение. Ты – тот самый знак, которого я так ждал. Три дня пути! Вот так рядом может находиться твоя судьба, и тем не менее она остается скрытой от невнимательного человека.

Аделинда оторвала его руки от своих щек:

– Я рада, что помогла вам. Но я ни за что не вернусь назад. Мой путь ведет в Отён. Однако я хочу описать вам дорогу. С помощью кусочка древесного угля и березовой коры я могу нарисовать карту. Вы не проедете мимо хутора. Но находится ли там еще император, я не знаю.

– Тем более нужно поторопиться. Время – оружие умных, ты знаешь? Ты должна сопровождать нас, иначе… иначе…

Отдаленный шум заставил Танкмара смолкнуть. Какой-то гул, за которым последовало что-то похожее на пение, – его принес ночной ветер. Гисла уже стояла возле входа, прижавшись к двери, и смотрела через щели наружу:

– Свет, – прошептала она. – Свет, свет, свет, свет, свет…

Танкмар, который знал, что Гисла не умеет считать, понял, что означают эти слова. Встав рядом с лангобардкой, он стал вглядываться в ночь. На некотором удалении между деревьями и кустами по направлению к хижине двигалась целая цепь танцующих огней. Издали они были похожи на рой светлячков. Однако Танкмар понял, что через лес идут люди, несущие в руках факелы. Процессия тянулась через лес, окутанный мраком, и ее целью, казалось, была эта хижина. Монотонное пение факельного шествия донеслось до них.

Аделинда тоже выглянула наружу и увидела, кто приближается к ним:

– Глупцы! Вы спрятались в храме язычников! А сюда идут их жрецы, чтобы принести жертвы своим темным богам.

Это замечание рассердило Танкмара, однако он был вынужден согласиться. Мертвые скульптуры, над которыми он насмехался, явно служили очень живому древнему культу. Дабы доверенные люди императора не увидели запрещенных богов, их поклонники соорудили им этот храм в чаще леса, подальше от путей и дорог. Танкмар почти проникся симпатией к этим людям, которые тайно оказывали сопротивление навязанному им христианству с его двуличными миссионерами, папами и церковными законами. Однако он также знал, что старые боги не церемонились с теми, кто осквернял их храмы и святые места. Это просто чудо, что в него до сих пор не вселился демон. Им надо было быстро исчезнуть отсюда, если они не хотят закончить жизнь у жертвенного столба.

Мысли Танкмара смешались. Он только хотел отдать приказ Гисле, как увидел, что лангобардка уже засыпает огонь землей и берет ребенка на руки.

Он обернулся к Аделинде:

– Идем с нами! У нас есть животное для верховой езды, и оно достаточно большое для четверых человек. Укажи нам дорогу к императору франков. Без тебя мы погибнем.

Он невольно уперся рукой в дверь, которую хотела распахнуть Аделинда.

– Нет! Дайте мне пройти! Мы еще успеем убежать. Бегом! Быстро! Наши пути расходятся. Идите просто на юг, вдоль реки!

На какой-то момент он подумал, не стоит ли силой заставить девушку помочь им. А затем отпустил дверь.

Однако прежде чем Аделинда успела выскочить в ночь, что-то загремело возле костра. Гисла споткнулась о миску с молоком, которое вылилось на еще тлеющие остатки костра. В хижине раздалось шипение, такое громкое, словно его издала сотня кошек, и в помещении возникло белое облако, которое расползлось по всем углам и через вытяжку стало улетать в ночь.

И вот снаружи донеслись громкие голоса. Процессия увидела облако над крышей. Люди, несущие факелы, могли или подумать, что перед ними сейчас появится божество, возникшее из облака дыма, или же догадаться, что здесь происходит на самом деле. Танкмар надеялся на суеверие жителей деревни. Лишь оно могло спасти их.

Он оттянул Аделинду от входа и громко захлопнул дверь. Взгляд через щель подтвердил его опасения: цепочка огней превратилась в пучок прыгающих точек, который теперь находился всего лишь на расстоянии броска камня от хижины. Было слишком поздно, чтобы скрыться незаметно. Им не оставалось ничего, кроме как показать поклонникам дьявола, как на самом деле выглядят их божества.

Танкмар потянул Аделинду через клубы едкого дыма к очагу и натер лицо сажей, которую соскреб с дымохода. Он объяснил женщинам свой план, и вскоре лица Аделинды и Гислы стали черными от сажи, впрочем, как и лицо младенца. Танкмар сорвал с себя всю одежду, прежде чем перейти к намазыванию кожи черной сажей. Едва он успел очернить последний ее участок, как заметил, что Аделинда смотрит на него, не отрываясь.

Он подумал, что послушница испугалась его обнаженного мужского тела, однако ее взгляд словно прикипел к его груди.

– Откуда это у вас? – спросила она, указывая на амулет Исаака.

Он не ответил: быстрые шаги людей уже были слышны под дверью. Они затаили дыхание. Если жрецы что-то заподозрят и поймут, что внутри храма находятся чужаки, то просто взломают дверь. Однако процессия почтительно остановилась перед хижиной, и лишь благоговейно приглушенные голоса свидетельствовали о ее присутствии.

Гисла быстро метнулась по комнате и собрала украшения с изображений богов. Колпак с одним рогом она надела Танкмару на голову, а гирлянду из увядших цветов повесила Аделинде на шею. Себя она задрапировала побитой молью овечьей шкурой, которую сняла с одного из деревянных богов. Танкмар кивнул ей. «Из Гислы, – пронеслось у него в голове, – вышел бы великий полководец».

Наступил решающий момент. Танкмар застыл на мгновение и бросил взгляд на своих спутниц. Две женщины и младенец, черные как ночь. Их лица, казалось, впитали в себя последний свет в помещении, одни лишь глаза сверкали в темноте. Если поклонники дьявола не отступят перед этими архи-демонами, то они, должно быть, слепы.

Танкмар встал над костром и пустил туда струю мочи. Угли зашипели, и помещение наполнилось густым дымом. Он кивнул женщинам, и они втроем в один голос начали кричать, стонать, выть и каркать. Из их глоток вырывались такие звуки, от которых целая стая волков поджала бы хвосты, звуки, которые приходилось слышать только помощникам палачей в дни пыток и казней. Даже ребенок присоединился к этим воплям, и Танкмару пришлось зажать уцелевшее ухо рукой. Однако теперь чад стал таким невыносимым, что им почти нечем было дышать. Он снова кивнул женщинам, которые подкрепили свои адские вопли топотом ног, затем распахнул дверь и выскочил в ночь, сопровождаемый помогавшими ему дьяволицами и густым облаком дыма.

Танкмар и женщины просто ворвались в группу людей, которых было, наверное, человек двенадцать, и все они держали перед лицами маски из соломы. Маски были сделаны так же неумело, как и кривые деревянные боги в храме, и Танкмар в другое время посмеялся бы над ними, если бы его сердце не билось в смертельном страхе. То ли эти люди испугались мчащихся на них духов, то ли действительно узнали в них оживших богов из хижины – за масками этого не было видно, однако они в страхе отшатнулись, когда черные чудовища вдруг выскочили из их храма.

Следуя внезапному порыву, Танкмар вырвал из рук одного из стоявших вокруг людей факел и показал ему ярко-красный язык, выделявшийся на черном как смоль лице. Затем он повернулся к идолопоклонникам голой задницей, держа перед ней факел, и испустил газ из прямой кишки прямо в пламя. Этот фокус был стар как мир, однако возымел действие. Пламя было достаточно большим, чтобы от его зеленоватого света мужчины в страхе закричали и вскинули руки к лицам, пытаясь защитить их. Многие из них сорвали соломенные маски с голов, боясь, что они загорятся. Другие с воплями просто бросились наутек.

Бой был выигран. Танкмар схватил женщин за руки. Вчетвером они бросились бежать в ночь, и темнота поглотила их темные фигуры.

Никто не преследовал их. Вероятнее всего, служители идолов действительно поверили, будто из их храма вырвалось исчадие дьявола, и были довольны, что избавились от него так просто.

Когда взошло солнце, Танкмар, Гисла, Аделинда и младенец ехали на спине Абула Аббаса на юг. Танкмар был уверен, что Исаак гордился бы им. Он спас женщин и ребенка от целой шайки почитателей дьявола, укротил слона с помощью амулета и, самое главное, смог убедить послушницу сопроводить их. Несколько странным показалось ему внезапное изменение настроения Аделинды, однако он приписал этот успех собственному таланту и умению защищать женщин и детей. Когда он рядом, с ними не может случиться ничего плохого. В этом он поклялся Сакснотом и всеми ветрами этого света.

25

Книга. В этих диких местах – и вдруг наивысшая ценность цивилизованного мира. Онемевшими пальцами Имма погладила сальную обложку из черной кожи и открыла ее. На желтом пергаменте витиеватыми светлыми буквами было написано слово «исповедь». Она затаила дыхание. Это произведение Августина, продиктованное ему самим Богом, было спрятано в дорожном тюке императора, служившем ему подушкой. Да, в мире много удивительного.

Карл, с улыбкой на круглом как шар лице, бросил на нее взгляд через спину:

– Каждый вечер я читаю отрывки из этой книги. Однако я считаю, что было бы поучительнее, если бы мне кто-то их читал. Вы доставите мне сегодня такую радость, сестра Имма?

Имма, взбудораженная, словно перед свадебной ночью, кивнула и удалилась вместе с книгой к тому месту, где спала.

Страницу за страницей она перелистывала тяжелый пергамент, водила пальцем по буквам и строчкам, восхищенно кивала головой, рассматривая иллюстрации на полях и в начале глав.

Это был роскошный образец книжного искусства, а не один из тех дешевых палимпсестов, чьи кожаные страницы были неоднократно исписаны, а потом строки с них удалены с помощью пемзы, словно слова, начертанные на них, не были предназначены для вечности.

С тех пор как три дня назад они тронулись в путь с хутора Ляйдрада, император франков все больше удивлял ее. Она боялась, что попадет к грубым мужланам, как тогда, когда она вместе с воинами уехала из руин Санкт-Альболы в Арль, – на спине лошади, зажатая между бедрами мужчины и седлом, в объятиях мясника, под похотливыми взглядами окружающих, и лишь монашеское одеяние спасло ее тогда от изнасилования.

Однако воины императора были не такими. Они относились к ней с уважением. Имме было все равно, вызвана ли эта сдержанность благородным происхождением герцогов или приказом Карла. Она чувствовала себя защищенной среди двадцати трех крепких воинов, которые сами себя называли «зеницей ока императора». Даже Саундрад вел себя тактично по отношению к ней и не рискнул еще раз попытать счастья в ухаживании за ней. В благодарность за это она каждый вечер перевязывала ему рану на левой руке, которую он получил в схватке с Валой.

Ей даже не пришлось ехать верхом. Хотя Карл действительно купил лошадь у Ляйдрада, однако лишь для того, чтобы запрячь животное в повозку, на которой Имма, Аделинда и Бернвин приехали в хутор. Повозка, запряженная лошадью, двигалась намного быстрее, чем с волами в ярме, потому что кобыла привыкла к тяжелой работе в поле, где ей приходилось тянуть соху, и тронулась с места так же резво, как лодка-драккар во время шторма. Тем не менее Имма знала, что она замедляет движение всадников, и в душе благодарила императора за то, что он проявляет столько терпения по отношению к ней.

В пути ей даже удалось приучить группу к некоторой набожности. Каждое утро после пробуждения, когда солнце было еще низко и заспанные рыцари стряхивали капли дождя с волос и шерстяных плащей, Карл собирал всех на молитву. В это время Имма взбиралась на свою повозку и произносила для самых благородных воинов империи молитву «Отче наш». После этого следовал хорал, и каждый день она приятно поражалась тому, что у этих мужчин, владеющих мечами, были также и хорошо поставленные голоса. Какие бы смелые икты[58]она ни начинала, ей вдохновенно вторили двадцать три баса. Будучи воинами, всегда готовыми к смерти, герцоги буквально были одержимы желанием подтверждать свою веру в Царство Небесное так часто, как только можно.

Богослужения под открытым небом казались Имме несколько странными. В конце концов, родники и корни деревьев были жилищем чертей и демонов, и этому ее научили, еще когда она сама была послушницей. Однако в ее воспоминаниях в зарослях и болотах жили также и знакомые ей духи природы, которым она молилась в другой жизни и даже воспевала их.

Разрываясь между думами о старых богах и страстью к Христу, она с воодушевлением читала императору «Исповедь»: «Я подавил слезы, встал и не знал иного толкования, чем то, что Бог повелевает мне открыть Библию и прочитать первое место, которое увижу: “Будем вести себя благочинно, как днем, не предаваясь ни обжорству и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в похоть”».

Имма закончила, прочтя лежащему перед ней императору такой длинный пассаж, что ее миска с супом, в который падала дождевая вода, даже переполнилась. А Имма, как и раньше, гладила пальцами страницы, словно хотела приласкать написанные на них слова.

После этого Карл долго молчал. Затем заговорил:

– Моему роду, к сожалению, не дано волей Господа быть династией повелителей, какими были еще дети Меровея[59], однако все же она указана таковой Папой Римским, являющимся наместником Бога на земле. Моим противникам этого мало. Они хотят свергнуть меня – значит, я должен упредить их, переиграть, показать, кто здесь властитель. Понимаете? Правление не является исключительно вопросом телесного насилия. Только сила духа позволяет узнать настоящего правителя.Rex illiteratus asinus coronatus– «необразованный король есть коронованный осел». Я хочу оставить моим наследникам добрую память о себе, но не как о воине, внушающем всем страх. Достаточно того, что меня называют «убийцей саксов».

– Но, как я слышала, другие называют вас Давидом, по имени мудрого и мужественного царя племен Израиля. Вы ведь не только повелитель, но и издатель законов.

– Это просто лесть придворных и ничего больше. Задачей императора не является придумывание законов. Он должен заботиться лишь о том, чтобы существующее право народа было записано и собрано воедино. В лучшем случае он лично издает некоторые капитулярии[60]. Я не само право, я лишь служу ему.

Карл выпрямился и посмотрел на Имму.

– Однако мне не хотелось бы целый вечер говорить о собственной персоне. А как насчет вас, сестра Имма? Мне кажется, что вы – настоящая, благословенная Богом певица. Можете мне поверить, я понимаю толк в таких вещах. Я с юных лет люблю музыку.

– Во время молитв мне еще не довелось услышать ваш голос. Каждый раз, прислушиваясь к вам, я слышала лишь монотонное гудение.

– Не судите меня слишком строго, сестра Имма. Мои голосовые связки совершенно износились от громких приказов. Если я во время мессы издам громкий звук, все великомученики перевернутся в гробах и спросят себя, за что они, собственно, отдали свою жизнь, если Папа Римский надел корону на голову такому человеку.

Имма попыталась придать своему лицу укоризненное выражение, однако решив, что ей это может не удаться, не стала этого делать.

– Разрешите высказать просьбу. – Она опустила глаза.

– Говорите, сестра Имма. Как я могу отказать вам в вашем желании? Вам, которая хочет спасти империю?

Он допил глоток вина из кубка.

Она проигнорировала насмешливый тон императора.

– Больше всего мне по сердцу музыка. С ней мы обращаемся, как с легендами древних: передаем из уст в уста, от знающих людей – к жаждущим знаний. Однако так много существенного теряется. Слова мы можем записать, и много добрых братьев – монахов и сестер ордена – проводят свою жизнь в плохо освещенных скрипториумах, чтобы сохранить то, что может кануть в лету. А вот музыку записать мы не можем.

Карл кивнул:

– Мне хорошо знакомы эти трудности. Слова остаются, однако мелодия и ритм улетучиваются, словно опьянение после целой ночи хорошей выпивки.

Он приказал одному из воинов налить ему вина. Имма пить отказалась.

– Вы затронули интересную тему, сестра Имма. Вы что-нибудь знаете об опытах в Ингельхайме?

Она отрицательно покачала головой.

– Когда я последний раз со своим двором разбил там зимний лагерь, а это было несколько лет назад, один монах по имени Ворад повел меня в свою мастерскую. Он показал мне очень странную аппаратуру. Там не было недостатка в различных экзотических музыкальных инструментах. Ворад поведал мне, что он уже несколько десятилетий ищет возможность сохранить музыку, прежде чем она улетучится. Нет, он выразился иначе: прежде чем она будет израсходована. В соответствии с его теорией, звуки существуют только до тех пор, пока не будут услышаны, он даже сказал: «Будут впитаны ушами». Чтобы подтвердить свой тезис, он привел в пример феномен эха. Как он пояснил, тот, кто кричит в ущелье, испускает звуки, которые висят в воздухе, пока не ударятся о скалу и не отразятся. И только тогда, когда они снова попадают в ухо человека, который их испустил, они «впитываются» ими и после этого замолкают. Вы следите за моей мыслью?

– Ворад, наверное, был умным человеком. Однако я не могу понять одного: если я кричу в направлении твердого камня, звук отражается, потому что остался «не впитанным». Давайте теперь рассмотрим пример с той же местностью, но сильно поросшей лесом. Тот, кто кричит там, ничего не услышит, кроме шума деревьев.

Карл прищелкнул языком.

– Блестящее возражение. Я тоже пытался вывести Ворада из равновесия этим аргументом. И знаете, что он сказал?

В этот раз Имма сама попросила налить ей вина, сделала большой глоток и посмотрела через край кружки на императора.

Карл продолжал:

– Как считал Ворад, если эхо не возвращается, значит, звук был услышан какой-то скрытой парой ушей. Однако, поскольку только человеческие уши понимают человеческие слова и могут их «впитать», вот вам доказательство: там, где нет эха, скрываются чужие люди. По этой причине он был таким взволнованным и хотел обязательно рассказать об этом. Добрый Ворад был твердо убежден, что благодаря его открытию мои воины могут выследить любого врага, который прячется от них.

– И при этом он не обратил внимания на то, что кричащие люди выдают только самих себя. – Имма почувствовала, что у нее щекочет в горле, и разрешила себе улыбнуться, однако не удержалась и рассмеялась.

Карл тоже не смог дольше сохранять серьезность и рассмеялся так громко, что один из герцогов от испуга уронил кружку. Имма закрыла лицо руками, чтобы никто не увидел ее щек, раскрасневшихся от вина и веселья.

Карл подавил смех большим глотком из глиняной кружки и испустил довольный вздох:

– Этот Ворад по-своему очень хитрый парень. Он привязан к своей теории, словно Христос к кресту. Конечно, он очень скоро заметил, что я не верю его словам. Поэтому он посылал мне доказательства в Аахен. Как он считал, неопровержимые доказательства.

Имма пропустила еретическое замечание мимо ушей. Слишком сильно ей хотелось услышать побольше об идеях монаха Ворада.

– А какие же это были доказательства? О, расскажите, Карл!

– Трубка из тисового дерева, длинная и полая внутри, похожая на колчан для стрел. Там, откуда должны выглядывать стрелы, она была закрыта крышкой. В прилагаемом письме Ворад объяснил, что наконец нашел надежный метод сохранения звуков. Он провел эксперименты с трубками, в которые кричал или пел, пытаясь понять принцип их «расходования». Прежде чем звуки отразились от стенок трубки и вышли из отверстия, он поймал их с помощью крышки.

– Вот это да!

– Я тоже так подумал, удалился в тихую комнату, закрыл дверь и осторожно открыл трубку, причем прижал ее плотно к уху, чтобы ни один звук не ускользнул, не будучи услышанным. Однако емкость молчала. Разочарованный, я написал Вораду, что его эксперимент не удался, однако за это время монах настолько убедил себя в успехе своих экспериментов, что ни за что не хотел признать неудачу. Он утверждал, что среди императорских курьеров якобы были шпионы, которые выпустили звуки из трубки и сами их прослушали. С тех пор я с удручающей регулярностью получаю посылки из Ингельхайма, состоящие из десяти или больше «говорящих трубок», но все они молчащие и пустые. К счастью, мои мастера при строительстве архитектурных конструкций находят им применение.

Имма, ничего не понимая, покачала головой:

– Слуга Господа, который проводит время за тем, чтобы законсервировать звуки. На основе этого можно сочинить поучительную историю для детей.

– Я уже надоел вам своими рассказами, тогда как вы хотели меня о чем-то попросить. – Он с трудом подавил зевок.

От Иммы не укрылась усталость Карла. Она мельком подумала об аббатисе и о знаках, которыми на письме можно было записывать звуки, – она их придумала и любовно называла «моими невмами». С их помощью Ротруд удалось запечатлеть звуки на пергаменте. Аббатиса заслужила, чтобы ее лично отметил император. Однако взаимопонимание уже было достигнуто, и Имма не хотела уступать памяти Ротруд внимание Карла. Она решила отложить возможность рассказать об этом на более позднее время и сменила тему:

– Я хочу исповедаться.

Карл от удивления раскрыл рот:

– Я не священник. Вы обращаетесь не к тому человеку.

– Разумеется. Но у меня есть особое желание. Мои грехи по отношению к Иисусу Христу, Господу нашему, лежат на моем сердце столь тяжким грузом, что их невозможно снять общим опущением грехов при богослужении. В Санкт-Альболе я пыталась уговорить аббатису, чтобы она лично приняла у меня отпущение, однако она отказалась, поскольку мое желание противоречило правилам ордена и даже общему церковному праву.

– Исповедь отдельного человека кажется мне воистину необычайной. Представьте себе, что случится, если в наших церквях больше не будет всеобщего отпущения грехов! Если каждый будет в одиночку исповедоваться, чтобы были упомянуты каждое греховное действие, каждая греховная мысль, то святая месса затянется на многие дни. Едва будет дано отпущение последнему из грешников, как первые снова выстроятся в очередь.

Несмотря на симпатию, которая возникла было у Иммы к императору, она резко ответила:

– Законы церкви я изучила очень хорошо. И я чувствую границы, которые Рим определяет вере. Они сдерживают сектантов, чтобы не допустить хаоса, в который мы можем погрузиться. То, о чем я хочу вас попросить, трудно для меня, поскольку означает возвышение моей личности над общиной. Однако куда бы я ни пошла после этого смутного времени – в какой-нибудь другой орден или в Царство Небесное – я могу служить Господу только с просветленной душой. Разрешите мне личную исповедь! Вы император, и никакой церковник не может воспротивиться вашему желанию.

– Сестра Имма, я уважаю вас и ваши намерения. Однако я не могу нарушить действующее церковное право. В конце концов, я лично закрепил его в «Admonitio generalis»[61]. Кто же будет почитать правителя, который корректирует право только потому, что кто-то нашепчет ему свое желание? Кроме того, мы сейчас отправляемся на битву, а кодекс воина запрещает нам думать о днях, которые будут после нее. Сейчас наш лозунг звучит так: «Победа или смерть!» Духовными проблемами мы будем заниматься позже.

С этими словами император завернулся в овечью шкуру и замолчал с императорской многозначительностью. Имма хотела заглушить разочарование последним глотком вина, однако по мере разговора оно закончилось. Большинство мужчин уже спали. Ей не оставалось ничего иного, как отправиться на место для спанья, которое она устраивала подальше от воинов. Но заснуть в эту ночь ей так и не удалось.

На следующее утро посреди молитвы к ним ворвался демон. Имма только что пропела последний стих «Kyrie fons bonitatis»[62], и, хотя не выспалась, радовалась, что Карл поет от всей души, – этот благословенный момент был прерван ужасным криком, который поднял с колен стоявших на молитве воинов. Звук был похож на резкий сигнал покрытых вмятинами фанфар, на предсмертный вопль целого стада забиваемых овец.

Один из императорских разведчиков примчался к ним, спрыгнул с лошади и упал на колени перед Карлом. Рыцарь был взбудоражен, потрясен и бормотал что-то бессмысленное. Однако для объяснений времени не оставалось, потому что вслед за прибытием разведчика послышался треск, топот и какой-то гулкий звук, словно через лес прямо на императорскую команду неслось огромное войско сарацин. То, что потом появилось под деревьями, было таким огромным, что даже элитная гвардия императора франков бросила щиты на землю, чтобы схватиться за рукоятки мечей двумя руками.

Имма перекрестилась и опустилась на колени. Одно дело сражаться против орды ненастоящих арабов, но совсем другое – выступать против рогатого демона. Это было задачей для великомучеников. Чудовище, которое появилось из лесу, скорее всего, было родом из далеких стран Востока, где, как говорят, ворота в подземный мир всегда открыты.

Словно грозовая туча, чудовище возвышалось на фоне неба, шаги его гремели как гром, а ослепительно белые зубы выглядывали из пасти, сверкая словно молнии. С длинными отростками на голове и темными глазами чудовище показалось Имме воплощением дьявола. Голова его возвышалась над солдатами до самого неба, а на спине ехали верхом какие-то темные фигуры, от которых исходила такая серная вонь, что Имме показалось, у нее вот-вот перехватит дыхание – в любом случае, она этого ожидала.

А затем взгляд Иммы остановился на одной из этих фигур.

– Аделинда! – не веря себе, воскликнула она и помахала рукой послушнице, которая сидела на спине чудовища и улыбалась. – Аделинда! – Ее крики утонули в громких возгласах мужчин. И тогда монахиня выпрямилась, набрала воздух в грудь и в живот так, что, казалось, вот-вот лопнет – воздух этот пах совсем не серой, а гарью и пеплом – и крикнула поверх голов солдат: – Не проливай невинную кровь в своей стране, которую дал тебе Господь Бог твой.

На какое-то мгновение она подумала, что Бернвин гордился бы ею.

Воины резко повернулись к ней. Она с трудом протискивалась между ними, подгоняемая страхом, что мужчины могут убить Аделинду. Имма даже бесцеремонно оттолкнула императора с дороги и в конце концов очутилась рядом с гигантом, со спины которого как раз соскользнула Аделинда. Имма заключила послушницу в объятия. Чудовище из глубины лесов превратилось в посланца неба и вернуло ей Аделинду. Послушница позволила Имме обнять себя, а монахиня плакала и смеялась одновременно, в то время как Аделинда оставляла на ее шее и лице следы грязи. Император рассмотрел вновь прибывших, и Имма неохотно оторвалась от молодой женщины.

Хотя крик Иммы предупредил конфликт, страх солдат перед огромным созданием остался. Мужчины все еще бросали подозрительные взгляды на слона и не хотели отрывать руки от рукояток мечей.

Один лишь Карл Великий бесстрашно рассматривал зверя, а затем приказал всадникам, сидевшим на спине великана, слезть вниз и упасть перед ним на колени. Обе женщины вскоре уже пали ниц. Младенца они успели передать Имме. Молодого парня со взъерошенными кудрями удалось заставить принять унизительную позу только после пинка под зад. Имме казалось, что она буквально чует носом его мрачную решимость, как и запах пота, который, несмотря на холод, сбегал по его голому, намазанному чем-то черным телу, оставляя на нем светлые полосы. С какими загадочными чужаками связалась Аделинда? Имма беспомощно качала ребенка на руках, напряженно ожидая рассказа послушницы и ее странных спутников.

– Кто вы такие? Куда вы направляетесь?

Карл встал во весь рост перед тремя людьми, стоявшими на коленях, и даже посреди этой пустоши каждым дюймом своего тела демонстрировал, что он император, который снизошел до того, что дал им аудиенцию.

Слово взяла Аделинда:

– Я Аделинда из Отёна, бывшая послушница монастыря Санкт-Альболы и воспитанница вот этой монахини. Моих спутников зовут Танкмар и Гисла. Я приветствую и почитаю императора франков, избранного Богом народа, создателя нашего, храброго в обращении с оружием, надежного в мирном союзе, мудрого в совете, незапятнанной чистоты и изысканной стати, смелого, отважного и любящего правду…

Танкмар встал на ноги:

– Что означает эта чушь? Если вы действительно император, то лучше вам выслушать, какое послание мы вам передаем, вместо того чтобы тратить время на ненужную болтовню.

Удар в лицо заставил Танкмара замолчать и опрокинул на землю. Император встал над ним, сжав кулаки:

– Он не оказывает уважения императору? Он считает напрасной тратой времени встречать своего повелителя так, как подобает верноподданному? Глупый дикарь! Из какого бы ада он ни выполз, я сейчас же отошлю его назад вместе с его приплодом.

В таком настроении Имма императора еще не видела. Хотя она пыталась убедить себя, что правитель должен иметь также черты властелина, однако испугалась жестокости Карла. Теперь его голос уже не звучал сдержанно, как во время молитвы. Он был хриплым и грубым, как точильный камень, и вкрадчивым, словно у сластолюбца в спальне монахини. Имма прижала младенца к груди.

На голого незнакомца гнев императора, казалось, не произвел впечатления. Он снова встал на ноги. «Словно пробка, – подумала Имма, – которую тщетно пытаются утопить».

– Вы не заслужили моего уважения. – Танкмар изобразил голос императора. – Потому что вы не мой повелитель. Я – сакс, дитя болотистых равнин, воин Донара, любимец Ирмина, и я пошел по вашему следу не для того, чтобы оказывать вам уважение. Я скорее отрежу себе язык.

Острие меча Карла вдруг уперлось в грудь Танкмара. Глаза императора распухли и стали похожи на перепелиные яйца:

– Саксонское отродье! Я сразу это учуял. В тот день в битве при Аллере я должен был приказать убить вас всех, как вы потом описывали в своих лживых сказках. Тогда мир наконец был бы освобожден от вас. Но сейчас я исправлю эту ошибку.

Человек ее племени! Имме захотелось броситься к кудрявому парню. Аделинда и незнакомая женщина тоже поднялись на ноги. И тут чья-то тяжелая рука легла на острие меча и отодвинула ее в сторону. Саудрат встал рядом с саксом и уставился в глаза Карла. Имма почувствовала, что мужчины молча ведут какой-то диалог, а затем плечи Карла расслабились.

Император опустил меч и отвернулся.

– Ну ладно. Пусть живет, однако ходить он будет в цепях. Если он не хочет быть верноподданным, пусть будет пленником.

В то время как солдаты связывали Танкмара, Аделинда подошла к Имме.

– Сестра, этот человек, возможно, упрямец и выглядит как дикий почитатель идолов. Но, клянусь вам, у него чистые помыслы. Когда я, голодная, блуждала по лесам, он принял меня и помог мне. Однако есть вещь более важная: его послал Бог. Может быть, он не христианин, однако у него есть знак. Поняв это, я привела его к вам.

Имма, только что вернувшая ребенка Гисле, задумчиво наморщила лоб:

– Какой еще знак? О чем ты говоришь?

– Посмотрите на его голую грудь! Посмотрите на амулет на его шее! Он такой же, как тот, что вы скрытно носите под одеждой.

Тремя шагами Имма очутилась возле сакса и недоверчиво уставилась на подвеску. Обломок птицы из золота и кроваво-красного альмандина блестел на груди чужака.

– Откуда у тебя этот амулет? – слова Иммы были скорее обращены к полудрагоценным камням, чем к этому молодому парню.

– Мой хозяин отдал мне его после того, как освободил от рабства. Это большой подарок, потому что он значил для него очень много.

Иима схватила сакса за плечи:

– Кто твой хозяин?

– Его звали Исаак из Кёльна.

Она почувствовала, как ее ноги подогнулись. При звуке этого имени в памяти всплыли воспоминания.

– А где этот Исаак из Кёльна сейчас?

– Он мертв. Умер несколько дней назад. Зверски обезглавлен одним арабом. Всего лишь в паре дней пути отсюда вверх по реке.

Слезы наполнили глаза Иммы. Она бросилась на шею саксу, как будто он был тем самым молодым человеком, который много лет тому назад держал ее в своих объятиях. Она чувствовала, как разрушается стена, которую она воздвигла, отгородившись от своего прошлого. Ей казалось, что она снова прижимается к шее Исаака, держит в руках его руки, чувствует вкус его кожи. Она так сильно прижала его к себе, что даже задрожала от напряжения. Наконец она отпустила юношу и с грустью отметила: это был не Исаак. И он заплакал вместе с ней.

Император удивленно наблюдал за этими объятиями:

– Что он сказал об Исааке из Кёльна?

Танкмар, глотая слезы, поведал, что привело его к императору. Начав с Генуи, где он был в лагере невольников у Грифо, он рассказал о каждом этапе этого полного опасностей путешествия: о Павии, стране лангобардов, о перевале Мон-Сенис и плавании вниз по реке до того самого села, посещение которого стоило жизни Исааку. Поначалу он не находил слов в желании, чтобы его история прозвучала более драматично. Он размахивал руками, чтобы придать веса словам. А затем он рассказал об Абуле Аббасе и послании халифа, о том, что он сам стал частью группы, которая должна была воплощать установление мира между Багдадом и Аахеном.

Чем дольше он рассказывал, тем ближе подходили к нему удивленные воители, а когда Танкмар закончил свое повествование танцем дьяволов перед языческим лесным капищем, некоторые герцоги даже рассмеялись и захлопали в ладоши. Однако император приказал им замолчать.

– Что за чушь? Исаак из Кёльна мертв? Это невозможно. Исаак умный. Он никогда бы не взял сакса к себе в рабы. Да еще и эта лживая история о Берте! – Карл, торжествуя, обвел взглядом всех вокруг. – Он хочет внушить мне, что вот тот ублюдок – мой внук! Саксонская сорока просто хочет согреть в моем гнезде свое позорное яйцо. Саудрат, утопи ребенка!

Имма отметила ту же неуверенность в голосе императора, с которой он пел молитву во время богослужения. Она засунула руку под одежду и вынула свою часть амулета. Затем она потянулась к амулету на шее Танкмара и прижала их в месте разлома. Части подошли, пусть даже более чем через тридцать лет.

– Посмотрите сюда, Карл. Этот амулет Исаак из Кёльна разломал надвое много лет назад. С тех пор одну половину я ношу с собой, а вторая оставалась у него. Мне кажется, он привел нас сюда, чтобы мы действовали по его завету.

– Этого для меня недостаточно в качестве доказательства его смерти. Сакс мог просто украсть его.

Имма судорожно хватала ртом воздух. Она сама всегда считала себя безнадежной упрямицей, однако император превзошел ее.

– Что вам еще надо? – крикнула она ему. – Неужели ваша ненависть к народам так велика, что вы разучились слышать правду? Неужели эта война настолько ослепила вас, что вы больше не видите мира, хотя он перед вами? Тогда вы недостойны того, чтобы командовать мной, или этими людьми, или кем-то вообще! И слова святого Августина никогда не должны более радовать ваш слух!

Она знала, что зашла слишком далеко, но было уже слишком поздно. Карл сердито сверкнул на нее взглядом искоса, и Имма внезапно поняла, что император не замедлит в мгновение ока приказать заковать ее в цепи, каким бы открытым он ей раньше ни казался.

И тут вперед шагнула светловолосая девушка и встала между ними – эта до сих пор молчавшая красавица, которая слезла вместе с Аделиндой и саксом со спины слона. Она подошла к Карлу и вложила ему в руки ребенка.

– Хорошо, – сказала она, кивнув, и снова отступила назад.

Властитель держал сверток в руках, словно мужчина, убаюкивавший в своей жизни множество детей. Имма поняла, что за дилемма внезапно встала перед Карлом. Если бы он до этого произнес свои слова всерьез, то отдал бы ребенка назад или вынужден был положить его на землю. Однако он крепко держал младенца в руках и смущенно поглядывал на удивленных воинов. И вот еще что заметила Имма: морщина, пересекавшая императорский лоб, словно глубокая трещина, точно так же отразилась на лице ребенка, на том же месте.

Карл тоже, казалось, почувствовал, что его объединяет с младенцем нечто большее, чем он хотел признать, потому что на его лице читалось выражение блаженной радости, когда он провел закованным в железо большим пальцем по той самой морщинке на маленькой голове.

26

Императора франков и сакса разделяли целые миры. И младенец на руках Карла проложил мост, хотя и недостаточно крепкий, чтобы связать их. Однако он давал возможность познакомиться. Карл Великий поверил в историю Танкмара. Он признал политическую остроту подарка халифа в виде слона и выразил благодарность саксу. Танкмар, хотя и чувствовал себя неловко в роли представителя Гаруна ар-Рашида, признал необходимость этой роли. Без формальной благодарности императора в адрес повелителя аббасидов Абул Аббас был бы не подарком, а каким-то приблудным чудовищем, и послание мира не состоялось бы.

Карл Великий очень сожалел о смерти своего посланника Исаака из Кёльна. Он приказал сестре Имме провести богослужение за упокой души старого еврея, на котором был даже Танкмар, хотя он и не понимал смысла молитв. Монахиня говорила о грехе – понятии, которого не существовало у его народа. Он также не верил, что Исаак одобрил бы христианский ритуал в его память.

Император заявил, что очень хотел бы посетить могилу Исаака, однако времени на это сейчас нет. Им нужно двигаться дальше, чтобы своевременно добраться до монастыря Санкт-Аунарий. Для властителя важнее благополучие живых, чем забота о мертвых.

Около полудня они вместе тронулись в путь.

Лишь только он очутился в процессии франков, Танкмар обратил внимание, что никто не спрашивал у него о его целях, даже он сам. Слон был доставлен, и тем самым была выполнена задача Исаака – настолько полно, как это позволяли обстоятельства. Пора бы уже и покинуть страну франков. Однако в ушах Танкмара все еще звучали слова Исаака – его предостережение от возвращения в Хадулоа. По этой земле прошелся разрушительный ураган, который смел с лица земли народ Танкмара, как выразился старый еврей. Куда же ему теперь податься?

Ему на ум пришел огромный остров на западе. Исаак называл его Британией. Уже несколько столетий время от времени саксы покидали свою старую родину и переправлялись через море, чтобы найти пристанище на побережье Британии. Назад не вернулся ни один из них. Переселенцы нашли на своей новой родине или рай, или смерть. «Может быть, – подумал Танкмар, – там, на западе, меня ждет новая родина».

Однако вместо того чтобы повернуть на запад, он теперь сопровождал Карла Великого – врага его племени и убийцу его семьи – в пути на юг. Как сильно он презирал императора! Однако даже если бы франк дал ему возможность свободно идти своей дорогой, Танкмар все равно остался бы сидеть на спине слона. Для него невыносимо было даже само представление о том, что он бросит Абула Аббаса здесь. Но еще меньше ему хотелось разлучаться с Гислой. Будущее на большом острове представлялось ему возможным только с ней. Сакс Танкмар вверил свою судьбу императору франков Карлу, и теперь дорога вела его к месту, которое звалось не Британией, а Санкт-Аунарием.

Абул Аббас, казалось, даже не заметил, что он теперь принадлежит новому хозяину, к тому же императору. Он стоически терпел человеческий груз на своей спине и лишь иногда размахивал ушами и ускорял шаг, давая понять, что он вскоре может впасть в то самое гибельное бешенство. Однако амулет Танкмара каждый раз вовремя успокаивал его.

Воины императора использовали любой перерыв в монотонной верховой езде для того, чтобы восхититься Абулом Аббасом. Слон вырывал хоботом целые кусты и молодые деревья, росшие на опушке леса, и мужчины удивленно взирали, как он с треском размалывал их зубами. Затем раздавались громкие возгласы восхищения, а на лицах воинов можно было видеть также и страх. Когда граф Саудрат, обратившись к Танкмару, спросил, глотает ли Абул Аббас также и людей, сакс с трудом удержался от смеха.

Император запретил Гисле ехать дальше с ребенком на слоне. При всем том, что уже пережил этот младенец, вообще чудо, что он еще жив, сказал Карл. Он не хочет лишний раз бросать вызов судьбе. По приказу императора Гисла, мальчик и Имма ехали теперь в повозке.

Танкмар и Аделинда верхом на слоне ехали в арьергарде колонны. Послушница и монахиня сшили накидку для сакса из лошадиных попон и кожаных ремней, которая хотя и неприятно царапала тело, но скрывала его наготу.

Так они выехали из леса. Один из разведчиков Карла обнаружил старую дорогу римлян, которая была еще в хорошем состоянии и вела прямо в Санкт-Аунарий.

На горизонте ураган гнал облака, выжимая их словно мочалки, и дождь пеленой висел над местом, которое являлось целью их дневного путешествия – перед селом Бериан, в котором император не только хотел переночевать и отогреться, но также получить сведения о местонахождении врага.

Ветер, предвестник непогоды, уже пронесся над головами всадников. Аделинда, содрогнувшись, прижалась к спине Танкмара и обхватила руками его бедра.

Как удивился сакс такой доверительности со стороны до сих пор сдержанной послушницы! Он наслаждался мягким теплом ее тела и горячим дыханием на своем затылке.

– Как это – быть монахиней? – У него стало легче на душе оттого, что он нашел тему для беседы.

– Невыносимо. – Губы Аделинды находились прямо возле его здорового уха. – Поститься, молиться, работать. Вот этим они заполняют весь день. Не успеешь лечь отдохнуть, как колокол уже снова зовет на вечернюю молитву, и тебя среди ночи поднимают из теплой постели в монастырской спальне и гонят в холодную церковь.

Она теснее прижалась к нему, словно ища защиты от таких воспоминаний. Танкмар почувствовал ее груди у себя на спине.

– А зачем же ты пошла туда, если не хочешь почитать своего бога?

– Я не знаю, как принято у вас, саксов. Однако там, откуда я родом, молодые женщины могут либо выходить замуж, либо уходить в монастырь.

– Может быть, выйти замуж было бы приятнее?

Порыв ветра подхватил волосы Аделинды и бросил в лицо Танкмару. Он смахнул их, однако запах остался – запах свежевспаханной земли.

– Выйти замуж? Видел бы ты этих дураков из моей деревни! Какой только сброд ни выбирали мне родители! Жирные капризные парни, едва оторвавшиеся от материнской груди, но уже вынужденные доказывать всему миру свою мужскую силу. Я им и показала, где они могут утолить свою похоть, – у своих матерей.

Танкмар ни на мгновение не усомнился в правдивости этого утверждения.

– А как ты это устроила?

– Мои родители имели обыкновение устраивать праздники. Моя семья богатая, чтоб ты знал. Так вот, они приглашали будущего жениха и его родню на пьянку. Ужасное сборище. Пока взрослые пили до одурения, мой будущий муж и я сидели рядышком на скамейке по центру стола и сгорали со стыда. Когда все прилично напивались, я незаметно уводила юнца прочь. Я заманивала его в мою комнату. Затем я ложилась на землю и требовала, чтобы он залез на меня. Для того, говорила я ему, чтобы он не покупал кота в мешке, он должен сначала попробовать плод, который будет удовлетворять его голод на протяжении всей жизни и поддерживать хорошее настроение. Для большинства из них это было уж слишком.

– Для большинства?

– Да. Один лишь Хильдеберт, сын кузнеца, действительно сделал такую попытку. Он еще возился со своей одеждой, когда я так крепко дала ему пинка в пах, что еще несколько недель спустя люди видели, как он мог работать у горна только стоя.

Танкмар покачал головой:

– Из тебя получилась бы крепкая саксонская баба. – Ему пришло в голову, что он лишь недавно думал нечто подобное о Гисле.

– После этого отец сказал, что видит мое будущее скорее в монастыре. Он послал меня в монастырь Санкт-Альбола так далеко от Отёна, чтобы там никто не мог прослышать о моем плохом поведении. Он подарил монахиням ежегодный урожай с двух тагверков земли, и судьба моя была решена. Я должна была быть заживо похоронена за стенами монастыря. Однако и сестрам-монахиням со мной было нелегко. А теперь я свободна.

Танкмар заметил, что ее руки на его бедрах вдруг стали горячими. Ее губы вдруг прижались к его шее.

– Ты знаешь, – сказала она приглушенным голосом, – прежде чем встретила тебя в той хижине, я никогда раньше не видела мужчину без одежды.

Он с любопытством повернулся к ней и с удивлением отметил, что компанию на спине слона ему составляет темноволосая красавица. До сих пор он почти не воспринимал Аделинду как женщину. Она была всего лишь ребенком, пожертвовавшим богу христиан свою зарождавшуюся женственность. Однако тут он увидел в ней молодую расцветшую женщину. Ее глаза были большими и жадными. Ее губы произнеслили неслышные слова и нашли его рот.

Это было по-другому, чем с Гислой. Аделинда засунула ему язык в рот, словно желая почувствовать вкус жизни. Она схватила его за кудри, и он не мог отшатнуться. Когда ему показалось, что это будет продолжаться вечно, она отпустила его. Слюна ниточкой стекала по ее нижней губе, однако это не произвело на него такого отталкивающего впечатления, как у Гислы.

Он поднял ее, легкую как перышко, и усадил перед собой. Одной рукой она держалась за его плечи, а другой шарила в своей юбке. Через несколько мгновений они уже плавно вошли друг в друга и замерли, чувствуя, как во время толчков при движении слона удовольствие пронзило их тела.

Танкмар не был неопытным мужчиной в обращении с женщинами, однако то отчаяние, с которым Аделинда любила его, обескуражило его. Она старалась продлить этот момент, впитывала все запахи, звуки и чувства, словно это были настоящие сокровища. Он почти ожидал, что увидит, как она плачет, однако в ее больших глазах вместо этого была злость, и это обескураживало его. Это была не любовь, а месть за свою загубленную жизнь. Танкмар закрыл глаза, стараясь отбросить эти мысли, и предоставил себя судьбе, уносившей его в мир, где существовали лишь их потные тела, слившиеся воедино.

Вечером они добрались до развалин села. Задолго до приближения до них доносился запах гари, который так часто достигал носа Танкмара во время его путешествия по стране франков. И каждый раз этот запах предвещал несчастье.

Точно так же было и в Бериане. От пяти небольших домов, расположенных вокруг большого длинного дома, остались лишь дымящиеся руины, будто мертвые черные вулканы, которые после извержения провалились внутрь. В длинном доме еще догорал огонь. Между очагами пожара лежали трупы, причем не отдельные несчастные, а все население деревни, сложенное в кучу. Она возвышалась страшной скульптурой посреди села. Обугленные конечности виднелись из нее. То, что поначалу Танкмар принял за рога чертей, при ближайшем рассмотрении оказалось черепами коров. Весь крупный рогатый скот этой деревни встретил здесь смерть вместе со своими хозяевами.

Село подверглось нападению, а жителей сначала убили, а потом сожгли. Бессмысленность их смерти и зверская жестокость нападавших только подчеркивались трупами животных. Обычные грабители напали бы на село из жадности и увели с собой животных. Крупный рогатый скот, свиньи и овцы были самой дорогой собственностью крестьянина, особенно сейчас, когда приближалась зима, а вместе с ней голод. Однако здесь лежали трупы животных и людей, бессмысленно сожженных какими-то безумцами, словно позорный памятник им самим.

Всадники, словно окаменев, застыли в седлах. Никто не встал с коня, чтобы искать выживших среди руин. Даже нетерпеливо перебиравшие ногами лошади, казалось, чувствовали, что сама земля здесь пропитана горем.

Император прервал тяжелое молчание и сказал вслух то, о чем думал каждый из них:

– Предупреждение. Враг хочет запугать нас. Но так, как он, можем действовать и мы. Если он берет двадцать жизней за одну, мы возьмем двести за двадцать.

Слова Карла не были боевым кличем, а просто хриплым шепотом потрясенного старого человека. Танкмар спросил себя, действительно ли перед ним было то самое чудовище, которому дано было прозвище «убийца саксов».

Начался дождь. От тлеющего дерева и обугленных мертвых тел поднимались облака едкого дыма. Дым отогнал императора и его спутников и повис над ужасным местом, словно крепость, состоявшая из тумана.

Немного дальше по дороге вверх они нашли место выпаса на склоне и разбили там лагерь. К ужасу воинов теперь присоединился гнев. Вместо теплого огня в сухой комнате их ожидала еще одна ночь в грязи. А солдаты, которые хлебали суп из зерна и запивали покрытую пылью пищу дождевой водой, могли бы найти лучшее применение для забитых без толку животных.

Танкмар ковылял между солдатами и лошадьми, предварительно оставив Аделинду и Имму на попечение графа Саудрата. Где же Гисла? Он не видел лангобардку с тех пор, как они утром отправились в путь. Неужели она пряталась от него? Может быть, она увидела, что происходило на спине слона? Он смахнул рукой мокрые волосы со лба. Дождь капал с кончика его носа, словно с водоотвода на крыше церкви. Он вспомнил, как ревниво Гисла втиснулась между ним и Аделиндой, когда они втроем ехали на слоне. Приказ императора продолжить поездку на повозке она, должно быть, восприняла как наказание. Может быть, она увидела больше, чем он думал. Он еще некоторое время искал ее в лагере, выкрикивая ее имя и расспрашивая воинов. Однако Гисла исчезла, и вместе с ней исчез ребенок.

Танкмару нужно было поговорить с Карлом Великим.

Посреди леса Масрук аль-Атар услышал плач ребенка. Он вместе с Халидом и Грифо сидел у костра, когда высокий звук нарушил тишину ночи.

– Ребенок. Здесь? – Голова Халида дернулась вверх. – Мы уже несколько дней не встречали ни единой человеческой души. Если здесь есть дети, то, наверное, есть и крыша над головой. Масрук…

– Замолчи! – После команды Масрука Халид моментально затих. Туман клубился над ними, лишь усиливая тишину, в то время как мужчины внимательно прислушивались к звукам ночи.

Однако плач не повторялся. Тишина воцарилась на некоторое время, и оно, казалось, никогда не закончится. Вдруг Масрук встал и исчез в темноте, не сказав ни слова.

Он знал: туман в этой проклятой стране бывает таким плотным, что может не только поглощать все звуки, но и вводить человека в заблуждение, будто они доносятся с противоположной стороны. Он также знал, что Халид будет насмехаться над ним, если он снова появится у костра несолоно хлебавши. Но он знал, что его ведет Аллах, избравший его орудием для исполнения своей воли в империи франков.

И тут ребенок заплакал снова.

– Пути Аллаха неисповедимы! – воскликнул Масрук, вскоре снова появившись перед костром. Он тащил за собой Гислу и подтолкнул ее ближе к свету костра.

– Эта дурочка могла пройти на расстоянии нескольких локтей от нас, и мы бы ее не заметили, – сказал Масрук. – Но Аллах открыл ее мне.

Гисла, пошатываясь, шагнула к костру, вокруг которого сидели те самые люди, вслед за которыми она шла несколько дней назад вдоль реки. Рабы с окрашенными в белый цвет ногами, которых гнали через черные болота империи франков, уставились на возникших перед ними людей. Возле них на корточках сидели Грифо и Халид, оба закутанные в толстые накидки, из-за чего казались еще более массивными и грозными. Гисла прижала младенца к себе и задрожала.

Глаза Халида расширились, когда он увидел Масрука с Гислой и ребенком выходящими из тумана:

– Масрук, будь проклят шайтан, даже в этой глухомани ты находишь баб!

Самодовольная улыбка появилась на губах Масрука:

– Рабыни доброго Грифо уже начали приедаться мне. Посмотри, друг Халид, кто заглянул к нам в гости в этой стране туманов. – Он схватил Гислу за подбородок и подтащил ближе к костру.

– Эта дурочка – дочка крестьянина?

– Так оно и есть, добрый ты мой. А теперь посмотри на ребенка, которого она так озабоченно прижимает к груди!

Халид сбросил накидку и поднялся, чтобы лучше видеть.

– А что с ребенком, Масрук?

– Слепая веретеница! Это отпрыск дочки императора. Там, наверху, на перевале, я лично вытащил его из утробы матери. Этого ублюдка я узнаю среди тысячи других.

– Как это могло случиться? – Халид прищурил глаза. – Он же должен был умереть. Почему он жив? И как он сюда попал? В самое сердце этой ненавистной империи?

Масрук молча размышлял. Пар от его дыхания поднимался над головой:

– Проклятье! Я тоже не знаю, как это связано. Да покроются оспой задницы наших врагов! Однако у нас тут с собой есть кое-кто, кто, конечно, может нам дать необходимые сведения.

Его рука отпустила подбородок Гислы и схватила ее за шею возле затылка. От боли лангобардка скривила лицо и упала на колени. Она не могла вырваться из хватки араба, не уронив ребенка на землю. Однако она продолжала крепко держать дитя, не защищаясь от Масрука.

Халид покачал головой:

– Мы немногое сможем вытащить из нее. У девушки меньше ума, чем у мешка сухих смоковниц. Отпусти ее, Масрук. Через четыре дня мы сможем добраться до побережья. А тогда мы будем все равно что дома, в Багдаде.

– И что же ты хочешь доложить Гаруну ар-Рашиду? Что его подарок – символ мира – не был передан императору? Что императорский посланник был обезглавлен лично мной, а Хубаиш разорван на части цепью? Что Санад совершил самоубийство после того, как ему вырвали язык? Что мы даже не увидели императора франков?

– Может быть, мы проявили слабость, – сказал Халид, – но то, что случилось, мы не можем изменить. Зачем нам нужна слабоумная крестьянская баба? Мы отдадим ее Грифо, а он сможет ее продать.

Масрук хлопнул себя ладонью по лбу:

– Подумай, Халид! Подумай! Эта женщина таскает с собой внука императора франков. Может быть, эта жизнь величиной с пять ладоней имеет большее политическое значение, чем целый колосс в виде слона.

Халида тронул выбившийся из-под тюрбана локон:

– Это правда. Значит, давай заберем ребенка с собой в Багдад. Халиф будет нам благодарен. А девушкой займется Грифо.

– Нет, нет, нет! Ты что, не помнишь? Карл Великий уехал с того проклятого перевала и направился на юг. На юг! А юг находится здесь. Ставлю весь свой гарем против одной старой проститутки, что наша прекрасная идиотка попала сюда прямо из лагеря императора франков.

– Ну и что? Неужели ты хочешь вернуть младенца Карлу Великому? Клянусь хаджем моего отца, Масрук: мы отправимся домой и не позволим задержать себя даже ради дипломатических игр. Понял?

Масрук отмахнулся:

– Это тебе надо соображать. Как ты думаешь, что будет, если нам – посланникам халифа – удастся объединить банду правителей франков? Дочка императора уже глубочайше обязана мне, потому что я освободил ее от приплода. Если мы теперь доставим ребенка его деду, франки будут слагать песни в нашу честь во всех резиденциях. Мы станем легендой! Гарун ар-Рашид осыплет нас богатствами и сокровищами, потому что мы, несмотря на все трудности, выполнили его миссию и довели до успешного конца. Халид! Держа в руках этого ребенка, мы обладаем оружием, с помощью которого поставим на колени даже императора этой нищей империи.

– Твоя мать, должно быть, забыла наделить тебя мозгом! Даже если бы у нас были намерения объединить императора франков с его приплодом, где нам его искать в этой туманной пустыне?

Самоуверенная ухмылка вернулась на лицо Масрука. Одним движением правой руки он подтолкнул Гислу к Халиду:

– Вот. Заставь ее говорить. Она знает достаточно, чтобы вывести нас на след. Используй свой нож, поджарь ее над огнем, делай что хочешь. Но не вздумай насиловать ее. Слабоумие франков, говорят, более заразно, чем желтая лихорадка, и может выжечь человеку мозг. – Хотя для тебя уже разницы нет, – мысленно добавил он.

Масрук услышал, как Халид вынул кинжал из ножен, а затем повернулся к лагерю спиной и ушел в туман. Нельзя сказать, что ему был неприятен вид пыток. В свое время он даже получал удовольствие от мучений истязаемых людей. Но мучить женщин? Этого он не мог переносить, пусть даже они были слишком глупы, чтобы понять, что с ними происходит. К тому же эта крестьянская баба была роскошным воплощением этой страны, такой, как ее воспевали в эротических песнях арабских певцов и рассказчиков: стройная, со светлыми волосами, свежая, с фигурой, напоминающей песочные часы. С каким удовольствием он насладился бы ею, однако предупреждение Халида было вполне серьезным. Дуры-бабы выжигают мужчинам мозг.

Масрук уходил в туман, погруженный в свои мысли. Стараясь не потерять из виду слабый костер своего лагеря, служивший ему единственной точкой-ориентиром, он думал о родине. Багдад совсем близко. Халид прав. Однако как же они предстанут пред очи халифа? С пустыми руками, не имея доказательств успеха своей поездки? В обозе жирного торговца людьми вместе с горсткой полумертвых рабов? Издевательский смех двора будет звучать у них в ушах еще долгие годы. Тогда все надежды на должность великого визиря будут напрасными. И все потому, что этот проклятый сакс затеял ссору!

При мысли о своем противнике Масрук заскрипел зубами и буквально вцепился руками в туман, словно хотел разорвать его в клочья. Он показал этому предателю, что аббасиды понимают под словом «месть». Какое это было удовольствие – засадить кинжал в брюхо сакса! Наслаждаясь воспоминаниями, он даже облизнул губы. И внезапно желание обладать женщиной стало сильнее его.

Истошный крик, пронизавший его до мозга костей, донесся до его слуха. Это был крик мужчины. Что происходило там, у костра? Масрук подобрал свою накидку и огромными прыжками направился на слабый свет. Нежели эта безмозглая баба ранила Халида?

Он быстро добрался до лагеря. И сразу понял, что лангобардка исчезла. Грифо выл, корчась на земле и прижимая руки к своему правому глазу, из которого струей лилась кровь. Халид бросился к Масруку. На его лице был написан ужас:

– Что случилось? Где девушка?

– Она сбежала. Ты был прав, Масрук. Она одержима безумием. Когда я увидел, что она сотворила, не решился ее удержать. Никогда раньше я не видел, чтобы безумие в человеке горело таким пламенем.

Масрук вглядывался в туман, однако тот не выдал своих тайн. Гисла исчезла. Они обследовали рану Грифо, который со стонами и визгом катался по земле. Его правый глаз был бесповоротно потерян. Глазное яблоко было проткнуто ниже зрачка. Из колотой раны текли кровь и слизь.

– Нам придется выжечь тебе глаз, иначе ты умрешь, – откровенно заявил Масрук стонущему торговцу невольниками.

Пятеро рабов Грифо вынуждены были держать его, когда Масрук подошел к нему с раскаленным докрасна кинжалом. При продолжительном шипении и душераздирающих криках правая половина лица Грифо была погружена в вечную тьму. Вонь горящего мяса и волос наполнила воздух. Двоих рабов тут же вырвало.

Грифо не потерял сознания, и это не облегчило его боли. Трясущимися руками он закрыл свое обожженное лицо, катаясь в грязи, пока наконец не замер и остался лежать неподвижно, лишь изредка всхлипывая.

– Может быть, освободим его от мучений? – Халид смотрел на Грифо, как на старую клячу на базаре.

– Нет. Он или умрет сегодня ночью, или же на восходе солнца станет новым человеком. Его ненависть всегда была велика. Теперь она станет безграничной. Ну ладно. Теперь, когда мы сделали самое необходимое, расскажи мне, что случилось и как дурочке удалось одолеть двух воинов.

Они уселись на корточки у костра, достаточно далеко от Грифо, чтобы им не мешал его плач, доносившийся сейчас как воющий где-то вдалеке ветер, однако достаточно близко, чтобы рабы находились в их поле зрения.

Халид рассказал, что, едва Масрук исчез в тумане, он и Грифо подошли к девушке. Он еще подумал, чем ее мучить – лезвием кинжала, деревянным поленом или голыми руками, как она сама по себе начала говорить. Ее слова были непонятны, однако в конце концов Халиду удалось уловить смысл.

Император франков действительно находился недалеко от них, так сказала Гисла, на пути к горному монастырю под названием Санкт-Аунарий. Там идет война. В свите франка не только слон Абул Аббас, но и сакс Танкмар, а также две дюжины воинов.

– Все убивать, – сказала лангобардка. Затем она закатила глаза, словно одержимая, выхватила у Халида кинжал – а это было возможно только при условии, что ей помог какой-нибудь джинн – и бросилась на Грифо. Халид так был парализован ужасом, что девушке удалось сбежать в туман. Ребенка она оставила здесь, так же как и кинжал в глазном яблоке Грифо.

– Воистину дочь безумия! – Масрука охватил озноб при мысли, что девушка могла заразить его душевной болезнью.

– Почему она сама с такой готовностью все выдала? – Халид скептически всматривался в туман. – Из страха перед пытками? Она даже не знала, что я хочу сделать с ней.

В этот момент из темноты появилась Гисла. Не говоря арабам ни слова и не удостоив Грифо ни единым взглядом, она встала рядом с костром и скрестила руки на груди.

Масрук и Халид вскочили на ноги:

– Аллах велик, а эта женщина воистину является жертвой безумия, – вырвалось у Халида. Он уже держал меч наготове, однако Масрук удержал его.

– Она вернулась за ребенком. Она не хочет оставлять его у нас. Это хорошо, Халид. Пусть позаботится об ублюдке. Или ты сам хочешь давать отпрыску франка грудь? – Он издевательски рассмеялся.

Халид освободился из хватки Масрука.

– Может быть, она хочет наслать на нас погибель?

– Нет, Халид. Для коварства ее ум не создан. Мы заберем ее с собой. На восходе солнца мы отправимся на поиски этого монастыря.Laylat al-Qadr– это судьбоносная ночь.

– А как же сакс?

– Дух? Боюсь, что жар в мозгу разжег ее фантазию. Кровь поклонника дьявола еще не смыта с моего кинжала. – Масрук сплюнул. – Нет, Халид, мертвеца мы бояться не должны.

27

Стук в ворота был нетерпеливым, громким и отрывистым, словно стучавший хотел создать ужасный шум. Аббат Гисберт никому не давал вывести себя из состояния покоя. Он знал: если уж кто-то нашел дорогу сюда, наверх, в монастырь Санкт-Аунарий, то так быстро не уйдет. И тем более из-за того, что престарелые монахи заставили его подождать некоторое время у ворот. «Упражняться в искусстве ожидания есть последнее средство от нетерпеливости наших дней», – подумал Гисберт и самодовольно ухмыльнулся, пересекая медленными шагами двор, на южном конце которого находились массивные двустворчатые ворота, закрывавшие доступ к монастырю.

Стук. Стук. Стук.

Чем громче звучал стук во дворе, тем медленнее, шаркая ногами, подходил к воротам Гисберт. Он задержался возле виноградной лозы, чтобы поискать на нижней стороне листьев мучнистую росу. Растения были здоровыми. Если Бог будет благосклонен к ним, то монахи в этом году в первый раз могут попробовать выращенный ими самими виноград. Для того чтобы выжимать сок, винограда было маловато, однако начало положено. А через год, может быть, первая бочка собственного вина будет храниться в подвалах монастыря. Когда-нибудь им больше не придется покупать поддельное виноградное вино в городе. Гисберт довольно осмотрел пышные гроздья, словно мошонку быка на рынке для продажи скота.

Стук. Стук. Стук.

Аббат, вздохнув, отпустил виноградную гроздь так нежно, словно сотрясение могло испортить ягоды и уничтожить труды многих лет. Он продолжил свой путь к воротам и нырнул в тень от крыши, защищавшей ворота монастыря от непогоды. Лишь бы это не были снова эти музыканты! Они поселялись на несколько дней в монастыре и думали, что могут расплатиться за еду и место для ночлега на соломе своими похабными песнями и танцами. От их монотонной тягучей музыки, звуков флейты, криков и шума монахи только болели. Многих братьев Гисберт уже ловил на том, что за работой они мурлыкали под нос некоторые из тех песен. Божьи люди, поющие о радости, которую дарят им груди блудниц! Только не в этом монастыре! Нет, пока он здесь аббат!

Стук. Стук. Стук.

Руки Гисберта были худыми, обтянутыми грубой кожей. Он с облегчением подумал, что ему не придется открывать большие ворота. В правом крыле ворот на уровне глаз было устроено окошко. Аббат отодвинул железный засов, открыл люк и встал на цыпочки, чтобы увидеть, что происходит за воротами.

Порыв ветра дунул через отверстие и бросил пыль в лицо Гисберту, так что аббату пришлось зажмурить глаза. Когда он, моргая от слез, снова открыл их, то увидел какую-то расплывчатую фигуру на дороге, ведущей к монастырю. Без сомнения, это был мужчина. Он держал коня в поводу, и ветер трепал его длинный плащ. Гисберту показалось, словно у чужака за спиной были крылья.

– Бог с вами, брат! Какого рода ваше желание?

– Я хочу вести торговлю с вашим монастырем. Впустите меня и посмотрите, что я могу вам предложить. – Голос посетителя казался молодым и старым одновременно. Гисберт списал это на счет урагана, который будто рвал звуки на части.

– Спасибо, но наш ключник говорит, что запасов нам хватит на всю зиму. Попытайте счастья на базаре, до него меньше двух дней пути.

– Вы не понимаете, старик. Я не предлагаю продукты питания. Я торгую костями святых, великомучеников, лучших людей среди христиан. Отведите меня к вашему аббату!

– Он перед вами. И я говорю: у нас нет ни потребности, ни средств покупать реликвии. А теперь идите.

Он уже хотел захлопнуть форточку, как услышал голос незнакомца:

– Даже в том случае, если у меня есть кости святого Аунария? Он ведь является покровителем этого монастыря, не так ли?

Гисберт еще раз выглянул наружу, окинув взглядом этого странного чужака, и укусил себя всеми тремя оставшимися зубами за нижнюю губу:

– Это невозможно. Аунарий похоронен в Осере. Там мы каждый год служим великую мессу перед его саркофагом. Я сам это видел.

– Тогда вам, очевидно, бросилось в глаза, что этот саркофаг довольно мал для святого? Можно подумать, что он сделан для ребенка.

– Вы бывали в Осере?

– В этом городе родилась моя мать. Подумайте, глава монастыря! Отчего великомученик похоронен в таком маленьком гробу? Потому что не все его кости находятся там. А где же отсутствующие реликвии? Они на долгое время были потеряны, пока несколько дней назад случайно не попали мне в руки. Однако Осер находится далеко, а я тут подумал, что вам тоже интересно заполучить останки Аунария. Неужели я ошибся?

Прежде чем незнакомец закончил свою речь, Гисберт уже открыл ворота. Он кивком разрешил посетителю войти.

– Входите, входите! Здесь, на улице, разговаривать неудобно. Мы найдем для вас ночлег и немного пропитания. А завтра утром соберемся и посмотрим, что вы можете нам предложить.

Чужак провел лошадь через узкую калитку и улыбнулся аббату холодными как лед глазами.

Гисберт сложил руки:

– Вы не разрешите взглянуть на кости? Святой Аунарий в нашем монастыре! Хвала Господу за такую милость!

Чужак покачал головой:

– Сначала дайте мне отдохнуть. Путь сюда был долгим и трудным. Посмотрите, вы забыли закрыть ворота!

Он оставил коня, подошел к воротам и с грохотом захлопнул их. Затем он задвинул перед ними поперечную балку, будто это был ключевой камень саркофага:

– В эти тяжелые времена недостаточно замков и стен, чтобы защититься от внешнего мира. Вы так не считаете?

Гисберт кивнул, онемев от удивления.

Раскаяние мучило Танкмара. Неужели он виноват в исчезновении Гислы? Чем дольше он размышлял, тем больше убеждался в том, что это так и есть. Гисла, наверное, почувствовала, как разгорелась его страсть к Аделинде. Может быть, она все это время тайно наблюдала за ним и видела все, что происходило на спине слона, может быть, она действительно любила его так сильно, что не смогла вынести ревности, может быть, она с залитым слезами лицом убежала от него, словно собака, которую прогнали со двора. Может быть, он сам был скотиной, которая следует только своему низкому инстинкту.

Да, так оно и было.

Как ему ее не хватало!

Император послал двоих своих солдат на поиски пропавшей девушки. Танкмар с пониманием отнесся к тому, что Карл Великий беспокоился не о Гисле, а о своем внуке. Тем не менее он надеялся, что лангобардка вернется назад, злая, верхом на франконском коне, но живая. Однако как Гисла, так и ребенок исчезли, без вести пропали в тумане, среди лесов и холмов. А время поджимало. Надо было добраться до Санкт-Аунария и укрепить его, прежде чем враг протрубит сигнал к атаке.

Танкмар надеялся, что найдет совет у Иммы и Аделинды. Они были женщинами. Они должны знать, что чувствует женщина, которая увидела своего любимого с другой. Может быть, они смогли бы дать объяснение поведению Гислы, из которого он сделал бы вывод, где она может быть. Он надеялся, что лангобардка, как и раньше, находится где-то неподалеку, наблюдая за ним и наслаждаясь его беспокойством, и что ему достаточно протянуть руку, чтобы найти ее.

Однако разговор с монахиней и послушницей не дал ничего. Даже наоборот. Когда он, расстроенный, сказал, как ему не хватает Гислы, что он теперь не может спать и даже стал равнодушно относиться к Абулу Аббасу, сестры замолчали. После этого Аделинду словно подменили. При его приближении она тут же начинала разговор с монахиней. Если Танкмар прерывал их разговор, Аделинда говорила, чтобы он подождал, пока она найдет время для него. Три раза он позволил прогнать себя, а затем сдался. Какой бес вселился в эту странную франконку? Сначала она предавалась вместе с ним плотским утехам, а теперь шарахалась от него словно от прокаженного. Танкмар не знал, что и подумать. За день его бросили сразу две женщины.

Когда на следующее утро вся команда снова отправилась к монастырю Санкт-Аунарий, Танкмара продолжала грызть совесть. Может быть, ему вместе с Абулом Аббасом следовало исчезнуть и поискать Гислу? Императору, казалось, не очень-то важен был слон, не говоря уже о саксе, а вот Гисле его помощь могла оказаться крайне нужной. Единственное, что его удержало, – память об Исааке. Иудей отдал свою жизнь за возможность закончить войну между народами. До тех пор, пока Абул Аббас не будет принят со всеми почестями в одной из резиденций императора, миссия Исаака не будет выполнена. И до тех пор, Танкмар знал, он не будет свободным.

Он поехал дальше на Абуле Аббасе позади королевской свиты, успокаивая себя обещаниями отправиться на поиски Гислы, как только в империи франков воцарится мир. Он горько рассмеялся. Надо же было, чтобы именно сакса судьба выбрала в качестве хранителя мира в империи франков!

Местность становилась гористее по мере удаления на восток от реки. Постепенно холмы превратились в предгорья с такими крутыми и извилистыми тропами, что обоз вынужден был замедлить движение. Особенно Абулу Аббасу не хотелось тащить свое массивное тело наверх. Над их головами носились последние перелетные птицы, будто насмехаясь над людьми, которые, подобно червям, ползли где-то внизу.

Еще два дня они следовали по этой дороге, а затем перед ними возник монастырь Санкт-Аунарий. Строение венчало холм, поросший лесом, словно корона из песчаника на голове правителя с темно-зелеными волосами. Монастырь был окружен крепкими стенами, такими высокими, что из-за них виднелась только колокольня местной церкви. Сама башня, стены и, наверное, здание монастыря были сооружены из камня. Танкмар не поверил своим глазам. Это был не монастырь, а крепость, даже массивнее, чем в его мечтах, – оплот из камня, воздвигнутый на скале.

Монастырь Санкт-Аунарий оказался невредим. Над ним не было ни столбов дыма, которые свидетельствовали бы о пожарах, ни трупов, висевших на зубчатых стенах. Воины императора были достаточно проворны и добрались до монастыря быстрее, чем враг успел напасть на него.

Словно повинуясь немому приказу, герцоги выхватили мечи из ножен и торжественно подняли их вверх.

– Бог с императором! – скандировали они.

Даже Танкмар, которому и в голову не пришло присоединиться к хвалебному песнопению в честь Карла Великого, довольно кивнул. Все самое тяжкое позади. Оборона стен монастыря для опытных воинов была детской игрой. Правда, он ничего не знал о монастырском обществе, однако был убежден, что у них достаточно мяса и пива, чтобы прокормить всадников в течение нескольких дней. «Кто знает, – подумал он, – может, Гисла найдет дорогу в Санкт-Аунарий, когда ее обида пройдет». И сразу будущее показалось ему не таким уж мрачным.

Монахи приняли императора вежливо, но как-то неуверенно. Они больше смахивали на собак, которым приказали ходить на двух лапах. Один из разведчиков поспешил выехать вперед и возвестил монастырской братии, что к ним прибывает Карл Великий. После этого монахи послали вперед двоих братьев на мулах, чтобы, как повелевал обычай, встретить императора у шестого камня, отмеряющего мили. Однако мулы страдали одышкой и уже на половине пути стали задыхаться так, что сердце кровью обливалось, их пришлось вести пешком на поводу. Таким образом, духовники и императорская свита встретились позже, чем того требовал протокол, однако император не стал поднимать шум из-за такого промаха. Он также воздержался от порицания по поводу поношенных ряс и не очень аккуратно выстриженных тонзур. Он был слишком рад, что встретил братьев во здравии.

Произошел обмен любезностями, и монастырская братия вручила Карлу Великому какой-то предмет, похожий на большой ключ. Танкмар закатил глаза. Эти франки не могли обойтись без сложных символических жестов. Он использовал время ожидания, чтобы направить Абула Аббаса ближе к повозке, где во главе процессии сидели Имма и Аделинда, напряженно наблюдавшие за приемом и одарившие его очень сдержанными взглядами.

Он попытался завязать разговор со старшей монахиней. Может быть, Аделинда тоже примет в нем участие. Однако послушница каждый раз встревала в разговор, когда монахиня любезно пыталась сообщить ему что-то. Ее замечания были такого рода, что даже Танкмар, не говоря уже об Имме, в конце концов замолчал, а их лица залились краской.

– Это знают даже самые глупые слуги моих родителей, – ответила Аделинда на вопрос Танкмара по поводу странных причесок монахов.

– Мужчины носят свое сердце в штанах, – резко отшила она его, когда Танкмар спросил, живут ли в монастыре Санкт-Аунарий также и женщины. На его вопрос по поводу правил бенедиктинского ордена Аделинда ответила: «Жри или умри», – за что снова получила порицание Иммы.

Когда процессия наконец продолжила движение, Танкмар и женщины стали подниматься по извилистой дороге к монастырю, не обменявшись больше ни словом. Однако сакс поймал себя на том, что он едет поближе к Аделинде в надежде, что сможет снова вдыхать ее запах.

Монастырь Санкт-Аунарий был огромен. В его стены был втиснут целый маленький город с домами, целиком сложенными из камня. Танкмару показалось, что это напоминание о Генуе и Павии, единственных городах, которые он видел. Однако Санкт-Аунарий был другим, более спокойным. Время, казалось, остановилось в этом месте, чтобы понаблюдать за монахами в их повседневной рутинной жизни.Вечность.Это слово снова вертелось на языке у Танкмара, когда он покачивался на спине Абула Аббаса, проезжая между домами. Санкт-Аунарий, казалось, был выстроен для вечности. Даже ветер, который за стенами монастыря превратился в ураган, сюда не задувал. Лишь в колокольне, возвышавшейся над окружающим ансамблем церкви, под порывами ветра раздавался тихий звон.

Монахи, казалось, не думали о времени. На собрание в широком центральном дворе их пришло более пятидесяти, чтобы приветствовать императора и его двор. Все они были не старше сорока лет. Лишь один аббат, который сейчас кланялся Карлу Великому, был глубоким стариком.

Сладкие слова, которыми обменивались настоятель монастыря и правитель империи, были противны Танкмару, и он стал внимательно осматриваться по сторонам. Все в Санкт-Аунарии было безупречно. В стойлах, куда завели лошадей воинов, хрустело свежее сено, деревянные ставни на окнах блестели, словно недавно выстроганные. Солома аккуратно лежала на крышах; даже куча навоза была аккуратно сложена с внутренней стороны стен монастыря и, казалось, почти не издавала запаха.

Одни лишь виноградные лозы возле уборной не вписывались в общую картину порядка и размеренности. Танкмар подобрался поближе, чтобы иметь возможность обследовать растения. Пышные гроздья были частично сорваны и валялись на земле. Подпорки, которые должны были поддерживать молодые побеги, валялись, сломанные, между грядками. Если бы Танкмар не был уверен, то решил бы, что Абул Аббас стал причиной этого опустошения. Однако он сам провел слона к стойлам, где тот все еще спокойно стоял, с наслаждением погружая хобот в большой чан с дождевой водой.

Церемония приветствия закончилась, и Танкмар, удивляясь, отвел взгляд от виноградной лозы. Аббат пригласил гостей приготовить себе ночлег в монастырской спальне. Братья освободили спальный зал, чтобы достопочтенные герцоги императора могли отдохнуть от трудностей дороги соответственно сословию. Вечером они должны были встретиться в трапезной, чтобы подкрепиться. А на вечерню было предусмотрено совместное богослужение в церкви. И лишь после этого настоятель монастыря хотел созвать всех для обсуждения положения в главный зал монастыря.

Хотя Карл Великий возразил, что меры по обороне монастыря следовало бы обсудить в первую очередь, а богослужение и еда могут подождать, аббат не дал сбить себя с толку. В конце концов император предложил посетить церковь еще до совещания, но ввиду опасной ситуации не отправлять службу полностью. Аббат Гисберт согласился, и все разошлись.

Если даже Танкмар и питал надежду, что Аделинда и Имма тоже будут ночевать в спальне, его постигло разочарование. Аббат лично сопроводил женщин в низенькое продолговатое здание, в котором, как подозревал Танкмар, находились кельи высокопоставленных лиц монастыря. Однако ему будет нетрудно пробраться туда незамеченным. Может быть, Аделинда ночью наконец вернется и останется с ним наедине. Он хотел ее, вожделел ее тела, которое она отчаянно пыталась укротить. Танкмар решил подождать до времени после ужина, когда полные желудки сделают мозг ленивым и опасность быть обнаруженным станет меньше.

С тяжелым сердцем он последовал за воинами в спальню. Ему больше хотелось остаться возле Абула Аббаса, чтобы тот охранял его. Однако даже император остался со своими людьми, а не спал, как женщины, в уединенной келье. Танкмар, хромая, опустился по десяти деревянным ступенькам вниз, в полутемный зал, который находился под землей, чтобы дарить прохладу нуждающимся в отдыхе людям в жаркие летние ночи. Для холодных дней, которые вскоре настанут в Санкт-Аунарии, был подготовлен камин такого размера, что внутри могли свободно разместиться четверо мужчин.

Он подошел к одной из соломенных постелей, все еще мысленно пребывая с Аделиндой, и столкнулся с одним из солдат. Он поднял взгляд и узнал обезображенное лицо воина, который околачивался возле сестры Иммы.

– Извините, – пробормотал Танкмар. – Я не знал, что эта постель уже занята.

– Не занята, – хрюкнул тот. – Пусть она будет вашей. Я найду другое место.

– Нет-нет. Займите его. Я все равно хотел ночевать под открытым небом.

Так они переговаривались еще некоторое время. И Танкмар был даже рад уважению, которое солдат императора оказывал ему, саксу.

В конце концов Танкмару это надоело. Он подошел поближе к солдату, встал на цыпочки и прошептал ему на ухо:

– Или же вы сейчас же займете постель и не будете отнимать у меня время, или же я расскажу сестре Имме, что вы называли ее уродливой старой проституткой.

Здоровый глаз франка испуганно уставился на него.

Затем у франка вырвался хриплый смех:

– Для сакса вы очень внимательный наблюдатель. К тому же у вас хорошо подвешен язык. Это мне нравится. – Он протянул Танкмару искалеченную руку, которую тот крепко сжал от удивления.

– Саудрат, граф из Мондзе. Благодарю! – с этими словами он бросил тюк со своим багажом на постель и начал готовить одеяла.

Танкмар пожал плечами.

– Приятного отдыха, – пробормотал он. Однако граф, казалось, уже не обращал на него внимания. Он склонился над своими пожитками и засунул голову вслед за руками в свой мешок.

Танкмар уже хотел убраться восвояси, как вдруг франкский циклоп выпрямился и сказал:

– Подождите! Возьмите это в знак благодарности. Это носил предатель, которому я несколько дней назад вспорол брюхо. Клинок острый и великолепно отточенный. Я бы сам использовал его, однако мне уже тяжело таскать собственное оружие.

Он сунул в руку Танкмару маленький топорик длиной с локоть. Лезвие топорика было длиной не более пальца.

Чувство, что он держит в руке оружие, придало Танкмару ощущение собственной полноценности:

– Это франциска, не так ли? – Он уже видал такие метательные топоры в спинах и черепах его друзей, соседей и родных. Танкмар повертел оружие в руке, ожидая, что обнаружит засохшую кровь саксов.

Саудрат ударил его пальцем в грудь:

– У вас нет даже копья. Если мавры нападут на монастырь, вам нечем будет защититься. Возьмите франциску. Вы быстро научитесь владеть ею. Искусство состоит в том, чтобы в нужный момент метнуть топор. А в цель он попадет сам собой. – Саудрат кивком подтвердил свои слова. Затем он вернулся к своей постели.

Танкмар покинул спальню, погруженный в свои мысли. Франциска лежала в его руке, словно маленький зверь, о котором он не знал, кусается ли он. Совсем недавно он сам просил Исаака дать ему оружие, потому что ничего не хотел больше, чем умереть с мечом в руке, пополнив ряды своих предков. Если бы у него в руке тогда, в том селе на берегу Роны, оказался хороший клинок, Исааку не пришлось бы умереть.

Франк ожидал от него, что он будет сражаться на их стороне, что поднимется на стены и защитит их от врага. Франциска Саудрата была не символом уважения, а выражением сочувствия и одновременно указанием к действию. Граф не хотел посылать его, невооруженного, на смерть. Танкмар подавил тошноту и прицепил франциску к веревке, которой подвязывал свою импровизированную накидку на бедрах. Рукоять оружия при каждом шаге била его по бедру.

Он вышел на широкий двор, подошел к стойлам и упал в солому рядом с Абулом Аббасом. Прижавшись спиной к ноге слона, он жевал соломинку и пытался привести в порядок свои мысли.

Абул Аббас водил хоботом по его лицу и волосам и забрасывал его соломой, мешая Танкмару сосредоточиться на мрачных мыслях. В благодарность за это он вынул амулет и начал повторять со слоном старые команды. Огромное животное все еще не повиновалось приказам. Однако сакс подозревал, что Абул Аббас вел с ним какую-то игру и неплохо понимал, чего от него ожидают. Танкмар чувствовал, что слон подтрунивает над ним, пусть каким-то диким, но дружелюбным способом. Насколько опаснее амулет был в руках сенешаля Павии! Чистая провокация, которая чуть не стоила предателю жизни. В правильных руках птица Исаака вызывала у Абула Аббаса удовольствие, а вот в чужих – насилие и злобу.

Понимая, что его никто не хватится, Танкмар не пришел на совместный ужин в трапезную. Он решил, что лучше собрать остатки еды на кухне. Он терпеливо ждал возле Абула Аббаса. Женщины после ужина и последующего богослужения, разумеется, вернутся в свои кельи. И тогда для него будет самое время заставить Аделинду заговорить. Странным было лишь то, что за все время ожидания ни единый человек не прошел через большой внутренний двор. Более четырех дюжин монахов жили здесь, но монастырь казался вымершим. Нежели все собрались в трапезной и никто не охраняет стены? Танкмару не хотелось верить в такую глупость и беззаботность.

Общее отсутствие бдительности давало ему возможность проникнуть в келью Аделинды и ждать ее там. Когда двор монастыря снова заполнится монахами и солдатами, можно опасаться, что ему преградят доступ к покоям женщин.

Перспектива увидеться с послушницей наедине возбудила Танкмара. Он быстро поковылял по пустому двору Санкт-Аунария мимо комнаты, где можно было согреться, и здания для отшельников, оставив по правую руку от себя крестообразный ход и восьмиугольный колодец, и по усыпанной гравием дорожке, шуршавшей под ногами, дошел до продольного нефа церкви. Под одной из защищавших от дождя крыш он обнаружил мельницу для размола зерна и сукновальню, а в одном из сараев находился целый кирпичный завод. Воистину, здешние монахи умели сами обеспечить себя всем необходимым.

Здание, которое монахи освободили для женщин, представляло собой продолговатое сооружение с казавшимся бесконечным коридором, по обеим сторонам которого находились кельи высших монастырских чинов. Вход в кельи был закрыт тяжелыми занавесками или дверьми. Танкмар напоследок обернулся через плечо и тихонько прокрался в дом.

Где же келья, которую он ищет? Он не сможет найти комнату Аделинды по ее пожиткам – у послушницы было лишь то, что она носила на себе. Ему нужно искать другие приметы.

Ковыляя от кельи к келье, он заглядывал сквозь щели в дверях и просветы между шерстяными занавесками. Из помещений до него доносился запах бедности и запустения. Жизнь в кельях, очевидно, была еще беднее жизни монахов-отшельников. Во многих помещениях не имелось даже стула или масляной лампы, лишь солома, на которой спали монахи, а также ведра для отправления естественной нужды. Камень стен был серым, на некоторых из них почерневшим от влаги и испускавшим затхлый запах. Царапины на стенах говорили о том, что духовники старались очистить кельи от мха.

Одна келья была похожа на другую, отличаясь лишь немногими пожитками их обитателей: деревянным распятием здесь, певчей птицей в клетке там. Следы жизни, мрачнее которой Танкмар себе представить не мог. Здесь спали самые важные чины ордена и этого монастыря. Насколько же мрачнее должна была быть жизнь монахов, которые в монастырской иерархии стояли значительно ниже?

Келью Аделинды он не нашел.

Он уже собирался прекратить свои поиски, чтобы встретить послушницу на улице, как вдруг услышал шаги. Монахи возвращались. Если он сейчас повернет ко входу, то встретится с ними лицом к лицу и ему начнут задавать вопросы, отвечать на которые ему будет очень неприятно. Одна из келий должна послужить ему укрытием. Может быть, духовники, ничего не подозревая, пройдут мимо и ему за их спинами удастся незаметно улизнуть отсюда.

Он спрятался за одну из занавесок, стараясь не создавать на материи складок, и прислушался. Они приближались: он насчитал двое, трое, четверо или более мужчин. Они молчали, очевидно, погрузившись после трапезы в благодарственную молитву. По шарканью сандалий Танкмар понял, что это монахи, однако он услышал и еще кое-что. Это был звук, который совсем не подходил к этому месту, – лязг стали, зацепившейся за камень. Он раздался всего лишь на мгновенье, однако для чуткого слуха вора прозвучал, словно удар грома. Эти люди носили с собой оружие! Зачем, во имя хвоста Фенрира, они вооружились?

Затаив дыхание, Танкмар подождал, пока люди прошли мимо, а затем отодвинул занавеску в сторону и посмотрел вниз, в коридор. Он посчитал правильно. Четыре фигуры находились в задней части дома. Они стояли спиной к нему. Четыре рясы, четыре черепа с тонзурой, и действительно это были монахи из Санкт-Аунария. Уже придя к убеждению, что его обманул слух, он снова услышал тот же звук, противный скрежет металла по камню.

А затем он увидел меч. Он висел на поясе стоявшего сзади монаха, скрытый рясой. Однако его неловкие движения в узком проходе время от времени заставляли лезвие подниматься вверх, словно кошачий хвост. Когда носитель рясы приближался к стене, острие меча скрежетало о камень.

Кто бы ни скрывался под этими рясами, монахами эти люди не были. У Танкмара промелькнула мысль о том, что нужно побежать в трапезную и поднять тревогу среди императорских слуг. Однако мысль о возможности сначала узнать побольше об этих чужих людях разожгла его честолюбие. Карл Великий несказанно удивится, когда он, Танкмар, сакс, выдаст ему четверых предателей.

С бьющимся сердцем он проскользнул за фальшивыми монахами.

Ворота церкви с грохотом захлопнулись. Их закрыли на задвижку. Имма вздрогнула и бросила на обоих монахов у портала порицающий взгляд. Братья в Санкт-Аунарии при исполнении ежедневных работ во имя Господа не особенно церемонились. В отношении манер за совместным ужином бенедиктинцы и в подметки не годились королевским воинам. Они варварски набивали желудки, громко чавкая и разбрызгивая жир во все стороны. Многие даже не помолились.

Имма также удивилась молодости монахов. За исключением аббата, каждый из братьев мог бы быть крепким воином. «Они все еще слишком дикие и сильные, чтобы проникнуться дисциплиной и воздержанием», – подумала она. Но старый аббат, казалось, внушал подчиненным стремление к порядку и дисциплине в монастырской жизни: все постройки в Санкт-Аунарии были в безупречном состоянии.

Следы любовного ухода проявлялись также и в убранстве огромной церкви, главном украшении и центре монастыря. Имма осмотрелась по сторонам и не поверила своим глазам: на маленьких квадратных окнах под деревянной крышей были разноцветные стекла! Много лет назад она слышала, что новое искусство ремесленников сделало возможным закрывать окна стеклом и впускать в помещение свет, оставляя за окнами ветер и холод. Однако такую роскошь она скорее ожидала найти в Риме или Сен-Дени. Увидеть оконное стекло в таком удаленном месте, как это, было для нее приятной неожиданностью. Божье присутствие давало о себе знать даже в самых отдаленных уголках света. Сквозь окна с южной стороны осенний солнечный свет проникал внутрь, как будто заставляя цветное стекло светиться. Красные и зеленые орнаменты пылали, словно из них воссияла любовь Иисуса Христа. Обеими руками Имма схватилась за грудь, чтобы немного успокоиться.

Монахи и воины стояли рядом в двухнефном помещении, разделенном посредине рядом базальтовых колонн. Аббат Гисберт ожидал Имму у алтаря. Она прошла по длинному проходу и встала рядом с Гисбертом, который начал богослужение.

Имма служила аббату, насколько это у нее получалось, однако ей приходилось снова и снова прибегать к импровизации, поскольку Гисберт сократил литургию в угоду императору. В конце концов наступил момент, о котором она мечтала со времени своего приезда сюда, – хорал. Гисберт шагнул в сторону и передал ей руководство молебном. Толпа опустилась на колени на гранитный пол. Семьдесят пар глаз выжидающе смотрели на нее. Впереди всех, так близко, что она могла к нему прикоснуться, перед ней на коленях стоял император, который одарил ее подбадривающей улыбкой. Имма собралась с мыслями и еще раз взглянула на витражи наверху, которые теперь, казалось, засияли еще ярче. Она хотела посвятить это богослужение своему другу, спутнику и любимому человеку – Исааку, которого у нее навсегда отняла судьба так незадолго до их встречи. Для этого она избрала простой гимн, слова и мелодия которого были известны каждому духовному лицу и даже некоторым из людей императора.

– Misereris omnium Domine[63], – проникновенно пропела она, растроганная объемом, который придавали ее голосу эти своды.

Она ожидала задушевного продолжения «Miserere mei Deus»[64], грома, который должен был раздаться из семидесяти мужских глоток, – более сдержанно со стороны солдат и уверенно и с полной отдачей – от монахов.

Однако она не уловила ничего, кроме беспомощного гнусавого бормотания, каждый пел свою мелодию, а большинство даже не знали слов и пели себе что-то под нос или гудели, как пьяные. Послушники смогли бы уже после первых уроков спеть лучше.

«Ego autem in Domine sperabo»[65].

«Beata gens»[66].

Она попыталась еще раз, но с тем же ужасным результатом. Увидев, что Карл и его люди, обескураженные отсутствием певческого таланта у бенедиктинцев, растерянно переглянулись между собой, Имма прервала молитву и укоризненно повернулась к аббату Гисберту, чтобы попросить его продолжить молитву без ее участия.

Однако странности на этом не закончились. Старец не реагировал на взгляды Иммы и стоял рядом с алтарем, как застывший, скрестив руки на груди, а его губы дрожали, словно в немой молитве. И лишь когда Имма тронула настоятеля за плечо, он поднял голову. Его глаза были расширены от страха, и он плакал. Имма отдернула руку, словно обожгла себе пальцы при прикосновении.

– Что с вами, Гисберт? – она произнесла эти слова шепотом, однако все было напрасно. Карл тоже заметил странное поведение аббата.

Гисберт покачал головой:

– Ничего. Ничего. Наверное, голова закружилась, это пройдет. Теперь я хочу совершить евхаристию.

Он взял бронзовый кубок, пышные когда-то орнаменты которого стерлись от употребления за десятки лет, и поднял над головой. Дрожь прошла по дряхлому телу. Кубок выпал из его пальцев, со звоном упал на пол и остался лежать у ног одного из монахов.

Имма удостоверилась, что Гисберт опирается на алтарь и не упадет в обморок, а затем подошла к монаху, у ног которого лежал литургический сосуд. Она кивнула ему, и бенедиктинец поднял кубок и протянул Имме. При этом серый рукав рясы, которая была слишком мала для него, сполз, обнажив руку до локтя. Рука представляла собой сплетение мышц, которые, подобно канатам, обвивались вокруг костей. Однако еще более странными были украшения, которые носил этот монах. Его предплечье украшала не только неприличная татуировка длиной с большую свечу. Этот брат носил три браслета из чистого золота толщиной в палец, которые обхватывали его руку и при малейшем напряжении мышц впивались в плоть, словно змеи, удушающие льва.

Имма словно окаменела. Или обстоятельства в Санкт-Аунарии были таковы, как в Иерусалимском храме перед тем, как он был сокрушен, или же эти мужчины были такими же монахами, как она – крестьянкой. Она в ужасе уставилась на голую руку и кубок в ней, и подавила крик.

И тут у Гисберта снова прорезался голос:

– Простите слабость старика. Это богослужение мы продолжим. Братья мои, пожалуйста, идите и подготовьте все на ночь. А вы, люди императора, потерпите, мы совместно закончим богослужение. Может быть, скоро вас настигнет смерть в бою, и я хочу вам дать возможность примирения с Богом в исповеди. Помолимся!

Зачем Гисберт теперь отсылал братьев-монахов из церкви? Почему они не остались и не стали молиться за души тех, кто прибыл сюда, чтобы защитить их? Имма все еще смотрела на монаха, который был совсем не монахом и ответил на ее взгляд жуткой ухмылкой. Он отдал ей кубок и удалился вслед за остальными носителями монашеских одежд. Карл и его люди, наморщив лбы, смотрели вслед монахам, которые один за другим протискивались в низенькую боковую дверь и наконец закрыли ее за собой.

Один только Саудрат сдвинулся с места.

– Западня! – крикнул он, тяжелыми шагами бросился к боковой двери и дернул ее. Однако выход уже был закрыт снаружи.

Франки выхватили оружие. Однако здесь не было никого, с кем они могли сразиться. Один лишь аббат Гисберт, дрожа, все еще стоял у алтаря. Его лицо было бледным, и он снова залился слезами.

Карл приказал своим людям проверить, можно ли открыть главный портал. Затем он поднялся на три ступеньки вверх к алтарю и схватил Гисберта железной хваткой за худое плечо:

– Что здесь происходит, аббат? Куда исчезли ваши братья? Почему нас заперли здесь?

Император, возможно, уже предчувствовал ответ, но то, что сообщил ему Гисберт, заставило его на какой-то момент утратить самообладание. Он безжалостной рукой заставил аббата встать на колени. Другой рукой повелитель западного христианства смел с алтаря кубки, Библию и свечи, которые с шумом рассыпались по полу церкви. Еще никогда Имма не видела Карла Великого таким взбешенным.

– Эти монахи на самом деле разбойники, – сказал аббат Гисберт, и Имма поняла по его голосу, что для старого церковника было облегчением открыть им правду. Две ночи назад вооруженные люди появились в монастырской спальне и заперли всех его братьев в винном погребе. Как они попали в монастырь, аббат не знал. Однако он предполагал, что им кто-то открыл дверь.

Имма окаменела:

– Вы впускали в монастырские стены торговца реликвиями?

Гисберт кивнул. Человек по имени Гунольд был гостем их монастыря. Он утверждал, что у него есть мощи святого Аунария. Гисберт, низко опустив голову, признался, что он из жадности и желания заполучить эти кости не устоял пред искушением пригласить чужака в монастырь.

Карл приказал аббату не останавливаться на подробностях, и Гисберт рассказал, как ему открыли, что император франков самолично находится на пути к Санкт-Аунарию, и как вторгшиеся сюда чужаки угрожали ему убивать одного монаха за другим, если Гисберт не сделает то, что ему прикажут.

– Вы должны были внушить нам, что мы находимся в безопасности, и заманить нас в церковь! – крикнул Карл Великий, стоя под сводами церковного нефа. Эти слова были усилены старыми стенами, как до этого пение Иммы.

– Отпустите аббата, Карл. Разве он мог принять решение, которое лишило бы жизни братьев ордена? – Имма положила руку на руку Карла, которая все еще железной хваткой держала старого Гисберта.

Карл стряхнул ее руку:

– Вы взяли на себя тяжкий грех, Гисберт. Помогите нам вырваться из этой тюрьмы. Есть ли здесь еще выход, может быть, тайный ход?

Гисберт покачал головой:

– Нет, мы – простой монастырь. Такие устройства, может быть, бывают в пфальцах, но здесь…

И вдруг послышался треск пламени. Под большими церковными вратами внутрь храма заползал дым. Через несколько мгновений дым поднялся до капителей колонн и распространился под крышей.

Церковь горела.

Спина Танкмара буквально влипла в стену. Он стоял в коридоре, соединявшем кельи, прижимаясь к стене, насколько это было возможно. В келье рядом с ним вооруженные монахи обсуждали заговор, который должен был потрясти всю империю.

Хотя он не мог всего расслышать в приглушенных голосах, однако было ясно, что император и его люди, а также монахини, Абул Аббас и он сам находились в смертельной опасности. Карл Великий должен был умереть. Здесь, в Санкт-Аунарии. И уже сегодня.

Император верил, что доберется до монастыря раньше нападающих и тем самым создаст себе преимущество. На самом же деле все произошло наоборот. Враг раньше попал в Санкт-Аунарий и теперь был хозяином положения. К тому же, в отличие от франкских воинов, люди архиепископа были очень умелыми в маскировке. Не в битве умрет император франков, а в западне. Карл Великий и его люди были обречены на смерть, если он, Танкмар, их своевременно не предупредит.

Пол буквально горел у него под ногами, однако он заставил себя стоять неподвижно, прислушиваясь к шепоту, в котором звучали слова об убийстве и предательстве. Бегство сломя голову никому не поможет. Без доказательств франки ему все равно не поверят. Он должен узнать больше о планах фальшивых монахов. В этот момент он особенно сожалел о потере уха.

– А зачем монахи должны выстригать себе дырку в волосах? Моя старуха вряд ли меня узнает. Как ты считаешь, Траско?

– Я считаю, что мы не должны сидеть здесь сложа руки, а следить за тем, чтобы никто не убежал. – Надтреснутый голос Траско дрожал от волнения.

– Успокойся и выпей еще глоток! Оба выхода из церкви закрыты на крепкие засовы. Там даже тараном невозможно быстро пробить дверь! Кроме того, все наши люди стоят перед воротами и подкладывают дрова в огонь. Император влип, и с наступлением ночи дым прикончит его.

– А что, если им удастся разбить двери?

– Тогда наши люди ворвутся в церковь и убьют каждого, кто к тому времени не задохнется в дыму. Но до этого не дойдет. Ворота и двери сделаны из толстого дубового дерева, а у людей императора с собой только мечи. Ими они могут рубить дерево целыми неделями. Нет, выхода у них нет. Вскоре императора вместе с его герцогами постигнет жалкая смерть от удушья или же их убьет упавшая крыша.

Третий голос присоединился к ним, противный, словно плевок легочного больного:

– Мне жалко обеих женщин. Маленькую и нежную мы могли бы поделить между собой вчетвером. А с жирной старухой остальные получили бы удовольствие на целых несколько дней.

– Точно. А потом она бы лопнула, – захихикал Траско.

– Какую участь ты выбрал для монахов, Гунольд? Распятие на кресте или рабство?

– Никто не должен выжить. О смерти императора никто не должен знать. Любой ценой. Мы убьем бенедиктинцев, как только франки будут мертвы. До тех пор они остаются пленниками.

– Но пока монахи торчат там, внизу, мы не можем опустошить винные запасы. Давай лучше убьем их сразу, а потом вытащим бочки наружу.

Танкмар услышал достаточно. Так же беззвучно, как луна плывет по небу, он повернул назад. Пока он пробирался оттуда, в его голове бушевал целый ураган. Император сам угодил в западню. Такое случается с военачальниками, когда они становятся слишком старыми для своего кровавого ремесла. Их глаза туманятся, уши устают от болтовни баб, а дух слишком занят тоской по мягким постелям, чтобы замечать опасности.

Никем не обнаруженный, Танкмар добрался до выхода из дома и спрятался в тени между фасадами. Запах дыма ударил ему в ноздри. Повернувшись к церкви, он обнаружил, что то, о чем сообщили фальшивые монахи, подтвердилось: церковь была объята пламенем. Хотя сами стены из камня-песчаника не горели, христианский храм был обложен кучами пылающего хвороста и дров. Языки пламени лизали здание, и облака черного дыма поднимались вверх. На крыше один из фальшивых монахов махал факелом.

Представив себе, какой смертельный страх вынуждены сейчас переживать Аделинда и Имма, Танкмар крепко сжал франциску на поясе.

Предупреждать людей, запертых в церкви, было уже слишком поздно. Ему оставалось только освободить их. Но как это сделать? Он мог полагаться только на себя. Число врагов достигало пятидесяти. Однако они все еще не обнаружили его. Как бы использовал это преимущество Исаак? Он бы что-нибудь придумал. Танкмар снял руку с рукояти, схватился за амулет на груди и закусил губу. Если он в одиночку не сможет одолеть врага, ему нужно позвать на помощь. И он знал, где найдет ее.

Он, пригнувшись, помчался вперед.

Дым висел в церкви, словно утренний туман над полем битвы. Вместо священных песнопений день заканчивался кашлем запертых в церкви людей. Имма, шатаясь, едва держалась на ногах и старалась дышать как можно реже. Сверху падал слабый свет, словно приглушенный занавесью. Проникавшие через церковные окна лучи, казалось, смеялись над запертыми в храме людьми.

Простым ремесленникам, крестьянам или торговцам не так просто смириться с мыслью, что им придется задохнуться и сгореть. Однако люди Карла были словно равнодушны к собственной участи. Их врагом была двустворчатая дверь, дерево толщиной в две ладони, и они упрямо проводили против нее атаку за атакой.

Едва ловушка захлопнулась, Карл с хладнокровием полководца стал отдавать приказы своим воинам. Двое из них охраняли боковой выход, чтобы встретить внезапное нападение фальшивых монахов. Другие занялись единственным предметом, который был одновременно подвижным и достаточно крепким, чтобы его можно было использовать в качестве тарана, – святым крестом, простым и строгим, украшавшим собой апсиду за алтарем.

Когда воины срывали распятие со стены, Имма хотела вмешаться. Каждая щепка, отлетавшая от балки, казалось, вонзалась в ее сердце. Однако ни она, ни запертые вместе с ней люди не были великомучениками. В этот момент святой крест был всего лишь мертвым деревом, которое могло спасти им жизнь.

И франки снова и снова били в дверь этим святым тараном. Однако с шумом трескалось не укрепленное кованым железом препятствие, а дерево креста.

– Христос не годится для насилия. Разве вы не видите? – пробормотала Имма между всхлипываниями и вздохами, однако никто не слушал ее.

Аделинда сидела на корточках рядом с Гисбертом. Старый аббат лежал у алтаря и тяжело дышал. Жизнь, казалось, постепенно уходит от него. Имма знала, что он умрет. И она также знала, что виной этому был не воздух, которого ему не хватало, а его честь, которую он должен был проявить во имя своих братьев. Душа Гисберта отлетала в мир иной, чтобы очиститься пред троном Божиим.

Послушница успокаивающе говорила со стариком и молилась за него. Она опустила край своей одежды в лужу церковного вина и промокнула им лоб Гисберта. Имма с тоской наблюдала за Аделиндой. Какой монахиней была бы эта молодая женщина! Однако даже если бы они не попали в эту западню, если бы даже еще существовал монастырь Санкт-Альбола, Аделинда все равно однажды собственноручно выломала бы калитку монастыря и убежала в мир, к какому-нибудь мужчине, к танцам и радости, к собственным детям.

И вдруг Имме показалось, что с неба на девушку и аббата дождем падают звезды. Золотые искры, летящие вниз сквозь серые облака дыма. Аделинда тоже заметила искры вокруг себя. Женщины посмотрели наверх.

Огненный дождь оказался горящим деревом. Горела крыша. Во многих местах огонь уже прогрыз дыры в стропилах и теперь осыпал искрами внутреннее убранство церкви. Каменные стены еще могли противостоять пожарам, но деревянная крыша быстро станет жертвой пламени. Вся конструкция рано или поздно обвалится внутрь. Если они к тому времени не задохнутся в дыму, то под горящими балками их ожидает верная смерть.

Взгляд Гисберта тоже удивленно обратился вверх. «Наверное, – подумала Имма, – Гисберт в этих искрах видит приглашение войти во врата небесные». Тело старика сотряслось в немых судорогах, и взгляд его погас. Имма кивнула. Вера имела силу дарить человеку надежду, даже если она состояла только из лжи.

Она опустилась на колени рядом с Аделиндой и обхватила руками плечи своей подопечной. Близость послушницы придавала ей сил. Им ничего не оставалось, кроме как ждать, прислушиваясь к ритмичным ударам тарана.

Санкт-Аунарий представлял собой сплошной лабиринт. Танкмар поковылял через двор, мимо кузницы с остывшим горнилом, мимо печей горшечников, перед которыми возвышалась куча неудачно обожженной посуды. Когда он проходил мимо сарая, где содержались гуси, те разлетелись в разные стороны с таким гоготаньем и хлопаньем крыльями, что перья полетели клубами. Он замер на мгновение. А что, если кто-нибудь обратил внимание на этот шум? Однако нигде не видно было движения, и, когда птицы снова успокоились, Танкмар продолжил свой путь, в этот раз уже медленнее, лишь бы снова не дразнить Скульд – богиню судьбы. Она никогда не была к нему благосклонна.

Где же находился винный погреб? Как его найти? Только прибегнув к помощи запертых там монахов, он мог бы спасти женщин и воинов в церкви. Правда, бенедиктинцы не были воинами, но в таком монастыре, как этот, могли жить сто или более монахов – и тем самым они превосходили бы врагов количеством. Если бы только ему удалось их найти!

Поиски ни к чему не привели. Между ульями и мельницей Танкмар остановился. Если бы он был мастером-строителем и должен был соорудить такой монастырь…

Он покачал головой. В своей жизни ему пока что приходилось бывать мало кем, разве что вором и рабом, и уж меньше всего мастером-строителем. Как должен думать тот, у кого достаточно знаний, чтобы разместить такой большой монастырь на горе?

Он глубоко вздохнул.

Какую задачу выполнял винный погреб?

В нем должно было храниться вино.

Танкмар взъерошил руками волосы. Ему казалось, что он беседует с Исааком, который задает ему правильные вопросы.

Отчего вино лучше хранить в винном погребе, чем в каком-нибудь сарае?

Потому что там темно.

И прохладно.

Он огляделся по сторонам. Солнце уже клонилось к горизонту. Хотя сейчас, поздней осенью, оно уже не имело прежней силы, однако летом в этой части двора бывало жарко. В каком направлении находилось холодное место?

На севере.

Танкмар опустил руки. Винный погреб должен находиться на северной стороне. В здании, которое постоянно находится в тени. Он повернулся так, чтобы последние лучи заходящего солнца светили ему в левый бок. Три приземистых здания жались к самой северной части стены монастыря. Если его мысли действительно совпадали с мыслями строителя, то в одном из этих домов и должен был находиться винный погреб.

До этих трех домов было рукой подать. Танкмар пробрался к ним позади емкостей для сбора дождевой воды и штабелями дров. Никто не попался ему навстречу. Наверное, все враги собрались перед церковью, чтобы лично присутствовать при том, как император франков станет жертвой пламени.

Ему снова вспомнилось, о чем говорили четверо разбойников. Один из них предлагал убить монахов винном погребе, чтобы опьянить себя алкоголем. Хотя переодетые монахи и не приняли никакого решения, но было вполне возможно, что они именно сейчас направляются туда же, куда и он.

Танкмар ускорил шаг.

Вход в первое здание закрывала не дверь, а тяжелый занавес. Танкмар протиснулся внутрь, однако там царил мрак. Затем он в призрачном свете увидел, что находится в складском помещении. Огромные керамические сосуды были подвешены канатами к потолочным балкам. Танкмар знал этот способ хранения провизии по своему селу. Висящие емкости заполнены зерном, и так они недостижимы для мышей.

На полу складского помещения стояли огромные бочки, однако они были наполнены не вином, а холстиной. Сначала Танкмар удивился этой находке, а затем сообразил, что к чему.

«Эти монахи умные», – подумал он. Бочки были слишком большими, чтобы их можно было перевозить тогда, когда они будут наполнены вином. Материя, однако, была легкой, и наполненную ею бочку легко и удобно перекатить на другое место даже двоим мужчинам. В другом углу стояли бочки поменьше, и в них содержалась какая-то плотная жидкость. «Масло», – понял Танкмар. Исаак объяснял ему когда-то, что крестьяне южных стран научились изготавливать из маленьких ягод растительное масло. Он продолжил поиски, однако вина не нашел.

К выкрашенным белой известью стенам во втором здании были прислонены садовые инструменты, а также неизвестные ему орудия труда. Однако затем Танкмар обнаружил то, что искал, – выпуклые стеклянные емкости, деревянные пробки и большие чаны, которые сообщили ему, что монахи в этом месте работали с жидкостями. Винный погреб должен был находиться где-то рядом.

В задней части помещения он обнаружил дверь. Она была заперта снаружи балкой, до смешного маленькой, но достаточно толстой, чтобы воспрепятствовать попыткам вырваться изнутри. Танкмар резко отшвырнул деревяшку в сторону. За дверью узкая лестница со ступеньками из плотно утоптанной глины вела куда-то вглубь. Ему в лицо ударил влажный воздух и кислый запах. Он осторожно нащупал здоровой ногой опору и начал спускаться.

Траско зевнул:

– Что-то мне все это надоело. Эти игры в прятки и переодевания. Сначала мы строим из себя арабов, а теперь – монахов. Что будет дальше, Валафрид? Небось, девственницы, подготовленные к конфирмации?

– Или свиньи по дороге на бойню. Тогда тебе не придется трудиться над своим новым костюмом, Траско.

Траско влепил затрещину своему сообщнику. Там, где из-под неумело выбритой тонзуры выглядывала кожа головы, появилось красное пятно.

– Да ладно тебе! Не обижайся. Ну, просто ты действительно похож на свинью – да и воняешь ты точно так же, как она.

Траско схватил рукой Валафрида за рясу. Однако прежде чем ссора разгорелась, Валафрид указал на другой конец помещения, у входа в которое они стояли:

– Балка исчезла, Траско!

Траско, подслеповато щурясь, всматривался в темноту. Дверь на другом конце была закрыта, однако Валафрид был прав: балка, с помощью которой они перекрыли дверь накануне, чтобы запереть там монахов, исчезла.

– Клянусь приплодом моей матери! Кто убрал балку? Быстро посмотри, не упала ли она сама по себе! – Он втолкнул Валафрида в темное помещение и последовал за ним.

Балки нигде не было видно.

– Гунольд замучает нас до смерти, – прошептал Валафрид исполненным ужаса голосом.

– Успокойся, заячья нога! Сначала мы посмотрим, на месте ли еще монахи, а затем попробуем, каково на вкус вино в этом монастыре.

Траско распахнул дверь. Валафрид последовал за ним по ступенькам вниз.

Танкмар захлопнул дверь в винный погреб с такой силой, что задрожали стены, и закрыл их на ту же балку, которую искали мародеры несколько мгновений назад.

– Так, на два человека, которыми нам придется заниматься, меньше, – сказал он двоим мужчинам, которые вместе с ним появились между бутылями и ведрами. С той стороны тяжелой, сделанной из толстых досок деревянной двери послышались удары и приглушенные крики.

– Этот Траско воистину не свинья, – сказал Танкмар. – Но баран получился бы из него отменный.

Его ухмылка отразилась на напряженных лицах обоих монахов, которых он только что освободил из погреба. Он положил руку на плечо худого Эккехарда и почувствовал, что бенедиктинец до сих пор дрожит. Брат Ансельм тоже был бледен как мел.

– Пойдем к другим, – скомандовал Танкмар. – Впереди еще одна трудная задача.

Он еще раз проверил, как закреплена балка, а затем вместе с монахами вышел из помещения.

До него было всего лишь несколько шагов. Танкмар вместе со своими сопровождающими прошмыгнул под занавеску и теперь стоял перед молчаливой группой. Все бенедиктинцы собрались в помещении, в котором Танкмар еще недавно осматривал запасы монастыря. Однако вместо сотни упитанных мужчин он обнаружил перед собой только одиннадцать оголодавших фигур – их с натяжкой можно было назвать мужчинами, как он вынужден был констатировать.

Когда он спустился внутрь винного погреба, церковники сначала шарахнулись от него – одиннадцать мужчин боялись одного хромого человека с метательным топором. Конечно, поначалу их страх был ему на пользу, ведь братья были слишком напуганы, чтобы напасть на него, обезоружить и убить, а затем на собственный страх и риск вызволиться из этого сарая. С помощью присущего ему дара речи Танкмару даже удалось убедить монахов в своих добрых намерениях. Однако затем он спросил себя, что он, собственно, может предпринять с помощью этой кучки людей. Если эти одиннадцать человек вместе не решились напасть на одного-единственного противника, то как же они отреагируют, если им будут противостоять пятьдесят врагов, вооруженных до зубов и с жаждой крови в глазах? Танкмар обвел взглядом эти лица и спросил себя, не лучше ли оставить бенедиктинцев сидеть в винном погребе.

Некоторые из монахов устало сидели на корточках между кружками и мисками, а другие набросились на ветчину, которую им удалось обнаружить в одной из бочек с солью. Но большинство из них были слишком взбудоражены, чтобы сидеть тихо. Запах пота и страха насытил воздух. Все выжидающе смотрели на него.

– Двоих мы уже поймали, – сообщил Танкмар с гордостью в голосе. Эккехард и Ансельм кивнули остальным монахам, которые удивленно воззрились на них. Танкмар правильно истолковал эти взгляды:

– Нет, нам не пришлось никого убивать, даже нападать на них, мы…

Экехард перебил его:

– Мы просто заперли их в погребе. Просто! – Он хлопнул в ладоши.

На лицах остальных братьев появилось выражение облегчения и недоверия.

– Это так, – сказал Танкмар. – Но то, что должно последовать за этим, сделать совсем не просто.

Ансельм, монах с длинной бородой, добавил:

– Возможно, это будет означать смерть для всех нас. Правда, Танкмар?

Танкмар ощутил огромное желание заткнуть рот бенедиктинцу его же собственной бородой.

– Да, – ответил он вместо этого. – Смерть, возможно, ждет некоторых из нас, если мы будем делать то, о чем договорились. Но, быть может, она настигнет не всех. А это намного лучше, чем то, на что вы могли надеяться, сидя в винном погребе.

Одиннадцать пар глаз внимательно посмотрели на него.

– А теперь я исчезну, чтобы открыть ворота монастыря, продолжил Танкмар. – Еще не все франки прибыли в Санкт-Аунарий. Те, кто подтянется позже, могли бы спасти нам жизнь, однако лишь в том случае, если они смогут попасть в монастырь. Брат Эккехард объяснит вам остальное.

Эккехард открыл одну из бочек, опустил туда свой указательный палец, а затем сунул в рот:

– Это оливковое масло – одно из лучших урожаев за прошлые десять лет. Какой позор, что нам придется израсходовать его на врага.

28

От дыма щипало в хоботе, а близость огня приводила его в бешенство. Абул Аббас топтался на месте, ударяясь задом о стойло для лошадей. Он научился одному: там, где были люди, был и огонь. Так было на горе, возле домов у реки, а теперь и здесь.

Он ненавидел пламя, его жаркое дыхание, яркий свет. Огонь, пожирвший все вокруг, был ненасытен, безумствуя, он страшно рычал. Он не заботился о соблюдении законов жизни и уничтожал все на своем пути.

Абул Аббас погрузил хобот в бочку с водой, чтобы устранить зуд. Но беспокойство осталось. Он снова почувствовал, как ярость и сила переполняют его. Близость огня и опасность действовали на него возбуждающе, как и запах эвкалипта, исходивший от находящейся в периоде течки кобылы, которая стояла рядом.

Гул пламени теперь невозможно было не слышать. Кони, стоявшие рядом с ним, тоже начали бить копытами, раздувать ноздри и поднимать уши. Близость лошадей доводила его до бешенства. Как он ненавидел их гривы, их надменно задранные хвосты, их худые ноги!

Абул Аббас изо всех сил навалился задом на опорные балки. Одна из опор затрещала и переломилась надвое. Лошади как бешеные натянули поводья, которые были привязаны к кольцам, вмурованным в стену. Шейные позвонки животных трещали, словно ореховая скорлупа, однако они не оставляли бессмысленных попыток освободиться и бились тем сильнее, чем безуспешнее были их старания.

Двумя энергичными шагами Абул Аббас вырвался из пространства между балками и стеной, куда привязал его человек с чувствительными пальцами. Канат, привязанный к его левой передней ноге, порвался с громким треском. Он выбрался на свободу, мотнул головой и обрушил шаткий навес. Балки и камни с грохотом посыпались внутрь. Это заставило лошадей встать на дыбы, забить копытами и оскалить зубы. А затем облако пыли и грязи накрыло руины.

Абул Аббас был свободен. Он был здоровым и сильным, он хотел убежать отсюда. Подальше от пламени, подальше от людей. Но среди них был один, которого он ценил. И это смущало его.

Слон двинулся вперед, словно снежный ком, набиравший силу, собираясь стать лавиной.

29

Ветер хватал Масрука аль-Атара за раздвоенную бороду и ерошил черные волосы. Араб щурил глаза, когда облака пыли окутывали маленькую группу. Следом за ним скакал Халид, деливший свою лошадь с крестьянской дочкой и внуком императора. «Несвятая троица», – подумал Масрук. Самая странная картина семьи, которую мог себе представить какой-нибудь джинн или он сам, Масрук аль-Атар. За белой лошадью вверх по склону тяжело топал жеребец Грифо. Своих рабов Грифо вынужден был оставить здесь. Масрук не хотел рисковать: наличие невольников могло вызвать к нему недоверие императора франков. Грифо, ворча, привязал цепями свой товар к деревьям, где они вынуждены были ждать его возвращения – если, конечно, стая волков не окажется быстрее Грифо.

Наконец они достигли конца горного серпантина, и перед ними показались ворота монастыря. У Масрука не было времени восхищаться монументальностью стен, потому что по ту сторону он увидел поднимающиеся к небу облака дыма.

– Что там происходит? – пробормотал он, повернувшись к ветру.

Ехавший позади него Халид, казалось, услышал вопрос.

– Дочка крестьянина что-то скрыла от нас.

– Или же ты сам невнимательно слушал ее слова, потому что пялился на ее груди, дурак!

Масрук, повернувшись к своим спутникам, увидел, как на лице Гислы промелькнула улыбка. Он понял:

– Она привела нас сюда, потому что монастырь был ее собственной целью. Одна с ребенком она бы никогда не добралась до этого места. Мы стали почетной охраной слабоумной, Халид.

Масрук с трудом подавил желание сбросить девушку с лошади и забить ее до смерти. Но если она действительно входила в процессию императора франков, то вместе с ней умрет и его план – перетянуть на свою сторону Карла Великого.

И тут ворота монастыря открылись.

Танкмар отшатнулся. На лице Масрука отразилось недоверие и ужас. Время замерло. Саксонец и раб неподвижно смотрели друг на друга. Между ними было всего лишь три шага, но вместе с тем между ними зияла такая пропасть, по сравнению с которой расстояние между Багдадом и Хадулоа, между пустыней и Маршландом показалось бы незначительным. Руки Танкмара все еще держали створку ворот, которую он только что распахнул для того, чтобы теперь увидеть на другой стороне рожу своего демона.

Следуя импульсу, Танкмар хотел уже было захлопнуть ворота, но разглядел позади Масрука лицо Гислы и окаменел. Масрук быстро пришел в себя. Он ударил своего вороного жеребца сапогами по бокам и протиснулся со своей лошадью в наполовину открытые ворота мимо Танкмара. От толчка, полученного от лошади, Танкмар зашатался. Его больная нога была не в состоянии выдержать его вес, и он упал в пыль монастырского двора. Араб соскочил со своего жеребца, выхватил саблю из-за пояса и ударил лежащего на земле сакса.

Танкмар чудом избежал первого удара. Но за ним последовали другие. В то время как пытался увернуться от быстрых ударов, он слышал, как Масрук словно безумный орал что-то на арабском. Если бы атаки араба были осмысленнее, кровь Танкмара уже давно окропила бы пыль Санкт-Аунария. Однако нападающий, казалось, ослеп от своей ненависти к саксонцу, которого он как одержимый осыпал ударами.

Когда Масрук размахнулся для очередного удара, Танкмар зацепил лодыжку нападавшего ногами и перевернулся набок. Масрук зашатался, но Танкмару не хватило сил повалить араба на землю. Однако этого было достаточно. Танкмар вскочил на ноги и выхватил из-за пояса франциску. Держа оружие в руках, мужчины стояли и злобно смотрели друг на друга.

Топорик в руке Танкмара был до смешного маленьким, однако, казалось, имел вес тысячи мечей. Против сабли Масрука франциска казалась бесполезной. Но Танкмар помнил слова графа Саудрата, который заверял его, что франциску нужно лишь бросить в нужный момент, а цель она найдет сама. Он изо всех сил размахнулся и бросил топорик. Тот понесся по воздуху, но Танкмар бросил его недостаточно сильно. Слишком быстро оружие потеряло высоту. Танкмар боялся, что топорик просто упадет под ноги Масруку аль-Атару. И тут он услышал крик араба. В этот раз он кричал не от злости, а от боли. Острие франциски торчало в сапоге Масрука. Саудрат оказался прав.

Араб нагнулся, чтобы выдернуть оружие из своей ноги, и тут Танкмар увидел другого жителя восточной страны – Халида, въезжавшего в ворота верхом на лошади. Позади него сидела Гисла, которая при виде Танкмара спрыгнула с лошади. Халид, казалось, этого не заметил. Он уже держал меч в руке, очевидно, встревоженный звуками боя. Если Танкмару удалось защитить свою жизнь от Масрука, то против конного воина он был так же беззащитен, как лодка во время шторма.

Удар сзади снова сбросил Танкмара на землю. Прежде чем успел подняться, он увидел, что на расстоянии ладони мимо него прямо на Халида пробежал Абул Аббас.

При виде мчащегося на него слона конь Халида встал на дыбы. Грудь слона ударила жеребца в бок, и он потерял равновесие. Животное упало, однако его всадник не упал вместе с ним на землю.

Халид висел возле головы Абула Аббаса и болтал ногами в воздухе, словно пловец, неожиданно попавший на страшную глубину. Правый бивень слона пронзил его живот. Рот Халида был наполнен кровью, поэтому он даже не мог кричать. Лишь его глаза взывали о помощи, в то время как он пытался сползти с бивня. С оскверненной верхушки бивня, выглядывавшей из спины Халида, свисали кишки.

Тяжелое тело Халида тянуло голову слона к земле. Абул Аббас стряхнул эту тяжесть одним резким движением головы. Халид со всего размаху ударился о стену монастыря и сполз по ней вниз, оставляя на камне блестящий кровавый след.

Масрук аль-Атар уставился на то, что осталось от его спутника. Танкмар отреагировал быстрее. Следуя внезапному порыву, он схватил амулет, висевший у него на шее, и набросил его Масруку на тюрбан. Масрук очнулся, обернулся, и, как слепой, начал наносить удары саблей вокруг себя.

Танкмар отпрыгнул.

– Эй, Абул Аббас! Абул Аббас! Проклятье, проклятье, проклятье! – кричал он так громко, как только мог, размахивая руками над головой.

В этот раз Абул Аббас услышал команду. Он обернулся. Один его бивень был еще красным от крови жертвы, уши торчали в стороны, а в глазах была такая дикая ярость, которой Танкмар еще не видел у этого великана. Всего лишь на один миг глаза слона задержались на саксе. Затем его взгляд упал на блестящую вещь на шее араба. Широкими шагами Абул Аббас ринулся к Масруку аль-Атару.

Прежде чем слон успел добраться до него, араб уже очутился возле своего вороного жеребца, вскочил ему на спину и хотел выехать из ворот. Однако дорогу ему преградил Грифо, который, тоже сидя на коне, остановился просто посреди прохода и ошарашенно всматривался внутрь монастырского двора. Масрук выругался. Он с трудом развернул своего запаниковавшего жеребца и помчался в другую сторону – прямо во двор монастыря.

Абул Аббас повернулся вокруг своей оси в поисках блестящей штуки на шее у араба.

– Абул Аббас! – закричал Танкмар изо всех сил.

И действительно, слон замер, повернул голову и в нерешительности захлопал ушами. В одно мгновение Танкмар оказался возле него и по запачканному кровью, внутренностями и остатками одежды бивню поднялся на спину животного.

От ворот раздался крик. Обернувшись, он увидел Гислу, которая держала на руках внука императора. Танкмар с облегчением увидел, что лангобардка жива и здорова и младенец вместе с ней. Не выказывая страха перед слоном, она бежала прямо к Танкмару. Абул Аббас, казалось, узнал свою наездницу. Хотя он беспокойно топтался на месте, однако никуда не отходил, пока молодая женщина не подбежала к нему.

Гисла залезла наверх к Танкмару. На какое-то мгновение сакс подумал, не забрать ли ее с собой на спину слона и отправиться с ней, ребенком и Абулом Аббасом через ворота подальше. Они могли бы уехать в Британию или в Багдад, и цель была для него не важна. Ему вспомнились их мирные дни в хижине. Он протянул руки, чтобы помочь лангобардке взобраться на спину слона.

Гисла крепче прижала ребенка к себе и отошла в сторону от Танкмара и Абула Аббаса. Танкмар опустил руки. «Она права, – подумал он. – Бегство – это путь рабов, а не свободной лангобардки. Или когда-то свободного сакса», – мысленно добавил он.

Он подбадривающе похлопал Абула Аббаса по чувствительной коже за ушами. Слон вытянул хобот и испустил оглушительный трубный звук, чтобы затем с невероятной ловкостью тронуться с места и последовать за Масруком аль-Атаром.

Танкмар услышал, как по его лицу потекли капли дождя.

Когда первые тяжелые капли упали на пол церкви через обглоданную огнем крышу, Имма и Аделинда уже едва дышали. Воины перестали бить распятием в главные ворота и теперь сидели и лежали на полу, ожидая смерти от удушья. Один лишь Карл Великий, кашляя, все еще держался на ногах. Его глаза слезились. Все чаще горящие балки падали сверху, ударяя, как мечи палачей, о базальт пола церкви. Двоим обломки уже проломили головы. Всего лишь вопрос времени, как скоро вся конструкция крыши упадет вниз.

Первые капли дождя остались незамеченными. Затем пленники один за другим подняли головы вверх, подставляя лицо струям, стекавшим по лбам и щекам. И вот уже ливень изливался на отчаявшихся людей. Некоторые из них нашли в себе силы встать. Вода смывала пепел с кожи и сбегала вниз, смешиваясь со слезами воинов и оставляя на лицах черные дорожки.

Имма и Аделинда тоже оторвались друг от друга, испуганные таинственным звуком, и посмотрели наверх. Гроза, которая разразилась над монастырем, потушила пожар на крыше церкви. От влаги дым в церкви стал тяжелым и опустился к полу, чтобы уступить место свежему, принесенному ветром воздуху.

Имма потащилась к Карлу, к алтарю, уперлась руками в камень, который дождь окрасил в темный цвет, и открыла свою душу Богу. Однако она не находила слов для молитвы, для благодарности за милость Божию. Она шевелила губами, но ничего не помогало. Рядом с алтарем все еще лежал труп Гисберта. Имма закрыла глаза и прикоснулась лбом к холодному камню. Бога здесь не было. Откуда бы ни пришел дождь, благодарить за него надо было не Господа.

– Всем собраться вместе! – Голос Карла вряд ли можно было узнать, однако даже его хриплое карканье было громче кашля закрытых внутри церкви людей. – Кто может сражаться – будьте готовы! Враг знает, что мы еще живы. Он будет атаковать. Образуйте два ряда по обе стороны большого портала. Если они ворвутся внутрь, то мы возьмем их в клещи. Поторопитесь! Я хочу собрать щедрый урожай клинков врага.

Герцоги обнажили мечи и стали выполнять приказ императора. Качая головой, Имма наблюдала, как горстка едва держащихся на ногах воинов образовала две четких линии. «Что это за люди?» – спросила она себя. Только что они были на волосок от смерти, и вот они уже готовы снова бросить ей вызов. Правда, она видела усталость на грязных лицах, однако они излучали также отчаянную решимость, как затравленные дикие звери, которые уже не могут отступить назад ни на шаг.

Имма поняла все. Эти мужчины были воинами, потому что чувствовали жизнь только тогда, когда смерть клала им на плечо свою холодную руку. Они были военной элитой империи, самыми храбрыми людьми страны, но сейчас больше походили на загнанных несчастных животных. Имме стало жутко от этого открытия. Она вместе с ними оказалась в ловушке и вынесла все испытания, и все же ей было легче знать, что она не относится к тем, кому придется с ними сражаться.

Дождевая вода черными лужами заполнила неровности в полу церкви. Лишь изредка громкий кашель напоминал о смерти от удушья, которой воинам с таким трудом удалось избежать. Двое из них – Имма узнала под слоем сажи Ульфберта из Тура и Вайфара из Меца – забаррикадировали боковую дверь обломками дерева, чтобы враг не мог нанести им удар в спину и попал в церковь только через главный портал. И даже оскверненный крест нашел свое последнее предназначение в поспешно сооруженной баррикаде.

Высоко над их головами затрещали остывшие обломки крыши. Имма бросила скептический взгляд наверх, к черным балкам, торчавшим из каменных стен, словно гнилые зубы. Жара и холод одновременно разрывали этот скелет, а ветер немилосердно бил по нестойким их переплетениям. Как долго еще эта конструкция сможет сопротивляться, прежде чем обрушится внутрь церкви и похоронит их всех под собой? Имма прикипела взглядом к забаррикадированной двустворчатой двери главного входа. И начала тихо петь.

Абул Аббас словно плыл сквозь пелену дождя, как боевой корабль, рассекающий пенные волны. У Масрука было преимущество, однако он скакал по одному из главных путей монастыря, так что Танкмар четко видел перед собой всадника и вороного коня.

Он возбужденно пошлепал слона по боку, чтобы заставить его двигаться еще быстрее.

Ветер изменил направление. Он теперь набросился на монастырь с юга, трепля накидку Танкмара, а дождь бил уже сбоку. Вода целыми каскадами сбегала по спине Абула Аббаса, окрашивая его грубую кожу в темный цвет. Танкмар видел, как Масрук добрался до конца пути. Перед ним к небу возвышалась мощная желтая конструкция церкви. Божий дом еще горел. Дождь все еще не мог потушить огромные костры вокруг здания, однако пламя уже утратило силу. Неужели монахи не выполнили свою задачу?

Танкмар подумал о страхе, который увидел в глазах церковников, изложив им свой план. Он поднял взгляд, чтобы посмотреть, залезли ли монахи, как было договорено, на крыши стоящих вокруг церкви домов и построек. Но он не видел ни мужчин, ни бочек с оливковым маслом и водой, которые они должны были сбросить в огонь. Эту идею предложил Эккехард. Холодная вода, если вылить ее на горящее масло, должна была закипеть и вывести из строя нападающих.

Враги столпились перед церковными вратами. Некоторые из них сбросили с себя рясы и теперь, голые по пояс, стояли возле постройки. А Танкмар все еще не видел на окружающих крышах ни одного из монахов. Неужели они убежали? Или же они прятались за постройками, выжидая подходящего момента?

И вдруг что-то перед ним взорвалось. Пламя взметнулось вверх так высоко, будто какой-то бог наступил на вулкан. Бочки градом посыпались с неба и попали в костры. По внешним стенам церкви взвились целые потоки огня, пролившиеся на мародеров и охватившие их тела. Те, на кого не попали горящее масло и вода, с криком бросились бежать прочь. Около десятка людей уже катались в грязи, стараясь сбить огонь, пожиравший их тела. Кучка фигур, охваченных ярким пламенем, спотыкаясь, бегала перед церковью по кругу.

Масрук въехал прямо в этот огненный ад. Если бы жеребец не остановился так резко и не встал на дыбы, он сгорел бы в огне перед церковным порталом вместе со своим всадником.

Однако реакция коня подарила Масруку жизнь лишь на короткое время.

Абул Аббас мчался галопом прямо на всадника. Танкмар кричал изо всех сил, пытаясь остановить слона. Он дергал его за уши, да так, что ему стало страшно, что он их оборвет, и бил слона по черепу. А затем великан влетел прямо в огненную стену перед церковными воротами.

Каменная пыль и мука из цементного раствора взорвались, когда слон сорвал крышу над воротами. Абул Аббас, Масрук аль-Атар и портал стали единым целым и вместе вломились в церковь.

Имма увидела, как разлетелись ворота. Карл и его люди подняли оружие в ожидании боя с врагом. Аделинда вооружилась обломком полена и стояла среди воинов, готовая дать отпор любому.

Створки ворот с грохотом упали на пол, а за ними последовал всадник, похожий на араба. Вслед за ним в церковь вломился Абул Аббас, на спине которого, тесно прижавшись к огромному животному, лежал молодой сакс. От пыли его черная кудрявая голова стала серой.

Огромное животное поскользнулось на полу церкви. Слон сделал еще несколько шатких шагов, а затем зацепился за створку ворот, которую толкал перед собой, и упал на землю. Танкмар тщетно пытался уцепиться за него. Поддавшись силе притяжения, он упал со спины слона, и его полет закончился глухим ударом об одну из колонн. Как только дверь распахнулась, воины вырвались наружу. Имма обратила внимание, что крик франков не отразился эхом с другой стороны коридора. Неужели враг исчез? Она не ожидала ответа. Танкмар нуждался в ее помощи.

Едва она добралась до безжизненного тела, как рядом с ней очутилась Аделинда. Послушница отбросила полено и вместе с Иммой опустилась на колени возле Танкмара. Женщины вместе осмотрели упавшего. Он был без сознания. Из раны на голове сочилась кровь. Пока Имма ощупывала тело Танкмара, чтобы найти сломанные кости, она заметила, как руки Аделинды погладили лицо Танкмара и убрали окровавленные волосы с его глаз.

В области грудной клетки Имма нащупала что-то мягкое. Она насчитала три сломанных ребра. Опытными пальцами она определила, что сломанные кости не ушли внутрь тела. Внутренние органы сакса, очевидно, не пострадали.

Танкмар раскрыл глаза. Его взгляд был осмысленным. Имма вздохнула. По щекам Аделинды катились слезы.

– Абул Аббас, – хриплым голосом произнес Танкмар. Он оперся на руки. От боли в грудной клетке его лицо исказилось.

Имма, Аделинда и Танкмар посмотрели на развалины в правом нефе церкви. Камни и дерево валялись вперемешку, некоторые балки еще горели. На вырванной из своих креплений половине церковного портала лежал Абул Аббас и бил по сторонам хоботом. Голова слона поднималась и опускалась, а задние ноги беспомощно скользили по базальтовому полу церкви.

Танкмар подогнул под себя ноги и попытался, прижимаясь спиной к колонне, подняться.

– Лежи спокойно. – Аделинда крепко держала его за плечи. Однако Имма жестом показала ей, что раненый может встать. Тогда она решительно помогла ему встать на ноги. Послушница тоже была охвачена беспокойством и обняла Танкмара за плечи. Они вместе прошли короткий путь, и сакс упал перед Абулом Аббасом на колени.

Капли дождя все еще падали через разрушенную крышу в церковь. На коже великана вода образовывала потоки, которые смешивались с испускавшей пар кровью слона. Танкмар положил руку на хобот, удары которого становились все слабее. Никогда раньше Танкмар так четко не слышал глухого рокота, который издавал слон. Дрожь распространялась вверх по его ногам и всему телу. Тогда, перед воротами Павии, ему показалось, что Абул Аббас пытается установить с ним контакт с помощью этих загадочных звуков. Однако точно так же написанное сообщение могло бы дойти до человека, не умеющего читать. Но в этот раз Танкмар совершенно точно понял, что сообщает ему Абул Аббас.

Он на коленях прополз вокруг тела слона и обыскал пол. Под обломками одной из створок двери он нашел то, что искал. Масрук аль-Атар лежал, погребенный между деревом и камнями. Его тело было раздавлено тяжестью слона. Тюрбан упал с головы Масрука, и длинные волосы свисали ему на глаза. Араб взглянул на Танкмара. В его глазах горело безумие.

– Твоя Вальгалла примет тебя, сын пустыни, – сказал Танкмар.

– Справедливость! – прохрипел Масрук. – Я требую справедливости.

Сначала Танкмар ничего не понял. Неужели араб хотел, чтобы он избавил его от мучений?

А затем он сообразил. Масрук обращался не к нему, саксу, и ни к кому другому в церкви. Он говорил со своим богом. Танкмар оглянулся в ожидании, что сейчас позади него возникнет великий Аллах. Однако в церкви ничего не было видно, кроме дыма и разрушений.

Масрук продолжал бормотать. Его язык путал франкские и арабские слова. Однако затем взгляд араба прояснился, и он внимательно посмотрел на Танкмара, как в тот день, когда мужчины первый раз встретились в генуэзской таверне:

– Скажи мне, где я сбился с пути, раб? Я действовал по воле Аллаха. А теперь я, один из самых верных слуг единственного бога, умираю в храме неверных.

Танкмар вспомнил о споре между Масруком и Исааком и о том, как старый еврей пытался убедить араба, что все люди служат одному и тому же богу. Если Исаак был прав, то эта церковь также была родным домом бога иудеев, как и домом бога мусульман. Танкмар хотел было открыть Масруку эту последнюю истину, но не решился и промолчал.

– Справедливость, – прошептал араб еще раз.

И умер.

Танкмар снял с мертвеца амулет. Словно чудом украшение осталось целым, его блеск отражался в каплях дождя, падавшего на него, и многократно преломлялся. Зажав половину птицы в кулаке, Танкмар поковылял назад к женщинам, которые все еще стояли возле слона. Блеск в обсидиановых глазах великана почти угас. И таинственного низкого гула Танкмар уже не слышал. Он показал Абулу Аббасу амулет, надеясь, что слон успеет увидеть, что его желание выполнено. Затем он положил украшение на конец хобота, который теперь был таким же неподвижным, как и все тело. Снова переведя взгляд на слона, Танкмар увидел, что огромное животное умерло.

Абул Аббас достиг цели своего путешествия.

Когда люди императора вырвались из разрушенного дома Божьего, Гунольд взял ноги в руки. Здесь больше ловить было нечего. Его соратники лежали на земле перед церковью в собственной крови. Император остался жив, и теперь он был недостижим для одного-единственного противника. Герцоги, а их выжило около дюжины, срывали злость на раненых носителях ряс. Гунольд бросился бежать. Однако сбежать незамеченным теперь было трудно и слишком поздно. Трое франков преследовали его по пятам, а напряжение прошлых часов, казалось, окрыляло их.

Гунольд даже не пытался петлять или прятаться в темном уголке монастыря. Он изо всех сил несся по главной дороге, которая вела к главным воротам Санкт-Аунария. На открытой местности он легко оторвется от преследователей. Тяжеловооруженные франки на открытой местности были такими же малоподвижными, как киты, выброшенные на берег. Уже сейчас одетый в легкую одежду монаха Гунольд имел существенное преимущество перед с трудом бежавшими за ним воинами.

Какое облегчение испытал Гунольд, увидев, что ворота открыты, и как же он испугался, обнаружив, что его там уже ждут. Этот единственный человек охранял вход в монастырь. И он стоял на коленях перед изувеченным трупом.

«Странно, – подумал Гунольд, увидев мертвеца, – я ведь сегодня никому не приказывал надевать арабскую одежду». Но у него уже не оставалось времени на то, чтобы довести эту мысль до конца. Человек перед воротами не двигался. Он был большой и толстый, и потрепанная повязка закрывала его левый глаз. Явно невооруженный, он ожидал Гунольда скорее с любопытством, нежели с враждебностью.

Поскольку охранник на воротах даже не собирался задерживать его, Гунольд хотел только одного – проскочить мимо на свободу. И тут он взглянул в глаз чужака и окаменел от ужаса.

Покрытые следами от оспы щеки, сросшиеся брови, толстые губы – сомнений не оставалось. Перед ним стоял работорговец Грифо, выброшенный судьбой на берег в этот решительный момент. Гунольд остановился, словно парализованный. Это был тот самый Грифо, который купил его у родного отца и мучил каждую ночь, пока его детская душа не погибла. Тот самый Грифо, который отнял у него настоящую, его собственную жизнь и обменял на паршивое существование в лапах архиепископа Хильдебальда.

Гунольд схватил работорговца за руку в безумном страхе, что этот жирный мешок убежит от него. При этом он сам был в бегах. Он бросил на отставших преследователей высокомерный взгляд. Гунольд еще мог бы убежать от них. Сначала через ворота, а затем подальше отсюда, на широкие просторы Септимании и дальше, за ее границы. Может быть, ему еще удастся бежать в Арль.

– Отпусти руку, ты, крыса, или я вспорю тебе брюхо! – Голос Грифо за все эти годы едва ли изменился. И так же мало изменились его манеры.

Гунольд вцепился в него еще сильнее, не обращая внимания на попытки Грифо вырваться из хватки его железных пальцев.

Он уставился на свою жертву демоническим взглядом змеи, которая гипнотизирует кролика перед укусом. Он искал в уцелевшем глазу Грифо знак, что тот узнал его, однако в нем не было ничего, кроме страха и ненависти – единственных чувств, которым научил его работорговец.

Когда его настигли вооруженные франки, Гунольд уже во второй раз вытаскивал свой меч из толстого брюха Грифо. Массивное тело сползло на землю, и кровь фонтанами лилась из тела умирающего.

Гунольд бросил свой меч и облегченно вздохнул, наблюдая, как лежащий на земле Грифо пытается заткнуть пальцами колотые раны в животе.

Когда франки разбили его лицо до неузнаваемости, Гунольд все еще слышал стоны подыхавшего рядом с ним толстяка. Он искривил рот в ухмылке и выплюнул кровь вместе с зубами. Наконец-то он сможет начать новую жизнь.

30

Имма вышла из темноты главного зала на слепящий свет низкого зимнего солнца. Снег лежал на резиденции епископа Арля, укрыв крыши, дороги и площади белым покрывалом. Она плотнее запахнула на плечах одежду, выдохнула в ледяной воздух кристаллики снега и подняла глаза на Саудрата, шедшего рядом с ней.

– Значит, они все закончат жизнь на веревке.

Граф, не говоря ни слова, вздернул подбородок и указал пальцем на ворота дворца. Перед въездом плотники сооружали какую-то конструкцию. Виселицу. Достаточно длинную для двадцати осужденных преступников.

Имма схватилась за руку Саудрата. Ей не доставляло никакого удовольствия видеть Хильдебальда, Гунольда и их соучастников перед императорским трибуналом в заляпанных власяницах, обезображенных пытками и скулящих о сохранении им жизни. Однако вместе с тем она не испытывала сочувствия к подлым убийцам. Это просто чудо, что люди императора вообще оставили их в живых, после того как в Санкт-Аунарии спаслись из горящей церкви. Да, смерть была справедливой карой для этих предателей. И обвинения, которые она, Имма, смогла выдвинуть в зале против Хильдебальда и Гунольда, разоблачили все клятвы обвиняемых как лживые.

Карл Великий приговорил всех к смерти и объявил о грандиозной казни. Имма понимала, что императору нужно зрелищное событие, чтобы запугать своих врагов и чтобы молва об этом дошла до всех уголков империи. Ее пробрал озноб. Она ни за что на свете не хотела присутствовать на этом спектакле.

Во дворе стоял мужчина, державший в поводу двух коней – буланого и белого. Он был закутан в накидку из собольего меха, волоски которого дрожали на холодном ветру. Капюшон накидки был отброшен назад, и снежинки падали на его черные кудри.

– Вы подпоясаны как воин, Танкмар, – сказала Имма, когда они подошли к нему. Молодой сакс улыбнулся и вынул меч из ножен на боку. Клинок был богато украшен дамасскими узорами и руническими надписями.

– Карл Великий хотел подарить мне целую повозку снаряжения. Но я ведь даже не умею орудовать одним-единственным мечом.

– Вы доказали, что достаточно умны, чтобы не бросаться с оружием на противника. – Эти слова произнес Саудрат. Имме показалось, что Танкмар покраснел, однако цвет его щек можно было приписать и действию холода.

– Покажите мне свой меч, – попросила она. Он вложил меч в ее руки, и она провела по нему пальцами. На рунической надписи она на какой-то момент остановилась. «Вэндэгаст изготовил меня», – громко прочитала она. Кем бы он ни был, он владел футарком – германским руническим письмом, и совершенно точно не был франком.

Танкмар удивленно посмотрел на нее:

– Вы умеете читать письмена севера? Где вы этому научились?

Прежде чем Имма ответила, к ним приблизилась еще одна фигура, тоже закутанная в дорогие меха. Сначала она неуверенно топталась на замерзшей земле, но когда Танкмар кивнул, казалось, забыла о снеге и льде и поспешила к нему. Последние метры она, размахивая руками, проскользила по снегу к их маленькой группе, и если бы Танкмар не поймал ее, упала бы на землю. Капюшон съехал ей на лицо, а из-под него показались светлые волосы Гислы.

Не обращая внимания на Имму и Саудрата, Гисла прижалась к Танкмару и обхватила руками его тело. Сакс болезненно сморщил лицо, однако, несмотря на сломанные ребра, не оттолкнул от себя молодую женщину.

Гисла бросила короткий взгляд на Имму и Саудрата. При этом она громко рассмеялась. Никогда раньше не слышала Имма, чтобы женщина могла смеяться так, от всей души. Источник радости в Гисле казался неиссякаемым. Имма и Саудрат удивленно посмотрели друг на друга. В конце концов лангобардка замолчала и спрятала лицо в собольей шубе Танкмара, но ее плечи тряслись.

Имма хотела рассказать Танкмару о своем происхождении, о своей молодости, проведенной в тени Ирминсула, о том, как она видела горящее дерево, как встретила Исаака. Она собралась было поведать ему обо всем, однако, увидев Гислу в объятиях Танкмара, поняла, что время идет только вперед – и она вместе с ним.

Она вернула ему меч:

– Я знакома с рунами. Этого вам должно быть достаточно.

Танкмар уже будто не услышал ее слов. Он указал на что-то за плечами Иммы.

– Посмотрите, – сказал он.

Монахиня повернулась. Под аркадами дворца епископа стояла Аделинда и смотрела на них. Она тоже набросила на плечи меховую шубу. Однако под ней Имма увидела одежду монахини-бенедиктинки. Аделинда хотела вернуться в лоно церкви. После освобождения из горящей церкви она доверилась Имме.

Мира, который хотела познать Аделинда, больше не существовало. Слишком много испытаний обрушилось на послушницу: люди, которые посягали на ее жизнь, неконтролируемые чувства, голод, боль и страх смерти. Аделинда потерялась в лабиринте, из которого ее мог вывести только один путь – назад, в понятную и предсказуемую жизнь ордена. Сомневающаяся женщина нашла путь к вере, а верующая все еще следовала за своими сомнениями. Имма почувствовала знакомую боль в груди и подумала, что боги смеются над ней.

Она кивнула молодой женщине, однако Аделинда во все глаза смотрела только на Танкмара, который обнимал Гислу, а теперь поднял руку в знак приветствия. Не отвечая на его жест, послушница повернулась к ним спиной и исчезла в дверях дворца епископа.

– Ваш большой друг, слон, помог спасти императора франков и тем самым эту империю, – сказал граф Саудрат.

В душе Имма поблагодарила непобедимого воина за его неуклюжую попытку не переводить разговор на любовные темы. «Как-никак, – с признательностью подумала она, – Саудрат заметил, что здесь только что произошло».

Танкмар кивнул:

– Абул Аббас выполнил свою миссию. Как мог.

– До тех пор пока между арабами и франками не прекратится война, пройдут еще долгие годы, – продолжал Саудрат, – но все же император раздумывает над тем, какие мирные подарки он пошлет в Багдад. Я лишь надеюсь, что мне не придется руководить этой миссией.

Имма вспомнила, как угасал блеск в глазах слона:

– Император обещал мне, что похоронит останки вашего спутника в пфальце в Аахене, а его бивни разместит над троном в часовне резиденции.

Танкмар, ничего не понимая, посмотрел на нее.

– Кажется, мне пора отправиться в путь, пока франку не пришла в голову мысль оказать мне такую же честь. – С этими словами он помог Гисле залезть на своего коня.

– Вы поедете на север? – Мысль об опустошенных деревнях саксов заставила Имму содрогнуться.

– На запад. Там должен быть большой остров. Многие из нашего племени уплыли туда. Мы хотим найти его. – Он натянул на голову обитый мехом капюшон. Имма еще раз тронула Танкмара за больную ногу, обутую во франкский сапог для верховой езды.

– Да пребудет с вами Скульд!

Танкмар посмотрел на нее сверху вниз:

– И да защитит вас Сакснот, сестра Имма!

Затем он рассмеялся и пришпорил коня.

Гисла и Танкмар поскакали к воротам. Имма смотрела им вслед, пока они не исчезли между покосившимися от ветра домами Арля.

– Так вы – саксонка? – обозвался Саудрат. – Саксонка и одновременно франкская монахиня?

Она подняла глаза:

– Да, так оно и есть, мой дорогой граф. Саксонка с дальнего севера. Оттуда, где женщины слишком упрямы, чтобы умереть, и у них слишком горячая кровь, чтобы замерзнуть.

– Прекрасные жены!

Она укоризненно посмотрела на него:

– Прекратите ваши неуклюжие попытки, Саудрат. Я больше не буду вступать с вами в диспут на эту тему. Может быть, вы вместо этого объясните, почему не исполнили приказ императора? Если я правильно поняла, вы должны были убедить Танкмара в том, чтобы он примкнул к личной охране Карла и в качестве защитника императорского внука вместе с императором и его обозом вернулся в Аахен.

– Свободный человек знает, что ему делать.

Саудрат улыбнулся так тепло, что Имма не смогла сдержаться, взяла его за руку и заговорщически пожала ее.

Ох уж эта монахиня! Хродеганг злился на себя за свою слабость, однако не мог отказать императору в его просьбе. Только что Карл Великий лично позаботился о том, чтобы Хродеганг занял освободившееся место архиепископа Арля. Как и ожидалось, за этим последовало требование выполнить встречную просьбу. А сейчас император попросил его принять личную исповедь у одной монахини. Личная исповедь! Это было нарушением церковного права.

– Sic transit gloria mundi– так проходит земная слава, – пробормотал Хродеганг, выходя рядом с сестрой Иммой из ворот епископского дворца.

– Что вы сказали, отец архиепископ?

– Я просто вслух подумал, почему у вас на сердце лежит такой необычный, почти богохульственный способ очищения души, что вы отягощаете этим императора и архиепископа?

– Мои грехи тяжким грузом лежат на моей душе. Для меня не представляется возможным снова взять на себя службу в монастыре, если мне не будет дано отпущение за каждое из моих прегрешений. Я благодарю, отец архиепископ, что вы согласились выслушать меня.

Они зашли в простую церковь – деревянное сооружение с маленькими окнами. Она была больше похожа на барак по сравнению с огромной каменной церковью Санкт-Аунария с ее роскошными витражными окнами, ставшей жертвой пламени. В Арле тоже есть более красивые Божьи дома, однако Хродеганг хотел показать высокомерной монахине, как он относится к ее желанию.

Он недовольно указал на алтарь:

– Опуститесь на колени, сложите молитвенно руки и ждите меня. Я должен попросить прощения у Бога за это святотатство.

Он покинул маленький зал через занавеску в боковой стене и зашел в келью для хранения сокровищ.

– Личное покаяние! Какое богохульство!

Пытаясь молиться, Хродеганг принял решение: в какой бы монастырь ни пошла эта сестра, он будет обращаться с ней как с прокаженной. Ее хозяйство он заставит платить более высокие налоги, и ее ключница будет все время сокрушаться о пустой кладовой. Пока сестра Имма будет оставаться членом монастыря, она должна помнить о сегодняшнем дне и сожалеть, что вынудила архиепископа нарушить церковное право. Эта женщина хотела быть монахиней? Лучше бы она залезла в постель к какому-нибудь мужчине и нарожала ему полный дом детей. Однако для этого, наверное, она была уже слишком стара. Кроме того, кто захочет приютить эту греховную старуху? Наверное, только орден бенедиктинок.

Хродеганг закончил диалог с Богом и собирался начать беседу с сестрой Иммой. Может быть, она расскажет ему о некоторых эротических подробностях. Он представил ее полное тело во время разврата, ее трясущиеся ляжки, потный живот, и тут его обуяла похоть. Затем он запустил руку себе под рясу и вырвал из лобка целый пучок волос, чтобы наказать свою взбунтовавшуюся плоть. От боли у него перекосилось лицо. И в этом тоже была виновата эта монахиня. С покрасневшим от стыда лицом он отодвинул занавеску и вернулся в зал.

Церковь была пуста.

Послесловие

Слон Абул Аббас действительно в девятом веке совершил путешествие из Багдада в Аахен. Он был, как и описано в романе, дипломатическим подарком халифа Гаруна ар-Рашида, который пытался заключить союз с франком Карлом. Всего лишь за несколько лет до этого Карл был коронован в Риме и стал императором. Он стал самым могущественным человеком Европы, одна лишь Византийская империя все еще оспаривала его притязания на единовластие. Гарун ар-Рашид в это время был самым могущественным правителем Востока. Что было бы естественнее заключения союза между двумя супердержавами? Шла ли при этом речь о миссии мира, остается под вопросом. Это, очевидно, было в первоначальных планах. В действительности Карл и Гарун пришли к тому, что у них есть возможность вместе подчинить Византию.

Слоны вплоть до четвертого столетия до Рождества Христова были известны лишь на своей родине – в Африке и Индии. Александр Великий во время похода в Индию столкнулся с этими колоссами, которых натравили на него враги. Преемники Александра использовали этих животных в великих битвах античности. Легендарным стал поход карфагенского полководца Ганнибала, которому удалось с группой слонов пересечь Альпы с юго-запада на юго-восток и нанести Риму удар в спину из Северной Италии.

Однако эти события разыгрывались приблизительно за тысячу лет до событий, описанных в романе. В средневековой империи франков слоны были известны в лучшем случае по сообщениям людей, путешествовавших по Востоку или Африке, и, должно быть, казались простому народу какими-то сказочными существами. Некоторые дворяне и ученые могли знать об этих животных из письменных свидетельств античности, например из «Истории природы» Плиния, однако и для них, очевидно, осталась скрытой истинная природа этих чувствительных толстокожих.

Таким образом, неудивительно, что многие тексты и рисунки изображали слонов в искаженном виде. Например, считалось, что эти животные могут достигать возраста тысячи или более лет, а чтобы их поймать, необходимо, чтобы две юные девственницы отправились в пустыню и заманили добычу пением. Некоторые верили, что из крови слонов изготавливают пурпур – цвет властителей (этот краситель на самом деле изготавливали из моллюсков). Иные же утверждали, что слоны происходят от деревьев и что у них, как и у деревьев, нет ни единого сустава в теле.

Скупые отчеты о путешествии Абула Аббаса полны таких же странных свидетельств. Например, что данный слон якобы имел белую кожу. Хотя и среди слонов бывают альбиносы, таковые в Средневековье были столь же редки, как и в наши дни. Историки относят легенду о белом слоне к литературной моде позднего Средневековья – таким образом старались подчеркнуть экзотичность животного. Однако все же возможно, что Абул Аббас был альбиносом. На событиях романа это никак не сказалось: достаточно того, что своим видом, величиной, силой, громким звуком, а также кротостью и одновременно крутым нравом Абул Аббас заслужил место в истории Каролингов и в нашем романе.

В отличие от описанных здесь событий, слон из Багдада все-таки добрался до императорского пфальца в Аахене. Больше о его судьбе ничего не известно. В Аахене животное, предположительно, влачило существование в личном зверинце Карла Великого. Когда властитель франков отправился в военный поход против датчан, он якобы взял с собой и Абула Аббаса, чтобы запугать противника. То, что император ехал верхом на слоне, как утверждают некоторые тексты, сомнительно: Карл в бою предпочитал быстрого коня. Для Абула Аббаса, предположительно, единственного слона, пересекшего весь известный в то время мир, военный поход на север стал последним: толстокожее животное, возможно, умерло от переохлаждения во время переправы через реку, скорее всего Эмс, зимой. По другим сведениям, слон умер от ящура, который свирепствовал в округе Везеля во время войны франков против норманнов. В любом случае, долгая жизнь подарку Гаруна ар-Рашида при дворе императора франков не была суждена. В романе Абул Аббас находит свою смерть еще раньше. В этом частично виновата драматургия действия, а с другой стороны – гордому животному, по крайней мере в воображении автора, не пришлось влачить жалкое существовании в каком-то зверинце раннего Средневековья.

В то время как Танкмар, Имма, Аделинда и многие другие персонажи романа являются выдуманными, Исаак из Кёльна был исторической фигурой. Он как иудейский дипломат и переводчик действительно сопровождал слона в его путешествии из Багдада ко двору Карла Великого. Однако на этом данные о его биографии или же о приключениях во время этого путешествия исчерпываются. Исторические источники также хранят глубокое молчание и о маршруте передвижения этой, пожалуй, самой странной процессии девятого века по Европе.

Образ Карла Великого изображен в романе таким, каким его представил его биограф и современник Айнгард – в своем произведении«Vita Karoli Magni»[67]он дал близкий к действительности, пусть даже порой приукрашенный портрет своего регента.

В прологе романа Карл выступает еще в роли короля. Этот пост молодой повелитель франков занимал с 768 года. И лишь в 800 году Карлу был дан титул императора в Риме Папой Римским Львом Третьим. Этот титул он и носит в главной части романа, действие которого происходит в 802 году.

Войны против саксов, которые предшествуют главной части этой истории, были самыми долгими и ожесточенными из всех, которые вел Карл Великий. Тридцать долгих лет неукротимые племена саксов оказывали сопротивление франкам, прежде чем их вождь Видукинд дал окрестить себя в 785 году.

Конфликт с арабским миром долго держал в напряжении Карла, как и его предшественников. Мавры в 711 году высадились на побережье Гибралтара и взяли под контроль весь Пиренейский полуостров. Оттуда они совершали походы через Пиренеи на территорию франков. Карл Мартелл, дед Карла Великого, одержал в 732 году важную победу над арабскими войсками в битве при Туре, также известной как битва при Пуатье. Сам же Карл Великий предпринял в 785 году Испанский поход, в котором его, однако, постигла неудача. Тем не менее франкам постепенно удалось оттеснить арабов южнее Пиренеев. Вдоль этого горного хребта во время действия романа испанские правители защищали территорию нынешней Южной Франции от вторжения арабов. Эта зона состояла из цепи герцогств, которые охраняли приграничную зону. Они стали исходным пунктом для Реконкисты – войны за возвращение Пиренейского полуострова. Однако страх перед вторжением арабского войска сохранился надолго. Он определял жизнь людей на той территории, так же как и политику франков. Вторжение не состоялось. В 1492 году Реконкиста закончилась, однако к тому времени империя Карла Великого давно уже стала историей.

Благодарность

По общепринятому мнению, писательство является уединенным занятием, однако это не соответствует действительности. Автор все время окружен фигурами своей истории – каждая из них хочет чего-то своего, влезает без очереди, расталкивает и перебивает других. Диалоги с ними и между ними никогда не прекращаются, даже когда обработка текста давно закончена, а записная книжка закрыта. Все эти персонажи стали мне очень дороги, и я благодарен, что они связали свою судьбу со мной.

За пределами выдуманного мира настоящие люди превращают историю в книгу. Дело с мертвой точки сдвинули Андреа Дитрих из издательства «Кампус» и Сабина Нимайер из «Бастай Люббе», которые помогли Абулу Аббасу найти путь к читателям издательства «Люббе Ферлаг». Редактор Лена Шеффер проявила интерес к роману и терпение при работе с автором и текстом. Благодаря ей и Штефану Бауэру, руководителю отдела художественной литературы издательства «Бастай Люббе», история слона с Востока нашла воплощение под обложкой этой книги.

Моя спутница жизни и вдохновительница Ютта Вилох вывела сюжетную линию из некоторых тупиков и помогла закончить роман. Мой друг, Хервиг Кенстлер, прочел текст в первой редакции и вселил в меня надежду на успех, что помогло завершить работу. Сюзанна Шульте и Ральф Зайхе, прочтя рукопись, сделали замечания по некоторым местам, которые не бросились бы в глаза никому другому. Нельзя не упомянуть и Михаэля Альса, которому текст также обязан многим. Однако для того, чтобы рассказать о каждом, кто содействовал изданию книги за более чем три года подготовки, потребуется настоящая слоновья память.

Спасибо!

Примечания

1

Карл Великий (лат.) (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Родоначальник племени саксов, бог – покровитель семейных уз. По другим источникам – бог войны у саксонских племен.

3

В германо-скандинавской мифологии огромный волк, сын бога Локи и великанши Ангрбоды.

4

Змея, обвивающая весь мир.

5

У римских авторов VIII–IX вв. название Эльбы.

6

Болотистая местность на берегу Северного моря (нем.).

7

Немецкое название отдельных возвышенностей в Вогезах Верхнего Эльзаса и в Шварцвальде. (Примеч. ред.)

8

Умма, религиозное общество мусульман (араб.).

9

Слон африканский (лат.).

10

Вальгалла – «дворец павших», в германо-скандинавской мифологии – небесный чертог в Асгарде для павших в бою, рай для доблестных воинов.

11

Аллах самый великий. Именем Бога всемилостивого и милосердного, хвала Аллаху, Господу миров (пер. с араб.).

12

Всемилостивому и милосердному. Королю Судного дня. Тебе одному мы служим и к тебе одному мы взываем о помощи (пер. с араб.).

13

Веди нас правильным путем. Путем тех, к кому ты милостив (пер. с араб.).

14

Не тех, на кого пал Твой гнев, и не заблудших (пер. с араб.).

15

Козерог, Стрелец, Рак (лат.).

16

Историческая область на французском побережье Средиземноморья, между горными хребтами Пиренеев и Севенн и долинами Гаронны и Роны.

17

Полуденная молитва в католической церкви (лат.).

18

Евхаристический хлеб в католицизме латинского обряда, а также англиканстве и ряде других протестантских церквей. Используется во время литургии для таинства Евхаристии. (Примеч. ред.)

19

Монастырское помещение, предназначенное для переписывания рукописей.

20

Обращение к настоятелю аббатства, в состав которого входят мужские и женские монастыри (лат.).

21

Помощник (лат.)

22

Рисунки и записи на полях книг, рукописей, писем, содержащие комментарии, толкования, мнения относительно фрагментов текста или мысли, вызванные ими.

23

Вступительная часть святой мессы (лат.).

24

Господи, помилуй (греч.).

25

Папа Римский.

26

Добытчик (от араб.).

27

Представитель короля в народном собрании (др. – герм.).

28

Чиновник, наместник императора (нем.).

29

Средневековый дворец, а также область, управляемая пфальцграфом по поручению императора.

30

Проститутка, которая ожидает клиентов, сидя у окна (от нем.).

31

Битва перед концом света (др. – герм.).

32

Пречистая Дева (лат).

33

Приди, Дух творящий, аллилуйя, приди, Дух Святой, радуйся Богу, вся земля, хвала Троице… (лат.).

34

В германо-скандинавской мифологии один из асов, бог весны и света.

35

Древние водяные часы (др. – гр.).

36

Прикладное искусство (лат.).

37

Остронивинт – восточный ветер, остзундрони – юго-восточный, зундострони – юго-юго-восточный, зундрони – южный, зундвестрони – юго-юго-западный, вестзундрони – юго-западный, вестрони – западный, вестнордрони – северо-западный, нордвестрони – северо-северо-западный, нордрони – северный, нордострони – северо-северо-восточный, остнордрони – северо-восточный.

38

Январь – винтерманот, февраль – горнунг, март – ленцинманот, апрель – остерманот, май – виннеманот, июнь – брахманот, июль – хеуйманот, август – аранманот, сентябрь – витуманот, октябрь – виндумеманот, ноябрь – хербистманот, декабрь – хайлагманот.

39

Срединное королевство (лат.) – условное название государства, образованного в результате раздела Франкской империи по Верденскому договору 843 года, куда вошла Италия и полоса земель от Нидерландов до Прованса.

40

В иудаизме обозначение бога Яхве; равнозначно русскому Господь (др. – евр.).

41

Римская золотая монета.

42

В исламской эсхатологии пространство между адом (джаханнам) и раем (джаннат).

43

Старая немецкая мера земли (1 тагверк равен 0,23—0,36 га).

44

Правящий в то время королевский род, к которому относился Карл Великий. Начиная с него род стали называть Каролингами.

45

Франкское королевство (лат.).

46

История франков (лат.).

47

Территория ислама (араб.) – традиционное мусульманское название территорий, где действует мусульманский религиозный закон и политически господствуют мусульмане.

48

Защита, покровительство (араб.).

49

Германский дворянин (др. – герм.).

50

Один из типов средневекового письма с четкими, свободно поставленными буквами латиницы.

51

Обновление империи (лат.).

52

Бог подземного мира.

53

Первая жена Адама в каббалистической теории. Согласно преданию, расставшись с Адамом, Лилит стала злым демоном, убивающим младенцев (этот персонаж присутствует и в арабских мифах).

54

Пара воронов в скандинавской мифологии, которые летают по всему миру и сообщают богу Одину о происходящем. На древнеисландском Хугин означает «мыслящий», а Мунин – «помнящий».

55

Священный отряд франков (лат.).

56

Наследие Святого Петра, то есть имущество церкви (лат.).

57

Конец света, сумерки богов (др. – герм.).

58

Ритмическое ударение в стихе, фиксирующее его уникальную структуру. (Примеч. ред.)

59

Легендарный вождь франков; имя именно этого полулегендарного короля дало название первой династии салических франков – Меровингов.

60

Законодательные акты, издаваемые франкскими королями.

61

«Общее наставление» (лат.), капитулярий Карла Великого.

62

Господи, источник благодати (лат.).

63

Милостивый наш Господи (лат.).

64

Помилуй меня, Боже (лат.).

65

Уповаю на тебя, Господи (лат.).

66

Блажен народ (лат.).

67

«Жизнь Карла Великого» (лат.).

Content

Дирк Гузманн
Слон для Карла Великого

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Послесловие

Благодарность

Примечания