Михаил Полюга

Альпийский синдром

Отзывы читателей на первую часть дилогии Михаила Полюги, роман «Прискорбные обстоятельства», «Время», 2019

Прочитала в 2015 году, когда книга попала в финал Бунинской премии. Теперь перечитаю заново. Почему? Наконец-то нашла то, чего недоставало у современных авторов: прекрасный язык, тонкий психологизм, мыслящие, глубоко чувствующие герои. Надоели посредственности – и в литературе, и в жизни!

Первая часть напоминает психологический детектив. Прокурор узнает, что его взяли в разработку спецслужбы. Чтобы выяснить причины, проводит свое расследование, и при этом пытается разобраться в собственной жизни. Вторая и третья часть – смещение повествования в сторону любовного треугольника. Захватывающая интрига отношений, эротизм, лишенный грязи и смакования, но какой!.. Любовь, спасающая от духовного обнищания. Не от словосочетания «заниматься любовью», а от слова «любить». Давно не читала книги такого блестящего художественного уровня.

Наталия

Трогательно написано, несмотря на ментовско-прокурорские страницы, особенно в части любви-нелюбви: по-человечески мудро, горько, светло. Издательству «Время» спасибо за то, что познакомило с хорошим автором.

Елена

Эта книга – не поверхностное чтиво, которое доброхоты выдают за литературу, а на самом деле настоящая литература, и вдумчивому читателю понятно это с первых страниц. Настоятельно рекомендую. Приятного чтения.

Николай

Книга захватила с первых страниц и не отпускала до конца. Обязательно вернусь к ней ещё и ещё.

Марина Анисимова

Михаил Полюга пишет вдумчиво. С толком, с чувством, с расстановкой. Великолепный слог, точность, художественная уместность и полнота изображения внутреннего мира немолодого прокурора Евгения (сибарит не сибарит, гедонист не гедонист?), который считает, что «человеческая жизнь на удивление однообразна и примитивна: если и вспоминаются по-настоящему светлые и наполненные мгновения, то их можно сосчитать по пальцам. Спичка жизни горит быстро и бесполезно и очень скоро обжигает нам руки… Так всё вокруг обрыдло, так достало! И в то же время хочется жить, не меньше хочется, чем в начале пути, несмотря на эти треклятые прискорбные обстоятельства!»

Очень много размышлений и наблюдений о жизни, о ее суетности, тщете и прочем. Если вы такое любите, то насладитесь чтением с карандашом в руке.

Юлия Силич

Повествование идет неспешно, зато успеваешь насладиться хорошим языком. Много размышлений о человеческой природе и бытии. Описана вся подноготная прокурорской службы, коррупция, зависть, интриги, протекционизм и т. д. Герои описаны ярко, живо; поражает описание природы. Книгу читала с удовольствием. Рекомендую вдумчивому читателю, книга о нас, о современниках.

Лариса Пономаренко

Прочитала роман на одном дыхании. Михаил Полюга совместил три разных пласта реальности, в которых герою приходится существовать. Первый – перманентная депрессия, из-за которой Евгений Николаевич, кажется, лишился уже всяких эмоций и смотрит вокруг с холодным безразличием. Второй – обыденщина оперативной службы, где дела должны закрываться с заранее известным приговором; сотрудники копают под коллег; семья разваливается из-за потерянного на работе времени; коррупция принимает все более изощренные виды. Наконец, третий – редкие контакты с внешним миром, который напоминает герою, что он всего лишь человек. У человека без эмоций, оказывается, тоже есть эмоции. Но тратить их не на что, а выказывать нельзя. И такое бывает. Совет: не пропустите эту книгу! Читайте, и не пожалеете.

Людмила

Часть первая. Авария

1. Где-то под Сокольцом

– Все, приехали! – сказал Игорек с тем убийственным спокойствием, с каким вещают о неминуемой смерти.

Он сидел не на своем месте, за рулем, а в пассажирском кресле рядом со мной, но голос его показался мне неестественно далеким, потусторонним, долетавшим издалека – из другого измерения, из параллельного бытия.

Но прежде, мгновением прежде голоса, машина перестала слушаться руля и, точно по маслу, заскользила по мокрому асфальту вперед и в сторону, по какой-то невероятной диагонали, прочь с дороги. Немедля за тем вошли в штопор – и мир вокруг взвихрился, разжижился и исчез, завертелся вокруг своей оси. Зашелестела, завертелась перед глазами мокрая зелень кустарника – и тоже исчезла. Все исчезло – на миг или на целую вечность, – как будто внезапный сон одолел или случился глубокий обморок. Но вот сквозь это небытие, как сквозь толщу воды, стало проступать ощущение тесноты и неуюта, и вслед за тем – осознание, что машина опрокинулась, что лежит в кювете кверху колесами, в сплошной, шелестящей дождем зелени. И что мы с Игорьком лежим здесь же, лежим непонятно как, перемешавшись с тем, что было машиной, и что – в машине. Наконец – что продолжает работать двигатель, и оттого в голове не стихает гул неистово вращающихся колес.

– Жив? – обронил я в гулкую пустоту, в которой, неясно где, пребывал тот, кто был мной. – Эй, Игорек?!.

Голос не принадлежал мне, был размыт и не узнан – или со слухом что-то произошло, как будто в уши натолкали ваты. И со зрением были нелады: я не видел ничего, кроме сплошной, трепещущей под дождем листвы. И руки-ноги мне не принадлежали – вернее, даже памяти о собственном теле во мне не осталось. Неопределенность сущего – ни больше ни меньше! Но Игорек, что с ним? Я не видел Игорька, но ощущал где-то поблизости, рядом с собой. И еще ощущал нарастающее беспокойство – оттого, что работал двигатель, с тупой добросовестностью сжигая бензин и повизгивая изношенным ремнем генератора, – а значит, машина каждую секунду могла взлететь на воздух.

– Эй!..

– Живой, – отозвался наконец Игорек – или только послышалось, что отозвался?

– Бегом из машины! – скомандовал я и с чувством неестественности, нереальности происходящего полез на четвереньках из салона – через окно дверцы с выбитым, рассыпавшимся на мелкие кусочки боковым стеклом.

В лицо хлестануло мокрой листвой, пахнуло прелью, ладони скользили по грязи, усыпанной тупыми осколками, но я не чувствовал боли от колких граней, впивавшихся в кожу, – лез ужом, а выбравшись, живо вскарабкался по сырому склону, продираясь сквозь гибкие, хлещущие по лицу ветви и все так же опасаясь скорого взрыва. Сознание было притуплено, и даже страх от мысли «сейчас рванет!» накатывал как бы издалека.

Но на склоне неглубокого придорожного рва, тянувшегося вдоль шоссе и заросшего густым упругим кустарником, я понудил себя остановиться и оглянуться назад. «Семерка» лежала на крыше поперек рва, запрыгнув на противоположный склон передком, а на ближний улегшись багажником и дымя сквозь листву бледным, прозрачным, как пар, светом лопнувшей фары. Шел, не переставая, теплый обложной дождь, под тяжестью воды струилась и перетекала поникшая листва, прогибалась и наползала сплошным зеленым месивом молодая поросль, – и на все это Божье благолепие накладывалась грубая человеческая реальность: умирающее пятно света, шепелявый шелест двигателя, тупое гудение вращающихся колес.

– Что у тебя? Цел? – покосился я на Игорька, выбравшегося на склон вслед за мной и не отрывавшего завороженного, ошеломленного взгляда от покореженного, одноглазо подсвечивающего у наших ног автомобильного остова.

Тот кивнул, что-то пробормотал, невнятно чертыхнулся, – и от сердца у меня отлегло: кажется, цел и невредим.

Но следом жуткая мысль бросила меня в холодный пот: в багажнике «семерки» остались три канистры с бензином, на заднем сиденье – дипломат, а в нем – пистолет ТТ, месяца два назад выданный мне под расписку в областной прокуратуре.

– Дипломат… нужно забрать, – позабыв об Игорьке, повторил я вслух, беспомощно развел руками и в следующий миг совершил подлость: заглянул парню в глаза: – Там – пистолет… – умалчивая о злополучных канистрах.

Наверное, взгляд у меня был такой прибитый и просящий, что водитель тотчас заскользил вниз по склону – сгорбившись, взмахивая для равновесия одной рукой, а другой хватаясь за ветки и съезжая подошвами по суглинку и мокрой взъерошенной траве.

– Стой! Куда? Я сам заберу… – испытывая запоздалый стыд и ужас от того, что каждую секунду может произойти, крикнул я вдогонку Игорьку, но тот уже опустился на четвереньки и, ворочая ширококостным мускулистым телом, неловко протиснулся через окно в лежащий на крыше автомобиль.

Следующая секунда показалась вечностью. «Что он там возится? Ведь рванет… ей-богу, рванет!.. – порывался к машине я, но ноги словно приросли к почве, я и шагу ступить не мог – только вытягивал шею, не отрывал глаз от подошв Игорька, высовывающихся из оконного проема, и почему-то думал о рваном кленовом листе, накрепко впрессованном в рифленую подошву: – Ну вот, новые кроссовки измазал…»

Но и вечность миновала, затих гул двигателя, погас дымный, молочно-блеклый свет раскоканной фары, – и тотчас отовсюду подступила тишина, оглушительная, вселенская, такая, что стало слышно биение каждой капли по упругим сочным листам. Или это кровь стучала в висках?..

– Вот, – Игорек протянул мне дипломат, но я не смог удержать его в правой руке – плечо тянуло книзу, что-то в плече было не так, как должно, – и я перехватил дипломат левой рукой. – Что с плечом, Евгений Николаевич?

А что с плечом? Ничего особенного с плечом. Просто оно почему-то опустилось, как бы провисло, стало ниже, чем прежде. Но – никакой боли, а если бы что-то не так – была бы боль, непременно почувствовал бы боль…

– Черт! А у меня шею потянуло, – осторожно, щадяще вертя головой и ощупывая шею, вздохнул Игорек. – И кожу ссадил, – задрав измазанную в зелени футболку, он потрогал пальцем кровоточившую потертость на боку.

«Что ссадина, ерунда. Легко отделался», – подумал я, успокаиваясь насчет Игорька, но все более озадачиваясь собственным плечом и пытая его на все лады: клонясь вправо, подлаживаясь, отыскивая плечу удобную позу, двигая предплечьем вверх-вниз и ожидая ответного болевого укола. Но плечо все так же провисало, и все так же не ощущалась боль, – как ни вслушивался в себя, как ни пытал-допытывал: что со мной? Только головокружение, и то едва ощутимое, да шум в ушах, да непреходящий шелест дождя.

– Что делать будем, Евгений Николаевич? – спросил Игорек, морщась и ощупывая пальцами еще одну ссадину – на локте.

– А что произошло, ты можешь мне объяснить? – отвечая вопросом на вопрос, вяло отозвался я, искоса глянул на подавленного Игорька и вдруг нервно хихикнул, кривя губы и ощущая, как у меня подрагивает, словно от зубной боли, щека. – Ничего не помню. Скользнули влево, что-то мигнуло и завертелось – и все.

А сам подумал, что с этим своим хихиканьем выгляжу в глазах Игорька законченным идиотом. Всегда у меня так: в критические минуты реакция почему-то неадекватная, заторможенная.

– Обгоняли грузовик. Нас бросило под колеса, вы взяли влево – ну и понесло… Дождь, резина лысая, разномерка… Я говорил, что ездить нельзя, но вы же упрямый, – как бы оправдываясь, сказал Игорек и зашипел от боли, неосторожно коснувшись пальцами ранки на локте. – И вообще, раз понесло – сбрасывайте газ, а не наоборот… Говорил же, показывал, – почти со злобой, едва сдерживаясь, добавил он и, словно мальчишка, шмыгнул носом.

«Такое было уже», – внезапно припомнил я другой, более счастливый случай на зимней обледенелой дороге. Тогда выскакивая на горку на слепом повороте, я запоздало увидел две помятые машины у левой обочины, рядом с ними – милицейскую «шестерку» и краснолицего гаишника, толковавшего о чем-то двум сконфуженным мужичкам. Я хотел сбросить газ, но вместо этого почему-то придавил педаль, и «семерка» заскользила – по диагонали, как и теперь, – полетела на машины, мужичков и гаишника, поднявшего навстречу неминуемой погибели изумленное, оцепенелое, какое-то обреченное лицо. В тот раз, опамятовавшись под крик Игорька, я все-таки успел сбросить газ и выровнять руль…

– Так-с! – пробормотал я, пытаясь сосредоточиться, но мысли были вразброд, и я тянул время, придумывая, что сказать Игорьку. – Так-с!

Дождь иссяк, но влажный пар все еще клубился у лица и рук. И вдруг сквозь мокрую листву скользнул короткий, слепящий солнечный луч, и под лучом этим пар рассеялся, сверкнули и ожили хрустальные дождевые капли, а пятачок на обочине раздвинулся, стал многомерным и многоликим. И, как случается после забвения или сна, с четкой, осязаемой реальностью я увидел и ощутил придорожную канаву, зелень, мокрые волосы, прилипшую к телу тенниску и робко постанывающее, провисшее под рукавчиком плечо. А еще – изжеванную «семерку», опершуюся багажником и капотом о скаты узкой канавы и перекувыркнувшуюся в таком положении несколько раз. Господи боже мой, если бы не канава, крышу смяло бы вместе с головами! Если бы не молодые упругие деревца и кусты, принявшие на себя и смягчившие первый удар!..

– А где этот скот на грузовике? – спросил я рассеянно, думая об ином – о том, что выжили чудом, что могли не выбраться и меня не было бы сейчас или был бы, но поломан и раздавлен, что еще хуже, и горше, и печальней. – Ведь видел, что кувыркнулись, что по его вине, и не остановился. Скот!

– Скот, – квело согласился Игорек и поглядел на меня с укором.

– Что смотришь? Ну да, лысая резина, разномерка… Я помню… Но он тоже виноват. Ему бы сдвинуться, пропустить, а он прет по осевой…

Сказав так, я увел глаза и двинулся через кусты к дороге. Игорек пошел следом, тяжко вздыхая и неразборчиво бормоча у меня за спиной.

Выбравшись на песчаную обочину, всю в мелких рябеньких лужах и клочках чахлой травы, мы ступили на шоссе, курившееся мокрым асфальтом, и, не сговариваясь, оглянулись. Несчастная «семерка» была надежно укрыта в густой зелени от чужих любопытных глаз, и это хоть как-то успокаивало: меньше всего сейчас нужны были чужие глаза…

– Останешься здесь. Сколько нужно, столько и будешь ждать, – сказал я Игорьку и ободряюще улыбнулся; улыбка получилась неубедительной и фальшивой, но другой не было теперь у меня. – А я – в Козельск, постараюсь что-то придумать. К Ключареву поеду, Ключарев поможет. Эй, что ты там?

Я проследил за взглядом Игорька и увидел на другой стороне дороги, на обочине, небольшой памятник, – такие с некоторых пор устанавливают на месте аварии родные и близкие погибших. На памятнике была привинчена табличка с именами, у подножия тлел венок из искусственных, выгоревших на солнце цветов.

Сердце у меня вдруг спохватилось и тоскливо заныло.

«Вот оно как бывает! Вот оно как…»

2. Ключарев

За те минуты, что мы с Игорьком стояли на обочине, несколько машин прогрохотали мимо по направлению к городу. «И езжайте, не надо мне вас!» – всякий раз, когда очередная машина удалялась, думал я с облегчением, не без основания опасаясь расспросов, сочувственных взглядов и предложений о помощи, от которых могло выйти только хуже. Но в то же время донимала мысль, что, по всей видимости, придется топать в город пешком, а одежда у меня так же, как у Игорька, местами вымазана в грязи, и плечо точно не свое, уже постанывает и больше прежнего провисает. И, главное, давила уже тоска от осознания содеянного мною.

«Дурак, вот же дурак!» – корил себя я за все то, что случилось со мной сегодня. – Мало того что выпил, так еще за руль сел! Угробил служебный автомобиль… Послушал бы Игорька – подъезжали бы теперь к дому. Так нет же, надул губы: его величество прокурор района – и какой-то водила!.. А его величество законченный идиот, только и всего».

– Игорек, ты вот что, – обернулся я еще раз к водителю и постарался ободряюще улыбнуться, – ты понапрасну не светись на дороге. А я мигом…

За спиной прогромыхало железо, и раздолбанный ГАЗ-53 затормозил у противоположной обочины – так резво, что завизжали тормозные колодки. Водитель, темноволосый крепыш в линялой фуражке, открыл дверцу, встал на подножку и спросил, перекрикивая гул двигателя, нужна ли помощь.

– Нет, все в порядке, – отозвался я и, упреждая незваного помощника, протрусил через дорогу к грузовику. – Если подвезете в город, буду весьма признателен.

– Так нужна помощь или нет? Сколько вас там? – переспросил крепыш, вытягивая шею и через мою голову взглядывая на место аварии.

У него был цыганисто-цепкий, все подмечающий взгляд, и я невольно насторожился: только такого, ушлого и назойливого, мне теперь не хватало!

– Двое нас, сколько же еще, – сказал я, забираясь в кабину грузовика – не без труда, оберегая плечо и не выпуская из левой руки тяжелый дипломат, – и поторопил, заискивающе улыбаясь: – Едем, что ли?

Водитель нехотя забрался в кабину, хряпнул дверцей, тяжко вздохнул и заскреб заскорузлыми пальцами за ухом, явно колеблясь, обдумывая что-то и взмахивая вслед мыслям клокастыми, широко раздвинутыми бровями. Ему явно не нравилось происходящее, недоумение сменялось недоверием – как ко мне, так и к оставшемуся на дороге Игорьку, – и сомнения одолевали его: не станет ли соучастником, не увезет ли с места происшествия человека, может статься, виновного в случившемся и пытающегося скрыться от правосудия. Но сомнения были неверные, смутные, как и обстоятельства аварии, которой он не видел.

Торопясь развеять эти сомнения, я небрежно попросил отвезти меня в транспортную прокуратуру. Водитель, подозревавший иное, глянул на меня из-под бровей: куда? так ли понял? – но черты лица стали у него отмякать, а взгляд сделался любезным.

«Что, брат, не по зубам? – не без изрядной доли злорадства подумал я. – Решил меня гаишникам сдать? Ужо тебе, хитрован!»

– Это мы сейчас, это мы мигом! – заспешил водитель, лязгнул педалью газа и лихо крутанул баранку. – Что же, своя машина или как? – не утерпев, сочувственно поинтересовался он.

– Или как… – отрезал я, всем своим видом давая понять, что разговор на тему аварии окончен.

Миновав городскую черту, а вместе с ней нечеткую полосу дождя, грузовик запрыгал по выщербленному, в глубоких выбоинах асфальту. Слева по ходу машины проскакали унылые кресты городского кладбища, справа – вагончик без колес, установленный на невысоком фундаменте, с самодельной вывеской у входа «Корчма», автозаправка, продмаг. Затем дорога вильнула – и с обеих сторон потянулись одноэтажные приземистые дома, заборы, сараи, курятники, гаражи.

От толчков и подпрыгиваний плечо стало ныть тупо и непрестанно, – и я, зажав ногами дипломат, обхватил предплечье левой рукой и продолжал ехать так, рискуя на очередном подскоке взлететь и треснуться макушкой о потолок или выбить о панель приборов передние зубы.

«Нечего ныть. Сам виноват, стало быть – терпи. Одно отрадно: sentio, ergo sum – я чувствую, значит, я существую. А ведь всего этого, в том числе боли, могло уже не быть для меня. Следовательно, да здравствует боль!» – увещевал себя я.

Но увещевания мало помогали, а назойливые мысли о смерти вгоняли в тоску. И я гнал от себя эти гребаные мысли: глядел через грязное стекло на чужой город, беспокоился о Ключареве – застану того в прокуратуре или нет, сможет ли помочь? – думал и о том, чем вся эта история может закончиться для меня. Разумеется, ничем хорошим. Хотя, если рассудить здраво, главное в этой ситуации, что все живы и здоровы, что бы ни случилось потом. Да, что бы ни случилось потом…

– Черт подери! – внезапно вырвалось у меня.

Я вдруг с досадой вспомнил, что Ключарев, транспортный прокурор, с которым я был дружен еще по институту, ушел в отпуск и собирается своим ходом на юг, – так что теперь он, должно быть, где-то на гаражах, готовит машину в дорогу.

Шофер искоса покосился на меня и заискивающим тоном спросил:

– Что, трясет? Дорога, чтоб ее…

Давай, рули! – неприязненно отмахнулся я, а про себя повторил: «Черт подери!» Кроме Ключарева, мне в этом городе не к кому было обратиться. А что если и вправду не застану его на месте?

Так и вышло. Дверь неказистого, сложенного из бурого кирпича здания прокуратуры была распахнута настежь, у входа торчала унылая, как засохшее дерево, фигура помощника прокурора Сергунько, и, выбираясь из кабины, я с трудом поборол неподобающе кислое выражение, проступившее на лице от предвкушения предстоящего разговора. Увидав меня, Сергунько ничуть не удивился. С философическим равнодушием опершись о перила крыльца, он дождался, пока я поднимусь по ступенькам, и, пыхая жеваным недокурком, небрежно подал мне три вялых, засушенных пальца и тотчас отдернул руку, словно общался с больным проказой.

«Здравствуй, старый хрыч!» – молча покривил губы я, не утруждаясь общением вслух.

«Привет, зануда! – смерил меня недобрым взглядом Сергунько. – Чего приперся? Ключаря все равно нет, Ключарь нынче в отпуске…»

Помолчали. При этом Сергунько делал вид, что меня нет на крыльце, – задрав голову и двигая острым кадыком, разглядывал козырек над входной дверью, одним краем отвалившийся от стены, досасывал, прихватив гнутыми пальцами у самых губ, вонючий чинарик, зачем-то совал руку в карман брюк и звенел там мелочью. Потом он возвел на меня мученические очи: «Ну что вы все от меня хотите?» – швырнул на клумбу под окном недокурок и зевнул во весь рот.

«Ну и пасть! – едва не ляпнул я. – Крокодилья. Только беззубая…»

– Ключарев на гаражах… – наконец изволил сообщить мне Сергунько, сообразив, что отделаться от меня не удастся. – Просил, чтобы не беспокоили по пустякам… Только по крайней надобности…

– Она и есть, крайняя…

– Тогда пойдем… Здесь недалеко…

Он взглянул с недоумением и досадой, нехотя сковырнулся с крыльца и вразвалку, походкой страдающего геморроидальными коликами, заковылял в сторону железнодорожных мастерских. Я потащился следом, перегнувшись влево под тяжестью дипломата, по возможности оберегая правое предплечье с выпирающей, как мне показалось, костью и про себя изгаляясь над нашим увечным ходом: «Один – раскорякой, другой – криво и вбок». Потом и того больше – стал неслышно, в такт шагам, бормотать из Апухтина:

Пара гнедых, запряженных с зарею,

Тощих, голодных и грустных на вид…

Но злоязычие не помогало. На душе было тошно как никогда, и вдруг в какую-то секунду я осознал: все, закончилось мое прокурорство. Только бы не сесть, только бы не посадили! Это ведь не шутки – будучи первый день в отпуске, хватить лишку, сесть за руль и, проезжая через соседний район, в хлам раскокать служебный автомобиль. Ради чего, спрашивается? Чего ради?

Миновали громоздкое здание мастерских с огромными закопченными окнами, завернули в распахнутые ворота гаражного кооператива, потянулись между двумя рядами гаражей, обходя масляно блестевшие лужи. Еще издали я увидел у одного из гаражей знакомую фигуру, колдующую под задранным капотом новенького «Москвича».

– Получите! – Сергунько указал кривым пальцем в сторону Ключарева, повернулся ко мне спиной и насмешливо обронил, уходя: – Место встречи изменить нельзя…

– Топай, топай, парнокопытное! – ответствовал я, но так, чтобы не быть услышанным, и вполне беззлобно. – Привет геморрою!

Но Сергунько, по всей видимости, почуял этот мой прощальный глас – шестым чувством или селезенкой – и оступился, заскользил по мокрой глине, пытаясь удержать равновесие, но все-таки въехал ногой в лужу. Тотчас два-три отборных словца из тех, какие пишут на заборах, долетели до меня и заставили ухмыльнуться. Что ни говори, а бывают в жизни минуты, когда площадная брань приносит глубокое душевное удовлетворение…

– Опля, какие гости! – высунувшись из-под капота, приветствовал меня Ключарев, затем распрямился, вытер грязным полотенцем руки и несильно ткнул меня кулаком в предплечье. – Чего кривишься? Что-то с рукой?

Морщась и запинаясь, я стал мямлить об аварии, не то чтобы привирая, но умышленно не договаривая кое о чем: мало ли, вдруг Ключареву придется выступать по делу свидетелем…

– Погоди-ка, – прервал он меня на третьей фразе, пытливо и вместе с тем сочувственно заглядывая в глаза. – Садись в машину, поехали. По дороге доскажешь.

Он опустил капот, забрался в машину и завел двигатель. «Москвич» зафырчал, подпрыгнул и рывками заскакал по суглинку, наскакивая на лужи и разбрызгивая по сторонам маслянистую воду.

– Ну?

– Протекторы ни к черту… обочина… мокрое шоссе… грузовик этот чертов… – сбивчиво продолжал я, стараясь не дышать перегаром в сторону Ключарева.

– Стоит только обочину зацепить, да еще лысым колесом, да в дождь – и поминай как звали, – сокрушенно поддакивал моему рассказу тот. – А я, брат, собрался к морю. Ночью отчаливаю. Думал, налажу карбюратор… Так что, считай, повезло тебе… в смысле – не застал бы меня завтра в городе. Но мы сейчас все по-быстрому провернем…

«Обочина, колесо, дождь… Как любил, когда идет дождь! – между тем думал я, то и дело впадая в уныние и укоряя себя, судьбу и покладистого Игорька, который ни при каких обстоятельствах не должен был уступать мне место за рулем. – Сколько народу носится по дорогам, всякая пьянь – и хоть бы что. Почему именно мне надо было перевернуться?»

Снова выскочили за городскую черту, миновали кладбище, от сирых крестов которого я старательно уводил смятенный взгляд.

«Где там твоя машина?» – нетерпеливо поглядывал на меня Ключарев. В глазах у него прочитывалась мимолетная тень недоверия: и чего только не привидится спьяну?..

В самом деле, – мелькнула у меня безумная мысль, – может, неправда, может, только и всего, что показалось?..

Но Игорек топтался на том же месте, где я оставил его полчаса назад, у края обочины, с прибитым видом и понуро опущенными плечами. Когда мы с Ключаревым подъехали, его осунувшееся лицо на мгновение просветлело и тут же снова погасло.

– Ну и где же?.. – вытянул длинную шею Ключарев, вертя головой и вглядываясь в придорожный кустарник, но тут же изумленно присвистнул: – Ни хрена себе! Как же вы ухитрились?.. – И сочувственно покосился на нас с Игорьком, не решаясь договорить: как же вы ухитрились выжить в этакой передряге?..

3. Мирошник

Все-таки худа без добра не бывает. И коню ясно, что худо – угодить в скверную историю, расколошматить служебный автомобиль, вываляться в грязи, повредить плечо и оцарапать коленки. Но, с другой стороны, худо ли – выжить, тогда как машина превратилась в раздавленную, жеваную жестянку, худо ли – вместо тупоголового гаишника найти помощь ловкача прокурора и так извернуться, чтобы ни осмотра места происшествия, ни протокола, ни объяснений под горячую руку? Значит ли это, что произошедшее нынче со мной является предупреждением свыше: гляди, не шали больше, иначе?!.

Так размышлял я, пока автомобильный кран, пригнанный Ключаревым, вытаскивал из придорожных кустов, словно из преисподней, покалеченную «семерку», напоминавшую расплющенную пивную банку. Подвешенная на тросах машина имела жалкий, убитый вид, и я в который раз за сегодняшний день сказал себе: конец всему, конец начавшей налаживаться жизни, и мне конец, как этой несчастной машине…

– Майна, майна! – хрипло разорялся рядом со мной какой-то горлопан. – Теперь правее. Вира! Я говорю, вира, хрен ты собачий!

Машина безвольно покачивалась, ударяясь о высокие борта «КамАЗа», на мгновение замерла, затем с хрустом нырнула в кузов и улеглась там.

– Виртуоз, Петрович! – похвалил разорявшегося горлопана Ключарев и в хитрой ухмылке вздыбил рыжеватые усики. – Как по нотам… Вот только хрен… хрен ни к чему…

– Виноват, Александр Николаевич! Сами видите: я ему – вира, а он что вытворяет, хрен собачий…

Ключарев дружески похлопал Петровича по плечу и обернулся ко мне:

– Полдела сделано. Что дальше? Куда эту… потерпевшую? – он кивнул в сторону затаившейся в глубинах кузова «семерки». – К тебе в прокуратуру? Не советую. Ее бы спрятать до времени, а там что-то придумается.

В самом деле, в прокуратуру нельзя: тотчас по поселку пойдет звон…

– Сделаем так, – протянул я, цепляясь за мимолетно скользнувшую мысль. – Едем в Приозерск, там директор маслозавода напрашивается в друзья, – вот и поглядим, какой он друг, этот Мирошник. Игорек поедет на «КамАЗе», а мы с тобой рванем на опережение. Подсуетимся, найдем этого Мирошника, – может, получится столковаться.

– Едем! – тотчас согласился Ключарев и, переступая длинными ногами через лужи, направился к «Москвичу». – Ох и намнет мне холку жена! И не поверит, что у нас с тобой непредвиденные обстоятельства. Слово в слово из Гражданского кодекса: непреодолимая сила. Во как!

Двинулись в обратную сторону.

– А в Крыму сейчас благодать: солнце, море, горы, вино красное, вино белое, – изредка заводил свою нынешнюю песню неунывающий Ключарев, мысленно пребывавший уже в теплых краях и вряд ли понимавший, что этим своим радужным настроем, точно орел когтями, раздирает мне печень. – Еще барышни в купальниках, а я со своим самоваром… Как знаешь, а жизнь несправедливо устроена. Вот бы нам, мужикам, яко мотылькам, безмятежно порхать с цветка на цветок, крылышками махать, нектаром живиться. Так нет же, едва порхнул, а там какая-нибудь саррацения или вот еще – венерина мухоловка: приманила, хвать – и кончено, влип. Тьфу, пропасть!

Я молча кивал, а тем временем баюкал руку, и еще маялся одной и той же, неизбывной, но и неуловимой мыслью, что кто-то, счастливчик, едет нынче ночью в Крым, и на душе у него покой, тогда как у меня… тогда как мне… Ни скрыться, ни вывернуться от того, что произошло, ни представить, что будет со мною дальше.

– Если хорошенько вдуматься, земная жизнь проста до примитивизма: здесь каждый может существовать только за счет другого, – продолжал философствовать говорливый Ключарев, наворачивая баранку автомобиля. – Растения сосут земные соки, травоядные пожирают растения, хищники жрут травоядных, люди, как и положено, – и то и другое. Но и человеком кто-то питается: бактерии и черви – телом, а душой… Может статься, что наши души тоже кто-то выращивает, как цветы в питомнике, а когда приходит срок созревать – срывает и высасывает, как дурак махаон – нектар с орхидеи. Все мы – пища для чьей-то поживы. Да, может быть и такое. А, Женя?

И вдруг выпустил на мгновение руль, хлопнул в ладоши и дурашливо закрякал, объезжая заполненные водой выбоины в асфальте:

– Ой как рванем мы сейчас по лужам, как сыпанем мелкой дробью! Не дрейфь, Женька, прорвемся!

«Это он меня заговаривает, – наконец сообразил я и в ответ состроил благодарную гримасу, хотя не испытывал сейчас ничего, кроме раздражения, усталости и потерянности в этом безжалостном и бездушном мире. – Он-то, может, и прорвется, а я…»

Между тем дорога потянула на взгорок, и в редких просветах между придорожными кряжистыми тополями замелькали первые дома Приозерска, карабкающиеся на следующий взгорок. А меж этими взгорками привычно блеснула гладь рукотворного ставка, сотворенного местным рыбхозом.

– Вот так-так! – вздохнул Ключарев, с жадностью закоренелого рыбака взглядывая на широкую привольную воду серо-стального отлива. – Сколько сговаривались – так и не позвал на рыбалку. А ведь обещал…

«Нашел время!» – едва не огрызнулся я, но вовремя прикусил язык: все-таки именно он, Ключарев, а не кто-либо другой, выручал меня сейчас.

Спустились на мост – и тотчас потянули в гору, уже по поселку.

– Ты вот что, возьми-ка да пожуй, – Ключарев достал из нагрудного кармана и подал мне пластинку жевательной резинки. – Всегда вожу с собой: мятная, хорошо отбивает запах. Мы с тобой люди заметные, всегда какой-нибудь нюхач найдется на нашу голову… Ну, дальше-то куда ехать?

Миновав контору рыбхоза, мы свернули в боковую улочку и через три сотни метров остановились у ворот Приозерского маслозавода.

Ворота были распахнуты, но проезд загораживал молоковоз с желтой цистерной-кузовом, и косматый шофер с накладными в руке, высунувшись из кабины, о чем-то толковал с охранником, приземистым типом в заводском камуфляже. Здесь же, у проходной, стоял директор, Василий Александрович Мирошник, плотный крепыш с брюшком, гладкой, как яйцо, лысиной ото лба до макушки, цепкими желто-карими глазами и щеточкой усов под плюшкой-носом. Едва «Москвич» притормозил, Мирошник, не переставая говорить с человеком, стоявшим с ним рядом и мне не знакомым, тотчас зацепил меня глазками и уже не отпускал ни на миг.

– Это твой друг, тот лысый мордоворот? – поинтересовался Ключарев, пожимая мне на прощание руку. – Точно он тебе друг? Я больше не нужен? Ну гляди. Тогда я обратно, на всех парах… А ты, брат, держись!

Выбравшись из автомобиля, я подождал, пока «Москвич» развернулся и, шоркая резиной по гравию, понесся прочь, затем, с видом неприступным и независимым, направился к проходной с портфелем наперевес.

– Евгений Николаевич! – воскликнул Мирошник, не отлипая от меня хитрым настороженным взглядом. – Какими судьбами? Ведь вы, говорят, в отпуске?

– Кто говорит? – процедил я сквозь зубы и подал ему руку – щадяще, стараясь не производить резких движений. – Одни болтуны вокруг!

Глазки у Мирошника сделались маслеными, – и мы молча, понимающе улыбнулись друг другу, потому что знали: об отпуске вчера вечером говорил я, когда втроем (третьим был Игорек) выпивали в лесу за Приозерском.

Затем я вяло пожал ладонь незнакомца, – и тот внезапно насторожился и заглянул мне в глаза быстрым внимательным взглядом. «Ну, чего еще?» – хотел урезонить незнакомца я, но после рукопожатий травмированную руку потянуло книзу еще сильнее и болезненнее, – я и не хотел, покривился.

– Вот что, Василий Александрович, давай-ка отойдем на минуту, – взял я Мирошника за локоть, и когда мы оказались одни, поинтересовался: – Кто это у тебя?

– Доктор, хороший хирург по фамилии Кукушкин. Если есть геморрой или еще что…

– Нет у меня геморроя. А дело к тебе, Василий Александрович, есть, серьезное дело. Вот, собственно…

Я вкратце изложил, зачем приехал, и пока говорил, лицо у Мирошника вытягивалось, зрачки потемнели и стали непроницаемы, да он прикрыл еще их ресницами, так что не разобрать было, что у него теперь на уме. «Даром приехал, – мелькнула унылая мысль. – Вот уж кто настоящий жук! Не жук, а жучара!» Но, к счастью, я ошибся.

– Машину я спрячу, – сказал Мирошник, качая головой и сочувственно на меня глядя. – Есть у меня свободный бокс… А вам, Николаевич, надо бы врачу показаться. Эй, Виктор Григорьевич, иди-ка к нам! – не спросив моего согласия, подозвал он Кукушкина. – Тут неприятность с рукой…

Пальцы у Кукушкина оказались жесткими и быстрыми, но орудовал он ими легко, умеючи, – и через несколько секунд манипуляций с моим плечом он выдал диагноз:

– Связки порваны. Нужна небольшая операция.

– Операция?! С чего вдруг? – похолодел я, как похолодел бы всякий нормальный человек, пуще всего на свете опасающийся попасть в руки коновала. – Может, срастется?

– Не срастется. Приходите, сделаем играючи: хороший наркоз, полчаса времени – всего-то делов!

«Всего-то?.. Черт рябой! Всего-то…» – едва не взорвался я, но в эту минуту к заводским воротам подкатил «КамАЗ» с несчастной «семеркой» в кузове. Из кабины грузовика выбрался Игорек и, подойдя, шепнул мне на ухо, что добрались без приключений. Он был потерян и сер, как будто пылью притрушен, и глаза были у него несчастны, но парень изо всех сил бодрился, и ссадина у него на локте уже не кровоточила, бралась коркой. Приободрить бы его, но душевных сил осталось у меня совсем немного, и я только и всего, что апатично похлопал Игорька по плечу.

Мирошник тем временем не утерпел – вскочил на ступеньку «КамАЗа», заглянул в кузов и, округлив глаза, тихонько присвистнул:

– Н-да-а!..

Потом подозвал охранника и велел вызвать к нему завгара.

4. Из города А в город Б

Возвращались молча, – благо водитель заводской «Нивы», которую удружил Мирошник, попался неразговорчивый, как говорится, весь в себе: дымил, прикуривая очередную сигарету от недокурка, смотрел перед собой на дорогу и время от времени поглядывал на часы, как будто торопился куда-то, а мы с Игорьком нарушили его планы. Ехать надо было ни много ни мало – 60 километров. Я думал в числе прочего и об этом – что если бы не был упрям и своеволен и после назначения перебрался с женой в Приозерск, как требовало того руководство, а не мотался каждый день в другой город, то не произошло бы сегодня того, что, к несчастью, произошло. Но я был упрям и своеволен и зачастую поступал вопреки здравому смыслу, – надо полагать, отсюда и проистекали нынешние мои обстоятельства.

Мое продвижение по службе долгое время оставляло желать лучшего. Семнадцать лет в скромной должности помощника прокурора – это вам не фунт изюму, как говаривали в старину. Сначала карьерный рост тормозился по причине моей беспартийности, затем, когда условие отпало, выяснилось, что течение времени для меня остановилось: те, от кого зависело принятие кадровых решений, привыкли видеть во мне именно того, кем был эти долгие семнадцать лет: помощника прокурора. К тому же о моих личных качествах – упрямстве и своеволии – уже проведала каждая собака, хотя с возрастом я научился сдерживать эти качества: не то чтобы стал осмотрительнее, скорее – безразличнее к тому, что меня окружало. «Капитан! Никогда ты не будешь майором!» – все чаще повторял я слова известной песни и почти смирился со своей незавидной участью: мало ли вокруг людей, не хуже и не лучше меня, которые получили майорские звездочки вместе с пинком под зад: на пенсию!

И тут судьба решила поиграть со мной в поддавки: мне предложили должность прокурора Приозерского района.

– Наконец-то! – сказала Даша и поцеловала меня в уголок рта. – Давно заслужил. Знакомые устали спрашивать: когда?..

Тогда она была еще рада этому назначению, и просияла, и произнесла с подчеркнутым торжеством: рада за нас…

Но и на этот раз судьба, играя в поддавки, не удержалась от соблазна подразнить меня, – и назначение откладывалось: сперва на месяц, потом на два… То бывший прокурор, Сергей Козлов, мой однокашник по институту, уволенный не столько за упущения, сколько, по слухам, из-за конфликта с прокурором области Мартынчуком, надумал судиться, и с моим назначением тянули, ожидая разрешения спора о законности увольнения; то, когда судом было оглашено решение, выяснилось, что нужные бумаги еще не поданы по инстанции. Я все ждал и ждал, – каких усилий требовало от меня, холерика, выматывающее кишки ожидание, догадаться несложно. Когда же наконец осознал, что ожидание придумано Господом Богом для обуздания таких, как я, погас и затаился – лучший способ избежать инфаркта или сумасшедшего дома. Что ни говори, а жизнь полна несправедливостей и парадоксов. Чехов когда-то, очень давно, обмолвился: никогда ничего не бывает потом. Я могу сказать о себе иное: у меня никогда ничего не бывает сразу. Проверено, и не один раз.

Но вот свершилось…

Была пятница. Весь день меня и таких, как я, назначенцев, водили из кабинета в кабинет, заместители генерального что-то невнятное толковали и обращались с напутствиями, потом в маленьком зале появился генеральный и с видом мученика (накануне его с пристрастием «пытали» в парламенте) произнес краткую прочувствованную речь.

– Время непростое. Сейчас как никогда тяжело, очень тяжело. Имейте мужество придерживаться закона, не поддаваться на местничество и попытки подмять под себя око державное – прокурора. Такой соблазн есть у многих… Держитесь, ребята!

Мы вдохновились и обещали держаться. С тем и разъехались по домам.

– Поздравляю! – улыбнулась Даша, но не удержалась и едва слышно вздохнула. – Дальше-то что?

По всему, сомнения ее мучили: правильно ли поступаем, нужное ли это дело – на пять лет оторваться мне от семьи? Речи о том, чтобы ей поехать со мной, не было изначально: не дети уже, да и как нам оторваться от дома, в котором я родился и вырос, который, унаследовав пять лет назад, пытались с ней реанимировать, привести в чувство. Ответа сомнениям у меня не было: что будет, как? А черт его знает, что да как! Как-то будет.

– В понедельник областной повезет в Приозерск – представлять, а там… Знаешь, пойду-ка я на охоту. Два выходных дня, замечательная погода: морозец, снег устоялся, заячьи следы как на ладони. А, Дашенька?

– Конечно, иди, – легко согласилась жена. – Проветришься, придешь в чувство. Только не убивай никого, ладно?

– Как это – не убивай? Охота тогда зачем? Убить ноги? Закон природы, Дашенька: все живое живится живым.

– Живится, если голод мучает. А ты голоден? Я тебе борщ сварю…

– С зайчатиной… Ну вот, ну хорошо, постараюсь промахнуться… Живите, зайцы!

И мы пошли – я и мой приятель Леонид Журавский, страстный охотник и рыбак, при этом немного браконьер – в том смысле, чтобы по возможности не платить всяческих поборов и взносов, но при этом потихоньку охотиться и рыбачить. Всегда он был готов к походу – и в снег, и в дождь, – снасти и снаряжение содержал в образцовом порядке, порох хранил сухим, заряжал патроны, готовил макуху, копал червей сам, и всегда на дне рюкзака была у него войсковая фляжка с водкой, настоянной на зверобое.

– Маршрут такой, – сказал Журавский накануне вечером, когда мы сговаривались по телефону. – Утром, в половине шестого, встречаемся на вокзале, садимся на электричку, на следующей станции выходим. Покружим по полям вокруг Семеновки – на днях я видел там уйму свежих следов, – и обратно пешим ходом. Не проспи только, как в прошлый раз…

Но я снова проспал.

– Ну и что теперь? – упрекнул Журавский, когда хвост электрички скрылся за поворотом. – Пешим ходом туда и обратно? Между прочим, зайцы вокруг вокзала не скачут, нет здесь зайцев. Ау, косые!

– Ну и мопс их дери! – сказал я виновато. – Убьешь, а потом черт его знает, что с ним делать. Освежевать надо, а как? И потом, Даша…

– Она что у тебя, девушка? Мяса не видела? Как хочешь, а зайца мы сегодня возьмем!

И мы прошли в конец перрона, спрыгнули на протоптанную тропинку и потянулись вдоль колеи в сторону Семеновки.

Сначала тропинка была широка, утоптана, идти было легко и приятно – сквозь облачную взвесь просеивалось пигментное солнечное пятнышко, под ногами похрустывал спрессованный наст, свежий морозный воздух приятно холодил бронхи, – но за железнодорожными складами тропинка разделилась на тропки, истончилась, и ноги то и дело стали увязать в рыхлом снегу. Тогда свернули на огороды, кое-как переделенные вехами, – и тут оказалось, что снежная простыня вся исчерчена путаными заячьими следами-дорожками.

– Тихо! – приложил палец к губам Журавский и насторожился, точно охотничья борзая, заблестел глазами, задышал с придыханием, потянул из-за спины захолодевшую двустволку. – Тсс! Где-то здесь…

– Заяц!

Двустволка тотчас взлетела, нацелилась стволами в ту сторону, куда я указывал, – но из-за куста смородины выпрыгнул толстый палевый кот и, не обращая на нас внимания, протрусил наискосок в сторону складов.

– Мышкует, – разочарованно протянул Журавский, но уже охотничий азарт подталкивал его в спину; он стал на след, переметнулся на другой, при этом помахивая в воздухе пальцем и приговаривая: – Этот – вчерашний, уже припорошило. А этот – с ночи, свежий. Где-то он здесь затаился, косой…

Но миновали огороды, выбрались на кольцевую дорогу, миновали и ее, а было все то же: безмолвные белые пространства, путаные следы-письмена, говорящие, что было, было здесь теплое, живое, заячье, да сгинуло, ускакало за те холмы и перелески, зарылось под те скирды, перебежало на ту сторону ставка по припорошенному ночным снежком льду. Я уже и ружье утомился вскидывать и прицеливаться в пустоту, а мой приятель оставался настороже и все шел, все петлял вслед очередному следу, чуть только не принюхивался по-собачьи: не пахнет ли, часом, желанной дичью?

– Ну? – наконец не выдержал я, когда мы сторожким шагом протопали еще несколько километров – на этот раз вдоль шоссе, ныряя в придорожную лесополосу и продираясь сквозь цепкий мерзлый кустарник. – Ну же?!

Журавский вздохнул и стал оглядываться по сторонам в поисках места для привала. Смуглые щеки и скулы его стали еще смуглее – как бы румянее, усы и брови заиндевели, вязаная шапочка сбилась на затылок, и на таком же смуглом лбу открылся редкий, влажный, прилипший к коже чубчик.

На поваленной, давно прогнившей осине мы разложили свои тормозки, глянули друг на друга, – и Журавский потянул из рюкзака заветную флягу.

– А у меня маленькая коньячка, – вздохнул я, отлично понимая, какая это никчемная выпивка на охоте – коньяк. – Начнем с моей или?..

– Или! Я как выпью водочки на зверобое – гребу потом по снегу как конь. Ну, за удачу!

Выпили по стопке и тут же налили по второй.

– Где-то он здесь, косой, где-то здесь! – торопливо жуя и не переставая оглядываться по сторонам, бормотал в запале Журавский. – Не мы его, он нас водит.

– Угомонись, Лёнчик! Как же, здесь… Ну так налей и ему…

– Ты вот что, ты лучше наворачивай! Сейчас – по третьей, и через поле – к селу. Они хитрые, зайцы: мы их здесь пасем, а они все там, возле жилья.

Наскоро перекусив, потянулись через поле к селу.

– Вот же он, сволочь, в пятидесяти метрах от нас сидел и смотрел, как мы ели-пили! – воскликнул в запале Журавский, тыча стволами в небольшую вмятину в снегу и от нее – в неровную линию следов, убегающих к близким хатам. – В прятки играет? А ну, Женя, давай, а ну, пошли!

И он попер по снегу как танк, то и дело оглядываясь и подгоняя меня взглядом, – сначала к коровникам, потом мимо них, через чахлый яблоневый садик – к крайней хате. Судя по всему, нежилая, с забитыми окошками и поваленным, раздерганным на штакетины забором, с небольшим подворьем, на котором хлев с провисшей дверью, холмик земляного погреба и собачья будка, – хата была дика и печальна. И где-то здесь, на подворье, притаился заяц, сюда вели следы игреком: передние – по сторонам, задние – в линию.

– Ах ты!..

Одновременно с тихим возгласом приятеля и я увидел – у лаза в будку сидел на задних лапах большой серый заяц и с немым удивлением глядел на нас бусинками-глазами, точно вопрошал: как меня отыскали? Обмишурился, что ли?

«Бум!» – почти одновременно раскатились два гулких выстрела. Из-за сильной отдачи меня двинуло прикладом в плечо и откинуло назад так, что с головы слетела шапка-ушанка.

– Есть! Готов! – заорал рядом со мной Журавский и, не видя уже меня, не замечая громкого вороньего грая, взметнувшегося с островерхого тополя на задах подворья, рванул к распластавшемуся у будки зайцу.

Подхватив шапку, и я побежал. Серый лежал на боку, откинув в одну сторону лапы, в другую завернув голову и стекленея глазами. Крови почти не было видно, и в какой-то миг я даже подумал, что заяц притворяется и сейчас вскочит, ударит по воздуху лапами и махнет в поле. Но он был недвижим и холодел на глазах.

– Какова добыча, а?! – ликуя, Журавский ухватил мертвую тушку за задние лапы и встряхнул передо мной.

– Кто убил? – спросил я, поддаваясь этой первобытной, дикой, ни с чем не сравнимой радости. – Я тоже стрелял.

– Я убил! И ты убил! Оба убили! А теперь надо выдавить из мочевого пузыря мочу, чтобы… сам понимаешь зачем. – Он наклонился над зайцем и рукояткой ножа надавил на низ мягкого и теплого еще брюшка – тотчас на снег брызнула жалкая бледно-желтая струйка. – Гляди-ка, зайчиха! Опытная, битая – лапа вкривь, была перебита, потом срослась. Ну дела!

Журавский распрямился и, белозубо сияя, упрятал нож в ножны. Потом хлопнул себя ладонями по бедрам и счастливо, заразительно рассмеялся.

А меня вдруг оторопь взяла: дальше-то что? Ведь Дашенька просила не убивать…

5. Первая часть Марлезонского балета

Тут я очнулся от размышлений, – проезжали то злосчастное место, где несколько часов тому назад мы с Игорьком едва не отдали Богу душу. Кусты, принявшие на себя удар «семерки», все еще были примяты, но уже пытались распрямиться. И уже вовсю сияло над ними солнце, лезло во все прогалины и просветы слепящими беззаботными лучами; играло солнечными зайчиками и на памятнике, притаившемся напротив, через дорогу от «нашего» места, – и эта пляска живого на мертвенном выглядела особенно жутко и неизбывно.

По всей видимости, Игорек тоже смотрел в окно, и, судя по тому, как он тихо вздохнул на заднем сиденье, мысли у него были те же, что и у меня. И тут мне пришло в голову, что парень по моей вине мог погибнуть, и то, что он остался цел, – такое счастье, какого, может быть, я не заслужил, а значит мне придется еще расплачиваться за это.

Самое время было подумать о божественном проявлении в судьбе, но почему-то думалось о другом. Опять эта дорога, въевшаяся в печенку, эти ежедневные 60 километров в одну сторону, а затем – в другую. Зачем? И почему нельзя было устроить иначе: проще, теплее, легче? – едва не спросил я и тут же прикусил язык: у кого спрашиваю? Человек смертный не может у Него спрашивать! Или все-таки может, но осторожно, с оглядкой и ни в коем случае не с упреком, а как бы между прочим: а? что-то со мной не так?

А может, за то мне перепадает, что не послушал Дашеньку и убил в тот день несчастного зайца?..

Но тогда и мысли такой не приходило мне в голову. Да и с чего бы ей, мысли, приходить? Я явился домой в приподнятом настроении, даже разгром нескольких последних лет, который мы называли ремонтом, – ободранные и вновь оштукатуренные стены, еще не беленые, темно-серого отлива, черные полы и некрашеные оконные и дверные рамы, сменившие старые, негодные и источенные жучком, – даже эта неустроенность показалась тогда уютной и обжитой.

– Эх! – воскликнул я разудало, скинул в прихожей неподъемные сапоги и, поджидая жену, приморено и сладко раскинулся на низкой скамеечке: ноги и руки – по сторонам, спиной и затылком – к стене, блаженными глазами – в слепую лампочку под потолком. – Эй, кто дома? Я пришел! Есть у меня жена или я уже холостяк?

Она тотчас отозвалась и по уложенным на шпалы доскам (в столовой пол настилался на старые шпалы, выписанные мной по дешевке) перебежала с кухни, подошла, положила теплую сухую ладонь мне на влажный лоб.

– Что охота? – убедившись, что жара у меня нет, спросила она. – Убил ноги?

– Что ноги? А вот погляди-ка…

Я достал из рюкзака пакет с половиной заячьей тушки и в душе добрым словом помянул Журавского, освежевавшего зайчиху и разделившего тушку по-братски. А что было бы, принеси я домой добычу и начни обдирать с нее шкуру на глазах у жены? Недаром моя мать называла Дашу – «мимоза»… Но в тот день хитрость удалась: одно дело убитая и не освежеванная зверушка, другое – безликий кусок мяса, не страшнее филея, купленного на базаре.

– Он не сильно мучился? – только и спросила у меня Даша.

– Она, зайчиха. И понять ничего не успела – сразу легла. Старенькая она, Дашуля, совсем старушка. Если бы не мы с Ленчиком – околела бы от старости где-нибудь под кустом.

– А вы спасли ее от мучений? Лгун несчастный! Ладно, сегодня – твой день, будет тебе зайчатина в сметане.

Эта зайчатина в сметане сослужила мне добрую службу в дальнейшем. А может, совсем наоборот, – кто теперь разберет…

Утром в понедельник я упаковал в дорожную сумку все, что на первое время могло понадобиться вдали от дома, но перед этим на дно сумки Даша пристроила кастрюльку с тушеной зайчатиной.

– Ты мне еще спасибо там скажешь, – прибавила тоном, не терпящим возражений. – Кто знает, как там сложится. А закуска – вот она, в сумке…

Я не возражал – не до того было. Только и всего, что мелькнула мысль: а хорошо бы к закуске еще и бутылочку. Но бутылочка – вошедшая в моду водка «Распутин» – в сумку не помещалась, хоть убей. И я махнул рукой: не за тем в Приозерск еду…

На заднем крылечке прокуратуры области, во двор которой я втащился с сумкой, стоял Чижик-Пыжик Чуков – небольшого роста человек, плотный, медлительный, сладкоголосый, донельзя самодовольный – и дымил сигаретой, выпуская дым, струйку за струйкой, сквозь сложенные в трубочку губы. Чижиком-Пыжиком Чуков был прозван недавно, как только сумел пробраться на место начальника отдела кадров и, пробравшись, неожиданно надулся, распушил перья и стал подавать себя как мерило нравственных и профессиональных качеств, которыми должен обладать каждый прокурор. Увидев меня, он двинул пушистыми бровками, выпустил струйку дыма, выловил заплутавшую в усиках табачную крошку и только потом, с высоты двух ступенек, изволил меня заметить.

– Прибыл? Готов? – одобрил меня тихим голосом и перевел взгляд на служебный автомобиль прокурора области, последние пылинки на капоте которого снимал полотенцем неразговорчивый водитель. – Сейчас поедем.

«И этот поедет?» – подумал я, впрочем, вполне равнодушно, – теперь мне было не до Чижика-Пыжика, тем более что на крыльце появился прокурор области Мартынчук. Тотчас недокурок был погашен и выброшен в урну, живот подобран, и Чуков, весь подавшись к Мартынчуку, едва слышно о чем-то прошелестел.

– Едем! – распорядился хрипловатым, как бы простуженным голосом тот, искоса посмотрел на меня и перед тем, как усесться на переднее сиденье, подал мне руку.

Пожатие оказалось крепким, какое бывает у людей сильных, искренних и открытых, и я внезапно проникся симпатией к этому седовласому человеку, крепко сбитому, гладко выбритому, подтянутому, выправкой напомнившему мне деда, прапорщика царской армии, фотография которого висела у меня на стене.

Невольно мое расположение передалось и на Чукова, пристроившегося на заднем сиденье рядом со мной. От него пахнуло одеколоном и табаком, а на безымянном пальце тускло блеснула золотая печатка. И сел он так, чтобы не сближаться со мной, даже ноги поджал и коленями отвернул в сторону – что тебе красна девица.

«Держит дистанцию, – подумал я и в свою очередь отсел подальше и стал смотреть в боковое окно. – А я-то проникся… Ну и черт с тобой, ну и отодвигайся! Я тоже от тебя отсяду».

Машина рванула со двора, охранник в камуфляже проковылял следом – закрывать ворота. За стеклами замелькали улицы, переулки, крутой поворот и спуск к реке, мост и под мостом – широкий незамерзающий свинцово-платиновый плес со слюдяными, промерзшими взлизами у побережий.

«Что же это, – думал я, ощущая скорее смутную тревогу, чем радость от счастливой перемены в своей судьбе, – куда еду? Зачем? Даша идет сейчас на работу, идет одна, а не под руку со мной, как было заведено у нас с нею. А я? А эти коротышки-ноги Чижика-Пыжика? А выпяченная губа у него, а усы, похожие на вытертую зубную щетку? Этого я хотел? Неизвестности и людей рядом с собой, которые, может статься, будут мне неприятны, как этот проныра Чуков? И как далеко меня занесет к таким людям? Надолго ли?»

Но машина все набирала скорость, и город уже скрылся далеко позади, за синими лесополосами, в блеклом утреннем мареве. Больше молчали, и только изредка Мартынчук, не поворачивая головы, перекидывался фразой-другой то с водителем, то с Чуковым – и снова замолкал, глядя перед собой на укатанную подмороженную дорогу. И это его право молчать, когда не хочется говорить, и то, что сказанное им меня не касалось, как будто не было такового в салоне, вместе с облегчением (не надо поддакивать, отвечать на вопросы, изображать то, чем ты не есть на самом деле) напрягало странной неопределенностью. Кто я в этой компании? Все тот же маленький человек? Значит, ступенька не подняла вверх, я все там же, иллюзии гроша ломаного не стоят? Неправда, – тотчас пытался возражать себе я, – все переменилось, и в скором времени я познаю эти перемены. Надо только немного обождать, совсем немного, самую малость…

За размышлениями я не заметил, как мы оказались в Приозерске. Я уже был здесь когда-то, и все, что запомнилось с той поры, – несколько длинных извилистых улиц, одноэтажные домики, рукотворный ставок, поглотивший русло речушки Роставица, и большая гоголевская лужа перед недостроенным административным зданием, в которой деловито бродили жирные злые гуси.

На перекрестке свернули налево, к одноэтажному домику на холме, – то была прокуратура района.

«Ну вот, Евгений Николаевич, ваше хозяйство, – обратился к самому себе я – на «вы» и с почтением. – Не бог весть что, однако же…»

С черного хода торжественная процессия проследовала в мой будущий кабинет – через коридор и крохотную канцелярию. По пути из распахнутых дверей высовывались и исчезали какие-то лица, в канцелярии от пишущей машинки поднялась секретарь-машинистка и проводила входящих темными, округлившимися от волнения глазами. Ускользая от ее всполошенных глаз, я увел взгляд ей за спину, на окно, и мимоходом разглядел внутренний дворик и какую-то женщину, полощущую в ведре тряпку у водопроводного крана.

«Техничка», – механически определил я и тотчас о ней забыл.

В кабинете за письменным столом сидел худой, сморщенный, смуглый человек, цветом кожи напоминавший обгоревшего на солнце пирата-испанца из какого-то голливудского кинофильма.

– С приездом! – сказал он, подчеркнуто округляя слова с буквой «о», и стал боком выбираться из-за стола, как если бы освобождал занятое на время место. – Добрый день, Богдан Васильевич! – раскланялся он с Мартынчуком, затем по очереди подал сухую узкую ладонь Чукову и мне.

– Все готово, Ильенко? – не обращая внимания на освобожденное для него место, спросил Мартынчук. – В администрацию сообщили?

– Лично уведомлял. Но сегодня сессия райсовета, на ней докладчиком – председатель. Так что накладка вышла. Но первый заместитель на месте.

– Звоните заместителю, – свел густые брови к переносице областной и стал оглядывать кабинет, на глазах мрачнея и покрываясь красными пятнами.

«Не нравится ему здесь, – сообразил я, следуя за взыскующим взглядом Богдана Васильевича. – В самом деле, какое-то все убогое: стены обшарпаны, плафон под потолком треснул, выключатель болтается на шнурке. Впрочем, там, откуда я прибыл, здание не намного лучше. Чего хмурится зря? Ах да, не встретили, сессия!..»

Тут кто-то привалился ко мне животом, – и неслышно подобравшийся со спины Чуков мягкой лапкой помял мне локоть, затем взглядом указал на раздолбанный выключатель:

– Отремонтируй. И вообще, сделай-ка тут ремонт. Видишь, сердится, – незаметно кивнул в сторону Богдана Васильевича. – А ты возьми и сделай.

Я молча послал Чукова туда, где ему самое место быть, – и тут Ильенко положил на рычаг трубку телефона и сказал, что в администрации ждут нас.

– Подождут! – раздраженно отмахнулся Мартынчук и велел собрать в кабинете коллектив.

Лицо у него было красное, сердитое, и я невольно подумал: вот как его разобрало! Верно, гипертоник – иначе с чего бы ему краснеть? Но чувство собственного достоинства, особенно в общении с администрацией, надобно у него перенять.

Через несколько минут коллектив выстроился полукругом подле двери. «Знатный коллектив, – не удержался я от улыбки, – пять человек, не считая меня». Пока Мартынчук говорил то, что положено в таких случаях говорить, я каждого из них обвел взглядом и, признаться, был озадачен: как сработаюсь с людьми, у которых такие странные, постные, недовольные лица?

Помощник прокурора Леонид Юрьевич Саранчук, здоровенный, как лось, детина с нервными бегающими глазами, – судя по всему, взрывной и несдержанный, – был представлен первым. Глянув на меня свысока, он косо и дерзко ухмыльнулся каким-то своим, потаенным мыслям, точно всем своим видом хотел показать: не на того нарвался, дружок, я сам по себе!

Следователь Ильенко с редким именем-отчеством Мирон Миронович держался независимо, глядел цепко и все поджимал сухие губы, как человек себе на уме, разумеющий в жизни то, что другим недоступно. Был он желт, сух, кривоног и походил на богомола, а еще за версту несло от него крепким дешевым табаком.

Не показалась мне и секретарь-машинистка Надежда Григорьевна Гузь, смуглолицая, темноглазая, невзрачная женщина лет сорока с неправильными чертами лица, слегка скошенным на сторону ртом и темными усиками над верхней губой. Что-то в ней было жалкое, и глядела она как-то беспомощно, с глубоко запрятанной, вековечной обидой на жизнь. Но в моих нынешних обстоятельствах я менее всего настроен был утешать, нянчить, вникать в чьи бы то ни было проблемы и неудачи. Работать надо, как напутствовали меня в Генеральной прокуратуре, несмотря ни на какие препоны и обстоятельства.

И я с легким сердцем перевел глаза на остальных.

Водитель Виктор Ищук, деревенский парень с чубом, прикрывающим невысокий лоб, косил на один глаз, – поэтому ощущение, что перед тобой пройдоха и лгун, тотчас возникло у меня.

И наконец, техничка Люба – та, что полоскала тряпку во дворе у крана – тетка неопределенного возраста, жилистая, подвижная и на первый взгляд простецкая, но что-то в ее лисьем облике свидетельствовало об обратном. И точно, едва мы встретились взглядами, как бесцветно-голубые зрачки у нее загорелись, заблестели, а губы расползлись в ухмылке, открыв ряд коронок и мост из недорогого белого металла.

«Ну и публика! – невесело подумал я. – Ну и дела! Сработаюсь ли? Что получится у меня с ними всеми?»

6. Вторая часть Марлезонского балета, или Зайчатина в сметане

Машина на ухабе спружинила, нас хорошенько тряхнуло, – и рука моя тотчас закапризничала, заныла.

«Как некогда, встарь – возвращаемся на щите, – тяжко вздохнул я, даже веки прикрыл – такое отчаяние нахлынуло, заполонило. – А Даша, что скажу Даше? Просила: не езди, побудь дома. Но в доме теперь никак: неуютно, пусто, точно нет уже для меня дома. А все так замечательно начиналось…»

Снова я задумался, вспоминая свой первый день в Приозерске.

С полчаса проволынив, обойдя все кабинеты, заглянув даже в каморку, где хранились ведра и швабры, и под конец позвонив в прокуратуру области – выспросить, не случилось ли чего непредвиденного за время его отсутствия, – Богдан Васильевич изволил ехать в администрацию. Чтобы не блуждать по кабинетам, пятым в машину усадили Ильенко, – и тот, прикрывая ладошкой рот, чтобы скрыть табачный запах (был выруган за насквозь прокуренный, с желтыми разводами по стенам и на потолке кабинет), подсказывал водителю путь:

– Направо… Теперь прямо…

Вновь проскочили перекресток и покатили к центру поселка. Но теперь вместо врезавшейся в память гоголевской лужи, гусей и строительных лесов впереди забелели стандартное здание районной администрации и площадь перед ним, перечерченная дорожками и укрытая сизым лежалым снегом.

– Вот тебе раз, Цибульский! – позабыв о запахе изо рта, воскликнул внезапно Ильенко и указал на неспешно идущего по тротуару мужичка в отороченном мехом картузе и в темной невзрачной куртке, напоминающей телогрейку. – Наш председатель. Сессия, наверное, окончилась. Живет здесь, неподалеку…

Машина взвизгнула тормозами. Сгорбленная, сухая, костлявая фигура Ильенко (не человек, а высушенный стручок перца, – невольно ухмыльнулся я) живо выгреблась из салона, перебежала на тротуар и там, прижав к бокам локти, что-то стала толковать мужичку в картузе. Тот нехотя вникал, глядя под ноги, затем тряхнул головой и направился в нашу сторону.

– Цезарь Сигизмундович, – представился, по очереди подавая жесткую шершавую руку и при пожатии впиваясь глазами-буравчиками в каждого, как будто пробовал на прочность: ну-ка, кто из вас выдержит мой взгляд?

Зацепившись взглядом на мне, удерживая мою ладонь дольше, чем того требовалось при знакомстве, он поглядел уже иначе, властно и испытующе, как глядит на чужака волкодав, готовый к прыжку: кто кого? «Э, брат! Мы не в собачьи бои играем, – я с деланым простодушием изобразил, что поддался, и увел глаза. – Ты себе собачься, а я с тобой по закону, по закону…»

– В сессии перерыв, – удовлетворившись результатом переглядываний, продолжал Цезарь Сигизмундович. – Бегу перекусить, маковой росинки во рту не было. А вы пожалуйте, заместитель ждет. Потом – я распорядился, будьте покойны – в одном тихом месте приготовлен обед. Перекусите, воды приозерской выпьете. Знаете, кто хоть раз напился нашей воды, непременно сюда вернется – уже проверено, и не раз.

Мартынчук поджал губы и, мне показалось, хотел сразу же отказаться, но Цибульский опередил его – прихватил за рукав и, смягчая стальной блеск буравчиков, успокоил:

– Место верное. Ресторан у нас один, и тот сейчас на ремонте. Но я и не повел бы в ресторан, не надо понапрасну глаза мозолить. Жалко, не могу с вами: сессия, после перерыва обсуждаем важный, принципиальный вопрос. А в другой раз – с удовольствием… Ведь не последний день живем… Ну, будьте здоровы!

«И вам не хворать!» – прочел я в ответном взгляде Мартынчука и про себя решил: ни за что не поедет после такого приема. И я бы не поехал, не о чем тут рассуждать!..

Но по каким-то, не вполне ясным для меня соображениям Мартынчук дал слабинку. Вряд ли он поддался глазам-буравчикам Цибульского – и не таких видел и перегибал, – но, когда мордастый, откормленный и на первый взгляд недалекий первый заместитель главы администрации Иван Иванович Бондарь после краткой, едва не формальной процедуры моего представления начал зазывать на обед, отказываться не стал.

«Вот тебе раз! – недоумевал я. – Может, не хочет, чтобы мой первый день начался конфликтом с властью? Он-то уедет, а мне оставаться, да еще после увольнения моего предшественника. Тот, говорят, с властью не ладил, – вот и решат, что приложили к увольнению руку, и, если окажусь таким же, несговорчивым, меня тоже задвинут…»

Как бы там ни было, после рукопожатий и кратких слов, сказанных обо мне прокурором области, Иван Иванович вызвал из гаража машину, мы сели в свою – и снова оказались на перекрестке.

«Пожалуй, никуда не попадешь в этой дыре, чтобы не выехать сначала на перекресток», – хмыкнул я и тут увидел возвращающегося на работу Ильенко. Следователь шел тяжело, кособоко, выворачивая в середину ноги и цепляя носками наст. Когда мы проезжали мимо, он не приостановился, даже головы не повернул, – но я вдруг ощутил какое-то невнятное беспокойство, как если бы в затылок целился невидимый снайпер…

А дальше было не то запредельное жлобство, не то позорище. Какая-то колхозная столовая, в ней – комнатка для гостей, стол на четверых и вкусная, но вполне обыденная еда: борщ, жаркое, жареная рыба, соленья и что-то еще в том же духе. Толстая повариха в несвежем фартуке, она же подавальщица, плавала между нами как моржиха, то задевая упругим боком, то наваливаясь мягкой грудью. Я никогда не считал себя снобом, но то, что величественный седогривый Богдан Васильевич сидит здесь, с нами, пьет водку из граненых стопок, говорит, слушает, внимает бессмысленным речам и тостам, засело во мне занозой и досаждало, язвило, как если бы в этаком непотребстве виноват был я один. Но после третьей стопки и меня попустило…

Выпили изрядно. Первым сдал слабосильный Чуков: у него смялось и поплыло сдобное личико, к глазам то подступало томление, то взгляд его как бы поворачивался внутрь, и Чуков видел там что-то, чего не понимал сам. Несколько раз он поднимал кверху палец и произносил: «А-а!» или «О-о!» – потом ронял палец, вздыхал горько-горько и напускал бледные веки на глаза. Я тоже плавал в тумане, и сквозь этот туман различал красные лица Бондаря и Мартынчука, – оба выглядели молодцами и держали в своих руках нити бесконечного застольного разговора.

Говорили и во дворе столовой, прощаясь.

– Все будет в лучшем виде, Богдан Васильевич!..

– Уверен! Мы привезли хорошего прокурора, сами убедились…

– Пока поживет в гостинице, заказали номер. Не очень комфортно, но потом что-нибудь подберем. В конце концов снимет квартиру… А пока – не очень чтобы, но недорого, цену за номер согласовали.

– А, Евгений Николаевич?.. А?..

Я кивал: да, замечательно, разумеется – квартиру, а там улучил минуту и робко спросил Мартынчука, нельзя ли уехать с ними. Не все необходимые вещи взял, переночую, соберу, а утром – назад… Лгал на голубом глазу, было стыдно, – но и оставаться в номере одному – в чужом поселке, со стылыми звездами, неуютными столовыми и толстыми усатыми поварихами – не мог, хоть убей. «А-а!» – протестующе воздел палец Чуков, но Богдан Васильевич даже не глянул на кадровика и легко согласился.

Когда, в который уже раз за сегодняшний день, проезжали перекресток, в тусклом вечернем мареве он показался мне удивительно знакомым, я даже надпись на камне припомнил из какой-то старой сказки: «Прямо пойдешь – голову потеряешь» – и на мгновение протрезвел, словно холодком между лопаток протянуло…

У моего дома машина остановилась, – тихо гудел двигатель, горели непогашенные фары. В их ярком свете я с пронзительной четкостью разглядел старый, похилившийся забор из штакетника, косую калитку, провисшую на раздерганных петлях, и гору песка, ссыпанного еще осенью на тротуаре. «На графских развалинах», – подумал я обо всем сразу: о доме, доставшемся мне в наследство и который уже год пребывавшем в стадии ремонта, о поддоне из-под кирпича, заменявшем крыльцо, о неярком свете в кухонном окне, где Даша, по всей видимости, готовила себе ужин.

– Приехали, Евгений Николаевич, – обернулся с переднего сиденья Мартынчук и вдруг спросил: – А что с забором? Какой-то у вас забор…

– Пристройка, ремонт, и все такое, – отозвался я и зачем-то предложил: – А вы зайдите – сами все увидите, с женой вас познакомлю. Она будет рада, жена. Дичью угощу, зайчатиной в сметане…

– И зайдем, еще не вечер. А, Чуков? Кадры у меня знают, как молодые прокуроры живут?

– А-а? О-о? – заворочался Чуков, за время пути пригревшийся в салоне автомобиля. – Кадры знают, Богдан Васильевич. Кадрам положено знать все.

Выбрались из машины, немного огрузневшие и неповоротливые после употребления «приозерской воды», толкнули калитку – она протяжно взвыла и заскребла по мерзлой земле, – прошелестели по мелкому гравию и взошли на крыльцо. При этом я мысленно каялся и попрекал себя за это ненужное и несвоевременное гостеприимство: «Что я делаю, зачем? Поздний вечер, дом в ремонте, холодильник пуст, из выпивки одна бутылка водки. Чем угощать? Только Дашу растрою и оконфужу». Но деваться некуда, я постучал и, едва по ту сторону двери раздались легкие шаги и настороженный голос спросил: «Кто?» – бодреньким тенорком проблеял:

– Я, Дашенька. То есть мы…

Замок тотчас щелкнул, дверь распахнулась, и улыбающаяся – радостно, но и обеспокоенно – Даша отступила вглубь коридора, пропуская нас в дом. Она давно привыкла к неровности моего характера, к спонтанным поступкам и внезапным появлениям, насколько можно было к ним привыкнуть. То через две недели после отъезда на курсы повышения квалификации я появился как ни в чем не бывало и заявил, что соскучился и что какие-то 500 километров между нами не повод, чтобы не встретиться. То в период ухаживаний ездил к ней по вечерам из отдаленного района, куда был распределен по окончании института, – с пересадками или на перекладных, – рискуя получить нагоняй за утреннее опоздание на работу. И вот теперь ей верилось и не верилось, что мое внезапное появление – очередная бесшабашная выходка, а не событие из ряда вон. Эти волнение и радость были особенно трогательны и милы в ней, и при других обстоятельствах я обнял и поцеловал бы ее в теплую макушку, но теперь не до нежностей было, – и я первым делом подал ей знак глазами: что поделать, такие обстоятельства… А еще с облегчением заметил, что на ней домашние брюки и свитерок, а не халат и тапки, что пепельные волосы у нее аккуратно уложены и что ей очень хорошо так – в этой одежде и с этой прической. Хрупкая, стройная, очаровательная – прелесть что за женщина, и это моя жена!

– Вот и я, Дашенька! – виновато и вместе с тем счастливо улыбнулся я, пропуская вперед гостей. – То есть вот и мы. Знакомься…

– Богдан Васильевич, – представился Мартынчук и, точно воробышка, укрыл в ладонях руку, поданную ему Дашей. – Вы уж простите, хозяюшка, за бесцеремонное вторжение, но у Евгения Николаевича сегодня ответственный день, – вот мы и подумали: почему в этот день он не с вами?

– А-а! Словно куколка… – высунулся и себе Чуков, пытаясь удержать равновесие и маслясь глазками, и поцеловал Даше руку. – Вот так Евгений Николаевич!.. А?

Пошли по комнатам, показали столовую с временно простеленными на шпалы досками, будущую библиотеку с книгами, уложенными в картонные ящики, кабинет, где по выходным я пытался настилать паркет. Стены были недавно оштукатурены, серы и голы, и в свете слепых лампочек, свисавших с потолка, нависали безрадостно и убого.

– Да, – говорил Мартынчук, качая головой и переводя сочувственный взгляд то на меня, то на Дашу. – Паркет сами настилаете? Да-а… А вы, Дарья Михайловна, в отделе образования? И часы в школе, и тетради?.. Как будете успевать в отсутствие супруга? Переезжать в Приозерск не думаете? В самом деле, зачем… Что ж, будем благодарить…

– Богдан Васильевич, а зайчатина в сметане? – спохватился я, взглядом указав Даше на сумку, куда утром она упаковала кастрюльку с дичью. – Уже приготовлена, только разогреть – и на стол. А под зайчатину – «Распутин»…

– Это водка? Ну, если самую малость…

Дальнейшее сокрыто за тяжким похмельным провалом памяти. Помню только, что, прощаясь, Богдан Васильевич стоял на ногах твердо, уверенно и все повторял: «Какие люди… какие люди!..» – тогда как Чижик-Пыжик Чуков, пробираясь по стенке, шелестел непослушными губами: «Зайчатина, «Распутин» – боже мой!.. словно куколка… словно куколка…»

«Ничего не скажешь, многообещающее начало! – вздохнул я, отгоняя воспоминания, потому что «Нива» уже втянулась в пригороды и надо было подсказывать водителю дорогу к дому. – Каким выйдет конец?»

7. Лучший в городе ортопед

Несомненно, Даша была сердита за мое внезапное утреннее бегство из дома, – и, прежде чем войти, я несколько минут стоял на пороге и собирался с мыслями: что скажу, как оправдаюсь? Но голова была пуста, плечо ныло и своим неусыпным нытьем не позволяло сосредоточиться, придумать внятные слова оправдания. Или не в нытье было дело – черт с ним, с плечом! – в том, что за происшествием с разбитой машиной таилась тьма, неизвестность: что будет теперь со мной, с нами всеми?

Я уже совсем было собрался с духом, как дверь внезапно распахнулась, и Даша, в рабочем трико, в блузке и легкой косынке, схваченной узелком под затылком, едва не столкнулась со мной на порожке.

– Ну, разумеется!.. – начала она, глядя на меня из-за стекол очков с тем выражением на лице, которого более всего в ней опасался, но не договорила – вгляделась пристальнее, дрогнула уголками рта, затем перевела взгляд на Игорька, топчущегося где-то позади с видом побитой собаки, подавила в себе судорожный вздох и отступила вглубь коридора.

Боком проскользнув мимо нее, я прошел в комнату, где некогда, давно и неправдоподобно, угощал Мартынчука зайчатиной в сметане, обогнул стол и, загородившись им, устало сел на диван. Пружины скрипнули и поплыли, – и, если бы не Дашины глаза, испуганные и вопрошающие, я тотчас прилег бы на подушку и закрыл глаза. Но Даша молча стояла в проеме двери и, сжимая запястье одной руки пальцами другой, смотрела во все глаза, – и я не рискнул ни лечь, ни заговорить с нею – сидел и трусливо уводил взгляд, блуждал им по стенам и потолку, как напроказивший школьник.

– Что? – спросила наконец Даша.

– Надо бы Николаевича к врачу, – подал из коридора голос Игорек. – Ничего страшного, только рука… Что вы, нет никакого перелома! Но хорошо бы врача, врач посмотрит и скажет…

– Так, иди-ка сюда! – ухватив Игорька за предплечье, Даша втолкнула его в комнату и указала на стул. – Садись, рассказывай!

Ерзая на стуле и переглядываясь со мной – так ли говорит, как нужно? – Игорек стал рассказывать о происшествии на дороге, путаясь и привирая, вернее, не договаривая о том, о чем, по его понятию, не стоило говорить. Я угрюмо молчал, тогда как Дашино лицо все более мрачнело, вытягивалось, и уже не сжимала, а теребила она запястье, взглядывая на меня, как на малого ребенка, – и тревожно, и жалостливо, и с немым укором.

– А ты не расшибся? Отделался царапинами? Что за царапины?

Игорек отмахнулся: все хорошо, царапины и царапины, большое дело.

– А машина?

Нехотя, сквозь зубы, Игорек поведал о разбитой «семерке».

– Ну вот, ну вот! – сказала Даша и, стараясь придать твердости голосу, подплывавшему слезами, подошла ко мне и, хмурясь, с возгласом: «Ну-ка!» – осмотрела поврежденную руку, бережно коснулась плеча, затем решительно стянула косынку и тряхнула волосами. – Собирайся. Поедем в травмпункт.

– Черта с два! – буркнул я злобно. – Чтобы зафиксироваться в журнале происшествий? Ничего умнее придумать не могла? Позвоню Синицыну, этот сидит в госпитале допоздна. К Синицыну, говорю!.. Телефон дай…

Начмед госпиталя инвалидов отечественной войны Синицын Леонид Львович, мой давний приятель, поднял трубку после первого же гудка, точно ждал и не мог дождаться, чтобы кто-нибудь ему позвонил.

– Слушаю вас внимательно, – прогудел преувеличенно бодрый голос, и сомнения меня обуяли, я даже переспросил: «Леонид Львович?» – но тотчас меня уверили: – Кто ж еще?! А это у нас?.. Ты, что ли, Михайлов?

– Он самый. Водку пьянствуешь?

– Окстись! Врут, что доктора спирт хлещут. Я предпочитаю коньячок. – В трубке зачмокало, и я не без зависти сообразил, что там, на том конце провода, закусывают лимончиком. – Ты где? Давай заходи! Только быстро, источник иссякает…

Я сказал: и ладно, и бог с ним, с источником – припадать не намерен. А звоню по делу: нужен толковый хирург или ортопед.

– А патологоанатома не хочешь? Ладно, шучу. Ортопед имеется, он же хирург, – вот он, голубчик, сидит рядом. Может разрезать, может вправить – чего душа пожелает. Приходи, а то на самом деле допьем…

– Я пойду с тобой, – сказала Даша, – только переоденусь. И не спорь со мной! А ты, – обернулась она к Игорьку и участливо положила ему на плечо худенькую ладошку, – ты не расстраивайся понапрасну. Иди домой, выспись, а завтра поговорим. Все обойдется, вот увидишь.

Она запнулась и посмотрела на нас с мягкой укоризной – сперва на меня (как ты мог пьяным сесть за руль? подставил мальчишку), потом на Игорька (а ты куда смотрел? я ведь предупреждала, просила). Я и не хотел – поморщился: «мальчишка» нравился Даше, она опекала и защищала его, – и это было бы смешно, если б не моя скрытная природная ревность ко всему, направленному в ней вне меня. Но ревность тотчас забылась, не до ревности теперь было. Простившись с Игорьком, я взял Дашу под руку, и на развилке мы повернули вверх по улице, к госпиталю, а Игорек пошел дальше один. Оглянувшись, я увидел, что у него понуро опущены плечи, и оттого руки с кистями, показавшимися непомерно тяжелыми и большими, повисли вдоль тела, словно у печального очеловеченного примата.

«Если выпутаюсь, больше никогда не сяду за руль пьяным, – пообещал себе я, испытывая запоздалый приступ раскаяния. – Вон как проняло парня! И ведь уговаривал, просил, что сам поведет…»

Госпиталь инвалидов войны размещался в центре города, но при этом как бы притаился в глубине между домами, в широкой ложбине, сползающей покато к реке. Во дворе росли жасминные и сиреневые кусты, их листья были свежи и влажны после недавнего дождя, остро пахло травой, цветами с клумб и землей, вспушенной накануне. Старушки в халатах и старики в спортивных трико бродили по асфальтовым дорожкам, сидели на скамьях, самые азартные забивали «козла» в увитой шиповником беседке. Был конец рабочего дня, и в коридоре административного здания мы не встретили ни души, пуста была и приемная, где, дверь напротив двери, располагались кабинеты начальника и начмеда госпиталя.

Костяшками пальцев я постучал в одну из дверей, тотчас ключ в замке повернулся, и бледное подплывшее лицо Синицына высунулось в дверную щель и с мутной серьезностью поглядело на меня, не узнавая.

– А! – воскликнул он наконец после нескольких секунд недоуменных разглядываний и потянул меня за рукав. – С тобой женщина? Жена? Ах да, жена! Дарья Михайловна, Дашуня! Как похорошела, я тебя сразу и не узнал. Нет, в самом деле похорошела! Давайте, ребята, выпьем, у меня остался еще коньяк…

Я с невольной ухмылкой покосился на этот синицынско-рубенсовский натюрморт. Коньяк почти весь был выпит, остатки темнели на дне бутылки; обсосанные лимонные шкурки скукожились на щербатом блюдце; кружочки сырокопченой колбасы, сваленные на листке писчей бумаги, перемешались с огрызками ржаного хлеба; и только распечатанная коробка конфет «Птичье молоко» оставалась почти нетронутой.

– Ах, – воскликнул Синицын пьяненько, – какие мы нежные! Коньяк сейчас будет, послал за коньяком. Ну, лимон, ну и черт с ним, с лимоном! Не в лимоне дело… А что у тебя с рукой?

– Что с рукой? Свалился с лестницы. Рюмку поднять могу, но и только, – сказал я, прикидываясь бодрячком. – Где твой ортопед? Пусть бы глянул…

Тут дверь скрипнула, и в кабинет боком просочился рыжий бородатый человек в роговых очках и халате с оттопыренным карманом, в котором при каждом шаге слышался булькающий плеск, – бородач прикрывал карман от посторонних глаз широкой, волосатой пятерней. С недоумением поглядев на нас с Дашей, человек попятился обратно в приемную, но был Синицыным остановлен, дверь за ним заперта, – и еще одна бутылка извлечена из кармана и выставлена на разоренный стол.

– Вот, а ты говорил… Это тебе не шарашкина контора, а медицинское учреждение областного подчинения… даже республиканского, если на то пошло…

Я на мгновение забылся и проглотил слюну, но тут Даша произнесла вполголоса, но тоном непререкаемым: «Леонид Львович!» – и бутылка была отставлена, меня с серьезным видом обступили, и бородач, оказавшийся тем самым хирургом – лучшим в городе, как похвастал перед нами Синицын, – стал быстрыми жесткими пальцами ощупывать и мять мое плечо.

– Хм! – то и дело восклицал он, обдавая меня сивушным запахом. – Ну и что? И ничего особенного, обыкновенный вывих. Сейчас вправлю.

И он стал разминать передо мной и хрустеть подвижными пальцами, как будто убийца, готовый к удушению жертвы. Меня бросило в жар: как ни хотелось мне, чтобы приозерский костоправ Кукушкин был сию же минуту посрамлен и вопрос об операции отпал сам собой, волосатые руки ортопеда и его жуткие шевеления пальцами привели меня в ужас. Невольно я попятился и оглянулся на Дашу: что она?..

– Вправлять не будем, – сказала жена тем же тоном, каким несколько минут назад отрезвила пьяненького Синицына. – Сделаем сначала рентген, а там видно будет.

– Как хотите, – бородач надулся, спрятал за спину руки и отвернулся к окну. – Только рентгена у нас нет, рентгеновский аппарат на профилактике. И не скоро будет.

8. Способ сбежать из дома

Когда мы вернулись домой, на скамеечке у крыльца сидела моя мать и ждала нас. Она сразу заметила, что руку мою поддерживает повязка, которую я надел в госпитале по настоянию Синицына, и хотя всегда была далеко не сентиментальна, от неожиданности (или, скорее всего, для Даши, которую не упускала случая ущипнуть) сморгнула набежавшую на глаза влагу и поджала подведенные губы. При виде матери, ее влажных глаз и поджатых губ Даша замедлила шаг, как будто хотела укрыться за моей спиной, но укрываться и отступать не умела, – и, набросив крючок на калитку, подошла к свекрови, встретила нацеленный в упор взгляд и даже подставила щеку для холодного поцелуя.

– Что случилось? Почему рука?.. – спросила мать, и мне показалось, что она все-таки взволнована из-за моего вида, насколько умела волноваться.

– Пойдемте в дом, там и поговорим, – сказала Даша, увидев, что через дорогу, из ворот напротив, высунулась любопытная соседка и бесцеремонно глядит в нашу сторону.

– Вот еще, стану я кого-то бояться! – фыркнула мать, но пошла вслед за нами, по ходу поглаживая меня по спине и касаясь моих волос на затылке.

Но сейчас мне было не до проявлений материнской любви, потому как вслед за этими проявлениями начнутся расспросы, затем меня станут жалеть и слегка пожурят, – и при этом я буду ощущать себя законченным идиотом. Черта с два! И, войдя в дом, я ускользнул и попытался укрыться на диване, но не тут-то было: мать села рядом и, положив мягкую ладонь мне на колено, подняла вопрошающий взгляд на Дашу.

– Спроси у своего сына, – огрызнулась этому взгляду жена, но все-таки нехотя повторила наш с Игорьком завиральный, путаный рассказ.

Далее затеялась небольшая перебранка.

– Как Приозерск? – наседала мать, обращаясь как бы ко мне, но буравя уничижительным взглядом Дашу. – У тебя сегодня первый день отпуска.

Я неопределенно дернул плечом и сквозь зубы пробормотал: «Дела…»

– Думала, наведем сегодня в доме порядок, а твой сын… удрал.

– От хорошей жены муж бегать не станет! – быстро возразила мать и, чиркнув в воздухе указующим перстом, плеснула на Дашу испепеляющим, желчным взглядом. – И что теперь?

– Как что? Скорее всего, операция – что еще?!

– Какая, к черту, операция? Какая операция? – взорвался я. – Операция! Еще ничего не ясно, а вы…

Мать, хотевшую было поплакать, мой злобный крик привел в чувство.

– Не ясно? Может, на самом деле ничего страшного? – вздохнула она и продолжила уже иным – ровным, успокоенным голосом: – Самый паршивый день – понедельник… Я посоветоваться пришла. Мария Григорьевна удалила на днях желчный пузырь: камни. Увезли с приступом, доктор сказал: лучше удалить, потому что, если сдвинутся с места – и до больницы не довезут. Как думаете, может, и мне удалить?

– У тебя тоже камни? – спросил я с сомнением. – Они тебя беспокоят?

– Не так чтобы очень. Но вдруг… Что тогда?

– У всех камни, и люди живут годами… – не удержалась Даша и тут же прикусила язык.

– Другого не ожидала услышать. Тебе все равно, тебе даже лучше, если бы меня не стало…

Я поспешил уверить мать, что с операцией торопиться не стоит: мало ли к чему такая операция приведет.

– Да? Ты так думаешь? – недоверчиво поглядела на меня мать. – Мария Григорьевна чувствует себя хорошо, пьет желчь… Ладно, тогда вот еще что: слепну на один глаз. Вот так вижу, – показала расстояние, на котором видит, ладонью, – а так все в тумане. Надо проверить зрение. У тебя нет знакомого окулиста?

Знакомого окулиста у меня не оказалось.

– Делать нечего, запишусь к любому, – сказала мать со вздохом и стала прощаться. – Пойду. Мне еще надо на почту, заплатить за услуги. Скажите, зачем человеку старость? Там простреливает, там ноет. Такая мерзость, такая гадость!

Мать поцеловала меня и скрылась за дверью, а я подумал, что ей в этом году исполнилось 66 лет, но выглядела она молодцом, только недавно ушла на пенсию, и безделье мучило ее с непривычки. Кареглазая шатенка, она хоть и подкрашивала волосы, но имела здоровый цвет лица, свои зубы и полное ухоженное тело, которое несла с достоинством, ходила плавной походкой, с вздернутым подбородком, говорила уверенно, безапелляционно, то есть была тем, что не нравилось в людях Даше. Я знал это, видел и то, что мать нередко бывает бесцеремонна, пытается командовать на чужой кухне, заглядывает в холодильник и дает непрошеные советы, и потому Даша хотела бы отвадить ее от дома, – но в семейной жизни я всегда был склонен к компромиссам и умолчаниям, виляя между двумя женщинами, как собачий хвост.

– Ушла? – спросил я о матери, когда Даша вернулась в комнату.

Жена молча кивнула и пристально поглядела на меня, точно упрекала в бесхребетности и нежелании защищать свой очаг. Я, как всегда, трусливо увел глаза и, чтобы избежать ненужных объяснений и увещеваний, не раздеваясь, улегся на диване и накрылся с головой пледом. Но, несмотря на усталость и неловкость с рукой, сна не было, а были те же мысли о том, что произошло, и о том, что последует из этого происшествия.

Как вышло, что в первый день отпуска я убежал из дома на служебном автомобиле? Зачем оказался в Приозерске? А черт его знает, зачем! Вышло, как выходило у меня все последнее время: просто и хорошо. Хуже не бывает.

Все у меня с Дашей начало разлаживаться незримо и постепенно, как незримо и постепенно подбирается к самому прочному металлу ржавчина и прогрызает, разъедает коррозией, пока не источит в прах. Нет, что это я? Все у нас хорошо, почти по-прежнему, как было вначале, – но после назначения моего в Приозерск, через год-другой, какое-то странное напряжение стало нарастать между нами. Какое-то непонимание, какие-то обиды, какое-то мое раздражение и какие-то, на первый взгляд необъяснимые, упреки ее и слезы. Случались уже и ссоры. Я утверждал, что не давал слезам и обидам повода, хотя в глубине души понимал и видел этот повод, но не хотел искать выхода из него. И какой мог быть выход, если расстояние в 60 километров пролегло между нами?..

В субботу утром я уже маялся: зачиналось то, от чего успел отвыкнуть, будучи далеко от дома. Дашей строились планы на понедельник, на бумаге вычерчивались, пункт за пунктом, неотложные дела и необходимые покупки, и, казалось, этим планам не будет конца и края. Но с ночи на понедельник надвинулась мутная истома, в саду пустился, заныл, зазвенел стеклами ветер, брызнуло по жести наличников обманным дождем, – и, когда волглая серость высветлила наконец комнату, вставать, двигаться, осуществлять задумки и планы окончательно расхотелось. С какой, спрашивается, стати? Стопка книг на прикроватной тумбочке показалась знакомой до тошноты. Привкус чая с лимоном, выпитого накануне, чтобы утаить запах коньяка (Даша считала, что из-за повышенного давления коньяк мне противопоказан), отдавал металлом. Тут-то на меня и накатила усталость, мерзкая, стариковская, не по возрасту ранняя, и во спасение потребовалось снова завернуться с головой в одеяло и закрыть как будто наперченные, со слезой веки. «…Леноре снится страшный сон – Леноре ничего не снится». И я укрылся, но тут на кухне грохнуло по кастрюлям – крышкой или половником, значения не имело, а значимо было, что оставаться в постели рискованно: можно нарваться на скандал. «Устал? От чего устал, от какой напасти? Взялся за ремонт, а теперь выходит – нужно мне одной?» Дернула же нелегкая строить наперед планы!

– Иду, Дашенька, иду! – крикнул я, высовывая из-под одеяла ступню и сразу же пряча ее обратно: снаружи показалось зябко, прохладно. – «Леноре ничего не снится».

Чтобы оттянуть время, я взялся за сборник злоязычного поэта Георгия Иванова, подумал о превратностях погоды (как раз в это мгновение за окном некстати выглянуло и пятнами заплясало по стенам и потолку яркое солнце), – и внезапно решил, что нужно отправиться на работу. В самом деле, почему нет? Почему бы благородному дону не…

На кухне как будто литавры раскатились…

«И царит в нем Прекрасная Дама, кто такая – увидишь сама», – наугад открыл и прочитал я строку из Иванова. Но как сказать Даше? Так и сказать: запамятовал, и все такое…

Но, к моему удивлению, жена только поджала губы и вздохнула: езжай, раз есть такая необходимость.

Однако в Приозерске все пошло не так, как я измыслил. В прокуратуре все были заняты текучкой, и только вскользь замечали меня, праздного и как будто лишнего здесь отпускника. У двери в кабинет Ильенко, на время моего отпуска исполнявшего обязанности прокурора района, толклись начальник следственного отдела майор Германчук и два дознавателя со статкарточками в руках. В кабинете, куда я заглянул, чтобы поздороваться, разбитной малый – старший оперуполномоченный уголовного розыска – с видом заговорщика о чем-то шептал Мирону Мироновичу на ухо. Секретарь-машинистка трещала на электрической пишущей машинке, и каретка машинки перескакивала раз за разом с отвратительным лязгом и грохотом. А во дворе и вовсе случилось небольшое ЧП: техничка Любка явилась на работу под хмельком и ничтоже сумняшеся схлестнулась с верзилой Саранчуком, взявшим у нее без спроса ведро, чтобы помыть свою машину.

– Любка, – доносился со двора клекочущий тенорок Саранчука, – тебе жаль этого ведра? На, подавись! – и слышался звенящий, перекатывающийся грохот оцинкованной жести, скачущей по асфальту. – Любка, молчи! Завяжу на голове юбку и высажу на базаре.

– А-та-та-та! – частила техничка, потом смолкла, и в окно я увидел, как она, наклонившись, пьет большими глотками воду из крана.

Приехал Игорек, которого я посылал за бензином в Малую Чернявку. С бензином с некоторых пор было у нас туго, районные прокуратуры и литра по разнарядке не получали, и три полные канистры, выпрошенные негласно, в залог будущих дружеских отношений, – это было что-то из ряда вон. Я и не думал поделиться горючим с Ильенко: новый здесь человек, я из кожи лез, чтобы заправить машину, раздобыть новую резину (старая, на водительском жаргоне, была разномерка, да еще с вытертым протектором, лысая), а он, как говорится, и в ус не дул. Поэтому, уходя в отпуск, я сразу отрезвил любителя покататься:

– Бензина нет, машина нуждается в ремонте. Вот я и займусь в отпуске ремонтом, есть у меня на примете одна мастерская…

– Как же мне без машины?

– А вы, Мирон Миронович, до того как обходились? Прокуратура год была без машины. Вот и сейчас как-нибудь…

С тем и уехали.

– Что, Николаевич, домой? – спросил Игорек, приостанавливаясь на перекрестке.

Я задумался, прикидывая так и этак. В самом деле, домой? А что для меня там? Ремонт, сад-огород, сапка, лопата, молоток, гвозди? Хмурая Даша, которую эта неустроенность достала не меньше, чем меня? Но как домашний пес, который, однажды сорвавшись с цепи, будет снова и снова рваться на волю, так и я внезапно ощутил вкус побега, звяканье разорванных звеньев и пьянящий дух свободы. И тут же поймал себя на лжи: не внезапно – давным-давно ощутил, еще тогда, когда оказался сам один в этом вертепе, где многое мне дозволено и немногое с меня спросится.

– А давай-ка заедем к Лёпику, – сказал я первое, что пришло в голову. – Мне Мирошник как-то хвалился, что у того армяне иногда жарят шашлык – пальчики оближешь. Представляешь, в электродуховке, – и какие-то у них особенные специи, травы. Я не для того, чтобы есть, – спохватился я, уловив голодную спазму у Игорька, – а надо бы кое-что разузнать…

Странной кличкой Лёпик в Приозерске называли хитрого и ушлого человечка, Ковтуна Игната Иосифовича. Был Игнат Иосифович приземист, колченог, скуласт и во всякую пору года краснолиц, черты лица имел грубые, но вместе с тем чем-то притягивал и удерживал подле себя тех, кого хотел удержать, – смешливой, обволакивающей, обходительной лестью, шутками-прибаутками, чертиками, пляшущими в крохотках-глазках? В молодости он несчетно любил женщин, но, как сам теперь говорил, посмеиваясь и сверкая болотного цвета зрачками, вышел в тираж. Судачили, что Ковтун, будучи директором заготконторы, ночью накануне ареста сжег контору дотла вместе с документацией, отсидел несколько лет и был досрочно освобожден в связи с актом амнистии. Вспоминали и то, что до своего лихого директорства он избирался председателем Приозерского поселкового Совета, и в секретаршах числилась у него сама Самсонова, ныне народный депутат, а в те времена – обыкновенная сельская пышка, устроенная Лёпиком в институт пищевой промышленности, и что учебу пышки он оплачивал не просто так…

Теперь на третьем этаже бывшего универмага у Ковтуна был магазин мебели, вполне плохонький, как многое во второй половине девяностых.

– О-хо-хо! Евгений Николаевич! – всплеснул руками Лёпик, когда я появился среди его кухонь, спален и мягких уголков, и быстро-быстро потер красные ладони, как всегда тер их в минуты недолгого жизненного счастья. – Обживаетесь? Не хотите мягкий уголок? Чудо, а не уголок! Нет, вы сядьте и попробуйте! Как драгоценному месту сидится? То-то! Или, может, спаленку? Когда есть с кем спать, спаленка просто необходима.

И он снова засмеялся, шлепнул в ладони и быстро-быстро потер одну о другую.

Я и не хотел – улыбнулся, сказал, что и «драгоценному месту» сидится замечательно, и есть с кем спать, но мне бы посмотреть теперь канцелярскую мебель…

– Дрянь! – схватив меня за рукав и хитро щурясь, забормотал Лёпик. – Не на что смотреть. Но если надо…

– Не надо. Это я к слову.

– А если к слову, пойдемте, пойдемте, – он поманил меня в подсобку, снова шлепая в ладони и сверкая вороватыми, как у мыши в крупе, глазками, – есть у меня одна кухонька…

Подсобка, а на деле комната, уставленная не распакованной мебелью, с диваном у стены и приставленным к дивану столом, была, как я сообразил, местом, где Игнат Иосифович любил уединяться с друзьями и подругами, как о том не утихала, несмотря на все его заверения в обратном, людская молва. Смахнув со стола с лиловыми потеками и сальными пятнами, налипшими на столешнице, непотребный сор – конфетные обертки и высохшие хлебные крошки, Лёпик нырнул лицом и рукой в какую-то тумбочку, порылся там, выудил бутылку коньяка и со смешком бухнул ею о крышку стола.

– А, Евгений Николаевич?! А?! – торжествуя, потер он руки. – Нет, я не потому, у меня сегодня праздник. Какой? День рождения. Какого числа? Уже прошел, но вы-то здесь сегодня! Я понимаю, вы – ого-го, прокурор! – а кто я? Но если по рюмочке? Я магазин запру – никто и не узнает…

Изображать невинность было поздно: однажды я уже сидел за одним столом с Лёпиком. Директор маслозавода Мирошник зазвал меня на уху и шашлык, и когда мы подъехали к ставку, там уже колдовал над котелком невзрачный мужичонка в фартуке, с хитрыми глазками и бордовым цветом лица. Мужичонка разливал по кружкам уху, вертел над углями шампурами, потом подсаживался и пил с нами на равных, – почему бы ему не пить? Я никогда не был снобом, должностью и образованием не кичился, с простыми, не чиновными людьми запросто сиживал за пивком или чем покрепче, а в тот день еще и зазывал: «Игнат Иосифович, не тушуйтесь, что вы все в стороне? Давайте к нам! Выпьем еще по одной!» И только позже прознал, кто таков этот Игнат Иосифович.

Черт его знает, может – в самом деле?..

Я посмотрел в окно – там было неласково, пасмурно, и по запотевшему стеклу секли серые дождевые струи. Где-то далеко, в другом городе – Даша: верно, сетует на непогоду и попрекает меня: опять дождь, опять в доме и кот не валялся, опять этому лентяю и лгуну, то есть мне, – счастье…

– Ладно, закрывайте свой магазин, – согласился я, ухмыляясь Лёпику одобрительной скользкой ухмылкой и вместе с тем испытывая неловкость и подобие стыда за то, что с моего согласия совершалось. – Только быстро, дел невпроворот. И в машине водитель ждет.

– Айн момент! У меня тут салака в масле, балычок, печенье…

Мы споро и незаметно опорожнили бутылку, и Игнат Иосифович тут же добыл из тумбочки вторую.

– Абрам и Сара ходят парой, – пояснил, маслясь и потирая ладони.

Я не чувствовал себя пьяным, но – расслабленным, добрым, покойным, и почти забыл о Даше, об Игорьке и дожде за окном. Почти – потому что за хмельной завесой что-то, живое и обиженное, как брошенный ребенок, тихо ворочалось в глубине души невысказанным упреком. Но я упрямился: какой, к черту, упрек, когда вот она, вольная воля, свобода от всех и от всего!..

– Черт с вами! – согласился я не без внутренней борьбы с самим собой. – Но только если скажете, зачем спалили заготконтору.

Лёпик хитро и тонко ухмыльнулся, глянул своими мышьими глазками и выдал скороговоркой:

– Дали четыре года, а если бы не сжег – впаяли бы десять…

А затем произошло то, что произошло. Едва выехали за город, я сказал Игорьку, что машину поведу сам. «Но…» – хотел было возразить тот, и тогда я пьяненько и злобно рявкнул: «Что такое?!.»

9. И Аз воздам!

Все решилось в одни сутки. Все-таки пришлось идти в травмпункт и там врать, что свалился с лестницы, потом меня быстро и вполне цинично, как загнанного коня, осмотрел хирург (хирургу пришлось соврать о том же), сообщил, что порваны связки, и назавтра велел явиться для госпитализации.

– Если боитесь операции, – хирург ухмыльнулся мне в лицо и хрустнул суставами пальцев с рыжими жесткими волосками, – можете отказаться: так или иначе, заживет. Но одно плечо будет ниже другого. Будет болтаться, вот как сейчас – вверх-вниз…

«Не отвертеться, – уныло подумал я, тотчас проникаясь неприязнью к этому самодовольному типу, так мерзко, так нагло похрустывающему передо мной пальцами. – «И Аз воздам!» – в обличье рыжего коновала. Зарежет – и глазом не моргнет».

– Нет-нет, не боимся! – почуяв, что я скажу сейчас нечто резкое и злое, чего не стоило говорить, опередила меня Даша. – А операция… – Она, по всей видимости, хотела спросить, не опасна ли операция, но увидела на моем лице злые желваки и спросила об ином: – …когда?

– Скоро, – отрезал рыжий, но все-таки снизошел и смягчил тон. – Вы не волнуйтесь: разрезали, сшили, зашили – всего делов-то.

«Попадись ты мне, уж я бы тебе разрезал, сшил и зашил! – возмутился я, еще и потому злобясь, что хирург оказался прав: я боялся операции, даже самой пустячной, – и, не в силах совладать с этим унизительным, подкожным страхом, ощущал себя не лучше побитой собаки. – Что с него взять? Рыжий он есть рыжий!»

– Посмотрите, – продолжал хирург, обращаясь исключительно к Даше и вертя меня точно манекен. – Здесь делаем небольшой разрез, – чиркнул он по моему плечу пальцем с крупным, коротко подстриженным ногтем, как будто орудовал скальпелем, – затем сшиваем связки, схватываем шурупом кости, чтобы связки спокойно срастались. Ведь любое усилие, двинул плечом или еще что – и связки опять того… А месяцев через шесть срастутся – снова на стол: разрезали, шуруп вывернули, – и будет вам счастье.

«Как, еще раз?! – меня даже передернуло от слов коновала. – Неужели это только начало? За один неверный шаг? Или таких шагов сделано у меня не счесть и все они вели на обочину под Сокольцом?..»

Когда мы наконец выбрались из пыточной на свободу, и брызнуло в глаза яркое летнее солнце, а теплый ветерок освежил наши лица, Даша взяла меня под локоть и сказала:

– Ничего страшного, и это переживем. Сегодня же откажусь от поездки – думаю, еще успеют найти замену – и… все будет хорошо.

Какой поездки? Ах поездки! На днях она подрядилась везти на отдых к морю группу детей-сирот и вот теперь надумала отказаться. Великодушно, но неумно: чем она могла помочь мне? Особенно теперь, когда видеть ее и говорить с ней было для меня и неловко, и в чем-то тягостно. Ведь куда ни глянь, о чем ни подумай, я выглядел слабаком, который по самонадеянности угодил в погибельную ситуацию, в трясину, в которой барахтается, бьется, а выбраться невредимым не может. Тогда уж лучше, как ослабевшему зверю, укрыться от всех и вся (и от Даши, и от Даши!), забиться в потайную нору (то есть уйти в себя) и переждать в одиночестве.

Я на мгновение закрыл глаза и представил забившегося в нору зверя – почему-то тощего лиса, решившего обмануть охотника, угодившего в капкан и скрывшегося со сломанной лапой, – и зверь этот не понравился мне. Чтобы отогнать навязчивое видение, я встряхнулся, взъерепенился и стал возражать Даше:

– Ни в коем случае, езжай! Эти десять дней я проваляюсь в больнице – что тебе здесь делать? Станешь варить мне суп? Суп и мать сварит. Езжай, все равно ремонт накрылся, отпуск – тоже. А так хоть море увидишь. Кстати, у тебя там помощник захворал – так возьми с собой Игорька: он и подсобит, если что, и мне спокойней, и проветрится после… нашей с ним истории…

Но Дашенька упиралась, я настаивал, затем даже прикрикнул – и она сдалась, подавленно, со слезами в голосе сказала:

– Если настаиваешь, я поеду. Но это нехорошо, это неправильно…

На следующий день я лег в больницу, а еще через два дня Даша увезла группу к морю. Поехал и Игорек – с вытянутым лицом, остро выступавшими скулами и неспокойными глазами. Прощаясь, он точно хотел спросить: «Что же будет?» – но не решался и все заглядывал в глаза, будто ожидал какого-то последнего уверения-слова. Но такого слова не было у меня, и я только и всего, что бодро улыбнулся, пожал парню руку и пожелал хорошо отдохнуть, ни о чем не думая и понапрасну не тревожась. Хотя в душе понимал: какой там отдых, одна неопределенность и маета…

– Уехала? – на другой день ехидно поинтересовалась мать, явившаяся в больницу с приготовленным для меня обедом: куриным бульоном, отбивной котлетой, гречневой кашей и сырниками в сметане. – Хорошо устроилась: пока ты здесь, она – там…

– Мама! – вздохнул я с укоризной.

– Что – мама? Мама бы тебя не оставила. Ма-а-ма! Еще смеешь на меня рот разевать. Я, между прочим, была сегодня у окулиста. Катаракты нет, но это пока нет. Окулист обеспокоен. Тебе ясно? – обеспокоен. Прописал капли, покой. Категорически запретил нервничать, волноваться, а ты – мама! Попал под влияние жены? Не думала, что у меня сын – подкаблучник.

– Вот и отдохни. Полежи на диване, послушай концерт, на худой конец разгадай кроссворд. Врач велел – выполняй. А здесь неплохо кормят, и не надо, не заморачивайся с этими бульонами. Завтра не приходи, а лучше – дня через два-три. У тебя вид усталый.

– У меня? У меня катаракта, а вид вполне здоровый, что ты мне голову морочишь! Сегодня в поликлинике один тип из очереди так и сказал: во всех отношениях здоровая женщина. Думал без очереди проскочить – и нарвался: как наскочил, так и отскочил.

Она состроила довольную гримасу и захохотала.

А назавтра с утра в палату явилась медсестра, вколола мне в мышцу какой-то дряни – как она сказала с усмешкой, успокоительного – я взобрался на кровать-каталку, и меня, точно ребенка малого, повезли в операционную. Надо ли говорить, что накануне ночью я плохо спал и, то проваливаясь во мрак кромешный, то выныривая к свету, видел нечто, ни на что не похожее и на первый взгляд бессмысленное. Промелькивали какие-то лица, неузнанные, но явно – не моего нынешнего мучителя, рыжего хирурга, собравшегося меня потрошить, какие-то неясные фрагменты живых картинок, какое-то упорное и неуловимое движение, – и все это, едва придя в чувство, я тотчас забыл. Но ощущение неопределенности и тяжести на душе, какое бывает после дурного сна, не уходило. И вот теперь, под скрип кроватных колесиков проплывая по коридорам, выложенным плиткой и ведущим, как подумалось мимоходом, в преисподнюю, я скашивал глаза и зачем-то пытался запоминать обратный путь – выход из лабиринта, – а еще каждую секунду ожидал успокоения под воздействием лекарства, а не того отупения чувств, в каком пребывал. В этом отупении даже стыд, что молоденькая медсестра, почти девочка, катит на каталке здорового мужика и что встречные-поперечные разглядывают меня с сочувственной ухмылкой, в какой-то миг стал никчемным и безразличным: ее дело катить, их – смотреть и ухмыляться, мое – наплевать на все и плыть в неизвестность.

Но вот приплыли…

Операционная – не больше комнаты с высокими потолками, посреди – крытый клеенкой стол, горка белоснежных простыней, стрекозьи глаза ламп над изголовьем. Несколько медсестер, молодых и не очень, возятся у столика с лекарствами и пыточным инструментом: скальпелями, шприцами, пилками и еще чем-то, не менее отталкивающим и жутким.

«Хорошо, что я в плавках, – мелькает неповоротливая мысль. – Не буду сверкать перед девицами голым задом».

Медсестры берутся перекладывать меня с каталки на стол, но не тут-то было: плавно перетекая в пространстве, я сползаю на ноги и укладываюсь на прокрустово ложе, ощущая лопатками и икрами прохладу клеенки. Кто-то из медсестер заглядывает мне в лицо, потом крепко прихватывает скрученным бинтом запястье и привязывает к боковине стола.

«Это еще зачем? – возмущаюсь я, едва ворочая языком. – Не стану вас обнимать, и не просите».

Медсестра сдержанно хихикает, но руку не отпускает.

«Другую вязать не будут, – догадываюсь я, – другую будут резать и держать одновременно. Интересно, что за гадость они мне вкололи? Точно обкурился или в нирване…»

Тут знакомая физиономия наклонилась надо мной, и рыжий хирург, чтоб ему пусто было, с кривой ухмылкой справился о моем самочувствии.

Не дождешься! – едва не выпалил я, но эти негодяи что-то вкололи, – и я против воли растянул губы и прошепелявил, вяло и невнятно, что чувствую себя хорошо.

– Ну, вот и славно! А поскольку вы отказались от общего наркоза, то сейчас сделаем местный. Будет немного неприятно, укол в шею. Готовы?

Я закрыл глаза, и тотчас ощутил укол где-то выше ключицы. Но то ли рука у рыжего сплоховала, то ли он на самом деле решил поиздеваться, но попасть в нужное место с первого раза не сумел. Наполовину вытянув из шеи иглу, он воткнул ее снова, и снова не попал – и так шпынял несколько раз, пока удовлетворенно не крякнул:

– Ну вот, порядок! Приступим.

– И аз воздам!.. – отозвался я, едва шевеля губами и ощущая онемение во всем теле.

10. Альпийский синдром

Несколько дней я лежал в палате с закованным в гипс предплечьем и то смотрел в окно, на продолжавшуюся без моего участия заоконную жизнь, то с особым тщанием перечитывал «Войну и мир» Толстого – где еще постигать эту глыбищу, как не в полном одиночестве на больничной койке?! Палата у меня была двухместная, предоставленная, как я понял, с учетом служебного положения пациента, то есть меня, напарник уже два дня как выписался, и я очень рассчитывал, что новый появится не скоро.

Плечо постепенно заживало, – по крайней мере, рыжий хирург уверял меня в этом, даже позволил незначительные нагрузки, и я то и дело пытался шевелить пальцами руки и приподнимать локоть. Но непривычное, тягучее ощущение чужести плеча, засевшее глубоко в подсознании, не отпускало. Я гнал от себя это ощущение, бывало даже – забывал о нем, когда злоключения Наташи Ростовой, вверившейся Анатолю Курагину, достигали своего апогея, – тогда я откладывал книгу и думал о Даше. Каково ей там, на море, – одной, с ватагой сорванцов? Не липнет ли к ней, пока пролеживаю казенную койку в больнице, какой-нибудь современный наглый Анатоль? От природы я всегда был ревнив, но утаивал это чувство глубоко в себе, – и тем не менее оно, это чувство, как червь в яблоке, исподволь грызло меня изнутри.

«Не прощу! – злобился я, представляя, одну за другой, немыслимые скользкие ситуации, в которых оказывалась моя Даша, и тут же прибавлял, понимая, что подобные домыслы гроша ломаного не стоят: – Если узнаю… если только узнаю!..»

Следом приходило раскаяние: «Как не совестно?! Она не может, она не такая…»

Но червь в яблоке продолжал грызть: «Не такая? А какая? Ты-то сам какой?»

В самом деле, какой? Ранее я старался не касаться этого естественного, жизненно важного вопроса о себе, гнал подобные размышления, опасался их, потому что чувствовал: что-то за ними кроется такое, чего лучше не знать и не понимать, куда безопаснее не соваться, как в неведомую захламленную темную комнату – со спичечным коробком. Но теперь, на больничной койке, когда с наступлением очередной ночи начинало ныть плечо, и выползали на стены и потолок смутные тени, и заглядывала в окно тревожная, мертвенная, зеленовато-болотного оттенка луна, мысли эти стали необходимы. Почему со мной, не с кем-то другим случилось то, что случилось? В чем я виноват, и виноват ли вообще? А может, я самый невинный из виноватых?

Однажды я набрел на интересное высказывание женщины-психолога, имя которой запамятовал: «Портрет поколения – это признак травмы». Далее она развила свою мысль: общество – альпийский луг с разнотравьем, но если по этому лугу прошлась газонокосилка, остается стерня. Портрета поколения быть не должно – люди разные. Но если портрет есть, узнаваемый, внятный, четкий, то это уже как подстриженный луг, где вместо разнотравья колючая стерня, – а значит, поколение носит признак исторической травмы.

Интересный взгляд, если не сказать – глубокий. Но альпийский луг – не обязательно общество, речь может идти об отдельно взятой семье. Если по этой семье, по этому разнотравью, прокатила газонокосилка истории, каким может быть портрет в третьем поколении? То-то и оно, что стерня! Один мой дед, человек честный и порядочный, был расстрелян в 1938 году по нелепому приговору «тройки». Другой, не шибко грамотный, с детских лет учился изворачиваться, хитрить, выживать: в Гражданскую войну – под красными и белыми, в Отечественную – под немцами, в голодные тридцатые и сороковые – под мудрым руководством партии и правительства. Мой отец, нервный, несдержанный, импульсивный, накануне войны с кем-то повздорил, был в два дня осужден по Указу о борьбе с хулиганством и оказался на Урале, на военном заводе. И то, что произошло с ними, никуда не делось, не исчезло, а, думается, передалось по наследству мне.

И вот он, мой портрет, скрытый от чужих, посторонних глаз за ширмой легкого нрава, добродушия и порядочности – колючая неприглядная стерня, оставшаяся от лугового разнотравья после покоса. Вот оно, мое второе я! Газонокосилка поработала на славу: внешне беззаботный, веселый малый, я ношу в своей корневой системе потаенный страх, я в себе не уверен, робок и скрытен, а чтобы утаить эти стерневые срезы, бываю агрессивен, нетерпим и упрям, но в то же время, при необходимости, лжив, увертлив и гибок – не то чтобы пролаза, но себе на уме. При этом редкая для меня удача – профессия, которую избрал по воле случая, и мое прокурорское кресло: в нем, в кресле, легче скрывать комплексы и страхи. Но в этом сочетании (или несочетании) характера и кресла, скорее всего, и сокрыта истинная причина случившегося со мной под Сокольцом.

При воспоминании о Сокольце снова навалилась тоска – неизбывная, тягучая, злая. Я гнал ее прочь, но она, точно гвоздь в башмаке, не исчезала, и все мои недобрые предчувствия и страхи пробуждались вместе с ней. Какой-то альпийский синдром, черт его дери! – и в нем, в этом синдроме, заключена скрытая сила и слабость моего характера.

С детства я боялся высоты, но, преодолевая страх, лазил по деревьям и крышам, а однажды, в тринадцать лет, прыгнул с вышки в парке культуры и отдыха. С земли вышка казалась не так чтобы высока, и веселый праздный люд, мужчины, женщины и подростки, красиво и величественно слетали на пристегнутом к тросу парашюте, как пушинки огромного одуванчика. Мы с матерью стояли внизу и, задрав головы, смотрели на очередную «пушинку», и тут мать спросила: «Прыгнешь?» – и с хитрым прищуром поглядела на меня, как если бы не сомневалась в моем отказе. Душа тотчас затрепетала у меня, как у зайца, мышцы ног обмякли, а под ложечкой стало легко и пусто и до тошноты засосало. Но другая черта характера – строптивость – взяла свое: как же, стану я на глазах у матери праздновать труса! И я молча, наперекор страху, на негнущихся ногах потянулся к проклятой вышке. Металлическая, ажурная, четырехугольная, со сквозными пролетами, вышка вблизи ужаснула головокружительной крутизной, и чем выше поднимался я на эту Голгофу, тем более медлил, останавливаясь и с опаской, краем глаза взглядывая вниз. Там были деревья – не выше декоративного кустарника, крыши игрушечных павильонов и муравьиные кучки людей, среди которых я не узнал матери. А поднявшись по гулким ступеням, я и вовсе потерялся, ухватившись за перила и не смея ступить дальше, на огороженную заборчиком и насквозь продутую сильным упругим ветром площадку для прыжков. Не знаю, как долго я стоял там, борясь с мыслью завернуть обратно, но в какой-то миг меня подхватил за плечи дюжий молодец с шальными насмешливыми глазами, спросил: «Ты зачем здесь? Прыгать? Тогда давай!» – мгновенно опоясал меня ремнями, отпер в заборчике калитку и пихнул в спину. «О-о-ох!» – провалился я в преисподнюю, хлестнуло ветром, сознание остановилось – и тотчас случился за спиной рывок, падение замедлилось, и, пробудившись, я уловил плавное скольжение книзу.

И другие страхи вспомнились, и преодоление этих страхов. Всякий раз перед экзаменами или спортивными соревнованиями у меня были проблемы с желудком, но я сдавал экзамены и, бывало, приходил на дистанции первым. И оказывалось, что страхи были пустячными: я опасался неверного ответа и второго места на финише. Теперь-то, с возрастом, пришло разумение, что это не страхи вовсе, а гордыня. Как и с женщинами, которые мне нравились, но с которыми опасался сблизиться, – вдруг буду отвергнут? Как и с женщинами, которым нравился я, – пришлось бы при расставании назваться лжецом. Что, собственно, одно и то же: страх стыда оказаться отвергнутым, униженным и осмеянным, и страх выглядеть не тем, кем мнил себя втайне от других.

До сих пор помню женщин, которые глядели многообещающе и даже шептали о своей любви, краснея, запинаясь, перебарывая себя (как часто они, женщины, бывали бесстрашнее меня в сердечных делах, как загоняли в тупик своими полными надежд и стыда взглядами!), припоминаю и свои жалкие глаза, постыдно уведенные после таких признаний в сторону…

Одна такая, небольшого росточка, плотно сбитая шатенка с темными трогательными усиками над верхней губой, помнится, вымолвила на втором году учебы в институте, посреди учебной пары, склонив голову и заглядывая в меня, как в пропасть: «Я люблю тебя, Женя». Струсив, я втянул голову в плечи и оглянулся по сторонам – не услышал ли кто-либо, не догадался ли? – а потом сделал вид, что слов этих не было произнесено вовсе. Она поняла и погасла, а я после того случая старался не бывать рядом с нею, сторонился ее – вдруг снова заговорит о любви. А на последнем курсе она вышла замуж, и, выпивая на ее свадьбе, я с легким сердцем кричал «горько!».

«Итак, она звалась… Оксана, – не без доли самодовольства улыбнулся я трогательному воспоминанию. – Интересно, как она живет, что с ней?»

Были и еще страхи. Я опасался встречи с хулиганами – из-за неумения драться не смог бы постоять за себя. Дрожал перед призывом на военную службу – тяготы не страшили, но возможные неуставные отношения, да еще при моем характере, могли быть погибельны для меня. Пугала женитьба, и я, как мог, оттягивал свадьбу с Дашей, – а все потому, что не был уверен, смогу ли привязаться к дому, взвалить на себя ответственность за семью. Но и здесь рано или поздно наступало преодоление…

Но было еще кое-что, непреодолимое. При поступлении в институт и после, при зачислении в прокуратуру я утаил в автобиографии сведения о расстреле деда и судимости отца. Какая дрожь охватила меня после этой лжи умолчанием, какой трепет в ожидании неминуемого разоблачения! Вот уж где портрет в третьем поколении проявился в полную силу: стерня стерней…

И я закрывал глаза и пенял судьбе, но тотчас спохватывался и повторял увещевание пророка Иеремии: «Зачем сетует человек живущий?»

Памятник на дороге под Сокольцом был тому увещеванию порукой…

А на пятый день случилось нечто из ряда вон выходящее. Я шел по коридору отделения с подвязанной рукой, – и вдруг резкая боль в плече перегнула меня пополам. Постояв так секунду-другую и вслушиваясь в себя, ощущая неимоверную слабость и головокружение, я на полусогнутых ногах вернулся в палату и нажал кнопку вызова. Явилась сестра, следом за ней – рыжий хирург, несколько пристыженный, с вытянувшимся лицом в пигментных подпалинах на сухой нездоровой коже и с насупленным видом, за которым крылось если не осознание вины, то, по крайней мере, некоторая неловкость из-за плачевного результата операции. Но его кислая физиономия не порадовала меня – не до того теперь было. Плечо у меня снова провисло, и боль возвращалась приступами, и слабость была такая, что хоть ляг и умри.

Но лечь не дали, а снова потащили меня в рентгеновский кабинет.

– Кусочек кости отломился, – разглядывая снимок, пояснил рыжий и покосился на меня с недоумением и упреком, точно винил меня в чем-то. – В том месте, куда ввинчен шуруп. Как это вы ухитрились? Переусердствовали с нагрузкой? (Это, оказывается, не он, это я ухитрился и переусердствовал!) Придется снова на стол…

Все у меня похолодело внутри: как, еще раз?!.

Несмотря на то что повторную операцию делал другой хирург (рыжий отбыл в отпуск, но мне почему-то подумалось – благоразумно устранился) и этот другой вместо шурупа ловко и быстро закрепил плечо спицей, мне это не доставило большой радости. В полном упадке сил лежал я в палате и не то чтобы не хотел – не мог принять более удобную позу, пошевелить рукой или ногой или посмотреть, что происходит там, за окном. Только кнопка вызова, желтый плафон под потолком и потерянное, плывущее, перетекающее сквозь палату, как ленивая вода, время наполняли мое сознание зыбкостью бытия. И в зыбкости этой не было места размышлениям и воспоминаниям: куда там, зачем, быть бы живу…

И вот однажды я проснулся среди ночи, но не от жажды, как прежде, а от легкого чувства голода, почти забытого за эти последние больничные дни. Ущербная луна глядела во все окно, и сизо-голубое сияние расползалось по стенам и потолку, так что нужды включать свет, чтобы отыскать на тумбочке что-либо съестное, не было у меня. Не вставая с постели, я достал из кулька овсяное печенье и стал жевать. Печенье показалось вкусным как никогда. Я достал еще одно, – и тут сообразил, что чувствую себя лучше, чем накануне. Чтобы убедиться в этом, я спустил ноги с кровати, нашарил на полу тапочки и прошелся по палате – сначала осторожно, маленькими шажками, шаркая по паркету подошвами и для верности балансируя левой рукой, потом тверже, увереннее, ровнее. Так и есть, немощь отступила! От ощущения внезапного счастья я ничего другого не придумал, как вполголоса воскликнуть строками из Фета: «Сияла ночь. Луной был полон сад…» И как бы отвечая Фету и мне, луна тепло и ласково воссияла во все окошко.

Я негромко засмеялся, подмигнул плешивому лунному диску, забрался на кровать, уселся и поджал под себя ноги.

«Вот и через это переступил», – подумал о последних своих страхах – перед операцией и рыжим коновалом, даже перед ненадежным шурупом, подло вывернувшимся из плечевой кости. Но что упустил я за эти зыбкие дни, от чего не по своей воле отстранился? Да, машина! Спрятанная в гараже на маслозаводе машина… Официально – я в отпуске, машина на ремонте, – чего зря беспокоиться? Но возможно ли утаить, возможно ли так спрятать, чтобы никто не пронюхал, не проболтался, не прошумел, где надо и где не надо? И снова холодок скользнул ко мне за ворот. Но возможно ли утаить? – мучительно думал я и сам себе отвечал: нет, невозможно! Где угодно, только не у Мирошника – сдаст и глазом не моргнет. Но тогда какой из создавшейся ситуации выход? И есть ли он вообще?

И я размышлял, прикидывал так и эдак, но не находил выхода. Ведь если мне все-таки улыбнется счастье и о происшествии под Сокольцом никто не узнает, то с машиной никакие ухищрения не помогут: денег на ремонт у меня нет, да и весьма сомнительно, что эта мятая консервная банка подлежит ремонту. А раз так, придется предъявить машину руководству и попытаться объяснить необъяснимое…

И мимолетное мое счастье мигом улетучилось, как и не было его вовсе.

Луна сияла, сна не было ни в одном глазу, и чтобы прогнать проклятые мысли о невозможности для меня благоприятного исхода, я стал вспоминать, как на следующее утро после моего представления в Приозерске, застолья в занюханной колхозной столовой и заключительного аккорда того памятного дня – зайчатины в сметане – отправился руководить прокуратурой района.

11. Начало

Я торопился, потому что трудно просыпался, похмельная горечь вязала слюну, хотелось пить, и, собираясь, я то и дело бегал на кухню и пил воду из чайника. А когда наконец собрался и примчался на вокзал, оказалось, что единственный автобус до Приозерска отправляется днем, и чтобы попасть на работу вовремя, нужно добираться с пересадками: сперва по железной дороге до станции Чернорудка, а оттуда еще 20 километров – неизвестно на чем. Но другого выхода не было, и я купил билет до Чернорудки.

Электричка гудела, набирая скорость и притормаживая, останавливаясь у каждого столба, выталкивая и вбирая беспокойных утренних пассажиров. Я сидел у окна, пил маленькими глотками воду из загодя припасенной бутылки и думал о том, что первый рабочий день не задался. Добираюсь с опозданием и не известно, когда и как доберусь. Долгожданное повышение по службе не принесло радости, я весь – сомнение, неуверенность, сожаление о содеянном. Главное же то, что я напрасно согласился на авантюру – пребывать вдалеке от дома. И подтверждением тому – первое испытание: отрезок в ничтожные 60 километров оказывается непреодолимым. А это значит… это значит, что мне чаще, чем думалось, придется быть без Даши, а ей – без меня.

Но, с другой стороны, все оказалось не столь печально. В Чернорудке, на пятачке за крохотным вокзалом, уже дожидался автобус, настывший, как холодильник, со стойким запахом подмороженной пыли, уставшего металла и неистребимого, въевшегося в обшивку человечьего духа. Час тряской езды – то по убитой брусчатке, то по выщербленному, в ямах и ухабах асфальту, – и я выбрался на свежий воздух у знакомого, примелькавшегося за минувший день перекрестка.

Время близилось к полудню, и, попрекая себя в душе: «Вот так начало, лучше и не придумаешь», я не совсем уверенно, но неспешно, как должно ходить руководителю, взошел по ступенькам, открыл дверь прокуратуры и едва не столкнулся в коридоре с техничкой Любкой, шуровавшей шваброй по вытертому линолеуму.

– Ой! – вскрикнула Любка, нахально поблескивая коронками из рыжего металла. – А мы думали, сегодня уже не будете: далеко ехать, и обед скоро…

Я невнятно поздоровался и прошагал мимо, не преминув заглянуть в стоявшее посреди коридора ведро – оно хоть и было полно, но водой мутной и грязной. «Черт, еще и это!.. – невольно подумал я. – И почему встретилась эта Любка, а не красна девица с водой родниковой? Чует мое сердце, хлебну я здесь грязнотца».

В канцелярии секретарь-машинистка Гузь вшивала какие-то бумаги в пухлый наряд – папку с перепиской и материалами проверок по одному из видов надзора. Когда я вошел, она, показалось мне, с недоумением и досадой подняла глаза и дрогнула косым уголком рта в скупой, вымученной улыбке.

«Тебе-то чего от меня? Что не так?» – ответив этой улыбке сухим «день добрый», подумал я и тут же вспомнил, как под хмельком напутствовал меня Мартынчук:

– Коллектив неплохой, но развинченный: люди работают вполсилы. На то были свои причины. Но если вы проявите принципиальность и наладите дисциплину, я уверен – дело пойдет на лад. А вот с канцелярией разберитесь сразу. Секретарь-машинистка – особа безответственная, ленивая, наглая. Вот и присмотритесь, подберите новую кандидатуру, а эту мадам лучше уволить.

Вот, значит, как: ленивая, наглая… И платье у нее с разрезом по бедру – неправильное платье… И рот кривой, и шея худая… И так смотрит, словно догадывается: уволю ее, и дело с концом…

По всей видимости, во взгляде моем проявилось нечто такое, от чего у Надежды Григорьевны дрогнули и привяли черты лица, она поспешно увела глаза и стала ковырять в наряде цыганской иголкой с продетой сквозь ушко толстой суровой ниткой.

«Так-то лучше, чем досадовать!» – ухмыльнулся я, вошел в свой новый кабинет и невольно остановился, прислонившись спиной к двери и впервые с недоумением глядя по сторонам. Все здесь казалось непривычным, чужим и чуждым: видавшая виды канцелярская мебель, треснувший плафон люстры, повисший на электропроводе выключатель, облупившаяся на подоконниках краска. Не то чтобы на прежнем месте было уютнее, но там взгляд ко всему притерпелся, тогда как здесь… Здесь даже дух был несвежий, застоявшийся и горьковато-затхлый, какой бывает в насквозь прокуренных помещениях или в таких, где давно не появлялся человек.

«А ведь Чуков прав, придется делать ремонт», – вздохнул я и принялся устраиваться: разделся, затолкал сумку с вещами под стол, сел на стул и стал осторожно раскачиваться, испытывая его на прочность. Стул застонал, но не поддался. Тогда я принялся за ящики письменного стола – там было пыльно и мусорно, валялись ручки с исписанными стержнями, сточенные карандаши, какие-то бумажки, скрепки, и среди этого добра – телефонный справочник, карта района и затрепанный исчерканный список предприятий, организаций и их руководителей. Следующий час ушел у меня на то, чтобы выбросить в корзину ненужный хлам, застелить ящики чистой бумагой и разложить в них то, что посчитал нужным оставить. Затем я достал из сейфа книгу приказов и взялся составлять свой первый приказ о распределении обязанностей, вернее – переписывать слово в слово приказ старый, только за своей подписью.

Так миновал еще час. За дверью то и дело раздавался стрекот машинки, бубнили какие-то голоса, цокали подкованные каблучки, но тревожить меня, по всей видимости, не решались. Тогда я вытащил из сумки кипятильник, банку растворимого кофе и сахар, вышел в канцелярию и спросил, где могу набрать чистой воды.

– В ведре, – подняла на меня глаза Надежда Григорьевна, и тотчас шея у нее пошла красными пятнами. – Ведро в коридоре, за дверью, на табурете. Вода свежая, Любка приносит из колодца.

Мне отчего-то стало жаль ее всполошенного взгляда и этих постыдных пятен на шее, и вместе с жалостью мелькнуло сомнение: может, не такая она ленивая и наглая, как нашептали Мартынчуку? Надо бы к ней присмотреться, а пока… И прежде чем отправиться на поиски ведра с водой, я как можно любезнее поинтересовался: что коллектив? все ли на месте? Оказалось, что один Ильенко на месте – пишет обвинительное заключение в своем кабинете.

– Саранчук ушел в суд, – докладывала Надежда Григорьевна, глядя на меня из-за деревянного барьера, разделявшего канцелярию на две неровные части. – Любка пошла почту разносить. А Виктор заболел. Сказал: если что-то срочное, придет, но машина все равно не на ходу. Давно списана, а новую даже не обещают. Может, теперь дадут…

– Может, и дадут, – сказал я не очень уверенно, но тут же прибавил: – Определенно дадут. Прокурор области обещал…

Когда-то я не любил кофе, но в последние год-другой стал привыкать к этому горьковатому напитку и даже втянулся в некий ритуал – непременная чашка кофе рано поутру, натощак. Потом появилась привычка к еще одной, послеобеденной чашке. Ну а в тот день сам бог велел… И я сидел в кабинете, пил маленькими глотками горячую коричневую бурду и смотрел за окно, на присыпанный снегом двор, небольшой, провинциальный, сплошь усаженный вишнями и яблонями, с гаражом, сарайчиком и отхожим местом, сложенным из красного кирпича. Короткий январский день клонился к закату, и двор, и все во дворе – гараж, сарайчик, отхожее место, деревья с черными голыми ветвями – казалось подернутым мерклой мгой и потому неприветливым, нахохленным, отчужденным.

В дверь постучали. Вошла Надежда Григорьевна с папкой для бумаг, прижатой почему-то к груди, и вопросительно на меня поглядела. Я кивнул, и она как-то боком, неровно пристукивая каблучками, пересекла кабинет и положила папку на край стола. Я заглянул в нее, полистал бумаги – то были статистические карточки, поданные следователем райотдела милиции мне на подпись, две-три жалобы и директивное задание Генеральной прокуратуры.

– Что-то еще? – спросил я, видя, что секретарь-машинистка не уходит.

Она сказала, что в канцелярии ждет заместитель начальника райотдела майор Савенко. Ах Савенко! Мне рекомендовал его заместитель прокурора области и мой однокашник по школе Андрей Бутырский, прибавив с лукавой усмешкой, что если уж захочется с кем-то выпить, то лучше с ним. «Сейчас к тебе полезут в друзья, как тараканы, а ты их гони, на первых порах держи дистанцию. Ты в районе один такой. А Савенко мужик неплохой, к тому же знает о каждом что да как. Вот и держи его при себе».

Не без любопытства я посмотрел на входящего. То был человек моего возраста, крепкий на вид, плотный, с круглым и как бы добродушным лицом, но вот глаза на этом лице – необыкновенно цепкие, настороженные, хитрые – не оставляли сомнения, что добродушие это показное. Савенко был в форме, но козырять, как любили щеголять этим многие милицейские чины, не стал, а с улыбкой произнес: «Здравия желаю!» – и протянул сильную, жесткую, как булыжник, ладонь с аккуратно подстриженными ногтями.

Я пригласил майора сесть, и секунду-другую мы молча всматривались друг в друга: ну, что ты за человек? Глаза у Савенко были быстрые, сторожкие, и в то же время маслились показным радушием и доброжелательностью. Что Савенко высмотрел и понял во мне, я разгадал, когда тот легонько вздохнул, обмяк плечами, придвинулся поближе, точно хотел шепнуть о чем-то на ухо, и выложил на столешницу локоть. Значит, решил: новый прокурор, то есть я, не заносчив, с ним можно по-простому…

– Как вас по имени-отчеству? – спросил я, откидываясь на спинку стула и закидывая ногу за ногу. – Кажется, Николай Иванович?

– Так точно, – и вовсе расслабился Савенко, сияя как медный грош.

– Мне говорил о вас Андрей Александрович как об исключительно порядочном человеке.

– В таком случае позвольте отрекомендоваться… нынче вечером. Ведь вы в гостинице остановились, в двенадцатом номере? Гостиница – дрянь, но другой здесь нет. Ничего, подыщем квартиру. Есть у меня одна на примете – уютная, теплая. Сдает такая себе краля… – При упоминании о крале Савенко двусмысленно ухмыльнулся и сладко вздохнул. – Но это потом. А сейчас разрешите идти: времени всего ничего, нужно успеть подсуетиться…

Савенко козырнул и потопал из кабинета. Через неплотно прикрытую дверь я услышал, как, минуя канцелярию, он проворковал о чем-то Надежде Григорьевне, та коротко ответила и оба они вполголоса засмеялись. «Словно голубь с голубкой – гу-гу-гу!» – в свою очередь ухмыльнулся я, представив масленые глазки майора и косенькую улыбку секретаря-машинистки Гузь…

В оставшееся до конца рабочего дня время я занимался бумагами. Одну из жалоб, на несогласие с приговором суда, я адресовал Саранчуку, вторую, об избиении участковым инспектором переростка, подозреваемого в краже велосипеда, – Ильенко, третью, о незаконном увольнении с работы, оставил себе. В этом решении – рассмотреть жалобу самому – крылась определенная хитрость: с некоторых пор трудовые споры разрешались только судом и мне не было необходимости напрягаться, только и всего, что разъяснить порядок обращения в суд.

Задание Генеральной прокуратуры о проведении проверки законности приватизации я ничтоже сумняшеся спихнул Саранчуку: он здесь, в районе, как рыба в воде, все знает и разумеет, тогда как я – человек новый, пришлый, когда еще осмотрюсь. Да и не дело княжеское – пахать, когда есть холопья… Поживет с мое, хлебнет столько, сколько хлебнул я, пребывая семнадцать лет в помощниках, а когда будет прокурором – тогда настанет его черед ставить резолюции на бумагах. А пока – арбайтен! И, блаженно ухмыляясь, я вывел в правом углу указание: «Л. Ю. Саранчук. Выполните задание с привлечением контролирующих органов» – и лихо расписался.

Оставались статистические карточки, – и тут я призадумался. Порядок заполнения таких карточек я изучал на курсах повышения квалификации – не так давно, но без особой охоты, поскольку на прежней должности нехитрая эта премудрость была без надобности. И вот теперь, когда понадобилась, я не без оснований опасался какого-нибудь подвоха: ведь ментам подсунуть липу – раз плюнуть, лишь бы статистику под конец месяца подправить. Но выход быстро нашелся, и с карточками в руках я направился в кабинет Ильенко.

Едкий табачный дым стоял там коромыслом, и в дыму этом я разглядел склоненный над столом затылок с редкими слежавшимися волосами. На звук открываемой двери Мирон Миронович медленно, будто спросонья, поднял голову, – и на меня глянуло изжелта-смуглое усохшее птичье лицо фараона XIX династии эпохи Нового египетского царства Рамзеса II.

– А! – глухо и бесцветно изрек Рамзес II и загремел стулом, выкарабкиваясь из-за стола.

Я жестом попросил следователя сесть и положил на стол статкарточки.

– А! – снова воскликнул тот, но уже с иной, укоризненно-насмешливой интонацией, и ткнул желтым пальцем с кривым хищным ногтем в поданные бумаги: – Форма 1 на выявленное преступление. А копия постановления где? Не принесли копию? Сколько раз говорил: нет копии постановления – нет подписи под статкарточкой. А им хоть кол на голове теши! – Он притянул к себе бумаги и косо, по-птичьи, заглянул в них. – А! Это на дополнительные эпизоды. Месячные отчеты скоро, показателей нет – опера и подсуетились…

– Вот и разберитесь. Вы дело знаете, изучали – что там и как, – сказал я с простодушным выражением на лице. – Будут постановления, и все такое, – тогда и подпишу.

Рамзес II нахохлился, поник плечами, накрыл статкарточки пятерней с коричневыми, высохшими, как стручки фасоли, пальцами и потянул к себе.

День заканчивался. Уходя, я снова набрел в коридоре на Любку. Теперь она шуровала веником, сгребая мусор в обгрызенный пластиковый совок.

– Ой! Уже домой? – техничка распрямила спину и широко улыбнулась, выставив тусклые, бронзового отлива коронки и пыхая зелеными кошачьими зрачками. – А вечерять где будете? Припасли тормозок? Что, и всухомятку?

«Вот баба! Уже где-то хильнула», – и не хотел – покривился я, уловив тошнотворный смешанный запах самогона, селедки и лука, витавший вокруг словоохотливой технички. Но вникать, разбираться, карать в первый рабочий день показалось неуместным, и я попрощался с Любкой, громыхнул входной дверью, сбежал по кривобоким ступеням на тротуар и неспешным шагом направился к перекрестку.

Распогодилось, и вечер стоял синий, прозрачный, усыпанный звездами, с бледной луной, скупо просвечивающей сквозь прозрачную, как паутина, тучу. Поскрипывал под ногами упругий наст. Дым печных труб, прижатый к земле неуловимым ветерком, забирался в ноздри, и несколько раз я негромко кашлянул, прочищая гортань от дерущего налета перегоревшего угля и дров.

Из дворов и сарайчиков, попадавшихся на пути, тянуло навозом, куриным пометом и еще чем-то паленым – не то замкнутой электропроводкой, не то подгоревшим сцеплением, как если бы за мгновение до моего появления по улице проскочил неисправный автомобиль.

Я шел и смотрел на звезды, слушал протяжное пение снега под ногами, и думал о себе, и видел себя как бы со стороны: что я, где я, зачем – в этом чуждом нелепом мире, так равнодушно взирающем на меня с недосягаемой высоты? Здесь ли я на самом деле, и если все-таки здесь – откуда это сосущее душу ощущение, что материя обманна и ничего живого, в том числе и меня, никогда не было в этом неподвижном, стылом, мертвенном пространстве, нет и теперь? Иначе как объяснить: вселенную, жизнь, смерть, все, что вокруг, – от макрокосма до вон того кота, голодно выглядывающего из подворотни? Как? Неправдоподобно, жутко, безжалостно, необъяснимо!

От нерадостных мыслей о вечном и невечном меня отвлекла одинокая женская фигура, движущаяся впереди меня к перекрестку. Издали женщина напоминала девочку-переростка в своем зябком, подбитом ветром пальтеце, в полусапожках, открывавших тонкие икры, и в лохматом пуховом берете. Прибавив шагу, я почти нагнал ее и тотчас приостановился: в свете слепого фонаря шла, низко склонив голову и оскальзываясь на притоптанном насте, Надежда Григорьевна Гузь.

«Еще и эта! – затаив дыхание, недовольно подумал я: особого желания общаться с секретарем-машинисткой на промерзшей вечерней улице у меня не было. – Какая-то она жалкая, прибитая жизнью. Ну, давай, сворачивай, ну же! Не по пути нам…»

Как бы уловив этот мысленный мой посыл, Гузь и вправду свернула на перекрестке – в противоположную сторону от той, куда должен был идти я.

12. О пользе смешивания водки с пивом

В тесном номере гостиницы, затрапезной и холодной, мы неторопливо выпивали, закусывали и говорили обо всем понемногу – я и майор Савенко.

Из щелей в оконной раме сквозило морозным холодом, и я уложил на подоконник одну из тощих гостиничных подушек. И, напротив, от чугунной батареи под окном тянуло сухим жаром, словно от раскаленной печки, – и вскоре лица у нас раскраснелись сторонами, обращенными к батарее.

Закуска была у нас отменной: биточки, тушеная печенка в сметанном соусе, запеченный в духовке картофель, сдобренный чесноком, корнишоны в банке, две копченые селедки, балык, хлеб домашней выпечки, – и потому мы не пьянели, хоть распивали уже вторую бутылку. Пили водку, но в большой тяжелой сумке, принесенной Савенко, ожидали своего часа коньяк, пиво и бутылка самогона, настоянного на травах. «Мало ли, вдруг вы предпочитаете самогон», – пояснил странный набор спиртного Савенко и в самодовольной ухмылке намаслил глазки: понял, что угодил. В ответ я потер руки и закивал головой: и самогон тоже! Как же без самогона?!

– Правильно, что приехали. Здесь не пропадете, – говорил мне Савенко, ошкуривая копченую селедку, облизывая жирные пальцы и причмокивая от удовольствия. – Район хоть и маленький, но своеобразный. Смотрите, – и он стал загибать пальцы, лоснящиеся и пряно пахнущие рыбьим жиром, – здесь лучшие в области черноземы – это факт. Здесь же рыбхоз, каскад ставков на Роставице. В придачу в каждом селе – зарыбленный ставок. Вот вам второе богатство после черноземов – рыба. В основном карп, но и судачок изредка попадается – эх, какой судачок! Как-нибудь организую уху из судака – тогда поймете, что такое наш район. А лучшую уху, чтоб вы знали, готовят рыбаки. Не баба Клава из столовой, а такой себе мужичок-с-ноготок. Выловил карпа, тут же, на берегу, выпотрошил – и в ведро, и на огонь. Никаких тебе специй – соль, лавровый лист, укроп. Полчаса на костре – и прошу изволить к столу. Я голову не ем, брезгую, а для рыбаков главное лакомство – голова. Вот такая, в два кулака, губастая, – они разбирают эту рыбью голову на триста или там пятьсот мелких косточек.

– Пятьсот? Быть того не может!

– Сами увидите. А пока выпьем под селедочку. – Савенко ударил своим стаканом о мой стакан и рявкнул по-украински: – Будьмо!

Выпив, он отер замасленные пальцы клочком газеты, подцепил вилкой корнишон.

– Пойдем дальше: маслозавод. Там окопался такой себе местный магнат – не подступишься. Но толковый, хитрый. Мы вокруг него и так и этак, а он вьюном – раз, и выскользнул. Второй дом строит – рядом с первым. Дети еще не выросли, а уже для них строит. И что? А ничего. Документы на застройку в порядке, что тут скажешь. За городом у него ферма, выращивает индюков на продажу. А сколько на казеине заработал втихую, сам Бог не знает! Вы с ним поосторожнее, жук хитрый, скользкий. Говорю на всякий случай: кто предупрежден, тот вооружен. А вот балычок… Попробуйте! Балычок наш, из одного хозяйства. Председатель колбасный цех за границей прикупил, не цех – сказка! Хитрые механизмы, нержавейка, все блестит. Выпускают всякие вкусности из своего же сырья: сосиски, колбасу, а для хороших людей – еще и балычок. В магазине такого балыка не найдете, определенно говорю!

Я подцепил вилкой увесистую, грубо соструганную пластинку балыка, откусил, пожевал, кивнул Савенко: в самом деле вкус отменный.

– А что рыбхоз? – спросил как бы невзначай, хотя вопрос этот вертелся на языке изначально. – Говорят, монстр, государство в государстве.

– Тот еще монстр! Но, между нами говоря, директор – и, потянувшись ко мне красным лицом, Савенко выпучил губы и вполголоса прошептал, как будто выдавал государственную тайну, – директор уже не жилец: опухоль головного мозга. Сделали операцию, раскроили череп, но только намучили человека: стал забываться, заговариваться, ну и… Жизнь – паскудная штука: кажется, все у тебя есть, чтобы жить в свое удовольствие, а тебя уже как бы и нет на свете. Эх, только и радости, что выпить с хорошим другом и женщину полюбить!

Слово «женщина» Савенко произнес любовно, распевно, и скабрезный блеск, как у мартовского кота, проскользнул в его живчиках-глазах.

«Женщину? Это хорошо – полюбить женщину!» – невольно вздохнул я, вспоминая Дашу.

– А вот еще что: прослоим водку пивком, – перескакивая с одной темы на другую, предложил Савенко. – Да под селедочку! А? Напрасно вы, как я посмотрю, игнорируете… Зря, ей-богу, селедочка – первый сорт.

Я ответил, что водку с пивом не мешаю – наутро болит голова и во рту привкус, словно там коты ночевали.

– О-хо-хо, коты! А все-таки – стаканчик?.. Даю слово, утром – никаких котов! О-хо-хо! Нежное у вас устройство, однако… – Ошкурив и покромсав ножом еще одну селедку, он подал мне золотисто-коричневый маслянистый хвост. – Попробуйте, самое вкусное, что есть в рыбе. Я с таким хвостом могу три литра в один присест выпить. Ну, что я говорил?

«Не отстанет ведь, – подумал я, покоряясь. – И в самом деле, вкусно. А утро… как-нибудь переживу утро».

Но растягивать удовольствие, чтобы рыбьего хвоста хватило надолго – литра на три пива, как это выходило у тренированных любителей, подобных Савенко, – я не умел. Уже после первого стакана измочаленный зубами хвост был отправлен мной на кучку со съестными отходами.

– Однако как вы продукт переводите! – Савенко с ласковой укоризной покачал головой и подвинул ко мне тарелку с последним кусочком селедки. – Не люблю, не люблю, – а ведь понравилось! А? Понравилось? Как говорится, водка без пива – деньги на ветер.

Разлепив губы в хмельной улыбке, я подставил собутыльнику стакан, и тот снова наполнил посудину пивом – уже выдохшимся, с тонкой пленкой подсевшей пены.

После второго стакана я стал ощутимо пьянеть: в теле появилась вялая истома, комнатка поплыла, воздух в ней сгустился и язык ворочался у меня все ленивее, все неповоротливее и уже не поспевал за тем, что мыслилось и роилось в моей голове. Савенко хоть и выглядел крепче и увереннее меня, но и он стал сбиваться и перескакивать с одной мысли на другую. А там и вовсе размяк, придвинулся, сочувственно и проникновенно завздыхал, взглядывая как бы опростевшими, налитыми алкогольной слезой глазами.

– Нелегко вам здесь будет, Евгений Николаевич. Если честь по чести… Раньше был Козлов, теперь на его месте вы. Что говорите? Нет, я не то хотел сказать, разумеется, вы на своем месте, кто бы спорил. Козлов был, Козлова нет. А коллектив остался. А коллектив, скажу я вам, – у-у, какой коллектив!.. Вот хотя бы Витька, шофер…

– А что Витька?

– Кто его на работу принимал? Козлов! Козлова нет – машина теперь где? В гараже машина. Не на ходу машина, а вчера ездила. Теперь – Саранчук. Еще год назад кем был Саранчук? Пфуй! Адвокатишкой! Строчил жалобы, в суде штаны протирал. Кто Саранчука подобрал? Опять же Козлов! Ну а что до Ильенко, там статья особая. Человек на хорошем счету, скоро шестьдесят, а тут снимают с работы прокурора. Соображаете? У старика был последний шанс вскарабкаться выше, но появляетесь вы – и кресло занято.

Я ошарашенно заглянул в мутные глаза Савенко:

– Так что же?..

– Коллектив не за вас. Раньше все было хорошо, привычно и понятно, а кто знает, как повернется теперь? Из всей прокурорской братии одна Любка в шоколаде. Она в обед чарочку пропустит, а после почту разносит. Козлову, разумеется, донесли, вот он и грозился ее погнать, да не успел, сам того…

Я спросил, а что Надежда Григорьевна Гузь? Ухмыльнувшись, Савенко скабрезно пошевелил в воздухе растопыренными пальцами:

– Там особые отношения, хитрые. Как-нибудь сами увидите. А пока… – Он заерзал на стуле, с трудом приподнял отяжелевший зад и, покачиваясь и лавируя в тесном пространстве номера, поплыл к двери. – На всякий случай – туалет в конце коридора… Сию минуту… Это все пиво, будь оно неладно…

«Вот так так: хитрые отношения!.. – глядя вслед грузно выплывающей из номера фигуре Савенко, подумал я с мутной, хмельной ухмылкой. – Наша скромница Гузь – и Козлов… Вот так так! А впрочем, он ведь вдовец. А что она? Есть у нее муж или она тоже вдова? Постой, почему обязательно вдова, почему не просто так?.. Это же надо: хитрые отношения!..»

Приглушенно-мягкий звук, будто на пол свалился куль муки, долетел из коридора.

– А, черт! Мышиный лаз, а не коридор: там стена, тут стена, – раздался гулкий голос Савенко, потом послышалось невнятное бормотание, похожее на сдержанное ругательство, и майор с трудом протиснулся в дверной проем номера, потирая ушибленное плечо и приговаривая сквозь зубы: – Говорил: гостиница – дрянь, дрянь и есть! А? Не попробовать ли нам самогона?

Язык у него слегка плелся, и на ногах он держался не очень твердо, но по выражению его алчущих и жаждущих глаз я понял: до конца еще далеко. Как бы его спровадить? – мелькнула вздорная мысль, но я тут же устыдился: не он – я позвал, и человек расстарался, кормит-поит, разливается соловьем. Нет, надобно терпеть, терпеть и ловчить: пригубливать, делать вид, что пью, а спиртное незаметно выплескивать под кровать, иначе утром умру, умру, но не встану…

Но самогон оказался на удивление пристойным, с привкусом мелиссы, мяты и зверобоя, – или мне показалось, что с привкусом этих трав. Как бы там ни было, я и не заметил, как опорожнил стакан, на четверть наполненный услужливым Савенко.

– Каково? А? А-а-а! – не спуская с меня мутно-возбужденного, но все такого же зоркого и цепкого взгляда, воскликнул он, едва я выпил. – Самогон – золото, а не самогон! Кстати, способствует мужской силе…

Как тут было не выпить еще по одной – за мужскую силу.

И очень скоро, почти сразу после того время сгустилось, пространство утратило прежнюю четкость, мысли и суждения стали вязкими и сочились по капле, как сироп через густой слой ваты. Странное это состояние – эйфории и умирания, когда куда-то рвешься, чего-то жаждешь, во что-то влипаешь, но и гаснешь, теряешь ощущение реальности, времени и места, вянешь, впадаешь в прострацию и снова выныриваешь, впадаешь и снова выныриваешь, чтобы, в который раз вынырнув, вопросить в недоумении: «Что? А? А-а-а!..»

«Кажется, я жутко пьян? – мелькала мысль. – Или еще ничего?..»

И тут Савенко заговорил о чем-то, весьма любопытном, что зацепило и насторожило, – и я в который раз «вынырнул на поверхность» и навострил уши.

Он говорил о Козлове, моем неудачливом предшественнике на посту прокурора района. Что говорил? Что-то путаное, невнятное, плутая языком и запинаясь, но тем не менее интересное для меня весьма.

– А вот Козлов с Кравцом… Вот же, скажу вам, был тандем – прокурор и начальник милиции! Лучший район в области по раскрываемости! А потом побили горшки… А все Миллион, зараза!..

– А? Миллион?..

– Это наш начальник следственного отдела. И фамилия какая-то подлая – Германчук, а все зовут Миллионом. Почему? А черт его знает! Потому! Как по мне – Миллион он и есть Миллион. И какой хитрован, какой лис! Пролез в друзья без мыла – одновременно и к Кравцу, и к Козлову. Но вы подальше от него, держите на расстоянии: как только станет набиваться в друзья – гоните взашей черта кучерявого!

– Он что, кучерявый?

– Лысый, как колено. Маленький, верткий, глазки крохотные, липкие и бегают, как у проститутки. Тьфу, пропасть! Выпьем, Николаевич?

Мы ударили стаканом о стакан, и пока Савенко пил, запрокинув голову и утробно не то булькая, не то глотая, я выплеснул самогон под кровать, но был тотчас пойман с поличным.

– Э, Николаевич, зачем разливать? Разливать не надо, последнее дело – разливать, – крякая и отдуваясь, упрекнул меня ушлый остроглазый майор. – Я вот что, я капну самую малость – и на посошок… А что останется – завтра опохмелитесь. Нет, уже сегодня…

Я с трудом сделал глоток – и самогон едва не возвратился обратно.

– Так вот, надумал Козлов дом построить. Стройка – дело хорошее, но дорогое, расходное. Если только не словчить… Да! В общем, он в рыбхозе – кран, в карьере – песок, в лесхозе – лес… Выпишет осьмушку, возьмет фунт. А Кравцу доносят: так, мол, и так, – то гаишник машину остановит, то стукач оперу шепнет… Закрыть бы на это дело глаза от греха подальше, но Кравец в прошлом оперативник, вот и не удержался, начал записывать в календарь: проверить, откуда кран, песок, лес. А Миллион – он и рад случаю, утащил со стола листок с записями, принес к Козлову и нашептал: погляди, Кравец под тебя копает. Козлов взвился, он ведь становится бешеный, если что не так. И пошла свара…

– Так поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем…

– Что? Кто такие? – недоуменно зыркнул из-под набрякших век майор.

В ответ я неопределенно покрутил рукой в воздухе, словно ввинчивал в патрон несуществующую лампочку.

– А! Как говорится, пора. – Савенко поднялся, покачиваясь, завернул в газету объедки и сгреб в сумку, а оставшиеся от пиршества ломти хлеба и два биточка укутал в бумажную салфетку и затолкал в тумбочку. – Отдыхайте. А хорошо посидели, Николаевич, а? Хорошо!

13. Тогда и сейчас

Окно больничной палаты стало проясняться, а я так и не сомкнул глаз.

«И тогда было утро, – бессонно думал я, то заводя глаза на потолок, то вглядываясь в серую слюдяную муть за окном, – первое утро в Приозерске».

Тогда состояние мое оказалось на удивление терпимым, а гадостный привкус во рту, вызванный смешением водки с пивом, я притушил остатками минеральной воды и чашкой кофе, приготовленного при помощи походного кипятильника.

Сейчас вспоминать об этом было приятно, но и тревожно: повторится ли для меня такое утро, и такой день, который наступил вслед за тем, и такой вечер, – обыкновенные, если не сказать – будничные, но с гарантированным будущим, которого не было у меня сейчас.

Итак, с привкусом растворимого кофе во рту и неуверенностью в душе: что да как будет дальше? – я отправился на работу.

Несмотря на ранний час, там уже был Ильенко. Он выговаривал кому-то по телефону, – из-за распахнутой двери кабинета доносились его сиплый тягучий голос, шлепки о столешницу ладони, шуршание служебных бумаг, а в дверном проеме колебался и плыл сизый дымок дешевых сигарет «Прима».

– А! – равнодушно произнес он, слегка приподнимаясь и подавая для приветствия иссохшую, мумифицированную ладонь. – Тут у меня… – И он, не договорив, махнул рукой и продолжил нудить в эбонитовую телефонную трубку.

«Ты погляди, как дедушка занят службой: задницу оторвать от стула не может! – слегка уязвленно подумал я. – Старый хрыч! Дай время, достанется тебе на орехи!»

Я прошел в свой кабинет, прикрыл за собой хрипучую дверь и первым делом позвонил Даше.

– Доброе утро! Как ты там? – раздался ее далекий хрустальный голос, и от звука этого голоса мне вдруг стало грустно и одиноко.

– Как я там? Ни шатко ни валко, Рамзес II мне в печенку!..

– Что ты сказал? Какой Рамзес? Это кто? – мигом встревожилась Даша. – Ты, случайно, не заболел? Мне пора на работу, но если что – я отпрошусь и приеду.

– Ни в коем разе! – возразил я, придавая замогильным ноткам в голосе фальшивый оттенок бравады. – Ты не поверишь, но все замечательно. Вчера, например, вкушал самогон и закусывал жареной печенкой. Как орел, печень клюющий… Так что не о чем беспокоиться.

– Тогда я побежала, опаздываю. Смотри, не спейся там без меня, орел, печень клюющий!

– Лети-лети, воробышек! И вот еще что: веди себя на воле прилично, не то – ты меня знаешь…

Она радостно засмеялась: «Какие-то у нас птичьи спевки!» – чмокнула на том конце в трубку и дала отбой.

«Ну вот, ну вот! – вздохнул я и, вслед за Дашей, невольно улыбнулся, и даже пропел в нос гнусавым, надорванным тенорком: – “Что день грядущий мне готовит…”» Оказалось – встречи и знакомства, всякие и разные.

Первым позвонил майор Савенко – с живым интересом, не помер ли я после вчерашних возлияний. Голос у него был воркующий, в вопросе звучало беспокойство: «Как вы, Евгений Николаевич?» – так что я невольно поддался соблазну и проворковал в ответ: «Прекрасно! Лучше не бывает!» Но видимо, бес ехидства вселился в меня тем утром, – и, прикрыв микрофон ладонью, я нежнее нежного добавил: «Не дождешься!» – хотя провиниться передо мной майор ни в чем еще не успел.

Сразу затем за дверью раздался чей-то бодрый шепелявый тенорок, – и в кабинет проник благообразный, лысеющий блондин с бледно-голубыми хитрыми глазками, излучающими такое радушие и открытость, что у меня на загривке, как у почуявшего опасность волка, встала дыбом несуществующая шерсть.

– Нашего полку прибыло! Наконец-то! – воссиял с порога пришелец и скользнул ко мне с протянутой ладонью. – Знаю-знаю: Евгений Николаевич, новый прокурор. А я – председатель местного суда, зовусь Игорь Маркович, фамилия Карманчук. Зашел познакомиться, и все такое…

Ладонь у Карманчука была потная и вялая, как дохлая плотвичка, при этом рукопожатие оказалось на удивление цепким, и внушительный золотой перстень на безымянном пальце тотчас впился мне в кожу и оцарапал острой гранью впаянного в золото камня. И тем не менее я тотчас проникся к гостю симпатией, – потому, наверное, что всегда был человеком доброжелательным и вследствие этого часто неосторожным: попадался, как рыба на крючок, на внешние проявления добрых отношений, не особо вникая, какова у доброты и искренности изнанка.

– Кофе? – предложил я как можно любезнее, утопая в ореоле сияния, исходившего от Карманчука.

– Уже пил, а вот чего бы покрепче… – сокрушенно развел руками тот. – Но служба не велит: сажусь в уголовный процесс. Такая тягомотина, если честно, так все сыро, бездарно, слеплено на тяп-ляп. Не дело – песня!

Тут я слегка насторожился, поскольку качество досудебного следствия теперь касалось меня впрямую. Видимо приметив, что брови у меня сошлись к переносице, Игорь Маркович развеселился больше прежнего.

– Да, распустились, трудиться не хотят, – похохатывая и потирая руки, уверил меня он. – Весьма слабый следственный отдел, ничего не умеют и, главное, не учатся ничему. Знаю не понаслышке – возглавлял этот отдел до работы в суде. Так что, Евгений Николаевич, глаз да глаз за ними нужен. А насчет чего покрепче – соберемся как-нибудь вечерком. Или вы не по этому делу? Не против? Вот и хорошо, вот и ладно! У нас так говорят: кто не пьет, тот или при смерти, или конченая подлюка.

Тут в дверь постучали, и в кабинет вошла Надежда Григорьевна Гузь, неловко удерживая в руках поднос с двумя чашками кофе и сахарницей без крышечки.

– Кофе, пожалуйста! – сказала она, пристраивая поднос на край стола. – Вам, Игорь Маркович, как просили – без сахара.

«Я просил?» – округлил хитрые глазки Карманчук, но тотчас притянул чашку, сунул туда нос, понюхал, поморщился от наслаждения и маленькими глоточками стал пить, после каждого глотка причмокивая и сладко морщась.

– Я и вам без сахара, но если любите сладкий… – обернулась ко мне Надежда Григорьевна и глазами указала на сахарницу. – Она чистая, просто крышечка куда-то подевалась…

Едва разжимая губы, я пробормотал: «Не стоило беспокоиться», – а про себя отметил, что сегодня секретарь-машинистка держалась увереннее и вид у нее был вполне здоровый: ни бледности скул, ни красных пятен на шее, ни нервно скошенного на сторону рта. И платье на ней было с большим вырезом на груди в виде сердца. Ах, сердце-сердце, и Козлов, и особые отношения!..

– Не спешите пить, – сказал я Карманчуку, когда Гузь вышла. – Надо бы кофе облагородить. У меня тут фляжка…

– Только не в кофе!.. – запротестовал тот и со знанием дела обернулся к книжному шкафу. – Здесь у него были рюмочки… Если выпить по одной – думаю, процессу не повредит.

– Разумеется! Разве может чему-нибудь повредить инъекция хорошего коньяка?!

– Он водку из этих рюмок пил, – сказал Карманчук, когда мы выпили, и презрительно покривил тонкие губы. – Закроется, или позовет Заведию (это его дружок, такой же пьяница, бригадир у рыбаков, – еще увидите, что за тип этот Заведия), и – за водку-селедку… Не пойму, как он, Козлов, руководил столько лет, кто его только назначил прокурором района! И ведь одно время ходил в передовых. Как?! У меня здесь записаны, так сказать, некоторые его перлы, что он, с позволения сказать, нес в суде… – Порывшись в кармане пиджака, Игорь Маркович выкопал длинную узкую бумажку, исписанную мелким куриным почерком. – Вот! Хотите, почитаю?

– Игорь Маркович, между прочим, я учился с Козловым в институте, и был он, скажу вам, достаточно грамотным и толковым, чтобы…

– Ну и что?! Когда был? Теперь другое… Да вы послушайте…

Отставив на расстояние вытянутой руки бумажку, прищурившись на нее и наперед смешливо фукая, так что стал напоминать приглядывающегося к курятнику лиса, Карманчук забормотал какие-то фразы, давясь ими и снизу вверх торжествующе поглядывая на меня: ну, что я говорил?! Фразы были по большей части неясны или лишены смысла и потому смешны ему одному, но из ложно понятого приличия я посмеивался вслед за Игорем Марковичем, а тем временем думал: каково это – едва раззнакомившись, дурно отзываться о твоем предшественнике? Все-таки род человеческий неисправим и вряд ли будет когда-либо исправлен…

Выпив со мной еще по рюмке, Карманчук разболтал и опрокинул в рот остатки настынувшего кофе, откланялся и был таков.

«Всего ничего в должности, а каждый день навеселе, – едва за судьей закрылась дверь, вздохнул я и, от греха подальше, затолкал флягу с коньяком в нижний ящик стола. – Пьянству бой! И надо заменить рюмки… Интересно, что этот Карманчук будет рассказывать когда-нибудь обо мне?..»

И сокрушенно покачав головой, я с самыми серьезными намерениями взялся за бумаги. Но не тут-то было: проклятые петли снова заскрипели, и в дверном проеме возникла долговязая фигура моего предшественника, Сергея Козлова. Был он худ, скуласт и неимоверно рыж, то есть настолько рыж, что все в нем – лицо, шея, руки, не говоря уже о волосах, – отливало золотисто-рыжим, веснушчатым цветом. И даже соответствующая кличка была у него в институте: Рыжий.

– Привет! – сказал мне Козлов, придирчиво и ревниво оглядываясь по сторонам – не поменял ли я что-нибудь в кабинете. – Это от тебя Карманчук вышел? Я так и понял, что от тебя. Лис Микита! Когда еще был начальником следственного отдела – не вылезал из моего кабинета, а пробрался в судьи – как подменили его: начал палки в колеса вставлять, рассказывать небылицы. И тебе, верно, наплел? С него станется! Ты с ним поосторожней: крашеный-перекрашенный!..

– Спасибо, учту.

– Чего кривишься? Я не обижаюсь, что на мое место назначили тебя. Лучше тебя, чем кого-нибудь другого.

«На мое место? Не обижается он! – мысленно вознегодовал я. – Кому ты нужен, чтобы тебя подсиживать? Когда тебя снимали, обо мне и помнить некому было».

И тотчас я вспомнил, как случилось это назначение: от «заманчивого» предложения поехать в Приозерск отказался сначала один, потом – другой, мой приятель, заместитель берендичевского городского прокурора Ващенков. Я случайно оказался в кабинете прокурора города Гринишина, когда тому позвонили из области, чтобы повлиял на упрямого зама.

– Не согласится. Подумайте сами: человек недавно вырвался из района, вкусил городской жизни, получил квартиру; в конце концов, ему здесь комфортно – и что теперь? Опять езжай коровам хвосты крутить, – флегматично отбивался Гринишин, прижавшись ухом к трубке и закатив к потолку волглые глаза. – Не знаю, кого, вам виднее… Чего тебе? – глянул он на меня и вдруг брякнул – как с кондачка: – Возьмите Михайлова. Что вас смущает? Михайлов давно созрел. То, что он не лезет на глаза начальству, не означает, что недостоин…

Все-таки какие неожиданные и странные бывают у судьбы повороты!..

– Я вот зачем пришел, – тем временем говорил Козлов, сидя напротив и то подбрасывая на ладони, то потряхивая спичечным коробком. – Давай как-нибудь посидим, вспомним институт, ребят вспомним. А заодно утрясем кое-какие вопросы, чтобы между нами не было недопонимания. Ты как?

– Я за! Выберем только место и время.

– Что выбирать? Приходи ко мне. Сэкономим на закуске, у меня подвал забит консервацией: огурчики-помидорчики, фаршированный перец, а еще селедка домашнего приготовления. Ты такой не ел, из толстолобика селедка. Приготовил по местному рецепту, меня один рыбак научил. Эх, вспомнил – и слюна покатилась!..

Козлов громко проглотил слюну, а я невольно поежился: наметились еще одни посиделки, будь они неладны! Права Даша: так и спиться недолго, – а ведь это только начало моего пути здесь, в этой забытой богом глуши.

– А вообще как тебе здесь? Осмотрелся? – гнул свое Козлов. – Между нами, коллектив тебе попался неплохой, рабочий коллектив. Правда, из-за меня кое-кому перепало…

– Надежде Григорьевне, например, – не утерпел от подлой подначки я.

Рыжий поднял на меня колючие слюдяные глаза, в недолгом раздумье поиграл желваками, точно недоумевал: о чем это я? – затем кротко, невинно, доверительно подтвердил:

– Ей в первую голову. Меня ведь перед увольнением проверяли кому не лень: одна бригада уехала, за ней тут же – другая. И все переворачивали с головы на ноги: что раньше было хорошо, стало плохо. Она стала огрызаться, а надо бы промолчать. Не то теперь время, чтобы правду искать. Например, я – до Верховного суда дошел, доводы у меня железные: незаконно уволили, неправильно – но кто с Генеральной прокуратурой спорить станет! А Надя… Не обижай ее, Женя. Еще до тебя нашлись люди – крепко ее обидели…

Когда Козлов ушел, я еще какое-то время сидел в раздумье: как-то не вязалась трогательная забота о бывшей подчиненной с холодным и колючим стеклом его глаз. Может, прав майор Савенко, намекая на особые отношения этих двоих? И если прав, мне-то как быть? Как в сказке Киплинга о Нагайне, попытавшейся отомстить за убитого Нага?..

– Черт! – пробормотал я, осознавая, что не способен ни к разгадыванию подковерных интриг, ни тем более к неоправданным жестким поступкам, за которые человеку, внутренне мягкому и незлобивому, впоследствии бывает горько и стыдно.

Сдержанный смешок долетел до меня из канцелярии. Приоткрыв дверь, я увидел Сергея Козлова: навалившись животом на разделительный барьер, бывший прокурор что-то нашептывал секретарю-машинистке Гузь. Вздернув к говорящему подбородок, тая улыбку в уголках губ, женщина благосклонно внимала этому шепоту, и ее глаза впервые (по крайней мере, на моей памяти) светились живым теплым светом.

14. Свет забрезжил

Через несколько дней, сразу после возвращения Даши, меня выписали из больницы, – и, едва появившись дома, я первым делом подсел к телефону. При этом мне менее всего хотелось пообщаться с Ильенко или, того более, с подорванным Саранчуком: один был скрытен и ядовит, другой – любопытен и бесцеремонен, и потому я набрал номер канцелярии: кому-кому, а Надежде Гузь я не собирался что-либо объяснять. Но, по всей видимости, сегодня был не мой день, – и трубку поднял Саранчук.

– О, шеф! – заорал он так громогласно, что ухо у меня тотчас заложило. – Как здоровье? Уже выписались? Когда на службу? Еще две недели? Вы там не горячитесь, глотайте пилюли. У нас все в норме, как в танке. А Надежда в отпуске, гуляет Надежда. Ильенко на происшествии. Любка запила, зараза! А так все зае… (Тут он вставил непечатное словечко.) А вы, говорят, машину раскокали? Говорят, в хлам… Может, вы того… не с лестницы свалились, а на машине?.. Брехня? Кто сказал? Ильенко, кто еще! Они с Германчуком на маслозавод ездили, чтобы посмотреть. Прихватили Мирошника за причинное место, тот, как вьюн, крутился-вертелся, а деваться некуда: сдулся и вас сдал. Жаль машину. Но все это фигня, шеф, главное – здоровье. Ну, пока, пора в суд бежать…

Все у меня внутри похолодело: знают! Да и как в этой большой деревне не узнать?..

От бессилия и злобы я заметался по комнате, отшвырнул стул, свалил с тумбочки телефон и так пнул слетевший с ноги тапок, что тот юркнул под диван и там затаился. Мирошник, скотина! – не забил тревогу, не сообщил. А как он мог сообщить? Позвонить на деревню дедушке – в больницу?..

Немного придя в себя и поразмыслив так и этак, я выковырял тапок из-под дивана и, смиряя в себе разгон неправедных чувств, набрал служебный номер маслозавода.

– А что я мог? – не стал отпираться Мирошник. – Явились, ксивами в лицо тычут. По ходу популярно разъяснили об укрывательстве. Один кричит: я теперь прокурор, другой: я начальник следственного отдела. Показывай, где машину спрятал, иначе сам знаешь…

– Показал?

– Еще бы не показать!

– И что? Где машина теперь?

– Все там же, в боксе. Но есть одна мысль. Завтра собираюсь в область, на обратном пути заверну к вам. Надо бы, Евгений Николаевич, встретиться где-нибудь на нейтральной территории. Как приеду – позвоню. Буду с одним хорошим человеком…

Хороший человек – это кто? Речь, собственно, о чем?

Я недоуменно поглядел на Дашу, прислонившуюся плечом к дверному косяку, и она только и могла, что спросила меня глазами: «Что?» Лицо у нее, несмотря на загар, тотчас побелело и вытянулось, и я поспешил успокоить ее неопределенно-фальшивым пожатием плеч. Но этот жест только вспугнул ее, как пугает человека, каждую минуту ждущего беды, всякая недосказанность или неопределенность. Глаза ее стали решительными и злыми, вертикальная морщинка между бровей прорезалась глубоко и четко, – и со всем отчаянием, которое иначе еще зовется мужеством, она изготовилась меня защищать.

– Погоди-ка! – сказал я жене, едва сдерживая улыбку. – Сейчас принесу ружье.

– Ружье?

– Ну да! Стану отстреливаться, а ты – подносить патроны. Шарахнем утиной дробью!..

Я подошел к Даше, обнял левой, здоровой рукой за плечи и поцеловал в кончик носа.

– Веселишься? – отстранилась она, невесело, через силу улыбаясь. – Я, между прочим, сама могу выстрелить… если придется. Ах и это ты знаешь! Что еще ты обо мне знаешь?

«Много чего, – сказал бы я, если бы решился ответить. – Знаю, как ты упряма, но щепетильна и справедлива. Как в детстве мать поставила тебя на колени за чужую провинность, потому что ты была старшей, и как всю ночь простояла ты на рассыпанном горохе, но прощения не попросила. Как утром отец поднял тебя на ноги, потому что не смогла встать, сковырнул с коленей вдавившиеся в кожу горошины, ты пошла в школу, а потом не разговаривала с матерью целую неделю. Как доброхоты нашептали, что я бросил женщину с ребенком и что я мерзавец и негодяй, каких свет не видывал, – но однажды безоговорочно признав меня мужем, хотя было, было во мне что-то червивое в молодости, ты отрезала: не верю ни единому слову!» И еще много чего мог бы я рассказать, но поостерегся: никогда не знаешь, как Даша отреагирует на, казалось бы, самые безобидные и правильные слова, а ссориться по пустякам, да еще сегодня, мне менее всего хотелось.

– Дашенька, – меняя тему, пропел я просительно-жалобным, кошачьим голосом и притянул ее за поясок халата, – хочу шепнуть тебе пару ласковых слов, но рука, черт бы ее подрал, загипсована. Не будет нам помехой эта моя неловкость?

Жена подняла на меня глаза, поглядела, испытующе и лукаво, и тотчас укрыла их за густыми ресницами…

Обещанный звонок раздался на следующий день ближе к вечеру.

– Евгений Николаевич, мы в ресторане «Центральный», – прогундосил в трубку Мирошник, по всей видимости прикрывавший ладонью микрофон. – Ждем вас. Только заезжайте со двора, с черного хода. Там есть комната для гостей…

Комната была мне знакома по застольям прежних лет, – и через какие-то полчаса я с независимым видом пробрался по полутемному ресторанному коридору мимо кухни, кладовой и кабинета директора, скользнул в боковую дверь малого зала и уже оттуда – в гостевую. И тотчас со стен брызнули мне навстречу и ослепили отраженным янтарным светом зеркала, развешанные по периметру комнаты и обрамленные искусственными цветами. Невольно я прищурил глаза и так, будто сослепу, огляделся по сторонам.

У накрытого стола сидели двое: Мирошник и человек, мне не знакомый, – большой, если не сказать, огромный мужчина средних лет с борцовскими плечами, пудовыми кулаками и хищной, вытянутой, как череп ископаемого ящера, головой. Мирошник торопливо поднялся, подал руку, но, разглядев на мне поддерживающую повязку, смутился и осторожно пожал кончики моих пальцев, тогда как «амбал» (как я окрестил незнакомца) и не подумал встать – нагнув голову, с любопытством разглядывал меня из-под разлатых бровей.

«Ну и рожа! – невольно подумал я, недоумевая: кто этот человек, зачем он здесь? – Какой-то он… бандит с большой дороги».

– Иван Николаевич Сусловец, – наконец представился мне «бандит». – Друг вот его, – небрежно кивнул он в сторону Мирошника, – его, Василия Александровича. Мы тут, пока вас ждали, немного перекусили, но все равно кушать хочется. Садитесь, поужинайте с нами.

Я молча сел и скользнул взглядом по столу. Стол как стол: овощные салаты, мясная нарезка, красная икра, шашлык, снятый с шампуров, – горкой на блюде. Водка, коньяк, «боржоми» в стекле. Что еще?

– Эй, где вы там? – как бы прочитывая мои мысли, крикнул Мирошник. – Девочки, давайте уху! С пылу с жару, Евгений Николаевич! И запеченный на углях карп будет, еще утром доставили из Приозерска.

– А пока выпьем! – взялся за бутылки Сусловец. – Я «белую», ничего другого не пью. А вы, Николаевич? Может, коньячку?

Сошлись на «белой».

Пока пили, молоденькая, запыхавшаяся официантка внесла огромную дымящуюся супницу с ухой. Следом, придерживая ногой дверь, проскочила полная румяная тетка в фартуке, по всей видимости, ресторанная повариха, с фарфоровым блюдом на вытянутых руках. На блюде лениво возлежал черно-золотистый карп с жутко-красными ягодами калины вместо глаз и зажатой в усатом рту лимонной долькой.

– Вот где фосфор, друзья мои! – воскликнул Сусловец, снова берясь за бутылки. – Фосфор – и никаких тебе тараканов!

Выпили по второй, и тотчас голова у меня поплыла. «Это все больница, будь она неладна!» – сказал я себе с ожесточением, приготовляясь вкусить по третьей. На душе было муторно, все надежды, которые я возлагал на приезд Мирошника, развеялись: упокоенный карп, плотоядный Сусловец, супница, напоминающая ночной горшок, – это ли нужно сейчас, в этом ли спасение для меня? Осталось набраться, чтобы ничего не помнить. И все, и аминь!

И тут Мирошник спросил – как бы невзначай, как бы между прочим:

– Ну, что будем делать с машиной, Евгений Николаевич?

– А черт его знает! Нет никаких вариантов. Были бы деньги – нашлись бы и варианты. А так…

– Да-а! – протянул тот и сочувственно покачал лысой, отсвечивающей в зеркалах нежным розовым свечением головой.

– А давай, Вася, поможем, – в наступившей паузе внезапно предложил Сусловец, и от слов «давай поможем» я мигом протрезвел, словно и не пил вовсе. – Надо помочь хорошему человеку.

– И я о том, Иван Николаевич!

Еще не совсем веря своему счастью, я обвел вопросительным взглядом обоих. Мирошник глядел на меня с видом девственницы, как если бы только сейчас, сию минуту осенила его замечательная спасительная мысль обо мне. Но повернув голову, я натолкнулся на совершенно другой взгляд – «бандита с большой дороги» Ивана Николаевича Сусловца, – открытый, в упор, словно этим разбойничьим взглядом он не то целился мне в лоб, не то приценивался ко мне.

– У меня в Пустовце станция технического обслуживания, – пояснил он наконец. – Даете добро – и за неделю, максимум две, мы отрепетируем вашу машину. Будет как новая. Ну что, решено? Вот и славно! Значит так, Вася, завтра машину ко мне! А пока выпьем за дружбу! Будем дружить, Евгений Николаевич!

Мы с глухим звоном сдвинули наполненные стопки и выпили.

«Вот ведь как бывает! – думал я, слепо тыкая вилкой в пустую тарелку. – Вот ведь как!.. Нежданно-негаданно…»

Теплая благодарная волна прихлынула к моим глазам, тогда как между лопатками внезапно скользнул и остудил этот пылкий благодарный порыв какой-то странный необъяснимый холодок.

«И все-таки дружба – штука стоящая, – сказал себе я, пытаясь развеять скверные предчувствия, навеянные холодком, – даже если доведется плыть между Сциллой и Харибдой!..»

15. Анонимка

Прошла неделя. Не из чувства деликатности, отнюдь, – скорее из опасения прослыть слабаком, не умеющим держать удары судьбы, я только однажды позвонил Мирошнику, и тот бесстрастным голосом успокоил меня: незачем волноваться, все идет по плану, еще дней десять – и машина будет готова. Что ж, десять так десять! Отпуск на время больничного был у меня продлен, дважды сшитые связки постепенно срастались, в Приозерске, судя по всему, тоже было спокойно и рутинно, – и я почти перестал тревожиться по поводу происшествия под Сокольцом. Потому, наверное, утренний звонок первого заместителя прокурора области Шадрина застал меня врасплох.

– Как здоровье? – бодрой деловой скороговоркой осведомился тот. – Ты вот что, болеть заканчивай. Когда выйдешь на работу?

– Через две недели, Николай Прокофьевич, – насторожился я, почуяв неладное в преувеличенно бодром тоне Шадрина. – Но если надо…

– Не надо. Это я так, к слову.

Шадрин замолчал (судя по приглушенному причмокивающему звуку, пил чай), сделал неловкий глоток, обжег губы и невнятно чертыхнулся, – и все это время я с замиранием сердца ждал главного, ради чего, собственно, был потревожен этим ранним звонком.

– Значит так, Женя. Позвонили из Генеральной, из управления кадров, донельзя обрадовали. Поступила анонимка: прокурор Приозерского района Михайлов, находясь в отпуске, использовал служебный автомобиль в личных целях и совершил на нем ДТП под этим… как его?.. под Сокольцом. А чтобы скрыть содеянное, прячет разбитый автомобиль на маслозаводе, в боксе. Что скажешь?

– А что тут скажешь? Разбил. Рычаг на ходу лопнул – вот и соскочили в кювет, – ни жив ни мертв сознался я, привирая, как ранее уславливались с Игорьком, о якобы лопнувшем рычаге.

– Да, дела! – озадаченно протянул на том конце провода Шадрин. – Где машина теперь? В боксе?

Я сказал, что машина на станции техобслуживания, в ремонте.

– А! – тотчас оживился голос в трубке. – Это хорошо, что в ремонте. В управлении кадров сидит наш человек – да ты знаешь его, Орловский Давид Львович, – он сказал, что потянет несколько дней, потом направит анонимку для проверки в область. Считай: в кадрах полежит, потом – на почте, а здесь я маленько придержу. Успеешь? Сколько времени тебе надо? Десять дней? Заметано! А скажи-ка вот еще что: не знаешь, какая падла на тебя настучала?

Какая падла? У меня не было на этот счет никаких сомнений: Ильенко и Германчук, кто же еще?! Но жизнь непредсказуема, написать анонимку мог кто-нибудь другой, – мало ли на свете добрых людей. И потому я предпочел сказать Шадрину, что не имею понятия, кто бы это мог быть.

– Ладно, держись, брат! Даю две недели на случай, если не уложишься. Но ты уж не подведи.

«Еще бы не подвести! Да я из кожи вон… Нет, все-таки есть у меня ангел-хранитель: стоит за плечами, поддерживает, оберегает, – первое, что пришло в голову после разговора с Шадриным. – Помахал предупреждающе пальчиком, но так-то он отходчивый, добрый, свой ангел. После такой аварии отделаться разрывом связок и легким испугом, сразу же отыскать Ключарева, спрятать у Мирошника разбитую машину, получить нежданную помощь от Сусловца!.. И вот теперь Шадрин…»

С Николаем Прокофьевичем я познакомился довольно давно, еще с той поры, когда по окончании института начинал свою трудовую деятельность в одном из занюханных районов области в должности помощника прокурора. По выходным дням, а после женитьбы и того чаще, едва ли не каждый вечер, я добирался домой через соседний район с непременной пересадкой и, когда не успевал на автобус, принужден был обращаться за помощью к коллегам. Меня принимали как своего и в ожидании госавтоинспектора, вызванного, чтобы посадить на попутку, угощали стаканом-другим плодоягодного вина, потчевали пивом, а то и наливали стопку ядреной бурячихи под бутерброды со старым, пожелтевшим салом. Но однажды посиделкам пришел конец: в район назначили нового прокурора, Николая Прокофьевича Шадрина.

– Тсс! – заговорщицки шепнул мне помощник прокурора Пекарский, прижимая желтый от никотина палец к губам. – У нас новая метла. Никто не знает, как станет мести, но очень уж круто заворачивает: ни с кем не знается, хмурит брови, кулаком стучит. Какой-то он… баобаб! Так что не взыщи, но самогон и сало я на всякий случай того… приговорил.

– А с попуткой как?

– И с попуткой, и с попуткой!.. Гаишники тоже присматриваются, что да как. Не их это дело – на машины сажать. Пробуй как-нибудь сам…

Я, помнится, вздохнул и поплелся на перекресток – ловить попутку. Но то ли день был не мой, то ли черт за спиной колобродил, но машины одна за другой пролетали мимо, не притормаживая, тем более что поднимал я руку неуверенно и робко, стыдясь жалкой участи просителя при дороге. А тут еще холодный моросящий дождик припустил, – и вскоре я вымок, продрог и вовсю выстукивал дробь зубами.

Пришлось повернуть обратно. Потоптавшись в приемной, я отважился постучать в обитую черным дерматином дверь.

– А? – поднял от стола крупную лобастую голову Шадрин, испытующе поглядел из-под очков с тонкой позолоченной оправой и вдруг приязненно улыбнулся. – Сосед пожаловал! Какими судьбами? Посадить на попутку? Не вопрос, сейчас гаишников озадачим. – И добавил, когда я прощался: – Ты не стесняйся, заходи. Своим надо помогать.

Через год Шадрин пошел на повышение, в областную прокуратуру, а я не без труда перебрался в город, где надолго застрял в должности помощника городского прокурора. Но и при таком раскладе отношения мои с Шадриным не изменились: то ли был он человеком, лишенным высокомерия и чиновной спеси, то ли я расположил его чем-то, не вполне ясным мне самому. Как бы там ни было, общались мы на доверительной ноте, – не в последнюю очередь еще и потому, что он оказался еще и кумом Петра Васильевича Гринишина, под началом которого я работал. А скрепил наши отношения один эпизод, показавший кумовьям, что мне можно доверять, а мне открывший, что у нашей профессии, как у луны, есть не только светлая, но и темная сторона.

Однажды я пришел к Гринишину с материалами проверки о недостаче ГСМ в сельхозтехнике. То было время развала и хаоса, когда в мутной воде всплывали и лопались, как мыльные пузыри, всевозможные кооперативы по примеру конторы «Рога и копыта», а новоявленные Бендеры в мановение ока богатели, приворовывая то, что плохо лежало.

– Интересная история получается, – сказал я. – ГСМ поступили в адрес сельхозтехники, но почему-то были оприходованы в некой фирме-присоске «Астрал», откуда чудесным образом испарились. Ущерб внушительный. Но, главное, один из учредителей фирмы – директор сельхозтехники Музычук! Как товарищ Саахов из фильма: спутал свою шерсть с государственной…

– А что за «Астрал»? – навострил уши Петр Васильевич. – Это не тот самый?..

– Именно! Помимо ГСМ приобретает импортную бытовую технику и с выгодой перепродает: телевизоры, холодильники, микроволновки… Кстати, пользует склады сельхозтехники. Как-то все у них там переплелось – личное с общественным… Ну что, возбуждаем дело?

– Дело? Вы вот что, дайте-ка мне материалы, я сам погляжу, что да как.

«Ну-ну! – подумал я, затаив ухмылку. – Что-то у тебя глаза заблестели, как у кота на сливки. Почуял поживу?»

Или это теперь, вспоминая, подумал, а тогда и мысли такой не держал? В те годы все только начиналось: на поживу накинулись самые пронырливые и беспринципные – партийные функционеры и комсомольские вожаки, вслед за ними – комитетчики и милицейские чины, быстро сориентировавшиеся благодаря оперативно-разыскной деятельности, где шальные деньги лежат, и лишь через время подключились судьи и прокуроры. А среди прокурорских первыми на моей памяти были кумовья, Шадрин с Гринишиным.

И двух дней не прошло, как Шадрин прикатил из области, вслед за ним в коридоре прокуратуры промелькнула жутковато-мертвенная, как у филина, физиономия Музычука, – и втроем они заперлись в кабинете Гринишина. А еще через неделю на антресолях у Петра Васильевича я разглядел несколько коробок с видеотехникой.

– Ну что материалы? – поинтересовался я с простодушным видом. – За мной числятся или как?

– Какие материалы? – пробурчал Гринишин, затем проследил за моим взглядом, уставившимся на коробки, и беззастенчиво ухмыльнулся. – Уже не числятся, спите спокойно. Кстати, какой у вас дома телевизор? Черно-белый? Почему не цветной?

– Цветной не потяну: не по карману, – ответил я и не без ехидства добавил, что хорошая импортная техника нынче в дефиците.

– Ну, об этом надо будет подумать, – еще шире, с намеком улыбнулся Гринишин.

И хотя цветной телевизор я так и не увидел, доверие ко мне кумовьев возросло: уже по мелочам они не крылись, но и в компаньоны не звали, – и на том спасибо, потому как в вопросах скользких и не совсем честных я был человеком непрактичным и весьма осторожным. Однажды за выпивкой один комитетчик так и сказал мне: «То, что сойдет с рук другим, тебе не выгорит: посадят». Памятуя это жутковатое пророчество, я старался не впутываться в сомнительные истории, – и, хоть не нажил за годы службы сколько-нибудь приличного капитала, всегда спал спокойно.

– Что? – спросила меня Даша, когда, покачав в руках, я положил трубку на рычаг. – Кто звонил? Что-то открылось?

– Шадрин, – сказал я и, чтобы пригасить всполоханный блеск ее глаз, обнял жену за плечи и поцеловал в лоб. – Какая-то сука написала анонимку. Я догадываюсь какая… Но он заверил, что все обойдется, если за две недели управлюсь с ремонтом.

– Обойдется? – недоверчиво протянула она. – Управишься? Точно? И с чего бы ему быть таким добрым, твоему Шадрину?

– С чего бы? А с того, что здесь не столько благосклонность и доброта, сколько кое-что еще. На нашей «семерке» раньше Шадрина возили. Вот он под Новый год сел за руль и рванул не то в село к теще, не то на охоту. Ну и перевернулся. Историю замяли, а машину мне передали. Может, потому под Сокольцом и кувыркнулись, что уже не машина, а инвалид…

16. Шаг за шагом

Даша ушла на кухню, загремела кастрюлями и сковородой, – и, судя по этому громыханию, обычно деликатная, не переносившая напрасного шума, она там пребывала в глубокой задумчивости и все валилось из ее рук.

«Ей-то за что? – с внезапным приступом раскаяния подумал я, ложась на диван и осторожно укладывая на животе ноющую руку. – Ладно я, но она-то!.. И прилепится жена к мужу своему, или как там сказано в святом Писании? Ну вот прилепилась – и что в итоге? Муж, опора, законник хренов! Дорвался до какой-никакой должности – и все порушил! А с другой стороны, может, не один я виноват? Может, дело в кувырк-машине, битой-перебитой? Шадрин ее ухайдакал, а мне отвечать?»

А ведь машина нужна мне была как воздух. Изначально я не собирался жить в Приозерске. Снять квартиру, оставить Дашу одну, видеть ее только по выходным дням, – я что, похож на законченного идиота? И как только мой водитель, косенький Виктор Ищук, закрыл больничный и явился на работу, я потребовал объяснить, почему притаившаяся в гараже «Нива» не на ходу.

– Так ведь машина списана, – отговорился тот и тотчас съехал косящим плутовским взглядом.

– Что с того? Пока новую не получим, ездить на чем? На проверки и по району – на колхозной телеге?

– А кто возьмется? Дорого, и хорошей мастерской у нас нет. Сидит на гаражах дядя Вася, бывший тракторист, – за все берется, а толку как с козла молока. Ему только дай, он накрутит! И денежки ему наперед…

«Что-то здесь не то», – подумал тогда я, памятуя слова майора Савенко. Но проверить, так ли все безнадежно, как уверял водитель, не было никакой возможности: в машинах я не разбирался, разве что мог заправить бензином бак, а чтобы привезти из города слесаря-автомеханика, надо бы знать такого. И платить ему из чьего кармана? Из своего? – Так он у меня пуст. А область и копейки на списанный автомобиль не даст.

Пришлось поверить водителю на слово. И вот «Нива» стояла в гараже, а я лихорадочно пробивал пути-дороги в сторону дома. Но выяснилось, что единственный автобус до города отправляется днем, а чтобы успеть вечером на электричку, надо не менее часа добираться до станции Чернорудка, и не просто добираться, а на чем бог пошлет. Проклятый район! Поймал меня и захлопнулся, как мышеловка.

– Не дурите, Николаевич! – сказал мне Савенко. – Никакого здоровья не хватит – мотаться шестьдесят километров утром, шестьдесят – вечером. Хотите, найду вам молодицу – и грейтесь у нее под боком до выходных?! А нет – давайте выпьем.

– Идите к черту! Организуйте лучше попутку.

– Вечером грузовики в основном ходят. И не в город – заворачивают по кольцу. Поедете с пересадкой? В кабине самосвала? И голосовать на дороге будете? Н-да, тянет же вас к женке!..

Ах как трудно притирался я к Приозерску! Как нелегко давались эти первые дни и месяцы в районе! Как порой жалел о своем опрометчивом шаге – согласиться на кресло районного прокурора!

Но прошло какое-то время, и я стал привыкать на новом месте. Этому в немалой степени способствовала – как назвал не без изрядной доли иронии – «неделя знакомств»: один за другим мне сочли необходимым представиться самые уважаемые, знаковые люди района. Но если встреча со строптивым Мирошником произошла «как бы случайно», на нейтральной территории, то прочие, по примеру Карманчука, объявлялись по собственной инициативе. И каждый старался облегчить начальный этап моего вхождения в должность.

Мирошник предложил обедать в заводской столовой.

– Так дешевле, и риска отравиться свиным фаршем меньше, – пояснил с чванливым и недовольным видом директор маслозавода, как если бы не он, а я приставал к нему с просьбой о дешевом питании. – Скажу поварихе, она вам картошку пожарит. С печенкой или биточком? – И добавил уже с иной, доверительной интонацией в голосе: – А чтобы было понятней – так сказать, ху из ху – давайте съездим как-нибудь на природу. Шашлычок съедим, уху сварим. Есть у меня один человечек… Простой рыбак, а никто не приготовит уху из толстолобика так, как он. Карп? Карп ни в какое сравнение не идет! Лучше толстолобика рыбы для ухи не бывает. Судак и тот пресноват.

На уху? Почему бы нет?! И хотя Шадрин напутствовал меня советом – потерпеть год, ни с кем в районе не знаться, не выпивать, потому как многие полезут в друзья, а им, может статься, самое место в каталажке. Но я всегда слушал и кивал, а поступал по-своему, – и теперь рассудил: если Мирошнику место в тюрьме, никакой толстолобик не помешает упрятать его туда.

День, помнится, был промозглый, хмурый, от скованной серым льдом воды тянуло влажной крупой, две-три полыньи, ртутно зиявшие у берега, на глазах брались свежей ледяной коркой.

– Вы вот что, вы обращайтесь, – гудел Мирошник, прихлебывая густое горячее варево из кружки, – и я, будучи изрядно под хмельком, с удивлением думал, что этот лысый, как колено, мордастый, розовощекий тип совсем не пьянеет, хотя принял на душу более моего. – Одна просьба: чтоб никто – ни-ни! Особенно менты. Жадные, наглые – слов нет: то им надо, и это. Я от них подальше. А вашему предшественнику – ему подсоблял. И вам, если что…

«Козлову подсоблял… А Савенко – Савенко в обиде…» – мотал я на ус и одновременно соглашался с Мирошником: уха из толстолобика знатная, ничего не скажешь против такой ухи!

Явился и директор рыбхоза, о котором Савенко сказал: не жилец. Этот, в отличие от меланхоличного Мирошника, ввалился шумно, шершавую руку подал отрывисто, заговорил громко, хрипло, как будто кричал где-нибудь на ставке рыбакам, выбирающим сеть вдали от берега, на баркасе.

«Крепкий мужик, – невольно подумал я, пожимая протянутую ладонь. – И не скажешь, что голова располосована. Может, он ошибается, Савенко?»

– Ты вот что, – захрипел директор, нагло громыхнул стулом и уселся к приставному столу, – ты бросай этот отель, пока не поздно. Клоповник, если честно! Прежде там заготконтора была, теперь деньги гребут, а услуг – ноль. Останешься без штанов. Одним словом, пока подыщешь квартиру, заселяйся в рыбхоз. Я распорядился освободить в конторе комнату – ну, там кровать, шкаф, стол, стулья, – на первый случай сойдет. Заселяйся, живи. Цибульский, если что, в курсе. Да, и о постельном белье не беспокойся: главврач велел со склада два новых комплекта выдать, чтобы один – на замену…

Я, признаться, опешил, но прийти в себя не успел.

– Надо бы выпить, но не могу: врачи не велели, – загромыхал директор, вставая. – Такая зараза прицепилась!.. Ты вот что, выйди-ка во двор. Привез тебе пару-другую карпов. Куда занести? В гараж? Федюк занесет, он у меня главным инженером… Ну, пока! Звони, если что, звони по-простому. Федюк, где ты там?

Высокий длиннорукий горбоносый субъект с водянистыми, цепкими глазками на вытянутом лице прошмыгнул в гараж с пакетом, в котором что-то живое, крупное билось и тонко посвистывало, сразу же вернулся обратно, забрался на водительское сиденье УАЗа, завел двигатель. Через распахнутые ворота автомобиль выкатился на дорогу и был таков.

«Черт! Что это было? – спросил себя я, заглядывая в гараж. – Надо бы прогнать вон… Но если после операции у него с головой не в порядке?..»

Пакет с рыбой лежал на столе, между слесарными ключами и сдохшим аккумулятором. Из него наполовину высунулась большегубая усатая голова и обреченно пучила на меня красноватые мученические глаза…

Недолго думая, я сбагрил карпов Надежде Григорьевне Гузь.

– Но ведь… как-то неловко, – смущенно отнекивалась она.

– Еще чего! – отрезал я, напуская на себя строгий вид. – Мне все равно девать некуда, да и не люблю я рыбу. Незабываемые впечатления детства: однажды в горле застряла кость…

– В таком случае можно мне задержаться после обеда? Боюсь, с рыбой не управлюсь.

Она пришла ближе к вечеру и, бегая глазами от смущения, выложила у меня на столе аппетитно пахнущий судок с кусочками жареного карпа. «Это еще что такое?!» – воззрился я на секретаря-машинистку, играя бровями. Но на этот раз Гузь не стушевалась.

– Попробуйте. Я старалась. Вам все равно придется где-то ужинать. А есть всухомятку – только желудок портить. Я видела, вчера вы покупали в гастрономе колбасу и «Бычки в томате»…

Она видела! Глазастая вы моя!..

Но судок источал такой ароматный запах, что слюнки у меня потекли, – я не утерпел и принял подношение.

Но едва я принялся за еду, в дверь поскреблись – и в образовавшуюся щель просунулась хитрая физиономия майора Савенко, после нашего с ним застолья в отеле взявшего моду являться без приглашения.

– О! – воскликнул он, усмехаясь. – Знал бы – захватил водочку. Или пивка для рывка. А так: рыба без пива – деньги на ветер.

– Хотите сказать: пиво без водки?.. Присоединяйтесь, – предложил я, впрочем не очень приветливо, и пододвинул судок майору. – Сегодня день открытых дверей: то один явился, то другой.

– Теперь вот я приперся, – добродушно кивнул Савенко, сел напротив меня, запустил в судок пальцы, ухватил кусок пожирней и прикусил зубами золотисто-коричневую, хрусткую корочку. – Вкуснота! Кто жарил? Надежда? Или кто-то у вас еще завелся?

– Что значит еще?!

– Не придирайтесь к словам. А хорошо бы!.. Как в минувшую войну – ППЖ, походно-полевая жена…

– Осторожнее с рыбой, Савенко! Костями не подавитесь…

– Понял. Меняю пластинку. – Он причмокнул, облизал пальцы. – Умеет она готовить!.. Живет, бабочка, одна – мужика выгнала, на свои гроши двух девчат растит… Я съем еще кусочек?.. М-да! А с машиной у вас что?

Я ответил, что новую машину дадут не раньше лета.

– А «Нива»? Ее отрепетировать – раз плюнуть. Водила, как погляжу, совсем мышей не ловит. Ледащий у вас Витек, не то слово – косоглазый!

Савенко наступил на больную мозоль, и я, едва сдерживаясь, буркнул, что Виктор опять болен: не то грипп, не то ангина. Здоровьем слаб, какое там – ледащий!

– Вот те на! – всплеснул руками Савенко. – Болезный? А я его вчера на базаре видел. Забил кабанчика и мясом торгует. Больничный? И больничный будет! Родственничек у него, терапевт Вахнюк, любой больничный нарисует. Что у Витька, к примеру, воспаление яичка или кошачий лишай…

Надо ли говорить, как я взбрыкнул после этих слов?

На следующий день Виктор Ищук переминался с ноги на ногу в моем кабинете. Но глядел вызывающе, угрюмо, волком глядел.

– А что такого? Если я болею – не могу продавать мясо? Имею право! – последнее, что он успел сказать перед тем, как я крикнул: «Вон! Чтобы духу вашего!..»

Через месяц на освободившееся место водителя был принят Игорек. А летом прокуратуре района была выделена подержанная «семерка».

17. На круги своя

Через две недели, как было сговорено с Шадриным, Игорек пригнал из Пустовца «семерку». Отрихтованный, покрашенный и отполированный кузов блестел как новенький, но ремонт ходовой не успели довести до конца, – и, заезжая во двор, машина протяжно заскрипела и похилилась. Но как бы там ни было, Николай Прокофьевич, прибывший «для разбора полетов», оказался в полном восторге. «Ни хрена себе!» – не без удивления присвистнул он и потрепал меня по плечу. Верно, не понаслышке знал цену такому ремонту…

У измученного неизвестностью Игорька лицо просветлело.

Не утерпев, вышел на крыльцо наглый Саранчук, проскакал к машине, сунулся в кузов, завертел головой, загоготал, как святочный гусь, приязненно толкнул Игорька плечом: «Ну ты даешь, брат!»

Напротив, у выглянувшего из окна Ильенко физиономия вытянулась, стала пепельно-серой, щеки впали больше прежнего, – и, не удержавшись, он хлопнул оконными створками и наглухо задернул вылинявшую штору.

– С выходом! – сверкнула желтыми зубами разбитная Любка, когда мы проходили по коридору.

– Ну-ну! – отозвался Шадрин, на ходу провел пальцем по подоконнику, покачал головой. – Почему пыль на окнах?

– Пыль? Какая пыль? – нимало не смущаясь, затараторила Любка. – Ах эта… Так ведь лето! Шастают туда-сюда, вот и напылили… Я ее тряпкой!.. А зарплату нам думают повышать или как? А, Николай Прокофьевич?

– Думают, Любка, думают! Одно невдомек: какая зарплата, если лужа на полу?!.

При нашем появлении в канцелярии Надежда Григорьевна Гузь молча поднялась, сдвинула в мимолетной улыбке неровную складку губ и спросила меня глазами, не приготовить ли кофе. Разумеется, – ответил я так же молча, пропуская Шадрина в кабинет.

Здесь все было так же, как до моего злосчастного отпуска, даже бумаги на столе никто не сдвигал, – и я не удержался от благодарственной мысли: «Возвращение на круги своя».

– Ну-с, – сказал Шадрин, забираясь в мое кресло и пробуя его крупным, будто круп у лошади, задом, – вернемся к нашим баранам. Бери бумагу, пиши. И этот твой… Игорек пусть тоже напишет. Знаете, что писать? Вот и пишите – і до праці!

Объяснение на имя прокурора области я написал быстро и легко: благо накануне мы с Игорьком оговорили все скользкие моменты в повествовании о том, что случилось под Сокольцом. Пробежав написанное глазами, Шадрин небрежно втолкнул бумагу в тощую папку на резинках, затем достал оттуда и подал мне сложенный вчетверо листок:

– На, полюбуйся! Радетель правды и справедливости…

То была анонимная жалоба, напечатанная на разболтанной машинке с западавшими буквами «м» и «о», – какие-то пол-листа текста, неграмотного, правдивого, подлого, стоившего мне нескольких бессонных ночей.

– Ну?

Я молча порылся в ящике стола, достал какую-то бумажку за подписью начальника следственного отдела Германчука и подал ее вместе с анонимкой Николаю Прокофьевичу. Тот вгляделся, вскинул бровь, прихлопнул листки обеими руками:

– Идентично! Одни и те же буковки хромают… Вот мент поганый!

– Не он один.

И я поведал о роли Ильенко в этой истории – о несбывшихся надеждах на прокурорское кресло, посещении маслозавода в компании с Германчуком, запугивании Мирошника.

– Черт старый! – воскликнул Шадрин, когда я закончил. – И что с ним теперь? Гнать? На пенсию, помидоры выращивать?

Но я отрицательно мотнул головой: пусть поработает, там видно будет. Выгнать дело нехитрое, а где взять хорошего следователя? И главное, не мог я поступить иначе: тайный стыд гнездился где-то в глубине сознания, да еще совесть исподволь доставала. Ведь Ильенко написал правду, а его за это на выход?

– Как знаешь, – вздохнул Шадрин, выбираясь из-за стола. – Добрый, да? А если он опять того?.. Ты в лес по грибы, а он в крик: украл дрова! Ты на ставок порыбачить, а он: глядите, прокурор рыбу стибрил! Ты с букетом к секретарше по поводу 8 Марта, а он: развел бордель на работе! Гляди, Женя, если бомба однажды не взорвалась – не факт, что не рванет в другой раз.

Он прошелся по кабинету, крупный, порывистый, с квадратным лицом римского аристократа, сложил в замок кисти рук, захрустел ими.

– Ты вот что, Женя. Ты все-таки оглядывайся по сторонам. Мартынчук дедушка славный, незлой, но внушаемый. А «друзей» у тебя, как я погляжу… Да! Вот хотя бы Козлов… С чего началось? Дедушке Мартынчуку однажды приспичило поговорить, позвонил в район, а Козлова нет. Еще раз позвонил, и еще раз – нет прокурора на месте, и никто не знает, где тот изволит быть. Только на следующий день объявился, – и нет бы сгладить ситуацию, так он, представь, стал в позу: находился на проверке в селе таком-то, оскорбляете недоверием! Мартынчук сначала опешил от такой наглости, потом втихую отправил в район Степанова. Тот лис бывалый, того не проведешь: приехал в село, в правление и в сельсовет, расспросил кого надо и составил докладную, что никакого Козлова с проверкой там отродясь не было. Вот и вся недолга. Так что я бы на твоем, Женя, месте этого старого хрыча Ильенко того…

Шадрин уехал, а я стал размышлять над его словами: может, и в самом деле дурак? Какая, к черту, совесть, когда мир вокруг жесток и безжалостен! Сегодня я пожалел стукача, а завтра он уничтожит меня очередным доносом и никакая совесть не торкнется в его сердце?! Но, с другой стороны, я еще не отвык считать себя, как ни пафосно это звучит, порядочным человеком. Сделай я этот шаг, и можно переходить в другой лагерь, к людям, лишенным каких бы то ни было убеждений. Но, право, не хочется. Пока не хочется…

В дверь постучали. Вошла Надежда Григорьевна Гузь с чашкой кофе и двумя конфетами на блюдце.

– Шадрин отказался. А вы? Кофе так себе, но я подумала…

– Что значит так себе? Вы такой пьете? Вот и я с вами заодно… А конфеты уберите. Я хоть и сладкоежка, но – отнимать шоколад у женщин!..

– Скажете тоже: отнимать! – Гузь с негромким гортанным смешком пододвинула ко мне блюдце. – Вчера у старшей дочери был день рождения. Считайте, угощение от нее.

Ах вот оно что! В ящике стола лежала у меня коробка конфет, я достал ее и подал секретарю-машинистке с шутливым поклоном: а это имениннице от меня! И тотчас мне припомнились предостерегающие слова Шадрина про «бордель на работе», – я и не хотел, незаметно окинул Надежду Григорьевну оценивающим, кобелиным взглядом. Нет! Да нет же! Эта немолодая мадам, худосочная, потрепанная жизнью, с неровной линией губ и несчастными проговаривающимися глазами, – какой уж тут соблазн! Ей бы отоспаться да поесть досыта…

– Присядьте, – сказал я с невольной жалостью в голосе. – Что нового? К сожалению, мой отпуск непредвиденно затянулся, и хотелось быть в курсе, что да как. Происшествия, что-то из ряда вон?

Гузь ответила: ничего особенного, кроме того, что уволили начальника райотдела милиции Кравца. Как уволили? – по всей видимости, отпечаталось у меня на лице, потому что новость оказалась неожиданной и малоприятной. Что бы там ни говорили о распре между Козловым и Кравцом, с последним у меня сложились ровные, рабочие отношения. Первым делом изрядно выпив, – не раз и не два, – мы за выпивкой присматривались и прислушивались друг к другу, пока не убедились: вражды не будет. Не в последнюю очередь из-за показательного увольнения Козлова: глупо рвать постромки, если можно с умом, по закону, а не руководствуясь упрямством, обидой, самолюбием… Но и дружбы между нами не случилось: я не способен к дружбе, сколько бы ни воспевали это эфемерное чувство писатели-романтики. А вот товарищество, основанное на порядочности, здравом смысле и взаимной симпатии – это по мне. Выходит, и этому товариществу конец?

– Ну вот и конец истории «как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» приозерского разлива, – вздохнул я. – Откровенно говоря, были намеки, что наше и ментовское руководство сговорились убрать обоих: не смогли утихомириться – получите! Да, мудрец был Николай Васильевич…

– Гоголь?

Я молча кивнул.

Общаться с Надеждой Григорьевной как-то само собой расхотелось, и чтобы закончить разговор, я торопливо допил кофе и попросил подготовить мне информацию о текучке в прокуратуре – жалобах, заданиях, поступивших из области, уголовных делах, расследуемых Ильенко.

Итак, – подумал я, когда секретарша закрыла за собой дверь, – история с аварией завершилась благополучно. По крайней мере, хочется думать так. Заинтересованные и вовлеченные в интригу стороны затаились, как змеи в овсе, – переваривают очередной поворот сюжета. Ильенко притих в своем кабинете и носа не кажет. Беспокойный Саранчук умчался в суд, – этот не порадуется, но и не опечалится: залег на своей волне. Остается Германчук – но сдается мне, этот шакал Табаки в милицейской форме явится пред ясны очи не скоро…

Итак, – мысленно повторил я, – самое время поразмышлять, что да как.

Кравец… Поучительная история произошла с ним: думал, ухватил бога за бороду – ни много ни мало свалил прокурора района, – а вышло…

Да, в наше время никто ни от чего не застрахован. Даже Госстрах и тот приказал долго жить, а уж простой человек – тому и подавно несдобровать. Это в советские времена будущее казалось чиновнику безоблачным: не год и не два сидел на одном месте, и если уходил, то на повышение или с почетом на пенсию. Нынче каждый – перекати-поле, попрыгунчик на пружинах: чуть сплоховал, не понравился новому руководителю, не вписался в команду – и вылетай на обочину! Но и руководители вылетают, и наезжают новые – как цыгане со своим табором. И пошло-поехало: произвольно и беззастенчиво тасуют кадры, расставляют пришлых на нужные должности. Обосновавшись да осмотревшись, налетают, как стервятники, на поживу, – только бы успеть, пока кресло под тобой не закачалось! «О времена! О нравы!»

Я потянулся в кресле, выглянул в окно. Стояла ранняя осень, но листва на деревьях была еще упругой, темно-зеленой, лишь кое-где тронута робкой желтизной. «Будто ткань, траченная молью, – подумал я с внезапной грустью обо всем сразу: о скорой перемене в природе, символизирующей как смерть, так и бессмертие, гримасах судьбы, то благосклонной, то жестокосердой ко всем живущим, о Кравце, которого вытолкнули за ворота привычного бытия – в иное, не ведомое ему, как когда-нибудь вытолкнут и меня. – Скоро пойдут дожди, дохнут холода, вся эта роскошь поржавеет, осыплется. Но придет что-то иное, новое, и будет приходить, пока еще жив, пока жив еще…»

Гаражные ворота были распахнуты, и со своего места я увидел, что из смотровой ямы высовывается голова Игорька, озабоченно задранная к днищу «семерки». Что ни говори, парень прошел нелегкое испытание – и не предал, не прогнулся. А мог откреститься, прикинуться дурачком. Все-таки хорошо, что в свое время я уволил непредсказуемого Витька: кто знает, что он учинил бы в подобной ситуации. А Игорек… Надо бы отблагодарить парня, но как-то ненавязчиво, чтобы не забрал лишнего в голову…

Незнамо зачем, я приподнялся и зачем-то постучал по стеклу. Водитель прислушался, высунулся из смотровой ямы, поискал глазами. «Что там?» – немо спросил я, когда встретились взглядами. Воздев над ямой руки, Игорек пожал плечами и замотал головой, что можно было расценить как: «А черт его разберет!» – или: «Что-то нужно, Евгений Николаевич?» Я махнул рукой: ничего-ничего, это я так…

Затем я прошелся по кабинету, потыкал пальцем в горшок с увядшей геранью: и чего цветку не хватало, чтобы расти в неволе? Постоял у запертой двери, прислушиваясь: что за ней? В канцелярии было тихо как никогда.

«Или моет во дворе чашки, или шепчется у меня за спиной с Ильенко, – подумал я о Надежде Григорьевне. – Да, ситуация: здесь кому-нибудь можно доверять до конца?..»

18. Жизнь как жизнь

Все это время начальник райотдела милиции Кравец не выходил у меня из головы. Я не мог взять в толк, по какой причине тот не сумел поладить с Козловым. Или все наоборот, это строптивый Козлов ладить не захотел? Кто теперь разберет…

Он не прибежал в прокуратуру представляться, Кравец, и поступил, на мой взгляд, вполне разумно: его появление в какой-то степени означало бы, что свара между руководителями носила личностный характер и что теперь он явился как победитель. Но вскоре на заседании райисполкома мне подал руку невысокий крепыш-подполковник, коротко остриженный, темноглазый, с густыми, сросшимися на переносице бровями: «Кравец», – и тотчас отошел, как я подумал тогда, чтобы соглядатаи не решили, будто он прогибается под новым прокурором. А в конце дня явился Савенко с предложением выпить: «Повод? Повод есть: согреться», – и добавил, что третьим будет Кравец. При этом хитрован покосился на меня невинным вопрошающим взглядом – не откажусь ли по причине солидарности с Козловым? Его, по всей видимости, устраивали оба варианта.

«Не вижу, почему бы трем благородным донам…» – кивнул я с видом не менее простодушным, про себя припоминая восклицание небезызвестного дона Сэры.

Пили во дворе отдела милиции, в гараже, как три запойных забулдыги, – неразведенный спирт из фляги, закусывали говяжьей тушенкой и солеными огурцами. По всей видимости, сговаривались на скорую руку или проверяли меня на вшивость: стану ли воротить губу? Но мне, несмотря на юношеское прозвище Милорд, нравились импровизированные нехитрые застолья, – и я не без удовольствия глотал обжигающий спирт, вылавливал вилкой бледно-розовые куски мяса, хрустел упругим наперченным огурцом.

Говорили обо всем понемногу, но при этом все – и Кравец, и Савенко, и я – старательно обходили любое упоминание о сваре с Козловым. И только под конец, будучи изрядно под хмельком, оба мои собутыльника забубнили в один голос: вот, мол, не думали не гадали… хотели помириться, а он ни в какую… вот же характер!.. глупо, никому не нужно… Я кивал, понимающе и благостно, а про себя думал, запишет ли Кравец рано поутру на перекидном календаре, что накануне выпивал с новоявленным прокурором, что тот вроде бы ничего, проглотил сказанное, как если бы все так и было на самом деле…

Утром следующего дня я не смог поднять головы: то ли хватил лишку, то ли наливавшая рука оказалась тяжелой. В чувство меня привел странный шум за окном: вскарабкавшись по приставной лестнице на подоконник, в раскрытую форточку протискивался огромный, похожий на встревоженного лося Саранчук.

– Шеф, – обрадованно заорал он, встретившись со мной взглядом, – вы живой? Полдня прошло, вас на работе нет. Я сюда, дверь едва не вынес – не отвечаете. Лестницу вот нашел… Мало ли что… А вдруг?..

– Немного приболел, – соврал я. – Ничего страшного, скоро буду.

А про себя добавил: «Лестницу он нашел, дурак!» – и сакраментальное: «Не дождешься!..»

Выпивка в гараже райотдела не сблизила нас с Кравцом, но в главном кое-что прояснила: пакостить не станем. По возможности не станем, потому что отношения между нашими ведомствами в определенной степени – как у кота с собакой. Но это, главное, устраивало нас обоих, – и в скором времени Кравец снова стал захаживать в прокуратуру, где не показывался несколько месяцев кряду. А еще выручал с бензином, подвозил на станцию Чернорудка, знакомил с руководителями хозяйств, которые были на его стороне в «споре Ивана Ивановича с Иваном Денисовичем» и таились – из солидарности с ним или благоразумно выжидая.

Недели за две до моего отпуска Кравец явился в прокуратуру и, ничего не объясняя, потянул за собой.

– Куда? – без особого энтузиазма забираясь на пассажирское сиденье милицейской «Нивы», поинтересовался я.

– Потом. Там увидите…

Проскочив через перекресток, мы миновали выгоревший сквер перед райисполкомом, завернули к двухэтажному зданию поселкового Совета, кое-как оштукатуренному и выкрашенному в бледно-желтый, чахоточный цвет, и приткнулись к невысокому деревянному крыльцу. На крыльце сидела какая-то смурая тетка и жевала беляш, свободной рукой отгоняя липших к беляшу зеленых мух. Еще несколько человек топталось на лестнице и в полутемном коридоре, и один из посетителей, разбойного вида, золотозубый и плешивый, с поклоном подал Кравцу заскорузлую ладонь.

В кабинете поселкового головы сидели трое. Полная холеная женщина с искусно уложенной копной темно-русых волос занимала председательское кресло; что-то помечая карандашом на листке бумаги, она разговаривала по телефону. Двое мужчин, расположившись по обе стороны приставного стола и вытягивая шеи, заинтересованно прислушивались к разговору.

– Да, – отрывисто и веско говорила женщина в трубку, – сегодня здесь, с рабочей поездкой в районе… Когда назад? Может быть, завтра, во второй половине дня… Сказала, завтра!.. Меня вот что интересует: где то, что мы с вами обещали району?.. Избиратели поймут?.. Что слово депутата уже ничего не значит?..

В трубке зажужжал далекий, искаженный мембраной голос.

– Это еще почему? С какой стати?! – жестко произнесла женщина и наконец подняла на нас с Кравцом крупные, темно-фиолетовые, как сливы-венгерки, глаза. – До конца недели? Предупреждаю, это последний срок!

Женщина бросила на аппарат трубку, приязненно кивнула Кравцу, а по мне скользнула быстрым оценивающим взглядом, затем сказала мужчинам с покровительственной усмешкой:

– Слышали? До конца недели… Не подведет, теперь он у меня вот где! – и пристукнула по столу кулаком; при этом на пальцах у нее сверкнули два камушка – бриллиант с изумрудом. – Здравствуй, Владимир Митрофанович! – подала она руку Кравцу, едва мужчины вышли из кабинета; подала и мне – крупную, крестьянскую кисть с бархатной кожей, пахнущей дорогим кремом, с перламутровыми выпестованными ногтями. – Галина Наумовна. Как вам в нашем районе?

И не дожидаясь ответа, снова повернулась к Кравцу:

– Ну, рассказывайте, как живете.

– А все хорошо! – быстро отозвался Кравец, пристально взглядывая на женщину, как если бы что-то, понятное ей одной, сообщал глазами.

– Ну вот, что я говорила?! Все должно быть хорошо…

Тут дверь снова отворилась, и на пороге появился Франц Альбертович Пожарский, поселковый голова. Его кирпично-красное лицо с васильковыми глазами было невозмутимо, рукопожатие – небрежно и хватко, как у силача, не знающего, куда девать мощь богатырскую, – и, каждый раз пересекаясь с ним, я думал об этом человеке, что наглость – его вторая натура.

– Можем ехать, – гортанно возвестил Пожарский, подергивая головой, как норовистый боевой конь. – Все готово. Федюк давно на Горке, ждет…

– Поехали!

Женщина громыхнула отодвигаемым стулом, выбралась из-за стола и, величественно проплывая вслед за поселковым головой, обдала нас ароматом тонких заграничных духов.

Придержав Кравца за локоть, я спросил взглядом: что это было?

– Самсонова, – шепнул тот, двигая сросшимися бровями. – Народный депутат от нашего избирательного округа. Хочет познакомиться. Где лучше, если не на природе? Уха, шашлык, то да се…

Ну что ж, уха так уха.

«Галька Самсонова, – едучи в машине, припомнил я слова всезнающего Лёпика. – Галочка! Галюся! От коровьего хлева в одном платьице явилась – в секретарши проситься. Село и люди. «Рідна мати моя, ти ночей не доспала». Отмылась, почистилась, выучилась складно говорить, и теперь вот где! Мужа здесь оставила, на хозяйстве: корова, куры… Пьянюга у нее муж. Был мужик, да весь вышел… Ну а я для нее вместо крестного: наставил на путь… Галька помнит, она – с благодарностью… Когда-нибудь сведу вас…»

Я закрыл глаза, представил вальяжную матрону, одетую с иголочки, со шлейфом аромата «наваждение» от Calvin Klein, и рядом с ней краснолицего Игната Ковтуна, напоминающего не то кладовщика, не то возбужденного, потирающего лапки хомяка, и невольно улыбнулся: сладкая парочка, гусь да гагарочка!

Между тем мы выехали из поселка на трассу, промахнули около пяти километров, свернули на разъезженную грунтовку и заскакали по выбоинам и ухабам, забирая все больше в гору.

– Машинка, машинка!.. – любовно приговаривал Кравец, наворачивая рулем, будто заправский гонщик. – Нет лучше машины для наших дорог, чем «Нива». А, Николаевич?..

Выехав на вершину холма, густо заросшего травой, утыканного кое-где невысоким кустарником и чахлой кривобокой акацией, машина на некрутом вираже остановилась.

Пожарский и Самсонова были уже здесь. Мадам депутат толковала о чем-то пышнотелой женщине, похожей на колхозную повариху. Боевой конь Пожарский, наполовину скрывшись в багажнике служебного УАЗа, гремел и звякал бутылками со спиртным; затем достал стопку одеял грязновато-серого цвета и на вытянутых руках потащил к импровизированному столу.

«Стол» был раскинут на плоской вершине холма, с высоты которого открывался широкий речной плес и противоположный берег, беспорядочно и дико затянутый бузиной и акацией. Горел костер. Чернел закопченным боком котел, подвешенный над огнем на треноге. Над костром колдовали Федюк и все тот же вездесущий непотопляемый Ковтун (как я добавил про себя, ибн Лёпик), – раскрасневшиеся, возбужденно-сосредоточенные, нетерпеливые.

«Узкий круг доверенных лиц, – подумал я, вдыхая густой, настоянный на травах воздух. – И еще чья-то жена. Или любовница. Или подруга юности, – какая разница. Как меня угораздило оказаться в этой компании? Обласкан высочайшим доверием? За какие заслуги? И нужно ли? И что это даст мне? С другой стороны, какой прокурор не знается с депутатом? Мы с тобой одной крови, ты и я» – или как там, у Киплинга? То-то, брат прокурор!»

Позвали к столу. Матрону усадили на автомобильное сиденье, снятое с «Нивы», остальные пристроились на одеялах – кто подвернул ноги и уселся боком, кто для удобства стал на колени. И пошло-поехало…

Уже через какие-то полчаса от былой скованности и следа не осталось. Чокались, пили жирную ароматную уху, разбирали большие куски вареной рыбы, вгрызались в шашлык, мягкий и сочный. И разговаривали, – правда, в основном вещала матрона, остальные внимали «дозволенным речам», изредка вставляя слово-другое или поддакивая, каждый на свой лад. И даже Лёпик, некогда давший Самсоновой «путевку в жизнь», на этот раз хохмил с изрядной долей благоразумия: мало ли что было тогда, теперь все иначе…

Сначала разговор шел о делах районных.

– Скоро директором станешь, Иван Викторович? – спросила матрона у Федюка, и в этом вопросе я уловил намек на директора рыбхоза, который все болел и, по слухам, месяц как не вставал с постели.

Федюк вздохнул, возвел очи горе – мол, одному Богу известно, что да как. Матрона многозначительно и цинично усмехнулась и потрепала его по плечу: все путем, потерпи, – и я понял, что бедняге директору недолго уже осталось.

Кравцу она снова повторила, едва я отвернулся:

– Наладилось? Ну, что я тебе говорила?

Тот благодарно заерзал, закивал: «Да, Галина Наумовна!» – и при этом глянул в мою сторону так любовно, что мне стало не по себе.

С пышнотелой теткой матрона долго шепталась о потаенном, женском. Когда их завитые, озаренные предзакатным заревом головы сближались и беззвучно шевелили губами, я почему-то представлял Лысую гору, слышал невнятную ворожбу, ощущал привкус ведьмовского зелья, поданного вместе с ухой.

При всем при этом непрерывно наливали и пили.

До меня очередь дошла, когда был уже изрядно под хмельком, и, верно, потому не сразу понял, что матрона изволит обращаться ко мне.

– …по официальной статистике, 158 человек погибло, ранено 423. А по неофициальным данным – более полутора тысяч, – различил я глуховатый, чуть подсевший голос, увидел опечаленные чернильно-фиолетовые глаза, губы со съеденной помадой, уловил вздох, сожалеющий и глубокий. – Мерзавцы! Из танков – по парламенту!.. У нас хорошие, дружеские отношения с фракцией коммунистов. Они передали документальный фильм, мы на закрытом показе посмотрели на эту российскую «демократию» как предостережение горячим головам… Скажу вам, был шок: там и снайперы, и трупы на улицах, и много чего еще… Если не забуду, привезу вам кассету… – Я наконец сообразил, о чем речь, и напряг слух. – Все-таки у нас хватило ума обойтись без крови…

Да, у нас хватило ума. Пока хватило…

Тут мне налили, я поднял стопку и впервые за вечер, уважительно и от чистого сердца, чокнулся с матроной, выпил до дна и чему-то, навеянному ее словами и все еще не совсем ясному для меня, улыбнулся.

Дальше было сумеречно, невнятно и по большей части беспамятно. То я проваливался в небытие, то выныривал и с недоумением и тревогой глядел по сторонам: где я, что со мной происходит?

Остальные выглядели бодрее: разговаривали, жевали, наливали и пили. «Ну уж нет! Смерти моей хотите?» – мелькала в голове мутная мысль, когда чья-то волосатая рука в очередной раз взялась за бутылку. С видом невинным и бесхитростным я втихую своровал свою стопку и намертво зажал в кулаке: не выйдет, больше не соблазните этим отвратным пойлом! А еще восхитился: «Крепкий народ в Приозерске: я почти при смерти, а они все наливают…»

Из очередного небытия меня вызволил Кравец – ухватил за локоть, несильно встряхнул и позвал искупаться. С недоумением поморгав тяжелыми веками, я огляделся. Над головой висела огромная фосфоресцирующая луна, мигали колючие сколки звезд, но где-то внизу, по скату холма и у самого берега, клубилась непроницаемая насыщенно-бархатная ночная мгла.

– А как же?.. – пробормотал я, вертя головой.

– Женщины – по правую сторону холма, мы – по левую… – пояснил Кравец, вскинул руки над головой и мечтательно потянулся. – Вода теплая, не вода – парное молоко!

По крутому, заросшему жесткой, колючей травой склону мы, как будто слепые с полотна Питера Брейгеля Старшего, спустились под гору – при этом я несколько раз оступался и метр-другой съезжал на пятой точке. А впереди, между кустами шиповника, в непроглядной темени раздавались плеск воды и громкое тюленье фырканье: кто-то, невидимый с берега, уже плавал, нырял и отплевывался. Я и не хотел – вслушался и всмотрелся. И сразу же уловил, как оттуда, из провального кромешного мрака, повеяло речной влагой, пресным рыбьим духом, сырым песком и подгнившими водорослями.

Спустились еще ниже, встали на глинистую кромку у воды – и тотчас река заиграла золотом-серебром, зарябила лунной дорожкой, протянувшейся от одного берега к другому. А посреди этой дорожки торчала голова Федюка, похожая на золотушно-серый капустный кочан.

– Эй! – махнул нам рукой Федюк, затем по-мальчишески бесшабашно шлепнул ладонью по водной глади и засмеялся. – Эй! Сколько можно? Я уже на тот берег плавал… А ну давай, а ну!..

В два счета раздевшись и мелькая голым задом, Кравец рванул в воду, оступился, плюхнулся боком, снова вскочил и с возгласом «а-ах!» рванул на глубину – только локти замелькали и кругами раскатилась масляная вода.

Я потянулся следом, хотя снять трусы не рискнул: какого черта! где-то за кустами плещутся пухлявые наяды… не хватало, чтобы ненароком узрели прокурорскую наготу…

Дно было местами песчаным, но чаще илистым, и чтобы не увязать по щиколотки, я оттолкнулся и неспешно поплыл кролем, пока не поравнялся с торчащими из воды, как два больших поплавка, головами Кравца и Федюка.

– О! – приветствовал меня Федюк, затем опустил подбородок в воду и по-тюленьи забулькал: – Б-лю, б-лю!..

– Говоришь, попа к нему привозили? – продолжал начатый до моего появления разговор Кравец. – Значит, не жилец… Ты вот что… ты готовься, Иван Викторович…

– Я-то готов, а вот как там рассудят… – Федюк высунул из воды руку и ткнул пальцем в нависший над речной гладью лунный круг.

«Делят шкуру неубитого медведя», – вздохнул я и повернул к берегу.

Там было темно и тихо, словно в глухие доисторические времена. Где-то у ног шлепнулась в воду и закумкала невидимая лягушка. Кто-то шелестел и крался в прибрежной осоке – уж скользил или пробиралась водяная крыса, а может, ветер тревожил чуткие травы, укладываясь на ночь.

Вода хоть и освежила меня, но ненадолго. Снова подступила хмельная муть, и хотелось одного – забраться куда-нибудь в укромный уголок, закрыть глаза и заснуть. И еще одно досаждало – мокрые трусы липли к телу, стекали по ногам прохладные струйки, а полотенца и сухого белья не было у меня.

Вздрагивая от озноба и отвращения, я воровато стянул трусы, выкрутил и швырнул на траву. Потом натянул на голое тело брюки и рубашку и побрел на гору, к угасающим языкам костра, оскользаясь и огибая жутковато-черные кусты шиповника, раскиданные по склону холма.

Хмельное небытие брело вслед за мной – нога в ногу, и последнее, что осталось в памяти с того вечера, было обещание Федюка запечь в следующий раз рыбу в герметичном ящике.

«Какой, к черту, ящик? Какая рыба? Домой, домой!..»

Очнулся я у калитки своего дома – в рубашке, выбившейся из брюк, и с Игорьком под мышкой. А может, это Игорек волок меня на заклание?..

– Ну и как это понимать? – спросила меня утром Даша, презрительно поджав губы. – Мало того что каждый день пьян, так еще и… Трусы у кого оставил? Знать тебя не хочу, мерзавец!

19. Любимая моя

Меня передернуло, едва вспомнил ту утреннюю сцену, презрительный, полный сожаления взгляд и слово, которым Даша припечатала меня впервые за нашу недолгую совместную жизнь: мерзавец. В тот день и еще несколько дней подряд я пытался объяснить ей то, что объяснить было невозможно. И в самом деле, явись в подобном виде домой она, поверил бы я хоть одному ее слову? Простил бы или сразу указал от ворот поворот?

Наконец в субботу мы купили на рынке котенка, черного, мохнатого, с упрямым, своенравным характером, – жена была в восторге, назвала котенка Абрамом Моисеевичем, целый день нянчилась и играла с ним, – и незаметно мы помирились. А чтобы перемирие переросло в прочный мир, в воскресенье утром я сел за руль «семерки», и мы с Дашенькой отправились в небольшое кругосветное путешествие.

Она спросила: куда мы едем? Я молча пожал плечами и улыбнулся: там увидишь. Тут она вскинула на меня глаза, всмотрелась, подумала, помолчала, затем забралась на пассажирское сиденье и стала смотреть на дорогу.

День выдался пасмурный. Невидимая летучая влага лепилась к стеклу, дворники изредка, как бы нехотя, помахивали из стороны в сторону, асфальт темнел бутылочным стеклом, был у обочин скользок и тем опасен для лысой разномерной резины, которую мне все не удавалось заменить. Поэтому я вел осторожно, стараясь держаться середины дороги, – благо было воскресенье и машины почти не попадались нам на пути.

Едва выучившись водить, я полюбил автомобиль и дорогу. Когда было тоскливо и одиноко, дорога утихомиривала тоску и скрадывала одиночество. А уж если рядом сидела любимая женщина и, притихнув, не сводила глаз с ломких водяных струек на стекле, такое умиротворенное, благостное счастье нисходило в душу, что хотелось воскликнуть вслед за Фаустом: «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!»

В тот день ее пепельно-русые волосы не были схвачены узлом, лежали свободно на плечах, – и она изредка поправляла длинную воздушную прядь, прикрывавшую часть лица, когда вскидывала на меня вопрошающие глаза: скажешь ты наконец, куда едем, за какой надобностью? Но я делал вид, что сосредоточен на дороге, и тогда она мило морщила вертикальную морщинку на переносье и снова отворачивалась к стеклу.

«Интересно, за что она меня полюбила? – думал я, поглядывая на жену краем глаза. – И любит ли, любит? Что такое любовь, если, бывало, душу из Дашки готов вытрясти, но только представлю жизнь без нее – видится нечто никчемное, пустое?! «Тайна сия велика есть…» Да, велика тайна…»

И снова она поглядела, и снова я изобразил, что все внимание уделяю ближайшему перекрестку…

Так мы проехали километров тридцать, проскочили окраину Козельска, миновали то место, где две недели спустя лежал вверх тормашками в мокром кювете, рядом с городским кладбищем, в разбитой «семерке»… Как же умеет пошутить жизнь! Проезжая с Дашей то место, я был полон совершенно иных чувств: любви, благодарности, упоения дорогой. И даже памятник у обочины – какому-то несчастному, погибшему на этом месте в дорожной аварии, – не развеял моих счастливых мыслей. Ведь беды и несчастья, которые случаются с другими, по определению не могут случиться со мной…

– Можно включить магнитофон? – прервала мои размышления Даша. – Что ты слушаешь без меня? Игорек на днях хвастал новыми записями…

Кассетник достался нам по наследству, вместе с «семеркой», и, как и следовало ожидать, оказался убитым и хрипучим. Но меломан Игорек привел «старика» в чувство, приволок из дому несколько кассет и развлекал меня по пути на работу и обратно. И вот теперь, роясь в бардачке, я прикидывал, что поставить. Игорек увлекался попсой: «Нэнси» – «Дым сигарет с ментолом», «Чистый лист»… А мне хотелось чего-то нового, особенного, для Дашеньки. И я выбрал хит года – песню какого-то Вячеслава Бутусова «Любимая моя».

Едва Бутусов вполголоса затянул: «День молча сменит ночь за твоим окном, любимая моя» – Даша недоуменно и подозрительно подняла на меня глаза. «Что это? – уловил я во взгляде. – Это о ком?»

– «Ты у меня одна, и не нужно слов», – несколько опешив, козлиным голосом подтянул я, а сам подумал: неужели она все теперь будет увязывать с тем вечером, когда явился в непотребном виде после купания на Горке?..

Ревность – порок и большая глупость, вертелось на языке, но я вовремя одумался, разглядев, что лицо у нее сделалось болезненно-несчастным, губы задрожали, будто хотела заплакать, да гордость не позволяла. Музыка, черт бы ее побрал, не всегда бывает уместной и благотворной, – увы мне, увы! Оставалось одно верное, веками проверенное средство – или веление сердца, кто как понимает, – я резко выжал тормоз, остановился на обочине, обнял ее за плечи, отыскал губы… Сперва она упиралась, отталкивала меня ладонями, затем поддалась, прильнула, ответила…

При воспоминании о поцелуе у меня перехватило дыхание. Странное дело: чем дольше мы с Дашей были вместе, тем чаще приходили на память лучшие наши мгновения – от прикосновения до первой близости – и таких мгновений было не счесть. Но когда пытался воссоздать в воображении всю нашу с ней жизнь, прожитое сжималось, спрессовывалось в одно непрерывно длящееся мгновение. Чтобы наполнить его, я разбирал старые фотографии – вот она до меня, юная, далекая, навсегда потерянная в неизвестности, вот в непростое время знакомства, близости, неуверенности, когда отстраненность сменялись надеждой и робким чувством, еще не названным, но уже живым, как зарождающийся в лоне матери человечек.

Что жизнь? Мгновенье! А светлое оно, черное или бесцветное, каждый решает для себя сам.

– Неужели все-таки любишь? – спросила она, слегка запыхавшись, и из чувства противоречия, а может быть, по причине застарелого комплекса, мне самому не вполне ясного, я немедля заслонился забралом, изобразив на лице: вот еще! ты это о чем?

Глаза ее, и без того близорукие, сделались почти слепыми. «Только не плачь, только не плачь!» – взмолился я, обозвал себя ослом и, лихорадочно придумывая, чем бы отвлечь жену, залопотал:

– А вот погляди, Дашенька, село. Называется – Соколец. На холме над дорогой – ты увидишь – строится храм. Возвели только стены, но, проезжая, я каждый раз почему-то надеюсь увидеть купола…

Даша и не хотела – вытянула шею, всмотрелась, поправляя очки и щуря глаза, но с этой части дороги храм не был виден, – и тогда она едва слышно вздохнула, словно обиженный ребенок, отвернулась к окну и стала смотреть куда-то в сторону, на полосу кустарника, протянувшуюся вдоль обочины.

Поехали дальше. Пытаясь сгладить случившееся, я говорил без умолку – что вот он, Приозерский район, что село направо от дороги – Белиловка, а налево – Вольнополье. Название-то какое: Вольнополье! – от слов «воля» и «поле»… Но Даша молчала, только изредка взглядывала на меня, неохотно и как бы поневоле, и снова отворачивалась к окну. Но когда замелькали первые дома Приозерска, за ними – водная гладь Раставицы, перегороженной хитрой дамбой с заставками-запорами для рыбы и оттого широкой и просторной, она заметно оживилась и начала вертеть по сторонам головой. А когда я отворял ворота прокуратуры и загонял машину во двор, опустила боковое стекло и не без любопытства оглядела двор, крыльцо черного хода, гараж и невзрачное отхожее место за гаражом.

– Вот, значит, где… – неопределенно сказала она, поднимаясь вслед за мной на крыльцо. – И ведро в предбаннике…

– Это колодезная вода. Чтобы пить. И еще для чая, кофе…

– Надеюсь, кофе завариваешь сам? Или из чужих рук?..

– Разумеется, сам, Дашенька! – поспешил заверить я с невинностью прожженного лжеца. – Кто же еще заваривает, если не я?

В кабинете она стала на пороге, сковырнула ногтем пластинку краски на дверной коробке, засохшую и покоробившуюся, будто столярная стружка, прижала носком ноги задравшийся край линолеума, который Игорек вот уже месяц как собирался приколотить к полу. Потом подняла недоуменные глаза: что это? Око государево?

– А чего ты ожидала? – пожал я плечами с глубоким вздохом. – Район как район. Прокуратура в шевченковской хатке. А это, моя милая, кабинет провинциального чиновника. Водопровода нет. Денег на ремонт нет. Нужник во дворе. Видишь розетку? Не болтается? Укрепил – и уже счастлив: могла долбануть током…

– Я не об этом. Бог с ним, с кабинетом. Я о том, что часть твоей жизни теперь здесь. Без меня…

Тут я обнял ее и закрыл рот поцелуем. Что значит «без меня», если ты всегда и везде со мной рядом?! Вот и теперь, вот и теперь…

– Я будто брошенка, – пыталась высвободиться из моих объятий она. – А здесь… Твоя вода, твой кофе, твой письменный стол, твоя розетка… Твой нужник во дворе… Тебе не страшно, что я во всем этом потеряюсь? Или уже потерялась. Вчера приехал домой под утро, полуголый, может, завтра вообще не явишься?

– Дашенька!..

Она наконец высвободилась, отодвинулась, пошла к выходу. И уже из канцелярии на мгновение обернулась и смерила меня не то насмешливым, не то укоризненным взглядом:

– А кофе тебе заваривает секретарша. Кофеварка – у нее на полке, и две чашки рядышком стоят…

20. Дворянское гнездо

Когда мы подъезжали к Верховне, погода переменилась. Сначала серые облака истончились, стали полупрозрачными, как застиранная ветхая марля, затем пошли на разрыв – и уже посверкивало сквозь прорехи августовское, слепящее солнце.

У въезда в село асфальтовое покрытие сменилось брусчаткой, и чтобы не греметь убитыми амортизаторами, я свернул на разъезженную обочину и на первой передаче скатился под гору. Спуск был крутым, я принужден был то и дело выжимать тормозную педаль, и стертые колодки тотчас отзывались визгом, гнусавым и истошным.

– Ах! – воскликнула Даша, дергая меня за рукав. – Озеро! И два лебедя! Погляди, два лебедя! Ну вот же, вот!..

И точно – под горой, по левую сторону от дороги, посреди серебристо-стальной водной глади виднелись две белые птицы, важные и невозмутимые. «Как любовь и смерть, – почему-то подумал я. – Те тоже во всем белом…»

– Это, милая моя, все та же Раставица, – сказал я, направляя машину по узкой дороге, после крутого спуска снова забиравшей в гору между рекой и каменным забором, за которым воздымались вековые кряжистые дубы. – Лет двести тому назад где-то здесь была оборудована купальня. Дно выстелено дубовыми колодами, чтобы господа, купаясь, ног не грязнили. А от дворца в купальню вел подземный ход, обложенный кирпичом. Зачем ход? Говорят, у Вацлава Ганского была манечка: любил подземные ходы.

– Из дворца? Какого дворца? – завертела головой Даша. – Подземный ход? Где-то здесь? И Ганский – это тот самый?..

– Тот самый. Подземного хода, положим, давно нет. И купальни нет. А дворец сейчас увидишь.

Через распахнутые ворота я завернул на территорию усадьбы, проехал по асфальтовой дорожке между деревьями на выстеленный плитами двор и остановился у входа в большое величественное здание, оштукатуренное и выкрашенное охрой, с широким крыльцом и сдвоенными белыми колоннами, увенчанными треугольным фронтоном.

– Это изюминка Приозерского района, – сказал я, распахивая дверцу и подавая Даше руку. – Дворец графов Ганских, или, как некоторые злословят, любовное гнездышко Эвелины Ганской и Оноре де Бальзака. Сегодня у нас бальзаковское воскресенье…

Даша вышла из машины, вопросительно на меня поглядела, и я тотчас присовокупил к сказанному, что теперь в имении агротехнический колледж. Есть еще музей и старинный парк, правда, несколько одичавший, – но чем черт не шутит, вдруг понравится. Вдруг?! Глаза ее засияли, и по тому, как мгновенно она преобразилась – расправила плечи и вскинула подбородок, словно потомственная аристократка или гимнастка, – как пошла к особняку, не отпуская моей руки, я понял, что угодил.

Несколько человек высаживали цветы на клумбе у крыльца. Здесь же стоял директор колледжа Владимир Игнатьевич Черных, мужчина средних лет с крупным, мясистым лицом, на котором выделялись живые карие глаза и нос картофелиной. Вглядевшись, он приязненно раскинул руки и заспешил нам навстречу.

– Вот так так, Евгений Николаевич! Вот так так!

Он бежал вперевалку, но двигался удивительно легко и проворно для своего большого, плотно сбитого тела, и я внезапно подумал о нем: тюлень с выразительными печальными глазами! Подбежав, «тюлень» ухватил обеими руками мою ладонь и встряхнул, почтительно и вместе с тем не без показной бравады, за которой (я знал это со слов Савенко) крылось воспоминание о нескольких днях, проведенных в изоляторе временного содержания в связи с уголовным делом о недостаче, впоследствии благополучно закрытом после проведения повторной ревизии. Пожимая руку, Черных то и дело ускользал взглядом на Дашу, вскидывал брови, переминался с ноги на ногу, вздыхал, и грусть-печаль в его глазах становилась еще глубже и неизбывней.

– Жена давно хотела полюбоваться вашими красотами, – пояснил я, сообразив, что тот мучительно думает, как обращаться к женщине, которую я привез: мало ли кого сюда втихомолку возят на рандеву…

– О! Наши красоты – это, скажу вам, что-то невероятное! – воскликнул Черных и вдруг, изловчившись, поцеловал Даше руку. – Наши красоты, наши красоты… Все покажем, все увидите… Оксана Васильевна! – позвал он, и от группы людей, возившихся на клумбе, отделилась и подошла к нам женщина с простым грубоватым лицом и вымазанными в земле руками навскидку. – Оксана Васильевна, познакомьтесь: наш прокурор, Евгений Николаевич. А это его супруга… Как вы сказали? Дарья Михайловна? Очень приятно, Дарья Михайловна! Оксана Васильевна вымоет руки и все вам покажет, она у нас не только педагог со стажем, но по совместительству еще и экскурсовод. А я, с вашего разрешения, займусь одним неотложным делом и через полчаса к вам присоединюсь.

Черных еще раз попытался поймать Дашину руку, но та, предвосхитив попытку, спрятала руку за спину и с преувеличенным вниманием принялась разглядывать горельеф фронтона – музу с лавровым венком в руке, зачем-то взобравшуюся на круп лошади.

– Это центральный фронтон, – подала голос наблюдательная Оксана Васильевна, все так же удерживая на весу грязные руки. – Есть еще парковый – по ту сторону здания. Изображает торжество дочери Зевса над земными страстями.

– Что изображает? – переспросил я с видом наивным и простоватым – и Черных тотчас раскланялся и заковылял к дому, а Даша ухватила мой локоть и, за спиной у Оксаны Васильевны, смешливо двинула меня в бок.

Затем экскурсия началась.

Уже в первые минуты, несмотря на начало августа, мне стало казаться, что угодил в пору глубокого увядания и тлена – осень всего сущего в этом забытом Богом уголке.

Первым делом бросилось в глаза, что дом оштукатурен кое-как, грубо и неумело, – не графский дворец, а глинобитная селянская хатка. Рыжевато-желтая краска, нанесенная поверх штукатурки, ко второму этажу вылиняла, приобрела бледно-лимонный оттенок. При этом от фундамента и до карниза крыши видны были размашистые мазки и разводы.

– Все сами… Силами студентов и преподавателей… – высмотрев следы недоумения на моем лице, вздохнула Оксана Васильевна. – Вот если бы нам статус памятника культуры … А так числимся по другому ведомству: какой-то агротехнический колледж… Пойдемте лучше в парк…

Минуя один из двух боковых флигелей, где при графах была кухня, мы обогнули здание, прошли вдоль ризалита с шестиколонным портиком – здесь штукатурка местами потрескалась и просела, а давно некрашеные колонны казались серыми и унылыми, – и направились в парк.

В тени парковых деревьев было сумеречно, прохладно, тихо и не менее заброшенно, чем возле дворца. По левую сторону от тропинки, которой шли, показался ров, заросший по скатам травой; через ров был перекинут арочный мостик, сложенный из подернутого мхом серого камня. По правую сторону, в некотором отдалении, стояла унылая церквушка с похилившимся от времени куполом и заколоченными досками арочными окнами.

– Семейная церковь Ганских – Ржевуских, – повела рукой вправо Оксана Васильевна. – Под ней – усыпальница, в революцию была разграблена. Все было разграблено. Устроили спортзал: в часовне – баскетбол, в усыпальнице – останки… Теперь пытаемся восстановить: купол там починить, перекрыть крышу, расчистить вход в усыпальницу. Денег нет, но Владимир Игнатьевич хлопочет…

– Замечательно! – восхитился я, и Даша снова саданула меня локтем. – Я к тому, что идущий обрящет…

– Ищущий, – поправила меня Даша. – Ищущий да обрящет.

Ступили на арочный мостик: угрюмые камни, седой мох, пыль веков – все впечатлило, навеяло на романтический лад. Особенно когда Оксана Васильевна поведала, что при Вацлаве Ганском ров был заполнен водой и по нему плавали экзотические черные лебеди, привезенные из далеких краев.

Даша стала у перил, прикрыла глаза, задышала часто и глубоко. И мне, каюсь, нечто этакое привиделось…

За мостиком тропинка повернула влево и побежала вдоль высохшего рва. Деревья по сторонам были огромны, не деревья – исполины, но многие подточены временем и старостью; особо дряхлые сбрасывали сухие ветки, а умершие зияли жуткими дуплами, шелушились облезлыми стволами, качали в вышине безлистыми хрупкими ветками. Но и здесь жизнь продолжалась: в кустах, сиреневых и жасминных, копошились и пели птицы, высовывались из травы какие-то желтые, фиолетовые, розовые цветы, а на дикой яблоньке, самочинно пробравшейся в заветный парк, наливались кислые бело-розовые плоды.

– А вот пробковое дерево, – сказала Оксана Васильевна, указывая на стройный ствол с ободранной с одной стороны корой. – Полюбуйтесь, вчера были посетители. С виду приличные люди… Каждый раз просим: если так уж хочется – отломите кусочек пробки на память… А они вот как…

Подошли ближе: у корней несчастного дерева валялся огромный пласт содранной коры. Нагнувшись, я отщипнул кусочек – кора была легкой, почти невесомой и на удивление теплой, как будто оставалась живым деревом, а не умершей его частью.

– А эти цветы занесены в Красную книгу, – указала на невзрачный стебелек с крохотными бордовыми соцветиями Оксана Васильевна. – Так уж и быть, один можете подарить жене. Только он нестойкий, сразу вянет. А вот если в гербарий, как память…

Тут кто-то окликнул ее с противоположной стороны рва, из-за мостка, сваренного из металлических листов-пластин, и она с улыбкой заторопилась:

– Мне дальше не надо. Дальше пойдете вот по этой тропинке и метров через пятьдесят увидите… Там Аллея любви… Ну, где Бальзак встречался с Эвелиной… Потом они возвращались по этому мостику – он был деревянный и не гремел железом, как гремит нынешний. Мы его называем Мостиком поцелуев – они как бы целовались на нем… Или Мостиком вздохов, если она почему-то прийти не могла… Идите, туда надо вдвоем… А я сбегаю домой, за ключами от музея…

Она пошла, и когда ступила на мостик, тот на самом деле загремел, да так, что я невольно улыбнулся: какие при таком грохоте поцелуи!..

Затем сорвал заповедный цветок и с шутовским поклоном подал Даше.

– Не пахнет. Он совсем не пахнет! – поднеся стебелек с соцветиями к лицу, засмеялась она – как заливается переливчатым, дробящимся смехом счастливый ребенок. – Но такой нежный, бархатный! Вот и у меня, вот и у меня аленький…

Тут в груди у меня стало тепло и горестно, и сразу расхотелось шутить. Как ей удается, и как всегда удавалось простые обыденные вещи превращать в то, что не выговорить словами, – в чувство? Аленький цветочек… Вот и у нее – аленький… От меня…

А потом была Аллея любви – обыкновенная тропинка в обыкновенном не то парке, не то диком лесу. Но уже что-то переменилось, и Даша шла, едва слышно ступая и низко опустив голову, и в этой ее походке, и в хрупкой, как бы надломившейся шее мне внезапно открылось, что безмерно люблю – и ее походку, и склоненную голову, и детскую шею с трогательно выступавшими позвонками, и всю ее, Дашу, Дашеньку. Остановившись, я секунду-другую смотрел жене вслед, пока не замедлила шаг и не повернула ко мне любимое вопрошающее лицо. Но я уже не различал черт ее лица – только глаза, только глаза…

– Ну вот, и мы на этом месте поцеловались, – сказала она, запрокинув голову и не отрывая от меня взгляда. – Эта аллея теперь наша. Как думаешь, они не будут протестовать? Тогда… Может, здесь все-таки скажешь?..

И я наконец произнес слова, о которых Даша просила, – немо шевеля губами, но она все равно услышала, просияла и прижалась ко мне, нежно и благодарно.

21. Кузница милицейских кадров

Черных дожидался нас у бокового входа в особняк.

– Ну, как вам наш ампир? – живо поинтересовался он, глядя печально и томно, – и я вдруг подумал, что смуглостью и восточными глазами Владимир Игнатьевич напоминает индуса – факира или заклинателя ядовитых змей. – А вам, Дарья Михайловна, как вам?

– Замечательно! Слов нет, – с искренней горячностью отозвалась Даша. – Вот только запущено как-то…

– Деньги… Были бы деньги, – сожалеюще развел руками «индус». – А желание есть: порушенное воссоздать. Если не в первоначальном виде, то хотя бы приблизительно. Например, музей… Прошу за мной, сейчас своими глазами увидите… Оксана Васильевна принесла ключи, ждет… Вход с торца, чтобы студентов от занятий не отвлекать, а то бывает – приезжает группа за группой…

Мы вошли в полутемный коридор и стали подниматься по массивной дубовой лестнице на второй этаж. Рассохшиеся от времени ступени негромко поскрипывали, толстые балясины и широкие перила сужали и без того тесное пространство, но мы с Дашей ухитрялись не разжимать рук. Перед глазами у нас мелькали темно-зеленые «индусские» брюки, и, следуя за синтетическим шарканьем штанин, я мысленно восклицал: «Какой музей? Какой, к черту, музей?! Скорее отсюда – домой, с Дашей, к ее объятиям и теплым губам!..» В какой-то миг я придержал жену за руку, жарко поцеловал в уголок рта, и она вдруг зарделась, как школьница от первого прикосновения, летуче ответила и застучала каблучками по дубовым ступеням.

– Пожалуйте, Дарья Михайловна! – откуда-то сверху донесся сладкий и певучий баритон Черныха. – Музей у нас в трех комнатах: вот гостиная, а там рабочий кабинет и спальня. Ольга Васильевна покажет экспозицию… А где же?.. Евгений Николаевич, ау!

«Уа!» – едва не огрызнулся я, но Дашенькины губы на время превратили меня в котенка, и я только и всего, что глупо улыбнулся и пошел на зовущий голос.

Происходившее дальше припоминалось смутно и как-то отдаленно; так в зрелости пытаются припомнить собственное, не осознанное младенчество. Круглый картежный стол под зеленым сукном, резной сервант, украшенный чем-то наподобие короны или вензеля, книжный шкаф и стопка книг в нем, камин с голыми женскими торсами по сторонам фасада, якобы доставленный для Бальзака из Франции…

– Хотите, подарю такой торс? – с готовностью предложил Черных, не спускавший с меня и Даши прилипчивого взгляда. – Один скульптор, когда восстанавливали камин, сделал на всякий случай копию…

Я отмахнулся. Тогда он взял стоявшую в углу толстую дубовую палку со сдвоенной, отполированной до блеска рукояткой и подал мне со словами:

– Для прогулок. Раскладывается: раз – и одноногий стульчик. Он всегда ходил с этой палкой, и когда уставал – раскладывал и садился. Вот так…

Черных с треском раздвинул сдвоенную рукоятку, и она превратилась в подобие сиденья, напоминавшего два дубовых лепестка. Но испытать хитрое приспособление пятой точкой я не пожелал: еще, чего доброго, усядусь – и потянет писать романы!..

Даша тем временем не на шутку увлеклась: разглядывала, спрашивала, трепетно касалась каждого экспоната, хотя, по большому счету, разевать рот было не на что: ну, спальня, ну, карточный стол для именитых бездельников, ну, камин с голыми бабами!.. Я с нетерпением подгонял часы: все не шел из памяти «аленький цветочек», сорванный для Дашеньки на Аллее любви…

Но вот в кабинете, грубо выбеленном желтовато-серой известкой, Даша внезапно заинтересовалась розоватым пятном на стенке, сковырнула кусочек отслоившейся штукатурки, всмотрелась, негромко сказала: ах! Мы вытянули шеи, по очереди потрогали пятно, похожее на лишай, – под слоем штукатурки крылась облицовочная плитка, мягкая и теплая, с мраморными разводами.

– Неужели?! – воскликнула Оксана Васильевна. – А ведь Оноре писал в Париж о роскошных апартаментах в Верховне: кабинет из розового мрамора, камин, чудесные ковры… Я еще думала: о чем он, какой мрамор? А мрамор – вот он, мрамор, бледно-розовый… А, Владимир Игнатьевич? Вот бы нам…

– Да-да, Оксана Васильевна, – засуетился «индус», еще раз ковырнул стенку и закивал головой. – Обязательно, непременно! Если под штукатуркой искусственный мрамор – очистим, отмоем, чтобы как при Оноре… Дело, так сказать, чести… И какой дурак оштукатурил, если там красота?..

Пользуясь моментом, я тронул жену за локоть:

– Дашенька, может – домой?..

– Нет-нет, Евгений Николаевич, а зал? – немедля подскочил проворный Черных и, втиснувшись животом между мной и Дашей, принялся соблазнять: – А подземный ход? Вы флигель видели? Там была кухня, а между кухней и дворцом прорыли подземный ход: удобно и быстро – от плиты к столу… Мы расчистили, что могли, вам непременно надо посмотреть. Дарье Михайловне будет интересно. А еще напоследок такое вам покажу!..

Я глянул на Дашу и по глазам понял: вошла во вкус. Стану противиться – порушу то хрупкое, что между нами связалось в парке. Она ведь упрямая и обидчивая, моя жена…

И точно: в бальном зале с хорами – нынче актовом, с рядами стульев и лекторской тумбой из крашеной фанеры – Даша высмотрела под штукатуркой, залепившей стены и карниз, нечто этакое…

– Барельефы? А я что говорила! – с плохо скрытым упреком глянула на директора Оксана Васильевна.

– Очистим! – с готовностью отозвался «индус», глядя неотрывно и пристально, будто факир – на кобру, воздымающуюся из корзины под звуки дудки. – Будьте спокойны, завтра же распоряжусь. Одно слово, вандалы!..

«И этот вошел в раж, – с невольной ухмылкой подумал я. – И что за день сегодня такой? О чем еще она говорит? На хорах музыка играла?..»

На выходе из зала Оксана Васильевна простилась с нами, и я вздохнул с облегчением. Но не тут-то было: неотвязчивый Черных принялся зазывать в свой кабинет, обращая масличные глаза к Даше (нащупал, черт пучеглазый, мое слабое место!) и намекая на сюрприз, который ожидает нас там.

В кабинете, на приставном столе, как я и предполагал, обнаружилось блюдо, накрытое вышитой салфеткой, граненые стопки и десертная тарелка, на которой подплывал соком лимон, нарезанный неровными дольками.

– Владимир Игнатьевич!.. – хотел было предостеречь я.

– А как же без этого, Евгений Николаевич, дорогой! – опередил меня прохиндей, ловко запустил руку в сейф, достал бутылку коньяка и встряхнул ею с таким торжеством на лице, как если бы добыл не обыкновенный коньяк, а по меньшей мере эликсир бессмертия. – Как же без этого? Всенепременно – за знакомство! По маленькой, а, Дарья Михайловна?

– Я за рулем, а Дарья Михайловна не пьет, – отрезал я, но вышло не так жестко и убедительно, как хотелось, – лукавая Дашина улыбка помешала.

Уловив слабину в моем голосе, «индус» пробормотал нечто невнятное: «Не питие, а для расширения сосудов…» – шустро сковырнул пробку, разлил коньяк по стопкам, затем сдернул салфетку с блюда.

«Бутерброды с вареной колбасой, что ж еще! – и не хотел – покривился я. – Как и положено в графском замке. Еще бы баночку кабачковой икры для затравки…»

Выпили, и Даша потянулась за бутербродами: один подала мне, другой принялась жевать сама.

– Ах какая у вас жена, Евгений Николаевич! Какая жена! – начал было Черных, но тотчас осекся, натолкнувшись на мой встречный, ничего доброго не обещающий взгляд, и ловко переменил тему. – Все правильно: пребываем в запустении и невежестве. Вот отскребем, очистим от штукатурки красоту – и милости прошу с визитом! Хотя что мы? Агротехнический колледж! Но не поверите, а пользуемся спросом. Вот хотя бы милиция… Треть райотдела с нашим дипломом. А среднеспециальное образование, между прочим, не что-нибудь: дает право на получение офицерского звания, вплоть до майора. Взять хотя бы начальника следственного отдела Германчука…

– Спасибо, нам пора, – не очень вежливо перебил я говоруна.

– Евгений Николаевич, на дорожку?.. И вот что еще покажу…

Расплескивая коньяк, Черных наполнил стопки. Затем юркнул в нишу за сейфом и сразу вернулся с продолговатым предметом, обвернутым в кусок плотной байковой ткани.

– Вот, чинили крышу, – торжественно сказал он, укладывая предмет на стол и неспешно освобождая от ткани. – А там, между балкой и кровельной жестью…

Ткань соскользнула, открылись черные с позолотой ножны и тусклого золота эфес, – и я с невольным восхищением воскликнул:

– Сабля!

– Именная! На клинке гравировка: «Адаму Адамовичу Ржевускому за храбрость», – сказал Черных, на вытянутых руках подавая мне саблю, словно храбрецом был я, а не один из последних владельцев Верховни.

– Но как же?..

– Видимо, кто-то из наследников в революцию спрятал на крыше. Вот и пролежала, пока крыша не протекла. А ребята нашли. – И, углядев жадный, сияющий блеск моих глаз, тяжко вздохнул. – Я ее в областной музей отдам – от греха… Уже пытались один раз украсть, сейф взломали. Еще посадят, если узнают… Или не посадят? Может, повременить? А, Николаевич? Говорят, ей цена – сто двадцать тысяч долларов… Поляки хоть сейчас купят…

Ох уж этот змей-искуситель!..

– В музей! – вздохнул я, не без сожаления возвращая саблю Черныху. – Только под расписку. А то ведь всякое может статься…

Под конец, когда коньяк был выпит, а бутерброды съедены, проклятый «индус» стал заманивать нас в подземный ход. Даша вскинула на меня глаза, я махнул рукой: делайте, что хотите!

День почему-то потускнел, наваливалась усталость, хотелось забраться в машину – и домой. Может быть, поэтому возбужденное сияние Дашиных глаз ничего, кроме раздражения, уже у меня не вызывало: с чего бы ей так сиять? Какая надобность лезть в крысиную нору, узкую, затхлую, с грязными космами паутины и просевшей кирпичной кладкой? Здесь и двум человекам не разминуться, да еще торчит на пути брюхо с прилипчивыми индусскими глазами… Пусть Дашка только попробует протискиваться мимо этого брюха, пусть только попытается к нему прикоснуться!..

22. Производственная рутина

Дверь скрипнула. В кабинет вошла Надежда Григорьевна Гузь с папкой для контрольных бумаг, отдельно положила на стол список заданий, жалоб и уголовных дел, находящихся в производстве.

– Вот что, – распорядился я. – Предупредите оперативных работников: после обеда состоится планерка. Если у Саранчука судебное заседание, пусть предупредит судью, что задержится на полчаса. Еще что-то?

– Бумага заканчивается. С полпачки осталось, на день-два…

Черт! Начинаются мелкие хозяйственные заботы: бумаги нет, бензина нет, запчастей нет. Шадрин, уезжая, посетовал: денег на область Генеральная прокуратура почти не выделяет: выкручивайтесь, как знаете. Но ни в какие отношения с хозяйственниками и предпринимателями не вступать – ни-ни! Тогда как быть? Кого позволено привлекать в спонсоры? Господа Бога?

Я вздохнул, раскрыл папку и принялся вникать в поданные бумаги.

В четырнадцать часов началась планерка. Мероприятие, на мой взгляд, пустое – «секс с подчиненными», как съязвил однажды некий шутник, – тем более что по отдельности я общался с каждым по нескольку раз на день. Но, учитывая события последних дней, я посчитал нелишним посмотреть обоим в глаза.

Ильенко явился настороженным, но в любую минуту готовым к отпору. Чувство собственной правоты и осознание, что за справедливость не должно бороться подлыми методами, по всей видимости, не могли в нем ужиться. А может, это мне хотелось так думать, и человека-мумию Рамзеса II угрызения совести отнюдь не мучили.

Саранчук был чем-то озабочен, ерзал на стуле нетерпеливо, поглядывал недобро и нервно, зрачками дергал болезненно, но на этот раз благоразумно помалкивал, вероятно памятуя о нашей с ним давней стычке. Случилось вот что: и двух месяцев не прошло с начала моей работы в прокуратуре района, как Леонид Юрьевич изволил начертать под моей резолюцией на каком-то задании, пришедшем из области: «Секретарь. Прошу вернуть прокурору. В мои обязанности проведение указанной проверки не входит». От подобной наглости у меня снесло «крышу». Ворвавшись к Саранчуку в кабинет, я орал так, что люстра едва не обрушилась с потолка. При этом я помнил задним умом о пудовой гире, притаившейся у письменного стола, и каждую секунду ожидал напутствия этой гирей. Но Саранчук будто воды в рот набрал: молча сидел, втянув голову в плечи. А через десять минут явился с извинениями, на что я сурово отчеканил, что немедля перепишу приказ о распределении обязанностей и с нынешнего дня он будет обязан исполнять не только то, что предписывалось прежним приказом, но и другие поручения прокурора района, то есть мои.

Планерку я начал деловым, нудным тоном.

– У меня все по плану, – сухо произнес Ильенко, уткнувшись в пол и только изредка поглядывая на меня черносливовыми глазами: знаю ли? что задумал? – До конца месяца расследование закончу, дело уйдет в суд.

– А что осталось? Помощь нужна?

– Что осталось? Получить акт ревизии, с учетом выводов экспертов еще раз допросить обвиняемых, составить обвинительное заключение. Помощь не нужна.

«Что ж, не нужна так не нужна. Упрямый, недобрый, высушенный богомол! Теперь будешь сидеть у меня как мышь под веником, – состроив непроницаемую гримасу, покивал с важностью я. – Иначе…»

Что иначе, и в мыслях у меня не было. Но, размышляя так, я лишний раз ощущал себя полководцем, одержавшим победу в изначально проигрышной битве.

У Саранчука я поинтересовался задачами на ближайшее время.

– Шеф, – с напором отозвался тот, пристукивая кулаком по колену. – Есть проблема. Из области скинули два задания Генеральной прокуратуры, требуют привлечь к проверкам контролирующие органы, а те уперлись: у нас свой план, надо было согласовать в начале квартала. А как согласуешь, если сроки исполнения – с сегодня на вчера? Как все достало!

– А кто упирается? – спросил я.

– Финотдел, КРУ – все кому не лень. Раньше таких проблем не было, а теперь… Там, наверху, договориться не могут, а нам – давай, давай! – Зрачки у Саранчука закатились, задергались, и он с внезапной необъяснимой злобой пробормотал: – Дал бы в тыкву, чтоб семечки полетели!..

– Леонид Юрьевич!.. Я попробую с контролирующими договориться. А вы… идите-ка лучше в суд…

«Замечательная планерка! Во всех отношениях полезна для дела, – не без едкого сарказма покачал головой я, когда Саранчук и Ильенко покинули кабинет. – Уж лучше, как прежде было заведено: с каждым разбираться по отдельности. А планерка необходима, если коллектив большой…»

Сунув под мышку папку с прочитанными и завизированными бумагами, я вышел в канцелярию. Секретарша с тонкой, напряженно выгнутой, будто у гусыни, шеей тюкала на пишущей машинке, и чтобы не отвлекать ее, я молча положил папку на барьер и направился дальше, в гараж.

Игорек уже выбрался из смотровой ямы и, обтирая замасленные руки ветошью, то воздымал к потолку глаза и шевелил губами, то заглядывал под задранный капот машины – и через секунду-другую снова вскидывал глаза к потолку. По всей видимости, прикидывал, какая деталь подлежит замене, а какая требует профилактики или небольшого ремонта.

– Что скажешь? – спросил я и тоже зачем-то заглянул под капот.

– Нужны новые амортизаторы, рычаги и еще кое-что… так, по мелочи, – с готовностью отозвался водитель, и я не без удивления подумал: любит все эти железки, любит, а я ни черта в них не понимаю и понимать не хочу; мне бы только ехать куда-то, а не ковыряться в металле. – Ну и резина – старье. А в целом…

Игорек беспечально, заразительно рассмеялся, раскинув руки и сверкая крепкими сахарными зубами.

– Тогда заводи. Поедем к Мирошнику. Может, чем-то выручит…

– Один момент, Николаевич. Только руки вымою, – засуетился Игорек. – Да, как быть с путевыми листами? Область неоплаченными вернула… Я позвонил нашему завхозу Лотуге, а он меня матом. В том смысле, что денег нет и нескоро будут, выкручивайтесь сами. А как же теперь?

– Как теперь? Будем учить французский. Станем побираться – как Киса Воробьянинов: «Месье, же не манж па сис жур…» Ну-ка, изобрази! Чего уж тут, привыкать надо.

– Смеетесь, да? Как будем домой ездить?

– Зачем домой? Найди какую-нибудь молодицу в Приозерске и…

– Уже нашел. Только не успел сладить. Если бы не кувырнулись тогда на «семерке», было бы у нас с ней короткое замыкание…

– Короткое замыкание? Ах ты плут! – шутливо потрепал я водителя по загривку. – Жена как же?

– А что с ней станется, с женой? – хихикнул тот, и я вдруг подумал, что совершенно не знаю этого человека: кто он, что он, чем дышит? – Жена – это вчера, а молодуха – сегодня… Как говорится, для разнообразия жизни…

Похохатывая, Игорек рванул к умывальнику, тотчас вернулся, хлопнул плохо подогнанной дверцей автомобиля и со второго поворота ключа завел двигатель. Скрипя убитыми амортизаторами и покачиваясь, будто в лодке, мы выкатились со двора и повернули к маслозаводу.

Мирошника я застал в его рабочем кабинете. Подперев щеку кулаком, Василий Александрович следил за полосой факсовой бумаги, с негромким потрескиванием выползающей из аппарата. Подав вялую ладонь, он кивком указал на выползший завиток бумаги и, без тени улыбки на лице, пояснил со вздохом:

– Лёпик забавляется. Уже рулон на исходе…

Всмотревшись, я увидел изображение стодолларовой купюры, лезущее и лезущее, будто в насмешку, из перегревшегося факса.

– Скажите, пусть вышлет оригинал, – посоветовал я, играя желваками, чтобы не рассмеяться.

– Если бы! От него дождешься. – Мирошник со вздохом выдернул из розетки шнур питания. – Уже внуки у него, а ума не нажил: столько бумаги перевел!

Рядом с факсом затрезвонил телефонный аппарат.

– Але-о? – поднял трубку Мирошник и тотчас заморгал мне, задвигал в мимической гримасе губами, а звонившему сообщил: – Получил. И что? А то, что рядом прокурор, составляет на тебя протокол о незаконных валютных операциях. А ты как думал? Гонишь по факсу «зелень»… Он тебе разъяснит сейчас, что почем…

Мирошник передал мне трубку, но я и слова не успел молвить, как на том конце провода заклекотал смешливый голос Ковтуна:

– О-хо-хо, Николаевич! С выходом! Как здоровьице? Супруга здорова? А у меня несчастье: индюка велосипедом задавило. Так я его мигом в печь. С горчичкой запек, корочка хрустит! Пока вы меня не посадили, надо спасать птицу, а то непричастные налетят и сожрут. Приезжайте! Да, прямо сейчас! Василий знает куда…

Я положил трубку и вопрошающе посмотрел на Мирошника.

– А что? В самом деле, индюк, – сказал тот и цыкнул золотым зубом. – И печь имеется. И корочка – пальчики оближешь. Поехали? Это недалеко. По дороге поговорим. Амортизаторы? Будут амортизаторы. Я все, что надо, на свою служебную выпишу, а вы установите. Прямо завтра выпишу. Тем более что дельце небольшое к вам есть…

«Дельце? Что за дельце? – невольно насторожился я. – Как же быстро пришла пора расплачиваться за оказанную мне помощь!..»

Домой я приехал ближе к полуночи. Стараясь держаться уверенно и не дышать в сторону Даши, проковылял в спальню, кое-как разделся, повалился на кровать и тотчас забылся тяжким хмельным сном…

23. Жертва обстоятельств

Утром я обнаружил Дашу спящей в кабинете на диване. Хотелось пить, я босиком выскользнул на кухню, припал к кувшину с колодезной водой, – и тут настоянный пряный запах шибанул в ноздри и вызвал рвотный спазм. На столе высовывалось из промасленной упаковочной бумаги индюшачье бедро в золотушно-коричневой корочке, огромное, как лапа птеродактиля.

– Какого черта?! – просипел я, отхлебывая из спасительного кувшина. – Индюк! Только индюка мне недоставало!

Индюшачье бедро всучил мне на прощание Лёпик. Помнится, липучий гад пилил остатки тушки огромным тесаком, осклабившись и приговаривая: «Угощение – пальчики оближешь! То-то супруга будет рада! То-то рада!..»

За спиной почудилось движение, летучее, как струя воздуха: Даша! Я и не хотел – вжал голову в плечи, но оборачиваться не торопился: лихорадочно прикидывал, что сказать, как оправдаться?

– Что, Дашенька? – отважился наконец я – обернулся и с благостным невинным видом посмотрел жене в глаза.

– Первый день на работе? – со злой горечью сказала она. – После всего, что произошло? Ничего не боишься, да? Думаешь, взял Бога за бороду? Как не страшно, Женя, как не совестно?! Надеялась, Соколец научил чему-то…

– А вот, Дашенька, индюк… Посмотри, прямо из печи… То есть вчера – из печи… А мне пора собираться, сейчас Игорек придет…

Я попытался выскользнуть из кухни, но спастись бегством не удалось: Даша поймала меня за локоть, втолкнула обратно и, приблизив лицо, стала чеканить – за словом слово, жестко и неотступно:

– Женя, ты меня слышишь? Услышь меня! Я поддержала назначение в Приозерск. Но после что-то изменилось. В тебе изменилось. Залетел высоко? А если снова закончится кюветом, но теперь уже безвозвратно? Ты видел на том месте памятник? Там человек разбился! А тебя Бог уберег – за что-то. Но так будет не всегда. Второй раз можешь не пережить. Женя?!.

– Дашенька, ну что ты, право?! Я все понял, все осознал, – бормотал я, протискиваясь к двери. – Больше не повторится, честное слово. Так, глупый случай… Я поехал, Дашенька, а? Боюсь, опоздаю: машина едва ползет…

– Я тебе свежую рубашку погладила, – со вздохом сказала мне в спину Даша. – И надень другой костюм, вчера насажал жирных пятен… Этот твой индюк – какой-то у него тухлый запах… Возвращайся, пожалуйста, вовремя: в доме ремонт, все разворочено, а тебя днем с огнем…

Наскоро одевшись, я летуче коснулся Дашиной щеки губами, выскочил из дома и махнул Игорьку рукой: заводи! Вид у меня, несмотря на свежую рубашку и новый костюм, был, по всей видимости, болезненный, помятый, – и водитель, плавно выжимая педаль газа, понятливо и сочувствующе покачал головой и посоветовал с уверенностью испытанного алкаша:

– Плохо, да? Надо опохмелиться, иначе день пропадет. А, Николаевич? Пропадет день, говорю…

– Ты вот что, ты наворачивай! – буркнул я, борясь с подступающей то и дело тошнотой. – Тоже мне советчик выискался! Или есть у тебя что-то?..

– Пиво. Лучше бы, конечно, стопарик водки, но… На заднем сиденье, в пакете – бутылка пива. Холодного, только из магазина. Я как знал, по дороге подсуетился… Сейчас тормозну у обочины…

Опохмеляться я никогда не пробовал – прежде не было к тому повода, да и теперь опасение, что станет только хуже, пересиливало. Но я рискнул, – и уже после нескольких неглубоких глотков ощутил не столько облегчение, сколько ослабление рвотного спазма. А там и хмурый день прояснел, заиграл на стеклах солнечными бликами. Все-таки знают наши алкаши и пропойцы, как поправлять пошатнувшееся от неумеренного пития здоровье. Честь им и хвала за это, а мне – мимолетное счастье!

– Что я говорил? – засмеялся Игорек, наблюдавший за тем, как лицо у меня разгладилось и приняло блаженное выражение. – Можем ехать? Какие на сегодня планы, Евгений Николаевич?

– Какие планы? Планов громадье. Мирошник привезет амортизаторы, и ты – к слесарям, приводить машину в порядок. Ну а я… Есть одно дельце…

Тут я вспомнил Дашу, данное ей обещание и не то чтобы устыдился, но ощутил в подвздошной области некоторое неудобство: по всей видимости, вечером в очередной раз придется объясняться. Накануне Мирошник просил об услуге – встретиться с моим коллегой, прокурором Пустовецкого района: у того есть ко мне небольшое дельце. А какая встреча без ста грамм? Черт бы подрал обстоятельства, навалившиеся на меня в последние месяцы: Соколец, разбитую «семерку», просьбы и одолжения, за которые теперь надо платить по счетам!

– И Сусловец просил, чтобы посодействовали, – добавил Мирошник, увидев, как у меня непроизвольно вытянулось лицо, и ловко плеснул в стакан очередную порцию водки. – Они вроде бы кореша…

Я скрепя сердце согласился, а про себя подумал: вот времена настали – прокурор водится со странным субъектом, странный субъект ходатайствует о прокуроре. И тотчас ощутил нечто наподобие стыда: разве теперь я не такой, как все? Разве не обязан спасением этому же странному субъекту? Нет, я стал таким, как все. Или почти стал. Еще несколько подобных шагов – и кто его знает, не стану ли навсегда…

Когда мы приехали в Приозерск, водитель Мирошника уже ожидал нас у ворот в служебной «Ниве». То был откормленный краснолицый жлоб, злой и наглый, но вместе с тем приученный держать язык за зубами. Молча зыркая раскосыми, монголо-татарскими глазами, жлоб перегрузил в «семерку» три картонные коробки с обещанными запчастями, нечленораздельно пробурчал: «На «Ниву» бы их!.. Говорено: жрет масло, а начальство вона как… Эх!» – и, махнув рукой, был таков.

– Дать бы ему в морду! – озлился Игорек, поводя широкими, в буграх мышц плечами и сжимая-разжимая небольшие литые кулаки. – Нашел где рассуждать! У них на заводе продал ящик масла – и все в наличии: и бензин, и запчасти. А у нас?

«Э, да он у меня задира, бабник и выпивоха! – невольно улыбнулся я. – Откуда такой выискался? Прежде недосуг было, теперь надо присмотреться к «тихоне». Чего доброго, выпьет и кому-нибудь по физиономии затопит или байстрюка ненароком приживет».

– Езжай в автоколонну, к слесарям, – сказал я Игорьку. – Там знают, я вчера с директором сговорился. И смотри, не балуй, если будут наливать…

Игорек засмеялся, беспечно повел плечами, что могло означать всякое – от «Упаси бог!» до «Мало ли как получится…»

До обеда он не появился, а во второй половине дня мы с Мирошником отправились на обещанную встречу.

– Я вот что подумал, Евгений Николаевич, – сказал Мирошник, ловко управляясь с рулем «Нивы». – Лучше места для стрелки, чем лес, не бывает: тишь да гладь, да божья благодать. Шашлык жарится, птицы поют, воздух целебный. Если посторонние глаза – только заячьи или лисьи. Люблю лес, и все тут! Правда, шашлыка сегодня не будет – некому подсуетиться, но я кое-что заказал в столовой: пожарили печенку с луком, картошку запекли… Ну и еще кое-что там, в судках… Так что не пропадем.

Я молча покивал, хотя слово «стрелка» несколько напрягло: воровской жаргон никак не вязался с предстоящей встречей. Но влипать в какую-нибудь сомнительную историю я не собирался. Если что-то пойдет не так – прошу меня извинить, ребята!..

Сразу за Приозерском машина свернула в лес и заскакала по неровным, накатанным в песчанике колеям. Мимо поплыли огромные дубы, крохотные озерца, замшелые валуны, взгорки и овраги. Я опустил боковое стекло – и к запахам разогретого металла и машинного масла примешались мимолетное дыхание ветерка, сыроватая тяга застойной воды, нежная горечь лесных трав и цветов. Поневоле я задумался, засмотрелся, высунул в окно руку, сорвал с придорожного куста лист, стал вертеть и мять в пальцах. Лист был мясистый, сочный, еще секунду назад живой и трепещущий, теперь же – изорванный и измятый.

– Как и все в жизни, – вздохнул я, выбрасывая зеленую кашицу за окно.

– А? – глянул на меня Мирошник и перевел рычаг раздаточной коробки в нейтральное положение. – Приехали.

Перевалив через взгорок, «Нива» на холостом ходу скатилась в уютную ложбинку, затянутую по скатам кустами молодого орешника и бузины. Здесь было тихо и покойно, только какая-то неведомая пичуга щебетала, перелетая с ветки на ветку. Да еще журчание бегущей воды раздавалось где-то у самых ног; присмотревшись, я разглядел в траве крохотный ручеек, пересекавший ложбинку по неверному, изогнутому руслу.

– Райские кущи! – не удержался от восклицания я. – И беседку кто-то оборудовал. Насиженное местечко…

– Местный лесник постарался, – ухмыльнувшись, пояснил Мирошник, – чтобы с любовницей сюда ездить. Жена у него – не приведи господи! Рука как две мои, зла и ревнива. Однажды застукала муженька в лесничестве и так приголубила – едва того откачали. Вот он – от греха подальше…

Закатав рукава, Мирошник полез в багажник, стал доставать и носить в беседку коробки с бутылками и судками, обвернутыми в полотенца. Смахнул со стола тряпкой сор и сухие листья, расстелил клеенку и выровнял любовно края.

– А вот и гости пожаловали. Пора стол накрывать.

На взгорке показалась и съехала вниз еще одна «Нива», новехонькая, белоснежная, со шторками на окнах и щегольскими, какими-то бровастыми дворниками. И такой же щегольской по виду человек, до синевы выбритый и добротно одетый, вальяжно выбрался с пассажирского сиденья и с видимым удовольствием размял мышцы предплечий. Был человек плотен, круглолиц, сдержан, и чувство собственного достоинства довлело на его выразительном, красиво вылепленном лице.

– Заждались? – крикнул он Мирошнику, а мне подал руку с золотым перстнем-печаткой на безымянном пальце и представился: – Корнилов Борис Аркадьевич. Можно – Борис.

Сразу за тем к моим ноздрям прихлынул аромат дорогого одеколона, и я подумал, что такие мужики, как Корнилов, должны нравиться женщинам – ухоженностью, уверенностью в себе, шармом, наконец.

– Вася, давай! – велел Корнилов водителю, и тот с ловкостью хорошо вышколенного лакея вынырнул из автомобиля с большим полиэтиленовым пакетом, в котором обещающе звякало и постукивало, и понесся в беседку. – Ты там накрой, пока мы с Евгением Николаевичем перетолкуем.

И, мягко ухватив под руку, Корнилов увлек меня в сторону.

– Дело не меркантильное, отнюдь (по крайней мере, с моей стороны), поэтому не обязательно сначала пить, чтобы языки развязались. Давайте без обиняков. Дело вот в чем. Может, покажется странным, но хочу попросить за нашего начальника райотдела полковника Кривоногова. Если бывали когда-либо в Пустовце, первое село на въезде в район – Кривоножинцы. Два десятка домов и один сельмаг. Жорка… Георгий Митрофанович родом оттуда. Если честно, село задрипанное: коровы, козы какие-то… Другое дело Кривоногов: одет с иголочки, наглажен, начищен. А крестьянская хватка осталась: мужик хитрый, расчетливый…

– Да, но я…

– Терпение! Сейчас поясню… В нашем с вами ведомстве какое теперь снабжение? То-то! В милиции не намного лучше: транспорт убитый, бензина нет, мебель рассыпается. А с начальника, как и с нас, спрос: ничего не знаем, крутись, обеспечивай. Вот Жорка думал-думал и придумал, как выкрутиться. Предпринимательство идет в гору? Идет. Жиреет новая буржуазия? Еще как! А в сельхозпредприятиях земля простаивает. Вот он и сговорился, подписал с одним хозяйством договор на аренду земли – сколько-то там гектаров, в счет будущего урожая выпросил семена и пустился выращивать сахарную свеклу. В первый год – урожай, и во второй… Пошли денежки на счет райотдела. А с денежками другой расклад: мебель закупили, новый микроавтобус, появился «Опель» с ноля – под Жоркин зад. Микроавтобус управление сразу отобрало, в остальном хватку его оценили: полковничьи погоны, Жоркина физиономия на Доске почета, повышение по службе сулят и такое прочее. Отличился, но не до конца рассчитал. И на старуху, как говорится…

– Эй! – крикнул от беседки Мирошник и для убедительности указал на накрытый стол. – Господа хорошие, все готово. Пора бы того…

– Айн момент! – не очень любезно отмахнулся Корнилов, затем поднес к глазам холеную руку с ухоженными ногтями, повертел, дохнул на тусклое массивное золото перстня, краем рукава протер вензель на печатке. – Одним словом, в нужный момент объявился у Жорки недруг – бывший заместитель, фамилия Авдеев. Кривоногов этого Авдеева годом раньше спалил – кстати, спалил не просто так, а за дело. Но тот не пропал – прибился помощником к народному депутату. Дерьмо, как известно, не тонет. Прибился и стал Жорку топить: депутатские запросы, пресса, телевидение – весь арсенал. Появились свидетели, что не менты в свободное от работы время обрабатывали землю и собирали свеклу, а админарестованные, – и по этой причине резко возросло количество суточников – дебоширов, алкашей, мелких хулиганов. И другие свидетели нашлись: мол, не суточники, а хозяйственники помогали людьми и техникой. Ну а менты – тех, мол, на том поле не было никогда. И, главное, кое-кто намекнул, что часть денежек прилипла к Жорке…

– Вот-вот! – оживился я. – А вы уверены, что ничего не прилипло?

– Не уверен. Но здесь дело принципа. Во-первых, если Жорке что-то и перепало, то для райотдела он сделал во много раз больше. Разруха, ничего нет, а он – ремонт, новый автомобиль, микроавтобус. Во-вторых, противники его – люди мерзейшие, гнусь, а не люди. Не хочется, чтобы взяли верх они.

– Ну это-то понятно. Но почему, собственно, ко мне?

– Вы ведь из Берендичева. А уголовное дело на Кривоногова передали для расследования в тамошнюю прокуратуру. Поговорили бы там с кем надо, чтобы ребята дров не наломали. – Корнилов потянулся, хрустнул пальцами, крутанул головой на мощной коротковатой шее и вполголоса чертыхнулся. – Опять заклинило! Определенно к дождю… В общем, я сказал – ты подумай, – внезапно перешел он на «ты». – А пока пора бы выпить, Мирошник вона как размахался, чего доброго, рука отлетит.

– Погоди, – вырвалось у меня внезапно. – Я поговорю. Если все так, как рассказал, и этот твой Кривоногов не влип во что-то серьезное. С некоторых пор понял: надо помогать. Мне один твой друг тоже помог…

Корнилов удивленно и заинтересованно вскинул на меня рыжеватую кустистую бровь.

– Сусловец. Вы ведь дружны?

– С чего ты взял? – с внезапным металлом в голосе отрезал Корнилов. – Первое время – да. Выпивали. Охота, рыбалка, материальная помощь. Потом кое-что для себя понял… Откуда капитал, каковы повадки, что за душой…

– Он говорил – их человек десять, братьев и сестер Сусловцов, – сказал я, несколько растерявшись и навострив уши. – Все были на Севере. Хорошие заработки, стартовый капитал… Вернулись, удачно вложили деньги…

– Вот и славно, что говорил, – улыбнулся Корнилов, но по его глазам я понял – отстранился, укрылся от меня за этой улыбкой. – Пойдем. Мирошник уже измучился: спиртное на столе, а выпить нельзя.

Что-то здесь было не так, и над этим стоило поразмышлять на трезвую голову.

И снова я возвращался домой – будто плыл-качался в сонной текучей воде. Игорек что-то спрашивал, я отвечал и тотчас забывал, о чем была речь. Звучала музыка, и щемящий девичий голос напевал: «Ах какие ты говорил мне слова!» А на голосок этот накладывались, грубо, туманно, неразборчиво, обрывки лесного застолья: хмельные выкрики, смех, приставучее бормотание Мирошника: «Шляпа где? Боря, где твоя шляпа?» – и тягучее корниловское: «Отстань! В машине, где еще!» Когда же закрывал глаза, выплывало смутное видение: два кряжистых мужика, Мирошник и Корнилов, скрестившие руки с полными стаканами и пьющие «на посошок»…

Но уже в городе я немного пришел в себя и велел Игорьку завернуть в прокуратуру. И точно: в кабинете Ващенкова горел свет, тогда как остальные окна зияли черными, провальными зеркалами.

– О! – удовлетворенно крякнул Ващенков, едва я показался в дверном проеме. – Как вовремя! Садись, Женя, а то выпить не с кем. Тоска! А тут ты.

На столе у заместителя городского прокурора стояла початая бутылка водки, на листах писчей бумаги, заменявших скатерть, лежал шмат вареной колбасы, нарезанный грубыми кусками, майонез, полбатона. Посреди этакого великолепия красовалась откупоренная банка зеленых помидоров.

– На пару слов – и домой, – попытался отвертеться я, но Ващенков уже наполнил бумажные стаканчики и подал один мне.

Был он лет на десять моложе меня, открыт, приятен в общении, умен. При этом умел пойти на компромисс, но если нужно, мог упрямо отстаивать свою точку зрения.

– Коммуникабельность – отличительная черта комсомольского вожака, хоть и бывшего, – пошутил как-то о Ващенкове один из наших с ним общих знакомых и добавил с усмешкой: – А этого еще и бабы любят. Одно «но» – в последнее время часто пьет в одиночку.

В самом деле, и я замечал, что Лев Георгиевич засиживается на работе дольше других. А однажды техничка шепнула мне, округлив глаза:

– Прихожу, а он спит на стульях…

– Спит? Ну и пусть спит! У каждого свои мухи в голове, – отмахнулся тогда я.

И вот опять…

…Когда я среди ночи притащился домой, Даша ко мне не вышла.

24. Все не так, ребята

И утром Даша ко мне не вышла. Уходя, я заглянул в кабинет, но она и не подумала повернуться – лежала, уткнувшись лицом в спинку дивана. По ее напряженным лопаткам и затаенному, едва уловимому дыханию я понял: не спит, но общаться категорически не желает. Демонстрирует отношение ко мне, вчерашнему и позавчерашнему.

«Ты погляди, стала в позу! Дура! – внезапно и необъяснимо озлобился я и, выходя из дома, изо всех сил хрястнул ни в чем не повинной дверью. – И не надо, и лежи теперь, сколько душе угодно!»

Игорьку тоже досталось: едва сочувственно поглядел на мою помятую физиономию, как я расчихвостил его за налет пыли на панели «семерки».

– А когда же?.. – попытался оправдаться водитель.

Но сегодня мне было на все наплевать: на Дашкину назойливую заботу, на свои глаза напакостившего кота, отраженные в зеркале заднего вида, да и на правоту доброго малого Игорька тоже. Заткнув парню рот высокомерным, упреждающим любые возражения взглядом, я скомандовал: «Вперед!» – и, едва машина тронулась, велел ехать к ближайшему продмагу за пивом.

– И себе возьми, – ткнул я водителю хрусткую купюру. – Вчера ты выручал, сегодня моя очередь.

– А если гаишники тормознут под Козельском? – с сомнением спросил Игорек, когда мы остановились за городом у обочины.

– Пусть только попробуют! – хорохорясь, злобно выкрикнул я. – Пей, не бойся. Или я не прокурор?!

Свежее холодное пиво, как и прошлым утром, несколько примирило с действительностью, и я благосклонно поинтересовался у водителя:

– Что с ремонтом? Вчера недосуг было спросить.

– Машина как новая! – оживился Игорек. – Сами сейчас увидите. Вот бы еще два задних колеса заменить – и к зиме готовы.

– Ну-ка, перебирайся на мое место! Что-то я давно не сидел за рулем…

И мы помчались.

Не доезжая Сокольца, я втянул голову в плечи и попытался не замечать крохотный памятник по ту сторону дороги, но, как ни выворачивал в сторону подбородок, все же разглядел табличку из нержавейки, искусственный венок и букетик из нескольких увядших гвоздик, пылившийся на траве.

– Я на следующий день в церковь ходил, – заметив мой взгляд, сказал Игорек. – Вот ведь как бывает… Может, остановимся на секунду?

– Не сейчас, – сказал я, ощущая легкий озноб между лопатками. – Что за блажь: останавливаться! Пиво пил? И я пил! Как можно останавливаться!

В Приозерске время побежало, завертелось, облепило своей невидимой паутиной. Накануне сговорились с Мирошником съездить в Пустовец. Я хотел поблагодарить Сусловца за помощь в ремонте машины, а по пути планировал встретиться с Корниловым. Но то – во второй половине дня. А с утра у меня по графику был прием граждан.

Перед приемом, чтобы сбить пивной дух, я попросил приготовить мне двойной кофе. Надежда Григорьевна переспросила взглядом: «Двойной?» – и молча зазвенела в канцелярии чашками. Со своего места я хорошо видел, как ее гнутая, узкая в плечах фигура с пучком волос на затылке промелькивала в проеме приоткрытой двери – то с чайником, то с посудным полотенцем через плечо. Но вот она явилась с чашкой и овсяным печеньем на блюдце и, не без мимолетной улыбки, спросила, нужно ли еще что-нибудь.

– Накапайте в рюмку яду! – пробурчал я, отхлебнул горчайшего пойла из чашки и невольно передернул плечами. – Впрочем, уже накапали…

– Вы просили двойной… Хотите колодезной воды? В некоторых кафе к экспрессо подают холодную воду. Я не пробовала, но говорят – вкусно.

– Так и есть. Спасибо. Кто у нас записался на прием? Минут через пять запускайте первого.

Первым оказался некто Гаманюк, человек в районе известный: время от времени он начинал испытывать возбуждение, наведывался во все инстанции и требовал справедливости. Речи вел на первый взгляд здравые, глядел зорко и подозрительно и через пять минут общения выводил очередного чиновника на чистую воду.

«Неужели полная луна?» – вздохнул я, жестом предложил посетителю сесть и открыл журнал посещений.

– Как наши бюрократы? Живы-здоровы? – косясь круглым петушиным глазом, с полуоборота завелся Гаманюк. – С глубоким прискорбием сообщаю – персонально вам, блюститель закона: все живы и здоровы! Каково? И после этого вы можете спокойно пить кофе? Почему у нас не так, как у других – там, за бугром? Потому что воруют! Давайте искоренять.

– Давайте. Перейдем к делу.

– Перейдем. У меня украли кота. Орудует шайка. Отлавливают котов и собак, у которых шерсть прочная и красивая, шьют шапки, после сбывают на базаре.

«Таки полнолуние!» – я краем глаза заглянул в перекидной календарь, стоявший на столе, и невольно включился в этот театр абсурда:

– А почему ко мне, а не в ОБХСС?

– Был! – радостно поведал Гаманюк и в возбуждении заскреб давно не бритый, с налетом седины подбородок. – Был! У старшего инспектора, того, что за хищениями… Изложил. А он: Гриша, не волнуйся, иди домой. Как же, домой! Этот, старший, наверное, тоже в деле: раньше шапки у него не было, теперь есть. Вы его проверьте. Вор!

– Прямо-таки вор? Шапка у него была, ондатровая. Зачем ему кошачья? Собак в поселке дразнить?

Уловив иронию, чуткий Гаманюк беспокойно заерзал на стуле.

– Значит, искать не будете? Ну да, что вам какой-то кот! Тогда пишите: Приозерск хотят затопить. Факты? Укрепляют дамбу. Сброс воды сократили до минимума. А как пойдут осенью дожди, всех смоет. Вам хорошо, вы на возвышенности. А нам как? Ресторан пошел трещинами. Тот, что на берегу. С весны закрыт: ремонт. Знаем этот ремонт! А все рыбхоз! Их ничего, кроме выгоды, не волнует.

– Григорий… как вас по отчеству? – запершило у меня в горле.

– А знаете, я попрощаться пришел, – взглянул на меня косо и недобро Гаманюк. – Больше к вам не приду. Решительно! Потому что бес-по-лез-но: вы тоже того… Напоследок – из Библии, специально для вас. – Он достал из кармана ученическую тетрадь, сложенную вдвое, с бахромой по краям, и стал читать, отставив подальше от глаз руку с тетрадью: «Не извращай закона, не смотри на лица и не бери даров; ибо дары ослепляют глаза мудрых и превращают дело правых». Чтобы было понятно: здесь «превращают» надо понимать как «извращают». И дальше: «Правды, правды ищи, дабы ты был жив…»

Гаманюк ушел, хлопнув дверью и напоследок глянув свысока, как если бы одержал моральную победу. А я подумал, что душевнобольные люди на самом деле не так уж ущербны, как может показаться со стороны: бывает в них нечто этакое…

Еще хрипато-возбужденный голос Гаманюка доносился из канцелярии, как в кабинет не вошла – ворвалась женщина, признанная потерпевшей по делу об убийстве сожителем ее малолетнего ребенка-инвалида. В какие-то два шага преодолев расстояние от двери до стола, она без приглашения села и устремила на меня отчаянные бегающие глаза. То была молодуха, плотно сбитая и отталкивающе красивая – черными разлатыми бровями, жгучими, янтарного отлива зрачками выпуклых глаз, ямочкой на правой щеке. Судя по решительному виду и прерывистому дыханию, молодуха была до крайности возбуждена и сердита.

– Отпустите его! – сказала она злым низким голосом, и сухие глаза ее загорелись темным лихим огнем. – Зачем вы его держите? Он не виноват!

– Кого? – опешил я, не до конца веря услышанному. – Кто не виноват? Сикалов?

– Он Васеньку укачивал, укачивал – и заснул. Так получилось… А ваш Ильенко: задушил, убийство! Какое убийство?! Отпустите от греха… Я на вас жаловаться буду! Все равно Васеньку не спасешь, а там… может, там ему лучше будет… А мне? Как мне без мужика в доме?..

– Вон! – произнес я тихо и членораздельно. – Бумагу для жалобы вам выдадут в канцелярии. Больше ко мне с этим вопросом не обращаться!

Молодуха попятилась, брызнула от порога злыми слезами:

– Я в область… Я к вашему главному поеду… По-моему будет…

«А что? Я ничего, – вспомнил я кривую ухмылку Сикалова на допросе. – Плакал он как-то… как кошка плачет… Вынимал воем печенку… Я сказал раз, сказал два: уйми ты по-хорошему своего байстрюка! А когда случилось, сговорились с ней: угорел малец, и все тут. Одно слово: дура баба!»

От этой припомнившейся кривомордой ухмылки мне стало не по себе. Да, не задался приемный день! Что еще предстоит сегодня услышать?

Следующими оказались две женщины, одна молодая, другая постарше, удивительно похожие друг на друга. «Мать и дочь», – определил я, пока те, стоя в дверях, присматривались ко мне. Затем та, что постарше, решительно подтолкнула молодую, едва не насильно подвела к столу и спросила, глядя на меня свысока:

– Это ты, что ли, здесь главный?

Я утвердительно кивнул и жестом предложил посетительницам сесть, а про себя подумал о пожилой: еще одна скандалистка!

– Не стану я у тебя сидеть! – сказала та злым накаляющимся голосом. – Нечего мне сидеть! Лучше ответь, если ты главный, что за порядки такие: скоро месяц, как зарплату не дают? Жить на что? У меня все болит, лекарств без денег – сам знаешь… Мне что, помирать? Ладно мне – ей как? Одна как перст, ребенок недоношенный, ему питаться надо. Или на картошке, как в войну?

– Где работаете? Кто вам зарплату не выдает?

– Не мне – ей, – пожилая ткнула пальцем в молодую. – Мирошник не платит, кто ж еще. Говорит, денег нет, а сам масло – на сторону! Люди видят, знают. Жили-жили и приплыли – так, что ли?

– Понятно, – с облегчением вздохнул я. – Только вам не ко мне – в суд надо. Идите к адвокату, пишите заявление… Это раньше прокуратура везде нос совала, теперь другие времена. Избавляемся от советского прошлого.

– От прошлого? – крикнула вредная баба и дернула за рукав молодую. – Погляди, Милка, каков! Это он от нас избавляется! Идите в суд! А деньги где взять? – за адвоката, за суд. Милкина подруга полгода судится – и конца не видно, – и нам так же? А судья? Они с Мирошником пьют и на машинах катаются. Будет за нас этот судья или нет? А ты человек новый. Или тоже с Мирошником катаешься?

Тут я ощутил жар крови, прилившейся к лицу.

– Простите, как вас по имени-отчеству? Любовь Петровна? А фамилия дочери? Мальцева? – Я сделал запись в журнал и как можно любезнее сказал: – Любовь Петровна, будьте добры, посидите в коридоре минут пять, там есть стулья для посетителей. Мне нужно сделать один звонок… Вас пригласят…

Недоверчиво поджав губы, та постояла, подумала, потом ухватила дочь за руку и повела из кабинета.

«Черт! – мысленно воскликнул я, едва дверь за ними закрылась. – Черт! Приплыли! Неужели за один проступок придется расплачиваться всю жизнь? Или переступить и идти дальше? Но тогда будет как в проповеди: истинным наказанием за грех являются не беды и напасти, а утверждение человека во грехе. Утверждение во грехе… То есть безвозвратно?.. Нет уж, через себя не переступишь!..»

Я снял трубку и набрал номер.

– Але-о! – послышался знакомый, потрескивающий в мембране голос. – Евгений Николаевич? Вы? Что так рано? Уславливались после обеда…

– Я по другому вопросу, Василий Александрович. У меня на приеме женщина, жалуется: задерживаете зарплату.

– Жалуется? Так пошлите ее… в суд, – хохотнул голос в трубке. – Кто такая, кстати? Фамилия? Я тут с ней потолкую…

При звуке этого хохотка злая, негодующая волна ударила мне в голову: Мирошник говорил со мной, точно я уже давно был если не соучастником, то, по крайней мере, на его стороне.

– Толковать вы с ней не будете! – процедил я жестко и непреклонно. – И мой вам совет: если не хотите испортить добрые отношения, переносить их на служебные не стоит. Какая на заводе задолженность по зарплате? Так вот, до конца недели задолженность придется погасить. Нет денег? Хотите, чтобы проверили движение средств на счетах? Вот и хорошо. В четырнадцать часов жду вас с письменным подтверждением о сроках выплаты.

Я дал отбой, вдохнул полной грудью, точно ныряльщик, выбравшийся на поверхность, и пропел хриплым баритоном: «Все не так, ребята…»

25. Обезьянник

В кабинет вошла пожилая женщина, по виду робкая и забитая, стала у порога, поглядела на меня с испугом, как на чудо-юдо заморское. Лицо у нее было отечное, веки припухли, глаза показались мне размытыми, как у долго плакавшего человека. Я пригласил ее подойти поближе и сесть, она вскинула голову с недоумением: что? куда подойти? зачем? Потом закивала, сделала шаг-другой, но сесть не решилась – сжала кисти больших рук в замок, словно в храме перед иконостасом, и вымолвила:

– У меня сын пропал! Вчера забрали, домой не пришел. А эти говорят: у нас его нет. Как нет? Этот, в форме, приходил, велел: пойдем… А теперь нет?

Внезапно нога у женщины подломилась, но она оперлась о край стола и устояла. Уголки губ ее задрожали, на глазах показались слезы. Сердце у меня сжалось: я никогда не умел успокаивать плачущих женщин. «Черт, только не это! А если бы упала?» – и, сорвавшись с места, я пододвинул женщине стул, положил ей на плечи руки и усадил.

– А теперь рассказывайте, что у вас произошло.

– Так что ж, ничего такого, – заторопилась женщина, налегая грудью на столешницу и вытягивая ко мне худую жилистую шею. – Сельмаг днями обчистили. А вчера вечерять – стук в окно: этот, мордастый, с погонами… участковый… Кличет: пойдем. А мой – он как телок: не спросивши куда, встал и пошел, не евши. Картошка и захолола… – Женщина не удержалась, всхлипнула. – Я всю ночь глаз не сомкнула: нет его и нет! Утром на автобус – и сюда, а эти, которые в форме, меня на смех: иди, бабка, домой, у нас такой не значится. Я – в двери, а эти за спиной – шу-шу: он, говорят, сельмаг обчистил… Какой сельмаг, когда? Мы с ним на картошке и огурцах вторую неделю!..

– Как сына зовут?

– Федька. Федор Федорович Иванников. У них он, прячут его. Скажи, милый человек, пусть отдадут…

Женщина все-таки заплакала.

– Надежда Григорьевна! – тотчас призвал я во спасение секретаршу. – Дайте женщине воды и проводите в коридор – пусть обождет там. А мне – надзорное производство по делу о краже из сельмага и сводки о задержании граждан за последние два дня.

В надзорном производстве я обнаружил одну-единственную бумажку – постановление о возбуждении уголовного дела. В сводках о задержанных лицах фамилия Иванников тоже не значилась.

«Интересное кино! – мысленно воскликнул я, как говорили в дни моей молодости. – А не посетить ли мне с проверкой обезьянник?»

Дежурный по райотделу, нагловатый капитан с черными, змеящимися по краю верхней губы усиками, за какую-то провинность переведенный из Госавтоинспекции в дежурную часть, небрежно козырнул, подал мне журнал задержанных и широко зевнул, отворотив челюсть в сторону.

– Иванников? Нет такого.

– Прекрасно! Подвал откройте! – приказал я, сузив глаза и поигрывая желваками. – Обедают? Ничего, погляжу, чем вы их там кормите.

Капитан нехотя полез в ящик стола, загремел связкой ключей, потянул на себя тяжелую дверь, выкрашенную в жуткий бордовый цвет и оббитую для прочности коваными пластинами. Сразу за дверью разверзся крутой ход в преисподнюю – бетонные ступени, ведущие в полуподвал. Здесь было тепло и чисто, облицованные плиткой стены тускло отсвечивали сиянием лампочек, прилепленных высоко под потолком и убегающих вглубь узкого коридора. Но благолепие это портил тяжелый, спертый дух немытых тел и лежалого белья, ударивший в нос, едва я стал спускаться вниз по ступенькам.

– Дежурный по изолятору временного содержания старшина Кривонос! – поднялся от стола коротконогий большеголовый человек с землисто-серым цветом лица, как если бы сам угорел от этого подвального духа.

– Ну-ка, поглядим, кто у вас тут на отдыхе!

Сутулясь и покашливая, старшина отпер первую камеру – там стояли тазы и ведра с остатками раствора, а на стене подсыхало большое, недавно оштукатуренное пятно.

– Ремонт, – коротко пояснил он и поковылял ко второй камере.

Здесь сидели трое: средних лет цыган, кривой на один глаз, вихрастый парень в разодранной у плеча футболке и унылый остроносый мужичонка лет пятидесяти, в роговых очках и почему-то в кепке из солнцезащитной парусины. Согласно протоколам о задержании, цыган подозревался в краже фуражного зерна в одном из хозяйств, парень учинил злостное хулиганство в районном клубе, мужичонка в кепке, будучи кладовщиком заготконторы, систематически расхищал вверенное ему имущество.

В третьей камере лежал чей-то плащ, потрепанный журнал «За рулем» и грязный носовой платок в синюю клетку.

– Увели субчика на суд, – равнодушно протянул старшина, подавая мне протокол задержания. – Это тот, что пьяным наскочил на киоск. «Жигули» – на крыше, киоск – без стекол, продавщица – в обмороке. Ну и ущерб: спиртное там переколотил, бочку с пивом помял. Сегодня отгребет. Или отпустят? Как думаете?..

– Это все? – перебил я, заглядывая в папку с бумагами. – Кто-нибудь еще есть? Откройте-ка последнюю камеру!

Старшина потоптался, повздыхал, глянул искоса, с каким-то горестным удивлением, словно поинтересоваться хотел: а оно вам надо? Потом лязгнул тяжелым засовом, распахнул дверь. Навстречу нам с нар поднялись двое: тот, что постарше, поглядел с веселым удивлением и тотчас потупил взгляд; тот, что моложе, втянул голову в плечи, инстинктивно подался назад и схватился непроизвольно за бок.

– Фамилия? – спросил я первого. – За что сидите?

– Семенов, – коротко и уверенно доложил тот и оскалил золотозубый рот. – Семейный дебошир. Теща настучала, квочка драная!..

– Федор Иванников, – сказал второй, и кончик носа у него от волнения побелел. – Я не знаю за что… За кражу…

Парень был явно напуган и вид имел болезненный, нездоровый.

– Почему у него глаз подбит? – вопрошающе повернулся я к старшине. – Почему скрюченный? Удар по почкам?

– Такого доставили, – промямлил тот и оглянулся на дверь. – Можно вас на минуту? – И едва мы вышли в коридор, округлил глаза и зашептал: – Бомбанул сельмаг. Вчера вечером доставили. Протокол составить не успели. А я что могу? Я выполняю…

– А с ним кто?

– Так этот… подсадной. Должно, скоро расколет…

– Может, и расколет. А пока вот что. Возьмите лист бумаги, садитесь и пишите объяснение на мое имя: почему в изоляторе незаконно, без протокола задержания, содержится человек? Кто доставил? Распорядился кто? Живее, я жду!

С видом обиженным и несчастным старшина заковылял к столу, грузно сел на табурет, почесал за ухом, заскреб по бумаге, забирая строчками вкривь и вкось.

– Писать, как есть? – с сомнением переспросил он. – И про подсадного?

Поднявшись наверх, я потребовал объяснения у дежурного по отделу, – и когда капитан попытался соскользнуть, заявив, что ничего не знает, так как заступил на дежурство только утром, я оборвал наглеца с металлом в голосе:

– Еще слово – и возбужу уголовное дело! А там будете оправдываться, рассказывать, что да как. Хотите? Тогда через полчаса объяснение должно быть у меня на столе. И вызовите ко мне Германчука с материалами о краже из сельмага. И Савенко заодно – он заменяет сейчас начальника райотдела? – вот его… Исполнять!

Я вернулся в прокуратуру. Иванникова сидела в коридоре под фикусом и держала на коленях стакан с водой. Увидев меня, она попыталась встать и при этом выплеснула на платье остатки воды, но я жестом усадил женщину на место и попросил подождать еще немного.

И десяти минут не прошло, как в кабинет, слегка запыхавшись, глядя настороженно и вместе с тем самоуверенно, вошел майор Савенко.

– Здравия желаю! – он с небрежной интонацией пожал мне руку, уселся напротив, забарабанил тугими пальцами по столешнице. – Что за шум-гам, Николаевич? Что такого случилось? До смерти напугали дежурного…

– Германчук где?

– Боится идти. Я за него.

– Ладно, с Германчуком позже. Все равно протокола задержания в деле нет. Или я не прав? Тогда вот что: Иванникова немедленно освободить. Во-вторых, провести служебное расследование, виновных наказать: участкового, опера – кто там отличился? Материалы служебного расследования направить в прокуратуру.

Савенко забарабанил еще сильнее, сжал губы в упрямую складку.

– А может, пусть посидит? До завтра, а? Чуть поднажмем – расколется. Его рук дело, я уверен! А так будет висяк. Вам надо нераскрытое дело? Мне не надо. Мы должны быть заодно – как две руки. Одно дело делаем. – Тут он нагнулся и прошептал со скрытым намеком: – Вы ведь тоже не святой. Если узнают историю с «семеркой»…

– Что?! – злобным свистящим фальцетом выкрикнул я, приподнимаясь и нависая над майором. – Хорошо подумали? А теперь усвойте раз и навсегда и другим передайте: я никогда не был и не буду управляемым. Сегодня могу с вами выпить, завтра, если понадобится, закрою в обезьяннике. Как в песне поется: «Все не так, ребята…»

– Но Евгений Николаевич!..

– Если через пять минут Иванников не будет освобожден, кто-то из вас сядет. За что? За превышение власти или служебных полномочий. В подвале окажется не он – кто-то другой. Время пошло!

У Савенко запрыгали губы, зрачки недобро сверкнули, но он сдержался – лишь непроизвольно сжал кулаки и тотчас укрыл их от греха на коленях.

– Черт с ним, пусть гуляет! Но вы сейчас не правы, Николаевич. Ладно. Скажите бабе, которая в коридоре, чтобы подождала у райотдела: выпустим. Но если окажется, что сельмаг бомбанул этот даун – ее сынок, что тогда?

– Вот тогда и посадим. А пока – что наперед загадывать?!

Савенко досадливо стукнул кулаками по коленям, поднялся и затопал к двери. В канцелярии на какой-то вопрос Надежды Григорьевны он пробурчал нечто нечленораздельное и был таков.

Не прошло и получаса после его ухода, как мне позвонил заместитель прокурора области Бутырский. Судя по голосу, бывший мой одноклассник и приятель был не на шутку сердит и сразу взял быка за рога.

– Что ты там творишь? Скучно тебе, да? Кого выпустил из подвала?

– Менты настучали? Савенко? Шустрый он парень, как я погляжу, – и не хотел – захохотал я. – Выпустил! Незаконно задержанного. Содержался без протокола и, главное, без всяческих оснований в ИВС. А еще раз стукнут – возбужу дело! Если не хотят понимать по-хорошему…

– Ну ты там не очень! Разошелся! Все такой же упертый, – пробурчал Бутырский, не раз битый-колоченный мной в школьные времена, а теперь изредка позволявший повышать голос. – Скажи лучше, когда приезжать на рыбалку? Клев хороший или так себе?

– Иди ты к черту, Андрюха!

– И ты туда же! Так я приеду на днях. У меня такая прикормка есть!..

«Все-таки хорошо, что хоть кого-нибудь можно безбоязненно послать к черту! – улыбнулся я, положив трубку. – А если бы позвонил кто другой, что тогда? Огрызаться, доказывать, что не верблюд? Уйти, хлопнув напоследок дверью? Кому от этого было бы легче? Уж точно не мне! Хм, упертый!..»

Тут я припомнил давний эпизод, когда в бытность свою помощником прокурора поддерживал обвинение в областном суде по делу о нарушении закона о валютных операциях. Статья была по тем временам грозная, дело пребывало на контроле у руководства, хотя, на мой взгляд, яйца выеденного не стоило.

Некоему восемнадцатилетнему недорослю досталось наследство после умершей бабушки – десять золотых пятерок царской чеканки. Горя желанием приодеться, купить магнитофон и пожить на широкую ногу, недоросль начал приискивать покупателей, не особо задумываясь, к чему это приведет. После трех удачных сделок его повязали на четвертой, – иначе и быть не могло в те странные «совковые» времена.

Кроме недоросля, среди обвиняемых оказались старуха-самогонщица, у которой при обыске нашли трехлитровую банку с деньгами под полом, некий дантист сомнительной национальности и еще двое, одному из которых в ходе досудебного следствия поменяли статус обвиняемого на статус свидетеля.

После каждого судебного заседания я должен был докладывать о ходе дела тогдашнему заместителю областного прокурора по фамилии Явтушек – человеку, насмерть испуганному жизнью и вместе с тем жесткому, властному и не терпящему возражений, если имел дело с подчиненными.

– Ну? – спросил он меня перед судебными прениями. – Какова позиция государственного обвинителя?

– Умысла как такового не было, – сказал я. – Так, одно мальчишество. Видели бы вы этого обвиняемого: глист в обмороке!

– Незнание закона не освобождает от ответственности, – воздел палец к потолку Явтушек. – Проси по восемь лет. Каждому. Никаких возражений! Дело политически важное. Станем миндальничать, нас там, – и он еще раз назидательно ткнул пальцем в потолок, – не поймут. Выполняй!

С тяжелым сердцем я поплелся в суд.

– И каковы ценные указания руководства? – поинтересовался у меня перед прениями судья.

– Расстрелять через повешение! – прорычал я и грязно выругался. – Вот же чинуша, вот же перестраховщик! Восемь лет каждому! А?

– А вы как же?

– Красная цена – три года условно. И будь что будет!

По оглашении приговора судья немедля выпустил всех троих из-под стражи.

– Ох! – схватился за сердце Явтушек, когда я докладывал о результатах рассмотрения дела. – Пишите протест! Это неслыханно: всем обвиняемым – условно! По такой статье!..

Я покивал с удрученным видом, но протест не написал.

И вот теперь, припоминая о своем давнишнем упрямстве, неожиданно скорчил смешливую рожицу своему отражению в зеркале и прогнусавил из Козьмы Пруткова: «Звезда упала на заслуженную грудь…»

26. Замечательное семейство

Как было сговорено накануне, Мирошник заехал за мной после обеда. С непроницаемым лицом он подал мне половину стандартного листа бумаги, упрятанную в прозрачный файл, на которой я разглядел короткую фразу, что зарплата бригаде выплачена, под фразой – печать и подпись неразборчивой закорючкой.

– Письмо, как и обещал, – буркнул он, избегая моего взгляда. – А на горюче-смазочные материалы средств уже нет, уплыли. Ну и чтобы все было ясно, баба эта сквалыжная, не баба, а…

– Сквалыжная или нет, а платить рабочим надо, – наставительно изрек я, пряча письмо в карман пиджака. – Ну, чего стоим? Время не ждет.

– Время – понятие растяжимое, – возразил Мирошник, впрочем, вполне миролюбиво. – По себе знаю: чем больше спешишь, тем вернее опаздываешь. Мало ли что там, за поворотом!..

Пути было километров тридцать, не более, но первую треть мы ползли и тряслись, будто в разболтанной телеге: дорога пестрела ямами и ухабами, после ночного дождя затянутыми эмульсионной пленкой, асфальт маслился глиняными намывами с обочин, и машина то проваливалась, то едва не юзом скользила. Но на территории Пустовецкого района все тотчас переменилось: на месте ям замелькали свежие заплатки, дорога раздвинулась и повеселела.

– А вот и Кривоножинцы! – перекрикивая свистящий вой двигателя, сверкнул зубами Мирошник и сбросил газ.

Я с любопытством завертел головой. Деревенька как деревенька: хатки, сельмаг, каменная церквушка, на выезде – автозаправочная станция. Ни коз, ни коров, ни коровьих лепех. Только дохлый кот на обочине да наглый ворон над ним. Не тоска, но скука. И все-таки Корнилов зачем-то наврал, что село задрипанное…

На въезде в Пустовец стояла корниловская служебная «Нива». Сам Борис Аркадьевич, поджидая нас, неспешно прохаживался у обочины и длинным прутиком сбивал придорожные лопухи. Сегодня он надел костюм в широкую полосу, напялил черную фетровую шляпу и в этом странном наряде казался важным, величественным и вместе с тем нелепым, в чем-то даже смешным.

– Передайте вашему протеже, – поздоровавшись, сказал я Корнилову, – что завтра во второй половине дня нас будут ждать. Пусть захватит все, что посчитает нужным: документы, счета, договоры, акты. Его допросят, потом пообщаемся в неформальной обстановке. Там тоже считают: дело дутое. Так что пусть спит спокойно.

– Гут! – хлопнул в ладоши Корнилов и подозрительно прищурился. – А вы что же? В гости к Сусловцу собрались? Или ко мне на опохмел?

Я непроизвольно дернул плечами, а Мирошник притворился глухим.

– Ясно. Ну, как говорится, пойдешь направо… Шучу, шучу!

– И тебе не хворать! – не сдержался я, а про себя добавил: «Говорил бы прямо, а то напускает туману. Чем же тебе не по нутру Сусловец?»

В Пустовце мы поехали по длинной, выгнутой, будто хребет динозавра в палеонтологическом музее, улице. Потянулись одноэтажные дома, проходная какого-то завода, булочная с крытым фургоном у входа. Мужичок-с-ноготок в фартуке выгружал из фургона поддоны с хлебом и, выгибая спину, заносил их в распахнутые двери булочной. Едва мы поравнялись, как в окно пахнуло свежим хлебом, и я невольно проглотил слюну, как будто вправду хотел есть.

Затем мы обогнули кольцо с пыльной клумбой посредине, проскочили мост через неширокую речушку и на подъеме завернули в боковую улочку. Здесь был новый микрорайон, застроенный пятиэтажками, и они горделиво воздымались над шиферными крышами уцелевших от сноса частных домов, все торцевыми стенами обращенные к дороге.

– Приехали, – сказал Мирошник, завернул к одной из пятиэтажек и заглушил двигатель.

Я вгляделся и от удивления едва не раскрыл рот: к торцу здания было пристроено нечто о трех этажах, крытое буро-коричневой металлочерепицей, с позолоченным шпилем-башенкой, высокими оконными рамами и голубыми стеклами, переливающимися на солнце розовыми и золотыми отблесками. В недоумении я обернулся к Мирошнику, но тот молча присвистнул и взглядом поманил меня за собой.

– Это как? – все-таки успел спросить я вдогонку. – Кто разрешил? Как такое может быть?

– И не такое может! – хохотнул тот и, как мне почудилось, поглядел на меня со скрытой насмешкой. – Была бы мошна полна… А вот младший брат Сусловца, Геннадий Николаевич. Привет, Гена!

На звук голоса невысокий человек лет тридцати, разговаривавший на крыльце с каким-то здоровяком в защитной униформе цвета хаки, – судя по всему, охранником, поставленным у входа, – спустился по ступенькам к нам навстречу и, глядя с холодным прищуром, поочередно пожал каждому руку. «Будто бандит на стрелке», – тотчас определил я, искоса поглядывая на его серовато-бледное, почти бескровное лицо, подергивающийся уголок рта и нервные кисти рук, готовые каждую секунду стиснуться в кулаки и заняться мордобоем.

Вслед за Сусловцом-младшим мы вошли в дом, изнутри поразивший меня странным сочетанием офисной аскезы и роскоши жилья состоятельного семейства, где ни в чем не привыкли себе отказывать, поднялись на второй этаж и там, в большой светлой столовой, увидели хозяина дома.

Иван Николаевич обедал, сидя лицом к входу. Кожа на его загорелых щеках двигалась вместе с мощными, как у бульдога, челюстями, бегал туда-сюда крупный кадык, рот был ал и влажен, и даже волчьи уши торчали не так сторожко, как во время нашей последней встречи.

– А! – степенно проглотив очередной кусок, он размашистым жестом пригласил нас к столу. – Отобедайте со мной. Верно, Вася привез голодным? – подмигнул он, а когда я водрузил на стол бутылку коньяка, купленную для этого случая в супермаркете, крякнул и потер руки: – О! Какой обед без ста грамм! Но я, с вашего позволения, приму водочку…

– Водочку так водочку! – сказал я, пододвигая свою рюмку.

На столе стоял хрустальный графин, наполовину полный и запотевший в тепле. Ухватив за горлышко, Иван Николаевич изволил налить каждому по полной стопке, хитро глянул – и мы со звоном чокнулись, как три охотника на привале.

– Закусывайте, пока горячее принесут, – кивком указал на стол Сусловец, затем позвал: – Маня! Давай неси суп! – И, встретившись со мной взглядом, с усмешкой добавил: – Мы люди простые, Евгений Николаевич. Селедочка с луком, колбаска, салат из огурчиков-помидоров – просто и питательно. И супец с говядиной. А всякие там деликатесы – омары, устрицы, лягушачьи лапки – не уважаю: никакого толку, одно баловство. Зато селедочка, а?

Появилась Маня с супницей в руках. Супница сверкала великолепным белоснежным фарфором. На дородной, пышущей здоровьем румяной Мане топорщился и нежно похрустывал накрахмаленный фартук. Повсюду – на потолке, на стенах, на паркетном полу, на руках и лицах – плясали солнечные зайчики.

Пока мы с Мирошником звенели ложками-вилками, Сусловец, первым закончивший трапезу, откинулся покатой спиной на спинку стула и, как бы свысока наблюдая за нами, пустился в рассуждения, очень похожие на обыкновенную похвальбу. Я слушал вполуха, поскольку чувствовал себя все более стесненно, неуютно, и запомнил только обрывки смыслов и некоторых несвязных фраз.

– …купил в доме квартиру, другую, потом пристроил офис, пробил в стене двери – и вся недолга. Разрешение? Пусть бы попробовали не дать разрешение! Я, между нами, скупил почти весь город. Завод железобетонных конструкций мой, молокозавод мой, крупорушка, станция техобслуживания, кафе, два магазина – мои. А если все в один момент станет? Тогда городского бюджета как не бывало! Потому как главный налогоплательщик – я! И мне не позволят? Вот им, красавцам! – скрутил он кукиш и обвел им все четыре стены. – А еще вот что…

Тут я едва не подавился налистником, принужден был запить кусок, едва не ставший поперек горла, минеральной водой и невольно пропустил начало следующей фразы.

– …а брат, Генка, он как помешанный: у него в машине всегда ружье. Я говорю: смотри, в кого-нибудь пальнешь… Соблазн всегда есть, говорю ему. А он: люблю, понимаешь, оружие! Верно: у него шашка, охотничий карабин, еще какая-то хрень. Потому как молодой, гормон возбудился и не дает жить. Пусть! Женится – перебесится. Главное, чтоб не заигрался. Верно я говорю, Евгений Николаевич? – Я покивал головой, а про себя подумал: когда-нибудь потом перебесится, а пока возит в автомобиле заряженное ружье, и это – при коротком уме и бешеных дергающихся губах. – А еще у Генки страсть к машинам. Любит погонять с ветерком. На днях задавил козу – вылезла, тварь безмозглая, с обочины на дорогу. Я, конечно, заплатил, мне не жалко, была у человека коза… Но хозяин какой-то… Да! Говорю ему: что за цена? Она что у тебя, золотая? Мекает под гармошку, что ли? Но заплатил, черт с ним! Ссориться с людьми не с руки, у меня большие планы на следующие выборы.

Тут он спохватился, что-то прикинул в уме и вдруг спросил, доволен ли я ремонтом злополучной «семерки». Еще бы недоволен! Но мне все более тягостно было находиться в этом блистающем чистотой и достатком доме, слушать самодовольный треп хозяина и от невозможности подняться и уйти наливаться минеральной водой. И потому, когда Сусловец выбрался из-за стола и предложил: «А давайте кое-что покажу вам», – я со вздохом облегчения поднялся, и мы с Мирошником двинулись за ним вслед.

Через внутренний переход мы спустились в гараж, оборудованный под домом. Щелкнул тумблер, и в сиянии ламп дневного света заблестел, заиграл серебром кузов шикарного легкового автомобиля.

– «Мерседес»! С ноля! – восхитился у меня за спиной Мирошник.

– Подарок жене на день рождения, – надувая щеки, пояснил Сусловец и с легким щелчком распахнул водительскую дверцу. – Небольшой, «цэшка». В самый раз для молодой женщины. Пусть ездит. Мы недавно женаты, она у меня вторая, Виталина. А первой нет давно и не надо; живет себе где-то, и черт с ней! А, Вася?

– Пусть живет, – милостиво разрешил Мирошник, забираясь в кабину «Мерседеса». – Эх, для моей комплекции маловат! Тесно, будто в ящике. Как по мне, лучше, чем «Волга», машины нет: едешь как на диване…

– Ну вот, и здесь был Мирошник! – раздался насмешливый голос, и, обернувшись, я увидел молодую женщину, спустившуюся в гараж вслед за нами. – Вася, а Вася, может, и наряды мои примеришь?

– Не тот размер, разойдутся по швам, – ухмыльнулся тот, не без труда выбираясь из кабины. – Ездила уже или только пыль протираешь?

– Вот еще! Или некому в доме пыль протереть? А кто это с вами?

– А кто с нами, а кто с нами, – нежно пропел Сусловец, со слоновьей неуклюжестью целуя жену в кончик носа, – а кто с нами, не скажу. Поехали, Вита, в Дубки. Проветримся, поглядим на стройку.

– Сами езжайте, у меня дела. Звонили из салона: трубу прорвало, вода хлещет, сантехник пьян. И с бухгалтерией надо разобраться: полгорода ходят с нашими укладками, а выручки кот наплакал. Так что без меня…

Она еще раз скользнула по мне мимолетным взглядом и отвернулась. А мне почему-то показалось, что неуютно в этом доме не мне одному…

И точно в противовес этим мыслям за спиной прозвенел совсем иной, раздраженно-осиный голос Виталины:

– Выгоню я этого сантехника. Надоел! Как думаешь, Ваня?

– А и выгони! – тотчас одобрил жену Сусловец. – Ты в салоне хозяйка, тебе решать.

«Все-таки показалось, – не без сожаления вздохнул я. – Сколько живу, а все не отучусь делать скороспелые выводы…»

27. Замки воздушные, замки каменные

– Куда едем? – спросил я Мирошника, когда фанфаронский офис Ивана Николаевича исчез за поворотом дороги. – Что такое эти Дубки?

– Одно интересное место, – уклончиво отозвался тот. – Их есть у нас… Куда это он намылился?

Джип Сусловца, несшийся впереди, неожиданно притормозил, свернул на асфальтовую дорожку между домами и остановился у остекленного входа в кафе. Вглядевшись, я прочитал на вывеске незамысловатое, подсвеченное огоньками название: «У Владимира». Мы переглянулись, затем Мирошник с ухмылкой произнес: «А!» – и направил «Ниву» следом.

– После обеда хочется чего-то холодненького. Или горячего, например кофе, – загадочно посверкивая глазками, сказал Сусловец, поджидавший нас у дверей. – Здесь прекрасный вишневый сок. А кофе – самый что ни на есть итальянский. Что – на выбор?

Я сказал, что хорошо бы вишневый сок.

Кафе оказалось небольшим, но на удивление чистым и уютным. Едва мы уселись за столик у окна, как к нам подошел совсем юный, похожий на херувима официант в белой сорочке и черных брюках с блокнотом в руках и с заранее заготовленной доброжелательной улыбкой спросил, что мы хотели бы заказать. Белесый чубчик, голубые глаза, приятные манеры были у этого официанта, и когда Сусловец заказал всего лишь по стакану вишневого сока, тот и глазом не моргнул: сок так сок.

Через считаные минуты сок в высоких стаканах с высовывающимися из них разноцветными соломинками появился на столе. Вместе с соком было подано блюдечко с продолговатыми дольками черного шоколада.

– От заведения, – пояснил официант высоким, неокрепшим голосом и направился было к стойке, но Сусловец внезапно поймал парня за руку:

– Посиди с нами. Соку выпей. Давай-давай, не стесняйся!

– Сидеть в рабочее время работникам запрещено, – слегка покраснев, вежливо отказался тот. – И… я сегодня один на зале, не управляюсь…

– Молодец! – одобрил официанта довольный Сусловец и, когда парень отошел, заерзал в кресле, потер руки и обратил ко мне сияющие глаза. – Ну, каков? «Сидеть запрещено…» Володька, сын! Я ему – кафе, но говорю: учись всему сам. Не гнушайся: мой, подавай, подбивай бабки, вникай в каждую мелочь. Начинать надо с самого низу: поднимешься наверх – не споткнешься о какую-нибудь хреновину. И ведь вникает! Будет из него толк. А подрастет – сделаю его мэром.

Вот как: выходит, сок нам подавал будущий мэр!

– Хороший парень, – неопределенно похвалил я. – И сок здесь вправду отменный.

А про себя подумал: пока еще эти замыслы не прочнее замка из песка. Но уже прикидывает, строит планы! Что-то знакомое, дай бог памяти. Ах да, Петруша Гринев у Пушкина: «Матушка была еще мною брюхата, как уже я был зачислен в Семеновский полк сержантом». Неужели времена возвращаются?..

И снова мы сели в автомобили и покатили.

Мчавшийся впереди джип Ивана Николаевича свернул за Пустовцом с главной на второстепенную дорогу, и за поворотом нас сразу обступил лес – сперва смешанный, затем все больше дубовый. И вскоре одни дубы нависали со всех сторон – столетние, двухсотлетние, в три обхвата, раскинувшие свои кроны сумеречно и величаво. Дорога петляла, в просветах между огромными стволами синели густые тени, отвалы вдоль дороги золотились не то песком, не то белой глиной.

Я невольно засмотрелся и пропустил тот миг, когда лес стал редеть, и за последними деревьями замелькали хатки из красного и белого кирпича, крытые серым шифером и огороженные сквозными штакетниками.

– Дубки! – крикнул Мирошник. – Ох и красота здесь, честное слово! Не в селе – за селом!

В самом деле, село было как село, только и всего, что роскошные дубы высились вдоль дороги. Но вот мы сделали крутой поворот и по покатой дуге стали заваливаться куда-то вниз, под гору. И тотчас дома расступились, и на широком пространстве открылась сказочная картина: каменное плато, за ним нагромождение валунов, а между ними, в каменных берегах, небольшая река, бурная, пенная, стремглав несущаяся куда-то. Через реку был проложен мост, под мостом устроены заслонки, через которые с грохотом перекатывались веселые желтовато-зеленые потоки. А за мостом вздымался к небу огромный холм, огороженный каменными стенами, с чугунными воротами посредине, за которыми виднелись вычурные остовы недостроенных зданий.

– Это что за редуты и бастионы? – спросил я не без иронии, в которой крылась не столько насмешка над провинциальными амбициями Сусловца, сколько неподдельное удивление размахом стройки, развернувшейся перед моими глазами.

– Имение Ивана Николаевича, – пожал плечами Мирошник, и впервые за сегодняшний день я уловил в его зрачках янтарные капельки змеиного яда. – И не редуты-бастионы, а дворцы и храмы. Впрочем, сейчас сами убедитесь.

– А зачем столько? – глупо спросил я. – Разве одного дома мало?

Мирошник глянул на меня как на идиота, кряхтя, полез из автомобиля и, разминая предплечья, сделал несколько круговых взмахов руками. Тут только я увидел, что пути дальше нет: дорога уперлась в мост-дамбу, как если бы только для того и была проложена, чтобы соединить районный центр с владениями Ивана Николаевича Сусловца.

Тут подошел хозяин холма и всего, что на холме, костяшками пальцев постучал в боковое стекло, поманил меня из автомобиля.

– Милости прошу! Как вам мои владения?

– Место замечательное, – сказал я, вертя головой. – Даже представить не могу, как здесь будет, когда доведете все до ума.

– Будет сказка! Я сейчас покажу, и вы поймете, – взял меня под руку Сусловец. – А ты, Вася, – жестом остановил он Мирошника, двинувшегося было за нами, – поди погуляй, попей водички, воздухом подыши. Тебе все и так известно, чего даром карабкаться по камням.

Вдвоем мы поднялись на мост-дамбу, стали у невысоких перил. Внизу, под нашими ногами, шумела и пенилась нетерпеливая вода, огибала валуны, расшибалась и сверкала на солнце мельчайшими радужными брызгами. Лицо и шея тут же стали у меня влажными, запах водорослей и прибрежных трав вскружил голову. «Как замечательно, как хорошо!» – хотелось воскликнуть мне, но мешала нависавшая, маячившая рядом слоновья туша Сусловца. Мне уже хватало общения с этим человеком на год вперед, и я корил, корил себя за неблагодарность, хотя дело, если вдуматься, было совсем в ином…

– Люблю я нашу родную природу, – со слезой в голосе начал Сусловец, и если бы не эта слеза, я и вправду мог бы ему поверить. – И людей наших люблю. Жалею и люблю. Я ведь все это для людей. Вот дамба. А на дамбе – видите тот домик? – будет электростанция. Вода вырабатывает ток, а я дам бесплатное электричество всему поселку. Однозначно – всем людям. А что, пускай пользуются! Каково? Теперь стройка. Я здесь жить буду, в том доме, что на самой вершине. Да, три этажа, и внизу, под землей – еще три. А в том, что ниже, у самых ворот, – там будет охрана, садовник, повара. Чтобы честь по чести: вот где я и вот где они. А справа большой павильон – там будет бассейн, бильярдная, кинозал, всякие трахты-барахты. Для всех. Сменился, например, охранник, захотел отдохнуть – иди плыви. Или шары погоняй, я не против. Главное, будь человеком!

Губы его дрогнули, глаза увлажнились, но мужественной рукой он отер скупую слезу. Затем поворотился к уступу скалы над речушкой, на котором угадывались очертания строящегося храма, забранного в металлические леса, – даже не храма, а ажурной колокольни, устремленной к небу, как горящая свечка. Перекрестив на скалу выпуклый лоб, Сусловец продолжил:

– А вот храм – сыну, Володьке. Владимирский храм, а?! Я уже заказал иконостас – нигде больше не будет такого иконостаса. А за храмом построю Володьке дом: женится – пусть живет, как хочет, но чтобы рядом. Отец, сын, род – вместе, как раньше жили. Вот такая мечта. Как думаете, Евгений Николаевич, сбудется или нет?

Непременно сбудется, заверил я. А про себя добавил, что хорошо бы эту патоку запить стаканом холодной родниковой воды.

Состояние душевного разлада во мне с каждой минутой усиливалась: излияния здоровенного мужика, сентиментальность со слезой и вместе с тем настороженно-цепкий взгляд и ухватки человека, прошедшего огонь, воду и медные трубы, казались мне смешными и неискренними. И в то же время не отпускал стыд: как-никак, именно Иван Николаевич помог мне, и вот теперь я накатил на него губу. Ну неумен он, зато хитер. Ох как хитер! И средств не выбирает, судя по характеру, прет напролом, если выходит не так, как ему пожелалось. Но ведь не один он такой…

– А, черт! – воскликнул Сусловец голосом артиста Джигарханяна из мультфильма «Банкет»: мы медленно поднимались в гору, к недостроенному особняку о трех этажах, и на крутой притоптанной дорожке он оступился и едва не подвернул ногу. – Когда-нибудь здесь будут ступени. А пока хочу показать кое-что, – запыхавшись, настойчиво увлекал меня за собой он.

По широкой, еще не оборудованной перилами лестнице мы поднялись на крыльцо, открыли временную щитовую дверь и вошли в дом. Здесь было сумеречно и тихо, изо всех углов тянуло сквозняком, пахло сухой глиной и древесной стружкой. Но ни бетонные перекрытия, ни коричневато-серая штукатурка стен не скрывали будущей роскоши огромного зала, высоких потолков и арочных окон дома. А когда поднялись на верхний этаж и посмотрели оттуда в окно, на дальний лес, на равнину, расстилающуюся у подножия холма, на змеиную чешую реки и на облака, кочующие у самых глаз, дух у меня захватило от восторга: вот так место, вот так красота!

– Да! – только и смог произнести я с колотящимся сердцем. – Что-то невероятное!

– Здесь у меня будет спальня, – просиял от похвалы Сусловец. – Утром встал, а за окном – благодать. Посажу у дома сирень, приважу соловьев – что еще нужно человеку для счастья?!

«Много чего нужно», – мысленно возразил я.

– Лады, Николаевич! На небе побывали, пора вертаться на землю. Уже Мирошник внизу заждался.

И я был не прочь завершить эту странную экскурсию по чужим местам и замыслам. Но на выходе Иван Николаевич с видом загадочным и невинным предложил иной, короткий путь, прибавив: что по камням ноги сбивать? едва не убился, сюда идучи!

Шаркая подошвами и спотыкаясь о неровности бетонных перекрытий, мы спустились в подвал, завернули в один из рукавов коридора и уткнулись в массивную металлическую дверь, запертую на засов. Дверь была выкрашена защитной краской, а засов оказался хорошо смазанным и открылся играючи, едва Сусловец потянул за него. Скрипнули петли, и зияющий мрак разверзся за дверью.

– Айн момент! – раздался у меня за спиной хозяйский голос, щелкнул невидимый тумблер, и мрак осветился рядом электрических лампочек, убегающих прямиком в преисподнюю. – А вот и подземный ход!

В недоумении я обернулся: что за кротовье пристрастие – зарываться в землю? Но Сусловец и глазом не моргнул – глядел на меня с настороженным пытливым прищуром, от которого на какой-то миг мне стало не по себе. «Вот где его истинная суть, вот где! – мелькнула дикая мысль. – А сирень, слезы и соловьи – это потом…»

– Я этот ход первым делом велел прорыть: быстро, удобно и опять же охрана под рукой, – сказал он после минутной паузы и криво ухмыльнулся. – Если какой переполох – две минуты, и я у них в доме. Или они у меня. Ну и воспитательный момент имеется: те две двери – за ними камеры для особо строптивых и несговорчивых. Кто не по мне – сюда их, голубчиков, и пусть посидят, да в темноте, да под замком! А если уж по-серьезному, искать их здесь никому в голову не взбредет, и я не позволю. Исчез человечишка, и все тут!

Распахнув заржавленные двери, Сусловец продемонстрировал мне две узкие слепые кротовые норы и, удовлетворенно хохотнув, стал спускаться по бетонным ступенькам подземного хода. Но на полдороге приостановился и, дождавшись меня, подмигнул уже иначе, снисходительно и дружелюбно:

– Интересный вы человек, Евгений Николаевич! Целый день следил за вами, и то подсовывал, и это, а зависти в глазах не разглядел. Или хитрюга вы каких мало, или с головой хорошо ладите. Нет, не жалею, что вам помог. Ну и вы уж, если мне приспичит…

28. Обитель

Я ехал домой в приподнятом настроении, потому что был трезв (почти трезв), купил на последние деньги коробку мармелада для Дашеньки, а еще потому, что в багажнике у меня трепыхались три великолепные рыбины: два королевских карпа и один судак. Теперь можно было протянуть до аванса: из судака получится прекрасная уха, а карпа Даша, любившая рыбу, затушит с овощами в духовке. Чем не праздник, чем не повод помириться с женой?

Игорек тоже был доволен: второго карпа я удружил ему.

Рыбины мне достались случайно. Въезжая с Мирошником в Приозерск, мы увидели скопление машин и людей на мосту.

– Спускают ставок, – тотчас сообразил Мирошник. – Вон Федюк стоит на мосту – важный, как отец родной. И шакалов набежало!.. Будет сегодня рыбхоз с рыбой, и шакалам – пожива.

– Шакалы – это кто?

– Те, что на машинах. Кто кум Федюку, кто нужный человек – явились за дармовщиной. Вон с пакетами караулят… Хотите поглядеть?

Я никогда не видел вблизи, как в рыбхозе занимаются отловом рыбы, и любопытство пересилило неприятный осадок от ядовитых слов о «шакалах».

На мосту было не протолкнуться. Утром еще огромное, серебрившееся в лучах солнца водяное зеркало скукожилось до узкого речного русла, и там, где недавно блестела вода, теперь темнело обнаженное коричневато-черное дно ставка. Заставки под мостом были подняты, но основной поток схлынул, и шум вяло стремящейся по руслу воды перекрывался кипением и громким плеском в так называемом уловителе по другую сторону моста. Там, в уловителе, рвалась, выпрыгивала, копошилась сбившаяся в живой ртутный комок рыбья масса. Там же, посреди этой массы, стояли по пояс в воде, в прорезиненных рыбацких костюмах, два краснолицых обветренных рыбака, зачерпывали сачками рыбу и переправляли в ковш, поданный в уловитель на длинной механической стреле. Когда ковш наполнялся, стрела перетягивала его на берег, где уже ожидали два «газона», приспособленных для перевозки рыбы.

– Вот, полюбуйтесь, – кивком Мирошник указал на еще одного рыбака, который, стоя у воды, сачком таскал из уловителя и сбрасывал в деревянный ящик трепещущую рыбу. – Ну прямо тебе шакалы! Одного Федюк направил с пакетом, другому уже из ящика нагрузили. Вон, поскакал вприпрыжку!..

– Может, по выписке?.. – неуверенно протянул я.

– Может, и по выписке. Только между праведными один-два грешника уже затесались, те, что на халяву норовят…

Тут Федюк заметил меня, подошел, подал руку и без обиняков спросил:

– Рыбы, Евгений Николаевич? У вас есть пакет? Сейчас организуем…

Я запротестовал было, но Мирошник с ухмылкой дернул меня за рукав и отвел в сторону.

– Вот тебе на! Я не потому, что плохо, а потому, что так принято… Не обеднеет рыбхоз от двух-трех рыбин. А если такой принципиальный, не надо было из машины вылезать. И без того половину публики распугали…

Пугать публику я не собирался: не мне положено это делать, и глупо выглядело бы, примись я на мосту свистеть и не пускать.

Когда холщовый пакет с рыбой оказался в багажнике «Нивы», я велел Мирошнику поделить улов по-братски. Ничтоже сумняшеся тот перегрузил несколько крупных рыбин в картонный ящик из-под масла и, посмеиваясь от удовольствия, изрек на прощание:

– А хорошо мы, Николаевич, пошакалили!..

Подъехав к дому, я загнал машину во двор, вернул на место секцию гнилого штакетника, заменявшую ворота, и огляделся по сторонам. Да, мое жалкое неухоженное подворье ни в какое сравнение не шло с роскошным имением Сусловца в Дубках. Старый деревянно-валькованный дом был еще до войны построен моим дедом, во время войны часть стены, выходившую в сад, обрушил снаряд, а после войны бабушка облицевала стены кирпичом. И вот после смерти бабушки настала моя пора заняться хозяйством. С рвением и горячностью молодости я взялся достраивать-перестраивать, надолго увяз в длительном, неподъемном ремонте, и тут, с началом девяностых, все рухнуло в одночасье. Ремонт как-то сам собой остановился, замер. И только изредка, по мелочи, я принимался стучать молотком или, подкопив деньжат, нанимал бригаду работяг для каких-либо неподъемных работ. Работяги облицовывали плиткой стены, возились с отоплением, подключали воду. Я же по выходным дням ползал на коленях и настилал на черновые полы паркет.

Купленная в рассрочку мебель была составлена в будущей спальне, мы с Дашей ютились на продавленном бабушкином диване в будущем кабинете, а в будущей кухне жена готовила, по ее саркастическому выражению, стоя на одной ноге. Зато у нас появилась ванная комната с санузлом, о чем покойная бабушка мечтала всю жизнь, и когда от усталости Даша начинала понемногу роптать, я напускал в ванну горячей воды, бросал туда горстку морской соли и предлагал:

– Давай-ка я тебя вымою, и усталость как рукой снимет.

Но после моего назначения в Приозерск подвижки с ремонтом сами по себе прекратились. Сад постепенно дичал, забор заваливался, недостроенный гараж вот уже год как намокал под дождем и снегом без крыши. Черт побери, унылое зрелище, если не сказать больше! А выхода, если честно, я не видел: денег от зарплаты до аванса не хватало даже на жизнь – куда уж тут строить! Взять кредит в банке я побаивался: времена настали неустойчивые, лихие. Да и банки нарождались и лопались один за другим. Может, это было еще одной причиной, почему в последнее время я не торопился ехать домой. Я помнил при этом, что Даша там, «на графских развалинах», совсем одна, думал о ней с жалостью, но…

И вот сегодня, почти трезвый, с коробкой мармелада и двумя рыбинами в пакете, я возвращался домой с твердым намерением если не покаяться, то, во всяком случае, помириться с женой.

Едва я переступил порог, навстречу пахнуло свежевымытыми полами.

– А, это ты! – выглянула в прихожую Даша.

Рукава рабочего халатика были у нее подвернуты, руки она держала на весу, – по всей видимости, возилась на кухне. Увидев меня, она дрогнула в улыбке губами, но тотчас вспомнила, что мы в ссоре, сжала зубы и поглядела пристально, со строгим прищуром близоруких глаз. Что, опять пьян? – было в этом взыскующем взгляде. Мой благостный вид, видимо, не вызывал у нее доверия, а может, мои выходки сдерживали жену, – но она с непроницаемым, холодным лицом попыталась скрыться на кухне.

– Эй! – крикнул я, надвигаясь. – А кто меня поцелует?

Но она только дернула подбородком и пошла от меня нескорым шагом. Не тут-то было: догнав, я обнял жену свободной рукой за плечи и чмокнул в теплую макушку.

– Чем это ты гремишь? – не удержавшись, она все же подалась ко мне с настороженной, недоверчивой улыбкой.

Я с шутовским поклоном подал строптивице коробку с мармеладом. И тут пакет с рыбой подпрыгнул и затрепетал, заставив Дашу прижаться ко мне еще теснее.

– Что там? – прочитал я по губам и испуганно взлетевшим ресницам.

И тотчас из пакета, брошенного к ее ногам, с шорохом высунулась и зевнула красногубая рыбья голова и поглядела на нас мученически, с немым укором.

Ночью Даша спросила меня: что делать с домом? У нее была давняя устоявшаяся привычка – приберегать неприятные вопросы на неподходящее для этого время, и этими вопросами она всякий раз заставала меня врасплох, я терялся и злился одновременно.

– То есть как что делать? Строить! – пробормотал я с непоколебимой уверенностью идиота. – Не сразу, постепенно. Ведь рано или поздно, но все наладится, и тогда…

– Может, продать его и перебраться в Приозерск? – неуверенно и робко шепнула Даша; видимо, эта мысль зрела в ней давно, и теперь она решила, что пришло время поделиться ею со мной. – Офицерские жены всегда ехали за мужьями. И это правильно. Разве хорошо, что мы порознь?

Я насторожился, и сон тотчас улетучился из меня.

– Что значит порознь? И сейчас? И каждый вечер?

Но она упрямо поджала губы:

– Да, порознь! Мне кажется, с каждым днем ты отдаляешься от меня. И этот дом, и все это разве сопоставимо, если мы не вместе?..

– Что ты такое говоришь? Как можно! – со вздохом возразил я, целуя ее в теплую ложбинку между ключицами. – Дом мне дорог. И тебе стал дорог. А уехать… Мало ли как обернется… И что, остаться в той дыре навсегда?

– А если придется остаться без меня?

У меня все похолодело внутри, – и тут внезапный телефонный звонок спас нас от этого душевного разора…

29. Киллер местного разлива

Звонил дежурный по райотделу: в Вербовке убийство.

Тревожить Игорька я не стал. Наскоро собравшись, завел «семерку» и, пока двигатель прогревался, вернулся на полутемное крыльцо и обнял Дашу, поднявшуюся с постели, чтобы меня проводить. На ней был только ситцевый халатик, волосы спутаны, глаза тревожны, – и, может быть, потому ответный поцелуй показался мне вымученным и мимолетным.

– Позвони, как только приедешь, – попросила она, – иначе не засну.

Когда я отъезжал, ее тонкая, потерянная во мраке ночи фигурка все еще виднелась в дверном проеме, скупо подсвеченном изнутри тающим желтым светом. «Как все неправильно, как все плохо! – подумал я с жалостью к жене. – Одна, в неустроенном пустом доме… Только охотничье ружье оставлено под кроватью, но, если что случится, выстрелить из него она не сумеет».

За городом я врубил дальний свет – благо встречные машины почти не попадались в эту ночь – и под мелодичное бормотание магнитолы покатил в Приозерск. Там, у ворот прокуратуры, меня дожидался дежурный уазик, и молодой сержант, клевавший носом за рулем, встряхнулся, заморгал, заерзал и, торопливо распахнув изнутри пассажирскую дверцу, доложил:

– Все давно на месте. Мне велено вас доставить…

Я спросил, там ли Ильенко, и сержант с готовностью закивал головой.

Вербовка была одним из самых захудалых, умирающих сел в районе. Я как-то наведался туда с проверкой, увидел убогий покосившийся сельсовет, вылинявший флаг у входа, сотни наглых мух на оконных стеклах, подержал в руках покоробившиеся от сырости папки с деловыми бумагами, пообщался с председателем, давно махнувшим на все рукой и ко всему безразличным.

– Уезжают, а я не держу, – сказал он про сельскую молодежь и махнул рукой. – Остальные пьют. Что делать, если не пить? Козла в клубе забивать? И я, бывает, осерчаю и выпью. Особенно если дождь. В дождь мы как Ленин в Разливе: не то лодкой по улице плыть, не то на тракторе ехать. А самогон у нас из всего, что под рукой, гонят… Как вы насчет самогона?..

И вот теперь в этой заплесневелой дыре, где осталось сотни две старух и подтоптанных баб да полсотни спившихся мужиков, совершено убийство. Не самогон ли «из всего, что под рукой», тому причиной?

Чудны дела твои, господи!..

Когда мы, проскакав по ямам и ухабам разъезженной сельской улочки, подъехали к сельсовету, небо над хатами стало проступать болезненно-серым неярким светом. У порога стояли два милицейских автомобиля, в кабинете у председателя плавилась тусклая лампочка, и через стекла я разглядел две-три смутные фигуры за столом, в одной из которых узнал майора Савенко.

В комнате, куда я вошел, стоял тяжелый, спертый воздух, насыщенный запахом лежалой пыли и табачного дыма. Савенко поднялся мне навстречу, встали и двое других – председатель сельсовета Григорий Савельевич Кот и начальник уголовного розыска Дмитриевский. Остался сидеть лишь один – незнакомый мужчина неопределенного возраста, хмуро-сосредоточенный и с каким-то обреченным упорством уставившийся в узкий промежуток между сейфом и председательским столом.

– А вот и прокурор! – со значением воскликнул Савенко и покосился на мужчину задиристым петушиным глазом. – Сейчас мы тебя оформим – и делу конец. А, Каплун?

Тот не ответил, лишь оскалил крупные кривые зубы, затряс нечесаной головой и тяжко, с глухим, ноздревым свистом вздохнул.

– Ну, ты! – оскалился вдруг Савенко и, подскочив к Каплуну, сделал вид, что хочет стукнуть того по затылку. – На меня глядеть!..

– Товарищ майор!.. – предостерегающе возвысил я голос.

– Николаевич, на два слова, – немедля заменив угрожающие нотки на бархатисто-масленые, ухмыльнулся Савенко.

Мы вышли на крыльцо. Майор неспешно достал из кармана спичечный коробок, встряхнул, прикурил от крохотного огонька и, блаженно морщась, поглядел на небо, все больше яснеющее в просветах между кронами вековых раскидистых тополей. И я не утерпел: поеживаясь от рассветной прохлады, задрал голову и минуту-другую смотрел на зачинающуюся зарю.

– Диспозиция такая, – сказал наконец Савенко, сплевывая табачные крошки и от наслаждения щуря красноватые, невыспавшиеся глаза. – Мы прессуем этого в сельсовете… Участковый опрашивает на опорном пункте свидетелей. Труп увезли в морг. На месте преступления обнаружили следы сапог, отпечатки отлили и изъяли. Ильенко сейчас шурует в хате у этого… – Он кивнул на освещенное окно сельсовета. – Субчик поплыл, еще немного – и расколется. Вы только не мешайте…

– Бить-то зачем, Николай Иванович?

– Какое там бить?! Махнул для острастки, чтобы понятно было…

Я процедил сквозь зубы: «Ну-ну!» – и поинтересовался, что известно о преступлении на эту минуту.

– Известно немного, – вздохнул Савенко, швырнул окурок в лужу у крыльца и стал докладывать: – В лесополосе на окраине села обнаружен труп некоего Тютюнника. Убит ударом тупого предмета по голове. Скорее всего, обухом топора. Жил сам, отношений ни с кем не поддерживал, числился в хозяйстве ездовым. Что делал в лесополосе? Двигал домой. Вербовка тянется полумесяцем, от центра на окраину проще напрямую, по тропинке, – вот он и пошел. Откуда? Ясен пень, из гадючника. Бухал с этим, которого прессуем, – с кумом своим, с Каплуном. Вместе пили, вместе двинули домой. Несколько человек подтверждают: пошли вместе. А когда стемнело, одна баба, соседка Каплуна, козу искала и наткнулась в лесополосе на труп. Что еще? Все! Мы теперь этого Каплуна… Глаза у него бегают, чую – та еще сволочь!.. В дом нас впустил, отпирается: не я! А топор-то у него в сарае, в тазе с водой…

– Надлежаще оформили?

– Все чин чинарем: протоколом осмотра места происшествия. Ильенко составляет…

– Ладно, – сказал я, – работайте. А меня пусть кто-нибудь проведет на место, где труп нашли, потом – к дому подозреваемого. Почти рассвело, вот и осмотрюсь, что да как. Что, левада?.. Пройти можно или вокруг вода?..

В сопровождающие мне был предоставлен участковый, уже успевший опросить свидетелей и теперь куривший за углом сельсовета с привезшим меня сержантом. Был он в помятом и как бы припорошенном пылью кителе с лейтенантскими звездочками на погонах, глядел равнодушно, ступал вялой и медлительной, верблюжьей походкой. Минуя кафе с темными окнами, слегка подсвеченными отраженным в стеклах небом, участковый обогнул большую лужу посреди улицы и свернул на тропинку между огородами.

– Ночью был дождь, – как говорят с самим собой глубоко погруженные в себя люди, бубнил он, позевывая в кулак. – Но уже подсохло: у нас песок… Только возле ручья глина, и то – больше намесили сапогами… В дождь к нам в туфельках ходу нет… Вот же Каплун, вот подлюка!.. Под ноги смотрите: он незаметный, ручей…

Тропинка юркнула между кустами бузины, резко свернула в сторону, и на ее изгибе я перепрыгнул через текучую ниточку ручейка, такую тихую и сонную, что даже журчания воды я не услышал. Здесь, на прогалине между плакучими вербами, я увидел примятую траву и запекшееся ржавое пятно там, где еще недавно вдавливалась в землю откинутая мертвая голова.

– Здесь, – подтвердил мою догадку участковый. – Баба Зина нашла…

В ответ я раздумчиво и важно покачал головой, хотя, по правде говоря, осматривать было нечего: ни сломанных веток на кустах, ни следов борьбы, ни каких-либо вещей или подозрительных предметов. Оперативная группа здесь все обшарила до меня. Но раз уж я приехал…

Закрыв глаза, я на мгновение представил человека, идущего домой под летним моросящим дождем, услышал тишину ночи, влажный шорох листьев и даже уловил биение о песочные берега малокровного ручья. Во всем этом была жизнь, потом вдруг удар, и жизни не стало. Как? За что? Почему?

– Гхм! – кашлянул где-то рядом участковый, и мы пошли дальше.

В окнах хибарки Каплуна, глинобитной, одним боком похилившейся и словно присевшей, тлел тусклый, чахоточный огонек. Пригнувшись, чтобы не расшибить лоб о притолоку, я вошел в хату. Здесь было затхло и убого, будто в погребе или заброшенной звериной норе. В единственной комнате, отделенной от кухни облупленной грубкой, потолок с растрескавшимися от времени сволоками нависал так низко, что мне все время хотелось втянуть голову в плечи. Крохотные окна могли бы показаться слепыми, если бы не трещины на стеклах, заклеенные рыжими газетными полосами. Над одним из окон завис на гнутом гвозде карниз с единственной уцелевшей занавеской. Земляной пол местами был присыпан трухлявой соломой. На продавленной кровати съежилось одеяло, под ним темнел засаленный матрас без простыни и подушка с наволочкой, сквозь марлевое полотно которой высовывались куриные перья.

Заглянув по пути на кухоньку, я увидел на плите закопченный чугунок и горку грязной щербатой посуды на табурете. Помойное ведро, укрывшееся за дверью, шибануло в нос зловонным, прокисшим запахом. Тут же стояли резиновые сапоги с обрезанными голенищами, а на гвозде, вколоченном в двери, висели пиджак без одного рукава и расплющенная, в масляных пятнах и потеках кепка.

Посреди комнаты сидели за столом Ильенко и молодой опер из угро и заканчивали составлять протокол осмотра места происшествия. Увидев меня, опер вскочил, Мирон Миронович же слегка оторвал сухой зад от табуретки, на которой сидел, вяло пожал мне руку и снова уткнулся в бумагу.

– Топор где? – спросил я у обоих сразу, и Ильенко взглядом указал на полиэтиленовый пакет, прислоненный к печке, сквозь который просвечивал темный изгиб деревянного топорища.

Тут входная дверь заскрипела, и в хату протиснулся майор Савенко.

– Все здесь? – громыхнул он, потирая руки и посмеиваясь глазами. – А ведь я говорил… Сознался субчик! Тюкнул кума за пятьсот деревянных! За пятьсот! То есть как? А вот так! Заказное убийство. Уже ведут, покажет, где бабки спрятал…

– Заказал кто? – спросил Ильенко, склонив набок голову и наставив хрящеватое ухо. – Мотив какой?

– Баба. Живет неподалеку, фамилия Кирьякова. У нее сын был, так этот сын с Тютюнником года три тому повздорил, до драки у них дошло, а потом сгинул – так и не нашли, куда подевался. Вот Кирьякова и решила: сына убил наш покойник, убил и закопал, и подговорила Каплуна, чтобы кума напоил и – к праотцам… Пока они на эти бабки выпивали, топор в кустах возле тропки дожидался. Этот Каплун знал, что кум всегда через лесополосу домой ходит, пристроился позади и, когда тот надумал малую нужду справить, обухом и приголубил.

– Вот оно как! – обвел брезгливым взглядом комнату Ильенко. – Опять деньги!

– Говорит, зарплату давно не платят, а жрать-то хочется.

В окно постучали. Во дворе стояли Дмитриевский и водитель-сержант, а между ними – Каплун, рука которого была скована браслетами с рукой сержанта. Вид у убийцы был поникший, глаза провалились и ничего, кроме обреченной покорности, не выражали. Подошли понятые, и тогда только он вздрогнул и на вопрос о деньгах понуро кивнул в сторону сарая:

– Там, в пакете, за поленницей дров…

Деньги достали, пересчитали, – всего оказалось 428 гривен.

«Такая ничтожная сумма – за человеческую жизнь! – подумал я, глядя на измятые купюры, разложенные перед нами на пакете. – Но и жизнь у них у всех в забытой богом Вербовке немногим дороже. Как и эта мазанка, эта постель, это ведро в углу, эти кони, так же оголодавшие, как и люди…»

– Поди-ка ты, Петро, за Кирьяковой, – велел участковому Савенко, а меня взял под руку и шепнул: – Как мы с вами сработали? Прихватим сейчас бабу, и самое время – по чарке!

Ну уж нет! Пить с тобой сегодня я не стану! И не скоро, наверное, я с тобой буду пить…

Десяти минут не прошло, как участковый вернулся, подталкивая перед собой мосластую темноглазую женщину с седой прядью, выбившейся из-под дешевой капроновой косынки. Оглядев нас, сумрачно и недобро, Кирьякова перевела взгляд на Каплуна, на его прикованную руку, покривила в ухмылке рот:

– Что, сдался? Денежки спустил? Погулял напоследок?

30. Рюмка кофе на посошок

Был поздний вечер. За окнами зажглись первые фонари. Свет их был неярок и тускл, наподобие спитого чая, но с каждой минутой он становился все ярче и контрастнее, тогда как за размытым ореолом фонарных ламп уже сгущалась понемногу бледно-фиолетовая, все еще прозрачная мгла.

Оставшись с Ващенковым вдвоем, мы сидели в полутемном кабинете и вполголоса разговаривали. Полчаса назад гости из Пустовца – полковник милиции Кривоногов и советник юстиции Корнилов – уехали. Приятель Ващенкова, бывший директор межрайбазы Осипов, нагловатый тип, похожий на подтоптанного грузина, заглянув незадолго перед тем на огонек, умчался вслед за гостями по каким-то своим неотложным делам. И я засобирался, но Ващенков удержал меня за рукав.

– К Лидочке рванул, – пояснил он, кивая на дверь, за которой скрылся Осипов. – Она его позже одиннадцати на порог не пускает. Еще не жена, а ведет себя – боже упаси!..

Скосив глаза к переносице, он поглядел сквозь наполненную стопку на свет.

– А мы с тобой, Женя, люди свободные: хотим – пьем, не хотим – опять пьем. Давай еще по одной!

– Я пас. Поздно уже. И, кажется, дал лишку… Жена голову оторвет: я в последнее время что ни день – на ремень…

– А на посошок? Смотри, сколько всего осталось: ешь и пей – не хочу! Твой Кривоногов расстарался, а мне все это куда? Кстати, хитрый он мужик. Пройдоха! Органично укладывается под нынешние лекала… Ему бы лишний раз не высовываться… Но все равно выкрутится, с нами или без нас. Потому поступим по закону: есть злоупотребления, нет злоупотреблений… А водку его выпьем и баклажанами закусим, и черт с ним! Ура!

Выпили, и я пробежал глазами по заваленному бутылками и закусками столу. Или показалось, что пробежал? Все в кабинете двоилось и подплывало в сизом сигаретном дыму, повисшем над столом, будто кучевые облака над Гималаями. И с глазами что-то происходило: я то промаргивался и усилием воли вглядывался в бледное лицо Ващенкова, видел шевеление его губ, даже крученую ниточку давнего шрама различал в углу рта, то снова проваливался в зыбкое безвременье, куда глухой бормочущий голос собутыльника долетал едва-едва.

– А у меня открылось второе дыхание. Теперь хоть до утра могу пить.

«Ты-то можешь! А я? И зачем только я набрался? – мелькала в голове запоздалая мысль. – Что скажет Даша? Надо бы теперь к Даше…»

А все так хорошо начиналось! Во второй половине дня за мной заехали Кривоногов с Корниловым, и мы отправились к Ващенкову: на новеньком милицейском «Опеле» – они, на служебной «семерке» – я.

Перед тем как ехать, Кривоногов не удержался от похвальбы.

– Хетчбэк! – горделиво выговорил он непонятное слово, глядя на меня снизу вверх, потому как росту был небольшого, зато в ногах крепок и ходил, будто кавалерист, вразвалку и слегка раскорячась. – Сначала подумал: матом немчура кроет. Оказалось, дверца у нее сзади, потому такое название. Очень даже удобно: багажник вместительный, все влезло…

Он на мгновение приподнял дверцу и указал на корзину, источавшую сложный сладковато-пряный запах жареного мяса и специй, и на картонный ящик со спиртным.

«Затарился, бравый карапет!» – не без скрытой насмешки подумал я.

Повод если не для насмешки, то, по крайней мере, для незлой улыбки все-таки был. Полковник со своим маленьким лицом, тщательно подбритыми усиками и скошенными бачками, надевший на крошечную голову огромную фуражку с высокой тульей, напомнил мне гриба-боровика из мультфильма о грибной жизни.

Словно бы уловив эту потаенную улыбку, ментовский щеголь кольнул меня крохотными грачиными глазками и неожиданно предложил, указав на водительское кресло «Опеля»:

– Хотите прокатиться? Управляется легче легкого: гидроусилитель и все такое… Это вам не наша, отечественная колымага! – И добавил с намеком на свои прискорбные обстоятельства: – Кстати, машинка такая есть только в моем отделе, одна на область. Называется, постарался: вместо благодарности получил уголовное дело. Наука, братцы, на всю жизнь…

Эти же слова он не раз еще повторял в кабинете у Ващенкова…

Потом были рукопожатия, возлияния, велеречивые тосты, обещания и надежды. Кто-то обнимался и целовался на прощание – не то Кривоногов обнялся с Ващенковым, не то по привычке облобызался с Корниловым, – но мне было уже все равно. Не то чтобы я был смертельно пьян, но какая-то алкогольная усталость затягивала в полуявь-полусон, и в этом пограничном состоянии я то клевал носом, то встряхивался и ловил обрывки фраз о чем-то немолчно бормочущего Левушки Ващенкова.

– Пойду проветрюсь, – посреди какой-то недоговоренной фразы сказал я наконец и рывком поднялся из-за стола.

– И я с тобой, – потянулся следом Левушка. – Но сначала допьем, что в рюмках осталось. Оставлять в рюмках – плохая примета…

В небольшом дворе городской прокуратуры, закрытом от любопытных глаз высоким забором, было сумеречно и тихо. Но квадрат неба, видимый со двора, все еще светлел – едва не сказал про себя: глубоко над головой, будто в опрокинутом колодце. И первая звезда плескалась уже на дне желтоватым, едва различимым пятнышком…

– Осенью тянет, – вздохнул Ващенков и протянул мне початую пачку сигарет. – Может, закуришь? Знаю, что нет, спросил на всякий случай… А я с полгода как бросил, и вот опять… Осень – это хорошо. Осенью самое время ехать в Трускавец. Летом там мерзопакостно: все дождь да дождь. А осень… Осенью мое время. Я как-нибудь тебе расскажу: у меня там, в Трускавце… Нет, как-нибудь потом…

Потом так потом. Свежий воздух немного меня взбодрил, и я сказал себе: баста, еду домой! Лягу головой Даше в колени, она станет гладить меня по волосам, и запах ее кожи, и каждая складочка ее тела будут мне знакомы и так близки, как никакие другие в целом мире…

– А знаешь, поехали со мной в Трускавец, – сказал Левушка, не давая мне открыть рта, чтобы попрощаться и уйти. – Возьмем две путевки на одно время, лучше всего на начало октября, и махнем… Золотое время, честное слово! И… у меня там женщина. Любимая женщина, я ее в прошлом году там встретил. Пили из бювета воду, кормили в парке белок – ничего особенного. А как уезжать…

– И? – глупо спросил я, не особо вникая: большая важность – завелась на стороне женщина! И что с того? Повод спать в кабинете на стульях? Пить не просыхая? Умный же мужик, ей-богу!

– Что – и? Я раз-другой съездил к ней втихаря, меня уже в гостинице как своего узнают. Но там все сложно: муж, бизнес, дом… И у меня сложно, и черт его знает, как быть. Домой идти не хочу, а не идти нельзя: дочь и все такое… А, пойдем выпьем!

Я решительно мотнул головой: ни в коем разе!

– А на посошок? Нет? Тогда вот что: выпьем кофе – и по домам. Здесь, неподалеку, есть одна кафешка… Ну хочешь, я твоей жене сейчас позвоню? Скажу: важный разговор и такое прочее… Ладно, по кофею – и все, все!..

Поехали на «семерке». Выворачивая со двора прокуратуры, я внезапно вспомнил слова моего давнего знакомого, судьи Шумко, который, будучи за рулем пьянее пьяного, всякий раз уверял: «Не дрейфь, Женя, я под хмельком ас! А однажды сдуру поехал трезвым, и представь – кувырк в кювет. Так что все путем, держи брюки сухими!» Но я помнил: у меня вышло наоборот, и потому вел машину как можно осторожнее, опустив стекло и подставляя лицо прохладному вечернему ветру.

В небольшом кафе было на удивление малолюдно и тихо. Два столика из пяти были заняты: за одним пили коктейли три угловатые подтоптанные девицы, за другим, тупо уставившись в тарелку с овощным салатом, сидел какой-то смутный, взлохмаченный тип, по всей видимости пребывавший в последней стадии опьянения.

Мы заняли столик за декоративной колонной, – и тотчас к нам выплыла из-за стойки дородная барменша, золотозубо и обольстительно улыбнулась Ващенкову, как улыбаются давнему знакомому, и при этом стрельнула в мою сторону цепким, оценивающим взглядом.

– Как обычно, Лев Георгиевич? – распевно спросила она и стрельнула прилипчивыми глазами еще откровеннее и зазывней. – На двоих?

Ващенков утвердительно кивнул, и, уходя, барменша проехала бедром по его предплечью.

И десяти минут не прошло, как на столике появились две чашки кофе, 200 граммов коньяка в графинчике и пол-лимона, нарезанного кружочками и поданного на чайном блюдце.

«Это еще что?» – спросил я глазами у Ващенкова.

– Какой кофе без коньяка?! – перехватив мой взгляд, резонно пояснила барменша.

«Ах ты вальяжная ступа!» – отблагодарил я ответным взглядом наглую бабу. Но возражать против коньяка не стал: по пути в кафе я немного пришел в себя, и какие-то 200 граммов на двоих, подумалось мне, не стоили пустых споров и пререканий.

– Ну, приступим, – не заставил себя долго ждать Ващенков и разлил по бокалам первую порцию коньяка. – Давай выпьем… давай выпьем… Женя, а у тебя есть любимая женщина?..

Явился я домой глубокой ночью и, загоняя «семерку» во двор, тюкнул бампером угол недостроенного гаража.

Затем не помня как я оказался в постели, но под утро меня стошнило, и какое-то время я просидел в туалете, обессиленно свесив голову и обнимая унитаз. Благо день был воскресный, и мне не пришлось придумывать повод, чтобы не ехать на работу.

И снова я спал, а когда немного оклемался, в спальню вошла Даша и молча положила на постель мою рубаху, на воротнике которой виднелся след женской помады, ярко-алый, неизвестно откуда взявшийся, отвратительный, подлый след. Я напряг память, но никаких баб, кроме липучей барменши, не мог припомнить. Неужели она? Но зачем и как?..

Потеряв дар речи, я повинно и умоляюще глядел на Дашу, а в памяти понемногу всплывала миновавшая ночь: коньяк и еще коньяк; какие-то люди в погонах – кажется, командир мотострелкового полка Дынин и его начштаба – все приятели или знакомые всеядного Ващенкова; полные стаканы, грубые лица, пустые разговоры… И снова эта баба, плотоядные ухмылки, широкие бедра, притискивающиеся груди, когда наклонялась и едва не ложилась мне на плечи, подавая какие-то закуски и убирая со стола грязную посуду…

Черт бы ее подрал! Черт бы их всех подрал: бабу, военных, Ващенкова! Особенно Ващенкова!

А еще ехали куда-то, в какой-то привокзальный ресторан – по главной улице, с ревом двигателей, писком протекторов, скрежетом тормозов. Но по пути Левушке Ващенкову для чего-то понадобилось пересесть в войсковой уазик, я воспользовался нежданной удачей и незаметно отстал…

И вот теперь Даша…

А что Даша? Чистая и непорочная Дева Мария? Что она хочет от меня с этой рубашкой? Ну да, ну помада – и что из этого следует? Если захочу, и у меня будет любимая женщина, не одному Ващенкову счастье! Уже и выпить человеку нельзя… Я ведь не затем, чтобы… а потому, потому!..

– Ну? – спросил я, едва разлепляя губы и борясь с подступившей ко рту горечью. – Чего тебе?

– Что с тобой, Женя? Что творишь? Опять разбил машину?

– Что значит разбил? Целехонька! Фару только кокнул… А так…

– Ты мне обещал не садиться за руль пьяным. Ты обещал…

– Вот только не надо вот этого скорбного лица, этой твоей морали! – внезапно взорвался я и с необъяснимой злобой стал чеканить слово за словом – чтобы только не глядела на меня так пронзительно и скорбно. – Что делаю не так? Не хожу по б…м, не беру взятки, много чего еще не делаю, а тебе все не по нутру! Я, может, только жить начинаю… Я, может, вообще раньше не жил, а теперь… Все у нас будет по-человечески, вот увидишь… Только не надо вот этих кислых взглядов!.. Тошнит уже от тебя!..

Губы у Даши затряслись, глаза наполнились слезами.

– Хочешь уйти? Уходи, не держу, – произнесла она, едва сдерживаясь, чтобы не заплакать. – Или мне уйти? Дом, сад – все твое, живи… Я сейчас, я только соберу вещи…

Но я не дал ей выйти из комнаты: вскочив на ноги, обнял, встряхнул, отыскал губы и стал покаянно целовать, затем подхватил на руки и с силой прижал к груди, так что она пискнула и несильно оттолкнула меня ладонями.

– Ну прости, прости! Дашка, Дашуля!..

Еще раз она меня оттолкнула, потом обмякла, поддалась и, уже ответно обнимая, сказала:

– Женя, послушай меня, вспомни Соколец. Ты не машину тогда разбил – сам разбился. Это не с машиной – с тобой случилась авария. Но Бог зачем-то тебя помиловал, дал тебе шанс. А ты ничего не понял! Как же так, Женя? Как же так?

Часть вторая. Между Сциллой и Харибдой

1. Ветер перемен

Утром, едва я переступил порог своего служебного кабинета, раздался телефонный звонок, и секретарша прокурора области Горецкого бесстрастно сообщила:

– К вам выехал Александр Степанович.

Нельзя сказать, что приезд Горецкого стал для меня неожиданностью: вот уже полгода, как он сменил на этой должности Богдана Васильевича Мартынчука, за это время объездил практически все районные и городские прокуратуры и только в Приозерск по какой-то причине не добрался. Но вот и мой черед наконец настал. Дело в том, что такие визиты для половины прокуроров закончились плачевно: под тем или иным предлогом они были уволены, а в освободившиеся кресла уселись молодые да рьяные – Александр Степанович расставлял на местах свои кадры.

Ничего странного в этом не было: еще недавно устойчивое и спокойное течение жизни на глазах ускорялось. Досрочно ушел с поста один президент, усиленно готовился к переизбранию на второй срок другой. В парламенте не прекращались свары и скандалы. За семь лет независимости сменилось шесть генеральных прокуроров. Один из них при назначении меня прокурором района невесело напутствовал собравшихся в зале:

– Тяжело стало работать. Невыносимо! Власти норовят подмять под себя прокурора: законодательная, исполнительная, судебная. Но вы местным князькам не кланяйтесь, много чести. У нас с вами должна быть одна власть – закон!

А спустя полгода с трибуны парламента он отбивался от наседавших депутатов:

– Что вы меня пытаете? Чего хотите? Анархии? Не будет этого! Пока я генеральный прокурор, произвола и безнаказанности в стране не допущу!

Не помогло, и его досрочно сбросили с олимпа.

Что уж тут говорить о руководителях на местах?! Ветер перемен здесь, в городах и районах, сметал всех подряд. В начале года голову Приозерской администрации Цезаря Сигизмундовича Цибульского, человека упрямого, вздорного, но – старой закалки, сменил ревностный служака из новых, некто Репкин. Вместо депутата Самсоновой вылез, как черт из табакерки, Ковалик Илья Ильич, неожиданно выигравший выборы в мажоритарном округе, – по слухам, близкий к окружению президента человек.

И вот теперь, судя по всему, настал мой черед.

Я никогда не отличался особой храбростью, но и трусом не был. Зато в критические минуты жизни проявлялась черта характера, до поры скрытая во мне: я деревенел, отстранялся от всего, что происходило вовне, дышал ровно, смотрел здраво, говорил и поступал хотя и спонтанно, но, судя по внешнему виду, спокойно и обдуманно. И теперь, впав на мгновение в легкий ступор, я уже через минуту-другую вызвал сотрудников в кабинет и поведал едва ли не гоголевской фразой: «К нам едет…»

Секретарше я приказал по возможности быстро пересмотреть наряды и надзорные производства и привести их в порядок. Техничка поняла меня с полуслова, вылетела в коридор, загремела там ведром и зашаркала шваброй. Игорек рванул в магазин за минеральной водой, затем принялся наводить в гараже порядок. Что до Ильенко и Саранчука, я посоветовал им не слишком тушеваться и подготовить для просмотра материалы проверок и уголовных дел.

Затем я на всякий случай позвонил в одно из хозяйств и заказал обед: уху, шашлык и еще что-нибудь из домашней снеди.

– Борщец? Картошка со шкварками из печи? Квашеные помидорчики? Селедка под лучком, а? Или вашему марципаны подавай? Так у меня нет марципанов, мы люди простые, – притворно вздохнул голова по фамилии Яровой, но тотчас потеплел голосом. – Ладно, не беспокойтесь. Помните, где вас когда-то привечали? Да, в нашей столовой. Там и накрою. Только за стенкой менты живут, пять человек. В комнате для гостей. Прибыли из области с проверкой, живут и столуются. Не помешают?

– Как не помешают? Непременно помешают! Вы уж побеспокойтесь, чтобы они без надобности не высовывались. Есть отдельный вход-выход из гостевой? Вот пусть и просачиваются этим ходом, если приспичит.

– А как же, предупрежу. А он согласится? У нас не ресторан – столовая для рабочих. Он, говорят, ни с кем знаться не хочет, а тут столовая. Нарвемся на неприятность…

Я ответил, что того не ведаю. Но если не согласится – черт с ним, сами погуляем. И добавил про себя: может статься, напоследок…

Положив трубку, я бесцельно прошелся по кабинету, зачем-то заглянул в угол между дверью и сейфом, открыл сейф, перелистал журналы проверок и контрольные кодексы, но понял, что толку от этой суеты-маеты никакого, уселся в кресло и стал глядеть в окно.

Во дворе Игорек вовсю драил «семерку». Пробежала с полным ведром Любка, выплеснула под сиреневый куст грязную воду, поставила ведро у ног, подбоченилась одной рукой, другой отерла со лба пот и, скаля позолоченные зубы, что-то крикнула Игорьку и сама же засмеялась сказанному. Распрямив спину, тот с недоумением глянул, досадливо дернул плечом и опять взялся за тряпку.

«Всегда бы так! Работнички!» – подумал я и тотчас забыл – не до них было, не до вымытых полов и натертой до блеска легковушки. А было до того, с чем едет в район Горецкий. Неспроста, думал я, он так и жег меня взглядом на вчерашнем семинаре, который, как было заведено в последнее время, проводился в воскресенье, и уже на следующий день, в понедельник, решил нагрянуть в Приозерск. Что-то задумал? Или это обычный рутинный визит в район, где еще ни разу не был? Вот ведь напасть: какие-то три года миновали после злополучной аварии под Сокольцом – и снова опасность, снова гон за спиной, а бежать-то некуда. Пятнадцать человек из 28 районных прокуроров уволены за полгода – почему бы мне не стать шестнадцатым? По крайней мере, надо быть к этому готовым.

Закрыв глаза, я представил Горецкого – узкое, вытянутое вперед лицо, не лицо даже, а как бы голова большой хищной птицы: нос клювом, покатый лоб, ежик жестких, пересеянных ранней проседью волос, острый подбородок, ниточка черных подбритых усов, зоркие безжалостные глаза… Не человек – кондор. Анфас и в профиль. Одна нестыковка: этот не питается падалью – только свежим мясом и кровью…

Впервые я увидел его на январской коллегии прокуратуры области, на которую прибыл генеральный прокурор с неожиданным известием: Богдан Васильевич Мартынчук уходит на пенсию и он, генеральный, представляет коллективу замену. Тогда только присутствующие в зале обратили внимание на высокого человека с хищным профилем и надменным лицом, сидевшего в президиуме во втором ряду. Горецкому дали слово, и те несколько коротких успокоительных фраз, которые он произнес, время от времени поглядывая на генерального – какое впечатление производит? – никого не убедили, что кадровых перемен в области не предвидится, все могут спокойно работать на своих местах.

– Вот увидите, этот погонит! – шепнул за спиной кто-то из прокуроров. – И глазом моргнуть не успеем, как погонит.

– Это за что? – спросил другой сердитым баском. – У меня все в ажуре.

– А вот поглядишь. С тебя и начнут, раз в ажуре. Таких нынче не требуется.

Я перевел глаза на Мартынчука: бодрый и подтянутый, напоминающий матерого седогривого льва, бывший областной держался достойно, и только яркий, нездоровый румянец и накаленный до дрожи голос выдавали, что этот день был одним из самых черных в его жизни. Поднявшись на трибуну, он покраснел еще гуще, до синюшно-багрового отлива шеи и щек, и произнес с густым хрипловатым нажимом слова благодарности всем нам, дружному и сплоченному коллективу, с которым довелось работать последние пять лет. И при этом по-мальчишески непреклонно и упрямо уводил глаза от колюче-самоуверенных буравчиков генерального, как если бы не видел того в упор. «Обиделся, старик, ох как обиделся!» – не без сожаления подумал я: все-таки большой пласт жизни уходил в небытие вместе с Мартынчуком.

Мы расходились после коллегии притихшими, даже ядовитые шуточки двух-трех записных острословов по поводу генерального и подобострастных взоров нового руководства не скрашивали общего невеселого настроения.

– Домой! – садясь в машину, велел я Игорьку, но тут перед капотом выросла сухая подтянутая фигура Демьянова, заведующего хозяйством и в определенной степени доверенного лица Мартынчука.

– Вы бы не торопились, – с намеком сказал он, когда я опустил боковое стекло. – Богдан Васильевич проводит Генерального с этим, с новым, – и часа через два приглашает в «Кварц». Но это между нами, будут только свои. – И добавил с хитрой ухмылкой: – Зайдете со двора, там есть комнатка…

Своими, кроме Демьянова и меня, оказались три районных прокурора, кадровик Чуков и начальник организационно-контрольного отдела Оцуп.

– А заместители? Замы где? – улучив минуту, вполголоса спросил я у Демьянова.

Демьянов недоуменно вскинул на меня густые рыжеватые брови: а оно вам надо? и заместители будут, но не здесь и не с вами; в субординации не разбираетесь, Евгений Николаевич?

«Что ж, короткая жизнь – долгие проводы», – понятливо улыбнулся я, но улыбка, подумалось мне, вышла невеселая, вымученная. И в самом деле, жизнь прокурора на одном месте – какие-то пять лет, если только не повезет на еще один, дозволенный генеральным срок…

Мы просидели в кафе не более двух часов, и по всему видно было, что наше застолье прискорбно и потому всем в тягость – и нам, и Мартынчуку. Бывший областной был задумчив, выглядел погасшим, утомленным, но виду не подавал: пил наравне со всеми, говорил отрывисто и убежденно, каждому из тостующих сказал напутственное слово. И только под конец обронил как бы невзначай:

– А ведь мог бы еще… Предложили в аппарат Генеральной, но что мне, старому волку, там делать? Бумаги подносить? Нет уж, умерла так умерла!.. А вы, ребята, держитесь. Времена меняются, всем будет несладко, особенно вам.

Старик как в воду глядел. Уже на первой коллегии, которую в качестве новоиспеченного прокурора области проводил Горецкий – в новой, второпях пошитой форме (ясное дело, только для того, чтобы покрасоваться в погонах государственного советника юстиции 3 класса, полученных при назначении на должность), – он озирал подчиненных свысока, высокомерно и хищно, слова бросал резко, гортанно, непререкаемо.

– Я наводил справки в Генеральной: законченная сволочь! – указав на Горецкого красноречивым взглядом, шепнул прокурор Люберецкого района Синюхин. – Порулил там управлением месяца два – треть сотрудников как корова языком слизала: кто не успел перевестись, того попросили вон. И у нас так же будет. По роже видно: сволочь. Вон как усы топорщит!

– Не спеши, – ехидно прогнусавил кто-то за спиной. – Говорят, у него фишка есть – спорт: и прозвенеть можно, и денег много не надо. Шахматные турниры, футбол… А ты у нас чемпион – шары на бильярде покатать. А, Синюхин? Так что не дрейфь, не пропадешь.

– Кто там разговаривает? – возвысил из президиума голос Горецкий и обвел зал горящим взглядом – словно кипящей смолой плеснул.

Зал накрыла мертвящая тишина. И в эту минуту в боковую дверь вошел заместитель областного прокурора Бутырский, важный, полный достоинства, и неторопливо, враскачку двинулся к своему месту в президиуме.

– Что такое? – свирепо вращая раскаленными глазками, уставился на него Горецкий. – Прошу всех запомнить: последним в зал заходит прокурор области. Никаких хождений впредь! Это касается всех, всех без исключения. Ясно?

Бутырский приостановился, его короткая шея налилась, смуглое лицо стало багровым. Он был на особом счету у Мартынчука, вел себя независимо, вольно и такой пустяк, как опоздание на коллегию, никогда не брал в расчет. И вот наработанный механизм внезапно дал сбой. Поджав губы и ни слова не говоря, Бутырский протиснулся в узком пространстве между стеной и рядами стульев, сел с краю, рядом с трибуной, вполоборота к областному, и принялся демонстративно смотреть в окно.

– Продолжим, – скрипуче произнес Горецкий, свел глаза и мимолетно глянул на кончик носа, затем мгновенным нервным взмахом как бы смел с лица невидимую паутину. – Вас хвалили на итоговой коллегии, и хвалили зря. Я изучил статистику за прошлый год. Так работать нельзя! Это какое-то сонное царство… Мне говорили, что область – стоячее болото, но чтобы такое болото… Но я вас расшевелю! А кто не захочет… кто не захочет…

После коллегии я заглянул к Бутырскому. Секретарши в приемной не было, дверь в кабинет распахнута, и там, в кабинете, будто рассерженный носорог, ворочался Бутырский – топотал от книжного шкафа к письменному столу и обратно. С презрительной и брезгливой миной на одутловатом лице он доставал из шкафа и, не глядя, швырял в картонную коробку, стоявшую на столе, какие-то книги, фотографии, грамоты в паспарту.

– А? – нелюбезно покривился он в мою сторону. – Чего тебе?

– Можно бы и повежливей, – сказал я и огляделся; распахнутые дверцы шкафа, выдвинутые ящики, разбросанные бумаги – все говорило о печальной прозе жизни: Бутырский принял решение уйти.

Мы были одноклассниками, и в школьные годы Андрей Александрович – Андрюшка, как мы его называли, – был худым, нескладным, нос горбинкой, темные глаза живы и выразительны, плечи узки и угловаты. Он со школьной скамьи мечтал стать следователем, как старший брат Роман, и меня подбивал поступать в юридический институт. Но я раздумывал, сомневался, в итоге потерял год, и мы с Андрюшкой оказались на разных курсах. Тогда-то пути наши начали расходиться: Бутырский работал в охотку, старательно и умело, числился на хорошем счету у руководства, тогда как я после распределения оказался в занюханном районе, не поладил с местным прокурором и надолго застрял в помощниках.

Когда Бутырский вырос до заместителя прокурора области и звать его по фамилии перестали, а величали уже Андреем Александровичем, то он, что называется, забронзовел: погрузнел, налился в плечах, шею и живот затянуло жирком, даже ходить стал по-медвежьи – вразвалку, неторопливо и косолапо. Одновременно появилось в нем нечто неприятное: бывал он резок, даже груб, непререкаемо судил обо всем, ядовито насмешничал над подчиненными, а то и переходил на начальственный окрик.

Мы оставались с ним на «ты», но былой близости как и не бывало – не в последнюю очередь потому, что я отлично помнил, как мутузил Андрюшку в прежние времена, и кланяться ему теперь в ноги не было большой охоты. Да и характер у меня был строптивый, а уж если моему величеству наступали на мозоль… Как-то раз мы поссорились, Бутырский в запале возвысил голос, даже обронил какое-то непечатное словцо, и тут меня понесло: я изъяснился отборнейшим матом и швырнул на рычаг трубку, так и не договорив. Но в душе Андрюшка был незлопамятен – и на следующий день как ни в чем не бывало позвонил и напросился ко мне в район на рыбалку.

– Я бы на твоем месте подумал до утра, – опершись плечом о дверной косяк, осторожно сказал я. – Может, перебесится? И не таких видели…

– Да пошел он!.. – рявкнул Бутырский и грязно выругался. – И дня не стану работать с этой скотиной! Рапорт на увольнение уже написал. К черту!

– И?

– Что – и? Выслуга у меня есть. Буду на пенсии коньяк пить. А что? Коньяк – это дело!

– Как-то все неожиданно, вдруг. Как насморк.

– В жизни все неожиданно: неожиданно родился, неожиданно умер. Это только дерьмо закономерно всплывает. Шел бы ты, Женя. Мне надо по-быстрому собраться, а ты с мысли сбиваешь. Что-либо забуду, а после ищи-свищи.

«Ну вот, – подумал я не без сожаления, – если и не друг, то старинный приятель уходит. И послать будет некого… Все-таки жаль. Жаль!»

И полгода после увольнения Бутырского не прошло, как вслед за ним ушли «по собственному желанию» еще более трети районных прокуроров. А вместо них, словно грибы после теплого летнего дождя, выскочили молодые да ранние ребята, о которых прежде и слышно-то ничего не было.

– Повылазили птенцы гнезда Петрова, – не без злой иронии сказал мне как-то Гринишин, приглаживая завиток смоляных волос за ухом. – Все как один спортсмены: три футболиста, один шахматный стратег… Уголовный кодекс от Уголовно-процессуального отличить не могут, зато второе место по футболу наше. А все потому, что генеральный на старости впал в маразм: спорт ему подавай. Говорят, хвалил Горецкого за развитие спорта в области. Вот урод! Но меня они не достанут, не на того напали.

Но месяца не миновало, как «селевым потоком» смело с должности и Гринишина.

Уныние нарастало в области. Недобитые прокуроры затаились, ожидая своей участи, вполголоса делились новостями на коллегиях и во время сдачи месячных отчетов. А Кондор все носился по районам, сверкал безжалостным огненным глазом, выискивая очередную жертву. За полгода он побывал во всех районах, но по какой-то причине, ясной ему одному, так и не появился у меня в Приозерске.

«Не понимаю, зачем ему это нужно? – думал я, из своей тьмутаракани наблюдая за кадровыми перестановками в области. – Молодость и рвение в нашей профессии далеко не всегда плюс. Какие зубры работали в свое время, когда я пришел в прокуратуру! Было с кем посоветоваться, у кого спросить. А у этих о чем спросишь? О е2 – е4? Временщик чертов! Прикатил в «болото», разворошил, намутил и назад в метрополию, на теплое местечко».

При этом я далеко не был уверен, что надежно затаился, что про меня забыли. Так однажды раздался телефонный звонок, и я сразу узнал жестяной, скрежещущий голос Горецкого:

– Где вы были вчера вечером? Я звонил в девятнадцать сорок пять.

– Дома, – слегка опешив, простодушно проговорился я.

– Дома? Вы уехали из района? Это как понимать? – взвился, зазвенел голос областного. – Кто вам позволил убыть за пределы района? Вы кто? Учитель чистописания или прокурор? На вас, черт возьми, погоны! Кто вам позволил?

Я тупо молчал, чувствуя, как приливает к вискам дурная кровь.

– Впредь я запрещаю выезжать за пределы района без разрешения! Вам ясно? Не слышу! Ясно?

– Ясно, – упавшим голосом пробормотал я и тут же добавил про себя: не дождешься, усатая морда!

И вечером снова отправился домой. На въезде в город, у остекленного поста ГАИ, стояла милицейская машина с мигалками, и Игорек, опустив боковое стекло, приветственно помахал гаишникам, но те внезапно, как по команде, повернулись к нам спинами.

– Что такое? – протянул Игорек, вывернув голову, затем притормозил и высунулся из окна, но гаишники, как и прежде, в упор нас не замечали.

Мы недоуменно переглянулись. И только через день-два я окольными путями дознался, что Горецкий дал указание в случае появления служебного автомобиля приозерской прокуратуры в городе задержать машину, составить в отношении водителя протокол. Но у гаишников хватило ума не выполнять указание, а притвориться слепоглухонемыми.

– И это прокурор области, генерал! – покачала головой Даша. – Но вы бы не рисковали, не напрашивались. Мало ли… А я как-нибудь сама…

– Не дождется! – отрезал я, злобно скалясь. – Что там может случиться без меня в районе? Есть следователь, помощник, а я в случае чего через час буду на месте. Думаешь, в больших городах бывает быстрее?

И все же кое-какие меры мы с Игорьком приняли: начали добираться в город окольными путями.

2. Кондор

Задумавшись, я пропустил момент, когда во дворе скользнула покатым акульим боком машина прокурора области. И только когда за окном, будто пробка от шампанского, хлопнула автомобильная дверца, отрывисто, властно прозвенел знакомый голос и приблизился звук быстрых шагов, я встряхнулся и заторопился навстречу. «Черт! – мелькнула пустая, никчемная мыслишка. – Предупреждал ведь начальник милиции, что генерала надлежит встречать на границе района. Может, и мне надо бы на границе?.. Да что уж теперь!»

Тут все мысли в один миг вылетели из головы, потому что меня едва не сшиб Горецкий, несшийся по коридору, будто поджарая скаковая лошадь. Угольные глаза у него горели, ноздри раздувались, усы топорщились, и весь он был живой, горячий, нетерпеливый, не человек – сгусток текучей ртути, огромный и непостижимый. «Несется как на расправу!» – тотчас высунулась еще одна никчемная мыслишка, но было уже не до нее.

Молча пожав руку, он взглядом велел: «Ну, веди!» – и, следуя моему приглашающему жесту, первым переступил порог канцелярии, поздоровался с Надеждой Григорьевной Гузь, будто бестелесное, прозрачное привидение, всплывшей из-за барьера, вошел в мой кабинет и сел к приставному столу.

«На мое место не сел. Побрезговал или дорожит своим?» – прикинул я и, ни слова не говоря, подвинул к Горецкому поднос с чистым стаканом и бутылочкой минеральной воды. Глянув на меня исподлобья, тот откупорил бутылочку, налил воду в стакан, выпил и отер усы тыльной стороной ладони. Затем обвел взглядом кабинет, дернул штору, перегнулся и зачем-то заглянул под стол, брезгливо ковырнул пальцем папки, лежавшие на столе, – и вдруг снова впился в меня буравчиками-зрачками, жестко и пытливо. Но мне уже попала под хвост вожжа, и я не стушевался, не отвел встречного взгляда.

«Эк каков молодец! А вот мы сейчас посмотрим, сейчас посмотрим…» – скользнула по тонким губам областного язвительная ухмылка, и он первым делом велел подать приказ о распределении обязанностей.

– Сейчас посмотрим, – вслух повторил то, что я успел прочитать по его губам. – Сейчас, сейчас…

Нацелив острый нос в книгу приказов, Горецкий пробежал несколько страниц глазами, полистал, захлопнул и небрежно от себя оттолкнул. Та же участь постигла наряды с материалами проверок, а надзорные производства по уголовным делам он и глядеть не стал – побарабанил по стопке длинными пальцами с выпестованными ногтями, нарочито зевнул и пружинно поднялся из-за стола.

– Показывайте ваши владения. Кто тут и чем занят?

«Это проверка? Это? – подумал я, недоумевая. – Ничего, в сущности, не посмотрел. Тогда зачем приехал? Что ему надо?»

В канцелярии я представил Горецкому секретаря-машинистку Гузь, тот косо и как-то мимо поглядел на нее как на серую, невзрачную мышь, дрогнул скулами, но удержался от зевка и двинулся дальше.

От едкого табачного духа, стоявшего в кабинете следователя Ильенко, Александра Степановича передернуло.

– Это еще что? – заперхал он, багровея и напрягая шею. – Я, кажется, запретил курить в служебных кабинетах! Проветрить помещение! И еще раз замечу – пеняйте на себя!

– Так никто не курит, – нагло соврал Рамзес II и с сокрушенным видом покачал головой. – Раньше – да, курили. Вот в стены и въелось…

– Значит, сорвать обои и наклеить новые. А перед поклейкой стены – купоросом!.. Ишь ты: въелось!..

– Мы уже и обои подобрали. Такие зеленые, – продолжал беспардонно врать Ильенко и украдкой бросил на меня вопрошающий взгляд: как мы его – вокруг пальца? а? каково?

Но Горецкий уже переступил порог кабинета. Приостановившись там, в полумраке коридора, вполоборота, добавил, играя желваками:

– Сколько дел в производстве? Два? К концу месяца все закончить и – в суд! Или вы, может быть, устали работать? Может, на пенсию пора?

– Не устал. Могу работать. Дела закончу в срок, – торопливо, в спину, заверил областного Мирон Миронович мгновенно севшим голосом, затем вытянул ко мне жилистую шею с немым вопросом: что-то не так? что не так? он пошутил или всерьез?..

«Почуял, дедушка, что кирдык? – не без доли злорадства подумал я о мимикрии обычно желчного и независимого Ильенко. – Вот и вся храбрость. Это тебе не прокурору района огрызаться!»

Вошли к Саранчуку. Леонид Юрьевич возвышался над письменным столом как молодой дуб. Был он в белоснежной форменной безрукавке, весь налитый мускулами, подтянутый, брызжущий здоровьем, и работал так же – сосредоточенно, напористо гремел на пишущей машинке, как вдохновенный музыкант бьет по клавишам рояля. Форточка в кабинете была распахнута, и свежая струя сквозняка тотчас перемешалась с крепким запахом одеколона, – Леонид Юрьевич был от природы чистоплотен. Гремя стулом, он вскочил и вытянулся, докладывая, бодал головой воздух, говорил громко, смотрел если не дерзко, то не без внутреннего, самоуверенного любования собой, бравым молодцем и писаным красавцем.

«Так, так, так!» – кивал в такт докладу Горецкий, играя бровями. Судя по всему, Саранчук понравился ему, как нравились спортсмены и атлеты, к которым, вероятно, причислял и себя; он как будто свежего воздуха глотнул после затхлого логова мумиеобразного Ильенко. «Вот так верзила! Вот это прокурор!» – читал я в горящем взоре Александра Степановича. А тут еще двухпудовая гиря, привалившаяся к столу, будто перезрелая тыква, попалась на глаза, и весь последующий разговор он глаз с нее не сводил, а под конец и вовсе не выдержал, поинтересовался:

– Ваша?

– Моя! – гордо выпятил грудь Саранчук, для убедительности подхватил гирю, расставил ноги, раскачал, затем вскинул и поймал, вскинул и поймал, то и дело переменяя руки. – Не хотите попробовать? – грохнув гирей о пол, с наглой самоуверенностью предложил он областному.

– Ну-ну! Работать надо, а не гирями ворочать, – проворчал Горецкий, впрочем, довольно миролюбиво. – По вашим делам есть отмены приговоров? Есть или нет? По жалобам, а не по вашим протестам? Нет? Смотрите, я ведь не поленюсь – проверю.

Обойдя кабинеты, Горецкий прошелся по коридору, зачем-то потыкал пальцем в горшок с фикусом (проверяет, не заморили ли растение, догадался я), затем направился в гараж. «Бутылки! А бутылки успел убрать?» – обмер я, поминая пристрастие Игорька припрятывать в гараже недопитое спиртное – на всякий пожарный, пояснял тот, добавляя: вдруг приспичит опохмелиться. Но в гараже было покойно, сонно, уютно; сквозь распахнутые ворота лилась текучая солнечная полоса, и в ее золотистом свете тускло отсвечивали ключи и инструменты, аккуратно разложенные на верстаке. Пол оказался подметен, смотровая яма прикрыта досками, рабочий комбинезон, раздобытый мною для Игорька и обычно валявшийся где ни попадя, теперь скромно висел на гвозде у входа.

– А удочки? Удочки где? – рыская по углам, вдруг спросил Горецкий.

– Удочки? Какие удочки? – опешил я, не понимая, к чему тот клонит, при чем здесь какие-то удочки, если в гараже – полный порядок.

– Какие, какие! Рыбу ловить, – кольнул меня недоверчивым взглядом областной и двинулся из гаража. – Ладно, поехали. Сядешь в мою машину, а твой пусть пока загорает, – кивнул он в сторону притихшего в ожидании возможного разноса Игорька.

Ни слова не говоря, я забрался на заднее сиденье автомобиля, сложил на коленях руки, словно школьник на экзамене, и мы, плавно покачиваясь, двинулись со двора.

– Ну, показывай, куда ехать, – вполоборота ко мне приказал Горецкий и на мой недоуменный, вопрошающий взгляд пояснил: – Дом себе строишь? Вот и покажи, как строишь.

Ах вот оно что! И об этом знает!

Года два назад Генеральной прокуратурой были выделены средства для приобретения жилья нуждающимся работникам, и мне как одному из таких нуждающихся было настоятельно предложено подыскивать квартиру. Как на грех (или на мое счастье) квартир, выставленных на продажу, в Приозерске не нашлось, и чтобы деньги не пропадали, я сговорился с неким Кубышко Гошей, мелким предпринимателем, а по виду проходимцем, о приобретении у него недостроенного дома под служебное жилье прокуратуры. Дом был не бог весть что – не дом, а домишко, но о двух этажах, с шестью сотками земли по периметру.

– Купите, Николаевич! – ныл Кубышко, изо дня в день мозоливший мне глаза и до последней минуты не верящий в свое счастье. – Век буду помнить. Он у меня вот где! – и страдальчески проводил ребром ладони по горлу. – Купил сдуру когда-то, а достроить не могу. Пропади он пропадом! А вы… а вам – все навстречу… Хотите, я вам часть выручки – наличкой?.. А? Идти к черту? Ну тогда с меня та-а-кой будет магарыч!.. такой магарыч!..

Дом был приобретен через исполком, но помогать мне в строительстве никто не торопился. Не в последнюю очередь потому, что видели: не очень-то он нужен мне, этот дом. Я другому дому, своему, кровному, толку дать не мог, а тут еще один… Все, на что хватило моего энтузиазма, это с помощью одного из хозяйств оштукатурить первый этаж и застеклить окна. А дальше, как говорилось в одной пьесе, – дальше тишина…

И вот новый поворот: Горецкий. Может, он думает найти там хоромы? С бассейном во дворе, фазанами, поедающими колорадского жука, сауной и подвалами, полными добра? Или житье-бытье подчиненных прокуроров так его беспокоит? Но, с другой стороны, а вдруг… вдруг все мы заблуждались в этом человеке? Вдруг под маской карьериста и негодяя теплится ранимая душа, ноет и мучит его ночами?

Мысль о потаенной душе и ночных мучениях Александра Степановича невольно развеселила меня, я и не хотел – ухмыльнулся: ну и вздор приходит иногда в голову! И тот, как настороженный, чуткий зверь, тотчас передернул плечами, обернулся и окинул меня подозрительным, прожигающим насквозь взглядом.

Сразу за поселком машина свернула на разбитую грунтовку и покатила между строящимися и уже заселенными домами. В открытые окна потянуло лежалой пылью, вольными запахами навоза и полыни, – и оба, водитель и Горецкий, не сговариваясь, торопливо подняли боковые стекла автомобиля.

– Ну и где? – несколько раз чихнув и громко высморкавшись в платок, заерзал на переднем сиденье Горецкий. – У черта на куличках?

– Да вот же, где вместо штакетника проволока натянута, – указал я на припорошенный пылью домик и добавил про себя – не без изрядной доли стыда за равнодушие к этому несчастному, не нужному никому сооружению: «Домик кума Тыквы».

– Этот? Этот?! Н-да! Какой-то он… Н-да!

Когда пыль, поднятая колесами, осела, мы выбрались из автомобиля, перелезли через проволоку, заменяющую забор, и пошли к дому. Под ногами у нас похрустывал слежавшийся, вперемешку с глиной, гравий, по сторонам, за горкой песка и остатками сгнившей дощатой опалубки, роскошествовали заросли чистотела и сочные упругие пики осота. На щитовой, сбитой наспех двери висел амбарный замок; ключа у меня, естественно, не было, но я знал, где хранился запасной – в щели над разболтанной дверной коробкой, – и под ржавое завывание петель дверь распахнулась. Изнутри в лица нам потянуло погребом и сухой глиной. Мертвая паутина свалявшимися седыми космами заплетала верхний угол коробки. Обломком доски я смел паутину и первым переступил порог. Дыша мне в спину, Горецкий тянулся следом, стал рядом со мной и начал оглядываться по сторонам. Он спросил, где у меня будет кухня, и заглянул на кухню; сунул нос в кладовку, измерил шагами гостиную и поинтересовался, будет ли совмещенным санузел. При этом областной едва не убился, споткнувшись о гору мусора, но не остыл и возжелал поглядеть на спальню. Спальня по плану располагалась на втором этаже, и он тотчас полез наверх по подозрительно потрескивающей стремянке.

«Убьется! Ей-богу, убьется!» – думал я, ни на шаг не отставая.

Но миновало, – и, точно коты из запыленного подвала, мы выбрались наконец на свежий воздух. Брюки у Горецкого были измазаны глиной, на темном ежике волос осела ветхая паутина с мумией высосанной, ссохшейся мошки. Но вид у него был если не довольный, то вполне удовлетворенный и мирный.

– Кучеряво живешь, – смахивая паутину и притопывая ногами, чтобы сбить с обуви пыль, резюмировал он и хитро прищурился. – Но скучно. Чего не хватает, чтобы достроить? Ума, смекалки, авторитета?

Я замялся, на ходу придумывая, как бы половчей оправдаться, и тут он вдруг огорошил прямым, глаза в глаза, вопросом-утверждением:

– Не хочешь строить, да? В город, к жене метишь? В город?

– Хочу! – подтвердил я со злым отчаянием, а про себя подумал: «Врать не стану, и не надейся! Вон как уставился, словно желать вернуться на работу туда, где твой дом, твоя семья, где родился и вырос, так же непозволительно и преступно, как, например, покуситься на твою священную должность!»

Горецкий хмыкнул и пошел к машине, переставляя кривые долговязые ноги, как журавль на болоте. По всему, он ожидал от меня иного – что стану выкручиваться и лгать на голубом глазу, и тут-то он меня и подловит. Ну уж нет! И будь что будет! И аминь, как говорят верующим в храме!

Толик, водитель, уже развернул машину и, ожидая нас, тер тряпкой по лоснящемуся на солнце капоту. Всмотревшись в Горецкого, Толик суетливо распахнул водительскую дверцу, достал из дверной ниши одежную щетку и рванул к шефу на полусогнутых:

– Александр Степанович, брюки!..

– Пыльно у вас как-то в районе, – брюзгливо проворчал мне Горецкий, выворачивая шею и заглядывая на измазанную штанину. – А что хорошего? Чем славитесь?

– Лучшие в области черноземы, – начал не без гордости перечислять я. – Рыбхоз. Река Раставица – та, что у Нечуя-Левицкого, – по руслу несколько дамб, большие водоемы. Промышленная рыба – карп и толстолобик, но, если повезет, попадается и судак. По селам тоже ставки с рыбой. Ну а для души… Для души у нас Верховня. Дворец Ганских, где одно время жил Бальзак. Там, правда, теперь агротехнический колледж, но особняк сохранился. А вокруг – парк или то, что от него осталось. Густо-зелено, но, если по правде – как-то запущено, одичало, печально. Может быть, хотите взглянуть?

– Отчего не взглянуть? Едем! – согласился Горецкий, чего, признаться, я от него менее всего ожидал. – Но сначала заскочим в прокуратуру, скажешь своему водителю, чтобы ехал за нами. Будет, если что, на подхвате.

3. Полет Кондора

Верховня была все такой же, какой когда-то увидел ее вместе с Дашей. Вот только теперь Дашеньки не было рядом, а был настырный, любопытный, везде лезущий и всюду сунувший свой нос Горецкий, прозванный мной про себя Кондором. При этом лощеный фыркающий сноб как-то легко уживался в нем с человеком горячим, нетерпеливым, до всего желающим прикоснуться и непременно вникнуть в какую-нибудь, на первый взгляд незначительную, деталь.

Перескакивая через две ступеньки, он поднялся в музей, пролетел, едва глянув, фотографии, развешанные на стенах, зачем-то открыл резную дверцу буфета, заглянул внутрь, двинул ноздрями, принюхиваясь к двухсотлетним запахам прели и источенного жучком дерева. Затем сел в оббитое полосатой тканью кресло, поиграл длинными пальцами по полированной столешнице, и узкое хищное лицо его, уставившееся в зев камина, стало на мгновение не то отрешенным, не то потерянным во времени и пространстве. Пока он сидел так, мы с директором колледжа, стоя по сторонам осчастливленного кресла, незаметно переглянулись, и выразительный черносливовый взгляд Черныха спросил меня: «Что? Пить будет?» – и украдкой показал большой палец, что означало: «Есть бутылка хорошего коньяка». На это я пожал плечами: «Черт его знает! Может, будет, может, нет. Как у такого спросишь?» Но Черных закатил глаза и пошевелил губами, словно целовал воздух: «А вы спросите, спросите!»

– Что, и камин из Франции выписали? – внезапно открыл сонные веки Горецкий и подозрительно перевел взгляд с меня на Черныха.

– Выписали, – закивал тот, выступая вперед и подтягивая живот. – И здесь собрали. Чтобы наш писатель не мерз. Во Франции тепло, а у нас… а у нас сами знаете как.

– А искусственный мрамор? Откуда мрамор?

– А ч… а кто его знает откуда. Известно откуда, из-за границы. Богато люди жили, чего-чего, а этого не отнимешь. Хочу мрамор – пожалуйте, хочу камин – вот вам камин. Господа!

Парк Горецкий промахнул минут за десять. При этом успел сбежать с каменного моста, заглянуть в колодец, поинтересоваться, куда девалась вода, если когда-то пробегала под мостом по искусственному руслу и даже лебеди, белый и черный, по ней плавали.

А в церкви, когда он пожелал спуститься в фамильную усыпальницу, поднял тяжелый металлический люк и ступил на шаткую лестницу, его едва не пришибло люком, но мы с Черныхом вовремя подхватили и удержали пудовый лист на весу.

– А где покойники? – донеслось из подземелья, и усатая физиономия Кондора высунулась наружу с немым вопросом, точно покойников утащили из усыпальницы мы оба – я и Владимир Игнатьевич. – Здесь пустые ниши. А где?..

– Так в революцию все и перевернули. Видно, искали чем поживиться, – вздохнул с удрученным видом Черных. – А покойников выкинули. Что с ними церемониться, с покойниками. Они ведь графы, белая кость…

Напоследок, как и предполагалось, Горецкий слазил в подземный ход или в ту слепую узкую кишку, что от него осталась. Ход был узок, двоим не разминуться, и я, каюсь, не без внутреннего удовлетворения уступил право и обязанность находиться рядом с руководством рвавшемуся в гиды Черныху. Не знаю, как они там протискивались – длинный и толстый – и добрались ли до нерасчищенного тупика под фундаментом особняка, но минут через пять оба выбрались на свет божий, как кроты из свежевырытой норы: в паутине и пыли, осыпанные землей, точно прахом веков.

– Надо бы углубить на полметра, – фыркая, отряхиваясь и кошачьими движениями рук сметая с головы паутину, говорил Черныху Горецкий. – Два раза макушкой треснулся… Что ж они, вприсядку супницы носили? Нет, ход был глубже, я вам говорю! Тьфу, пропасть, и под землей пауки!..

– А как же, и углубим! – поддакивал довольный Владимир Игнатьевич и, порываясь отряхнуть землю с воротника важного гостя, приподнимал руку и тотчас отдергивал, прятал за спину. – Сейчас организую. Будет у студентов производственная практика. А как же! На полметра, не меньше…

– Ловлю на слове! А мы с Евгением Николаевичем скоро наведаемся к вам. Когда, говорите, студенты съезжаются? Вот и прекрасно. Организуйте к началу занятий опрос молодежной аудитории – что-нибудь о преступности и правопорядке. Мы приедем, выступим, растолкуем. Как вас там? До встречи, Владимир Игнатьевич!

– Как же?.. А, Евгений Николаевич?.. – взволновался Черных, топоча на некотором расстоянии вслед за нами, но я шикнул и упреждающе поднял палец, потому что за секунду до того намекнул Горецкому о предложении Владимира Игнатьевича выпить за знакомство, на что Кондор недоуменно и несколько брезгливо вскинул бровь: пить? с кем? с этим?

Когда машина выезжала со двора, я оглянулся. Полная, тюленья фигура Черныха, отдаляясь, выглядела печальной и обиженной.

– Ну, что у нас дальше по плану? – не оборачиваясь, спросил Горецкий, и, решив, что момент истины настал, я отважно произнес слово «обед».

Живо обернувшись, он поглядел на меня в упор, поинтересовался где и, когда я промямлил о скромной столовой в «одном хозяйстве», неожиданно согласился: «Вези! Но чтобы никого!» Тут я на радостях едва не воскликнул: «Никого! Всех уроем!» – и тотчас сник. Ведь было неясно, как он посмотрит на сельскую хатку, в которой располагалась столовая. Выпятит губу: почему не в ресторане? Развернется и уедет? Как бы там ни было, а надо прояснить, подготовить…

– Там внешне не очень. Такой себе домик… Но тихо, посторонних нет. И готовят отменно, по-домашнему. Можно бы, конечно, и в ресторан, только ресторан давно закрыт. Построили на берегу, у воды, фундамент и подмыло. Одна стена просела, может обрушиться. Нет у нас ресторана.

Горецкий промолчал, а я подумал: ладно, черт с тобой! Тоже мне барин выискался! Мартынчук в свое время ел, пил и нахваливал, а ты чем лучше?

Столовая и в самом деле располагалась за селом, на отшибе. Тополя по периметру неширокого двора укрывали здание от дороги, во дворе рылись в пыли золотистые куры и жирные неповоротливые утки, в дальней стороне виднелась массивная дверь погреба, косо уходящего в землю. Пахло навозом, полынью и прогретой на жарком солнце пылью – так, как пахнет на любом сельском подворье в знойную летнюю пору.

Мы поднялись на невысокое деревянное крыльцо о двух ступеньках, в тесном коридорчике свернули направо, в противоположную дверь от той, что вела в общий зал, и оказались в комнатке с примитивным мягким уголком и столом, покрытым несвежей скатертью. На столе стояла большая стеклянная солонка, из которой высовывалась высохшая долька репчатого лука, по всей видимости оставленная кем-то еще с прошлого застолья. От убогой люстры с тремя плафонами, прицепленной на металлическом крюке, свисала липкая перекрученная лента для ловли мух, вся усеянная дохлыми насекомыми. Но и лента не спасала от назойливого гула: вокруг вились, перелетали к окну и звенели у стекол наглые деревенские мухи.

«Черт бы его подрал! – подумал я о Яровом, опасаясь даже посмотреть в сторону Горецкого. – Стол не накрыт. Скатерть грязная. Солонка… Да что же это такое?!»

– Ой! Уже приехали? – раздался за спиной воркующий женский голос, и все та же дебелая повариха, которая некогда привечала нас с Мартынчуком, проскользнула вальсирующим шагом в комнатку. – А мы сейчас… А мы раз – и готово… Вот только крошки стряхну…

И она сгребла скатерть вместе с солонкой и так, кулем, пронесла мимо нас в коридор, оттуда – на крыльцо, и слышно было, как она встряхивает там скатерть, и плотная ткань хлопает при этом, будто новогодняя хлопушка.

Тут я наконец рискнул скосить глаза на Горецкого и увидел, как того передернуло, будто в рот ему попала какая-то гадость и он хочет выплюнуть, да воспитание не позволяет. Заложив руки за спину, он молча, хмуро начал разглядывать стены, оклеенные обоями в розовые цветочки, затем перевел взгляд на репродукцию картины Шишкина «Рожь», висевшую над мягким уголком, покоробившуюся от времени и засиженную мухами.

«Сейчас что-то будет!» – пророчески подумал я, но тут вернулась, неся на вытянутых руках все ту же скатерть, улыбчивая повариха, стала застилать ею стол и при этом зазывать:

– Что же вы не садитесь? Милости просим сюда, на диванчик. А юшка уже на плите. Вы садитесь, я юшку мигом… Славная юшка, из толстолобика. Самая наваристая – из толстолобика…

Отворотившись от шишкинской «Ржи», Горецкий грузно сел посреди мягкого уголка, закинул ногу на ногу и стал нетерпеливо покусывать кончик уса. «Пронесло», – хотел было вздохнуть с облегчением я, но тут со скрипом отворилась дверь, ведущая в гостевую комнату, и какая-то смурая личность в растянутых тренировочных брюках с рулончиком туалетной бумаги в руке прошелестела к выходу, не отрывая от нас прилипчивых, любопытных глаз.

– Это что? Кто такой? – едва личность скрылась в коридоре, подскочил с диванчика Горецкий. – Почему здесь?

– Командировочный, – промямлил я, проклиная «в господа бога душу мать» фуфлыжную морду Ярового, занюханную столовую, ментов поганых, а заодно с ними ткачиху, повариху и сватью бабу Бабариху. – Живут здесь, за стенкой. Им велено не высовываться, и нате вам…

– Поехали отсюда! – жестко приказал Горецкий, направляясь к выходу.

– А как же уха, шашлык? – спросил я вдогонку. – Я распоряжусь, чтоб в термос… Игорек привезет, а мы пока где-нибудь на природе…

– Сразу бы так! В лес, на ставок, с удочками!.. Распорядись. Я жду в машине. – И приостановившись, с ядовитым смешком добавил: – Но смотри, чтобы и там кто-нибудь не вылез с туалетной бумагой!

Автомобиль на рысях рванул со двора.

«Черт бы всех их подрал! Дуралеи! Что ни попроси, сделают не так или того хуже – наоборот! – думал я, подскакивая и трясясь на заднем сиденье и то и дело оглядываясь на столб пыли, вихрем взлетающий из-под колес и несущийся вслед за нами. – Стыдно. Да и терпение у него вот-вот лопнет!»

В Плоском, большом селе, граничившем с Приозерском, Толик свернул по моей подсказке в боковую улочку, через несколько минут последние хаты остались позади, и машина выскочила на дамбу. По левую сторону дамбы змеилась заросшая по берегам осокой и низкорослым кустарником речушка Раставица, по правую – раскинулся широкий серебристо-серый плес ставка. Со стороны села к ставку примыкали раскидистые луга, с противоположной берег курчавился лесополосой, все больше ивами, осинами да еще зарослями молодого орешника. Миновав дамбу, мы свернули в лесополосу и покатили по едва заметному следу в траве, пока не оказались на поляне, укрытой с трех сторон молодыми ивами, со столом в глубине, сколоченным из оструганных досок, скамьями и пятном слипшейся прибитой золы на месте выгоревшего костра.

– Ну наконец-то! – воскликнул Горецкий, выйдя из машины, сбросил на руки Толику пиджак, закатал рукава, расставил ноги и сладко потянулся. – Сразу бы сюда, без теток в фартуках и мух в котлетах… Рыба здесь водится? Есть рыба? – обернулся он ко мне и вдруг сладко, во весь рот зевнул. – Да, вогнал в сон! А мы босиком по траве!.. А, Толик? Так есть рыба или нет?

– Есть, – заверил я, а про себя подумал: если здесь нет, то где ей тогда быть? – Став зарыблен. Рыбу кормят комбикормом и зерновыми отходами, а осенью вылавливают – и на продажу. Рыба есть!

– Значит, порыбачим. Вот только удочек у тебя нет. Были бы удочки…

И он начал стаскивать туфли и носки, прыгая сначала на одной, потом на другой ноге. Закатал до колен штанины, пошевелил крупными пальцами ног, вошел по щиколотки в зеленоватую воду, из-под ладони окинул долгим взглядом берег.

– Прикормленное место? Вижу, прикормленное! – И внезапно спросил, обернувшись и пронизывая меня цепким взглядом: – И Бутырский приезжал? Бутырского место где?

– Там, – машинально указал я на песчаную косу, выступающую метрах в пятидесяти от того места, где были мы.

Гусеничные усы Горецкого подпрыгнули, в хитрой ухмылке блеснули крепкие белые зубы, точно он хотел сказать: что, думал, не узнаю? я все про вас знаю! и про тебя с Бутырским знаю, и про то, чем каждый из вас дышит! так-то, друзья-татары, так-то!..

«Ну и знай, ну и черт с тобой!» – воскликнул тот, настоящий, который спокон веку сидел во мне, тогда как ненастоящий я только и всего, что нервно передернул плечами.

Тут раздался знакомый звук мотора, на поляну выпрыгнула запыленная «семерка», и расстроенный Игорек доложил, что уху привез, но вот шашлык, – и он поглядел на меня отчаянными глазами, – шашлык надо будет жарить.

– Дрова я прихватил, – сказал он. – Разборный мангал имеется. А мясо – мясо в кастрюле. Замариновали как надо, но не успели… Что делать?

– Как что? Жарить! Разводи огонь, ставь мангал. Толик тебе поможет, – велел Горецкий и зевнул. – А мы пока ноги помочим. Вода теплая, не вода – парное молоко!

Не прошло и пяти минут, как дрова были уложены пирамидой, клочки бумаги и щепки подожжены, – и костер затрещал, заиграл языками пламени, и желтовато-голубой дым потянулся к небу. Игорек с Толиком старались вовсю: вбивали в землю штыри для разборного мангала, застилали плотной упаковочной бумагой стол, нанизывали мясо на шампуры. Горецкий бродил тем временем у берега, по щиколотки в воде, засматривал, как резвятся на мелководье стайки мальков, гонял прутиком ленивую лягушку, глядел из-под ладони на противоположный берег.

– Кто это там тарахтит? – вдруг обернулся ко мне он.

От села неслась к нам моторная плоскодонка. Неподалеку от берега она сделала широкий круг, звук мотора погас, и лодка по инерции потянулась на нас, попутно нагоняя на песок одну волну за другой.

– Кажется, бригадир, – вглядываясь в знакомую фигуру в лодке, сказал я. – Точно, Костюк. Бдит: чуть заметит кого на берегу, и давай плыть. Думает – браконьеры. Здесь полсела браконьеров. Ставок в селе есть, а рыбу ловить запрещено: рыбхоз хозяйничает. Вот люди злятся и ловят, злятся и ловят. Их, с одной стороны, понять можно, с другой стороны – воровство. А некоторые ухитряются сети по ночам ставить. Такие ушлые. Один на одном – Блеро из «Не пойман – не вор». Был такой фильм когда-то, с Луи де Фюнесом…

– А! – с горловым смешком воскликнул Горецкий и, заложив руки в карманы брюк, стал исподлобья наблюдать за наплывающей плоскодонкой.

Под плеск набежавшей волны лодка прошуршала днищем о влажный песок, примяла носом осоку и замерла. Из лодки неторопливо вылез хмурый краснолицый человек, полный достоинства и скрытой угрозы, прошлепал по воде мимо Горецкого, как бы того не замечая и вместе с тем краем глаза не упуская из виду, и двинулся к костру, но тут распознал меня, и его угрюмое лицо тотчас переменилось.

– Евгений Николаевич! – криво улыбнулся он и подал мне жесткую мозолистую ладонь. – Отдыхаете? Сказали бы наперед, я вам рыбки на уху…

– Спасибо, у нас все с собой: уха сварена, шашлык через полчаса будет.

– А кто это с вами? – поинтересовался Костюк, не снижая голоса. – Первый раз вижу.

– Идите-ка сюда, – взял я под руку любопытного бригадира и едва не силой отвел в сторонку. – Первый раз видите? Скажите спасибо, что первый.

– А? Не понял…

– Прокурор области. Захотите еще раз встретиться, я вам подсоблю. Но не здесь, а у него в кабинете.

– Не надо в кабинете, пусть лучше рыбку ловит! А может, того… рыбы ему? Если что, я мигом…

Я не успел ответить: шлепая по воде широкими, как ласты, ступнями, Горецкий выбрался на берег и, задрав подбородок, поглядел на нас с Костюком с высоты своего роста и должности. «Что вы шепчетесь? – было написано у него на лице. – Верно, обо мне? Так вот он я!» Но спросил об ином – издали, выпятив мускулистую грудь и процеживая сквозь зубы чеканные слова:

– Это чья лодка? Ваша?

– Рыбхоза, – торопливо закивал головой Костюк с любезной миной на грубом лице. – Хотите прокатиться?

– Хочу. Пока тут жарится-парится, почему бы не рвануть с ветерком?! Едем, Евгений Николаевич! Но только с ветерком, чтобы в ушах засвистело!

Мы забрались в плоскодонку. Поднатужившись, Костюк столкнул ее в воду, впрыгнул, сел к мотору, несколько раз дернул за шнур стартера.

– Держитесь! – пересиливая трескучий рев двигателя, крикнул он, – и лодка рванула, понеслась.

Сначала мы завернули к селу, потом пошли вдоль противоположного берега, миновали открытое пространство прибрежных лугов и занырнули в сонное камышовое царство, раскинувшееся по сторонам обоих берегов. День был в разгаре. Преломляясь в воде, слепило глаза яркое полуденное солнце, посверкивало в водяных линзах брызг, на гребешках поднятой плоскодонкой ряби. На подтопленной коряге, в тени возросшего на мелководье пучка из нескольких камышинок, стояла на одной ноге странная птица, похожая на цаплю, и равнодушно провожала нас блестящими пуговичными глазами. У камышовых зарослей сновала стайка белоголовых лысок, то пугливо прячась в камыше, то снова выплывая на открытую воду. Чирок с плоским клювом и длинной тонкой шейкой, попавшийся нам на пути, вдруг кувыркнулся, будто поплавок, и исчез – как не бывало. И тут же два жирных селезня, напуганных ревом мотора, шлепая по тягучему воздуху крыльями, взлетели из камышей и по крутой параболе ушли в поднебесье.

– Ах черт, хорошо! – прокричал Горецкий, блестя глазами. – А поддать нельзя? Слабый у вас движок…

Тотчас Костюк прибавил газу, двигатель взвыл на полтона выше, и мы полетели еще стремительнее, так что нос плоскодонки стал задираться, вода под лопастями забурлила, закипела и волны побежали позади нас в разные стороны упруго и резво. Сильно и влажно ударил в лицо ветер, разметал мне волосы, а с Костюка едва не сорвал надвинутую на лоб кепку.

– Эх! – залихватски выкрикнул Горецкий, белея вздувшейся на спине рубашкой.

И вдруг из бурунов, вспененных двигателем, выпрыгнула изогнутая и живая, как струя ртути, рыбина, кувыркнулась в воздухе и ушла в воду. За ней еще одна, большая и тугая, и еще одна.

– Что это? – изумленно вскрикнул Горецкий. – Что они?..

Еще одна рыбина взлетела стремительнее и выше других и, сверкнув на солнце серебристым брюхом, перелетела через борт и тяжело шлепнулась на дно плоскодонки, едва ли не на руки Александру Степановичу. От неожиданности тот отпрянул, убрал под скамейку ноги, хохотнул, затем все-таки отважился и босой ступней потрогал бьющуюся перед ним рыбу.

– Толстолобик! – сбавляя ход, захохотал довольный Костюк. – Если мотор работает на полную, у них там, в воде, перепад давления, кислород уходит, а может, еще что, только они дуреют и прыгают, дуреют и прыгают. Карпы – те лежат на дне, в ямах, роются в иле, а эти дурни… Забирайте, ваша добыча, – указал он на извивающуюся, бьющую по борту хвостом рыбину. – Когда еще такое, чтобы в руки выпрыгнула… Видно, видно, кто рыбак, а кто так себе…

И покосился в мою сторону, будто это неодобрительно-насмешливое «так себе» касалось одного меня.

Усы у Горецкого взлетели горделиво и самодовольно. Он с небрежным видом бывалого рыбака похлопал толстолобика по скользкой широколобой голове, несильно потянул за плавник.

– Килограмма три с половиной будет. Или больше? – спросил сам себя и, точно ребенок, вполголоса засмеялся.

На берегу стол уже был накрыт, шашлык истекал жиром на углях, уха в ведерном армейском термосе дожидалась на краю широкой дубовой лавки. На предложение перекусить с нами сообразительный Костюк, которому я из-за спины Горецкого подал запрещающий знак, отрицательно мотнул головой и заторопился, сославшись на неотложные дела.

– Что ж, служба есть служба, – согласился Горецкий и даже соизволил пожать Костюку на прощание руку. – А за толстолобика спасибо. Вот жена удивится!

И, не дожидаясь, когда Костюк залезет в моторку и отплывет, принялся рассказывать Толику, как запрыгнула ему в руки эта замечательная рыбина.

– Александр Степанович! – позвал я, когда трескучий звук двигателя отдалился и моторка скрылась за поворотом ставка. – Все готово. Может, к столу?..

– Все? – с неясным намеком проворчал тот, заглядывая через мое плечо на накрытый стол.

– У нас тут случайно бутылка коньяка… Приготовил отвезти домой, а выложить забыл, – осторожно пробормотал я и подмигнул Игорьку: давай!

Понятливый малый Игорек рванул к «семерке», достал из багажника загодя припрятанную бутылку «Десны» и подал мне.

– Ну-ка, что пьете? Это? – приняв от меня бутылку, Горецкий повертел ею, встряхнул и зачем-то поглядел на свет, затем по-снобистски насмешливо вернул ее мне и обернулся к Толику. – Давай нашу! – И когда Толик, с такой же снобистской ухмылкой, как у шефа, принес какую-то диковинную, ранее никогда не виданную мной бутылку, воскликнул с апломбом: – Вот этот настоящий. Коллега из Армении презентовал. Вот что надо пить!

Свернув пробку, Горецкий наполнил две стопки, потом прищурился и хитро кивнул в сторону Игорька:

– Твоему тоже налить? Он у тебя пьет?

– Так ведь за рулем… – неуверенно протянул Игорек, переводя взгляд загоревшихся, красноречивых глаз с меня на областного: насмешничает или в самом деле?.. – Евгений Николаевич не позволяет, если за рулем…

– Сегодня я командую, – самодовольно фыркнул Горецкий. – Разрешаю по чуть-чуть. Или вы собираетесь выехать за пределы района? – так и впился в меня пронизывающим колючим взглядом он.

«Опять он за старое, провокатор чертов!» – подумал я, изображая на лице полное недоумение: ну, разумеется! куда уж нам ехать?!

– Тогда давай стопку! – благодушно улыбнулся Горецкий, наполнил до краев посудину Игорька и прищурился на того охотничьим птичьим глазом: – Будешь потом рассказывать, как прокурор области тебе наливал…

Мы взялись за стопки, свели их с глухим звоном и дружно посмотрели на Горецкого: по неписаным правилам застолий первому полагалось пить ему, старшему и по должности, и по званию. Но тот медлил, с любопытством взирая на нас с Игорьком и, по всей видимости, ожидая, каким будет эффект. Наконец не утерпел:

– Что же вы? Пейте! Только не сразу, по глоточку. Нёбо обволакивает? Во-от! Какой вкус, а? То-то!

Мы с Игорьком дружно закивали головами, хотя, как по мне (а я всегда был неважным ценителем спиртных напитков), элитный коньяк, присланный из Армении, «прямо с завода», особо не отличался от нашей «Десны».

Тут неподалеку раздался негромкий смех, и, обернувшись, мы увидели веселую парочку – парня и девушку, сидевших метрах в двадцати от нашего застолья на сваленном стволе осины. Негромко переговариваясь и хихикая, они бесцеремонно взирали на нас со своего наблюдательного пункта.

– Кто такие? – насторожился Горецкий, грозно насупил брови и велел Игорьку: – Пойди скажи, чтобы ушли. Мало им места на берегу?

Поставив стопку на стол, Игорек направился к парочке, огибая кусты и перепрыгивая через черные кротовые кучи. Через минуту он вернулся и со вздохом сказал, что уходить соглядатаи не желают: берег общий, место давно ими облюбовано и вообще…

– Кто такие? – повторил вопрос Горецкий. – Ты их знаешь?

– Парня не знаю, а эта, – кивнул он на девушку, – Зинка, паспортистка из паспортного стола. Наглая девка. Выпендривается перед кавалером: вот я какая! Замуж, видно, хочет. Может, пригрозить? Или нам отъехать?

– Еще чего! – с неожиданным благодушием махнул рукой Горецкий. – Черт с ними, пусть сидят. Может, что и высидят. – И, позабыв о собственных наставлениях – пить коньяк «по глоточку», залпом опорожнил свою стопку.

4. Размышления и соблазны

Уезжая, Горецкий снова напустил на себя вид неприступного вельможи и небрежно подал мне размягченную, как дохлая плотвичка, руку. Но взгляд уже был у него сытый, умиротворенный, глаза маслились, и двигался он вяло и неспешно. Садясь в машину, он вдруг поманил Игорька и переспросил, как и там, на берегу, жмурясь на солнце и фукая в усы:

– Ну, как мой коньяк? Но смотри, лишнего не болтай, – и упреждающе помахал пальцем.

– Вроде пронесло, – сказал Игорек, когда машина областного скрылась за поворотом. – И зачем он приезжал? На лодке поплавать?

Я молча пожал плечами: может быть, и на лодке; мало ли какие могут быть у начальства причуды.

– А теперь что? Он намекнул, чтобы домой не ехали. Стоит где-нибудь на трассе и поджидает, а тут мы едем. Может, переночуем от греха подальше в Приозерске, а, Николаевич?

– Еще чего! Домой! – непререкаемо велел я. – Пусть ждет на трассе, а мы другой дорогой, через Чернорудку.

Игорек вздохнул с затаенным разочарованием. Недавно, как нашептал мне всезнающий Савенко, у парня завелась в Приозерске пассия, моложавая замужняя дамочка, у которой муж-строитель месяцами отсутствовал дома – возводил новоявленным нуворишам особняки в других регионах страны. Как это часто бывает, супружеское ложе недолго оставалось холодным. Нашелся любвеобильный Игорек с утешениями, конфетами и вином, и сегодня он понадеялся воспользоваться случаем и провести с пассией ночь – в гараже прокуратуры или на худой конец у бабенки на сеновале.

«Обломилось, да? – искоса поглядывая на надутую физиономию парня, ухмыльнулся я. – Дома жена, ребенок, а ты туда же: шляться по помойкам. А с другой стороны, черт его разберет, что там у него с женой происходит. Не мое это дело, времена, когда партия и профком лезли куда не просят, давно миновали. Теперь каждый сам с усам».

Но, с другой стороны, я в последний год с удивлением наблюдал за тем, как проявлялся истинный характер Игорька, какие привычки приживались у этого в целом неплохого парня. А характер был самолюбивый и обидчивый, и привычки появлялись под стать характеру. Ему непременно хотелось знать обо всем, что происходит в прокуратуре, а когда я садился за руль и уезжал куда-либо без него, он обижался, как мальчишка, которому обещали сладкое, но потом обманули. Когда в коллективе отмечали какое-нибудь торжество, он норовил сесть за стол по правую от меня руку. Если я выпивал на природе с Мирошником или Ковтуном, Игорек был со мной рядом: нарезал, подавал, разливал спиртное и пил наравне со всеми. И вскоре по району поползли странные слухи, что он мой внебрачный сын.

– Откуда взялась эта чушь? – спросил я у Игорька, когда в очередной раз услышал эту «новость», но тот пожал плечами и хитро улыбнулся: мол, и я слышал, да что тут поделаешь.

Тогда мне показалось, что если не сам он распускает эти слухи, то уж точно рад-радехонек этакому вздору. «И черт с ним, пусть болтают! – махнул я рукой. – Несущественно, и рты болтунам не заткнешь». Тем более что я чувствовал себя обязанным Игорьку после давнего случая под Сокольцом, а с другой стороны, чего греха таить – привязался к нему в последнее время. А уж Даша – та открыто мирволила моему водителю. Не обижаю ли я парня, – то и дело интересовалась она; делюсь ли с ним, когда по какому-либо случаю одаривают рыбьими хвостами, приставала, что можно сделать, чтобы помочь тому встать на ноги.

– Не все тебя возить да услуживать, – благодетельствовала она. – Ему семью кормить надо. Молодой парень, расторопный, не дурак…

– А вы его к нам, в колледж, – как-то предложил мне Черных, когда я имел неосторожность заговорить о судьбе Игорька. – Пусть осваивает азы…

Так Игорек стал студентом-заочником. Но учиться не было у него ни времени, ни желания, и вскоре Черных пожалел о своем предложении, а я о том, что согласился на эту авантюру.

– Евгений Николаевич, – звонил директор во время очередной сессии. – Отпустили бы вы Савчука в колледж, пусть хоть на установочных посидит.

– Что значит отпустить? – удивлялся я. – Он мне ни слова о сессии не сказал. Разумеется, пусть едет. Я и машину дам…

Но Игорек и не думал появляться в колледже.

– Что, сам звонил? – покривив губы, спрашивал он меня. – Не уважает Владимир Игнатьевич нас, – и при слове «нас» выразительно поглядывал на меня. – Студенты поговаривают, если привезти ему кабана, можно до конца сессии в колледже не появляться. А у меня кабана нет, вот он и трезвонит.

И так тяжко и сокрушенно вздыхал, что я и не хотел – начинал в душе гневаться на Черныха: в самом деле, не уважает. Вот я ему покажу кабана!

– Николаевич, на минутку! – тем временем переходил на шепот Игорек и зазывал меня в гараж. – Вчера Мирошник в лесу наливал, а рука у него – не приведи господь! Тяжелая рука. У меня немного осталось после вчерашнего. А, Николаевич? Поправим здоровье? Самую малость, а?..

Был, оказывается, у парня грех: любил водочку. А тут еще и чужая баба нарисовалась…

«Да, парень оказался не промах, – размышлял я, с невозмутимым видом глядя на дорогу, а в душе улыбаясь. – Но какой мужик не любит выпить и поволочиться за чужими женщинами?! Взять, например, меня: раньше особо не пил, теперь начинаю понемногу привыкать – и к выпивке, и к случайным застольям. А что до женщин… что до Даши и других женщин…»

Спохватившись, я постарался отогнать от себя эту крамольную мысль – может быть, потому что в последнее время она все чаще занимала меня.

«И что она в нем нашла? – все так же искоса поглядывая на Игорька, продолжал размышлять я. – Что они в нем нашли? – тотчас поправился я, поминая Дашу в одном ряду с женой Игорька и с пассией, не дождавшейся того сегодня на сеновале. – Плотный, крепко сбитый, с ранними залысинами по сторонам лба. Какой-то он… молодой бобер. Такой может нравиться только женщинам, не умеющим отличать самца от человека мыслящего, глубокого. Тем не менее, Дашке он чем-то интересен. Своей несхожестью со мной? То-то она с некоторых пор так переменилась ко мне!»

Перемена была не то чтобы явной, но все же наводила на невеселые размышления. Даша стала раздражительна, часто язвила и по любому поводу вступала в спор, заканчивающийся ссорой и злыми слезами. То она казалась неприступной и не подпускала к себе, то навязчиво изображала похотливую самочку, каковой никогда не была и быть не могла. Выяснилось вдруг и то, что жена подозрительна и очень ревнива. Однажды она нежданно-негаданно нагрянула с попуткой в Приозерск, потом долго не хотела сказать причину своего внезапного появления. И только в одну из минут близости, все более редких и отчаянных, как бы на грани, призналась, что кто-то позвонил ей по телефону, какая-то ехидная баба, и с радостью сообщила:

– Знаете, чем занимается сейчас ваш благоверный? Нет? Приезжайте и полюбуйтесь!

Оказывается, Даша ревновала, и эта потаенная беспричинная ревность порадовала меня. Ведь что такое ревность, если не обостренное и уязвленное чувство любви, как бы ни осуждали ее проявлений просвещенные философы-гуманисты. Другое дело, были ли к тому основания. Ведь в последнее время я и вправду будто с катушек слетел, а в числе причин могла быть банальная – другая женщина. И хотя другой женщины не было, пока не было…

– Ну-ка, признавайся, – сказал я Игорьку, прогоняя и эту крамольную мысль о возможности для меня другой женщины, – что за шашни ты завел в Приозерске? Кто такая, когда успел?

– Уже знаете? – быстро обернулся ко мне Игорек, блудливо сверкнул глазами, будто мартовский кот, и растянул рот в ослепительной улыбке. – Ну и поселок, скажу я вам! Раз-другой подвез на машине, угостил мороженым, посидели на лавочке – и уже шум-гам!..

– Только – на машине, только – на лавочке? – недоверчиво протянул я.

– Остальное – за поселком, в лесополосе. Никто видеть не мог…

– Ну ты и прохвост! Уже и остальное у него было!

– А чего тянуть? – самодовольно хмыкнул юный ловелас. – Я хочу, она хочет… Женитьбы можно не бояться, и ей замужество не светит, потому что оба мы уже… Чего тут тянуть? – И, заерзав на сиденье, хитро прищурился: – Как вам она? Коня на скаку, а?..

– Что значит как? Мне почем знать?

Игорек удивленно вскинул рыжеватые, выгоревшие на солнце брови.

– Так вы видели ее! Помните, приходила в гараж с коляской? Полная, крашеная под блондинку, в ситцевом платье. Полгода не прошло, как родила, а уже невтерпеж… Так и льнет, так и горит!.. Я бы от нее ни на шаг, а этот балбес муж, Роман, месяцами где-то ишачит, домой только по праздникам… Вот она и устроила себе праздник.

Я помолчал, переваривая услышанное. Потом спросил: а дальше что?

– Как что? Через недельку приедет наш муж – крестить ребенка. Я буду за крестного, Танькина двоюродная сестра – крестной. Тоже хорошая девка, но глупая, из этих – ноги расставила, а трусы снять забыла. Выходит, буду с ними теперь родня: Танька под боком, кума про запас.

Опять помолчали, но тема показалась мне до конца непроясненной, и я не утерпел – осторожно поинтересовался:

– А жена как же? Если узнает? И вообще, зачем тебе другая?

– Что жена? Жена одна сатана, Танька – другая. В разных… как это?.. Во, ипостасях! Что такое ипостаси, Николаевич? Что-то интимное? В общем, одна у меня – монашенка: выключи свет, так не буду, так стыдно. Другая… Другая – оторва. Так что у меня теперь разнообразие жизни. Ну а жена если и узнает, сделает вид, что не знает. Зачем знать? Потом надо будет что-то решать, все поломается, а у нас ребенок. Она у меня звезд с неба не хватает, но мудрая, как змея.

Я покачал головой, а Игорек вдруг придвинулся и выпалил:

– Вот если бы вам попробовать, а, Николаевич? – И, округляя глаза, заговорщицки добавил: – Хотите, я вас с одной дамочкой сведу?

– Пошел к черту! Что-то ты сегодня разговорился, – прервал я Игорька и погрозил для острастки пальцем. – Коньяк подействовал на мозги? Сейчас у меня порцию слабительного примешь – и все как рукой снимет.

– Это я к слову, – примирительно вздохнул тот, и дальше мы поехали молча.

«Скажите пожалуйста, он меня познакомит! – пытаясь разобраться в собственных мыслях, думал я. – Тоже мне, донжуан выискался! А с другой стороны, куда ни посмотри, везде одно и то же: Гринишин водится с бабами; Ващенков пьет и водится с бабами; теперь вот и Игорек… А мне даже мысли подобные в голову не приходят. Или все-таки приходят, только не впрямую, а как-то опосредованно?..»

Тут я устыдился, а скорее – струхнул от крамолы, лезущей в голову, и с удивлением, к которому примешалась доля мужской зависти, поглядел на Игорька: и этот, совсем еще молодой, пустился во все тяжкие, и этот туда же! Иными словами, повторил путь, который был пройден с другой: мороженое, цветы, обжимания на заднем сиденье автомобиля, лесополоса за поселком, воровской сеновал? Обман, сладкий, как ягоды из соседского сада, – каково испытывать это сладостное обманное чувство, когда дома – жена? И что это: смертный грех или несовершенная человеческая природа?

«А черт его знает что! Надо бы сейчас об ином. Надо бы – о Горецком: зачем он все-таки приезжал? Не на лодке же покататься?»

Но мысли о Горецком снова соскальзывали на размышления о других женщинах. Да, думал о них, если попадалась на пути писаная красавица. Да, что-то, неизведанное, волновало: какие у нее ноги, грудь, с кем спит и все ли у нее иначе, чем у нас с Дашей; и если иначе, то как? Но потом я неизменно представлял, как красавица откроет рот и заговорит на тупом, примитивном наречии Эллочки-людоедки, или засмеется так громко, что задрожат стекла в округе, или привычно обронит бранное слово, – и запретные мысли о ней тут же улетучивались, потому что понимал: и эта не выдерживает сравнения с Дашей. Что-то было в Дашеньке неповторимое, штучное, глубинное… Что-то, чего у других не было и быть не могло. Но в последнее время наметился между нами надлом, и я перестал спешить домой – не то чтобы тяготился, но оттягивал наши с ней ежевечерние нерадостные встречи.

– Что, опять к Ващенкову? – прервал мои потаенные мысли Игорек.

Встряхнувшись, я увидел, что мы миновали железнодорожный мост и въезжаем на городские окраины. В прокуратуру, к Ващенкову? Снова водка, вареная колбаса, долгие, хмельные разговоры, от которых ничего в памяти не остается. Подальше от Дашиных упреков и слез. Снова загулять до глубокой ночи, наплевав на то, что она и впрямь подозревает: у меня есть на стороне женщина. Отсюда упреки и слезы, и в этом причина, почему сбегаю, боюсь возвращаться домой, и упреки со слезами накапливаются, а я все чаще пью водку, жую отвратную резиновую варенку и внимаю нудным историям ни о чем. Нет, к чертям собачьим!

– Сегодня домой! – преодолевая желание оттянуть встречу с Дашей, вздохнул я. – И ты давай к жене. Купи ей шоколадку, обрадуй. Не все же по кустам с давалками кувыркаться.

На повороте я пересел за руль, попрощался с Игорьком, тот вразвалку, неторопливо и раздумчиво направился к своему дому, а я повернул к своему. «Наведается в пивную или нет? – напоследок подумал я, выворачивая шею вслед водителю, любившему, как оказалось, «полирнуть» выпитое бутылкой пива. – Определенно зайдет!» Подумал и сразу же позабыл – из-за поворота вынырнула крытая шифером крыша, куст сирени, раскинувшийся у дороги, и хилый штакетник, державшийся на честном слове.

– Дома! – пробормотал я со вздохом. – Что-то сейчас будет?..

5. На графских развалинах

Оттащив в сторону секцию штакетника, притороченную к столбу при помощи дверных петель и заменявшую дворовые ворота, я загнал «семерку» в гараж, вышел во двор и огляделся.

«Нет, нельзя сказать, что никаких перемен, – еще раз вздохнул я, зная достоверно, что лгу сам себе. – Крышу на гараже настелил, ворота навесил. А забор… что забор! Забор в последнюю очередь. И до забора дело дойдет, вот только закончу ремонт в доме. Достелю паркет – и тогда…»

Дом достался мне по наследству. Здесь я родился, провел детские годы, затем, после развода родителей, перебрался с матерью на съемную квартиру, а там подвернулась крохотная комната в кооперативе, и мы переехали туда. В доме остались бабушка и отец, а когда отца не стало, доживала свои дни в одиночестве бабушка. Ей перевалило за девяносто, когда ушла и она. А дом остался, пустой, затаившийся, как бы осиротевший.

– Не связывайся, – посоветовала мне мать, когда заикнулся, что хорошо бы затеять в доме ремонт и перебраться сюда, поближе к родным корням. – Хочешь получить головную боль? Продай эту развалюху, пока не поздно, купи квартиру и поживи в свое удовольствие. Частная собственность – такая гадость, такая гадость! Или твоя благоверная тебя научает? Ей-то оно зачем? Белы рученьки зачернить?

Мать преувеличивала, как и всегда, когда речь заходила о Даше. «Моя благоверная» молча пошла за мной, хотя, как вскоре понял, не была от моей затеи в восторге.

Мы с Дашей перебрались в дом, принялись обживаться и вместе с тем приглядываться и прикидывать, с какого конца подойти к ремонту. Дом был старый, немощный и как будто оглохший. Он понемногу садился, врастал в землю. Просыпаясь по ночам, я слышал треск проседавших вальков, шорох рассохшейся штукатурки, наглую мышиную возню под полом.

– Кто-то ходит? – тревожно приподнималась Даша и тормошила меня за плечо. А однажды призналась, что ей приснилась покойная бабушка: – Подошла, наклонилась и так внимательно, долго вглядывалась в лицо…

– Она что-то хотела? – спросил я, целуя жену во влажный со сна висок.

– Нет, посмотрела и ушла. Может, хотела узнать, кто живет в ее доме? Что смеешься? Да, узнала, что бабушка, а все равно жутко…

В другой раз сказала, что дом насквозь пропах лекарствами, при этом я увидел, как прерывисто забилась у нее на виске голубая жилка, бросился к окну, распахнул форточку, накапал в рюмку и дал ей выпить двадцать капель корвалола. А когда приступ аритмии миновал, сказал, что побороть запах можно лишь одним способом: содрать к чертовой матери старую штукатурку и оштукатурить дом заново, а на дощатый пол настелить паркет.

– Господи! – вздохнула Даша, вообразив предстоящий разор. – А как? За какие деньги?

– Вот этими руками! – гордо и весьма легкомысленно парировал я. – Не веришь? Погоди, сама увидишь. А пока… Ты только погляди, какой вокруг дома сад!

Но и сад оказался под стать дому: ветхий, нахохленный, безмолвный. А когда шумел в ветреную погоду или дождь шуровал по выгоревшим листьям – и тогда шум казался приглушенным, едва не кладбищенским, и какие-то светлячковые огоньки то вспыхивали, то гасли в одичалых зарослях малины и тощих кустах смородины.

Зато в пору цветения, в начале мая, распускались вокруг дома кусты сирени – бледно-лиловые, сиреневые, девственно-белые, – и тогда одуряюще густо пахло на подворье, в саду и даже в комнатах, если я распахивал перед сном окна.

Из всех сиреней особенным казался нам куст, раскинувшийся у забора, – обильный, удивительно душистый, с перепутанными, сросшимися ветвями. Кусту было тесно во дворе, он разрастался, толкал и оттеснял живой массой штакетник, норовил захватить часть узкого тротуара. И хотя ветки нещадно обламывали прохожие, все кому не лень, он знай себе воздымался, ширился пахучей, бледно-сиреневой, звучащей немолчным пчелиным гудом кроной.

«Начать бы с забора, – поразмыслил я. – И как только он держится? Один чих – и забора нет! Полезет какой-нибудь балбес за сиренью, встанет на перекладину – и, чего доброго, убьется».

Но сначала надо было завершить черновые работы в доме (а каменный забор был бы для подвоза помехой), вывезти строительный мусор, перекрыть шифером гараж, а тогда уж… И вот в этом году пришло наконец время забора. Я привез машину камня, или бута, как его называли в просторечье, отделочный кирпич, дюймовые трубы под столбики, запасся цементом и песком. Затем нанял двух оболтусов – каменщика и подмастерья, способного только поднести-подать. Произвели замеры, мастер принялся колоть камень, а подмастерье – копать ровик под фундамент.

– Что еще за куст? – брюзгливо выпятил губу, в слюне и крошках, Сан Саныч, подмастерье, некогда, давно, работавший, как утверждал, дантистом в приличной клинике, а теперь взявшийся подавать умельцам камень. – Как разросся! Будто в оранжерее. А если под корень? Я за топором, а, хозяин? Дела на пять минут – и красота! Бородино, ешкин кот!

– Только попробуйте! – окрысился я на бывшего дантиста. – Сирень не трогать! Куст рву не помеха, только и всего, что немного зацепим корни…

– А! – оторопело сказал Сан Саныч, затем надулся, повернулся спиной и принялся молча натягивать бечевку на колышки. А наутро на работу он не явился.

Каменщик Игнатов, человек своенравный и упрямый, покрутившись с полчаса у горки камня, глянул на меня исподлобья и пробурчал, что камень и сам уложит, а вот копать фундамент и делать заливку – прошу уволить, не за тем нанимался.

– Подготовите, выстоится – тогда и звоните, – Игнатов стиснул мне как тисками руку и, исполненный достоинства, удалился.

– Черт с ними со всеми! Выкопаю и залью сам, – хорохорясь, буркнул я Даше. – В следующий выходной начну. Игорек поможет. Что ему в выходной делать? Книги читать? Так он буквы не все знает…

Но в следующее воскресенье запустился дождь, еще через неделю было недосуг, затем лето зависло на переломе, а я все не приступал к забору. «Еще постоит», – приколачивая к секции отвалившуюся штакетину, успокаивал я себя. Но каждый раз, возвращаясь домой и переставляя секцию, заменявшую ворота, мысленно возвращался к забору, прикидывал так и этак и бормотал со вздохом: «Нет, не постоит…»

Вот и теперь я заметил, что шурупы на одной из петель ослабли и вот-вот вывалятся, но браться за отвертку и молоток не хотелось, и я двинулся по двору, огибая кучу щебня, наваленную между домом и гаражом. Вечерняя тишина полнилась щебетом воробьиной стайки, обосновавшейся в сирени. На коньке крыши призывно гукала горлица, гудели в цветнике неутомимые пчелы. Душно и сложно пахло травой, цветами и нагретой за день землей.

Дверь летней кухни была распахнута, – значит, и Даша где-то здесь, у дома или в саду. Спускаясь по шершавым гранитным ступеням, я по давней привычке сосчитал их: раз, два, три, четыре, – свернул за угол дома и тотчас распознал за купами давно отцветших пионов согнутую Дашину спину. Жена пропалывала грядку, на которой что-то росло: не то помидоры, не то кабачки – я, право, запамятовал, что именно. С минуту я постоял, издали наблюдая за ней, потом подошел ближе, стал у колодца и вполголоса позвал:

– Дашенька!

Жена не сразу услышала, затем устало распрямилась и, обернувшись на звук голоса, всмотрелась, обронила вялое, безразличное: «А!» Лоб у нее был влажен, золотистая прядь выбилась из-под косынки и свешивалась на глаза, на щеке темнела серая смазанная полоса, оставленная грязным пальцем.

– Дашенька, я приехал, – зачем-то сказал я с напускной бодростью.

– Вижу. Что-то рано сегодня, – все так же безразлично отозвалась она и пальцем подтолкнула к глазам очки, съехавшие на кончик носа. – Помочь не хочешь? А то я все одна да одна…

– Дашенька, так ведь после работы…

– И я после работы.

– Вот и хорошо, и заканчивай. Пойдем домой.

– А кто грядку прополет? Вся в сорняках… Соседей не стыдно, Женя?

– Черт с ними, с соседями! – в сердцах буркнул я. – У меня был сегодня тяжелый день. Не до сорняков, ей-богу!

– Тогда иди в дом. Я скоро, – вздохнула Даша и повернулась ко мне спиной.

«Ну вот опять! – пытаясь перебороть напускным гневом стыд, побрел я из сада. – Спешил, думал обрадовать, а она… Не надо было приезжать! Как чувствовал, что не надо… Пил бы сейчас у Ващенкова кофе с коньяком. Или, на худой конец, съездил бы к матери, она давно упрекала, что не еду. Какая грядка, какая, к дьяволу, грядка!..»

Я вошел в дом и вдохнул полной грудью: здесь было прохладно и тихо. Зимой по комнатам гуляли сквозняки, дуло от дверей и окон, и мы с Дашей постоянно мерзли, жгли в камине дрова, а когда не помогало – согревались «боевыми» ста граммами. Но вот летом… летом в доме было замечательно, и я не знал другого такого места, куда бы так тянуло в знойные полуденные часы.

Переодевшись, я походил по комнатам. Кабинет и спальня были уже оклеены обоями, мебель расставлена, пол тускло сиял свежим лаком. Но вот в гостиной я все настилал паркет, и конца-края этой нудной работе видно не было. «Да еще с моим рвением! – невесело ухмыльнулся я. – Как надоело, как все это надоело!»

На кухне я заглянул в холодильник, затолкал в рот холодную котлету, приподнял крышку кастрюльки со вчерашним борщом. Есть не хотелось, да и откуда взяться аппетиту после недавнего застолья с шашлыками и жирной ухой? Но появился повод уколоть Дашку: она, видите ли, тоже с работы! А если я примчался за шестьдесят километров, голодный как собака, а дома вчерашний борщ?..

Но угрызения совести взяли верх, и как я внутренне ни сопротивлялся – вышел во двор, взял молоток и гвозди и принялся починять забор.

Через полчаса во дворе появилась Даша. Она издали поглядела на мои вялые усилия и, ни слова не говоря, пошла в дом. И я потянулся следом, по пути заперев гараж и летнюю кухню. Еще в коридоре я услышал негромкое гудение электрического котла и плеск воды в ванной. Дверь в ванную была приотворена, и я не удержался, чтобы не подсмотреть в щель, что там. Даша стояла в ванне и, подняв руку со шлангом, поливала себя из ручной лейки. У нее была все та же девичья фигура, узкие плечи и бедра, и такие же молодые, упругие груди, как в тот год, когда впервые увидел ее всю, – и тотчас у меня прихватило дыхание и забилось с перебоями сердце.

– Закрой дверь! – сказала она, не оборачиваясь. – Сквозит! – И лопатки у нее зябко приподнялись вместе с плечами.

Вот еще: сквозит! В жару, летом!

Еще полгода назад я, ни слова не говоря, юркнул бы в ванную и – под душ, к ней, к ее нежной влажной коже, хрупким ключицам, рукам и губам. Но теперь что-то, какой-то холодок в груди, сродни некой застарелой обиде или непониманию, остановил и отрезвил меня. Что-то происходило между нами, что-то, чему не было еще внятного объяснения, что-то отрезвляющее и рассудочное, из-за чего я не торопился вечерами домой, а она тихо злилась и плакала, открыто или украдкой. И я отступил, прикрывая за собой дверь…

Когда Даша вышла из ванной, я сидел перед телевизором, тупо смотрел мимо экрана в окно, а на самом деле ждал ее появления.

– Есть будешь? – спросила она, устало присаживаясь рядом. – Котлеты. Надо только гречку сварить…

Влажные волосы были у нее распущены и уложены по плечам, мелкие бисеринки пота тускло поблескивали на бледных висках, за стеклами очков угадывались такие же бледные подглазья.

– Не голоден. Ешь сама. Я только чай с медом.

Она вскинула на меня свои ясные, чистые глаза, и взгляд их стал вдруг подозрительным, царапающим, цепким. Почему не голоден, где был, с кем? – увиделось в этом настороженном, недоверчивом взгляде.

– Прокурор области приезжал, – заторопился я, чтобы глаза эти опять посветлели.

– Зачем? – тотчас встревожилась она.

– А черт его знает! Почему-то не доложил. Покатался на лодке, выпил, закусил – и отчалил.

– И что дальше?

– А ничего! Будем чай пить. Но ты сначала съешь что-нибудь, вон как лицо вытянулось. Опять не обедала? Не успела или фигуру бережешь? – И, не удержавшись, подпустил шпильку: – Для кого? Для Марковского? Как он на тебя смотрел в прошлый раз, на той вечеринке! Шампанского подливал, на танец зазывал, на ушко нашептывал. Вот котяра! Я все думал, пошлешь ты его или нет. Не послала. Что ж, понятно, мужчина интересный…

– Все сказал? – сухо произнесла Даша и, оттолкнувшись ладонями от дивана, поднялась и, уже из дверей, не сдержалась – отпасовала: – За собой смотри. Как поживает Надежда Григорьевна? Или как ее, твою секретаршу?..

– А при чем здесь, позволь спросить… – крикнул вдогонку я, но Дашка уже исчезла, и через секунду негромкое звяканье посуды известило меня, что она занялась на кухне поздним ужином.

«Далась ей эта Надежда Григорьевна! – уязвленно подумал я. – При чем здесь Надежда Григорьевна? У Гузь долгоиграющий роман с Козловым. Или врут про роман?.. А если бы узнала об Игорьке? А? Бедный паренек, бедный паренек! А бедный паренек таскается по сеновалам с замужней бабой…»

Передумав пить чай, я вырубил телевизор, повлекся в спальню, улегся и раскрыл книгу рассказов Юрия Казакова, но, прочитав несколько строчек и запамятовав, о чем речь, отставил книгу, заложил руки за голову и бездумно уставился в потолок. Тотчас в прихлынувшей тишине я различил, как шумят под окнами ветки сирени, как проклятая мышь нагло точит дубовый плинтус, а где-то далеко, в глубине сгустившейся ночи, набирает ход, постукивая по рельсам, запоздалая электричка. Потом что-то мелькнуло, заплясало у глаз, – то свалился с потолка на невидимой нитке рыжий, маленький, как спичечная головка, паучок, свалился и завис, затем, перебирая лапками, рванул обратно.

«Была добрая весть, да вся вышла, – припомнив народную примету о паучках, вздохнул я. – А теперь что? Что теперь?»

В эту секунду в спальню вошла Даша. Сбросила халат, подняла тонкие руки к волосам – и тотчас у меня, как час назад у двери ванной, случился сердечный сбой. А когда легла и коснулась ступней моей ноги, когда ощутил всю ее, близкую, теплую, неприступную, руки сами по себе обняли, прижали ее к груди, губы потянулись к ложбинке между шеей и ухом, коснулись щеки и уголка рта. И вслед за поцелуем я стал нашептывать ей что-то невнятное, жаркое, сумасшедшее – все о любви, о любви, о любви…

– Нет!.. – запротестовала она, пружинно выгибаясь, отталкивая меня и пытаясь высвободиться. – Не сегодня!.. Отпусти!.. Нет, я сказала!.. Ну вот, опять поцарапал своей щетиной… Сколько просила бриться на ночь…

6. Забавы опасные и не очень

Утром, едва я появился на работе и успел выпить ритуальную чашечку кофе, раздался междугородний звонок. Но на этот раз, вместо безразличного, едва не механического голоса секретарши я узнал картавый голос Горецкого.

– Живой? Трудишься? – отрывисто спросил он и внезапно сменил тон с обычного, сухого и делового, на доверительный, человеческий. – Ну и ухой вчера накормил! Жирная, как… Два раза, пока доехал, бегал в кусты. Ты вот что, ты распорядись, чтобы твой Костюк сварил настоящую уху – на костре, с зеленью, как хвастал. Я в субботу опять приеду. Не жрать, на рыбалку! Ты-то хоть рыбак? Удочки есть? Вот, приготовь удочки, нарой червей. Что еще? Лодку не обязательно, зачем нам лодка? И проследи, чтобы твой водитель не болтал лишнего, больно физиономия у него прохиндейская.

В ответ я промямлил, что водитель накануне отпросился на выходные.

– Ну и что, что отпросился? – буркнул Горецкий и ехидно, с подначкой поинтересовался: – А ты что, прав не имеешь?

Права я имел, даже частенько садился за руль служебной машины, хотя это категорически запрещалось, но, несмотря на запреты и взыскания, многие районные прокуроры преступали это табу.

– Вот и хорошо! – верно расценил мое молчание областной и положил трубку.

А я, вслушиваясь в короткие гудки, внезапно вспомнил о нашумевшей в прокурорских кругах рыбалке в Крастышеве. В этот лесной район с речкой, славящейся чистой водой, рыбой и изобилием речных раков, Горецкий одним из первых назначил своего прокурора по фамилии Кирьяков, уроженца этих мест, молодого, неопытного, но весьма рьяного и горячего. И, как судачили злые языки, начал наезжать в район на рыбалку. Азартный и вспыльчивый, если что выходило не по его воле, Горецкий как-то раз остался недоволен мизерным уловом, и чтобы угодить капризному и властному гостю, Кирьяков вместе с отцом, не то местным лесничим, не то инспектором рыбнадзора, на следующий раз прихватили с собой электроудочку и пустили ее в ход.

Об этом мне поведал на последнем семинаре всезнающий Синюхин.

– Ему бы их приструнить, – прошептал мне на ухо он, кивнув в сторону Горецкого, восседавшего в президиуме с надменным лицом. – А он бегал по берегу и орал: где рыба, не вижу рыбы! Вот Кирьяков и сиганул с подсаком в воду, когда рыба пошла кверху брюхом, – как сиганул, так и шандарахнуло током. Отец бултых следом – спасать, а чтобы сперва провода отсоединить, не подумал. Тут и отца…

– Погоди, так ведь оба как бы утонули?

– Утонули – это для лохов. Горецкий подсуетился, нажал на кого надо, – судмедэксперт и состряпал нужное заключение. А менты, когда на место происшествия прибыли, нашего «рыбака» в упор не заметили. Не было там Горецкого, и все дела! Потому и похороны пышные организовал: всех наших согнал – районных и городских прокуроров, сотрудников аппарата, толкнул речь на кладбище, даже за поминальным столом сидел, весь такой траурный, скорбный.

Тут я вспомнил, как Горецкий, прощаясь с Кирьяковой, о чем-то долго, трогательно говорил, склонившись над нею долговязой, ладно скроенной и такой жизнерадостной, несмотря на печальную мину на лице, фигурой. А женщина потерянно стояла, понурив голову и безжизненно уронив руки, и когда на мгновение приподнимала к говорившему взгляд, мне казалось, что у нее черные, обуглившиеся подглазья. Но Александр Степанович, не замечая этой отстраненности, все говорил, говорил. Может, и на самом деле каялся, горевал, корил себя за две бессмысленные смерти? Может, и так. Но в таком случае, как объяснить, что и месяца не прошло после того трагического дня в Крастышеве, как он объявился здесь, в Приозерске, и заговорил о рыбалке? Значит, жизнь ничему не научила его? Значит, снова?..

«Ну уж нет, номер с электроудочкой у меня не пройдет! – мысленно пообещал я, припоминая, каким азартом загорелись у областного глаза, когда в моторку запрыгнул обезумевший толстолобик. – Будешь сидеть на берегу и смирно пялиться на поплавок. Тоже мне Блеро выискался!»

Как бы там ни было, а пришлось готовиться к визиту. Мы с Игорьком съездили в магазин, купили две обыкновенные бамбуковые удочки и все, что полагалось для их оснастки. В местном хозяйстве договорились о червяках, а с Федюком – об ухе и рыбхозовском деликатесе: запеченной в герметическом ящике рыбе.

– И я буду! – заверил Федюк, не пропускавший уикендов с важными гостями. – Как не быть?! Не кого-нибудь принимаем – прокурора области! Может, Ивана Дмитриевича позвать? Какого? Да Репкина! Никому ни слова? Как скажете. Я просто подумал…

Дашу я предупредил о субботней рыбалке загодя. Она подозрительно поджала губы и развела руками: опять все это оставишь на меня? Под всем этим подразумевался дом, сад, огород, гора щебня посреди двора. Но уже за ужином все же не удержалась, подняла на меня неверящие глаза, поглядела в упор, будто спросить хотела: «Так-таки Горецкий? К тебе? На рыбалку? Или не совсем Горецкий? И не совсем на рыбалку?» Но спросила об ином:

– Теперь каждую субботу так будет?

Я пожал плечами, неуверенно и почти повинно буркнул:

– А черт его знает! От меня чего хочешь? Чтобы послал куда подальше этого типа и – юристом в народное хозяйство? Но времена настали другие, народное хозяйство – где оно? И юристы – там же, там же…

– Ну езжай, прислуживай! – едко и непримиримо обронила жена, и я едва сдержался, чтобы не брякнуть что-то обидное и резкое ей в ответ.

А в субботу, рано поутру, едва поднявшись с постели, чтобы мчаться в район, я застал Дашку собранной и одетой в спортивный костюм и ветровку, с термосом кофе и бутербродами, уложенными в корзинку. Вероятно, у меня от удивления округлились глаза, но Даша с невозмутимым и непреклонным видом сказала как отрезала:

– Еду с тобой. Давно не была на рыбалке, а очень хочется.

Я знал, что коли моя благоверная упрется, спорить с ней бессмысленно, – и молча отправился в гараж прогревать перед дорогой двигатель.

«Может, оно и к лучшему, – думал я обо всем сразу: о Даше, Горецком и о том, что предстояло сегодня. – При ней-то уж точно коленки не задрожат, а лизоблюдом и без того никогда не был. Что ж, семь бед – один ответ!»

На въезде в Приозерск мы встретили «Ниву» Федюка, и тот, почесывая хрящеватую горбинку на длинном носу, сказал, что все к приезду Горецкого готово и нам надлежит отправляться на став в Верховню.

– Бригадир там, зовут Микола, знаете его. Предупредил, чтобы рыбу он сегодня не кормил, так что улов будет. А Верховня – это хорошо: и тихо, и никому мозолить глаза не будете. Люди у нас – сами знаете какие: почему этим можно, а нам нельзя?!. Завистливые люди. Меня не ждите, я позже, к ухе, подскачу. Может, все-таки сказать Репкину?..

Федюк уехал, а мы с Дашей поехали в прокуратуру.

Там, в глубине двора, в тени старой яблони стоял какой-то запыленный легковой уазик. Дверь черного хода в здание была распахнута, и, проходя по коридору, я услышал звук голосов, долетавших из кабинета Ильенко. И здесь дверь оказалась распахнутой, и сквозь сизую муть сигаретного дыма я увидел застеленный газетой стол, разоренную закуску на мятой газете – ломти хлеба, сала и колбасы, селедочный хребет с промасленным пятном под ним – и две водочные бутылки, початую и пустую. Вокруг стола, склонившись головами один к другому, сидели Ильенко и голова одного из хозяйств по фамилии Бугаев, в отношении которого, вкупе с главным бухгалтером и кладовщиком, я месяц назад возбудил уголовное дело в связи с финансовыми махинациями и крупной недостачей зерна нового урожая.

– Вы зачем здесь? – пробормотал Ильенко, запинаясь и глядя на меня снизу вверх мутными глазами. – Садитесь к нам. Выпьем, поговорим.

Выпьем, поговорим? Ах ты старая сволочь! Нашел время, – и главное, где и с кем?!

– Дверь закройте! – едва сдерживаясь, процедил я сквозь зубы. – А еще лучше – свернулись и быстро отсюда! Сейчас прокурор области приедет, а у вас здесь черт знает что!

– А что у нас? У нас ничего такого! – пьяно выпятил губу Рамзес II. – Александр Степанович? Пусть едет. Сегодня, между прочим, выходной. Мы и ему нальем…

– Дверь закрыли! И как мыши: ни звука! В понедельник поговорим.

Захлопнув дверь, я услышал, что и секунды не прошло, как в замке со скрежетом провернулся ключ. «Значит, не совсем голову потерял, – подумал о следователе. – А совесть – совесть точно. Что ж, старый алкаш, не взыщи, останешься у меня без премии. Ты погляди, выходной у него сегодня!»

– Что там? Все в порядке? – осторожно поинтересовалась Даша, когда я, садясь в машину, в сердцах едва не прищелкнул себе дверцей палец.

– Куда там «в порядке»! Пьет с подозреваемым. Кто-кто? Ильенко, кто еще! Двери нараспашку, накурено, оба лыка не вяжут. А если бы наскочил не я, а Горецкий? Только за ним засвистело бы, за старым дураком!

– Ну что ты сердишься! – погладила меня по руке Даша и неожиданно предположила: – Или это из-за меня?

– Что значит из-за тебя? Почему из-за тебя? – не сразу сообразил я, с трудом перенастраивая ход своих мыслей.

– Потому что поехала с тобой. Может, отправь меня обратно автобусом или на попутке? Пока твой не приехал…

«В этом вся она! – подумал я не без внутреннего раздражения на жену. – На попутке! Надо было подозревать, колотить, навязываться, чтобы теперь – на попутке!.. Нет уж, будешь тут до последнего, дорогая!»

Подумал, но не сказал, только неопределенно дернул плечами – не до ссор сейчас было, не до размолвок и выяснения отношений: кто, зачем, для чего? Тем более что на перекрестке показалась и завернула в нашу сторону служебная машина Горецкого. За рулем сидел все тот же Толик, у которого, по всей видимости, давно уже не было выходных, рядом с ним покачивалась знакомая усатая голова областного, одетого во что-то пятнистое и защитно-зеленое. Когда машина остановилась рядом с моей «семеркой» и Александр Степанович, выбравшись на пыльный тротуар, сладко потянулся и хрустнул суставами, прежде чем подать мне руку, я разглядел, что на нем щегольской новенький камуфляж и мягкие кроссовки и двигается он в этом наряде ловко и пружинно, точно разбойный кот. «Пропала рыба!» – тут же промелькнула ехидная мысль, но уже в следующую секунду, едва поздоровавшись, я забыл о ней, потому что Горецкий вдруг улыбнулся и сказал вполне добродушно, как давнему знакомому, указывая на заднее сиденье своего автомобиля:

– Приехал с женой, давно ей обещал. Надя, ну что ты там?

Боковое стекло опустилось, в просвете окна показалось женское лицо, широкоскулое, темноглазое, разморенное, с кудряшками темно-русых волос по краям лба.

– Добрый день! – задвигался на лице мягкий вишневый рот, и томным голосом женщина представилась: – Надежда Георгиевна. – Впрочем, она тут же соскользнула с меня взглядом и с упреком сказала мужу: – Ты же знаешь, меня укачало. Скоро уже твое озеро? Скоро?

– Скоро! Что значит укачало? Опять?..

Горецкий дернул усами, отвернулся, едва сдерживая раздражение, и с вопросом, все ли готово и можем ли уже ехать, поднял на меня пыхающие угольки черных глаз. Я утвердительно кивнул, а про себя ухмыльнулся: «Где еще узнать подноготную человека, как не в кругу его родных и близких?»

– А кто у тебя там, в машине? – тотчас привел меня в чувство он.

– Жена, – промямлил я запоздало; надо было сразу представить Дашу, а теперь вышло, что поставил перед фактом – и у него жена, и у меня жена. – Дарья Михайловна. Она настоящий рыбак, а я так, на подхвате. Дашенька! Даша! – позвал я, подлетел к машине, распахнул дверцу, подал жене руку.

Она ступила на асфальт, подняла на Горецкого глаза, и секунду-другую они смотрели друг на друга – она спокойно и благожелательно, он пытливо и оценивающе, – потом усы снова поползли у него кверху, а угольки погасли, замаслились. Пробормотав нечто невнятное, мягким и протяжным горловым «у» напоминавшее «прошу», Александр Степанович полез в автомобиль, – и мы отправились в Верховню.

– Не очень он вежливый, этот Горецкий, – чуть помолчав, сказала со вздохом Даша, и я, не удержавшись, оторвал глаза от дороги и покосился на нее – так ли понял, что имела в виду.

– Зато как выкатил на тебя глаза! Сравнил со своей гусыней, вот его и перекосило.

– А тебя не перекосило? Так кланялся этой гусыне, так кланялся – едва шею не свернул!

– Дашка! Сейчас у меня огребешь! Тоже мне нашла шаркуна!

– Может, ты и не шаркун, но иногда чересчур вежлив. С теми, с кем не обязательно так расшаркиваться, – гнула свое упрямица. – Ну да, женщина, ну да, гостеприимство… А мне бы не хотелось…

– Черт, кажется, курицу задавил! Бежала, бежала по тротуару и вдруг наперерез, под колеса… Городишь под руку чепуху!

В Верховне мы миновали бывшее имение Ганских, свернули в боковую улочку и, забирая все ниже и ниже, спустились к ставку. Здесь, у рыбацкого домика, с вывешенными на шесты сетями и деревянными мостками у берега, нас встретил бригадир Микола, крепкий детина с угрюмой физиономией и шершавой, коричневого оттенка кожей, словно задубевшей от воды и солнца. Судя по выражению его красных, навыкате глаз, бригадир был не очень рад нашему появлению и к тому же, как мне почудилось, изрядно навеселе. Не особо расшаркиваясь, он поманил нас за собой, через каменный мостик и дальше – по едва заметным в траве колеям, пока не прикатили к подножию невысокого холма, укрытого от любопытных глаз хрупкими ивами.

– Располагайтесь пока здесь, – сказал Микола хрипловатым поповским басом. – А я на остров и вернусь за вами. Сказано переправить вас туда. По берегу шастают кому не лень, с вопросами лезут. А на острове и уха к обеду, и место прикормленное… – И двинулся обратно, согнув могучую спину и загребая руками, будто притворившийся рыбаком орангутанг.

– Да, красота! – воскликнул Горецкий, потягиваясь и вертя головой. – Погляди, Надя! Где этот остров? И место прикормленное?..

Став, огибавший по широкой дуге подошву холма, сонно млел и слегка дымился под нежарким утренним солнцем, время от времени нырявшим в прозрачные пенившиеся облака. Противоположный берег надежно укрылся за камышом, и там, у камышей, качались на легкой зыби и ныряли в поисках корма черные поплавки непуганых белоклювых лысок. Там же бродила по отмелям длинноногая цапля, целила острым клювом в стоячее зеленоватое стекло. Где-то рядом, в сочной прибрежной осоке, плюхнуло о воду крыло, и всполоханный селезень рванул по дуге в небо с трескучим хлопаньем сизых крыльев.

– Ах, черт! Ружье бы сейчас, ружье! – хохотнул Горецкий и внезапно засуетился, велел Толику: – Чего стоишь? Давай удочки! Закинем, пока этот – как его? Микола! – пригонит лодку.

Водитель полез в багажник, достал какие-то пеналы, чехлы, новенькие, камуфляжные, темно-зеленые, пятнистые – совсем как наряд у Горецкого. А тот, надувшись, поглядывал снисходительно, свысока на меня с Дашей – на мои неказистые снасти и Дашкин старенький спортивный костюм – и снова переводил взгляд на свою амуницию, совсем как ребенок, который взирает на новые, недоступные другим детям игрушки.

«Вот ведь самодовольный тип!» – незаметно переглядываясь с Дашей, подумал я. А она, умница, даже виду не подала, только блеснула глазами из-под очков и узнаваемо погладила бамбуковое удилище, которое я бестолково и неумело вертел в руках.

Затем пошла демонстрация каких-то запредельно шикарных складных удочек и снастей: ярких и воздушных, будто перышки жар-птицы поплавков, пристегивающихся на карабинах, неимоверно хитроумных крючков и грузил, катушек с замысловатыми стопорами и голубой леской.

Когда удочки были наконец собраны и червяки нанизаны на крючки, первым забросил Горецкий. Следом размахнулась Надежда Георгиевна, но с ее удочкой случился конфуз: на замахе она вдруг развалилась, верхняя часть удилища вылетела, потянула и спутала леску, шлепнулась недалеко от берега в воду. Следом тотчас бултыхнулись лягушки, притаившиеся у ног, отплыли, вынырнули, уставились на нас выпуклыми глазами.

– Что ж ты, а?.. Ничего не умеешь! – едва не взвился Горецкий, сверля жену уничижительным злобным взглядом, но, вспомнив обо мне с Дашей, сбавил тон и, ворча: – Ну вот, сломала удочку! Чем теперь ловить будешь? – сбросил кроссовки, закатал брючины и вошел по щиколотки в воду.

С третьей попытки он зацепил подсаком, потянул и вытащил на берег отвалившуюся часть удилища, снова собрал и закрепил, пыхтя от усердия и назидательно ворча: «Вот как надо, вот как надо!» Затем насадил на крючок свежего червяка, размахнулся, забросил и подал удилище жене:

– Держи. Но если что – не рви, подсекай. Поняла? Подсекай!

Надежда Георгиевна поморщилась, но смолчала и, отвернувшись, стала смотреть на трепетно-чуткий, чуть подныривающий на невидимой глазу ряби поплавок.

Мы с Дашей тоже развернули свои удочки, закинули и стали ждать.

На мгновение стало слышно, как трещат в траве кузнечики, негромко и нежно плещет о прибрежный песок вода, как тревожит осоку набегающий от воды ветерок. Солнце уже поднялось высоко и слепило глаза. Хотелось лечь в траву, вытянуть ноги и вздремнуть – такая истома на меня навалилась. Но я все пялился на глупое гусиное перышко поплавка, словно на самом деле был заядлым, жадным до улова рыбаком. Иногда я переглядывался с Дашей, она отвечала мне летучей, мимолетной улыбкой, и тогда я думал, как хорошо, как замечательно, что сегодня она здесь, со мной, на этом зеленом, пронизанном солнечным светом берегу. Потом я переводил взгляд на сосредоточенного и нетерпеливо напрягшегося Горецкого, этого кота на мышиной ловле – глаза навыкате, усы торчком, желваки в азартном движении, – и думал, что будет, если он ничего не поймает: поломает и порвет снасти, изрыгнет проклятия, вырвет на себе волосы? Мысли были ернические, насмешливые, но в душе я хотел, чтобы клев наконец-то начался, чтобы рыбалка оказалась удачной. И в первую очередь для Александра Степановича…

Вдруг рядом послышался рывок, легкий вскрик, судорожное движение, комариный звон напнувшейся лески, – и я увидел, как Дашина удочка ходит ходуном в ее напрягшихся руках, как Горецкий, выпучив глаза, одной рукой нашаривает в траве подсак, а Горецкая непонимающе распяливает в улыбке широкий рот.

– Есть! Держи! Подводи его, подводи! – вскрикивал Горецкий, бросив свою удочку и шлепая по воде босыми ступнями. – Подводи! Вот так…

Он ловко подвел подсак, подтянул, выхватил из воды – и в сетке что-то большое и темное туго и пружинисто заходило, забилось, заплясало.

– Ого! – напрягая руки под тяжестью рыбины, рвущейся из подсака на волю, выбрался на берег Горецкий. – Королевский! Килограмма на полтора! С почином, Дарья Михайловна!

И сверкнул на Дашу горячечным завистливым взглядом.

Потом был остров, отменный улов, замечательная уха. Но первый карп все-таки остался за Дашей.

– Ну как? – поинтересовался я у жены, когда мы возвращались домой. – В смысле рыбалка как?

– Подхалимство не наблюдалось, – ответила она и с многозначительной усмешкой коснулась моей щеки губами. – А вот как ты его жене червяка на крючок нанизывал – это было что-то!

– А по шее? – вспылил я. – Зачем с нами потащилась? Мне деваться некуда, незваные гости прикатили, а тебе-то зачем?

– А затем… Думала, у тебя тут… – Она запнулась и сказала явно не то, что собиралась: – Я теперь всегда с тобой ездить буду. На рыбалку – значит, на рыбалку, на охоту – значит, на охоту. Хватит, накуролесил! Какие-то бабы с колясками у вас по двору ходят, доброжелатели названивают: знаете, а ваш муж… Хватит!

И она шутливо изобразила, как выцарапывает мне глаза.

– Бабы с колясками? Какие бабы? Ах, это к Игорьку! Парень зажигает, – не сразу сообразил я и расхохотался. – Повадилась тут одна, он на днях мне признался… Только жене его, Нинке, ни-ни…

– Что? Так он?.. Мерзость! А ты покрываешь! – взвилась вдруг Даша и так поглядела, что я невольно поежился: «Словно кобра – подняла голову из листьев, вот-вот бросится и укусит. Это же надо – так не терпеть подлости и вранья!»

А вслух сказал, что ничего я не покрываю, случайно узнал и запретил – сразу и бесповоротно. Но Нинке все-таки ни-ни… Хорошо?

Но Даша не ответила: надулась и стала смотреть в окно.

Мы проезжали мимо кукурузных полей, широко раскинувшихся по обе стороны дороги. Дальше, по правую сторону, шли покатые холмы, из-за них высовывались, как опята на пеньке, крыши какой-то дальней деревеньки.

– А что там? – вдруг спросила Даша, указывая на грунтовую дорогу, круто сбегавшую в сторону от шоссе.

– Понятия не имею, – пожал я плечами.

– Давай свернем. Все-таки интересно. Путешествие продолжается, да?

«Пошалить захотелось? – усмехнулся я, сворачивая в поле. – Сколько ей лет, а все как ребенок…»

Но проехали недалеко: вскоре машина уперлась в крошечный мосток, такой узкий и подозрительно-шаткий, что я не рискнул двигаться дальше и заглушил двигатель. Тотчас стало тихо. Густой текучий воздух, настоянный на запахах выжаренной на солнце зелени, голых земляных откосов по краям мостка и стоячей воды черепашьего прудика, уже по-осеннему зацветшей, в гниловато-изумрудных разводах и пятнах каких-то водорослей, потянулся к нам в открытые окна.

Мы вышли из машины, и в тот же миг из-под мостка рванулась какая-то уточка, пугливо захлопала крыльями, унеслась. Потянуло теплым ветром, и толстые кукурузные стебли качнулись и упруго, глухо зашелестели.

– А початки уже большие, – сказала Даша и потянула меня за руку – к этим качающимся грузным стеблям. – Давай наломаем?

– Что за детские забавы! – проворчал я, невольно озираясь. – Сторожа не боишься? Она ведь чья-то, кукуруза…

– А мы чуть-чуть… Что им жалко – два-три початка? Иди сюда, ну!

Но вместо того чтобы ломать початки, обхватила меня за шею, тесно прижалась, коснулась лица ищущими губами.

Поддавшись, я на мгновение-другое забылся, но тут же отпрянул и стал трусливо озираться по сторонам. «Что?» – спросила озорница смеющимися глазами.

– А вот что, а вот что, – глухо отозвался я, борясь с собственной тенью. – Хочешь, чтобы кто-нибудь увидел и сказал: прокурор района шалит кое с кем в кукурузе?

– И что, что в кукурузе? И не кое с кем, а с женой! – возразила Даша и ударила меня в грудь ладонями. – Или тебе уже не надо с женой?..

7. Воскресный ужин

Воскресенье прошло на удивление тихо и мирно. С утра накрапывал и накрапывал дождик, затем небо обложило водяной серой мутью, – и благим намерениям заняться наконец забором не суждено было сбыться. Пришлось взяться за паркет: ползая на коленях, подбирал дощечку к дощечке, подгонял, приколачивал, но работа продвигалась медленно, и мне, скрытому холерику, к вечеру стало муторно и тоскливо. Зато Дашенька пребывала в приподнятом настроении: что-то вполголоса напевая, порхала по дому, то принимаясь за влажную уборку в спальне и кабинете, то готовя на кухне воскресный ужин. Воскресный у нас значило – с бутылкой красного сухого вина и непременно при свечах, витых, ароматных, в бронзовом подсвечнике, приобретенном ею в первую годовщину нашей свадьбы. Правда, в последнее время воскресные ужины случались в нашей жизни все реже, – тем приятнее было воскурение свечей и бутылка «каберне», молча выставленная на стол Дашей.

Вот тебе раз! Ни слова не говоря, я тотчас отправился скоблить щетину и чистить зубы, затем надел белые брюки и темно-синюю сорочку, повязал шею легким шарфом и так явился к столу. Но Дашка притворилась, что не замечает моего вылощенного вида, – все кружила вокруг стола, якобы только для того, чтобы еще аккуратнее расставить приборы, вино и вазу с цветами, а на самом деле – повертеться передо мной в любимом ситцевом сарафанчике с тоненькими бретельками и открытыми плечами. Я больше всех ее нарядов любил этот сарафанчик, и, памятуя о том, она вырядилась сегодня для меня. Затем притворщица все же изволила взглянуть на меня и с лукавой улыбкой, но внешне вполне невинно и простодушно, поинтересовалась:

– Что такое? Сегодня у нас будет праздник?

– Праздник? Какой праздник? – в свою очередь решил подурачиться я.

В глазах у Дашки заплясали чертики. А я с важным видом занял место у стола, встряхнул и расправил на коленях салфетку, затем, словно музыкант у рояля, воздел над столом кисти рук и пошевелил пальцами, как если бы собирался ударить ими по невидимым клавишам.

– Так значит? – смешливо задрожали у нее ресницы.

– Именно так! – сурово ответствовал я. – Разбаловалась тут без меня!

– Ну, тогда… – она сделала вид, что хочет убрать со стола бутылку, но я был начеку – на долю секунды опередил, выхватил, прижал вино к груди как единственную в жизни радость.

– А вот этого не надо! – И, помахав жене пальцем, пропел фальшивым тенорком, как некогда, в институтские годы, давнюю, почему-то засевшую в памяти студенческую песенку:

Так наливай, брат, наливай, наливай!

Все до капли выпивай, выпивай!

Вино, вино, вино, вино,

Оно на радость нам дано.

– Алкаш несчастный! – смеясь, все-таки не удержалась, кольнула меня она. – С бутылкой в обнимку. Уже и песни запел…

– Вино, вино, вино, вино, – еще гнусавее, точно осипший кот, завопил я, – оно на радость нам дано. А что у нас на закуску? Мясо по-французски? Картофель под чесноком, запеченный в духовке? Салат из свежих помидоров и огурцов? Ну, Дашенька, убила, наповал уложила: все, что люблю! И вино, вино! Ударимся в разгул.

– Ладно уж, открывай. Ты не только алкаш, ты еще и обжора.

Я живо ввинтился штопором в пробку, откупориваемая бутылка ухнула с тупым веселым звуком, и разлил рубиновый напиток в бокалы.

– За что пьем?

Даша с недоумением подняла на меня глаза:

– За что? В этот день мы познакомились. Там, в парке…

Ах, черт! Да, да, в парке! Как же она помнит? А я все забываю, каждую годовщину забываю!

Тотчас в памяти промелькнуло: ослепительный солнечный день, аллеи в городском парке, качели-карусели, чьи-то улыбки и голоса, и во всем этом калейдоскопе – стройная фигура в скромном зеленом платьице, тонкие руки, тонкая хрустальная шея, золотистые волосы на плечах и внимательные серо-голубые глаза…

– Ну это само собой – за знакомство, – попытался выкрутиться я. – Но сначала я хотел выпить за тебя.

– Не юли! Забыл? Конечно, забыл! Значит, для тебя это не так важно…

– Дашенька!..

– Пьем! Чокаться не будем – еще поссоримся.

Мы подняли бокалы, я с шутовским поклоном проворковал: «За тебя, милая!» – и принялся было пить, но краем глаза уловил, что Даша смотрит на меня недоверчиво и как-то жалко, словно я беспардонно солгал ей сейчас. И правда, это «за тебя, милая» вкупе с моим шутовским видом и всегдашним неумением выражаться возвышенно и красиво прозвучало неубедительно, с каким-то фальшивым подтекстом. Впору было ей заплакать, а мне от стыда и раскаяния провалиться в тартарары, но она не заплакала, а я внезапно ощутил к ней такую нежность, что рука дрогнула, вино расплескалось, растеклось на скатерти влажным рубиновым пятном.

– Ну вот, скатерть! – воскликнула Даша, порываясь немедля сдернуть, унести, застирать проклятое пятно, но я жестом остановил ее: черт с ней, со скатертью! пей! – а когда выпила, поцеловал ее в терпкие от вина губы.

Губы были твердыми, упругими, потом стали теплыми и податливыми, – и мысли мгновенно у меня спутались, испарились, сменились неосязаемым ощущением бесконечности бытия, единого – небесного и земного.

– Ах! – тихо воскликнула Дашенька, когда я разжал руки, и с улыбкой потрогала губу мизинцем. – Укусил! Совсем разучился, да?..

Разучился?.. Совсем?.. То-то голова поплыла – как в первый раз!..

– «Страсти крут обрыв», – некстати и не к месту пробормотал строчку из Маяковского я. – Дай-ка погляжу!

Она доверчиво подставила под мои глаза лицо, и я снова поцеловал ее – на этот раз бережно, в уголок приоткрытого рта.

– Что? – едва слышно выдохнула она, когда я отстранился.

– Вином пахнешь. Хорошее вино, ягодный вкус, сладкие губы! Может, ну его, этот ужин? Хочешь есть? Захватим с собой вино – и в постель, спать! Или не совсем спать… А, Дашенька?

Но она дурашливо мотнула головой: нет уж, не выйдет, даром я, что ли, старалась, готовила, наряжалась?! И я со вздохом покорился, тем более что на столе так аппетитно пахло.

Мы принялись за еду, но уже через несколько минут я снова наполнил бокалы, – вдруг захотелось легкого головокружения, куража, возвращения – хотя бы в памяти – в тот летний день, случившийся с нами когда-то.

– За парк! – воскликнул я, и Дашенька, с порозовевшими щеками и со счастливым благодарным блеском в глазах, повторила вслед за мной одними губами: «За парк!» – и медленно, глоток за глотком, выпила до дна.

– Ой! – вскрикнула, неосторожно звякнув ножкой бокала о тарелку. – Ударило в голову… Вот тебе и сухое!.. – Она ковырнула, поддела вилкой и поднесла ко рту кусочек мяса, подержала, повертела у глаз, но есть не стала – вернула обратно; осторожно спросила, взглядывая из-под рыжеватых ресниц мне в глаза: – А там, в парке… Как там было? Сразу меня распознал? Или?..

Или?.. Я сделал вид, что старательно прожевываю кусочек мяса, а тем временем мучительно придумывал, что ответить. Сразу распознал? Может, и сразу. Что-то такое шевельнулось в груди: предчувствие, предощущение, что ли. Но вспоминалось смутно, расплывчато, неясно: качели-карусели, девочка, дочь моего приятеля того времени, нынче канувшего невесть куда, качается и хохочет, качается и хохочет; приятель ждет жену, а жена идет не одна, рядом с ней молодая женщина, стебелек в облегающем зеленом платье.

«Познакомься, это Даша», – говорит приятель и, тотчас отвернувшись, еще сильнее раскачивает хохочущую, счастливо повизгивающую дочь.

А женщина слегка кивает, прячет глаза и подает мне руку; кисть у нее маленькая, узкая и такая нежная, такая теплая, что отпускать ее пальчики мне не хочется. Но и удерживать боязно, нельзя удерживать: мало ли как поймет. И я отпускаю ее руку и поглядываю искоса, как бы ненароком, чтобы не решила, что я наглец и заглядываюсь, потому что заинтересовался ею. «Нет, не красавица, – думаю я, – не Лоллобриджида. Но до чего хрупкая, до чего очаровательная! И голос у нее – не голос, а журчание весеннего ручейка». И еще ощущаю, как будто что-то, до того неведомое, спящее глубоко во мне, вдруг очнулось, что-то, чего сразу осознать невозможно. Но чтобы распознал ее сразу… Нет, не распознал.

– Конечно, сразу! – соврал я и, чтобы сгладить налет явственной лжи, тотчас добавил: – А осознал через время, позже. Когда мы с тобой уже… Ну, ты поняла…

– А я сразу! – торопливо призналась Дашенька – по всей видимости, потому торопливо, чтобы не испугаться откровенности и не промолчать. – И не думала ни о чем таком, просто шла с подругой в парк. Перед тем прогнала одного ухажера и пошла, даже не подозревала, а там: «Познакомься, Даша, это Женя Михайлов». И ты возле качелей… Но только глянула – так жаром и обдало, покраснела с головы до пят, потому что сразу почувствовала: мой!

У меня сердце зашлось: вот оно как! А ведь раньше об этом ни слова. Впрочем, и я до поры помалкивал. И теперь молчу или слегка привираю, – и все потому, что ни в чем не был уверен там, в парке, и после парка долго еще не был уверен – ни в себе, ни в ней, а значит – и в обобщающем слове «нас». А она знает и всегда знала. И терпела – все мои выходки, равнодушие, все то медлительное и непроясненное, что вызрело и прояснилось для меня только недавно: как она необходима и дорога мне, как необходима и дорога.

В глазах у меня защипало, и чтобы скрыть внезапный душевный порыв, я не нашел ничего лучшего, как снова взяться за бутылку.

– Кажется, я пьяна, – не спуская с меня трогательно-нежного взгляда, протяжно вздохнула Даша. – От двух бокалов сухого! Может, хватит?

– Ты закуси, съешь что-нибудь. А потом по капельке – за тебя…

Она послушно нанизала на вилку кусочек картофеля, положила в рот и вяло захрустела прижаренной корочкой. Потом спросила, прищурившись и растягивая слова:

– А что ты еще помнишь про нас, кроме парка? Хорошее или не очень?

Что еще? Разумеется, первую нашу ночь. Почему? Потому что первая! Все первое: поцелуй, прикосновение, нагота. Еще бы не помнить! «Только не спеши, я очень боюсь. У меня был в прошлом… непростой опыт, после него никого не подпускала к себе», – пролепетала она. Но той ночью меня сделала глухим чувственность, и только много позже, когда перестал разделять себя с нею, я вдруг осознал смысл безжалостного «был в прошлом опыт» и едва не задохнулся от жгучей ревности сродни болевому синдрому: значит, кто-то у нее был до меня! «Он умер», – просто и страшно пояснила она и заговорила о прошлом, запинаясь и с трудом подбирая слова, но я и до середины не смог дослушать – поднялся и вышел якобы за какой-то надобностью, а на самом деле невыносимо ревнуя ее к мертвому, даже к мертвому.

– Что еще помню? Только хорошее. У меня какая-то странная память: плохое со временем уходит, сглаживается, точно его не было, а если и было, то вспоминается не совсем плохим, а так… будто осадок кофе на дне чашки. Вот, например, – подцепив своей вилкой, я протянул Дашеньке кусочек мяса, и она послушно открыла рот и прихватила поданный кусочек зубами, – вот, например, море…

Я спохватился – неудачное воспоминание, но было поздно: она, кругля удивленные глаза, недоверчиво протянула: «Мо-оре? Ты помнишь море? То, что с матерью?..» Она не могла забыть нашу с ней первую после свадьбы поездку в Ялту, когда я зачем-то пригласил отдохнуть с нами мать, и потом на протяжении двух недель мы с Дашей искали возможности, чтобы хоть на полчаса уединиться, побыть вдвоем. А мать не отпускала нас ни на минуту намеренно и бесцеремонно – то ли потому, что недолюбливала мою жену, то ли из-за простой женской ревности одинокой женщины к женщине замужней и любимой. Но какое это было счастье, когда мы наконец остались вдвоем! Какое наслаждение – даже там, в чужом, не обихоженном закутке, где только две кровати и тумбочка, где за окном слышны чужие шаги и голоса, а любовь тороплива и как бы незаконна!..

– Нет, я к тому, что напрасно мы не поехали в этом году к морю. Как-то пусто, бесцельно прошел отпуск. Так и жизнь бесцельно пройдет.

– Бесцельно? С тобой?

Она подняла на меня близорукие глаза, всмотрелась, потом сняла очки и начала протирать их салфеткой. Без очков у нее обнаружились припухшие бледные подглазья и размытые подслеповатые зрачки, и вся она показалась в эти мгновения беспомощной, слабой и утомленной. Беспричинная жалость к ней тотчас захлестнула меня. «Ну вот, ну вот! – покаянно мелькало в голове. – Опять обидел! Опять не то! Не молчи, скажи что-нибудь ласковое, чтобы не эта жалость, чтобы улыбнулась!..»

– А ты о чем вспоминаешь? – так и не найдя нужных слов, я попытался переключить разговор на Дашу.

– О многом. Но не сейчас. Когда-нибудь потом.

– Не хочешь о нас, тогда о чем-нибудь другом, хорошем, – стоял на своем я. – Может, о детстве?

– Меньше всего – о детстве, – все так же вяло запротестовала она. – Ни помнить, ни возвращаться, а лучше бы вообще вычеркнуть. Какое детство? Некуда возвращаться, не было у меня детства. Самые счастливые и светлые годы – пять университетских лет, остальное – мгновения. Хочешь убедиться? – Она с усилием поднялась, вышла в кабинет и сразу вернулась с альбомом в руках; раскрыла, перелистала, подала мне. – Вот, полюбуйся: я дошкольница. А вот мне семь лет, там – десять, здесь – пятнадцать. Что общего, кроме того, что на фотографиях я? Ну, ты же у меня мудрый змей! Не улавливаешь? На снимках – ни одной улыбки! Ребенок не улыбается, подросток не улыбается, девочка-старшеклассница не улыбается. А ты говоришь – детство. Не было у меня детства! Жили в бараках, не жили – выживали, строились. Мать с отцом работали как проклятые: отец – кузнецом в горячем цеху, мать – на станции разнорабочей. Мать чистила товарные вагоны, таскала железные щиты, пока не надорвалась. Отец то и дело наседал на рюмку. А я была за старшую: дом, школа, корова, кролики… И так каждый день. Смотри, видишь? – не ребенок, а какая-то оборванка: одно платье на лето, одно – на зиму…

Даша со вздохом указала на один из серых размытых снимков: девочка лет десяти в уродливой, на размер больше кофте, в платочке и сползших на коленки чулках, голова опущена, в глазах, во взгляде из-под ресниц что-то недетское – не то обида, не то старушечья горечь.

– Мать за что-то наказала, – пояснила она. – Я не была виновата, а она требовала просить прощения. Поставила в угол, на колени, но я ни в какую: не виновата, и все тут! Так и простояла всю ночь. – Даша еще раз вздохнула, как если бы обида была непреходяща, и я увидел, что глаза наполнились у нее слезами. – Знаешь, мне иногда кажется, что она меня не любила. Как это может быть? Не знаю. Но было, было! Стараешься, ждешь похвалы, а все не так… Может, у нее сил не оставалось для любви?

Даша поглядела на меня влажными размытыми глазами, но у меня не нашлось слов, чтобы возразить ей. Я взял из ее рук альбом, перевернул одну-две страницы – и внезапно ощутил такую неизбывную горечь, что если бы эта девочка-заморыш со снимков по какому-то капризу времени оказалась со мной рядом, подхватил бы ее на руки и не отпускал – целовал бы и миловал, целовал бы и миловал. Но ничего не произошло, и я торопливо перевернул еще несколько страниц, чтобы больше не видеть, не ощущать, не знать – ни этого обиженного жизнью ребенка, ни этих бездонных глаз, ни невозможной в таком возрасте печали.

Дальше пошли университетские фотографии – и счастливая солнечная девушка, улыбаясь, поглядела с них на меня. Вот университетская аудитория, вот первомайская колонна, вот какой-то тенистый сквер, и везде она спешила улыбнуться, насытиться этой невероятной летучей улыбкой, которой ей так недоставало в прежние годы.

– А это еще что? А это с кем? – ощутил укол ревности я, узнав Дашку на пляже – в купальнике, едва не в обнимку с каким-то наглым криворотым хмырем.

– С Лешей, двоюродным братом, – заглянула через мое плечо жена. – Я как-то рассказывала о нем. Забыл? Ну и ладно. Он теперь далеко…

Она сказала о брате легко и безмятежно, и я сразу поверил: да, брат. Но острая горечь о том, что мне неподвластно, – о Дашкиной молодости без меня, – окрасила ревность в непоправимо грустные пастельные тона.

– Погоди-ка, а это что за фотография?

– Которая? Эта? – переспросила Даша, и лицо у нее вытянулось, стало укоризненно-отрешенным. – Это в ботаническом саду, на скамейке. Подруга подглядела и сфотографировала. Когда кое-кто сказал: «Пусть думают те, кто пускает…»

– До или после?.. – выдохнул я одними губами и понял, что сейчас она заплачет.

Все было размыто, нечетко, по-осеннему пусто на этой фотографии, в этом ботаническом саду – только лицо в профиль, только опущенные плечи и сложенные на коленях руки, только погасший, уткнувшийся в землю взгляд.

Я невольно зажмурился, и наш нерожденный ребенок взглянул на меня из небытия такими же, как у Даши, опрокинутыми серо-голубыми глазами…

8. Прощай, дедушка Рамзес!

«Да, – думал я, сидя на следующее утро в своем служебном кабинете, – «тайна сия велика есть». Ведь не заговори она со мной, не улыбнись тогда, в парке, не коснись руки при прощании – и ничего бы не было между нами. А уж встреть я ее где-нибудь в городе – вероятнее всего, и не глянул бы на эту маленькую гибкую женщину-тростинку. Но что-то в ней, в Дашке, увиделось такое, что оказалось выше моего понимания о красоте и привлекательности, обо всем, что представлялось до встречи с нею. И теперь все мои понимания – это она, она одна. А может, я просто привязчив, как ребенок, которого все обижали в детстве, а потом вдруг взяли и приласкали?»

Когда-то я высмотрел в интернете утверждение, что «с христианской точки зрения истинным наказанием за грех являются не беды и напасти, постигшие человека, а утверждение его во грехе. Грех, подобно невидимой язве, поражает его душу, расстраивая его жизнь и делая его несчастным». Я никогда не причислял себя к истинно верующим: скепсис, червь сомнения, желание дотянуться до небес, раздвинуть руками облака и поглядеть, что там, превалировали во мне над слепой верой как в бессмертие, так и в то, что человек кому-то всемогущему нужен и интересен. Скорее наоборот: человеку не дано знание по той причине, чтобы не понял: он во вселенной муравей. Суетящийся, полный страхов и инстинктов муравей где-нибудь на лесной дороге. Дождь, искра от костра, случайная подошва прохожего – и все кончено, кончено безжалостно, безвозвратно. Иначе как понять и принять, что душа вечна, но мы ничегошеньки не помним из того, что было с нами до того, как появились на свет. А ведь должно было быть, потому что вечность не начинается с нашего рождения, как и не заканчивается с нашей смертью. Но памяти нет, есть искра жизни, которая на миг вспыхивает и тотчас гаснет, не оставляя после себя ни памяти, ни следа.

Но если так, размышлял я, то, что есть грех, если не нарушение договора – жить в мире и согласии с другими. Нарушение постоянное, неистребимое, а значит – заложенное в самой сути человеческого естества. Точно так же, как хищник должен питаться животными, а растение – пробиваться к солнцу и при этом отталкивать и заглушать прочих, что растут, тянутся к свету и пьют росу, так и человек не может порхать крылышками аки херувим: ему нужны мясо, шкуры, наслаждения. И ничего с этим не поделаешь: нужны! И не грех это вовсе, а условия выживания в нашем жестоком мире. А грех – когда есть все, но хочется большего: не только того, что добыл трудом праведным, но и того, что хорошо было бы отнять у соседа.

И приняв этот постулат за истину, я грешил помаленьку: засматривался на женщин, пытался завлекать, соблазнять, кроме того, стремился, как умел, к благополучию и комфорту. Что плохого, когда ешь мясо и пьешь вино, а не перебиваешься с хлеба на воду?! При этом я, слово чести, не пожирал себе подобных, не толкался локтями, не застил ближнему своему солнечный свет. И, главное, не обманывал женщин – не клялся в любви, не обещал жениться, не волочился за замужними дамами, хотя не исключено, что какую-нибудь из оставленных мной сделал несчастной. Но пусть бросят в меня камень те, кто ни разу не согрешил в безрассудной молодости!

И с Дашей начиналось так же, и с Дашей. Я не был готов к серьезным отношениям, возможная женитьба пугала неизвестностью: а если все-таки не любовь? А коли любовь, каково это – жить в любви и согласии? Надолго ли меня хватит?

Тогда, в парке, я что-то ощутил – нечто, некую духовную близость с ней, но столь легкую, летучую, будто паутинка. Мы и нескольких фраз друг другу не сказали – покачали на качелях чужого ребенка, прошлись по золотистым, в текучих солнечных пятнах аллеям, потом простились, и наутро я даже лица припомнить не мог. Только необычный серебристый тембр голоса прозвучал в ушах, когда попытался воспроизвести то, что промелькнуло накануне, да еще тонкий завиток волос над прозрачной ушной раковиной и кисть руки, узкая и хрупкая, которую при прощании на долю секунды задержал в своей руке. И все – ни мыслей о новой встрече, ни планов на будущее, в которых нашлось бы место и для нее. Но оказалось, в жизни есть нечто – судьба или навязчивый случай, – что выше человеческих ожиданий и напрасных надежд, нечто неумолимое, от чего не спрячешься за намерениями и хитроумными жизненными расчетами. И снова мы с ней встретились – и месяца не прошло после невнятного, необязательного знакомства в парке, – встретились как бы случайно, а вышло, что навсегда.

– Я знала, что ты придешь. Чувствовала, – призналась она много позже того позднего вечера, когда, точно головой в омут, я бросился обратно – к ее дому, у которого мгновением раньше мы расстались.

Но и в тот вечер не было недоумения и тревоги в ее глазах. А уж через время, после признания – «чувствовала», я точно знал: ждала и хотела, чтобы тогда вернулся!..

Я вздохнул с необъяснимо сладостной горечью и вдруг вспомнил, что у нас с ней вчера ничего не вышло. После моего дурацкого восклицания про «до» или «после» Дашенька погасла, замкнулась и, даже не пригубив за свое здоровье, отставила фужер, вполголоса обронила: «Устала. Пойду прилягу», – и скрылась в спальне. Когда пришел и я, она уже спала или делала вид, что спит, и на мои робкие попытки и прикосновения только дернула плечом и задышала глубже и отстраненнее. «Вот тебе и годовщина!» – разочарованно протянул я, но так, чтобы жена не услыхала: еще, чего доброго, заплачет. Надо же мне было упомянуть о той давней непоправимой истории с абортом!..

Тут я отвлекся, потому что в приемной раздались шаги и голоса. Дверь распахнулась, вошли Ильенко с Саранчуком, поздоровались за руку, уселись вокруг приставного столика. Планерка, которую я зачем-то затеял, началась. А мне так не хотелось отвлекаться на дела служебные, суетные!

– Итак, – повернулся я к Саранчуку, легким покашливанием прочищая горло, – что с контролирующими? По плану работы, у нас в августе проверки в хозяйствах: сохранность нового урожая, охрана труда, разукомплектование сельхозтехники – ну, сами знаете, о чем речь. Август на исходе, а результатов не вижу. Вы, Леонид Юрьевич, когда собираетесь в хозяйства? Информацию получили? Кого из специалистов привлекаете к проверкам?

– Когда-когда, – пробурчал наглый Саранчук, – как поступят бумаги от контролирующих, так и я сразу… А они волынят. Половина ревизоров КРУ – а их, вы знаете, всего трое – в отпуске, информацию только пожарная часть направила. С кем проверять? Что проверять? Замки на амбарах?

– Как вы сказали? Половина из троих? По-вашему, полтора ревизора в отпуске?

– Не придирайтесь к словам. Один в отпуске, другая, Тая Ольшанская – на сохранении. Мне с ней ехать, а у нее как это… матка в тонусе…

– Что у нее? Гхм! – кашлянул со своего места ушлый Ильенко.

– А я знаю что? Ей до декретного месяц с небольшим, бережется баба. А мне как без спеца? Что я проверю? Может, попросим, Николаевич, чтобы отсрочили? Я подготовлю письмецо в область: так, мол, и так, форс-мажор. А? Всего-то на недельку…

– Не порите ерунды! Вам область дня не спустит, задание на контроле в Генеральной.

– Ладно, что-нибудь наскребу. Есть у меня одна инфа, сорока на хвосте принесла, – самодовольно ухмыльнулся Саранчук и, ерзая на стуле, поднял к бегающим суматошным глазам руку, взглянул с намеком на часы: – К десяти – в суд… Кстати, шеф, по области прошел слушок – в некоторые районы, где один помощник, добавят единицу. Вы бы прозондировали, а вдруг и нам…

– Зондируют сами знаете что, – не без злого нажима отрезал я – терпеть не могу, когда лезут не в свое дело. – Пока ничего не ясно. Дали всего шесть единиц, а районов больше двадцати. Вот и прикидывают, что да как, смотрят на показатели, на нагрузку. Но в кадрах вроде обещали… – И, давая понять, что разговор окончен, повернулся к Ильенко. – Мирон Миронович, что у нас со сроками по делам? Успеете до конца месяца закончить дело Бугаева?

– Бугаева? – угрюмо взглядывая из-под нависших, подстриженных в седую щеточку бровей, переспросил тот и решительно, с нажимом резанул: – Почему Бугаева? Дело против него закрыто, что до остальных обвиняемых – пишу обвинительное заключение.

– Что значит закрыто? – опешил я. – Чего вдруг?

– Я так решил, – раздельно, с вызовом произнес Ильенко, глядя на меня ядовито-желтыми, словно у больного желтухой, глазками. – За отсутствием состава преступления. Я следователь, имею право.

На мгновение у меня отняло дар речи. Он так решил? Имеет право? А я в таком случае для чего? Для мебели? Он, видите ли, имеет право!..

– Та-ак! – зловеще протянул я, сжимая под столом кулаки. – Планерка окончена. Леонид Юрьевич, отправляйтесь в суд. А вы, Мирон Миронович… Через пять минут дело Бугаева мне на стол! Свободны.

– Ну, старый козел! – едва дверь за обоими закрылась, скрипнул зубами я. – Все, доигрался! Терпение лопнуло! Все! Будет тебе «я так решил», будет тебе «имею право»! Заодно и анонимку тебе припомню!

Но прежде чем принимать решение, я решил изучить уголовное дело и разобраться, чем руководствовался Ильенко, отмазывая Бугаева.

Дверь без стука открылась. Вошла Надежда Григорьевна Гузь с чашкой кофе и дежурной улыбкой на смуглом цыганистом лице. На ней было все то же платье с вырезом на груди в виде сердца, темные глаза подведены, волосы тщательно завиты и уложены по сторонам лба. «Вся из себя! Налаживается у нее с Козловым? – не без доли ехидства подумал я. – Ну-ну! Бог в помощь!»

– Что это Миронович выскочил как ошпаренный? – поинтересовалась секретарша и привычно улыбнулась одной половинкой рта, подавая чашку.

«Твое какое дело?!» – едва не сорвался я, но вовремя прикусил язык: она-то, Гузь, чем виновата?

– Через минуту примчался, швырнул на стол дело, – словно не замечая моего молчаливого недовольства, продолжала та и мимолетным движением поправила свесившийся на лоб локон. – Будете смотреть сейчас или принести позже?

Я сказал, чтобы принесла дело сейчас. Но Надежда Григорьевна будто не слышала – так же, улыбаясь слегка скошенным тонкогубым ртом, глядела, как я отхлебываю кофе, как при этом перекладываю на столе какие-то папки, кодексы и бумаги, как отмахиваюсь от назойливой мухи, лезущей и лезущей к лицу и рукам.

«Что?» – наконец спросил я секретаршу глазами.

– Я ничего… Я только чашку помыть, – пояснила она, и я воскликнул про себя: ну вот, расхрабрилась, а раньше слово молвить боялась. – Евгений Николаевич, – приняв чашку, наконец решилась Гузь, – в среду у меня день рождения. Как вы смотрите, чтобы посидеть с коллективом? Когда? Вечером, после работы.

– Что спрашиваете? Вечером так вечером. Традиции надо чтить.

Гузь просияла и двинулась из кабинета, цокая каблуками и подрагивая завитыми кудряшками на жилистой крестьянской шее.

Как я и предполагал, мотивировка постановления о прекращении дела против Бугаева была надуманна и фальшива: не знал, не видел, не догадывался и во всем полагался на материально-ответственных лиц хозяйства. Показания этих лиц, данные следователю Ильенко, оказались настолько осторожными и доброжелательными по отношению к Бугаеву, что тому вручить бы медаль за трудовую доблесть, а не возбуждать уголовное дело. И ведь первоначально поясняли совершенно иное! Но те, самые-пресамые, объяснения испарились куда-то из материалов дела. Одним словом, Рамзес II постарался как мог, вот только не подумал, что я стану читать дело от корки до корки, да еще буду помнить о материалах, которые туда не попали. Может, я и не прочитал бы, да та наглая субботняя пьянка в кабинете у Мирона Мироновича не выходила у меня из головы. Поделом же тебе, дедушка Рамзес, отправляйся на покой – выращивать на домашней грядке помидоры!

Руки у меня чесались – немедля отменить незаконное постановление о прекращении дела. Но прежде я взялся за телефон и набрал номер областного отдела кадров.

– Рад тебя слышать, Евгений Николаевич! – вяло пробормотал в трубку Чижик-Пыжик Чуков. – Что там, в районе? Надеюсь, полный порядок?

Голос кадровика был мягок и доброжелателен – по всей видимости, он уже проведал о визитах в район Горецкого и решил быть настороже: мало ли какие у меня теперь отношения с областным. Как бы чего не вышло.

– Полный порядок только на кладбище, – грубо огрызнулся я и тотчас укорил себя за злой язычок, но кадровик пропустил грубость мимо ушей, как если бы я только и всего, что неудачно пошутил и подобные шутки не стоят его внимания. – В районе все хорошо. Происшествий нет. Есть настоятельная просьба. Пора бы нашему Ильенко отдохнуть от трудов праведных.

– Не справляется? Пьет?

– Справляется, но чересчур рьяно. Пьет, но в меру. А в остальном…

– Я тебя понял, – раздумчиво протянул Чуков. – Пойду докладывать. И мне думается, Мироновичу пора, пора… А есть замена? Чтобы не вышло: мы дедушку с почетом, а дела расследовать некому.

– Замена найдется. Есть у меня на примете паренек, – неопределенно заверил я, хотя никого на примете не было и не могло быть: ведь намерение отправить Ильенко на пенсию возникло только сегодня.

– Ладно. Если решится положительно, я ему сам позвоню. А ты думай, куда еще одного помощника разместить. Добавляем в район единицу. Жди, приедет такая себе девица… В этом году окончила университет. Так что быть тебе наставником-педагогом. Не хмыкай, справишься. А вот за Саранчуком смотри в оба: испортит ненароком девицу…

Я простился и положил трубку, но вместо законного удовлетворения от сделанного шага внезапно ощутил некоторое душевное неудобство, как если бы из благих побуждений принужден был причинить ближнему своему боль. Но с другой стороны, что было бы, поступи я иначе? Война нервов и кресел, тайное или открытое неповиновение? Новые анонимки, пропитые уголовные дела? Само собой, я переломил бы ситуацию, но в результате превратился бы в надзирателя, ищейку, руководителя, который никому не верит, которому не на кого опереться. Ладно я, пострадало бы вверенное мне дело.

Со вздохом я сел к компьютеру и принялся отменять постановление о прекращении уголовного дела против Бугаева.

Но и часа не прошло, как дверь тихонько приоткрылась, и хорьковая физиономия Ильенко, просунувшись и пожевав губами, сообщила, что завтра его вызывают в отдел кадров.

– Что ж, поезжайте, – как можно равнодушнее сказал я.

Физиономия помедлила скрыться, и еще какое-то время я ощущал на себе цепляющий, как репей, но уже как бы присмиревший, вопрошающий о чем-то с надеждой взгляд.

9. Непереводимая игра слов

Ночью со вторника на среду меня поднял с постели звонок дежурного по райотделу.

– Евгений Николаевич, разбойное нападение в Быстрике, – бодрым голосом сообщил дежурный. – Трое в масках проникли в дом Шинкаря, один с наганом, двое с обрезами. Шинкаря с женой связали, избили, забрали все деньги и ценности. На место выехала оперативная группа. И Демидович там. Перед отъездом приказал позвонить вам.

Шинкарь Андрей Адамович был головой зажиточного хозяйства из тех бывших советских колхозов-миллионеров, переменивших вывеску на фасаде, но, по сути, сохранивших все лучшее из прежних лет. И вот на тебе, разбойное нападение…

– Еду! – сказал я и помчался заваривать перед ночным броском кофе.

– Пистолет возьми, – сказала Даша, набросившая на ночную сорочку халат и пришедшая следом за мной на кухню. – Мало ли: ночь, дорога… И не приезжай обратно, ночуй у себя в рыбхозе. Только сначала позвони, не засну, пока не позвонишь.

– Что значит не засну? Заснешь! Тебе на работу… Ладно, позвоню. Но ты все равно спи, вряд ли раньше утра доберусь до телефона.

Ночь стояла теплая и глухая, как если бы ночные звуки обернуты были в вату. Высоко над головой млели высокие августовские звезды. Вкрадчиво и отдаленно, будто невидимый морской прибой, шумели в саду листья старого ореха, с цветочной клумбы нежно и тонко тянуло ароматом маттиолы.

Я вывел «семерку» из гаража, бросил на пассажирское сиденье рядом с собой ТТ в жесткой, будто кирза, кобуре и погнал по пустынным улицам из города. За Игорьком решил не заезжать: пока сообразит, что к чему, начнет одеваться, надумает выпить перед дорогой кофе и съесть бутерброд, и ехать на место происшествия смысла не будет. Пусть спит, пока спится и молодая жена под боком. Как я спал когда-то, каждую секунду ощущая, что Дашенька рядом.

«Неужели опять Чекеня? – думал я, вспоминая фотографию человека в милицейской ориентировке, бородатого, с пристальным холодным взглядом надменного лица. – Определенно, Чекеня! Кому еще быть, как не ему?!»

В последний год в районе участились разбойные нападения на дорогах. Четверо или пятеро бандитов, в форме работников милиции и в масках, останавливали микроавтобусы с предпринимателями, ехавшими за товарами, отбирали деньги и грузы, сопротивлявшихся убивали. Особо не изощрялись: на глухих участках трассу перегораживали самодельной лентой с шипами, а едва шофер притормаживал, чтобы заменить колесо, вылетали из засады.

– Это вооруженное ограбление! – кричал Чекеня и для острастки палил из автомата вверх. – Деньги, драгоценности, товары – на бочку, иначе…

Одно только имя Чекени наводило на водителей и предпринимателей ужас. Ходили упорные слухи об ограбленных и убитых на дорогах области. Банду выслеживали, разрабатывали операции по поимке, но все впустую. А однажды, когда все-таки вышли на след и гнались за бандитской «Нивой», в милицейском уазике закончился бензин, и Чекене с братками снова удалось улизнуть. И наказать было некого: для дежурной машины выделялось десять литров бензина, и тот добывался с трудом, – какая уж тут погоня!

«Или все-таки не Чекеня? Эти ворвались в дом с наганом и обрезами, избили и ограбили, – тот с бандой орудует на дорогах, вооружен автоматом. Нет, не похоже. Эти какие-то залетные, тот уже не раз засветился. Ну и время настало – злое, шакалье! У бандитов есть транспорт, автоматы с наганами – у ментов нет даже бензина. Не время, скорее безвременье, черная космическая дыра».

Задумавшись, я запоздало переключил свет с дальнего на ближний – и едва разминулся с огромной фурой, просвистевшей мимо, будто болид, под негодующий рев клаксона. При этом спрессованной упругой волной воздуха «семерку» пихнуло на обочину, и я не без труда вернул ее на шоссе.

«Чтоб тебя!.. – безмолвно, одними губами выругался я, отирая со лба холодный пот, и еще раз чертыхнулся. – Таким манером можно и без Чекени непредвиденно попрощаться с жизнью».

Я сбавил скорость и покатил осторожнее, высматривая в непроглядной, без единого фонаря дороге указатель поворота на Быстрик. И тем не менее едва не проворонил автобусную остановку и сразу за ней тускло-синий знак со стрелкой и полустершейся надписью, где русские буквы были замалеваны и переправлены поверху на украинские: Бистрік.

За поворотом дорога стала уже и завиляла. Зато деревья по обе стороны поредели, а там за ними и вовсе открылись: с одной стороны – посеребренное луной поле, с другой – темные приземистые силуэты ферм и голубая крыша колбасного цеха. Машина проскакала через мосток с жутковато мерцающей гладью ставка, обрамленного камышом и редким кустарником, и покатила по сельской улочке, между сонными, укрытыми в садах домами.

Какой-то жигуленок потерянно теснился у обочины, и, объезжая его, я на всякий случай подал короткий сигнал клаксоном, но отозвалось только пугливое эхо и тут же смолкло в вязкой, как кисель, тишине ночи.

Возле здания сельсовета я увидел милицейский уазик, а на невысоком крыльце, освещенном настенным фонарем, три фигуры: две в форме, одну в стеганой безрукавке поверх рубашки. Когда я подъехал и притормозил, все трое обернулись, подслеповато и недоуменно щурясь: кого еще черт принес? Но когда я вошел в полосу света и поднялся на крыльцо, двое подобрались, а третий, гражданский в безрукавке, юркнул в сельсовет и прикрыл за собой хрипучую дверь.

– Здравия желаю! – подал руку начальник уголовного розыска капитан Дмитриевский, моргая бледными, припухшими от недосыпа веками. – Вы что, вы прямо из города?

– А не надо было? – спросил я не без иронии в голосе, осердившись за бестолковый вопрос.

– Я к тому, что все разъехались: Демидович и опергруппа… Произвели осмотр, отобрали заявление – все как положено. Скорая была, но Шинкарь от больницы отказался. Да и чего ехать: из-за пары синяков и нервного стресса? Выпили валерьянки, закрылись и легли спать. А мы тут поспрашиваем кое у кого и тоже по домам. Я, правда, сегодня в наряде…

– Донесение в область составили?

– Дежурный следователь написал и уже отправил. Указал, что вы тоже выезжали. Или не надо было? – Я одобрительно и одновременно нервно, как непонятливому ребенку, кивнул: что за вопрос? разумеется, надо! – Может, по пятьдесят грамм, а, Евгений Николаевич? – воспринял кивок как похвалу Дмитриевский. – Для снятия напряжения? У сторожа сало и недурственный самогон…

Но я демонстративно пропустил предложение мимо ушей.

– Есть какие-то соображения? Кто, откуда?..

– А что тут соображать? Скорее всего, залетные. – Тут дверь протяжно заскрипела, в образовавшуюся щель высунулась вопрошающая физиономия человека в стеганой безрукавке, скользнула по нам страдальческими глазами; поморщившись, Дмитриевский придавил дверь плечом и продолжал: – А кто навел, надо еще разобраться. Кто-то из своих, местных. Ничего странного, у Шинкаря кубышка полная, а недовольных в селе пруд пруди: крут бывает Андрей Адамович, крут и часто несправедлив. Барин. А от бар отвыкли у нас давно, и не скоро еще привыкнут. Так что же, Евгений Николаевич?..

Я поблагодарил, но от «недурственного» самогона с салом отказался: в четыре утра да в такой компании… Один сторож в засаленной кацавейке чего стоит!

«Семерка» вполоборота радостно завелась, будто заждавшаяся хозяина собачонка, мягко развернулась, выпрыгнула на асфальт и потянулась из села к трассе. Тем временем обнаружилось над головой высокое, все еще неясное небо, стало раздвигаться и светлеть, а луна, напротив, меркнуть – не луна, а бледное водянистое пятно на промокательной бумаге из далекого детства. И в этом размытом фотографическом пространстве жигуленок, по-прежнему жавшийся к обочине неподалеку от камышового ставка, показался мне на какой-то миг знакомым, как будто я уже видел его раньше. Но, как и многое в нашей жизни, едва я промахнул мимо, как мысль эту заслонили другие, и я уже размышлял, не повернуть ли мне к дому – так захотелось увидеть Дашу и уснуть в своей постели. И тут же я воскликнул про себя: «Вздор!», выскочил на трассу и повернул в сторону Приозерска.

Когда я подъехал к прокуратуре, уже светало. Тем не менее не мешало немного отдохнуть, – и я составил в кабинете стулья, положил сверху матрас, застелил его простыней, взбил подушку, раскинул одеяло. Затем разделся и лег, размышляя при этом, как хорошо придумал, перетащив сюда постель из конторы рыбхоза. Но мне не суждено было выспаться сегодня. Едва я закрыл глаза и задышал ровно и глубоко, как на столе затрещал телефон.

– О-хо-хо, Николаевич! – раздался жизнерадостный хохоток Игната Иосифовича Ковтуна, известного в Приозерске по кличке Лёпик. – Поймали бандитов?

– Мм! – злобно замычал я, придумывая что бы такого сказать Лёпику, чтобы у того в носу закрутило. – Знаете, который час?

– А как же, пять утра! – еще радостнее затарахтел тот, перекрикивая отрывистые смутные звуки, как если бы неподалеку от него брехали собаки.

– Какого черта! Откуда знаете, что я здесь?

– Видел: пронеслись мимо – туда-сюда…

И тут меня осенило: вот, значит, чей жигуленок жался в Быстрике к обочине! Но где в это время был хозяин, куда запропастился?

– Как же, как же, пережидал в камышах. Надо было проведать кое-кого. Проведал. Поехали за село, на ставок. Там лавочка у воды, под грушей… А машину пристроил на обочине. Тут, как на грех, менты, и любезный Виктор Михайлович Демидович… Машину узнал, звал меня, звал, а как я выйду? Не сам, компрометировать нельзя… Покажись только – пойдет брехня по селу… Он и осерчал, Михайлович, велел своим казакам: «А, не хочет являться, так выкрутите ему ниппеля!» Теперь кукую в Быстрике, дожидаюсь утра…

Я и не хотел – расхохотался. Вот, значит, как! Ведь накануне вечером, по дороге домой, я встретил старого сатира, поговорил с ним, подначил:

– Куда так поздно? Запах одеколона, глаза блестят, на заднем сиденье – коньяк, конфеты, киви. Романтическое свидание?

А тот, потирая красные руки и сверкая глазками:

– Куда мне! Давно кирдык шалопуте: ниже пояса – никакого чувства… А киви – ну и что, что киви! Киви-шмиви – сюрприз жене.

Вот, значит, какой сюрприз, какой жене!..

– Вы бы, Игнат Иосифович, не мне – Демидовичу позвонили. Человек волнуется, как вы там, в камышах, а от вас ни слуху ни духу. Решит, чего доброго, – утопился Ковтун.

– Господи спаси! Скажете такое. Плаваю как топор… А позвонить – да, сейчас позвоню. Я ему сейчас так позвоню!.. Пусть берет насос и едет шины накачивать. И вы приезжайте. Демидович будет пыхтеть, а мы с вами коньяк прикончим.

Хохот Лёпика, перемежающийся собачьим лаем, прервался короткими гудками. Подкрепляя приступы смеха крепкими словцами, я положил трубку и снова забрался на свое ложе. Вот тебе и старый сатир! Ведь он на двадцать лет старше меня. И физиономия у него красная, прожженная, и сам он, будто пенек с опятами, в рыжих бородавках, – а поди ж ты…

Я вытянулся под одеялом и закрыл глаза. Ни с того ни с сего мне стало тоскливо, словно нечто терпко-сладкое, живое проскальзывало мимо меня – свидания, запретные встречи, чуткие камыши. И тотчас мучительно потянуло в молодость, в неизвестность, к встречам-расставаниям – ко всему давнему, забытому, затянутому илом прожитых лет.

«И Гринишин, и Игорек, и вот теперь ничтожный Лёпик… – подумал я с невольной завистью и тотчас устыдился: – Ах ты чухло! А Дашенька? С Дашенькой как же? Дашенька – не какая-нибудь выварка, которая прячется с красномордым фавном на скамеечке в камышах, дудлит из горлышка коньяк, жует киви, слюнявит чужие бородавки! И кто я после этого?.. кто?..»

Я не додумал, кто я «после этого», но стало стыдно и страшновато, как если бы уже согрешил, уличен в предательстве и жестоко наказан. Поспешно открыв глаза, я забегал ими по потолку и стенам, поглядел на сереющее окно, затем перевел взгляд на руки, выпростанные поверх одеяла, повертел обручальное кольцо на безымянном пальце и вдруг обозвал себя негодяем.

«И как такое могло прийти в голову? – каялся в греховных помыслах я. – Что хорошего, зачем – эти воровские ночи, вонючие камыши, коньячные поцелуи? Еще нарвешься на дуру или мерзавку… И Дашенька, Даша!..»

Сон не шел, и чтобы отвлечься от крамольных мыслей, я решил думать о чем-нибудь другом. Но мысли путались, крутились-вертелись и неизменно соскальзывали все к тому же: к жигуленку у обочины, скамейке в камышах у воды и почему-то к Даше, к Даше. У жены было то прежнее лицо, каким увидел его в дни первой нашей влюбленности, но глаза глядели обиженно, с укоризной. А жигуленок заброшенно жался к обочине… И посмеивался, негромко заливался в камышах незнакомый зазывный женский голос…

Я тряс головой, отбрасывая видения и звуки, но они возвращались, – и про себя я крыл их непотребными словами, всеми, которые знал с детства, но которые никогда не произносил, не желал произносить вслух. И откуда они только взялись теперь, этой ночью, как яростно и грязно во мне клокотали! – протяжными горловыми гласными, звонкими и глухими согласными.

Но вдруг посторонние звуки отвлекли и насторожили, я прислушался и, поспешно откинув одеяло, принялся натягивать брюки, потому что услышал – в коридоре кто-то ходит. Что за черт, откуда эти шаркающие шаги, глухое покашливание, скрежет ключа в тугом замке? Одевшись, я через приемную вышел в коридор и носом к носу столкнулся с Ильенко. Мирон Миронович возился у двери своего кабинета и при моем внезапном появлении отпрянул и воззрился на меня темными, с ядовитой желтизной глазами.

– Вы что здесь, в такую рань? – спросил я и выразительно поглядел на часы.

Ильенко невразумительно дернул сухими, костистыми плечами, полез в боковой карман, извлек и подал горчично-желтый казенный пакет.

– Приказ об увольнении, – вздохнул он и через силу улыбнулся. – Вот, привез для сведения… Хватит, хорошего понемногу. Ухожу на пенсию.

«Иди с миром. Но какого черта – в пять утра?..» – едва не воскликнул я, но сдержался, изобразив на лице сочувствие и неосведомленность.

Но ушлый Мирон Миронович тотчас ощутил фальшь. Сжавшись, будто запечный сверчок, и отворотив неприязненный взгляд, он протиснулся мимо меня в кабинет и молча принялся собирать в потертый, растянутый по бокам портфель свой скарб – какие-то ручки, пепельницу, початый блок «Примы». Вот, значит, зачем явился ни свет ни заря – чтобы не пересекаться со мной! Что ж, как-нибудь переживу. Прощай, дедушка Рамзес! Не поминай лихом, и я тебя не забуду.

И еще что-то пробормотал я, оставляя отставного следователя наедине со своим недавним прошлым. Что ни говори, а нашу гребаную жизнь можно порой выразить непереводимой игрой слов…

10. В нашем вертепе

Стол Надежда Григорьевна накрыла, как обычно, в кабинете, который еще недавно занимал Ильенко. Как обычно, потому что единственное окно выходило во двор, в глухой вишневый закуток, никто из посторонних не мог услышать хмельной шумок, заглянуть в просвет между неплотными шторами и с невинным видом постучать в полупрозрачные, помутневшие от времени стекла: у меня неотложное дельце, а вы тут… Тем более что рядом, едва не стена к стене, лепилась трехэтажная коробка райотдела милиции, мимо то и дело шныряли менты, а всем известно, что народ это непомерно любопытный и наглый.

После восемнадцати часов входную дверь заперли изнутри, загремели стульями, рассаживаясь вокруг стола. По сторонам от меня уселись Игорек и именинница, Надежда Григорьевна Гузь, напротив, глаза в глаза, – Ильенко и возбужденная золотозубая Любка. В торце стола пристроились Саранчук и новое лицо – прибывшая сегодня утром по направлению области девица. Любвеобильный Саранчук ерзал рядом с ней, сверкал шальными глазами и что-то нашептывал на ухо, новоиспеченный помощник прокурора краснела и бледнела, вертела головой и положительно не понимала, куда попала и как надлежит себя вести. Звали ее Александрой Федоровной Оболенской, и про себя я подумал: это еще что за аристократка? Или какой-нибудь Задрищенко, дед или прадед, присвоил звучную фамилию после октябрьского переворота? Как бы там ни было, девица сидела с нами за одним столом, ерзал и называл ее Сашенькой Саранчук, сама любезность и обходительность был с нею еще один наш волокита, Игорек, и даже старый гриб Ильенко фыркал и маслился, поглядывая желто-коричневыми глазами. Я же косился исподтишка, пытаясь понять, красива Оболенская или так себе, неприметна и невзрачна. Чистое лицо, густые брови, прямой нос, мягкие губы – ну и что? Чего-то не хватало, чтобы бросилась в глаза, какой-то самой что ни на есть существенной малости. Может, осмысленного глубинного взгляда, без которого любая женщина для меня непривлекательна и неинтересна?

Когда новенькая подала приказ о назначении и сироткой пристроилась на краешек стула, я в первую секунду растерялся – свободного кабинета для еще одного сотрудника у меня не было, а куда ее поселить, понятия не имел. Но Сашенька оказалась из местных: дом в центре поселка, мать и бабка рады несказанно, что любимое чадо не заслали к черту на кулички, – и от сердца у меня отлегло: одной заботой меньше. Оттого и пребывал теперь в благостном состоянии – сидел расслабленно, взирал благосклонно, как по обыкновению бестолково и суетно зачинается сабантуй.

А тарелки между тем уже звенели, свинчивались с бутылок пробки, и кто-то подставлял стопку – давай, до краев! – а кто-то прикрывал ладошкой и искал глазами одинокую бутылку ликера. На разливе был Игорек, вызывался всегда сам – мол, рука легкая, не промахнусь и никого не обижу. Саранчук и Гузь орудовали с закусками. Любка хихикала, блестела глазами и потирала руки. Ильенко норовил «курнуть перед первой», и его выгнали в коридор, где воздымался огромный, под потолок, фикус и где о ящик с растением втихую топтали бычки заядлые курильщики. Пока он там давился дымом и кашлял, укрытый тусклыми мясистыми листьями, Надежда Григорьевна шепнула, что не могла не позвать старика на сабантуй – хоть и бывший, а свой.

– Ради бога! – пожал я плечами. – И хорошо, и правильно, что позвали. Не стоит вот так, разом, вычеркивать…

Я замолчал, потому что в эту минуту Ильенко появился в дверях после перекура. Протискиваясь к столу, он не удержался и с невинным выражением на мумиеобразном лице подкузьмил Игорька:

– Опять ходит эта, с коляской. Не уверена, чей ребенок?

Любка хихикнула и толкнула водителя локтем.

– Вам полную или как?.. – притворившись глухим, Игорек принялся наполнять Любкину стопку, но на этот раз рука дрогнула и водка пролилась; техничка облизала пальцы, причмокнула и сказала «ах!», а Игорек, поглядев на меня, хмуро пробормотал: – Пусть ходит, мне-то что.

Тут меня отвлек просительно-робкий лепет Оболенской, долетевший с другого конца стола:

– Можно я лимонад?

– Сашенька, у нас так не принято, – наседал на новенькую Саранчук, виясь, точно хищный коршун над пугливой молодой уточкой. – У вас сегодня первый рабочий день? Первый. А вы? Ай-ай-ай! Прокурор будет недоволен.

– Леонид Юрьевич!..

– Шеф, я от чистого сердца. Сашуне надо вливаться в коллектив. А как вливаться, под лимонад? Сашенька, одну рюмочку – под селедку!..

– А потом еще одну! – засмеялась Любка. – Пока дно не блеснет. Долго еще? Хочу выпить. Евгений Николаевич, продукт греется…

Сабантуй полагалось открывать мне. Я поднялся, произнес несколько фраз (никогда не умел говорить красиво, но всегда старался нетривиально), поцеловал именинницу в шафрановую щеку и выпил до дна.

– В губы, в губы! – закричала оглашенная Любка, размахивая порожней стопкой, – вот баба, я и не заметил, когда успела выпить, – шутливо погрозил техничке пальцем, но целоваться с Гузь не стал: еще чего не хватало!

– Спасибо! – шепнула Надежда Григорьевна и внезапно ожгла меня агатовыми зрачками.

«Черт! Вот так взгляд! И с чего бы это?..» – с легким головокружением подумал я, но тотчас позабыл, потому что по другую от меня руку закричал прилипчивый Саранчук:

– Молодец, Сашенька! Умница! А говорила – лимонад, лимонад!..

– Кряк! – процедив спиртное маленькими глотками, крякнул Ильенко и потянул из пачки очередную сигарету. – Первую закусывать – дурное дело. А вот под дымок, чтобы внутри тепло, а горло продрало…

– А я закусываю, а я закусываю! – затараторила Любка, вертясь во все стороны, как юла. – Миронович, идите под фикус! У меня от вашей «Примы» в волосах дым… Что такое, ты чего, Надя? У шефа тарелка пустая… Шеф, съешьте огурчик! В рассоле, с укропом, под это дело в самый раз… Игорюня, а ты куда? Подождет, ничего с ней не станется, с твоей мадамой. Гляди, как взвился! Остынь, не твоего нянчит…

– Любка, а налей-ка своего самогона! – перебил трескотню развеселой технички Саранчук. – Знаю, у тебя в кладовке бутылочка припрятана.

– И налью, и налью! Эх, бутылочка-милочка, водочка по жилочкам!..

Бутылочка оказалась не бутылочкой вовсе, а литровым штофом, вместо пробки заткнутым кукурузным початком.

– Это что? – спросил я с напускной строгостью.

– Это? Для примочек. Локоть опухает, компрессы ставлю, – и глазом не моргнув соврала Любка.

– Локоть? Ну вот что, закрывайте вашу аптеку. Будем переоборудовать кладовку под кабинет. Для Александры Федоровны.

– А мне куда? У меня там ведра, веники, швабра.

«И литровый штоф!» – ухмыльнулся я, а вслух велел, чтобы завтра же перетащила инвентарь в дровяной сарай.

Любка потухла, завела глаза и стала загибать пальцы, прикидывая, как будет наведываться в сарай поздней осенью, в непогоду, или зимой, в снег и мороз. Но едва Игорек взялся разливать по второй, встряхнулась, фальшиво и тонко затянула:

– Наливай, наливай, кума…

– По полной, по полной… – перекрывая Любкин фальцет поповским басом, грянул из своего угла Саранчук и протянул Игорьку две стопки, свою и Оболенской. – Поднимем, поднимем… – Загромыхал стулом, вознесся над столом во весь богатырский рост, потянулся стопкой к имениннице. – Ну, Надежда, желаю тебе хорошего мужика! – Чокнулся, выпил, сграбастал Гузь ручищами, да так, что та пискнула, прижал к груди, впился в губы.

– Ах молодые, неженатые! – крикнула Любка. – Сладко!

Самогон оказался крепким, со стойким дрожжевым запахом, скользнул в гортани как по маслу, приятным теплом разлился по пищеводу. Пора было закусить, и здоровое движение за столом оживилось. Моя тарелка оказалась полной, а Надежда Григорьевна все подкладывала – то кусок запеченного в духовке карпа, то ложку овощного салата, то какую-то, с одуряюще-сладким запахом, печенку под луком. Мелькали длинные, как жерди, руки Саранчука, тащили через стол тарелки и блюда, выгребали еду в тарелку Оболенской, у которой уже подплыли зеленой тушью глаза, стали какими-то жутковатыми, русалочьими. С противоположной стороны, где сидел Ильенко, давно тянуло дымком, и текучая сигаретная хмарь придавала действу недостоверность, в которой проявлялись и исчезали то золотисто-бронзовый Любкин оскал, то бобровый профиль Игорька, то шафранная скула Надежды Григорьевны, ее быстрый, немного косящий взгляд и капроновое колено в разрезе платья.

Выпили по третьей. Здравицу провозгласил Мирон Миронович, точно молодой Синатра при исполнении песенки «Sway» – с сигаретой в одной руке, стопкой в другой. Мужчины встали, потому как за женщин, женщины загадочно улыбнулись – вероятно, каждая светло и хорошо подумала о себе. И выпивая, я на мгновение позабыл о Даше – а все из-за колена Надежды Григорьевны, ненароком прижавшегося к моей ноге, да еще из-за зеленовато-бутылочного потустороннего взгляда Оболенской, неотрывно впившегося в меня через стол.

«Кажется, немного пьян, – сказал я себе, недоумевая. – Какое, к черту, колено? Какая Оболенская? Мерещится незнамо что. А все самогон, будь он неладен! Завтра же погоню Любку с ее штофом: больше никаких примочек в рабочее время».

После третьей и первого насыщения пошли беспорядочные разговоры. Саранчук бубнил Оболенской на ухо, Гузь делилась секретом приготовления печенки с Любкой, и та, захмелев и путаясь, переспрашивала: «В соде? Точно в соде вымачивала?» Ильенко с Игорьком дымили в углу, щурились на дым, хвалили Любкин самогон: «Сначала запах… Черт с ним, с запахом!.. Потом в животе расслабление, внутри эдак обволакивает… Это тебе не казенка!..»

Внезапно мне стало душно, неуютно, захотелось на воздух, в прохладу зачинавшегося в просвете между штор вечера. Выйдя через черный ход во двор, я стал на крыльце, вдохнул полной грудью, вслушался, вгляделся. Здесь было тихо и отрешенно, как в другом, параллельном мире. Немо шелестел в яблоневых и вишневых кронах мягкий ветер, наливался и густел золотисто-розовой пеленой закат, вынырнул и завис в просветах деревьев прозрачный зачаточный лепесток луны.

Нет, не все ушло, что обычно уходит с возрастом, – подумал я, глядя вокруг со странным чувством припоминания чего-то давнего, оставленного в миновавшей молодости. Так ощущают окружающий мир едва оперившиеся юнцы, полные надежд и ожиданий грядущего, непременно счастливого и насыщенного светом и радостью. Затем это ощущение постепенно проходит, тускнеет, сменяется привычкой, а там и покорностью обреченного жить в неведении и вековой печали сущего. Но случаются все-таки мгновения, когда то, полузабытое, ощущение возвращается – ненадолго, как воспоминание о чем-то несбыточном, прекрасном: о детстве, тайне, обретении какого-нибудь замечательного ножика или рогатки, первой влюбленности, прикосновении, поцелуе… Но зачем возвращается, почему? А черт его знает! Главное, вечер опять тих и загадочен, луна таинственна и маняща, закат… и закат, закат!.. И в груди снова пробуждается предощущение чего-то, что вот-вот настанет…

Почему сейчас, не к месту и не вовремя? Кто знает! Банальность «пути Господни неисповедимы» как нельзя кстати пришлась здесь, на крыльце, в минуты одиночества на миру, где только вишни-яблони, ветерок в кронах и холодный жар разгорающегося заката.

«Вот я уйду – что от меня останется? – вздохнул я. – Горстка праха в земле, горстка неузнанного и никому не нужного праха. И после меня ничего не останется, как не осталось ничего после исчезнувших цивилизаций. Тогда зачем все: жизнь, труд, волнения, тревоги, если конец один, конец настолько бессмысленный и жестокий, что помнить о нем желания и сил недостанет. Как уверовать, что будет что-то потом? И если будет потом, то для чего это сейчас? И что такое бессмертие, если ты, именно ты, а не иной некто, в ином обличье, с иными помыслами и чувствами, явится через время? И явится ли вообще? И восстанут ли мертвые из праха? И почему судить их надо потом, а не сразу, едва согрешили, чтобы не растягивать, не множить грех во времени, во всю жизнь? Вопросы без ответов, как жизнь и смерть. И это угнетает больше всего – безответность, словно мы муравьи в стеклянной банке: не слышим, не видим, не разумеем».

Но нежный сосущий ужас от этих мыслей заставил отыграть обратно: а вдруг все-таки что-то там?.. и душа вечна… и Бог есть, а смерти нет… нет смерти… смерти нет…

Тут в пяти шагах от меня, за запертыми воротами, послышались голоса, и я невольно прислушался.

– Зачем пришла? Еще и с коляской, – пенял кому-то, невидимому из моего укрытия, Игорек. – И так подкалывают – Миронович, Любка.

– Захотела и пришла, – отвечал женский голос. – Кому какое дело?

– Мне-то все равно. А если Любка разболтает?.. Язык как помело! Она тебе кто, тетка?

– Любка? Троюродная или еще какая… Пусть только попробует! Я про нее такое знаю… – Осиные нотки в голосе потеплели, он стал мягче и на тон ниже. – Может, останешься сегодня? Сегодня еще можно, а там неделю не подходи…

Игорек что-то шепнул, раздался торопливый чмокающий звук поцелуя и сожалеющий вздох, ускользнули шаги, скрипнула отворяемая дверь.

«Страдания юного Вертера! – усмехнулся я. – С одной стороны, какие-никакие, а все-таки чувства, с другой – как вспомню о Нине… Если бы такое удумал я – и как после смотреть в Дашенькины глаза? Вот же блудливый кот!.. И что за мамзель у него такая? С чужим ребенком, под окнами, сегодня еще можно…»

– Евгений Николаевич, вы где? – позвал из глубины коридора низкий глуховатый голос секретарши. – Идите к нам!

Но я помедлил минуту-другую, – тогда за спиной осторожно цокнули каблучки, и каким-то шестым чувством, затылком и лопатками, я почуял, что явилась Гузь: стала позади и за каким-то дьяволом не уходит.

– Идите, Надежда Григорьевна, я сейчас, – сказал я, не оборачиваясь.

Но тишина за спиной только сгустилась, обрела тепло и дыхание. Тогда я повернулся – вытянув тонкую шею, Гузь смотрела туда, куда за секунду до этого смотрел и я. Там, в просвете между яблоневыми кронами, курчавилось розовое и нежное, словно пенка в детской ванночке, облако – снизу плоское, сверху в воздушных мыльных кудряшках. В другом просвете проявлялась и все яснее очерчивалась по контуру все еще бледная немощная луна.

– Что? – спросил я коротко, с нотками раздражения в голосе.

– Осень, – отозвалась так же коротко Гузь и почему-то вздохнула.

– Ну?! Осень?..

– Уже скоро. Днем тепло, а ночи прохладные. Чувствуете? – свежо.

Она зябко дернула плечами, закинула руку к противоположному плечу, потерла ладонью предплечье и шею и поморщилась, как если бы у нее свело дельтовидную мышцу.

«Что у нее за прибитый вид сегодня? Невеселый, как для именинницы, и не очень счастливый», – мелькнула странная мысль, и следом за мыслью проснулась вдруг жалость: день рождения, а она одна, с чужими мужиками и бабами, и, судя по всему, домой не спешит. Вот кому не повезло в жизни! Где-то канул бывший муж, пропойца и скандалист. Козлова давно не видно. Или это неправда, что она с Козловым?..

– Накиньте что-нибудь. Или спрячьтесь. Вон у вас губы дрожат…

– Сейчас, – глухо и как-то вяло отозвалась Гузь. – Нервное. Пройдет. – Она поколебалась, потом все же коснулась моего локтя и тут же отдернула руку, точно обожглась или испугалась собственной храбрости. – Там выпить хотят, а без вас неловко. Пойдемте, Евгений Николаевич.

Она пошла впереди, как бы надломившись в поясе и загребая ногами. И снова, незнамо с чего, я ощутил жалость к этой женщине, как бывает, когда видишь плачущего ребенка или прибитую собачонку. Скоро осень, – она так сказала. Может, поэтому? Женщина-осень – отсюда эта самая жалость?

В кабинете было сизо от табачного дыма, и в этой густой удушающей пелене роился ярый гул голосов – Саранчука и Ильенко. Оба были навеселе, оба – на взводе, и спорили они на повышенных тонах: первый возбужденно размахивал руками, захлебывался, наседал, второй хрипел, с подковыркой и весьма ядовито. «Ну и тембр у старика! Будто трещотка на хвосте у гремучей змеи», – мимолетно подумал я о голосе второго, Мирона Мироновича.

– Что было хорошо? Что? Совок, вот вы кто! – громыхал кулачищем по столу Саранчук.

– А ты работал при совке? – хрипел Ильенко, мусоля сухими губами давно погасший бычок. – Совок совком, а система была правильная.

– Что? Правильная? Монстр! Один общий надзор, пропади пропадом!.. Следствие?.. На хрена нам следствие! А теперь – иди, бабулька, иди, дорогая, в суд…

– Иди, бабулька, иди! Но перед тем продай корову, заложи хату и дай, дай, дай… За суд заплати, адвокату заплати, за апелляцию заплати и жди у моря погоды. Год жди, два, и неизвестно, дождешься или раньше помрешь. А при совке написала жалобу, кинула в почтовый ящик – за неделю прокурор разобрался и каждому по серьгам… Бесплатно, быстро и по совести.

– Да, по совести! А черта лысого – по совести! Как ему вздумается, так и повернет прокурор. А суд… во всех цивилизованных странах суд – это независимая власть… Гласная, открытая…

– Кто тебе сказал эту чушь? Ты наших судей видел? Не знаешь, как они делами вертят? Раньше, при совке, хоть прокурор одернет, опротестует. А теперь? Кто сказал, что судья – так сразу по закону? Да еще если нет над ним надзирающего глаза. А над прокурором всегда были вышестоящие, успевай только отбиваться: зональные, начальники отделов, замы, прокурор области, Генеральная… Ошибется – так по мозгам засветят!

– Совок он и есть совок! – упрямо гнул свое Саранчук.

– А контролирующие? Как перестанем за ними надзирать, кончится их контроль. Раньше хоть санстанция по рынкам и магазинам шастала, а теперь – крысы, тараканы, порченая селедка… Это все барыгам на пользу, чтобы за ними никто не присматривал. Добились. Жри теперь пальмовое масло! А что, бизнес – главный неприкасаемый.

Тут Саранчук заметил меня, повернулся вместе со стулом, так что стул взвизгнул и хлипкие ножки едва не подломились под ним. Оболенская, сонно смежавшая подведенные веки, словно курица на насесте, от неожиданности шарахнулась в сторону и опрокинула недопитую стопку.

– Шеф, вы ведь работали при совке. Скажите ему, – Саранчук дернул подбородком в сторону невозмутимо нахохлившегося Ильенко, – а то сил нет спорить… Правильно, что совковую прокуратуру разломали?

– Ломать не строить, – со вздохом сказал я и, чтобы не ввязываться в бессмысленный спор, продекламировал две внезапно пришедшие на память строки:

Ах, обмануть меня не трудно!..

Я сам обманываться рад!

– Это вы к чему? – опешил Саранчук.

– К тому, что в те годы все мы зачем-то хотели разрушить, сломать, а теперь задумались: для чего? Кому от этого стало лучше? Не все было плохо прежде, далеко не все хорошо сейчас, более того, многое настолько мерзко и отвратительно… Но добросовестно заблуждались… И я, кстати, и я…

В образовавшейся тишине внезапно послышался утробный зевок.

– Уморили! – сказала Любка, отирая губы. – Все такие умные, а выпить не с кем. Разве не именины сегодня? – Она толкнула Игорька локтем, игриво повела костлявыми плечами и затянула сиплым куриным альтом: – Игорек, наливай, наливай!.. Наденька, выпивай, выпивай!..

Надежда Григорьевна обвела взглядом собравшихся, остановилась на мне и, темнея непроглядными, чуть косящими зрачками, подняла стопку.

– Четвертая испокон веков – за мужиков! – опередила ее неугомонная Любка, перегнулась через стол, чокнулась с каждым, выпила, крикнула «ах!».

«Пора домой», – сказал себе я, глядя, как, покривившись, цедит сквозь зубы самогон притихшая, будто притомившаяся Гузь, как хлопнула стопку и потянулась за сигаретой освоившаяся в нашем вертепе Оболенская, как по-хозяйски закинул на спинку ее стула руку разрумянившийся Саранчук, как блестят отраженным электрическим светом шалые Любкины глаза. Я подал Игорьку знак и поднялся, но все крикнули разом: «А на посошок?» Выпили и на посошок. Комната поплыла, становясь все нереальнее. Поплыли и лица: конская физиономия Саранчука, сухая, морщинистая, как у старого сверчка, – Ильенко, Любкина – будто у захмелевшей оторвы, Надежды Григорьевны – вытянувшаяся, утомленная и оттого как бы постаревшая. А Оболенская вдруг исчезла. Обнаружилась она в коридоре, под фикусом, с сигаретой в зубах, и взгляд у нее был вызывающе-мутный и, как мне показалось, на все готовый, будто у развеселой девицы, выползшей курнуть из сомнительного кабака…

11. Сегодня и вчера

Когда я приехал домой, Даша уже легла. На цыпочках прокравшись в спальню, я нырнул под одеяло и попытался обнять жену, но она, не отрывая головы от подушки, сбросила руку и глухим бессонным голосом сказала:

– Опять звонили из Приозерска. Все тот же женский голос. Порадовал: «Уже закрылись и щебечут». Не поверила. А ты снова пьян! Хорошо там пощебетал?..

– Я ведь тебе говорил: день рождения у секретарши, – промямлил я, но не за тем промямлил, чтобы оправдаться, а из-за нежелания вступать в спор.

И в самом деле, я не был чтобы уж очень пьян, ни в каком «щебете» не виноват, а всего лишь изрядно устал, хотел спать и вообще – какого черта! Но с другой стороны, Даша опять сидела дома одна, ждала до глубокой ночи и не дождалась, и мне не хотелось доставать ее очередной ссорой. Да еще эти звонки, будь они неладны! Какая зараза трезвонит по ночам, о каком щебете речь? С кем щебетать? С Любкой или с этой подорвой Оболенской? Или она на Гузь намекает? Странно, с чего бы это – Гузь?..

– Ну и что такого? Чего кипятишься? – и я снова попробовал положить руку на плечо жены.

– Не трогай меня! – дернула плечом Даша, и мне показалось – сказала не то со злобой, не то с брезгливой неприязнью. – От тебя табаком несет. И бабами, бабами!

– Дура! Какими бабами? Игорек набрызгал в машине одеколоном, там у него канистра с бензином протекла, а ты… несешь черт знает что!

– Ничего не хочу знать! Я тебя брошу, Михайлов!

– Ну и бросай, – пробормотал я устало, но так, чтобы Даша не услыхала – еще, чего доброго, помчится собирать среди ночи чемоданы, с нее станется! – и повернулся на другой бок, чтобы спина к спине. Надо же придумать такое: бабами от меня несет! Бабами, бабами…

Я закрыл глаза, попытался представить лицо Надежды Григорьевны, но ничего не получилось – вылезло нечто размытое, печальное, пятно пятном. Зато вынырнули и наслоились поверх золотые Любкины зубы, вызывающая зелень-синева подглазий Оболенской, – и вдруг надо всем этим, бабьим, образовался и всех заслонил лошадиный профиль Саранчука.

– А, черт! – пробормотал я или подумалось, что пробормотал: все так же бессонно и отчужденно ощущалась лопатками упрямая Дашкина спина, и не ко времени было тревожить ее дурацкими восклицаниями.

Сон не шел. Я лег на спину, заложил руки за голову и стал вспоминать минувший вечер. О чем они спорили, Ильенко и Саранчук? О том, что было, к чему пришли? К чему пришли, ясно: повернули вспять, туда, где одни жрут от пуза, другие подъедаются корочкой хлеба. А что было? А была молодость, когда все вокруг полнится ожиданием – удачи, счастья, грядущей жизни. Но молодость прошла, а за ней, а за ней…

Я приехал в район, куда попал по распределению после института, без особого энтузиазма: сразу было видно – дыра дырой, а не Рио-де-Жанейро. По длинной, через весь поселок, улице бродили куры и гуси. Одноэтажные домики прятались за дощатыми заборами, в тени шелковичных садов. Редко проскакивал груженный зерном грузовичок, несся с оглушительным треском и дизельной вонью чумазый трактор, и такой же чумазый бухой тракторист, подпрыгивая в кабине без стекол, скалил на прохожих редкие прокуренные зубы.

И прокуратура была под стать району: в здании бывшей пошивочной мастерской размещались три кабинета, крохотная канцелярия, коридорчик и остекленная веранда. Во дворе росла кривобокая яблоня, за ней сооружены были дощатый гараж и угольный сарайчик, за сарайчиком – вонючая кабинка отхожего места. По пути к кабинке торчали кустики малины, и если позывы не подгоняли к цели, можно было постоять, угоститься ягодами и подумать о высоком и бренном.

И кабинет поджидал меня замечательный – размером два на три метра, с дребезжащим окошком, между переплетами которого зудели мухи, печкой, обращенной ко мне задом, к лесу (то есть к коридорчику) передом, и двумя стульями для посетителей – спинками к печке. Я же восседал за письменным столом, у окошка, и чтобы попасть на свое законное место, принужден был протискиваться боком, вымазываясь о побелку то бедром, то локтем, то сразу тем и другим. Надо ли говорить, что подобное благолепие не прибавило мне, городскому лентяю и чистоплюю, бодрости и вдохновения на новом своем поприще?!

Другое дело следователь, Ваня Дробыш. Он прибыл по распределению неделей раньше меня, уже немного освоился и, показалось мне, был спокоен, уверен и работящ. Какие-то бумаги лежали у него на столе, уже понемногу тюкал он на старенькой пишущей машинке «Москва», но все отпрашивался у прокурора, Семена Семеновича Кондакова, поглядеть на квартиру, которую приискивал для семьи.

– Жена торопит, – пояснил, явившись после очередного хождения по квартирам. – А здесь одни избушки на курьих ножках. Куда ее с грудничком?

Но это было чуть погодя. А в первый мой рабочий день, в понедельник, второго августа, зазвав меня с Иваном в кабинет и щурясь на солнечный луч, пронизывающий пыльные стекла, Семен Семенович поинтересовался, у кого из нас есть водительские права.

– У меня, – признался Дробыш. – А машины нет.

– Машина есть, – веско произнес прокурор, достал из сейфа и вложил в Иванову ладонь плоский ключик. – Васька, водитель, в отпуске, уазик стоит в гараже. Чего машине стоять? Давай заводи, поедем. Тебя тоже касается, – обернулся он ко мне. – Будем знакомиться с районом.

Вот так так! Я двинулся вслед за Дробышем и уже с веранды услышал, как Кондаков напутствовал секретаршу:

– Я с молодыми на проверку, Лукьяновна. Если кто будет спрашивать – уехали, и все тут. До конца дня не ждите, хозяйничайте без нас.

Так мы оказались в поселке Мирополь, на берегу реки Случь.

– Первым делом искупаемся, а то пыль на зубах скрипит, – и Кондаков стянул рубашку, брюки, мелькнул синими с красной полосой плавками и рванул к воде. Бултых! – донеслось до нас, и тотчас мокрая лохматая голова выпрыгнула на поверхность, охнула-ухнула, загоготала, покачиваясь спелым арбузом. – Ух, водичка-вода! Что стоите? Давай, жарь ко мне! Вода – лучшее средство для аппетита.

Само собой, у нас с Ваней не оказалось плавок, и мы полезли в воду в сатиновых трусах. Вода оказалась теплой, дно – покатым, глиняно-песчаным, на отмелях сновали и касались лодыжек мальки, большеголовые, желтовато-серые, почти прозрачные.

Пока мы с Дробышем плавали на середину реки, лежали, отдуваясь, на спине и пялились в облака, Кондаков выбрался на отмель. Там, по щиколотки в воде, он двинулся вдоль берега, пригибаясь, разглядывая дно в местах, где невысокую прибрежную полосу подмыло течением, и то и дело наклонялся, выхватывал и швырял в траву что-то темно-серое, шевелящееся, живое. Его приземистая, высвеченная солнцем фигура, спина с редкой черной порослью на лопатках, мускулистые волосатые ноги были хорошо видны нам. При этом был Кондаков жилист, упруг, подвижен, – и помнится, тогда же пришла мне в голову мысль: таким и должен быть настоящий прокурор.

– О-го-го! – гоготнул Семен Семенович, когда мы Ваней выбрались на берег. – Поймал три рака. Вот бы сюда котелок!.. Красавцы, а?

Три крупных угрюмых усатых монстра торопливо загребали лапками, пытаясь улизнуть в прибрежную осоку.

– Пусть бегут! – милостиво разрешил Кондаков. – Все равно никакого от них проку… А мы сейчас… Мы сейчас… Ну-ка, помогайте!

Он дернул заднюю, ржавую у петель дверцу, снова дернул, и когда та изволила со скрежетом распахнуться, вынул потрепанное, провонявшееся бензином и машинным маслом одеяло, достал дорожную сумку и подал нам.

– Давайте-давайте, солнце уже вон где, а во рту еще ни росинки!..

Ваня расстелил на траве одеяло, я выложил из сумки полиэтиленовый пакет со съестным и поллитровку «Столичной». «Пир на весь мир!» – не без иронии подумал я, раскладывая три вареных яйца, несколько помидоров, переросток-огурец, пожелтевший с одного края, плавленый сырок «Дружба» и две отбивные котлеты, затиснутые между ломтями хлеба.

– У Васьки в бардачке две стопки, – кивнул на уазик Кондаков, и Ваня подорвался, принес. – Они не грязные, это осадок от портвейна, – разглядев наши удивленные лица, небрежно пояснил прокурор. – Можно протереть, но нечем. И так сойдет. Ну, у кого рука легкая?

Взялся разливать Дробыш.

– Ну, орлы, – поднял чарку Кондаков, – за нас! Как это… делу время, потехе час. Или наоборот. Чтобы горой друг за друга, не подставлять, и все, как говорится, будет в ажуре. Закусывайте, закусывайте, «сидор» мне жинка на всякий пожарный соорудила…

Тут комар прозвенел у моего лица, и я коротко, по-кошачьи смазал себя по уху. Ночь за окном и вокруг наливалась густой теменью, в распахнутую форточку тянуло близким дождем, и, скосив глаза, я едва различил Дашенькин затылок на подушке рядом с собой. Но тем слышнее было ее дыхание, ровное и мерное, какое бывает только у спящего человека. Вот же учудила сегодня: бабами от меня пахнет! Совершенно абсурдная, как по мне, ревность. А все потому, что какая-то падла караулит в Приозерске на телефоне, чтобы тотчас набрать номер и прошипеть: «Уже закрылись, щебечут!» Что неймется, какой ей прок в том, чтобы ковырнуть чужое чуткое сердце?

«А что было дальше? А что было дальше?» – мысленно возвратился я на круги своя. А дальше был нежный звон разбитых иллюзий. Изначально я мало что смыслил в избранной профессии, потому что одно дело листать учебники в институтской аудитории, другое – принимать жалобщиков и что-то им толковать; заявляться на предприятия, в учреждения и организации и требовать: «Ну-ка, покажите отчеты и бумаги!» – а потом ломать голову, что с ними делать, с отчетами и бумагами; идти в суд и косноязычно лопотать, потому что не обучен ораторскому искусству. А Кондаков, как оказалось, не более моего разбирался в этих тонкостях, хотя достаточно долго поварился в системе, чтобы схватывать по верхам. «Читайте закон!» – говорил он, а если и пытался подсказывать, то, как я убедился со временем, лучше бы этого не делал. Из-за него суд вернул на дополнительное расследование Дробышу два дела об умышленных убийствах и всего лишь потому, что тот не указал в обвинительном заключении «с целью убийства», а прокурор утвердил это заключение. И я не раз оказывался под угрозой выговора, потому что Семен Семенович брался исполнять задания, забывал о них, а в последнюю минуту спихивал на меня. К тому же был он пьяницей, притом запойным, исчезал на день-другой с шофером Васькой, парнем лет тридцати, вечно помятым и словно неумытым, не проспавшимся после тяжкого похмелья. И едва только исчезали они, как начинались истеричные звонки из области: «Где прокурор? На какой проверке? Пусть немедленно позвонит! Задание провалили!..»

– Опять доложила! Змея! – появляясь на рабочем месте через день-два, сипел Кондаков за приоткрытой дверью кабинета – и круглая, как капустный кочан, Лукьяновна наливалась кровью, потому что всем было ясно: речь шла о ней. – Знаю, кому звонит, знаю! Литвинчуку!

Заместитель прокурора области той поры, Адам Адамович Литвинчук, до назначения в область работал в районе вместе с Лукьяновной, и она не раз при мне названивала ему по телефону. И все-таки обижалась, и надувалась, и краснела так, что мясистые щеки, и тучные наплывы шеи, и уши багровели у нее и пылали, – «хоть сигарету от них прикуривай», злорадствовал Кондаков.

– Ну? – гневно двигала она ртом с рыжими усиками на верхней губе. – Алкоголик! Ну? Я терпеть не буду, я на него докладную…

– Что? – кричал Кондаков, высовываясь в приоткрытую дверь. – Что-то сказали?

– Ничего я не говорила! – сопела Лукьяновна и гневно била, била, била по клавиатуре разболтанной пишущей машинки. – Сколько просила новую ленту и чтобы мастеру показать… Опять буква «р» западает…

– А-а! – подозрительно взирал Кондаков, потом с грохотом захлопывал дверь и надолго затихал в недрах своего кабинета.

Еще оказалось, что Семен Семенович не только истинный поклонник крепких горячительных напитков, но и любитель употреблять их в компании знойных женщин. Одна такая работала через дорогу, в детской библиотеке, и звалась Региной Эдуардовной. Дама в расцвете лет, с пышными формами и физиономией квартирной мошенницы, Регина Эдуардовна в назначенный час появлялась у входа в библиотеку, часто – с хозяйственной сумкой, в которой угадывались судки и кастрюльки с разными вкусностями.

– Опять эта изба-читальня прогуливается! – шептала мне всезнающая наблюдательная Лукьяновна. – Я вышла во двор за яблочком, а эта ходит, хвостом вертит. Меня заметила – и рожу на сторону: прикидывается, что не узнает. Сейчас и наш проверяющий выскочит. Знаю я эти проверки!

И как в воду глядела: распахивалась от толчка дверь в кабинет, и Семен Семенович, розовощекий, надушенный, летел через канцелярию, от волнения и спешки распузырив полы пиджака, но вдруг спохватывался и вполоборота бросал:

– Я на проверку. В Камень. Или в Карвиновку. Сперва в Камень, потом в Карвиновку. До конца дня. Михайлов, вы чего здесь? Протест диктуете? У вас своя машинка, свой кабинет… Так быстрее?.. Ладно, диктуй…

Он вылетал, урчал уазик, торопливо хлопали дверцы, визжали шины – и у нас с Лукьяновной наступало свободное от работы время.

– Лукьяновна, черт с ним, с протестом! – намекал я.

– Опять вашего компота?.. – оживлялась заведующая канцелярией, она же секретарь-машинистка прокуратуры. – Понравилось мне… И еще двести грамм «Ласточки», только пощупайте, чтобы свежая…

И я отправлялся в гастроном за конфетами и сухим вином «Ркацители», на которое подсадил Лукьяновну, прежде, до наших с ней посиделок, ничего, кроме самогона и крепленого плодоягодного, не употреблявшую.

– Опять он смухлевал, – принималась жаловаться Лукьяновна, едва мы выпивали по стакану. – Бензин списал, командировки себе и Ваське оформил – и что? А нам? Никуда не ездили, а денежки получили и пропили. Кто бы на него настучал? Туда… – указывала пальцем на потолок и при этом хитро и пытливо поглядывала: знаю ли, кто «стучит» в областную прокуратуру, о ней знаю ли?

Я делал простодушную мину, наливал по второму стакану вина, а про себя думал: все-таки Кондаков жлоб, мог бы и мне командировку подмахнуть – куда угодно, хоть к черту на рога, лишь бы лишнюю десятку в карман. Ведь в те годы бензина было хоть залейся, и «сверху» велели ездить по району, в конце месяца оформлять командировки, списывать горючее по норме. И нам хорошо, и с отчетностью порядок. Одна незадача: несуществующие поездки выдумывать было лень, да и себе дороже – выпрашивать право на служебный подлог у скуповатого Кондакова.

– Эх, кисленький! – причмокивала Лукьяновна, допивая второй стакан. – А во рту сладенько! Сколько живу, а только сейчас распробовала.

– Сухое полезнее крепленого, – польщенный похвалой, вставлял я.

– А ведь Семенович боится жены как огня, а все равно с этой, с избой-читальней, – возвращалась к излюбленному своему занятию – полоскать чужое белье – словоохотливая секретарша. – Маня лупит его как сидорову козу. Ей-богу, Николаевич, своими глазами видела! Едем как-то с пикника – это еще до вас с Дробышем было – Маня спереди, мы с Семеновичем сзади. И что-то ей не понравилось, что-то он такое сказал или подмигнул кому-то на берегу, сейчас не припомню, но только Маня с разворота – хрясь, хрясь! – по морде, по морде! У того сопли, брызги из глаз, руками прикрывается. Я не знаю, куда со стыда деваться.

– А Васька?

– Куда ж без Васьки! Васька рулит и ржет, как мерин, – привык к этим мордобоям. Сколько Семеновича домой приволакивал – в стельку пьяного, никакого. А Маня Васьки не стеснялась – скакалкой Семеновича и в бога мать!.. Вот и насмотрелся. Только вы никому!.. Что там у нас осталось? По полстакана?..

И снова принималась перемывать кости начальству. Я же благосклонно слушал – тому тоже были свои причины. Со временем у меня с Семеном Семеновичем сложились непростые, если не сказать – натянутые, отношения. Причина, как часто случается, была банальной: когда вечерами хотелось ему водки и разговора по душам, меня не оказывалось на месте. Был Ваня, сам не дурак выпить, к тому же обжившийся в поселке и не очень-то спешивший к домашним заботам и властной, с въедливо-желчным характером жене Раисе. А меня отыскать не могли, и Семен Семенович гневался после третьей чарки:

– Опять усвистал домой! Ну я ему устрою!..

А отчего было не «усвистать»? Дробыш хоть и проживал в избушке на курьих ножках, но в полноценной семье, при жене, завтраке, обеде, ужине. И целовала ночью женушка, и миловала, хоть нередко доставалось ему по шеям за вечерние посиделки на работе. Я же стараниями Кондакова был размещен в общежитии сельхозтехники, больше напоминавшем замызганную казарму, с общей кухней, запахами яичницы и самогона и пьяными механизаторами за стеной. Жил я в громадной комнате с пружинной кроватью, столом, одежным шкафом и голыми стенами. На окне вместо штор трепетали выгоревшие на солнце газеты, за окном уныло торчали пирамидальные тополя, сразу за ними шелестело и вздымалось на взгорок кукурузное поле, увенчанное кирпичной трубой маслозавода, и над этим полотном сиял, будто на картинах Куинджи, зеленовато-плесенный лунный свет. А дома в тот замечательный год судьба свела меня с Дашенькой, – я и убегал к Дашеньке. Какие, к дьяволу, выпивки, какие разговоры по душам – по сути, пустопорожняя болтовня захмелевших мужиков – если дома ждала она?! И я убегал за полчаса до конца рабочего дня, чтобы поспеть на рейсовый автобус, или на электричку, или трясся с пересадками на попутках, чтобы поздним вечером с красным носом и в промокших башмаках явиться к знакомому порогу и постучать в заветную дверь… И наплевать было, что на следующий день в протоколе оперативного совещания зловредный Кондаков нацарапает: «Слушали – о систематическом опоздании на работу помощника прокурора…» Наплевать! Наплевать!

– Приехал? – обнимала меня Даша, отстранялась, помогала стягивать с плеч разбухшее от влаги пальто, опускала ладошку в раструбы полусапожек и качала головой. – Опять промочил ноги! Снег с дождем, на дорогах каша… Может, потерпи, не приезжай? Может, до воскресенья?..

Как же, потерпи, когда такие теплые губы и манящий вырез халатика!..

И снова я благостно и немного грустно поглядел на спящую Дашу. Как же я спешил к ней в те годы, как несся в мороз и слякоть, рискуя выговорами и звездочками на погонах, чтобы только увидеть ее, чтобы ощутить нежные прикосновения ладоней, теплое дыхание у плеча! А с рассветом снова мчался по кругу – с пересадками, за 60 километров от дома, туда, в мышиную нору кабинета с растрескавшейся вонючей печкой и дребезжащими стеклами на худом окне. И так четыре года, изо дня в день. Что же случилось теперь? Как такое возможно, что она дома одна, я в это время лакаю коньяк с выпивохой Ващенковым, жалею втихомолку себя, и что-то во мне понемногу ржавеет и засахаривается, и часто я бесчувствен, бессердечен, глух, – не легкомыслен и глуп, как в юности, а именно бесчувствен, бессердечен, глух?! Черт бы меня подрал такого! Но теперь я нередко таков, именно таков…

12. Летучие августовские сны

Оказалось, что я незаметно уснул. Это стало ясно, когда, очнувшись, я стал оглядываться в полумраке комнаты, едва подсвеченном и смутном, как негатив черно-белой фотографической пленки. Хотелось, чтобы сон длился, и одновременно подкрадывалась неизмеримая тоска, потому что я увидел во сне Дашу – не ту, которую знал, и не там, где должен был видеть, – и оттого что сон оказался обманом, тоска становилась все отчаяннее и горше. Может, сон предназначался не для меня? Заблудился, прилетел из параллельного мира, из другого измерения, где жил мой двойник, жил и любил Дашеньку, такую же, но в чем-то иную. И вот она шла по такому же, но иному городу, в легком ситцевом платьице, с распущенными по плечам волосами, и улыбалась, но не мне – кому-то другому и как-то иначе, улыбкой, которую я не знал, о которой не ведал. Был ясный солнечный день, в руках она держала букет кремовых роз, оборачивалась к кому-то, мне невидимому, и лучилась глазами, – и тут я понял: это свадьба, Дашенька выдает замуж дочь. «Но у нас нет дочери!» – крикнул я и проснулся.

За окнами тихо и монотонно шепелявил дождь. Намокшая ветка сирени скреблась и робко постукивала в стекло, как если бы просилась укрыться от непогоды в доме. На миг она замолкала, стряхивала дождевые капли и снова принималась за свое. За этим негромким скребущим звуком я не мог уловить Дашиного дыхания, почему-то испугался и, подорвавшись на локте, коснулся ее лица губами: лоб был теплым и влажным, с прилипшей к виску прядью. И дыхание тотчас обозначилось – младенчески легкое, едва уловимое. Даша спала, – и ее доверчивый безмятежный глубокий сон внезапно переполнил меня мгновенным земным счастьем. «Спи, ночь в июле только шесть часов», – неслышно, одними губами прошептал я строчку из давней песни, и хотя за окнами уже закатывался август, слова о коротком июльском сне как нельзя кстати пришлись сейчас по душе.

Прежде, в первые наши с ней годы, она спала не так – беспокойно, то и дело вскрикивая и невнятно бормоча что-то, тихонько поскуливая, как если бы душевных сил доставало только на этот тихий, щенячий скулеж. В такие мгновения я осторожно встряхивал жену за плечо, шептал: «Дашенька, все хорошо! Даша-а!» – и когда она приоткрывала непонимающие глаза, целовал в неспокойные веки, в висок, в уголок рта. «Ты здесь? Ты меня не оставил? – спрашивала она и глубоко вздыхала. – А мне приснилось…» Что ей снилось, что мучило исподволь – моя ненадежность, непостоянство чувств, или в ней таилось нечто иное, запрятанное глубоко в подсознании? – я так и не узнал, не выведал у нее. Не знаю и теперь. Выходит, даже самый близкий и родной человек для другого в определенной степени – терра инкогнита, – и ничего с этим не поделаешь: так мы устроены.

И все-таки она плакала по ночам, а теперь спит как ребенок!..

Внезапно в памяти моей совершился странный кульбит, и я вспомнил, как Даша приезжала ко мне в Харьков, где я четыре месяца нудил на курсах повышения квалификации. Был конец марта, пасмурное, припозднившееся утро, перрон, односторонний сосредоточенный муравьиный поток приезжих – по перрону, в одном направлении, к вокзалу, а она все не показывалась из замурзанного, в угольно-креозотных запахах вагона, и я начал волноваться, верно ли понял из телефонного разговора о поезде, вагоне и что она приедет. А вышло, что попросту, в нетерпении, позабыл: она никогда не толкалась, не лезла впереди других, не работала локтями, потому отовсюду – из автобуса, кинотеатра, концерта – появлялась едва не последней, вслед за какой-нибудь старушкой или теткой с оравой детей и горой сумок и чемоданов. И теперь, когда я не утерпел и бросился к вагону – трясти за душу проводницу, Даша выглянула из тамбура, не увидела меня и осторожно зацокала каблучками по ступенькам, придерживаясь за поручень и близоруко вглядываясь в перрон.

– Ах! – негромко воскликнула она, когда я налетел, подставила губы и тотчас смущенно оглянулась на проводницу, как если бы мы не были мужем и женой и совершали нечто предосудительное. – Не смотри, не смотри! Всю ночь не спала, а прическу примяла. Жутко выгляжу. От меня вагоном пахнет, да?

Я отрицательно мотнул головой и глупо засмеялся: впервые в жизни ко мне приехала женщина, и не просто женщина – моя жена! Все бросила, взяла отгулы и на два дня приехала. Не приехала – примчалась по первому зову, и все, и все, и какая, к дьяволу, проводница!..

– Ты как-то побледнел, осунулся, – вгляделась в меня Даша, пока шли по перрону. – Плохо питаешься? Столовая никуда?..

«Много пью, даже сейчас немного мутит», – едва не сболтнул я, и это было истинной правдой, но ведь не скажешь об этом любимой женщине, да еще в мгновение долгожданной встречи!

Нас было четверо в двухкомнатном блоке. Двое из соседней комнаты пили немилосердно, изо дня в день. Третий, живущий со мной, с необычной алкогольной фамилией Мадера, пил наравне с ними, но в отличие от меня имел закаленный желудок, кроме того, частенько сбегал к какой-то девице и оставался у нее на ночь. А я пил и тяжко мучился с похмелья, но отбиться от новоявленных дружков не имел ни характера, ни душевных сил: ведь все так хорошо начиналось, после первой рюмки тоска развеивалась, уплывали ее остатки после второй, а после третьей я свободно выпивал уже и четвертую, и пятую. Но вот утром… А в воскресенье мы брали две большие дорожные сумки, наполняли их и волокли на соседнюю улицу, в павильон стеклотары – сдавать бутылки. С выручкой отправлялись в гастроном, каждый прибавлял по пять рублей из отложенных загодя денег, – и все начиналось сызнова.

И вот теперь я вез в этот вертеп Дашу.

Мадера накануне канул в свою любовную норку – он практически не бывал по субботам на занятиях, просил, чтобы в случае проверки «отмазали», а по воскресеньям и вовсе не показывался в общежитии. Двоих из комнаты напротив я предупредил накануне, и они обещали вести себя по возможности прилично: не шуметь, не сквернословить, не загаживать окурками раковину унитаза.

– Ты, если что, заходи. И свою бери, – предложил один, благообразного вида очкарик по имени Николай, несмотря на вид моложавого попика, самый ненадежный из компании: после третьей рюмки его, что говорится, несло и вместо поповской благообразности вылуплялась физиономия матерщинника, мизантропа и буяна. – Выпьем, поговорим по душам.

– Спасибо, у нас два дня расписаны по часам, – отбивался я, а про себя думал: ну уж нет, знаю я твое «поговорим по душам»! – И она не пьет у меня. Совсем.

– Как такое может быть? – настораживался благообразный Николай и нервически сдергивал очки, дышал на стекла и протирал полой пуловера. – Она что, больная? Есть у меня знакомый гомеопат, так у него все настойки исключительно на спирту. Большой умница гомеопат! Потому как организм без спирта не может, хиреет и загибается. А ты – не пьет!..

У входа в общежитие я встряхнулся, придал лицу важный занятой вид, распахнул перед Дашей тяжелую, с трудом отворяющуюся дверь, и, нырнув следом, вынырнул уже впереди и загородил ее плечом и льстивой улыбкой.

– А? Что такое? – прогудела усатая хмурая вахтерша, приподнимаясь в остекленной будке и пуча на нас глаза, будто огромная рыбина из аквариума.

– Жена. Жена вот приехала, – прикинулся бодрячком я, до последнего сдерживаясь, чтобы не вспылить и не вступить с гарпией в перепалку.

– А паспорт у жены есть? – наседала гарпия, выгребаясь из будки и перекрывая путь на лестницу животом.

– А, паспорт? А, паспорт!.. – взвился я, но Даша мягко отстранила меня и подала вахтерше спасительный документ.

– М-да, м-да! И надолго изволите? Тут у нас не гостиница, тут учебное заведение.

– С разрешения декана! – все-таки не утерпев, рявкнул я. – Комендант тоже в курсе.

Живот, помедлив в некотором раздумье, убрался в конуру и прикрылся дверью.

– Строго у вас тут, – с улыбкой сказала Даша, поднимаясь по ступеням. – Не забалуете.

Но я не успел ее разочаровать. Навстречу повалила шумная компания – несколько мужчин с восточным разрезом глаз, в кожаных плащах, в шляпах на круглых коричнево-смуглых головах, и с ними две девицы, разряженные и звонкие, как монеты на блюде, – эти две отнюдь не восточной наружности. Девицы хихикали и строили глазки, мужчины громко лопотали с акцентом, затем, когда мы разминулись, снизу донеслись их уверенные голоса и нежное кудахтанье вахтерши.

– Вот тебе ответ, – сказал я, насупившись. – Это прокуроры из южных республик. Видела, в коже, сытые, как тюлени. На занятия не ходят, живут не здесь, в гостинице «Харьков», в люксовских номерах, ездят только на такси. А в общежитии у них свои комнаты, и котел припасен, передается из заезда в заезд – плов готовят. И пьют здесь, девок сюда водят, магнитофон до ночи бренчит – трень-брень на этой штуковине… на «один палка, два струна».

Даша смотрела на меня во все глаза.

– Не веришь? А все денежки! Один из таких как-то достал бумажник, а там тысячи две, и все – сотенными, с дедушкой Ильичом. «Вот погуляю с недельку, – смеется, – позвоню своим, в прокуратуру. Они соберут и столько же пришлют, потом еще». Что значит соберут? А черт его знает, у них, говорят, даже медицинская справка рубль стоит. Как не собрать? А над нами смеются: как на эти гроши живете? У нас последний нищий так не живет…

Тут я встряхнулся и мысленно воскликнул: ау, Саранчук! Эта история льет воду на твою мельницу. Как-то неуютно было в Союзе влюбленным: ни в гостиницу, ни в общежитие, а если исхитришься – тут как тут зоркий глаз вахтерши, коменданта, милиционера. Зато медицинская справка бесплатно выдавалась, а там, где стоила рубль, уже чувствовался запашок разложения и руины…

Когда мы с Дашей поднялись в блок, там было так непривычно тихо и покойно, точно вчера еще буйный Николай не орал Мадере «Чего расселся? Вино где?» и не швырял в того башмаками, а Мадера не выводил фистулой: «Я тебе как тресну между глаз! Сними очки – тресну! Говорил, трех бутылок не хватит, на всякий пожарный возьмем еще, а кто – хватит, хватит?! Лакай теперь тройной одеколон!» Дверь к соседям была распахнута, и там поперек всклокоченной кровати возлежали, вальяжно разметав порожние штанины, чьи-то потертые брюки, а из-под кровати высовывался дырявый носок. Чтоб вас, неряхи!.. И пока Даша робко заглядывала в мою комнату, я незаметно двинул ногой бесстыжую дверь и, чтобы надежнее, придавил плечом.

– Это твоя койка? Спартанская обстановка, – начала было Дашенька, но я уже запирал хлипкий замок – ключ проворачивался, я щелкал и проверял, не заперто ли, и снова щелкал, и при этом так взглядывал на жену, что щеки у нее вдруг стали пунцовыми, как у старшеклассницы на первом свидании, и она только и всего, что пролепетала: – А?..

– А они не придут. У них лекции до обеда.

И – «руки милой – пара лебедей…»

Мы не заметили, как время покоя и тишины кануло, посторонние звуки выползли из щелей, как оголодавшие тараканы. Скрипнула отворяемая дверь, прошлепали косолапые шаги, донесся приглушенный говорок и сдержанный хохот, что-то со звоном упало и покатилось.

– Явились, – шепнул я Даше, не без смятения приподнявшей с подушки голову. – Пора сматываться. Замок хлипкий, а эти ребята простые, стучать не приучены. Припрутся знакомиться и, чего доброго, вломятся невзначай.

Мы торопливо, стараясь не шуметь, собрались. Я выглянул из комнаты – дверь напротив была неплотно притворена, из-за нее долетало монотонное «бу-бу-бу» – потянул Дашу за руку, и мы на цыпочках, едва удерживаясь от смеха, как шкодливая ребятня, выскользнули из бокса, слетели по ступеням, мимолетно поцеловались и на выходе приняли степенный скучающий вид. Но в вахтенной будке восседала другая тетка, круглая, как тумба, в пепельно-серых кудряшках и настолько поглощенная процессом вязания, что и глаз на нас не подняла. Тут уж я, не таясь, обнял Дашу, чмокнул в губы и возликовал вслух:

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа…

И тотчас солнечный луч высунулся на пасмурном небе и на миг облил нас скупым мартовским теплом, озолотил Дашину щеку и воздушную прядь волос на виске, сверкнул в глазах нежным переливчатым счастьем.

Взявшись за руки, мы миновали Студенческую улицу, выбрались на Пушкинскую и, перебежав через трамвайное полотно на противоположную сторону, оказались в парке с асфальтовыми аллеями, игровыми площадками и коричневато-пастельным храмом, притаившимся в дальнем уголке. И здесь было пасмурно, но и как-то хмуро, нерадостно, пустынно, еще и морось стала сеяться из наползшей тучи, липнуть невидимой влагой к коже лица и рук.

– Ну вот, дождь! – беспечально вздохнула Даша, раскрывая зонтик, и все-таки поежилась, будто от озноба.

– Замерзла?

– Что ты, я люблю дождь! Это я так… Почему-то стало не по себе. Нет, не потому что… а просто так. Я рада, что смогла вырваться. Очень рада. И… что успели побыть вдвоем…

– А не по себе отчего?

– Не знаю. Так… Ты только не подумай… – спохватилась она и, чтобы переменить разговор, указала на гранитный памятник, одиноко черневший среди голых деревьев и огороженный тяжелыми чугунными цепями. – А что там за обелиск?

– Где? – всмотрелся я. – Ах, там! Могила Гулака-Артемовского. Это, Дашенька, не парк, на этом месте не так давно было кладбище. Заброшенное, дикое. Еще тогда многие памятники были повалены, ограды смяты. Институт мой вон там, рядом, через квартал, так мы здесь зимой сдавали зачеты по физкультуре – встал на лыжи и пошел между могил! А в этот раз приехал и оторопел: оказывается, парк. Сровняли с землей, поверху накатали асфальт – гуляй, народ, по костям! Только Гулака оставили. Потому, наверное, и не по себе. Подспудное ощущение кощунства…

Даша вдруг остановилась, зябко подняла плечи, обхватила себя руками.

– Женя, давай уйдем.

– Погоди, – сказал я, обнял, прижал к себе. – Погляди, вон там, возле храма… Да, вон у того тополя… Там была одна могила: православный крест и табличка, а на ней вместо эпитафии – «Вот и все»… Я там грохнулся, едва не убился. Представь: одна лыжа с ноги сорвалась, другая подвернута вместе с ногой, лицо в миллиметре от какой-то надгробной плиты – торчала углом из-под снега, если бы виском… Кое-как поднялся, гляжу – крест, а на кресте – «Вот и все»…

Меня тряхнуло: почему вспомнил сейчас, если хотелось совершенно об ином – о прошлом и о Даше, о Даше? Как же нелепо в жизни устроено: сотни лет не прошло, как явились с бульдозерами, разломали, закатали в асфальт, и ничего не осталось – могильного холмика, упоминания, покоя. Носятся дети, целуются на скамьях парочки, разливают пиво в забегаловке у стен храма. Вот и все! «Женя, давай уйдем». И мы ушли. Мы, прежние, из того времени, – и мы миновали…

И тотчас память пошла вскачь, сопротивляясь и переча.

Вот мы с Дашей на концерте Захарова, и у нее такое лицо, такое лицо!.. И слезы на глазах, и благодарная дрожь пальцев, лежащих в моей ладони… Она ведь тоже когда-то пела, солировала в университетские годы в ансамбле «Веснянка», ей даже предлагали профессиональную карьеру на сцене, а поди ж ты – выбрала иное…

Затем ресторан «Центральный», ощущение, что мы не в своей тарелке, кислая физиономия официанта, который видит клиента насквозь, и подсчеты в уме, хватит ли денег, чтобы рассчитаться… И – «Зачем мы здесь, Женя?..» Но ведь она приехала, она приехала!.. И я так старался…

На следующий день – почему-то театр кукол: «Божественная комедия», крошечный зал, в перерыве коньячные коктейли, лед в бокалах, а по кромке – сладкий «иней» сахарной пудры…

И так быстро сгоревшие два дня и бессонная ночь, и – расставание, вечерний перрон, уплывающие за мутным стеклом глаза…

«Нет, не все, не все! – неслышно шевеля губами, поцеловал я Дашкино плечо с какой-то глубинной незатихающей болью. – Не может быть, чтобы жизнь, наша с тобой жизнь, состояла из жутких кладбищенских слов: «Вот и все!» Есть еще коричневато-пастельный храм, притулившийся у края парка, рядом с пивным павильоном, где наливаются пивом ни во что не верящие однодневки-люди. Есть храм, есть! Не для успокоения души – для надежды, что смерти нет, что никогда она не разлучит нас».

13. Гиря Саранчука, колено Гузь, томление Оболенской

На следующее утро по прибытии на работу я вызвал к себе Саранчука.

– Вот что, Леонид Юрьевич, возьмите-ка Оболенскую под свое крыло, – сказал я, сказал вынужденно, памятуя о предостережении Пыжика-Чижика Чукова присматривать за ловеласом в оба. – Девица молода, опыта никакого. Кому, как не вам, быть наставником. Введите в курс дела, подскажите, что да как, а там посмотрим. Только без этих ваших… сами знаете, без чего…

– Без чего? И не надо мне, если так, – изобразил обиду Саранчук, хотя по глазам было ясно, что задание ему по душе. – Вот вы, шеф, когда пришли на работу – вам кто-то задницу подтирал?

Я в сердцах грохнул по столу кулаком.

– Вырвалось, шеф, – не моргнув глазом буркнул наглец, улегся грудью на столешницу и, переменив тон на доверительный, зачастил: – Может, ее ко мне в кабинет? У Мироновича – вонь вонючая, там бы обои ободрать… А Сашеньку… Александру Федоровну… пока Любка кладовку отрепетирует… У окна стол поставим – и к труду со свежими силами, а я пригляжу…

Я посмотрел исподлобья, в упор, и Саранчук оттолкнулся ладонями от стола, заерзал, нервически закатил под веки зрачки, вздохнул: ладно, кто бы спорил! И так же, как секундой ранее тон, без всякого перехода сменил тему разговора.

– Вот мы вчера поцапались с Мироновичем, а вы, я видел, вы молчали. Я о совке: что там могло быть хорошего, если все прогнило? Все прогнило, а Старикан Стариканыч… он дед упертый, но все-таки, а?..

– Не люблю болтать попусту, – сказал я сухо и принялся перекладывать на столе какие-то бумаги, давая понять, что разговор окончен; но Саранчук и не думал уходить, а рыкнуть командирским рыком и выставить его за дверь что-то мешало. – Вы оба правы и оба не правы, – вздохнул наконец я и, сам того не желая, продолжил: – Мне думается, прежде было больше жизненно необходимого и для всех, теперь больше просто необходимого и для части. А роскошно жили и живут единицы – и тогда, и сейчас. Но тогда не принято было кичиться, выставлять напоказ. И вот еще: неверно смешивать, как кое-кто пытается сейчас делать, страну при Сталине и страну при Брежневе: это, как говорят в Одессе, две большие разницы.

Саранчук надулся, заиграл бровями, процедил сквозь зубы «а-а-а», но, видимо, передумал и сказал не то, что хотел.

– А лично вам?.. Лично вам как?..

– Лично мне? В прежние времена я бы никогда не стал прокурором, так и остался бы в помощниках, потому что не был членом партии. В прежние времена следователь милиции получил нагоняй, когда вздумал допросить в качестве свидетеля второго секретаря райкома комсомола, который оказался на месте дорожно-транспортного происшествия со смертельным исходом, – и прокурор района только и всего, что развел руками: что я могу? В прежние времена, Леонид Юрьевич, прокурором могли назначить исключительно по согласованию с обкомом партии, и если там были почему-то против, такое назначение состояться не могло по определению. Ну и много чего еще было в прежние времена этакого… – Я на мгновение замолчал, откинулся в кресле и поглядел на Саранчука: тот слушал с открытым ртом, словно я рассказывал ему сказку о былых временах в тридевятом царстве, а не о совсем недавнем прошлом, в котором случалось всякое, не только мерзость и грязь. – Но за те двенадцать лет, что я проработал, как вы изволите выражаться, при совке, в области уволили только двух человек, и тех – за дело. А теперь? Скольким за последние полгода указал на двери Горецкий? И это не только в нашей системе – повсеместно. Вот вам и ответ, если умеете думать, а не слушать, что талдычат недобросовестные историки и бабки на базаре.

– Так, может, один Горецкий такой идиот?

Я снова пристукнул ладонью по столу, укоризненно покачал головой, и несдержанный Саранчук завертелся на стуле, покосился на дверь, постучал себя по лбу костяшками пальцев и виновато развел руками.

– За восемь лет в стране сменилось шесть генеральных прокуроров, не так ли? Фамилии перечислять? Сами знаете? Всех попросили под предлогом ненадлежащей борьбы с преступностью. А что на выходе? Кого ни назначат, а с преступностью хуже и хуже. Выдали каждому прокурору по пистолету – это как? Вон у меня ТТ, в сейфе лежит…

– Так это из-за того, что в Армении какого-то прокурора застрелили, – нерешительно предположил Саранчук.

– Свой же и застрелил, незаконно уволенный. Но причина другая.

– Какая причина? Народ вроде как доволен. Освободился народ…

– Народ – это кто? Народ – разнородная масса и, как правило, инертная и неповоротливая. Народ – конформист. А заговоры и перевороты – это кучка корыстолюбивых мерзавцев, другая кучка всякий раз выныривает, едва что-то замутится, чтобы поорать, пограбить, поубивать, третья ждет не дождется, чтобы пристроиться и нагреть руки на мятеже. И все кричат: народ, народ! А народ – помните, как у Пушкина? – народ безмолвствует. – Тут я увидел, что у Саранчука снова стали дергаться и закатываться зрачки и счел за лучшее добавить: – Но посмотрим, что дальше будет. Мало ли на свете чудес…

– Шеф, я, наверное, пойду, – выгребаясь из-за стола, выламываясь всей своей громадной фигурой, ширококостной и мускулистой, Саранчук двинул к дверям и сказал оттуда: – Гирю сегодня не поднимал. Может, поэтому…

Он не договорил, что означает это «может, поэтому», шагнул за порог и тихонечко прикрыл за собой дверь. А я мысленно обругал себя ослом: черт меня дернул на разговоры с другим ослом, упрямым и недалеким! И, главное, толку от этих разговоров! Что я мог растолковать, если и сам метался между двух берегов и ни к одному не мог, да и не хотел пристать? И это хорошо, это здорово – плыть самому по себе, потому что у каждого берега свои правда и кривда, и они частенько перемешаны, так что не отличить добро от зла. Я за белых, и я за красных – там, где они не звери, где в них что-то человеческое и живое, а не догматическое и мертвое. Я кот, который гуляет сам по себе, и то, что в меня часто летит ботинок власть имущих, только укрепляет веру в себя самого. Иначе надо было родиться пресмыкающимся и ползать на брюхе…

Закинув руки за голову, я раздвинул локти, потянулся, выбрался из-за стола и, вполголоса бормоча: «О чем шумите вы, народные витии», двинулся в обход по прокуратуре.

В канцелярии оглушительно гремела электрическая пишущая машинка, то и дело громыхая кареткой – будто состав на полной скорости пролетал по рельсам. Но даже погруженная в бумаги, Гузь тотчас уловила мое появление, громыхание прекратилось, и на меня поднялись вопрошающие глаза.

«Сейчас спросит, не заварить ли мне кофе, – предугадывая, подумал я. – Сейчас спросит…”

Но она не спросила, смотрела и ждала, что скажу, – и этот молчаливый взгляд и чуть косящий уголок рта, к которому давно привык и который, по причине привыкания, не казался уже болезненно-отталкивающим, внезапно напомнили о вчерашнем ее колене, безбоязненно торкавшемся в мою ногу. А ведь и вправду торкалось! Другой вопрос, случайно, по причине подпития, или намеренно? Нет, вздор, почему намеренно? Чего вдруг намеренно? Ей-то зачем торкаться? Или?.. Тьфу, пропасть! Молчит и смотрит…

Чтобы не думать, я отвел глаза и двинулся дальше. И сразу же ударил в спину грохот машинки и тупой стук перескочившей через строку каретки.

В коридоре было прохладно и тенисто. Разлапистый мясисто-зеленый фикус, словно одинокая пальма в пустыне, занавешивал одно из двух окон. Для порядка я заглянул в большую деревянную кадку, но вчерашних окурков не обнаружил. Молодец Любка! И пила, да не напилась. Пол вымыла, окурки убрала, вазон полила. И сейчас шурует где-то поблизости, за стенкой; судя по звукам, переносит из кладовки в сарай нехитрый инвентарь.

От кадки с фикусом я повернул к кабинету Саранчука. Дверь в кабинет была приоткрыта, сквозь щель долетали глухой стук и прерывистое дыхание: Леонид Юрьевич вскидывал над головой гирю и с мягким пристуком опускал ее на дощатый пол.

– Замечательно! Выжмешь пару раз гирю – и никаких эмоций и пустых мыслей, – не утерпел, чтобы вполголоса не съязвить, я. – Главное, не уронить гирю на ногу.

Далее настал черед Оболенской. Не утруждая себя деликатным стуком – что ни говори, женщин в прокуратуре нет, есть сотрудники – я распахнул дверь бывшего кабинета Ильенко, невольно поморщился от табачной горечи, витавшей здесь, будто в преисподней, и нырнул в смутный голубовато-сизый полумрак комнаты. Единственное окно кабинета было наглухо зашторено, да еще густой вишенник, сгрудившись у стекол, перекрывал солнечным лучам путь.

«Где же она? – с внезапным раздражением всматриваясь в полумрак, подумал я. – Эй?! Надо этот вишенник – к чертям собачьим!..»

Но Оболенская оказалась напротив – чинно сидела у стола, сложив на столешнице тонкие голубоватые руки, и глядела перед собой, но не на меня, а куда-то мимо, мне за спину. Спала с открытыми глазами или настолько глубоко задумалась, что не сразу отреагировала на стук отворяемой двери?

«Еще один мне подарок – эта дамочка! – едва не воскликнул в сердцах я. – Что в кадрах думают, принимая на работу таких сплюшек?»

– Кто? – будто сослепу, заморгала подкрашенными веками Оболенская, заметив наконец мою фигуру в дверном проеме. – Ах, доброе утро!

– Уже час как рабочий день, – едко процедил я.

– Да? – не то спросила, не то удивилась Оболенская.

– У вас какие-то сомнения на этот счет?

– Нет у меня сомнений. А вот… Чем-то, наверное, отравилась вчера…

«Ах, Саранчук, ах, скотина! – припоминая вчерашний сабантуй, едва не воскликнул я. – Выпей, Сашенька, выпей! Вот и выпила…»

А вслух, не без доли насмешки и злорадства, предложил:

– Может, скорую? Сделают промывание желудка…

– Нет-нет, только не скорую! – отчаянно замотала головой Оболенская.

Тогда я прошел к окну, раздернул шторы – и тусклая солнечная струя, в пятнистых тенях листьев, играющих на ветру, протекла наискосок в кабинет и высветлила бледное осунувшееся лицо Александры Федоровны.

«Да какая, к черту, Александра Федоровна! Сопливая девчонка! Сашка-неваляшка! – и не хотел – усмехнулся я. – Тоже мне помощник прокурора, а от двух рюмок сивухи развезло! А дальше-то что будет? Сегодня сабантуй – завтра хоть к иконам прикладывай?»

– Надо опохмелиться, – раздался за спиной бодрый Любкин голос. – Я ей налью, а, Николаевич? Пятьдесят грамм, и сразу поправится. Ай-ай! Будто неживая…

Ага, вот и отравитель!

– Любовь Петровна, извольте графин с самогоном ко мне в кабинет!

– Так я того… к слову сказать… Нету самогона, вчера и прикончили. А графин – зачем графин, от него только запах… А если выпить – я в магазин… мигом…

Золотозубый рот распялился в лисьей улыбке, в линялых, бесцветных глазках запрыгали, заиграли чертики. Вот Любка, вот пройдоха! Нет у нее, видите ли, самогона… Ну попадись только – будет тебе и самогон, и штоф!

– Вот что, Александра Федоровна, идите-ка вы сегодня домой, – сказал я со вздохом, но тотчас припомнил свой первый рабочий день и счел нужным добавить: – Считайте, что первое испытание на прочность вы прошли. А там видно будет…

– Я бы сначала кофе выпила, – отозвалась Оболенская с непробиваемой наглостью, и я воскликнул про себя: с таким характером – вот оно, счастье! – Мне Надя обещала. Люба, скажите секретарше, чтобы принесла кофе. Только без сахара, не перепутайте, я просила без сахара.

И не глядя больше на нас с Любкой, Оболенская притянула лежавшую на столе дамскую сумочку, щелкнула замком, достала сигареты и зажигалку, сунула в рот незажженную коричневую сигарету. Глаза у нее были мутные, с поволокой, взгляд отсутствующий, томный.

– Молодая да ранняя! – шепнула мне в коридоре Любка, одобрительно хихикнула и скрылась в канцелярии.

– То-то и оно, – пробормотал я, направляясь во двор и прикидывая по ходу, что, по всей видимости, придется поставить девицу на место, но как сделать, чтобы из этого вышел толк, но дело не пострадало, придумать не мог. – Надо бы к ней присмотреться, а там…

С крыльца черного хода я увидел, что ворота во двор распахнуты, а у двери в гараж розовеет уже знакомая мне детская коляска.

– Гхм! – кашлянул я, подходя к гаражу.

Тотчас навстречу выскочил Игорек, блудливо закосил глазами, спросил с торопливостью попавшегося на горячем пройдохи:

– Я здесь, Николаевич! Машину выгонять? Едем?

Я молча заглянул через его плечо. В мягком полумраке гаража светлела облегающим платьем плотная девица с круглым щекастым лицом, покатыми плечами и большой грудью. Льняные волосы у девицы были гладко зачесаны и собраны на затылке жгутом, губы ярко напомажены, на тугой шее алели коралловые бусы, – не девица – кровь с молоком.

– Здрасьте! – без тени смущения поздоровалась девица, выплыла из тени на свет и поглядела на меня с любопытством.

– Добрый день! – отозвался я с ощущением, что невольно оказался меж двух зол: между намерением выставить дамочку вон и постыдным желанием не встревать, все оставить как есть. – Едем, Игорек! Выгоняй…

– Я позже еще приду, – сказала девица Игорьку и, проталкивая мимо меня коляску, вызывающе улыбнулась.

«Определенно, сегодня не мой день, – вздохнул я, глядя ей вслед. – Нет бы их всех да трехэтажным, чтобы засвистело, чтобы каждый сверчок знал свой шесток! Распустил! И сам расслабился! Ну держитесь у меня! Соберусь с силами и как шугану!..»

14. Гудвин, великий и ужасный

На обед я не пошел – в конце дня мне предстояло очередное застолье, на этот раз с председателем районной администрации Иваном Дмитриевичем Репкиным.

– Какие у вас планы на вечер? – без предисловий и экивоков спросил он своим отрывистым, лающим голосом, и когда я точно так же пролаял в трубку «никаких», тотчас предложил: – Давайте поужинаем. Федюк накроет в столовой рыбхоза. Нет, никого больше – мы втроем и еще Ковалик. Обещал быть сегодня в районе, хочет с вами познакомиться. Вы ведь не встречались с Ильей Ильичом? Вот и отлично. Я за вами заеду после шестнадцати.

Вот тебе и раз – Ковалик! На последних выборах в Раду он неожиданно опередил Самсонову, стал депутатом, но, каков он из себя, я понятия не имел: Ковалик и Ковалик, мне-то какое дело?! Я и с Галиной Наумовной намеренно не хотел сближаться, даже после приснопамятного сабантуя на Горке, а тут – новое лицо, человек влиятельный, близкий к руководству газовой отраслью и там, по слухам, разбогатевший. Не знаю почему – по причине строптивого характера, комплексов, природной осторожности или брезгливости – я всегда сторонился людей состоятельных, да еще при власти. Чего доброго, решат, что ожидаю от них благодеяний и покровительства. Уж лучше я как-нибудь в стороне…

А Репкин… Репкин – другое дело.

Был Иван Дмитриевич интересен противоречивостью натуры, а именно тем, чем хотел казаться и чем был на самом деле. Невысокого росточка, щуплый, в золотистых очках, он вырабатывал зычный командный голос, был крут и безапелляционен с подчиненными, требовал, чтобы его распоряжения и приказы выполнялись незамедлительно, с первого раза. Вместе с тем был он осмотрителен, осторожен, ладил с начальством и, если ситуация требовала смирения, не лез понапрасну на рожон. А еще Иван Дмитриевич трепетал перед молодой, вдвое его моложе, женой, которую увел по прежнему месту жительства у районного военкома. Трепеща перед женой, он переносил это чувство и на ее малолетнего сына, одной крови с покинутым военкомом, и баловал мальца, и задабривал, и, казалось, на самом деле полюбил. Однажды, на зимней охоте, я видел, как он усадил уставшего пасынка на закорки, так и тащил несколько километров. Подхалимы тотчас налетели: давайте понесем мы, Иван Дмитриевич! Но тот качал головой, отстранялся и тащил что было сил. Что-то трогательное было в этой картине и в то же время как будто напоказ.

В соседнем районе Репкин занимал должность начальника управления сельского хозяйства, там заматерел, управляя, бравым наскоком отбил жену у военкома и был таков. Его с повышением перебросили к нам, в Приозерск, – руководить районной администрацией.

Появившись в районе, он принялся, что называется, закручивать гайки. Перво-наперво он затеял по понедельникам планерки. Я всегда считал такие мероприятия пустой говорильней, делал вид, что их для меня не существует, – но то было прежде, при Цибульском, который в свою очередь закрывал на мою строптивость глаза. Но вот явился Репкин, и в прокуратуру пришла одна телефонограмма с приглашением на планерку, затем – другая. Черта лысого! – уперся я, и звонки из администрации прекратились. Вместо этого явился на разведку начальник райотдела милиции Демидович, исправно посещавший планерки – и в прежние времена, и теперь.

– Репкин спрашивает, почему не ходите?

– Там обсуждают вопросы борьбы с преступностью? Нет? Тогда что мне там делать? Слушать о надоях молока и уборке зерновых?

– Ну как-то… Я бы на вашем месте сходил. Все руководители хозяйств, производственники там. Кое-что можно почерпнуть…

– Как почерпнете – скажете мне.

Демидович пожал мощными, как у грузчика, плечами и удалился. А я подумал, что милиция всегда была ближе к власти, чем прокуратура, и в этом нет ничего странного и порочного: у каждого свои специфика и задачи.

Но от участия в работе сессий я не мог отвертеться – «государево око» обязано бдеть и своевременно пресекать незаконные решения. На мой взгляд, и это было делом пустым, потому что, как ни старайся, на слух все равно не уловишь всех нюансов и подводных камней, тогда как все решения так или иначе поступают в прокуратуру на проверку: проверяй сколько душе угодно, сверяй с законами, опротестовывай. Но то мое мнение, и оно ровно ничего не значило в приложении к требованиям руководства.

– Дисциплина, порядок, исполнение указаний администрации! – гремел из президиума плюгавый, в сравнении с дородным председателем районного Совета, Репкин, и в эти минуты он почему-то напоминал мне Гудвина, великого и ужасного. – Незамедлительное точное исполнение! Почему вдоль трассы деревья побелены на пятьдесят сантиметров от земли, тогда как по области – девяносто? Перебелить! Девяносто, не выше и не ниже! Сам проверю. Теперь о готовности тракторного парка…

Люди в зале слушали, навострив уши. По району давно ходили слухи о крутом нраве Ивана Дмитриевича, и что больно скор на расправу, и, главное, что есть у него рычаги где-то «наверху», чтобы расправа получилась скорой и неминуемой. И былые недоброжелатели вспоминали теперь Цибульского – тот хоть и был вспыльчив, и гневался, бывало, и шпынял колючими злыми глазками, но никогда не рубил сплеча. Мудрый потому что, хитрый. А этот – янычар и есть янычар!

Как бы там ни было, дороги мои с Репкиным пока не пересекались. Он, видимо, осторожничал и приглядывался, я же занимался своими делами и не особо вникал в нудные чиновничьи перипетии.

Но как-то на моем рабочем столе зазвенел телефон. Впервые за полгода Иван Дмитриевич изволил набрать номер сам, не через секретаршу, – и это меня сразу насторожило: что за честь такая, чтобы лично да на пониженных тонах?..

– Вызывают, – без обиняков пожаловался Репкин, и впервые в голосе его я уловил простые человеческие нотки. – К вам, в областную прокуратуру. Какой-то следователь. Я все рассказал, и вот опять. Как бы сделать, чтобы не ехать? Не по чину и… в районе болтают почем зря…

Ах вот в чем дело! Накануне новых президентских выборов начиналась большая политическая возня, и, вслед за перестановками в областях и выше, кое-где стали возбуждать уголовные дела против чиновников, еще недавно неприкасаемых. Был такой Тальков, председатель администрации соседнего района, откуда прибыл к нам Репкин, – крепкий хозяйственник и передовик, в какой-то неловкий момент вдруг оказавшийся под следствием. А поскольку Иван Дмитриевич пребывал там не на последних ролях, то и его зацепило по касательной: не то подозреваемый, не то соучастник, не то свидетель.

Я пообещал сделать все, что в моих силах, но единственное, что мог придумать, – это позвонить Бутырскому, который тогда был еще в силе.

– Что за человек? – перебил тот, не дослушав. – Не наезжает? А то в некоторых районах такие, как этот Репкин, решили, что взяли бога за бороду. Он пока свидетель, хотя есть на него кое-что… Черт с ним, передай, пусть не едет. Но если что – звони. Не те нынче времена…

Так я приобрел в глазах Ивана Дмитриевича вес, которым не обладал. Правда, наглости и самоуверенности это обстоятельство мне не прибавило, но жизнь облегчило: не надо было отбиваться от назойливых приглашений и телефонограмм. Кроме того, Репкин взялся помогать мне там, где эта самая наглость была уместна, но не совпадала с жизненными принципами, которые я установил для себя когда-то. Без видимых колебаний он подмахивал мне письма в хозяйства, когда надо было выклянчить вспомоществования, – то на бензин и автомобильные масла, то на покрышки, то на текущий ремонт, то на несколько пачек писчей бумаги. Правда, от писем проку было мало, а мороки – хоть отбавляй.

– Да не пишите вы их! – морщась, как от зубной боли, обронил как-то давний знакомый, Яровой. – Талончик на бензин и так дам, а чтобы двести литров – откуда? Хозяйство едва на плаву, бывало, из собственного кармана машину заправляю. А с письмами – их ведь надо по канцелярии провести, потом бухгалтерия, платежки, отчеты. Ну их! Хотите капусты, или картошки, или гречневой крупы? Вам и вашим орлам? Нет? Эх, что за жизнь, Евгений Николаевич, что за жизнь! Поступлю по закону – в трубу вылечу, схитрю – вы тут как тут. Вот и кручусь, как карась на сковородке.

«Ну вот, заплакал! – не без доли ехидства подумал я. – А евроремонт в кабинете Репкина кто оплатил? Хозяйство едва на плаву, а хозяин? Хозяин как поплавок: его вглубь затягивает, а он скок – и опять вынырнул».

Я исподволь навел справки, и оказалось, что деньги на ремонт и новую мебель для Ивана Дмитриевича хозяйства собрали миром – продали зерно, а средства перечислили на специальный счет районной администрации. Умеет Иван Дмитриевич убеждать, что тут скажешь! Я таким умением, к глубокому сожалению, не обладал, да и клянчить противно, если уж говорить начистоту.

Но оказалось, что не всем противно, – и вскоре таким же образом были собраны средства на новый автомобиль для отдела милиции. Тут уж желчь взыграла во мне: какого черта?! Чем задница Демидовича лучше моей, чтобы катить на мягких импортных рессорах по районному бездорожью, в то время как я трясусь в раздолбанной несчастной «семерке»? Но и дня не прошло, как справедливость восторжествовала. Демидовича срочно вызвали в область, и вернулся он на общественном транспорте.

– Генерал отобрал, – со вздохом пожаловался он мне. – Вышел во двор, позаглядывал, пощупал обивку салона и давай меня чихвостить: «Что такое? Я, генерал, буду ездить на «Волге», а этому (то есть мне) «Daewoo» подавай? Машину – в гараж, поставить на баланс управления, а Демидовичу объявить благодарность». И на том спасибо! Это к слову, что инициатива наказуема.

«Это к поговорке, что на хитрую задницу…» – едва не захохотал я, но тотчас устыдился: радоваться праву сильного могут только плебеи.

Что до Репкина, то вскоре он купил трехкомнатную квартиру, обставил должным образом и вселился с молодой женой и пасынком. Настало время представить жену району. В лесу, на солнечной поляне, у озера с зеленой стоячей водой были установлены столы, покрытые клеенками и картоном, у столов суетились официантки, расставляли привезенную из хозяйств снедь, протирали рушниками столовые приборы, стаканы и стопки. У мангала рдела в сполохах пламени лукавая физиономия Лёпика, подле молочных бидонов с ухой маячил на часах унылый Федюк, поблескивал ослепительной лысиной у коробок со спиртным вальяжный Мирошник.

Гости прибыли с женами и без. Я приехал с Дашей, Демидович явился с супругой, статной дородной дамой, назвавшейся Клавдией Федосеевной. У Клавдии Федосеевны были крупные кисти рук, широкие плечи, плавность в движениях и внимательные теплые глаза, – и про себя я решил, что супруги Демидовичи похожи, словно брат и сестра, и как нельзя лучше подходят друг другу. Сразу затем я перевел взгляд на Дашу, прикидывая, что могут сказать о нас с нею, но ничего не сумел придумать. Почуяв взгляд, жена подняла на меня вопрошающие глаза: «Что такое? Что-то не так?» – но я успокаивающе улыбнулся и незаметно пожал ей локоть.

Далее случилось явление Елены Прекрасной местного разлива. Ею оказалась вопреки слухам женщина лет тридцати, с мелкими чертами лица, бледной кожей и льняными волосами. При знакомстве она подавала узкую ладошку, и стоявший рядом с ней Иван Дмитриевич говорил с придыханием: «Супруга, Людмила Арсеньевна», – и тихо сиял, словно и вправду обладал писаной красавицей. Это меня разозлило, я не удержался и шепнул Даше, что военком, вероятно, был на седьмом небе и посулил Репкину еще что-нибудь в придачу к бывшей жене.

– Пачку бумаги, например, или линялый ковер с оленями.

– Позавидовал, да? – толкнула меня локтем Даша. – Видел, как на нее смотрит твой Репкин? А от тебя слова доброго не дождешься. Все шуточки-прибауточки, один стеб!

– Дашка!..

– Ну скажи, скажи, что любишь. Ну скажи. Не можешь?

– Терпеть тебя не могу. Заноза! – из всегдашнего чувства противоречия поддел я жену и, чтобы не приняла сказанного всерьез, повернул ее за плечи, поправил прядь волос у виска, затем указал взглядом: – Смотри, подхалимы набежали! Тот, в жеваных брюках, с ядовито-зеленым галстуком, – главный редактор местной газетенки – третий раз к ручке прикладывается. Репкин уже хмурится, чего доброго, взревнует – и газете крышка.

Затем были возлияния, тосты, звучала музыка, и разбитная золотозубая жена начальника пожарной части отжигала в кругу пляшущих, самозабвенно и зазывно, и сверкала глазами, что тебе Зулейка-соблазнительница, и манила в круг самого Репкина. Но Гудвин, великий и ужасный, блаженно улыбался, но не отходил от жены ни на шаг – держал ее за руку, подливал в стаканчик минералку, носил дамскую сумочку, как до смерти влюбленный молодожен.

– Эх, молодость! – чтобы немного подразнить жену, воскликнул я. – Приглашу-ка я напоследок эту Елену Троянскую, позлю Репкина. Танцевать так танцевать!

– Я тебе пойду! – двинула меня локотком Даша, и я тотчас изобразил, как огорчен запретом. – Не натанцевался? Домой пора.

Тут я не удержался от счастливого смеха – так порадовали и локоток, и полыхнувшие ревнивыми огоньками Дашкины глаза…

После пикника Репкин начал врастать в район и раскидывать повсюду корни. Вдруг оказалось, что квартиры ему мало, и в центре поселка надумал он строить дом. Разумеется, Мирошник с Федюком и Яровым и еще кое-кто из доверенных лиц взялись помогать: кто удружил транспортом, кто пригнал кран, а кто и стройматериалы подвез. Демидович благоразумно помалкивал, памятуя об участи не в меру любопытного предшественника, рискнувшего подсматривать за Козловым. Я пользовался слухами, но повода потребовать от Репкина: ну-ка, покажи документы на песок! – у меня не было, да и желания особого тоже. В конце концов, прокурор не ищейка, оперативными службами не располагает, а сигналы и жалобы на нарушения закона при строительстве не поступали. С какой стати тогда проверять? Только потому, что мне захотелось?

В то же время Иван Дмитриевич из людей, которые пришлись ему по душе или могли пригодиться, начал создавать и сплачивать свою команду. То ли это была охота, то ли праздник нового урожая, то ли еще какой-нибудь находился повод – и под этот повод он организовывал где-либо на отшибе, в лесничестве или на пасеке, в бревенчатой сторожке, больше напоминающей домик отдыха, застолье, нередко с женами, чтобы и Людмила Арсеньевна не скучала. Тогда же вынырнул вдруг и оказался в числе самых доверенных лиц мой давний знакомец, Иван Николаевич Сусловец.

– Все так же ездите? – спросил он как-то меня. – А квартира, дом?

– Есть дом – хозяина нет, – вмешался Репкин, благостно посверкивая золотыми очочками. – Не хочет доводить до ума. Сколько предлагал: давай, Евгений Николаевич, подсоблю, подключим хозяйства. А он: не до ремонта, как-нибудь потом. Так дом и стоит, как сирота. Я Демидовичу из бывшего телеателье квартиру организую, чтобы перевести из нежилого в жилое. Так Виктор Михайлович подметки рвет: документы какие надо – пожалуйста, поселковому голове плешь проел: когда решение по жилью примете?

– А что, можно из нежилого в жилое? – навострил уши Сусловец.

– Все можно, если осторожно.

«Знаем это осторожно! – ухмыльнулся я. – Пожарский уперся, сказал: ни за что не пропустит такое решение, потому что оно незаконно. Будет еще скандал, шкурой чувствую, из-за вашего телеателье».

15. Крашеный Лис Микита

«Жил себе в одном лесу Лис Микита, хитрый-прехитрый». Читал эту сказку в детстве. И вот теперь, познакомившись поближе с Коваликом Ильей Ильичом, я припомнил сказку и с улыбкой бормотал себе под нос: «Жил себе Лис Микита, хитрый-прехитрый, крашеный-перекрашенный…»

Ковалик оказался высоким человеком с продолговатым, лысым ото лба до макушки черепом и совершенно незапоминающейся внешностью, – и как ни пытался я на следующий день вспомнить черты его лица, как ни напрягал память, ничего путного не выходило. А припоминалось нечто неуловимое и вкрадчивое, смазанное даже в деталях: в мягком пожатии руки (пожал и тотчас убрал руку за спину); в ощущении, что перед тобой не то школьный завхоз, не то бухгалтер фабрики макаронных изделий; в спокойном, ровном журчании речи (до того ровном и спокойном, что терялась нить сказанного и хотелось мысленно вернуться к началу, чтобы сообразить, о чем, собственно, говорит). И при этом ощущалось, что вот сидит он напротив и смотрит с участием и доброжелательностью, но что-то здесь не так, что-то засело у него в уме, и он крутится, скользит, примеривается, будто лис у курятника, и норовит нырнуть к тебе за спину или к твоей сонной артерии.

Столовая рыбхоза была закрыта, но Федюк провел нас черным ходом в комнату для гостей. Такие комнаты имелись едва ли не в каждой столовой, в каждом ресторане: мягкие диваны с обивкой из кожзаменителя, шишкинские репродукции на стенах, в углу – напольная ваза с павлиньими перьями или чайная роза в горшке, на стеклянной полке буфета – столовый сервиз, вернее, его остатки, не добитые подвыпившими гостями.

– Сказали в четыре, а скоро пять. Все остыло, – огорчался Федюк, пока мы рассаживались.

– Ничего, подогреют, – веско воздел палец горе Репкин. – А мы пока за холодные закуски!.. За холодные закуски!.. Что будем пить?

– Мне коньяк, – сказал Илья Ильич, с мягкой раздумчивостью глядя на пятизвездочную бутылку. – Низкое давление. Врачи рекомендуют.

Мы с Репкиным тоже были за коньяк, и только угрюмый Федюк взялся за водку. «Вот он, настоящий речной волк! – не без ехидства ухмыльнулся я. – Крепкая мужская кисть, продубленная кожа, ежедневные возлияния под уху на ставках и красные прожилки на носу – первый признак алкоголизма. Кабы не жирная уха и рыбное меню, давно спился бы и пропал. А так только и всего что проспиртовался».

Выпили молча – подняли рюмки, сдержанно улыбнулись друг другу и слегка пригубили, пробуя коньяк на вкус. И только Федюк опрокинул рюмку, свистнул длинным носом, втягивая воздух, и вдруг стал прощаться: срочные дела, Наталья Ивановна остается за него, подаст и обслужит, заверил он, «по высшему разряду».

– Езжайте, езжайте! – будто батюшка в храме, взмахнул рукой Репкин. – Уж мы как-нибудь… Не пропадем. Скажите там, чтобы подавали уху.

Минуты не прошло, как с супницей в руках явилась повариха, Наталья Ивановна, дородная, степенная, с ямочками на голых пухлых локтях, сняла крышку, стала черпать и разливать уху по кружкам. Из супницы пыхнуло паром, и тотчас запахло специями, душисто и пряно, и погнало невольную слюну.

– Кушайте на здоровье! – наклоняясь и провисая мощными грудями, подавала повариха очередную кружку. – А кому рыбки? Рыбаки – те вареную голову очень уважают… Сегодня из судака юшечка…

Илья Ильич поморгал добрыми отзывчивыми глазами, попросил бочок судака, снова лизнул коньяк, затем наконец выцедил рюмку до дна.

– Хороший коньяк, – констатировал внимательно наблюдавший за ним Репкин. – Армянский. Но Федюк прав: под уху надо бы водочку, водочку!

«У Федюка на этот счет богатый опыт», – мысленно подхватил я.

– Ну что вы, Иван Дмитриевич! – благожелательно пропел Ковалик. – Коньяк – универсальный напиток: и под сало хорош, и под уху ложится на душу, и под грибочки, а уж с кофеем… Что, опять пьем?

– Я, пожалуй, перейду на водку, – из чувства противоречия сказал я и, опережая порыв Репкина, наполнил свою стопку.

– И рыбью голову разберете? – спросил Репкин. – Под водку?

– Вообще-то я не ем рыбу, особенно вареную. В детстве боялся костью подавиться, а выбирать ленился – вот отвращение и устоялось. А на ставках пробовал пару раз, было дело. Рыбаки в ведре на костре так сварят!.. Вот и рискнул.

– Ну и как?

– Выжил. Даже понравилось. Но все-таки вкуснее – что-нибудь мясное: шашлык или стейк на углях.

– А по мне, нет лучше вяленой рыбки с пивом, – вмешался Илья Ильич и прихватил за рукав Репкина, порывавшегося кликнуть Наталью Ивановну и потребовать пива с таранью. – Что вы, Иван Дмитриевич, не надо! Это я так, для поддержания разговора.

– А для поддержания разговора лучше всего выпить. Менталитет у нас такой, у славян: какой разговор без ста грамм?!

Выпили. Но разговор не вязался, как если бы мы разматывали клубок, смотанный из оборванных нитей: потянул за ниточку – обрыв, снова потянул – опять обрыв. Нудный разговор, на первый взгляд ни о чем, пока под конец не прозвучал главный вопрос – о нашем президенте. Собственно, и не вопрос даже – скорее намек, вскользь брошенная невинная фраза, что осенью гарант будет баллотироваться на второй срок.

Тут-то я и почуял неладное, насторожился и, глядя в прозрачно-серые простодушные глаза Ковалика, впервые воскликнул про себя: «Лис Микита!»

Я всегда был далек от политики, в советские времена меня мутило от партийных съездов и пропаганды типа «Верным путем идете, товарищи!». Из-за того, что не желал вступать в партию, на моей дальнейшей карьере можно было поставить крест. Тем не менее я всегда был противником нуворишей, приватизации земли, недр, стратегических предприятий, и социалистическая идея импонировала мне более всяких прочих. Не иллюзорное равенство, но социальная справедливость… Один не может богатеть за счет остальных… И, разумеется, нищих быть не должно… Поэтому все происходящее теперь, во второй половине девяностых, во многом благодаря нашему президенту, мало радовало меня. Какой, к черту, гарант, если никаких гарантий?! И вот проявилось: намек, вскользь брошенный пытливый взгляд, охотничья дрожь крыльев носа: президент баллотируется, а ты-то, ты – за кого?..

– Да, осень будет беспокойной, – неопределенно протянул я.

– А как в районе? Готовитесь к баталиям? – не сводя с меня пытливого взгляда, поинтересовался у Репкина любознательный Илья Ильич.

– А как же, непременно! Но народец, говоря по правде, темный. Гнилой народец. Его бы подхлестнуть. Так сказать, слово в массы…

Тут Ковалик приосанился и важно, доверительно произнес:

– Да, массы у нас – увы… Тяжело будет осенью президенту. Первый срок вроде как испытательный, были недочеты, ошибки. Но теперь появился опыт, есть наработки, планов громадье. Вот только обновим команду – и с новыми силами. Все возьмемся, кому дороги независимость и демократия. Я лично планирую объехать район, выступить, разъяснить. Иван Дмитриевич поедет, и этот ваш Демидович. Присоединяйтесь, Евгений Николаевич. Надо бы сейчас общими силами… – Тут Илья Ильич впился в меня взглядом, его бесцветно-серые зрачки налились вдруг сталью. – Вот, например, Белиловка. Что в Белиловке с газификацией? Застряли на половине? Самсонова обещала, да, как говорится, воз и ныне там. И где Самсонова? Нет Самсоновой! А я вот взялся – и через полгода пустим людям газ. Но, говорят, там настроения… К социалистам тянутся, за Морозова голосуют. Мало при совке хлебнули, еще хотят? Это зря. Я вот погляжу, если на выборах опять за Морозова… Пусть тогда без газа сидят. Заглушим трубу – и до тех пор, пока не поумнеют… А, Иван Дмитриевич?

– Правильно, и я так говорю. И говорил на сельском сходе: путь у нас один – с президентом. Хотите газ – голосуйте…

Под перекрестным огнем устремленных на меня взглядов я изобразил, как мог, полнейшую солидарность и даже пробормотал с глубоким вздохом: «Газ для села – первейшая необходимость», – тогда как на деле получилось: понимайте, как знаете. Но чтобы отвязались и перестали пытать, заверил, что собираюсь поездить по району с разъяснением требований закона о выборах.

– Вот и прекрасно, – резюмировал Ковалик кислым голосом.

– Но вы с нами? – спросил Репкин, понижая голос.

– Разумеется! Вот только агитировать прокурору запрещено. А как-либо нейтрально – готов не покладая рук.

На этом разговор сам по себе иссяк за ненадобностью продолжения.

Напоследок пили паршивый кофе, и Наталья Ивановна поставила перед каждым вазочки с темным гречишным медом…

«Жил себе в одном лесу Лис Микита, хитрый-прехитрый, – повторял я по пути домой, припоминая странную встречу в рыбхозовской столовой. – И был этот Лис еще недавно, каких-то десять лет назад, членом партии, была у Лиса хорошая должность, квартира, машина, приличная зарплата. Но этого Лису показалось мало, и он при первой же возможности перекрасился, стал хулить прошлое, хотя лично ему в том самом прошлом жилось очень даже неплохо. Не я стал хулить, не мне подобные, а благополучный Лис! И оттого жить стало лучше и веселее – тому же Лису. Разломали курятник, растащили по кирпичику – тут лисам и пожива!»

А еще закралась вдруг крамольная мысль, что там, на небе, наплевать на человека и его земные дела. Вот когда он помрет, тогда только вылезут и станут пытать ангелы, что да как, и гадать станут, пустить человека в рай или вот тебе Бог, а вот порог. Это только дьявол озабочивается человеком на земле – вероятно, чтобы насолить Богу. Ведь до неба дьяволу не достать, а на земле ему уж такое раздолье!

Но обиднее всего, если окажется, что нет ни Бога, ни дьявола. Вот только несчастный человек об этом никогда не узнает.

16. Кошка из дома

В пятницу утром я случайно проведал, что Горецкий ушел в отпуск – догуливать десять дней, которые у него остались с прошлого года, и тотчас вспомнил поговорку «Кошка из дома – мыши в пляс». Вот уж точно, самое время пуститься в пляс, сказал себе я. Как же он всем осточертел, Горецкий, как за последние полгода достал! Кого-то затерзал, грыз денно и нощно, мне упекся своими субботними рыбалками и мнимым расположением, которое стоило мне скрытой неприязни и зависти некоторых обойденных вниманием коллег. И вот свобода! Десять дней – без внезапных звонков, требований и просьб! А Даша-то как обрадуется: наконец выходные проведем вместе!

Но как это часто бывает, когда поминаешь нечистого всуе, он возьмет и выкинет какую-нибудь пакость в отместку.

Переполненный приятным известием, я положил трубку и прислушался – из распахнутых дверей кабинета сквозило тишиной и покоем. Накануне Гузь отпросилась по каким-то своим делам. Оболенская отправилась в суд – слушать обвинительную речь Саранчука. Игорек в последний момент остался дома: квартиру затопили соседи и они с женой носились с тазами и тряпками и спасали ковровые дорожки. Любка понесла почту и, судя по золотозубой хитрой ухмылке, настроилась по пути заглянуть на рынок.

Я остался один в затихшем пустом здании. На столе меня ожидало дело с обвинительным заключением, я принялся было за изучение, пролистал несколько страниц, но что-то отвлекало, какая-то приятная праздная мысль.

– Кошка из дома… – уловил я собственное мурлыканье, захлопнул дело и упрятал в сейф: время есть, изучу позже. – А сегодня короткий день, и кошка из дома, кошка из дома…

Я потянулся, зевнул и прошелся по зданию, заглядывая в каждую щель и зачем-то проверяя, все ли двери заперты и нет ли посетителей в коридоре. Но было так тихо и безлюдно, что у меня зазвенело в ушах. Я переглянулся с фикусом, напоминавшим притаившегося в углу осьминога, посмотрел в окно на дорогу, но и там, кроме лохматого пса, лениво трусившего по обочине, не обнаружил ни единой души. Бывают все-таки счастливые дни, когда кошка из дома!..

Я вернулся в кабинет, поглядел на заговорщицки молчавший телефон, и тут черт меня дернул позвонить Мирошнику.

– Как вы догадались? Я только собирался набрать вас, и тут – звонок! – загудел в трубку густой настоянный голос директора маслозавода. – Еду в ваши края. У меня там друг завелся – для своего магазинчика покупает сыр и масло, – ну и зовет сегодня на шашлыки, желает укрепить дружбу. Не хотите составить компанию?

– Хм! – неопределенно сказал я.

– Все равно вечером домой. Чего ждать? Сразу после обеда двинем, а? В лесу, на природе… Последние теплые денечки…

– Вы прямо змей-искуситель.

– Вот и хорошо. В три часа дня встречаемся на выезде, у заправки.

Саранчуку, явившемуся перед обедом после пламенной судебной речи, я сказал, что отправляюсь по району, а он остается на хозяйстве вместо меня, – и Леонид Юрьевич тотчас надулся и мимолетно перекинулся взглядами с отстраненно-сонной Оболенской. По тому, как оживились и заблестели у той глаза, я понял, что законность в мое отсутствие будет надежно защищена. Тем более что, выезжая со двора, я узрел Любку, несущуюся на работу с чем-то обернутым в газету, что она бережно, будто ребенка, прижимала к груди.

«Что ж, кошка из дома – штоф тут как тут! – усмехнулся я, и не думая гневаться на подчиненных. – Пляшите, мыши, раз уж мы заодно!..»

Мирошник ожидал меня у заправки, сидя за рулем заводской «Нивы». У него был важный задумчивый вид, и освещенная ярким солнцем лысина поблескивала из-за приспущенного стекла, будто огромное яйцо динозавра. Не выходя из машины, он высунул в окно руку, махнул – мол, езжай следом – и рванул с места, подняв с обочины золотистый столб пыли. Я пристроился позади, улыбаясь солнечному лучу и, будто сорванец из далеких детских лет, предвкушая веселый праздник непослушания.

Я всегда был человеком осмотрительным и достаточно осторожным, и потому редкие срывы, случавшиеся со мной, держались в памяти долго, как если бы ничего лучше этих срывов не было в моей жизни. В армии я едва не загремел в дисбат с формулировкой «самовольное оставление части», хотя только и всего, что, будучи в командировке, укатил на сутки домой. Правда, перед поездкой я тщательно изучил Уголовный кодекс и знал, что воинским преступлением считалось оставление части на двое суток и более. Наградой послужили незабываемые воспоминания о днях, проведенных на гауптвахте.

Были и другие замечательные случаи, когда я в злом упоении протеста срывался и совершал нечто спонтанно-непредсказуемое, но ангел-хранитель не позволял переступать красную черту добра и зла и тем самым сберег от дурных последствий.

И вот теперь я мчался неведомо куда и зачем с упоением Мальчиша-Плохиша, предвкушающего сладкое, – и тупой зад Мирошниковой «Нивы» мельтешил, виляя и пыхая сизым дымом, перед моими глазами.

За несколько километров до города мы свернули на грунтовую дорогу и, петляя по редколесью, выкатились к пруду, заросшему по берегам кустами орешника, рябины и дикими яблонями с крохотными янтарными плодами на корявых переплетенных ветках. У пруда стоял видавший виды рафик, судя по характерному защитному окрасу, отслуживший верой и правдой в какой-нибудь воинской части. Рядом с микроавтобусом чернел закопченным боком переносной мангал с догорающими дровами, языки пламени вспыхивали и гасли, и голубой дымок вился над мангалом и утекал в безоблачное небо.

Чуть поодаль, у раскладного походного столика, сидели на скамеечках две девицы, дружно уставившиеся на нас с любопытством сорок. Мирошник помахал им из автомобиля, и девицы переглянулись и захихикали, сверкая на солнце подведенными глазками и молодыми зубами.

– Наконец-то! – выпрыгнул из рафика мужчина, мне незнакомый, в камуфляже, и пошел нам навстречу. – Ну, Вася!..

Двигался он легко, пружинно, как ходит в лесу нетерпеливый охотник, и, верно, потому показался издали моложе своих лет, но когда приблизился, я разглядел лучистые морщинки у глаз и сообразил, что он наш с Мирошником ровесник. И рукопожатие у незнакомца оказалось быстрым и сильным, будто он торопился куда-то – пожал руку, глянул в глаза и помчался дальше.

– Что – Вася? – ворчливо отозвался Мирошник, заглядывая через плечо хозяина рафика на жеманно хихикающих девиц. – Ведь не готово!..

– Как это не готово? Только шашлык, а остальное – на столе, – сказал незнакомец и, пожимая мне руку, представился: – Егор Алексеевич. Можно – Егор. – Затем, взяв Мирошника под руку и отведя в сторонку, недовольным тоном поинтересовался: – Кто это с тобой?

– Тсс! – шикнул Мирошник и зашептал приятелю на ухо.

– Сказал бы наперед, – заметно смягчившись, с внезапной симпатией воззрился на меня Егор, затем кивнул Мирошнику на девиц и развел руками со вздохом: – Этих-то двое…

– Ничего, уступишь свою…

У меня вдруг сладко и преступно засосало под ложечкой, как если бы изготовился своровать райское яблоко у соседа, и, не утерпев, я исподтишка, с пугливым интересом глянул в сторону откровенно и зазывно сверкающих глупыми глазами девиц. Одна была страшна и костлява, с мучнистой кожей и белесыми завитками по сторонам лба. Другая – смугла, темноволоса, упруга, с правильными чертами лица и голыми стройными ногами, закинутыми одна на другую. Одна отталкивала, к другой меня сразу же потянуло, но я одернул себя: посмотрел и хватит, интересных девиц много, но куда им до Дашки! И вообще, что значит уступишь? Не надо мне уступать! И вовсе я не хочу!

Я не считал себя ханжой и лицемером, смотреть на красивых женщин всегда было в радость, но чтобы переступить черту дозволенного – и мысли у меня такой не было. Но в последнее время прежние жизненные принципы все чаще затягивало облачком небрежения: что с того, и ничего особенного, что колено Гузь раз за разом торкалось в мою ногу, что мутно поглядывала через стол Оболенская и что теперь эта, смуглая и голоногая, вертелась и хихикала с лукавым прищуром?! Ведь то, что любуешься молодой кобылкой, отнюдь не означает, что собираешься на ней ездить.

Тут я понял, что запутался: кто кобылка, на ком ездить?

Вблизи девицы оказались совсем юными – по виду каждой и двадцати не стукнуло. На фоне их простоватых, не отягощенных интеллектом лиц мы с Мирошником выглядели старыми сатирами, ударившимися в детство. В связи с этим еще нелепее выглядело, когда Егор представил нас по именам: Женя и Вася. Но девицы и глазом не повели: скороговоркой прощебетали свои птичьи прозвища, я тотчас забыл, кто есть кто, и решил про себя называть одну Белой Молью, другую, с голыми коленками, – Смуглянкой.

– Мальчики, давайте кушать! – схватила Егора за рукав Смуглянка. – Урчит в животе, и выпить хочется.

Белая Моль молча потянула влажным носиком, вгляделась поочередно в каждого водянистыми пустыми глазами и затаилась в ожидании. Я же от позабытого обращения «мальчики» ощутил избыток энергии, давно и прочно во мне угасшей: «Черт подери, кони все еще на переправе! И жизнь все еще не кончена, и даже молодость не прошла!»

– Сперва выпить, жрать потом! Жрать знаешь какое дело? То-то, что знаешь, – хлопнул в ладони грубый Егор и взялся жонглировать бутылками. – Ну-ка, лапоньки, раздвиньтесь! Николаевич – между вами, мы с Васей – по сторонам…

«Лапоньки» с готовностью задвигались, освобождая местечко, я уселся между ними, как какой-нибудь мавританский король между двумя женами, одной умной, другой красивой. Правда, красота и ум представлялись мне в данном случае весьма относительными, но я тотчас обозвал себя привередой, которого мудрая поговорка «Нет некрасивых, есть мало водки» так ничему и не научила.

Выпили, закусили, снова выпили. «Лапонек» пробил легкий румянец, глазки стали маслеными, движения раскованными, языки у них развязались.

– Женя, вы кто? – стала приставать ко мне Смуглянка. – У вас тоже есть магазин?

– У него бутик на Привозе, – тотчас с невозмутимым видом вмешался Мирошник. – Женское белье и такое прочее.

– Ой, белье! Неужели белье? Белье – моя слабость! И образцы с собой? А прозрачная маечка и трусики? Есть?! Вот бы я в вашем белье…

– Было. Но ушло. Знать бы раньше, – насмешничал Мирошник, – ни за что не уступили бы. Но завтра Евг… Женя уезжает за новой партией. Будут и маечки, и трусики. Только без маечки лучше. Естественнее. А мы оценим.

– Хи-хи! – прыснула Смуглянка и нагло положила руку мне на колено. – Кому надо, оценит. Правда, Женя?

Ну, разумеется! Другой вопрос – а кому это надо?

Несмотря на расслабленно-хмельное состояние, меня еще удерживал на невидимом поводке некий моральный тормоз, враг человеческого инстинкта на продолжение рода во что бы то ни стало, – и откровенно-похотливая рука на колене, и вырез прозрачной блузки с расстегнутой верхней пуговкой, и тугие выпуклости, как бы ненароком выставленные напоказ, и произнесенное с легкостью порхающей птахи имя Женя скорее настораживали меня, чем толкали на безрассудство. Но, с другой стороны, с каждой выпитой стопкой я становился податливее – и руке, и выпуклостям, и соблазнительно-глупому щебету, и откровенным обещающим взглядам.

«То, что в поэзии называется “я помню чудное мгновенье”, в медицине называется “беспорядочные половые связи”, – тем упрямее повторял я где-то вычитанную еврейскую поговорку, чем приятнее становилось колену и мне от ласкающей ладони Смуглянки. – А оно тебе надо? А Даша, а Даша?..»

Не то чтобы я рядился в святоши или не было в моей жизни скользких ситуаций, но всякий раз я как-то ухитрялся – «между струйками». Да и трус я был порядочный, если честно, и перестраховщик, и, как чеховский Дмитрий Дмитриевич Гуров, понимал, что всякое сближение, такое приятное и легкое вначале, станет в конце тягостным, непереносимым. Но не это было главным – главным была Даша: как прийти после в дом, посмотреть в глаза, коснуться руки, лечь и?.. Вот именно: лечь с ней в одну постель и…

«Ведь сколько способов соблазниться, столько и попасться, – думал я. – И как сладко вначале, но как стыдно, как непереносимо стыдно потом!»

А вот мой приятель Фима Мантель доказывал в запале иное:

– Кто сказал, что мужики полигамны? Они ведь не сами по себе – бабы им в помощь!.. И ни одна не отказала! Отказ – это когда денег мало.

Все это, противоречивое и соблазнительно-страшное, вертелось у меня в голове, тогда как ладонь Смуглянки не оставляла колена, а проклятая водка расслабляла и расслабляла.

В какой-то момент я почувствовал, что уплываю – и будь что будет, и пропади все пропадом! Рывком поднявшись, я сказал, что хочу пройтись, и двинулся по выгоревшей траве к плоскому зеленоватому блюду пруда. Нет-нет, сам! – жестом остановил я порыв Смуглянки отправиться вслед за мной. Она послушно села, хотя и негромко фыркнула за спиной, – и я не без злобы пробормотал сквозь зубы: ну-ну, лапонька, будешь еще у меня фыркать!..

Пруд был небольшим, не пруд, а прудик. Сонное стекло воды затянуло у берегов зеленым бархатом ряски. И берега были зеленые, с вкраплениями осеннего яда на траве, в кустах шиповника, где желто-зеленое смешивалось с алыми шишечками зрелых плодов, в дьявольском переплетении ветвей диких яблонек, усеянных крохотными янтарными яблочками. Укрывшись за кустом шиповника, я сел на траву и стал смотреть на воду. Здесь было так покойно и тихо, как если бы время замерло на миг и ничто более не могло произойти со мной, с нами. Плоская губа берега с вылизанным слежавшимся песком, вода в просветах ряски, ее вековечное стояние, какая-то неугомонная пичужка, все снующая и снующая над прудом…

Кажется, я выпил лишнего, тянуло в сон, – и я прилег, оперся скулой о руку, смежил отяжелевшие веки. Через секунду вернулся слух, и я услышал, как дышит лес; обострились чувства, и я уловил притяжение земли и шорох жизни в траве; затем накатило ощущение единства с природой, и показалось – всегда был здесь, на этом берегу, у этой воды, на этой усыпляюще-мягкой вековечной траве.

– Вот вы где! – разрушая это очарованное единство, донесся до меня, будто издалека, голос Смуглянки. – Хотите яблочко? Кисленькое, но вкусное.

«Лапонька» стояла надо мной и, как прародительница Ева, протягивала дикое яблочко, играющее янтарным блеском у нее на ладони. Я отрицательно мотнул головой: какого черта? не хочу я твоего яблочка!

– Тогда давайте купаться. Вода прохладная, сразу сон прогонит.

Куда купаться?! Надо же такое придумать – купаться!

– А я буду. Вот только купальника нет. Но это ничего, никто не увидит. Я быстро, пока они водку пьют. – Раздался воздушный шорох ткани, и снова голос: – Сейчас модно купаться топлес. Тетки злятся, шипят. Еще бы им не шипеть со своими бидонами! А я… а у меня… Женя, красивая у меня грудь? Упругая, да? Говорят – как теннисный мячик…

Я обалдело открыл глаза. Смуглянка стояла в одних трусиках, мало что скрывавших, почти прозрачных, и, расставив руки и самодовольно вздернув подбородок, всем своим видом спрашивала: ну, какая я? ну, какая?

И тут я не на шутку разозлился. Это было даже не соблазнение, это был откровенный наезд – будто танком на окоп в фильме «Баллада о солдате». А если б Дашка так, убил бы, не сходя с места, Дашку! Но с этой что возьмешь? Кто она мне? Дура с теннисными мячиками! На все, видите ли, готова – за водку и кружевные трусики!

Но всмотревшись, я несколько умерил свой благородный пыл. Девица и вправду была хороша: точеная фигурка, чистая кожа, плоский живот и два упругих теннисных мячика, которые так сладко было бы потискать.

Я и негодовал, и трусил, и облизывался, как кот.

– Хочешь потрогать? Совсем маленькие сосочки, правда?

Тут у меня едва не снесло крышу, но, пересилив себя, я едва вымолвил пересохшими губами:

– Как-нибудь в другой раз. Сегодня у меня постный день.

Но она и не думала огорчаться. Состроив хитрую рожицу – я подожду, если так, – по-кошачьи выгнула спину, сверкнула белыми зубами и неспешно натянула на смуглые плечи блузку.

Поздним вечером, ближе к полуночи, в ресторане «Центральный» все еще гремела музыка. В двадцать три ноль-ноль оркестранты ушли домой, для посетителей ресторан закрыли, но это обстоятельство никак не мешало нам с Мирошником продолжать веселиться. Правда, веселье казалось мне вялым и показушным: вот как мы умеем, вот какие мы молодцы! – а все потому, что оба были пьяны, как зюзи. Я был больше меры раскован, Мирошник налился многозначительной важностью и напоминал бронзового псевдокитайского болванчика, якобы притягивающего деньги.

Рядом со мной сидела Смуглянка, напросившаяся добраться с нами до города, да так и прилипшая, будто банный лист. Белая Моль осталась в лесу с Егором, а эта, приставучая, соглашалась на все: на квартиру так на квартиру, в ресторан так в ресторан! Правда, я больше отмалчивался, зато Мирошник был сегодня в ударе, – и Смуглянка для виду отбивалась от его рук и просила с намеком, точно была дамой моего сердца: «Женя, ну скажи ему, Женя!» И я делал «морду ящиком» и грозил Мирошнику пальцем: что это, понимаешь, за обжималки!..

Еще к нашему столику подсела после одиннадцати директор ресторана, Ася Абрамовна Виноградская, во всех отношениях женщина замечательная, если бы не улыбка летучей мыши, проскальзывающая на ее выразительном лице. Ася Абрамовна знала это, старалась лишний раз не улыбаться, но после третьей рюмки и ее пробрало – нет-нет да и поглядывала с вампирской своей ухмылкой на нас со Смуглянкой.

– Асенька! Ася Абрамовна, давай выпьем! – наседал Мирошник, и та с улыбкой подставляла рюмку: давай! – Что за паршивый у тебя ресторан, Ася! Где эти гребаные музыканты? Где лабухи, музыка?.. – И Виноградская куда-то уплывала вальяжной походкой, где-то щелкала тумблерами – и музыка чудесным образом возникала в динамиках на близкой эстраде и заползала в уши нежными, бархатными переливами.

Такие же нежные, бархатные переливы давно уже звучали во мне, и все вокруг – и нога Смуглянки, торкающаяся в мою под столом, и мимолетные ухмылки Виноградской, и поблескивающий в свете ламп череп Мирошника, его мутные остекленевшие глаза и волосатые руки – плыло и звучало, и до музыки, и вместе с музыкой. «Пьян! Безобразно пьян! – словно воздушные хлопья пены, всплывали и таяли в голове обрывочные мысли. – Да убери ты ногу!.. Зачем нога?.. Не надо ногу!.. И как поеду домой?.. Хорошо, позвонил Дашке: да, приехал… давно… да, с Мирошником, в ресторане… не волнуйся, трезв как стеклышко… машина со мной… ничего не за рулем, а за столом…» И снова мысли: «Эти “теннисные мячики” – замечательные мячики!.. Верно, упруги… Дурак, надо было потрогать… и это колено помять…»

– Женя, потанцуем? – из нежных, бархатных наплывов вынырнул голос Смуглянки. – Пойдем, ну пойдем, Женя!

– Действительно! – ухмыльнулась «летучая мышь» Виноградская и зазывно воззрилась на Мирошника.

– Я сел на мель, – скороговоркой отрезал Мирошник. – Кинул якорь. А вот бы еще пива… Абрамовна!..

Я выбрался из-за стола, обнял Смуглянку и попытался двигаться в такт музыке – ни шатко ни валко, невпопад, больше следуя хмелю, чем мелодии. А девица тесно прижалась грудками и животом, колыхала бедрами, дышала в ямочку на моей шее. «Что за прелесть эти б…и! – наплывали мысли, и я то гнал их от себя, то ухмылялся им, будто шкодливый мальчишка. – Делай что хочешь – все дозволено, и никаких тебе “не надо” и “как вы смеете”…»

В бездумном хмельном порыве я коснулся рукой податливого бедра Смуглянки.

И тут что-то произошло: люстра над головой кувыркнулась, резануло глаза тусклым электрическим светом – и Дашкины глаза вошли в меня с этим светом и на мгновение отрезвили. Жена стояла в шаге от меня и неотрывно смотрела – удивленно, презрительно, гневно, – и лицо ее было бледно, губы сжаты, стиснуты до болезненной синевы. Руки мои упали, воровато укрылись за спину. И Смуглянка тотчас отлипла, растворилась, исчезла вслед за Асей Абрамовной Виноградской, юркнувшей куда-то в подсобные помещения, – только Даша осталась, только ее непонимающие и все понимающие глаза.

– Мы тут с Мирошником… – сказал я первое, что пришло в голову. – А ты почему здесь? Что случилось? Что такое, в конце концов?!

– Вы с Мирошником? А эти – кто?

– Эти? Какие эти? Это, между прочим, директор ресторана, которая любезно… Другая? Которая другая? Ах эта!.. Она вовсе не со мной, она… племянница Василия Александровича. Проездом… Случайно встретились… Не веришь, спроси у него…

– Истинная правда! – подтвердил Мирошник и попытался в нижайшем поклоне облобызать Дашину руку. – Проездом… встретились…

Но Даша не далась, остановила порыв Мирошника взглядом и ладонью, а мне сказала потухшим голосом:

– Ничему жизнь не научила! – и пошла прочь – с прямыми плечами и вскинутой, как у слепых, головой.

Тут я запоздало испугался, но, чтобы Мирошник не понял этого испуга, с напускной бравадой воскликнул:

– А хорошо погуляли. Теперь по домам. Труба зовет.

Сумерки у входа в ресторан были неоново-фиолетовыми, одна буква в неоновой вывеске моргала, то загораясь, то потухая, – и в этом моргающем свечении тоненькая Дашкина фигурка у машины показалась мне несчастной, обиженной, одинокой. Меня качнуло к ней, ноги сами понесли к машине, но жена заслонила путь и сказала как отрезала:

– За руль не сядешь! В таком виде?..

– Евгений Николаевич, давайте я поведу, – влез Мирошник, прочнее и увереннее стоявший на широко расставленных ногах.

Лучше бы он не влезал, ей-богу!

– Убери руки! В морду хочешь?! – окрысился я со злобной усмешкой и, грубо отстранив Дашу, сел в машину и завел двигатель. – Поехали! – велел я жене. – Не хочешь – пойдешь пешком.

Молча, с поджатыми губами и побелевшими скулами, Даша села рядом со мной.

– Пока! – высунувшись в окно, прощально махнул я рукой Мирошнику. – И нечего за мной ехать! Сказал – сам, значит сам.

17. Вот пуля пролетела – и ага

В субботу я отлеживался, борясь с приступами тошноты черным кофе и горячим овощным супчиком. Даша была где-то в доме, но на глаза мне не показывалась, а когда промелькивала по какой-то необходимости, то упорно отводила взгляд, точно меня не существовало в ее жизни – такого. «Какого такого? – думал я, борясь поочередно то с тошнотой, то с мерехлюндией, то с гневом праведным. – Ну выпил, потанцевал. Но “я ж из ящика не выкрал серебряных ложек!” – не трогал я эту девку!»

– Даша! – звал я из спальни, и жена появлялась на пороге, но в комнату не входила – спрашивала издалека глазами: чего тебе? – Дашенька, может, таблетку активированного угля выпить?

Она молча исчезала, но через минуту возвращалась с черной капсулой угля и стаканом воды, молча оставляла на прикроватной тумбочке и так же молча уходила.

– Дашенька! – канючил я через полчаса. – Хорошо бы супчику…

– Смолы горячей! – доносилось сдержанное бормотание жены, долетал ее уничижительный взгляд, но и супчик вскоре появлялся, и кусочек ржаного хлеба.

Во второй половине дня я все же выпутался из постели, надел тапки и прокрался на кухню. Жена сидела на низкой скамеечке, глаза – в пол, в руках – не дочищенная картофелина, в кастрюле на плите что-то булькало, и паром поддавливало и сносило дребезжащую крышку. Но едва я полез с объятиями, как она предостерегающе выставила руку с кухонным ножом мне навстречу и покачала головой: не подходи! Тогда дурашливо распахнув ворот сорочки, я подставил острию грудь: хоть убей, все равно подойду!

– Что это было вчера, Женя? – спросила она, убрав нож на колени.

– А что? А ничего не было. Что такого могло быть?

– Блудливый кот шлялся по помойкам, вот что! Кто эта девица, которая так пошло висела у тебя на шее?

– Я ведь говорил: племянница Мирошника.

– Племянница? Мирошника? Ты меня совсем за дуру держишь?

Тут я изловчился, прихватил Дашку за плечи и чмокнул ее в затылок.

– Ты меня вчера унизил – своим поведением, своей ложью.

Я чмокнул ее еще раз, потом соскользнул ищущим ртом к шее, отыскал губы. «Пусти!» – хотела сказать она, но не успела, задохнулась на полуслове. И я поцеловал – с такой жаждой примирения! И снова поцеловал. И снова. И думал при этом: ну да, шлялся, да, по помойкам, но только лизнул сметану – не более того!.. Что ж ты так? Из-за чего? Или верно, что – кто не любит, тот не ревнует? Ах ты моя хорошая, моя царапающая ревнивая кошка!

– У тебя с ней что-то было? – первое, что спросила жена, отдышавшись после наших затяжных поцелуев.

– Как можно?! И с кем? С этой случайной, вульгарной девицей? Если хочешь, поклянусь. Не сходя с места, чем угодно. Хочешь? Хочешь?

Я встал на колени, прижал жену к себе так, что она пискнула, и, еще не прощенный, уловил движение губ навстречу в новом, головокружительном поцелуе.

Какими сладостными бывают примирения после недоразумений, ссор и обид!..

А чтобы закрепить примирение, я на следующее утро взял Дашу на утиную охоту.

Охота на пернатых была в разгаре. На открытии я намаялся, блуждая в охотничьей амуниции от ставка к ставку, расстрелял весь патронташ, бил влет, а где не опасно, шпарил по воде, но все мимо, черт бы ее подрал, охоту! А под конец хорошенько «разговелся» с приятелем и таким же мазилой, как я, Иосифом Иосифовичем Скальским, головой одного из местных хозяйств. Затем, с появлением в районе Горецкого, охота накрылась для меня, – и, сам того не желая, я переквалифицировался в знатного рыбака. И вот свобода, и снова ружье, патронташ, высокие сапоги и рыбацкий комбинезон, похожий на армейский ОЗК. И, главное, Даша, готовая за мной хоть на край света, а сегодня собравшаяся посидеть на берегу с удочкой, пока буду «гонять этих несчастных уток». Она всегда жалела уток и попрекала меня убийством, на что я резонно отвечал: «А ты в это время будешь тащить за губу и морить на солнцепеке несчастных карасиков…» Тут она отвечала, слегка запнувшись: рыбалка – это другое. Ну да, другое, потому что рыбешка загибается молча, тогда как подранок в конвульсиях бьет крылом, голова бессильно болтается, бок прострелен, и перья у подранка в крови! Представляя, закрывала глаза и мотала головой: молчи, не надо! А я наседал: суть все равно одна – убийство. И не человек такое измыслил – мир так устроен. Пойди предъяви претензии Богу! Так мы препирались, пока слезы не наворачивались у нее на глаза, – и тогда я брал ружье, а Даше приготавливал удочки и копал в саду, на гноище, червяков. И на этот раз история повторилась…

Когда-то я с замиранием читал описания охоты, начиная с Толстого и заканчивая Юрием Казаковым. Вот где обыденность мира, неприметность и простота вдруг представали выпуклыми, зримыми, – и палый осенний лист горько пах валерьянкой, и пылали медно-красные закаты, и стоячая вода в болотцах и на лугах отражала, будто в оконцах, утекающее в ночь небо… Какой у них был неспешный, пытливый, памятливый взгляд! Вместе с тем я на охоте оставался глух и слеп, думал обо всем подряд, мимолетно, торопливо, после мало что помнил, кроме селезня, по которому бездарно смазал, спешил бить, когда надо бы остановиться хоть на миг, вглядеться, вслушаться, почуять…

Вот и теперь, оказавшись на берегу ставка, плоском, уходящим далеко в поле, с песчаной губой и первыми купами густого камыша, я перво-наперво взялся за снаряжение: размотал удочки, переоделся в камуфляж, натянул на ноги резиновые сапоги. Затем я все-таки остановился, и мгновения оказалось достаточно, чтобы увидеть, что раннее утро из свинцово-серого становится нежно-голубым и понемногу золотится, что вода у берега стоит глухо, сонно, а дальше, на той стороне и на отмелях, укрыта клочьями седого тумана, что студено и знобко блестит на траве жемчужная роса.

«Черт подери! – подумал я и тут же переключился на земное, бренное – свое, глядя, как жена раскладывает на одеяле привезенные из дома харчи. – Как бы Даша не застудилась! А кофе припасла. Кофе в самый раз будет».

Я достал из машины куртку на меху, бросил поверх одеяла и взглядом предложил жене, чтобы пересела, затем принял из ее рук кофе в крышке от термоса, заменяющей стаканчик, и бутерброд с сыром и колбасой.

– Ах! – сказала Даша, глядя мимо меня на воду. – Рыба выпрыгнула. У самого берега. Большая. Пей скорее, потом я. Хочется чего-то горячего и – ловить! Правду говорят про утренний клев, да?

«Опять крючком – за губу!..» – хотел было поддеть жену я, но подумал, что не стоит портить примирение бессмысленным препирательством.

Я допил кофе, вернул Даше стаканчик и, с высоты роста, стал смотреть, как она осторожно вынимает пробку из термоса, наливает в стаканчик кофе и заталкивает пробку обратно, зажимая термос между коленями. На ней был простенький тонкий свитер и брюки, волосы она убрала к затылку и стянула резинкой, очки то и дело запотевали у нее, когда подносила ко рту стаканчик, и я не видел глаз, но помнил их выражение и думал: чудо что за женщина! Ах какое чудо! Не красавица, но милее всех красавиц. Мне, которому когда-то, в дни наших с ней встреч и расставаний, не могло и в голову прийти, что такое когда-нибудь случится, и я скажу, что…

«Сентиментальный осел! Смотри-ка, расчувствовался!» – одернул себя я, потому что дальше должно было прозвучать слово «люблю», произносить которое, вслух или мысленно, я так и не научился, – из опасения показаться смешным или по причине каких-либо иных страхов и комплексов, засевших во мне с детства.

– Что? – подняла глаза чуткая Даша и тыльной стороной ладони отерла уголки рта. – Кофе, да? Вытерла? Еще?.. Опять смеешься?! – И швырнула в меня порожний стаканчик.

– Ах так! Ну держись!

Будто кот из засады, я прыгнул на одеяло, и началась та возня, которой иногда подвержены взрослые, в душе не переставшие оставаться детьми. «А вот тебе!..» перемежалось шутейной борьбой, вскриками, шлепками и, как и должно, завершалось долгим поцелуем.

– Пусти! – пыталась вывернуться Дашка и не давалась, вырывая руки и вертя головой, но я не отпускал, и она сморенно затихала, дышала через силу и якобы покорялась, но в последний момент взбрыкивала и отбивалась, как могла. Дома эти игрища всегда заканчивались одинаково, но здесь было утро, был ставок, плескалась в воде рыба и, главное, приближался и нарастал звук лодочного мотора.

Мы воровато переглянулись, торопливо поднялись, поправили на себе слегка растерзанную одежду и чинно уселись на одеяле, но, поглядев друг на друга, не удержались и прыснули, будто непомерно расшалившиеся дети.

– Что с вами? Леди слегка растрепана, – не удержался я.

– Потому что джентльмен – неотесанный чурбан! – фыркнула Дашка, поправляя выбившуюся из-под резинки прядь. – Такому джентльмену пасти овец, а не общаться с благородными леди!

И, пока с лодки не могли нас увидеть, мы мимолетно поцеловались.

В этот момент, до того скрытая нашей машиной, вынырнула и описала круг на воде рыбхозовская моторка. Правил лодкой бригадир ставка Костюк, лихо завернувший к нам, на песчаную отмель. И тотчас мотор заглох, и лодка с тихим шорохом скользнула по мокрому песку и уткнулась носом в берег.

– А я думаю, кто здесь самовольничает? – как всегда ворчливо и хмуро, сказал Костюк, подавая мне заскорузлую ладонь. – На уток, Николаевич, или порыбачить?

Я покивал: и на уток, и порыбачить.

– А Федюк в курсе? Вам что, вы вон кто! А меня, если только узнает, пропесочит. Иван Викторович порядок любит…

– В курсе ваш Федюк, и про порядок знаю, и что «пропесочит», – заверил я. – А чтобы вам спокойнее, взял записку. Разберете каракули? Его почерк? Вот: «Дозволяю відпочивати». Так что спите спокойно.

– Мне-то что, сколько надо, столько и ловите, и стреляйте. Вон крыжни полетели… высоко, отсюда не достать. Утка есть. Сидит в камышах и не высовывается. Знаете что, давайте в лодку. Это мой пацан, обещал взять на охоту, – он кивнул на паренька лет двенадцати, сидевшего с важным видом на носу моторки. – И вы садитесь, третьим будете. Как-нибудь втроем…

– Нет, чего доброго, перестреляем друг друга. И жену одну не оставлю. Пройдусь вдоль берега – вдруг повезет.

– Тогда сделаем по-другому. Видите, камыш из воды торчит? Да вот же, метрах в тридцати от берега! – корявым пальцем Костюк указал на пучки камыша, высовывающиеся из воды крохотным, метр на два, экзотическим островком. – Там мелко, вам чуть повыше пояса будет. Над тем местом утки пролетают, перед тем как сесть на воду. Я вас туда на моторке доставлю, а через час-другой заберу. Место верное, подстрелите, и не одну. Надевайте химзащиту, ружье и патронташ – на шею, чтобы не намокли, и вперед. Когда вернусь – подберем вашу добычу. Никуда не денется: ставок, вода стоячая – куда упадет, там ей и лежать, утке.

Черт его знает почему, но я согласился.

– Ты, Дашенька, лови. А я здесь, поблизости… – сказал я, натягивая поверх камуфляжа химзащиту. – Там место пристрелянное. В смысле, что лет отменный. – И неуклюже, будто водолаз по суше, зашлепал к моторке, едва переставляя ноги и поскрипывая пересохшей резиной.

У камышового островка я осторожно соскользнул в воду, тотчас понял, что здесь не так мелко, как уверял сволочной Костюк, – местами выше пояса. А когда начал топтаться, выбирая место поудобнее, и делал полшажка влево, или вправо, или пятился, упираясь спиной в камыш, вода немного отступала и снова поднималась, угрожая хлынуть через край химзащиты.

«Влип! Вот так влип! – мелькнула запоздалая мысль; я хотел окликнуть Костюка, чтобы вернул меня на берег, но моторки и след простыл. – Что ж, придется час-другой потерпеть – не сахарный, не растаю. А если утки все же полетят, как обещано, если полетят утки…»

И хоть не с моим характером было торчать посреди этой вонючей лужи в ожидании, когда какому-нибудь глупому селезню вздумается пролететь у меня над головой (был я всегда горяч и нетерпелив), мысль об удачной охоте на какое-то время примирила с западней, в которую угодил.

Нащупав ногами место повыше, я снял с шеи ружье и стал наизготовку, осторожно вертя головой и каждую секунду ожидая плеска утиных крыльев по воздуху. Но небо было пустынно, прозрачно и чисто, словно промытое по весне стекло, и только кое-где пенились бледные холодные облака. Иногда, правда, утки промелькивали в стеклянной голубизне – то стайкой, по две-три, то неслась одна, будто с перепуга – неправдоподобно высоко, недосягаемо, и тотчас исчезали, как если бы вода и камышовые заросли не привлекали этих пугливых и осторожных птиц.

«На поля потянулись, – думал я словами бывалого охотника и знатока птичьих повадок Иосифа Скальского. – Зерном отъедаться перед перелетом. Там теперь тепло, тихо, на полях, а здесь… Хоть бы какая жаба квакнула!»

От постоянного напряжения шею у меня заломило, в глазах появилась резь, – и волей-неволей пришлось расслабиться, ожидание притупилось, и мысли потекли одна за другой.

«Какое-то неудачное у меня ружье, – подумал я о своей вертикалке. – Приобрел за бесценок. Демидович расстарался – у кого-то конфисковали, он и предложил мне: купи, недорого – я и купил. А как стрелять из этого ружья – все мимо и мимо! Не пристреляно или крепко обидели прежнего хозяина, когда отбирали. Правильно Даша говорит: не бери чужого. А я не подумал и без задней мысли купил – вот тебе результат!..»

А первое ружье у меня было, – и не ружье – одностволка шестнадцатого калибра, с какой в старых советских фильмах сидели у амбаров престарелые сторожа. Ствол, правда, был слегка удлиненный, сантиметра на два длиннее, чем у обычной горизонталки. И стреляло это ружьецо с характерным звуком – у-у-ух! – так что сухое эхо разносилось далеко окрест. Удружил ружье мой тогдашний начальник, Гринишин, которому ко дню рождения преподнесли прекрасный бельгийский карабин, и одностволка была ему ни к чему.

– Оно не зарегистрировано, – предупредил меня Гринишин. – Но это не проблема. У меня оно столько лет, охотился – и ничего… В крайнем случае, что-нибудь придумаете: например, нашли у деда на чердаке…

«А еще прокурор! – подумал тогда я. – Авантюрист какой-то».

Но в милиции не придирались: проверили по учету – не числилось ни за кем такого ружья, ни в какой темной истории не засветилось – и записали одностволку на меня.

– Пользуйтесь, Николаевич! – сказал старший лейтенант Нетудыхата, когда выпивали по поводу регистрации, и не удержался, подкузьмил: – Еще чего найдете на чердаке – пулемет или такую-сякую бяку, – мы и ее оформим, палите себе на здоровье.

И я стал палить. «У-у-ух!» – разносилось эхо, и утка валилась, еще утка и еще. При этом приклад был расколот, цевье болталось, в стволе намечались каверны, мушка и вовсе отсутствовала. Но ружье ухало, эхо раскатывалось и множилось, утки валились на воду, в прибрежную осоку. Охотничье счастье, древний неистребимый инстинкт на убийство, черт с рогами – «у-у-ух!..»

Потом я перебрался в Приозерск, приобрел вертикалку, а одностволку презентовал Игорьку – и с охотничьей удачей было покончено.

Тут в метре от меня раздался громкий плеск, сверкнуло серебро чешуи, – и я отпрянул от неожиданности, ноги ушли в ил, вода плеснула через верх химзащиты и влагой охолодила мне грудь.

– Чтоб тебя! – выругался я, нащупывая ногами, где повыше.

Солнце уже поднялось над противоположным высоким берегом, клочья тумана опали, ушли в воду, и вода искрилась в лучах серебристым слепящим светом. И там, у противоположного берега, и в стороне от моего ненадежного укрытия, у камышовых зарослей, плескались и ныряли несколько коричнево-сизых и черных уточек. Где-то за изгибом ставка грохнул выстрел, еще один, но проклятые птицы и не думали пугаться – плескались и ныряли, как будто смерть от раскаленной дроби была не про них. А надо мной и рядом со мной, на расстоянии выстрела, ни одна не пролетала, словно кто пошептал над этим проклятым, гиблым местом и навсегда отвадил дичь, отогнал.

Тут я наконец почувствовал, как устал, как обрыдло все вокруг – вода, обжимавшая химзащиту, упорно сдавливающая плотной массой, вязкая тина под ногами, гнилостный запах меж стеблями камыша. Вдруг стало неуютно и жутко, и захотелось немедля туда, на сушу, к Даше, горячему кофе и теплому одеялу, к сухой, горько пахнущей траве. Знаменитое «Полцарства за коня!» перефразировалось в мозгу на полцарства за твердую землю под ногами!

Я задвигался, переступая с ноги на ногу, снова зачерпнул воды, злобно, в полный голос выругал Костюка:

– Скотина! Черт неумытый!

В ту же секунду, как по волшебству, раздался трескучий звук моторки, и лодка показалась из-за камышового изгиба ставка.

– Эй, сюда! – замахал я рукой, испытывая огромное облегчение оттого, что мучениям пришел конец.

Костюк ответно помахал мне, затем поднял за крыло и показал убитого селезня. «О-го-го!» – донесся до меня торжествующий крик, и в следующую секунду моторка протарахтела мимо и понеслась к селу.

Неприятное предчувствие охватило меня. Сколько еще стоять, смогу ли выдержать или?.. И не поплывешь в этой гребаной резине – наберется водой и утопит, как пить дать утопит! А если пойти небольшими шажками, пробуя, нащупывая ногами дно? Берег в каких-то тридцати метрах, берег пологий – и дно тоже должно быть пологим.

– Скотина! Черт неумытый! И я идиот, и я идиот!..

И я двинулся к берегу – как и задумал: не торопясь, нащупывая ногами почву. Вода тотчас поднялась и встала у груди. Потом я зачерпнул воду, еще раз зачерпнул. Потом дно ушло, вода хлынула через край, потекла по груди и спине к ногам – и химзащита стала тяжелой, почти неподъемной. Тогда я из последних сил рванулся, дно снова выровнялось, и, едва переставляя ноги, я повлекся к близкому берегу и там, на отмели, рухнул на колени. Патронташ и ружье болтались на шее, ударяли по груди, а я стоял на коленях, смотрел на клочки травы на близком берегу и думал, что, когда выползу, повалюсь на эти жалкие клочки и повернусь лицом к небу. Вот только соберусь с силами и поползу…

Позже, придя в себя и немного отдышавшись, я понял, что мог бы и не выбраться из этой передряги. Еще бы полведра воды за отворот химзащиты, – и меня искали бы водолазы. Расплата настигла бы охотника, прежде чем он успел об этом подумать. А ведь все на первый взгляд выглядело так невинно и благолепно – тихая вода, голубое небо, перистые облака, убаюкивающий шепот прибрежного камыша. Смерть, где твое жало? А жало – вот оно, у самого берега, в спокойной заводи, на небольшой глубине!

– Что такое? – обычно внимательная и чуткая, на этот раз с беспечной улыбкой встретила меня Даша. – Намок? Бедненький! А я рыбку поймала! И сразу отпустила, чтобы не мучилась.

– «Вот пуля пролетела – и ага…» – ответно промычал я, брякнув на траву сапоги, из которых перед тем вылил доброе ведро воды. – Сейчас бы водки. А еще лучше – самогона, градусов под шестьдесят…

18. Суета сует

«Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – все суета!»

Настал сентябрь – что-то срединное между летом и осенью, когда днем все еще тепло, вечера тихи и прохладны, а ночами уже хочется завернуться в одеяло. А то вдруг рванется под порывами ветра беспокойная сирень, листик промелькнет и свалится, жалкий, ржавый, зашумит за окном и тотчас стихнет мимолетный холодный дождик.

Потом и октябрь пришел и миновал, сухой, безлиственный, тихий.

Жизнь как бы замерла, остановилась, переводя дыхание в преддверии близкой зимы. Ставки притихли, стояли свинцово-серые, с голыми берегами. А там, где спустили воду, сновали подле уловителей рыбхозовские цистерны – загружались и увозили на продажу товарную рыбу. Там же стояли по пояс в воде грубые краснолицые рыбаки в прорезиненных комбинезонах, черпали подхватами усатых красноглазых карпов, тускло-серебряных толстолобиков и «сорную» рыбешку – темно-серого, разжиревшего на дармовщине карася и алюминиевого отсвета плотвичку. Черпали, опрокидывали в огромный ковш – и стрела подъемника со скрипом утягивала ковш на весы.

Почти незамеченными прошли задержания: братьев-цыган из соседней области, совершивших разбойное нападение на Шинкаря, и бандита Чекени, укрывшегося где-то в степях Причерноморья. Что замечать, если вычислили и задержали преступников не наши, а иногородние опера?!

И на работе у меня – в здании прокуратуры, в гараже, на голых ветвях яблонь и вишен – было сонно и рутинно, словно пыль и паутина веков осели и опутали все вокруг.

Тоска, да и только. Пригашенное состояние. Сон с открытыми глазами.

Даже первый тур президентских выборов, состоявшийся в последний день октября, не расшевелил этого сонного царства. Все прошло спокойно и мирно, во второй тур вышли действующий президент и социалист Морозов. Вышли – и черт с ними, с социалистом и новым буржуа! Неинтересно, ни к чему. Пустословие, болтовня, шулерская ловкость пальцев – для идиотов.

Одним словом, «суета сует, – все суета».

Одно радовало: Горецкий почти не появлялся за эти месяцы. Как будто навсегда исчез, канул, провалился в небытие, – лишь ненадолго пересекались мы при сдаче ежемесячных отчетов.

Неожиданно в начале ноября Александр Степанович позвонил, и снова грозное электричество стало скапливаться над головой. Он не заговаривал об ухе и рыбалке, а велел согласовать встречу с преподавателями и студентами Верховнянского колледжа и подготовить для него выступление – «минут на десять, со статистическими выкладками преступности в районе и фабулами наиболее актуальных дел». Встречу я согласовал, речь подготовил, при этом нутром ощущая первые электрические разряды, проскакивающие в воздухе.

Перед приездом Горецкого я обошел здание и обнаружил, что дверной замок в кабинете Саранчука взломан, как если бы дверь вокруг ригеля грубо расковыряли каким-то острым предметом. Саранчук, как водится, пребывал в суде, и я с пристрастием допросил вездесущую Любку.

– Что? Замок? – изобразила непонимание та и тут же затарахтела, хитро ухмыляясь и подмаргивая в сторону поврежденной двери. – Так это Леонид Юрьевич – вчера вечером закрыл Оболенскую, закрыл и ушел. Случайно или нет, не знаю, со свечой не стояла. А она ножик в столе у Леонида Юрьевича нашла, хороший ножик, охотничий, расковыряла замок и – фьюить! – Любка хихикнула и, словно цапля, вытянула шею и понизила голос: – А что? Утром был слесарь, дверь подправил, замок заменил. Еще бы краской разок мазнуть – и приходи, кума, любоваться!

– Оболенская, значит? С Саранчуком?

– Так молодые, веселые!

– Горецкий сейчас приедет. А дверь… черт знает что с дверью.

– И пусть едет! А вы ему из графинчика, и на ставок… нечего ему тут шастать! Пусть там уток гоняет.

– Любовь Петровна! – изобразил я гнев праведный. – Почему пыль на подоконнике?

– А мы раз, – мазнула полой рабочего халата по подоконнику техничка, – и где пыль? Нет пыли!

Ну что с ней будешь делать? Вот же наглая баба!

Заглянул к Оболенской. Она подняла невинные глаза, и у меня пропала всякая охота выяснять, что у нее произошло с любвеобильным Саранчуком. «Ничего-ничего, работайте!» – жестом показал я и прикрыл за собой дверь. В самом деле, не станешь же объяснять этой сплюшке, что жена у Саранчука – женщина под девяносто килограммов, рослая и могучая, и если уж потянет за патлы – так просто не оторвешь.

– Евгений Николаевич, – скрипнула за спиной дверь, – а можно мне сегодня…

– Нельзя. Сегодня нельзя, Александра Федоровна. Горецкий приезжает.

– Так вы же с ним в Верховню… А я сразу – на часик… Очень надо…

Но я уже уходил по коридору, и долетевший запоздалый вздох меня не разжалобил. Когда отправлюсь с Горецким в Верховню, Саранчук и отпустит – так сказать, во искупление и в надежде…

Во дворе Игорек елозил бархаткой по капоту «семерки» – доводил до блеска после утренней помывки. Полысевший до срока лоб блестел у него от усердия, на щеках пробился румянец. Но похвалить водителя не пришлось – рядом с машиной качала коляску неугомонная Танька. Мгновенно осерчав, я призвал водителя и прошипел, поигрывая желваками и щуря злые глаза:

– Это что такое? Горецкий наскочит, спросит, почему посторонние во дворе, что за коляска, чей ребенок, – и что? Станешь объясняться или мне за тебя?

– Она только сказать и сейчас уйдет… На пару слов, и сейчас уйдет…

Через секунду коляска пронеслась мимо, и по ходу Танька ожгла меня наглым мстительным взглядом. «Мы кгасные кавалегисты», – пропел вослед молодице я, гнусно картавя в подражание автору песни, Дмитрию Покрассу, а Игорьку сурово погрозил пальцем. Но тот не понял моего мрачного юмора – надулся и с остервенением набросился дотирать бархаткой лоснящийся, как кошачье брюхо, капот «семерки».

Тут с дороги посигналили, и в распахнутые ворота я увидел автомобиль Горецкого, разворачивающийся у входа.

– Выступление взял? – опустив стекло, спросил Александр Степанович, и я молча просунул в окно тонкую голубую папку с распечатанным текстом. – Садись, поедешь со мной. По пути почитаю, что ты там сочинил. А твой, – областной кивнул в сторону «семерки», – пусть догоняет. Спереди садись – и давай поехали! У меня времени в обрез.

Машина рванула с места и помчалась, мягко ныряя на ямах и ухабах в щербатом асфальте. Меня на переднем сиденье мотало из стороны в сторону, а Горецкий сидел позади, барственно развалившись и проглядывая, одну за другой, машинописные странички. Иногда он хмыкал и то умащивался на локте, то откидывался на спинку кресла и истомно вытягивал длинные ноги, то пихал меня через спинку сиденья жесткими коленями.

– Сойдет, – наконец милостиво произнес он и зевнул во весь рот. – А ты что, спишь? – пихнул коленом и кресло водителя. – Давай жми! У меня в шестнадцать часов важная встреча.

«Суета сует, – все суета!» – невольно подумал я, испытывая облегчение от того, что Горецкий сегодня надолго не задержится, не надо будет кормить его обедом, заглядывать в рот и поддакивать каждому слову, припоминая про себя пушкинское «Когда же черт возьмет тебя?».

Но суета суетой, а Александр Степанович и вида не подавал, что может куда-то спешить или опаздывать: вышел из автомобиля вальяжно, шествовал неторопливо – сначала по ступенькам бывшего дворца, затем, переваливаясь и слегка раскидывая в стороны носки лакированных туфель, по затертому паркету актового зала. А уж когда взобрался на сцену и уселся за кумачовый стол президиума – и вовсе притормозил: степенно оглядел присутствующих в зале, повернул голову влево и кивнул директору колледжа Черных, повернул вправо и удивленно вскинул брови, будто увидел меня впервые. Затем, как всегда суетливо-угодливый, Владимир Игнатьевич предоставил прокурору области слово.

– Гхм! – прокашлялся Горецкий, снова оглядел зал и начал неспешно читать по бумажке написанное мной.

Потом Александр Степанович отвечал на вопросы, я же стал понемногу расслабляться и позевывать украдкой. А оказалось – расслабляться нельзя, ни в коем случае нельзя, раз такой волчище сидит рядом!

– А сейчас выступит прокурор района Михайлов, – внезапно объявил Горецкий и хищно блеснул глазами: как я тебя? выкрутишься или потонешь?

На негнущихся ногах я выполз на трибуну, абсолютно не представляя, о чем буду говорить. Ведь все самое актуальное и интересное для аудитории я уже сгруппировал и втиснул в текст, сейчас только озвученный прокурором области. Это была откровенная подстава, подлость высшей пробы.

«Подстава, подстава!» – вертелось в голове. И тут я вспомнил историю, произошедшую здесь, в Верховне, когда два друга и однокурсника колледжа, ухаживая за девушкой, крепко повздорили и один подставил другого, подвел под уголовное дело самым подлым и низким образом. Зацепка была найдена: мораль и закон, закон и мораль. Я начал, и речь потекла – легче и свободнее, чем если бы подготовил ее заранее. Такое со мной иногда бывало, – и всякий раз после подобного вдохновения я подшучивал над собой: «Остапа несло».

Вот и сейчас – «Остапа несло».

Когда я закончил, в зале еще секунду-другую стояла тишина: многие из присутствующих знали эту историю «изнутри» и угадали, о ком речь, хотя я не называл имен; знали и то, чем подстава завершилась (предатель оказался на скамье подсудимых, справедливость восторжествовала). И я не удержался – польстил себе, что не столько история заставила задуматься, а «мораль сей басни», к чему я, собственно, вел. Затем я еще что-то говорил, затем отвечал в свою очередь на вопросы, – на том встреча и завершилась.

– Евгений Николаевич?.. – провожая нас до машины, подмигнул мне, как делал это и в прошлый наш визит, ушлый Черных.

«Ни в коем случае!..» – мимикой и запретительным жестом остановил я ненужное рвение, – и коньяк, как и в прошлый раз, остался в директорском сейфе – дожидаться лучших, благоприятных времен.

– Хорошая аудитория, – сказал Горецкий, когда Черных откланялся, и поманил меня в сторонку, в густую тень дубовой аллеи. – И встреча прошла неплохо. А скажи-ка мне вот что. Скоро второй тур выборов, а в районе черт знает какие настроения. Морозова празднуете? Празднуете или нет?

Я утвердительно кивнул головой.

– Черт знает какие настроения! – повторил Горецкий и впился в меня желтыми буравчиками-глазами. – А ты-то как? Ты за кого?

– Честно? Голосовал за Морозова.

– Ну, это… Морозов – вчерашний день. Тянет назад. – Он поглядел еще жестче и пытливее, подергал стрелочкой-усом и вдруг спросил – уже иначе, с неожиданной улыбкой на хищном птичьем лице: – А если я скажу – надо за президента? Президент – наш человек! Ему бы еще пять лет – и, будь уверен, наведет в стране порядок. Слыхал поговорку: коней на переправе не меняют?

– Кажется, это сказал Авраам Линкольн?

– Тем более! Поэтому надо!

– Надо? Ну, если надо, – тянул я, недоумевая – ему-то что, Горецкому, за кого буду голосовать, если от моего голоса все равно ничего не зависит? – Если надо – могу за президента.

– По совести? Честно, без дураков?

Я подтвердил: по совести, честно, без дураков.

– Вот и чудненько! А то я взялся район подтянуть – поездить по селам, встретиться с людьми, ненавязчиво растолковать, разъяснить. Там, наверху, одобрили… А как же работать, если не на кого опереться?

Вот оно что! Он взялся, а мне доведется подпирать… Коту сливки, мне в лучшем случае – запах сливок… Но дал слово – уже не отступишь. Выжал из меня слово, черт усатый!

– Одним словом, готовься. Две недели осталось – головы поднять будет некогда. Ну, я поехал, – сказал областной, подавая на прощание узкую сухую ладонь. – Опаздываю уже. Может, есть путь покороче?

– Есть. Через лес, на Вчерайше. А там – через Чернорудку.

Тут он замер на секунду, фыркнул в усы и вдруг ухмыльнулся:

– То-то я думал: почему тебя не поймали? Велел гаишникам остановить машину, как только намылишься домой, и – на стоянку, но не поймали. Есть, выходит, другая дорога. Ну ты и жук, Михайлов! Ну и жук!

«Суета сует, – все суета!» – в который раз за сегодня подумал я, когда автомобиль Горецкого скрылся за поворотом. Пора было и мне возвращаться. Но едва я занес ногу, чтобы сесть в «семерку», откуда-то вылетел, как черт из табакерки, Владимир Игнатьевич Черных и загородил нам путь животом.

– Уехал? – будто запыхавшийся тюлень, затараторил он. – Ну и ладно, и пусть! А вас милости прошу, милости прошу, Николаевич! Сколько мы не виделись? С лета! А уже осень. Лист облетел, нет листа. Так и жизнь облетит. Зябко-то как, паршиво! А у меня в сейфе… у меня в сейфе… Знали бы, какой коньяк у меня в сейфе! А Игорек – Игорек подождет. Он еще сессию не сдал, ваш Игорек…

19. Слепых ведут безумцы

И покоя не стало у меня – почти по Блоку: «покой нам только снится». Волей-неволей я был втянут в водоворот избирательной кампании.

Начали с того, что Горецкий с Репкиным – главные действующие лица намечавшегося действа – сговорились у меня в кабинете, как охватить район и какие населенные пункты берет на себя каждый. И пошло-поехало…

Ковалик не появлялся – по слухам, где-то носился по району, выступал, манил, обещал. Зато в кабинете у меня было вавилонское столпотворение – что ни день, из области наезжали новые лица, а Горецкий – тот сидел почти безвылазно: на правах хозяина принимал, согласовывал маршруты выездной бригады, а бывало, отправлялся с ними «пощупать народец». Но перед тем я организовывал легкий завтрак: бутерброды, кофе, чай, а то и коньячок, если у гостей было к тому настроение. Надежда Григорьевна Гузь носилась вместе со мной – меняла чашки, полоскала блюдца, выносила пепельницы, полные окурков. Остальные как бы исчезли, укрылись в складках местности, занятые своим делом, и почти не попадались мне на глаза.

Приставной стол в кабинете был липок от пролитого коньяка и завален грязными тарелками, объедками и окурками. Дым стоял коромыслом, и когда вечерами я появлялся дома, Даша морщилась и молча вывешивала костюм, провонявшийся табаком, проветриться за ночь на балконе. А мне говорила – без упрека, больше сочувственно, с сожалением и беспокойством:

– Ты сопьешься, Женя. Скорее бы уже этот балаган закончился.

А Игорьку строго-настрого наказывала – не оставлять меня одного и ни в коем случае не позволять садиться за руль.

– Всякий раз как подумаешь уступить, вспомни то место у Сокольца.

Игорек морщил лоб, припоминая, и клялся, что никогда больше, ни при каких обстоятельствах, ни за какие коврижки… Скорее выбросит ключ замка зажигания, чем пустит меня за руль…

Но бывало, вечерами, когда гости разъезжались и мы оставались одни, я зазывал водителя в кабинет, звал и секретаршу, набегавшуюся за день, и мы допивали невыпитое, доедали несъеденное, отстраненно и устало, как если бы таскали на спине камни. Затем Гузь отправлялась домой, уныло цокая каблучками, а Игорек садился за руль, выжимал газ и мы мчались домой – мимо нашего места под Сокольцом. И, проносясь, старательно не смотрели в ту сторону. А самодельный обелиск по-прежнему виднелся на обочине, ветви кустов подле него мотались на ветру, озябшие и сырые, а у основания лежали палые темно-бурые листья…

Кто только не побывал за эти две недели в моем кабинете! Заместитель председателя областной госадминистрации Григорий Григорьевич Руденко, плотный, коротконогий, мордатый, с вечно красными, будто крепко навеселе, щеками и бычьей шеей, не отправлялся на встречу с «народцем» без доброй порции коньяка и сального анекдота. Главврач областной санэпидстанции Александр Евстафьевич Волочков, длинноногий и длинношеий, как гусь, не пил вовсе – только зеленый чай с жасмином, без сахара, и при этом брезгливо разглядывал на свет чистоту чашки. Директор областной телерадиокомпании Иван Гордеевич Боклан едва пригубливал из стопки и хитро поглядывал по сторонам, как если бы прислушивался и присматривался не просто так, а все сказанное брал на заметку. Были и еще какие-то невнятные лица – «рангом пониже, фактурой пожиже», как обронил однажды хохмач Руденко. Черт их знает, кто они были такие! Мне и тех, кого знал, хватало с головой. В эти дни я озабочивался иным – где бы раздобыть бутылку-другую коньяка, кусок балыка и головку сыра, поскольку в кармане давно сквозило от безденежья; а ведь нужны были еще чай и кофе, минеральная вода и свежий батон, лимон, в конце концов, чтобы им пусто было, гостям! Хорошо, Мирошник, Федюк и еще кое-кто отзывались на нескромные просьбы, – и я брал и коньяк, и кофе, и чай; а приперло бы к стенке – взял бы и борзыми щенками.

– Тоже мне агитаторы! – ухмыльнулся в одну из таких минут унижения и позора Мирошник. – Сусловец с братьями – вот агитаторы! Сели в машину, ружья наперевес – и по селам: «Кто против батьки, постреляем к свиньям!» И смешно, и плакать хочется, а действует. Народ-то у нас боязливый, глупый. А вы – дадим газ, не дадим газ…

– Кто это вы?

– Да не о вас речь, Николаевич, бог с вами!

– А я вот где-то читал, что после выборов, как и после женитьбы, редко получаешь то, что хотел, – вмешался в разговор Лёпик, крутившийся на подхвате. – Новость знаете? Наша Самсонова переметнулась к социалистам! А раньше все проповедовала: коммунисты еще не сказали последнего слова. Выходит, уже сказали.

– Что, Николаевич, Горецкий сидит? – спрашивал Мирошник, кивая на автомобиль областного, укрытый во дворе прокуратуры.

Я молча поигрывал желваками и щурился на тусклый солнечный свет, оттягивая минуту возвращения в прокуренный кабинет.

– Николаевич, ну их… – Лёпик выводил матерные слова, и подмигивал хитро, и доверительно брал за рукав. – Пусть сидят и греют (опять матерное слово, обозначавшее, что должно греть гостям), а вы давайте с нами. Мы с Васей сейчас махнем в лесок, а там тишина… (И подзаборное междометие, обозначавшее тишину). Сальце с чесночком и «беленькая»… – Я невольно проглотил слюну и завздыхал. – А эти пусть преют и воздух портят. Едем, а, Николаевич? А?

– Что болтаешь? Куда Николаевич поедет, в какой лесок? – одергивал приятеля Мирошник, а у меня интересовался, понизив голос: – Ну, что там с ДТП? Расследуете? Говорят, Морозов петицию прислал?

Я дернул щекой, как от зубной боли: еще один борец за справедливость – Морозов!

На днях случилось дорожно-транспортное происшествие с некой Евой Комарницкой, доверенным лицом Морозова. Суетливая баба неслась через дорогу напротив поликлиники, где крутой поворот с подъемом, видимость ограничена и не всякий водитель сумеет притормозить перед пешеходным переходом. ДТП как ДТП. Комарницкая в больнице с переломами, водитель задержан, возбуждено уголовное дело. Но неожиданно в прессе пошли, одно за другим, громкие заявления Морозова о преднамеренном наезде, едва не о покушении, происках политических противников, запугивании, затем жалоба на имя генерального прокурора была спущена в район с жестким контролем. Я должен был регулярно отчитываться о ходе расследования, и все на нервах, с истеричными звонками «сверху». Дошло до того, что Демидович решил встретиться с Самсоновой, колесившей по району с предвыборной агитацией, и спросить: какого, собственно, рожна?..

– Александр Александрович считает, что сейчас главное – прозвучать, – отвечала та, с придыханием называя Морозова по имени-отчеству. – Политика – дело тонкое. Не из-за чего нервы палить. Пройдут выборы, и все затихнет. А пока любой шум на руку. Потерпите, Виктор Михайлович. Если победим – вам зачтется.

Но я не сказал об этом Мирошнику – подергал щекой и вернулся в свой прокуренный кабинет, который про себя стал называть по-чеховски – палата № 6.

В субботу накануне второго тура я смог, наконец, передохнуть – не так от трудов праведных, как от бардака последних двух недель. А в воскресенье утром отправился в район – на этот раз с ночевкой, чтобы «держать руку на пульсе». Каждые три-четыре часа я по телефону докладывал Горецкому, как проходят выборы, нет ли происшествий и в целом об обстановке в районе. В перерывах общался с Репкиным, засевшим в администрации с той же целью, и пил водку с кем-либо из знакомых, забредших «на огонек». Был Демидович и, сразу за ним, Пожарский с Карманчуком, оба изрядно навеселе, забредал зачем-то Козлов, но, разглядев через дверь недруга, Карманчука, развернулся и, уходя, бухнул в сердцах створкой.

– Что это он тут расхлопался? – возмутился Игорь Маркович и с пьяной злобой кивнул в сторону, где сейчас только промелькнул и скрылся Козлов. – Вот же человек! Хотите посмеяться? – Он полез в карман, вытащил записную книжечку и, полистав, близоруко всмотрелся и стал с запинкой читать какие-то нелепые, с его точки зрения, высказывания Козлова в судебных прениях. – И это юрист, это бывший прокурор! А?

– А я, – в свою очередь сказал Пожарский, делая значительным красное лицо и вываливая на стол пудовые кулаки, – а я вопрос перевода помещения телеателье из нежилого в жилое даже на сессию не вынес. Как они ни давили, не вынес.

– Кто они? – спросил Карманчук.

– Они! – таинственно покрутил в воздухе пальцем поселковый голова. – Ваш Демидович бегал, просил, – в упор поглядел на меня тяжелым взглядом он. – Я говорю: вы мне сесть предлагаете? Потому что незаконно!

– А они?

– Репкин распоряжением администрации взял и перевел! Незаконно! Но это до поры до времени, а там кто знает, как обернется. Выиграет выборы Морозов, со всех спросит. А я ему поясню: они, Александр Александрович!..

– Очень даже может быть, – закивал Карманчук. – Давно пора!

А во второй половине дня ни с того ни с сего явился адвокат Джикаев, бывший милицейский замполит, с полной авоськой выпивки и закуски, – как пояснил, «скрасить дежурство», – и мне не хватило характера выставить его за дверь. Хотя про себя подумал: «Тоже мне друг ситный!..»

– Гостей принимаете? – звякая авоськой, льстиво прогнулся Джикаев.

Когда-то я хотел быть адвокатом. Потом посмотрел на это дело вблизи и понял: Плевако в наши дни невозможен, разве только где-то там… А в нашем суде знаменитый юрист прошлого не выиграл бы ни одного процесса, потому что в прежние времена вскрывал корни преступления, а нынче судят само преступление. Что до меня, я не смог бы выдавать черное за белое или лебезить перед судьями, как поступают многие известные мне адвокаты, или ублажать прокурора. А те, кто не желает поступать подобным образом, редко выигрывают процесс, потому что в судах действует правило: «Друзьям – все, врагам – закон». Не во всех судах, разумеется, но исключение не отменяет правило.

В районе адвокатствовали двое – Козлов и Джикаев. Первый враждовал с Карманчуком – как я понял, по причине злопамятности Игоря Марковича: в бытность прокурором несдержанный и властный Козлов, случалось, унижал тогдашнего начальника следственного отдела, гонял как сидорову козу, еще и прозвище Шмордяйкин пустил в обиход. Потом статус-кво изменился, и адвокат Козлов стал проигрывать процесс за процессом, не без неправедного судейства Игоря Марковича Карманчука.

Вторым был Джикаев, державшийся как бы в тени опытного Козлова, но постепенно переманивающий клиентуру – опять же не без благотворного участия Карманчука, с которым хитрый Джикаев завел дружбу.

Мы выпили и еще выпили: Джикаев по полной, я – процеживая сквозь зубы и более половины рюмки оставляя недопитой.

– Вы птица вольная, я на службе. Ночь впереди, – пояснил я, и адвокат понятливо закивал головой.

– Жаль, не взял баян, – сказал он после третьей рюмки. – Играю, когда душа к чему-то стремится… к чему-то такому… «Полонез Огинского», песни украинские … «Ой, летіли дикі гуси»… Когда был замполитом, организовал в отделе хор – пели не хуже профессионалов. В столице, на Дне милиции, выступали, грамоты имеются, дома на стенке висят, в рамочках, чтоб знали.

«На фига козе баян!» – думал я отстраненно и дремотно.

– Я еще музыку пишу, – подперев щеку, раздумчиво говорил Джикаев. – На стихи районных поэтов. Вы, случайно, не пишете стихи, Николаевич, а то бы я… Жаль! Жаль, нет баяна…

Так мы пили и неспешно разговаривали ни о чем, день тянулся, сухой, холодный, а когда выходили на крыльцо проветриться – казалось, поселок вымер, и только возле дома культуры, у избирательного участка, отдаленно звучала музыка – слышен был барабан и высоко забирающая труба.

Потом я говорил по телефону, записывал какие-то циферки на бумажке и передавал их в область, а Джикаев сидел, покачиваясь, и поглядывал через стол на мою писанину. А когда бутылку прикончили – вернее, он прикончил, – поднялся и с низким, нижайшим поклоном исчез, как и не бывало.

Незаметно подкралась ночь. В кабинете стало зябко, одиноко, и я начал чаще названивать Репкину, к которому стекались первые результаты.

– Что вам сидеть одному, – сказал наконец Иван Дмитриевич. – Идите к нам. Здесь штаб, здесь тепло. А звонить можно и отсюда.

В четырехэтажном здании администрации было сумеречно и безлюдно. Пустынные коридоры тянулись в неведомое и пропадали в полумраке, двери по обе стороны коридоров были заперты, и только в приемной Репкина горел свет. На телефоне сидел секретарь администрации и заносил в таблицу такие же циферки, с какими игрался в прокуратуре и я. Он молча пожал мне руку и кивнул на кабинет Ивана Дмитриевича: «У себя». Но и здесь было пусто, как пусто было повсюду, оттого электрический свет под потолком показался мне тусклым и сирым, и отсветы на полированной мебели показались такими же, тусклыми и сирыми, и шторы на окнах, и несколько толстых книг в шкафу за стеклом. На звук моих шагов из комнатки отдыха, скрытой за фанерованной стенкой с дверцами, выглянул Репкин – усталый и как бы усохший, с серым осунувшимся лицом и темными набрякшими подглазьями.

– А, Евгений Николаевич! – сказал он и жестом пригласил в комнатку. – Ну вот вам и предварительный результат: опять Морозов! Сколько усилий, и что теперь? Я уже доложил в область. А вы?

– Позвоню от вас. Дайте последнюю сводку.

Я сел к столу Репкина и набрал номер Горецкого.

– Уже знаю, – как-то вяло, со вздохом отозвался на том конце провода знакомый голос. – Зато в целом по стране взяли верх. Ты сейчас где? У Ивана Дмитриевича? Давай закругляйся – и домой, спать.

И дал отбой.

– Ну как? – так же вяло, как и Горецкий, спросил меня Репкин. – Все?

Я кивком подтвердил: все. В районе во втором туре победил Морозов, а в целом по стране – президент с редеющим, взбитым, будто сливки, коком на голове и красными кроличьими глазами.

– «Слепых ведут безумцы…»

– Что? Какие безумцы? Ах, Шекспир! – пробормотал выпотрошенный, утомленный Репкин и поманил меня в комнатку для отдыха. – Пойдемте – по сто грамм. Сюда, в комнатку… Там никого, один только Самойлович мается, председатель Совета, говорит – давно с вами не пил… Вот же незадача! Ведь неплохой в целом район, а что творят, что творят!..

20. Как оказалось…

Я так и сказал Даше, когда выборная вакханалия завершилась:

– «Слепых ведут безумцы». – И добавил: – Кажется, из «Короля Лира».

Но моя памятливость не порадовала или, как бывало порой, не вызвала скептической усмешки – только отстраняющее движение ладонью: «Опять не вовремя и не к месту!..»

Оказалось, в ее ведомстве грядет проверка, – ей не до выборов, как и не до меня. И мы стали как бы сами по себе: я отключился, завис в пространстве между «было и прошло» и «когда-нибудь потом будет», – и все, что «сейчас, сегодня», исчерпывалось этой счастливой отключенностью. А Даша в своей сосредоточенности на проверке не замечала моего молчаливого, вечернего и утреннего, присутствия. Она примеряла у зеркала то одно, то другое платье, подкрашивала глаза, наводила брови, а то вдруг хваталась за какие-то бумаги и, полуодетая, углубленная в себя, подогнув голое колено и устроившись в уголке дивана, листала, подчеркивала, переносила в деловой ежедневник, как ей представлялось, важные и необходимые мысли из этих бумаг. Затем молча и наскоро пили кофе, проливая из чашек и обжигая губы, и я подвозил Дашу к зданию исполкома – не с парадного входа, а с торца, чтобы какой-нибудь идиот не увидел, как прокурорскую жену на служебной машине на работу возят. Жена торопливо смотрелась в автомобильное зеркальце, чмокала меня невидяще в щеку, бледнела скулами и убегала. Я же, дождавшись, пока Даша взбежит по ступенькам и скроется в дверном проеме, поворачивал в сторону Приозерска.

О начавшейся проверке я не особо волновался – Даша была у меня умница каких мало, и не потому умница, что жена и я был пристрастен в этом вопросе, а потому что потому… Единственное, что меня слегка беспокоило – то, что начальница ее, Мальвина Максимовна, была редкая тварь и профура, – именно так я называл эту мадам: «тварь и профура». Мальвина Максимовна рядилась Даше в подруги, но мы с женой прекрасно понимали – начальница Дашу едва терпит, вынуждена терпеть, но готова, с иезуитской ухмылкой на узких губах и со сталью в мертвенно-стылом взгляде, сделать какую-нибудь пакость, подставу, чтобы отодвинуть красивую и умную конкурентку с глаз долой. Ибо красивой и умной и в отделе, и в исполкоме могла быть только она одна, Мальвина Максимовна Пляшкевич.

По складу характера я всегда был доброжелателен к людям и потому нередко слеп, искренне веря, что врагов у меня с Дашей нет и быть не может – по определению не может. И хотя по отношению к Мальвине Максимовне я был последовательно недобр и, может быть, даже предвзят, потому что она оказалась конченой тварью и профурой, и ничего с этим скверным чувством поделать было нельзя, слово «враг» казалось мне чрезмерным по отношению к этой женщине. А вот что чувствует к нам она, оставалось тайной за семью печатями. Подозреваю, все было там, у нее внутри, сложно и непредсказуемо – этакое клубящееся марево с редкими просветами и засасывающей тьмой.

Она появилась в нашей жизни не сразу – первоначально маячила где-то на обочине, и только изредка в Дашиных рассказах проскальзывало ее имя.

Впервые я услышал о некой учительнице истории Пляшкевич, которая разработала методичку «Как изучать труды Ленина в седьмом классе» и была тотчас замечена, признана учителем года. Методичку размножили, разослали в школы, а Мальвина Максимовна начала давать открытые уроки, проводить семинары, ее имя замелькало на совещаниях, в докладах, и в скором времени она была назначена завучем. Тут и пошли чудеса чудесные: новоиспеченного завуча потянуло от ленинских трудов в сладкую жизнь учительской богемы. По городу поползли слухи, что после занятий, когда в школе, кроме сторожа, и быть-то некому, из кабинета истории доносятся музыка, смех, пьяненькие вскрики – и так до глубокой ночи. Затем случился скандал, когда муж одной из молоденьких учительниц ломился в запертую изнутри дверь, сторож сдуру вызвал милицию, – и наряд с трудом уговорили, что вызов ложный, протокол о нарушении общественного порядка составлять не надо, ни в коем случае не надо, сами разберемся! Ревнивца едва утихомирили, усмирили, молоденькая дура плакала, затем все, и ревнивец в том числе, допили то, что осталось, и разбрелись по домам. А в городе фамилию Пляшкевич вскоре переврали с ухмылкой на Бутылочник – в красноречивом переводе с украинского языка на русский.

Скандалы не утихали, по городу поползли слухи, один другого гаже и завлекательней. Затем в горком пришла анонимка о прежней замечательной жизни Мальвины Максимовны в неком селе Перебродово, где она начинала трудовой путь.

– Это черт знает что! – прочтя анонимку, воскликнул второй секретарь горкома партии Рафаил Романович Петровский, втайне симпатизирующий Мальвине Максимовне. – Надо ехать разбираться. Экая незадача!

И он поехал, поспрашивал, наслушался всякого. А вернувшись, только и сказал, глядя в зеркало на свое отражение и почесывая длинный мясистый нос:

– Ее или гнать, или повышать надо, – третьего, как говорится, не дано.

И Мальвину Максимовну Пляшкевич назначили директором одной из школ, стоявшей вроде как на отшибе, но вместе с тем перспективной хотя бы потому, что к старому, ветхому зданию пристраивалось новое. А это значит – новые классы, новая мебель, новые учителя, новая жизнь.

И Мальвина Максимовна развернулась во всю мощь своей энергичной и деятельной натуры. Школа, не без помощи курирующего стройку Рафаила Романовича Петровского, была в полгода достроена, и так хорошо достроена, что вскоре после открытия нового здания Мальвина Максимовна обставила свою квартиру импортной мебелью и родила дочь. Злые языки поговаривали: красным личиком и длинным носом новорожденная разительно напоминала второго секретаря горкома партии Петровского.

Но тут настали иные времена: в начале девяностых страна рассыпалась, партийные бонзы вынесли портфели из Белого дома, старый флаг спущен и на флагштоке затрепетал флаг новый, – и Мальвина Максимовна ринулась в новую жизнь с удвоенной энергией. По ее повелению один из классов был оборудован под Світлицю: фанерная, разукрашенная петухами и мальвами хата с плетеным из лозы тыном, на тыне – глечики с рушниками, в углу – печь с ухватами и глиняными мисками. Педагоги нарядились в вышиванки – и по праздникам зачинался вертеп. Пели, плясали, угощали гостей варениками с творогом, вишнями, ливером, капустой. В Світлиці проводились семинары по изучению и возрождению народных традиций, бывали гости и делегации из других областей. А по вечерам, в узком кругу лиц, допущенных к действу, к вареникам подавали варенуху, рассказывали анекдоты и пели с намеком:

На городі чорна редька,

Любить мене хлопець Петька.

Ой, мамо, що буде,

Як він мене не візьме?

На городі огірочки,

Мабуть, будуть сини й дочки.

Курировал народоведческие семинары все тот же Рафаил Петровский, успевший до известных событий отречься от партбилета, пересесть в кресло заместителя председателя горисполкома и ведавший в городе культурой. Его усилиями Мальвина Максимовна перебралась в исполком и стала руководить отделом, в котором работала Даша.

Тут настал и мой черед познакомиться с мадам Пляшкевич. Сначала она едва не погорела на афере, связанной с организацией детского питания в школах, через Дашу попросила меня о приватной встрече с Гринишиным, я не смог отказать, после чего счастливо выпутавшаяся Мальвина Максимовна зазвала нас с Дашей на шашлыки. Были лес, берег у реки, июльская шелковая трава, слепящее солнце. И была женщина, сидела напротив меня, – маленькая, круглолицая, нарядная, как красивая мартышка, с наглым, бесцеремонным взглядом бесцветно-голубых глаз, с улыбкой змеи и раздвоенным язычком, – что ни слово – укус, злая насмешка над вся и всеми с каплей яда на кончике языка, – женщина циничная и готовая на любые авантюры. Рядом с ней сидел супруг, тихий, невидимый, как тень отца Гамлета. И восседала она сперва в расстегнутой блузке, затем блузка слетела, и она осталась в купальнике, из которого выпирало белое пухлявое тело с нездоровой мучнистой кожей. Но ей, по всей видимости, нравилось собственное тело, нравились пухлявость и мягкие сдобные груди, вздымающиеся поверх лифа, – иначе не выставляла бы их напоказ, как если бы была Афродитой, родившейся из пены морской, а не мартышкой с пережженными перекисью кудряшками.

«Какого рожна? – думал я, впервые испытывая неприязнь не просто так, не с чьих-то слов или по слухам, а увидев мадам въявь, в купальнике и зазывно глядящую. – Мужик рядом, и не просто мужик – майор внутренних войск, а ты глазами сверкаешь!»

Затем я был назначен прокурором, большую часть времени проводил в районе и все меньше вникал в Дашины дела. А мадам Пляшкевич, напротив, быстро освоилась на новом месте и вольно распростерла широкие крылья.

– Распростерла, как летучая мышь, – так и сказала мне однажды Даша. – Перепончатые, с коготками. И всех накрыла, всех под себя подмяла.

– А ты что? – спросил я, не особо вникая, потому что верил – Дашка в обиду себя не даст. – И тебя подмяла?

– Остерегается. С другими пьет, а на меня навалила работу и погоняет: ты умница, ты справишься, а вот сделай-ка еще это!.. – Тут жена засмеялась, припомнив что-то забавное. – Я как-то не утерпела, принесла ей методичку…

– Ту самую, про изучение трудов Ленина в седьмом классе?

– Ту самую. А она хоть бы глазом повела, фыркнула только: «Зачем всякий хлам собираешь?» Я не удержалась: как зачем? для истории. Видел бы, как она посмотрела! Как кобра из листьев… Мне почему-то кажется, она едва меня терпит, но до поры молчит. Я чувствую, знаю. Придет, обнимет: «Ну что, подруга?» – а у меня точно мурашки по коже.

– Может, тебе уйти оттуда? Подыскать другую работу?

Жена близоруко щурилась и пристально, не без укоризны взглядывала на меня: серьезно? это говоришь ты, прокурор? – и упрямо мотала головой: с чего бы уходить? я на своем месте. И снова взглядывала: эх ты, а еще мужем назвался!..

– Дашка, я вмешиваться не буду, – отрезал я, но в душе решительность, с какой говорил, представлялась зыбкой и неверной.

Но еще более зыбкими и неверными представлялись результаты войны, которую вряд ли удастся легко выиграть, воюя из Приозерска, без должных полномочий и рычагов влияния здесь, в городе. Да и с чего вдруг воевать? Из-за женских обид и неверных ощущений? Хотя, если уж припечет, можно было подключить кое-кого… Но так не хотелось, так не хотелось!

И все-таки однажды я едва не сорвался. В тот вечер я долго ждал Дашу с работы, явилась она затемно, донельзя злая, наэлектризованная, как струя тока в оголенном проводе. Зашвырнула сумку, сбросила сапожки и, ни слова не говоря, скрылась на кухне. Там она что-то уронила, раскокала – звон был такой оглушительный, жалобный, фарфорово-стеклянный, что я не утерпел и заглянул на кухню. На полу белели крупные осколки – сразу и не поймешь, что разбито. А Даша, стоя у плиты, чиркала и ломала спички, одну за другой, и почти все содержимое коробка было уже изломано ею.

– Ну? – осторожно спросил я – осторожно, чтобы не растревожить в ней это убийственное скопление электричества. – Что разбила?

– Отстань! – не оборачиваясь, неожиданно резко и грубо сказала жена – неожиданно, потому что подобного за ней не водилось, и сломала еще одну спичку. – Прости, – уловив затылком мое изумление, тотчас поправилась она. – Хочу чаю. Только руки вымою – и чаю…

Она отшвырнула коробок, протиснулась мимо меня в ванную, открыла там кран. Я слышал, как в полной тишине лилась вода, вяло и долго – больше ни звука не долетало, кроме плеска струи об умывальник. Потом засвиристел чайник, – и я на минуту отвлекся, взявшись засыпать в заварник чайный лист и заливать его кипятком. А когда поднял глаза, Даша стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела на меня исподлобья.

– Чай, – сказал я только затем, чтобы сказать что-то, потому что было непонятно, что с ней, почему смотрит так, словно виноват в чем-то, хотя не я, а она явилась домой на пороге ночи. Но и расспрашивать не хотелось – пусть уж сама…

И она промолвила: «Мальвина»…

Как оказалось, в конце дня та явилась в кабинет к Даше и велела, как взяла моду общаться с «подругой», – коротко, в повелительном наклонении: «Поехали!» Как оказалось, это повеление звучало не раз – больше по работе, с поездками в школы и дошкольные учреждения. Но случалось, «подруги» вдруг оказывались в ресторане, в компании «нужных и влиятельных людей», или того хуже – за городом, чтобы, как со смешком изъяснялась циничная Мальвина, «пошуршать осенним листом». До поры Дашка молчала, потому что все выглядело вполне пристойно: листья шуршали, птички пели, воздух пах сладковатой осенней свежестью, как пахнет разрезанный огурец. И была курица-гриль или еще что-то было, и легкое виноградное винцо, и коньячок был; и сгоревшие в осеннем огне листья шуршали, когда Мальвина со своим любовником уходила в лес «размять ноги»…

Тут-то меня впервые шарахнуло: Мальвина? С любовником? А Дашка здесь при чем? При чем здесь Дашка?!

Как оказалось, у мадам Пляшкевич завелся любовник, и не простой – из областных милицейских чинов, подполковник Анкудинов, а свел парочку начальник горотдела Андрей Остапенко по кличке Кашкет, или, с ехидным вывертом, – Кешкет. И когда этот самый Кешкет увязывался сопровождать своего начальника, мадам в свою очередь тянула за собой Дашку.

– Это еще зачем? Какого черта?!

– Нет-нет, все было пристойно! – торопливо заверила меня Даша. – Не поверишь, Андрей Андреевич – человек деликатный, рассказывал о семье, о дочерях: чем увлекаются, кем хотят стать. Ничего такого, что ты сердишься?!

И тут я впервые обозвал Мальвину Пляшкевич тварью и профурой.

У Даши голова ушла в плечи, на глазах выступили слезы.

– Дальше что? – накаляясь злобой, наседал я. – Тварь и профура, тварь и профура!.. А ты-то зачем?..

А сегодня Кешкета не было, залопотала Дашка. И когда парочка ушла в лес размять ноги, к ней, к Дашке, стал «клеиться» водитель Анкудинова, тип наглый и скользкий. «А мы что же?» – «Что мы? Кто это мы?» – «Ну, мы с вами. Почему бы и нам не прогуляться?» – «С вами?» – «Со мной! Почему бы – не со мной?» – «А вы смотрелись в зеркало? Нет? Поглядите, увидите кое-что занятное». – «Что именно?» – «С таким лицом только ежей пугать!»

– И? – свирепея, процедил я сквозь зубы.

– Ну что ты сердишься? Он надулся, включил музыку и ходил вокруг машины. На меня и не глянул больше. Потом уехали домой – и все. Просто я подумала – без Мальвины не обошлось. Это она его подбила, чтобы и я…

– Тварь и профура!

– Чтобы и я – как она… Тогда бы точно меня подмяла… Держала бы в руках…

– Тебя только это волнует? А ты, ты себя не волнуешь?

– Женя, ну что ты, Женя?!

Я отставил заварник, молча отстранил пытавшуюся встать у меня на пути жену, ушел в спальню и прикрыл за собой дверь. На душе было липко и грязно, как если бы соприкоснулся с чем-то немыслимым и отвратным и весь вымазался, с головы до ног и внутри. Впервые к Дашке «клеились» так нагло и откровенно, и будь я простым работягой – отыскал бы ухажера и набил ему морду. Но для меня мордобитие означало одно – прощай, должность. И не выход драка, не выход. Как не выход устроить Мальвине скандал: скандалят только идиоты, не мужское это дело – скандалить. И поговорить с тварью по-человечески не удастся: ясно, что услышу в ответ: «А зачем она поехала? Ее кто-то принуждал?» И не докажешь, что принуждение было, но было – как бы это сказать? – опосредованное, подлое и лукавое. И что да, поехала – поехала неохотно, но без задней мысли, не подозревая, куда и с какой целью ее тянут с собой. Нет, скандал только повредит Дашкиной репутации, а меня выставит дураком. И наехать на мадам втихую не удастся: ей поскандалить – к вящей славе, мне с Дашей – замараться еще больше.

Ну зачем, зачем ей надо было туда ехать?!

Скрипнула дверь. Дашка с повинной головой проскользнула в спальню, присела на край кровати, положила мне на плечо ладонь, заглянула в глаза. И у меня внезапно бухнуло сердце – не потому что не поверил и усомнился, а потому, что даже мысль о случившемся была невыносима и мучительна для меня. А она, удерживая руку на моем плече, шепнула с нежным нажимом:

– Подумал, да? Подумал! Не надо, не смей! Что бы ни случилось – ни с кем другим, никогда!..

«Знаю», – хотел сказать я, но вместо этого пробурчал:

– Дура ты, Дашка! Отшлепать бы тебя, да некому.

– Еще чего! – засмеялась она и уткнулась в мою грудь лицом. – Только попробуй – глаза выцарапаю! Знаешь, какая я кошка-царапка!

С того дня Даша начала остерегаться внезапных поездок с Мальвиной Пляшкевич – по крайней мере, ничего такого больше не случалось, а может, попросту не достигало моих ушей. Я, грешным делом, даже подумал, что она проявила характер и высказала твари все, что о той думает. Признаться, эта мысль льстила мне больше любой другой. Тогда льстила, после той поездки в лес, но теперь вдруг напрягла: что, если Мальвина затаила злобу, а проверка – отличный повод, чтобы выместить злобу на Даше? Что – если, и не лучше ли было в таком случае промолчать? Но если только эта тварь попробует – пусть пеняет на себя!..

– Пусть пеняет на себя! – негромко повторил я, но с той решимостью, которая иногда накатывала на меня и толкала к очередному неразумному и непредвиденному срыву.

21. Неверная страна любовь

И снова потянулся день, обычный, в суете и мелких заботах. Горецкий не объявлялся, и я был несказанно этому рад. В администрации стояла после выборов мертвая тишина – ни звонков, ни заседаний, ни неотложных дел, – притихли и затаились: какой ветер повеет из столицы? Один только Ковалик, как шепнул мне с усмешкой Демидович, проявился, и тот опосредованно – в Белиловке, все-таки проголосовавшей за Морозова, газовщики заморозили строительство газопровода: оттянули технику, поставили на трубу заглушку, а траншею забросали землей. Сам же Демидович сиял как медный грош: в бывшем помещении телеателье наконец-то затевался ремонт, и он бегал туда каждые полчаса – держал ход работ на личном контроле.

В прокуратуре тоже было буднично и покойно. Неугомонный Саранчук в обеденный перерыв все так же раздевался до пояса и, несмотря на позднюю осень, обмывался под краном. Все так же глядела из окна на его лепной торс заторможенная Оболенская, курила и, словно засыпающая курица, заводила под синие веки оловянные глаза. В конце дня все так же тянуло самогоном от золотозубой Любки. И по-прежнему гремела на машинке тонкошеяя Надежда Григорьевна Гузь, а когда я проходил через канцелярию, она на мгновение застывала со вскинутыми, будто пианист за роялем, руками и поднимала на меня темные вопрошающие глаза: не попрошу ли сварить кофе? По крайней мере, мне так казалось. Но я проходил мимо, и за спиной снова принималась греметь машинкой и двигать каретку эта странная молчаливая женщина.

В кабинете я садился к окну и смотрел во двор, – там холодным ветром сметало последние листья, но один янтарный листик все держался на ветке, и я болел за него, повторяя про себя: держись! – когда этот последний лоскуток лета особенно сильно и беспощадно трепало. «Держись! – повторял я раз за разом. – Человек так же одинок и беспомощен в этом мире, как и ты».

Когда вечером я приехал домой, Даши не было, и это не удивило меня, – все-таки у нее на работе была проверка, а что это такое, я прекрасно знал по себе, – но несколько напрягло. Дом был гулок и пуст, дом настыл и по полу гулял ознобный сквозняк. Мерзкое это ощущение, когда ты остаешься в доме один! Не переодевшись, я прошел по комнатам, заглянул на кухню, засунул нос в холодильник. Хотелось есть, но заниматься ужином было лень. Тогда я достал из серванта початую бутылку коньяка, нарезал в тарелку несколько яблок, уселся у холодного камина и стал ждать. Рюмка коньяка и яблоки как нельзя лучше скрашивали ожидание, да еще свеча, негромко потрескивая на каминной плите, сладко и мирно чадила и подмигивала мне из кабинетного полумрака.

Прошел час, прошел другой – Даши не было. Свеча догорела и оплыла. Тогда я взял недопитую бутылку и яблоки, перебрался в гостиную и включил телевизор. Шел рязановский «Жестокий романс», – и бесприданница Лариса Огудалова трагически пела под гитару: «Неверная страна любовь, там каждый человек предатель».

– Какого черта!

Я вырубил проклятый ящик и снова выругался: вдруг вспомнилось, как однажды, в дни первой нашей близости, я едва не предал Дашу – нет, все-таки предал! – когда из-за моей подлой трусости она сделала аборт.

«Все-таки прискорбные обстоятельства человек создает для себя сам, – промелькнуло вслед за тем в голове. – А потом скорбит и жалуется на Бога».

Я рывком поднялся и выглянул в окно – там была темень непроглядная, только в просветах голых ореховых ветвей смутно зеленело плесенное пятно луны, словно шторами, затянутое плотными ноябрьскими тучами.

– Ночь на дворе! Где ее носит, в конце концов?!

И тотчас стукнула входная дверь. Я выглянул в прихожую: опершись о зеркальную тумбочку, Даша стягивала с ног сапожки. Вид у нее был усталый и приморенный. Я двинулся было, чтобы помочь, но она торопливо, нервно рванула молнию, стряхнула с ноги сапожок, обула тапки и шмыгнула мимо меня в ванную.

– Ну как? – поинтересовался я, настигая ее там. – Жива? Не сильно тебя покусали эти песьеглавцы?

– Все хорошо, – склонившись над умывальником, вяло отозвалась жена и подставила руки под бегущую струю.

Вода монотонно омывала пальцы, – и, глядя на них, я внезапно ощутил неизбывную щемящую жалость к Даше, ее щуплой ссутулившейся фигурке и гибким пальцам, с которых, как показалось мне, пыталась смыть нечистоту, налипшую за день.

– Иди, я сейчас.

Но я медлил и, чтобы оттянуть уход, спросил наобум:

– Что Матильда? Не гадила тебе?

Жена промолчала, только неопределенно дернула уголком рта.

– Есть будешь? Или, может, коньяку – для затравки?..

– Смеешься? Какой коньяк?! Спать, спать! Вымоталась – сил нет! – не оборачиваясь, отмахнулась мокрой кистью руки Даша. – Все хорошо. Завтра поговорим, ладно? Иди. Что стоишь над головой?!

Она наконец обернулась, глянула с усталой укоризной, вздохнула, – и в ее коротком выдохе мне почудился легкий спиртовой запашок. «Ну вот, где проверка – там и застолье», – подумал я с понятливым участием и все же не утерпел, вышел в прихожую и потрогал воротник Дашкиного плаща – ткань впитала в себя сложный запах сигарет и спиртного, а еще чуждого и едкого, должно быть, дорогого одеколона.

– Ах ты!.. – пробормотал я несколько ошарашенно – и тотчас вспомнил мутную Оболенскую на недавнем сабантуе: та, верно, пропиталась табачным дымом и самогонными парами похлеще, чем… – Ах ты!..

Но я тотчас одернул себя: как можно сравнивать с какой-то кошелкой Дашку, которая «ни с кем другим, никогда»?!. Случайный запах, как в любом ресторане, – что с того?.. Как можно подозревать, упрекать, когда сам таков?!. Смуглянка со своими грудками у ставка, печальные, ищущие глаза Надежды Гузь, беседы за полночь с Самсоновой на берегу, пьяные заплывы… Вот и Дашка… Нет, погоди! Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку!..

Тут в прихожую вошла Даша, глянула мимолетно, но ничего не сказала и прямиком направилась в спальню. Когда через несколько минут я заглянул туда, она лежала, накрывшись с головой одеялом, и, кажется, спала.

– Даша, – негромко позвал я, но жена не отозвалась, – и я попятился и тихо прикрыл за собой дверь.

Есть расхотелось. Я допил в одиночестве коньяк, разделся, осторожно забрался в постель и прислушался – Дашкино дыхание было размеренным и старательным, как у человека, притворяющегося спящим. Но едва попытался придвинуться – жена выставила навстречу локоть:

– Я сплю!

Тогда я прикоснулся к ее предплечью губами и со вздохом повернулся на другой бок: капризничаешь? получи – спина к спине…

Утром Даша была сосредоточена, стремительна и так же, как накануне, отстранена от меня: прическа, макияж, два-три движения руками – поправить ворот блузки под деловым пиджаком – и краткое «потом!» на мою попытку расспросить о проверке.

– Ты там не очень-то!.. – все, что я успел сказать перед расставанием – и опять мимолетный, легче дыхания, поцелуй, хлопок дверцы и торопливое цоканье каблучков о каменные ступени горисполкома.

Затем я подобрал на повороте Игорька, отводившего ребенка в садик, и уступил ему место за рулем.

– Ну как там Михайловна? Проверка как? – поинтересовался он первым делом, взглядывая на меня беспечными молодцеватыми глазами.

Ну и что, что поинтересовался? И правильно, что поинтересовался. Он ведь стал за последнее время близким к нам с Дашкой человеком – «особой, приближенной к императору». Но сейчас это невинное любопытство почему-то меня взорвало.

– Иди к черту! – буркнул я злобно, но, спохватившись, что окрысился на паренька без какой-либо на то причины, с вымученной улыбкой добавил: – Смотри лучше на дорогу. Какая длинноногая голосует на остановке!..

– Возьмем? – оживился Игорек, но я отмахнулся от вопрошающих глаз: что значит возьмем? давай жми!

Игорек прибавил газу, мы проскочили пригород – и замелькали поля и взгорки, села с приземистыми домами, дымками над крышами и крашеными крестами пустынных кладбищ.

– Николаевич, охота на зайца открылась, – начал Игорек с намеком.

Я кивнул: да, открылась, да, на зайца… А тем временем думал: все ли у Даши хорошо, как пытается уверить? Второй день – словно встревоженная, наставившая жало пчела. Нервы сдают, что ли?

– Так может, опять к Скальскому? Там охота что надо. И козы есть.

Я снова кивнул: да, и козы, да, к Скальскому… А про себя воскликнул: Матильда допекла, тварь и профура! И как Дашка ее терпит? Еще и проверка эта не вовремя!.. Но если что, заберу Дашу в район. Репкин давно предлагал – в районо, на худой конец – завучем в школу. Станем вместе ездить или снимем квартиру. Нет, будем ездить, чтоб дом не одичал…

– А?.. Что?..

– Я говорю, может, заедем по пути к Скальскому, обсудим, что да как? – гнул свое настырный Игорек.

– Нет, позже. По телефону. Сначала отстрелочные карточки купим.

Игорек замолчал, пригнул шею и стал сосредоточенно всматриваться в дорогу. Но и минуты не вытерпел – спросил с видимым участием:

– Николаевич, вы не в духе? Тогда в другой раз… Сейчас? Нет, ничего такого, просто хотел на пару дней отпроситься. Мы с отцом крышу на гараже разобрали – шифер ни к черту, протекает, – надо бы до холодов перекрыть по новой.

Ну, разумеется, баба с воза!.. В последнее время Игорек меня напрягал, как напрягало общение вообще: вероятно, во время выборов вышел перебор, и теперь никого не хотелось видеть. Ступай с богом! Как-нибудь без тебя!..

Прохиндейские глаза Игорька блеснули – замаячила свобода на целых три дня. Он улыбнулся чему-то своему, потаенному, ненадолго замолчал, – и я попытался вернуться к прежним мыслям о Даше. Но мыслей не было уже – была какая-то вялость, апатия сродни «Осенней грусти» Леграна, вкрадчиво заползавшей в душу из включенной Игорьком магнитолы.

Так, под неотвязный мотив «Осенней грусти» прошел день. Еще один день жизни, думал я по дороге домой, глядя в окно на облетевшие деревья с черными переплетениями голых ветвей. Пустой день, каких много, – ни богу свечка, ни черту кочерга. Впрочем, жизнь состоит по преимуществу из таких дней – будничных, незаметных, серых. Все те же лица и положения, та же бессмыслица бытия. Как эта дорога: вроде бы домой, а в сущности, в никуда. Нет, было что-то из ряда вон. Кажется, Гузь тихонечко плакала, я спросил: «Что?» – а она: «Голова болит». И Саранчук где-то целый день пропадал. И Оболенская вертелась перед глазами: а как это? а для чего то? И напевала во дворе Любка, гремела ведром и напевала. Потом они с Игорьком поцапались из-за какой-то тряпки, – и день кончился, как и не было дня. И что там Даша? Как-то сгладилось в памяти вчерашнее – чуждый запах, отстраненность и это ее «потом!» – но и не забывалось. Как там она? Может, уже пришла?

Но Даши не было дома.

– «Быть ему пусту!» – незнамо с чего пробормотал я, просто по какой-то отдаленной неясной ассоциации.

Вчера я ходил по кругу и пил коньяк, сегодня выбрался во двор, сбежал по гранитным ступеням в сад. Все здесь было подернуто сизыми сумерками, еще прозрачными, но густеющими на глазах, заползающими под каждый куст, в каждый закуток сада. И только небо, беспорядочно заштрихованное ветвями, упрямо голубело в вышине, но и голубизна эта понемногу мутнела, наливалась свинцом.

Безрадостное это дело – сад поздней холодной осенью! Я прошуршал у раздвоенного ореха палыми, пожухлыми листьями, зачем-то заглянул вглубь колодца, с недавних пор обезводевшего, с пустым замшевшим жутковатым нутром, и завернул обратно. Что бродить попусту, если душа и осень – два сообщающихся сосуда?!

И снова потянулось время, и во времени этом, одна за другой, начали наплывать мысли: опять пьет коньяк? с кем? и чей это запашок на воротнике плаща – никотинный и одеколонный, мерзкий? Вслед за тем и воображение возбудилось – какие-то неясные картины: поцелуи не поцелуи, объятия не объятия, и наглая рука на колене, и зазывный, многообещающий смех… И похабная песня вдруг зазвучала сипловато-прокуренным голосом Мальвины Пляшкевич: «На городі чорна редька, любить мене хлопець Петька».

«Нет, Даша не могла! Это не Даша!» – встряхнулся я и, чтобы прогнать подлые мысли и видения, отправился на кухню варить кофе. Но пока заливал в кофеварку воду, засыпал кофе, чиркал зажигалкой, в голове все вертелось и вертелось «любить мене хлопець Петька». И хотя это, Мальвинино, никак не вязалось с Дашей, горькая муть поднималась к горлу: а вдруг?..

На плите зашипело, пыхнуло горелым – сбежал кофе. Проклиная все на свете, я зашвырнул в мойку раскаленную кофеварку, прошелся по диагонали через кухню, от окна к двери и обратно, как ходит истомившийся в клетке зверь, открыл дверцу холодильника, отщипнул кусочек вареной говядины, мазнул сверху горчицей и пожевал без хлеба. Вкус отдавал металлом – и я выплюнул непрожеванный кусок в мусорную корзину.

Поглядел на часы – время стояло мертво, неколебимо. Потом как-то сразу, вдруг, оказалось, что уже четверть одиннадцатого. Еще немного – и… Да где же она, в конце концов?!

Злоба и тревога соседствовали во мне. А потом из злобы и тревоги как-то ловко вылезло подозрение – чувство мерзкое, подлое, будто наелся отравы и она жжет и напитывает, напитывает организм ядом. С этим чувством, но с головой холодной, как у ставшей на след борзой, я вышел из дома, выгнал из гаража машину и рванул к центру города.

Вдоль тротуаров маслились тускло-желтые фонари. Попадались редкие прохожие и сразу исчезали в подворотнях и подъездах домов. Город казался обезлюдевшим, город засыпал, – и таким же безлюдным, вымершим казалось здание горисполкома. И только на первом этаже, за барьером, где находился дежурный, тлел огонек, и в свете его виднелась согбенная фигура в меховой жилетке, с седым венчиком волос вокруг плешивой головы.

Оставив машину в стороне – подальше от любопытных глаз – я через открытые ворота проник во двор, куда выходили окна Дашкиного отдела, – и точно: в методическом кабинете горел яркий свет. Створка одного окна была приоткрыта, и оттуда долетали, приглушенные высотой двух этажей, звуки музыки. Отойдя подальше, с бьющимся сердцем, я взобрался на невысокую автомобильную эстакаду, вытянул шею и увидел в окне танцующую пару. То была она, Дашка, – вьющиеся пепельные волосы, голова закинута к партнеру, как любила проделывать в танце, руки у того на плечах. А вот кто он, что за тип, я не мог узнать, – да и черт с ним, с партнером! Даша была там – с кем-то, к кому закидывала голову так, как закидывала только ко мне, она плыла в танце, а не предъявляла проклятые бумаги, она улыбалась, а не разъясняла суть того, что от нее хотели узнать! И это проверка?! Вот, значит, как: танец, улыбки, запрокинутая к этому козлу голова. А дальше что? Что дальше?

А дальше музыка смолкла, но Дашка и этот козел не размыкали рук. А затем мне и вовсе показалось, что те, за окном, сблизились головами, – и тут нога соскользнула, я грохнулся с эстакады на асфальт и сильно ушиб бедро. Ах ты!.. Никогда прежде не изрыгал я таких грязных, неистовых, похабных слов, неизвестно откуда отыскавшихся в подсознании! И ушибленное бедро, и этот предательский, подлый, сворованный поцелуй, и ощущение помойки, в которой очутился не по своей воле, гнали из меня ругань – бессильную, злобную, с мычанием вырывающуюся сквозь стиснутые зубы.

Так я сидел какое-то время и ругался матом, – и тут свет в окнах погас. Надо было уносить ноги, пока не попался на глаза, – не просто так уносить, а бегом в машину и следом за ней – на габаритах, чтобы уж наверняка…

– Ах ты!.. – сквернословил я, прихрамывая и спотыкаясь о выбоины во мраке двора. – Ах ты!.. Ах ты!..

«Семерка» завелась с полуоборота, – и я принялся наблюдать из засады за парадным входом в здание – с колотящимся сердцем и с привкусом уксуса во рту. Через минуту к крыльцу подлетела исполкомовская «Волга», три смутные фигуры, среди которых я узнал Дашку, уселись, и машина покатила. Выждав немного, я двинулся следом – на некотором расстоянии, остерегаясь, на одних габаритах.

– Ах ты!.. И куда же собрались?.. Куда?..

Но «Волга», покачиваясь и мигая фарами, катилась в сторону нашего с Дашкой дома. На соседней улице машина остановилась, – и в алом свечении задних габаритов я увидел, как Дашка вышла, что-то сказала тем, в салоне, и пошла в сторону дома. Шла она нетвердой походкой, опустив голову и слегка заплетая ногами, как всегда ходила из-за своей близорукости, – но теперь я с необъяснимым злорадством пробормотал: «Что, голубушка, пьяна?» Рванула и «Волга», на обгоне водитель коротко просигналил, но Дашка и головы не подняла – шла согбенно, с опущенными плечами.

– Ну-ну, что-то ты дома скажешь? – сказал я сквозь зубы, разворачивая машину, чтобы проскочить другой улицей и опередить жену.

Дома я сбросил куртку, вдел ноги в тапки и уселся перед телевизором.

Вскоре в замке провернулся ключ, скрипнула входная дверь, зажегся в прихожей свет, зашуршала плащевая ткань. Я нехотя, с трудом сдерживаясь, поднял голову – Дашка стояла в дверях, виноватая и поникшая (по крайней мере, так мне показалось), и смотрела куда-то мимо, мне за спину, в тот угол, где висела икона Божьей Матери. Смотрела молча, – и я не утерпел, спросил как можно равнодушнее: где была?

– Как где? На работе, – едва слышно, шелестящим голосом отозвалась она. – Уточняли справку о результатах проверки, спорили, переделывали. А ты почему не спишь? Поздно уже… Не спится?

Я промолчал. О чем было говорить? Во мне словно что-то убили, что-то незыблемое, прочное, светлое. Она мне солгала! Почему? С какой целью? Решила отомстить за тот вечер в ресторане? Но у меня ничего не было – ни со Смуглянкой, ни с кем бы то ни было другим! Не было! А она? Молчит, потому что нечего сказать? Солгала, да? Солгала?

– Иди ложись. Я скоро…

Еще ничего не решив, я стал натягивать куртку. Дашка вопросительно вскинула брови.

– Уезжаю, – пробормотал я сквозь зубы. – Позвонили. Случилось что-то, какое-то ЧП. Надо ехать. Не жди, переночую в районе.

– Может, не надо? Может, обойдутся сегодня без тебя? – спросила она, и мне почудились в ее голосе едва сдерживаемые слезы. – Останься, Женя!

Она никогда не просила так – робко, почти униженно. Но мне было не до ее просьб и слез – душила злоба: солгала, солгала! И я подумал про себя: «Плачешь? Значит, виновата! Ну и оставайся со своими слезами!»

– Не уходи. Нам надо поговорить, – пролепетала жена мне вдогонку.

– Потом! – злопамятно отрезал я, покривился, молча дернул плечом и, почему-то опасаясь встретиться с Дашкой взглядом, вышел из дома и закрыл за собой дверь.

22. Зеленоглазое чудовище

«Никогда не чувствуй себя в безопасности рядом с женщиной, которую любишь». Когда-то удивила эта фраза – не этим «никогда не чувствуй себя в безопасности», а тем, что «рядом с женщиной, которую любишь». Как это возможно – любить и опасаться? Теперь подумал: верно, черт подери! Некий Леопольд фон Захер-Мазох понимал что-то такое в женщинах…

Я ехал ночной вселенной и твердил про себя: вот и опасность, – и что теперь? Неужели Дашка поддалась? Оступилась, сломалась? Или это жило в ней до срока и вот прорвало? А раз так, значит, никому нельзя верить – ни в чем, никогда. Но в таком случае, зачем быть вместе? Проще и надежнее – без иллюзий: встретились, насладились и расползлись по норам. Ни ревности, ни упреков, ни этой горечи, как если бы глотнул уксуса, а запить нечем. Тогда и клясться не надо – «ни с кем другим, никогда» – и лгать не надо, и предавать. Живи, как живут коты и собаки – у них ни любви, ни ревности, только обнюхивания и случки.

Я ехал ночной вселенной, но ехал как бы в пустоте – только кромешная мгла и свет фар впереди, но свет этот вел неведомо куда. Уводил от Даши?

И не только вокруг – во мне самом ширилась такая же кромешная мгла, ширилась и давила, – и это были горечь и злоба, потерянность и отчаяние, непоправимость и обрушение всех опор в жизни. «Ни с кем другим, никогда» – вот, оказывается, в чем заключалась моя внутренняя сила, и что бы со мной ни случилось, какие бы удары не приготовляла судьба, я подспудно верил – моя спина надежно защищена этим «ни с кем другим, никогда». Оказалось – напрасно верил. И что дальше? Что?

Каждый осужден на казнь и ожидает своей участи. Казнь – это смерть, но, выходит, есть и казнь до казни, когда предательство любимого человека обрушивает твой мир. Но почему предательство? Ведь ничего еще не ясно – пока налицо только сегодняшняя ложь. Но если окажется, что она и раньше лгала, и если за этой ложью откроется еще что-то… Если откроется… Тогда брошу ее! Пусть живет, как хочет, с кем хочет! Уйду, соберу вещи и уйду! А дом, сад, орех? Черт с ними, и в них не будет для меня смысла! И не потому, что изменила, как многие это делают, а потому, что всегда считал ее лучше, чище, честнее себя, потому что это была Даша, и она просто не могла лгать, не могла – и все тут! Всегда думал: человек я так себе, не вполне честный и искренний, но когда эта женщина, моя жена, со мной рядом, я стыжусь себя такого. Чего стыдиться теперь?

Это предательство не просто меня, это предательство всего, что во мне, моего мира. Как будешь жить в моем доме, если уйду? Ходить по комнатам, в которых я вырос, касаться наших с тобой вещей, думать обо мне, в то время как из всех щелей станет вылезать главная суть – предательство?!

«Ни с кем другим, никогда!..»

А может, это все-таки примитивная ревность, которая делает человека слепоглухонемым, подозрительным, глупым? Может, и я смешон и глуп со своей ревностью, а повод подозревать Дашу высосан из пальца? Но думается, все несколько иначе. Ревность давно оболгана – как людьми недалекими, так и умными, но беспринципными и похотливыми: мол, унижает человеческое достоинство, мол, любящий должен не просто доверять – слепо верить, и еще много чего наговорено этими «моралистами». Как будто не существует ни искушений, ни соблазнов, не случаются повсеместно романы на стороне, не воспитывают чужих детей обманутые мужья и «вечная любовь» зачастую не оборачивается пустышкой. А ревность, она заставляет оставаться настороже, если только пробуждается вовремя. Она делает ревнивца зорким, способным воссоздать целостную картину из незначительных на первый взгляд мелочей, пробуждает интуицию, проницательность, чуткость к недоговоренностям и обмолвкам, к фальшивой интонации и искусной лжи.

Ты погляди, целая теория выстроилась! А за теорией, за этим «ни с кем другим, никогда» – нашептывания Яго, потерянный платок, – и зеленоглазое чудовище тотчас выползает на свет. Чего не выползать? Такова жизнь, и если даже Дашка оступилась, случайно или осознанно, случайно или осознанно, – что говорить об иных и прочих?..

Осознанно?!.

Тут я сообразил, что придумал Дашку, что не знаю, какая она на самом деле. Когда-то она любила меня. Но время не только лечит, оно излечивает, в первую очередь от юношеских мечтаний, представлений о единственном и неповторимом. Или о единственной и неповторимой. А дальше являет себя обычная жизнь, мечты улетучиваются, и мы остаемся один на один с самими собой – вставшими на обе ноги, избавившимися от шерсти, но такими же человекообразными обезьянами, у которых несколько простых, жизненно-важных инстинктов заменяют кратковременные душевные порывы. Тогда-то и случаются первые срывы…

Какие срывы? Не было у нее никаких срывов! Может быть, пустячные, как на том пикнике, когда подвыпивший Скальский прикоснулся к открытой Дашкиной шее мгновенным воровским касанием и сразу же отдернул руку, а она как бы и не заметила. Я тогда промолчал: вдруг случайно? А выходит – уже тогда?..

Все-таки ревность – великое дело: она будоражит память, не позволяет надолго оставаться в дураках. Но и жизнь разрушает в одночасье…

Некий психолог утверждал: ревность бывает или от катастрофического недостатка внимания, или из-за душевных сдвигов. Но я не сумасшедший, я всего лишь законченный собственник и оттого жуткий ревнивец, только до поры не догадывался об этом – не было повода. И вот повод появился. Как же это невыносимо – представлять, что кто-то берет Дашу за руку, пожимает с нежной двусмысленностью, пытается обнять и поцеловать, а если уж того более!..

Как она жалко, как побито смотрела, когда уезжал из дома!

Виновата! И все, к черту! Вот тебе и альпийский синдром: всегда думал, что она удивительный, ни на что не похожий цветок, отыскавшийся на моем пути. А вышло – из той же стерни, как и все вокруг, и все мы стерня на скошенном лугу, – даже не поколение, а человечество в целом. Стерня!..

Однажды я случайно подслушал, как подвыпившие женщины болтали о первой близости. Мужья вышли покурить – вполне состоявшиеся мужики, уверенные, крепкие, завидные, – и тут-то куры раскудахтались. Оказалось, у большинства первый опыт был добрачным, случайным и не очень нужным: у кого – в парке на скамейке, у кого – на пляже, у кого – дома после вечеринки. Опыт именно что случайный и не очень нужный. Но ни одна не пожалела о случившемся! «А что, было интересно!» – или: «Попробовала, не помню, что вышло, надо же когда-то начинать, ну и что, и наплевать!» И я, помнится, подумал: а что эти бабы говорили своим благоверным в брачную ночь, как оправдывались и оправдывались ли вообще? Хотя в наше подлое, бесчестное время девственность давно не в цене. Это я до сих пор мучаюсь, что не был у Дашки первым.

– Может, я и вправду душевнобольной?

Ау, где вы, психологи? Ау и вы, психиатры! Зеленоглазое чудовище – или как там, у Шекспира? – чудище с зелеными глазами обвилось вокруг шеи и душит, душит…

Берегитесь ревности, синьор, –

То – чудище с зелеными глазами,

Глумящееся над своей добычей.

Блажен рогач, к измене равнодушный,

Но жалок тот, кто любит и не верит,

Подозревает и боготворит.

Ах, Дашка, Дашка! «Блажен рогач…» Тихо, спокоен, как удав! Внутри все клокочет, вот-вот крышу снесет, а снаружи – удав удавом…

Невольно я перевел взгляд на руки – пальцы спокойно сжимали руль – ни нервной дрожи, ни пляски святого Вита. Но в висках у меня стучало, лицо вспухло, а душу выматывала такая тоска, что завой я на луну, летевшую по правую сторону от машины, будто серебристая лунь, – и сумасшедший дом мне обеспечен. Но выть – последнее дело, – и я то думал, то говорил с самим собой, то бубнил по памяти из Шекспира:

Но жалок тот, кто любит и не верит,

Подозревает и боготворит.

– Неужели я так жалок?

До Дашки серьезных отношений у меня не случилось: встречался, как правило, недолго – целовался в темных аллеях, тискал случайных подружек в подворотнях, даже в постели баловался. Но именно что баловался: объятия, поцелуи, нагие тела, не более того. Потому что однажды одна из моих пассий сказала: «Дам, но если что – рожу». Кой черт – рожу! Не хочу, не готов – ни в отцы, ни под венец. Дурак дураком был, а еще трусом каких мало. Или ждал ее, Дашу?

– Принцессу ищешь? – съязвила как-то мать. – Напрасно, не найдешь. Принцессы бывают только в сказках, в жизни все одинаковы, как горошины в стручке. Найди какую-нибудь молодую, румяную – не фифу – и женись, пока не состарился. А фифы – они хоть в макияже, но такого повидали… Явится такая в брачную ночь, изобразит невинность, а выйдет по Булгакову – второй свежести. А может, третьей или четвертой…

Но принцесса отыскалась. В тот год нам стукнуло по восемнадцать лет – по нынешним временам срок почтенный, но тогда мы оказались наивны и целомудренны, как дети. До всех любовных премудростей доходили сами, – и первый поцелуй получился странным: мы стукнулись зубами, изумились, но и вторая попытка вышла не лучше. Потом, правда, разумение, как надо, пришло – и губы после вечерних посиделок припухали и саднили, и объятия становились смелее, а мои руки – умелей и настырней. Но только на третий месяц я осмелел настолько, что забрался к ней под свитер и коснулся груди. Был поздний вечер, голова у меня шла кругом, поцелуй был долгим, а рука – бесстыдной, – и вдруг в какой-то миг сладостная одурь прошла: я ощутил на ее лице молчаливые горькие слезы. Она тихо плакала – от девичьей гордости и стыда, а может – от невозможности запретить мне то, что творил с нею. И я отдернул руку, покаялся и клятвенно обещал, что никогда более – никогда, никогда!.. Разумеется, обманул, но тогда обещал искренне, с любовью.

Я не посмел ее обидеть, ту девушку, а когда мы расстались, уже твердо знал, что принцессы существуют не только в сказках и что искать надобно именно такую.

Потому, когда в Хрустальном в меня влюбилась молодая разведенка, и зазывала на чай, и строила глазки, и передавала через Ваньку Дробыша:

– Скажи, пусть не боится, мне ничего от него не надо, у меня жених в Ленинграде. Вечером, как стемнеет, буду ждать, – я пришел в ужас от такой откровенности, струсил и стал избегать зазывных глаз той оторвы.

Мне нужна была принцесса, и когда я встретил Дашу, то очень быстро понял – она! Единственное, что мучило и что сейчас мучит: у нее кто-то был до меня, и то, что этот кто-то умер, не давало успокоения. А теперь выходило – завелся кто-то еще, но уже при мне. И что? Не делить же ее, в самом деле, с новым кем-то! Невозможно, невыносимо! Но жить без нее дальше вдвойне невозможно! Невозможно, невыносимо – ни с ней, ни без нее!..

– Блажен рогач… Но жалок тот… Но жалок… жалок… жалок…

23. У лесного озера

Я переночевал, как давно не делал этого, в рабочем кабинете на стульях, и утром вид у меня, по всей видимости, был непроспавшийся, помятый. Но Надежда Гузь, явившаяся, как обычно, с чашкой кофе, деликатно промолчала – только удивленно вскинула на меня бровь. И я понял – выгляжу не столько помятым, сколько пришибленным, почти убитым. Глаза выдают, что ли?

Затем, сразу после девяти, позвонила Даша, трубку подняла секретарша и, сказав с ровной доброжелательностью: «Минуточку, Дарья Михайловна!» – вопрошающе заглянула в кабинет.

Но я с раздражением отмахнулся:

– Скажите, у меня совещание. – И не удержался, чтобы не съязвить мне одному понятным, так задевшим в Дашкиных устах словечком «потом»: – Потом перезвоню.

От удивления Гузь открыла рот, но не рискнула сунуться с неприятным вопросом. А если б только сунулась, огребла бы (любимое словечко грубого Саранчука) по полной. Но копившаяся с ночи злоба требовала выхода, я ждал только подходящего момента, – и когда секретарша заглянула в третий раз с вопросом, что проставить в табеле выхода на работу Игорьку, я возрадовался и рявкнул что было силы: закройте дверь!

Но ни крик, ни испарившееся лицо секретарши не помогли: гармонии в душе не настало. И хотя я старался не думать о Дашке, она – вся она – жила у меня внутри, и ныла там, и злобила, и печалила так, что, окажись она здесь в эту минуту, схватил бы ее за плечи и тряхнул изо всех сил, чтобы дух вон!

А потом вдруг явился Мирошник – и на некоторое время я позабыл о Даше.

– Корнилова убили, – опершись о подоконник плотным, обтянутым джинсами задом, вздохнул он. – Вчера вечером, в подъезде своего дома. Три выстрела, третий – в голову. Киллер, мать его так!..

У меня вытянулось лицо:

– Откуда известно?

– Оттуда. Известно, и все тут! – уклонился от прямого ответа хитрец. – Сегодня в газетах опубликуют. Или завтра. Какой был мужик, а?! Надо бы помянуть.

– Помянуть? Едем! Сначала в магазин, закупимся – и на то место в лесу, где когда-то с Корниловым…

– В магазин не надо, у меня с собой, – заверил Мирошник, направился к выходу и боком протиснулся в неширокий дверной проем, но задержался там и снова просунул в кабинет голову: – Жду в машине. Ах мать его так!..

Он вышел, а я закрыл глаза и попытался представить себе Корнилова – каким помнил по тем нескольким встречам, когда тот приезжал в Приозерск: крупного, стильного, самоуверенного, в широкополой ковбойской шляпе, с массивным перстнем-печаткой на безымянном пальце. И вот какая-то пулька вжикнула – и все, лежит Борис Аркадьевич в морге, холоден и недвижим, и никакие предательства и измены его уже не волнуют. Но я-то жив, – а словно и меня убили. Вот только не все равно мне, не все равно. Ведь это она убила, она! Осталось повторить вслед за Мирошником: «Мать его так…» – что я и проделал на чистейшем матерном исцеляющем языке.

– Вы надолго? – поинтересовалась Надежда Гузь, когда проходил через канцелярию. – Допечатаю информацию в область и надо будет подписать. – И тут же пожалела, что спросила, – так я на нее глянул.

Выбравшись на свободу, я торопливо сбежал по ступенькам, сел рядом с Мирошником в заводскую «Ниву» и раздраженно буркнул:

– Что ж не завел? Давай поехали!

Мирошник сдвинул на затылок кепи, почесал двумя пальцами лысый череп, поиграл бровями, но благоразумно промолчал, – и машина отвалила от прокурорского крыльца.

Когда мы въехали в лес, облетевший, с черными венозными ветвями и пожухлыми листьями, усыпавшими грунтовку, он показался мне притихшим и заброшенным, сиротским. Желтовато-слюдяное озерцо лежало неподвижно и мертво, будто ослепшее от старости зеркало. Сиденье лавочки, на которой когда-то сиживали, прогнило, доска была подорвана, из-под нее выглядывали ржавые перекрученные гвозди.

– Что за люди! – вздохнул Мирошник, пристукнул подгнившую доску, затем автомобильной щеткой принялся сметать со стола обломанные ветки и тряпичные неживые листья. – Для всех же устроено. Пейте, гуляйте, сколько душе угодно. Но зачем ломать?

– А может, всему свое время? Давненько мы здесь были. Сгнило все…

– Может, и время. Оно, проклятое, лавку поломало? А были и вправду давно, – уже и не помню, когда были.

– Как вы тогда с Корниловым?.. На посошок…

– Изрядно набрались, – оживился Мирошник, даже в ладони хлопнул. – Крепкий был мужик Борис Аркадьевич. Уж на что я специалист, а перепить не смог. На этом самом месте – по стакану на брата!.. Выпендреж, конечно: кто кого. Выпить-то выпил – и все, сразу память отшибло. Потом что было?

– Потом? Потом ты лихо рулил, с ветерком. Я еще подумал – все! Но пронесло: ни одного пенька не сковырнул.

– Э-хе-хе! Я как хлебну лишку – виртуоз, в игольное ушко на скорости проскочу. А недопью – или курицу задавлю, или забор поломаю. Однажды на охоту поехал – привез гуся, а жена: где взял? Гусь домашний! Подумала – моя зазноба зарезала в знак благодарности, что вместо охоты – к зазнобе под одеяло. А я этого гуся бампером хлоп! – и привез на капоте. Не оставлять же птицу! – И, закончив возиться с припасами, широким жестом зазвал к столу: – Ну, давай, водка ждать не любит!

Первую выпили стоя, не чокаясь.

– Пусть ему там… – вздохнул Мирошник и завел глаза к небу.

«Если там что-то есть, – невольно подумал я. – А если ничего, боль от пули в сердце – последнее, что Корнилову было суждено в жизни. Потом вечное ничто…»

– Вообще-то я сильно сомневаюсь, – продолжал Мирошник, как если бы угадал мои мысли. – Может, там что и есть, да не про нас. Но как выпью, приятно думать, что не навоз под пашню. Представь: пьем, а Аркадьевич смотрит сверху и одобряет. – Он покосился на серое облако, нависающее над нами. – Как там, Аркадьевич? Не обижают? Будь здоров, Аркадьевич!.. То есть будь упокоен… То есть покойся с миром, у нас все путем.

Мы снова выпили, и я спросил:

– А что твои источники еще говорят? Повод, причины – что?

Мирошник заколебался:

– Есть человечек, у него там прямой интерес. Проходит по касательной в том деле… Этот человечек воздух понюхал и руками развел: черт знает что такое! Одни уверяют: пообещал Аркадьевич, но не выполнил; другие – мол, ходили большие деньги, а он в последнюю минуту испугался и спрыгнул; третьи – что ничего не обещал и его за непонимание того… Да, Николаевич, времена! Времена, скажу, для человека с хваткой вроде благодатные, а спишь неспокойно. Как спать, если не спится?! – И он снова потянулся к стакану. – Давай по третьей. Что-то не берет, зараза! Как вода в песок…

Выпили. Но и меня не забирало, как если бы пили не сорокаградусную водку, а минеральную воду.

– А что Сусловец? – спросил я, ни с того ни с сего припоминая, как в прошлый раз напрягся Корнилов при упоминании об Иване Николаевиче: кое-что для себя понял…

– Что ему сделается? Процветает, – почему-то покривился Мирошник. – Прихватил еще пару заводов. Но, видно, перешел кому-то дорогу и теперь сидит как мышь под веником. Окружил себя молодцами и ездит с оглядкой – из машины в дом, из дома в машину. Стережется.

– У него с Корниловым никаких дел?.. – слетело у меня с языка.

– Что? Ну ты загнул! – опешил Мирошник, невольно втянул голову в плечи и оглянулся по сторонам. – Ничего я не знаю, у меня не сыскное бюро. В этой истории Иван Николаевич ни с какого боку… Даже если между ними пробежала черная кошка, ничего такого не было и быть не могло. Уяснил?

– Иди к черту! Наливай, а то как-то зябко. – Я поглядел на слюдяную воду озерца, передернул плечами и вздохнул: – Как осень, начинаю мерзнуть. Старость, что ли, подступает? А, Василий Александрович?

– Какая еще старость? Обленился ты, Евгений Николаевич! – загоготал Мирошник. – У тебя баба есть? Не жена – баба? То-то! Лекарство от старости – молодухи. И тебе бы для профилактики, да куда там! Ты Смуглянку трогал за места, за которые надо трогать? Упустил, да? Ну и поделом, ну и мерзни! Кстати, видел ее на днях, очень даже предметно интересовалась: где да как?.. Говорит – понравился, говорит – хоть сейчас…

– Иди к черту!

– Как же, разбежался! По третьей выпили? Самое время поговорить о них, подлых. Дать ей твой телефон или сам позвонишь?

– Отстань! Ты сегодня будто пушкинская сводня: «Сводня грустно за столом карты разлагает…» Не читал?

– Куда мне! Это ты да еще моя жинка ученые, а я так, лайдак. Как-то и она Пушкиным попрекала: о тебе, Васька, когда еще Пушкин написал: «Там на неведомых дорожках следы невиданных б…й». Твои это дорожки, Васька, и б…и твои! Говори, кто такая Анька? Поймаю с Анькой на этих дорожках – обоим ноги повыдергаю.

– Сурово, брат! Что, и Анька у тебя есть?

– Есть. В Греции все есть. Как в песне: «Иветта, Лизетта, Мюзетта, Жанетта, Жоржетта…» И Анька, само собой, куда, брат, без Аньки! За нее и выпьем.

Выпили за неведомую мне Аньку.

И как-то потеплело. Время начало обволакивать, тормозить, пока вовсе не остановилось – не время, а стоячая вода, как в лесном озерце, желтоватом, мертвенном, усеянном листьями, напоминающем ослепшее зеркало.

– Люблю, понимаешь, баб: молодое женское тело, и все такое, – бубнил где-то рядом, в густом туманном времени, Мирошник. – Люблю в этом деле новизну: сегодня брюнетка, завтра блондинка; утром тоненькая, вечером как сдобная булка. Скажешь, Бог создал баб одинаковыми? Нет, шутишь, лекала у них разные: у одной все так, у другой – этак… Да ты и сам знаешь: замутил с Анькой?!

Я мотнул головой: врешь, это у тебя Анька!

– Не в том дело, у кого. Признайся, есть у тебя кто-то – не жена? Нет? Как нет? Выпьем – и будет! Иначе как понять, зачем разнообразие жизни? Посмотри, вот дуб. Вот осина, береза, клен. Деревья, да? Но все разные. А у тебя Аньки нет. Или есть? Живешь на манер пескаря: зарылся с головой в ил… Поехали к Смуглянке!

– Иди к черту!

– Я только оттуда… Выпьем? Стой, не садись: земля холодная! И трава холодная! Садись на лавку…

Я грузно сел на волглую скамью, и она качнулась, поплыла подо мной, как лодка по стоячей темной воде.

– О чем я? Об Аньке? Люблю баб, но всякий раз опасаюсь – как бы эта любовь не вышла боком. – Мирошник наклонился, пьяно зашептал, выпучив красные, кроличьи, невидящие глаза. – Вот помру я, и вдруг – бац! – очнусь в женском теле. Противное слово: реинкарнация… И вот я не мужик, а баба. По земной любви Бог того, вселил… И все у меня, как у бабы… все бабское, одним словом. Нет, не желаю! Помер и помер! Не желаю, чтобы я – баба и какой-нибудь жлоб лез ко мне под юбку, щупал, тискал и это самое!.. А ты помалкивай, раздвигай ноги, имитируй оргазм! Жуть! Нет уж, если опять родиться, уже бабой, никому не дамся! Помру старой девой, засахарившейся, но нетронутой… Эй, спишь что ли? А на посошок?

– Я Дашку люблю, – неожиданно пробормотал я. – А она, она…

– Дашка – это кто? Кто – Дашка? Ну? Эк тебя развезло!..

«Поехали к Дашке!» – сказал я или подумал, что сказал.

На обратном пути я несколько взбодрился, ожил и, выйдя из «Нивы», поднялся по ступенькам прокуратуры преувеличенно твердым шагом. Окна были темны, дверь заперта, и я долго возился с ключом не в силах нащупать замочную скважину.

– Николаевич, может, ко мне? Переночуешь, баньку согрею, поговорим о жизни, – крикнул из машины Мирошник, но я только отмахнулся – езжай, не мозоль глаза!

«Нива» фукнула и исчезла за поворотом.

В здании было намного темнее, чем снаружи. Нашарив выключатель, я зажег свет, снял куртку, сел в кресло и устало закрыл глаза, но тотчас открыл их снова – на столе белела записка, состряпанная рукой Гузь. «Вам несколько раз звонила жена», – прочитал я, ворочая непослушными губами.

«Звонила, а я здесь! – ухмыльнулся я, перебарывая желание сорваться с места и, не медля ни минуты, помчаться домой. – Ну уж нет! Что бы у тебя теперь ни случилось, меня это не касается».

И снова пробудилась горькая обида, и ощущение пустоты навалилось – сосущее, необоримое. И Дашка предстала перед глазами, жалкая, виноватая, и сердце забилось, запротестовало: как же мне теперь – без нее?!

24. Что дозволено Юпитеру

Пора было устраиваться на ночь: составлять стулья, раскатывать на них матрас, стелить постель. Но я медлил: очень хотелось кофе, – и я собирался с силами, чтобы преодолеть хмельную тяжесть в теле, заторможенное сознание и притяжение кресла и кое-как добраться до электрочайника. Оглушительная тишина нависала и давила, – и в этой тишине мышиное шебаршение где-то под полом, в дальнем углу, под сейфом, было единственным внятным звуком в кабинете, несносным, непереносимым. «Пшла!» – топнул я о половицы, но проклятая мышь принялась шуровать и грызть еще наглее.

– Черт с тобой, грызи! Завтра получишь отменную порцию мышьяка, – пообещал я – и звук тотчас прекратился. – А, задумалась! Смотри мне!

Но вскоре от давящей тишины у меня зазвенело в ушах. И все вокруг – оклеенные дешевыми обоями стены, неровный потолок, подслеповатый свет люстры под потолком, и притаившийся шкаф, и сейф в углу, и овальный стол с маленьким приставным – все вдруг показалось тусклым и убогим, я же себе – заброшенным неизвестно куда и зачем, очень несчастным и одиноким.

«Что там Дашка? Опять танцует?» – мелькнуло воспоминание, и чтобы отогнать его от себя, я выбрался из кресла и, с трудом удерживая равновесие, отправился ставить чайник.

И тут в окно кто-то постучал со двора. Стук был хилый, робкий – едва различимый стук, – и сначала я не обратил на него внимания: показалось. Но через секунду стук повторился. Я оттянул штору и выглянул в окно – какое-то расплывчатое, нечеткое пятно отдаленно напомнило мне женское лицо.

– Кого принесло? Ночь на дворе! – пробурчал я и по темному глухому коридору отправился открывать.

В проеме черного хода, будто на фотографическом, плохо проявленном негативе, темнела женская фигура в плащике, перетянутом пояском, с зябко поднятым и прихваченным у подбородка воротником. Но я сразу – чутьем, с каким в кромешном мраке угадывают близких и знакомых, еще не разглядев их как следует, – распознал Надежду Гузь. Что такое, зачем принесло?

Она молчала, взглядывая на меня исподлобья, и я первым не выдержал – отступил в провал коридора. Секретарша боком протиснулась мимо меня и пошла по коридору, сильнее, чем обычно, перегнувшись в талии и наклонив голову, но у канцелярии как будто споткнулась – остановилась в желтоватой, косо падающей из раскрытой двери полосе света.

– Шла из магазина, смотрю: горит, – сказала она каким-то шелестящим шепотом, не поднимая глаз. – Подумала: вдруг что-то случилось. – Тут она наконец взглянула на меня и густо покраснела. – Я пойду, да?

У Гузь был какой-то ошеломленный, одичалый вид: губы решительно сжаты, темные глаза расширены, как у испуганной кошки, рука с пакетом для продуктов дрожала, и пакет негромко шелестел, касаясь полы ее плаща.

– Нет уж, заходите, – проворчал я сердито. – Еще подумаете бог знает что.

– Я не подумаю, – запротестовала Гузь, переступила порог канцелярии и при этом быстрым косящим движением глаз заглянула в мой кабинет. – Вы не поехали домой?

От нее непривычно пахло духами, и волосы были уложены тщательнее, чем обычно, – это меня озадачило и почему-то, более прежнего, разозлило.

– А вам что? Не поехал! – грубо отрезал я, прошел в кабинет и уселся в кресло. – Что, Надежда Григорьевна?

Она не ответила. Со своего места я услышал, как она сделала несколько шагов по канцелярии, потом откуда-то из-за двери донесся ее хрипловатый, чуть простуженный и какой-то дребезжащий, неуверенный голос:

– Вы чайник поставили? Хотите кофе? Я сейчас заварю.

«Иди к черту!» – едва не огрызнулся я, но одиночество вдруг глянуло из своего угла Дашкиными глазами – и я отступил: – Кофе так кофе! Все лучше, чем сидеть одному.

В канцелярии загремел чайник, зазвенели чашки. Затем Гузь заглянула в кабинет – уже без плаща, в суконном платье с сердечком-вырезом на груди:

– Может, вы есть хотите? У меня тут с собой… случайно…

Вот тебе раз: случайно! Как понимать это случайно?

Поймав мой озадаченный взгляд, Гузь попыталась улизнуть, но не тут-то было: я поманил плутовку пальцем и сурово нахмурил брови:

– Надежда Григорьевна! Ну-ка, что такое?

Она смешалась, но ненадолго. С вызовом тряхнув свалившейся на лоб прядью, словно застигнутая на шалости девчонка, призналась: да, случайно увидела, как я приехал с Мирошником… да, пришла… почему пришла?.. а потому!.. Тут она приподняла узкие плечи, точно и сама не понимала своего поступка, порывисто вздохнула и прикусила уголок нижней губы.

– А зачем стучали в окно? – наседал я, но уже как-то вяло, беззлобно – для того только, чтобы не молчать. – У вас есть ключ от парадных дверей, – стучать зачем?

– А если вы не один… Мало ли…

Ах вот оно что! Явилась проверить, не вожу ли сюда женщин?

– Знаете что, любезная Надежда Григорьевна…

У нее сделалось опрокинутым лицо, губы задрожали.

– Простите. Я сейчас уйду. Немного побуду и уйду. Сварю кофе – там, у себя, – выпью и… Дома так тошно!..

«Ну вот еще и это… Ей тошно! С чего бы, скажите на милость, тошно? А впрочем, у каждого найдется своя причина…»

– Никто вас не гонит. И хорошо бы – кофе… – примирительным тоном сказал я. – А знаете что, давайте выпьем. Найдем Любкин самогон и выпьем. Угадать бы только, где его прячет…

– Не надо искать, у меня есть, – одними глазами улыбнулась Надежда Гузь. – Заказала пол-литра для компрессов, а забрать забыла. Только ведь вы уже…

– Что уже? Пьян? Было дело. Но выветрилось… Вообще-то я не буйный, чтоб опасаться… Ну, тащите сюда, что там у вас припрятано!

Но она медлила, неуверенно жалась в дверях, будто не до конца верила моим словам. Затем смысл сказанного осознался ею, – она с легким вздохом вылетела в канцелярию, почти сразу вернулась и принялась хозяйничать: на приставном столике постелила белую льняную салфетку, достала из пакета судок с жареной рыбой, свекольный салат в пол-литровой банке, кастрюльку с сырниками, четвертинку ржаного хлеба. «Не очень-то роскошно живет», – подумал я, разглядывая принесенное угощение. А она снова вылетела и снова вернулась с двумя вилками, двумя стопками и бутылкой самогона, заткнутой газетным пыжом-пробкой.

– А тарелок нет, – смущенно сказала Гузь и зачем-то отступила на один шаг, как бы винясь передо мной в своем невольном нерадении.

– Что вы пятитесь? – вопросил я строго. – Извольте к столу! Или будете пить и есть стоя? А тарелки… для чего нам тарелки? Ведь не побьемся, нет? Ну а для рыбы – постелим по листу чистой бумаги, вот вам и тарелки.

Мы уселись один напротив другого – так близко, что столкнулись под столиком коленями. «Совсем как на том сабантуе по поводу ее дня рождения, – почему-то вспомнилось мне. – И странный запах – смесь духов и жареной рыбы… Да, интересные у нас посиделки!» А она, словно угадав мои мысли, взглянула на меня вопрошающе, тотчас увела глаза и зачем-то принялась еще раз переставлять все на столе: судок, банку с салатом, жалкую кастрюльку с сырниками, как если бы не находила себе и своим рукам места. И тут во мне пробудилось легкое беспокойство – впервые за этот вечер и за все прежние вечера и дни: что такое, Надежда Григорьевна? Зачем это позднее появление, зачем духи, сердечко на платье и то откровенные, то убегающие глаза, зачем нервные, не находящие места руки? Показалось? Или эта женщина попросту одинока и не хочет оставаться одна поздними вечерами, или?..

Нет, показалось. Дурак ты, Евгений Николаевич, если честно. С другой стороны, одной Дашке танцевать и целоваться невесть с кем – так, что ли? И я молодец, и я не лыком шит!.. Так-то, Дарья Михайловна, так-то!..

– Ну-с, икнется Любке или нет, а мы выпьем! – воскликнул я с деланой раскованностью и разлил самогон по стопкам. – Бессмертное ядовитое зелье. Но куда нам без оного! – Я улыбнулся, уселся удобнее, при этом намеренно коснувшись колена секретарши своим, и поднял стопку. – За что пьем?

Она не убрала колено – только слегка порхнула ресницами, и спросила, запинаясь и растягивая слова:

– Можно каждый за свое? И не говорить за что, а то не сбудется?..

Я кивнул и, перед тем как выпить, загадал: «Чтобы все, что случилось с Дашкой, оказалось неправдой!» Выпил, поперхнулся и со злобой окоротил себя: «Вот и загадал!.. А как размечтался!..»

– «Блажен рогач…»

– Что вы сказали? – не расслышала Гузь, обмахивавшая ладонью рот, обожженный крепчайшим Любкиным самогоном.

– Ничего. Вспомнилось из одной книжки… Даже не знаю почему…

– У вас что-то случилось? – после некоторой запинки не удержалась и все-таки осторожно спросила она.

– С чего вы взяли?

– С чего? Не уехали домой, а раньше никогда не оставались. И какие-то у вас глаза…

– Глаза? Пьяные у меня глаза! И ничего такого не случилось. Просто, как изволите выражаться, тошно. Тоска то есть. Как в природе: день сменяет ночь и наоборот, для равновесия, что ли. Считайте, сейчас у меня время полуночи. Темная такая ночь, без луны и звезд…

– А вы выпейте еще, и отпустит. У меня муж был – если не допьет, хоть из дома беги, а хватит лишку – ему хоть в лоб, хоть по лбу, – ляжет на бок и спит, как в обмороке, даже сны не видит.

Муж был? Разве нет у нее мужа? Муж объелся груш. То-то Козлов так ретиво на чужие грядки лезет!..

– Будь по-вашему, выпьем, чтобы сны не снились, – кивнул я, наполняя стопки. – Как погляжу, опасный вы человек, Надежда Григорьевна! Еще, чего доброго, сопьемся тут с вами. Станем безобразничать, песни петь.

– Может, и станем, – подтвердила Гузь без тени смущения. – Все равно никто не увидит: окна во двор выходят…

Я и не хотел – окинул заговорщицким взглядом неплотно прикрытые шторы и при этом второй раз за вечер ощутил сладкое, головокружительное, погибельное чувство пропасти под ногами. Еще бы не ощущать! Ведь ничего не случается просто так, – и эта женщина неспроста постучала в окно моего кабинета, неспроста сидит сейчас, едва не за полночь, за моим столом, пьет мерзейший Любкин самогон и не убирает ногу, к которой я как бы случайно прикасаюсь своим коленом. А эта улыбка – одними глазами и уголками рта, – и как будто случайно оброненное: был муж, и искра, то и дело пробегающая меж нами!..

Вот так, Дашка, вот так! Сейчас налью по третьей, но выпью не за тебя!

Но тут меня качнуло, рука дрогнула, и самогоном плеснуло из стопки на стол и мне на пальцы.

– Знак свыше, – хмыкнул я, чувствуя, что слова текут из меня плавно и замедленно, а значит хмель снова одолевает. – Поклон Мирошнику… Вы пейте, а я сделаю паузу. Уравняемся в градусах…

– Не буду, – сказала она, накрывая стопку ладонью. – Сейчас уберу – и заварю кофе.

Вот-вот, кофе! А то все как-то поплыло. Ну и самогон! Завтра же убью Любку!.. А вообще – как-то странно…

– Как-то странно… – и не заметил, как вслух повторил я.

– Что странно?

– А? Ну да… Вам разве не странно: ночь, а мы сидим, болтаем о том о сем? А кофе – да, хорошо бы кофе…

– Странно? Странно, если просто, по-человечески сидим и говорим? А ночь – ну да, ночь. И что, что ночь? Лучшее время для разговора – никто не лезет с бумажкой или вопросом.

– По-человечески? Между прочим, я для вас – не человек, а прокурор, начальник. А вы стучите в окно. Зачем?

– Затем! Утром будете начальником, а сейчас… Глаза вон слипаются. Что ж вы так сегодня?.. Кофе не поможет. Вам бы поспать.

– А, да! У меня здесь матрас, подушка, одеяло… Вот я сейчас составлю стулья и… А вы – тсс! Вы меня не видели! Домой не поеду… А кофе – да, кофе!..

– И не надо, куда вам такому ехать! Жена вам несколько раз звонила. Знаете? Вот и хорошо. Но сегодня не перезванивайте – напугаете только. А я сейчас принесу кофе.

Она скрылась в проеме двери, нечетком, плавающем в сизом тумане.

«Пьян… Как зюзя… Надо бы в самом деле поспать… Вот только стулья составлю…»

Я взялся составлять стулья и с грохотом опрокинул один стул, сдвинул другой. Тотчас в дверях нарисовалось встревоженное лицо Надежды Гузь, но я отмахнулся от этого лица: идите, справлюсь, нечего меня контролировать! Лицо исчезло, и оттуда, из тумана, раздался голос:

– Кофе на столе. Заварила покрепче. Пейте, а я постелю. Где матрас?

– Сам!.. Не троньте!.. Выпью кофе – и сам!..

Но секретарша уже возилась со стульями, стащила с антресолей матрас, раскатала, застелила простыней, взбила подушку, выровняла поверху одеяло. «Черт с ней, пусть!.. – легко согласился я. – Раз ей так хочется… И что здесь такого?.. Пусть!..»

– А кофе у нас дрянь! Надо бы купить в зернах и намолоть.

– Вот и купите, когда проспитесь.

– Это что за разговоры?! Вы кто? Вы мне не жена! И будьте любезны – вон!

Я взмахнул перстом указующим, – и при этом выплеснул остатки кофе на тусклую полировку стола. Гузь кротко вздохнула, промокнула салфеткой грязноватую кофейную лужицу, прихватила чашки с блюдцами и, ни слова не говоря, вышла из кабинета и притворила за собой дверь.

«Вот и хорошо! Вот и славно!» – сказал себе я, погасил свет, на ощупь добрался до своего непрочного, готового разъехаться ложа, сбросил ботинки и, не раздеваясь, повалился поверх одеяла. И сразу накатил сон – обморочно-провальный, вязкий, без сновидений. Но и недолгий, потому что очнулся я, как и засыпал, – среди такого же кромешного мрака. Во рту было мерзостно и сухо, очень хотелось пить, но я все медлил, понимая, что придется подняться и плестись в коридор, где стояло ведро с колодезной водой. Затем я все-таки переборол хмельное безволие, надел ботинки и открыл дверь в канцелярию. Здесь, к моему удивлению, горел свет. За столом, перед пишущей машинкой, дремала Надежда Гузь, уткнувшись лицом в сложенные крест-накрест руки. При звуке отворяемой двери она подняла голову и вгляделась, вопрошающе и подслеповато, как смотрят внезапно потревоженные во время сна люди.

– Что такое? Почему вы здесь? – спросил я с напускной суровостью.

– А надо было оставить вас в таком состоянии? – ответила секретарша, протирая тыльной стороной ладони припухшие глаза. – Слышали бы вы, как дышали! Думала, станет плохо – и что тогда? Скорую вызывать нельзя, а что можно? До смерти напугали.

– Вам-то что? Мать Тереза! Еще бы легли под бочок баюкать…

– Понадобится – лягу. И баюкать могу, и песенку спеть про серенького волчка. Вы разве еще не поняли? – и так посмотрела, что у меня оборвалось что-то внутри, и жар прихлынул к лицу, и промелькнула невозможная мысль: а ведь не показалось!.. не показалось!..

Не помня себя, я шагнул за деревянный барьер, встал почти вплотную, заглянул сверху вниз в ее непроглядные глаза, – и она вдруг уткнулась в меня головой и замерла так, только завитки на тонкой выгнутой шее вздрагивали в такт не то сдавленным всхлипам, не то судорожным вздохам. На мгновение мне стало жутко и вместе с тем отчаянно, безумно весело, как перед дракой или парашютным прыжком. И тотчас мелькнуло Дашкино лицо, прихлынули за этим лицом горечь и обида, и я мстительно, торжествующе крикнул или подумал, что крикнул: «Ну что, не ты одна?.. Не тебе одной!.. Поквитаемся – и все, и больше тебя не надо!..» Но как бы в противовес этому крику другой человек во мне укорил: «Что творишь? Ведь это непоправимо!» Потерявшись между этими голосами, я машинально опустил ладонь на прижавшуюся к моему животу женскую голову. Волосы оказались жесткими, непослушными, – и я сразу убрал руку, как если бы оцарапался об эти жесткие завитки.

Она еще раз судорожно вздохнула, отодвинулась, сказала, не поднимая глаз, – куда-то в тесное пространство между барьером и громоздким сейфом:

– Поругались с женой, да? Вечером поругались – утром помиритесь. Но сейчас уже не вечер, и не утро еще… Сейчас ночь… Или мне уйти?

Ее волосы источали аромат невыветрившихся духов, едва уловимый и нежно-жалостный, шея казалась надломленной, с рядом позвонков, острых и хрупких, уголок рта изводило мелкой дрожью, как если бы хотела заплакать, но изо всех сил удерживала себя от слез.

– Как уйти? Ночью? – пробормотал я, полнясь внезапной жалостью, но и каким-то новым для себя желанием прикоснуться к этой женщине, ощутить ее худое угловатое тело, заглянуть в глаза, впитать вкус терпких губ.

Она, по всей видимости, тоже почуяла это нечто, порывисто вскочила, завела мне на плечи тонкие руки, пролепетала:

– Теперь знаешь… Уже давно… Но мне ничего не надо… И будь что будет…

Ложе из шести стульев, составленных спинками наружу и скрепленных матрасом, и седьмого стула, приставленного у изголовья, оказалось удобным и настолько прочным, чтобы не отвлекаться на мысль, что каждую секунду с него можно грохнуться на пол. В остальном – и главном – я потерпел полное фиаско, – как если бы нечто важное, чувственное перегорело внутри и рядом не лежало обнаженное, доступное, покорное женское тело, а зябко жалось ко мне бесполое существо, которое и жаль, и хочется обогреть, но с которым не хочется соединяться в одно целое. Я мучился стыдом, – благо в полуночном сумраке нельзя было разглядеть моего опрокинутого одеревенелого лица, – но и она словом не обмолвилась о том, что произошло, вернее, не произошло между нами, – только лежала и жалась ко мне, как потерявшаяся и найденная кошка к хозяину. В благодарность за это молчание я гладил ее по волосам, в скупой ласке касался худого озябшего тела, пытался укрыть одеялом, но она снова раскрывалась и жалась ко мне, и кожа ее покрывалась пупырышками – на груди и вокруг коричневых сосков. А когда луна выбиралась за окнами из-за нагромождения туч, я искоса разглядывал эту женщину, – и в призрачном сиянии лунного света она представлялась мне полной противоположностью Даши: черными волосами, угольными глазами, смуглой цыганистой кожей. И сердце начинало колотиться, неровно и покаянно, и сожаление о содеянном сдавливало грудь, и страх разоблачения одолевал исподволь. Я терзался: как получилось, что сначала Дашка, теперь я?.. А если она узнает?.. И тотчас отвечал: ничего не будет и без того все сломано…

А ночь все не кончалась, долгая ночь поздней холодной осени.

– Замерзла? Укройся, – говорил я, когда эта женщина вздрагивала и прижималась ко мне сильнее прежнего, но она лишь мотала головой где-то у меня под мышкой, сводила и разводила худые лопатки и беззвучно шевелила сухими губами у моего подбородка.

И снова я размышлял: «Зачем? Напрасно, глупо! Все из-за Дашки, из-за Дашки!» И снова жалел ту, которая лежала рядом, но была не нужна мне. И в который раз сгорал от стыда из-за своей мужской несостоятельности, чем бы эта несостоятельность ни была вызвана – равнодушием, отторжением, водкой или застарелым, мешающим жить «по-людски» чистоплюйством.

– Не думай, мы не спьяну… – сказала вдруг она, и голос ее прозвучал глухо, а слова – неразборчиво, потому что, говоря, она бегло целовала меня. – Я знаю, ты ничего ко мне не чувствуешь. Но я ни о чем не жалею. Бывает, достаточно и одной ночи…

– Достаточно для чего?

– Для всего. Для жизни, – она завозилась, легла на бок, примостила мне на грудь голову, чтобы без помех засматривать в глаза. – Может, поймешь… Представь: вот ты живешь, ждешь чего-то, надеешься, а все выходит не так, все наоборот, как бы назло, и каждый день одно и то же, одно и то же. А если к тому же здесь, – она положила ладонь себе на грудь, туда, где едва слышно тикало ее сердце, – вот здесь ни разу не аукнулось…

– Ни разу?

– Прежде – ни разу. Вот и живешь ожиданием, а надежда уменьшается, тает. И вдруг – раз: понимаешь, жизнь бессмысленна, устроена подло, не по-божески. И человек – никакая не вершина, а та же гусеница, муравей или еще какая букашка: вкалывает, жрет, спит. И я не лучше: и замужем побывала, и родила, а обнять некого. Тошно, скучно, не нужно!

У меня внезапно свело скулы:

– Так ты – от скуки?..

– С тобой? Да, сперва со скуки. Появился какой-то не то невызревший, не то подкаблучник. Смазливый и только. Думала: когда наконец решишься меня уволить, как велел Мартынчук, потом дозналась: не поддался, отстоял. Почему? Тут впервые что-то забрезжило – как в молодости: с этим бы пошла. Потом началось: как встречу – нечем дышать, воздуха не хватает. Никогда не тонул? Было? Тогда знаешь, что такое последний вдох, самый последний: хотя бы один раз вынырнуть, вдохнуть!.. – Она подняла голову, вгляделась, и я не то чтобы увидел – почуял глубину ее черных, непроглядных зрачков. – Давно этого хотела… И вот…

– И вот разочарование: обыкновенный да еще выбитый алкоголем из колеи, – улыбнулся я, подразумевая под «выбитый алкоголем» кое-что иное. – Помнишь, Печорин наставлял Грушницкого: «Женщины любят только тех, которых не знают»?

– Дурак твой Печорин! Никакие знания не нужны: женщина полюбит – сразу почует и примет, как собака…

– А если просто так? Как Оболенская с Саранчуком…

– Оболенская – современная девица без комплексов. Заявила: хорошо бы в любовниках иметь прокурора. Что в голове, то на языке. У таких просто: с первым встречным так с первым встречным, никаких проблем.

Никаких проблем? У Дашки, выходит, тоже никаких?.. Или любовь?..

– Ну а ты-то? – спросил я, едва сдерживая внезапную злобу, и про себя попрекнул: а как же Козлов? – но произнести вслух не рискнул: было или не было – не мое это дело.

Плечи ее напряглись, и губы, почуял я, поджались и отвердели.

– Я уже в том возрасте и состояние дел моих такое, что можно и с первым встречным. Можно и с первым встречным, но противно. А вот когда здесь, – она снова положила ладонь себе на грудь, – включается что-то, чему нельзя противиться… Неужели не понимаешь? У меня к тебе другое…

– Прости, – покаялся я, прижимая эту женщину к себе и целуя в теплую макушку. – Просто я не понимаю, как можно с кем ни попадя… Почему один… одна живет с другим, уверяет, что любит, а потом выясняется…

Я замолчал, не зная, стоит ли говорить дальше. Не рассказывать же ей про Дашу?! Нельзя рассказывать! Но тогда как понять?..

– А что понимать? – словно угадав мои мысли, вздохнула она. – Это как первый раз войти в воду: сначала и стыдно, и страшно, и горько, когда к тебе впервые лезут под кофточку и тискают за грудь, раздеваться в первый раз и стыдно, и страшно, прямо до слез. А как больно и противно, когда… Но едва переступила порог – дверца захлопнулась, и ты уже женщина, назад не побежишь, беречь больше нечего. Остаются любовь, если еще есть любовь, и совесть. Но любовь часто уходит, а совесть – такая редкость!

– Сереет, – пробормотал я, отворачиваясь к окну, чтобы ненароком не разглядела моего лица. – Скоро утро.

– Да, – отозвалась она негромко. – Ты, пожалуйста, не сердись. Я ведь украла тебя не навсегда. Завтра поедешь домой и помиришься. Поцелуй меня еще раз. Все, пошла.

«Как же, поеду и помирюсь! – думал я, когда Надежда, белея спиной и узкими ягодицами, одевалась в предрассветных сумерках кабинета. – Любовь и совесть, откуда им взяться, если случилось то, что случилось? Помириться? Как, зачем, если любви и совести не осталось? И любви, и любви! – если не осталось совести, какая, к черту, любовь?!»

25. Два способа спорить с женщиной

Едва я успел собрать постель и привести себя в порядок, как зазвонил телефон. «Ну вот, и о чем говорить?» – озадачился я, сразу угадав, что звонит Даша, и, несмотря на происшедшее между нами, страшась этого разговора.

– Что случилось? – спросила она в трубку глухим, севшим голосом. – У тебя что-то случилось? Я звонила несколько раз, сказали: на выезде…

– У меня все хорошо. Поздно вернулся, не хотел тебя будить. Приеду – поговорим. А сейчас прости…

– Но мне надо…

Послышались короткие гудки – это я непроизвольно нажал на рычажок телефона пальцем. И тотчас всплыло в памяти – на первый взгляд абсолютно не к месту – восклицание булгаковского Понтия Пилата: «О, боги мои!.. Яду мне, яду!» И вслед за тем захватило, закрутило в безумной спирали: «Вот и все! Необратимо, безвозвратно! Но это она, Дашка, приложила руку к тому, чтобы безвозвратно!..»

Но и еще что-то беспокоило и тяготило меня, что-то не менее близкое и неизбежное. Не без некоторого смятения я сообразил, что ожидаю появления на работе Надежды Гузь. «Сейчас придет. Как повести себя после всего, что произошло между нами ночью? Ненужно, глупо! Еще и опозорился – курам на смех. Вот уж действительно – нашла мужика… Сегодня же отправить ее в отпуск! У нее, помнится, десять дней не использовано. Именно что в отпуск, в отпуск!.. Но как сказать? Глаза в глаза? Ах какая нелепость!..»

Но вышло иначе, чем я предполагал.

Гузь пришла ровно в девять и, пока я собирался с духом, постучала в кабинет с неизменной чашкой утреннего кофе – закрытая, наглухо затянутая в джемпер и узкие брючки, с непроницаемым лицом, сухо пожелала доброго утра и, уже от двери, окончательно обозначила дистанцию между нами:

– Приятного аппетита, Евгений Николаевич!

– Спасибо, Надежда Григорьевна! – ощутив некоторое облегчение – от ее официального тона и закрытости всего облика и наряда, – кивнул я.

Гузь скрылась за дверью, – и я решил сообщить ей об отпуске в конце дня. А там и вовсе одумался, – как-то нехорошо получается, непорядочно с этим отпуском, как если бы пытался поскорее избавиться от нее. А виноват-то один я! Но как бы там ни было, а мужчине не пристало так поступать с женщиной. Да еще если женщина в него влюблена. А влюблена ли на самом деле или ловко притворяется, не суть важно.

И я затаился в кабинете, даже на обед не пошел, и все прислушивался – что там, в канцелярии: злословят, плачут, умышляют в отместку зло? А когда все-таки вышел и возвратился через минуту, Надя сказала, не поднимая глаз, что мне опять звонила жена.

Который раз звонила?! И это гордая Даша? Догадывается: что-то знаю, – и хочет загладить? Или решила признаться, сообщить о разрыве? Но если все-таки не решила, если станет упорствовать, упираться, что выложу, какой аргумент? Что подсматривал за танцульками в исполкоме, видел преступный поцелуй и то, как высадили ее из машины на соседней улице, и что наконец раскусил ее подлое беспардонное вранье?

Я решил не перезванивать, но ехать домой объясняться. После, по всей видимости, придется рвать по живому… А рвать с Дашей – это как умереть… Но и не рвать нельзя, нельзя не рвать: я могу понять, но простить не могу, не умею…

С этими неотвязными невеселыми мыслями я по окончании рабочего дня отправился домой. Но едва свернул на перекрестке на головное шоссе и проехал метров двести, как увидел Надежду Гузь. Она не шла – заплетала ногами, опустив голову и повесив руки. На тротуаре было уже сумеречно, но я сразу узнал ее – по спотыкающейся походке, подбитому ветром плащику и по сумочке, болтающейся на длинном ремешке, и внезапно – прежде всего для самого себя – свернул к тротуару, перегнулся и распахнул пассажирскую дверцу. От неожиданности Гузь шарахнулась, подняла глаза и, подслеповато щурясь, долго вглядывалась, потом молча села рядом. Не говоря ни слова, я выжал газ, и мы помчались прочь из поселка.

Я ехал бездумно, без какой-либо цели, куда глаза глядят. Когда поселок скрылся за холмом, на первом же повороте я свернул на грунтовку, и машина заскакала по отвердевшей, подмороженной к ночи почве, забирая в гору, к купам деревьев, выхваченных пляшущим светом фар. В этом свете, резком и слепящем, просветы между стволами казались жуткими и зловещими, кусты, без единого листика, щетинились мертво и бездыханно, – и, едва подъехав, я тотчас вырубил свет и заглушил двигатель. И сразу же непроглядная темень прихлынула и ослепила, но ненадолго, – и уже через мгновение за стеклами немного прояснело, появился один корявый черный ствол, другой, третий, а потом этот негатив вдруг перечертила ослепительно-белая снежинка, и еще одна, и еще…

– Э-ге-ге! – сказал я, снова завел двигатель и включил печку. – Ничего, не замерзнем. Вот вам и пожалуйста – зима!

Надя промолчала, только зябко приподняла плечи и прислонила ладони к заслонке печки, откуда уже тянуло теплым воздухом. И я замолчал, не зная, о чем говорить, – молча следил за редким промельком снежинок за лобовым стеклом и слушал гудение вентилятора, гнавшего в салон разогретый воздух.

«Почему остался, не поехал домой? – думал я под это убаюкивающее гудение. – А потому, потому! Боюсь предстоящего разговора, боюсь узнать правду, боюсь разрыва и последней точки. Поэтому сижу, черт его знает где и с кем, и оттягиваю отъезд, слабак и трус, оттягиваю, сколько могу».

– Поехали отсюда, – сказала вдруг Надя, как если бы каким-то особым женским чутьем все во мне поняла и безропотно приняла. – Не надо было…

Она не поднимала на меня глаз, и тогда, понимая в душе, что она права, я из чувства противоречия, сложного чувства, замешанного как на жалости к ней, так и на собственной трусости, обнял ее и поцеловал. Пахнуло полынью – такие горькие были у нее губы.

– Не спорь со мной, не надо! – подавленно пролепетала она. – Не спорь, поезжай. Ну что нам здесь?.. Не надо нам здесь!.. Поезжай!

«Вот бы прямо сейчас!» – подумал я, но чем больше тянул время, тем сильнее оно затягивало, закручивало в воронку, из которой не было выхода.

– Пойдем-ка на заднее сиденье! – решился наконец я. – И я не спорю, поступаю, как считаю нужным. А нужно сейчас вот что: у меня в багажнике бутылка сухого вина. Посмотри в бардачке, там должен быть штопор.

Она послушно полезла в бардачок, а я направился к багажнику, и пока шел, отпирал тугой замок и искал в потемках бутылку, из мрака кромешного внезапно вылетела большая, мохнатая снежинка, порхнула у глаз и улеглась на ресницах. Сморгнув, я ощутил на веках стылую влагу и еще раз подумал: «Напрасно… Все это – и вино, и преждевременная зима…»

Домой я приехал глубокой ночью – Надя отправила, хоть я упирался для виду: мол, чего ехать, опять переночую на стульях в кабинете.

Перед тем как выйти из машины, я втянул ноздрями воздух: и салон, и одежда, и мои ладони пропитались подозрительным, едва уловимым запахом духов и кожи Надежды Гузь. Тут я припомнил бахвальство Игорька, перед возвращением в родное логово протирающего ладони тряпкой, пропитанной бензином и машинным маслом, открыл капот и вымазал руки автомобильной копотью, насевшей на карбюраторе.

«Зачем? Все равно уж…» – мелькнула мысль, но перевесили опасение быть до срока разоблаченным в пороке и врожденная осторожность. И хоть мы уравнялись с Дашкой в прегрешениях, первопричиной всему была она – с нее и первый спрос, а обо мне как-нибудь потом. Иначе разговор перерастет в банальную перепалку с взаимными упреками, а мое моральное право будет неубедительно, ущербно и главный аргумент – ее предательство – обернется обвинениями в обоюдном блуде, – какое уж тут моральное превосходство, какой разрыв?! Две неверные птички, залетевшие в одну клетку…

В доме было темно и тихо, но едва я неосторожно пристукнул дверью, в спальне загорелся свет и послышались торопливые шаги мне навстречу.

– Женя? – спросила откуда-то из полутемных недр дома Даша и тотчас появилась в прихожей.

При звуке ее голоса у меня похолодели руки, а когда увидел тоненькую фигуру в халатике и встревоженное лицо, едва освещенные полосой света из открытой двери, такая тоска накатила, что хоть поворачивай назад и беги из дома. Но и прежняя злоба уже подтачивала тоску, – и я молча стал стаскивать башмаки, чтобы не смотреть на нее, не видеть беспокойных пронизывающих глаз и тонких рук, ухватившихся за отвороты халата.

– Женя, как же так, Женя?! – она пошла было ко мне, но остановилась в каком-то шаге, у настенного зеркала, прислонилась спиной к стенке и зябко обхватила себя за плечи. – Ты пьян? Нет? Как же так? Почему не позвонить, не сказать?..

– О чем? Что я на работе? – сквозь зубы процедил я и вдруг взорвался, зачастил, едва удерживаясь от злого крика: – Что какое-нибудь происшествие и меня уже не застанешь на месте? Что мотаюсь по району как проклятый и ночую в кабинете на стульях? О чем говорить? Что Корнилова застрелили?

– Какого Корнилова? Как застрелили?

– Молча. В подъезде. Из пистолета с глушителем. Был такой прокурор.

– Боже мой! Это тот, о котором ты?..

– Тот самый. О котором тебе рассказывал.

– Женя, где твой пистолет? – встревоженно спросила Даша. – Он у тебя всегда с собой?

– Сдал в милицию, в оружейную комнату. Область велела, я и сдал. Все сдали. В Армении прокурор застрелил начальника, вот и велели – как бы чего не вышло… Дай-ка пройти!

Я вдел ноги в тапки и, минуя Дашу, двинулся по дому: сначала вымыл руки, затем, подумав, принялся приготавливать себе ванну – пустил горячую воду, заткнул сливное отверстие пластиковой пробкой, сходил в спальню за халатом и банным полотенцем. Все это я проделывал с угрюмым видом и на виду у жены, молча наблюдавшей за моими передвижениями.

«Ну давай! – косился я на Дашу, накручивая себя перед неизбежным разговором и в то же время не желая начинать первым. – Спроси еще о чем-нибудь! А уж как я поддержу, как отвечу!..»

Но она, с чутьем насторожившейся волчицы, молчала, и только когда я забрался в ванну, постучала в дверь, заглянула и спросила с легкой запинкой, не потереть ли мне спину.

– Сам справлюсь! – грубо отрезал я. – Закрой дверь, сквозит!

Вытянувшись в горячей воде, я закрыл глаза и стал думать, что сегодня впервые по-настоящему согрешил. Не флирт, не сворованные поцелуи, не в помыслах – на деле. И что в итоге: мучит меня чувство раскаяния или стыд? И в помине нет ничего такого! Есть приятное, но и постыдное воспоминание о нагом женском теле на заднем сиденье, о прерывистом дыхании, вскриках и жадных, иссохших губах. О сладком яде измены и блуда, впервые в жизни испытанном мною и, как оказалось, вовсе не смертельном. И ведь как просто, как буднично! Или это месть, она обесценила стыд, наделила бесчувствием к предательству? Но как бы там ни было, теперь у меня появилась Наденька – ее внезапно пробудившееся тело, страстное и податливое, ее острые, давно не мятые груди, плоский живот, сухие бедра, расплавленные зрачки и жгуче-черные волосы, влажные от любовного жара.

– Люблю тебя! – шепнула она на прощание. – Но это ничего не значит. Уезжай. Заводи машину и уезжай! Больше не смогу разговаривать с ней по телефону – непорядочно, стыдно, подло!

С ней – это с Дашей. Но теперь я не уверен, что после предстоявшего этой ночью разговора с женой кому-нибудь, и прежде всего Наде, придется говорить с ней по телефону…

– Ты там не заснул? – снова постучала в дверь Даша.

Я оторопело открыл глаза: черт знает, сколько времени прошло после того, как забрался в ванну! Вода давно остыла, а я еще не готов к разговору и оттого тяну, постукивая от прохлады зубами. Ну что ж, где ты, зеленоглазое чудовище? Нашепчи, как верная жена танцевала с другим, как целовалась с другим, а потом лгала и тем самым подтолкнула меня в объятия другой!

Злобно раздувая ноздри от прихлынувшего воспоминания, я вылез из воды, наскоро вытерся, завернулся в халат и двинулся грудью на амбразуру.

Даша ждала в гостиной – сидела у стола и рассеянно вертела в руках яблоко с надкусанным бочком. Когда я вошел, она положила яблоко на край стола, но сделала это торопливо и неловко, – и яблоко свалилось и запрыгало по полу к моим ногам. «А, змей-искуситель где-то рядом!..» – ухмыльнулся я и, не сдержавшись, поддел «библейский фрукт» ногой, как подвернувшийся на пути теннисный мячик.

От удивления у Даши округлились глаза. Она точно спрашивала меня взглядом: зол, да? если и так, чем яблоко виновато? Но не спросила – видно, не хотела начинать разговор с пустячной ссоры. Значит, припасла для меня нечто иное, более важное, чем мелкая перебранка. Неужели почуяла что-то и надумала опередить? Или поняла для себя все? – осталось только уведомить меня о принятом решении. И тут уж не до яблока, не до яблока…

– Твоя мать вчера приходила. Как всегда, заглядывала в холодильник, – первой начала она – голосом настолько обыденным и ровным, что я сразу же усомнился в этой напускной обыденности. – Контролирует, чем кормлю ее сына. – Я пропустил мимо ушей слова о матери, тогда жена решила дожать и с показным вздохом прибавила: – Как я устала от этой опеки!

– Так это из-за матери ты обрывала мой телефон?

Даша посмотрела на меня в упор и упрямо поджала губы, как бывало с ней, когда между нами намечалась ссора, но тут же взгляд смягчился, а губы тронуло подобие виноватой улыбки, с какой, случалось, просила прощения за какую-нибудь причиненную мне обиду.

«Ну давай, давай бей! А потом я ударю!» – подгонял я жену ответным взглядом. И она заговорила, но совсем не о том, о чем ожидал услышать.

– Женя, я хотела тебе сказать… Уже обошлось, но вчера я думала, что придется уволиться с работы.

– Уволиться? – опешил я. – С какой стати? Из-за проверки?

– Да. То есть нет, – продолжала Даша, тщательнее обычного подбирая слова и пытаясь взять меня за руку. – Один проверяющий… такой наглец!.. Я ударила его по щеке… Это все Мальвина: устроила вечеринку с выпивкой и танцами, потом оставила нас одних – а он полез целоваться… Я ударила – и в двери, а тут председатель комиссии, Иван Николаевич…

– Иван Николаевич? – переспросил я. – Весьма кстати. Он ведь всегда кстати, этот Иван Николаевич?

– Женя!..

Я состроил на лице мимическую гримасу, долженствующую означать понимание и участие, хотя в душе трепетал от мысли, что в самых худших моих ожиданиях что-то не срастается, что-то, с чем за последние дни и ночи почти свыкся – так же, как все мы, живущие на земле, свыкаемся с мыслью о неминуемой смерти.

– Ивана Николаевича, – не замечая моего смятения, продолжала Даша, – боятся как огня: придирчивый желчный педант… А тут догнал – вместе с Мальвиной, – вызвал машину, подвез к дому. Спрашивал, что случилось. А я молчу, зубы сцепила и молчу… Мальвина испугалась скандала, жужжит ему что-то на ухо, а я молчу… Знаю, это она устроила: сказала тому наглецу, что со мной можно… А тот проговорился: с другими в лесу гуляла – почему не со мной?.. Сволочь такая!

– А Иван Николаевич что? К дому подвез или на соседнюю улицу?

– На соседнюю… Откуда ты знаешь? Я попросила, чтобы на соседнюю, – боялась: увидишь и…

– И пойду морду бить? Или застрелю? Боялась чего? Почему сразу не рассказала?

– Я пыталась, но ты слова сказать не дал, умчался в район. И потом, как бы это выглядело: прокурор ввязался в драку? Я утром написала заявление, а получилось – незачем: Иван Николаевич спровадил того негодяя в область. Мальвина еще и посмеялась: «От греха!..» – И Даша с неуверенной улыбкой все-таки поймала меня за руку. – Знаешь, я рада, что сразу не рассказала: от греха и вправду нужно подальше. А теперь все хорошо. Да, Женя?

У меня вдруг стало сухо и горько во рту.

– И это все? Это все?

Даша недоуменно посмотрела на меня, словно хотела сказать: что еще? чего от меня ждешь? Но не сказала, а повторила одними губами: теперь – все – хорошо…

«Теперь все отвратительно, хуже не бывает! – мысленно возразил я – потерянно и вместе с тем просветленно. – Какой осел, какой я осел! Или она хитрит? Но тогда я во сто крат больший осел, чем был позавчера вечером, у ее окон, во дворе исполкома. И вот еще: Надя… Но это уже непоправимо… И что теперь?.. Что теперь?..»

– Женя?.. – жена сжала мои пальцы и заглянула в глаза.

– Надеюсь, что хорошо, – ответил я на это пожатие, но с одеревенелым лицом и нечистой, виноватой улыбкой. – Ладно, не будем спорить: теперь – все – хорошо. А то получится как в одной сицилийской пословице: «Есть два способа спорить с женщиной. Ни один не работает».

– А разве мы спорим? – удивилась Даша, целуя меня в уголок рта. – Не хочу спорить. Если все по любви – о чем может быть у нас спор?

И в самом деле – о чем? Спора нет, есть нечто другое.

Я поверил Даше и не поверил: червь сомнения сделал свое дело. Да и как доверять, если сам, по собственной воле, утратил право на такое доверие, – а что ни говори, право это я безвозвратно утратил.

– Ты рассердился? – спросила меня жена – осторожно, как трогают еще не до конца зажившую рану.

– С чего бы мне сердиться? – как можно искреннее улыбнулся я, а про себя подумал: почему спрашивает? отчего так смотрит? все равно здесь что-то не так!

– Поздно уже. Пойдем спать, – позвала Даша, не выпуская моей руки.

Но я тотчас воспротивился в душе, да и немного струхнул: идти спать? Сейчас? Когда ничего не остыло? И как я лягу, когда запах той, другой, запах ее волос, кожи, подмышек, еще не выветрился из памяти, не смыт в ванне, и то, что случилось несколько часов назад, останется на моей совести не на короткое время – навсегда?

– Иди, я сейчас, – сказал я жене, и она летуче поцеловала меня в щеку и вышла, а я еще сидел несколько долгих минут, сомкнув у подбородка пальцы и собираясь с духом, точно на краю пропасти, куда мне предстояло шагнуть.

Когда я все-таки появился в спальне, Даша стояла у зеркала в ночной сорочке и водила расческой по распущенным золотисто-пепельным волосам. Длинные и мягкие волосы струились по ее спине и плечам, рука вздымалась и опускалась размеренно и плавно, полупрозрачная ткань сорочки мало что скрывала, – и, глядя на жену, я вдруг ощутил сладкую пустоту в подвздошье, услышал гулкие тяжелые удары сердца, уловил истомную дрожь пальцев. Но уже в следующую секунду, и шага еще не сделав, я вдруг осознал, что не смогу обнять ее с тем чувством, с каким обнимал прежде, – мешала память о той, другой, какую с холодным безразличием обнимал несколько часов назад. Мерзкое ощущение, едва переносимое, – как если бы, измазавшись с головы до ног, собирался вымазать собой, нечистым, свою любимую женщину.

– Устал. Давай спать, – сказал я и торопливо нырнул под одеяло.

Погасив свет, Даша неслышно легла рядом, прижалась, обняла.

– Спи! – пробормотал я и одеревенелыми губами поцеловал ее теплую ласкающую ладонь.

Никогда еще я не чувствовал себя так потерянно и отвратно.

26. Де ж той дядько Йосип, що горілку носить?

Заезженная притча о надписи на кольце царя Соломона «Все проходит. И это пройдет» не раз вспоминалась мне после ночного разговора с Дашей – едва в зубах не навязла. Но оказалось, навязла не напрасно, – и через время стыд увял, как осенний листок, и совершенное мной прегрешение не казалось уже столь отвратительным и постыдным, как вначале. Тем не менее еще с неделю я крутился как карась на сковородке: дома притворялся уставшим и ускользал от близости с женой, а на работе старался не оставаться наедине с Надеждой Гузь – мотался по району с проверками, просиживал штаны в суде или выпивал рюмку-другую с Мирошником. А там памятливая совесть стала покрываться пылью, как рухлядь в чреве старого дивана, – и я уже как ни в чем не бывало переглядывался и шутил с Надей (не более того), а по ночам жадно и исступленно любил жену, точно винился и заглаживал вину перед ней. Но в любви этой была уже червоточина, и я вдруг покрывался холодным потом – в самый неподходящий для того момент! – и за Дашиным взглядом различал иные, черные глаза, за ее белой кожей – смуглую, шафранную, а в ее высоком голосе чуял низкие сдавленные вскрики другой женщины.

«Все проходит. И это пройдет, – успокаивал я себя. – Надобно только немного подождать».

Тем временем неотвратимо приближалась зима. Несколько раз укрывал землю непрочный, рыхлый снежок, робко белел по утрам в саду, на крышах и на обочинах, затем к полудню истаивал. И вдруг в одну из ночей сыпануло, снег раскинулся, разлегся, скрепился морозцем, сочно захрустел под ногами, как хрустит на зубах спелое яблоко. И я засобирался в хозяйство Скальского – на зимнюю охоту.

Компания у нас была спаянная и споенная: мы со Скальским; Игорек и старый мой приятель Журавский; мелкий предприниматель и жулик в одном флаконе Гоша Кубышко, дальний родственник Иосифа Скальского; наконец, лесник Микола, живший на окраине леса, в служебном домике, с полоумной женой Зофьей, или, как звал он ее, Софкой. Софка, разумеется, не охотилась, но ни в начале, ни в конце дня у нас не получалось – без Софки.

С утра пораньше мы съехались к дому лесника, уютно, по-домашнему дымившему трубой из желтого кирпича. С трех сторон подворье обступали сосны, с четвертой – виднелись очертания небольшого, сотки в две, огорода, присыпанного снегом, и тын из плетеной, потемневшей от времени лозы. У хлева было натоптано, густо пахло свежим навозом, и первое, что услыхали, подъехав, были свиной вереск и Софкин крик, доносившийся из хлева:

– А чтоб ты сдохла, курва, зараза!

Следом – звук тычка колотушкой, истошный свиной визг и дробный топот копыт по утрамбованному земляному полу. Громыхнуло пустое ведро, снова долетел крик «Курва!» – уже не крик, а глухое бормотание, и из хлева вынырнула Софка, простоволосая, в разношенных кирзовых сапогах на босу ногу и в засаленной фуфайке, из-под которой высовывался подол несвежей ночной сорочки. Завидев гостей, она молча рванула в дом, широко ступая и гремя кирзачами, но на крылечке приостановилась и обвела нас диковатым развеселым взглядом.

– Софка, доставай чугунок! – велел Микола и жестом зазвал нас в дом, приговаривая: – Горячей картошечки, а?.. Какая охота на пустой желудок?! И по пятьдесят грамм, и по пятьдесят грамм!.. Как знал, на днях выгнал…

В доме было сумеречно и прохладно, пахло плесенью и мышами, один рожок из трех едва тлел под потолком в запыленной люстре. Зато от печи с отставленной заслонкой пыхало жаром. Там орудовала Софка, уже успевшая нарядиться в байковый халат и вязаную кофту: она запустила ухват в печное устье и, поднатужившись, вытянула закопченный чугунок, громыхнула им о припечек, обвернула полотенцем и переставила на стол у окна.

– К столу, к столу! – возбужденно потер ладони Микола. – Картошечка в мундирах, со шкварками! Не едали?

Софка сняла с чугунка крышку, и вместе с паром по комнате растекся такой густой и душистый аромат, что рот у меня тотчас наполнился голодной слюной. А когда подле чугунка явились, как по волшебству, глиняные миски, полные квашеной капусты и соленых огурцов, каравай домашнего хлеба и бутылек сизого самогона, сердце мое екнуло от ощущения первобытной воли и дикого охотничьего счастья.

– А стопки? Стопки забыли! – крикнул раздолбай Гоша Кубышко и, нанизав на вилку соленый огурец с мокрой паутиной укропа, смачно хрупнул и отер ладонью рассол, натекший на подбородок.

– Пить перед охотой? – с сомнением протянул Журавский. – А если?..

– По чуть-чуть – прицел навострить, – ухмыльнулся Иосиф Скальский, принимая из рук Софки грязноватые стопки и расставляя их на столе. – Если по чуть-чуть, ничего за это не будет – кроме того, что будет хорошо.

– Де ж той дядько Йосип, що горілку носить? – пропел Гоша Кубышко нарочито гнусавым, поповским тенорком.

– Гоп, гоп, гоп! – возвысил голос Иосиф Скальский, разливая самогон по стопкам. – А я тут, а я тут! Будем, робяты!

– Погоди-ка! – ухватил Скальского за руку Микола и обернулся к жене. – Софка, а сало? Сало нарезать забыла?

Зофья мигнула косым глазом и рванула в чулан.

– Может, и ей нальешь? – толкнул Миколу локтем зубоскал Скальский.

– Ей не надо. И без того безбашенная, а как выпьет чуток – не приведи Господь!

– Что там сказали про налить? – высунула голову из чулана Софка. – И налейте! У моего лайдака, – кивнула на мужа, – не допросишься. Наливайте, холера ясна!

Мы выпили и потянулись ложками к чугунку.

– Королевская закуска! – стал нахваливать с набитым ртом Кубышко; прожевал, проглотил, облизнулся, снова затянул: – Де ж той дядько Йосип…

– А давай, холера ясна!

– Софка, остынь! – придержал жену за рукав Микола. – Опять будешь белочку по хате гонять.

– Тьфу! И отстань! Какую белочку? – Софка вывернулась, вильнула за спины и вынырнула с другого края стола, между мужскими локтями. – Где гармошка? Где-то была… Да вот же, вот!.. А ну, Гошка, – ту, что в прошлый раз!.. Брызни, Гошка!

Микола по-бычьи нагнул голову, под щетинистой кожей туго заиграли желваки, и погрозил Кубышко, потянувшемуся к гармошке, кривым заскорузлым пальцем с синей каемкой грязи под крупным ногтем:

– Ну-ка, нечего тут брызгать! Еще по одной хильнем – и в лес! Верно, Йосип Йосипович?

– А то как же! И по одной, и по две… Лес не убежит, а хорошо бы как следует заправиться. Чтобы кой-чего не отморозить… – Скальский скабрезно подмигнул Софке и одним глотком опорожнил стопку. – Ух, пошла, мать моя женщина! Крепкий самогон: так и жжет, так и жжет! Ну, можем выдвигаться. Можем, Евгений Николаевич?

Я кивнул, затем поклонился хозяйке, вышел на крыльцо и потянулся, с наслаждением вдыхая настынувший с ночи воздух. Хмельная истома, почти одолевшая меня в доме, почти сразу исчезла, и взамен стало легко и радостно – от солнечного луча, на мгновение ослепившего нестерпимо-ярким блеском; от просыпавшегося с еловой лапы белоснежного серпантина; от рвавшегося с цепи колченогого Тузика – не то к нашим икрам, не то в лес, на волю.

– Эх! – воскликнул появившийся за спиной Скальский и столкнул меня животом с крыльца. – Зима, робяты!

Вышли и остальные, стали торопливо и возбужденно расчехлять ружья, теребить патронташи, целить на верхушки ближайших сосен.

– Что бьем? – деловито спросил лесник Микола.

– Все, что шевелится! – отозвался с ухмылкой Иосиф Скальский. – У нас отстрелочные на лису и зайца. Но если попадется коза – бьем козу. Если кабан – лезьте, робяты, на ближайшее дерево и сидите смирно. Может, у кого пуля имеется или картечь – тогда другое дело, палите. Но не советую, чтоб не вышло, как у кое-кого в прошлом году. Скажи-ка, Георгий, за сколько секунд можно залезть с амуницией, примером, на ту сосну?

– А я не считал, – залился счастливым смехом Кубышко. – Ружье в снег – и как сиганул! А снизу, у задницы, только свистнуло… Но я ловчее!.. А вот чтобы потом слезть – да, слезал долго: мало ли, вдруг вернется, зараза…

– Значит, бьем козу, – легко согласился Микола и пятерней поскреб у себя за ухом. – Ох и развелось этих коз! У дома шастают, за хлевом с утра – следы. У меня там стожок, вот и подъедаются…

Сговорились, что на номера станем втроем: я, Журавский и Скальский, а в загонку пойдут Кубышко и Микола.

– Возьми свою Софку, – подкузьмил лесника смешливый Гоша. – У нее голос для загонки бесценный: как заорет – тут тебе и кабан, и коза… Барсук из норы пробкой вылетит…

– Уймись! А то протяну поленом!

– Тсс! Заяц!..

Всех точно подбросило и пригнуло к земле: где? тихо! где-где? Поводя стволами ружей, стали оглядываться, ловить взгляд шебутного Гошки: куда смотрит? где заяц? где? Но Кубышко вдруг распрямился, хохотнул, сплюнул в снег, невинно вздохнул: обознался! И точно: огородами к дому пробирался, проваливаясь в снегу по брюхо, Миколин кот, громадный, бандитского вида, с драным ухом и подпаленной с одного бока шерстью.

– Тьфу! – разочарованно сказал Скальский. – А я чуть было не пальнул.

– Мурзик! Мурзик! – вкрадчиво позвал Микола, но котяра и не глянул на хозяина – рванул по дуге, вспрыгнул на крыльцо, пихнул запертую дверь боком, сипло мяукнул. – Вот чертово отродье! Уже помышковал – и на печь. Ну, раз ты так, и я так: пусть тебя Софка впускает. Идем, что ли? – обернулся к нам лесник.

И мы пошли – сперва по накатанной санными полозьями дороге в гору, затем запетляли среди сосен, елей и дубов, а когда лес стал густеть, просветы между стволами затянулись кустами и молодой порослью, свернули на едва заметную тропинку, выстроились гуськом и двинулись в затылок друг другу. С нежным хрустом подминался под ногами неслежавшийся, еще нехоженый наст, потрескивала подмороженная кора деревьев, осыпались с еловых лап и какое-то время зависали в воздухе белые летучие пушинки – это сосны и ели стряхивали остатки ночного снегопада. И то и дело путь нам пересекали чьи-то следы, петляли по сторонам дороги, убегали и возвращались, – и при виде этих следов сердце трепетало, а за каждым кустом представлялся невидимый, насторожившийся, хитрый звереныш.

«А ну, кто кого!» – загорался я, прибавляя шагу и едва не подталкивая в спину идущего впереди Миколу. И казалось, вот они, в двух шагах от меня – лиса или заяц, таятся, следят раскосыми глазами, ловят чуткими ноздрями вражий человеческий дух, подрагивают ушами. А стоит шагнуть в сторону – рванут и умчатся, если только… Если только не пальну на секунду раньше. И в этом охотничьем азарте заключена частичка земного счастья. Вон как меня пробирает: электрические токи – во всем теле! Ну где же, где?..

– Эх, зима! – услышал я в похрустывающей снегом тишине негромкий голос Кубышко – они со Скальским шли позади меня. – А я еще зайчатины в глаза не видел. Что ж не позвал в конце лета пострелять из-под фар?..

– Я и был-то в этом году один раз, – вздохнул Иосиф Иосифович. – И сказал – больше ни за какие коврижки не поеду. И жене обещал…

– Что так?

– А вот так! Взял осенью зайчиху – это было что-то! Шикарная шкурка, мясо… Жена взялась тушку разделывать, а там – зайчата! Вот-вот им на свет появиться… Жинка в слезы, тряпкой перекрестила, обозвала извергом, а я и сам того…

Тут я переключил воображение, припоминая прошлогоднюю охоту из-под фар, на которую поехал из любопытства. Стояла темная осенняя ночь, поля вокруг села были убраны, и земля под колесами то щетинилась ржавой стерней, то шуршала сухими, примятыми комбайном кукурузными стеблями. И по этой стерне, по шуршащим кукурузным стеблям несся легковой уазик Иосифа Скальского, подпрыгивая и ныряя, шаря перед собой ослепительно-яркими полосами дальнего света. «Как заторможу – выпрыгивайте и бейте!» – наставлял нас с Игорьком сидевший за рулем Скальский. И мы глядели во все глаза, подпрыгивая и ныряя вместе с уазиком, ударяясь о кузов головой и локтями и сжимая между коленями ружья. Когда же на пути, в снопах света, вдруг поднимались столбики ослепших зверьков, и подрывались, и пускались наутек, беспомощные, мечущиеся, не умеющие выскочить из ослепительных полос, мы вылетали из притормозившей машины и палили, палили, палили. Но как-то мимо, мимо, – и Скальский посмеивался и качал головой, затем не утерпел, вылетел вслед за нами, с первого выстрела уложил крупного зайца, торжествуя, поднял за уши отяжелевшую, теплую еще тушку и воскликнул радостно: «Так-то! А то пуляете как в белый свет…»

Но то было один раз, по пьяному делу, – мы выпили тогда с Игорьком, затем добавили у Скальского, – а на следующее утро, проспавшись, я сказал себе: баста, это дело чревато!.. А может, не только осторожность заговорила во мне тогда?..

И вот теперь Скальский…

– Решил – хватит, положена охота зимой, значит зимой, – продолжал Иосиф Иосифович. – Чтобы мамка успела выносить, и зайчата подросли…

– Ах какие мы нежные! – хмыкнул Кубышко. – Как по мне…

– Тише ты! – оборвал его свистящим шепотом Микола и скомандовал: – Веди, Йосип, на номера. А мы с Гошкой через минут пятнадцать зашумим. Только бить наверняка, а то нашпигуете дробью задницу…

– Засунь в штаны сковороду, – заржал Кубышко. – Обезопасишься на все сто.

– Иди в дупу, трепло!.. Ну, ни пуха!..

– К черту! – отозвался Скальский и махнул мне с Журавским рукой. – Двинем, что ли, робяты!

Мы прошли по лесу метров триста-четыреста, стараясь без надобности не шуметь. Затем Скальский указал мне, глазами и жестом, на пятачок между деревьями, откуда хорошо просматривалось пространство, выбранное нами для предстоящего гона. Я кивнул, укрылся за толстой корявой осиной и взял ружье на изготовку. «Ни пуха!» – одними губами шепнул Скальский и вместе с Журавским двинулся дальше. Несколько секунд спины их мелькали между просветами деревьев, затем скрылись из виду, – и я остался один.

И все вокруг точно остановилось, замерло. Откуда-то сверху, из тверди небесной, опустилась снежинка, зависла у лица; я дохнул на нее, и снежинка уплыла, плавно и величаво. Затем я услышал потрескивание древесной коры, шебаршение ветерка в кустах шиповника, – и сразу же за этими негромкими звуками – собственное дыхание, возбужденное, с легким посвистыванием, когда выдыхал сквозь стиснутые в нетерпении зубы. «Не то, что мните вы, природа…» – почему-то вспомнилось мимолетно из Тютчева. Не то, но тогда что? Кто знает! Но только показалось в эти мгновения, будто испокон века стою здесь, за корявой осиной, в ожидании добычи, от которой зависит и моя жизнь, и жизнь всего, что таится вокруг меня.

Так протекло какое-то время, показавшееся томительным и долгим, а на самом деле – не более двадцати минут, – и вот послышались отдаленные крики и удары палками по стволам, приглушенные расстоянием и снежным покровом. Я насторожился, взвесил на руках ружье и приложил приклад к плечу, навострил слух и вытянул шею – ничего, ни движения впереди, ни звука.

– А-а! Бум-м! – приблизился сиплый крик, громче прежнего ударила по стволам палка, затем в просветах показалась сутулая фигура Миколы.

И тут где-то неподалеку, по правую сторону от моего номера, грохнул и раскатился выстрел и сразу за ним еще один.

– Ничего? Кто стрелял? – выкидывая в стороны ноги и таким манером перешагивая через снежные заносы, спросил лесник, отдуваясь и сдвинув на затылок шапку-ушанку; подойдя, он отряхнул полы кожушка, прислушался и поманил меня за собой. – Никак Йосип? Прямиком на него выгнал косого…

Я закинул на плечо ружье и направился вслед за Миколой.

– И как я смазал? – завидев нас, принялся сокрушаться Скальский; он покачал головой, возбужденно потоптался на месте, затем с досадой щелкнул затвором своей пятизарядки и дослал в магазин два недостающих патрона. – Прямо на меня шел… Ну дела!

– Говорил, надо еще выпить, – присоединился к нам раскрасневшийся Кубышко, отряхнул со штанин снег, сверкнул крепкими зубами. – Прицел не настроил, потому как недопил. Закон природы!..

– По козам стреляли? – спросил Журавский, появившийся на поляне последним. – Много коз, шесть или семь. Шли на меня, потом отвернули. Не стал стрелять: далековато, все за деревьями – только пошумел бы и напугал.

– А если по следам?.. – возбудился горячечный Кубышко.

И мы, не сговариваясь, будто нетерпеливые охотничьи псы, рванули за Журавским, показывающим дорогу.

– Вот здесь, здесь должны быть…

И точно: легкие сбившиеся путаные следы козьих копыт затейливым узором лежали на нетронутом голубоватом снегу.

– Мы сюда, а они – к нам за спину, – сопя и отдуваясь, развел руками Микола. – Развернулись и ушли. Хитрые, мать их так!.. И мы хитрые. Давай, Йосип, обратным путем – и под горку… Ты знаешь куда. А мы с Гошей – на след и погоним… Врешь, не уйдешь!

И снова мы разделились. Скальский шел впереди, разгребая сапогами снег, – грузный и напористый, будто трактор. Мы с Журавским не отставали, потерявшись в заснеженном пространстве, не понимая, куда идем. Торопливо спустились в низину, затем забрали в гору, и здесь Скальский расставил нас по номерам, – на этот раз поближе друг к другу, чтобы, как он пояснил, бить перекрестным огнем, наверняка. Я стоял посредине, прислонившись спиной к дереву, и хорошо видел обоих: Журавский укрылся за кустами шиповника и, вытянув шею, замер так – только бегал глазами и все прилаживал ружье на согнутой в локте руке. Иосиф Иосифович, напротив, уселся на поваленную осину, достал из бокового кармана флягу и отпил из нее, запрокинув к небу обветренное лицо. «Прицел настраивает», – усмехнулся я, невольно ощутив жажду, и потянулся за рюкзаком, где у меня было припасено яблоко.

Тут негромкий топот раздался где-то рядом, прямо на меня выскочили козы, выскочили и остановились метрах в тридцати, не более того. Коз было и вправду шесть или семь, грациозные нежные самки, и среди них – тот, что покрупнее, с ветвистыми рогами, – самец. Секунду-другую я обалдело глядел на них, они – на меня, потом я, не целясь, вскинул ружье, а они понеслись. Бахнуло дуплетом, с отдачей в плечо, в нескольких метрах пролетели мимо меня светло-коричневые живые тени и унеслись. Мимо, опять мимо!

– Чертов мазила! – обозвал себя я, разламывая и перезаряжая ружье.

И тут слева от меня, там, куда умчались козы, раздался не то выстрел, не то громкий хлопок. Стрелял Журавский. Потом он снова выстрелил и что-то закричал, указывая рукой на горку. Проследив глазами, я увидел самца, по всей видимости, подстреленного, но из последних сил, на подламывающихся ногах взбирающегося по крутому склону. Есть, не уйдет! Я вскинул ружье и выстрелил. Передние ноги самца надломились, он упал на колени, вывернул голову и поглядел на меня долгим мученическим взглядом…

Поздним вечером я отправился домой. На заднем сиденье похрапывал счастливый удачной охотой Журавский, – очевидно, счастье оказалось столь безмерно, что он сильно перебрал и едва добрел из хаты до автомобиля. Ему не позволили разделать добычу и поделить мясо, и он на радостях пообещал закоптить часть тушки и оделить каждого. Как бы ни было, несчастный козел упакован был в мешок, уложен в багажник и прикрыт ветошью и охотничьей амуницией.

Как он смотрел на меня перед смертью, этот самец, как смотрел!

Что ни говори, а человек всегда был и остается хищным животным – ничем не лучше крокодила, тигра или гиены. Может, в этом основная суть религии – оторвать человека от его животного начала? Не убий!.. И не только ближнего своего – не убий понапрасну живое существо, из развлечения или охотничьей страсти?! Но как тогда бойни? Как выжить хищнику, не питаясь кровью и мясом? Нет, охота – самое безобидное, что дозволено в жестоком человеку: между ним и зверем сохранились правила, заложенные природой, – кто кого. У охотника ружье, у зверя чутье и быстрые ноги…

Но как он глядел! – разумными, невыносимыми, почти человеческими глазами…

Чтобы не думать об этих глазах, я попытался переключиться на то, как после охоты мы вечеряли в Миколиной хате. Было весело и шумно, кожушки и бушлаты полетели в угол, хотя из-под двери дуло, по полу ходил сквозняк, – но, разгоряченные самогоном и воспоминаниями об охоте, мы не замечали ни прохлады, ни липких стопок, ни серых, давно небеленых стен. Все были навеселе – кто меньше, кто больше, а Софка, вертевшаяся между нами, едва не пьянее остальных. Она хохотала, гримасничала, хлопала по спине Гошу Кубышко, требовала, чтобы играли на гармошке, а когда гармошка взвилась – схватила ложки и стала отстукивать ими в такт мелодии, громко и неумело.

– Де ж той дядько Йосип, що горілку носить? – надрывался Кубышко.

– Йосип, що горілку носить, – вторила Софка, отстукивая ложками.

Не утерпели – принялись стучать, греметь и выкрикивать: ой да, ой да-да! – Микола, Скальский и Журавский, даже я что-то пропищал, хотя слуха и голоса лишен был начисто.

Под конец Софка схватила столовый тесак и пустилась в пляс, словно старуха разбойница из «Снежной королевы». Вид у нее был дикий, в глазах сверкали безумные огоньки. Мы со Скальским незаметно переглянулись, но Микола на этот раз и глазом не повел – был сильно навеселе, или привык ко всему, или пребывал в состоянии умиротворенном и благодушном?

– А пойдем-ка покурим! – сказал Скальский и прихватил двумя руками гармошку, не позволяя развернуться мехам.

Мы вышли на крыльцо. Вечер был темен и глубок, и высоко в небе, как на дне колодца, холодно мерцали игольчатые сколки звезд.

– Как ты с ней живешь? – спросил Иосиф Иосифович у лесника. – Не боишься, что как-нибудь проснешься – дом горит, у горла нож и твоя, будто ведьма, хохочет над головой?

– Чего бояться? Она безобидная, – отозвался Микола с вялой улыбкой. – Когда выпьет – да, только самогон у меня под замком. А ведьмой бабу делает возраст и хозяйство. Лет двадцать тому это была женщина! А теперь…

– А теперь хочется русалку? – хлопнул лесника по спине Кубышко. – Чтобы пахла шампунем, а не коровой?

«Шампунем? Сам-то когда мылся? – ехидно подумал я. – Русалку ему подавай! Тоже мне Нарцисс нарисовался!»

– А я, братцы, однажды проиграл жену в карты, – посмеиваясь, сказал Кубышко. – Сели как-то вчетвером, изрядно выпили – и в покер. Я азартный, особенно под сто грамм. Вижу: пошла карта! Нет бы притормозить: взял куш и спрыгни – верное правило. А меня как будто черт понес: еще, еще! Я тогда корову продал – деньги и ушли. Поставил золотую печатку – ушла. Поставил машину (кто помнит, был у меня «Фольксваген-Пассат») – и «Фольксваген», и «Фольксваген»!.. А какая машина была!.. Говорю, будто в горячке: ставлю бабу. Если что – приезжай бери. И проиграл! Слышу, что-то в голове не так – сносит крышу. Бросил карты, кричу: забирайте, все забирайте! Но если кто явится за Лариской – у меня ружье под кроватью, всех порешу!

– И что? Приехал кто? – спросил Скальский.

– Как же, приехал! Ружье – не шутка… А машины нет у меня, пешком с тех пор так и хожу.

– А я ходить уже не могу, – сказал вдруг Журавский и тяжко осел на подмерзшую ступеньку крыльца. – Прилечь бы где-то…

– Едем домой! – заторопился я, чувствуя, что, несмотря на прохладный морозный воздух, ноги у меня тяжелеют, в голове путано и туманно и сон все больше одолевает, хмельной и тягучий; еще немного – сяду на крылечке, рядом с Журавским, и никакая сила меня уже не поднимет.

– А на посошок! – закричал Микола, хватая меня за руку. – Не хотите самогон – есть бутылка шампанского.

– О! – воздел палец горе Кубышко, обстучал на крыльце ноги и первым подался в хату.

Тут я невольно улыбнулся, представив Миколу, радостно потрясавшего тяжелой бутылкой, и Софку со стаканами, и остальных, сгрудившихся вокруг стола.

Микола взялся откупоривать: раскрутил проволоку, потянул за пробку, провернул, – и тут раздался хлопок, пробка вылетела и саданула лесника по носу. «А-а!» – вскрикнул тот, прикрывая лицо свободной рукой. Шампанское проливалось из бутылки, шипело и пенилось, мы смеялись, – одному Миколе было не до смеха. Нос у него распух, показалась сукровица, и он затянул едва не плачущим голосом:

– Ну, чего смеетесь? Она мне нос сломала, пробка! Мать ее так!..

И еще вспомнил, как мы прощались, я пожал леснику руку и спросил о его самочувствии, имея в виду неудачу с пробкой.

– Как? – пробормотал Микола и с гримасой доморощенного философа возвестил об ином: – Как если бы обещали вечную молодость – и обманули, собаки!

«Каково? – подумал я с улыбкой. – Нос у человека расквашен, а он – о вечной молодости!..»

К полуночи я притормозил у подъезда пятиэтажки, где жил Журавский.

– Леня, вставай, приехали! – потряс я приятеля за плечо.

– А? Что? – спросонья отмахнулся тот, с трудом разлепляя глаза. – Как приехали? Ты меня обманываешь! Мы еще в Приозерске, да?

Я вышел и распахнул перед ним дверцу машины.

– Дома? Если в филенке выбито стекло, если выбито стекло, тогда… – Журавский проковылял к подъезду, потрогал в темноте дверь, и когда рука отыскала и провалилась сквозь филенку с выбитым стеклом, сказал важно: – И в самом деле!.. А где коза?

Открыв багажник машины, я едва выволок тяжелый мешок с тушкой, другой рукой подхватил приятеля под руку – и мы двинулись по ступеням на второй этаж. Ноги у Журавского заплетались, он то и дело приваливался к стенке и вытирал плечом штукатурку. По другую сторону меня колотил по икрам тяжеленный мешок, и я едва волочил его и подтягивал со ступеньки на ступеньку.

У двери квартиры я прислонил проклятый мешок к стенке, поправил на Журавском шапку, съехавшую на ухо, позвонил и быстро ретировался – от греха подальше. На нижней площадке я задержался и услышал, как детский голосок спросил из-за двери:

– Кто там?

– Это я, сынок! – отозвалось жалобное.

Дверь открылась, и последнее, что я услышал, убегая, был изумленный мальчишеский возглас:

– И-и-и! Папу с охоты принесли…

27. Время и случай

В День прокуратуры, после совещания с награждениями и подарками, Горецкий неожиданно зазвал прокуроров в свой кабинет. Здесь уже ожидали нас заместители прокурора области и начальники отделов, длинный стол для совещаний был накрыт, – и мы с удивлением разглядывали коньячные и водочные бутылки, бутерброды с колбасой и сыром, горками разложенные на пластиковых тарелках, пластиковые стаканчики и вилки и переглядывались между собой: что за диво дивное? неужели?..

– Наверное, будет уходить, – шепнул кто-то у меня за спиной.

– Как уходить? Почему? – удивился другой голос. – Так расстарался во время выборов, из кожи вон лез – и уходить?..

– Именно потому, что расстарался, – ответил первый. – Застолбил себе место получше, пожирнее – чего сидеть в нашем болоте?

– Я уже как-то привык к нему.

– Как привык, так и отвыкнешь. Получил досрочно полковника, потому и привык. Придет другой – ты и к другому привыкнешь.

Я и не хотел обернулся: шептались новый начальник организационно-контрольного отдела Чириков, мерзавец и подхалим, назначенный на эту должность Горецким, и прокурор одного из районов, Сиромаха, именуемый за глаза Бориска-царь, пролаза и интриган. И тотчас припомнились мне, как всегда в подобной компании припоминались, слова Екклесиаста: «И обратился я, и видел под солнцем, что не проворным достается успешный бег, не храбрым – победа, не мудрым – хлеб, и не у разумных – богатство, и не искусным – благорасположение, но время и случай для всех их». Время и случай. И меня в нужное время вынес на поверхность случай – прокурором стал, а мог им не быть. Но я не холуй, хотя не раз рыбачил с Горецким и тот бывал ко мне снисходителен, и не пролаза, не подхалим, – по крайней мере, надеюсь, что так и есть. А мудрые и искусные – мне как-то с ними надежнее и теплее. Хотя время и случай для всех их… И для меня, и для меня…

– Ну что, Евгений Николаевич, – подобравшись сзади, положил руку мне на плечо Чириков, – не вышло у тебя с областью? Александр Степанович уйдет – и идея с пресс-центром накроется. Придется тебе и дальше куковать в районе.

Я изобразил непонимание, хотя сразу сообразил, что Чириков намекает на наше с Горецким выступление в Верховнянском колледже, после которого тот, по слухам, надумал создать пресс-центр, а начальником назначить меня. «А то слова внятно сказать не умеете, – якобы разнес аппаратных работников по приезде из Приозерска Горецкий. – А неподготовленный прокурор района выступил лучше меня». Но не срослось, и слава богу, потому как не мое это – быть мозгом и голосом для кого-то другого. Даже если сие – гордыня, что ж: значит, мне этот порок свойственен больше, чем любой другой…

Тут на бубнящих шикнули, и болтуны живехонько выстроились по обе стороны стола. Стоявший в торце Горецкий окинул всех властным и хищным взглядом, вздернул в мимолетной улыбке усики, налил в стаканчик коньяку и сказал:

– Я вас собрал, чтобы еще раз поздравить с праздником; все вы хорошо потрудились, спасибо! Ну и выпить заодно: когда еще выпадет – так, вместе.

Сиромаха, стоявший рядом со мной, тотчас засопел, завозился, как если бы всем своим видом хотел возразить: выпадет, еще как выпадет!

– Что, Сиромаха? – хитро ухмыльнулся Горецкий. – Не согласен? Или желаешь сказать тост? Говори, заслужил. Все-таки, не каждому полковничьи погоны вручают досрочно.

– И скажу! – приосанился тот, надул щеки, выставил живот, покосился на хрупкий стаканчик с водкой. – У меня и звездочки припасены – обмыть, как полагается. Только что это за тара? Как-то несерьезно…

– Мелковата? – просиял Александр Степанович. – Так подбери, только по себе. Гляди, не прогадай.

Новоявленный полковник дернул подбородком, тряхнул бульдожьими щеками, надвинулся животом на стол, прихватил вазочку в виде длинного и узкого стакана, вытряхнул цветы на порожнюю тарелку, а воду выплеснул в ящик с фикусом. Затем, важно и неторопливо, наполнил вазочку, булькнул в водку звездочки и воздел руку с вазочкой к люстре, сияющей под потолком:

– За прокурорское братство! Ура!

– Выпил? – вкрадчиво спросил Горецкий, когда Сиромаха молодецки, в три глотка, опорожнил стакан-вазочку и с пристуком поставил ее на стол. – А остальных выпить не пригласил? Так нельзя, придется еще раз.

– И выпью! – Сиромаха боднул воздух круглой, как кочан, головой и снова наполнил стакан. – Сам пью и всех приглашаю!

Мы вытянули шеи, а в глазах прокурора области мигнуло насмешливое любопытство.

– Дайте ему закусить, – велел Горецкий, когда Сиромаха, трудно глотая и давясь, опорожнил и второй стакан.

– Я после второй не закусываю! – важно отказался тот и пошатнулся. – Если только корочку хлеба…

– Настоящий полковник! Вы присмотрите за ним, чтобы попал сегодня домой.

– Как домой? Меня коллектив ждет, – воскликнул Сиромаха под общий хохот и шире прежнего расставил ноги, чтобы удержать равновесие.

Затем провозглашали тосты и остальные – Горецкий всем предоставлял слово, но пили умеренно, осторожно – и потому, что глаза прокурора области зорко следили за каждым, и потому, что всех ожидали за накрытыми столами коллективы. И я что-то пробормотал – судя по блеснувшим глазам Горецкого и кислой мине Чирикова, к месту и вполне удачно.

На том и разошлись. Один за другим, прокурорские автомобили стали выезжать со двора через распахнутые, выкрашенные зеленой краской ворота.

Уже за городом Игорек поддал газу, но внезапно притормозил и указал на обочину. Там, укрывшись за служебным автомобилем, согнувшись в три погибели и напрягая толстую багровую шею, блевал Сиромаха.

– Что с ним? – спросил Игорек и недоуменно хихикнул. – Ведро может выпить, а тут…

– Кто, Бориска-царь? Полковника получил, вот и свихнулся от радости – нахлестался из цветочной вазы.

– Ух ты! – возбудился Игорек. – Хоть бы одним глазком взглянуть!..

Домой я не заезжал, велел сразу ехать в Приозерск. Да и незачем было заезжать: Даша была на работе, но даже если бы застал ее дома, и не подумал бы позвать с собой. Словно незримая трещина пробежала в последнее время между нами: то вспыхивали ссоры, то произносились неправедные слова, то внезапно выплескивались застарелые обиды. Все чаще я приезжал поздней ночью, изрядно навеселе: выпивал с Мирошником, искал Ващенкова с его вареной колбасой, сырком «Дружба», коньяком и неизменным кофе, или еще какая оказия случалась. Главное, чтобы затянуть возвращение и не слышать Дашкиных упреков и жалоб, не огрызаться на каждое слово, едва сдерживая злость и вспоминая – черт знает зачем! – ревнивое стояние под ее служебным окном, ее танец с каким-то мерзавцем, поцелуй и пощечину, которой, может, и не было вовсе…

Из-за ревности, сомнений, неверия жизнь моя стала неустойчивой и шаткой, какой прежде никогда не была. «Как будто сидишь на развинченном табурете и не знаешь: усидишь или свалишься и свернешь шею», – думал я. Если честно, мысль невеселая, а потому легче было не думать, отгородиться – выпивкой, пустопорожними разговорами, темными ожидающими глазами Надежды Гузь. Сложнее всего было с глазами: у нас с Надеждой не выходило ничего, кроме переглядываний и коротких фраз. Все мнилось, что мы будто голые на виду и одни соглядатаи вокруг: Саранчук, Любка, Игорек; и даже погруженная в себя Оболенская как-то фыркнула, подсмотрев, что Надежда, подавая кофе, на долю секунды задержала свою ладонь в моей. «Иди вымой шею! Подглядывай за Саранчуком, и то – пока жене на глаза не попалась!» – едва не окоротил я наглую девицу, но вовремя сдержался – только подолью масла в огонь. Ведь всякая реакция, адекватная или нет, послужит косвенным подтверждением этих подозрений, а мне оно надо, как говорят в Одессе.

Во двор прокуратуры мы въехали в сумерках, когда загорались первые, неяркие еще фонари. Стол в кабинете Оболенской был давно накрыт, и нас встретили нетерпеливыми возгласами: «Наконец-то!» – «Все давно остыло!» – «Думали, уже не приедете!»

Расселись, как обычно сидели, – и я тотчас ощутил колено секретарши, коснувшееся моей ноги. Но на этот раз откровенное прикосновение почему-то покоробило: «Что такое? К чертям собачьим! Какое колено, если вокруг глаза?..» И уже мнилось, что скалится в нашу сторону золотозубая Любка, ухмыляется незнамо чему похотливый лось Саранчук, искоса поглядывает любопытный Игорек, будто сводник, уступающий на час-другой свои жилье и постель. Или все это только ерунда? Как бы там ни было, а давать лишний повод к пересудам не стоит. И под видом, что усаживаюсь удобнее, я убрал ногу и отодвинул стул, но тотчас спохватился и упрекнул себя: ну вот, ни за что ни про что обидел женщину! Сволочь ты, Евгений Николаевич, трус и сволочь!

Но пора было начинать, – Игорек наполнил уже стопки, а Саранчук раз или два окликнул меня через стол: шеф, а, шеф!.. «Все то же, и ничего нового под луной! – безбожно перевирая Екклесиаста, вздохнул я. – А ведь половина жизни уже прошла!»

– Шеф!.. – окликнул нетерпеливый Саранчук в третий раз.

Ну что ж! Я взял стопку, поднялся из-за стола и произнес, натягивая на лицо фальшивую, неискреннюю улыбку:

– С праздником! – И, ерничая, вторя давешнему крику Бориски-царя, воскликнул: – Ура!

Но сразу опомнился и, не желая своим настроением портить остальным праздник, сказал каждому несколько добрых слов, – это оказалось несложно, как несложно, если захотеть, «случайно на ноже карманном найти пылинку дальних стран…».

Все выпили, и застолье пошло обычным чередом. Ели, пили, говорили, перебивая друг друга, провозглашали тосты, а расчувствовавшийся Саранчук даже поцеловал Любку, с которой последнюю неделю пребывал в ссоре.

– Сладко! – вскричала та и притопнула ногой, едва в пляс не пустилась. – Давно с молодыми не целовалась!

– Ах ты старая калоша! – любовно пропел Саранчук, еще раз ее целуя.

Тут я ощутил колено Надежды Гузь, но не рискнул снова убрать ногу.

Пролетел час или более того, праздник был в разгаре, и я улыбался про себя, припоминая набоковский ресторан «Пир Горой»: как все-таки созвучны времена прежние и времена нынешние! – как вдруг услышал, что в кабинете у меня разрывается телефон. Я поднял трубку, и голос Мирошника загудел у самого уха:

– Пьянствуешь? Дело хорошее, но ты вот что, ты закругляйся и выходи, я через пяток минут подъеду. Кое-кто хочет тебя поздравить. Но не светись, у твоих работничков глаза как у стрекоз: сразу во все стороны смотрят.

– В таком случае лучше приеду. Жди у перекрестка, – сказал я, затем поманил пальцем Игорька и велел дать ключ от «семерки». – Ты еще посиди, выпей, а я на часок отъеду.

– Николаевич, может, не надо? – заныл тот. – Вы ведь еще в области… и здесь…

– Пошел к черту! – прикрикнул я свирепо. – Ключ!

Одевшись, я незаметно выскользнул во двор, завел машину и выехал со двора. Улица была освещена голубоватым лунным светом, синева прозрачна, как это бывает снежными зимними вечерами, и я еще издали увидел «Ниву» Мирошника, припаркованную у обочины и фукающую выхлопной трубой.

– Ну? – спросил я, подходя и распахивая водительскую дверцу «Нивы».

– А вот и мы! – ухмыльнулся Мирошник и прижался к спинке сиденья, чтобы я смог увидеть пассажира, скрытого за его плотной фигурой, – то была Смуглянка. – Это хорошо, что ты на машине. А то мне срочно надо отъехать. – И хитро мне подмигнул, скотина этакая.

Утром я проснулся с головной болью и мерзким ощущением, будто во рту коты ночевали. «Похмельный синдром, черт бы его подрал!» – подумал я и поискал глазами бутылку воды, которую все чаще держал на прикроватной тумбочке, под рукой. Но сразу наткнулся взглядом на Дашу. Она сидела на краешке кровати и смотрела пристально, не отрываясь. «Что? Смуглянка?..» – тотчас мелькнуло в голове, и я невольно огляделся, как если бы совершил вчера преступление, а уличающие меня следы не удосужился скрыть. Но ничего подозрительного не обнаружил: раздет, укрыт одеялом, у кровати – тапки, на тумбочке – вода в пластиковой бутылке. Тогда, ни слова не говоря, я отвернул пробку и стал жадно пить.

– Женя! – негромко позвала Даша, когда я напился.

– Что Женя? – отрывисто отозвался я, настраиваясь на отпор – слезам и упрекам, потому что ничего иного ожидать от нее не мог. – Был праздник, торжественное собрание и все такое. Представляешь, Горецкий выставлялся! Потом на работе выпили немного. Ну что?

– Орех ночью сломался. Один ствол откололся – тот, что над колодцем. Там, за окном, можешь полюбоваться…

– Как сломался? Я думал – сон… – воскликнул я и подорвался к окну, за которым на ослепительно-белом снежном полотне распростерлась громадина поверженного ствола с острым зубчатым разломом у корней и с хаотичным переплетением поникших веток. – Но мне снилось это сегодня!

И в самом деле, снилось: орех, посаженный еще моим дедом и ставший для меня талисманом, старый, с раздвоенными буквой «V» стволами, вдруг разломился и один из стволов рухнул, открыв нутряную пустоту, выеденную временем. И едва рухнул, как я умер. Но за мгновение до того перед глазами вспыхнул ослепительный свет, и вся прожитая жизнь обернулась и побежала передо мной вспять. И под конец этой жизни появилась Даша, такая нежная, такая… какой никогда ее не видел. «Миленький, – сказала она, и я, помнится, подумал, что она никогда так меня не называла. – Миленький, как ты? Нет, я живу хорошо! Там, где я теперь, там тоже жизнь, и домик на две семьи, и… Все хорошо, миленький! А кофе не наливай, мне нельзя – кофе, там кофе не пьют». И я вдруг пропал от ответной нежности к ней и от неизбывной тоски, потому что внезапно понял, все понял про это «там»… «А ее-то за что?» – хотел крикнуть я и проснулся.

– Снилось!.. – повторил я ошеломленно. – Мне все это – и про орех тоже – приснилось сегодня…

– Не к добру – и орех, и сон, – вздохнула Даша. – Раскололся надвое… Что-то недоброе должно случиться. Почему, Женя?

– А я откуда знаю? – в раздражении пристукнул я по оконному стеклу кулаком, стараясь отогнать тревогу и дурные предчувствия, растущие не только в ней, но и во мне, и во мне. – Ударилась в мистику? Что-то должно случиться! Скажи на милость, что именно?

Я еще раз двинул по стеклу, и оно жалобно задребезжало, вернулся в кровать, укрылся одеялом и оттуда рискнул встретиться с женой взглядом, уже ясно понимая, куда она гнет. И она спросила, глядя неотрывно, в упор, как умела делать в сложных жизненных ситуациях только она одна:

– Ты меня разлюбил, Женя?

Я проглотил подкативший к горлу ком и, пытаясь хоть как-то скрыть, что не выдерживаю ее взгляда, снова потянулся к бутылке с водой, но на этот раз пить не стал – отставил бутылку и спросил с фальшивой ухмылкой:

– С чего ты взяла?

– Была на днях у гинеколога. Она сказала – что-то с микрофлорой… Еще сказала: присмотрись к своему благоверному, у него завелся кто-то на стороне. У тебя есть кто-то на стороне, Женя?

Я обмер и на мгновение потерял дар речи. Но уже в следующий миг, с огромным усилием зажав трепещущее сердце в кулак, пошел в наступление – единственно возможное средство защиты для загнанного в угол лжеца.

– Чушь! Что за доктор? Кто такая? Лезут, лезут!.. Микрофлора!.. Мало ли от чего микрофлора!..

– Женя!..

– Я говорю, чушь! Как можно верить?

У Даши побледнело и опало лицо, губы сжались, и мне было видно, с каким трудом она заставляет себя продолжать этот убийственный разговор.

– Женя, не надо. Это, в конце концов, унизительно – то, что лжешь. Я давно думала: почему? Столько лет прожила рядом с тобой, а ты все сам по себе, сам по себе, в своей скорлупе, будто рак-отшельник. Почему так? Что я тебе сделала? Не любишь – отпусти. За что со мной так?

– Дашка, да что ты, в конце концов?! Дура набитая, вот же дура!

– Не кричи! У тебя роман с секретаршей? Не отрицай, нет ничего хуже вранья. У тебя роман с этой… Игорек проговорился. И я не знаю, что делать. Я люблю тебя, а теперь еще и ненавижу. Ты езжай, тебе пора на работу. Если не возражаешь, я сегодня переночую у мамы.

«Ну и ночуй! – едва не огрызнулся я, полнясь отчаянием и бессильной злобой. – Ночуй! А мне у кого ночевать прикажешь?.. Неужели все? Убью Игорька, выгоню к чертовой матери! Он, видите ли, проговорился! Скотина! А все ты, ты, Дашка!..»

Жена поднялась и вышла, но через секунду вернулась с моей рубашкой на плечиках, свежей и аккуратно выглаженной, и молча пристроила плечики на дверцу одежного шкафа.

28. Не пугайте страусов

В начале следующего года Горецкий, как и следовало ожидать, пошел на повышение и перебрался в столицу. С тех пор мы не виделись, если не считать мимолетной встречи на каком-то международном семинаре. Я тогда подошел и подал руку, Александр Степанович ответил вялым рукопожатием и глянул на меня свысока, как глядит на неинтересного и малознакомого человека прожженный сноб.

– Приозерск, – на всякий случай напомнил я Кондору.

– Помню, – ответствовал тот, задрал подбородок и отвернулся.

А я обругал себя ослом: незачем было подходить, и даром он не нужен, Горецкий. Еще и Приозерск зачем-то приплел, о котором сам давно позабыл – к тому времени я уже работал в областном аппарате, руководил отделом, и захудалый райцентр с рыбалкой и охотой отдалился, как воспоминания о далеком, неправдоподобном детстве.

Вместе с районом отдалились и люди, с которыми судьба свела меня в Приозерске. Но изредка кое-кто из прошлых знакомцев оказывался у меня на слуху, и тогда я беззлобно язвил фразой из давнего анекдота: «Объявление в зоопарке: не пугайте страусов – пол бетонный!» Эту фразу я увел у Лёпика, который, будучи в областном центре, как-то нагрянул ко мне с визитом. Мы заперлись в моем кабинете, и пока Игнат Иосифович выкладывал угощения – бутылку водки, запеченный индюшачий бок и маринады в банках, – я спросил об общих наших знакомых. И тут-то он выдал:

– Не пугайте страусов – пол бетонный!

– То есть?

– То и есть! У нас теперь или одни страусы, или везде бетон. Кое-кто уже раскокал башку. – Тут я навострил уши, но Лёпик ударил в ладоши, потер одну о другую и заторопил: – После расскажу. Сначала выпьем по первой, а то индюк захолонет, и расскажу. Выпивка разговору не помеха. Ну, за встречу!

Водка оказалась теплой, индюк – холодным, но и то и другое пошло за милую душу.

– Я теперь не кто-нибудь, а директор завода хлебопродуктов, – начал Игнат Иосифович после первой рюмки. – Завод никудышный, в деревеньке на три хаты, зато у меня свой кабинет, зовусь по имени-отчеству и водки хоть залейся. Что смотришь? Мы с тобой пьем другую, настоящую, а ту, что на заводике разливаю, и водкой назвать нельзя – от силы тридцать градусов наберется. Называется «Летувишка», а народец зовет любовно – «Лёпичка». Каково?

– Прославился, Игнат Иосифович?

– Не без этого! – самодовольно хмыкнул Лёпик и продолжал: – Я и так не пропадал, а теперь и подавно. Индюк, думаешь, откуда? Все там же, на заводике выращиваю. И печь там – чудо, а не печь! Слышишь, как хрустит корочка? И хлеб свой, и мука… Пьем, что ли?.. Хороша, зараза! Ну, о ком?..

Я спросил о Мирошнике.

– Васька? Уволился Васька. А может, турнули, да кто признается! Но он тогда еще, когда директорствовал, подсуетился, купил на отшибе старую ферму и разводит гусей. И пьет как не в себя. А выпьет – за руль и гоняет по району. На днях снес у соседа забор, помял машину, соседский курятник – вдребезги, а собачку так озадачил, что только на второй день сыскалась – вместе с будкой, за огородами, в лопухах.

– Да, Василий Александрович и меня пару раз покатал, – рассмеялся я, припоминая наши с Мирошником поездки по приозерским пенькам.

– Смех смехом, но как бы из Васьки еще один страус не вылупился. А бетона вон сколько вокруг… Ну, по третьей? – Выпили по третьей, и Лёпик выпучил мокрые губы и заговорщицки прошептал: – Дружка-то его, Ивана Николаевича, того… подорвали. Но не очень удачно. – Тут я вопросительно глянул: что значит не очень удачно? для кого не очень удачно? – А кто его знает для кого, – схитрил Лёпик и потер красные короткопалые руки. – Бум! – и машина в хлам, Сусловец – инвалид: ноги так и побило, так и побило! Но живой, что ему сделается. Сидит у окна, озирает свои владения. У него ведь заводы и пароходы. Даже наш Иван Дмитриевич у него: ушли из администрации, так теперь он, Репкин, – директор завода железобетонных конструкций.

– А что Скальский? – поинтересовался я.

– Сдал Иосиф Иосифович: после инфаркта не говорит – шепчет, ноги едва волочит. В рот ни-ни! С охотой завязал. Да и где теперь охотиться: как Софка весной повесилась, – я так и подскочил на стуле: Софка? повесилась? – Микола взял расчет и завербовался куда-то. Нет теперь охоты!

Спросил о Федюке.

– Ну, Федюк! Этот еще держится. Шакалы со всех сторон наседают – ставки отобрать, как принято в буржуазном обществе, а он отмахивается: то с парадного входа в суд, то со двора… В осаде Федюк, но не сдается.

– Самсонова?

– О-хо-хо! Галочка… Галина Наумовна опять депутат – прошла по партийному списку. На район, правда, обозлилась, но если без политики – золотой человек. Я был у нее недавно: дом в престижном районе, на въезде шлагбаум – куда, говорят, прешь?.. Как-нибудь в другой раз расскажу…

Я и не хотел – улыбнулся: Лёпик есть Лёпик! Болтун, делающий вид, что надежно хранит чужие секреты.

Мы допили бутылку и простились.

Оставшись один, я стал перебирать в памяти остальных, о ком было не с руки говорить с Игнатом Ковтуном. Судья Карманчук перевелся в область – он теперь судья апелляционного суда. И хотя ведомства расположены на одной улице, встречаемся мы редко и неохотно: ни мне, ни ему такие встречи не нужны. Зато Саранчук изредка заходит; он назначен прокурором в один из районов и, по слухам, счастлив и всем доволен, даже ухитрился выстроить дом на холме, у самой реки.

Игорька я давно не видел: служебная машина отделу не полагалась, – и я легко и без сожаления распрощался с бывшим водителем. И сейчас так же подумал: легко и без сожаления… Потому что мы квиты, – и доброе дело, совершенное им после аварии под Сокольцом, перечеркнуто предательством в моем доме: Игорек проговорился…

Кого еще забыл? Черныха? После скоропостижной смерти Владимира Игнатьевича его бальзаковским начинаниям пришел конец, – и в парке, на подворье стало уныло, штукатурка на здании посыпалась, леса на часовенке сгнили и торчали, как ребра музейного динозавра. Мы с Дашей несколько раз наведывались в Верховню и всякий раз уезжали с горьким осознанием, что Екклесиаст прав: «Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».

Тут я невольно вспомнил Надежду Гузь. Несколько раз она приезжала в область по служебным делам, – и, встречаясь, мы перекидывались ничего не значащими фразами, как если бы никогда и ничего не было между нами. Взгляд у нее оставался все таким же – обволакивающе-глубоким, но, честно говоря, в последнюю встречу мне было не до ее взгляда: в том году от меня неожиданно ушла Даша. Но то уже другая история, и другая жизнь…

Content

Михаил Полюга
Альпийский синдром

Отзывы читателей на первую часть дилогии Михаила Полюги, роман «Прискорбные обстоятельства», «Время», 2019

Часть первая. Авария

1. Где-то под Сокольцом

2. Ключарев

3. Мирошник

4. Из города А в город Б

5. Первая часть Марлезонского балета

6. Вторая часть Марлезонского балета, или Зайчатина в сметане

7. Лучший в городе ортопед

8. Способ сбежать из дома

9. И Аз воздам!

10. Альпийский синдром

11. Начало

12. О пользе смешивания водки с пивом

13. Тогда и сейчас

14. Свет забрезжил

15. Анонимка

16. Шаг за шагом

17. На круги своя

18. Жизнь как жизнь

19. Любимая моя

20. Дворянское гнездо

21. Кузница милицейских кадров

22. Производственная рутина

23. Жертва обстоятельств

24. Все не так, ребята

25. Обезьянник

26. Замечательное семейство

27. Замки воздушные, замки каменные

28. Обитель

29. Киллер местного разлива

30. Рюмка кофе на посошок

Часть вторая. Между Сциллой и Харибдой

1. Ветер перемен

2. Кондор

3. Полет Кондора

4. Размышления и соблазны

5. На графских развалинах

6. Забавы опасные и не очень

7. Воскресный ужин

8. Прощай, дедушка Рамзес!

9. Непереводимая игра слов

10. В нашем вертепе

11. Сегодня и вчера

12. Летучие августовские сны

13. Гиря Саранчука, колено Гузь, томление Оболенской

14. Гудвин, великий и ужасный

15. Крашеный Лис Микита

16. Кошка из дома

17. Вот пуля пролетела – и ага

18. Суета сует

19. Слепых ведут безумцы

20. Как оказалось…

21. Неверная страна любовь

22. Зеленоглазое чудовище

23. У лесного озера

24. Что дозволено Юпитеру

25. Два способа спорить с женщиной

26. Де ж той дядько Йосип, що горілку носить?

27. Время и случай

28. Не пугайте страусов