Ад Вороновский

Половина солнца

© Вороновский А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Солнце первое

Да рассорятся семьи и настигнет вражда и смерть отчий дом каждого смертного и волнующего. Да погаснет электрический ток человеческий и зажжётся свеча механического сердца. Да появятся из праха и грязи на свете гиблом архангелы, оперённые своим бессмертием. Да воскреснет сын тьмы и наследник смерти живого и мёртвого, да восстанет его существо после сна, пережив число смертей, равное числу отца своего – числу зверя.

Солнце второе

Да настигнет людской род мор и голод, да обратятся глупцы завоевателями и поработителями, повторяя ошибки прошлого. Да восстанет символ нового света против гибели своей, да встанет с ним рядом механический свет, указывая путь заблудшим душам во тьме. Да обратится луна кровавым светом, подвластная сыну Белиала, но сын его окажется выше отца своего – отца лжи и разврата, и обратится сын его отцом правды и празднества безумных мудрецов, познавших истину. Да не устанет слушающий жаждать больше истины, вводящейся в жилы архангелов бессмертным потоком. Да прольётся кровь.

Солнце третье

Да вернётся на круги своя свобода и оковы, да сольются воедино боль и наслаждение, да рухнет старый мир и испепелится новый. Да вдохнёт жизнь в мёртвых наследник крови, да оживит мир сын обмана, да сожжёт мир сын умертвлённой и вездесущей зимы, да окунётся мир в пламенный холод. Один из детей дьявола погубит всё.

Солнце четвёртое

Да сойдутся вместе семьи, да полягут вместе в землю, да свершится конец, оставив место началу. Да возьмутся за руки дети бессмертия, да увянут бессмертники, да воскреснут опять в последний раз. Да вдохнётся в их лёгкие воздух.

Солнце пятое

Да угаснет свет.

Табель о солнцах» неизвестного безумца,

год не указан

I

Я умер. Раунд за тобой!

Волк

Разбудила меня душераздирающая боль. Впрочем, раздирало мне вовсе не душу, а тело.

Я моментально открыл глаза, хотя обычно по утрам на это требовалась уйма времени. Не в полной мере осознавая, сплю я ещё или всё же бодрствую, по старой привычке просыпаться от кошмаров усилием воли я и сейчас прогнал сон прочь, но боль не отступила. Приподнявшись на локтях и глупо осматриваясь по сторонам, я увидел кровь на простыне, полу, рукавах кофты. Машинально я поднёс к глазам и руку. Тиканье часов раздавалось откуда-то издалека, отстукивая темп моего пульса в ушах, и странно – он не учащался.

Кожа с болезненной скоростью покрывалась кровоточащими точками, будто бы меня сжирали изнутри мельчайшие черви. С каждой новой образующейся ранкой становилось всё невыносимее терпеть боль. Я чувствовал, как в кожу впиваются тысячи игл, а сухость в горле ощущалась как тщательно прожёванное битое стекло. Я не успел придумать, что сделать, кроме как подняться с кровати: ноги запутались в одеяле, кровоточащие руки казались ватными – я упал на пол. Нарастающая боль всё же подтолкнула меня встать и броситься в сторону ванной.

Мыслей в голове осталось не так много, но в какой-то определённый роковой миг я понял, что боюсь. На щеках я почувствовал липкое тепло, паника притупляла способность мыслить.

Я не видел стен коридора по бокам от себя, будто бы мир был не совсем реален. Несмотря на это непривычное и вместе с тем же знакомое ощущение, я распахнул дверь и, ощупывая рукой мокрую щёку, добрался до главного места назначения: раковины.

Сухое и хриплое:

– Я умру? – сорвалось с губ вопросом к отражению в зеркале. Человек напротив смотрел на меня немного ошарашенно и одновременно пусто, что было ему несвойственно, и происходящее с каждой секундой всё менее и менее походило на реальность, но ещё меньше – на сон.

Главная же проблема состояла в том, что у меня текла кровь из глаз, а под ними красовались точно такие же алые «веснушки», как и на руках.

Всегда ненавидел веснушчатых. Проклятье.

Я дрожащей и липкой рукой схватил с полки ватный диск и промокнул им кровь на лице. Как будто это чем-то могло помочь. Раны продолжали кровоточить. Не переставая.

Я обернулся к шкафчику и достал перекись водорода.

Аллергия? Между лихорадочными мыслями я продолжал дезинфицировать ранки. Болезнь? Не помогало. Я должен вызвать «Скорую»?

Резко кольнуло сердце. Это забавно, ведь оно у меня искусственное. Это забавно, потому что я не должен об этом думать. В этом был подвох. Я чувствовал подвох… и страх.

Да, теперь я отчётливо это ощущал: меня сковал ужас, заполнивший всю комнату. Он разложился по полочкам, словно пыль, и залез мне в голову, как осенний туман.

Это действительно страшно. Умирать.

Поначалу.

Я чувствовал, как подкашиваются ноги, и упал на кафель, тупо глядя на всё менее похожие на мои собственные руки. Раны на коже расширились, сжирая мою плоть. С лицом было то же самое – я чувствовал это.

Боль окончательно стёрла мысли. И тогда я в конце концов осознал, что перестал что-либо вообще ощущать, кроме неё.

И мне было плевать.

Теперь, в последнее мгновение, я с точностью мог сказать это: я умер.

Я умер, Олеандр ла Бэйл. Раунд за тобой.

Ты снова выиграл.

До недавнего времени я умирал только два раза. Это был третий. Дойду до седьмого – Совы меня завербуют, как и прочих. А это не казалось мне заманчивой перспективой.

Олеан, сидящий за партой позади, с ледяной ухмылкой смотрел на меня. Его синяки под глазами, нездоровые, яркие, на пол-лица, как всегда, придавали светловолосому низкорослому парню некий мрачный шарм.

Мне удалось убить его всего один раз. И то я сильно при этом пострадал.

Олеан вяло помахал мне рукой. Уже в следующую секунду ухмылки на его лице не было.

Я подумал, что лучше бы умирал подольше. Порою уроки и учёба – точно не моя тема, ведь самостоятельно отсеивать ненужную информацию и искать новую куда более актуально, нежели когда это за тебя делает школьная программа.

Умирать, кажется, уже по моей части. Ведь страшно ровно несколько мгновений. А после – чувствуешь перед смертью себя живым, по крайней мере. Хотя бы перед смертью. И почему этого ощущения можно добиться лишь так?

Чёртов ла Бэйл медленно написал что-то на листочке и, скомкав, кинул мне. Выводил он буквы на бумаге с трудом, так как больше привык к клавиатуре, да и вообще у него были проблемы с выполнением обычных человеческих действий. Я насторожённо глянул на учителя, чтобы проверить, не заметил ли он этого жеста.

И укоризненно посмотрел на Олеана.

Он лишь печально улыбнулся. Его совершенно не волновало, заметят его или нет. И действительно – мало кто обращал внимание на мрачного юношу. Только если он начинал говорить, что означало, что тот принял решение всё же заявить о себе в разговоре, который начал казаться ему не совсем бессмысленным. Такое происходило нечасто. В эти моменты я замечал, что у него низковатый для его внешности голос, но приятный, завораживающий. Думаю, петь он определенно не умеет.

Я развернул записку.

«Тебе идут твои новые веснушки!»

Раздражённо выдыхаю. Значит, они всё же останутся навсегда. Какого чёрта он не мог выбрать что-то другое? Прекрасно знает, что я ненавижу веснушки и до сих пор не согласен с тем, что они могут быть похожи на созвездия – по его заверениям. Но нет же, ему просто надо хоть кого-то позлить, вывести из себя, поддеть. В этом весь Олеан.

Главное – выражение лица такое отрешённое, как будто он где-то в другом месте, даже немного печальное. Как и вечные ухмылки, пустота в глазах, усталость в голосе. Сам не могу до конца понять, злюсь я на этого парня или нет.

Я вновь вздохнул и написал ответ. Наблюдая за движущейся по бумаге левой рукой с карандашом в ней, я заметил, что они обе и правда были усыпаны мелкими точками-веснушками, как от аллергии. Он же так меня убил? Как хитро. Какой же он чёртов гений, чтоб его.

«Я обязательно отомщу. Обещаю».

Получив записку, он приподнял брови и закусил губу, как бы говоря: «Ого, а ты сможешь?»

Я нахмурился и отвернулся, когда учитель остановился возле меня и мрачно окинул сердитым взглядом. Он легонько стукнул меня пару раз по затылку маркером и пошёл дальше.

Олеан вновь загадочно и довольно улыбнулся, стоило преподавателю сделать мне замечание.

Но я, конечно, этого не видел.

Урок был последним на сегодня, так что после звонка мы вышли из кабинета и направились к своим комнатам через многочисленные коридоры.

Я снова думал о правилах нашего нового мира. Эти мысли часто захватывали мой разум с тех пор, как меня привезли на остров. Это виделось мне во снах, переливалось на страницах книг назойливым напоминанием, не дающим углубиться в суть текста.

Кто бы мог подумать несколько лет назад, что будущее будет вот таким. Некоторые люди приобретут эти страшные и губительные силы, которые вовсе не делают их «супергероями», не дают определённого преимущества над толпой, поскольку общество разделилось почти ровно напополам.

И смерть обесценится. Обесценится единственная причина жить.

Кто бы только мог подумать. Но именно так оно и было сейчас.

Я посмотрел на Олеана, который всегда помалкивал о своих способностях. Я же молчал о своих мыслях по поводу его скрытности. Мы играли в эту молчанку с самого знакомства, непонятно почему и зачем. Так же как мы играли в игру жизни и смерти – либо ты, либо тебя. Игры с сознанием и телом, бессмертием и смертностью. Игра без начала и конца.

От него буквально разило тишиной. Он никогда не рассказывал, что чувствует: ни мне, ни кому-либо ещё, если и были люди, на которых ему не было бы плевать. А если и говорил что-то, то ровно столько, сколько нужно было, чтобы я и дальше его не понимал. Не понимал, что у него на душе и кто он такой по своей сути. Не понимал до самого конца. Чем больше ты знаешь из того, из чего не можешь вычленить главное, тем меньше ты это понимаешь. Не так, как в науке, где новые знания подталкивают тебя к верному ответу. Почему отношения с людьми не могут быть столь же точны?

Я хотел окликнуть Олеана, но вспомнил, что он не любит имена. Вообще. Как бы… Против этой идеи.

Никогда не понимал этого. Но мне было не впервой. Мне не нужно было понимать человека, чтобы общаться с ним.

– Хэй, – я остановился, как часто происходило, когда я задумывался. – А ты боишься смерти?

Олеан тоже замер, обернувшись на меня. Невысокий, искусанные в кровь губы, хорошо очерченные скулы. Не совсем типичный, не совсем фрик. Люди не любят таких больше всего. Это слишком непонятно.

Мне показалось на секунду, что он окинул меня взглядом, полным сочувствия и цинизма. Словно спрашивал: «Ты правда идиот или это была несмешная шутка?» Мы с ним часто говорили таким образом. Не говоря.

Он улыбнулся.

Он всегда улыбался, когда рассказывал о каких-то страшных вещах. Вещах, ведая о которых, не улыбается никто.

Однако он всё же ответил. Тупой это был вопрос или вообще шутка его больше не интересовало.

– Смерть больше не так пугает нас, как в былые времена. Но вот проблема, – он посмотрел себе под ноги. – Раньше умереть боялись больше чего бы то ни было. А теперь тем, кто попал в этот круг бессмертия… бояться нечего. И это заставляет их бояться всего.

Он шаркнул ногой по линолеуму и отвернулся.

– Пойдём быстрей. Хочу покурить.

Я всё ещё стоял и смотрел вслед парню с чёрными дырами под глазами – так я называл его синяки – и думал о том, что иногда он говорит невероятные вещи. И очень странные.

Впрочем, у каждого своё безумие. Безумие Олеана состояло в том, что оно не было безумием. По крайней мере, я в это верил.

Опомнившись, я поспешил за своим врагом. Он уже достал из кармана свой ключ и воткнул его в замок нашей двери. Я задумался, зайти ли к Эндрю, но отбросил эту мысль. Хотелось побыть в одиночестве, когда ты без причины хочешь сидеть в тишине и стараться ни о чём не думать, при этом обдумывая вообще всё.

Я так привык к сожительству с Олеаном, что перестал считать его посторонним. Да и пространство наше разделялось занавесью – очень удобно.

Я проскользнул в общую комнату вслед за ним и закрыл дверь. Хмыкнул, снова вспомнив о том, как Олеан, проклиная весь лицей, повесил на ней табличку «ВАЛИ ПРОЧЬ». Он очень не любил незваных гостей, да и званых тоже.

Открыв окно, он впустил холод с улицы и слегка дрожащими руками достал сигареты и зажигалку из кармана лежавшей на кровати толстовки. Он надел её, чтобы не продрогнуть, затем закурил сигарету. Выдохнув дым, Олеан уставился на море, расстилавшееся внизу под нашими окнами напоминанием о заточении и отдалённости от остального мира.

Он снова горько улыбнулся, скорее всего, по привычке.

– Нам никогда не сбежать отсюда, да? – Он затянулся и, сжав сигарету одними зубами, выдохнул дым через нос, убрав руки в карманы толстовки.

Я кивнул. А потом сказал вслух, понимая, что взгляд от моря он не отводил:

– Да. Но ещё не всё потеряно. – Я хотел продолжить, но Олеан меня перебил.

Он достал сигарету, выдохнул носом и процедил сквозь зубы:

– Заткнись. Не говори этих… типичных фразочек. И не отвечай на мои вопросы.

Я сел на его кровать, внимательно следя за движениями соседа.

– Но разве ты не задаёшь вопросы, чтобы получить на них ответы?

Ла Бэйл смахнул пепел прямо в море.

– Я задаю вопросы, чтобы потом послать тебя на хер.

Я лишь махнул на него рукой, встал и направился к себе, гадая, сколько сигарет он выкурит за сегодняшний вечер.

– Мне надо сделать экономику. А тебе написать эссе, – подсказал я ему, припомнив старое задание учителя. – Лучше сделай это до ужина.

Олеан не ответил. Обычно он молчал, если был действительно очень сильно раздражён. Странно, опять эти его резкие смены настроения. Разрушают и меняют всё за одно мгновение.

Я повторил своё напутствие, и Олеан обернулся ко мне, сверля серыми, как туман, глазами. Кажется, про туман я думаю за сегодняшний день не впервые…

– Потом сделаю, – он улыбнулся. Криво так. – А пока что мне не хочется этим заниматься.

Я почувствовал холод и кивнул, так как по правде мне было наплевать на Олеана и его домашку, а его улыбка говорила о том, что мне не стоит лезть в чужие дела. Просто я считал необходимым хотя бы напомнить. У этого живого трупа были проблемы с памятью. Особенно с памятью о том, что ему не нужно.

Он снова взял сигарету зубами, выдыхая дым носом. Тихий шум волн, ударяющихся о скалы, успокаивал и грел душу своей ощутимой нежностью.

Впрочем, душу грел и джемпер, который я собирался надеть. В комнате теперь стало действительно холодно. Задернув штору, я достал кофту и накинул её, а затем сел за свой небольшой стол и открыл учебник.

Олеан смотрел на задвинутые занавеси, думая о том, как он ненавидит меня. Но, разумеется, я этого не видел. И не знал.

II

Я слышу, как стонет море. Холодно от сего

Белый Ворон

Как же сильно я ненавидел Коэлло Хэллебора. Ах да. Он просил называть себя Коулом.

С первого взгляда, с первой минуты знакомства он внушал мне лишь скуку. Скуку. Скуку, которая душила и убивала меня. Снова и снова. Я уж решил было, что ни одна смерть не будет так же отвратна для меня теперь, как смерть от скуки. В этом мире без контроля над жизнью и смертью скука – истинная угроза. Как хорошо, что над всеми нами висит близкая гибель планеты, не давая заскучать.

Порою я считал, что и вправду умру. Несмотря на всё это новое и необъяснимое, что дало нам светило. Несмотря на все плюсы сил, которые мы обрели. И лишь только обретя его – бессмертие, я впервые начал задумываться над этим. Что я умру.

Вероятно, от скуки. Я никогда не думал, что есть люди ещё более обычные, чем я. Пока не встретил его.

Всё, что было в нём необычно, – это его глаза. Янтарные. Как у истинного волка. Как у животного, что разорвёт тебя на куски, тронь ты его стаю; как золото, не имеющее теперь никакого смысла. Янтарные, как само солнце.

Солнце, от которого оставалась лишь половина теперь.

Я смотрел на заходящую половину солнца и воображал, что будет, когда оно исчезнет вовсе. Все умрут. Довольно просто. Только вот что же делать бессмертным? Тем людям, которых свет заходящего мира наградил своим псевдо-даром. Умирать? Это уже вошло у них в привычку, как забывать почистить зубы утром и, лихорадочно разуваясь, направляться в ванную.

Солнце погибнет, и тогда выживут только ученики этой школы и её учителя. Обитатели острова. Забавно. Это будет очень забавно, интересно, маняще. Посмотреть на это – одна из причин игнорировать мысли о всеобщей бессмысленности происходящего.

Очень необычно.

Кажется, я помешан на необычности.

Что же, Коул был иного мнения.

Он ночами сидел и изучал различные старинные и не очень работы учёных, пытаясь заменить угасающее солнце. Он вечно говорил:

«Мне заменили сердце механизмом. Механизмом мы заменим и солнце».

Я никогда не мог сдержать улыбки, когда он говорил о таком.

Да, солнце, в отличие от нас, бессмертным не было. Оно погибало, заставляя дрожать от ужаса простых людей, которые не знали, что с этим делать. Забавно и то, что люди вечно загонялись мыслью, что они уничтожат Землю и тогда придется искать новую планету. Но если умрёт солнце? Искать другое немного более затруднительно.

Тем не менее, по сообщениям последних новостей, экспедиция уже отправлена. Это смешно, ведь зная, насколько недалеко ушло человечество в изучении космоса по сравнению с тем, что предвещали писатели в книгах, нынешнее положение дел не казалось мне обнадёживающим.

Пожелаю им не увязнуть в чёрной дыре.

И всё-таки меня очень интересовали теории о том, как мы, бессмертные, будем жить без солнца. Наши тела тоже умрут или же мы будем существовать на уровне амёб, еле двигаясь и почти не думая? Перспектива не думать не нравилась даже мне, но я больше склонялся к выводу, что благодаря нашим способностям выжить мы сможем.

Я, например, выживу во тьме. Да, наверняка и другие используют свои способности по такому случаю. Дарованные в придачу к вечной жизни.

Бросает в дрожь от мысли, что мы откроем новый вид человека. Точнее, сами уже стали им. Бросает в дрожь от мысли, что будущее уже наступило.

А чего же хочет Хэллебор? Он хочет создать искусственное солнце наподобие своего механического сердца, воспринимая этот огненный шар как орган планеты Земля. Жизненно важный орган. И планирует так спасти всё человечество.

Гениальный герой нашёлся. Как же без него?

А ведь на это у него ещё уйма времени. Пусть всю свою жизнь потратит на попытки спасти уже мёртвую расу. Солнце угасает, но людская жизнь лишь миг для жизни звезды.

Я же подумаю над тем, как облегчить его страдания. Страдания героя, что так отчаянно хочет изменить неизбежное.

Убить его.

Как убить того, кто не умирает? Если в фильмах про вампиров их можно было уничтожить отсечением головы или колом в сердце, то тут этот трюк не пройдёт. Никакой не пройдёт.

Умирая от рук другого бессмертного, мы выходим из созданной на время нашей гибели определённой локации и возвращаемся в реальный мир, как после сна. Умирая от рук того же бессмертного или любого другого человека, но физически, тело спустя время само восстанавливается. В первом случае это словно путешествие с той стороны и обратно. Уверен, бог Подземного Царства просто в ярости из-за появления таких людей-нелюдей, как мы. Уверен, сам Дьявол сейчас плачет.

Я выкинул окурок в море, иначе запах мог остаться в стенах комнаты.

Солнце спит, тьма играет.

Глядя на падающую сигарету, я теряю её из виду, когда она пролетает около трёх метров. Кромешная тьма.

Звёзды начинают уныло зажигаться в небе.

Я достал ещё одну сигарету и зажёг её. Мне в голову пришла забавная мысль, что звёзды и сигареты похожи. Они зажигаются. А потом угасают. Падают. И исчезают.

Затянувшись, я прикрыл глаза, позволяя никотину захватить свои лёгкие. Выдыхая дым, я почувствовал, как дурманяще начинает кружиться голова и как легко становится жить. Ненадолго.

Я прислушался к шуму волн, а после – к чирканью карандашом за ширмой.

Экономика, да? Я же знаю, что так быстро ты можешь малевать только чертежи своего долбаного искусственного солнца.

Он снова будет полночи сидеть за штудированием различных теорий и учебников физики, химии, тригонометрии, астрономии, механики. Сумасшедший.

Я усмехнулся. Ведь вначале я считал его таким обычным. А он оказался самым настоящим сумасшедшим. Моя ошибка, мой промах. Что-то очень даже нескучное в этом человеке всё же есть.

Определённо же радовало одно – у него была мечта. И это выделяло его из толпы других. Такая гордая и необычная грёза. Наверняка в детстве он говорил не «я хочу быть космонавтом», а «я хочу создать ядерный реактор усиленной мощности!». Я не сомневаюсь в этом.

Интересно, сможет ли он стать настоящим учёным, будучи запертым в этом чёртовом лицее? Смогу ли я стать кем-то, кроме бессмертного уродца в этом чёртовом лицее? Сможет ли Эндрю стать архитектором в этом чёртовом лицее?

Я так задумался, что не заметил, как последний пепел упал с сигареты, а я касался губами одного лишь фильтра.

Спустя минут десять Коул вышел и попросил закрыть окно. Скоро ужин, так что я был не против закончить с сигаретами. Он внимательно посмотрел на меня, словно мог прочесть по лицу, сколько я выкурил в этот раз. Я улыбнулся ему и одними губами ответил:

«Т-р-и».

Он удивлённо уставился, будто ожидал от меня большего. Я пожал плечами, восприняв это как вызов. В следующий раз надо успеть больше.

– Ладно. Пойдём есть. Бр-р, как ты тут всё заморозил… Ледяной король, блин.

Я гордо кивнул и улыбнулся ему, хоть клички – это и тупо, а затем театрально поклонился.

Его чёрные волосы смешно топорщились на одной стороне. Видимо, Коул упирался головой об руку, пока занимался своим проектом. Он был в немного великоватом ему вязаном джемпере. Я догадался, что это подарок бабушки или матери.

Кто бы говорил, ведь моя толстовка тоже мне велика. Она когда-то принадлежала моему отцу.

Я вышел в коридор, крикнув соседу, чтобы запер дверь. Одновременно со мной из комнаты напротив вышел Эндрю – и, конечно, врезался в меня. Не совсем шатен, уходящий больше в рыжину, со спокойным лицом попросил прощения. Я ответил, что всё в порядке. В руке у него, как всегда, был альбом с рисунками. Я улыбнулся.

– Покажешь новые?

– Только если потом покажешь какой-нибудь стих, – спокойно наблюдает за мной.

– Договорились.

Он протянул мне альбом. Я шёл рядом и, листая страницы, разглядывал старые и новые лица, наблюдающие за мной в ответ с бумаги. Девушка из старшего класса, я… Ого, снова я. Кажется, он как-то идеализировал мои уродства, то есть увечья. Я давно понял, что рисует он только уродцев, хотя вряд ли кто-то из нас был на самом деле по-настоящему уродлив.

Но как же красиво он их рисует. Девушка из старшей группы, больная чем-то, умирала каждый вечер в одно и то же время. У неё всегда торчала трубка для кислорода из носа, и трудно было точно сказать, парень она или девушка. Такие люди мне нравились. Сам не знаю почему.

Она умерла уже очень и очень много раз, столько, что вряд ли хватит сил вообразить. Только из-за болезни её не забрали Совы, это радовало. Человеком она была приятным. У неё также были необычные ямочки на щеках, и она любила улыбаться. Постоянно улыбалась, чтобы никто не вспоминал о том, что она умирает каждый вечер. Правда в глазах всегда плавала тень. Пугающая и чарующая. Что в итоге делало её улыбку устрашающей.

Изуродованная душа.

Да, под уродством я всегда имею в виду внутренние разрушения.

Я пролистал ещё пару страниц, сказав Эндрю, что рисунки очень красивые и атмосферные. Следующей была зарисовка вида из окна. Кажется, это был восход. Половина солнца. Когда-то это казалось фантастикой, но теперь это и правда было тем, что каждый из нас мог увидеть утром, если вставал пораньше или вообще не ложился.

Листая альбом, я видел рисунки, которые Эндрю полностью перечеркивал. Упорно уничтожал, перекрывая каракулями. Так, что нельзя было понять, что же там было изображено. Я провёл слегка онемевшими после курения у окна пальцами по бумаге и штрихам, которые ощущались шрамами на коже. Очень жаль, что погибли такие рисунки. Жаль, что они не воскресают, как люди.

На других страницах были персонажи. Некоторые – из моих рассказов. Некоторые – выдуманные. Уже из его головы. Из его мыслей.

Я прислонился носом к бумаге и вдохнул. Необычный запах. Когда он смешивается с грифелем карандаша – ещё лучше. Запах чистых листов всегда отличался от запаха разрисованных. Первые были прекрасны в своём ожидании, что на них появится нечто необычайное. А вторые уже несли в себе что-то таинственное.

Я отдал альбом его владельцу. Дрю смущённо кивнул, отводя взгляд и бурча под нос, что это просто каракули и бред. Я хмыкнул, слушая, как Коул, который нас уже нагнал, отговаривает его от этих мыслей. Делал он это неохотно и не очень воодушевлённо. Устал уже от всяких «недооценивающих себя творческих личностей».

Дрю, который поверх школьной формы ничего на вечер не надел, кивал, лишь бы только Коул уже отстал.

Мы прошли сквозь коридоры и наконец оказались у дверей столовой. Я толкнул их и вошёл первым. Эндрю придержал створку для Коула, который кивнул и прошёл за мной. Он уставился мне в затылок, словно я мог прямо сейчас куда-то исчезнуть. Я вздохнул.

С ужина я ушёл первым. Хэллебор рассказывал Эндрю о том, что он думает предпринять со своим искусственным солнцем, а мне всё это слушать не хотелось. Я, скользя мимо людей, вышел из столовой и направился в комнату. Можно сейчас почитать. Или попытаться поймать Сеть с ноутбука. В общем-то, особо ничего делать не хотелось. Разве что расслабиться перед очередным треклятым учебным днём.

Да уж, ходить на уроки хотелось меньше всего.

Я топал по коридору, раздумывая над тем, что мне скажет учитель на ненаписанное уже в который раз эссе, когда услышал тихую мелодию. Кажется, это скрипка. Со слухом у меня было всё в порядке, я любил музыку и многое о ней знал. Потому казалось странным, что я никогда, никогда не слышал этой песни.

Мне всё равно было нечем заняться, так что я свернул в другой коридор, ориентируясь на звуки скрипки. Банально, но доносились они из маленького актового зала, где обычно проводились столь же небольшие мероприятия. Возле окна стоял юноша или девушка. Да, девушка, та самая, которую я сегодня видел на рисунке Эндрю.

Её волосы, не доходящие до плеч, были собраны в небольшой хвостик. Она и правда была очень похожа и на девушку, и на парня одновременно. Меня это завораживало.

Я направился к ней, по обыкновению слишком тихо. Забыв позвать или поздороваться. Я боялся испугать её, если окликну, но теперь уже в любом случае поздно. Так что я остановился посреди зала и просто слушал её грустную предсмертную песню.

– Так вот то самое время, когда ты умираешь.

Девушка вздрогнула и обернулась. На ней была мальчишеская форма. Впрочем, форма парней и девушек ничем не отличалась, кроме разве что того, что девушки могли носить юбки. Хотя скажи, например, что ты шотландец, тоже могло бы прокатить.

Увидев меня, она расслабилась. Но потом снова немного погрустнела.

– Не говори никому, что я играю тут. Мне надо лежать в постели. Пожалуйста.

Я кивнул, прочитав по её глазам несказанное.

«Какой смысл каждый раз умирать в кровати?»

Я подошёл поближе.

– Не скажу. Только ты должна будешь выполнить и моё условие.

Она поправила тёмную прядь волос, убирая их за ухо. Молчаливо недоумевая: «какое же?» Я видел это по её наклону головы.

– Не прогоняй меня.

Я сел там же, где стоял, на пол.

Она опустила скрипку, глядя в окно. И промолчала.

– Хочешь увидеть трагедию, не так ли?

Я выдохнул.

– Мне просто нравится, когда умирает нечто прекрасное.

Она снова посмотрела на меня. Тени в комнате очертили её лицо так, что она была похожа на призрака. Я понял, почему Эндрю рисовал её.

Прекрасный кошмар.

Девушка снова подняла скрипку и начала играть. Я внимал музыке, и чем больше слушал, тем больше погружался в незнакомую мне боль. Я почувствовал в тишине и спокойствии, как у меня ноют глаза неизвестно от чего. Чувствовал и то, что всё в жизни не важно. Что всё временно, непостоянно, а жизнь…

Хотелось бы подумать: всегда заканчивается.

Только я не был в этом уверен.

Она продолжала играть, даруя миру невидимую прелесть. Слышимую печаль и ощутимую скорбь. Красоту праха и окончания, судьбы и рока.

Она продолжала играть для меня и темноты, которая нас сковывала. Впрочем, темнотой был и я сам.

– Умирающие любят чувствовать жизнь напоследок, – я не понял, сказал это вслух или только подумал. Девушка не смотрела на меня, но мои слова часто игнорировали.

Я слушал её колыбельную, утопая в прохладе тьмы, пока смерть не подкралась к музыканту, запустив свои тощие пальцы в короткие волосы девушки. Она упала на колени. Я смотрел.

Она задыхалась. Я спросил:

– Тебе помочь?

Она печально улыбнулась.

И тогда я понял.

Смерть, только лишь погладив скрипача, протянула свои руки ко мне. Я не пытался вырваться. Мне сжали запястья.

– А. Я понял. Ты ведь акула, верно?

Она ещё раз улыбнулась. Я увидел клыки ещё более ясно. Однако они существовали лишь в моем воображении, как и всё это.

– Верно, ворон. И ты попался.

Я откинул голову, когда мне перерезали горло. Ещё удар – и отлетела голова.

Последнее, что я увидел, – это скрипка.

Просто она лежала на полу напротив моих мёртвых глаз.

Выходит, предсмертная мелодия была для нас обоих.

Девушка рухнула рядом, захлебнувшись в собственной крови.

Она была акулой, но всё же не лгала.

Я умер шестьсот шестьдесят шестой раз. Умирая в шестьсот шестнадцатый, я думал, что не дойду до такого. И пускай я не верил во всю эту ерунду с числом зверя, но для других это значило, что я теперь стану причиной их будущей гибели.

Гибели всего.

III

Поджигатель душ и лезвий

Волк

Когда я вернулся в комнату, попрощавшись с Дрю, холод пробрался сквозь мой джемпер, а за ним и прямо под кожу. По спине пробежали мурашки.

Он стоял у окна и молча глядел на горизонт. Не курил. Просто смотрел.

Я давно перестал удивляться чужим странностям, но всё же люди иногда поражали.

Олеан дрожал в одной футболке. Школьная форма и толстовка валялись возле кровати.

Он уставился в темноту за окном, наслаждаясь пронизывающим холодом.

Возможно, люди любят смотреть в окна вот так вот, потому что, глядя вперёд, туда, в пустоту, где совсем никого нет, ощущаешь это победоносное одиночество. Будто ты один во всем мире. А что у тебя за спиной – не важно. Главное – то, что впереди. В окне.

Я видел, что он плотно сжимает челюсти, чтобы не стучать зубами. И задумался, долго ли он стоит вот так, впуская в нашу комнату мороз.

Волосы Олеана засыпал снег. Ему ведь холодно, но я знал: думает он вовсе не об этом. Ла Бэйл всегда говорил, что ему плевать на это. «Я всё равно не заболею, – говорил он, глядя себе под ноги. – Никогда».

Я почувствовал привкус одиночества, царящий в атмосфере вокруг него. Что-то незримо-болезненное, незнакомое, но вместе с тем невыносимо близкое.

Он всегда зависал так после смерти.

Я вижу его мёртвым, вернее, только что ожившим только второй раз за весь период нашего знакомства.

Он смотрит пустым и одновременно о многом говорящим взглядом во тьму, нависающую над морем, и я, позволяя ему дальше коченеть и думать о вечном, ухожу к себе. Холод медленно гладит мою спину.

* * *

Я пытался объяснить Олеану, как сделать задание по информатике. Нужно было выполнить проект всего из двух действий. Тему мы только прошли, но это было довольно легко.

Правда, ла Бэйл и одноклассница, сидящая с нами за огромным столом в кабинете информатики, так не думали.

Почти белоснежные волосы Олеана, как обычно, были сплетены в тонкую косичку сбоку, а средней длины волосы слегка прикрывали уши. Выглядел он как обычно, но сильно уставшим. Впрочем, мы все выглядели не особо свежо.

В этом интернате, который все пытались оптимистично называть «лицеем», никто не мог выглядеть свежо.

Я, снова отвлекаясь от собственного задания, которое решил перепроверить, указал пальцем на значения в контрольном листке.

– Не тупи. Рисуй таблицу, как у меня, только вот сюда тебе надо…

Я начал упрощённо объяснять суть задания и что надо делать. Олеан, сосредоточенно слушая меня – впрочем, может быть, он и не слушал, – кивал, что-то бубня себе под нос. Девушка, сидевшая ближе к Олеану, снова жалобным тоном позвала меня. Я опустил взгляд в свой лист.

Чёрт! Что за тупой косяк. Я и правда сделал ошибку в подсчёте.

Олеан ткнул меня локтем в бок. Я посмотрел в его задание.

– Блин, что за хрень? Почему у тебя везде единицы? Дай сюда.

Я забрал его листок и начал проверять. Значения в столбике «a» были наполовину верные, а вот столбик «b» явно был посчитан неправильно. Видимо, он перепутал значения, когда считал по таблице.

Я положил перед ним свой проект и ткнул пальцем в нужный столбец.

– Пиши тут: три. Так, – я посмотрел на задание снова. – Тут верно… А тут снова нет. Пять. Дальше…

Я пару раз, насмехаясь, похвалил его за правильные ответы. Кажется, его раздражало, когда я в шутку дразнил его тупым.

Так мы и выполнили его задание. Одноклассница все ещё просила помочь, но мне уже нужно было дорабатывать свою часть проекта. Она отличница, сама не справится?

Олеан, до этого кисло улыбаясь, стёр недоухмылку с лица и посмотрел на меня серьёзно.

– Если человек не понимает какого-то одного предмета или даже просто одной темы в нём, не значит, что он тупой.

Я поднял взгляд. На секунду мне показалось, что его серые глаза стали темнее, чем вчера.

Я криво улыбнулся.

– Неужели… Ладно, чего ты. Я же тебе объяснил, – я снова протянул руку и повернул на себя его листок. – И ты понял. Ты молодец. Стой, погоди, тут что-то…

Так мы и просидели весь урок. В итоге оказалось, что я, запутавшись в собственных мыслях, не совсем верно подсказал Олеану первое задание, где таблицу начертить надо было самим. Нам таких не попадалось, и я не сразу увидел, как надо. Впрочем, учительница сказала, что, «если мы хотя бы пытались, тройку поставит». Олеан, не злясь на меня за мою ошибку, процитировал это и ответил, что всё нормально.

Всё нормально с информатикой, но не с ним.

Я бы хотел спросить. Но промолчал.

Потому что это не моё дело.

Моё дело – помочь ему с занятиями, раз уж я это могу. Моё дело – просто считать цифры.

– Какой следующий урок?

Олеан вышел из кабинета вслед за мной.

– Наш любимый. Защита от тёмных искусств. – Он поправил лямку портфеля. Я ухмыльнулся.

– Ты имеешь в виду «защита от геометрии»? – так мы шутили над учителем, потому что он не преподавал, а скорее отпугивал нас от данной науки.

– Именно.

Мы вышли в коридор, направляясь к лестнице. Из соседнего кабинета медленно выполз Эндрю. Его пальцы, как всегда, были чёрными от грифеля карандаша, а лицо, покрытое ссадинами, испачкано в чернилах. Я сказал ему об этом, и он начал смешно тереть нос и щёки, пытаясь отмыться. Очень быстро Дрю бросил это дело.

Некоторые уроки у нас были совместными, но я почти никогда не обращал внимания на других учеников из параллели.

Когда мы дошли до кабинета геометрии, оказалось, что нас ждёт другой урок. Об этом сообщил учитель по литературе, что странно: обычно про изменения в расписании писали на листке и вывешивали на доску объявлений или предупреждали в столовой за завтраком.

– И на что же? – переспросил я парня, который пришёл к нам с информацией от литературоведа. – В смысле, поменяли.

– На технику выживания, – пожал плечами тот. От этой новости Олеан недовольно закатил глаза.

Он не любил и обычную физкультуру, а техника выживания была усложнённой версией ненавистного предмета с различными нестандартными техниками. Впрочем, у него неплохо получалось. Олеан просто ленился. Мне же урок нравился: нас могли учить держать в руках огнестрельное оружие – разумеется, незаряженное – или фехтовать, а также обороняться от нападений и другим видам борьбы. В моей прежней школе такого не было, поэтому я довольно кивнул. Физкультура мне была запрещена из-за сердца. Вернее, его отсутствия. Но вот техника выживания была предметом обязательным, и откосить от неё было невозможно, к тому же, как говорили преподаватели, подобная нагрузка мне просто необходима. Посещать физкультуру мне запрещала давнишняя бумажка из личного дела, я вполне могу заниматься спортом, но… кого это волнует.

Придумали же они развлечение. Хотя, чем бы ещё отличалась наша школа от обычной, кроме звания лицея и уединённости на отдельном острове? Тюрьма чёртова.

Я отогнал эти мысли прочь. Техника выживания – это круто. Нас должны были научить сражаться. А вот зачем это нам – дело десятое… И по лёгкому шепотку в коридорах я понимал, что именно сегодня наши изначальные тренировки с обычным учителем физкультуры закончились и мы будем упражняться с чем-то покруче пустого автомата или пистолета, стреляющего холостыми патронами. А может быть, снова будут шпаги?

Я представил Олеана и Дрю вместе с собой в облачении рыцарей Средневековья. А потом – ниндзя, сражающимися странными орудиями и сюрикенами.

Это заставило обречённо хмыкнуть.

Олеан всё ещё находился в некой прострации. Шёл, будто под действием своего излюбленного никотина, но в чрезмерной дозе – слегка шатаясь и со странным выражением лица. Будто понял тот самый, недоступный никому смысл бытия. И растерялся от такого открытия.

Разумеется, всё это полный бред. Он просто ведёт себя странно. И выкурил слишком много.

Учителя и их помощники заставили нас вернуться в комнаты и одеться – я напялил на футболку свою тёплую пилотскую куртку с нашивками из названий любимых музыкальных групп, высокие чёрные сапоги, так как в кроссовках было слишком холодно, и чёрные перчатки с изображением оленей в стиле рождественских свитеров на случай, если придется долго ждать на морозе без действия. Олеан же надел своё лёгкое чёрное пальто, и, пускай ворот его был поднят, спереди всё равно виднелась чёрная спортивная толстовка, а белая школьная рубашка с чёрным галстуком остались на кровати. Перчаток не было. Я не оценил такой подход – легко можно получить обморожение или заболеть ангиной. На моё замечание ла Бэйл ответил грубым и ледяным молчанием.

Я снял свои перчатки и протянул ему. Наконец он улыбнулся, но весьма натянуто, думаю, рефлекторно.

В итоге перчатки всё же остались при мне.

Лёд сегодня утром затвердел окончательно, и никакого шума моря слышно не было. Хотя его присутствие чувствовалось: не давало забыть, что мы всё ещё им окружены. Со всех сторон. Навсегда.

Взрослые раздобыли для нас коньки, и некоторые уже успели покататься в свободное от уроков время, на перерывах. Думаю, стоит потом тоже сходить, если будет возможность.

Тренироваться нам предстояло на улице. Обычно мы занимались физкультурой в зале, а вот для этой борьбы на учениях по выживанию… маловато места даже в просторном помещении.

На нашем острове, благо, было много места. Хотя «нашем» – довольно мерзкое слово, потому что власти у «нас», учеников, было крайне мало, а вернее, совсем не было.

За школой рос небольшой лес, который при желании можно было обойти за пару часов, а спереди, перед воротами в бухту, и располагалась тренировочная площадка, напоминавшая своеобразный стадион. Одевшись, мы вышли из комнат и направились к выходу из здания, петляя по многочисленным коридорам.

Нас нагнал Дрю и понёсся вперёд, сказав, что его брат может ввязаться в драку у стадиона и ему надо это предотвратить. Я кивнул ему вслед, заметив, что через плечо у него, как всегда, была перекинута почтовая сумка. Он всегда носил альбомы, краски, карандаши, да и просто пенал с собой. Будто боялся, что в его жизнь могут вторгнуться.

Что же, Олеан тоже так делал: только с блокнотами и тетрадями, в которых записывал мысли и рассказы, если не было возможности печатать их на ноутбуке. У него был и небольшой скетчбук – насколько я помню, уже изрисованные он складывал в свою тумбочку, отказываясь от предложений Эндрю их сжечь. Говорил, что как-нибудь потом станет пародировать Гоголя. Когда станет совсем плохо.

Впрочем, рисовать он не любил. Или не хотел, чтобы кто-то знал, что любит. Он набрасывал персонажей из своих рассказов, но порою делал и изображения со странными надписями, необычными сочетаниями и каким-то смутным смыслом. Правда, никому не показывал. А если и показывал, то потом вырывал листы, мастерил из них самолетики и пускал из окна в пучину моря.

Иногда я выходил, пытаясь поймать их. И порою это даже удавалось. Конечно, Олеан об этом не знал. Как и было задумано.

Рисунки, выполненные для кого-то, он отдавал сразу же, наказав при этом, чтобы он сам больше никогда их не видел.

В общем, вещи свои он тоже носил с собой. Но не всегда. Иногда тайны и мысли лучше оставить в комнате. В пыльном ящике с другими подобными думами.

Шум отвлёк меня от размышлений, которые крутились в мозгу, пока я смотрел в спину убегающему спасать брата Эндрю. Я повернул голову и недоуменно уставился на Олеана, который врезался в стену.

Он шикнул, матерясь себе под нос. Кажется, он ушиб руку.

Врезаться в стену. Серьёзно?

Я подавил желание закатить глаза.

– Слушай, я же вижу, что ты чем-то обеспокоен. Кто убил тебя вчера?

Он уставился на меня полным сначала недоумения, потом – раздражения взглядом. И посмотрел в сторону.

Я был рад, что он не смотрит в глаза. Это отвлекает людей.

– Это тебя не касается.

– Не говори мне, что это было в седьмой раз.

Он горько усмехнулся. Это вызывало беспокойство.

– Нет. Нет, не беспокойся. Я уже прошёл службу у Сов.

А вот это стало неожиданностью. Мир замер на секунду, лишь секунду, но время оттаяло почти сразу, как я открыл рот:

– Ого. Я не думал, что они кого-то отпускают после того, как окажешься слишком мёртвым.

Олеан погладил стену рукой. Я давно заметил, что ему нравится прикасаться к гладким поверхностям, таким как листы тетрадей и книг, ровные стены, деревянные столы. Его пальцы словно умели читать мысли этих немыслящих вещей.

Впрочем, книги, скорее всего, умели мыслить. И ещё как.

Мне, как стороннику науки, было чуждо такое. Но я старался понять Олеана. Жаль, что он этого не позволял.

Он отошёл от стены и явно попытался идти ровнее, стараясь больше в стены не врезаться и не подходить к углам слишком близко.

– Нет, они отпускают тех, кто отслужит своё или выполнит чертовски опасное задание. – Олеан улыбался. Ведь он всегда улыбался, говоря страшные вещи. – Даже для бессмертного.

Дальше я спрашивать не стал. Мне не хотелось чувствовать себя героем какого-нибудь приключенческого романа для подростков, где главный персонаж задаёт кучу раздражающих всех вопросов, для того чтобы читатель понял суть незнакомого для него мира. Впрочем, в жизни, задавая вопросы и получая ответы, едва ли мы лучше понимаем мир.

Дальше мы шли до главных дверей молча. На выходе они отворились, стоило ввести дневной пароль, который менялся на ночь – и мы вышли. День стоял чудесный – даже слишком омерзительно чудесный. Олеан разделял моё недовольство ясной погодой.

Он болезненно сморщился и спрятался мне за спину.

– Чёртово солнце! Не переношу.

Я понимающе кивнул.

– У тебя снова будут ожоги. Надо было взять зонтик.

– Да будто он больно пригодится на тренировке.

Я пожал плечами. Тут он был прав – в бою зонтик свободной рукой особо не подержишь. Потому что руки нужны были обе. Ещё помогал солнцезащитный крем, но Олеан, вероятно, забыл про него.

Он опустил голову, накидывая свой тёмный капюшон во избежание лучей солнца. Даже сейчас, когда оно светило так ярко, можно было увидеть несвойственную и чужеродную тёмную отметину, которая делала яркую звезду похожей на подобие убывающей луны. Половина солнца не была в прямом смысле половиной – тьма скорее поглощала его отовсюду, но с разных ракурсов и разных приборов, в нашем случае это были собственные глаза, видно аномалию по-разному. Я вздохнул и накинул на себя собственный капюшон куртки.

Солнце светило необыкновенно, неестественно ярко для своего нынешнего состояния. Половинчатого состояния. Это означало лишь то, что времени у нас всё меньше.

Я закусил губу, размышляя о том, сколько ещё у меня займёт разработка моего устройства.

Мы прошагали мимо своры ребят, где Дрю уговаривал своего буйного брата обойтись без драк, и направились прямиком к стадиону. Пошёл снег, призвав за собой и туман, что лёг полупрозрачным фильтром на нас и всё окружающее. Это обрадовало Олеана – он приподнял голову и побрёл более ровно, выпрямив спину, не боясь уже ожогов от ультрафиолета.

Стадион ограждал забор, покрытый поверху колючей проволокой. Словно для того, чтобы никто не смог сбежать с поля боя. В последний раз, когда мы тренировались здесь, подобного я не замечал… а может быть, действительно не обратил внимания. Жестоко.

И захватывающе.

Я отворил калитку и зашёл внутрь. Некая энергия будто бы пробила пулей воздух надо мной: я поднял голову и понял, что весь стадион окутан полупрозрачным, еле заметным куполом. Меня тут же начало сжирать любопытство: как они это сделали? С помощью каких установок, каких средств?

Олеан, глядя на небо, опроверг все мои догадки.

– Магия, – сухо сказал он, прочистив горло. – Точнее, аномальная магия.

Я посмотрел на него, после быстро окинув взглядом несколько классов, все из которых были собраны на сегодняшнем уроке выживания.

– Аномальная?

Олеан кивнул.

– Да. Мы привыкли понимать под словом «магия» что-то вроде необычной энергии, которая излучается посредством каких-то заклинаний, внутренней силы чародея или с помощью магического ресурса: посоха там или волшебной палочки, – он сухо усмехнулся, убирая руки в карманы пальто. – Но это всё другие миры или сказки, если брать нашу реальность. А аномальная магия – магия, вызванная посредством ошибок или неполадок в твоей любимой науке. Аномальная магия, проще говоря, происходит от природы и человека. Их взаимодействия друг с другом… В общем, аномальная магия не такая «магическая», как мы привыкли воспринимать это слово, а более тёмная, рациональная и болезненная. Как смертельное оружие, разрушающее при этом и самого стрелка. Яд, радиация. Смерть.

Я неуверенно кивнул. Одно дело мне самому говорить о философских понятиях, другое – слышать о науке от Олеана то, чего не знал я сам. Впрочем, теперь я понимал, что он чувствует, когда я вывожу свои безумные теории и бормочу об астрофизике или математике.

Но… Нам рассказывали на уроках, необычных уроках, вроде искусства защиты и выживания, что все мы – последствия ошибки и обладаем некими силами, или скорее проклятиями. Однако чётко и ясно ничего ещё не разъяснили. Хоть мы и находимся на этом чёртовом острове уже около полугода.

– Откуда ты всё это знаешь? – спросил я, не придумав ничего оригинальней. Было прохладно, и принятая мною информация слишком быстро обрабатывалась в голове, а оригинальность мешала процессу запоминания моего жёсткого диска.

– Книги, киборг, – он поправил прядь волос дрожащей от холода рукой. – Читал. Из архивов Сов. Это даже не просто книги, а научные издания с ограниченным тиражом.

Я вспомнил о библиотеке, где я обычно проводил время исключительно за стендами научной фантастики, трактатов по различным техническим наукам, учебниками и изысканиями великих ученых, но я действительно никогда не натыкался на издания, где мог бы найти подобную информацию. Мне стало стыдно за мою неосведомленность.

Ведь я. Должен был. Знать. Всё.

Конечно, я слышал об аномальной магии, когда только начались изменения мирового масштаба. Догадывался и строил свои теории, но чтобы так просто… До сих пор это были только слухи, шёпот со стороны взрослых, шорох на задних партах, в тенях людей, под покровом ночи, молчание на ответы репортёров по телеканалам. Знания переплетались с домыслами, и трудно было разобрать, что правда, а что – ложь. По телевизору часто показывали преступников с подобными «аномальностями», но умалчивали о том, что это было именно аномальной магией, а не просто бесконтрольными последствиями изменений в мироздании. Судя по всему, правительство боялось, С.О.В. – боялись. Собрание Объединенных Властей. Они сами не до конца понимали новую реальность, которая, кажется, объявила человечеству молчаливую войну.

Мы с Олеаном почувствовали, что постепенно становилось немного теплей, он приспустил пальто, удерживая его на руках и оголяя ключицы. Влияние этой самой аномальной магии, как вычислил я. Впрочем, вычислять тут было нечего – нетрудно догадаться.

К воротам подошли взрослые, в том числе незнакомый нам учитель. Данное занятие впервые проводили в настолько тихой атмосфере, нового преподавателя мы тоже раньше не видели, не считая случайных встреч в коридорах, а учитель физкультуры, который до этого учил нас и фехтовать, и целиться из оружия, словно и не нужен был. Новый преподаватель шёл с несколькими помощниками в тёмных мантиях, тащившими огромные чёрные контейнеры.

Те, кто служил Совам. Кто умер более семи раз.

Я посмотрел на Олеана. Ему бы подошла такая мантия. Впрочем, наверняка он её уже носил, так как насмешливым взглядом провожал помощников учителя, хотя, скорее всего, взгляд этот заметил только я.

У одного из слуг были белоснежные волосы, как я еле успел заметить, когда он наклонился. Капюшоны мантий заслоняли почти всё лицо. На вид ему было от силы лет двадцать или чуть больше. Второго помощника мне, к сожалению, разглядеть не удалось.

Я думал о том, зачем же они тут. Явно не просто для того, чтобы притащить коробки с оружием. Точнее, я подозревал, что там оружие, но было немного нелогично – вряд ли там пистолеты, так как нигде нет тира, разве что снова холостые. Вряд ли это арбалеты или луки – нет мишеней… или есть. Я снова бросил взгляд на альбиноса, мимолетно отмечая огромный синяк на его лице.

Вряд ли это и другое крупное оружие – тупо не поместилось бы, и поднять такое было бы чертовски тяжело. До этого мы упражнялись на обычных тренировочных шпагах. Они хранились в спортзале и обычно их таскали мы, ученики.

Но чем это могло быть, как не оружием? Учебники? По самообороне-то и защите? Бред.

В нашем случае знать предмет, помогающий выжить, – очень выгодная тема. Может пригодиться. Грустно это признавать, но я понимал: в моём положении, как и всех в этом лицее, такая ситуация очень возможна. Ситуация угрозы жизни.

А если быть точнее, мы уже её испытали. И да, мы бессмертны. Абсолютно все. И страшно даже не попасть к Совам, не отработать у них вечность, пока не сделаешь что-то там освобождающее тебя от этого, и даже не испытывать боль смертельной агонии… Страшно умереть в душе, умереть разумом, умереть самим собой. Умереть, продолжая существовать. Раньше это могло бы прозвучать поэтично, но в наше время, с нашими способностями – это мука. Умирать из раза в раз… Я уверен, что та девушка, погибающая каждый вечер, давно уже сошла с ума. Потому что после каждой смерти ты что-то теряешь и что-то приобретаешь. И это что-то очень редко бывает пустяковым шрамом.

Я прикоснулся рукой к веснушчатой щеке.

Чаще всего мы теряем самих себя после каждой смерти. И страшно представить, как будет выглядеть человек, умерший, может, около сотни раз, как та больная девушка. Или даже больше…

Я посмотрел на Олеана. В лёгком сумраке сгущающегося за пределами «барьера» тумана его бездны под глазами казались ещё более непроглядными. Чёрно-фиолетовые, как непроходящие и неопухающие фингалы, из-за чего серые глаза казались почти белыми на фоне синяков.

Я отвёл взгляд от Олеана, снова разглядывая служащего Совам. Да, у него явно всё лицо было исцарапано – когтями или ветками, не сказать точно, а на щеке и скулах красовались ало-фиолетовые синяки. И не от болезни, как у ла Бэйла, а от ударов. Или ушибов. Кто знает этого альбиноса.

Кажется, он заметил, что я на него пялюсь. Парень поднял руку и поправил капюшон так, чтобы мне не было видно его лица.

Столько таинственности, а под этими плащами простые бессмертные, как и мы с Олеаном, которым просто не повезло. Под покровом тёмных мантий всего лишь такие же загнанные в угол пешки, как и все мы, но которым досталось намного больше. И нет, не сказать, что служащие Совам были рабами – это просто был общепринятый закон с тех пор, как вообще начались аномалии с солнцем, людьми и нашей расой вместе с миром в целом. Те, кто умирает более семи раз, должны отслужить и познать тайны смерти, раз так сильно к ней уже приобщились. Познать их и хранить, не совершая впредь таких же глупых ошибок, как легкомысленное пользование собственным бессмертием.

Семь раз – предположительно максимальное количество смертей, после которого человек начинает терять рассудок.

Парень с белой «гривой», как я зачастил называть волосы – дурацкая привычка от Дрю, который любил лошадей, – приподнял голову, когда зычный голос учителя разнёсся по просторному стадиону. От неба исходили еле заметные волны, отражающие звук от стен барьера, и все резко затихли; лишь некоторые ученики перешёптывались, но вскоре и те замолчали. Всё же приобщение к смерти мало-мальски да дисциплинирует. Я тоже перевёл взгляд на преподавателя, поправляя перчатки на пальцах.

– Началось второе полугодие, дамы и господа, – кто-то засмеялся от такого обращения. Дамы? Господа? Мы были максимум сиротами в приюте. – И это означает для вас начало новых занятий. Вы также будете обучаться стандартным предметам, но теперь для вас откроется и вторая сторона нашего с вами мира. А именно – мира смерти. Того, которым вы так упиваетесь. Как медленно сходите с ума, убегая туда, будто бы погружаясь в царство гибели вместо наркотического опьянения.

Если до этого по стадиону и проходило рябью какое-то тихое перешёптывание и топот ног о холодную землю, на последних словах все окончательно стихли. Кто-то усмехнулся, послав учителя к чёрту. Он проигнорировал.

– Думаете, мы, преподаватели, не в курсе, чем вы занимаетесь? Устраиваете шутливые гонки и соревнования, кто кого прикончит и каким способом. Знаете, многие из нас вовсе никакие не учителя и вынуждены находиться здесь исключительно из-за своих способностей. Так вот, я из таких людей, – он выдержал недолгую паузу, обводя взглядом собравшихся. – И вы здесь тоже не по собственной воле. Верно. Однако то, что вы творите, разрушает вас. И это хуже смерти. Все учителя и не-учителя в курсе, что за игры вы устраиваете. В курсе, что вы хотите сбежать. Только вот некоторые не хотят верить, ибо им страшно, а некоторые просто ждут, когда наконец смогут кого-нибудь из вас, оболтусов, прикончить сами, – он сухо улыбнулся. – Всё равно вам с этого ничего не будет. Если, конечно, эта смерть не будет для вас седьмой.

Учитель красноречиво посмотрел на своих помощников – избитого парня-альбиноса и парня покрупнее: всё-таки ящики были не такими лёгкими. Лица обоих сейчас были закрыты плащами. Альбинос, кажется, прищёлкнул языком. Я представил, как он закатил глаза.

Олеан рядом со мной тоже внимательно слушал, сжимая и разжимая кулаки. Холодно, должно быть.

Ученики снова зашептались, обсуждая прислужников Сов и явно не очень дружелюбный характер преподавателя. Когда он снова заговорил, кто-то выкрикнул проклятия, но громкий голос мужчины с плохо выбритым лицом, рыжими с лёгкой проседью всклокоченными волосами и устрашающим уверенным взглядом заглушил ругательства.

– Так что, невзирая на ваше сумасшествие, я научу вас сражаться. По настоящему, а не вашими хитроумными способами, подлянками, засадами и угрозами. Хотя, впрочем, на войне все средства хороши.

Он махнул рукой на принесённые служащими Совам чёрные ящики. Альбинос быстро открыл их, доставая оттуда какие-то рукоятки длиной не больше десяти сантиметров. Выглядели они одновременно как тренажеры для разминки рук и как рукояти ножей.

– Вы будете сражаться друг с другом, не пытаясь убить. Пока что. Ваш предыдущий учитель показал вам основы, вы достаточно натренировались за прошедшее время, чтобы теперь начать реальную игру. И знаете… – он прищурился, вглядываясь в лицо практически каждого ученика. Он остановился взглядом и на мне. И на Олеане. На каждом.

– Каждый из вас может впоследствии выбрать совсем не тот путь, что и остальные. Так что выучите приёмы получше – когда-нибудь, возможно, вы будете сражаться друг против друга не в наркотическом опьянении от смерти и не в тренировочном бою, а в реальной, кровопролитной битве.

Учитель замолчал. И добавил:

– Меня зовут Арчелл Крозье. Для вас – мистер Крозье, дамы и господа.

Он ухмыльнулся.

Я, было, хотел уже поднять руку по привычке, чтобы спросить о рукоятках без лезвий, которые доставал альбинос, но тут до меня дошло.

Это оружие.

Такая сложная система… Мне тут же захотелось разобрать это изобретение по частям и собрать заново.

Мистер Крозье кивнул альбиносу, и парень, размахнувшись, лёгким и быстрым движением бросил рукоять в толпу какому-то мальчишке. Он поймал её, и по голосу я понял, что выкрикивал оскорбления именно он.

Я узнал в парне своевольного брата Эндрю – Дэмиана. Он, нахмурив брови, поднял взгляд на преподавателя, а затем обратно на железный, покрытый чёрной краской предмет.

Он повертел им, прищурил один глаз, словно от боли, и тут из рукоятки вылезли три железных когтя, от которых будто бы исходило яркое синее свечение. Другие ученики инстинктивно попятились прочь.

Свет медленно утих под яростным и ледяным одновременно взглядом Дэмиана и почти совсем погас, лишь иногда отбрасывая голубоватые отблески и время от времени продолжая испускать неожиданные всплески энергии.

– Неплохо, – кивнул Крозье, пристально вглядываясь в Дэмиана. Он был чуть более рыжий, чем его брат, и почти такой же рыжий, как наш новый учитель. Впрочем, сомневаюсь, что первым его выбрали именно из-за цвета волос. Может быть, новый наставник надеялся, что задира не справится и зарежет сам себя.

Кто его знает.

Парень фыркнул, резко опуская кулак с когтями. Они медленно вросли в рукоять.

– И что это было?

Учитель хотел было что-то ответить, но увидел, как потирает пальцы в белых перчатках альбинос, стоящий в сторонке. Он ухмыльнулся и кивнул ему.

– Бенджамин, объясни мало́́му, что это за приспособления.

Бенджамин, как звали альбиноса, вышел вперёд, слегка нервно убирая руки в карманы чёрной мантии. Он опустил голову. Голос его был не громким, но и не тихим, так что все замерли, затаив дыхание, и прислушались к служащему Совам. В его голосе отражалась некая холодность, однако я всё же слышал тихие проблески гордости собственным изобретением.

– Мы назвали эти устройства аномальным вооружением. Или, по-научному, проводники циркулирующей энергии. Как раз эта энергия внутри вас, как кровь, течёт по организму, поддерживая ваши клетки в определённом, подобном магическому, состоянии. А эти приборы, – он вынул из-за пазухи собственный экземпляр, рукоять которого была обрамлена красивым узором, напоминающим тонкие переплетающиеся ветви дерева или оленьих рогов, – эти приборы позволяют энергии высвободиться в определённом месте и с определённой силой. Маленькая игла впивается в ладонь, когда ты сжимаешь рукоятку, и встроенный механизм быстро всё анализирует. Вы тем самым используете ваши аномальные способности, полученные вами при катастрофе, и создаёте из неё физическое оружие.

Я жадно вглядывался в лицо Бенджамина, боясь упустить что-то важное. Если он придумал это… Он мог бы помочь и мне с моим…

Олеан тихо хмыкнул, пробормотав что-то вроде «коготь тигра». Так называлось то, что создал Дэмиан.

– Так что, какова ваша сила – таково и ваше оружие, – подытожил альбинос, вытягивая вперёд руку с собственной рукоятью. На обоих её концах будто бы изнутри высунулись клинки, образующие вместе полумесяц, и один полумесяц, поменьше, загибался лезвием к Бенджамину, тем самым будто бы защищая руку от ударов противника. Обычное, как в костре или камине, рыжевато-красное пламя исходило от оружия – яркое, уничтожающее или дающее тепло.

– Этот кастет называют «рогами оленя». Обычно их используют в паре. Я могу взять второй прибор, и он воссоздаст то же оружие.

Бенджамин поднял глаза, и я понял, кто это.

Мы называли его Гоголем. Почему? Во-первых, он был наполовину русским. Знал его в совершенстве. Даже фамилия у него была русская. Но это было не так важно, как то, что Бенджамин был самым настоящим поджигателем.

Я слышал о нём, но никогда не видел. Слышал, как кто-то пытался спалить одну из рекреаций школы и испепелил дотла кабинет алгебры. Я смотрел в его глаза, в которых отражалось пламя от его оружия.

Настоящий Гоголь сжёг «Мёртвые души», а наш Гоголь сжёг собственную душу. И был бы рад сжечь твою. Ему было всё равно.

«Он гений», – раздражённо подумал я, разглядывая избитое лицо альбиноса. После я заметил, что под мантией у него скрываются наручники, скреплённые длинной цепью, чтобы было удобнее носить вещи и махать руками при необходимости.

Но Бенджамин и правда был гением. Я никогда не любил это слово и тем более ненавидел признавать кого-то таковым, но этот парень… Я поражён.

Я посмотрел на Олеана, который тоже в эту секунду повернул голову в мою сторону. Я заметил, что он ухмыляется.

Чем-то улыбки этого альбиноса и моего соседа по комнате были похожи. Я решил не думать о причине подобного сходства.

– К слову, свет, который вы видите, проявляется только поначалу. Он имеет прямое отношение к вашей аномальности. Потом исчезает, – Крозье помолчал. – Что же, благодарю вас, мистер Преображенский. Раздайте оружие детям.

Гоголь сухо кивнул, довольно быстро угасив собственный пыл и отключив кастет, как зажигалку, принялся раздавать всем одинаковые рукояти, которые следовало самим превратить в оружие.

Когда служащий Совам подошёл ко мне, я вцепился в его руку вместо протянутого мне механизма. Он не поднимал на меня взгляд. Не придумав, что сказать, я принял прибор, и, когда он уже отвернулся, чтобы продолжить раздачу, я лишь прошептал:

– Они всегда нас недооценивают, Гоголь. Всегда.

Может быть, мне показалось, но великий поджигатель ответил мне кивком.

IV

Раунд за… кем?

Белый Ворон

Я смутно понимал, почему некоторых людей считают ублюдками. Да – кто насилует, убивает. Это я понимаю. Но вот почему ублюдком считали меня и его… Я не понимал.

Не все, конечно. Далеко не все так думали. Но были те, кто называл меня мудаком.

Вот и на этого парня сейчас смотрели с каким-то благоговейным страхом. Даже я ощущал некое безумие в нашем школьном Гоголе. Но было в нём и что-то близкое лично мне.

Я разглядывал рукоятку, размышляя о том, что эти механизмы в той или иной степени выдают наши способности. Вот у этого придурка Дэмиана сила, связанная с синим свечением. Это может быть вода. Время. Лёд.

Я понял, что точно не могу сказать, что же у него за способность. Данный факт успокоил меня.

Правда, моя сила теперь становилась немного более очевидной. Впрочем, вряд ли кто-то сможет разглядеть моё истинное я. То, что во мне. И со мной.

Щелчок. Боль в ладони. Чувствую, как мелкая иголка впивается в неё. Но это терпимо.

Я взял аномальное оружие в одну руку и закрыл глаза. Мне доводилось заставлять себя сосредоточиться на собственном сознании – будто погружаешься в тёмную пучину в мыслях. Я насчитал там пару угасших звёзд, несколько чёрных дыр и резко пришёл в себя. Голова болела от такого странного напряжения и слегка кружилась. Я посмотрел на свои руки. Не призвал ли я свои силы неправильно?

Из странной рукояти выглядывало чёрное лезвие, по своему виду и форме напоминающее длинный кинжал из обсидиана. Никакого мерцания.

Это были мои силы.

Я взмахнул им. Тьма разрезала туман и блёклый свет сумрачного дня, оставляя в пространстве странную пустоту, тут же исчезающую. Исчезающая пустота. Немыслимо.

Я почувствовал, что руку немного греет энергия оружия, что доказывало правдивость всего происходящего. Это не было магией. Не было фокусом. Это была наука и человеческие возможности. Новые человеческие возможности, подаренные нам половиной солнца.

Коул подавленно смотрел на меня. У него не получалось преобразовать рукоять. Скорее, он был даже раздражён. Я ухмыльнулся.

– Наш супергениальный киборг без сердца не может воззвать к своей силе?

Он потупил взгляд.

– Да ну, бред какой-то. Ничего не понимаю.

Тут уже мне стало его немного жаль. Я опустил кинжал, расслабив руку. Чёрная, немного пылающая тьма – не свет, потухла, оставив в моей ладони лишь рукоять.

– Ты ведь уже открыл свои способности, верно? Свою аномальную магию? Так напрягись и призови её. В конце концов, насколько я знаю, в твоём случае она связана с этим, – я указал на собственное сердце. – В какой-нибудь тупой истории это означало бы сердце, но, сам знаешь, у тебя его нет. Однако этот аппарат, что стоит вместо него, точно имеет какое-то отношение к твоей аномальной силе. Пойми, кем бы мы ни были и какой бы ни была магия, она не может возникнуть из ниоткуда. У всего есть свои корни.

Коул задумчиво слушал меня, разглядывая рукоять.

– Я, – негромко начал он, чтобы слышно было только мне, – понимаю механизмы. Могу определить их сборку, получить любую информацию.

– Класс. А теперь займись делом.

Он посмотрел на меня, потом пожал плечами и сжал рукоятку своего будущего оружия. Крозье, заметив наше ожидание чуда, тоже уставился в сторону Коула, будто раздумывая, стоит ему помогать или нет. Мир на секунду от нас отрезало. Мой сосед повернул руку запястьем к небу и распахнул глаза. На секунду мне показалось, что его волчьи янтари зажглись, как лампочки. Из рукояти появился стальной кинжал, в котором отражалась рукоять моего собственного оружия.

Коул посмотрел на своё достижение. У него всё вышло.

Крозье одобрительно кивнул, повернувшись ко всем ученикам.

– А сейчас мы разобьём вас на группы. У кого мечи, кинжалы – ко мне и Бенджамину. У кого огнестрельное оружие – пройдите вслед за Тамерланом, моим вторым помощником, в специально оборудованный тир. Даже не смейте стрелять друг в друга! У кого оружие, требующее тренировки на манекене, например кастеты с когтями и ножи, останьтесь здесь – сейчас на стадион принесут специальное оборудование. Вас ждёт тренировочная дуэль.

Те, у кого был огнестрел – в том числе и Эндрю, – направились к выходу со стадиона во главе с Тамерланом. Я окликнул художника:

– У тебя что?

Он потупил взгляд, пожал плечами.

– Кажется, лазерная пушка. Маленькая совсем… Думаю, она только дезориентирует человека и ослепляет на время.

Он махнул рукой и поспешил за остальными.

Когда остались только обладатели кинжалов, ножей и кастетов, Крозье продолжил.

– Те, кто с мечами и кинжалами, разделитесь на пары по типу орудий. Мы проведём тренировочную дуэль. Тренировочную – это значит, что вы не должны прикончить друг друга. Даже не смейте.

Кто-то разочарованно застонал.

Голос учителя разносился эхом по стадиону, закрытому необычным барьером.

Я, конечно же, выберу для боя своего лучшего врага – тем более что у него тоже кинжал. Ну да и он сам не против сразиться со мной, не убивая. Новый опыт, так сказать.

Туман немного сгустился.

– Я же покажу со своим ассистентом, как надо, – он посмотрел на Гоголя, альбинос лишь согласно кивнул в ответ, снова пряча лицо под капюшоном.

Честно говоря, наблюдая за ними, я понемногу начинал засыпать. Чувствовал я себя всё ещё неважно. Приёмы сложными не казались, мы их уже разучивали, но на деле, конечно, это было вовсе не так. Сначала Крозье и Бенджамин показали выпады на мечах, потом – на кинжалах. Им пришлось менять оружие – Крозье на обычный, не магический кинжал, а Бенджамину на меч, вернее, их прототипы. И чёрт знает, откуда они взяли всё это. Наверное, Совы обеспечили.

Все дружно раскидали верхнюю одежду по углам стадиона, кто на скамейки, кто просто на сухие клочки земли. После небольшой стандартной разминки последовал полуторачасовой экскурс о том, как правильно фехтовать, учитывая новые особенности оружия и его отличия от сабель, во время которого ученики махали кинжалами и мечами, повторяя за учителями, разрезали ими воздух. И лишь затем нам разрешили приступать к дуэлям.

Дэмиан и другие ребята дождались манекенов и теперь по указке ещё одного слуги Сов кромсали их.

Коул встал напротив меня, обнажив свой кинжал. Он уже слегка взмок, волосы были убраны назад, а щёки пылали. Я глубоко выдохнул. Мы с врагом обменялись взглядами.

Сейчас я видел, что от кинжала Коула исходила еле заметная дымка – на мгновение даже стало холодно. Я привёл в действие свой вулканический клинок, и Хэллебор напал первым, чего и следовало ожидать. Я отразил выпад и заметил искры в пространстве между нами. Противник продолжал атаковать, я – отражать удары. У него была такая стратегия – нападал, потом давал сопернику минутку покоя, отступал и внезапно снова набрасывался.

Это я всё уже знал, так что не торопился идти Коулу навстречу.

Я анализировал его действия. Старался угадать мысли. Выпад? Блок. Удар? Отступление.

Я слышал крики и разговоры других ребят, но был сосредоточен лишь на своей собственной игре. Нашей с Коулом.

Он попытался выбить оружие из моих рук, но я остановил его. Увернулся. Вот он! Шанс для нападения. Наступаю на Хэллебора, разрезаю лезвием тьмы воздух всё яростней, держа свободную руку наготове для перехвата, а он отскакивает в сторону, падает, но успевает блокировать мой, будь это реальной схваткой, смертельный удар. Я непроизвольно улыбаюсь ему, но Коул сдержан. Меня же слегка захватывает битва, но я тоже всё ещё помню о тактике и логике.

Кто-то заорал на нас, что мы сбили его с ног. Я взмахнул кинжалом в сторону недовольного и снова направил оружие на Коула.

Он не медлил. Отразив следующий удар, он сумел перехватить инициативу на себя – теперь наступающим был он. Я шагал назад, выставив вперёд обычное на первый взгляд оружие. Но Коул прорвался, своей правой рукой отталкивая мою – чёртов левша, испортил манёвр, и хмыкнул, порезав мне щёку.

Я хрипло вскрикнул от неожиданности и резкой боли. Размытая линия промелькнула рядом с правым глазом, когда он снова полоснул стальным лезвием по коже. Мне как раз хотелось узнать, какие же раны оставляет оружие, созданное отчасти из аномальной магии того или иного человека.

Он опустил клинок, заметив, что я приложил ладонь к порезу. Текла кровь, но когда я прикоснулся к ней, руку будто ударил небольшой разряд тока. Я вздрогнул, но, увидев, как Коул разглядывает меня, пытаясь понять, всё ли в порядке, сжал рукоять кинжала и рванул вперёд. Схватив левой Хэллебора за грудки, правой рукой я приставил лезвие тьмы к его горлу.

Он сглотнул и закрыл глаза.

– Рад, что рана оказалась незначительной.

Я немного расслабился. Кинжал медленно исчез в глубине рукояти.

Коул еле слышно фыркнул, и тут до меня дошло, что его лезвие направлено мне в сердце. Он тоже ослабил силы, и оружие частично втянулось.

Я встал ровнее, глядя на противника. Кажется, это была ничья.

– Ещё разок…

Он кивнул. Кинжалы снова показались из рукоятей.

Так мы и продолжали битву за битвой, пока не стемнело. Я перестал чувствовать холод, хоть и был уверен, что отморозил руки. Коул давно был в одной промокшей футболке, а я стянул толстовку, откинув от себя прочь. Только когда нас окликнул Крозье, мы оба поняли, что половина учеников уже ушла, а остальные как-то странно на нас уставились. Это сильно раздражало.

– Что пялитесь? – негромко, но угрожающе спросил я у окружающих. Те неуверенно отвернулись.

Фыркнув, я перевёл разгорячённый взгляд на Крозье.

– Почему мы никак не можем друг друга победить? Мы сражались восемь раз. Ни разу! Ни разу ни один из нас не одержал победу. Ничья за ничьей. Только пару царапин и удалось нанести.

Коул кивнул, опустив оружие и встав рядом. Он тоже был взволнован этим фактом и, конечно, очень недоволен. Тяжело дышал и фыркал, мотая головой, чтобы убрать мокрую чёлку с глаз. Держу пари, он предпочёл бы увидеть хоть одну, пускай и мою, победу, а не из раза в раз останавливаться на ничьей.

Тем более что в битвах не на жизнь, а на смерть всегда одерживал верх я.

Тренер задумчиво смотрел на нас. Гоголь перевязывал раненую руку – его зацепил в показательной битве для учеников мистер Крозье. Хотя самому Крозье тоже досталось от поджигателя – одежда на плече и боку прогорела от изначального огня, образующегося на лезвии Бенджамина. Он почесал рыжую щетину и наконец ответил:

– Ваши силы. Они, как и вы сами, слишком разные. Противоположные. Как свет и тьма, только тут нечто другое… Более рациональное. Вы разные по иным параметрам. Как известно, тьма и свет вечно противостоят друг другу, и никто из них не может одолеть другого. Но и существовать одно без другого не может. В вашем случае, как я уже сказал, не свет и тьма, а что-то иное. В этом причина.

Коул задумчиво смотрел на свои руки, а потом бросил быстрый взгляд на мои. Он поднял голову и спросил:

– Но ведь Олеан намного сильнее меня. Я это знаю. Мы дрались раньше, и чаще всего побеждал он.

Крозье сощурился, глядя на парня.

– Что же, – ответил он, поднимая голову к небу, которое сегодня было лишено звёзд из-за тумана. – Смерть и жизнь – разные вещи. И в каждом эпизоде разные исходы.

Он отвернулся, махнув нам рукой на манер капитана корабля.

– А теперь проваливайте в жилой корпус, бандиты, иначе завтра вы не поднимитесь с кроватей от ломоты в мышцах или боли в горле.

Я чихнул в подтверждение его словам. Холод начал брать своё, и, наблюдая за тем, как лезвие входит внутрь рукояти, я сдал его обратно Гоголю. Он, внимательно меня осмотрев, принялся вычерчивать что-то на приспособлении. Коул тоже сдал своё оружие, и мы, подняв одежду, дрожа и шмыгая носами, вышли со стадиона. За пределами барьера оказалось совсем холодно. Я тут же понял, что температура намного ниже отметки нуля по Цельсию, так что, накинув своё пальто и подняв его ворот, с толстовкой в руке, кивнул Коулу, и после мы быстрым шагом направились в сторону школьного здания, молча и зная, что каждый думает сейчас только об одном:

«Так я свет или тьма?»

Мы оба хмыкнули.

V

Свет в конце тоннеля. Тьма вокруг него

Белый Ворон

Мы поднялись в свою комнату, и Коул отправился работать на свою половину. Я же смотрел в окно. И курил. Пускай за сегодня меня уже тошнило от сигарет – я курил.

Эта девчонка… Эстер Уайльд. Заманила меня в пространство, абсолютно схожее с нашим школьным коридором… Как хитро.

Я посмотрел на свои руки. В блёклом свете фонарей, горящих внизу вокруг острова, они казались такими белыми и худыми. Я затянулся и вдруг, вздрогнув, вспомнил, что эта сигарета последняя.

Выдохнув, я снова затянулся, стараясь, чтобы в лёгкие попало как можно больше дыма. Чтобы на душе было как можно легче. Чтобы было как можно меньше мыслей.

Странно, но когда тебе совсем паршиво, эффект не всегда такой, какого ожидаешь. Наоборот: если всё вконец дерьмово, скури сигарету хоть до фильтра – не поможет. От тотального хаоса не сбежишь.

Дотронувшись ладонью до горла, где могла бы отпечататься тонкая линия шрама, не умри я до этого невообразимое количество раз, я провёл пальцами по ровной коже и сглотнул.

Я посмотрел в сторону занавески: за ней, по своему обыкновению, что-то чиркал Хэллебор. Вдруг звук карандаша, вернее его движение, замер. Послышался тихий шорох, и парень приоткрыл шторку, высовывая свою взъерошенную чёрную голову.

– Не забудь закрыть окно, – он был одет в свитер с засученными на локтях рукавами. Я в который раз подумал о том, что он одевается теплее, чтобы я мог спокойно курить, позволяя морозу гулять по нашей комнате. Он терпел холод ради меня. – Я спать.

– Безлунной ночи, – бросил я, посмотрев на небо. Луны и правда сегодня видно не было. – Конечно, закрою. Уже заканчиваю.

Он кивнул, пожелал «ночи» и задёрнул штору, разделяющую нашу комнату.

Взяв сигарету в зубы, я прикрыл окно и, сделав последнюю затяжку, выбросил окурок в бездонное море.

Не мигнув мне на прощание последним горящим огоньком, она растворилась в ночи, а я закрыл окно и сунул руки в карманы толстовки. Рана на щеке до этого жглась, теперь же никотин слегка притупил боль. Впрочем, она для меня становилась привычной.

Я дождался, пока Коул выключит настольную лампу у себя, ляжет в постель и закроет глаза. Я не видел этого, но мог слышать или ощущать. Я лежал, глядя в потолок, лишь чуть прикрыв веки. Не закрывал их, только чтобы не уснуть. Впрочем, думаю, бояться этого мне не стоило. Сигареты были важнее сна.

Я лежал и чувствовал, как голову разрывают мысли и как тишина их заглушает. Слушал, слушал, слушал. А после сел на кровати, ощущая лёгкое покалывание в груди, в голове, и протянул руку вперёд, прикоснувшись к тьме.

Она укутала меня, урча про себя, как кошка, и я погрузился в неё, представляя, что это всё сон.

Волк

Разумеется, каждый думал о том, чтобы сбежать отсюда. И даже сейчас существовала такая возможность – глупая, абсурдная и вряд ли реальная. Море замёрзло, и, пускай это было опасно, ведь лёд не так-то и твёрд, как кажется, по школе уже бродили слухи и разговоры об этом.

Я лежал в кровати, свесив с неё одну руку.

Да, верно. Все же знали, что их ждёт, попытайся они сбежать. Знали и то, что это невозможно. И всё равно говорили об этом.

Я почувствовал резкий холод.

В аду я видел этого Олеана, ну попросил же по-человечески окно закрыть!

Нахмурившись и встав с постели, я подошёл к шторе и отодвинул её, уже открыв рот для замечания. Затем остановился и глубоко вдохнул, чтобы совладать с собой и не взорваться, но, несмотря на это, голос мой звучал угрожающе:

– Многоуважаемый Олеандр ла Бэйл…

Я заткнулся, глядя на пустое место, где, по идее, должен был быть сосед. Да и окно закрыто. Я перевёл взгляд на его постель, но и там, разумеется, никого не оказалось.

Я прошёл в его часть комнаты, пытаясь найти хоть что-то: записку, послание, какой-то намёк. Пока я рыскал по его кровати, то почувствовал, как что-то похожее на картонку прогнулось под моей ногой. Наклонившись, я осмотрел свою находку.

Это была привычная красная пачка сигарет. И она была пустой.

* * *

Проснулся я утром от шума. Да, это явно были крики за дверью, в коридоре. Я взглянул на время: было около семи часов. Я проклинал всё на свете, мне хотелось одного – спать.

Но крики не утихали. От них в голове прояснилось, и, кроме дикого раздражения, меня накрыл страх. Олеан. Вдруг его нашли? И что теперь с ним будет? Мне совсем не хотелось думать об этом, но иначе я не мог. Откинув одеяло одним резким движением, я вскочил с кровати. Уснул я в одежде – не найдя ла Бэйла ночью в нашей комнате, я натянул форму и отправился искать его по спящим коридорам. Пару раз на меня чуть не наткнулись ещё бодрствующие взрослые и слуги Сов в своих грёбаных эпичных мантиях, но мне удалось проскользнуть незамеченным. Если я чему и научился в детстве благодаря своим родителям – так это быть тихим.

Но Олеана я не нашёл. Он просто исчез. Испарился. Я гадал, как он мог проникнуть наружу – пароль был известен только взрослым и слугам Сов. Я подумал о том, что ла Бэйл и сам когда-то был одним из них… Выругавшись, я хотел даже зайти к Дрю, но, что было очень странно, на двери висела табличка «Не беспокоить», как в отелях. Разумеется, он сам её нарисовал. Правда, было ощущение, что его заставили это сделать. В спешке. А он ненавидел работать в спешке, и, если так происходило, это было заметно. Очень.

Адреналин не давал мне снова уснуть, но я знал, что дальше искать бесполезно. Ла Бэйла нигде не было, и я попытался использовать свои силы, но вышло хреново. Такое ощущение, что он где-то вне досягаемости. Очень далеко.

Со злости я ударил ни в чём не повинную стену и тут же пожалел об этом. Костяшки пугающе хрустнули, и я сжал зубы, чтобы не заорать. Чёртов ла Бэйл! Чёртова тюрьма! Чёртова магия!

Я мысленно плюнул на боль и ударил о стену ещё раз. И ещё.

Когда на пол стекла кровь, я вытер её ботинком и, прижав разбитые костяшки левой руки к правой щеке, поскольку она была холодной, направился обратно в свою комнату.

Пока я вспоминал всё это, рука снова заныла, напоминая о себе. Я выругался и откинул было штору, ожидая увидеть там пустоту, но с удивлением наткнулся на потерянного соседа.

Олеан, как ни в чём не бывало, спал в кровати, да так сладко, что хотелось врезать ему нехилую оплеуху. Подойдя к нему, я так и сделал. Он подскочил и уставился на меня своими огромными серыми глазищами, похожими на две луны.

– Ты чё, с ума сошёл? – сонно пробормотал он, хмуря белесые брови. Я указал на него пальцем.

– Ты где шлялся? Серьёзно, что за хрень, чувак? Я чуть со страху не помер, что с тобой что-то случилось.

Он задумчиво смотрел на меня. Смотрел, смотрел. Затем, улыбнувшись, он упал лицом в подушку и засопел.

Я снова выругался и отвернулся.

Какого хрена я терплю этого придурка, какого хрена? Почему я до сих пор его просто не при…

А, точно. Мы же бессмертные.

Иногда это выбивало из колеи.

Я пнул дверь в ванную и, зайдя внутрь, так же злобно её захлопнул. Уставившись в зеркало, я ужаснулся.

Тёмные круги под глазами – правда, не такие фингалы, как у Олеана; красные глаза, будто я накурился – а я всегда был против подобной ерунды; грязные, спутанные волосы.

Я забил на это, но в голову пришла другая волнующая мысль – кто же тогда кричал в такую рань и почему, если с Олеаном всё в порядке? Я решил, что именно он сможет мне об этом рассказать. И о том, что, чёрт побери, это было вообще.

Уснул я совсем недавно, часов в шесть-полшестого утра. Да я даже получаса не подремал…

Вздохнув, я скинул одежду. На бёдрах отпечатались следы от штанов, как и на животе – следы от свитера. Я посмотрел на веснушки, которые оставил мне на память Олеан, убив меня. Как же всё-таки я ненавидел его иногда.

Зайдя в кабинку, я закрылся и включил тёплую воду. И подумал – ну и ладно.

Подставил лицо под струи воды.

Он тут, он не сбежал, а значит, в карцер его не пошлют. В ящик Пандоры… С ним всё нормально. И мне, значит, тоже не попадёт. Вот и всё.

Я любил воду. Она прочищала мысли, как делали это сигареты для Олеана.

Сигареты…

Выйдя из душа, я метнул в соседа злобный взгляд. Выглядел я теперь чуть свежее – однако всё равно жутко хотелось спать. Он всё ещё валялся в постели.

– Вставай, беглец, или мы опоздаем на уроки и завтрак.

Он застонал.

– Пофиг, не пойду сегодня.

Я пожал плечами.

– Прогульщик.

Подумав немного, я фыркнул. Нет уж, никуда я не уйду, пока не узнаю, что за чертовщина вообще произошла. Пропущу первый урок. И в сумке у меня вроде были вчерашние булочки.

Я сел на постель Олеана и ударил его полотенцем по голове.

– Проснулись-улыбнулись, Олли. Рассказывай.

Он посмотрел на меня устало, и саркастичная улыбка явно давно сошла с его лица. Ему хотелось убить меня в этот самый момент.

– Хочу спать.

Я пожал плечами.

– Ты мог спать, а не шляться хрен знает где по ночам.

Ла Бэйл уткнулся носом в подушку и пробубнил прямо оттуда:

– Ты тоже мог бы спать, а не доставать меня сейчас.

Я промолчал. И сидел. Просто сидел и смотрел на него.

Где-то минут через пятнадцать он застонал:

– Ты что, всё ещё здесь?

– Как твоя тень.

– Теней мне в жизни и так хватает, – он повернулся, показав один глаз из-за подушки. Его взгляд устремился на меня, осуждающе буравя. Я смотрел на него не менее обвиняюще.

– Тебя могли поймать.

– Не могли, – он накрылся одеялом. Из-под него парня было хуже слышно. – Только не меня.

Я вздохнул, оглядывая его комнату. Она была общей, но всё же мы делили её на две – моя сторона и его. Благо правительство выделило таким, как мы, довольно большие апартаменты. Даже лестно. Однако сути нашего заключения не меняет.

Большое окно, выходящее прямо на море; в нём была видна одна из башен, стоящая на скале неподалеку от острова. Эти вышки надсмотрщиков, а было их четыре, окружали остров, дабы никто далеко с него не уплыл, даже если сумеет сбежать.

И тут мой взгляд упал на приоткрытый шкафчик в столе Олеана. Не то чтобы я любил рыться в чужих вещах – такое, скорее всего, легко мог позволить себе ла Бэйл, но я увидел там часть предмета, который привлёк мое внимание. Я потянул за ручку ящика и приоткрыл его шире.

Внутри были сигареты. Новые пачки – ещё не открытые.

Олеан приподнял голову, глядя на меня, а потом на шкаф. Он слегка покраснел от злости.

– Какого чёрта ты лазаешь…

Я взмахнул рукой, перебив его.

– Извини. Что это? В смысле, откуда? Ты обворовываешь учителей? Да ладно, прямо пачками?

Его лицо вытянулось в недоумении. Затем ла Бэйл мрачно ухмыльнулся и отвёл взгляд.

Я разглядывал его, ожидая ответа. Олеан – грабитель? Я вполне ожидал от него чего-то подобного, но всё же такое открытое воровство шокировало.

– Я ничего не крал, – оскорблённо заявил он и, больше ничего не объясняя, повернулся на другой бок.

Я вздохнул.

Вор, лжец. И чем это я так восхищён? Тем, как круто он меня убивает? В нашей игре, принятой в стенах этой школы.

Мне не давала покоя мысль, что вчера, ища его, я не чувствовал присутствия. Возможно, такое случалось, если ты заходишь в кабинет учителя? К примеру, стены там могут быть защищены какой-нибудь аномальной магией.

Я встал с его кровати и плотно задвинул ящик с сигаретами. Лишь бы его никто не поймал с поличным.

Глянув на время, я пошёл на свою сторону, переоделся в форму и, подсушив волосы полотенцем, вышел из комнаты, бросив последний взгляд на спящего парня.

Олеан попал сюда раньше меня, раньше попал в общество бессмертных после той катастрофы. Меня нашли позже, отчего мои способности куда менее развиты, верно. Но я часто думал: через что ему пришлось пройти? Не просто же так у него такие фингалы под глазами. Будто он давно и очень сильно болен и, по сути, должен умирать постоянно, как и девушка, которая заболела до того, как стала бессмертной, и теперь обречена терпеть смерть и возрождаться. Изо дня в день.

Иногда воскрешение и правда сплошная боль, а не чудо. И я не о зомби.

Я кинул быстрый взгляд на табличку «Не беспокоить» на двери в комнату Эндрю. Может быть, он заболел, и врач сказал ему оставаться в комнате? Впрочем, его могли и забрать в лазарет. Тут уж зависит от тяжести его болезни. В общем, стучаться я не решился.

Чем ближе я подходил к столовой, тем более напряжённой становилась обстановка. Раздавались какие-то крики, повышенные голоса взрослых, суматоха. Я пожалел о том, что рядом нет Олеана, и я забыл спросить его, что же всё-таки творится. Неужели все так переполошились из-за украденных сигарет? Или он ещё что-то своровал?

Наконец, дойдя до столовой, я приоткрыл двери и вошёл. Народу было как обычно, за одним исключением – многие взрослые стояли в середине зала. Между ними затаился Эндрю. Он выглядел уставшим и сонным. А ещё – испуганным. Под глазами красовались тёмные круги, и это натолкнуло на невеселую мысль о том, что не один я сегодня не выспался. Его рыжие волосы были растрёпаны, одет он был не в школьную форму, а в тёплый вязаный свитер с изображением лошади, штаны висели на подтяжках.

Я вопросительно смотрел на него до тех пор, пока он не поднял взгляд. Однако он сразу опустил глаза, не в силах объяснить мне, что случилось. Этим он также намекал на то, что мне лучше не вмешиваться.

Он не взял с собой сумку – и это было до безумия странно. Ведь Дрю всегда. Носил. С собой. Сумку.

Я прошёл через зал и сел за стол подальше от остальных. Мне было интересно, что творится, но, судя по тому, как взрослые ожидали тишины, а столы были пусты, нам сейчас собирались всё рассказать.

– Итак, заткнулись все! – гаркнул рыжий учитель со вчерашнего урока. Крозье – вспомнил я.

Стоящая рядом ещё незнакомая мне женщина строго на него посмотрела. Тренер лишь отмахнулся и снова объявил:

– Тихо! Дело важное, дьявол вас раздери, морских шакалов.

Учительница покачала головой, но промолчала.

– Итак! – мужчина с повадками капитана корабля прочистил горло, постучав себя при этом по груди кулаком. – Из школы сбежал ученик.

Все удивлённо уставились на Эндрю. Он потупил взгляд, поглаживая лошадь на своём свитере. Руки его слегка дрожали – волновался.

Но я знал, что Дрю был не из трусов. Он боялся не за себя.

– Нет, нет, – заметив внимание к художнику, оратор повертел головой. – Это просто заложник сбежавшего. Однако мы уже поймали Дэмиана Куина, который, используя свою магию манипулированием материей… такой материей, как лёд, – он на секунду остановился. – Хотел скрыться, пытаясь добраться до ближайшей от нашего острова суши. Что же, – он сухо хмыкнул. – Взять собственного брата в заложники, надо же…

Учительница с короткими седыми волосами снова смерила его суровым взглядом. Он выдавал лишнюю информацию, так что она вышла вперёд, беря дальнейший рассказ на себя:

– Мистер Куин-младший понесёт наказание. Сбегать из лицея – весьма глупый и опрометчивый поступок. Мы не должны допустить такого вновь, так что просто примите к сведению, дети… – Она мрачно помолчала. – Отправка в карцер грозит всем провинившимся подобным образом.

По залу прошёлся восторженный шёпот. Все боялись, верно, но интерес был куда сильнее.

– Ящик Пандоры! Жесть! Я не думал, что его применят к кому-то из учеников.

– Поджигатель Гоголь тоже был так наказан. Но он чуть не сжёг школу. А тут – просто побег…

Я слушал их, глядя на Эндрю. Он снова поймал мой взгляд, но на этот раз не отвёл глаза. Он кивнул на свободное место рядом со мной. «Где Олеан?» – задал он немой вопрос.

Я приложил сложенные ладони к уху, так же молча отвечая: «Спит». Дрю поднял руки и показал мне один-единственный жест, который означал девиз нашей троицы – указательный и средний пальцы правой руки под левым глазом.

«Один за всех, и все за Олеана».

Мы всегда знали, что он самый сильный из нас, а этот девиз, ко всему прочему, поднимал его самооценку и подчёркивал насмешливое отношение к тому, что он был из богатой семьи, в отличие от нас двоих.

Я ответил Эндрю тем же жестом левой рукой и сухо улыбнулся. У меня это всегда хреново получалось, но мне очень хотелось поддержать друга.

Всё же он любил своего брата. А теперь… Ящик Пандоры.

Наказание, изобретённое специально для бессмертных. Взрослые бессмертные убивают тебя и заключают в выпавшей тебе локации на двое-трое суток. В это время ты только и делаешь, что испытываешь свою смерть раз за разом, причём самую страшную для тебя. Умираешь так, как умирать тебе было бы невыносимее всего. Психологически.

Студенты и прозвали это «ящиком Пандоры», в то время как учителя довольно просто и не так «пугающе» именовали наказание «карцером».

Я поднёс ладони к лицу и сдавил пальцами обеих рук переносицу.

– Можешь оставаться тут, но мы будем следить за тобой какое-то время, Куин-старший, – донеслось до меня заметно тише предыдущего объявления. Я поднял взгляд.

Дрю кивнул, сглотнув. Его выпустили из круга учителей, и он, глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться, прошёл ко мне.

Я положил ему руку на плечо.

– Дрю, – начал я, потрепав его. – Держись.

Он благодарно кивнул.

– Да, всё в порядке.

Разумеется, я ему не верил. Я никогда не верил этому «я в порядке», если человек не был обдолбан по самое не хочу или пьян.

К слову, и тех и других я терпеть не мог.

– Он всё выдержит. Он знал, на что шёл, так ещё и тебя похитил.

– Я понимаю… Он угрожал мне ледяным клинком, – Дрю протянул руки, когда нам на стол поставили чайник и чашки. Я мягко ударил его по руке.

– Я налью. Продолжай.

Он кивнул и, уставившись в чашку, заговорил:

– Угрожал мне. Приказал сделать надпись «Не беспокоить» и собирать вещи. Сказал, что я его брат, и он не оставит меня. Что я буду его заложником, так что… Так что, если его поймают, меня не тронут.

Он зажмурился.

Я налил ему чаю и передал чайник другим ребятам. Некоторые смотрели на Дрю, но, поймав мой ледяной взгляд, отворачивались.

– Тише. Я действительно рад, что он заботился о тебе. Жаль только, что…

– Что не заботился о себе. Верно.

Дрю вздохнул и взял чашку.

– Осторожно! – Он вскрикнул и отдернул руки, выронив горячую чашку на пол, слегка обрызгав штаны. Однако не выругался. А молчал, просто прикусив губу. Звон разбитой посуды привлёк внимание половины столовой. Я снял пиджак и положил его на колени Дрю.

– Вытрись. И пошли отсюда. Я возьму нам что-нибудь с собой в комнаты по-тихому. Где твоя сумка?

Он закрыл глаза.

– Они её изъяли. Как улику.

Я фыркнул и взял парня под руку, помогая ему встать. От грусти и усталости ему стало совсем хреново. Я же просто не выспался, и силы у меня ещё оставались. Особенно силы злиться на всех этих придурков, которые продолжали печально пялиться на моего друга.

– Хватит смотреть. Ничего интересного, – бросил я им и, помогая Дрю не упасть, отвернулся. Уборщицы подошли, злобно бубня на нас, а учительница с седыми волосами внимательно наблюдала за нами, и, к сожалению, мой злобный взгляд на неё не подействовал.

– Ничего, Дрю, – я остановился у буфета, прося у женщины в воротничке порцию положенного завтрака на троих. На её удивленный вопрос, зачем мне столько, я не ответил. Но Олеана кормить тоже надо было.

– Хорошо, – пожала плечами она. Насколько я знаю, либо она была обычной женщиной, либо силы у неё были слабые. Иначе её бы не поставили на такую должность.

Получив завтраки в бумажных пакетиках, я поблагодарил её, и мы вместе со спящим на ходу парнем вышли из столовой в пустой коридор.

Тишина обещала нас спасти.

VI

Что может быть хуже смерти?

Белый Ворон

Кончики волос потемнели. Я заметил это, только когда встал и пошёл умыться.

Я достал ножик из кармана джинсов, которые успел надеть, и отрезал потемневшие пряди.

Мне стоит быть осторожней. Иначе скоро они всё узнают. Если ещё не догадались.

Я расчесал волосы пальцами и заплёл привычную косичку набок. Она теперь казалась немного короче, но это было едва заметно.

Присмотревшись, я понял, что и глаза стали на тон темнее. Я прикрыл ладонью лицо.

Мне не скрыть этого. Мне не избежать очевидного. Все платят цену за свои силы. Я не исключение.

– Умоюсь и пойду дальше спать. На хрен эту школу. На хрен всё, придурок, – сказал я зеркалу. Парень в нём недоуменно и как-то надменно смотрел на меня. Я опустил голову и, открыв кран, умылся ледяной водой.

«Они узнают», – шептало подсознание.

Он узнает. Он – уж точно. И я сомневался, не расскажет ли он другим.

Слишком уж Коэлло Хэллебор верил в этот мир… Слишком.

Ублюдок.

Дверь в комнату открылась. Я закрыл кран и прислушался.

Разумеется, это Коул. Но видеть мне его совсем не хотелось. Однако он позвал меня. Может быть, отправить его к чёрту?

Ах да. Он и так мой сосед.

– Я выйду и рухну на кровать. И ни хрена ты не уговоришь меня переться на уроки, тем более что сегодня будет сразу два круга ада за раз. То есть две алгебры.

Я услышал тихий и мягкий голос и сразу понял, что за гость был с ним. Эндрю. Интересно, почему они не на завтраке? Он ведь только начался.

Я вышел из ванной и тут же получил бумажным пакетом по лицу. Поймав его, пока не упал, я с яростью посмотрел на Коула.

– Ты совсем обнаглел?

Я схватил подушку с кровати и бросил в ответ. Она попала ему прямо по носу, и я довольно хмыкнул.

– Между прочим, я принёс тебе еды, а ты…

– Ты чуть не убил меня едой, – поправил его я. – Но благодарю, месье. А теперь… – Взгляд упал на руку Хэллебора. Костяшки были разбиты в кровь. Я поставил пакет с завтраком на тумбочку и прошёл к Коулу, схватив его пораненную руку за запястье. Повернув к себе так, чтобы были лучше видны повреждения, я присмотрелся.

Отпустив её, я поднял на него глаза.

– Психанул? – Хэллебор пожал плечами.

– Немного. Но вроде ничего не сломал.

– Ясно, – я глянул в окно.

Коул отвёл взгляд и кивнул Эндрю.

– Ты располагайся, где удобно. Можешь вздремнуть. Ключи от комнаты же в сумке остались, да? Чёртовы придурки, вообще о тебе не подумали.

Он задумчиво смотрел в никуда.

– Там сейчас обыск. Лишь бы не нашли ничего…

Я слушал их. Судя по всему, случилось что-то серьёзное. Обыск – значит, провинился один из жильцов комнаты. В ней жили только Дрю, который, может, и казался тихим, но был способен на многое, и его брат – Дэмиан. Который это «многое» совершал каждый вторник.

Да и вообще каждый день.

Впрочем, раз Дрю сейчас тут, виноват явно один Дэмиан. Тем не менее у его брата тоже забрали сумку… Хм…

– Вы сбежали? – спросил я, садясь на свою кровать и хватая с тумбочки пакет с едой. Открыв его, я поморщился. Аппетита как-то не прибавилось.

Дрю вопросительно смотрел на меня, Коул же хмурился, скрестив руки на груди.

– Так ты всё же знал?

Дрю тоже открыл пакет с едой, порылся в нём и задумчиво откусил тост с сыром.

Я отрицательно покачал головой.

– Не-а. Простая дедукция. – Я достал из своего пакета тост с вишнёвым джемом.

Коул перестал хмуриться, но раздражённо потёр глаза. Видимо, он и вправду сильно устал.

– Ясно, мистер Шерлок Холмс. Капец, как давно я не видел этот фильм…

– Вообще-то ещё и книги есть, – вставил Дрю. – И сериал.

– Не важно. Но вообще-то я в курсе… – начал было он, но мы с художником одновременно закатили глаза, так что Коул тут же всё понял и прекратил попытки оправдаться.

– И что теперь ждёт Дэмиана? Ящик Пандоры?

Дрю устало кивнул. У него затряслись руки. Я сочувственно смотрел на него, но не в силах был что-то сделать.

Коул же положил руку ему на плечо, слегка сдавив. Кажется, это придало Эндрю лёгкой уверенности, но не более.

– Я… Я ужасный старший брат. Дэмиан всегда был таким сложным ребенком, даже когда был совсем маленьким, он ни с кем не разговаривал и не играл, боялся всех, а теперь… Теперь он чуть что – сразу в драку, и неважно, оскорбили его или его близких… Это просто… Ужасно. Я ужасный брат, – повторил он и прикрыл запястьем рот, будто стараясь проглотить ком в горле.

По спине у меня пробежали мурашки, а ноги подкосились. Я понял, что опираюсь на них, сидя и слушая друга, так что, откинувшись немного назад, чуть расслабился.

– Дрю, – начал я, опуская свой бутерброд с джемом. – Почему он сбежал? Я в курсе, что твой брат безрассудный и немного сумасшедший – все мы такие, но всё же не было ли другой причины? И ещё, почему ты пошёл с ним? Он угрожал?

– Ага. Ледяной меч сделал…

Подавляю ухмылку.

– О. Магия материи. Льда? Здорово. Будем называть его Капитан холод.

– Отвратительное прозвище, – скривился Коул. – Пусть лучше будет Ледяной беглец.

– Они оба отвратительные, – признал я.

Дрю было не до шуток, так что он пусто смотрел в пол.

– Он говорил, что узнал что-то. Что нас используют. Что надо валить. Бежать. Без оглядки. Что потом будет поздно… В общем, у меня было ощущение, что он и правда немного сошёл с ума. Но я верю Дэмиану. Он был серьёзен. И он не безумец.

Эндрю замолчал, подняв на нас обоих взгляд. У него был тихий голос, который тем не менее всегда было слышно. Тихий и бархатный. Это не сочеталось с резкими чертами его лица.

– Но то, что ты ему веришь, – произнес Коул, – не значит, что он действительно прав. Однако было бы интересно узнать, что он такого разузнал…

Дрю слегка повысил голос:

– Коул.

Я тоже посмотрел на него.

– Было бы интересно? – переспросил я. – Дэмиан жив. Да у него выбора и нет особо. И его не продержат там слишком долго для того, чтобы свести с ума. Так что мы у него и уточним, что он знает.

Коул примирительно поднял руки.

– Конечно… Простите. Но вдруг учителя сотрут ему память или типа того? Уверен, они и это могут. Такое могли даже десять лет назад без наших нынешних аномальных способностей.

Повисла тишина.

– Они не сделают этого, – будто спрашивая, пробормотал Эндрю. – Я не особо верю в честное правительство, но… Блин. Да, ты прав. Они могут так поступить.

Я подумал над его словами. «Правительство». Учителя и вправду были правителями в этом лицее.

Дрю поднялся, оставив свой недоеденный завтрак. Затем, глядя себе под ноги, прошёл к двери в ванную.

– Я в душ, если вы не против. Можно?

– Конечно, чего спрашиваешь.

Он кивнул и закрыл за собой дверь.

– Я дам тебе свою чистую одежду на время, пока доступа в комнату нет! – крикнул вслед Коул, и из-за двери донеслось усталое «спасибо».

– Как бы он не уснул там, – пробормотал Хэллебор, ещё секунду глядя на дверь в ванную, а после перевёл взгляд на меня.

Я приподнял бровь.

– Что? У меня нос испачкался?

И даже прикоснулся к лицу, проверяя, нет ли там джема. Оказалось, что всё в порядке.

Коул устало прикрыл глаза.

– Я иду на уроки. А вы двое – как хотите. Проследи за Дрю, – он кивнул в сторону ванной. – Он в плохом состоянии. Раз уж всё равно учиться не пойдёшь.

Я раздражённо вздохнул. Его приказы задолбали.

– Я и без тебя собирался это сделать. Вали уже.

Он выразительно глянул на меня, но вскоре отвернулся и ушёл на свою половину комнаты собирать учебники.

Я доел бутерброд, и аппетит у меня немного улучшился. В пакете оказалось помимо всего прочего ещё и яблоко. Я осмотрел его, пожал плечами и откусил.

Хруст.

Нет, вообще-то яблоки всегда хрустели, когда их кусаешь. Но этот хруст мне не понравился тем, что он сопровождался болью.

Я зажмурился и выплюнул кусочек, опуская руку с яблоком. Открыв глаза, я увидел, что вместе с фруктом выплюнул собственный задний зуб. На полу красовалась лужица крови, и она же стекала по губам.

Я хотел выругаться, но промолчал. Во рту всё болело.

Зуб пошатнулся в луже крови, когда я топнул по полу ногой.

* * *

Такое ощущение, что день этот был создан специально для проблем.

Побег брата Дрю, разочарованный во мне Коул, собственный выпавший зуб.

Я провёл языком по протезу, который мне вставили в лазарете. Сказали, что это окончательный вариант, отказались даже временный ставить, как обычно положено. Долбаные «технологии».

Что-то в этом было неправильно. То ли в моём яблоке, то ли во мне. Не мог зуб выпасть просто так: может быть, я где-то ударился? Вроде ни с кем не дрался, чтоб прямо по морде заехали…

Впрочем, день уже подходил к концу. Вышло так, что Коул всё же не пошёл на уроки, а отвёл меня в лазарет, пока Дрю заверял нас, что сам справится и поспит на постели Коула. Хоть я и не был уверен, что он уснёт от такого стресса.

В медпункте меня подлечили, вкололи болеутоляющее и сразу же принялись за работу. Всего несколько часов – и к вечеру новый зуб был уже на месте.

Когда день наконец подошёл к концу, Дрю отдали его сумку с ключами и пустили обратно в его комнату. Дэмиана не было. Должно быть, он просидит ещё сутки. В карцере.

Я открыл ящик стола и посмотрел на пачки сигарет. Взяв одну, я раскрыл её и выбросил обёртку к остальным упаковкам.

Позади меня появился Коул, я ощущал его взгляд затылком. Я повернулся. Сосед стоял между нашими частями комнаты, отодвинув разделяющую их штору.

– И всё же, где ты их взял?

Я разглядывал пачку, краем глаза замечая вопросительное выражение на лице Хэллебора. Водил по гладкой поверхности пальцами, ощущая выбитое название, буквы на картоне. А после задумчиво улыбнулся:

– Купил.

Северный Олень

Было жарко. Очень жарко. И очень страшно.

Я-то думал, что ничего не боюсь.

Но мне было ужасно страшно.

А со временем страх пропал.

Вначале я попал во тьму. А затем – к себе домой. В свой старый дом. Нашу общую с Эндрю комнату. В то время, когда она ещё была детской.

И всё было в огне. Стены, потолок, пол, окна. Всё горело. И пахло жжёной плотью. Моей собственной.

Я закрыл глаза. Не получалось. Было слишком жарко.

Я сгорал. Снова и снова. Падал и поднимался. Умирал и возрождался. И горел. Вечность. Миллиарды лет… Такое было ощущение.

Боль пронизывала насквозь. Сердце билось и замирало. Кожа осыпалась и срасталась.

Больно. Это было очень больно.

А со временем боль притуплялась.

Я схватился за кровать. Она тоже загорелась. Огонь был везде. Везде. Преследовал, загонял в угол.

Я забился туда, пытаясь закрыться от пламени руками. Их опалило жаром пуще прежнего, но так я хоть немного мог уберечь своё лицо.

Эндрю… Нуада[1], если ты существуешь, пусть он не терпит сейчас такие же муки. Пусть он будет в безопасности. Пусть их обманет мой трюк. Пусть.

Может быть, если так страдать целую вечность, можно привыкнуть? Уже не обращать внимания на этот ужас…

Хрена с два! Я всегда панически боялся огня. Он манил меня и отталкивал. Я хотел к нему прикоснуться и всегда обжигался.

Пламя усилилось, и я снова закричал. Голос казался каким-то чужим. Будто так истошно воплю вовсе не я, будто умирает и воскресает из раза в раз совсем другой человек.

Но это был именно я.

И мне было чертовски. Чертовски. Больно. Как бы ни казалось, что боль отступила, что страх отступил, они оставались со мной. Только они.

Я закрыл голову руками, ощущая, как плоть сгорает и плавится. Как остаются одни кости, и они со временем истлевают. Скорее всего, я преувеличивал. Организм восстанавливался довольно быстро в ящике Пандоры. В этом карцере.

В том-то и был весь ужас.

Кажется, я снова кричал. Но голос сел. Кричать сил не хватало.

Я упал на пол и вытянул руки, в панике наблюдая за тем, что происходит с ними в огне. Пламя пожирало плоть, опаляло меня заживо. Я мог бы заплакать, но боль не давала сделать этого. Только кричать. Уже почти неслышно: я просто открывал рот в безмолвном вопле и не узнавал этого чужеродного, отвратительного стона.

Я смотрел, как опадают волосы, сливающиеся своей рыжиной с ярким пламенем. Смотрел, как всё возрождается и как ярче полыхают языки пожара.

Огонь. Огонь. Огонь.

Поглощающий всё. Разрушающий.

Мои способности не работали. Да и откуда мне взять тут холод? Жарко здесь настолько, что аномальная бы не помогла – я могу образовать лёд только из холодного воздуха…

– Убейте меня, – слетело охрипшим криком с моих губ. – Убейте меня, убейте меня, убейте меня…

Я снова закрыл лицо руками, ощущая, как жарко они пылают. Как и всё тело.

Огонь убивал каждую клетку; проклятие бессмертия их восстанавливало. И пожар снова их пожирал.

Огонь, огонь, огонь…

– Убейте наконец! – я не услышал своего крика. Пламя продолжало пылать, оно разгоралось всё сильнее, глаза болели от яркого света.

И вдруг всё потемнело. Я всё ещё ощущал жар, ощущал, как он убивает меня, но не чувствовал, что восстанавливаюсь. Я закрыл лицо руками сильнее, понимая, что близок конец.

Брат…

Я распахнул глаза шире, глядя на яркие ожоги на руках. Они не восстанавливались.

Я распахнул глаза, и они остались бы такими навсегда. Остекленевшими. Мёртвыми. Если бы, разумеется, я не был бессмертным.

Я умер.

А после, моргнув, ожил. И потерял сознание.

Волк

Прошли сутки. Уроки казались скучными, а солнце – ещё более половинчатым. Я наблюдал за лампой на столе, сидя уже у себя в комнате и размышляя над чертежами нового сердца для Земли.

Для нового солнца.

Как же это…

Внезапно в помещение ворвался встревоженный Дрю.

– О… они… – он перевёл дыхание. – Выпускают моего брата! Выпускают! Я… я… Мне сказали ждать тут… Ждать… В коридоре… У-ух…

Я вскочил со стула и приоткрыл занавеску, выглядывая на сторону комнаты Олеана. До этого он лежал в постели, читая книгу. Теперь он смотрел на Дрю, снимая свои очки для чтения и поднимая их на лоб.

– Хм-хм… – пробормотал он и попытался улыбнуться. – Будем надеяться на лучшее.

Эндрю коротко кивнул и выскочил в коридор, оставив нашу дверь приоткрытой. Я, поправив джемпер, тоже выскользнул вон, подзывая Олеана. Он захлопнул книгу, поправил очки и встал, выходя за нами.

По коридору шла та самая женщина с короткой стрижкой. Теперь её волосы казались серыми. Рядом топал Крозье и вёл за собой человека со знакомыми очертаниями. Высокий, немного сутулый. На нём был тёмный плащ, какие носили слуги Сов, и капюшон закрывал его лицо. Он смотрел в пол. Его всего трясло, и это было заметно даже издалека.

Они остановились, подойдя к нам. Крозье взглянул на Дрю, а после, подтолкнув к нам Дэмиана, отвернулся и зашагал прочь. Седовласая женщина строго нас оглядела:

– Мы будем следить за этим молодым человеком ещё какое-то время. Ведите себя достойно, – добавила она, метнув взгляд в Олеана, который, закусив губу, злобно таращился на неё, но молчал.

Она тоже отвернулась и ушла. Женщина не носила каблуков, но её ботинки всё равно стучали в тишине вечернего пустого коридора.

Эндрю подошёл ближе к брату.

– Дэмиан… – он протянул дрожащую руку к его капюшону. Он многое хотел спросить и сказать: мы с Олеаном видели это. Я видел это. «Почему ты так одет?», «Как ты?» и «Я люблю тебя, ты же знаешь».

Но он молчал. Старший брат дотронулся до капюшона младшего, заставив того отшатнуться. Я вздрогнул. Стало ясно, что мы сейчас увидим.

Я слышал, как именно Дрю и Дэмиан стали такими. Было нетрудно догадаться, какой самый кошмарный страх преследовал младшего Куина. Наш друг выдохнул и быстро опустил капюшон брата. Он был чуть выше, несмотря на возраст, так что Дрю пришлось привстать на носочки. Дэмиан приподнял голову.

От шеи, уходя вниз, видимо, по всему телу, тянулся длинный ожог, который, словно раздвинутые пальцы руки, касался щеки парня. Половина его лица была изуродована этим шрамом, и, когда Дрю сжал зубы, чтобы не вскрикнуть, остановив пальцы в миллиметре от лица Дэмиана, тот поднял свою руку и стиснул ладонь старшего брата. Рука тоже была страшно обожжена. Дрю какое-то время поражённо переводил взгляд с лица на поражённую конечность, а потом у него подкосились колени, и он упал на пол напротив брата.

– Дэмиан… Боже…

Раненый парень слегка дёрнул головой, опуская её. Волосы со стороны ожога на лице выцвели, став седыми. Всего несколько прядей: они переплетались с ярко-рыжими, и выглядело это нелепо. Впрочем, по сравнению с его лицом, эта деталь практически не бросалась в глаза.

Дрю слабо сжимал руки брата своими трясущимися, не отводя взгляда от ужасных шрамов. По его щекам потекли слёзы.

– Прости… Прости, прости, прости, прости…

Дэмиан несильно сжал руки брата в ответ.

– Это моя вина. И только. Я рисковал и тобой тоже. И заслужил наказание…

В последнем, вероятно, сам Дэмиан уверен не был. Я сделал шаг назад, хватая Олеана за локоть.

Он посмотрел на меня, и я прочитал в его глазах потрясённое восхищение. Но я не желал вдумываться в его причины: наверняка я просто неправильно истолковал его эмоции, наверняка он был в ужасе или крайне сочувствовал обоим братьям, пока что мне не было дела, что он там реально чувствует. Я тихо увлёк его назад в нашу комнату и закрыл дверь.

– Они должны побыть одни, – пояснил я, отпуская ла Бэйла и отходя в сторону. Я сделал ещё один шаг и облокотился о стену. Мне хотелось медленно сползти вниз, так как ноги не держали. Но я стоял.

Я слышал, как плачет за дверью Дрю. Слышал, как грубый, но сейчас охрипший и тихий голос Дэмиана пытается его утешить. Слышал, как шуршит пол, когда Эндрю бросается обнимать брата. Слышал, как неспособный теперь плакать Дэмиан обнимает его в ответ дрожащими руками, так как совсем не умеет обниматься.

Я слышал – знал, как они ушли в свою комнату, как Дрю, спотыкаясь и не видя ничего перед глазами от слёз, держится за изувеченную ладонь брата и как он после отчаянно кричит на него. Слышал, как крики становятся тише, потому что дверь захлопнулась.

Олеан тоже это слышал. Он сел на кровать, и я не обнаружил на его лице первоначального странного выражения и узнавал только отражение своих чувств в этот момент. Усталые, полные печали глаза.

И что странно, они были чёрными…

VII

Туман сторожит нас

Не установлен

4:55 утра. Он курит, стоя у окна. Колени его слегка дрожат, а руки, очевидно, онемели от холода, но это не заставило его прекратить своё занятие.

Практически белоснежные волосы, но альбиносом не назовёшь. Распущенные – с одной стороны они были чуть длиннее и слегка завивались, как если бы он постоянно заплетал их в косичку.

Стряхивает пепел в темноту, выдыхая дым.

Кажется, он много курил. И даже теперь – как в последний раз.

Но, очевидно, последнего раза быть не может. Бессмертие.

Однажды манит что – пугает нас потом.

Загадочен он был, закрыт в себе самом.

Я сделал шаг назад. Парень обернулся.

Я на секунду испугался, но, разумеется, он не мог меня разглядеть. Он сощурился, буравя взглядом темноту. Его искусанные губы разжались. Он назвал имя.

– Коул?

Он вглядывается во тьму ещё секунду, но ничего в ней не увидев, отворачивается обратно к окну, стряхивая пепел с сигареты и продолжая наслаждаться тишиной утра.

Я бросил взгляд на стол: в открытом ящике пачек было ещё много. С удовлетворением я подумал:

«Не только у меня есть секреты».

Ветер подул в окно, и я сделал ещё один шаг назад, растворяясь в темноте. Стена за моей спиной исчезла.

Или, вернее, я исчез в ней.

Белый (?) Ворон

Сон пропал. Я курил всё утро – сигарету за сигаретой. В конце концов я сел на кровать, открыл ноутбук и начал писать. Писать, что взбредёт в голову. В основном это были стихи.

Память не покидали образы тонущего в огне Дэмиана. Его рыжие волосы, сливающиеся с пламенем. Его крики.

Я не видел этого, но воображение так не считало. Оно само создавало и само потом отвечало за то, что выдумало.

Вдохновение хотелось прогнать.

Мы, разумеется, были неплохими друзьями, но иногда оно просто-напросто мешало спать. Впрочем, с бессонницей мы тоже были давними знакомыми. Да что там – я готов был уже жениться на ней.

Кажется, Коул тоже не спал. Нет, разумеется, он был в царстве Морфея, но кошмары никогда не казались мне тем, что можно называть «сном». На то они и кошмары.

Я в них ориентировался хорошо, выход находил нелегко, но справлялся. Они мне нравились тем, что в них собственные проблемы казались далёкими. Проблемы самого сновидения – вот что правило разумом в такие моменты. И это успокаивало.

Как никотин. Всё, что губит нас, порою успокаивает.

Парадокс.

Так же и со смертью. Умираешь – страшно. А потом становится так спокойно и тихо… Ведь ты больше не ответственен за все свои грехи, мысли и собственных демонов в душе.

Да ты ни за что не ответственен. Мёртвым-то.

Я услышал странный шум. Кажется, кто-то открыл дверь в соседней комнате. Почему странный? Потому что ночью или рано утром редко кто выходил из своих комнат.

Особенно после яркой демонстрации того, что случается с нарушителями устава лицея.

Мысли снова навестил образ сгорающего Дэмиана, и я улыбнулся.

Закрыв ноутбук, я встал, поправил толстовку и пятерней откинул чёлку со лба. Волосы были грязными, но в душ сейчас совсем не хотелось. Я ощутил холод собственной кожи, и подсознание снова довольно замурлыкало.

Я, наконец отвлёкшись от собственных мыслей, прошёл к двери и, отворив замок, выглянул в коридор. Высокая фигура в тёмно-синем свитере застыла и обернулась.

Мои фантазии вмиг обратились явью: в паре метров стоял Дэмиан, затравленно глядя в мою сторону в тусклом свете коридорных ламп. Я прикрыл дверь в нашу комнату и вопросительно уставился на него. Это вышло хреново, насколько я понимал: не смотреть на его шрамы было трудно. Ведь они были везде. Но Дэмиан, кажется, уже начинал к этому привыкать.

Что же, теперь и ты попадёшь в альбом Эндрю. Альбом уродцев этой школы бессмертных мертвецов.

Какой оксюморон.

Он нахмурился, глядя на меня. Я присмотрелся – синий свитер с капюшоном на молнии, как куртка, и на нём – узоры оленей. Кажется, когда-то я видел на Хэллеборе нечто похожее.

Он расправил плечи, а я, медленно отводя взгляд в сторону, всё равно краем глаза видел, как растянулись от движений и его ожоги.

– Как всегда не спишь, ла Бэйл, – сурово пробормотал задира, смерив меня ледяным взглядом.

Как там? Капитан холод?

Хотя теперь он мог бы быть с честью удостоен звания Фредди Крюгера.

– Успокойся, Куин-младший, – передразнил его я. Нелюбовь к именам у нас с ним была общая. – И куда ты снова направился? Неужели хочешь повторить сеанс… – я осёкся, осознавая, что моя шутка сейчас будет слишком грубой. Он это понял и махнул рукой.

– Можешь не скрывать от меня, какой ты мудак. Вы же друзья с моим братом. У него, видимо, фетиш на такое.

– Если ты про то, что тоже мудак, то я согласен.

Дэмиан усмехнулся бы, если бы не его изуродованное лицо. Должно быть, свежие шрамы ещё болели.

Он подошёл ближе.

– Я просто хотел кое-что разузнать. Раз не получится сбежать, я хочу быть в курсе дел всего этого ада…

– Смотрю, ты не фанат Библии, – я помолчал, разглядывая его ботинки. – Но послушай, – поднять глаза оказалось труднее, чем я думал, но с тех пор, как я перерос испуганного двенадцатилетнего мальчишку, я и не с таким мог справиться. – Расскажи мне. Или нам. Всем нам, и своему брату тоже. Мы же не копы какие-то и не учителя. Мы все на одной стороне, – я прищурился, понимая, что говорю уже не я, а перекуривший философ внутри меня. – Ты и так настрадался вдоволь, и теперь отпускать тебя одного было бы тупо неэтично. Ты должен рассказать нам о том, что ты узнал… – я улыбнулся, увидев, как изменилось выражение его глаз, и поспешил добавить: – Ты ведь не просто так сбежал, верно?

Дэмиан секунду смотрел на меня, не мигая, словно кот, а после кивнул.

– Я рад, что ты не один из учителей. Иначе мне бы уже пришёл конец.

Я болезненно поморщился и неуверенно пожал плечами.

– Ни за что не был бы таким же взрослым, как они. Сумасшедшие люди, – мне стало тут же интересно, стоит ли вообще применять термин «люди» к нашим учителям. – Ну так что? Ты расскажешь?

Куин-младший нахмурился, и я предугадал, что он собирается послать меня. К счастью, время от времени мне везло, и сейчас было именно то время.

Дверь в комнату рыжих братьев открылась, и в коридор вышел сонный Эндрю, потирающий опухшие, заплаканные глаза. Он оглядел нас обоих, всё понял и преувеличенно хладнокровно сказал:

– В комнату. Оба.

* * *

В их комнате царил беспорядок. После того как тут всё перерыли «вышестоящие инстанции» – то есть учителя, братьям, как видно, прибираться было некогда. Да это и понятно – Дэмиан вернулся не в самой лучшей форме.

Можно сказать, в худшей. Учитывая то, что умереть мы не можем, разумеется.

Я сел на стул, стоящий у стола, Дэмиан устало плюхнулся на кровать Дрю, а старший Куин остался стоять, убрав ладони под мышки и приподняв плечи, будто от холода. На нём красовался уже другой вязаный свитер, который ему явно был великоват. Рукава скрывали половину длинных пальцев рыжего художника.

Они были чем-то до боли похожи с Дэмианом: одинаковые глаза – у обоих они чересчур кукольные, небесно-синие; только вот у Дрю короткие волосы, и чуть менее яркие, чем длинные, до плеч, охристо-рыжие лохмы Дэмиана. Лицо у старшего брата немного продолговатое, а у младшего – более квадратное. А ещё младший выше старшего примерно на полголовы. Хотя Эндрю тоже высоковат для своих лет. Рядом с ними я ощущал себя карликом.

Лицо друга всегда или почти постоянно измазано чернилами, ручками, карандашным грифелем. И оцарапано. Губы у него часто потрескавшиеся или разбитые, а не погрызенные, как у меня, – последствия попыток вытащить младшего братца из драки. У него вообще изрядно израненные ладони – кажется, это у Дрю появилось после одной из его смертей.

Свалился, оказавшись на пике горы. Ладонями пытался удержаться за камни.

У Дэмиана руки всегда в синяках. От драк, многочисленных драк, в которые он не уставал ввязываться.

Он не любил рисовать, не любил писать, не любил учиться. В отличие от своего старшего брата. Но одно увлечение у них было общим – лошади.

Они оба в прошлом занимались конным спортом и даже учились в какой-то высшей академии верховой езды, пока не попали сюда.

Что же, их обоих и вправду можно было сравнить с лошадьми. Пронзительный взгляд. Широкие плечи Дэмиана и длинные ноги Дрю.

Шрамы были на лице у Эндрю, а теперь они появились и на лице его младшего брата. Правда, гораздо более страшные. Ожоги, пожирающие половину тела.

Да, Дэмиан теперь явно выглядел хуже худощавого брата.

Я почувствовал, как беглец ненавидяще буравит меня глазами. Впрочем, мне нравился этот взгляд. Я смерил его в ответ не менее презрительным.

– Прекрати на меня так смотреть, Куин-младший, – посоветовал я, снова откидывая грязные волосы назад. Я хотел добавить что-нибудь язвительное, но красноречие пропало.

– Прекрасно… – тихо пробормотал Дрю. Он вздохнул, переводя взгляд с меня на Дэмиана. – Что вы оба задумали? Опять.

Я невинно пожал плечами.

– Да так, вышли подышать свежим коридорным воздухом. Верно, дылда?

Он нервно передёрнул плечами.

– Это ты мелкий, а не я дылда. Ну, – он прикрыл глаза. Явно не спал с тех пор, как вернулся из ящика Пандоры. – Я просто хотел подслушать разговоры Туманной и Крозье. Они, хм… пытали меня.

Я почувствовал порыв симпатии к этому бедному парню. Такое вытерпеть – невероятный кошмар. Хотелось его утешить, но я ненавидел проявления нежности, кроме того, обнимать Дэмиана Куина было всё равно что сжимать в объятиях бурого медведя.

Эндрю выжидающе смотрел на брата, который всё так же стоял и слегка дрожал, хоть в комнате не было холодно.

Нервное.

Дэмиан в ответ не сводил с него глаз. Я почувствовал себя лишним и ненужным, будто лезу во что-то личное. Хотя вины я не ощущал. Мне было интересно.

Дрю и Дэмиан перестали играть «кто-кого-переглядит», и Куин-младший продолжил:

– Ла Бэйл прав. Я сбежал не просто так, – он вздохнул, опуская глаза. – Узнал то, что не должен был. И мне показалось это всё чудовищно странным, подозрительным…

Я хотел бы его поторопить, но не стал. В комнату постучали. Вошёл Коул.

Его волчьи глаза смотрели слегка обиженно. Будто мы закатили вечеринку без него.

Он захлопнул дверь и прошёл в глубь комнаты к нам, сев на пол по-турецки.

– Я проснулся, а Олеана нет. Подумал, что… – он замолчал, метнув в меня взгляд. – Подумал, что снова что-то не так. Шестое чувство, – он пожал плечами. – Или седьмое. Не помню.

Должен признать, что рассказывать о том, как я «таинственно исчез» ночью, когда отправился за сигаретами, мне не хотелось, и я испытал облегчение, что Хэллебор догадался держать рот на замке. Дрю слабо улыбнулся и поприветствовал. Я подметил про себя, что дрожащая улыбка вместе с заплаканными глазами – дикое сочетание. У меня лично после слёз появлялись мелкие алые точки на щеках и под глазами, как аллергия. Похожие на веснушки. Именно из-за них я ненавидел плакать. Это было своеобразной шуткой, притворством для самого себя.

Дрю я видел таким впервые. Он всегда был скуп на эмоции – сдержанная улыбка или спокойное выражение лица без каких-либо особо ярких проявлений чувств. И спокойный, никаких внезапных гримас или вроде того.

Вечно печальные глаза.

У меня же всё было на грани. Улыбка либо уродливая, либо безумная. Мрачное лицо либо раздражающее до ужаса, либо пугающее.

Среднего не надо. Мило улыбнуться я почти не мог.

Я забыл как.

Дэмиан поднял на него взгляд. Коул посмотрел на рыжего в ответ. Я подумал, что было бы интересно залезть в головы ко всем знакомым. Пошарить, что они думают друг о друге… Впрочем, это и так можно было узнать. Если заставить человека доверять тебе. Если знать, что спрашивать.

Волчьи глаза блеснули в мою сторону. Я отвёл взгляд.

Эти переглядывания начинали раздражать.

Что если выколоть им всем глаза… Интересно, они вправду будут вертеться после того, как их уже вытащишь из глазниц?

Я дотронулся пальцами до своей роговицы, слегка приоткрыв нижнее и верхнее веки.

А больно ли вырывать собственный глаз?

Коул откашлялся.

– Так о чём вы тут говорили?

Я опустил руку, решив, что глаза мне пока пригодятся.

– О том, что… – Дрю кивнул брату.

– Что они нас используют, – наконец выдал Дэмиан. – Неужели вы сами не догадались? – раздражённо прошипел он. – Что за тупая игра с этим аномальным оружием… Они же выдают наши способности. Намёки на них или вроде того. Мои уж точно спалили – что тут не понять, когда мой кастет источал холод. Ясное дело, что я управляю подобной материей, в смысле льдом. И вас всех они тоже протестировали, – он кивнул на Коула. – А ты и Олеан вообще там привлекли к себе до фига внимания. Впрочем, не уверен, что твои силы они поняли. А вот твои… – он посмотрел на меня, глядя куда-то насквозь одновременно. – Сгусток тьмы. Знаешь, ты как какой-нибудь суперзлодей.

– Я не суперзлодей, – поправил я его. – Я, скорее, был бы смутьяном и лжецом.

– В чём разница?

– В том, Дэмиан, что лжецов не всегда видно сразу, в отличие от тупых суперзлодеев.

Он пожал плечами.

– Прекрасно, Доктор Зло, ты только что раскрыл свой коварный план. Теперь мы все знаем, что ты нас убьёшь в конце фильма… Упс! Мы же бессмертные!

Любой другой идиот на его месте засмеялся бы, но Дэмиан идиотом не был. Он закрыл изуродованное лицо изуродованными ладонями. Ногти у него были сломаны.

– Это всё как-то связано с правительством и нынешней ситуацией в мире. И так ясно, что мы все важная часть их плана, что-то типа Людей Икс, только мы, скорее, Люди Икс-На-Игрек-Равно-Смерть и не спасаем мир. Да на кой чёрт мы вообще им нужны, если мы тупо просиживаем задницы на острове, который не относится ни к какой из стран! Думаете, они просто так нас сюда отправили? Да вы сами всё понимаете, признайтесь. Они хотят использовать нас и нашу силу для чего-то. Чего – я не знаю. Но нам всем будет очень больно. Мы все после этого будем хуже, чем мертвы. Мы будем рабами нового строя. Возможно, трудиться без передышки – как шестерёнки в механизме. Так я понял то, что с нами хотят сделать. Но для этого им нужно знать силу каждого ученика… Кажется, на каждого из нас у них есть досье. И я говорю не о возрасте и психических заболеваниях, – он выразительно посмотрел на меня, – и не о том, где мы учились до этой долбаной тюрьмы с почти личными апартаментами. А досье, касающееся наших сил, того, что нам дорого и как нами можно манипулировать. Я не хочу жить в таком мире. Я не хочу быть чьим-то рабочим механизмом. Если спасать мир – значит стать безвольным овощем, то я пас. Лучше умру в обнимку с братом за просмотром тупого супергеройского фильма. Впрочем, я больше люблю психологические триллеры…

Он выдохнул, устав от своей долгой речи. Зрачки Коула сузились, пока он смотрел на стену за спиной Дэмиана, что сделало его ещё более похожим на оборотня. Я откинул голову на стул, слушая, как хрустит шея.

Затем подавил улыбку и прикрыл ладонью глаза. Какие. Они. Все. Глупые.

Волк

Рассказ Дэмиана любого на нашем месте погрузил бы в депрессию. Я посмотрел на Олеана, который, прикрыв ладонью глаза, слегка прикусил губы.

Я подумал, что люди прикусывают губы в случаях:

а) по-научному: из-за привычки;

в) психологически:

скрывают что-то;

переживают.

Даже не знаю, какой случай был у Олеана и знать впервые не очень-то и хотел. Я потёр глаза. Ночной кошмар до сих пор стоял перед глазами, но спать больше я не мог. Во сне сейчас было ещё хуже.

– И как ты это всё узнал? Подслушал?

Дэмиан кивнул.

– Да. Туманная…

– Что ещё за Туманная?

– Женщина, которая меня поймала. Она обычно сторожит в одной из башен вокруг острова, так что её мало кто видел. Туманная Дама, как её прозвали.

– А. Да, видел.

Дэмиан лёг на кровать, глядя в потолок.

– Туманная зачем-то пришла в школу поговорить с Крозье и ещё парой учителей. Я хотел украсть записку с жалобой на меня, которую подложил директору один из парней, с которыми я подрался, но не успел сбежать. Пришлось спрятаться и слушать. А потом я подумал, что раз Туманная тут, а не сторожит башню, есть шанс сбежать…

Дрю сглотнул, поёжившись. Видимо, вспомнил ту ночь. Дэмиан, к счастью, этого не заметил. Иначе из-за боли его брата ему самому стало бы больно. Это я точно знал.

– Но она оказалась проворнее. Однако я не хотел оставаться, в то время как подобное происходит в этой бесовской школе. Не хотел оставаться, чтобы быть псом на их цепях. Не хотел, чтобы я и Эндрю…

Он заткнулся, прикрыв глаза предплечьем.

Повисла тишина. Наконец Дрю пошевелился, подошёл к своей кровати, сел рядом с лежащим братом и положил свою ладонь на его навечно покрытую ожогами руку.

– Ты не виноват. Ты хотел как лучше. Прости меня…

Я смутно догадывался, почему Эндрю извиняется.

Если бы не он, Дэмиан не чувствовал бы своей вины за то, что случилось с Дрю. Своей вины за то, что он стал таким. Аномальным.

Я посмотрел на время. Они могли бы ещё поспать… Куин-младший явно не отдыхал со вчерашнего дня. А то и дольше.

– Мы все устали. Не выспались. Давайте немного отдохнем перед уроками, а потом решим, что делать дальше. Не всё так плохо. Хотя нет, всё отвратительно. Но вздремнуть не помешало бы.

Дэмиан махнул на прощание свободной рукой.

– Ага, валите.

Я встал, потрепал сидящего Дрю по голове и позвал Олеана. Он, убрав руку от лица, задумчиво посмотрел на меня чёрными глазами.

Я готов был поклясться, что они были светло-серыми всего пару дней назад.

* * *

Слухи в лицее, как и в любой другой школе, расползались быстро. А на первом уроке к нам зашёл Крозье и объявил, что к нам приезжает новый ученик.

Разумеется, для нас это было событием не меньшей важности, чем в обычной школе. Потому что бессмертных было не так много, как могло показаться.

И у каждого была своя история.

Я слухи не любил, и мне чаще всего было на них плевать. На то, что говорят другие, как шепчутся. Да и остальным со временем тоже стало немного всё равно – с бессмертием учишься быть умнее и заниматься своими делами.

Однако всё равно оставались такие личности, к примеру, как финн по имени Генри, которые вечно улыбались, смеялись на весь зал и рассказывали новейшие сенсации. Он раздражал Олеана, но мне, как обычно, было плевать. Но то, что раздражало Олеана, начинало и меня слегка раздражать со временем.

Впрочем, фиг с ним, с Генри. Проблема была другая.

Из головы не выходил кошмар. Как я, попав в ящик Пандоры…

А дальше я ничего не помнил. Помнил, что было жутко. Помнил, что умираю раз за разом.

А вот как именно…

Это убивало больше всего.

По-настоящему. Без восстановления.

Я не так давно понял, что именно отнимает у меня моя сила взамен на её применение. Собственно, она и так отбирала понемногу, даже не применяй мы её.

У меня это была память. Моя непроизвольная, вынужденная жертва.

Я начинал потихоньку забывать.

А потому мне пришлось вести дневник. Я записал в него всё самое важное – своё детство, коротко о том, кто я, кем был, кем стал. Моменты из новой жизни, о моих врагах и друзьях. Обо всем понемногу. Так, чтобы было понятно именно мне.

Это мешало учиться. Меня вызвали на физике, и я долго тупил у доски. Учитель подкалывал меня, хоть одноклассники и молчали: задача была сложной даже для меня, а для них это было просто призывом дьявола.

Из мыслей не выходил не только кошмар, которого я почти не помнил, но и слова Дэмиана. О том, что нас просто использовали. Что изобретение Гоголя – это способ выведать наши способности, проявив их в оружии.

Это всё равно было гениально.

Но подло. Гадко. Мне противно от одной мысли об этом, так что свои внутренние восхищения я подавлял.

И вот наконец наступил вечер. На обеде аппетит пропал, равно как и у Олеана, но я заставил себя и его выпить хотя бы чаю. А после, уже на ужине, к нам привели новенького.

Им оказался невысокого роста парень-шатен с карими глазами. У него были средней длины волосы, чуть короче, чем у Дэмиана, но более прямые, зато жутко растрёпанные, а убранная за ухо чёлка открывала бледноватое лицо. Одет в куртку, из рукавов которой торчали только кончики пальцев – это напомнило сегодняшний длинный свитер Дрю. Чемодана у него уже не было – по всей видимости, перед ужином он успел занести вещи в комнату.

Рядом стоял Крозье, убирающий наручники в карман своего пиджака. Он положил огромную ладонь на плечо парня, который выглядел примерно нашего с Олеаном возраста, и что-то шепнул ему на ухо.

– М-меня зовут Джонатан. Добрый вечер. – Он опустил взгляд в пол, и я проклял тот день, когда этот парень появился в школе.

Потому что, чёрт побери, с таким характером ему тут не выжить.

Ну не выжить. Морально.

VIII

Белый ворон в золе погибающего пламени

Волк

После ужина все вернулись в свои комнаты. Я сидел за столом, измеряя линейкой нужное расстояние на чертеже. Что-то не сходилось, и меня это слегка раздражало. Я старался держать себя в руках, но ненависть к самому себе и невозможность сделать то, что нужно, начинали доставать. Я чертыхнулся и бросил линейку на стол.

Олеан читал на своей половине комнаты. Я открыл рот: хотел было позвать его, но подумал, что это лишнее. Не стоит вечно выговариваться соседу о своих неудачах.

Я недовольно посмотрел на стол, чертёж, скомканную бумагу на полу. Схватив очередной лист, я сжал его в кулаке и выбросил.

Такими темпами я ни за что не успею. Мне надо до конца обучения придумать и продумать принцип механизма, как его установить, как заставить работать правильно и без сбоев. Это раз. А дальше надо будет выбраться с трёклятого острова и отправиться на поиски поддержки в профессиональных научных университетах, а дальше – в лабораториях. Двигаться дальше. Дальше. Дальше. Времени медлить – нет!

Я посмотрел на руки. Они мелко тряслись, а веснушки яркими пятнами мозолили глаза. Я сжал кулаки и ударил об стол. Боль в ободранных костяшках снова напомнила о себе. Я отдернул кисти и замахал ими в пространстве, сжимая зубы от неприятных ощущений.

Затем услышал шум за занавеской и, быстро встав со стула, отдернул её. Ла Бэйл сидел на своей кровати, отложив очки на стол, и на его лице было какое-то беспокойство. Оно было очень нетипичным для соседа, и меня это напрягало.

– Олеан? – позвал я, входя на его половину. Я не успел задать второй вопрос, как мимо по коридору пробежал кто-то, сдавленно крича: «Пожар!»

Дверь распахнулась. Девушка оповестила нас и тут же убежала предупреждать остальных, не закрывая дверь. Я вспомнил, что в летних лагерях, куда меня каждый год отправляли родители, так делали, когда хотели срочно вытащить всех детей на улицу или на обед.

Олеан встал. До меня не сразу дошло, но я испытывал ужас.

Нет, я не боялся умереть. Никто не боялся. Я подумал о своих чертежах. Неудавшихся и удачных. О своих тетрадях, дневниках, в которых записывал свои мысли и воспоминания, которые постепенно тонули во тьме неведения из-за моих способностей…

Олеан схватил меня за локоть, потянув за собой в коридор. Он не стал брать свой ноутбук и сигареты – а я знал, что это было для него самым важным. Я не успел сообразить и лишь уже в коридоре крикнул:

– Да постой ты! Какого чёрта? Чего нам бояться, мы бесс…

Его чёрные глаза блеснули странным огнём, и он остановился, оборачиваясь ко мне. К сожалению, нас прервали.

– Коул! Олеан! – голос принадлежал Дрю. Он звучал напряжённо и даже слегка отчаянно, пускай парень и пытался это скрыть. – Пожалуйста, помогите!

Я вырвал руку из цепких пальцев соседа и, не ожидая от себя такого, в два прыжка оказался рядом с дверью в комнату братьев Куинов.

Олеан остался в коридоре. Проносящиеся мимо ученики задевали его плечами, рыча, чтобы он ушёл с дороги, и от порывов воздуха от бегущих людей его светлые волосы падали ему на глаза.

Это был настоящий хаос. Я вошёл в комнату Дрю, оглядываясь по сторонам.

– Что такое? Где Дэмиан?

Я осёкся, увидев, что младший брат Эндрю сидит в углу. Он прижимал ладони к голове и мелко трясся. Друг нервно кусал губы, хотя это была привычка Олеана.

– Он… У него психологическая травма… Я не знаю, что делать.

Я услышал дыхание ла Бэйла позади себя. Его лицо выглядело серьёзным и напряжённым. Он слегка щурился, пытаясь что-то скрыть или о чём-то рассказать. Я отошёл в сторону, когда он аккуратно подвинул меня вбок, проходя вперёд. Он присел рядом с Дэмианом.

– Куин-младший, – его голос был негромким, таким негромким, что мне было очень плохо его слышно из-за криков и паники в коридоре.

Затем что-то рухнуло в дальнем коридоре – так громко, что звук донёсся до нас. Судя по голосам возле дверей, многие люди, как и я сам, не смогли уйти, оставив свои вещи.

Однако у кого-то эта жизнь уже была последней. Точнее, смерть. А это значило то, что, если они сгорят сейчас, – их заберут Совы.

Я смотрел, как Олеан осторожно берёт Дэмиана за запястье. Его голос стал ещё тише, и я не смог ничего разобрать.

Дрю встал рядом со мной, и когда Дэмиан, хватаясь за протянутую руку ла Бэйла, встал с пола, он подскочил и бросился к брату.

– Пойдём, пожалуйста. Пойдём, боже, спасибо, Олеан, спасибо… – он положил руку на плечо брата и благодарно, дрожащими губами, улыбнулся ла Бэйлу. Тот лишь махнул рукой, оставляя меня гадать, что же именно он сказал Дэмиану, что это так на него повлияло. Сосед оглянулся на меня, кивнул и выскочил из комнаты. Люди всё так же были в панике. Я побежал за ним.

Становилось жарко. Я прикинул, где именно мог разгореться пожар и как? Гоголь? Случайность? Пятьдесят на пятьдесят.

Скорее всего, это были кабинеты, потому что дыма я ещё не видел, а значит, комнаты учащихся целы. Я огляделся по сторонам, ища Олеана. В коридоре было пусто – все успели убежать в холл. Я коснулся стены, опираясь на неё, пробежал в сторону комнат и заглянул в одну из открытых дверей.

– Олеан! – Тишина. – Олеан, мать твою, где ты?!

Он выпрыгнул из комнаты напротив, толкая в спину светловолосую девушку, которая держала в руках какую-то шкатулку. Она кивнула мне и побежала в сторону холла, откуда можно было выйти на улицу.

Он посмотрел мне в лицо – не в глаза. Затем откинул назад чёлку.

– Я проверил комнаты. Кроме неё, никого не осталось. Пойдём, – он побежал вперёд, лишь один раз обернувшись на меня, чтобы убедиться, что я не остался стоять в пустом коридоре. Я поспешил за ним.

Мы прошли следующий сектор здания, и Олеан толкнул дверь, ведущую из коридора в холл. Мы оказались снаружи.

Я выдохнул. Стало ещё жарче.

Верно. Пожар надвигался со стороны кабинетов. Холл соединял комнаты учеников и коридор с кабинетами обычных, не аномальных предметов. В голову закралась мысль, что это всё же сделал кто-то. Но зачем?

Люди столпились здесь. Учителя были хрен знает где: их комнаты находились в другом коридоре в отличие от ученических комнат, чуть дальше кабинетов. Я уставился наверх, услышав странный скрежещущий звук. И сглотнул, понимая, что огонь уже пробрался к холлу. Мы столпились здесь, не имея возможности выйти.

Потолок почернел, и зазвенела люстра. Я увидел рыжее пламя, проникающее из коридора с кабинетами, как оно с треском пожирало штукатурку на стенах.

– Осторожно! – я вытянул руку, отодвигая подальше других ребят. Они с шумом выдохнули, когда люстра обвалилась мне под ноги.

Я почувствовал, как в горле пересохло. И обернулся.

Никто из них не знал, как использовать их силы. Нас не учили этому. Всё, что мы умели – вести дурацкие, бессмысленные бои на мечах и кинжалах, и всё. Ну и некоторые – как стрелять в мишень и полосовать манекен лезвием.

Я увидел Дэмиана, который уткнулся носом в плечо Дрю, который, сам нервничая, поглаживал рыжие волосы брата.

Да. От них тоже помощи не жди.

Олеан вытянул руку, подзывая других к себе. Горящая люстра и обвалившийся потолок перегородили путь к выходу, но ла Бэйл умудрился найти дыру. Я пригляделся. Огонь, который должен был гореть возле него, был словно объят темнотой. Да, сейчас было темно: стояла ночь, но всё равно вокруг Олеана её было больше. Она будто окутывала и защищала его. Я пригляделся – кончики его волос темнели. Времени думать, показалось мне или нет, не было. Я крикнул остальным, чтобы шли за мной. Сосед отошёл в сторону, открывая путь под странными досками другим ребятам, которые, недоверчиво глядя на него, всё же бросались в темноту. Видимо, это был обвалившийся сверху этаж мастерской.

Олеан выглядел сосредоточенным и усталым.

Я подбежал к нему.

– Как ты…

– Не важно. Иди к остальным. Я сделал проход между огнём так, чтобы до кожи человека, идущего по тоннелю, пламя не дотрагивалось. Мне трудно удерживать его, так что вали.

– Чёрт, да как вообще могло появиться столько огня… Мне кажется, что был взрыв, иначе как потолок так легко обрушился? Раньше… Но почему я его не слышал…

Олеан сжал зубы, зажмурив глаза.

– Бог мой, Коул! Пошёл быстро отсюда, мне тяжело, – его голос был грубым и хриплым. Я фыркнул.

– Пусть пройдут остальные. Я прослежу. Буду помогать тебе, чем смогу.

– Прекрасно. Задание первое: заткнись.

Я хотел запротестовать, но та самая девочка со шкатулкой тихо попросила меня отойти. Я отодвинулся в сторону и помог ей залезть в тёмный тоннель, в котором и правда не было видно огня и, казалось, было даже немного прохладно.

Тоннель из тьмы. Я посмотрел в лицо Олеана. На его висках выступили мелкие капли пота, и я смахнул собственные со лба. Мой был от жары, а у ла Бэйла – ещё и от усилий. Я присмотрелся к его волосам. Почти белоснежные, они отражали огненные всполохи бушевавшего везде безумия. Дрю и Дэмиан пролезли последними.

Я обернулся на Олеана, думая, стоит ли бросать его тут. Сможет ли он держать свой «тоннель» и быстро двигаться одновременно.

Он нетерпеливо закивал.

– Вали!

Я отвернулся и скользнул в прохладную тьму.

Ничего необычного. Я чувствовал пол холла, только везде было темно. Я обернулся, но сзади тоже был лишь мрак. Тогда я пролез вперёд и, к своему удивлению, вскоре наткнулся на дверь, ведущую из холла в огромный мраморный коридор, где был главный вход. Я рывком потянул её на себя и выскочил на свободу. Ещё немного – и я окажусь снаружи, с другими.

Тут было холодно и не ощущалось никакого присутствия пожара. Я обернулся, ожидая увидеть Олеана. Он не появлялся.

Я бессильно простонал и хотел было пойти обратно, но, открыв дверь, увидел перед собой только тьму. Выругавшись, я захлопнул створку и побежал по холодному полу к главному входу.

Код для открытия двери был взломан – видимо, учителя всё же высунулись и догадались снять его, иначе ученики не смогли бы выбраться наружу.

Я открыл её и почувствовал на себе странные взгляды.

Очень много взглядов. Они смотрели не со страхом или уважением, а устало и пусто, будто их разбудили посреди ночи и вытащили на пробежку. Правда, некоторые с ужасом поглядывали на окна своих комнат – там не пылал огонь, но всё равно все жутко боялись за вещи больше, чем за жизни.

Я поискал взглядом рыжие головы. В итоге обнаружил Дэмиана, который сидел на земле и стучал себя кулаком по лбу, и Дрю, который пытался это остановить. Выдохнув, я увидел, как поодаль стоит мальчишка с кошкой на руках. Это удивило – в лицее были запрещены любые животные. Да и зачем они здесь, среди бессмертных психопатов?

Я вглядывался в лицо новенького, который как-то затравленно и испуганно смотрел на огонь, мелькающий в окнах здания, поглаживая свою кошку. Морда её выглядела при этом очень недовольной.

Учителей не было видно. Должно быть, они поспешили внутрь тушить пожар.

Я обернулся к зданию, заметив, как отражается огонь в глазах учеников. Он и правда был яркий, даже слегка неестественный – такой, будто на это израсходовали очень и очень много различных материалов.

Я стал искать взглядом ещё одну фигуру. Но Бенджамина Преображенского нигде не было видно.

Ясно.

Я перевёл взгляд на новенького. По спине побежали мурашки.

Он улыбался. Как-то обречённо и безумно. Его руки гладили кошку агрессивно и резко, на что та лишь недовольно прижимала к голове уши. Я моргнул.

Теперь парень снова выглядел испуганным. Он аккуратно прижимал животное к груди.

Я решил забыть о нём и отвернулся.

Мы ждали. Огонь постепенно угасал: учителя в конце концов предприняли что-то, и пламя постепенно исчезало. Но Олеан не появлялся.

На улице было холодно, и меня пробирала дрожь, но я ничего не чувствовал.

Я никогда не был героем и не мог себя им представить. Я мог придумать новое несложное изобретение или сконструировать и так уже известные всем штуки, понимал задачи по физике и математике, знал, как отличить карбонат калия от гидроксида натрия, чего не могла сделать половина моего старого класса в другой школе для бедных, но я никогда не мог представить себя спасающим кого-то. Вот так. Как спасали в фильмах, комиксах, а может, даже в новостях. Изредка. Обычно в новостях только разрушали.

Я мог проследить, чтобы все люди пробрались в тоннель из теней Олеана, но не мог броситься за ним в горящее помещение сейчас. Был не в состоянии, наплевав на всё, сделать это, хотя я был бессмертным.

Я был бессмертным, но всё ещё не мог стать героем. А если не мог я, мог ли кто-то другой? Существуют ли такие люди вообще?

Видимо, существуют. Олеан.

Я закрыл лицо ладонями. Чувство вины и волнения накрыло меня, и я пожалел, что сейчас не горю в этом чёртовом пожаре.

На плечо опустилась худощавая рука. Я поднял голову.

Дрю смотрел на меня спокойно и уверенно. Он сжал моё плечо, как я сжимал его, когда учителя забрали Дэмиана в ящик Пандоры.

Я зажмурился, опуская голову.

– Я трус, – сказал я, слыша, что голос не дрожит, но всё равно очень тихо. Я ощущал, как тяжело мне давались эти слова. Правда всегда даётся тяжело. – Трус и слабак. Я слабый, слабый трусишка.

Эндрю сжал плечо сильнее, и я удивился, откуда у него такая сила. На мгновение истеричная мысль о том, что даже он сильнее меня, выбила из колеи.

Впрочем, моя анализирующая и вроде как логичная часть мозга напомнила, что он почти всю жизнь работал с лошадьми. Как не быть сильным, когда сосуществуешь с четырёхсоткилограммовыми животными. Ну и с Дэмианом.

– Он вернётся. Он вывел всех нас. С одним-единственным человеком он точно справится. А даже если нет…

– Я не представляю, сколько раз он уже умер. Очень много, Дрю. Он уже служил у Сов. И я не знаю, что будет, если он погибнет снова. Вдруг есть что-то страшнее службы им? Что если в его случае бессмертие может закончиться?

Дрю сморщил нос, отпустил моё плечо, и спустя пару секунд я понял, что ноги меня не держат и я сижу на земле.

– Глупости. Бессмертие не может закончиться, как карандашный грифель или чернила в ручке, Коул…

Дэмиан ухмыльнулся, сидя рядом со стоящим Дрю. Я повернул голову на него, испытав секундное раздражение.

Заткнись! Ты сам только что сидел в углу и дрожал, пока Олеан не заставил твою задницу подняться!

Вот что хотелось ему сказать. Я промолчал, понимая, что он не виноват. Это всё ящик Пандоры.

Дэмиан шевельнул губами:

– Ла Бэйл не сдастся, даже если бессмертие и может закончиться. Он никогда не проиграет смерти.

Я опустил подбородок на колени, прижимая их к груди.

– Ты ошибаешься, Дэмиан. Может, он и вывел всех нас, но как раз единственный человек, с кем он точно не может справиться, – он сам.

Куин-младший кисло улыбнулся, склоняя голову набок и пожимая плечами.

«Мир в огне, дымящееся солнце останавливает всех и вся.

Крепись, все заплатят за содеянное, помощь уже в пути»[2].

Я закрыл глаза. Хотелось провалиться и исчезнуть – так было стыдно. А ещё было страшно, всё ещё страшно. Бессмертие настолько не изучено и непонятно, что я совсем не знал, чего стоит ожидать. Это сводило с ума – незнание. Незнание.

Я схватился пальцами за волосы и взъерошил их.

– Чёрт! – я запнулся на полуслове. – Ну на хрен…

Я встал и с вызовом оглядел учеников. Кто-то всё ещё смотрел на здание, а кто-то уже лежал на траве и пялился в тёмное звёздное небо. Я повернул голову в сторону дверей.

Они наконец открылись.

Вышла Туманная женщина. Она была в золе, но, кажется, не ранена. Крозье шагал рядом, прижимая какое-то тряпьё к ожогу на плече. Остальные учителя вывалились из главного коридора, а преподаватель физики придерживал Олеана, ковыляющего рядом с ним, покрытого золой и с текущей из носа кровью. Я сжал кулаки так, что заболели ладони от впивающихся в них ногтей. Дрю посмотрел на Дэмиана, который резко вскинул голову, как лошадь, навострив слух. Я проследил за взглядом Куина-младшего – он наблюдал за Олеаном с проблесками уважения в ледяных голубых глазах.

Другие ученики тоже смотрели на спасителя с лёгкой благодарностью. Кому-то было плевать, но даже они постарались ободряюще улыбнуться ему.

Его волосы были покрыты золой, и мне пришла в голову мысль, что они были чёрными ещё в горящем холле как раз из-за неё.

Я осторожно оттолкнул низкую учительницу математики и подскочил к соседу.

– Мать твою, Олеан! Какого… – Ох, чёрт-чёрт-чёрт. Ладно. Я спокоен. Ла Бэйл поднял на меня глаза и устало кивнул. В его взгляде я заметил удовлетворение.

– Всё в порядке. Я в норме. Пожар потушен.

Физик ухмыльнулся, отпуская плечо Олеана, и отошёл к остальным учителям, которые сбились в кучку напротив учеников. Конечно же, сплетники вроде финна с кучерявыми волосами – Генри, бросились к старшим с расспросами. Какой-то парень комплекции покрупнее и повыше, похожий на Дэмиана разве что рыжими волосами, оттащил его от хмурого Крозье. Я же снова обернулся к Олеану, который, казалось, тоже о чём-то задумался. Он смотрел вверх.

– Ты точно цел? Не знаешь, что случилось? Это всё из-за поджигателя?

Он отвёл взгляд от неба, опуская голову. Моргнув, пожал плечами.

– Без понятия. – Я заметил, как его глаза сосредоточились на чём-то позади меня. Я обернулся и наткнулся на Джонатана: новичка, только сегодня вечером перебравшегося в школу. – Но это точно не Гоголь. Он всё это время был с нами, – Олеан кивнул на фигуру в капюшоне, стоящую подле Крозье. Я понял, что и не заметил его сразу, отвлёкшись на раненого друга.

– О… Тогда… – Ла Бэйл наклонил голову, разглядывая кошку на руках новичка. Я встал рядом, чтобы было удобнее рассматривать Джонатана.

– Да брось. Посмотри, как он трясётся. Совпадений, конечно, не бывает, но…

Олеан быстро вскинул руки, и я предположил, что он сейчас скрыл желание поморщиться от боли.

– Я ничего не говорил, Хэллебор.

Я раздражённо выдохнул.

– Ты смотришь на него так, будто хочешь сожрать.

– Ну, я ничего не ел на ужине.

– И потому решил сделать хот-дог из кошки?

– Зачем же сразу из кошки… – он задумчиво улыбнулся, и я откинул мысли о том, что он мог и не шутить, подальше.

– Чёрт возьми, если это сделал не Гоголь, то кто и зачем? Я не верю в случайности.

Олеан кивнул.

– Ну конечно, это сделал человек. Не слуга Сов. Не учитель. Один из нас, – он кивнул на ребят. – Очень забавно будет посмотреть, как взрослые собираются проводить расследование.

Его лицо вдруг застыло. Он нахмурился, и его зрачки слегка сузились. Я устремил взгляд в ту же сторону, куда смотрел и сосед.

Туманная уставилась прямо на него со своего места рядом со стоящим к ней спиной Крозье и казалась при этом очень недоброжелательной. Олеан отвечал ей не менее пристальным взглядом, хоть и ненавидел это. Я дотронулся до его локтя.

– Забей. Она чокнутая. Посадила брата Дрю в ящик Пандоры за простой побег. Пойдем к остальным. Дэмиан с тебя глаз не сводит с тех пор, как ты вернулся… Что ты ему сказал?

Олеан приподнял брови, услышав мои слова. Наконец он медленно отвёл взгляд от уже отвернувшей голову Туманной и посмотрел на меня.

– Что? Куин-младший? О, – он закусил верхнюю губу. – Да так, сказал, что у меня есть план, и он не пострадает. Ерунда всякая. Его просто надо было успокоить… Иногда он и правда кажется ребёнком, – он ухмыльнулся.

Я почесал глаз, рассеянно пробормотав:

– Да он же всего на год младше…

Олеан нервно прервал моё замечание, снова взмахнув рукой. Он не так часто жестикулировал, но сейчас, видимо, говорить больше не хотел. Я вздохнул, но закрыл рот.

Он пошёл вперёд, и я заметил сзади, будто его косичка стала чуть короче, будто что-то изменилось. Я напряг взгляд, но тут меня подвела память – я не мог вспомнить, какой длины были его волосы раньше. Пытался, но не выходило. И тогда я забыл про это.

Я смотрел, как его встречает Дэмиан. Он встал с травы и, глядя в землю, как-то злобно хмурился. Дрю, смотря на брата, улыбнулся, и когда я подошёл ближе, услышал:

– О, Дэмиан, хватит хмуриться. Я прекрасно знаю, что ты так делаешь, когда стесняешься. – Куин-младший залился краской. Я непонимающе выгнул бровь, переводя взгляд с Олеана на Дэмиана. Было смешно видеть, как огромный задира смущается, вспоминая о том, как его утешал невысокий и теперь уже весь перепачканный в золе ла Бэйл.

Я невольно ухмыльнулся, прикрыв рот рукой. Сосед повернул голову, глянув на меня через плечо.

«Мы спасём твою драгоценную жизнь, дадим пролиться исцеляющему свету. Я укрою тебя, когда рухнут небеса»[3].

Он задумчиво всмотрелся в моё лицо, и я нервно дотронулся до веснушек на щеках. Олеан хмыкнул. Я посмотрел на небо, не желая больше видеть его нахальную морду.

Звёзды подмигнули мне, напоминая, что я лишь маленькое ничтожное существо по сравнению с огромной Вселенной.

Белый (?) Ворон

Я хотел подружиться с ним.

Новичок по имени Джонатан привлёк моё внимание.

Ему было разрешено приехать с кошкой. Он был таким испуганным и замкнутым – постоянно смотрел под ноги, будто боялся упасть. Вскоре, понаблюдав за ним, я понял, что так оно и было – Джонатан был ужасно неуклюжим. Я краем глаза следил за тем, как он, еле шевеля губами, говорит с кем-то. Я почувствовал, как мои глаза расширились, когда лицо новичка вдруг озарилось улыбкой.

Я знал, что значит эта улыбка. И кто так улыбается.

Она тут же исчезла. Я было подумал, что мне показалось, но взгляд, который Джонатан бросил на меня, заставил в этом усомниться.

Его карие глаза блеснули в блёклом свете фонарей острова, и странный испуг сменился любопытством. Я постарался смягчить выражение лица и улыбнуться в ответ, но вышло хреново. Я никогда не умел улыбаться специально.

Коул снова дотронулся до локтя, заставив меня отвлечься на его персону. Я оглядел парня – взъерошенные чёрные волосы, блестящие золотые глаза. Сейчас казалось, будто они немного сузились, как у кота. Я задумчиво наклонил голову набок.

– Хэллебор, ты можешь не дёргать меня постоянно? Я устал и хочу спать. Что такое?

Он нетерпеливо кивнул в сторону Крозье, Туманной и других учителей.

– Что теперь мы будем делать? Не ночевать же на улице?

Я вздохнул. И почему он вечно спрашивал меня? Я должен всё знать? Это ты должен знать всё, Коэлло Хэллебор.

От ответа меня спас зычный голос «капитана» Крозье. Я был на сто процентов уверен, что он был именно моряком до того, как его ударило аномальными способностями в макушку.

– Итак, дети! – Он откашлялся и заговорил ещё громче: – Заткнулись! Вам придётся подождать тут, пока мы с другими учителями проверим, безопасно ли теперь в здании. Мы расчистили проход по пути сюда, и теперь можно пробраться в холл, однако безопасность превыше всего. Обойдётесь сегодня без сна. А на завтрашний день уроки отменены. Как и, возможно, на всю последующую неделю.

Раздался одобрительный гул. Учиться не любил никто.

Я запустил пальцы в волосы и откинул чёлку назад. Она постоянно сползала на лицо, и это раздражало.

– А теперь вольно. Отставить… Короче, делайте, что хотите, в пределах академических правил. Можете даже вздремнуть, если не боитесь замерзнуть до смерти.

Он откашлялся и отвернулся, и все тут же потеряли к нему интерес, начав перешёптываться и выдвигать свои теории пожара. Когда стало ясно, что этого не делал Гоголь, ученики начали подозрительно коситься друг на друга. Джонатан сел на землю, поджав под себя ноги и поглаживая кошку. Он расстегнул пальто, которое успел накинуть, и спрятал животное под ним, оставив снаружи только голову – чтобы не мёрзла.

Я кивнул братьям Куинам и Коулу, заверив, что скоро вернусь, и подошёл к новичку. Он вздрогнул и поднял голову, когда я приблизился. Я больше не пытался улыбнуться. Но было в этом парне что-то такое простое и сложное одновременно. Он казался таким жалким и незащищённым и одновременно опасным и диким, что я не мог выбрать: дружелюбно улыбаться или агрессивно оскалиться.

– Привет, – сказал я, присаживаясь рядом. – Милая кошка. Или кот?

Он, кривовато и смущённо улыбаясь, кивнул.

– Здравствуй… Да, да, кошка… Мехькюр зовут, – пробормотал он.

– Мехькюр. Французское слово?

– Нет, исландское. Ты знаешь французский?

– Немного. Ты исландец? Тебя же Джонатан зовут. Больше на американское похоже или английское…

– Я наполовину англичанин. А ты?

– Долгая история. По рождению я полностью британец. Фактически – наполовину итальянец. Очень приятно, Джонатан. Олеан, – я протянул руку, и он, сначала как-то испуганно на неё уставившись, вскоре протянул свою. Я почувствовал, какая она у него холодная, хоть он и был в пальто.

– Ты настоящий герой, – начал новый знакомый, слегка запинаясь. – Всех нас вытащил… Спасибо тебе, – он лёгким, но нервным движением убрал прядь волос за ухо.

– Брось. Я просто лучше всех овладел своей аномальной.

Мы начали сокращать фразу «аномальная магия» в обычных разговорах до просто «аномальной», будто говорили о погоде на завтра или несуществующих единорогах.

– Я бы не смог сделать это, – начал лепетать он, и его лицо выглядело серьёзным. – Я вообще недавно узнал, что всё так… так устроено. Я слышал о бессмертии, которое началось после наступления… всего этого, но не думал, что тоже могу быть одним из вас.

– Так ты ещё ни разу не умирал? – я постарался скрыть одновременно заинтересованность и разочарование в голосе.

– Нет, нет, – он кривовато улыбнулся. – Не доводилось.

Я пожал плечами.

– А знаешь, – я поймал на себе насторожённый взгляд Коула и демонстративно прикрыл глаза. – Я видел, как ты улыбался недавно. Так ярко и открыто… – голос стал тише.

Джонатан неуютно поёжился.

– О, ну… Это… Просто рад, что все живы и в порядке…

– Неужели? Ну, хорошо. Я тоже очень рад.

Я встал с земли, протягивая руку, чтобы погладить кошку. Из головы вылетело её имя, но это не сильно волновало. Джонатан, будто услышав меня, посмотрел на неё и погладил свободной рукой вслед за мной.

– Мехькюр, хоть бы помурлыкала для нашего спасителя.

Кошка недовольно фыркнула и прикрыла глаза. Я улыбнулся. Мне нравились эти своевольные животные.

– Знаешь, такое ощущение, что я видел тебя где-то, – наконец выдавил я, вглядываясь в его лицо. У него совсем не было прыщей, и кожа казалась такой гладкой, что будь она немного прозрачнее, я мог бы увидеть его лицевые мышцы…

– Ну, меня недавно представляли всем на ужине. – Я отрицательно покачал головой. Он сглотнул. – Тогда не знаю, прости.

Я подумал, что хочу покурить.

– Ничего. У меня часто бывает. Я вообще немного странный. – Я покрутил пальцем у виска, демонстрируя, насколько я «странный». Он улыбнулся, и его мягкая, кривая улыбка переросла во что-то хищное. Затем парень ответил:

– Ох, я вижу, поверь. Я тоже странный.

– Все мы странные, – я махнул ему рукой. – До скорого.

Его глаза посветлели и на секунду показались мне не карими, а тёмно-алыми. Улыбка не сходила с его лица, напоминая оскал.

– Конечно!

Я отвернулся, возвращаясь к Коулу и Куинам. Повернув голову назад, я снова увидел только тихого милого мальчика, который очень сильно любил свою кошку. Ничего более.

«Я укрою тебя, когда рухнут небеса. Я пройду, сколько потребуется, проложу путь к твоему страшнейшему греху. Ты знаешь, что-то скоро сойдёт с неба»[4].

Коул выжидательно посмотрел на меня, будто хотел что-то спросить. Я понял это, хлопнув снова сидящего на земле Дэмиана по плечу, и скрылся в тени, желая провести немного времени в одиночестве. Возле замерзшего моря, а не рядом с кучей умирающих, но бессмертных – эх, идиотов.

Со льда, каркая, взлетел чёрный ворон.

IX

Во́роны – посланники дьявола

Не установлен

Ты во времени до пожара

В этом помещении было темно и сухо.

Я прикоснулся к стене, не ощущая пальцами её холода. Я, собственно, не мог чувствовать сейчас ничего.

Но что-то тянуло меня внутрь. Вряд ли я мог быть замечен, потому страх быть пойманным меня не останавливал. Я сделал пару шагов вперёд.

И с каждым этим шагом мне казалось, что я всё ближе и ближе к пропасти. Я помедлил. И пригляделся.

В темноте я видел относительно хорошо. И смог разглядеть огромные коробки. Видел, что в них. Если бы я мог что-то чувствовать, должно быть, я бы ощутил дрожь в ногах.

Конечно. Конечно… Как иначе могло вообще быть, ну конечно же – именно я нашёл это, именно я обладаю теперь этими знаниями, именно я… Чёрт.

Это всё казалось таким знакомым и таким незнакомым. Испуг сдавил горло толстой петлёй. Неужели снова это… Нет, я не мог такого сотворить. Это не я. Не я.

Я смотрел на огромные ящики, набитые взрывчатыми веществами, смотрел на них и думал – кто? Кто всё это притащил сюда? Что это всё значит?

Я не знал. Не мог дать ответа. Конечно, в одном разум точно уверен – это не я. Хотя так же он думал тогда, впервые. Точно так же. И после оказалось, что всё же… я. Почти я. Это был…

Я наклонился к ящикам, думая разглядеть их получше. Почему учителя не знают? Или же это их рук дело? Нет… Невозможно. Это просто запредельный бред.

Я улыбнулся.

Запредельный!

Я плохо чувствовал лицо в таком состоянии, так что не мог контролировать эмоции. Но и не нужно было.

Со слухом у меня тоже всё было в порядке, и я услышал, как открылась дверь, ведущая с лестницы в коридор, как чей-то тихий топот ног приближался именно сюда.

Я втянул воздух сквозь зубы, если они были, и отступил. Конечно, кто-то обязательно должен был зайти сюда, когда я увидел это. Впрочем, чего ещё стоило ожидать от моей удачливости.

Верно. Ничего.

Просто её не было. Я всегда был законченным неудачником.

Я отступил в темноту, к стене, и вжался в неё, когда кто-то начал открывать запертую на ключ дверь. Разумеется, она была закрыта, а значит, человек ничего не заподозрит.

Но тут я понял, что он возвратился сюда, чтобы начать. Чтобы задействовать свой реквизит, он пришёл, чтобы всё случилось.

И я осознавал, что не хочу видеть его лицо. Знать, кто это.

Иначе он прочтёт это знание в моём взгляде потом. Когда я буду уже в себе.

И уничтожит.

Я начал проходить сквозь стену, и последнее, что смог увидеть лишь краем глаза, – чёрный капюшон мантии прислужников Сов и торчащие из-под него светлые волосы.

Белый (?) Ворон

Ты во времени после пожара

После долгого отдыха на свежем воздухе нас переместили в холл, который успели разгрести за это время, и заставили толпиться там. В комнаты, разумеется, пустили намного позже, а до этого отзывали каждого в отдельный кабинет и расспрашивали. Естественно, моё алиби подтвердил Коул, а вот Дэмиана до сих пор держали среди главных подозреваемых. Ровно так же, как и новичка по имени Джонатан Эрланд.

Это выглядело забавно.

Все пялились на Гоголя, который тихо переговаривался со своей сестрой, обеспокоенно вытирающей с его лица золу. Она не состояла в команде прислужников Сов и явно была о них не самого лучшего мнения, раз они так жестоко эксплуатировали её брата. Да, сам виноват. Ничего не попишешь.

Я чувствовал горечь во рту от бесконечного дыма, которого успел наглотаться. И, честно говоря, дым мне никогда не нравился. В том смысле, что на вкус он был дерьмовый. Дерьмово пахнущие костры, дерьмово пахнущие накуренные помещения. Именно поэтому я курил с открытым окном. Не потому, что боялся быть застуканным.

Разве учителям было не плевать?

Я поискал взглядом Коула. Он стоял возле кабинета, явно подслушивая, что директор и другие учителя говорят Дэмиану и Джонатану, которых допрашивали уже вдвоем. С другой стороны от двери стоял Эндрю и нервно теребил рукав кофты.

– Господи, ну я же говорил, что он всё время был со мной…

Коул негромко ответил ему:

– Вы братья. Родственники всегда кажутся недостаточным доказательством.

Дрю нервно закусил губу и закрыл лицо ладонями.

Мне снова стало его жалко. Столько страданий за последние дни из-за того, что его брата считали отпетым и законченным ублюдком.

Я приподнял плечи, с силой отводя их назад, таким образом распрямляя сгорбившуюся спину. Теперь я казался выше. Я прошёл к двери в директорскую, быстро кивнул Эндрю и, громко постучав, приоткрыл дверь.

– Знаете, хотелось бы вмешаться.

Я зашёл внутрь, оставив дверь приоткрытой, дабы показать, что разговор будет коротким. Директор смерил меня хмурым взглядом.

– Ла Бэйл, – начал он, устало вздохнув. – Я понимаю, что вы, юноша, герой, но это не позволяет вам вмешиваться в чужие допросы.

– Протестую, ваша честь, – миролюбиво, хоть и без особого рвения ответил я, саркастично приподнимая брови. – Дэмиан физически не мог бы совершить сего деяния, ибо он боится огня после вашей… – я кивнул на стоящего у стены Крозье, – …взбучки больше, чем чего-либо на этом свете. Впрочем, он и до этого не особо-то любил пламя, иначе по какой бы причине тогда в «карцере» его преследовало именно оно.

Дэмиан смерил меня мрачным взглядом, но тут же опустил голову, понимая, что я пытаюсь его спасти.

– Так вот, – продолжил я, видя, что директора искренне раздражает моя шутливая манера говорить, употребляя устаревшие слова. – Позвольте добавить, сударь, что Джонатан тоже вряд ли совершил бы что-то подобное только прибыв в школу. Он же не такой глупый, верно, Джонатан? Слишком уж подозрительно, – я развёл руками. – Простая дедукция. – Новый знакомый благодарно улыбнулся мне, прижимая к себе свою кошку и всё ещё пряча её под пальто, словно бы от директора.

Уставший мужчина с тёмно-серебристыми глазами посмотрел на меня, гадая, как это я смею так нагло себя вести с главой всего лицея. Я лишь наклонил голову, пытаясь бороться с усталостью. Мне жутко хотелось спать, а ещё лучше – умереть, но, как мы все понимали, умереть было невозможно.

– Особых доказательств их невиновности или причастности к делу у нас и вправду нет, – наконец выдохнул директор, откидываясь на стуле. Крозье открыл было рот, но закрыл его, поймав на себе упрямый взгляд начальника. – Молодой человек прав. Пусть идут к себе в комнаты. Мы ещё разберёмся с этим. И с тем, почему не сработала система тушения пожара, тоже… – Он бросил неприязненный взгляд на человека, который служил в школе сантехником. – Все свободны. Я чувствую вашу усталость, вижу по вашим лицам, что вы спите на ходу. Лучше возвращайтесь в постели. Уже утро. Уроки отменены, как вы знаете. Можете отдыхать.

Он кивнул на дверь, тем самым показывая, что все на самом деле могли уйти и им стоило это сделать немедленно. Я кивнул и отвернулся, похлопав Дэмиана по плечу. Он посмотрел на меня устало, но вдруг протянул руку и ударил по щеке. Я возмущённо отшатнулся, видя на его лице ухмылку.

– В благодарность за спасение, – пояснил он, пока я закатывал рукава, чтобы вмазать ему по лицу в ответ.

– Очень странная благодарность у вас, мистер, – огрызнулся я, занося кулак. Мы уже шагали прочь из кабинета, но когда я замахнулся, Дэмиан проворно увернулся, и мой удар пришёлся прямо по носу приблизившегося к нам Коула.

Я прищурился, чувствуя, что перестарался с ударом. Сосед тоже поморщился, прикрывая нос обеими руками.

– За что… – пробормотал он, зажмурив глаза.

Дэмиан улыбался, прикрывая ладонью рот, и я показал ему средний палец.

– Я до тебя ещё доберусь, рыжий.

Дрю подошёл к брату и положил руку ему на плечо.

– Вы справились… – он облегчённо выдохнул. – Хорошо. – Куин-младший кивнул и бросил взгляд на Джонатана, который одиноко брёл по направлению к коридору, ведущему в комнаты студентов. Я взмахнул рукой.

– Не за что! – крикнул я ему, видя, как он остановился, вздрогнул и одними губами ответил: «спасибо».

Я обернулся на Коула, который гневно смотрел на меня, собираясь нанести ответный удар. Я отскочил от него и ухмыльнулся.

– Прости. Я не хотел. Целился в Куина-младшего, честное слово.

Он фыркнул и отвернулся.

Дэмиан и Дрю позвали нас, и мы вчетвером направились в сторону наших комнат. Жили мы все близко, так что шли, тихо обсуждая произошедшее. Друзья мало говорили, потому что им было стыдно за свою трусость.

Я их не винил. Если бы я не умер шестьсот шестьдесят шесть раз, мне бы тоже было страшно.

Мы расстались в коридоре, расходясь по своим жилищам. Коул зашёл первым, отворив дверь своим ключом, и тут же скрылся за шторой на своей половине комнаты. Я же прошёл к себе и лёг на кровать.

Кажется, я слишком долго думал, чего мне хочется больше – спать или курить. Наконец я выбрал второе, потому что отвратительный дым пожара мне надо было перебить не таким отвратительным дымом сигарет.

Я достал из своего резерва пачку, открыл её, затем распахивая и окно. За шторой послышался раздражённый вздох Коула.

Так и знал, да? Только попробуй это сказать.

Он промолчал.

Я достал зажигалку, и заиграло пламя.

Мне нравился огонь. Он похож на людей. Мы можем жечь, а можем светить. Можем сделать больно, а можем указать другому путь.

Как же мы похожи на пламя.

Теперь я понимал, почему Гоголь так любит всё поджигать. Таким образом он пытается убедить себя в том, что огонь лучше человека.

Это не так. Мы действительно слишком похожи со стихией. Он же просто не любил людей.

Я выдохнул в окно, чувствуя, что меня тошнит. Тошнит от этих сигарет. Тошнит от этого места. Но всё же от сигарет – больше. Я так много вдохнул в себя сегодня дыма, что мой организм не мог больше справиться с этим. Я закашлялся. Коул выглянул из-за шторы.

– Ты в порядке?

Я почувствовал раздражение. Он отодвинул штору и подошёл ближе.

На нём уже не было обуви и носков. Я задумчиво уставился в окно.

Интересно, если сброситься прямо отсюда в море, когда нет льда, можно ли умереть? Ведь никто не вытащит моё тело оттуда, из воды. Впрочем, нет. Скорее всего, возникла бы такая же ситуация, как и с Эстер Уайльд. Я бы умирал и воскресал из раза в раз. Пока меня бы не вытащили. Или…

– Олеан?

Я посмотрел на соседа. Видел, как он хочет отобрать у меня сигарету и выбросить её. Но он лишь мрачно глядел на меня, сжимая вместо моей сигареты в своей руке гелиевую ручку.

– Тупой вопрос, – ответил ему я. – Такой же тупой, как и тот, кто его задает.

– Ты кашлял, – ответил он, проигнорировав мой выпад. – Лучше бы ты просто лёг спать или почитал. С тебя на сегодня достаточно дыма.

Я ухмыльнулся. Затянулся. Повернул лицо к Коулу и выдохнул ядовитое облако прямо на него.

Он тоже закашлялся, отмахиваясь. Дым попал ему в нос. Он откинул ручку и направился обратно к себе. Я же отвернулся в сторону моря.

Штора задёрнулась, и я слушал, как парень тихо проклинает меня, шурша одеялами. Как ложится в постель, а потом встаёт и снова ложится. Наконец он снова отодвинул занавеску и подошёл ко мне.

Я посмотрел на него.

– Что, понравилось?

Я не надеялся на ответ, впрочем, мне самому уже надоела эта игра. Коул вытащил пачку у меня из пальцев и засунул её в ящик стола. Теперь, нахмурив брови, за ним наблюдал уже я.

– Это мои вещи. Что ты творишь?

– Тупой вопрос. Такой же тупой, как…

– Очень смешно.

– Учился у лучших.

Я затянулся, но выдохнуть не успел. Коул ударил меня по руке, и сигарета выпала, постепенно угасая внизу. Я сжал кулаки, но выдавил мерзкую улыбочку, медленно выдыхая дым через нос.

– Да какое тебе дело до того, курю я или нет? Ты не охренел вмешиваться в чужие дела, Хэллебор?

Коул пожал плечами.

– Это тебе за нос. До сих пор болит.

Он закрыл окно, слегка отпихнув меня, и, смерив взглядом янтарных глаз, ушёл к себе. Если бы он мог хлопнуть дверью, я уверен, что услышал бы это.

– Прекрасно, – я говорил насмешливо, так, чтобы Коул почувствовал. К сожалению, истерика тоже не заставила себя ждать. Но я быстро подавил желание рассмеяться и постарался успокоиться.

– Отлично. Отлично! Я спать. Всё для тебя, дорогой сосед. – Злость и невысказанные колкости рассеивались по полу и стенам в тишине и медленно исчезали в ночи. В её спокойствии. Я зло фыркнул и расслабился.

Коул перевернулся в своей постели.

– Спасибо, что спас мне жизнь.

Повернул голову к шторе. Как будто могу увидеть его там. Как глупо.

Я облокотился на подоконник.

– Ты бессмертный, придурок.

Он помолчал.

– Умение беречь жизнь и делает нас людьми даже тогда, когда мы бессмертны, Олеан. Именно поэтому ты уже не человек.

Я почувствовал боль где-то внутри. Кажется, это пустота укусила за печень или сердце – точно не поймёшь. Я закрыл лицо ладонью. Прочь, прочь.

– О, – не уверен, был голос слишком тих или слишком резок. – Так вот почему я сильнее вас всех.

Коул не ответил.

Что пишет Ворон, вместо того, чтобы спать

Ты любишь цветы, которые никогда не полюбят тебя. Ведь ты их сорвал. Ты любишь себя, но никогда не полюбишь отражение в зеркале. Ведь ты себе врал.

Ты любишь снег, зная, что он скрывает грязь. Ты любишь и ненавидишь прошлое, потому что ты знаешь о нём.

Ты помнишь худшее, потому что лучшее слишком сладко. А ты любишь горький чай.

Ты любишь солнце. Не потому, что оно светит: потому, что умрёт.

В отличие от тебя, не так скоро.

Ты любишь небо, потому что небо не затянуто тучами.

Ты ненавидишь тучи, потому что любишь дождь. Который никогда не пойдёт.

Никогда не пойдёт? Никогда не пойдёт.

Ты терпишь их, потому что они терпят тебя. Они разрушают, как делают дети. Ты созидаешь, как делают звёзды. Ты молчишь, потому что ты накричался.

Ты молчишь, потому что ты не умеешь говорить.

Ты говоришь, потому что ты не умеешь это делать.

Ты ломаешь замок на свитере, потому что не можешь иначе починить его.

Ты ломаешь, потому что не можешь скрепить.

Ты скрепляешь ради того, чтобы снова испортить.

Ты идёшь, потому что не можешь бежать. Ты не падаешь, потому что не можешь встать.

Ты веришь, потому что не хочешь знать. Ты знаешь, потому что ты устал думать иначе.

Ты любишь цветы, потому что ненавидишь мёртвое.

Ты делаешь их мёртвыми, потому что срываешь.

Ты.

Белый (?) Ворон

Я проснулся под вечер. Мы сходили на ужин, который кое-как сумели организовать после случившегося прошлой ночью пожара. И, вернувшись в комнату, я читал. Хэллебор чертил что-то, как обычно.

Мы не разговаривали.

Я всё ещё листал книгу, когда в комнату постучались и вошли, не особо дожидаясь приглашения. Я увидел рыжую макушку и большеватую майку с изображённым на ней перевернутым крестом. Руки парня были полностью изрезаны.

Аарон Мейерхольд. Кажется, как-то так его звали. Я не был уверен.

Я отложил книгу на стол и обернулся к гостю.

– Чем могу помочь? – безэмоционально спросил я, не слыша в голосе никакого оттенка. Он пошарил в кармане, проходя ко мне.

– Говорят, ты продаёшь сигареты, – пожал плечами парень. – Хотел купить. Вот.

Он вывалил на стол горсть монет и смятых купюр. Я поднял очки на лоб и пригляделся.

– Что это? Кроны? – надеюсь, он услышал в моём голосе безразличие.

– Шведские кроны, – подтвердил Аарон. – Я не понимаю, зачем они тебе, в смысле, деньги, но это не моё дело.

– М-да уж. Менять кроны не выгодно… Ну ладно. Есть предпочтения?

– Плевать.

Я вытащил из шкафчика пачку сигарет и протянул ему, забрав себе монетки и купюры. Пожалуй, тут было больше, чем стоила одна пачка. С другой стороны – ему уж точно больше не на что было тратить эти деньги. Разве что купить сок в автомате возле столовой.

Он кивнул и отвернулся, остановившись только на пороге.

– Осторожнее с трюками, курильщик, – заметил он, убирая пачку в карман. – Ты иногда переоцениваешь собственную незаметность.

Он закрыл дверь.

Я отвернулся к книге, надев очки.

Коул выглянул, смотря в сторону ушедшего Аарона.

– Ты их продаёшь? – он приподнял брови. – Зачем?

Я пожал плечами.

– Почему бы и нет. Люди совсем уже загибаются тут без удовольствий. Жалко их. Не одному же всю добычу делить.

Вряд ли Коул мне поверил.

– Ясно. Так откуда же ты сам их берёшь?

– Я уже отвечал. – Сосед облокотился на стенку.

– Да, конечно… Я плохо помню. Не важно. Но я точно помню то, что ответ был странным и мутным.

– Купил я их. Что дальше?

– А что дальше? Где ты их купил, вот что дальше. Каким образом? У учителей?

– Как же. На улице я их купил. В Колчестере, кажется… – я почесал в затылке.

– Колч… Но это же Англия.

– Именно. Неплохие познания, Коэлло.

Он смотрел на меня, недоверчиво тараща глаза.

– Хватит. Я ответил. Не веришь – не мои проблемы.

– Ты можешь…

– Возможно.

– Выбираться…

– Теоретически.

– С острова?

– Да.

Он закрыл рот, глядя на меня. Я понял, о чём он думает. И понял, что зря я ему вообще что-либо говорил.

Он закрыл штору и прошёл к своему столу.

Открыл дневник. И начал писать.

Я улыбнулся. Дневник… О, дневник.

Эти дневники так легко уничтожить.

Волк

Дрю попросил меня помочь ему с физикой. Я не отказался, хоть и не понимал, зачем он ей занимается, раз уроки всё равно отменили.

И, разумеется, я не мог перестать думать об этом.

Пожар. Способности Олеана. Тоннель, ведущий прямо сквозь огонь… Если он вправду умеет выбираться с острова, мог ли он всё это устроить? Мог ли он…

Я вздрогнул, отвлекаясь на мягкий голос Дрю. Он звал меня, вытаскивая из холодного и опустошённого внутреннего мира размышлений. Я ответил ему, и мы снова принялись за учёбу. Она отвлекла меня, и я потихоньку начал что-то терять, углубившись в науку…

Когда я вернулся в комнату, Олеан всё так же сидел, но уже на кровати и читал свою книгу в очках с красной оправой. Я бросил на него взгляд, но тут же отвернулся, почувствовав, что от его слегка прищуренных глаз у меня пробежал по спине холодок.

Неужели я боялся его?

Как глупо. Нет, он просто не мог ничего такого кошмарного сделать. Он не был плохим. Зачем это ему? Да он просто издевался надо мной. Запугивал. Хотел, чтобы я…

Чтобы я… Подумал… Подумал что?

Чёрт возьми. Я забыл. Забыл, что он мне говорил пару часов назад.

Я, прошмыгнув в свою комнату, нервно трясущимися руками открыл ящики стола в поисках нужного предмета. Найдя толстую тёмно-синюю тетрадь, перелистал в самый конец. Нашёл нужную страницу и остановился.

Но её не было. Лист был сожжён так, что немного подгорели и края других листков, хоть и не сильно. Этот же был полностью уничтожен и лишь сбоку, ближе к корешку, у меня получилось прочесть обрывки каких-то слов, однако они были лишены смысла. На следующей странице чёрной гелиевой ручкой, которую, кажется, я вчера выбросил в его половине комнаты – удивительно, что это я как раз-таки помнил, – был схематично нарисован ворон. Птица открывала клюв, сверля меня своим пустым взглядом. Я покосился на Олеана, который наблюдал за мной со своей стороны: я не закрыл штору.

Он улыбнулся мне.

Я захлопнул тетрадь и откинул её в сторону. Чёрт бы тебя побрал, Олеандр ла Бэйл! Дьявол!

Что пишет Волк, вместо того чтобы помнить

В последнее время я начал замечать за ним ещё одну интересную вещь.

Он долго сидел утром в ванной. И, скорее всего, вообще и не ложился. И да, я и не должен был замечать этого, но…

Так вышло. Не знаю, почему мне кажется это странным. В смысле – что плохого в том, чтобы принимать по утрам душ? Тем более тому, кто постоянно курит и почти не спит?

Причины есть.

а) Раньше он предпочитал досыпать это время, вместо того, чтобы проводить его в душе;

б) он не любит постоянно принимать душ. Ему тупо лень;

с) нет. Он абсолютно точно не режет там себе запястья. Я знаю его, он не настолько… Короче, ты меня понял, Коул.

В общем, это немного подозрительно. Да, я придурок и понимаю, что это начинает походить на бред параноика, который боится, что живёт рядом с маньяком. Ладно. Лучше выкинуть это из головы.

Впрочем, я и сам скоро забуду об этом, иначе для чего ещё я пишу тут.

Может быть, в моей амнезии нет ничего особо ужасного. Может, это дар.

Такой же дар, как и диабет или рак. Какой же я всё-таки кретин!

ТОЛЬКО ДОГАДАЛСЯ? Ну ты и петух (прим. Того Самого)

Волк

– Почему ты так любишь курить?

Олеан потушил сигарету и выбросил её в окно.

– Понимаешь… – он откашлялся. – Когда я курю, я начинаю ценить воздух.

Я глубоко вздохнул и протянул ему бутылку с водой. Он забрал её, открутил крышку и сделал жадный глоток.

– И воду, к слову, – добавил он, поджимая влажные губы и вытирая их рукавом свитера.

Затем сделал ещё один глоток.

– Потому что никотин отравляет тот воздух, что ты вдыхаешь, да?

– Я вдыхаю дым, – кивнул Олеан в ответ. – Это мёртвый воздух. Яд.

Он отдал мне бутылку и закрыл окно.

Я кивнул. Вдохнул запах табака, исходящий от соседа, и прикрыл глаза.

Верно. Этот аромат был абсолютно неживым.

Я подумал о тех, кто живёт сейчас в другом мире. Далёком от нашего острова.

Олеан тоже думал о них. Не знаю, как так совпало, но порой идеи и мысли витали в воздухе.

Сосед сел на кровать и открыл ноутбук.

– Надо позвонить родителям, – сказал он, задумчиво вводя пароль на вышедшем из спящего режима устройстве. – Тебе бы тоже стоило своим звякнуть.

Я отвернулся.

– У меня нет денег.

Олеан хмыкнул.

– Ну так позвони с моего.

– У родителей тоже нет денег на то, чтобы даже ответить.

Он выгнул бровь, поглядывая то на меня, то в экран.

– И как вы общаетесь? Бумажными письмами обмениваетесь? Или ты голубя или сову им отправляешь? А может, ворона?

Я пожал плечами.

– Иногда созваниваемся. Раз в месяц.

Олеан быстро понял, что говорить про родителей я не особо хочу.

Он открыл на компьютере какую-то программу, благодаря которой за деньги можно было звонить на дальние расстояния, и я решил уйти к себе.

Но даже так – всё слышал. И вдруг понял, что до этого ла Бэйл не общался с предками. Или я этого просто не видел.

Гудок. Гудок. Гудок. Спустя целую вечность на другом конце ответили.

– Олеан? – послышался приятный голос. – Это ты?

– Да, па, – сосед улыбнулся, стараясь сделать свой голос не таким хриплым и гнусавым. – Как вы там?

– А ты-то как, Олли? Всё хорошо?

– Конечно, да. Я в норме. Как там отец?

Я навострил слух. Стоп, он разве уже не говорил со своим отцом?

– Он в порядке! – мягкий мужской голос рассмеялся. – Мы вчера купили себе новые респираторы. Воздух всё хуже и хуже. Ох, как я рад, что ты сейчас далеко от города, в том месте, где навалом чистого воздуха.

Олеан откашлялся.

– Ага. Мне очень повезло. Ладно. В общем, просто хотел узнать, как вы.

– Да всё в порядке, дорогой.

– Слушай, пап, я хотел предложить вам тоже перебраться за город. Там, где воздуха больше, где его не надо покупать. Прошу. Вам станет легче.

Мужчина по ту сторону экрана вздохнул.

– Олеан, мы не можем. У нас тут работа. Сам понимаешь. Но мы думаем об этом… И больше за тебя переживаем, чем за себя.

– Я бессмертный. Мне уж точно нормально.

– В детстве я всегда хотел стать таким. А теперь – даже не знаю. Это всё я виноват… – вздох.

– Не волнуйся, пап, пожалуйста. Всё в порядке. И передавай Эйну привет. Ещё созвонимся, если связь будет. Тебя плохо слышно.

Собеседник Олеана снова вздохнул, но попрощался в ответ.

– Держись и не грусти там, – сказал мужчина и повесил трубку. Сосед отодвинул компьютер и мрачно посмотрел на меня. А потом отвёл взгляд.

Я же косился, пытаясь скрыть своё любопытство.

– Олеан… А это… Твои родители…

– Что? А. Да. Они оба мужчины. И что? – его голос стал резким.

– Эм, да так, ничего-ничего… – Я попытался выразиться как можно мягче. – Просто, хм… необычно. Ничего такого.

– Капец необычно, – выругался он и захлопнул ноутбук. – Как же достали эти косые взгляды! Я думал, за последние годы все давно привыкли к этому, но нет! Ещё и потом обвиняют их в том, что я вырос неуравновешенным психом. Круто! Они-то тут причём? Тот факт, что они геи – уж точно не играл роли…

– Я всё понял. Извини.

– Забей.

– Так ты… приёмный?

– Твою мать.

– Прости. Ну просто правда интересно.

– Не приёмный. Отец развелся с женщиной, которая меня родила, потому что она хотела сделать аборт, а он был против. Тогда она поставила условие, что родит ребёнка, но уйдёт от него. После этого он вернулся к парню, которого любил ещё со школы – своему другу, и это друг стал моим вторым отцом. Доволен?

Он рассказывал на одном дыхании, слегка запинаясь и переживая, что было ему явно не свойственно. Я кивнул.

– Да ладно, – протянул я. – Просто узнаю о тебе всё больше и больше нового.

– Не забудь записать это в свой тупой дневник, – проворчал он, отворачиваясь. – Сенсация просто.

Я выдохнул.

Видимо, и у Олеана можно наступить на больное место. Я задёрнул штору.

– Прости. Больше не буду тебя трогать.

Он захлопнул ноутбук и уставился в потолок.

Я подумал о своих родителях.

И решил, что лучше не углубляться в эти размышления.

Северный Олень

Я шёл по коридору, разглядывая стены. Шрамы будто бы болели больше, пока я не сосредотачивался на какой-то определенной точке. Так что приходилось рассматривать каждую трещинку.

Я остановился у двери, из-за которой раздавалась приглушённая музыка. И зачем-то постучался. Ответа не последовало. Я постучался ещё раз. И снова.

После я просто вошёл. Мне было жутко интересно, что там происходит, может, от скуки, может, в желании сбежать от мыслей. Редко можно услышать музыку в лицее.

Посредине комнаты сидел темноволосый парень с кошкой на руках. Он крутился на стуле в такт мелодии, играющей у него в плеере, будто бы танцуя с питомицей, и подпевал. Песня была довольно зажигательной.

Когда новичок наконец заметил меня, кошка всё же смогла вырваться из его цепких пальцев и спрыгнула на пол, спрятавшись под кроватью. Его карие глаза казались слегка красноватыми, и не как от слёз, а сам их цвет, сама радужка. Я отступил назад.

– Извини, – пробормотал я, собираясь выйти, закрыв дверь. – Просто было не заперто, а я люблю музыку.

Джонатан уставился на меня ещё пристальней, а после улыбнулся. Впрочем, я не был уверен, что наткнулся на того самого Джонатана, который представился нам всем в столовой пару дней назад. Он выглядел радостным и слегка обезумевшим. Волосы взъерошены, сам он в одной футболке и тёмных джинсах, с рисунком на них в виде роз или маков.

Он вскочил со стула и протянул мне ладонь.

– Привет, Дэмиан Куин! – затем схватил мою изуродованную руку почти до локтя, как здоровались раньше римляне, и быстро её затряс. – Я запомнил твоё имя ещё с момента допроса в кабинете директора. Ну, не я, конечно, а странноватый придурок, с которым я живу.

Я огляделся.

– Насколько я могу судить, у тебя нет соседа.

Я опустил руку, по привычке вытерев её о штаны. Прикосновения чужих людей меня раздражали, если это была не драка.

– О, конечно же, есть, – он указал себе на висок. – В голове. Мой сосед у меня в голове. Его зовут Джонатан. А меня, ну, того, кто с тобой сейчас говорит, зовут Райан Третий. Приятно иметь дело! – он снова улыбнулся, и его лицо стало напоминать хитрую морду лиса.

Я оглядел его.

Ну всё теперь понятно. Он шизофреник.

– По глазам вижу, что я тебе не нравлюсь… – вздохнул Джонатан, называющий себя теперь Райаном III. – Тогда иди, не смею тебя задерживать… Мы с Мехькюр оба не смеем. Ну, и Джонатан тоже.

Я кивнул и начал пятиться.

– Конечно. Спасибо за гостеприимство. – Я отдал честь и захлопнул за собой дверь.

Кажется, Олеан по сравнению с ним был настолько нормальным, что мне прямо сейчас хотелось пойти к нему и попросить прощения за все те разы, когда я называл его сумасшедшим.

Райан III за стеной включил музыку громче:

– Hey-ay-ay! If crazy equals genius… You can set yourself on fire. Hey-ay-ay! But you’re never gonna burn, burn, burn…[5]

X

Разрушение и немецкий священник

Волк

Жизнь начинала мучительно душить меня. Я уже не знал, куда деться и во что мне верить.

Олеан за шторой курил, выпуская клубы дыма в открытое окно. Холод просачивался сквозь кожу. Зима себя ждать не заставляла.

В дверь постучали. Я отвлёкся от рассматривания потолка и присел на кровати, прислушиваясь. Снова раздался стук. Олеан дружелюбно оповестил визитёра, что у нас открыто. Затем потушил сигарету и рухнул на постель.

Ворвался Дэмиан. Я узнал его по шагам. За ним еле слышно следовал Дрю. Гости побудили меня встать и выйти из-за шторы.

Лицо Эндрю было спокойным. Он казался не таким несчастным, каким выглядел в последнее время из-за выходок младшего брата. Однако красноватые глаза его выдавали.

Он окинул нас взглядом, вздохнул и присел на пол, облокачиваясь о ножку стула, достал альбом и начал рисовать.

Олеан кивнул ему.

– И вам здравствуйте. Что такой взбудораженный, Куин-младший? – он попытался подавить ухмылку, но у него не вышло. Дэмиан захлопнул дверь и, подвинув лежащего на кровати ла Бэйла, сел рядом. Затем протянул ему изуродованную руку. Мой сосед неуверенно смотрел на неё, а после пожал, продолжая улыбаться.

– Какая честь.

– Публично извиняюсь. – Тут я выдохнул. Чтобы Дэмиан извинялся? Да ни в жизни. – Перед тобой за то, что называл психом.

Олеан не особо обиженно пожал плечами.

– Пустяки какие, – он облизнул окровавленные губы, которые, судя по всему, лопнули, плюс он вечно их обкусывал. – С чего же такой праздник?

Дэмиан опустил руку и начал описывать необычный визит к новенькому. Олеан слушал внимательно, явно напрягая слух и внимательно наклонив голову: Дэмиан даже сидя был намного выше. Время от времени ла Бэйл кивал, показывая, что рассказ ему интересен, а то мало ли что подумает закомплексованный Дэмиан. Тот поведал нам про «Райана Третьего» и то, как странно вёл себя Джонатан при прослушивании зажигательной музыки.

Я потёр уголок глаза в конце его истории.

– Ну мало ли как человек меняется при прослушивании любимой мелодии. Вон, Олеан иногда даже выглядит милым и безобидным, слушая очередную симфонию Моцарта. – Сосед оскалился.

– Я слушаю не только классику! И не только Моцарта.

– Ага, – я хмыкнул, глядя на него. – Ещё «The Neighbourhood». Слушаешь их песни так, будто прямо сейчас умрёшь от оргазма.

Олеан слегка растерялся, но вскоре ухмыльнулся, парируя:

– Ничем не лучше тебя, разглядывающего фотки мотоциклов и прочей техники. Уверен, ты душу бы продал, чтобы заполучить хоть один такой, бомжара.

Я виновато засмеялся, стараясь приглушить обиду по поводу того, что семья у меня и вправду была бедной. Сволочь, по больному месту. Главное не показывать, что мне неприятно. Он же просто шутил.

– Ладно, карлик. Так…

Дэмиан перебил меня, нетерпеливо и глухо рыча.

– Вы долго ещё собираетесь препираться, придурки? Дайте мне сказать! Так вот. – Олеан самодовольно посмотрел на меня, а я почесал локоть, делая вид, что разглядываю рукав своего свитера. Дэмиан продолжал: – Я думаю, что этот Джонатан очень подозрительный и многое может учудить со своим раздвоением личности. Мы даже не знаем, какая у него сила…

– Чудила тут только ты, Куин-младший, – подал голос Олеан, глядя на сосредоточенно рисующего Дрю. – Потому что из всех присутствующих известна как раз-таки только твоя способность. А остаётся ещё… почти вся школа.

Дэмиан раздражённо почесал бровь.

– Ну, – начал он. – Я… просто…

Он замялся, ища поддержки у Эндрю. Старший брат поднял взгляд, продолжая водить карандашом в альбоме.

– Мне кажется, нам стоит оставить мальчика в покое. У каждого тут своя плата за суперсилы, – он вздохнул. – Даже если мы не знаем, в чём они заключаются.

Я сглотнул.

Да уж. Я до сих пор не понял, как работают мои способности и каковы они, а память терял стремительно. И часто какие-то незначительные вещи помнил лучше важных.

Олеан встал с кровати, обдумывая что-то. Он посмотрел в окно, а потом машинально притронулся к нижней челюсти. Я невольно вспомнил про его выпавший зуб.

– Тогда настал час узнать, – он кивнул. – Какие же у вас силы.

Дэмиан фыркнул.

– Ну ладно, было бы неплохо.

Я вмешался.

– «У нас»? О’кей, с Дэмианом всё ясно, но что насчёт тебя? Ты ведь про себя знаешь, так? Ты мне…

Я осекся, осознавая, что лучше ничего не говорить. Я смутно помнил, о чём рассказывал мне сосед, но точные картины произошедшего ускользнули. Олеан молча смерил меня взглядом, в котором я видел очень хорошо прикрытое презрение.

– О, Коул, конечно, – он пожал плечами и глуповато улыбнулся. – Знаю.

Дрю, снова опустив голову к рисунку, сказал то, о чём мы все думали, но не осмеливались озвучить.

– У тебя глаза потемнели.

Олеан посмотрел на него. И присел рядом. Я напрягся, словно видел хищника рядом с газелью. Тем не менее это было лишь в моём воображении. Сосед по-человечески смутился и скромно улыбнулся.

– О, так ты заметил? А я думал, всем плевать. Вам нравится?

Никто не ответил, потому Дэмиан сглотнул и закивал, не желая обидеть ла Бэйла.

– Я просто перестал носить свои старые линзы. Мне почему-то не нравились мои чёрные глаза раньше, – он дотронулся до своего лица. – Теперь избавился от лишних хлопот, да и линзы изнашивались.

Я недоверчиво смотрел на него. Мне не верилось. Хотя и очень хотелось.

Я не понимал одного – если это последствия его силы, почему не рассказать? Они все знали, что я теряю память от аномальной магии. Так почему Олеан не мог сказать честно?

Или же это вправду просто линзы, и я становлюсь параноиком? Да ну, чёрт бы его побрал. Ла Бэйл смотрел на меня, и я только сейчас это заметил. Он улыбнулся.

Дрю пробормотал, что ему идёт чёрный цвет.

Я заглянул в альбом художника и увидел там курящего на подоконнике Олеана, и тёмные глаза сильно выделялись на фоне белого листа.

Северный Олень

Я не понимал, почему Олеан продолжал врать брату и Хэллебору. Совершенно. Но на то были свои причины, я это знал. Так что не спрашивал.

Ла Бэйл смотрел в окно, скрестив руки на груди. Не самая удобная поза. Мне никогда не нравилась.

Он обернулся, словно услышав меня, и его ладони исчезли в карманах толстовки. Я решил оборвать свои мысли:

– Так когда снова начнутся уроки?

Он вскинул брови:

– Ты что, хочешь учиться?

Я покачал головой, одарив его иронично-сочувствующим взглядом.

– Нет, конечно. Просто это странно.

Олеан пожал плечами. Снова.

– Ничего странного.

Эти слова очень странно звучали из уст Олеандра ла Бэйла. Я снял резинку с руки и завязал лохмы в хвостик. Немытые волосы мешались.

– Ладно, и как вы тогда выясните свои способности? – Я старался не смотреть на Эндрю, говоря это. Брат бы расстроился, если бы я напомнил ему о прошлом.

Олеан снова подсел ко мне и оглядел Хэллебора и Дрю, потирая ладони.

– Что же. Обычно аномальная проявляется как угодно. Вопреки стереотипам, вовсе не в экстренных ситуациях или вроде того. Впрочем, так вероятность вызвать силы просто возрастает. Так что нужно будет как следует так вас напугать. Думаю, с Коулом мы легко справимся, – он ухмыльнулся. Хэллебор поёжился, но криво улыбнулся.

– Да, конечно. Сам-то наверняка от одного вида тарантула к мамоч… папочке бежишь.

Олеан одарил его суровым взглядом. Я задумался, что такого Хэллебор сказал, что вызвал столь яростную реакцию.

Ла Бэйл указал на него.

– Ты будешь первым, волчара, – не известная никому причина появления подобного прозвища раздражала. Но я мог предположить. После разговора с учителями я понял некоторые вещи. – Ты будешь первым.

Он встал, подошёл к соседу и отвесил ему мощный щелбан. Видимо, не рассчитал силы. Парень поморщился, но промолчал. Очевидно, зная, за что получил.

– Ладно, можете начинать. – Олеан явно обращался к Дрю и Хэллебору.

Коул первым поднял руку и взмахнул ей в сторону.

– Начинать что?

Ла Бэйл раздражённо прикрыл глаза ладонью.

– Идиот. Драться, конечно.

Коул потёр лоб под чёлкой.

– Ты ничего оригинальнее не придумал?

– Ну а что ещё? – он с вызовом повысил голос. – Попробуй предложить что-нибудь получше, умник. Я слушаю. А впрочем… – Ла Бэйл резко придвинулся и схватил Коула за грудки свитера, и низкий рост ему ничуть не мешал. Затем подтолкнул Хэллебора к стене и, секунду помедлив, прижал к нижней раме открытого окна. Я вскочил с кровати.

– Ну давай же, – он будто бы задыхался от нетерпения. – Думай. Думай, что тебя спасёт сейчас. Коул яростно хватался за руку соседа. Дрю всполошился и встал, убирая альбом.

– Олеан, – тихо прошептал он. – Не надо, пожалуйста, просто…

– Заткнись, пожалуйста! – Ла Бэйл резко наклонил голову в мою сторону, намекая, чтобы я не переживал. Он не собирался обижать моего брата своим «заткнись». Я выдохнул.

– Давай, Коэлло Хэллебор! Или ты действительно нищий слабак, который не то что солнце спасти не может, но даже себя самого?

Он толкнул Коула ещё раз, да так, что тот начал переваливаться через подоконник.

Его дыхание участилось.

Он хотел попросить Олеана не делать этого, но не стал. Тот бы не послушал. Ни за что.

И тогда я понял, что его силы проснулись. Он закрыл глаза и сосредоточился. А после мы с братом удивленно наблюдали, как Олеан скорчился от боли, хватаясь за голову и отступая назад.

Хэллебор тяжело дышал. Ла Бэйл сделал какое-то движение, отходя в тень, и тьма вдруг поглотила его. Мы потеряли его из виду, но он тут же очутился за моей спиной, гневно ухмыляясь. Поднял руки и пару раз хлопнул в ладоши.

Я не успевал следить за происходящим, но понимал, что только что увидел действие сразу двух аномальных сил.

Хэллебор, хмуря брови, смотрел на ла Бэйла, который, сверкая чёрными глазами, криво улыбался. Чуть не выпавший из окна прямиком на твердый лёд, Коул потрогал горло, проверяя, всё ли в порядке. Олеан основательно его потрепал.

Этот светловолосый карлик выглядел почти нормально, в отличие от своего соседа, который никак не мог отдышаться.

Мы с Дрю переглянулись.

– Как? – наконец спросил брат, подходя к Коулу и немного наклоняясь. – Как ты… Что ты сделал? И что ты сделал? – он посмотрел на Олеана. – Опять твои тоннели из тьмы?

Ла Бэйл пожал плечами.

– Это был мгновенный портал. Пустяк.

Коул сжал зубы так, что я услышал скрежет.

– Да пошёл ты… – выдохнул он и, отпихнув меня в сторону, на что я обозвал его дебилом, прошествовал на свою половину комнаты, закрывая штору. Вышел уже одетый и так же молча удалился в коридор. Он не планировал захлопывать дверь, но сквозняк сделал это за него.

Я посмотрел на ла Бэйла, который со странной улыбкой смотрел вслед Хэллебору. Он явно считал его идиотом в этот момент, но забавным идиотом.

– Вот видите, – ответил он нам на незаданный вопрос, даже не глядя в нашу сторону. – Он справился. И ты справишься, Дрю… – его голос стал тише.

Я встал между ними.

– Нет.

Олеан поднял на меня взгляд. Я чувствовал, что он очень хорошо скрывает ярость. Я практически принимал её за простой взгляд простых глаз простого друга со школы.

Мне не потребовалось повторять. Брат вздохнул. Ла Бэйл молчал.

– Хорошо, – он поджал губы и закивал, глядя в пустоту. – Конечно. Коулом я могу вертеть как хочу, но Дрю – нет. И как вы могли такое подумать?

Он улыбнулся, и накаляющаяся атмосфера обрела более спокойные тона. Я отступил. Олеан двинулся к брату и попросил его показать рисунок.

– О, конечно, – тот достал альбом и протянул его другу.

Ла Бэйл улыбнулся и принялся задумчиво перелистывать страницы, бродя по комнате. А после достал из кармана зажигалку… И я тут же понял.

– Дрю я не наврежу, но вот вещи… Вещи-то… – он зажёг огонь.

Я выдохнул. Брат затаил дыхание.

– Олеан. Прошу…

– Силы. – Он разглядывал язычок пламени. Не нас. Я почувствовал холод. – Задействуй их.

Дрю закусил губу и сжал кулаки. Он дрожал.

– Пожалуйста, – едва слышно прошептал он. – Я не дорисовал рисунок…

– У тебя будет возможность дорисовать его, боже! Я же просто пытаюсь помочь, – ла Бэйл смотрел на нас, и я больше не видел злости или презрения. Он смотрел… Умоляюще, потерянно. В его взгляде были печаль и страдание. Он смотрел с надеждой и искренним желанием… помочь. Помочь друзьям.

Дрю опустил голову.

Взгляд Олеана застыл. Он поднёс зажигалку к альбому.

Я снова произнес то слово. «Нет».

Вытянул руку и сильно напрягся, пытаясь притянуть холод, который всегда мне помогал. Комната промёрзла. На улице стояла зима, а окно давно было открыто.

Я сосредоточился на энергии и крови, текущей по венам. Воздух обращался в лёд под моими пальцами. Плоть остывала, а кровь в жилах обжигала.

Я ощутил пустоту и боль в руке, как будто ломались кости. Отпустил её, позволяя напасть на кого-то другого.

Олеан скосил глаза на летящий в него стилет изо льда. Зажигалка и скетчбук выпали из его рук на пол. Он стоял в темноте, так что в неё смог и сбежать.

Мы остались стоять с братом в пустой комнате, которая нам не принадлежала. У него тряслись руки. У меня замерзала кровь.

Он присел на корточки у альбома и поднял его. А после поднял зажигалку и положил её на стол.

Почему он делает это?

Немая фраза, тающая на языках каждого. Хэллебора, брата. Может быть, даже у самого Олеана.

Я чувствовал, что трясусь, и подавил дрожь.

– Идём к себе, – заговорил я, разглядывая опустошённого брата. – Ты закончишь свой рисунок.

Позже я узнаю, что он в тот вечер пририсовал Олеану корону над головой. Корону, на которой был изображен знак разрушения – руна Хагалаз.

А пока что я просто потрепал старшего брата по плечу и вышел из комнаты, пропитавшейся замёрзшим сигаретным дымом. Дымом распадающейся души отчаянного парня, забывающего, где находится грань между дружбой и помешательством.

Что пишет Волк, вместо того чтобы помнить

Сегодня Олеан вынудил меня использовать свои силы. Аномальные силы. Способности, которые нам дала катастрофа. Этот чёртов мир.

Он вынудил меня. Серьёзно. И я сомневаюсь, что такое забуду. Да ни за что. Как можно забыть, как твой сосед пытается выкинуть тебя из окна на высоте какой-нибудь Бродвейской башни. Тут даже не семнадцать метров, а двадцать. Или больше. Тридцать? Не уверен. Надо будет изучить.

Но то чувство… Будто бы вся информация мира была моей. Будто бы я мог узнать всё, выведать любую тайну… Или не совсем тайну, а факт. Твёрдый отчёт. Узнать данные, выискать правильные решения. Я испытывал нечто похожее тогда, когда только появился в лицее, когда только всё начиналось, но забыл…

Очень странно. Будто бы я окунулся в мир вычислений и чисел, в компьютерную вселенную, остров, где есть только вариации происходящего, объяснения, факты, ну и, собственно, сама информация. Это потрясающе.

У меня ужасно болела голова после испытания, но оно того стоило. Я просто узнал, вычислил, что будет, если проникнуть в сознание другого человека. Это реально. Обладая информацией… Присваивая её. Вряд ли это правильно или вообще законно, но мне плевать. Я смог удержать Олеана от того, чтобы он скинул меня с высоты около двадцати метров, а потому к чёрту эти принципы.

Но мне не даёт покоя одна вещь.

Он вправду вышвырнул бы меня, если бы я не смог сосредоточиться? А если у меня вообще не оказалось бы сил? Подумаешь, бессмертный, какая разница, а память каждый терять может, старею. Он бы на самом деле скинул бы меня на лёд просто потому, что я негоден? Или разочаровал его?

Я бы всё равно не умер, да и убивал он меня не один раз, но это было страшно.

Это было что-то очень и очень…

Чёрт, я забыл, что хотел написать. Пошло оно всё.

Белый (?) Ворон

Вернулся я только тогда, когда Хэллебор уснул. А это оказалось полпятого утра.

Светлело. Оживающий день хотелось прикончить.

Я курил, глотая дым, и ощущал, как у меня першит в горле от горечи никотина. Я курил, думая о том, как сигареты прекрасны в своей отвратности.

Выкурить бы все свои эмоции – вот о чём я думал, затягиваясь.

И услышал шорох за шторой. Это Коул сел на кровати.

Я выдохнул дым.

Сосед молчал.

– Ждёшь извинений?

Он не ответил. Просто лёг обратно и – чувствую, уставился в стену. Я знал, что он не сможет уснуть. Но уснёт, в конце концов. Окно было не на его стороне комнаты – свет наступающего утра ему не мешал.

Я затянулся и снова выпустил дым через нос. Горечь обожгла.

– Невозможно быть добрым и гениальным одновременно.

Я услышал, как он тяжело выдыхает. Он хотел ответить, но ответить было нечего.

Просто то, что я говорил, было правдой. Сильным тоже надо быть, и, если необходимо, можно казаться жестоким.

Я думал не совсем так, но в последнее время пытался убедить себя в подобной политике.

Коул, Дэмиан и Эндрю вряд ли были со мной согласны.

Я затянулся. И выдохнул дым.

Воздух казался более свежим после затяжки. Мысли казались более пустыми и простыми. Мир казался светлее.

Что же, всё после затяжки казалось мне легче. И лучше.

Но не я сам.

Не установлен

Я сидел в углу комнаты, вслушиваясь в разговор.

Они всё ещё обсуждали меня. И того, другого парня.

Почему… Потому что мы были главными подозреваемыми.

Они не могли меня видеть, но могли почувствовать. Я не знал их сил. И они не знали моей. Но, должно быть, скоро я получу прозвище.

Когда они обо всем проведают.

Женщина с серебряными на свету волосами говорила с директором, пытаясь, однако, доказать, что виноват вовсе не Дэмиан Куин или Джонатан Эрланд.

«Но кто же тогда?»

Директор этот вопрос не задал.

Он устало перевёл взгляд с женщины на рыжеволосого Крозье. Тот всё ещё хмуро и упрямо повторял:

– Возможно, виновен и вправду мальчик, просидевший в ящике П… В карцере. Но новенький не внушает доверия. Он же из психушки!

Я поморщился, вспоминая старый дом.

Да уж. Из психушки.

Теперь я думал, что там было легче. Подумаешь – таблетки, пристальный присмотр. Жесть, творившаяся в этой школе, сводила с ума намного сильнее.

– Да, юноша действительно был зачислен в психиатрическую лечебницу, – подтвердила Туманная женщина. Я удивился, почему она всё ещё не на посту в одной из башен, стоящих вокруг острова. – Но у него нет никакого резона и причины поджигать кабинеты. А вот…

– Простите, леди, – директор вздохнул. Он часто вздыхал. И всегда выглядел так, будто вот-вот умрёт. Впрочем, возможно, так оно и было. – У вас нет никаких доказательств причастности Олеандра ла Бэйла. Он хороший мальчик, спас всех, кого вы спасти могли бы и не успеть, – его взгляд стал жёстче.

Крозье выдохнул.

– Да уж. И какой, к чертям собачьим, нужен резон психу? Никакого. Сжечь все ради забавы! Откуда мы знаем, может, у него способность такая.

Туманная смерила его ледяным взглядом.

– Против этого мальчика улик нет.

Крозье широко ухмыльнулся, отчего шрам в уголке его губ растянулся и стал более заметен.

– Неужели? – он, стоявший до того скрестив руки, протянул женщине папку, шлепнув её на стол директора. – Дело Джонатана Эрланда. Прошу любить и жаловать.

Она пристально смотрела на бумаги.

– Я читала, – спокойно произнесла она. – У меня есть к ним доступ, я же не простой охранник.

Крозье нахмурился, явно сдерживаясь, чтобы не выглядеть слишком пренебрежительно и непрофессионально.

– Прекрасно. Тогда вы знаете, что этот «юноша» убил собственную мать, оставив себя сиротой, а потом ещё и пытался выскрести себе глаза ложкой, уже в психиатрической лечебнице. Как вам такой «резон»? Нехило, а?

Туманная взяла папку и открыла её, пробежавшись беспристрастным взглядом по страницам.

– Допустим, – ответила та. – Но в его деле не было ни одного поджога…

– Ха! – Крозье ухмыльнулся, перелистывая папку и указывая пальцем в какую-то страницу. – Его отец был пожарным. До того, как погиб, спасая людей. Герой, ничего не скажешь. Только вот помер в огне.

Туманная скривилась.

– Ладно, – она захлопнула папку и опустила её на стол. Директор прикрыл глаза руками. Он не выглядел ни молодым, ни старым. Скорее, измученным. И вечным.

– Вам обоим стоит обсудить это с остальным коллективом и органами. Не со мной. Пока не будет других доказательств, причём обоснованных, я ничего не сделаю, и С.О.В. тоже. А ещё вы бы подумали, каким образом возобновить занятия. Раз кабинеты обычных предметов сгорели, как и все необходимые вещи, можете начать курс обучения аномальной. Всё равно мы уже давно собирались это сделать.

Оба учителя молчали, слушая начальника. После отвернулись. И когда они направились к двери, я споткнулся о воздух, что было вполне в моём стиле, и, выдохнув, провалился в стену. Она поглотила меня, а я же, рухнув, но не почувствовав этого, уже в коридоре, вздохнул, сосредоточился на своём теле и спустя несколько секунд открыл глаза, очнувшись в своей комнате, всё чувствуя и ощущая.

И ощущал я неладное. Вернее что-то, подсказывающее о приближающейся буре.

А ведь мы жили посреди моря.

Волк

Привет, Волк, привет, Ворон

Элэнд Фабио Раух был немцем. А также – юным подмастерьем священника. К тому же он был почти единственным верующим человеком на всю школу, и многих это забавляло.

Так мне объяснил сегодня на ужине парень по имени Генри, указывая на невысокого мальчика, сидящего в одиночестве за столом.

Почему-то все до сих пор помнили прошлое и цеплялись за него. Да, прошлое стоит помнить. Но в таком смысле… Сомнительно. Скорее всего, людям просто нужен был повод. Учебники истории им в помощь.

Уже идя по коридору, я заметил издали, как ребята загнали худенького Элэнда с растрёпанными пшенично-жёлтыми волосами в угол, прижимая к стенке. Он был безоружен, естественно, и даже бос. Видимо, кто-то выкурил его прямо из комнаты.

Я попытался сосредоточиться на мальчике, как вдруг с ужасом понял, что откуда-то знаю его. Я поразился, но не понимал, что это.

И всё же я полностью сосредоточился на Элэнде Фабио, прикрыв веки.

Я почувствовал, как информация меня захватывает.

Elend означает «горе» в переводе с немецкого. И о чём думала его мать, нарекая так сына?

О, чёрт. Она ведь и вправду не думала.

Вот оно: его мать умерла при родах. «О горе», – произносит женщина. И умирает.

Видимо, отец потому и решил назвать сына последними словами жены.

Я открыл глаза. Пока что этого было достаточно.

И вот – его задирают. Я уставился на это в шоке. Не было сил ни идти, ни стоять. И всё же, собравшись, я хотел уже было вмешаться, как это сделал другой. Акцент выдавал в юноше русского. Он оттолкнул задир и протянул Элэнду, горю, руку.

Подмастерье священника радостно её принял, но драчуны не успокаивались.

Я только прибыл в эту школу, а уже стал свидетелем подобного. Не понравилось мне это место с первого взгляда.

На русского и немца начали наступать. Я не был уверен, почему они делают это. Им скучно? Думаю, да. Все эти поводы – лишь предлог.

Элэнд и русский парень теперь оба были зажаты. И тут я услышал тихие шаги за своей спиной. Новоприбывший толкнул меня в плечо.

– Развлекаешься?

Он мрачно оглядел меня и направился к бандитам. Те, завидев его, засмеялись. Но, поймав решительный взгляд нового действующего лица, напряглись, и смех стих.

Даже самые отбитые тупицы чуют, когда появляется достойный противник. Они чуют и боятся. Но отступать уже поздно.

Низкорослый юноша улыбнулся им. Он напряг голос и спросил что-то на немецком. Ему не ответили. Они явно никак не ожидали услышать от этого парня иностранных слов.

Он произнес что-то ещё.

Я перевести не мог, но Элэнд всё понял. А я понял через Эленда.

«Я вас убью».

И он это сделал.

Я отшатнулся в сторону, глядя, как русский и немец молча наблюдают за тем, как неизвестный вонзает нож в бок самого высокого из мальчишек. А потом подходит и к девочке, что задирала немца, и аккуратно перерезает ей горло. Двое других пытались убежать. Одному я поставил подножку, а второго удержал за запястья.

Парень поблагодарил меня, а после прикончил и их. Как именно, я не смотрел, потому что мой взгляд уперся в испуганные, но полные благодарности глаза маленького священника. Он поклонился, перекрестился и выскользнул прочь, кажется, слишком боясь увиденного. Спаситель махнул ему вслед, а русский пожал руку парня и удалился, пнув на прощание одного из убитых.

Они воскресли довольно быстро, и потому их убийца не особо размышлял над трупами или способом убийства, его красотой. Он просто прикончил их, потому что они того заслуживали.

А потом он обернулся ко мне, складывая нож, и протянул окровавленную руку. Я поежился, но пожал.

– Добро пожаловать в мой мир, – хмыкнул он, но после оговорился. – В наш мир. Мир бессмертных.

Мы разошлись. Спустя пару часов, когда меня наконец привели в мою комнату и показали, где же я всё-таки живу, я не почувствовал, как рухнул мир или что-то в этом роде. Но определенно, эта минута стала решающей для моего будущего.

Потому что передо мной стоял мой новый сосед, и это был тот самый юноша с ножом в руках, защищающий права других людей. Это был тот самый парень, не побоявшийся быть замеченным взрослыми или просто тупо проиграть в той битве.

Он уже был мёртв. Что ему было терять?

Я снова пожал ему руку, но на этот раз парень представился.

– Олеан ла Бэйл.

– Коул. Коэлло, вообще-то, но лучше просто Коул. Хэллебор.

Он хмыкнул.

– Забавное имя, Коэлло.

– Прошу, не называй меня так.

Он засмеялся. И тогда я понял, что в этом парне явно что-то не так и всё так одновременно.

Я сел на свою новую кровать, продолжая слушать насмешливые слова Олеана и предупреждения о том, что он много курит и имеет уйму других вредных привычек.

– Убивать, например?

Сосед снова засмеялся.

– О нет, – ответил он, открывая окно. – Это самая прекрасная привычка из всех, Коэлло Хэллебор.

В ту первую ночь в лицее посреди моря, в разрушающемся мире, перед тем как уснуть, меня навестило видение немецкого мальчика с лимонными волосами, который мечтал стать священником. В мире, где веры нет.

XI

Кто виноват, что ты устал? Что ты не знал, забыл, пропал?

Белый (?) Ворон

Я с яростью вконец запутавшегося человека кинул книгу в противоположную стену.

Кто-то называл меня умником. Кидают ли умники книги?

Я не особо соображал в этот момент.

Личность, личность… У меня такая личность. Или её отсутствие.

Я завалился на бок, больно ударившись спиной о стену. Я чувствовал, как скрипят зубы друг о друга, я чувствовал запутавшееся нечто, связывающее и оглушающее меня. Тьма давила мне на плечи. Я смотрел вперёд и не видел ничего. Мгла будто выковыривала мне глаза.

Я содрогнулся всем телом, хватаясь руками за волосы. Сдавил ладонями череп. Зубы всё ещё скрежещут. Я чувствую, будто они крошатся…

Разумеется, это уже было в воображении.

Меня переполняла ярость. Запутавшаяся – потому что я не понимал, как иначе это назвать. Я не понимал ничего в этот момент. Моё сознание будто переклинило: я злился – но не понимал на что, я страдал – но не понимал отчего, я будто бы хотел избавиться от чего-то: но не мог заплакать, мысли неслись в голове разрушительным потоком, и в то же время я не думал ни о чём.

Я не понимал, что со мной творится. Этому не было названия, и, разумеется, я не знал, нормально это или нет.

Почему я думаю в прошедшем времени… Я же кинул книгу. Я только что кинул её. Я сейчас… Сейчас…

Я сейчас знаю только одно – мне надо взять себя в руки. Взять себя в руки… Может быть, я зависим? Может быть, тьма берет своё? Быть может, без неё я как наркоман без дозы?

Я почувствовал, словно слепну. Волосы лезли в глаза, и это меня лишь забавляло.

Доза, доза, доза.

Из-за шторы показался Коул. Я посмотрел на него, ощущая тошноту. Она появилась из ниоткуда, а Хэллебор продолжал буравить меня взглядом так, будто видит перед собой несчастного больного.

Мне жарко.

Его губы слегка дрожали.

– Холодно, – я заметил, как он дрожит. Как же мне жарко… – Очень холодно, Олеан. Что случилось?

Я приподнялся на постели, попытавшись совладать с этим приступом запутанной ярости. Коулу действительно было холодно. Осознав это, я почувствовал, что тоже начинаю замерзать.

Он ждал ответа. Я не ждал того, что он от меня его получит.

Сосед молчал. Я вытянул руку.

– Ты спишь, – улыбнулся я ему, ощущая, что сила затягивает меня, пожирая в своей мгле.

Но она начинала слушаться меня, повиноваться и приходить на мой зов.

Коул смотрел. Он не казался удивлённым или напуганным.

Он замёрз.

Тёмный тоннель под моей ладонью расширялся, вскоре начав походить на небольшую чёрную дыру. Я заботливо разгладил тени, пытаясь прикоснуться к агатовым силуэтам по ту сторону.

И, подавшись вперед, позволил тьме себя поглотить.

Коул смотрел на пустое место, где только что шевелилась и сгущалась тьма под пальцами Олеана, будто бы тот был кукловодом, но смотрел он туда недолго.

Пройдя через всю комнату, он подошёл к окну и закрыл его.

А после, переступив через обувь ушедшего босым Олеана, побрёл к себе. И лёг в постель. Чтобы больше не мерзнуть.

Хоть он и знал, что в очередном кошмаре всё равно сползёт с кровати на пол.

«Я не вижу снов, Олеан».

* * *

Я возвратился в комнату до рассвета.

Хэллебор не спал. Он лежал на полу, рассматривая потолок. Нарушать его покой не хотелось – да и он сам не обращал на меня внимания.

Я лёг в постель и уснул, измотанный перемещениями. И, открыв глаза через час, застал Коула в том же положении – только теперь у него нервно тряслись руки.

Спросонья я был недоволен всем, а странное поведение соседа лишь подливало масла в огонь.

– За каким дьяволом, Хэллебор, ты не соизволил даже лечь в постель? Ты вообще в курсе, в каких целях используется данный предмет мебели, или даже это забыл?

Не дожидаясь ответа, я встал, пнул Коула, который даже штору между нашими комнатами не задвинул, и ушёл в ванную.

За дверью я слышал тихий шёпот соседа, и мне стало интересно, не молится ли он. Но, разумеется, это вряд ли. Когда бог оказался нужнее всего – даже, скорее, вера людей в него, человечество перестало верить. А новое поколение бессмертных – и подавно.

Смысл жить правильно, чтобы попасть в рай после смерти или получить иное вознаграждение, если не умрёшь?

Когда я вышел, Хэллебор уже оделся. Но выглядел он как полоумный. Рубашка криво заправлена в штаны, пиджак валяется в ногах. Его чёрная чёлка лезла в глаза так, будто бы он был слепым, и его это совершенно не волновало. А Коул, так как волосы могут мешать работе, иногда даже убирал их заколками. Теперь же его точно это не заботило.

Глаза его казались пустыми, и он явно был до крайности истощён. Посмотрев на его ноги, я заметил, что он надел разные носки.

Я сушил полотенцем волосы, разглядывая этого клоуна. Коул, безразлично посмотрев на меня, задвинул штору. Я испытал мимолетное удовольствие от того, что он не достаёт меня с расспросами – пускай это и было весьма странно.

Но чужие проблемы меня не волновали. Если только они меня не бесят.

– Хэллебор, если ты собираешься в таком наряде пойти на завтрак, тебе из жалости дадут дополнительную порцию. Умный ход.

Коул не ответил. Вот это уже начинало раздражать.

– Ты меня слышал, мусор?

Он откашлялся и хрипло ответил:

– Слышал, мусорщик.

На этой ноте я не выдержал. Опустил полотенце на плечи, прошёл через всю комнату и отдёрнул штору, сверля Хэллебора взглядом. Он поднял голову, сидя на постели: до этого момента он трясущимися руками держался за волосы. Когда я сделал шаг, он вздрогнул и встал. Я схватил его за грудки и прищурился. Он смотрел на меня тем же опустевшим взглядом умирающих глаз.

Я, разумеется, почуял запах.

– Ты что, курил?

Коул попытался улыбнуться, но вышло у него так, будто он проглотил мошку и пытался её выплюнуть.

– Стало интересно, что ты в них так любишь.

Я сжал его рубашку в кулаках, вглядываясь в усталое лицо. От него и в самом деле тянуло сигаретами. По привычке я даже и не заметил этого сразу: только когда собственный запах дыма смылся после душа.

Я молчал. Его руки всё ещё мелко тряслись, но во взгляде я вдруг заметил что-то новое.

Презрение. Он будто бы насмехался надо мной, глядя, как я уже готов был его прикончить. Он будто бы приглашал: «Давай же, убей меня. Убей меня. Ты хочешь этого. Я хочу этого».

Я отпустил его. Удивился он или огорчился – я не успел понять, потому что кулак непроизвольно заехал ему в лицо. Он зашипел от боли, отступив назад. Но руку к месту удара не приложил. Только смотрел в пол.

– Ненавижу, когда провоцируют. Манипулируют. Вот, значит, каким ты можешь быть, Коэлло Хэллебор, – я не был уверен, мерзко улыбаюсь сейчас, скалю зубы или не выражаю никаких эмоций. Коул всё смотрел в пол. – Тебе ещё понадобятся жизни в этом земном аду. Не прибегай к суициду напрасно.

Он поднял голову. Я ответил на его взгляд.

Он снова опустил глаза.

Да, Коул. Ты вспомнил, кто из нас выше. Кто действительно выше.

– И да, – на этот раз я позволил себе слабо улыбнуться. – Подтяни штаны, – я шагнул к нему и, не заметив никаких возражений, поправил на нём рубашку. – Носки можешь оставить разными. Признак безумия.

Он продолжал разглядывать пол. Я задумался, не уснул ли.

Но Коул меня слушал.

– И если захочешь, – я рассмотрел его ладони, на которых виднелись свежие отпечатки от ногтей, как после сильно сжатых кулаков. – Я дам тебе ещё парочку. – Сосед понял, о чём я. Табаком от него всё так же несло.

Он сжал зубы.

Я улыбнулся.

* * *

За столом Дрю несколько обеспокоенно косился на меня. Я пожал плечами.

– Он сам украл у меня сигареты. Киборгам вообще можно курить?

Объект нашего обсуждения молчал. Дэмиан ковырял вилкой свой завтрак с кислой миной. Они с Коулом сейчас смотрелись гармонично.

Эндрю постучал по столу пальцами. Они у него были длинными и изящными, как у эльфа. Не то чтобы я видел эльфов.

– Ему ведь вредно с его здоровьем, – не унимался друг, так и не прикоснувшись к своей еде. – Сердце, память, нервы…

Я раздражённо отвёл взгляд.

Да. Нервы…

– Успокойся, Куин-старший, – вздохнув, я отпил чаю. Передо мной стояла тарелка с хлопьями, но, как и остальным, есть мне не хотелось. Коул продолжал молчать так, словно вчера у него кто-то умер. – Хэллебор взял ведь всего одну, так? Да и вообще, он не признает алкоголь или сигареты. Так что за него уж точно не стоит беспокоиться.

Дрю в итоге перестал смотреть осуждающе и опустил взгляд в чашку с кофе. Повисло молчание.

Сегодня я казался себе самым общительным, а таковым никогда не был. Меня это раздражало, душило. Что у них у всех произошло?

Впрочем, вполне вероятно, что я вёл себя, как обычно. Просто сам этого не замечал.

Задумавшись над этим, я стал блуждать взглядом по столовой. Тут сидят втроем, там – впятером, где-то – по двое, и, разумеется, никак не обойтись без одиночки. Я посмотрел на свою еду, взял с общего подноса мандарин и, выйдя из-за стола, прошёл к сидящему в одиночестве Джонатану, который скромно ел свой завтрак, как-то печально глядя в тарелку и не смотря по сторонам. Возможно, конечно, что он был просто голодным, но…

– Отвратного утра тебе, – я сел рядом, положив перед парнем мандарин. – Бери, у тебя тут не стоит подноса с фруктами, решил угостить. – Новичок опустил ложку, убрал прядь волос за ухо и посмотрел на меня. В его взгляде просматривалась мимолётная радость.

– Ох, здравствуй… Спасибо. Прости, я… Ты…

– Олеан. А ты Джонатан, верно?

– Если хочешь, просто Джонни, – промямлил он тихо, но более или менее разборчиво.

– Скромные новички всегда сидят одни. Мог бы подсесть ко мне, всё равно мои соседи по столу сегодня будто бы восстали из могил.

Он слабо улыбнулся, оценив шутку.

– А ты, видимо, нет?

– Я всегда выгляжу как восставший из могилы. Все давно привыкли. По мне незаметно? – я показал пальцем на неестественно яркие и болезненные синяки под глазами, из-за которых меня часто принимали за смертельно больного или наркомана.

Он прикрыл рот ладонью, как будто извиняясь. И потом действительно извинился:

– Прости.

– О чём ты? Я знаю о своих особенностях и принимаю их. Заметил, что я не назвал это «недостатками»? Потому что это не они. Мой недостаток – это характер, разве что. А какой у тебя недостаток?

Он замялся. Я ждал ответа и, положив руку на стол, подтолкнул к нему мандарин. Он почувствовал себя обязанным и вздохнул.

– Неприятная тема, – его голос стал жёстче. – Но, скорее всего, мой недостаток – нерешительность. Я всегда мечтал быть смелым и твёрдым, но иногда лучше не загадывать желаний…

Я кивнул. Джонатан взял мандарин и начал немного нервно чистить.

«И что у всех сегодня руки трясутся», – эта мысль заняла меня. Я поднял ладонь и посмотрел на неё. Забавно, но пальцы слегка дрожали. У меня с нервами тоже было не всё в порядке.

Я вздохнул, когда Джонатан не смог очистить мандарин, и забрал фрукт у парня. Сняв кожуру, раздражённо сморщил нос. Мне не нравился запах апельсинов и мандаринов – в нашем мире это можно было приравнять к нелюбви к котятам или вроде того. Но меня он бесил, и к тому же это провоцировалось тем, что когда-то у меня была на цитрусы аллергия. Джонатан поблагодарил и предложил дольку, но я отказался.

– Что же, я приглашаю тебя в следующий раз подсесть за вон тот столик ко мне, – я указал туда, где сидели Куины и Хэллебор. – Спасибо за беседу.

Я вернулся на своё обычное место. Отпив чаю, посмотрел в тарелки остальных: ничего не съедено. Коул так и сидел, словно с разряженной батарейкой, Дрю только выпил три чашки кофе, а Дэмиан поковырялся-поковырялся и бросил это занятие.

Я подошёл к нему и положил ладонь на плечо. Он поднял на меня взгляд тускло-голубых глаз, и я в который раз удивился красоте шрамов на его лице, шее, руках. Такие уродливые, но одновременно завораживающие.

– Идём, – я не посчитал нужным говорить ещё что-то. Эндрю и Дэмиан встали. Коул остался сидеть. Я дотронулся и до его плеча.

Он вздрогнул, поднял голову и поднялся на ноги.

Ему определённо нужен был сон.

* * *

После завтрака мы вернулись в комнаты. Уроки ещё не объявили, дело о пожаре не закрывали. И правильно делали – ведь преступник мог нанести новый удар.

Я, окликнув Джонатана в коридоре, позвал его посидеть с нами. Что делать в комнате в одиночестве? Он же, по словам Куина-младшего, живёт один.

Я провёл его к нам, где в комнатке уже собрались трое приятелей. Все они напряжённо смотрели на Джонни поначалу, но после Дрю еле заметно кивнул и пригласил его сесть, спросив разрешения у Коула. Хэллебор лишь отрешённо кивнул.

Я сел на свою кровать: шторка в комнату Коула, где сидели Дрю и Джонатан, была отдёрнута. Мы с Дэмианом устроились на моей постели, расположенной недалеко от окна. Джонатан смущённо смотрел в пол, не в силах ни улыбнуться, ни заговорить. Начал, по обыкновению, я.

– Ну и что молчите, как перед смертным одром? Я просто привёл гостя. Наверняка ему одиноко в своей комнате.

Дэмиан бросил на меня тяжёлый взгляд, но я его проигнорировал. Джонатан благодарно мне улыбнулся.

– Спасибо. Я уже покормил кошку, так что всё в норме.

– Прекрасно. Кстати, я слышал, как в столовой говорили о вертолёте, который прилетел ночью. Он охраняется. Думаю, вы сами слышали, да только…

Разумеется, уже ясно, что меня перебили. Радио, висевшее в коридорах, которое оповещало о важных и срочных новостях, загудело и изрекло голосом директора:

«Всем ученикам, учителям и сотрудникам лицея оставаться в тех комнатах и помещениях, где они находятся в данный момент. Будет произведен досмотр каждого человека и комнаты, находящихся в данном здании».

Голос умолк. Связь отключилась.

Коул уже начал засыпать сидя, но это объявление его слегка пробудило. Он нахмурился, морща веснушчатый нос:

– Да что за бред? Какой смысл в осмотре комнат и помещений? Преступник давно бы уже успел всё спрятать. И почему хозяин жилища не может пройти к себе? Ещё и не вызывают никуда. Тут сидеть! Что…

Я нетерпеливо прервал его.

– Хэллебор, если ты вспомнишь, наша школа абсолютно лишена логики, как и наше нынешнее положение, и в общем и целом – наш сегодняшний мир. Она мертва, как и все мы в душе. И не только. Так что давайте-ка успокоимся, к тому же прятать нам нечего. Верно?

Тем временем я подошёл к своему шкафчику, призвал тьму и спрятал в ней сигареты и увесистую папку с бумагами.

Дрю задумчиво кивнул. Дэмиан хмыкнул, оскалив зубы:

– Они не глупы и не настолько наивны. Неужели преступник действительно оставил бы при себе улики? Уже несколько дней прошло, от них давно можно было бы избавиться.

Коул лишь продолжал что-то раздражённо бурчать под нос. Из всех нас побледнел, я бы сказал, посинел, только один человек.

Джонни, будто бы ища что-то в кармане, внезапно встал. Его карие глаза сузились, на висках выступили капли пота.

– Джонатан? – позвал Дрю, внимательно вглядываясь в него. – Ты забыл что-то? Не бойся, думаю, они не тронут твою кошку.

Но новенький, слегка приоткрыв дрожащие губы, пытался что-то сказать. И не мог. Он держал руку в кармане своего свитера, который по дизайну был похож на толстовку. Дэмиан посмотрел на меня. Я кивнул.

Он встал, а Джонатан, не успев издать ни звука, в испуге прислонился к стене, отходя от него подальше. Дрю устало смотрел на брата, будто бы умоляя его не ввязываться в драку. Но на этот раз ничего не смог поделать.

Дэмиан схватил Джонатана за запястье руки, которая не была спрятана в кармане, и, заведя её над головой парня, прижал того к стенке, с ледяным, еле заметным наслаждением, промелькнувшим в глазах. Ему явно давно уже не хватало этих мелких стычек, хотя холода в его образе было намного больше. Он ненавидел принуждать слабых.

Дрю встал. Коул подался вперёд, упираясь руками в колени. Я поднялся.

– Показывай, что у тебя там, шизик.

Джонатан, едва дыша, дрожащей рукой достал маленький предмет из кармана.

Это была небольшая вытянутая коробочка, чуть больше спичечного коробка, чёрная, с серебристыми панелями, расположенными по бокам. Джонни, под давлением Дэмиана, который прижимал его к стене, протянул ему маленький предмет. Коул тоже встал, подошёл к Куину-младшему, принял от него отобранную вещицу, пока тот продолжал держать Джонатана, и направился к своему столу. Ненадолго задумался, потянулся рукой к старенькому планшету и, быстро что-то забив в поисковик, кивнул.

– Да, это именно то, о чём я думал. Новейшие технологии, которые ни одно научное сообщество не смогло объяснить. Вещь из разряда аномальной магии. Один одарённый учёный, получивший после произошедшего феномена способности и бессмертие, занялся разработкой подобных взрывчаток. Они построены не на активации, датчиках времени или вроде того. К подобной бомбе привязан пульт, и активируется он посредством перепада температур. Стоит лишь сильно нагреть либо охладить, и вуаля: взрывчатка своё дело знает.

Я театрально поаплодировал докладу Коула, поблагодарив его за информацию.

– Я-я… Клянусь…

– Клятвы, клятвы, клятвы, – пробормотал Дэмиан, оттолкнув Джонатана от стены и схватив его за запястье. – На хрен их. Новичок приезжает в наш грёбаный лицей и взрывает тут всё на… Я ведь говорил, что он психопат.

– Психопат и псих – разные вещи, Куин-младший, – заметил я, разглядывая испуганного до смерти Джонатана. Но, разумеется, как я и предполагал, выражение его лица изменилось тут же, как только сам Джонатан начал терять сознание. Кожа его стала как у трупа, а глаза в свете ламп будто бы стали выглядеть краснее.

– Я до вас ещё доберусь, – прошипел он, Райан III, как рассказывал Дэмиан, и выдохнул: – Отпусти меня… – Куин-младший только сильнее сжал его запястье.

– Райан ты или Джонатан, сил у тебя от этого не прибавится, хлюпик.

Коул продолжал разглядывать антинаучное изобретение усталыми от недосыпа, но заинтересованными глазами волка.

– Он ещё неиспользованный. Этот прибор.

Дрю вздрогнул, отрывая взгляд от Дэмиана и Райана-Джонатана. Рыжий верзила тоже отвёл взгляд в сторону местного киборга.

– Хочешь сказать, его… ещё можно активировать? И взрывчатка где-то в школе?

Коул покачал головой.

– Нет, – его руки снова мелко дрожали. – Я не имею ни малейшего понятия, где взрывчатка. Я знаю только то, что эта штука, окуни мы её, к примеру, в ледяную воду за окном, где-то запустит механизм. И кого-то, возможно, убьёт. И вопрос, бессмертного или нет, остаётся неразгаданным.

Дэмиан снова посмотрел на меня. Райан III рядом с ним продолжал ненавидяще, но с безумной улыбкой на губах пялиться в пол. Даже он не знал, что делать. Этот Райан.

– Отпусти его, – я потёр глаза.

Дрю посмотрел на меня с облегчением и лёгким непониманием. Коул бросил раздражённый взгляд.

– Какого чёрта, Олеан? Он может убить нас всех, если у него есть ещё подобные штуки. Или, что хуже, убить тех, кто этого, мать его, не переживёт.

Звучит.

– Не стоит торопиться, господа, – я улыбнулся, подойдя к Дэмиану, и вырвал из его ладони руку Райана III. – Злодей и глупец в свой же капкан попадёт.

– Прекрасно, а если он не глупец? – Коул положил прибор на стол, нервно взъерошил волосы и закрыл глаза.

– Тогда бы он спрятал свои устройства получше. Идиот. – Я подошёл к столу Коула и прикоснулся к пульту. Тьма опутала предмет и вскоре поглотила его. – Теперь эта штука лежит в известном лишь мне месте. В безопасности. Ни Райан, ни Джонатан его не увидят. А у парня ведь… Просто раздвоение личности. Может быть, Джонни и не знал о том, что его альтер-эго устроил всё это. Видели его лицо? Это же два разных человека.

Райан III, наконец-то обретя свободу, бросился к двери и выскочил в коридор. На прощание он обернулся и злобно улыбнулся мне.

А к нам тем временем уже приближались шаги.

Эта проверка была не такой уж бессмысленной.

* * *

Райана-Джонатана перехватили люди, прилетевшие на вертолете прошлой ночью. Запретили выходить из комнат, а он нарушил приказ. Райан III на допросе сменился сконфуженным и испуганным до слёз Джонатаном, который умолял его отпустить и заверял, что ничего не помнит. По крайней мере, так гласили слухи.

Дрю просил брата больше не пугать его так очередными вспышками ярости на кого бы то ни было.

Коул же читал что-то на своём планшете про подобные аномальные изобретения.

Пошёл дождь, размывая снег. С погодой явно не всё было в порядке: только что замерзала вода в море, а теперь уже шёл ливень. Половинчатое солнце не особо располагало к нормальной среде обитания.

Проверка прошла весьма глупо и сумбурно. Да, Джонатана поймали, осмотрели и ничего не нашли, разумеется.

Я листал бумаги, сидя за своим столом.

Волк, Северный Олень, Конь… Как интересно. Давно уже не получалось их посмотреть.

Акула, Лис, Призрак…

И самая интересная папка.

Ворон. На каждой странице виднелись зачёркивания, местами присутствовала куча непрофессиональных исправлений, бумаги нуждались в перепечатке. Информация вся была полностью или частично ложной.

Ничего у них на меня нет. Идиоты. Кретины. Тупицы!

Я улыбнулся, откладывая кучу папок. Коул был необычайно тихим с самого утра, а потому я решил навестить его – не перерезал ли он там себе ещё вены, и если да, то почему так долго не воскресает.

Я отдёрнул штору и увидел спину спящего за своим столом Коула под тускло горящей настольной лампой. Ему бы следовало сменить лампочку.

Он спал прямо на своих чертежах с новым механизмом, новым сердцем для нашей Солнечной системы.

Заглянув в чертёж, я заметил новую пометку сбоку: «Использовать а. м.»

Аномальную магию.

И почему ты раньше не додумался до этого, идиот? Или, возможно, он имел в виду свою конкретно магию? Ты даже не знаешь, какая она у тебя, Коэлло Хэллебор.

Зато я знаю.

Я, вынув из его кулака ручку, добавил рядом с последней надписью: «Информация».

Поколебавшись немного, я взял с кровати плед и накрыл им Коула, потому что собирался открыть окно, а от холода он проснётся и снова начнёт мне мешать.

Я закрыл штору, выключив предварительно настольную лампу, и подошёл к окну.

Но курить мне не хотелось. Я поморщился, отвернулся и лёг в постель.

Крики ворун и стук аномального дождя по крыше и земле успокаивали, усыпляя лучше всяких колыбельных.

Призрак

Я такой придурок.

Но после сегодняшнего я просто не мог не слушать. Не мог не подслушать.

Они точно обвинят меня. Они меня уничтожат.

Туманная и Крозье шли, укрытые ночной тьмой, судя по всему – патрулируя окрестности школы. Не уверен, входило ли это в их обязанности.

На башню поставили сторожить какого-то другого работника.

Я слушал.

– Мальчишка лжёт, – ворчал капитан, раздражённо почёсывая рыжую щетину. – Разумеется, с его способностями…

– Я говорила тебе это, Арчелл. Тебе лишь бы обвинять всех и вся.

– Я умею притворяться. Директор никогда бы не поверил тебе, напади мы оба на одного-единственного ученика. Да он вообще никому не верит.

– Вероятно. И правильно делает.

Крозье кивнул.

– Но только мы можем предположить намерения нашего поджигателя. Чёрт побери, и без того один любитель огня имелся, теперь ещё и взрыватель нашёлся. Да, скорее взрыватель, чем поджигатель.

– Перестань вести себя, как большинство тех, кого ты учишь.

– Никогда не был учителем. Всё ещё не привык, что надо быть умнее, чем ты есть на самом деле.

Туманная остановилась, глядя на здание школы.

– Мальчик умён. Нам его не победить. Чтобы он ни задумывал.

– Совсем недавно ты не была так пессимистична…

– Я не хочу недооценивать человека лишь из-за возраста. Ты понимаешь, это… то, чего все правительства всегда боялись. Подавить таких несложно, но невольно задумываешься: а не правы ли эти новаторы, новые умы, новые люди? Не правы ли они в своих убеждениях и целях, не боремся ли мы за неправое дело, а они – как раз за правое?

Крозье засмеялся. Туманная, явно недовольная реакцией, отвернулась.

– Возможно. Но менять курс лично я не собираюсь. Твоё дело, чью сторону выбирать.

Он тоже развернулся и пошёл в сторону чёрного выхода из школы.

Я остался возле Туманной. Она сжала зубы, выдохнула и тихо прошептала:

– Половина солнца. Кажется, вместе с ней ровно столько же осталось от наших сердец.

И ушла, не обращая внимания на холод и ливень, скользя дальше вдоль стен школы и размышляя, может ли новый мир сожрать сердца всех его обитателей целиком.

Я не знал, о чём она думает, но после её шёпота невольно погрузился в те же мысли.

А после очнулся в своём теле в комнате, чувствуя, как кошка свернулась под боком, тихо посапывая под шум зимнего дождя.

XII

Солнечные псы

Белый (?) Ворон

Мне было интересно, почему именно «Волк».

Из-за цвета глаз?

Или, может быть, собачьей верности, но лёгкой волчьей отчужденности? Как стайные волки. И волки-одиночки.

Он себя ещё не выбрал.

Не выбрал. Нет.

Я не уверен, когда сам решил всё для себя. О себе. Про себя. Когда я решил, что кличка птицы, которая в древних мифах и сказках – предвестник смерти, это то, что надо, хотя изначально даже не я её себе дал? Почему я пришёл к этому, к согласию? Что меня до этого довело? Кто спровоцировал такие сильные изменения в моей личности?

Кто-то выбирает одного-единственного человека, если вдруг задастся этим вопросом. Кто-то – общество, будь оно неладно. А кто-то выбирает самого себя.

Я выбрал – всю жизнь.

Забавно в этом, правда, то, что я на этот вопрос ответил не себе.

Я задавал его себе множество раз, а ответа не находилось. В те полузабытые для меня времена, которые будто бы были и происходили тысячу лет назад, он спросил меня:

«Кто тебя так изменил? Кто спровоцировал?»

Незнающий подумал бы сейчас о Хэллеборе. О его странной кличке, о которой он сам даже не догадывается.

Нет. Нет. Мои мысли скачут, бесятся в урагане и погибают, если я думаю без сигареты в руках.

Сейчас у меня её не было.

Потому воспоминания не хотели укладываться в один ряд.

Полезно иногда посходить с ума.

Думал я о другом. Времена, когда не было никаких Коулов, лицеев, даже чёртовой начавшей становиться реальностью «антиутопии», не побоюсь полностью раздеть и посмеяться над этим оголённым словом в своём подсознании.

Тогда было ничего не понятно.

Тогда был вопрос.

«Не заслужил?»

Чего не заслужил? Не буду томить самого себя. Это слово, правда, намного хуже «антиутопии». Оно такое мерзко-приторное, как если обычно ты пьёшь чай без сахара, а в гостях тебе насыпают аж три ложки. И тебе приходится пить. Потому что тогда ты ещё относительно понимаешь, зачем тебе притворяться перед другими хорошим.

Пытаться.

Пытаться делать это.

Так что за слово-то? Счастье.

Да, чёртово, сладковато-солнечное, как жаркий летний день, когда наше светило ещё было целым, раздражающе обжигающее кожу словечко.

В моём понимании вот что это такое – «счастье».

Теперь.

А когда-то я думал о нём скорее как о море. Как о тихом лесу в четыре утра.

Не важно.

Был тогда этот вопрос, теперь же я хочу вернуться к предыдущему.

Который задавал себе я, но ответить смог лишь тогда, когда спросил кто-то другой. Он спросил.

Я погружаюсь в воспоминания, не боясь того, что будет дальше.

Ведь это уже было. Иногда надо вспоминать. Просто чтобы не забывать, насколько ты заслуживаешь всех ненавидеть.

– Кто стал провокатором?

Я думал недолго. Кто толкнул меня стать другим. Почему я изменился. Да. Почему? Бессмертие? Рушившийся вокруг нас мир? Окружающие, такие же разрушающиеся люди?

Я ответил, не затягивая паузу. Иначе он задал бы другой вопрос. Или начал бы говорить о погоде. Что за идиот.

– Скорее всего, вся жизнь была провокатором.

Он задумчиво кивнул.

Этот идиот.

Имя ещё у него было забавное – «солнечный» означает.

Он говорил, это судьба.

Верил в неё. Что всё связано и что мы встретились, потому что так велели звёзды.

Фаталист.

Что моё имя, означающее смертельный яд, и его, означающее солнце, – это всё и стало причиной апокалипсиса.

Яд отравил солнце.

Я смеялся, когда слушал это.

А когда был один, думал. Думал: и правда.

Совпадения забавные.

Если их не существует, я не могу сказать, за что так вышло. Именно «за что». Не «почему».

Мои родители дали мне это имя, как прекрасному цветку. А то, что он смертелен, – ну слишком поэтично, не смогли удержаться.

Кто бы мог подумать.

Что поэзия убивает.

Людей. Солнце.

Не помню точно, о чём мы говорили после. Но он отозвался мне собственной историей.

И вспоминаю я только то, что именно ответил ему на собственный вопрос. Вопрос, который прозвучал из его уст, хотя вертелся в уме всегда только у меня.

Так и бывает с людьми. Один думает, думает, а сказать не может.

А другой хоть раз подумал об этом? Вряд ли. Скажет и не запнётся.

Ценности для каждого разные.

Думаю, он всё ещё винит во всем меня.

Яд. Да.

Всем плевать, почему ты яд. Факт один: ты убиваешь.

Я убивал.

В каком смысле – прямом или переносном, тогда я ещё не знал. Но был уверен в одном: себя в гроб я заколотил уже давно.

Шум. Коул выходит из-за шторы, смотрит на меня.

Я смотрю на него.

Воистину волчьи глаза. Похожи на глаза моего отца Эйна.

Странное совпадение.

Совпадение. Совпадение…

Как они достали.

Он проходит через всю комнату. Встаёт напротив. Смотрит на меня.

Я лежу на кровати: ноги положив на подушку, голову – в изножье. Волосы у меня разметались в разные стороны. В последнее время они начали слегка ломаться. Коул говорит:

– Джонатан.

Я разглядываю синяки под его глазами, которым до моих ещё далеко, но, если он не перестанет копировать поведением и отсутствием сна меня и дальше, скоро догонит.

Впрочем, это лишь мысленные шутки. На самом деле таких, как у меня, синяков ему не заполучить.

Я же не только псих, но и просто больной.

Больной. Не только на всю голову.

Мне нравилось себя так называть. Это приносило нездоровое удовольствие.

Больной.

В прямом или переносном смысле – я тогда ещё не знал…

– Что с ним?

Коул садится на стул. Ноги у него дрожат. И руки.

Я невольно снова вспоминаю другого человека. Сосед кладёт ладони на мой стол и сжимает кулаки.

На меня уже не смотрит.

Ему страшно.

– Ты его боишься, что ли? – сжимаю зубы. Хотелось бы ухмыльнуться и рассмеяться ему в лицо, но я не могу. Он потревожил меня не вовремя. Когда мысли были такими, и были они такими без сигареты. Я мог бы прикончить его сейчас за неверные слова.

Он это знал. А ещё знал то, что я в курсе, кого он боится на самом деле.

Коул тяжело выдохнул. Я видел, как его тошнит. У него даже лицо позеленело. Я огляделся по сторонам, раздумывая, успеет ли он добежать до унитаза.

– Будь честен, – вижу, как он поднимает на меня взгляд, но, столкнувшись с моими, свои глаза снова опускает. Как ребёнок перед взрослым. – Ты всё понимаешь.

Я улыбнулся ему.

От этой гримасы самому стало неприятно.

Я не помнил точно, когда научился так неприятно ухмыляться.

Как будто бы улыбаешься ты только потому, что тебе так рот разрезали. Или потому, что подавился лимоном и сейчас собираешься вырезать ножницами язык человеку, который заставил тебя это сделать.

Странные сравнения.

Я обозвал себя долбанутым, шёпотом.

– Я предельно честен с тобой, Хэллебор…

И снова эти судьбы.

Хэллебор.

Снова растение. Морозник.

Никогда не стоит искать в интернете значение имён своих знакомых. Будешь разочарован.

Вычитал, что морозник – растение, которым в древности лечили безумие.

Я ухмыльнулся этому факту.

Вот так подходящее имя. Да ему самому сейчас не помешало бы принять этого морозника, да побольше.

Да, вот так вот надо выбирать имена. Правда, разница между нами огромная. Мне дали имя при рождении. Он же приобрел свою фамилию задолго до него. Он уже был Хэллебором, всегда. И навсегда им останется.

Я продолжил.

– …Так что перестань нести чушь, выбирайся из своей необъяснимой внезапной депрессии и иди учить Куинов математике. Совсем от рук отбились в силу отсутствия уроков.

Он поднял глаза. Снова. На этот раз не отвёл.

Не люблю этого. Знаю, что всегда надо выдерживать чужой взгляд. Иначе проиграл. Сразу же. Но я ненавижу смотреть в душу. Или как там это ещё называют.

– Олеан, – он замолчал. Ненавижу, когда просто произносят моё имя, как факт, как приветствие или что это вообще? В чём смысл предложения? Ни начала у него, ни конца.

Он тоже любил так делать.

Я раздражённо сел, уперев локти в колени.

– Что, Коул?

Молчание.

Ненавижу.

Говорят, что такие, как я – необщительные, это они разговаривать с людьми не умеют.

Ложь.

Не умеют такие, как Коул. Те, кто легко болтает о простом, повседневном или о том, что им интересно, – вроде науки, но когда дело доходит до разговоров по душам… Нет. Лучше даже не пытаться. Только нервы. Нервы тратишь на этих детишек, не научившихся понимать не только других, но и себя.

– Не надо.

Он встал, задвинул стул и ушёл к себе.

Вот так просто.

Ушёл.

Стульчик подвинул.

И всё.

Я какое-то время смотрел на задвинутый стул. В голове было пусто. А потом, когда вдруг пришло осознание, что он тупо убежал от меня, я встал с кровати, сам прошёл на половину комнаты Коула, где он уже сидел и пялился в свои чертежи, приблизился к нему, дотронулся одной рукой до его горла, затем второй и сдавил. Он схватил меня за запястья и начал задыхаться. В глазах у меня потемнело.

Дальше всё происходило ужасно медленно. Хэллебор никак не хотел умирать, пытался вырваться, ударить. Медленно. Очень медленно. Я видел его волчий взгляд и то, как он не может спастись от простого ворона. Который может выклевать тебе глаза. Чувствовал пульсирующую вену на его шее под своими пальцами. Жизнь. Течёт. Переливается.

И, разумеется, конечна. Но с нами ли? С людьми в этом лицее?

Совпадения.

Именно в этот момент Аарон Мейерхольд и Генри Лаллукка решили зайти к нам в комнату за ещё одной пачкой сигарет, именно чёртов Аарон оттащил меня от задыхающегося Коула, именно Генри растерянно рылся в своём рюкзаке в поисках ингалятора, ведь тот всегда у него есть, так как Лаллукка страдает от астмы.

Чёртовой. Астмы. Совпадения.

Или же вселенная ненавидит меня.

Аарон прижимает меня к себе, больно и крепко держа за запястья: не вырваться, не пнуть. Я пытаюсь отдышаться, будто душили не Коула, а меня самого.

Генри, школьник с крашеными, но уже несколько выцветшими красными кучерявыми волосами, помогает Хэллебору получить порцию воздуха.

Начали они, чёрт возьми, делать карманные ингаляторы, в которые можно как вливать нужное астматику лекарство, так и опустошать прибор с целью помочь пациенту получить нужную порцию воздуха. Например, если оказался в горящем здании.

Грёбаные учёные.

Я перестаю дёргаться, слушая, как размеренно стучит сердце Аарона, который абсолютно спокойно стоит и смотрит на меня, не ослабляя хватки. Всё вообще было как-то спокойно и медленно. Слишком. Только не для Коула.

Аарон молчит. Или… нет.

Только теперь, когда кровь перестает стучать в ушах, я слышу его тихий шёпот:

– Не надо. Не надо.

Я вспоминаю, из-за чего так сильно взбесился.

«Не надо».

Им не совсем понятно, что произошло.

Не прошу отпустить меня. Знаю, что не отпустит, пока этого не разрешит сам Коул.

Смотрю на соседа. А он – на меня, хоть и обращается к Генри, рассыпаясь в благодарностях за помощь.

Смотрю. Сверлю. Душу. Взглядом. Насколько это было возможным.

Он трёт горло. Ему больно. В звериных глазах море страха. Его загнали в угол. Волка поймали. Волка потрепали за уши.

Генри заботливо придерживает его за плечи и что-то без умолку тараторит, говорит и говорит, испуганно и в панике. Теперь Аарон произносит «не надо» громче и не мне.

– Не надо, Генри. Успокойся сам. Вечно ты психуешь в таких ситуациях. Пора бы уже привыкнуть. – Финн забавно шмыгает носом и отвечает:

– Но, А-арон! – он раздражающе растягивал первые буквы имени своего брата. – Он же… чуть его не убил! – уже обращается ко мне. – Ты просто чудовище. Хуже Вейдера! Хуже Джоффри! Позор какой, надо рассказать учителям…

– Нет, – прерывает его Аарон. Он держит меня слабее, но я всё ещё не пытаюсь вырваться. Мейерхольд намного выше, я рядом с ним, как кошка возле тибетского мастифа.

И раздумываю над словами Генри. Такие древние картины вспомнил…

Аарон продолжает:

– Не лезь в чужие дела.

– Но он же его чуть не…

– Я тоже убивал тебя, – Аарону, видимо, скрывать нечего. – Было приятно.

– Ну спасибо! – Генри шумно выдыхает, и у него смешно краснеют уши. – Просто ужас… Да, ладно, это ваше дело. Ваше дело.

У него дурацкие браслеты на руках и исцарапанная кожа. Я присматриваюсь и замечаю шрамы, выглядывающие из-под джемпера. У Аарона такие же. Я знал.

Коул молчит. Наконец он смотрит на Мейерхольда. Всё ещё трёт шею.

– Отпусти его.

Аарон не переспрашивает. Он освобождает меня из захвата, и я опускаю руки, демонстративно растирая запястья, пускай и не нуждаюсь в этом. Хэллебор смотрит на меня. Я пытаюсь улыбнуться в ответ. Хотя бы гадко. Не чтобы утешить. Чтобы напомнить. Чтобы молчал.

Но вместо этого я делаю другое.

Подхожу. Он отступает назад с каждым моим шагом вперёд. Хлопаю соседа по плечу и опускаю голову.

– Извини, Коэлло, – он чуть дрожит. – Не знаю, что на меня нашло.

Я поднимаю глаза. Так, чтобы моё лицо видел только он.

И улыбаюсь.

Не гаденько. Обычно. Обычная улыбка. Вымученная, может быть. Но улыбка.

Улыбаюсь ему.

Он смотрит мне в глаза.

Всё понял.

– Ничего, – подумав, добавляет: – С тебя бутылка сока из аппарата в столовой.

Я киваю.

Генри облегчённо вздыхает.

Аарон наблюдает.

Я отпускаю его плечо. Возвращаюсь к своему столу. Достаю пачку сигарет из ящика. И отдаю их Мейерхольду.

Бесплатно.

Он молча наблюдает за мной. Не спрашивает, нужны ли мне деньги.

Умён. Я это вижу. Он тоже видит меня.

Потому берёт. Тянет Генри за рукав, и тот что-то ещё лопочет вслед, упоминая снова каких-то древних персонажей из древних историй, и после его ор стихает вдали.

Я закрываю за ними дверь.

Раздумываю.

Захожу в тень. Смотрю в сторону, на Коула. Он стоит у себя. Потирает шею. Смотрит мне под ноги. После хмурится. Бросает в лицо:

– Ты полный псих.

Я соглашаюсь. Молча.

Псих. Да.

– А ты слабак.

Достаю до темноты рукой. Прячусь в неё. Таю в её ледяной пустоте. Прохожу внутрь.

Комната исчезает. Коул исчезает. Лицей исчезает.

Всё отправляется в пекло.

Создаю в голове образ. Точнее, воссоздаю.

Руки чешутся. Но я думаю только об образе места.

Скольжу по теням, не открывая глаз. Прочь отсюда, прочь, прочь, прочь, в тенях и вдаль, прочь, подальше отсюда, туда, где началось разрушение, туда, где потерялись ориентиры.

И вот я стою под деревом.

Небольшой двор. Далеко уже не остров и не лицей. Испуганная собака лает на меня, взявшегося из ниоткуда в темноте. Я улыбаюсь ей. И слышу, как гремит гром.

Вовремя.

Дурацкая необъяснимая погода.

Лежит иней. Гремит гром. Всё странно. Дождь ещё не начинается.

Я подхожу к дому. Смотрю вверх, на балкон одной из квартир. Размышляю.

Вспоминаю.

Задыхаюсь.

Я.

Собака лает на этот раз уже на гром. Я молча понимаю её страхи, молча же принимаю эту безрассудную смелость. Лаять на небо… На природу.

Да. Коул был похож на пса. На волка.

Так бросается на то, что может его убить.

Безрассудно. Глупо.

Я смотрю сквозь балкон. В комнате горит свет.

Он выходит, потому что чувствует. Смотрит.

Я стою внизу. Улыбаюсь.

Он боится.

Как Коул.

Боится.

И тоже задыхается.

Все мы задыхаемся. Всё задыхается.

Особенно тут. В городе. Он душит. Тут меньше воздуха, чем там, на острове. Тут его надо покупать. Респираторы, вернее.

Иначе точно задохнёшься.

На самом деле это лишь вредит здоровью. Примерно как никотин.

Человек из далекого-далекого прошлого смотрит на меня, а я на него. И я размышляю над тем, что он иногда хотел меня убить.

Я его – никогда.

Злился? Да. Ненавидел? Может быть.

А убить хотел лишь он меня. Не наоборот.

Я предлагаю.

– Убьёшь меня?

Он открывает окно, хватается трясущимися руками за раму. Улыбаюсь. Как тогда Коулу. Но более искренне. Может быть, я бы заплакал.

Может быть.

Он молчит. Молчит, а глаза у него человеческие, не волчьи, не ледяные – тёплые, зелёные, тоже молчат. Ничего в них не отражается для меня, и одновременно отражается всё, что было.

Почему я пришёл сюда? Не знаю. Сознание само принесло.

Ответа я не получил. Разворачиваюсь. Медленно бреду прочь. Гром отвечает мне вместо моего слушателя.

Но за ним повторяет и «солнечный»:

– Ты сам сделал это, – голос у него тоже дрожит. Он тоже мог бы заплакать. Мог бы. – И я тебе в этом помог.

Я думаю.

Верно. Да. Он прав.

Он помог мне в этом.

Оборачиваюсь. Разглядываю знакомое лицо.

Смертный.

Тот, кто может умереть. Кого легко убить. Кто умрёт навсегда.

Умрёт.

Смертный человек. Таких нет в лицее. У простых людей иные лица. Смотрят они по-другому. Боятся чуть больше либо не боятся совсем. И ещё выглядят болезненно и с тем же – куда более живыми.

Впрочем, они и были живыми.

Мы – нет. Из лицея – нет.

– Конечно, сам сделал. Какая мне разница? – отвечаю, сам слегка запинаясь. Но беру себя в руки. – Я же бессмертный.

Эта фраза.

Он помнит.

Слышу в его голосе слёзы.

– Прости…

Машу рукой. На прощание.

Больше не вернусь.

Только вспоминать.

Вспоминать можно, не навещая могилу.

Он смотрит вслед. Чувствую. Чувствую, как ненавидит меня за то, что пришёл. Напомнил о себе. И себя ненавидит. Потому что слабак.

Слабак. Такой же. Слабак.

Ненавижу их.

Слабых.

Они мучают этим других. Своей слабостью. Неспособностью принять. Понять. Они мучают.

Сами того не желая. Из лучших побуждений. А в итоге… только для себя. Да. Слабые. А не слаб ли я?

Я выглядел жалко. Идя мимо лающей псины прочь по когда-то знакомой улице, прочь от когда-то знакомой жизни. Прочь. Под раскаты грома. Без дождя.

Было сухо.

Дождь всё выплакал ещё вчера.

Собака замолкает. Окно закрывается.

И гаснет свет.

Гасну с ним и я.

Призрак

В кабинете было душновато. Странно. Не понять мне этой новой погоды. Ничего вообще не понятно, на самом-то деле…

Я ёрзал на стуле. Но директор и Крозье внимательно следили за мной. Вернее, пристально следил только Крозье, директор же листал бумаги. К слову, новые. Недавно распечатанные. Я слышал, что старые пропали. И знаю об этом только я, конечно. Я ужасен… Подслушивать плохо.

– Что же, молодой человек, – директор всегда выглядит усталым. Эта работа явно не доставляла ему удовольствия. – Вы сказали нам, что примерно предполагаете, кто устроил пожар. Откуда подобные сведения? И да, вы же в курсе, что сами являетесь подозреваемым? Не вижу смысла скрывать это, – добавил он, когда на него выразительно посмотрел Крозье.

Я кивнул. Сглотнул.

– Конечно, – я снова киваю. – Да. Но я хочу… Хочу просто помочь вам. Если моя информация неверна – вы всё равно сможете найти виновного.

Директор кивает. Что означает: «продолжай».

– В общем, незадолго до того, как начался пожар… Я видел. Ну, видел кое-кого. Странного… Мне показалось это странным. Я тогда не обратил особого внимания, потом только понял, насколько всё странно…

Очень много слов «странно». Я переборщил. Да и врать я учился прямо на ходу. Но всё же говорить правду о том, как именно я увидел то, о чём хотел рассказать, – глупо.

– Ну, я случайно заметил, что один из учеников был на этаже, где, как позже выяснилось, и обнаружили очаг возгорания. Туда уже давно никто не ходил, да? Этот этаж ведь служебный.

Кивок. «Продолжай».

– В общем, я не видел лица, ничего не видел… Но я могу сказать точно: мантия Сов и довольно светлые волосы. Не очень высокого роста, по-моему, но я не уверен…

Крозье и директор переглянулись.

Учитель по выживанию мерзко улыбнулся.

Но директор снова посмотрел на меня.

– Один вопрос, Джонатан. Что вы сами забыли на том этаже?

Я почувствовал, как пересохло во рту. И, запинаясь, промямлил:

– Моя… способность… иногда меня выкидывает из моего тела, и я брожу, как привидение, непонятно где… Вот.

Директор задумался, поскрёб ногтем стол, а после взял трубку и набрал номер.

– Здравствуйте. Да, найдите и пригласите ко мне, пожалуйста, Александру Преображенскую.

Крозье как-то изменился в лице. Я слегка побледнел.

Она сестра Гоголя? Который прославился на весь лицей? Гоголя…

Я почувствовал мурашки по коже.

Гоголь. Поджоги. Как же много огня в историях всех бессмертных…

Директор посмотрел на учителя.

– Гоголь ведь всегда был с вами, так, мистер Крозье? Только вот… – он замолчал, глядя на меня. – Не думаю, что вы смогли бы опознать её, так что вы свободны. Спасибо за информацию, юноша, и да… – он слабо, устало и еле заметно улыбнулся мне. – Ничего не бойтесь.

Я сглотнул.

Да. Не бояться было тяжело.

Встал. И вышел.

Разумеется. Сестра Гоголя. Она же могла помогать ему…

Я задумался. Там было темно. Может быть, я неверно разглядел? Могли ли волосы быть не светлыми или, к примеру, накидка вовсе не прислужников Сов, а простая мантия?

Не важно. Они допросят эту девушку, и если она невиновна – всё в порядке.

Но я задумался о другом.

Райан.

Я. Другой я.

Он… он же мог.

Мог.

Мог ли он?

Райан?

«Райан Третий, придурок жалкий, – смешок. – Чего мечешься? Свалил всю вину на другого и радуйся».

«Но ведь это же не ты? Не ты устроил поджог? Как ты мог? Зачем, Райан?» – разум кипит.

«А зачем ты спрашиваешь? Ты всё равно никогда не мог ответить на собственные вопросы».

«Но ты – это не я. Ты – не я».

«О, тупица. Как же ты ничтожен. Конечно же, я – это ты. Хватит нюни распускать. Ты отделаешься от всего этого. И мы будем невиновны».

Я шёл по коридору, разрываясь от непонимания и недоумения. Плёлся, разглядывая пол и продолжая беседу, как вдруг понял, что надо следить за дорогой, и был прав: почти врезался в рыжего парня, который заставил меня тогда вытащить тот самый злополучный предмет из кармана.

Побледнел.

Я, конечно, не он.

Рыжий верзила смотрел сурово. Но не злобно. Я удивился. Даже как-то хитро. Хмыкнул.

– От директора идёшь? Надеюсь, не наговорил глупостей.

Он не вёл себя так, будто бы мог мне угрожать. Испытывать отвращение. Нет. Он просто прошёл мимо.

Я не смотрел вслед. Отвернулся и поплёлся быстрее к себе. Лишь бы скорее добраться!

Но Дэмиан Куин окликнул кого-то, и только придя в комнату, я понял, что он обратился именно ко мне, а также понял, что значили его слова.

«Берегись огня!»

Я облокотился на дверь и стукнулся об неё головой.

XIII

Ещё безумнее можно стать всегда

Волк

Я хотел забыться. Куда-нибудь исчезнуть, раствориться, отдохнуть от бытия. И если обычные люди могут устроить себе это, мы не могли.

Никакого покоя для бессмертных. Никакой гибели.

Я тупо смотрел в чертёж, и, наконец осознав, что у меня не выйдет сейчас думать, я взял со стола бутылку с водой, отпил и решил выйти. Видеть эту комнату не хотелось. А тем более чувствовать запах Олеана, чувствовать его руки на своём горле.

Я так жалок и нерешителен. Просто мусор. Да, мусор, и все остальные смотрят на меня так же. Они видят, что я беспомощен, особенно перед ла Бэйлом, чувствуют это. А его боятся. Все его боятся. Даже когда он улыбается. Или вообще ничего не делает. Он был страшный сам по себе. Бывают такие люди.

Хоть я и не был уверен, что слово «люди» для нас вообще теперь подходило.

Совершенно не уверен.

И кем же мы были?

Переодевшись в более тёплую одежду: свитер и плотные джинсы, я выбрался из комнаты, прикрыв шторой «свою сторону». Взял ключи, отворил дверь в коридор и вышел. Без сумки, без каких-либо ненужных вещей. Я просто хотел отвлечься.

Особенно неприятна подобная школа тем, что ты совершенно не можешь побыть в одиночестве. Я вспомнил о своём родном гнезде – мать всегда дома, отец всегда отсутствует. Да, она часто заходила ко мне, просила починить то, помочь с этим, сходить в магазин. Да, в покое она меня не оставляла, но иногда их обоих не было дома, и я оказывался предоставлен сам себе. И мне это нравилось. Чувствовать приятное одиночество, спокойствие и тишину.

Кто-то называл меня общительным. Тем, кто не может без этого.

Но теперь я понимал.

Я скучал по той тишине. Тому молчанию. Одиночеству.

Ведь теперь рядом всегда дышал Олеан. И воздух он весь забирал себе.

Впрочем, кажется, ему самому кислорода не хватало.

Я бросил взгляд на учителя физики, выходящего из другого коридора. В память врезалась сцена пожара, когда физик вышел вместе с соседом наружу, и как я был рад его видеть.

Рад. Я был рад. Видеть Олеана.

Сейчас это казалось смешным.

А ведь прошло не так много времени. И что-то важное от меня ускользало…

Физик ухмыльнулся и остановил меня. У него были длинные волнистые волосы, ведь до получения абонемента на бессмертие он играл в небольшой рок-группе и сейчас всё ещё придерживался чего-то вроде своего олдфаговского стиля. Я криво улыбнулся, но он не обратил на это внимания и начал:

– Плохо помню ваше имя, но не суть. Только что был на собрании учителей, ух, жуткая скука, однако решено было возобновить занятия. Только не основные, а дополнительные, которым вас должны были бы уже давно обучить… Хотите спросить, почему я говорю это вам? А всё элементарно: хочу кое-кому насолить, так что вперёд и с песней, можете распустить слушок, молодой человек.

Я непонимающе выгнул бровь, но затем улыбнулся ещё раз.

– Я плохой сплетник.

– Да бросьте! Вы подросток, выглядите довольно злобно – рождены были для этой работы.

Учитель говорил с учениками на «вы» в шутливой манере, также называя на уроках нас господами. Он делал это не через силу, как Крозье, а будто бы даже торжественно.

– Хорошо. Расскажу своим друзьям об этом.

– Превосходно, – он ухмыльнулся и, не оборачиваясь на прощание, ушёл восвояси. Я же глянул ему вслед и снова направился к выходу. На улицу. Днём гулять не запрещалось.

Значит, сегодня последний день халявы. Я ударился в размышления, почёсывая себя за ухом.

Начнутся уроки контроля аномальной магии? Нам расскажут больше о нашем бессмертии? Предназначении?

На этом мои мысли перенеслись в прошлое, когда Дэмиан поведал, что ему удалось подслушать. Наши нескончаемые жизни хотят использовать для машины, которая поможет спасти человечество.

И это абсолютно бесчеловечный метод спасения людей, если на то пошло. Я должен был как-то предотвратить это, но что я мог? Мне даже ещё нет шестнадцати. И слишком мало знаний и опыта для того, чтобы спасать мир. И пускай я знаю довольно много, пускай я не круглый неудачник, какой бы порой это ни казалось истиной, мой план с искусственным солнцем радовал меня всё меньше и меньше.

Я добрался до выхода на улицу и остановился. Приложил руку к своему сердцу. Искусственному. К механизму.

Так смешно, что эту часть тела ассоциируют с душой, с чем-то глубоким и важным для человека. «Чувствуй своим сердцем» или «слушай своё сердце». А на деле это лишь обычный орган, качающий кровь. Важный, несомненно, но душу он никак не затрагивает.

И всё равно меня напрягало, что я обладаю механическим сердцем.

Спасибо моему отцу хотя бы за то, что оно у меня есть. Они с матерью потратили почти все сбережения на этот чёртов прибор, который ещё и менять надо каждые четыре года.

Я прикинул, когда была последняя операция. Кажется, года три назад, когда мне было двенадцать.

У меня ещё год. А что дальше? Что делать дальше, если нас не отпускают с этого острова, и что будет со мной, если его вырвать, учитывая то, что я не могу умереть? Я окажусь в вечной коме? Выпаду из этого мира? Не буду гнить, но буду мёртв до получения нового сердца?

Я задумался над этим. И мне даже захотелось попробовать. Я нажал на грудь сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

Но одумался.

Я думал сейчас так же, как и Олеан.

Этими ужасами.

Этими желаниями разрушать.

Я поморщился.

Ввёл дневной код, открыл дверь и вышел на улицу. Морозный воздух слегка помог мне почувствовать себя легче. Не таким забитым, запылённым и сломленным.

Однако свежий ветер в данной ситуации полностью живым себя ощутить не даст.

Я шагнул на холодную землю, покрытую инеем, так как снег слегка размыло необычным зимним дождём. Изучив эти явления, я логично пришёл к выводу, что они связаны с отсутствием у солнца его половины. А точнее, их причиной являются осадки и аномалии, которые с собой принесла катастрофа. Молодец, Коул, прекрасные выводы. Прекрасные очевидные выводы, кретин.

Я поднял глаза на лицей. Это здание по сути больше похоже не на школу, а на мрачный замок, где вместо простого подземелья – пыточные камеры. Мой взгляд остановился на окне нашей комнаты: она расположена прямо в одной из башен, довольно высоко. Створки было распахнуты, и оттуда на меня смотрел Олеан, стряхивая пепел в воду. Мы стояли достаточно далеко, потому что наша с ним комната находилась прямо напротив моря, на краю острова, а выход из «за́́мка» лицея вёл на стадион, который, соответственно, был расположен на другом конце этого проклятого куска земли.

Но мы с ним друг друга видели.

А ведь его не было в комнате со вчерашнего вечера. Должно быть, он снова куда-то переместился и только сейчас вернулся, и я не понимал.

Не понимал, зачем он возвращается. Если он единственный, кто реально может сбежать отсюда.

И кто постоянно это делает.

В его случае это даже не побег. Он будто бы уходил из дома прогуляться с друзьями.

И в нём что-то изменилось. Но что – я понять не мог.

Я развернулся и направился в сторону стадиона. Хотелось дойти до другой части острова, туда, где находился «пляж», и нет, мы там не купались. Некогда было ещё – нас привезли к концу лета, но уже холодало, да и в целом климат здесь не слишком располагающий к заплывам. Просто в этом месте был песок, а не обычная земля, а на нём всегда приятно посидеть и полюбоваться пустынной далью моря.

Я шёл, и мимо всего пару раз прогуливались какие-то ребята, где-то мелькали сторожа. Я проскользнул мимо стадиона и, добравшись до пляжа, глубоко выдохнул, а потом побежал. Раскинув руки, я упал в песок на спину и уставился в небо.

Где-то взмыли чайки, крича на своём языке птичьи ругательства…

Мне нравился шум моря. До этого я почти никогда его не видел вблизи.

Это я тут любил. И когда скучал по дому, не знал, что мне делать дальше, путался – я приходил сюда. Море умело слушать. Даже если ты не говорил.

Особенно если ты не говорил.

Я пролежал так полчаса. Мог бы и час, если бы мне не стало холодно. Впрочем, это меня волновало сейчас меньше всего. Заботило другое.

То, что это место придётся покинуть. Иначе нас всех превратят в топливо.

Призрак

Я чувствовал себя уже достаточно неуютно оттого, что вечно подслушиваю.

Но это было важно.

Мне надо знать.

Ту девушку, Александру, вызвали к директору ещё вчера, когда я рассказал о том, что видел. И сегодня снова вёлся допрос с её участием.

– Так вы говорите, что никогда не были в комнате, которую мы описываем?

Саша, как её все называли, кивнула. Выглядела она усталой и напряжённой.

– Нет, я не была там. И мой брат тут ни при чём. Он же всё время был с вами. Был с вами…

Директор кивнул. Рядом стояли Крозье и на этот раз Туманная. Больше учителей не было.

Я отошёл в тень, когда суровая женщина бросила на меня взгляд, но, ничего не заподозрив, снова посмотрела на ученицу.

Директор вздохнул.

– У нас и действительно нет никаких сведений. Пожарная тревога не сработала, камеры в тот момент были обесточены. Просто безумие. Такое мог сделать только тот, у кого есть доступ ко всему оборудованию. Как ваш брат, юная леди.

Александра поджала губы. Она не знала, что ответить.

– Да, разумеется. А кроме моего брата, работающего на ваших Сов, как раб, доступ есть у всех учителей.

Директор некоторое время раздумывал. Сцепив руки в замок, он ответил своим обычным, безумно усталым тоном:

– Не у всех, дорогая. Не у всех.

Александра внимательно посмотрела на Крозье и Туманную, но быстро опустила взгляд обратно в стол.

Она поняла.

Допуск есть только у этих троих и их подчинённых. Включая Бенджамина, помощника Крозье.

Девушка молчала.

Но тишину нарушил стук в дверь. Директор задумчиво пригласил войти, хоть и знал, что не особо этично впускать посторонних на своеобразный допрос.

Но когда дверь открылась, за ней показалась рыжая макушка. Я вздрогнул, отступив назад.

Это был Дэмиан.

Он помахал рукой, в которой держал небольшой предмет.

– Здрасте. А я тут нашёл кое-что. Когда мы с Джонни встретились в коридоре, у него выпало это, а он и не заметил. Куда-то торопился. Я хотел его вернуть, да только не знаю, в какой комнате он живёт…

Я внимательно смотрел на предмет. Это был тот самый пульт, который он отобрал у меня в комнате Олеана и его соседа.

Я был не в своём теле, но почувствовал, как трясутся бесплотные коленки.

Дэмиан прошёл, бросив быстрый взгляд на Александру. Та уставилась на стол ещё пристальнее. Директор взял предмет из рук юноши, и удивление на лице руководителя лицея тут же сменилось строгим, мрачным и напряжённым выражением.

– Вы уверены, что это выпало из кармана юного Джонатана?

Дэмиан утвердительно кивнул.

– Ну конечно, можете отпечатки проверить, если хотите. Я, правда, это уже некоторым друзьям показал, спрашивая, не знают ли они, где Джонни живёт.

Директор посмотрел на него подозрительно, но после отдал пульт Туманной.

– Передай это полиции, они сейчас в отведённом им кабинете. Пусть снимут отпечатки, они привезли специалиста по этому делу.

Женщина кивнула и взяла пульт, а Дэмиан вскинул брови, изображая или действительно почувствовав удивление.

– Вы серьёзно? Я же просто пошутил. Мне бы отдать это парню, а то будет искать…

– Это очень опасная вещь, Дэмиан. – Когда Туманная выходила из кабинета, то слегка задела плечо Куина, и тот вздрогнул, бросив на неё полный ледяной ненависти взгляд.

Я смотрел ей вслед скорее с испугом.

– Если отпечатки совпадут, приведите сюда владельца.

Я занервничал. Даже не помню, как вернулся в своё тело. Просто очнулся в кровати, глядя на ярко мигающую лампочку. И зачем я включил свет днём? Я не знал. Глаза заслезились.

Я перевернулся на бок, стараясь дышать глубже. Мехькюр сладко потянулась на полу и впилась в меня пристальным взглядом, отчего я лишь зажмурился ещё сильнее.

Этого просто не может быть. Меня ведь только избавили от пребывания в том гнилом месте, вытащили из той тюрьмы, из той психиатрической клиники… Сколько можно уже, сколько можно меня мучить?

Я потянулся к кошке, взял её на руки и прижал к себе. Та противилась, но после пары моих уверенных объятий, сдалась. Я отпустил Мехькюр и медленно лёг обратно на кровать.

«Мама. Прости меня», – я смотрел на лампу, чувствуя жжение в глазах. «Я так виноват… Он так виноват… Мы».

Райан III ухмыльнулся в тишине одинокой комнаты. Я почувствовал его пальцы в своих волосах и то, как он шепчет: всё будет нормально.

Я прогнал его прочь, взбесившись. Вскочил с кровати, подошёл к зеркалу и уставился в него: глаза казались злыми, настолько злыми, что в них отражался день, когда я впервые дал волю своему «второму я». Кровь, безумие, а после – затмение, не дающее осознать полноту той страшной картины, которую я лишь обрывками видел потом во снах.

Кровь. Правда. Кровь. Много крови.

Но не огонь.

Огня не было…

Никогда.

Волк

Я встал с песка, отряхнулся и поплёлся в обход – вокруг лицея, мимо стадиона, по обломкам скал на обрывах острова. Наши недельные или чуть меньше каникулы подходили в концу, и пощады ждать не следовало. Что будет завтра? Ещё и Куинам надо об этом рассказать.

Я спрыгнул с камня на камень, но, не устояв, зацепился рукой за обломок скалы, оцарапав ладонь в кровь. Это не было так больно по сравнению со смертями, которые я уже пережил, но неприятно саднило, и я боялся занести какую-либо инфекцию. От болезней бессмертие не спасало. А иметь ещё и механическую руку мне не хотелось.

Я забрался назад и, убрав раненую ладонь в карман куртки, направился обратно. Вбил дневной код, хотя уже вечерело, прошёл по коридору и, что не было особо необычным, наткнулся на Дэмиана. Он шёл в задумчивости и чуть не налетел на меня.

– Неистовый гон![6] Хэллебор, – он оглядел меня равнодушно и больше взгляда не поднимал. Ну да. Обычный мусор. – Я мог тебя снести и убить.

Я не ответил. Отвернулся и зашагал к себе. Дэмиан шёл следом, видимо, в свою комнату. К величайшему удивлению, он продолжил разговор, который я не поддержал:

– Я слышал болтовню Лаллукки о том, что сделал безумец ла Бэйл. Перепугался, наверное, Хэллебор? По-моему, у тебя даже остался синяк на шее, – я опустил взгляд, не желая смотреть на то, как Дэмиан показывает на собственный шрам на шее, точнее, его часть. – Вот здесь. Ну, заживёт.

Он ухмыльнулся, и я услышал тихий хриплый смешок. Дэмиан почувствовал иронию в собственных словах.

Я кивнул.

– Разумеется, было страшно. Испугался, что когда он меня прикончит, то испоганит мои чертежи.

Наполовину это являлось правдой.

Дэмиан снова хмыкнул. Больше мы не разговаривали.

Когда в дверях комнаты Куинов появился Эндрю, я поднял голову, стараясь приободриться, и приветственно махнул ему. Мы с Дэмианом подошли ближе, и я заметил, что Дрю улыбнулся брату, но его улыбка исчезла при взгляде на меня.

Неужели он тоже считает меня мусором? Я настолько жалко выгляжу? Даже для Дрю, всепрощающего, несколько нескладного, но безумно доброго человека?

Мои сомнения растаяли, когда он подошёл ко мне и обнял. Я стоял с опущенными по бокам руками и не знал, что делать. Меня давно никто не обнимал. Очень давно. Я забыл, что это значит.

И всё же Дрю продолжал держать меня в объятиях, и руки у него были сильные, пускай и тонкие с несколько кривоватыми пальцами. Наконец под театральное покашливание Дэмиана в кулак я обнял друга в ответ.

– У тебя песок в волосах, – тихо сказал он, и в этом еле слышимом нормальному человеку голосе я расслышал заботу, превышающую размеры вселенной. Он вновь еле заметно улыбнулся и отстранился, продолжая держать меня за плечи. – Сходил бы ты в душ. Я не видел тебя весь день. Слышал, что случилось… Ты не в порядке.

Он не спрашивал, он утверждал. Я опустил глаза.

– От него следовало такого ожидать. Думаю, Олеану пора показаться психиатру.

Дэмиан похлопал меня по плечу, проходя мимо в свою комнату.

– Вам обоим нужен психолог. Семейный.

Я бросил в его сторону гневный взгляд, но Куин-младший, разумеется, его не заметил. Мы с Эндрю остались стоять в коридоре, и наконец я постарался улыбнуться чуть искренней.

– Дрю, отпусти меня, пожалуйста. Думаю, твоё тепло уже передалось мне в полной мере.

Он молча опустил руки и кивнул.

– Заходи к нам. Вряд ли ты пока что хочешь встречаться с Олеаном, но… Знай, вам надо поговорить.

Я кивнул в ответ.

Куин-старший пропустил меня в комнату, и я аккуратно сел на его кровать. Дрю пошёл в ту часть комнаты, где у них стоял небольшой чайник, и, достав кружку, заварил чаю.

Я с благодарностью принял его и сделал глоток.

– У тебя синяки под глазами почти такие же, как у твоего соседа. Тебе надо выспаться. Пока ещё есть время…

Я вспомнил о словах физика и, сделав новый глоток, выдал всё рыжим братьям. Дэмиан, не отреагировав на новости, читал какую-то книжку на своей кровати – я удивился тому, что он вообще читает, а вот Эндрю слегка расстроился.

– Теперь ты точно не успеешь выспаться. Но если хочешь, я поговорю с Олеаном, попрошу его вести себя дружелюбнее или хотя бы быть понимающим и не мешать тебе отдыхать…

Я не хотел, но мне пришлось перебить Дрю, сделавшего неверные выводы.

– Нет, он вовсе мне не мешает. В нашей комнате царит такое молчание, что и на кладбище бы позавидовали.

Дэмиан перелистнул страницу книжки, по-видимому, слушая нас лишь вполуха.

– Ох. Я понял.

Эндрю молча кивнул. Он налил чаю Дэмиану, за что брат поблагодарил его мягким и одновременно насмешливым «спасибо, мамочка», и сел на стул напротив меня.

Он мог бы спросить, почему тогда я не сплю, в чём проблема, что со мной, в конце-то всех концов. Но друг промолчал. Он молчал, потому что знал, что у каждого тут своя причина не спать по ночам.

Дэмиан перевернул ещё одну страницу, и я заметил, что у него слегка дрожат руки. Я присмотрелся к его лицу, изуродованному или облагороженному шрамами, и различил в нём усталость. Его старший брат выглядел не лучше: потрёпанный свитер, добрые, но одновременно слегка потухшие глаза и тонкие запястья, выглядывающие порою из-под пушистых рукавов.

Они оба мало спали. И оба были несчастливы.

И вообще вряд ли кто-либо мог быть счастлив сейчас. В этом лицее. В этом мире?

Я отпил ещё чаю. И это был самый ужасный чай на свете – пакетики дешёвой фирмы, которые закупает наша школа, даже дешевле того ужаса, что обычно покупала моя семья. В отличие от более или менее приличных комнат – на чай они усилий и денег не тратили. Но, глядя на Дрю, который пил чистый кипяток, без заваренного в нём пакетика, я чувствовал, какой же этот чай вкусный, потому что сделал его для меня этот человек. Человек, который был единственным, кто из всей нашей компании плакал у нас на глазах, и он был самым сильным для меня. Самым не сломленным и самым разбитым одновременно.

Эндрю поймал мой взгляд и, застыв с кружкой возле губ, улыбнулся.

– Что такое, Коул?

Я улыбнулся ему в ответ.

– Ничего. Очень вкусный чай.

Он тихо фыркнул, но по-доброму. Дрю знал, что чай отвратительный и что все в школе ненавидели его, но пили, потому что привыкли и выбора особо не было.

Дэмиан свой уже давно допил и, протянув кружку, попросил ещё. Моё мнение о нём слегка изменилось.

Всего лишь кружка чая, а я уже понял и только почему-то сейчас, по этой мелочи, осознал, как Дэмиан любит своего брата и на что ради него готов пойти.

Вскоре закат встретил нас, или мы его, и был он самым странным закатом в истории человечества, потому что был незаконченным, неполноценным и действительно пугающим, но одновременно таким же красивым, ярким и светлым – таким, каким, собственно, и должен быть закат.

* * *

Распивая чай в комнате Куинов, мы пропустили обед, а потому вскоре торопились на ужин. За столом уже сидел Олеан и уныло ковырял что-то вилкой в своей тарелке.

Я сел рядом. Как обычно. Эндрю сел напротив и еле слышно поздоровался. Ла Бэйл задумчиво пожелал приятного аппетита. Я повторно сообщил о том, что скоро начнутся занятия, делая вид, что разговариваю с Куином-старшим, чтобы новость услышал и мой сосед. Каким бы придурком он ни был, мстить я не буду.

Потом – ел молча. Зато ел. Олеан продолжал ковыряться в еде, и я решился.

– Тебе надо поесть. Голод сводит людей с ума, ла Бэйл.

Он поднял голову, и я наконец понял, что не так. Его волосы были ещё более короткими, а корни почти белоснежных волос потемнели. Это не сильно бросалось в глаза, если не видеть человека каждый день на протяжении нескольких месяцев.

– Куда уж дальше, Хэллебор?

Он явно не боялся самоиронии. Может быть, даже слишком.

– Всегда можно сойти с ума ещё немного больше… Кто знает, может быть, в следующий раз ты придушишь меня за последний использованный рулон туалетной бумаги.

Я пожал плечами, отправляя еду в рот.

Он хмыкнул и ткнул мне в плечо своей вилкой.

– У тебя песок в волосах.

Я кивнул.

– Дрю заметил первым. Может быть, ты не проигрываешь мне, но у рыжего дьявола тебе надо попросить форы.

Эндрю смущённо почесал себя за ухом.

– Глупости. Но хотел сказать, – он слегка нахмурился. – Олеан, держи себя в руках, пожалуйста. – Ла Бэйл посмотрел на него, и я попытался понять смысл этого взгляда и что он выражал. Ненависть? Предостережение? Недовольство?

– Разумеется. Только у меня своё условие: пусть, пожалуйста, Коэлло перестанет быть таким тупым.

Я вздохнул. Эндрю сменил осуждающий взгляд на обеспокоенный.

– Мы переживаем и за тебя, Олеандр. – Художник редко произносил наши полные имена. – Ты странно себя ведёшь в последнее время. И ты можешь рассказать нам, если посчитаешь нужным. А не думать о том, как всех перебить.

Сосед опустил взгляд в свою тарелку. И я немного удивился, заметив на его лице не очередную угрозу, насмешку или даже шутку – я видел печаль, потерянность и скорбь. Что-то в этом духе. Когда он поднял глаза, то выглядел очень усталым, почти как Куин-старший.

– Эндрю, Коэлло, – он потёр лицо, задевая свои огромные синяки. – Должен признаться вам.

Куин-старший мягко улыбнулся.

– Не надо сейчас. Можно и в комнате.

– Ну нет, я скажу, раз начал. Слушайте. Сами попросили, – за столик подсел Дэмиан, заняв место рядом с братом. Олеан продолжал: – Думаю, раз мы все, как это называется… друзья, я должен признаться вам. Итак, это я поджёг школу. Впрочем, я удивлюсь, если вы ещё не догадались сами. Не настолько же вы тупы?

Я положил вилку в тарелку, разглядывая Олеана. Дрю уронил приборы на стол. Дэмиан подавился чаем, выплюнув его обратно в чашку.

– Ты сбрендил?

Ла Бэйл задумчиво кивнул.

– Конечно, пожалуй, ты был прав, Хэллебор, всегда есть куда падать.

Разговор наш оборвали. Объявление.

Дэмиан продолжал пялиться на Олеана как на психа, Дрю смотрел с подозрением, а я ужасно хотел спать и не особо понимал, происходит это всё на самом деле или же это сон.

Дрю пробормотал:

– Не может быть. Я точно слышал.

И вот на всеобщее обозрение вывели Джонатана, мальчика, которого не так давно нам здесь же представляли, только теперь он стоял в наручниках. Вид у него был злобный, раздражённый, и я понял, что это никакой не Джонатан, а Райан III – его вторая личность.

Рядом с ним нависали Крозье плюс на этот раз ещё и директор. Помолчав и дождавшись тишины, голос прогремел подобно грому над столовой:

– Против него была обнаружена существенная улика. Доказательства практически неопровержимы, однако дело ещё не закрыто. К сожалению, нам придётся держать юношу под стражей, пока расследование не подойдёт к концу. А я попрошу после ужина сразу же зайти в мой кабинет тех, кто сейчас будет назван. Итак: Бенджамин и Александра Преображенские, Юлиан Мордерлен, Олеандр ла Бэйл, Аляска Винфелл, Элэнд Фабио и Эстер Уайльд, прошу вас всех не задерживаться.

Эндрю уставился на Олеана.

– Объясни, нет, докажи лучше, зачем? Прости, но я не верю тебе. Доказательства… Мотив? – он говорил шёпотом, таким тихим, что слышать могли лишь мы.

Крозье, выходя из столовой и уводя за собой Джонатана-Райана, который, по-видимому, уже поел, посмотрел на моего соседа. Я отчётливо это видел. Олеан улыбнулся ему, обнажив зубы. Крозье быстро отвернулся, нахмурив брови.

– О, Куин-старший, – ла Бэйл хищно ухмыльнулся и ему, но с куда меньшим оскалом. – Это всё так сложно объяснить.

Я видел, как Эндрю бледнеет всё быстрее, и руки у него начали трястись всё сильнее. Даже сильнее моих.

Я смотрел в чашку. Олеандр взял с моей тарелки булочку, спросив, не буду ли я её.

Я не возражал.

Белый (?) Ворон

Я приветливо помахал мальчику, которого спас от хулиганов ещё летом, и Элэнд улыбнулся мне в ответ. Оглядев всех пришедших, я относительно понимал причастность Бенджамина, Александры и остальных, кроме Эстер, – у них у всех были светлые волосы и аномальная, позволяющая достать нужные для того пожара ресурсы. Ещё был Юлиан, который, кажется, обладал аномальной, связанной с огнём.

Правда, я был здесь ещё и потому, что мои отпечатки нашли на пульте, который Дэмиан отобрал у Джонатана. А ещё там были отпечатки Коула, но он оказался вне подозрений, ведь что ему позволяют его силы? Поиск информации. Конец.

Я стоял возле стены напротив кабинета. Другие приглашённые ученики расположились либо на полу, либо на стульях, Эстер же сидела в инвалидном кресле, кажется, находясь в полудреме. Что она здесь делала, оставалось секретом даже для меня.

Рядом стоял Крозье, контролирующий своего подчиненного Бенджамина – или Гоголя, как его называли все ученики. Он скрывался в тени коридора с накинутым на голову капюшоном Сов. Наконец, когда отпустили Сандру, или по-русски Сашу, и Юлиана Мордерлена, в кабинет позвали меня.

Скорее всего, Гоголя допросили ещё во время ужина, сразу после объявления.

Я прикрыл за собой дверь и сел в кресло после приглашения директора.

Он был один. Никого больше. Только директор и я.

– Здравствуйте, Олеандр.

Я кивнул.

– Здравствуйте.

– Знаешь ли ты, зачем сюда пришёл?

– Конечно. По делу пожара. Вам нужны мои показания, и всё в этом духе, разумеется. Правда, я мало что могу сказать нового – вы всё видели. Я вывел всех, кого смог, помог всем учителям, которым не позволяли сделать это самим их силы.

Директор задумчиво разглядывал меня пару секунд, затем снова уткнулся бумаги.

– Олеандр, у вас, как и у всех других опрошенных мною сегодня, помимо Бенджамина и Джонатана, нет никаких судебных приводов. Зато информация из организации по контролю бессмертных настораживает… – он взял со стола толстую папку и помахал ей. – Семь раз. Служба у Сов ещё до нашего лицея. А после, насколько я знаю, была зафиксирована ваша гибель не менее двух раз, только вот на такой случай у Сов нет никаких идей. Некоторые говорят даже о дюжине, если не больше. Что вы на это скажете? Сколько раз вы умирали на самом деле?

Я принял задумчивый вид.

– Ну, может, пару раз. Допустим, три. Но я не виноват в этом – просто не везёт. Меня снова хотят отправить на службу туда или же мои проблемы со смертью – это веский довод в пользу моей невменяемости?

Директор задумчиво кивнул.

– Не буду врать вам, Олеандр. В копиях отчетов, – он не заметил своей оговорки. Копиях. – …ясно сказано, что с этим у вас проблемы. Даже написано предостережение.

Он прикрыл папку и посмотрел мне в глаза. Я выдержал его взгляд.

– Это в прошлом. Сейчас я отлично себя чувствую.

– Ваши глаза, – он замолчал и потёр пальцем собственные мешки от недосыпа, но и они были не такими синими и огромными, как мои чёрные дыры. – Вы больны, Олеандр. Физически и духовно.

Я покачал головой.

– Физически – вполне возможно. Но с моим духом всё в порядке.

Директор вздохнул, вглядываясь в моё лицо. И кивнул.

– Хорошо.

Он пролистал папку ещё раз. Остановился на какой-то странице. Но не озвучил свои мысли. Вместо этого он сказал:

– Против вас нет таких улик, как против Джонатана, Олеандр. Но мы все знаем, что это сделал ты, – директор перестал обращаться на «вы» к ученику? Что-то новое. – И рано или поздно ты оступишься, мальчик. Так что будь осторожен. И можешь идти.

Я встал, устало ухмыльнулся ему и отвернулся, выходя из кабинета.

За спиной я услышал, как директор распускает всех по комнатам и просит остаться лишь Эстер Уайльд.

Я поскрёб макушку. Белая краска осталась на пальцах, и это огорчало.

Бесполезная краска, даже ты уже не спасаешь.

Я прошёлся по коридору, заглядывая в открытые помещения, и после всё же вернулся к себе.

Там меня ждали Куины и Хэллебор. Они испуганно смотрели на меня.

– Ты ведь пошутил, верно? Это ведь не ты поджарил школу, просто чтобы потом всех спасти?

Я закрыл дверь и сел на свою кровать. Лег на неё, подняв руки. Разглядывая их.

– Ну, разумеется, это был не я, – я улыбнулся. – Надо же быть Коулом или ещё кем потупее, чтобы так думать.

Эндрю ответил мне потеплевшим взглядом. Его руки уже не так сильно тряслись. Дэмиан же смотрел в окно в задумчивости. Коэлло вертел отвёрткой в каком-то маленьком механизме. Пальцы у него дрожали.

– Школу поджёг Джонатан Эрланд, – я почесал запястья, сжимая челюсти с бешеной силой. – Правда, он сам пока что об этом не знает.

XIV

Очень странные дела

Волк

Все мы трое смотрели на Олеана. Я слышал, как сильно он скрипит зубами, но для чего – оставалось загадкой. Почти всё, что он делал, можно было описать так. «Остаётся загадкой».

Дрю решил уточнить первым:

– Тогда что это была за выходка в кафетерии? Ты дразнил кого-то? Учителей? Они могли услышать.

Олеан неопределённо качнул головой.

– Да, знаете, я дразнил кое-кого. И у меня неплохо вышло, – он хмыкнул, запуская пятерню в волосы и откидывая чёлку назад. Я смотрел на него, не отводя взгляда, пытаясь понять, что в его словах правда, а что – ложь.

В итоге я не выдержал и фыркнул.

– Тупые у тебя выходки, ла Бэйл, – кажется, я не так часто называл его по фамилии, как это делал он. – Идиотские, глупейшие, абсолютно бессмысленные и нелогичные. Ведь другие могли посчитать это не за шутку. Тогда тебя бы отправили прямиком в ящик, – разумеется, я имел в виду ящик Пандоры, но решил не давить на психику пострадавшего от этого наказания, который находился совсем рядом.

Дрю кратко выдохнул, а Дэмиан продолжал пялиться в окно.

– Побег из школы или её сожжение – у нашего руководства дисциплинарная мера всего одна, – подтвердил изуродованный шрамами парень. Он смотрел на застывшую внизу морскую воду.

Олеан бросил на меня раздражённый взгляд. Я снова вспомнил о том, как изменился цвет его глаз. С серебряного, или скорее светло-серого, как утренний туман, на чёрный. Непроглядная тьма.

Но он ничего не сказал на моё грубое замечание, только снова отрицательно покачал головой.

– У них нет никаких улик, да и быть не может.

Эндрю прикрыл глаза. Он явно устал от этих разговоров о пожаре. И уже, скорее всего, не видел смысла искать виновного – просто хотел, чтобы всё улеглось. Чтобы все страсти закончились.

Но они не могли закончиться. Только не с нами. Этого мы точно не могли ожидать – чтобы всё просто закончилось. Жить нормально, как в старых фильмах, которые снимали до всемирной, да и вообще распространяющейся на всю Солнечную систему, катастрофы. Ходить в обычные школы и университеты, завести семью, верховой ездой заниматься, как некогда братья Куины, да или любым другим любимым делом. Нам на этот поезд «обыкновенности» путь был заказан. И лучше бы мы терпели какую-нибудь магическую войну, чем это ожидание непонятно чего, чёрт бы его побрал. Так было бы более или менее ясно, что делать дальше.

Для всего человечества на самом-то деле поезд «обыкновенности» уже давно ушёл. С воздухом в городах и так обстояло всё плохо: благо, что на природе он всё ещё чистый, и потому фермы и вообще сельское хозяйство продолжают приносить свои плоды, и люди в большинстве стран, по крайней мере обеспеченные семьи, не голодают. Но я задумался о своих собственных родных, и внутри похолодело. Наш город и так не был особо чистым, денег на загородный дом никак не хватало, да и отцу от работы далеко, а там с этим просто беда… Я волновался за их здоровье, потому что мать была уже не такой молодой женщиной, как прежде, склонной к болезням, да и отец со своей привычкой постоянно курить себя в могилу сведёт.

Мысль о курении вернула меня к нашему разговору, потому что Дрю назвал имя источника наших беспокойств.

– Олеан, раз ты так уверен в виновности Джонатана, объясни нам. Откуда у них улики, ты не узнал? Какие? Ведь единственная – это тот пульт, а он был у тебя. Ты его спрятал. Помнишь? – Сосед кивнул, пожимая плечами.

– Да. Я передал его директору. Потому он и вызвал меня к себе, – он улыбнулся, видя, что Эндрю заметно расслабился от его разъяснений, хоть и не понимал смысла этого поступка. Почему нельзя было сразу отдать треклятую улику? Вот что хотел спросить Дрю, но промолчал. Следующему действию друга я сам немало удивился – он достал альбом из сумки, устроил его поудобнее на собственном колене и начал рисовать. Олеана.

– Ты подстригся? – после ошеломлённого, как с моей стороны, так и со стороны ла Бэйла, молчания спросил Куин-старший. – У тебя прическа изменилась. И косичка стала намного короче…

Я прикрыл ладонью рот, боясь, что слегка дрогнувшие губы выдадут моё волнение.

Так я не сошёл с ума, не тронулся, моя память не так ужасна! Этот мой проклятый мрачный сосед и в самом деле менялся. Внешне – уж точно.

Он пожевал губы по своей излюбленной привычке.

– Типа того. Раздражает, когда они слишком длинные, знаешь. Чем длиннее волосы, тем быстрее они пачкаются, это нервирует.

Эндрю прищурился, вглядываясь в свой объект внимательными и странноватыми глазами творца, а затем, зарисовав нужное ему, покивал, пощёлкивая языком по передним зубам, и издал странный звук, похожий на цоканье и присвистывание одновременно.

– Странная гипотеза. Скорее волосы пачкаются от структуры и места, в котором ты чаще пребываешь. Может, в вашей комнате стоит прибраться?

Я смотрел на них обоих как на идиотов.

– Да, пожалуй. В следующей жизни, – он усмехнулся. Дэмиан не выдержал и хмыкнул в ответ, продолжая пялиться в окно.

– Да вы все свихнулись, что ли? – Я встал, оглядывая находящихся в комнате. Олеандр внимательно посмотрел на меня, будто бы тоже хотел зарисовать, только его взгляд был куда более цепким, чем взгляд художника: он видел не только картинку, но старался отыскать нечто невидимое внутри. Эндрю отвлёкся от рисования портрета и смотрел на меня с его непонятным выражением безразличия и участия одновременно – как обычно выглядит спокойный свидетель, прячущий свои эмоции где-то далеко. Дэмиан отвернулся от пейзажа за окном и слегка раздражённо уставился на нас. Я продолжил:

– Что с вами не так, ребята? Мы только что говорили про пожар и Джонатана. У вас всё так быстро из головы вылетает? А я думал, это у меня проблемы с памятью, – я осёкся, не желая говорить об этих своих проблемах. – Да к чёрту. К чёрту это всё! Если виноват Джонатан, разве не нужны улики получше? Какой-то там пульт, тем более принесённый Дэмианом под указку ненавистного всем Олеана, это точно доказательство, ну конечно! Нет, придурки, им нужны надёжные улики. А иначе всех тех ребят и тебя, Олеан, снова вызовут на допрос. И снова. И снова. Пока кто-нибудь в итоге не сойдёт с ума и не сознается в том, чего не делал. Им же нужно наказать хоть кого-то.

Я выдохнул, опустив взгляд в пол. Не хотелось сейчас видеть лица товарищей. Я услышал чей-то смешок. Разумеется, это была усмешка обладателя самой саркастичной манеры общения в лицее.

– Хэллебор, успокойся. Уверен, я смогу доказать свою невиновность, потому что я у них главный подозреваемый после Джонни. Доверьтесь мне, – он замолчал, будто пробуя по привычке заезженную в фильмах фразу на вкус. Подтвердив мои мысли, он нахмурился: – Гадко звучит. В общем, просто расслабьтесь. Я проведу собственное небольшое расследование, а может, они и сами найдут нужные им улики и без моей помощи. Отдыхайте! А, нет, завтра у нас же новые уроки. Супер, значит, – он размял шею, неприятно ею хрустя, – вам надо лечь пораньше.

Я ещё минуту стоял и смотрел, как Эндрю рисует карандашом в альбоме, как Дэмиан кивает, прощается с Олеаном и подзывает брата. Слушал, как уходит вслед за Куином-младшим и сам Дрю. Ла Бэйл щёлкнул пальцами у меня перед глазами. Я выпал из задумчивости и, поняв, что он слишком близко, отшатнулся назад. Воспоминания о недавней попытке убийства не бледнели, в отличие от другой полезной информации.

По несчастливой случайности под ногами оказался портфель Олеана, так и лежащий тут с последнего дня, когда у нас ещё были нормальные уроки, и, споткнувшись, я упал.

Сосед присел на корточки возле моих ног, пытаясь не смеяться.

– Не ушибся, лошара?

Я фыркнул, потирая локоть.

– Тебя ещё переживу.

Ну а что? Не только же Олеану всё шутить про бессмертие.

Он встал, протянул мне руку, и я её принял. Ла Бэйл помог мне встать и, подержав ладонь одну лишнюю секунду, отпустил, отвернулся и направился к своей постели.

– Лечь пораньше, Коэлло Хэллебор, для тебя сейчас – лучший вариант. Все страхи и переживания уходят во сне или обращаются в кошмары. Но лучше кошмар во сне, чем наяву. Верно?

Я знал, что в ответе Олеан не нуждается.

Почистив зубы, умывшись и сходив в душ, я прошёл мимо своего соседа, который, задумчиво вертя пачку сигарет в руках, сильно кусал свои губы. Я вытирал волосы полотенцем, глядя на него.

– В чём дело? Ты плохо себя чувствуешь?

Он поднял глаза, и я увидел в них очень хорошо скрываемую боль. И она была физической, я знал это – он бы ухмыльнулся, если бы ему было плохо психологически, душевно, или как ещё это можно назвать, – но он не ухмылялся и не язвил сейчас. Он явно страдал.

Он опустил взгляд, отложил пачку в открытый шкафчик своего стола и задвинул его.

– Да, неважно себя чувствую.

Я не ожидал объяснения, потому что знал, что его не последует. И не спрашивал.

– Тогда ложись пораньше и ты.

Проходя мимо, уже к себе, я краем глаза заметил его слабую, еле заметную улыбку. Это была обычная улыбка, не вынужденная, не усмешка, в которой часто кривились его губы, – обычная, мимолётная, еле уловимая улыбка нормального подростка, который на секунду почувствовал, что кому-то не плевать на него, почувствовал, что кто-то может проявлять к нему заботу.

Он прошептал:

– Лунной ночи.

Я улыбнулся в ответ и пожелал ему того же. Луны не было, и я не знал точно, откуда появилась его эта привычка говорить не «спокойной ночи», не «доброй» или «покойной», как часто шутили другие, а именно «лунной», особенно если луны не было. Может, в этом был какой-то смысл, а может, так выражалось очередное порождение лёгкого олеанского безумия – я не знал. Но мне было сейчас всё равно.

В эту ночь я не закрыл штору между нами. Пускай мы уже попрощались, но после переговаривались какое-то время с выключенным светом, даже не помню о чём. Я просто почувствовал на короткие мгновения, что я нормальный. И что сосед, с которым я живу уже несколько месяцев, – тоже нормальный, и что мир, в котором мы жили, был нормальным.

Разумеется, нормальным уже ничего не было. Да и вообще я сомневаюсь, что когда-либо таким являлось.

* * *

Следующее утро начиналось, как обычно до того, как нам устроили незапланированные каникулы. Я встал относительно рано, часов в семь, Олеан ещё не поднимался, и я порадовался – так было всегда. Либо он уже не спал – точнее, ещё не спал, либо дрых до последнего, пока я не расталкивал его в конце концов и не получал потом за это тумаков.

Впрочем, лучше бы спасибо сказал – однажды я не разбудил его, так после этого досталось мне ещё больше. Мы тогда неплохо подрались.

Я кое-как растолкал его, мы по очереди умылись и переоделись в школьную форму, которая валялась без дела уже дней пять или даже неделю, а затем направились на завтрак. А там уже ждали инструкции – как и новое расписание.

Наш классный руководитель – учитель английского и литературы, вручил нам листовки, и мы дружно переглянулись: я, Эндрю и Олеан. Дэмиан был на курс младше.

Во-первых, судя по одинаковому расписанию, нас объединили с классом Дрю. И во-вторых – первым уроком на сегодня была «История аномальной магии». В глазах Куина-старшего мелькал интерес, Олеан выглядел слишком сонным и недовольным для прочих эмоций, а я был в полном восторге – в отличие от Дэмиана, который застонал от разочарования, что такой предмет вообще будет: видимо, ему история не очень нравилась. Я же был в таком предвкушении, потому что мы наконец-то узнаем больше обо всём: о наших силах, о бессмертии, о нас самих.

У Дэмиана же первым уроком был предмет под названием «Основы безопасности жизнедеятельности для бессмертных». Звучало это не особо вдохновляюще и не так необычно, как «аномальная магия», и я готов был поклясться, что если бы ему сейчас сказали, что первый урок будет о способах спасения от пожара, Дэмиан готов был бы упасть лицом в свою овсянку. Из-за стола, где сидела Александра Преображенская, раздался одобрительный писк:

– ОБЖ! Совсем как дома. Неужели они решили ввести этот предмет в нашу программу? Ну конечно, мы же должны знать, как себя защитить в таких ситуациях, как пожар.

Сидящий рядом с Сашей темноволосый русский мальчик с нашего курса заткнул ей рот ладонью, отнимая листок с расписанием и неодобрительно глядя на него.

– Условно это не ОБЖ, а ОБЖДБ. Могли бы и получше название придумать, кретины.

Они говорили на английском, а не на родном, как и все другие, потому что общались с теми, кто их язык не понимал. Это уже вошло у всех в привычку, хотя, конечно, иностранные слова то и дело проскакивали в речи учеников и учителей.

В нашем расписании ОБЖДБ было только один раз в неделю: видимо, ребята постарше и так должны знать, как себя спасать в различных ситуациях. Ага, конечно, в наших обычных школах мы же обязательно с первого класса изучали основы безопасности для бессмертных. И вправду идиотское название…

Олеан, как ранее тот парень, вырвал расписание у Дэмиана и пробежал по списку взглядом.

– Ха, ну что за бредовые названия. И где Зельеварение? Я так не играю. Мне же так хотелось сварить что-нибудь, чем можно было бы кого-то прикончить…

Я ухмыльнулся, вспоминая о навыках готовки Олеана, которые проявили себя, когда мы решили соорудить себе ужин с помощью походной плиты Куинов однажды ночью.

– Да тебе не нужны никакие уроки. От одного запаха твоей стряпни все в округе подыхают.

Он посмотрел на меня так, будто собирался прикончить на месте, но вместо этого лишь протянул руку через стол и вырвал у меня расписание, перебросив его на другой стол.

– Отдайте кому-нибудь, ребята, подальше и не вздумайте возвращать этому… кретину, – видимо, ему понравилось слово, сказанное за столом Александры, я же встал и бросился искать свой несчастный лист, бегая между столиками и угрожая всем.

Когда я вернулся, Олеан, судя по всему, уже зачитал всем расписание Дэмиана на сегодня, потому что последний не отнимал лица от кружки с чаем и пускал в неё пузыри.

– Эта магия – полная лажа какая-то. И почему мне достались самые дебильные предметы?

Олеан похлопал его по плечу, возвращая листовку.

– Хватит хныкать, мужик. Думаю, «Применение аномальных сил» – довольно интересная тема. Кстати, у нас этот предмет стоит вторым уроком. Так что сегодня все вместе научимся их применять.

Дрю тепло улыбнулся, легонько толкнув ла Бэйла в бок.

– Будет весело, я чувствую. Давно мечтал, чтобы поскорее начались необычные уроки вроде этих, помимо наших дурацких тренировок на кинжалах. До сих пор не возьму в толк, зачем учить детей владеть таким оружием… Я, безусловно, люблю фэнтези, но это уж слишком. Да, некоторым достался огнестрел – но не всем же! У меня вообще лазер – ужасная штука. Да и зачем нам себя защищать? От кого? Друг от друга?

– Это даже не фэнтези, Эндрю, это чёрт возьми что, – высказался Олеан, отпивая чай. Его улыбка показалась мне слишком гаденькой, будто бы он знал то, чего не знаем все мы.

Я снова бросил взгляд на другие столы. Александра пыталась отнять своё расписание у паренька, который с не менее гадкой ухмылочкой, чем у Олеандра, поднимал листок вверх – девушке было не достать; за другим столом Генри беседовал с Аароном, который, похоже, вообще даже не заглянув в расписание, засунул его в карман штанов; и после посмотрел на стол, где сидела Эстер, безразлично бегающая глазами по строкам. Я задумался: неужели она будет ходить на эти уроки? Ведь она еле могла высидеть ту же математику, как она вообще сможет даже морально, а не физически слушать про инцидент, последствия которого заставляют её теперь каждый день умирать и воскресать?

Я отогнал эти мысли. Ненавидел я думать о несчастьях других – вечно мне становилось от этого грустно и плохо. И это естественно – потому как что это за человек такой, кто не сострадает другим? В общем и целом меня больше раздражала невозможность что-либо сделать, чем собственные переживания, от которых уж точно пользы нет.

Мальчик за столом Саши всё же отдал уставшей прыгать за листиком девушке её расписание, допивая свой чай и самодовольно глядя на подругу, а Олеан как раз протягивал руку к моему расписанию, видимо, чтобы снова пустить его по рядам столов.

Да уж, этот человек точно не имел ни стыда, ни совести, ни сострадания уж тем более. Я хлопнул его по руке, и он скорчил обиженную мину, но я не поддался на это и спрятал расписание себе в карман.

Я зашёл в класс и сел за четвёртую парту, так как все первые уже были заняты, что было довольно необычно. Но я также заметил, что сам класс был совершенно другим и раньше нас в такие не пускали. Столы тут больше походили на те, которые используют на лекциях в университетах, и прикреплённая к столу скамейка была рассчитана на двоих. Сами парты и крепления были серебряными, как и большинство усовершенствованной мебели в нашем лицее, не считая деревянных сидений – сидеть на металле не хотел никто.

Рядом приземлился Олеан. Когда кабинет заполнился и в класс зашёл учитель, мы все замолчали. Преподавателем оказалась Туманная, и выглядела она куда более недовольной, чем обычно. Лицо ла Бэйла сразу стало кислым – он был в курсе, что эта женщина его терпеть не может и подозревает во всех грехах, но тут же посветлел, потому как приготовился выпотрошить все её нервы своими вопросами. Он шепнул мне:

– Смотри и учись, как бесить учителей, Хэллебор.

И поднял руку:

– Мисс, а вы разве не должны сторожить башню?

Она смерила его спокойным взглядом.

– Встаньте, мистер ла Бэйл.

Олеан нехотя подчинился, медленно встав из-за скамейки. Она продолжила:

– Пускай это вас и не касается, молодой человек, но башню сейчас охраняет ваш учитель по физической подготовке Арчелл Крозье, так как сегодня занятий не ведёт. Вас устраивает ответ?

– О, непременно, мисс, – примирительно согласился Олеан и сразу задал новый вопрос. – Одна заметочка ещё: а почему вы никогда не представляетесь полным именем, мисс?

Она сделала движение, приказывая ему сесть. Олеан нахмурился, но подчинился, особо не возникая. Преподавательница обратилась ко всему классу:

– Мистер ла Бэйл не дал мне времени представиться, дети. Итак, я рада приветствовать вас на первом уроке истории аномальной магии. Уроке, на котором вы сможете узнать и запомнить всё о происхождении нашего нынешнего мира, который, к сожалению, близок к краху. Это предсказывали, но никак не ожидали катастрофы: гибели солнца.

Все молчали, слушая её. Ведь эта «гибель» коснулась нас всех – кого-то сильнее, кого-то – меньше, но так или иначе – всех. Абсолютно. И не только тех, кто находился в этом классе или на этом острове – это коснулось в прямом смысле всех.

– Моё имя Элеонора Смоукмист, – она сделала паузу, проверяя, все ли услышали. – Для вас просто мисс Смоукмист, дети.

Она казалась человеком, который умеет работать с такими, как мы. С подростками. Ещё и сложными… Да, довольно тяжело назвать бессмертных подростков нормальными.

Олеан снова поднял руку. Она посмотрела на него, кивая.

– Мисс Смоукмист, ваша фамилия образована от «курить» и «туман»? Мне нравится, я очень люблю… туман.

Я хмыкнул, другие, знающие о вредных привычках Олеана, тоже ухмыльнулись. На лице Туманной не читалось никаких эмоций, хотя раньше мне казалось, что она часто была раздражена.

– Мистер ла Бэйл, а ваша фамилия не образована от фамилий двух человек? Я очень люблю такие фамилии. Хорошее сочетание.

Класс завыл:

– У-у-у. – Уши у Олеана побагровели, и он нахмурился. Она поставила его на место.

Ребята знали, что в наше время однополые пары дают ребенку смешанную или двойную фамилию, зависит от особенностей имён двух отцов или матерей. А потому комментарий учительницы поставил его в неудобное положение.

Руку поднял мальчик, на которого я обратил внимание ещё в столовой. Он сидел за одной партой с Дрю: нас действительно объединили в один класс. Видимо, теперь это был наш новый однокурсник.

– Мисс, а разве преподаватели имеют право завуалированно оскорблять учеников, тем более в таком вроде как приличном заведении, как наш лицей?

В его речи был слышен акцент: нечто среднее между русским и французским. На некоторых звуках он словно шипел, как змея.

Олеан посмотрел на него, и парень ему ухмыльнулся. Мой сосед улыбнулся в ответ.

Туманная посмотрела на него, вздыхая.

– Мистер Сорокин, – ученик поморщился от сочетания «мистер» и своей русской фамилии, произнесённой ещё и с неправильным ударением. – Думаю, нам пора прекратить эту дискуссию и начать наш урок.

Он удовлетворенно кивнул, по-видимому, считая себя победителем. Олеан откинулся назад, чтобы шепнуть что-то парню за моей спиной. Он позвал его и хмыкнул:

– Крутая работа, Сорокин. Я Олеан, – он шутливо отдал честь, и парень ответил тем же:

– Август. Обращайся, – он хмыкнул и вернулся к перелистыванию альбома Дрю под партой.

Рыжеволосый же что-то прошептал, и я предположил, что он уведомил Августа о том, что мы с ла Бэйлом – его друзья.

Я попытался прислушаться к их разговору, но потом вспомнил, где я. А учительница тем временем продолжала уже начатую лекцию, которую я частично прослушал:

– … Таким образом и были выявлены первые показатели неустойчивости нашего нового положения в этом мире. Это, скорее всего, вам тоже уже рассказывали.

Я отвлекся на разговоры ла Бэйла и Сорокина, а потому теперь навострил уши.

– Но сегодня, зная обо всех исследованиях, которые проводили многочисленные учёные, и имея на руках всю эту информацию, можно смело писать историю о том, как всё началось и как может закончиться, если мы ничего не предпримем. И документировать ее.

Она подошла к столу и положила руки на стопку книг.

– Мистер ла Бэйл, мистер Сорокин, не могли бы вы помочь мне раздать ваши новые учебники?

Август и Олеан снова переглянулись, понимая, что заработали себе звание «любимчиков». Класс еле слышно захихикал. Тем не менее они оба исполнили поручение Туманной, взяли ровно по половине на каждого и пошли раздавать. Август придерживал книги подбородком, а Олеан прижимал стопку к виску, и оба они выглядели немного нелепо с этой горой учебников. Я обратил внимание, что на деле Сорокин был даже чуть ниже Олеана. Видимо, Александра была ещё более невысокой, чем они оба.

Как только Август положил на нашу парту два учебника, я открыл свой, принимаясь изучать его содержимое. Но прочитать много не успел – мне что-то мешало. Когда книги наконец-то были полностью розданы и Олеандр с Августом сели на свои места, Туманная прикрыла глаза и распахнула сразу все пособия на нужных страницах. Сорокин и мой сосед уставились на учительницу ненавидящими взглядами.

Ну разумеется. Она обладала силами, как и все мы, – аномальными. И могла раздать эти учебники всего за несколько секунд, но вместо этого решила поручить работу двум раздражающим её ученикам. Я ухмыльнулся, известив Олеана о том, что он лох. Он открыл пенал и, достав ручку, ткнул мне ею в щеку, я же продолжал ухмыляться, вытирая пасту с лица.

– Зато нашёл себе нового эльфа-карлика. Он даже ниже тебя, разве такое вообще может быть?

Олеан фыркнул, ткнув ручкой уже в мою руку.

– Заткнись, Хэллебор. Он хотя бы выглядит не так безнадежно, как ты.

– Согласен, ростом он меньше, зато лицо у него не такое наркоманское, как у тебя.

Он ткнул бы ручкой мне в глаз, но я успел увернуться. Туманная кашлянула в кулак, глядя на нас, и мы притихли.

Сорокин тоже смотрел на нас, и я удивился, что он услышал моё замечание, – я говорил довольно тихо. Он указал на меня, а потом тем же пальцем театрально провёл по своему горлу. Вид при этом у парня был угрожающий, а учитывая, что в нашей школе ученики любили друг друга убивать… Я поёжился. Хмурился этот Август действительно неприятно, да и аура у него была ненамного лучше, чем у Олеана.

Я уже готов был отпроситься выйти из класса, чтобы переваривать то, что я нажил себе нового врага, как вдруг Сорокин ухмыльнулся и махнул рукой. Я вздохнул и робко улыбнулся в ответ.

Кажется, убивать по-настоящему он меня не собирался. Пока что.

– …Потому это очень важно, – я снова прислушался к лекции. Меня даже начало коробить то, что я отвлекался на собственные мысли и одноклассников больше, чем на такой интересный и нужный предмет.

– И необходимо знать, на что вы способны, дети, – кажется, ей очень нравилось напоминать нам о том, что мы просто дети. По сравнению с ней. – Иначе вы можете нанести вред не только другим, но и себе.

Олеан оправился от своего прошлого фиаско и открыл было рот, чтобы известить всех о существующем в его голове вопросе, не поднимая руки. Класс застонал, устав от вечных проказ ла Бэйла.

– Опять?! – крикнул кто-то с задних парт. Сосед ухмыльнулся, но проигнорировал возглас.

– Мисс, а почему же тогда вы не начали обучение контролю над силой раньше? Многие из нас, уверен, уже пострадали из-за собственных сил… Да, ребята?

Кто-то заворчал, но некоторые утвердительно кивнули. Олеан остался доволен собой. Сорокин ему помог:

– Вот именно, почему только после уже случившегося пожара нас решили поучить тому, что наиболее важно в нашем «новом мире», как вы выражаетесь? Многие могли погибнуть. Слава вселенной, что «мистер ла Бэйл» нас всех спас, – он хмыкнул.

Я внимательно посмотрел на Августа. Говорил он уверенно и смотрел прямо в глаза учителю. Почему-то я никак не мог вспомнить, откуда он взялся – но, если он одноклассник Дрю, а теперь и мой, я должен был заметить его. А ещё, судя по всему, Олеан тоже не был с ним знаком. Однако этого темноволосого мальчика я точно вижу впервые. Будто бы он просто материализовался тут, как призрак какой-нибудь, или скорее галлюцинация, учитывая моё не особо расположенное к вере в призраков мировоззрение. Правда, я и в бессмертие когда-то не верил.

Но я пока что не видел повода для коллективной галлюцинации, да и Дрю с учительницей знали его, по крайней мере Туманная – уж точно, не выдумала же она его имя. Она изучала документы о нас. И о нём тоже.

Наверное, я просто не обращал внимания. Я вообще мало с кем общался помимо некоторых ребят из класса Дрю и пары своих одноклассников.

Туманная снова нахмурилась. К её удивлению, руку подняла и какая-то девушка с первой парты. Голос у неё был тихий, но холодный.

– Вы хотели нас убить, серьёзно?

В классе началась возня и образовался лёгкий шумок. Туманная взяла один учебник и постучала им по своему столу.

– Тихо. Я отвечу на ваши вопросы, дети, – было забавно слышать, как она называет этих детей «мистерами» без тени сарказма, как делал это учитель физики. Как-то совершенно странно. Я предполагал, что так она не подчёркивает уважение к нам, а проводит черту: никаких «ты», никаких более близких связей и, разумеется, никакой помощи ученику после урока.

– Мы не начинали обучение данным дисциплинам, дабы уберечь вас от довольно серьёзной ответственности – от этих знаний. Этот крест тяжело нести, плюс учителям самим надо было всё досконально изучить, так, чтобы они могли это преподавать. Мы, так же как и вы, получили своё бессмертие внезапно и неожиданно, и нас, так же как и вас, находили и привозили сюда. Будь любой из учителей младше, он был бы учеником. Многие, да почти все – никакие не учителя вовсе, а просто люди, хорошо знающие свой предмет. Лишь некоторые смертные добровольцы вызвались преподавать в лицее и являются специалистами по профессии.

Она помолчала, и больше вопросов не было.

Туманная продолжила урок, и я начал вникать.

Она рассказала нам о том, как постепенно учёные обнаружили странные диапазоны и волны, исходящие от нашей звезды, рассказала о первых последствиях нового мира – о том, что в городах испортился воздух, что появились новые виды болезней, вызванные этим, и в то же время нашлись более продуктивные лекарства от некоторых других напастей, таких как рак кожи, например. Преступность выросла по всему земному шару, многие люди начали сходить с ума, корпорации – разоряться, в общем, наступил мировой кризис – и немудрено, ведь этот апокалипсис был похуже зомби или ещё чего-то вроде того. Потому что мир погибал медленно, не уничтожая цивилизацию сразу же, нет. Мы жили, и некоторые из нас были обречены… жить долго.

Она перешла к теме бессмертия. Что начали замечать странности, и некоторые люди, погибая или умирая, возвращались без особых потерь, и сначала это выглядело первым и единственным чудом во всём этом мраке, однако потом люди открыли и другие возможности бессмертия – создание определённых нереальных мест, когда человек залезает в твою голову и убивает тебя прямо там. Для нас это выглядит как реальность, но потом, воскресая, ты будто бы пробуждаешься ото сна – могут оставаться шрамы или увечья, всё зависит от жертвы и убийцы, и такими играми как раз часто забавлялись в нашем лицее – так меня убивал Олеан, когда мы не хотели по-настоящему втыкать друг в друга ножи – это было что-то вроде усиленной проекции в собственном сознании, когда один побеждал разум другого, подчиняя его себе. Тело при этом оставалось там же, где и было до этого, только могло меняться, как если бы ты уснул в горящей комнате. А сам ты видишь совершенно другое – на что способно воображение твоего убийцы.

Туманная не говорила о ящике Пандоры, но я знал, что это – один из самых насильственных способов проникновения в сознание одного бессмертного другим. Это уже не только вред телу, но и психике. Умирать раз за разом, ещё и в собственном страшном кошмаре…

Есть и случаи, когда бессмертного убивает смертный либо другой бессмертный, но в режиме «онлайн» – то есть не через сознание, а в прямом смысле берёт и вонзает тебе нож в бок, снова и снова. Такие раны заживают болезненнее, и от них чаще остаются шрамы – исключая ящик Пандоры, в этом случае шрамы или метки остаются наверняка. В таких ситуациях быстро не восстанавливаешься, но это зависит и от жестокости убийства. Если оторвать бессмертному голову – а такие инциденты уже были, – её надо пришить новым хирургическим методом, иначе тело будет в некой коме, но не мертво.

Я снова задумался, что это похоже на историю с моим механическим сердцем.

Одного не знал никто – что будет, если конец света всё же настанет.

Я задал вопрос на эту тему, и Туманная кивнула.

– Большинство учёных предполагают, что все будет, как с отсутствующим жизненно важным органом – с большой долей вероятности все бессмертные впадут в кому, и тела их не будут гнить.

Я поблагодарил и заглянул в учебник, пролистав его.

«Правило регенерации № 1.7. Если у бессмертного была отрублена не жизненно важная конечность (рука, нога, палец и т. п.) – отрубленное пришивается хирургическим путём, затем – заживает, возмещая любой ущерб».

Я задумался, что же происходит с костями? Органами? И поискал ещё.

«Правило регенерации № 2.2. Если у бессмертного были потеряны любые органы после получения силы, они восстанавливаются вследствие их донорской замены. (Примечание. Орган может принадлежать и смертному – тело приспосабливается)».

Я вспомнил о том, что есть ещё и болезни, а также «замены органов» до получения силы.

«Правило регенерации № 2.3. Если у бессмертного были потеряны любые органы до получения силы и были заменены механическими протезами, замена потерянного повторно органа впоследствии должна быть идентичной изначальному протезу».

Ну, в этом я и не сомневался.

Я полистал учебник ещё немного.

«Правило регенерации № 2.9. Если бессмертный потерял любую конечность, орган и др. при его убийстве с помощью внедрения в сознание, любая конечность, орган и др. восстанавливается без дополнительных вмешательств».

Кто-то в классе поднял руку и как-то неуверенно спросил про болезни. Олеан заглянул в мой учебник, прочитав то же, что читал и я. И промолчал.

– Хороший вопрос. Как вы знаете, в нашем лицее есть те, кто был смертельно болен до получения силы. В таком случае болезнь остаётся неизлечимой. А человек тем не менее продолжает жить, страдая от своего заболевания. Прочие же недуги, к примеру вирусного типа: простуда или грипп, легко исцеляются.

Кто-то задал другой вопрос.

– Может ли бессмертный заболеть смертельно? – учительница несколько удивлённо вскинула брови.

– Честно говоря, этот вопрос в учёном сообществе изучен не так хорошо, как прочие, потому и информации у меня мало. Но смею предположить, что, так как органы бессмертного быстро восстанавливаются, раковые клетки, к примеру, регенерируют, потому развитие недуга является неосуществимым. Те же, кто заразился до приобретения бессмертия, до конца восстановиться не способны, поскольку тело воспринимает патологию за норму. Но не будем загадывать, мне надо проконсультироваться с другими учителями, тем более что в новом мире существуют новые болезни, ещё не до конца исследованные.

Прозвенел звонок. Мы начали собирать сумки, убирая новые учебники к себе в рюкзаки.

Дрю подошёл к нам, а следом, перепрыгнув через парту, как истинный трейсер, подоспел Август. Он как-то неопределённо махнул рукой Олеану, смотря в сторону. Парень слегка хмурился, из-за чего я подумал, что он всё же решил мне врезать. Я прижал свой портфель к груди и отодвинулся в сторону. Разговаривать с ним как-то не хотелось. Но он тоже не был во мне заинтересован и лишь мягко отодвинул меня ещё дальше вбок, подойдя к Олеану.

– Ну и карга… Ужасно раздражает, – он приподнял кустистые брови, закатив глаза. Его собеседник кивнул.

– Это точно. Идём, у нас следующий урок чёрт знает где, плюс надо будет ещё искать этот кабинет.

Они пошли вперёд, а Дрю поплёлся сзади со мной, когда мы выходили из класса.

Сорокин оказался не таким низким, как мне изначально почудилось – из-за его строгого вида при лучшем рассмотрении он выглядел даже старше, а потому, может быть, чуток повыше. Напялить на него костюм, зачесать волосы – и можно спутать с каким-нибудь учителем-карликом. Волосы у него были чёрные, как вороново крыло, и мне это сравнение показалось забавным, поскольку Дрю шепнул мне, что его фамилия переводится с русского как «сорока». Пряди у нового знакомого слегка вились на концах и лежали вообще непонятно – то как-то набок, то он их убирал в хвостик, то чёлка закрывала ему глаза. Кажется, его вообще не волновал собственный внешний вид: как, впрочем, всех моих друзей, вроде Куинов и Олеана, которых мало заботила опрятность свитера или галстука, хотя Эндрю ценил чистоту, а ла Бэйл не очень любил выглядеть слишком нелепо.

Шёл Август как-то хромая или просто не так – я случайно это заметил. Какая-то болезнь ног, травма или выраженное плоскостопие, чёрт его знает. Иногда он запинался о собственные ступни, и это слегка забавляло, пускай и не выглядел при этом нелепо. Сложно насмехаться над матерящимся под нос и огрызающимся на каждого парнем. Он чем-то был похож на дальнего родственника Олеана – если бы у того были тёмные волосы и чуточку поменьше самоуверенности.

Применение аномальных сил оказалось более весёлым уроком, чем предыдущий. И вёл его мистер Эрнест Юниган, наш физик.

– О, господа! Садитесь и заткнитесь. Пожалуйста, – без особой любезности в голосе добавил он, отпивая из чашки, судя по всему, горячий чай. Его безалаберность всегда нас веселила. – Сразу скажу, что название для предмета придумывал не я, так что не обессудьте. Сидеть, я сказал! – внезапно рявкнул он на какого-то мальчишку с заднего ряда. Мы с Дрю устроились за третьей партой, Олеан же с Августом плюхнулись на предпоследнюю, и я надеялся, что мы не будем ничего записывать с доски, потому что со зрением соседа он ничего бы не увидел со своего места. Но раз это первый урок… Хотя кто знает этого Юнигана.

– Меня вы все помните, и я вас тоже… Да, особенно вас, молодой человек! Коэлло!

Я слабо улыбнулся ему в ответ. Он слышал, как меня все называют «Коэлло» в классе с целью побесить, а потому – делал так же.

Он отпил ещё чаю, поставил чашку на место, встал и прошёлся туда-сюда перед электронной доской.

– Итак, господа, – он убрал руки за спину, глядя куда-то в стену. – Вы уже побывали на абсолютно бесполезном уроке, целью которого было узнать, на что способны ваши силы… Упс, проболтался. Ну да ладно, разве вы сами не догадались? Вижу, что догадались. Так вот, о чём это я… Точно. Аномальная магия. Хм, – он взмахнул рукой, будто отгоняя насекомое. – Аномальная магия – сродни простой, так скажем, искусственной магии, только основана на более технологических способах её создания. К примеру, один небезызвестный молодой человек из другого класса может контролировать структуру определённой материи – в его случае это лёд, насколько я понял, или любая другая замороженная частица. То есть он может создать себе оружие и контролировать его, правда летом вряд ли получится закинуть себе в сок пару кубиков льда – для активации этих сил нужен именно холод, а в себе его человек держать не может, даже бессмертный. Аномальная магия была открыта сравнительно недавно, потому, разумеется, наукой не признана – да и не будет никогда. И нет, не потому, что наш мир скоро крякнется, а потому, что аномальная своим существованием плюет на любые законы физики, химии и любой другой науки, и объяснения этому никакого так и не нашли. Кто бы мог подумать, – саркастично добавил он, разводя руками и садясь за стол, снова отпивая чаю.

Все молча слушали. Юниган продолжал:

– У аномальной магии нет пределов – правда, всё же на совсем невероятное эта штука неспособна. Ну, к примеру, вряд ли вы найдёте бессмертного с силой парить над землей или типа того. Ах да, об этом… Аномальной магией может обладать лишь бессмертный. Любой другой подобного просто не выдержит, да и матушка-природа с нашим прекрасным солнышком, – он запнулся и добавил: – Не совсем солнышко и природа виноваты, конечно, а последствия космической катастрофы, но всё же, – и вернулся к своей предыдущей мысли: – …Решили, что бессмертие включает в себя силу, а сила – бессмертие. Они связаны, и, возможно, аномальная магия – это наказание и награда за бессмертие. Забавно, ведь бессмертие – то же само по себе и награда, и наказание. Только за что награда? Ни малейшего понятия.

Он снова замолчал. И молчал минуту. Молчали и мы. Наконец он вышел из задумчивости и гаркнул:

– Понятно?!

Класс всё молчал, но мы закивали. Он повторил свой вопрос, и класс на разные голоса выдал подтверждение.

– Прекрасно. Продолжим. Аномальная магия не делится ни на какие подвиды, виды и прочее, так что и учебников по ней никаких нет. Расскажу вам всё на словах – магия эта неподвластна логике, и пускай она не так сильна, как во всяких сказочках, и кажется более приближённой к реальности – нет. Это выходит за границы нашего с вами понимания, так что бояться – естественно. И если вы опасаетесь вашей силы – это правильно.

Я заметил, что при этих словах Дрю сильнее сжал в руке карандаш. Я вспомнил о том, что до сих пор не в курсе, какой силой он обладает…

– Итак, тут есть те, кто уже полностью овладел своей аномальной или, по крайней мере, умеет сам её призывать, подчинять себе и использовать во благо, ну или хотя бы в своих интересах?

Пара человек подняли руку.

– Смелее, господа. Я не буду вас допрашивать и заставлять показывать фокусы. Просто хочу посмотреть, кто тут из вас самый способный.

После нескольких минут колебаний подняли руку и другие. И насколько я мог судить, они и были самыми сильными. Август и Олеан тоже отозвались – не сильно стараясь, так, поставив локоть на парту, а не вытягивая конечность вверх. Они переглянулись и улыбнулись друг другу. Ей-богу, выглядели они как два нашкодивших брата.

Самым последним руку поднял Дрю. Я удивленно уставился на него.

– Серьёзно? Почему ты не говорил? – прошептал я, когда все уже опускали руки по знаку учителя. Мой друг потупился и выглядел при этом слегка испуганным и несчастным. Слегка. Большего я не мог прочитать.

– Просто моя сила… она ерундовая. Ничего интересного, – он посмотрел на меня и тут же снова отвёл взгляд. Я вздохнул и заметил, что Олеан с интересом и любопытством наблюдает за Эндрю. Мы с соседом встретились глазами: он, не подав никакого знака, повернулся обратно к Юнигану.

– Прекрасно. Нет, конечно, вас маловато, но то, что вы сами открыли и «приручили» свои силы, говорит о том, что дальше вы станете только сильнее. Нужно лишь практиковаться.

Он помолчал. Кажется, они должны были радоваться этому… Но лица всех, кто поднял руки, включая Дрю, Августа и Олеана, выглядели хмурыми.

Учитель отпил ещё из своей чашки, сел обратно за стол и после почти трёхминутного молчания – он никогда не был тороплив – начал тихим, вкрадчивым тоном:

– Но я должен вас предупредить. Наверняка вы уже сами заметили, что аномальная отнимает у вас что-то взамен. Нервы, память, самообладание… Что угодно. Истощает вас, делает злыми, агрессивными, опасными для ваших друзей, для самих себя. Особенно если ваша сила мощная или искажает наши обычные понятия о мире – пространственно-временной континуум, время, молекулярное строение вещей… Вы знаете, о чём я.

Кто-то кивнул, некоторые подавленно молчали. Все понимали, о чём речь. И испытывали это на собственной шкуре.

– Аномальная отнимает много сил даже тогда, когда вы её не используете. А потому… Будьте умнее. И осторожнее. Не используйте магию понапрасну, истощая себя и свои шансы остаться более или менее адекватным. Оставайтесь собой.

Он отпил ещё чаю. В классе повисла тишина.

Я не знал, сколько прошло времени, но Юниган внезапно встал, оставив чашку на столе, хлопнул в ладоши с возгласом:

– Итак! – снова повторил он, потирая руки. – Многие… ну, некоторые из вас уже овладели своими силами и знают, на что способны. Давайте-ка вы зададите мне вопросы, если что-то непонятно.

Снова повисла тишина. Наконец кто-то вскинул руку.

– Какой смысл в этих способностях, если мир уже не спасти?

Учитель щёлкнул пальцами.

– Отлично! Что же. Кто сказал, что это невозможно? Я реалист, ну, может, немного циничен, но спасти мир вполне нам по силам.

Я переглянулся с Олеаном и Эндрю. Они оба кивнули.

Да. Скорее всего, он говорил об этом.

– И как же это сделать?

– Да взять хотя бы план Коэлло, – миролюбиво ответил Юниган, глядя на меня. – Верно, Коэлло? Как там твой план с солнцем?

Я откинулся на стуле, вертя в руках ручку. И уставился на неё, не зная, что ответить.

Ведь я показывал ему свои чертежи, советовался, как с человеком, который в этом разбирается. Он, хоть и со смехом, но предположил, что мой план может быть осуществим, если бы только у меня было достаточное количество ресурсов и безукоризненно верные расчёты.

– Конечно, мой план слегка безумен… Слегка… Но я работаю над этим. У вас-то мысли есть? У учителей?

Дрю предостерегающе посмотрел на меня.

«Не перегибай палку».

Да, знаю, Эндрю. Я осторожен…

Эрнест Юниган улыбнулся.

– Конечно, директор тоже кое о чём размышляет, и связано это, разумеется, с аномальными способностями. Они вполне могут… спасти этот мир, если хотите.

Кто-то тяжело вздохнул, другие молчали. Юниган продолжал:

– Ещё вопросы?

Молчание. Наконец, слегка смущаясь, Эндрю тихо-тихо пробубнил:

– Можно ли избавиться от своих сил?

Мир на секунду будто замер, когда учитель внимательно уставился на Куина-старшего. Потом закивал:

– А, вы же брат того юноши, способности которого я упоминал в своём примере в самом начале… Куин, если не ошибаюсь? Что же, мастер Эндрю, – я пытался вспомнить, что значит «мастер». Кажется, это обращение было актуальным ещё в девятнадцатом веке. – …Пока что случаев внезапной потери аномальной магии у какого-либо из бессмертных не было зафиксировано. Вряд ли это осуществимо.

Дрю опустил взгляд в стол. У него слегка дрожали руки, пока он сжимал в кулаке карандаш, который достал ещё в начале урока, как и я ручку, просто чтобы занять себя чем-то.

– Как научиться использовать свою магию?

Я и не заметил, как задал вопрос. Я смотрел на парту, как и Дрю, и слова сами слетели с губ, будто бы я спрашивал самого себя. Но учитель меня услышал.

– Что же, нужно верить в себя. Отличный вопрос, Коэлло. Итак, чтобы научиться пользоваться своей аномальной магией, вам надо немного поболтать с самим собой. Конечно, звучит безумно, но так надо. И сначала необходимо понять, какова именно ваша сила, чтобы внезапно не взорвать всё помещение. Подумайте, к чему вас тянет в последнее время и что в вас изменилось с тех пор, как вы получили бессмертие и, соответственно, свои способности. Размышляйте, что вам стало даваться легче и не замечали ли вы за собой чего-то странного. Уверен, что в большинстве случаев в лицее ваша сила уже так или иначе проявлялась, и если вы знаете примерно, какова она, то ищите её источники. Те места или те предметы, которые способствовали бы проявлению магии. У брата нашего с вами Куина источник – это холод. У меня – электронные приборы. Да, моя сила – это создание энергетического всплеска, который отключает электричество или на время выводит из строя различную электронику. На других этот разряд тоже можно направить. Поймите, ваша аномальная наиболее сильна там, где вам легче и выгоднее её применять. Если же вы обладаете такими силами, которым место и предметы не важны – значит, дело в вас самих. Внутри вас кроется ответ, и, к сожалению, дело не в вашем характере или личности. Просто вы можете чувствовать собственную аномальную магию. Да, не мы влияем на нашу силу. Она влияет на нас.

Он снова помолчал. Кажется, урок подходил к концу. Среди этого молчания я и не заметил, как быстро летело время.

– Мы можем подчинить себе аномальную, но эта магия меняет нас. И вы должны быть готовы к этому. К тому, что вы изменитесь. Взрослейте, – он сел за стол, допивая чай. Прозвенел звонок.

* * *

Дальнейшие уроки были странными – на некоторых мы даже снова тренировались, учась контролировать магию. Оказалось, что сила Августа – это биовампиризм. Он может истощать противника, «питаясь» его воспоминаниями и эмоциями, тем самым ослабляя человека, иногда даже до потери сознания. Он не только пожирал чужие чувства, но и мог их контролировать. На практике, когда нас поставили в пары друг против друга, условившись, конечно, не наносить увечий, у него потекла кровь из носа: а он просто заставил своего противника думать о матери, погрузив его в воспоминания. Смыслом задания было не победить соперника, а продемонстрировать свои способности. Сорокин вытер кровь одним движением, мрачно глядя на парня, который сидел в углу со странной улыбкой на лице и повторял: «мама…». Выглядело это дико, и я с ужасом представил, что новый знакомый может натворить, если заставит вспоминать не хорошее, а плохое, пугающее или даже сводящее с ума.

Какой-то придурок обжёг Олеана, из-за чего он отлучился на некоторое время в лазарет. Разумеется, эта рана заживёт без шрама, так как ожог был не таким сильным, как у Дэмиана: он вообще в ящике Пандоры заживо сгорал.

Эндрю притворялся, что у него не получается использовать силы. Но я-то знал, что он просто не хочет их демонстрировать…

Когда уроки закончились, мы сидели за ужином, обсуждая с другими ребятами прошедший день. Дэмиан мрачно отзывался, что учитель «контроля над аномальной» вечно приводил его способности в пример и теперь он обрёл ещё большую популярность, чем раньше. А ещё он не смог применить свои силы, пока не попросил открыть окно, чтобы набрать в руку немного снега. Это меня слегка позабавило.

Я огляделся и не заметил Джонатана. Странно. Ведь он был подозреваемым, а не виновником преступления, и ему пока что разрешали ходить если не на уроки, так хоть на обеды-завтраки. То есть его держали взаперти в его комнате, но не в карцере. И вряд ли его отпустят после наказания на волю, как Дэмиана. Скорее всего, заперли бы в какой-нибудь комнате вроде тюрьмы, размером поменьше, чем отведённые ученикам апартаменты, и с решётками на двери и окнах.

И, конечно, как обычно, именно на ужине нас ждали «хорошие» новости. Хотя, впрочем, они были хорошими и без кавычек.

– Сегодня был пойман поджигатель, – сказал, надо же, сам директор, призвав к тишине, на этот раз ещё до того, как все начали есть. – Джонатан Эрланд сам сознался в совершённых им злодеяниях и привёл в доказательство другие улики, которые хранил в своей комнате, спрятанные от полиции. Так что теперь расследование этого дела закрыто, детективы покидают наш остров сегодня же, а вы можете спать спокойно. Приятного аппетита.

Куины и я уставились на Олеана. Почти хором мы набросились на него.

– Что. Ты. Сделал?

Ла Бэйл развёл руками, держа в них вилку и нож.

– Ничего! Абсолютно! Я даже придумать ничего не успел, чтобы доказать виновность Джонатана… Может быть, его совесть замучила?

Он посмотрел вслед уходящему директору, отвлёкшись от нас, и я тоже проследил за ним. Двери закрылись – видимо, наш «всевышний» ужинать не хотел.

Я же после насыщенного дня против еды ничего не имел.

– Жаль мне этого мальчика… Он вечно кажется таким испуганным. Всё говорит о том, что у него серьёзное расстройство психики. Как он там называет себя… Райаном? – Дрю смотрел в чашку с чаем.

– Райаном Третьим, – поправил его Дэмиан, хмыкнув. – Да уж. Жалко, – безразлично бросил он, отправляя еду в рот.

Олеан посмотрел в свою тарелку и задумчиво поковырял ножом мясо. Затем повторил:

– Жалко.

– Если он преступник, почему его оставили тут? Не забрали с собой? И почему вас не допрашивали сами детективы, а только директор и учителя? В чём смысл? – Я опустил вилку, решив доесть позже.

Олеан закатил глаза, видимо, поражаясь моей тупости.

– Им не доверяют. Потому что они нас, во-первых, боятся, а во-вторых, детективы были заняты осмотром комнат. Это потребовало больше времени, чем мы думали, да и изучали они там какие-то бумаги, а потом, конечно, обсуждали всё с учителями, которые нас допрашивали… А не отвезли парня с острова, потому что у бессмертных три пути: их ещё не нашли, а потом либо к Совам, если помер больше семи раз и они об этом узнали, либо сюда, в качестве ученика, учителя или другого работника. От возраста зависит. Нет, есть четвертый: тюрьма для бессмертных. Но Джонатан психически невменяемый, так что его не могут туда отправить.

– Чудесно. Исчерпывающе, Олеан.

– Знаю. Я гений.

Мы закончили болтать и принялись за еду. Спустя какое-то время я услышал шаги, приближающиеся к нам, и поднял взгляд. Между стулом Олеана и моим стоял Август Сорокин. Он кивнул мне, и я заметил, что у него покраснели глаза и стали заметны синяки под ними.

– Ты в порядке? – осведомился ла Бэйл, судя по всему, тоже обративший внимание на усталый вид нового знакомого. Август поморщился, но кивнул.

– Ага. Это всё эти упражнения на проверку силы… Кретинизм полный.

– Как ты любишь это слово, – хмыкнул Олеан.

– Точно. Потому что меня окружают полные кретины, – он опёрся рукой о спинку моего стула, прикрывая глаза. Сосед снова ухмыльнулся.

– Как я тебя понимаю.

Я пересел на свободный стул, освобождая свой для Сорокина. Он поблагодарил и занял моё место.

Я видел, что Август слегка опустил голову, разговаривая с Олеаном. Но это не помешало капле крови испачкать его штаны, и парень поспешно стёр оставшуюся под носом алую дорожку. И, заметив, что я это увидел, мальчик-сорока как-то миролюбиво сверкнул на меня взглядом, улыбнувшись.

Призрак

Было уже довольно поздно. Я ужасно хотел спать.

– Да, это сделал я. Я поджёг блок с классами, я затащил в ту комнату все необходимые вещества. Это сделал я.

Я стоял в наручниках перед открытым шкафом, где лежали вещественные доказательства.

– Каков был мотив? Для чего?

– Да откуда мне знать? Райан что хочет, то и делает. Мне его не понять… Вы же читали моё дело. Я псих… Раздвоение личности, всё такое… Ха-ха…

Директор кивнул. Он приказал каким-то людям вынести все улики, а я просто смотрел в пол.

– Твои аномальные силы этому способствовали?

– Да… Да, мои способности – это то, что вызвало моё… Мою болезнь… Я как бы отделяюсь от тела и могу бродить, где мне хочется, как… Как привидение, призрак… Слышу и вижу всё и где хочу, когда хочу, а меня никто не замечает. Я же рассказывал.

– Ладно. В чём был смысл твоих слов, что ты якобы видел человека со светлыми волосами в мантии Сов?

– Я… я знал, что вы подозреваете Олеана. Да, я и это подслушал, как и всё прочее, а потому светлые волосы всё бы объяснили – в крайнем случае, подозрение пало бы на Александру, так как она сестра этого… Бенджамина. Но основной задачей было свалить вину на Олеана… Понимаете, я не хочу быть наказанным за то, что сделал не я. Что сделал… Райан. Я не хочу. И не хочу оставлять мою кошку… Мне страшно.

Он холодно посмотрел на меня.

– И почему тогда ты сознался в этом преступлении, Джонатан?

Я сглотнул.

– Райан… Захотел так. Райан Третий… Он хочет только навредить мне, хотя сам утверждает обратное… Меня пытались лечить в психиатрической больнице, но ничего не помогало – из-за моих сил с каждым разом мне всё хуже, я всё больше схожу с ума. Мне страшно.

Директор поправил очки, закрыл папку с документами, которые просматривал, и сказал какому-то человеку увести меня. Тот толкнул меня к выходу.

– Мы соберём твои вещи и их передадут в камеру, в который ты отныне будешь находиться. Однако закон нашего лицея суров. И перед этим ты на некоторое время будешь подвергнут наказанию. В карцере.

Карцере… Что это ещё за карцер? Я слышал сплетни, но толком их не понял – ни с кем пока что не общался в школе… Конечно, кто захочет дружить с психом, а теперь и преступником?

Я вышел из комнаты.

Мехькюр уже отдали какому-то учителю. Надеюсь, что с ней всё в порядке. С ней…

Я шёл по коридору, и когда нам попадался тот или иной ученик, я видел, как все они смотрят на меня. Как на чудовище. На монстра. На животное, дикое животное, которое сейчас запрут в клетке, и они этому только рады.

Чудовище.

Конечно, меня никто не замечал, я всегда скользил словно призрак и без своих этих… сил. И теперь я так хотел вернуться в это состояние, так хотел, чтобы меня снова не видели. Чтобы всё было как тогда, пока мать была жива… Пока я её не… не…

«Не думай об этом».

Я убил её! Ты убил её! Мы…

«Это последнее, о чём тебе сейчас следует волноваться».

Когда длинные коридоры закончились, меня привели в какую-то тёмную комнату. Там стояла кровать, и, рассмотрев её поближе, я вскрикнул. Я в ужасе отвернулся, пытаясь сбежать, но охранник схватил меня и осторожно подтолкнул вперёд – не так грубо, как в той больнице, и на том спасибо. Я прищурился, стараясь смотреть под ноги, но взгляд всё же упал на источник моей паники.

Ждала меня вовсе не кровать, а скорее койка, к которой крепились ремни для рук и ног. Как в психиатрической клинике. Всё прямо как там. Когда на тебя кричат, щипают за руки, чтобы заткнулся…

Я пытался вырваться, и мне пригрозили. Но я не сдавался, не понимая, Райан я сейчас или Джонатан, и в этом порыве сумасшествия даже не заметил, как меня уложили и приковали к койке.

Бежать было некуда. Я пытался выбраться из тела, применив свою аномальную, но всё без толку. Меня будто обезоружили, будто бы кто-то лишал меня сил…

Раздался негромкий голос. Я не видел его источника – он был где-то вне моего обзора.

– Это обязательно?

– Делай, иначе займёшь его место, – отвечал человек, который приковал меня к постели.

– Ха-ха. Интересно, как вы провернёте это без меня.

– Да просто будем вырубать. С тобой этим уродцам хотя бы не так больно, подумай сам.

Незнакомый голос замолчал. Я почувствовал слабость и усталость.

Тишина. После – скрип двери. Перед глазами появилась женщина с серыми глазами.

– Сладких снов, – пожелала она ледяным голосом, и я провалился во тьму.

Когда я очнулся, то находился в подвале. И прятался под лестницей, дрожа от страха.

Послышался голос.

Фонарик светил прямо в лицо.

– Джонатан? Милый, ты здесь? Что случилось?

Ужас парализовал меня. Я пытался хоть что-то сказать, но моё тело не слушалось. Руки дрожали.

Безумие.

Она наклонилась, снова светя мне в глаза. Улыбнулась.

– Милый?

Улыбка исчезла. Ей стало страшно.

И вдруг уже – нет.

Она снова улыбнулась.

Мама выронила фонарь. Теперь он был направлен куда-то в сторону. Я упал на пол, стукаясь головой о кафель, и почувствовал, как в меня вонзается кухонный нож. Врезается в кожу. Я ощутил тепло, как из раны льётся кровь.

– Милый, ты что, всё ещё жив?

Её руки синие. И лицо тоже. Черви поедают её глаза.

– Почему ты жив, а я – нет?

Ещё удар. И ещё.

Я закричал. Она вонзала нож раз за разом, продолжая улыбаться. Я посмотрел на своё тело – оно было всё в крови. Она сочилась из ран, и я ничего не мог поделать. Я чувствовал лишь адскую боль, пронзающую меня насквозь.

Нож вонзился ещё раз.

Она уже не говорила. Просто кромсала меня. Мне казалось, она режет меня на куски. Я ощущал, как вываливаются органы.

Я умер.

Но испытание не было закончено. Раны затянулись, и мать перерезала мне горло.

И снова всё проходит, я снова открываю глаза – и вижу её мертвое лицо. Но она вырезала мне глаза…

Я снова очнулся. На этот раз она швырнула меня лицом в пол и пыталась вырезать позвоночник. Кухонный нож вонзался всё глубже, и с каждым разом я слышал хруст, и мой собственный крик казался таким приятным по сравнению с этим мерзким звуком от ломающихся костей. Я чувствовал, как они крошатся, царапая мясо и кожу, я чувствовал всё, абсолютно каждое движение.

Умирал.

И так. Каждый. Раз.

Я не знал, сколько это длится.

Мама… мама. Я заслужил? Это оно? Возмездие? Ты хотела бы этого? Ты бы так поступила?

Я открыл глаза. Она вонзила нож в каждый мой палец. Отрезала их…

Снова смерть. Снова воскрешение. Мгновенное.

Нет, это не моя мать.

Это что-то иное.

Женщина снова принялась выковыривать мне кишки. Я кричал и молил остановиться. Мне было так больно. Страдания – невыносимы. В моём теле больше не оставалось меня – только скопление адской боли, крови, перемешанной с осколками костей, лопнувшие вены, вытекающая жизнь. И я ничего не мог сделать.

Я чувствовал только то, как громко хрустят кости, как мелодично хлещет кровь и как жалко я плачу, кричу, умоляю.

Мёртвая женщина делала меня мёртвым из раза в раз. Каждую секунду. У меня не было передышки, меня не принимала в объятия смерть – лишь на мгновение.

И спасения не было нигде.

Даже в собственном крике.

Волк

– Генри. Генри пропал.

Я уставился на вошедшего в комнату Аарона. Он стоял в двери и впервые выглядел не сосредоточенным и спокойным, а растерянным и сердитым.

– Его нет. Нигде. Как сквозь землю провалился! Что мне, чёрт побери, делать?

Поднялась такая суматоха, какой не было с самого пожара. Мы бродили по острову с фонарями, заглядывали в щели у прибрежных скал, но не нашли даже трупа.

Он пропал.

Странные события обрушивались на наши головы со стремительной скоростью.

Генри Лаллукка не сбежал. Он исчез.

А отсюда не исчезал ещё никто.

«Да что не так с этой школой?» – писал я в своём дневнике уже утром, когда поиски прервали. «Ах, точно. Абсолютно всё».

Но больше всего меня мучил один вопрос.

Пропал он или же его устранили?

Ответа не было.

XV

Дом. Выхода нет?

Конь

– И куда он мог деться? Он что, снова издевается над всеми нами? В этот раз прятки закончатся плачевно. – Аарон светил фонариком вокруг, будто пытаясь обнаружить затаившегося в траве Генри. – Полный идиот… Да где он может быть?

Я задумался. На ум пришло кое-что глупое, и я известил об этом беспокойного брата:

– Я иногда видел его, прячущегося в кустах напротив пляжа. Мы туда ходим иногда с ребятами, да я и один хожу, а он… наблюдает. Всегда делал вид, что не замечаю его, так как не хотел обижать.

Разумеется, я не считал, что Генри скрывается в кустах. Если уж на то и были причины – прятаться так долго, что даже невозмутимая скала в виде Аарона начала волноваться открыто, то вряд ли старший брат не отыскал бы своего младшего.

Старшие братья…

Я вздохнул. Моё предположение, кажется, совсем немного позабавило шведа, и я был рад этому. Хотя бы на секунду отвлёк его от мрачных мыслей. Что с ним случилось что-то очень плохое. С Генри.

Они ведь так часто ходили вместе, такие непохожие, совершенно. Вечно ворчали друг на друга или даже ссорились – по пустякам, конечно, но я знал, что Аарон, будь Генри в беде, вытащил бы его оттуда хоть зубами.

Ведь он был старшим братом.

А я знал, что это значит.

Конечно, старшие братья бывают разные. Некоторым плевать на своих младших – слишком большая разница в возрасте, и оттого совершенно разные жизни, чтобы хоть немного интересоваться проблемами родственника. Защищают они друг друга изредка либо только потому, что являются одной семьёй. Словно по обязанности.

Но в случае с Аароном – ему явно было трудно не замечать жизни брата. Я не знал, выросли ли Лаллукка и Мейерхольд вместе или вдали друг от друга, но теперь уж точно не представлялось возможным двум бессмертным родственникам жить порознь.

Бессмертием заражались, как болезнью. Неким ударом, необъяснимой инфекцией, только передававшейся не воздушно-капельным путем. Просто кто-то оказывался, как говорят, «не в том месте и не в то время», и зачастую, когда люди были в какое-то время и в каком-то месте вдвоём или втроём, заражались бессмертием все. Но, конечно, бывали и исключения: кто-то получал силу, а кто-то – нет. Почему? Необъяснимо. Непонятно.

Легко на самом деле отмахиваться этим – ничего не ясно, ничего не знаем.

Но люди действительно не могли ничего объяснить. Только строили предположения, догадки. И ничего определенного. Было ли легко жить с этим? Сомневаюсь. Утверждали, что у родственников, особенно братьев и сестер, оказавшихся вдвоём в том самом «ненужном» месте и в «ненужное» время, шансов заразиться обоим было намного больше, чем у простых знакомых или друзей. Гены? Возможно. Этого не знал никто.

Может быть, если наш мир просуществует достаточно долго, учёные найдут ответ. Не всё же сразу.

Я шёл за Аароном, изредка слыша крики других людей из поискового отряда, но в основном было тихо. Это и понятно: Генри бы позвал на помощь, если бы свалился куда-то, сломав ногу, или что-то в этом роде. А если он без сознания или того хуже…

Я зажмурил глаза и помассировал пальцами переносицу.

– Tusan ocksе! Var дr den dumma jдveln?[7]– судя по интонации ругался Аарон, подходя к каменному утёсу и стуча об него фонарём. – Чёрт бы его забрал!

Будь тут Олеан или Август, они бы пошутили на тему его слов, но я молчал. Вместо этого я разглядывал обрыв, светя вниз фонариком и, честно признаться, не надеясь там ничего найти.

Пусть лучше он пропадёт, чем обнаружится мертвым. Впрочем, я не уверен, что меня травмировало бы сильнее на месте Аарона…

– Ты бы… почувствовал, Аарон, – негромко сказал я, направив фонарь на землю. – Я так думаю.

– Почувствовал? Ха. Может быть. Но я не верю в эти внеземные связи и прочий бред про восприятие другого человека на каком-то высшем уровне. Так что если он сейчас… кормит… рыб или ещё что подобное – я это не почувствую.

Он бросил фонарь себе под ноги и сел на камень.

– Ох… Я не говорю о чём-то сверхъестественном, Аарон. Я тоже не верю в это. Просто… Ты же знаешь, материнское чутье, всё такое. У друзей и братьев тоже есть похожая связь. Особенно когда они переживают и думают об этом человеке. Просто… Прислушайся к себе. Ты чувствуешь, что он мёртв?

Юноша поднял голову, глядя на меня прищурившись, неодобрительно. В итоге он слегка прикрыл глаза широкой ладонью и выдохнул:

– Нет. Я не могу пока что представить себе его бездыханное тело. Но это и понятно… Ещё даже суток не прошло. Надо не рассиживаться, а искать дальше! Идём. Проверим этот участок.

Аарон встал.

Я следил за тем, как он поднимает свой фонарь, щёлкает им пару раз и движется вперёд. Окинув взглядом местность ещё раз, я последовал за ним.

Эта уверенность в себе… Никогда просто не даётся. Или даётся, но это, скорее всего, глупость, а не уверенность. Самовлюбленная убеждённость в том, что все на свете хуже тебя.

Вряд ли Аарон так считал. Подобная уверенность, даже сила, как сила этого широкоплечего шведа, была выцарапана собственными ногтями, выгрызена собственными зубами и вычищена собственной кровью.

Он – старший брат для того, кого мы сейчас искали, – напоминал мне моего младшего брата.

Только Дэмиан себе эту силу и уверенность ещё не выцарапал, не выгрыз и не вычистил. Он, скорее, душил самого себя, пытаясь заставить быть сильным. У него пока что получалось стать таким, каким был Аарон, лишь на одну десятую долю.

Пускай он и был невероятно волевым человеком.

А вот я…

Я был художником.

У которого всё валится из рук.

Всегда.

Художником, разумеется, я называл себя с иронией. Не считал себя творцом или даже просто хорошо рисующим – просто человеком, который своими изображениями пытается заполнить пустоту внутри, пустоту, которую писатели всегда заполняли историями, музыканты – музыкой, алкоголики – алкоголем и так далее. Только в конце концов каждый из них становится именно тем, кем я их назвал – писателями, музыкантами, алкоголиками.

Пока ты не называешь себя так – значит, ты пока заполняешь дыру внутри себя.

Как только ты представился: здравствуйте, я алкоголик…

Значит, всё.

Теперь ты пьёшь, потому что алкоголик.

Не ради заполнения пустоты.

Разумеется, есть исключения. Замечательные художники, вкладывающие в произведения душу, истинные писатели, чувствующие своих персонажей, настоящие алкоголики, обожающие любую новую и изысканную поверхность барной стойки, на которой будут засыпать после очередной выпивки.

Но это исключения.

Я слегка удивился наличию в себе такого количества мыслей сейчас… Ведь я должен был думать о Генри. Но…

Я никогда и ни за что не мог начать считать себя художником.

Тем более что они должны творить, создавать.

А я разрушал.

Я был… Падшим создателем. Уничтожал ненамеренно, в силу своей глупости, но уничтожал, так ничего и не создав.

И, начиная каждый новый рисунок, никогда не мог восполнить того, что случилось тогда.

Я посветил фонариком в кусты, вглядываясь, не видно ли какого-то клочка одежды или красного волоса.

Затем снова посмотрел на землю.

Лежал иней.

Да, тогда тоже была зима…

Я опустил фонарь.

Мне придётся вспомнить это. Снова. Иначе я просто не смогу сосредоточиться на поисках Генри. Просто пробегусь по воспоминаниям… И забуду на ещё какое-то время, пока что-либо мне снова не напомнит об этом, а подсознание не подскажет моё тайное имя: «падший ангел».

И я разобьюсь вновь.

Ты в детстве, за пределами острова, до начала этой истории

В доме было холодно. Руки словно ледышки, и я не чувствовал тепла ни от чего. Всё будто остыло.

Поздняя ночь.

Я выбрался из постели и увидел, что покрывало младшего брата сползло на пол. Подойдя к его кровати, я поднял одеяло, накрыл им Дэмиана и задумался, не заболеет ли он. Однако, кажется, он не так сильно продрог, как я, чтобы проснуться.

Я вообще странно чувствовал себя в последние дни. Всё время мерещилось что-то, а когда я пытался разглядеть это – тут же исчезало. Это было очень странно и очень страшно.

Мамы не было дома – взяла ночную смену, а отец, как обычно, мирно спал в своей комнате, выпив кучу снотворного. Так что вряд ли мне удалось бы сейчас поднять его с постели, чтобы он разобрался с отоплением в доме. Наше жилище было совсем маленьким, потому быстро прогревалось и так же быстро остывало. Тем более зимой. Но у нас ведь было проведено электричество… Неужели на линии что-то случилось?

Я попытался включить свет в комнате. Не вышло.

Тогда я взял с полки свой дешёвенький телефон, набрал номер мамы, выйдя в коридор, чтобы не разбудить Дэмиана, и прикрыл за собой дверь.

Гудки. Она должна ответить… Работает, конечно, но мне она ответит. Я не стал бы звонить так поздно ночью без веской причины.

Она взяла трубку.

– Что случилось, Эндрю?

– Прости, мам, но у нас отключили электричество. Очень холодно, ничего не работает, Дэмиан может простыть…

Она вздохнула.

– Снова какая-то авария случилась. Такое было и раньше, но не повторялось последние лет семь… Ох, дорогой, я не могу приехать, попробуй растопить камин. Дрова лежат во дворе в поленнице, хотя папа должен был запереть дом на ночь. Попробуй поискать деревяшки за печью, они могли остаться после того, как отец вырезал вам с Дэмианом из них мечи. И будь очень осторожен с огнём! Подожги бумажку и брось её внутрь к дровам, используй кочергу, и запомни – очень аккуратно! Подкидывай бумагу некоторое время. Если не получится, просто укрой Дэмиана, отца и себя ещё парой одеял.

Я выслушал её, иногда тихо поддакивая. Задание не казалось сложным, но было опасение: это ведь огонь… Вдруг я сделаю что-то не так?

– И ещё одно, Эндрю: я доверю тебе это только потому, что ты умный мальчик. Не балуйся и не играй со спичками. Это не шутки. Всё, мне пора, целую.

– Пока…

Я опустил трубку. Подумав, нашёл фонарик в телефоне, включил его и тихо спустился вниз, стараясь не упасть с крутой деревянной лестницы. Меня всегда пугали эти штуки – будто бы я сейчас провалюсь под ступень или кто-то из темноты утащит меня к себе…

Стояла непроглядная тьма, а потому, выйдя из коридора в гостиную, где располагался камин, я нащупывал проход вытянутыми руками: одна к стене, другая вперёд, с фонариком. Я добрался без происшествий, разумеется, а дальше сделал всё, как велела мама: отыскал дерево за камином, закинул его внутрь печи, нащупал кучку газет в туалете и зажигалку, которая лежала на подоконнике, где отец обычно курил. Я поджёг бумажку и кинул её внутрь камина, который у нас закрывался стеклянной дверцей: чтобы можно было наблюдать за стихией, бушующей внутри. Я и наблюдал.

Огонь разгорался медленно и как-то вяло. Тогда я взял кочергу и расшевелил ею затухающее пламя: искры только показались, а затем всё исчезло.

Я повторил процедуру несколько раз, но у меня никак не получалось разжечь камин.

Я представил, как и без того хворающий папа заболевает и не может подняться с постели, как мёрзнет младший брат, как я сам трясусь даже под горой одеял.

И меня начал злить этот упрямый огонь, который никак не хотел меня слушаться.

Я не мог понять, что делаю не так: может, был слишком робок, а потому эта стихия не повиновалась мне? Почему пламя никак не хотело разгораться, почему?

Я представил, что зажигаю его. Что дрова наконец горят, да так ярко, что весь дом бы прогрелся, что все были бы в тепле и безопасности от мороза.

Это действительно было очень странно. Обычно в наших краях такого холода вообще не было, и самая низкая температура, которая могла угрожать, – это минус четырнадцать градусов по Цельсию. Сегодня же днем в прогнозе погоды рассказывали, что повсюду на «вечнозелёном острове» стояли заморозки от минус шестнадцати до минус двадцати градусов. Постоянно шёл снег, все были в ужасе и называли это самой холодной зимой за последнее время. Никогда у нас не было таких сильных перепадов температуры – и, конечно, все только и делали, что говорили о приближающемся конце света…

Я задумался об этом феномене, который обнаружили всего пару недель назад: солнце начинает умирать…

Мама старалась не говорить с нами об этом, но мы с братом часто подглядывали за отцом, пока он смотрел новости.

Так что сейчас мне было очень страшно. Что, если они правда умрут от холода, не привыкнув к нему? Да нет, глупо, конечно, но вот сильно заболеть и погибнуть от болезни – запросто!

Я злился. Не могу даже защитить семью, просто разжечь этот камин. Ничего не могу.

И тогда я снова представил, как внутри горит огонь, очень хорошо себе вообразил, как загораются дрова.

И… они загорелись.

Я сделал шаг назад.

Да, я видел, как полыхают языки пламени… Это было так завораживающе. Будто я вижу его в первый раз.

Но я не понимал, как так вышло? Да, я рисовал в воображении картинку горящего камина, я видел это почти как наяву, но я не… Не создавал его наяву. Этого не было. Это словно сон…

Я даже начал радоваться: выходит, я прям как какой-нибудь маг? У меня есть суперсилы? Или мне кто-то помог?

Огонь разгорелся сильнее. Я громко втянул в себя воздух и попытался затворить заслонку, но обжег пальцы, едва прикоснувшись к ней. Я вскрикнул.

А пламя всё распространялось. Оно выбралось за пределы камина – прямо на газеты, а я с каждым мгновением приходил в больший ужас. Мне показалось, что огонь уже везде…

Он был повсюду.

Как это произошло? Я не знал.

Мой восторг превратился в панику. Я чувствовал, что это сотворил я.

– Дэ… Дэмиан! Папа! – Я бросился наверх, ощущая лёгкую боль от жжения огня, когда я задевал его.

Пламя захватило всё… Оно бушевало повсюду. Будто бы кто-то полил бензином каждый предмет, а огонь наслаждался подношением, и этот пир ему приготовил я.

– Дэмиан! Папа! Проснитесь… По… пожар!

Я споткнулся о ступеньку и схватился за перила, но они тоже пылали. Я истошно завопил, ощущая, как угли обжигают ладонь. Но выдержал и, перескакивая сразу через две ступеньки, кинулся в комнату брата.

Я открыл дверь и увидел, как Дэмиан зачарованно смотрит на пламя, открыв рот. Наша комната была окружена огнём, и я был в полнейшем шоке: как? Как он мог пробраться сюда так быстро, опередив меня?

– Дэмиан… Нам… Надо бежать… И разбудить папу… Скорее!

Я схватил его за руку, когда брат потянулся к языкам пламени, сжал его ладонь в своей.

– Давай, Дэмиан! Ты ведь герой, правда? Нам надо спасти папу…

Кажется, я был готов заплакать от паники. Но на это не было времени. Брат подавленно молчал. Я предположил, что он в шоке.

– Ты… обжёгся? – он смотрел на мою руку, когда мы бежали по горящему коридору прямиком к комнате отца. – Тебе больно?

– Ох, ну конечно мне больно, Дэм… Щиплет! Но я переживу! А папа… Ну ничего, сейчас мы его разбудим…

Я остановился перед дверью в спальню родителей и хотел уже её открыть, но это не понадобилось. Створка сама рухнула на нас, приглашая внутрь.

Я вскрикнул в который раз за последние несколько минут, казавшиеся вечностью, и, схватив Дэмиана, отскочил в сторону. Ожог на руке, кажется, кровоточил или просто очень сильно болел.

Везде стоял грохот. Кажется, что-то рушилось.

– Па… папа! Проснись, папа…

Брат посмотрел на меня, хлопая своими ошеломленными голубыми глазами. Я взглянул на него в ответ и, сжав его руку сильнее, закричал:

– Очнись, Дэмиан! Давай же… приди в себя! И стой тут. Я сейчас вернусь.

Я отпустил его руку, бросившись в горящую комнату отца. И остановился.

На месте его кровати валялись горящие доски. Я кинулся к ним, веря в то, что он ещё жив.

– Папа, папа, – только и мог, что повторять, я.

Но он спал. И я не был уверен, что когда-нибудь проснётся. Из-под груды досок я видел лишь одеяло. Рядом валялась баночка с лекарствами – и она была пустой. Должно быть, отцу было так плохо, что он принял слишком много таблеток… Даже пожар не разбудил его.

Я зарыдал.

Кто-то аккуратно потянул меня за ворот пижамы. Младший брат отодвинул меня в сторону и попытался сам убрать хотя бы одну доску, но они были слишком горячими. Кажется, он слегка обжёг пальцы, так как зашипел от боли, рывком отдёрнув руки от горы этого хлама.

Я схватил его за предплечье и с силой вытащил из комнаты. С улицы послышались крики. Кажется, пожар начал набирать такие обороты, что заметили даже дальние соседи – мы жили в довольно уединённом местечке, так что другие могли, возможно, ещё долго не видеть дыма.

Я чувствовал, что мне тяжело дышать. Дэмиан кашлял, прикрывая рот ладонью. Я ощущал, как слёзы катятся по щекам, прокладывая дорожки в копоти.

Дверь была заперта. Из дома было невозможно выбраться.

Я подошёл к большому окну размером с половину стены на кухне и дрожащей, раненой рукой нащупал в верхнем ящичке с приборами отбивной молоточек для мяса, схватил его и, велев Дэмиану держаться за моей спиной, разбил стекло. Я жмурился при каждом ударе, но старался заслонять собой брата, и осколки лишь слегка задели мне ноги.

– Я вылезу, а потом помогу тебе, ты сам поранишься…

Я выбрался на улицу, оцарапав плечо, и протянул руки брату. Как раз в это время ко мне подбежали люди и помогли вытащить его. Дэмиан поцарапался о стекло, но не сильно.

Я сел на землю и, позволив взрослым оттаскивать себя от огня, слушал крики, вопросы, гул пожарной машины. Приехала «Скорая». Тушили пожар. Выносили тело отца.

Сказали, что он был жив до какого-то момента, но задохнулся от дыма.

Дэмиан сидел рядом, когда мне обрабатывали ожог. Санитары заверили, что до свадьбы заживёт.

Мать плакала над телом папы.

Дэмиан смотрел куда-то вдаль пустым взглядом, держа возле рта маску для дыхания.

Я беззвучно плакал, опустив глаза на землю, пока врач перебинтовывал рану.

Когда тело убрали в машину, мама осталась на месте. Она посмотрела на меня.

Я замер. Никак не мог понять, что выражал её взгляд: ненависть, отчаяние, боль? Скорее всего, второе. И третье.

Злилась она и на меня, и на себя…

Дэмиан не верил, что это устроил я. Никто не верил. Говорили, что ребёнок десяти лет не способен на такое. Что это, скорее всего, было вызвано аварией, которая отключила в доме электричество.

В конце концов мать им поверила.

Однако со мной она после этого не говорила месяц. Да и вообще пропадала на работе, а потом, когда её заставили взять отпуск, просила посидеть с нами тётю и уезжала.

Дэмиан же только и делал, что спрашивал, как моя рука.

А потом, когда тётя засыпала, просил показать ему… показать ему «фокус».

Его это успокаивало. Так он отвлекался от ужасов и верил в чудеса, забывал об этом страшном пожаре, который поразил его даже больше, чем меня.

Я начал лучше понимать и использовать дарованное мне проклятие.

– Покажи ещё раз, покажи, Дрю.

– Ну и развлечение ты придумал. Хорошо, сейчас…

Я сосредоточился на ковре под ногами. На нём были вышиты цветы. Я положил на него руку, погладил поверхность и, ощущая колющую боль в голове, сосредоточился. Пришлось прикрыть глаза, чтобы представить себе это… Воплощение. В реальность.

– Вау… – в который раз шептал брат, заворожённо глядя на живые невиданные цветы, выросшие прямо на нашем полу, лозами распускающиеся по ковру в различных ярких расцветках.

Я улыбнулся, и, когда Дэмиан уже потянулся к одному из растений, чтобы сорвать его, в коридоре послышались шаги проснувшейся тёти.

Цветы растворились.

Дэмиан огорчённо вздохнул. Он снова выглядел потерянным и несчастным. Он стукнул кулачком об пол и упал лицом в ковёр.

Я сидел рядом, отвернувшись в сторону. Тётя открыла дверь, убедилась, что мы в порядке, и сказала, чтобы мы ложились спать через пятнадцать минут.

Брат продолжал прятать лицо в пушистом ворсе, потирая глаза кулаками.

Я сидел рядом, глядя на забинтованную руку.

Дэмиан всегда делал это молча: едва слышно, с еле-еле вздымающейся грудью: совсем как взрослый. А ему было всего девять лет.

Но он плакал.

Я гладил ковёр, не слыша его всхлипов, и понимал, что тоже бы разревелся, если бы слёзы оставались. Я плакал в горящем доме, плакал возле машины «Скорой помощи», плакал на допросе, плакал на похоронах. Дэмиан всё это время держался за рукав моей куртки и смотрел в пустоту и в то же время наблюдая за всеми. И молчал. Он был бледным, не ел и не говорил ни с кем, кроме меня и мамы, а на всех других, кто пытался пообщаться с ним, огрызался или просто игнорировал.

Врачи сказали, что это посттравматический синдром и что он пройдёт со временем.

Но прошлое со временем не проходило.

Оно держалось за нас, напоминая о себе каждый день в любом человеке или месте, действии, не давало забыть о кошмаре, причиной которого был ты сам.

Только потом я задумался: держит ли прошлое нас или же, в конце концов, мы его?

И следует ли мучить себя тому человеку, который действительно во всём виноват?

Я не хотел отвечать себе на эти вопросы.

Просто жил дальше.

И продолжал бояться лестниц.

Волк

Я столкнулся с Дрю и Аароном, которые ближе к утру вынуждены были вернуться в здание: учителя не могли позволить слишком долго расхаживать по острову в неположенное время.

Аарон выглядел нервным, Эндрю – задумчивым. Он часто думал о чём-то своём, но сейчас вообще находился словно в другом мире, где-то совершенно не здесь.

Никто не спрашивал их, нашли ли они что-то. Всё и так было ясно.

Мы стояли в коридоре, и Аарон, пробормотав себе под нос благодарности, удалился.

Его уже допросили, и это совершенно ничего не дало. Последний раз Генри видели на ланче, а после – он пропал.

Нам сказали отправляться по комнатам. Когда я вернулся, Олеан уже был на месте – стоял у окна, но не курил, а наблюдал за учителями внизу. Они обходили остров в последний раз, так как всем ученикам велели идти в постели. Было около четырёх часов утра.

Я прошёл на свою половину и сел на кровать, не закрывая шторы. Я вспомнил, что Олеан, как и Эндрю, своей силы не показал. Соседа поставили в пару с Юлианом – нашим одноклассником, обладателем пиропсионеза, то есть способности изменять силу огня и придавать ему форму животного, человека или другого объекта. Он сразу же, не церемонясь, постарался показать свою аномальную, и потому ла Бэйл даже не успел использовать свои навыки, хотел он того или нет. Его отправили в лазарет.

Мой сосед тем временем прикрыл окно и посмотрел на меня.

– Весёлый выдался денёк, – саркастично выдал он, снимая рубашку. – Пожалуй, запишу пару строчек на будущее и лягу. А тебе удачи с чертежами, – он кивнул в сторону моего стола. – Давно ты с ними, знаешь… не возился.

Я вспомнил, что не садился за стол с тех пор, как Олеан попытался меня задушить.

Встав, я пожелал ему доброй и продуктивной ночи и задёрнул штору. Ла Бэйлу нужно было побыть наедине, ровно как и мне.

Я сел за стол, включил настольную лампу и, достав карандаш, калькулятор и ручку, погрузился в чертежи.

Что пишет Ворон, вместо того чтобы спать

Ты веришь в лучшее, потому что не верил в него до этого. Ты спишь по ночам, потому что раньше не спал. Ты видишь небо, потому что раньше оно было закрыто тучами. Ты смотришь на рассвет, потому что раньше его не существовало.

Ты чувствуешь дрожь, потому что раньше ты был бесчувственным. Ты ощущаешь холод, потому что раньше тебе было жарко.

Твои глаза слепнут, потому что раньше ты мог видеть. Твоё дыхание не останавливается, потому что ты никогда раньше и не мог дышать.

Твои звёзды гаснут, потому что всё в мире смертно. Звёзды снова зажигаются, потому что они – не часть мира. Они часть вселенной.

Они часть бесконечной пустоты.

Ты не веришь в худшее, потому что оно уже случилось. Худшего не существует, потому что ты живешь в нём.

Ты не видишь радости, потому что зеркало сломано. Зеркало сломано, потому что ты увидел в нём когда-то чудовище.

Чудовищ не существует, потому что не существует того, чего мы не можем увидеть. Мы не можем видеть того, что закрыто внутри нас.

Ты не смотришь в потолок, потому что ты уже прожёг в нём дыру. Ты прожёг в нём дыру, потому что отчаянно хотел увидеть небо. А небо мертво.

Мертво, как твои мечты, мертво, как твои возможности. Мертво всё и внутри, и снаружи, и сбоку, и позади. Ты не можешь убежать, потому что ты врос в землю. Ты врос в землю, потому что тебе всегда хотелось почувствовать деревья.

Ты не веришь в худшее, потому что ждёшь лучшего, которое никогда не настанет без твоей помощи.

Лучшее не настанет без твоей помощи, потому что ты рассказал все истории на одном дыхании.

А ты ведь не можешь дышать.

Волк

На следующий день все ещё были взбудоражены. Разговаривали о новом происшествии, строили теории и догадки. Находясь на завтраке, я обратил внимание на Августа, который сидел за столом возле Саши и выглядел каким-то уставшим и подавленным. Александра же, видимо, зная Генри лично, была обеспокоена и донимала этим уставившегося на тарелку с кашей друга.

Я не видел Аарона.

На его месте я бы тоже не пришёл, но у меня не было младших братьев. К счастью или сожалению. Быть младшим самому, наверное, и является своеобразной трагедией.

Дрю тоже выглядел подавленным. Он лениво пил кофе, поглядывая на людей как-то пусто и разбито.

– Эндрю, ты не спал? – я отодвинул чашку с чаем, глядя на парня. – Кто бы сомневался.

Он неопределённо пожал плечами.

– Да, совершенно без понятия, как так вышло. Просто очень сопереживаю Аарону. Да и Генри – вряд ли он в полном порядке неизвестно где…

Я кивнул. Это было очевидным: наверняка он хорошо понимал, как старший брат, беду другого старшего брата.

Но меня, откровенно говоря, волновала не его бессонница, а тайна его аномальной магии.

– Знаю, что раз ты устал, то это не время… Но послушай, – Дрю поднял на меня взгляд, отпивая ещё кофе. Я вздохнул: – Ты всё же расскажешь нам про свои силы?

Дэмиан, намазывающий себе до этого масло на тост, поднял взгляд. Я задумался: а знает ли Куин-младший про способности своего брата? Или же разгадка этой тайны скрыта ото всех?

Дрю допил свой кофе. Кажется, стук кружки о стол был чуть громче, чем обычно.

– Коул, я понимаю, что ты у нас очень любознателен, но… Для начала, может быть, ты покажешь нам свою силу?

Я замялся.

– Но я ведь сам пока ещё не совсем её понял. Я… вроде как умею получать информацию, но совсем не понимаю, чем это вызывается, отчего происходит… Последний раз так было тогда, когда я увидел испуганного мальчика, которого хулиганы загнали в угол. Наверняка у меня получилось это, потому что малец был испуган и слаб, а я… не знаю. Я совсем не понимаю, что это такое. И пока мне кажется это бесполезным, потому что самое сокровенное наверняка не узнать никакой аномальной магией.

– Возможно, но получить информацию о друге или враге бывает полезно. Если ты не проникаешь в мысли людей, вероятно, ты просто находишь сведения о них во Всемирной паутине? Ты же у нас любишь всё это, связанное с интернетом и техникой.

Я смутился ещё больше. По версии Эндрю я и правда, как любил меня называть Олеандр, выходил киборгом.

– Киборг! – подтвердил мои опасения ла Бэйл, бессовестно ухмыляясь.

Я отвёл взгляд, признав, что иногда не стоит лезть в дела тех, кто не хочет о них говорить.

Но рассуждения Куина-старшего о возможностях моей аномальной натолкнули меня на другие мысли: если это так, я могу… Самостоятельно узнать о силе Эндрю?

Он строго посмотрел на меня, и его серо-голубые глаза, которые были тусклее, чем глаза Дэмиана; задумчивее, туманнее, одарили меня молчаливым намёком «даже не думай».

Я, понимая, что дело и правда не моё, посмотрел на Олеана.

Он, ковыряя еду, так и не съев ничего, кисло улыбнулся.

Мне казалось, что он знает что-то. Нечто большее. Может быть, даже ненамного – но знал.

Олеандр озвучил взгляд нашего рыжего друга:

– Даже не думай.

* * *

Сегодня первым уроком было «Применение аномальных сил», на котором вчера моему соседу чуть ли не поджарили руку. К слову, тот парень, видимо, осознал свою оплошность и вёл себя довольно тихо.

Впрочем, на этот раз все были слегка насторожены из-за исчезновения ученика. Ведь в ситуации с Дэмианом всё обстояло иначе: его сразу же поймали, и он реально сбежал сам. А вот Лаллукка… как сквозь землю провалился. Мне порою думалось, что для такой школы, даже лицея, где мы учились, громких событий происходило слишком много, что говорило не в пользу местных властей.

Нас снова заставили делать то же самое упражнение, но на этот раз не просто ради пробы своих сил, а уже учась их именно контролировать.

На этот раз меня поставили напротив Юлиана Мордерлена – парня, способного контролировать огонь, и он уступил мне право быть первым нападавшим.

Я напряг мысли, направляя их в голову моего одноклассника. Юлиан же слегка поморщился от моих действий, но боли особо это не причиняло, насколько я понимал. Может быть, если я смогу стать более сдержанным, то человек, данные о котором я ищу своей силой, вообще ничего не заметит…

В любом случае одно я точно понял – читать мысли я не умею. Я могу только считывать информацию. Как читать документы о ком-то, но каков мой предел – без понятия. И какие именно сведения я могу достать, а какие сокрыты слишком глубоко – неизвестно.

Я закрыл глаза, и перед внутренним взором в голове появилась некая зеленоватая сеть. Тьма начинала приобретать очертания различных букв и цифр, каких-то значений. Я представил, что иду дальше, словно по коридору библиотеки, отодвигая ненужные мне буквы и слова, факты. И вот я наткнулся на что-то интересное, что-то более важное, чем «имя», «родители» и «дата рождения»…

– Дьявол меня побери!

Я распахнул глаза, очнувшись от своего транса. И устремил взгляд на учеников, пытаясь отыскать того, кто это крикнул. Голос был смутно знаком.

Наконец я обратил внимание на сидящую в углу комнаты девочку, которая обнимала свои колени и, кажется, всхлипывала. Вдали от неё, как будто его оттолкнули, растерянно стоял Август. Из носа парня текла кровь, и он даже не вытирал её, глядя на напарницу потерянно и огорчённо. Я понял – кричал он.

– Что стряслось? Что ты сделал? – спросил у него наш учитель-практик, Бенджамин Преображенский.

Да. Ему доверили учить нас. Разумеется, если что-то случится, ему Совы ещё срок накатают. Но, в общем-то, как бы это всех ни смущало, объяснял он суть неплохо.

Про концентрацию и всё такое прочее.

Гоголь, как мы продолжали про себя звать нового учителя, стремительно подошёл к Сорокину, переводя несколько весёлый взгляд с него на пострадавшую ученицу и обратно. На голове Преображенского всё ещё был капюшон, но на этот раз тот не прятал лицо под ним так усиленно.

– Я… просто недооценил её чувства. Она… очень переживает по этому поводу. Её сестра умерла от паразитической болезни, которая распространилась с приходом половинчатого солнца, и, видимо, это было страшное зрелище.

Сорокин замолчал. Вероятно, это был один из тех случаев, когда человек недооценил свои силы, а если быть точным – когда недооценил слабость другого.

Девушка еле заметно тряслась и всхлипывала. Я плохо помнил её имя – она была из объединённого с нашим класса. Да и сейчас это было не важно. Правда, я мог узнать, как её зовут, попробовав снова применить свою аномальную…

Гоголь слушал пояснения Августа, пока наша одноклассница продолжала рыдать. Она заплакала громче, когда весь класс обратил на неё внимание.

Эндрю явно не мог смотреть на всё это. Он подошёл к девушке, схватив по пути со скамьи свою сумку, достал из неё альбом и, распахнув его на одной из страниц, указал на рисунок.

– Эй, Севил, – он сказал это относительно громко, чтобы та заметила его, а дальше перешёл к своей обычной, еле различимой манере разговаривать. Больше нам ничего не было слышно.

Но, пожалуй, слова и не требовались. Эндрю закрыл глаза, как делал и я, сильно напрягаясь, а все присутствующие, наоборот, широко их распахнули.

В помещении потемнело, поскольку мы занимались в старом спортивном зале, и все устремили взгляды наверх.

Трудно было поверить в то, что это возможно, но в мире, который погибает всё стремительнее и стремительнее с каждым днём, люди начинали верить во всё что угодно. Потолок, некогда совершенно обычный, почернел под цвет ночного неба, и на нём засветились звезды. Далёкие, какими видим их мы, люди, с Земли. Будто бы мы находились сейчас где-то далеко от этого места, в совершенно ином мире, таком недостижимом и одновременно том, который мы могли увидеть, просто подняв взгляд от собственных ног к небу, находясь на природе.

Я посмотрел на Эндрю. Он сидел возле девушки, опустив альбом, но всё ещё держа его открытым, и прикасался свободной ладонью к полу. Если приглядеться, он преобразил всё помещение – мы будто были на улице в прекрасную звездную ночь. Я снова перевёл взгляд на Куина-старшего и его альбомный пейзаж и понял – да. На бумаге был акварельный рисунок со звёздами и чёрно-синим, слегка светящимся небом.

Вот как. Вот кем он был.

Иллюзионистом.

Неужели он скрывал свою способность только потому, что она, подобно тьме Олеана и биовампиризму Августа, считалась тёмной аномальной магией? Путающей сознание, подобно туману, заставляющей заблуждаться и бояться темноты и неизвестности?

Или были иные причины?

Я был слишком поражён красотой висящего над моей головой небосвода, чтобы выпытывать из друга информацию. В конце концов, у каждого свои причины бояться своих способностей. Своей сути, себя самого.

Однако, в отличие от ла Бэйла и Сорокина, Эндрю был способен творить прекрасные вещи.

Плачущая и потерянная от ужасных воспоминаний, ненароком вызванных Августом, Севил перестала лить слезы. Она была зачарована тем же, чем и остальные. Губы Дрю слегка тряслись, и под его глазами залегли тени. Это явно стоило ему огромных усилий, но Куин-старший знал, что делает. И ему удалось не только успокоить девушку, но и поразить всех остальных, открыв тайну своей аномальной магии.

Тишину, вызванную чудом, которое очаровало абсолютно всех присутствующих, нарушили аплодисменты. Не саркастичные или драматичные – вполне искренние, быстрые, громкие.

– Браво, браво, Эндрю! – восклицал Гоголь, подходя к виновнику переполоха. – Невероятные способности и мастерство их применения. Ты мог бы тут всех вместо меня поучить, друг, – он улыбнулся, заглядывая в альбом парня. Эндрю же заметил это и поспешно прикрыл иллюстрацию, посмотрев на девушку.

– Тебе лучше?

Она, не отводя взора от звёзд, кивнула. Куин расслабился, убрал руку от пола и встал, слегка горбясь. Бенджамин похлопал его по спине, и друг выпрямился, а иллюзия рассеялась. Все опустили взгляды, смотря только на Эндрю.

– Ну, что стоим? Давайте дальше тренируйтесь в усвоении магии. Как вы видели по примеру Куина: может быть, вам надо прикасаться к определенным предметам для получения эффекта. Подумайте над этим.

Я посмотрел на Сорокина. Он улыбнулся рыжему, наконец вытирая кровь из носа, и я только теперь заметил, какого цвета у него были глаза.

Ало-вишнёвые, как кровь. Неяркие, но неестественного оттенка, как у необычного альбиноса или… вампира.

Вот оно что. Последствия аномальной магии. Да, они преследовали всех.

Олеан тоже смотрел на Эндрю с лёгким интересом. До сих пор я не обращал на него внимания во время урока, но сам ла Бэйл пристально следил и за Августом, и за новоиспечённым иллюзионистом. Он засёк, что я смотрю на него, и поднял руку, будто бы держа в ней что-то. Спустя мгновение на его ладони появился сгусток тьмы, окутывающий пальцы, как перчатка.

Олеан мне улыбнулся.

Призрак

Эта мука закончилась спустя целую вечность. Когда страдаешь, что угодно покажется вечностью, даже пара минут. Когда ты чувствуешь себя настолько раздавленным, что не можешь делать абсолютно ничего, кроме как терпеть своё страдание. Люди подвержены этому и в обычной жизни, что же до ящика Пандоры, то это было адской пыткой. Идеальные слова, чтобы описать пережитое.

Это чувство не покидало, а будто бы выворачивало кишки наизнанку, вырывало их из тела, разрезая кожу и плоть, как бумагу.

Заслужил я это? Я заслужил?

Вопрос этот терзал меня до самого конца и терзает до сих пор.

Я сидел в отведённой мне комнате-тюрьме, глядя в стену. Мне всё продолжало казаться, что я мёртв. Непередаваемое ощущение болезненной опустошенности.

Кровать. Серые стены. Окон не было – это подвал. Только маленькая форточка на самом верху, зарешёченная, до нее даже не добраться, чтобы просто вдохнуть воздуха. И там уже было темно: ночь наступила быстро.

Отсюда не было спасения. Хотелось кричать, но ком застревал в горле. Я будто бы слышал чужие голоса, помимо моего собственного и голоса Райана.

Это всё правда. Я навсегда заложник в этой комнатушке? Что они собираются делать со мной? Где мой приговор?

Да, я уродлив. Душой и телом. Я должен быть здесь. Да, мне говорили это с детства. «Спасения нет».

Спасения нет. Я один.

Единственная возможность отвлечься от собственной безнадёжности заключалась в моей аномальной магии. Я лёг на твёрдой постели, уставившись в потолок. Сосредоточился на одной точке, что в моём состоянии сделать было легче лёгкого.

И отсоединился от тела.

Я обернулся на него – тонкий шрам на шее, будто бы голову оторвали и пришили обратно или как от неудачного повешения. Волосы грязные, растрёпанные, отросшие ещё длиннее, чем раньше. Пустой взгляд в потолок, будто бы передо мной лежал мертвец.

Труп самого себя.

Выхода нет.

Я отвернулся и в виде духа просочился сквозь стену, направившись искать своих мучителей.

* * *

– Выхода нет. Я уверен в этом. Шестьсот шестьдесят шестой существует, и он, согласно предсказанию об Антихристе, придёт, даруя якобы надежду и спасение, а на деле… Да вы все знаете это. Почему игнорируете? Ясно же, что этот человек – тот, кто умрёт примерно столько раз. Наверняка, если его ещё не существует, то скоро появится. Не верите? Почему?!

Крозье хлопнул ладонью по столу, за которым стоял. Прочие учителя сидели в классе и неодобрительно смотрели на него, кто-то, вроде Эрнеста Юнигана, даже улыбался глупости этого человека. На вопли рыжего «капитана» ответил сам директор.

– Простите, Арчелл, но это и правда очень и очень сомнительно. Совы забирают после семи смертей, чтобы бессмертный осознал важность жизни, даже умирая из раза в раз. Чтобы ценил это, ведь с каждой смертью он сходит с ума всё больше и больше. Умереть шестьсот шестьдесят шесть раз – это же просто… Да любой, перенёсший такое, непременно будет выделяться своим сумасшествием. И к тому же не вижу поводов для волнения, даже если такой человек может существовать – разве можно сделать хуже? – Руководитель лицея сидел напротив Арчелла, мрачно оглядывая его серыми глазами из-под стёкол очков.

Я наблюдал за ними из своей тени, в своём же обличии. Они знали о моей способности и не могли её окончательно ослабить – если бы я владел огнём, в силах были бы запихнуть в морозильник, но мою призрачную силу невозможно перекрыть. Это я осознавал. В любом случае даже со своей аномальной я никуда не сбегу. Ведь в чужие тела вселяться не умею.

Выхода нет.

И о ком они говорят, действительно… Разве есть «куда хуже» для этого мира?

– Разумеется, может быть ещё хуже. Всегда может! – грозно продекламировал Крозье, снова стуча по столу кулаком. Бенджамин Преображенский согласно кивнул.

– Смерть не только сводит с ума, она наделяет мудростью и опытом. Такой человек – это мощнейшее оружие, способное управлять другими людьми. – Гоголя особо никто не слушал, так как он считался тем ещё психом и преступником. Как и я… Поверить не могу, что он так вот сидит среди учителей. Впрочем, на нём всегда наручники, и наверняка другие взрослые предусмотрели меры безопасности при использовании преступника в качестве учителя и живой рабочей силы.

Директор отрицательно качнул головой.

– Тема закрыта, Крозье. Антихристов не существует, а вот надежда очень бы не помешала. Только не ложная, которую, как вы считаете, дарует этот «шестьсот шестьдесят шестой», а настоящая. Потому что пока иного выхода, кроме как использование детей в качестве механизма поддержания жизни нашей планеты, я не вижу. Никто не видит. Совы – тем более. И правительство. А если используют детей, то и нас тоже, не сомневайтесь. И мы обязаны подчиняться. Иначе будет хуже.

– Это бесчеловечно, – сухо заметил Юниган, скребя стол ногтем. – Мы что, отдадим ребят, от мала до велика, на топливо? Они будут очередными рабами и расходным материалом? Возвращаемся назад, господа, очень сильно назад.

Директор кивнул.

– С приближением конца света человечество скатывается всё дальше и дальше к своим первобытным достижениям.

Я не мог больше слушать это. Развернувшись и побежав сквозь стены и помещения, я потерял контроль и моментально возвратился в своё тело.

Форточка была заперта. Серость комнаты убивала.

Выхода нет.

Волк

«Возвращайся домой».

Я помню, мать часто говорила это после того, как нас бросил мой старший брат. Она так долго ждала его – мы все ждали. Но он не возвращался.

Мы не были как Аарон и Генри и не были как Дрю и Дэмиан – он был старше, и, когда он не приехал домой, мне было четырнадцать.

Позже он написал родителям, что устал от них, их бедности и криков. Да, они часто ссорились. Да, у нас всегда было мало денег.

На звонки не отвечал. Лишь однажды он взял телефон, и мать кричала на него. Она выронила трубку и заплакала, а я подобрал аппарат тогда и спросил его:

– Почему ты не возвращаешься домой?

Он засмеялся так горько и обречённо, что я испугался. Это был смех моего брата? Он всегда был таким весёлым, пускай и приходил частенько с разбитым носом или фингалом. Он играл со мной. Заставлял улыбаться.

И брат ответил мне:

– Потому что это не мой дом. И ты беги оттуда поскорее, Коул.

Плохо помню мои чувства тогда. Кажется, я был огорчён, но не так, как моя мать или мой мрачный отец.

Я плохо помнил его, и мы никогда не произносили его имени. Кажется, он многого добился, стал хорошим врачом. Я не знал точно.

Мой отец был учёным, но тем учёным, которому никто не верил. И, скорее всего, он был просто бездарным – его проекты часто проваливались, и преследовал он совершенно недостижимые идеи.

Он часто задерживался на работе.

«Возвращайся домой», – часто повторяла мне мать.

Она потеряла моего брата. Частично – отца. И боялась потерять меня.

Каково же было её отчаяние, когда она узнала, что я бессмертен. И что всех бессмертных забирают на далёкий остров в закрытый лицей для таких же, как я.

Она не плакала, но тогда её прощание обрело новый смысл.

«Возвращайся домой», – с горечью шептала она, обнимая меня за плечи.

Я не ответил.

Не потому, что знал, что не смогу выполнить ее напутствие, или не желал проявлять эмоции. Я просто не хотел возвращаться домой.

Видеть её вечно раздражённое и усталое лицо с морщинками, как она шутливо ругает моего отца, а потом закуривает сигарету и ругает его уже не в шутку.

Не хотел снова слышать это «возвращайся домой», когда каждый раз, выходя за порог, мечтал убежать куда-то далеко-далеко, куда угодно, подальше от этой бедной, пустой жизни.

И уезжать на этот остров было страшно и здорово одновременно.

И что же я ощущал теперь…

«Аномальных» уроков, как и вчера, было три. Нас решили не перегружать необычными предметами сразу, но помимо магии сегодня мы вдобавок занимались химией и литературой, чтобы не совсем деградировать. Происходило это в кабинетах, конечно, оборудованных для других уроков, так как прочие были сожжены.

Олеан похвалил Эндрю за обедом, на что он печально опустил глаза, не в состоянии выдавить улыбки. Заметив это, ла Бэйл замолчал и даже как-то помрачнел. Август тоже не выглядел особо весёлым после случая с Севил. Наверняка было тяжело причинять кому-то боль, пусть и ненароком. Просто потому, что ты получил такое вот проклятие.

Жизнь несправедлива. Как бы часто кто-то ни задавал себе вопрос: «За что?», ответ один – да ни за что. Ведь жизнь несправедлива.

Сейчас мне было даже смешно из-за былых проблем, бед, терзавших обычных людей. Плохую оценку там получил, не поладил с человеком, потерял работу – а сейчас что? Апокалипсис близко, проблемы в отношениях – это бессмертный и смертный, неспособные дружить из-за вечной жизни одного из них. Просто какая-то концентрация драмы и чёрной поэзии.

Я смотрел на свои чертежи. Как же сильно они раздражали. Как же я ненавидел их сейчас, ненавидел всем своим существом.

Чётко начерченные, без единой помарки, аккуратные линии – всё было прекрасно.

Только вот времени и средств на это не было.

Это всё было мечтами. Такими же мечтами, как идеи моего отца, и я был таким же, как и он. Так же бежал за тем, чего мне не догнать. И так же наивно полагал, что я смогу стать чем-то бо́́льшим, чем просто бедным мальчишкой из несчастной семьи с помешанным на науке отцом.

Я был бы рад сжечь все чертежи или вонзить в них нож, но делал это лишь в воображении, с наслаждением разрывая план механизма на кусочки, разрезая его, выбрасывая в окно… Тщательно насладившись выдуманным зрелищем, я аккуратно погладил пальцами бумагу.

«Возвращайся домой».

Пожалуй, я так и сделаю.

Да. Я вернусь.

И покажу вам, чего смог добиться. И обниму вас обоих. И подарю вам новенького робота.

Хоть бы вы отучились от сигарет…

Ведь воздуха становится всё меньше.

XVI

С днём рождения, Коэлло

Белый (?) Ворон

Приближался конец декабря.

Новый год, Рождество, Ханука, что там ещё празднуют? В общем, наступало волшебное время, как это называли люди. Запах мандаринов, разноцветные гирлянды, рождественские ёлки, украшения, тепло, горячий шоколад.

Никогда не чувствовал счастье настолько далёким.

Я знал, чего они хотят. Мои друзья.

Было невероятно странно называть их так… Но мне нравилось. Из саркастических соображений, разумеется.

Коул наверняка хотел наконец-то доделать свой чертёж полностью и найти возможность воплотить свой план в жизнь. Дэмиан мечтал бы проехаться на лошади вместе с братом. Дрю же наверняка желал одного на Рождество – праздника.

Не гулянки, не попойки, не криков и не веселья. Он хотел тепла, уюта, хотел, чтобы мы, его новая семья, были счастливы хотя бы во время каникул.

Которые, к сожалению, сократили из-за незапланированных выходных после пожара.

В память врезался образ. Он тогда праздновал с моей семьей.

Я отогнал мысли про человека из прошлого и подумал о людях, которые окружают меня сейчас.

Легче было не думать вообще ни о чём. И в то же время это было занятным испытанием для самого себя. Ни о чём не думать.

Пожалуй, в этом отлично может помочь одна вещица.

Я посмотрел в окно. Шёл снег. Лёд же, напротив, подтаял. Я задумался о возможной метели.

Встал с постели. Ступил в тень. И погрузился во тьму, готовясь блуждать по её бесчисленным коридорам.

Волк

Утро выдалось довольно необычным. Нет, я не впервые проснулся не в своей комнате на собственный день рождения. Когда-то похожее уже случалось: в лагере. Так вечно выходило из-за того, что каникулы зачастую выпадали на мой день рождения.

Вот мне и шестнадцать.

Это осознание пришло с запозданием. Только когда я разлепил глаза и посмотрел на экран телефона.

Усталый вздох слетел с моих губ.

Мне было всё равно. Даже, может быть, немного грустно. Нет, несомненно, день рождения – это не пустой звук. Ты становишься старше, официально взрослеешь, всё ближе…

Хотелось бы сказать «к смерти», но все мы знаем, что для нас это недостижимая роскошь.

И я задумался: а есть ли смысл нам теперь праздновать дни рождения? Мы вообще будем расти? На одном из уроков нам говорили об этом. Что, возможно, бессмертный может продолжать расти, изменяться. Но только до какого-то определённого момента, а дальше – всё. И тут уж кому как повезёт. Все так же зависит и от аномальной, от того, сколько сил она отнимает.

Ладно, может, пока что и был смысл праздновать дни рождения. А что потом?

«А что потом?» – это тот самый вопрос, который каждый из нас задавал себе ежедневно. Каждый. Почти по всем поводам.

Мне надоело размышлять о нужности или ненужности дней рождений, праздников и прочего… Стоп. Праздники. Верно. Правильно! Праздники.

Да, они нужны, думаю. Как фактор отдыха. Иначе народ просто сошёл бы с ума. Окончательно.

Но в то же время – они теперь бесполезны. Потому что все разучились чувствовать и дышать. Разучились жить.

Я встал, накинул на себя футболку и, решив одеться полностью уже после душа, убрал штору и бросил взгляд на Олеана. Он не спал. Удивительно. Сидел за столом и читал книгу в блеклом утреннем освещении. На улице персонал развешивал какие-то гирлянды. Они казались жалкими. Впрочем, наверняка такое ощущение создавалось у меня только потому, что я только недавно проснулся.

Олеан часто читал, но чтобы рано утром… Скорее всего, просто-напросто не ложился. Вот в это я готов был поверить, подобное уже случалось.

– Доброе утро, – проворчал я, проходя мимо него в ванную комнату.

Он не оторвал взгляда от книги и как-то беззлобно, что было ужасно подозрительно, ведь обычно по утрам, тем более после бессонной ночи, Олеан был довольно раздражительным, ответил мне:

– Доброе.

Чтобы он ещё и отвечал «доброе»! Да даже я не верил в эти слова. Кто вообще придумал говорить людям «доброе утро»? Впрочем, скорее всего, если выспаться или просто не быть таким унылым, это приветствие может поднять настроение.

Но сегодня я планировал пробыть таким унылым, насколько это возможно. Весь день. Было бы неплохо, если бы про мой день рождения никто даже не вспомнил. Да и откуда им узнать? Праздновать я его не собираюсь, администрации решительно плевать, так что всё должно быть в шоколаде…

Но не писал ли я об этом в дневнике? Писал ли?..

А, да всё равно. Думаю, Олеан бы забыл. Даже если бы мы были лучшими друзьями, он бы забыл.

Я помню, да, помню. У нас был разговор об этом.

«Я не люблю дни рождения с тех пор, как закончилось моё детство. А закончилось оно довольно быстро, пускай и было ярким, беззаботным, как и любое детство. Впрочем, нет, заботы у меня были… Да и несчастья. Но я будто бы забывал об этом. А потом резко вспомнил, стоило мне чуть-чуть подрасти».

Я записал это в один из своих дневников-тетрадей. Не так уж и давно. И я помню эту страницу.

Да. Забывать мелочи, но помнить подобное. Моя память начинала меня самого пугать.

«Мне всегда не везло на день рождения. Я ненавижу этот день».

Кажется, настроение Олеана относительно этого передалось теперь и мне.

Нет, день рождения я свой не презирал. Мне было просто всё равно, и я надеялся только на небольшие подарки и разрешение творить что вздумается: «У меня же день рождения!» Уверен, что все так делали. «У меня же день рождения»…

Как жаль, что теперь это не прокатит.

Я думал об этом всём уже стоя под душем. Вода стекала по плечам, по спине. Обычно говорят: смывала остатки сна, но… Что же, со мной было иначе. Мне, наоборот, хотелось спать. Просто лечь прямо здесь, под тёплыми струями воды, уснуть и не идти ни на какие уроки, даже по аномальной магии, и видеть никого не хотелось.

Я посмотрел на свои запястья.

Интересно, останутся ли шрамы? Или…

Нет, разумеется, я не допускал такой мысли. Обычно. Кажется, люди, которые в шестнадцать всерьез хотят порезать вены – просто ещё не выросли, или же всё реально дерьмово. Но разве не было всё прямо сейчас реально дерьмово? Так или иначе, я бы выбрал не такой способ, если бы мог умереть и мне надо было бы покончить с собой. Не такой уж точно. Но в любом случае суицид – двусмысленный поступок… Даже у взрослого, подростка и ребёнка – это довольно разные вещи. Абсолютно разные. А всему дано одно слово: самоубийство. Прямо как со словом «любовь». Разные значения подогнали под одно слово, будто бы сами не понимали что и как, будто бы им было лень, будто бы не хотелось понимать, что у всего этого столько значений.

И чёрт бы побрал эти двусмысленные поступки, слова, действия. Иногда я понимаю Олеана – почему он ненавидит математику. Потому что там всё точно. Потому что там всё совсем не так, как в жизни, пускай нам и твердят: математика – везде, она повсюду.

Разумеется, она везде. Но она явно не жизнь.

Её вычислить никак нельзя. По формуле, не по формуле, функции – да нереально это.

Так если её вычислить нельзя, могу ли я создать новое солнце? Могу ли я создать жизнь?

Но ведь мой отец создал.

Он создал меня. Да, именно так: я не был роботом, меня родила моя мать, главный орган в моём теле был искусственным.

Я твёрдо верил в то, что тогда и я смогу сделать это. И я смогу подарить живому неживое, чтобы оно продолжало функционировать.

Но теперь я сомневался.

Я сомневался.

– Хэллебор, ты там уже полчаса. Опоздаешь на завтрак.

Я сморгнул воду с глаз и уставился на дверь, будто бы Олеан стоит прямо там и смотрит на меня. Разумеется, дверь была закрыта, да и заперта, а голос соседа доносился словно издалека – со своего стула, кровати или от окна.

Я выключил воду и вылез из душа.

Нет. Всё же двусмысленные поступки раздражали меня. Я их не понимал, но сам мог поступать так же.

Жизнь – не математика. Жизнь – это бесконечное количество определений, и ни одно из них не верно. Почему? Да потому что жизнь никак не вычислишь. И литературными терминами – тоже. И философией. Да ничем.

С жизнью я определился. А вот со смертью…

Я вышел из ванной, обмотав полотенце вокруг талии. Пока я переодевался, заметил на кровати толстую книжку. Надевая брюки, я скакал на одной ноге и, запнувшись о штанину, рухнул на кровать так, что мои глаза уперлись прямо в новый предмет.

Как оказалось вблизи, это была записная книжка. Самая настоящая. Да чтоб тебя, ясное дело, не искусственная же… У моего отца была такая, только более дешёвая. Оставшись сидеть только с одной надетой штаниной, я взял в руки находку и принялся разглядывать.

Возле шторы показался мой сосед.

– С днём рождения, – тихо сказал он, будто бы не был уверен, стоит ли ему вообще это говорить. Всё же принципы у него были одни, а других поздравлять он был не против. Я посмотрел на ла Бэйла.

– Ого. Ты знаешь… Но откуда? И помнишь.

Олеан выгнул бровь, а после загадочно продекламировал:

– Я знаю всё. Обо всех.

– Неужели? И какой у меня размер ноги?

– Ладно, может быть, не совсем всё.

– Мистер Загадка, блин!

Я сам не заметил, как начал улыбаться, поглаживая толстую записную книжку по обложке. Тёмно-синяя – красивый цвет. С закладкой. И разными дополнительными материалами, которые я подробно изучил.

А он подумал. Мало того что узнал откуда-то – неужели поинтересовался у учителей? У них ведь есть документы. Так вот он ещё и купил то, что мне было нужно.

Ведь до этого я писал свои дневники в тетрадках, которые постоянно терялись или мялись, и их было много, потому что место быстро заканчивалось. А теперь у меня есть одна толстая книжка. Которая никуда не денется. И в которой Олеан по-прежнему будет оставлять свои саркастичные комментарии, судя по всему…

– Спасибо, – сказал я, осторожно кладя подарок рядом с собой. – Спасибо, Ол.

– Не зови меня так. И не за что. А вообще неудобно ты родился – придётся ещё и подарок на Рождество тебе дарить.

Я хмыкнул, приглаживая влажные волосы на затылке.

– Не стоит. Этого вполне достаточно. Спасибо тебе. Только… Не говори остальным, пожалуйста. О моём дне рождении. Дрю уже пытался его узнать, и я сказал только то, что он зимой. Я просто не хочу никого тревожить, тем более что купить из нас что-то вне лицея можешь только ты. Эндрю будет переживать из-за того, что ничего подарить не сможет.

Олеан пожал плечами.

– Эндрю Куин придумает всё что угодно, лишь бы доставить другому немного радости. Рисунок, поделка, собственная старая, но полезная вещица – он может всё. Так почему бы не рассказать?

Я отрицательно повертел головой.

– Не надо.

Олеан прищурился, но кивнул.

– Ладно, я подумаю.

– Вот спасибо.

Ла Бэйл отвернулся и прошёл на свою часть комнаты, оставив меня наедине с собой.

Завтрак был обычный. Эндрю смотрел с каким-то подозрением, будто интуитивно всё понимая. Олеан ухмыльнулся, перехватив мой предостерегающий взгляд, но промолчал.

На завтраке сделали объявление:

– С сегодняшнего дня у вас начинаются каникулы. В честь приближающегося праздника мы согласились пригласить ваших родителей на наш остров. Они отправились сюда ещё неделю назад и в ближайшие дни прибудут. Об этом, скорее всего, сами родители вас известили.

Я подавился хлопьями, которые жевал, и уставился на ребят.

– Ну да, – пробормотал Эндрю. – Ты что, не знал?

Олеан пожал плечами.

– Я тоже не слышал об этом. Наверняка потому, что мой папа захотел устроить сюрприз, – он закатил глаза, показывая этим самым свою любовь к сюрпризам.

– Почему вы мне…

– Да я думал, что ты знаешь. С твоими родителями что-то случилось?

Я опустил ложку и уставился на еду, как на страшного врага. Аппетит резко пропал.

– Да, они снова заняты. Забыли или не захотели тратиться на разговоры. Ничего страшного.

Дрю бросил на меня сочувственный взгляд, я же вышел из-за стола.

Ну и отлично. Можно пойти и поспать. Никаких уроков. Впервые этому рад. Мне почему-то казалось, что каникулы начнутся завтра… Да, всё потому, что я забыл про свой день рождения.

Лучше бы и не вспоминал.

Меня невольно поразило то, как сильно мне не нравился сегодняшний день. Раньше такое случалось не особо часто.

Впрочем, раньше много чего не случалось.

Много чего.

Белый (?) Ворон

Мирно протекла первая половина дня, во время которой мы успели прогуляться вокруг лицея, посмотреть на птиц, разнять Дэмиана и какого-то другого парня, чье имя я решительно не помнил, понаблюдать, как украшают остров. Это натолкнуло меня на мысль.

Я выкрал со школьного склада пару гирлянд и развесил их над окном, и ещё по стене, докуда смог дотянуться. Выглядели, в итоге, они неопрятно, но я был доволен. Это новогоднее или рождественское настроение мне всегда было чуждо. А потому я старался воспринимать всё это с иронией. Ведь этот праздник всегда навевал воспоминания.

Те воспоминания, о которых мы хотим забыть не потому, что они плохие. Потому, что слишком хорошие.

И слишком ушедшие.

И слишком навсегда.

Коэлло наблюдал за моей работой из-за шторы. Я пожал плечами, разглядывая плоды своих усилий.

– Что, тебе не нравится? Не любишь праздники?

Коул отрицательно покачал головой.

– Нет. Я просто считаю их не особо нужными, – в его голосе звучало сомнение.

Я хмыкнул.

– Не суди о вещах по себе, Хэллебор.

Он поморщил нос.

– Кто бы говорил.

Да, на фоне пустой стены в нашей комнате выглядели эти гирлянды гибло. Они были единственным почти живым здесь предметом. Мне было смешно и грустно от этого сравнения. Почти как сатира – это грустная правда в смешной и яркой обёртке, и порою ты не понимаешь, смеяться тебе или плакать.

Ну, разумеется, плакать я не собирался, а потому ухмыльнулся. Стандартный жест, когда не можешь выбрать между смехом и горем. Улыбайся.

Нашу смиренную тишину прервал стук в дверь. Я пригласил гостя – по терпеливости можно было смело заявить, что за дверью стоял Эндрю.

Рыжий действительно прошёл в комнату, поглядывая на Коула с неким подозрением. Уверен, он чувствовал что-то неладное. Все художники такие.

Негромко поинтересовался:

– Коул, с тобой всё в порядке?

Тот кивнул.

– Да, Дрю. О чём вообще речь? У нас же каникулы. Скоро Рождество… Все дела.

Он кивнул.

– Да, Рождество. Люблю этот праздник. Мама обещала привезти то, что я попросил, в подарок вам! Но это сюрприз.

Его обычно спокойное и миролюбивое лицо сейчас выглядело даже немножко… счастливым. Я отвёл взгляд.

– Эндрю, не стоило. Я бы с удовольствием принял в подарок от тебя рисунок. К чему тратиться? Тем более в наше время.

Он смерил меня непонимающим взглядом, нахмурился и даже показался обиженным.

– Никаких отказов. Примешь мой подарок и всё. Подарки для того и преподносятся – чтобы просто сделать человеку приятное.

– А я думал, дарить надо то, что полезно…

– Это тоже, но не все могут так поступить. Например, дети – они же маленькие совсем, ну что они подарят? Правильно, ничего полезного. Но рисунок или открытка – а уже приятно. Так что подарки – не только польза. Это удовольствие! Честное слово, ребята, вы оба как бесчувственные киборги. Не слышали слова «веселье»? Хотя, нет, даже не так… Просто «счастье»? Мимолетное такое, знаете, еле заметное… Но оно есть. И лично я вижу его в возможности дарить и принимать подарки. Я очень хочу, чтобы и вы это почувствовали…

Он замялся, и голос его слегка сел от непривычки говорить так много за один раз. Я поднял руки.

– Сдаёмся, сдаёмся, наш рыжий Санта-Клаус. Ты выиграл. Пока Эндрю не подарит мне подарок на Рождество – ни за что не покину этот мир!

Иногда мои шутки про смерть доставали меня самого, но это всё получалось как-то само собой. Что у человека болит, о том он и говорит.

Он удовлетворенно, мягко и слегка кашлянув, улыбнулся.

– Вот и хорошо. Наконец-то ты меня услышал. Ладно, я просто хотел зайти узнать, как вы тут… И тут вижу эти… огоньки, – он смерил безнадёжным взглядом наше унылое украшение. Что же, самое красивое развесили на деревьях на улице, я взял всё что осталось. – Знаете, я ведь у матери ещё и гирлянды попросил. Наши с Дэмианом, детские… У нас они всегда висели дома. Круглый год, мы их даже не снимали. Ему они нравились очень… И у нас их довольно много. Я и вам принесу, чтобы было более, что ли… эм… празднично. Да, именно, празднично. Ладно, вы, наверное, хотите прибраться перед завтрашним приездом родителей, так что я пойду. Зовите, если нужна будет помощь… Ну и пыль тут у вас, почему не пускаете к себе уборщицу? Кошмар. Надо бы попросить её к вам зайти попозже, ну и бардак… – с этими словами он, достав из кармана носовой платок и вытерев им пыль с подоконника, ушёл, продолжая что-то сосредоточенно бормотать себе под нос.

Время клонилось к вечеру, начинало резко темнеть. Коул, кажется, был погружён в свой мир. Я снова вспомнил о его дне рождения и задумался.

– Знаешь, ведь сегодня праздник. У тебя. Устроим-ка именно его вместо уборки?

Сосед окинул меня взглядом своих волчьих глаз и, немного подумав, уточнил:

– Так у тебя даже это есть в закромах?

Заговорщическая улыбка, кажется, не часто озаряла моё лицо. Хэллебор вздохнул, вышел из-за шторы, закрыл дверь в комнату на ключ и сел на мой стул.

– Что ты за человек такой, Олеан ла Бэйл, – пробормотал он себе под нос.

Я отодвинул кровать, неплотно придвинутую к стене, порылся и выудил из-за неё бутылку виски.

– Хм, будешь так или нужна кола?

Он неопределённо пожал плечами.

– Никогда не пробовал такое… Отец пил только вино или довольно дешёвое виски. Очень странный вкус. Но средств особо не было.

Я кивнул. Кажется, Коул хотел спросить, украл я это или же купил и каким образом?

– Ну, мистер Хэллебор, за ваше шестнадцатилетие.

После этих слов мы напились.

Конечно, пить виски всухую без колы для подростков было делом диким, а потому, выбравшись из комнаты и слегка шатаясь, я добрался до ближайшего автомата и кое-как смог купить пару бутылок апельсинового сока и той самой колы.

Вернувшись, я обнаружил Коула в туалете возле унитаза. Оставив его наедине с собой, я, как ни в чём не бывало, налил нам ещё, на этот раз посильнее разбавив соком, чтобы совсем не убить именинника. Приползя обратно ко мне, он сначала отказался, но я заставил его выпить ещё стакан. Пьяным Коул не смеялся и не вёл себя глупо – скорее, как-то потерянно. Я же чувствовал себя счастливым.

Да, это было точно не то счастье, о котором говорил Дрю.

Это счастье было ложным.

Но мне оно нравилось.

Коул же, кажется, был готов заплакать, но вместо этого рассмеялся. Расслышав в этом смехе боль, я запил её ещё одной порцией.

Перед глазами всё поплыло. В какие-то моменты меня ужасно тошнило и хотелось умереть, и в то же время мне было до безумия весело.

Все проблемы казались пустым звуком по сравнению с тем, как меня мутило.

И ещё мне было смешно.

Очнулся я на полу в ванной где-то ближе к утру.

Поднявшись, умывшись и размяв затекшие конечности, я уставился в зеркало.

Ужасно чесался глаз. Я начал тереть покрасневшие веки, но это не помогло. Не понимая, в чём проблема, и будучи в ужасном состоянии после выпивки, я почувствовал, что меня снова тошнит. Раковине в этот раз повезло не меньше, чем унитазу.

Хотелось сдохнуть. К сожалению, всё, что ненавидят все в алкоголе, это не вред для здоровья, нет. Это то, как ты ощущаешь себя после эйфории.

Да. Только это, пожалуй, останавливало большинство от превращения в законченных алкоголиков.

Включив воду, я снова умылся. Глаз вдруг начало ужасно сильно жечь. Я почувствовал, как там что-то копошится.

Копошится. Живое. В глазу.

Меня снова начало тошнить.

Я вспомнил о том, чего пытался не вспоминать больше никогда.

Чёрт побери. Я захотел умереть ещё больше. Кажется, меня бы вырвало снова, но было уже нечем.

Дрожащей рукой я потянулся к глазнице, пытаясь выскрести то, что там шевелилось. Эту тварь. Эту поганую тварь.

Боль. Я вскрикнул и закусил губу.

Оно выползало уже самостоятельно. Будто бы ему уже надоело рыться в моём теле и хотелось выбраться наружу, изучить этот мир.

Чёрт подери. Почему сейчас? Почему именно сейчас? Это реакция от алкоголя? Почему сейчас? Он их взбудоражил?

Оно выползло дальше. Я закусил губу сильнее, чувствуя вкус крови.

Мне захотелось плакать, так это было отвратительно и больно. Кричать, хотелось кричать.

Я вытащил его. Пошла кровь. Глаз адски болел. Я слышал своё тяжёлое дыхание, с отвращением глядя на червячка, беспомощно скользящего в раковине.

Я был в бешенстве.

Схватив стакан для полоскания рта, я начал с яростью давить проклятую тварь в мелкую кашицу. Из глаза текла кровь, вниз по щеке, капала на пол. С каждым ударом дёргающихся кусков червяка становилось всё больше, но после долгих, как мне показалось, усилий он превратился в кашу, а стакан – в осколки. Я отбросил остатки стекла на пол, отшатнулся назад, ударившись спиной о душевую кабину, и рухнул вниз, закрывая лицо ладонями. Мне было тяжело дышать. Паника. Я не мог дышать. Я не мог заплакать и не мог закричать – я пытался успокоиться, но мне хотелось исчезнуть.

Я лёг на бок, пытаясь закрыть лицо руками. Ладони были в крови от порезов о стекло, лицо было в крови, и весь кафель был в крови.

Я открыл рот для крика, но промолчал. Я кричал, но беззвучно.

В голове же звенел шум пустоты.

Коул за стеной спал как убитый и не слышал моих немых возгласов.

Он ничего не слышал.

И это было к лучшему.

Волк

Проснувшись на следующий день, я понял, что мне хочется выкурить сигарету.

Серьёзно.

Я ненавидел алкоголь и сигареты, а потому возникло желание просто добить себя этим всем окончательно.

Но, взяв себя в руки, я переоделся, почистил зубы, принял таблетку от головной боли. Забавное дело, пока я находился в душе, мне показалось, что пол в каких-то местах испачкан кровью. Олеан порезался чем-то? Ещё и стакан исчез. Может быть, разбил случайно. Всё же мы были пьяными.

Сначала я смутно помнил произошедшее, потом, к своему удовольствию, в голове всплыла полная картина. Мы пили, разговаривали и шутили. Кажется, в какой-то момент мы открыли ноутбук соседа и смотрели фильм, вернее, пытались. Ничего у нас не вышло, разумеется, так что болтать и пить дальше стало легче.

Иногда мы молчали. Можно сказать, часто. Кажется, даже алкоголь не спасал нашу комнату от внезапных приступов тотального молчания.

Но мне нравилась тишина. И даже пьяная тишина меня манила. Она успокаивала и убаюкивала помутнённое сознание.

Самого Олеана в комнате не было. Видно, убежал на завтрак, проголодавшись после попойки. Впрочем, всё было не так уж и плохо – наверняка нам было так плохо просто с непривычки.

Я со спокойной душой подумал о том, что мой день рождения прошёл. Правда, Эндрю всё равно узнает об этом рано или поздно, так что обманывать его было бесполезно, но всё же вчера у меня не было настроения принимать поздравления.

Взглянув на подаренный Олеаном ежедневник, я погладил его по обложке и переложил с постели на стол. Стоило бы записать в нём что-то после того, как вернусь с завтрака. До приезда родителей. Если, конечно, они тоже приплывут. Всё же отцу тяжело отлучиться от работы хотя бы ненадолго – так что, к сожалению, они могли и остаться, пускай поездку и оплачивает, как я понял, сам лицей.

В общем, надежда на их приезд была.

Нет, я не ненавидел своих родителей. Я просто не понимал их. И любил своей странной подростковой любовью – не особо открытой, но очень болезненной.

Впрочем, в данном диагнозе я и сам не был уверен.

Голова болела чуть меньше после того, как таблетка начала действовать. Я обрадовался, что хотя бы печень у меня не искусственная. Иначе сейчас ей было бы очень худо. Или наоборот… Кто знает.

Олеан выглядел, словно воскрес из могилы. Причём будто бы он умер лет десять назад, провалялся там, пожираемый личинками, и вот только сейчас решил восстать. Вид помятый, толстовка надета наизнанку, опустошённый взгляд, растрёпанные и распущенные волосы. Они слегка вились на концах, почти касаясь плеч. Я был точно уверен, что он их стриг понемногу. Потому что раньше его шевелюра была длиннее и полностью спадала на плечи. С памятью у меня было туго, но мелочи я запоминал.

По-моему, он сейчас даже ботинки надел бы разные, если бы у двери не стояла только одна пара. Другие свои кроссовки он ещё не доставал из чемодана.

Эндрю ничего не спрашивал у Олеана, только подлил ему воды в стакан и подсунул таблетку от головной боли. Ла Бэйл выпил её, поставил локти на стол и прикрыл лицо руками.

Странно. Мне казалось, что он пил больше, но опьянел примерно так же, как и я, а сейчас было ощущение, что он при смерти. Конечно, если бы это было возможно. В голову закралась мысль, что он заболел, но с простудой этот парень уж точно хотел бы справиться сам.

День проходил странно. Нас отправили на какую-то лекцию о том, как надо вести себя при родителях: не пугать их аномальной магией и не показывать свои силы слишком явно. Велели прибраться в комнатах и проинформировали, что уборщицы пройдутся после нашей личной инспекции и подметут пол, вынесут мусор и так далее. Потом мы, собственно, убирались, застилали постели – кто как мог, естественно, и у Олеана это получилось очень неуклюже. Я ухмыльнулся, глядя на его потуги, но, поймав усталый и даже беззлобный взгляд, устыдился и помог ему заправить кровать нормально. Видимо, он на самом деле себя плохо чувствовал.

Наскоро запихав кучу валяющихся на полу вещей в шкаф, я свернул все свои чертежи и отложил их в сторону. Отец этого проекта никогда не одобрял. Говорил, что я сойду с ума, воплощая его в жизнь. Что же, у меня было много времени на то, чтобы справиться со своим вероятным безумием.

На обед мы пошли сразу после уборки, так как на неё отводилось довольно много времени. Пока мы ели, уборщицы, судя по всему, выметали всю пыль, какую могли – комнаты попросили оставить открытыми, и после этого нас выгнали на улицу, проветриться, так сказать. Лежал иней, а ближе к ночи, должно быть, и снег мог пойти. Я, Олеан и братья Куины направились в сторону нашего любимого места – пляжной зоны. В толпе учеников я заметил высокого Аарона Мейерхольда, который, как одинокая скала, стоял у дерева, печально поглаживая кору. Я не был уверен, но, вероятно, Генри любил говорить с деревьями.

И Аарон по нему скучал.

Разумеется, как можно было не скучать по брату, который пропал? Как можно было не переживать за него, когда расследование так быстро замяли и вообще забыли об исчезновении парня? Это не укладывалось в голове. И я надеялся, что Генри всё ещё ищут. Или, что было более вероятно, его труп.

Я хотел поздороваться с Мейерхольдом, но Олеан одёрнул меня, перехватив взгляд.

– Нет, Хэллебор, – его голос хрипел пуще прежнего, будто он его посадил от усталости и выпивки. – Оставь его. Одиночество порою лечит.

Я не понял этой фразы. Ла Бэйл вряд ли был в настроении объяснять, но он почему-то решил оказать мне такую честь.

– Когда ты теряешь кого-то, люди могут отвлекать от боли. Но когда ты снова один – она захлёстывает тебя. Так что иногда тебе надо просто смириться с нею и если не побороть, то уметь хотя бы жить с этим. Научиться уравновешивать боль и свои эмоции.

Я кивнул. Олеандр был прав, как обычно. Нет, не то чтобы я всегда был с ним согласен – просто он часто высказывал мои же мысли, только словами и фразами, которые я сформулировать не мог. Интересно, может ли получиться написать о каком-то душевном состоянии цифрами…

Думаю, цифры были проще. Нет, наука – сложнейшая вещь, но в ней не нужно чувствовать. Там всё чётко: вопрос и ответ. До ответа нужно дойти, но чаще всего он уже есть. Определённый. Объяснимый. Изведанный.

С мыслями, чувствами и словами так не получалось. Наверняка именно поэтому большинство ненавидели литературу. Ведь она учит высказывать свои мысли и чувства обычными словами. А словами тоже всего не передать. Тут они схожи с цифрами.

Я отметил то, что бреду, пиная какой-то камушек по тропинке. Дэмиан и Олеан вышли вперёд, о чём-то тихо переговариваясь, Эндрю же смотрел вверх, на сероватое небо.

– Тут совсем не чувствуется дух Рождества, – произнёс он, выдыхая пар изо рта. – Я начинаю терять веру во всё это. Тебе смешно, да? – он печально улыбнулся. Безумно печально. Такой взрослый, а всё ещё думает, что люди должны быть счастливы хотя бы в Рождество? – Честно говоря, я даже не уверен, что существует бог. Я ни в чём не уверен. Но если он существует, кто мы такие теперь, Коул? Мы архангелы? Бессмертные его последователи? Или же демоны?

Я невесело улыбнулся в ответ.

– Мне не смешно, Эндрю. Ты прав… Это грустно.

– Я не говорил, что это грустно.

– Ты почти всегда улыбаешься так. – Он вопросительно посмотрел на меня, и я пояснил: – Так, будто бы у тебя болит душа.

Он хотел было снова улыбнуться, но закусил губу и уставился себе под ноги.

Мы молчали.

Олеан обернулся на нас, но не вмешивался, снова что-то ответив Дэмиану.

Дрю, наконец, вздохнул.

– Да, Коул. Олеан прячет боль за ухмылкой и безразличием, Дэмиан – за грубостью, ты – за чертежами… Прости. – Я пожал плечами. – А я за улыбкой. Твой способ самый необычный.

Я тихо засмеялся.

– Спасибо за комплимент, – я пихнул его локтем в бок, и он пихнул меня в ответ.

Тут я вспомнил о парне, стоящем возле дерева. И задал Эндрю вопрос:

– А за чем прячет боль Аарон?

Дрю устремил взгляд куда-то в пустоту. Мне показалось, он вздрогнул. Он сформулировал мысль, и, наконец, я получил ответ:

– Ни за чем. Он своей боли не боится и не стесняется. Правда, думаю, он всё же немного ненавидит свои чувства. Страдания. А потому кажется слегка холодным. Но в общем и целом Аарон ничего не скрывает. Одновременно с этим – он не открытая книга. Очень интересный человек…

Я с ним согласен.

Мейерхольда нельзя было прочесть, но и нельзя было сказать, что он что-то скрывает. Просто был абсолютно не таким, как мы все.

Может быть, когда-нибудь я тоже стану таким, как он.

Мне показалась смешной эта мысль.

Нашёл себе авторитет и кумира.

Эндрю снова печально улыбнулся. Я понял, что наша компания начала сбавлять шаг и в итоге совсем остановилась.

Мы стояли возле берега. И чайки пели свои крикливые песни над нашими головами.

* * *

Все сидели и молчали некоторое время. На камнях. Потом, разумеется, говорили. Дэмиан и Дрю рассказали немного о своих родителях. Что в живых у них осталась только мама, и они любят её. В общем-то этих знаний нам было достаточно. Олеан о своих отцах не поведал. Я только повторился, что, может быть, мои родные приедут, а может, и нет.

Вскоре мы заметили подплывающий корабль. Наш остров находился достаточно близко к другой суше, так что плавание от ближайшего порта до нас составляло не более недели.

И когда корабль был уже близко, нас позвали. Впрочем, все и так уже бежали к причалу – мы давно не видели родителей. Ещё с лета, а кто-то и того дольше. Да и вообще давно не видели признаков жизни: одни вертолеты с детективами и полицией.

Которые, в общем-то, оказались бесполезны.

Мы столпились перед нашим маленьким островным причалом и ждали, когда же наконец высадят пассажиров.

Из нашей компании первым повезло именно Куинам. Их мать несколько секунд смотрела то на одного сына, то на другого, потом, еле сдерживая слезы, обняла обоих одновременно, привстав на цыпочки и прижав их рыжие головы к себе, поскольку она была ниже, и это выглядело безумно трогательно. После появился мужчина лет тридцати пяти в пальто, слишком лёгком для нынешней погоды, с тёмными волосами. Олеан, заметив его, сам подбежал к отцу, и мужчина без раздумий его обнял, похлопав по спине.

– Олли, дорогой мой!

От этого мне стало немного смешно.

– А где…

– О, он не смог приехать. Дела-работа… Ну, думаю, он бы и не выдержал хаоса в твоей комнате, не так ли? – Мужчина подмигнул Олеану, и тот согласно ухмыльнулся.

Все обнимались, целовались, кто-то здоровался с родителями, опекунами или другими родственниками за руку, кто-то плакал, а кто-то смеялся. Я же, кажется, прождал целую вечность – ну конечно, именно я, сомневающийся в том, приедут мои родители или нет, ждал их появления чуть ли не дольше всех.

Пока я разглядывал толпу, мой взгляд снова скользнул в направлении Аарона. Он стоял напротив пары – женщина лет за сорок закрывала лицо руками, мужчина же обнимал её, и глаза его были наполнены печалью.

Аарон смотрел в сторону. Ему было больно. Больно самому по себе, а тут ещё и видеть родителей в таком состоянии…

Я снова уставился на причал. Неужели! Наконец-то знакомое лицо. Я энергично замахал рукой своему отцу, подпрыгивая, чтобы он разглядел меня в толпе. Казалось, будто в груди растекалось некое тепло, радость от того, что они всё же приехали, что они про меня не забыли и даже скучали.

Я налетел на него, впервые, кажется, в своей жизни крепко обняв. Он осторожно взъерошил мои волосы, будто бы не был уверен в том, что это я или что я позволю к себе прикоснуться, не укусив. Отпустив его, я стал оглядываться в поисках мамы.

– Где она? Отстала? Или не приехала? Странно, мне казалось, если кто и не приедет, так это…

Я замолчал, когда он положил мне ладонь на плечо. Вокруг было шумно, потому он наклонился и своим привычным басом проговорил мне на ухо:

– Коэлло, она умерла.

Никаких тебе «я расскажу позже» или хотя бы «не здесь». Прямо. В лоб.

Это было правильным, с одной стороны. А с другой…

– Как? – едва слышно прошептал я.

– Инфекция. Это проклятое солнце… Долбаное, уродское…

Он замолчал.

Я тоже молчал.

Инфекция.

Мне хотелось спросить, что это за чёртова инфекция. Как она называется. Как именно от неё умирают.

Ведь отец учёный. Он сможет выдержать эти вопросы.

Или же прежде всего он личность, потерявшая любимого человека?

Выбрав второе, я решил промолчать.

Мы молчали ещё десять минут. Словно в память о маме.

Снова этот пляж. Эти камни.

Мне захотелось удариться головой прямо о них. Но я подумал об отце. Нет. Это глупо. Даже думать о таком.

– Это тяжело, – он говорил в лоб. Снова. – Но лучше нам будет в первую встречу за несколько месяцев поговорить хоть о чём-то хорошем. В этом аду. У тебя ведь был день рождения. Вчера?

– Вчера.

– У меня есть подарок, – он опустил взгляд. – И скоро Рождество. Мама готовила тебе сюрприз. Она сделала его, как только ты уехал. Ей было так легче… пережить очередную потерю.

Я сглотнул. Но посмотрел на то, что он достаёт из чемодана.

Это была небольшая коробочка, и отец протянул её мне. Я принял подарок, снял крышечку и достал содержимое.

Небольшой механизм. В виде солнца.

– Пап…

– Да, Коэлло, я знаю. Знаю, что говорил, будто это нереально, что это бред. Но мне хотелось воплотить твою мечту хотя бы в макете. А не в чертежах. Потому что с макетами мы становимся на один шаг ближе к реальности.

Он устало улыбнулся. Очень вымученно и несчастливо: ещё хуже, чем Эндрю.

Я улыбнулся в ответ, стараясь не заплакать. Выкрутив рычажки, я смог запустить механизм. Металлические лучи солнца начали крутиться, как и шестеренки внутри, и создавалось ощущение движения, выработки энергии.

– Я не стал делать всё слишком реалистичным, так как по твоей задумке солнце должно не только крутиться, но и греть. А с таким макетом ты бы сжег себе ладони.

Я кивнул. Выключил механизм.

– Это потрясающе, пап.

– Потрясающе то, что мой сын верит в подобную чепуху. Но если ты когда-нибудь воплотишь это в жизнь, ты будешь самым великим изобретателем в мире. Всех времен.

Я убрал механизм в коробочку и сжал её в руках, как самую важную драгоценность.

– А подарок от мамы… Откроешь его потом, ладно? На Рождество, – он сунул мне свёрток в руки и встал. – Нельзя сидеть на холодных камнях. Пойдём уже, покажешь мне свою комнату. Надеюсь, твой сосед и его родители не будут против моей компании.

– С чего бы? Может быть, они ещё тоже гуляют.

Мы направились в лицей. Я отвлёкся на мысли о солнце, но это было настолько мимолётно, что не успел я сосредоточиться на подарке отца, как перед глазами встал образ матери.

Мне хотелось поговорить об этом. И не хотелось одновременно. Я не знал, что сказать. Я не знал, что я чувствую.

Внутри меня будто бы умерло что-то. Я бы сказал: сердце. Но оно было у меня мертво уже давно.

Мы шли по коридору, и мне хотелось биться о стены.

Отец вряд ли чувствовал себя лучше. Ведь теперь у него оставался только я.

Ребёнок, мечтающий разбить голову о стену.

Я, бессмертный.

* * *

Отец Олеана довольно любезно поздоровался с моим, и мы друг другу особо не мешали. На кровати соседа скопилась куча пакетов, включая какие-то подарки, сладости и прочее. Его папа улыбнулся и спросил, тяжело ли выживать рядом с Олеаном.

– О, знаете, это довольно занимательно.

Мужчина потрепал меня по волосам, и они ушли на прогулку, мы же с отцом снова остались в тишине.

Он начал рассказывать мне, как они жили без меня. И, конечно, о своей работе.

Работа.

* * *

К нам успели зайти Эндрю с мамой, и они развесили над моей кроватью и кроватью Олеана гирлянды в виде звёздочек. Это, наверное, выглядело мило. Я ни в чём не был уверен в данный момент. И мне было наплевать. На всё.

* * *

Мама. Она действительно умерла? Была ли она счастлива? Она плакала?

* * *

– С днём рождения, Рождеством и Новым годом, Коэлло. – Я очнулся только в этот момент. Мы снова стояли у причала. Как мы тут оказались?

– Да, пап, – я откашлялся. – Я люблю тебя.

Он как-то хрипло вздохнул и обнял меня. В его объятиях ощущались вся боль и всё одиночество.

– Я бы забрал тебя. Обратно. Но они найдут нас. Они всегда находят.

Я обнял его в ответ.

– Да, пап. Они находят. Но мы ещё встретимся. Обещаю.

– Мама была бы рада слышать это.

Да. Она была бы рада.

– Неделя пути только ради одного дня вместе?

– К сожалению, в лицее нам ночевать нельзя. Я бы остался здесь с тобой, если бы это было реально. Прости, сын.

– Да ничего, отец.

– Извини, просто захотелось так сказать.

– Я понимаю.

Он обнял меня ещё раз, так сильно, что даже слегка заболели рёбра. Но это было ерундой.

– Удачного плавания, – я попытался изобразить улыбку.

Он тоже попытался.

– И хорошей тебе учёбы.

– Да уж.

– Держись.

С этими словами он поднялся на борт корабля и скрылся внутри.

Я же, замёрзнув, отвернулся и пошёл в темноте обратно в обитель уныния и боли.

И думал о матери.

Думал, думал, думал.

Захлебываясь в этих размышлениях.

XVII

Рождественские бессмертники цветут и благоухают

Белый (?) Ворон

«Какая же мерзкая сигарета», – думал я, выдыхая через нос горький дым. Да ещё и никак не закончится. Я ухмыльнулся новой мысли: прям как жизнь.

Звёздочки над кроватью равномерно, медленно и немного даже убаюкивающе мигали. За окном все деревья были украшены гирляндами.

Коул сидел на кровати в своей комнате. Корабль только что скрылся вдали. Мой отец привёз мне в подарок сладости и две новые книги – от обоих родителей, так сказать.

Коэлло же выглядел убитым. Я помню, что он пару раз упоминал своих предков, а видел я его только с одним отцом, о котором он вообще говорил очень мало.

С его матерью что-то случилось.

Волновало ли меня это?

Мне стало не по себе. Что это случилось с кем-то другим, а не со мной. Нет, разумеется, в моей жизни много чего произошло, и меня преследовал ореол мученика. Что страдать за всех должен я. А они – только если я захочу.

Сейчас же я ни для кого не хотел страданий.

И состояние Коэлло меня напрягало.

– Хэллебор.

Я не заметил, как сигарета закончилась, выбросил окурок в темноту и прошёл к его половине комнаты.

Он держал в руках небольшой механизм, напоминающий конструкцией солнце. Или что-то вроде того. Он не заметил меня, уставившись на изобретение пустыми глазами.

Я всё понял без слов и взглядов. Задвинув штору, я решил оставить человека наедине со своим горем, как пару часов назад я призывал Коэлло оставить Аарона Мейерхольда.

Пять дней были наполнены прогулками, отстранённостью Хэллебора, который сидел в своей части комнаты и просил оставить его в покое, игрой в карты с Куинами и странным настроением учащихся: они пытались радоваться праздникам, будучи совершенно опустошёнными.

Внезапно прекратившееся соревнование вновь продолжилось.

Ребята снова начали бросать друг другу вызовы, возобновили игру на выживание, или, скорее, этот тупой способ отвлечься и развлечься.

Из-за угла выехала Эстер Уайльд, когда Мейерхольд впечатал меня в стенку, ухватив своей широкой ладонью и длинными пальцами за горло.

Он шипел почти как змей, видимо, уже не в силах сдерживать себя, обращая свою печаль об утерянном брате в ярость.

– Ты…

Я улыбнулся ему, пытаясь дышать, а не задыхаться.

Эстер равнодушно окинула нас взглядом, но за ней появились и другие ученики. Разумеется, они полезли нас разнимать, а вернее, оттаскивать взбешённого Аарона от меня.

Я откашлялся, с нервной улыбкой глядя на рыжую глыбу.

– Не теряй самообладание, Мейерхольд. Иначе рискуешь отправиться к уже заключённому в камере Джонатану.

Он не ругался и не брыкался, как Дэмиан, но в его голубых глазах бушевал шквал ненависти.

Аарону повезло, и на учителей мы не наткнулись, так что к директору никто его не повёл. Убрав от себя руки удерживающих его ребят, он ушёл восвояси, а парни же осмотрели меня и поспешили последовать примеру рыжего и свалить.

Конечно. Я никому не нравился.

До сих пор.

Эстер же окинула меня более миролюбивым взглядом и подъехала ближе. Я огрызнулся:

– Что, уже настолько мертва, что и ходить не можешь?

– Врач посоветовал.

Я кивнул, она же дотронулась до моего колена.

– Ты похож на меня.

Я сглотнул. Она отвела взгляд.

Я понимал, о чём говорит Уайльд. Но не хотел бы.

– И почему эта роль досталась именно тебе, Антихрист?

Она тихо засмеялась, отъезжая на своей коляске прочь от меня. Я остался стоять в пустом коридоре с покрасневшей от стараний Аарона шеей и побледневшим от злости и ужаса лицом.

В отдалении Эстер что-то тихо напевала.

Конь

После продолжительной дискуссии со старшеклассниками администрация решила, что Рождество будет праздноваться в рамках европейских традиций, то есть двадцать пятого декабря, Новый же год – как обычно, первого января, а Ханука или любой другой праздник, зависящий от национальности ученика, будет проведен, но не так масштабно. В конце концов, Рождество – общий праздник для всех. Скорее всего, нам просто дали разрешение отмечать, кому как угодно. Никто не был против, ведь большинство понимало, что всем угодить нельзя.

Я уже заворачивал подарки для друзей в красивую бумагу, которую нам привезла мама. Ну, собственно, сами подарки тоже купила она по моей просьбе за деньги, которые я получил когда-то на подработке.

Наверняка она немного добавила.

Пока я упаковывал подарок для Олеана, на ум мне пришла заманчивая мысль.

Я спрятал свертки под кровать и выскочил из комнаты. Дэмиан, как обычно, где-то пропадал, это было вполне в его духе. Он либо находил укромный уголок, либо сидел в комнате, либо с кем-нибудь дрался.

Я постучал. Послышался хриплый голос Олеана. Я не совсем разобрал слова, скорее всего, это были ругательства. Хорошо зная друга, я посчитал это за приглашение и вошёл.

Тут я вспомнил, что хотел сделать сразу после подготовки подарков. Это пришло мне на ум ещё до того, как во время упаковки я решил попросить кое о чём Олеана.

Коэлло сегодня за завтраком, да и ужином не появлялся, ла Бэйл же вёл себя опустошённо – не так, как обычно, а будто бы ему напомнили о давней болячке, разбередили её и плюнули к тому же.

В общем, вид у Олеандра был явно не самый лучший. Хуже обычного. Я любил красоту боли: мне нравились несчастные люди, но я не хотел видеть их такими. Парадокс.

– Олеан, у меня к тебе два вопроса. Если можно. И, да, как там Коул? Я беспокоюсь. Его отец принёс плохие новости?

Он лежал на постели, уставившись в потолок, и прикрывал ладонью один глаз. Когда я начал говорить, друг медленно перевёл взгляд на меня и посмотрел так, будто я был врачом, который хочет позвать его на очередную неприятную операцию.

– Ты заметил, что с ним был только отец? Молодец.

Из этих слов мне всё стало ясно. Я опустил голову.

– Не верится, – мой тихий голос стал ещё тише. – Я навещу его, – конечно, я имел в виду Коула.

– Нет, – прервал меня Олеан, проследив одним глазом за тем, как я подхожу к шторе, разделяющей комнаты соседей. Я обернулся, заглянул в лицо ла Бэйла и молча отступил. Мне пришлось вернуться к изначальной цели визита.

– Ладно. Итак. Я слышал о том, как Аарон с тобой поступил. Об этом многие болтают, трудно не заметить. Так вот…

– Болтают… Скорее жужжат. Назойливо. Жужжат.

Молчаливое согласие.

– Что произошло?

Он привстал, опираясь ладонью на матрас. Автоматически ухмыльнулся. Я знал эту гримасу: она проскальзывала на его лице каждый раз, когда он надевал на себя маску, отделяющую его от этого мира. Бессознательная защита, что-то вроде подобия услужливой или вежливой улыбки, только, скорее, очень неудачная попытка скрыть своё неумение общаться с людьми.

Несмотря на всё это, Олеан умел говорить, когда высказывал то, что действительно думает.

– Мейерхольд явно недоволен мной. Видел же, у меня ещё полчаса потом не сходило покраснение… – он задумчиво погладил своё горло. – Так вцепился…

– Это ясно. За что?

Его лицо приняло бесстрастное выражение человека, который скрывает эмоции, играя в покер и не особо думая о картах других, он всё же заинтересован в том, чтобы не проиграть.

– Жизнь несправедлива, Эндрю. Вот и люди такие же.

Я подошёл ближе и сел на стул напротив его кровати.

– Некоторые считают, что справедлива. Это сложный вопрос. Но у жизни, во всяком случае, нет возможности быть той или иной, а вот человеческие поступки… имеют под собой основание, как правило. Причинно-следственную связь…

– Изворотливый.

– Это ты про себя? Согласен. Так, может, скажешь уже? Я вижу, ты знаешь.

– Опасный ход, лошадка.

– Терять мне нечего.

Олеан улыбнулся.

И пожал плечами.

– Почему бы тебе не спросить самого Аарона, раз ты так заинтересован в этом вопросе? Правда, смотри, чтобы он и тебя не пригвоздил к стенке. Кажется, его самообладание и холодность понемногу начинают давать трещину.

Я упёр локти в стол и прикрыл ладонью глаза.

– Так. Ладно. Я… хотел попросить кое-что у тебя. Ты ведь можешь перемещать предметы, как я понял, да? А сможешь ли ты достать одну вещь к празднику для меня? Матери было тяжело привезти это, так что…

– Конечно. Что за вещь?

– Гитара. Я подумал, что было бы неплохо посидеть вечером под живую музыку, а Дэмиан умеет играть. У нас дома был простенький инструмент, и, может быть, ты мог бы как-то достать его, если я скажу, где искать.

Он задумался.

– Вы же из Ирландии, верно? Хм. Может быть, смогу. Но если нет – я точно притащу другую гитару, похожую.

Я выпрямился и постарался улыбнуться.

– Это было бы чудесно. Любая подойдёт. Как тебе будет легче. Чудесно!

Он отвёл взгляд, приподнимая руку и концентрируясь на чём-то. В его чёрных глазах я увидел некую теплоту, и эти бездонные дыры показались чем-то не забирающим тепло, а ищущим его.

Он был рад, что его способности могут принести добро…

В моём сердце от этого зрелища разлилось тепло.

Олеан призвал тьму.

Северный Олень

– Джонатан.

Я стоял возле двери. Смотрел в маленькое зарешёченное окошко в ней. Парень сидел на постели и испуганно пялился на меня.

– Слуа[8] тебя побери, Джонатан.

Он нахмурился, затем посмотрел в пол. Только не на меня. Не на меня.

Комнату его плохо было видно в полумраке, но выглядела она хуже обычных. Более бедной. Наверняка его поместили сюда специально, чтобы преступник не мог особо ничего сделать.

Он хотел приказать мне убраться. Но не смог.

Вряд ли его особо кто навещал за всё это время.

Джонатан помолчал.

Мне сложно было его винить. Будет здорово, если он ещё не разучился разговаривать.

– Я принёс тебе кое-что.

Залез в карман и достал оттуда небольшой брелок. В виде кошки. Брелок шершавый, его приятно гладить. Протянул предмет сквозь прутья и ближе прислонился к двери.

– С Рождеством, Джонатан.

Он наконец посмотрел на меня. Но подойти боялся. Боялся, что я мог что-то сделать с этим брелком. Что это ловушка, насмешка, издёвка.

Но я не издевался.

Мне было его жаль.

Так жаль.

– Сегодня Рождество. Нам читали лекции, и скоро будет праздничный ужин. А праздник от лицея заключается в том, что весь вечер и ночь мы можем делать что захотим, ну, ты понимаешь, в пределах нормы, вроде как веселиться и отмечать, можно будет даже сходить на какой-то фильм, его будут показывать в зале. О тебе почти никто больше не говорит. Кажется, они только немного боятся, что ты сбежишь, – при этих словах я начал ухмыляться. – Боятся, что ты подожжёшь всех заживо. Идиоты, правда?

Я бросил брелок на пол в камеру Джонатана, постучал пальцами по перекладинам маленького окошка в двери и проследил за тем, как взгляд заключённого становится чуть мягче, когда он увидел, что подарок не был бомбой или ловушкой.

Но он так и продолжил сидеть на кровати.

– С Рождеством, Джонатан, – повторил я и перешёл на шёпот, подобно брату: – Я ещё приду к тебе. Прости.

Всё. Я отвернулся и побрёл прочь из этого коридора одиночества, комнат, в которых обычно селят опасных нарушителей законов лицея.

Когда я уже почти покинул коридора, услышал, как Джонатан, стукнувшись головой о дверь камеры, подобрал брелок в виде кошки и громко прошептал что-то на исландском.

Я не понял слов.

Кажется, он тоже.

* * *

Подумать только. Вот и наступило Рождество. Откровенно говоря, лично я его терпеть не могу. А вот брат этот праздник всегда обожал. Но после пожара, в котором погиб наш отец, Дрю в зимних праздниках старался будто бы забыться. Я постоянно замечал, что его гложет чувство вины, – по-моему, отблеск этого чувства навсегда отпечатался на печальном лице брата. И во время Рождества он выглядел будто бы ожидающим, что всё изменится, хранящим надежду и одновременно безумно несчастным.

Потому я перестал любить Рождество. Да и, честно говоря, будучи только ребёнком до того пожара, я не успел сформировать своё понимание семьи. А со смертью отца образ семейного счастья был навсегда для меня утерян.

И вот с каждым годом Эндрю всё сильнее пытался вернуть мне ощущение духа семейного праздника, но пока что безрезультатно.

Теперь же мы отмечали Рождество без взрослых и бессмысленных гостей, без тишины, которая напоминала об отсутствии одного члена семьи. Теперь мы праздновали шумно. Я веселился с кучкой таких же, как я. Подростков, у которых отняли право и возможность на семейное счастье.

Впрочем, многим из нас это было и не нужно.

Ведь мы бессмертны. У нас есть особые силы.

И Олеан смог достать алкоголь.

Да ещё и гитару откуда-то притащил. Без понятия, как они провернули это с Дрю, но я не отказался позже сыграть им.

На ужине нам снова прочитали лекцию. Праздничный стол. Даже налили детского шампанского, серьёзно?

Август подскочил к нашему столу, демонстративно повернувшись задом к произносящему речь директору, и громко прошептал:

– Не против, если попозже завалюсь к вам?

Олеан пожал плечами, не глядя в вишнево-алые глаза Сорокина, но вскоре улыбнулся и хмыкнул.

– Думаю, что весь лицей будет перебираться из комнаты в комнату. У нас же тусовка. Все будут ходить пьяными, накуренными… Кстати, ни у кого нет…

– Читаешь мысли? – Август загадочно-мрачно ухмыльнулся, похлопав по карману своей длинной чёрной лётной куртки. – Мне кое-как передали кое-что лёгонькое, так что последствий не вызовет, а веселья прибавит.

Я выгнул бровь, глядя на новоиспеченного дружка ла Бэйла. Откровенно говоря, мне он не нравился. Слишком уж похожи они были с белобрысым, а два дьявола для одной команды было уже много.

– Не вижу смысла в наркотиках, даже лёгких, когда есть алкоголь. Лучше бы привёз водки с родины, если верить слухам, вроде как у вас с ней там всё в порядке.

Август сел рядом и улыбнулся шире. Я заглянул в его глаза и понял, что он уже немного принял. Парень постукивал ногой по полу и покусывал губы, продолжая ухмыляться. Ему явно было весело, пускай выглядел он при этом абсолютно адекватным. Насколько Август вообще мог выглядеть адекватным.

– Да брось, рыжик-бесстыжик. Водку передать тяжелее, да и этот вопрос исправил наш многоуважаемый мистер Олеандр. Ага-а. Это не полноценные наркотики, просто лёгонькая травка. Один раз, как говорится, не…

– Да мы поняли уже, – перебил я его, замечая, что белки глаз у парня слегка покраснели, но это могло быть и просто от недосыпа, к примеру. – Но всё равно, в чём смысл? Эффект-то такой же, что и от выпивки.

– О, ну, Дэмиан, – он засмеялся. Смех у него был не хриплый, как у Олеана, а более звонкий, но сильно приглушённый. – Дело ведь не в способе достижения веселья и эйфории, а в том, что ты потом детям расскажешь. Ах, ну да… Какие у нас могут быть дети? – он озорно пихнул меня в бок и заорал на всю столовую: – Мы же бессмертные! Бессмертник, бессмертник!

Это был герб лицея – этот самый бессмертник. Цветок такой. Мы проходили на одном из уроков. Его научное название переводится как «золотое солнце», или что-то вроде того, что довольно иронично. Как только организаторы умудрились отыскать этот чёртов цветок и сделать его гербом лицея для бессмертных при умирающем солнце?

Директор речь свою уже закончил, потому Августа не собирались наказывать за громкие выкрики.

Я толкнул его в ответ, сильнее, чем ожидал, и парень чуть не свалился со стула.

– Больно же! Урод, – он сказал это мрачно, но без особой злобы. Я научился это различать. Толкнув меня в ответ ещё раз, Август продолжил:

– Короче. Есть дурь. Поделюсь. От одного раза никакой зависимости не вызывает – это точно говорю. Да и чего нам бояться? Смерти?

Олеан улыбнулся, услышав его слова. Мне же это забавным не показалось. Быть зависимым бессмертным казалось ещё большей мукой, чем просто бессмертным. Сорокин бросил на меня последний взгляд и встал из-за стола, уходя прочь из столовой. Он не попрощался и не помахал рукой, потому что тут никто так не делал.

Прощания нам ни к чему. Они бессмысленны.

Потом в зале поставили фильм, и некоторые даже решили явиться на сеанс. Но мне хотелось побыстрее пережить уже это чёртово празднование и пойти в комнату. К дури Августа и алкоголю Олеана.

Кажется, мы все решили последовать примеру солнца и стали разрушать самих себя с особой силой.

Но от солнца мы отличались. Мы-то бессмертны. Оно нет.

Итак, гитара.

Уже всё забыл. Скучал по этой боли в пальцах. По ощущению погружённости в музыку, которой ты сам распоряжаешься.

Олеандр смотрел на меня очень внимательно. Почему-то мне казалось, что он вспоминает что-то. Связанное с мелодией, я так полагаю.

Хэллебор не выходил из своей комнаты. Наконец ла Бэйл вытащил его оттуда пинками, получив в благодарность довольно неплохой удар в челюсть, но мы усмирили взбешённого Коула, залив ему в глотку неплохую порцию виски с колой.

Эндрю не очень одобрил такой подход, но его мы не спрашивали.

На окне поблескивали и переливались гирлянды, как и звёздочки над кроватью Олеана, которые Дрю упросил мать привезти сюда. Из других комнат слышался смех, шум. Кто-то что-то разбил. Кто-то пел, вернее, орал молитву без музыкального сопровождения на мотив пост-хардкора.

Ночь будет длинной. Она обещала схватить нас за шкирку и погрузить в себя, заставляя захлебнуться её событиями и сбивчивыми разговорами, хриплым смехом, алкоголем.

В какой-то момент брат остановил меня и сунул в руки свёрток. Я был уже пьяным, но ещё соображал, а потому сухо засмеялся и распотрошил упаковку. Внутри лежал свитер, и я захохотал ещё громче.

– О, модник, ну надень, надень.

Олеан поднял в воздух бутылку с вином, кивая мне. Коэлло валялся на полу, безразлично глядя в противоположную стену и периодически попивая то из бутылки с колой, то из бутылки с виски.

Я напялил на себя свитер и, шатаясь, завалился в ванную, где было зеркало. Кое-как собравшись с мыслями, я прочитал вышитую крупными буквами надпись: «SOUL SOLD»[9].

Вот же маленький засранец.

Я вернулся из ванной и, расставив руки в стороны, спросил:

– Ну как?

Олеан подавился вином и бешено захохотал.

– Огонь просто!

Я промолчал.

Он перестал смеяться и, пытаясь скрыть улыбку, пробормотал:

– Упс. Прости. Ну, в смысле… Ха-а-а, когда один рыжий издевается над другим рыжим – бесценно!

Он снова начал ржать, периодически запивая хохот из бутылки, а Дрю смущённо улыбался. Я подошёл и влепил ему дружеский удар по плечу, но потом обнял и похлопал по спине.

– Спасибо, брательник. Я буду носить его всю зиму.

Тем временем ла Бэйл уже пытался справиться со своей упаковкой. Получалось у него это из рук вон плохо, а потому он в итоге достал из пенала перочинный нож и вскрыл бумагу им.

– Бог ты мой, вы только посмотрите на это. Как твоя мать вообще согласилась на такое? И как ты узнал мой размер? Спёр мои ботинки, sul serio?[10]

Мой брат снова заулыбался. Он был единственным, кто выпил лишь чуточку вина и вряд ли собирался особо много буянить сегодня.

Олеан поставил бутылку на пол, не особо крепко держась на ногах, поднялся и, уже будучи разутым, напялил на себя подаренные моим братом ботинки на высокой подошве.

– Да я в них ростом где-то с Хэллебора. Это же чудеса, мать его… за ногу!

Ботинки были чёрными и правда на достаточно высокой платформе, да и выглядели под стать обычному прикиду Олеандра.

– Спасибо, чёрт тебя побери, Эндрю! Ты действительно самый настоящий Санта-Клаус этого лицея.

Ла Бэйл повернулся, довольно поглядывая на обновку, открыл ящик стола, порылся в нем и достал пакет с надписью «ART»: судя по всему, из творческого магазина. Он бросил свёрток в руки Дрю, и тот удачно его поймал, после заглянув внутрь. И когда Эндрю достал подарок, я понял, почему у брата так засверкали глаза.

Ну конечно. Он думал только о нас и забыл попросить мать купить на чём ему рисовать.

А вот ла Бэйл не забыл.

В руках Эндрю держал довольно толстый альбом, такой же толстый скетчбук и коробку с дорогими на вид французскими карандашами.

– Твой аномальный антиэгоизм предсказуем, Куин-старший. Так что это было несложно. О, и Дэмиан… – он открыл другой ящик и, повернувшись ко мне, так же метко кинул в руки пачку с наклейками. Крупными. Я рассмотрел их получше и понял, что это кучка стикеров на гитару.

– Захватил, когда забирал инструмент. И да, к слову, он тоже теперь твой. Вообще-то, я его спёр. Но наклейки купил сам, так что не переживай.

Эндрю сурово посмотрел на него.

– Ты же сказал, что гитара твоя.

– Ну, Куин! Куин-Куин. До вашего дома далековато, у меня на такое сил не хватит. Иначе я бы остался где-то там и не смог бы вернуться назад. Я и так в последнее время многовато путешествовал, поэтому следующая дальняя прогулка – только завтра. И потом перерыв. А то так и попасться недолго. Пришлось переместиться к ближайшему магазину на суше и спереть оттуда гитару. Ну, наклейки я тоже взял без спроса, но за них хотя бы положил нужную сумму.

Он улыбнулся, поднял с пола бутылку и отхлебнул ещё вина.

– Всё равно ничего мне не будет! Ни-че-го! Ха-ха. Если бы у меня не было моих сил, я был бы жалким, откровенно говоря. Но с ними – хоть мир завоевать, перевернуть, изменить, сломать… – он задумался, поняв, что это не совсем то, что он хотел сказать, и пропал где-то в своих мыслях.

Эндрю неопределённо покачал головой и посмотрел на бледного Хэллебора, который до сих пор не издал ни одного звука.

– Коул, хэй, – брат сел рядом с ним и приложил руку ко лбу. – Температуры нет. Но я переживаю. Совсем он уже… Ладно. Я оставлю подарок для тебя в твоей комнате, о’кей? – Он повернулся к нам. – Может быть, перетащим его в кровать?

Коул отпихнул брата, приподнимаясь и пытаясь сесть. У него получилось, так что он опёрся головой о кровать Олеана.

– Нет.

Вот и всё, что он сказал. Дрю печально улыбнулся, встал, достал последний крупный сверток и вручил его Хэллебору.

Коул растерянно посмотрел на квадратную упаковку, потом вытер губы запястьем и развернул подарок.

Внутри была среднего размера коробочка с инструментами. Профессиональными. Я удивился. Где только он накопил на это столько денег? Впрочем, футляр был маленький как раз по причине стоимости. Были бы деньги, Дрю подарил бы ему куда больше, чем это.

Но опустошённые глаза Коула едва заметно, однако же снова заблестели. Он посмотрел на моего брата и пробормотал:

– Спасибо.

С этими словами он обнял коробочку, уткнувшись в неё щекой, и задремал.

А потом мы снова начали болтать, пить и смеяться.

Август зашёл, как и обещал. Олеан и Коул попробовали то, что он предложил – курили эту дрянь через бутылку. Мне всё ещё был не очень понятен смысл всего этого, но какая разница, их дело.

Дрю, однако же, так не считал и потом очень долго объяснял Августу, что это его погубит. Парень-вампир смотрел на брата довольно долго, потом опустил голову и мрачно ответил:

– Было бы неплохо.

Тогда Дрю от него отстал.

Но всё равно предупредил:

– Даже для бессмертных последствия этой гадости слишком жестоки. Ты будешь страдать, если увлечёшься подобным, и в отличие от простых людей… даже умереть не сможешь.

Он выкинул бутылку, которая осталась после их делишек, в мусорку и подарил Августу подвеску в виде анха. Я понятия не имею, откуда она у него взялась.

Позже я спросил у Эндрю, и он ответил, что его сила способна не только ненадолго изменять восприятие реальности иллюзией, но и воплощать эту иллюзию в жизнь. К примеру, имея кулон, изменить его форму. Это довольно трудно сделать, и у него получилось так всего пару раз с небольшими предметами, но это реально.

Август был очень удивлён и долго пытался отказаться от подарка, а потом убежал из комнаты, пробормотав что-то вроде благодарности.

Уже позже к нам приходили и другие. Смутные воспоминания.

Всё плывёт перед глазами. Так весело. Правда, унитаз тоже встречается иногда. Тошнотворный запах. И снова алкоголь. Аарон бьёт Олеана по лицу… За что? Почему? А я догадывался. Я-то догадывался.

Песни. Рождественские. Да и новогодние. Я играю на гитаре. Сбиваюсь. Я так пьян.

Живём. Вот мы, живём. Живые. Бессмертники. На самом деле тяжело сравнивать нас с цветами.

Я лежу на полу. В коридоре. Что я делаю в коридоре?

Не знаю.

Но я вспомню утром.

Я всё вспомню.

И всё начнётся сначала.

Так не хочется просыпаться. Так плохо. И так хорошо. Ничего не понимать.

Вот оно, почему многим так нравится алкоголь.

Забываешь…

XVIII

Он возвратился – на кладбище

Белый (?) Ворон

Коул выглядел потерянным. Он стоял передо мной, уставившись в пол остекленевшими глазами. Его руки слегка подрагивали, но он не прятал их в карманы. Потому что ему было всё равно.

Я слушал соседа, убрав книгу в сторону. Хэллебор был в полном отчаянии, но сдерживался. Он не плакал, не злился ни на кого, не спрашивал, почему жизнь так жестока, или что-то в этом роде. Просто молчал. До сего момента. Это, в общем-то, распространённая реакция на смерть близкого человека. Тем более мамы.

Я особо не знал, какие у них были отношения. И не мог полностью их понимать. У меня же самого матери не было. По крайней мере, я не считал ту женщину своей матерью.

Главное не звание родного человека, а что он для тебя сделал. Как растил. Сколько времени уделял тебе. Выслушивал ли. И тому подобное.

Коул же не был похож на того, кто рос в вечной заботе. Да, скорее всего, его любили, но не настолько сильно, чтобы он теперь рыдал от потерянности.

На самом деле, кажется, я во второй или третий раз видел человека, который потерял именно свою мать, и почти все они вели себя так.

Слёзы были где-то далеко. Внутри. Снаружи была пустота.

И он наблюдал за пустотой. Погружённый в свои мысли, ему было чрезвычайно тяжело вылезти из них, из своего затерянного мира, в нашу реальность. И я понимал его – это действительно невыносимо.

Терять близких.

Даже тех, кого не особо понимал, не любил всей душой.

Хотя кто знает. Коул был тем человеком, который старался любить. Даже если не любил на самом деле.

Он мог любить свою мать, а мог и не любить.

Но он скорбел. Скорбел так, как скорбят лишь по тем, без кого не смогли бы выжить, без кого не смогли бы просто быть на этом свете.

Должно быть, все матери этого заслуживают.

Только не моя.

Но сейчас не о ней.

Фингал под глазом болел после рождественской вечеринки. Аарон попал прямо в тот глаз, откуда я недавно достал… эту дрянь.

Утром на завтраке нам не делали выговоров, потому что это было подарком лицея – да и учителя наверняка сами хорошо проводили время. Коул напился так, что периодически отрубался и снова оживал, слегка протрезвев, и просил налить ещё. Было странно видеть человека, который ненавидит алкоголь, пьющим.

Да ещё и Мейерхольд завалился прямо посреди веселья и снова приставал ко мне со своими кулаками. Кажется, я даже плюнул ему в лицо – слишком уж был пьяным для адекватной драки. Вскоре Дэмиан оттащил его и выгнал за дверь, чуть ли не ударив в спешке парня гитарой по голове. Хорошо, что он догадался этого не делать – попало бы и по мне.

Да уж, Рождество и вправду выдалось весьма диким.

В моей голове сохранились детали почти всего произошедшего, так уж выходило, но лучше всех праздник помнил Эндрю, который сделал всего пару глотков. Совершенно не понятно, как можно находиться в пьяной компании трезвым. Самоубийство какое-то.

Чёрт, но сейчас снова не о том.

Хэллебор стоял передо мной. Кажется, он упал бы на колени, но не умоляя меня, а просто устав стоять, устав прилагать усилия к тому, чтобы двигаться и держаться. Наконец сосед произнёс свою просьбу. Произнес её так, будто это было первое и последнее, о чём он меня попросит.

Первое и последнее.

– Прошу, отведи меня на её могилу.

Губы дрожали, как и руки, как и колени.

Он собрался. Дрожь немного унялась.

Но повторять он не стал. Открыл рот для пояснений, но тут же понял, что они не нужны.

Я отвёл взгляд. Кивнул.

– Коул. Я ещё никогда не переносил своей аномальной посторонних людей, так что не обещаю благополучный исход, но… Могу попытаться сделать всё, что будет в моих силах.

Он снова кивнул. Закрыл глаза, потёр веки пальцами. Устало. Измученно.

– Я верю в тебя. В твои способности. Ты мне нужен сейчас. Мне нужна… твоя сила. Нужна.

Он произносил слова едва слышно. Его обычно спокойный, несколько даже шероховатый голос казался хриплым и больным.

Очень печальным. Печальным не до такой степени, когда ты слышишь в голосе человека какие-то жалостливые нотки, а таким, как когда он звучит, словно хрип алкоголика со стажем; несчастного больного, обречённого на гибель; как будто бы человек говорит с ножевым ранением в животе, мямлит, стараясь бормотать чётче, перед самой смертью.

Практически так оно и было – смерть нависала над ним. Но не собственная гибель.

Смерть его мамы.

– Это… будет больно?

Мы оба не заметили молчания, воцарившегося в комнате. Он – погружённый в отчаяние, я – в раздумья.

В такие моменты, я знаю, мысли текут медленно.

Те же, кто находятся рядом с потерпевшим горе, думают, напротив, чуточку быстрее.

Даже не те, что рядом, а те, кому хоть немного не плевать на этого человека.

Не того, кто умер.

А того, у кого кто-то умер.

Мне не было плевать на Хэллебора сейчас. Я был порою неправ по отношению к некоторым людям, может быть, даже был эгоистом – но раз я могу сделать что-то для своего соседа, я сделаю это. Потому что все эти клятвы о верности до гроба, о пожертвовании всем ради другого – они пусты, если ты не способен совершить хотя бы то, о чём просит тебя этот человек в данный момент.

Я отрицательно помотал головой.

– Нет. Это, разумеется, не то, что я делал тогда во время пожара – нужно не просто образовать тоннель, надо туда проникнуть, связывая его между разными пространствами. Всё намного сложнее, трудно объяснить… Это не больно, нет, скорее, очень холодно. И, вполне вероятно, страшно. Не просто же так люди с детства боятся темноты. Во тьме – все страхи, всё невидимое и всё сокрытое. Тьма – окутывает, пожирает и не отдаёт, в отличие от света, – не греет и не уничтожает. Она поглощает. Так что тебе надо будет крепко в меня вцепиться и не вглядываться во мрак. Там ты сможешь найти отражение истинного кошмара, найти собственные страхи, о которых даже не подозревал, и никогда уже о них не забыть. Самостоятельно, разумеется, по коридорам из тьмы я блуждаю недолго, потому что быстро нахожу нужные пути, порою даже вижу свет в конце тоннеля, забавно, правда? Ну так вот, лично для меня всё это не проблема. Тебе же надо быть настороже. Ты всё понял?

Коул кивает. Я вздыхаю в ответ, ощущая тяжесть его печали. Скорбь заставляла почувствовать пустоту даже меня. А с чем уж я точно не хотел сталкиваться, так это с ней. Темнота лучше, чем пустота. В темноте можно найти что-то, отыскать свет, поймать живое или осязаемое – в пустоте же не существует абсолютно ничего. Даже тебя самого.

Я встал, глядя на повесившего голову Коэлло.

– Отправляемся сейчас или ты хочешь подождать, подготовиться морально?

С ответом он не медлил.

– Сейчас.

Я кивнул.

– Хорошо.

Он наконец снова посмотрел на меня, ожидая указаний. Я протянул ладонь.

– Возьми меня за руку. Мне придётся провести тебя сквозь саму тьму, да такую непроглядную, что можешь споткнуться о собственные ботинки. Не отпускай меня, – снова предостерёг я Коула, грубовато сжав его ладонь. – Это очень важно.

Он кивнул, вяло сжав руку в ответ. Это было не очень приятно: ладони у него были сухие, шероховатые. Но я просто не обращал на всё это внимания, открывая портал.

– Опиши это место поподробнее. Желательно прямо сейчас ярко представить образ и припомнить детали, отличающие его от прочих. Ты же там бывал когда-то раньше?

– Да. Могу описать детали… я был там. На похоронах бабушки.

– Отлично. Начинай.

Коул даже для верности назвал мне адрес, хоть я не знал, помогает ли это, рассказал о кладбище поподробнее. Я примерно представил местность и, сконцентрировав силы и призвав тьму, открыл портал.

– Не теряйся.

В последний раз предупредив его, я ступил внутрь тоннелей из темноты.

Коэлло потащился вслед за мной, чуть сильнее сжав руку. Я почувствовал себя спокойнее и увереннее, погружаясь во мрак.

Вон он – мой дом.

То место, где я – главнее всех. Где я – правитель, бог ночи.

Темнота.

* * *

Могила была ещё тёплой, если можно было так выразиться – разумеется, в прямом смысле земля, которой засыпана яма, не была тёплой вообще никогда в такое время года, и холмик был покрыт инеем, но слой был свежий, а значит, закопан гроб был совсем недавно. Похороны состоялись незадолго до Рождества.

Прибыв на кладбище – адресом я не ошибся, мы прошли к ближайшим новым могилам, и я остановился возле Коула, когда он застыл напротив небольшого надгробия.

В веснушчатом лице читалось какое-то иное значение. Чувства Хэллебора изменились, или мысли прояснились, что-то в этом духе.

Коэлло осознал, что его мать умерла.

Окончательно и бесповоротно.

Бессмертный осознал гибель первого близкого смертного человека и медленно начал подходить к мысли о том, что каждый, кто когда-либо был ему дорог, исчезнет.

Если такие вообще были.

Я сомневался в том, что Коул любил хоть кого-то искренне.

В его глазах цвета охры никогда не читалось тепла, стоило ему заговорить о семье.

Смирение – да. Некая холодность – возможно. Любовь? Ею и не пахло.

Коул не был злым, он не был злом. Просто так сложилось – свою семью этот парень не любил, и семья не сильно любила его.

Только по определению.

Ведь в семье все должны друг друга любить.

Небо было серым, и снег казался светлее, чем небеса. Плюс было довольно прохладно. Я убрал руки в карманы толстовки, в которой был ещё в комнате – мы с моим спутником не медлили и потому даже не оделись потеплее.

Стая ворон взлетела и с криками пронеслась над нашими головами, будто бы говоря с надгробиями умерших, прощаясь с ними в последний раз. Эти птицы вдохновляли меня – они были такими же тёмными, каким я ощущал себя, и мне нравилось слушать их крики.

Ведь вороны не поют.

Они кричат.

Коул вздрогнул, подняв голову. Он провожал птиц слегка посеревшим, подобно небу, взглядом, а после, снова переводя взор на могилу, опустился сначала на одно колено, затем на другое. Сев на покрытую инеем землю, он дотронулся до неё чуть дрожащими белыми пальцами, не боясь их застудить.

– Привет, мама, – Коул говорил тихо, но его слова напоминали крик воронов и ворон в этой кладбищенской тишине. Я остался позади него, не желая мешать.

Он сказал ещё одну фразу.

– Прости за то, что я не вернулся домой.

И продолжил сидеть.

Я решил прогуляться по кладбищу ещё немного, оставить Хэллеборов наедине. Все надгробия были похожи: каменные кресты, должно быть, самые дешёвые или по крайней мере не особо дорогие. Где-то встречались уже замёрзшие букеты цветов, а какие-то могилы были заросшими и выглядели заброшенными. Я разглядывал имена, стараясь ступать тише, будто бы мог потревожить мертвецов или же услышать их шёпот. Но, в конце концов, дорога привела меня обратно к Коулу. Он, почувствовав моё присутствие, встал и, не отряхивая слегка промокшие на коленях от снега штаны, кивнул в сторону выхода с кладбища.

– Я бы хотел пройтись. Пожалуйста. Совсем недолго. После мы вернёмся. Это возможно?

Я пожал плечами, одновременно кивнув ему.

– Пропустим ужин, но вряд ли будет что-то особенное. Ты уж тем более вряд ли хочешь есть… Никто из учителей не заметит наше отсутствие. Какое им дело.

Я собирался улыбнуться, но не стал.

Человеку, потерявшему мать, не надо было улыбаться. По крайней мере такому человеку, как Коэлло Хэллебор.

А потому я только обернулся на могилу его матери, будто бы сочувствуя смерти этой незнакомой мне женщины, и, впервые прошептав «Спи спокойно. Аминь» без сарказма и шуток, развернулся и, не обращая внимания на цепкий взгляд Коула, пошёл к выходу с кладбища.

Сам Коэлло больше не оборачивался к надгробиям. Он стремительно шагал вперёд, и волосы спадали ему на глаза, пряча от печального небосвода.

Начал идти снег.

Я догнал Коула и, глядя на падающие снежинки, удалился прочь из обители смерти.

* * *

Не так давно я осознал одну вещь.

Я действительно был безумен.

Всю мою жизнь всё шло не так, как у других: не просто наперекосяк, а наизнанку и отзеркаленно. Я часто мучился какими-то образами, не мог уснуть от странных вспышек непонятных, абсурдных мыслей, у которых или не было основания существовать вообще, или же оно было чертовски мало́́.

Да. Я определенно был сумасшедшим. В какой-то иной, не до конца правильной форме. Я не был правильным для «правильных» и не был достаточно неправилен для «неправильных». Я вывернут наизнанку.

Никто не понимал меня; отец боялся, что я вырасту ужасным человеком; меня сторонились и считали странным, тупым, смешным и так далее по списку.

Я видел сны, наполненные смыслом и его отсутствием одновременно.

Я не был доволен достигнутым и всегда хотел большего, ещё большего успеха, я хотел дать людям понять истину, помочь приблизиться к ней, потому что на всём свете один только я мог её осознать.

Ладно, я преувеличиваю. Не я один. Но я был один в своей эпохе.

Один против всех.

И никто не замечал этого. Это меня забавляло.

Даже я сам не замечал.

Я осознал своё безумие только теперь.

Я понял, что все эти образы, которые я вижу, эти странные, неописуемые ощущения, эти чувства, что я испытываю, – никто больше так не может.

Я – безумен.

Осознание этого факта придавало мне сил творить безумные вещи более уверенно.

Но пока…

Я шёл, размышляя о своей ненормальности, по заснеженным улицам небольшого города в Венгрии, чьего названия я никак не мог запомнить. Пока Коул, судя по всему, раздумывал о причинах жизни и смерти, меня волновало только собственное безумие.

Правда. Это порою так шокирует. Понять, что ты – сумасшедший. И что мало того, что ты обманул их всех, ты… Ты обманул даже самого себя!

Клялся себе, что ты нормальный, самый обыкновенный человек на планете, не считая, разумеется, бессмертия, и вдруг, в одно мгновение – накрывает осознание того, что с тобой что-то не так, и это трудно описать подростковым максимализмом.

Я думал и о том, что скучные люди порою тоже могут быть занятны.

Взять хоть Коула. Он скучен? Моё изначальное мнение о нём уже сильно изменилось.

Хэллебор не был скучным. Но он не был и безумным… И не был нормальным.

Что ты такое, Коэлло?

Ты все ещё живой?

Я ухмыльнулся, разглядывая снег, тающий на моих плечах.

Коул, кажется, слегка дрожал, но уже не от печали и бессилия, а от холода.

Интересно, возможно ли застудить искусственное сердце? И может ли оно болеть во время подобных переживаний? Как болит сердце у нормальных людей.

Ещё какое-то время мы бродили молча.

Наконец он остановился. Его голова была опущена, он смотрел в землю. Я позвал соседа, но он не отвечал. Окликнул ещё раз. И ещё.

Безрезультатно.

Я обошёл его спереди, наклонился и заглянул в печальное лицо.

– Приём? Хэллебор на связи?

Я хотел позвать ещё раз, но наконец заметил, что под его глазом тускло блестела одна-единственная слеза.

Я вздохнул.

– Так вот оно что.

Я стоял так, склонив голову набок, ещё какое-то время, пока слеза Коула катилась вниз по щеке, тая, подобно снежинкам. Я положил ладонь на его плечо. И сжал.

Никаких слов. Они не нужны. Не ему. Не сейчас. И даже мне. Нет, мне – тем более.

Он шмыгнул носом и неожиданно обнял меня по-медвежьи, стиснув так, что я чуть было не задохнулся. На секунду мне даже подумалось, не хочет ли он отомстить вот так вот: специально затащил подальше от лицея, чтобы мне потом досталось как следует. Хотя он тоже вовремя не вернулся бы в школу без меня…

Я попытался оттолкнуть его, но горе порою не ослабляет, а придаёт сил. А потому Коул, невзирая на моё довольно убедительное сопротивление, не отлипал, и в итоге я решил позволить ему поплакаться мне в плечо. Он обнимал меня так, будто бы эти объятия нужны были мне, а не ему.

Так мы стояли под снегопадом.

Но Коул не плакал. Или, возможно, я просто этого не слышал.

Северный Олень

Ближе к вечеру начало твориться что-то странное.

Директор вызывал каких-то учеников к себе в кабинет. Говорил с ними. Недолго. Я наблюдал.

И отпускал.

А теперь…

Что происходило?

Я топал по коридору, слушая собственные шаги. Даже в по́́ступи моей ощущался гнев, как мне казалось. Я был просто на пределе.

Брат следовал за мной, держа в руках альбом. Он не успел запихнуть принадлежности для рисования в сумку, когда я вытащил этого «художника» из комнаты. Дрю был погружён в глубокую задумчивость, и его рука будто бы выводила картины сама по себе, без участия своего хозяина. Разумеется, на ужине я вызволил его из плена меланхолии.

Странное дело – ни ла Бэйла, ни Хэллебора в их комнате не было. Не пошли ли они там на очередные разборки друг с другом? Выяснять отношения? Кто их знает. Впрочем, Коул не был настолько же конфликтным, насколько был Олеан.

Толкнув двери в столовую носком ботинка, я ввалился внутрь, где уже собралась толпа народу. Все бурно обсуждали, зачем их снова вызывал директор, связано ли это с недавним приездом родственников и родителей и прочие теории и догадки, не имеющие под собой логического обоснования.

Кажется, весь мир начал потихоньку сходить с ума. Вернее, наш мир. Мир одинокого острова и лицея. Так-то мир уже давно был поехавшим.

– Что такое, Дэмиан? Ты так взволнован. Раздражён. Снова подрался с кем-то? Я же просил тебя…

Я отрицательно покачал головой, садясь за свой обычный стол. Места Олеана и Коула, разумеется, были пусты. Когда брат сел рядом, я наклонился ближе и проговорил сдавленным шёпотом:

– Они замышляют что-то. Я знаю. Я всё знаю, фахан[11] их дери. Чувствую. Помнишь мой… Мой побег. Это по той же причине. В смысле, не из-за меня, а из-за разговора, который я услышал… Мы – топливо для механизма, вырабатывающего энергию для нашего мира. Эти уроды из правительства задумали какой-то ненормальный и бесчеловечный кровавый проект, и они хотят начать приводить его в действие, говорю тебе…

Дрю смотрел устало и встревоженно. Он вздохнул, выслушав мои предостережения.

– С чего ты взял? Директор может вызывать по любым причинам – кто-то сломал что-нибудь в кабинете или же родители просили его поговорить с детьми, да что угодно, Дэмиан. Почему ты решил, что дело касается именно того безумного заговора?

Я открыл рот, но тут же заткнулся, глядя, как мимо прошёл один из учителей. Выждав время, я заговорил чуть громче – ради большей убедительности.

– Потому что там была эта «святая троица» – директор, Крозье и Туманная! Они – вестники хаоса, гарантирую. Они все были там, когда… Когда выносили свой приговор. Наказание в ящике Пандоры.

Брат сглотнул, отвёл взгляд, но потом снова на меня посмотрел.

– Не очень резонно, братишка, но если ты так уверен… Может быть, ещё что-то?

Я закивал.

– Ну конечно, я же не полный кретин! Я пытался уловить обрывки фраз, и мне это удалось. Да я и просто поспрашивал самих ребят и их одноклассников – короче… Пришлось немного социализироваться… Ладно, в общем, директор допрашивал тех, кто так или иначе проявил свою аномальную на уроках больше всех, чьи способности были наиболее сильными в плане атак и мощи, или скорее перспективны. Из вашего класса, к слову, был какой-то парень, вроде как аномальная у него ещё с… с огнём связана.

Я замолчал. Дрю понимающе опустил взгляд, наливая себе чаю.

– Так вот, они спрашивали учеников, разумеется, об их силе. На что она способна. И тому подобное.

Дрю кивнул.

– Хорошо. Это уже добавляет веса твоим словом, но… Что они собираются делать с этими ребятами?

Я опустил взгляд в свою пустую тарелку. Аппетит либо пропал, либо его не было уже давно.

Вдох. Выдох.

– Не знаю, – Эндрю наливает чай и в мою чашку, пододвигая её к себе. Альбом лежит рядом – в нём я вижу собственный портрет и несколько смущаюсь.

Шрамы так точно прорисованы… Волосы в хвостик убраны. Здорово всё же он рисует.

– Да и не хочу знать. Но, боюсь, выбора у нас нет. И скоро мы всё поймём.

Шум в столовой вдруг отошёл на задний план, и я, подобно старшему брату, погрузился в собственные мысли.

Волк

Не знаю точно, когда мы вернулись обратно.

В какой-то момент я начал задыхаться. Кашлять.

– Это всё воздух. Здесь он уже не такой, как прежде. А ты ещё и со слабым здоровьем, – заметил Олеан, и на секунду в этих словах мне послышалась замаскированная поддержка, забота. – Пора возвращаться в наш ад.

Что же, определение «ад» очень точно описывало то, что сейчас творилось в лицее.

Тишина. Она прерывалась громким голосом директора и редкими выкриками кого-то из учеников.

– Зачем, куда?.. – и тут же обрывалось.

Дети были в растерянности. Взрослые хранили скорбное молчание.

Кажется, праздники закончились. Во всех смыслах.

Закончилось вообще наше спокойное существование. Относительно спокойное.

– Вы поможете спасти наш с вами мир. Всё будет в порядке.

«Всё будет в порядке».

Олеан хмурился, сжимая кулаки так, что на его ладонях наверняка оставались отметины от ногтей. Дрю смотрел на Дэмиана, слегка приоткрыв рот, но не способный что-то сказать. Губы его дрожали.

Куин-младший же выглядел безумно злым и вместе с тем бесконечно холодным.

Его лицо сохраняло спокойствие, но в глазах горело ледяное пламя ненависти.

– Но я не хочу, и вы не говорили ничего об этом…

Крозье и бывший учитель химии выталкивали на улицу мальчика по имени Юлиан – прямо в темноту. Туда, где снова стоял уже готовый вертолёт, в котором сидели такие же перепуганные и ничего не понимающие ученики. Их было трое, Юлиан – четвёртый.

Мы толпились в коридоре, собрались не все, но довольно многие, и директор удерживал нас своим суровым взглядом на месте, не давая никому сказать более ни слова, сделать хоть малейшее движение в сторону этих мерзких захватчиков.

– Вы можете помочь всему миру, юноша, – отвечал Юлиану директор, поправляя очки.

Большинство из нас понимали, что он ничем уже никому не поможет. Понятное дело, что кто-то верил правительству и их безумным планам, но ни я, ни мои друзья не были среди наивных.

Дверь закрылась. Было уже два часа ночи, когда четверых бессмертных: двоих относительно взрослых, но считавшихся учениками, и двоих подростков вытащили из комнат вежливо, но настойчиво, твердя по пути что-то про спасение мира и отсутствие выбора.

Мы продолжали стоять в коридоре, слушая, как вертолёт поднимается в небо. Директор не прогонял. Он давал нам осознать всю тяжесть ситуации.

Он не строил из себя тирана. Он выглядел администратором, у которого не оставалось больше выбора.

И всё же он отдал им детей, ребят.

Да при чём тех, судя по всему, чьи близкие либо уже умерли, либо не имели с ними прямой связи.

Вот для чего было это разрешение приехать родителям. Просто чтобы убедиться в том, кого можно трогать, а кого пока что не надо…

Я продолжал пялиться на дверь до тех пор, пока меня не ударили локтём в бок, намекая на то, что смысла стоять в коридоре больше нет.

Я повернулся и посмотрел на своего соседа по комнате, лицо которого было мрачнее, чем атмосфера внутри теней, которыми он повелевал.

– Началось, – подытожил он, переводя взгляд с меня на ковёр. – Пора действовать.

Что ла Бэйл подразумевал под этими словами – я не имел ни малейшего понятия, но, так или иначе, он был прав.

Более оставаться мёртвым было нельзя.

Надо было жить.

XIХ

Do not go gentle into that good night[12]

Белый (?) Ворон

Малодушие.

Оно всех нас преследовало. Может быть, даже поглощало. Или разрывало на части.

Собственная слабость. Неспособность противостоять.

И даже признаться в этом самим себе.

Я знал, что время настало. Время, в которое я уже перестал верить. Всё было здесь, в моей голове, но было ли это «всё» достаточно реальным для нашего мира? Увидим.

«Время покажет», – говорили они, и вот моё время пришло.

Я не знал, как долго это может продолжаться. Но быть подопытными крысами, а потом ещё и, возможно, вечность страдать без возможности хотя бы умереть – вот уж настоящий пик.

Да даже если бы всё это скрыли под оберткой честности, выбора. Сделали бы это работой для бессмертных. Давали бы им редкие отпуска. Всё на благо лучшего мира!

Я не хотел так жить. И, определённо, был уверен в том, что куча подобных мне будут с этим согласны.

Коул закрыл за мной дверь, я же подошёл к кровати и достал из-под матраса слегка помятую, но очень толстую папку с бумагами.

Хэллебор устало облокотился о стену, глядя на меня потерянно и непонимающе, но не настолько, чтобы наброситься с расспросами.

Он молчал. Я тоже.

– Мне нужно рассказать людям правду, – я задумался и после высунул язык от отвращения к собственной фразе. – Мне нужно сделать то, чего я хотел избежать, когда думал, что смогу найти себе другой смысл в жизни, ведь не будет же всё так плохо в мире… Но нет, всё именно так плохо.

Вряд ли Коэлло понимал, о чем я. Он потёр кулаком глаз.

– Если ты задумал идти на разборки с учителями, это дохлый номер. Они ведь слушают только организацию Сов, и, судя по всему, безопасность взрослых куда важнее, чем детей. Ослушаются – заберут сначала их, учителей, потом нас всех, учеников, оставив ещё и без присмотра…

– Какие быстрые логические выводы, киборг. Не поспешные, быстрые.

– Ага. На то я и киборг, – он махнул рукой. Пауза. – Мне нехорошо. Я иду спать. Пытаться. И тебе советую. Папку свою убери, что бы там ни было… на кой чёрт ты её сейчас, среди ночи, вообще достал? Уже ничего не сделаешь. Они улетели.

– Счастливого Нового года, – я добавил пару ругательств для красочности поздравления, швырнул папку в ящик и упал лицом в подушку, будто пытаясь ею удушиться.

Следующий день не отличался ничем особенным. Только вот боль в печени проходить не желала, и я её понимал – на Рождество ей очень сильно досталось. А потому я сидел на обеде в столовой и пил кефир, который, по сути, должен был спасать печень. Немножко.

От него в животе загадочно урчало.

Я обводил взглядом всех вокруг. И думал.

Август сидел за своим столом и сонно слушал Александру – или делал вид. Когда он не ответил на её вопрос уже в пятый раз, девушка легонько пихнула его в плечо.

Наконец он услышал её, но взгляд, устремлённый в стол, тот поднял на меня.

И показал сначала на компанию учителей, потом на своё горло и жестом его перерезал.

Когда в столовую вошёл директор, послышался шум. Он нарастал всё сильнее… Ребята злились. Кто-то, в конце концов, кинул в него едой.

Секунду спустя в его сторону летели уже кучи посуды и еды.

– Ты их продал, да? Урод!

– И после этого ты зовёшь себя директором?

Дэмиан, сидящий за нашим столом, метко попал ему прямо на пиджак.

Эстер подкладывала какому-то парню еду в тарелку, чтобы он кидался в руководителя школы за неё.

Но вот в столовую примчался Крозье и заорал:

– Довольно!

Тарелок стало меньше, но его не послушали с первого раза.

Тогда из-за стола встал Юниган, и всех присутствующих задел лёгкий разряд тока, от которого закололо в кончиках пальцев, загудела голова, однако в целом это действие оказалось достаточно безболезненным. Но убедительным.

Нависло молчание. Это действительно было увесистым предупреждением. Я ухмыльнулся.

Физик не знает, на чью сторону он только что встал. А ведь у него был шанс.

– Это абсолютное безобразие.

Настал черёд Туманной. Директор же, не обращая внимания на еду, свисающую с него, подошёл к своему столу, сел, налил себе кофе и начал преспокойно обедать.

– Как вы можете вести себя, словно животные? Думаете, это выход? Вряд ли, мелкие паразиты… дети, – в её голосе впервые слышались нотки не женщины в возрасте, а молодой гневной мамаши или даже обозлённой студентки.

– Ну и что вы сделаете? – негромко спросил Август, как-то раздражённо и криво ухмыляясь. – Наказать всех у вас не получится, – добавил он ещё тише, но всем всё было слышно в образовавшемся вакууме из молчания.

– Разумеется. Только вы все будете убирать наш обеденный зал.

Кто-то застонал. Август посмотрел в глаза Туманной.

– О, так вот что вы задумали. Очень неплохая идея, вы-то выглядите уставшей. Наверняка вам надо, – его алые глаза блеснули, – … отдохнуть.

И его противница упала на пол. Послышался шум. Опять. Лишь спустя некоторое время я сумел отвести взгляд от Сорокина и обратил внимание на женщину, валявшуюся в куче еды, – она сильно побледнела, лицо было почти белоснежным, губы казались пересохшими, она еле дышала. Была без сознания.

Август откинулся на стуле и, вытянув вперёд руки, начал разминать суставы пальцев, громко ими хрустя. Выглядел он при этом сытно поевшим. Его соседка по столу Александра смотрела на друга со смесью ужаса и восхищения.

Рыжий преподаватель хотел было подойти к Августу, схватить за ухо и отвести, скорее всего, в ящик Пандоры, но парень смерил его предостерегающим взглядом.

– Тоже хотите отдохнуть, капитан Крозье?

Туманную уже уносили в лазарет, а сам учитель по самозащите стоял и смотрел на биовампира с такой ненавистью, будто готов был пожертвовать собственными силами, лишь бы только пнуть Августа. Но вместо этого он промолчал, отвернулся и пошёл к директору, который, поев, собирался уходить. Наверное, в душ.

После обеда мы действительно мыли столовую – не выпускали никого. Разумеется, я мог незаметно свалить, но мне хотелось побыть среди… людей.

Августа сторонились. Кажется, теперь и мои одноклассники поняли, что у них появился второй мрачный тип, с которым лучше не связываться, поскольку наши классы: «R» – в котором с лета учились я и Коул, и «V» – где учились Дрю и Август, объединили.

За нами наблюдали Крозье и Юниган.

В какой-то момент, пока мы болтали с Августом, к нам подошёл физик.

– Сильная аномальная, господа. Эта ваша демонстрация, Сорокин… Была излишне наглядной, на мой взгляд. Зачем вы сделали это, зная, что наказания всё равно не избежать?

Он посмотрел на учителя. Губы Сорокина слегка тряслись – как и тогда, когда он угрожал Крозье, о чём я только сейчас вспомнил. Он не боялся, скорее, немного нервничал.

– Показать ей, как мелкие паразиты порою могут разрушить твою жизнь.

Учитель-рокер казался теперь менее заинтересованным, будто бы ожидал большего. Но затем, поймав мой взгляд, он улыбнулся и оживился:

– О, как вы искусно врёте! Что же, будьте осторожны. Иначе вас обоих увезут на вертолёте следующими.

Он развернулся и вернулся на свою наблюдательскую позицию.

Август положил всему начало.

Теперь – всё намного проще.

* * *

Я сидел на мини-сцене в кабинете музыки. Он не был сожжён, так как музыкальный класс, или же иначе актовый зал, находился отдельно от остальных кабинетов по стандартным предметам.

Музыки у нас особо не было, хотя некоторые учителя организовывали кружки для желающих проявить себя творчески. Но в основном тут бывали только те, кто просто хотел поиграть на привычных им инструментах, но с собой их не привёз. И выносить их за пределы кабинета строго запрещалось и бла-бла-бла. В последнее время учителя сюда почти не ходили.

Постепенно в комнате становилось всё больше человек. Со мной на сцене были Дэмиан, Коэлло, Эндрю и Август. Эстер сидела на своём кресле у стены и негромко играла на скрипке.

Аарон не пришёл. Я стукнул папкой по ладони.

– Что же, нас достаточно много, чтобы начать. Для чего я вас сюда позвал, – я сглотнул, странно себя чувствуя, когда все посмотрели на меня, а скрипка затихла. – Эм… как вы все знаете… они, Совы, хотят использовать нас. Пустить нас в расход, чтобы энергией наших бессмертных жизней заменить солнце. Обойтись без него, так сказать. Безумие.

– Вся наша жизнь безумие, – выкрикнул кто-то из задних рядов.

– Безусловно. Правда, всё намного безумнее, чем вы думали.

Я положил папку рядом и достал оттуда небольшую стопку бумаг, часть оставив внутри.

И показал их кучке людей у сцены.

– Это – документы на каждого из вас, которые появляются в папочке школы сразу же, как только вас сюда привозят. Тут вся информация: стандартная, плюс биография и анализ ваших аномальных способностей. К примеру… Парень, которого вчера забрали. Один из них. Юлиан Мордерлен. Цитирую: «Пиропсионез. Способный, быстро научился контролировать свою аномальную магию. Может не только создавать и направлять огонь, но и придавать ему различные формы: животных, предметов, человека. ГОДЕН».

Кто-то хмыкнул. На лицах других был написан ужас.

– Годен? – наконец уточнил Коул.

Я кивнул, снова показав лист толпе.

– У многих из вас уже стоит эта отметка. Годен или нет. У некоторых она пока что отсутствует. Это происходит в том случае, если ваши способности ещё не изучили. У меня старые версии документов, потому опасаться стоит каждому…

– Погоди-ка, откуда у тебя эти бумаги?

Это Александра. Она доверяет Августу, но только не мне.

– Украл, – честно ответил я и продолжил: – Годен – значит, можно использовать в экспериментах. Нет – значит слишком слаб.

Шёпот в классе понемногу перерастал в гул.

– Тише. Так вот, помимо этого, у них есть тайные обозначения. Так сказать, кодовые имена. Если вы слышали когда-нибудь в разговоре между учителями странное слово, то, возможно, это было ваше зашифрованное обозначение. Чаще всего они используют названия животных, но не обязательно. Знаете, как они прозвали Джонатана Эрланда? Призрак. Тут всё ясно – отталкиваясь от способностей. Короче, берите эти бумаги. Разбирайте. Они ваши. О вас. Так что храните у себя.

Я оставил бумаги на сцене у своих ног, потом достал некоторые оставшиеся из самой папки и положил их в общую кучу.

– Можете передать их своим соседям, которых сейчас нет в этой комнате. Остальным я отдам сам, если они заинтересуются.

Дэмиан смотрел на меня во все глаза. Я кивнул и отдал ему несколько листков, попросил передать Эндрю и Коулу их дела.

– Волк? Правда? Это из-за глаз?

– Конь… ха… они и про увлечения наши знают. Я неопределенный…

Коул ухмыльнулся.

– И я тоже.

– Годен, – фыркнул Дэмиан. – Олень, серьёзно? Северный? Почему олень? О’кей, северный – потому что аномальная такая. Но олень…

Коул и Эндрю хмыкнули.

– А ты кто, Олеан? Какое у тебя имя?

Я обернулся к ним и улыбнулся.

– Белый Ворон.

Я показал им заглавие своей бумажки. Вместо обычного заключения «не определён», «годен» или «негоден» у меня стояло «ОТКЛОНЁН».

– Отклонён? Это то же, что и «негоден»? – осведомился Коэлло.

Я отрицательно покачал головой, опуская листок и пряча его в чёрной материи внутри своей ладони.

– Нет. Это означает, что я потенциальный преступник.

Я снова улыбнулся. Коул выгнул бровь. Я вздохнул:

– То есть они боятся тестировать меня на мощность силы, и от меня лучше держаться подальше, потому что, даже если аномальная сильна, им не справиться с моим поведением. Не усмирить. Только используя экстренные меры.

Эндрю слегка обеспокоенно посмотрел на меня. Коул задумался. Я добавил:

– Уж они-то знают. Они-то знают…

Волк

В ту же секунду Олеан сменил тон и фальшиво рассмеялся.

– Да ладно вам, они кого угодно готовы заклеймить «отклонённым». Уж больно не любят возиться с подростками. Так что не парьтесь.

Олеандр отвернулся, кинув на меня взгляд. В нём я снова с ужасом увидел пустоту.

После мини-собрания в музыкальном классе ребята занимались кто чем. Каникулы всё ещё продолжались и будут идти где-то неделю или больше. Но что-то мне подсказывало, что ла Бэйл не планирует останавливаться на достигнутом.

Я не мог думать об этом. Я разглядывал подарок отца и вспоминал про то, что он дал мне ещё одну вещь.

Я должен был открыть свёрток ещё в Рождество, но не смог. Даже смотреть в его сторону тошно было.

Но теперь было самое время. Я навестил мать, я осознал и принял её смерть настолько, насколько это вообще возможно.

Правда, внутри меня что-то явно сломалось. Без шанса на восстановление.

Может быть, это просто привязанность.

Но она растила меня. Берегла, как могла, ведь стольких уже потеряла. Да, она могла накричать, была немного сварливой, но она любила меня.

Я прикрыл глаза и вдумался в эту фразу.

«Она любила меня».

Потому, что я её ребёнок. У неё не было выбора. Она бы себе не простила тех поступков, которые совершают какие-то другие матери: бросить своего сына, отказаться от него.

Она принимала меня как должное и старалась любить изо всех сил.

Не всегда у неё это получалось.

Да и у меня тоже.

Ладно. Пора.

Наконец я достал свёрток, который бережно убрал в ящик стола. Он был яркий – в её стиле. Миленький. Рождественский. Развернув его, разумеется, я обнаружил, что подарки находились в большом декоративном носке. В нём было очаровательное праздничное печенье, какие-то мелкие сладости и, разумеется, сам подарок. Совсем небольшой. И небольшая записка. Нет. Нет, не сейчас.

Я отложил его вновь.

Что же, стоит и мне подарить другим что-то. Ведь я приготовил сувениры для всех: Олеана, Дрю и даже Дэмиана, но отдать так и не смог.

Убрав подарок моей матери под подушку, я собрал со стола лежащие под лампой необходимые мне предметы и вышел из-за шторы.

Олеан сидел в комнате и перебирал те самые бумаги, которые показал сегодня остальным ученикам. Те, которые у него остались. Он выписывал что-то в блокнот. Заметив, что я подхожу, прикрыл свои пометки и вопросительно уставился на меня.

– Что?

– Хотел вручить ответный подарок. Рождественский.

Я кивнул на соседа и бросил ему браслетик.

Он был частично сплетён из кожаных верёвок. На каждой из них виднелось бронзовое украшение: на одной – небольшая надпись «slayer»[13], название какой-то древней трэш-метал-группы, на другой – традиционная маска Призрака Оперы, закрывающая только половину лица, и на последней подвеске браслета было созвездие Ворон, обведённое в виде настоящей птицы для усиления смысла.

Олеан кривовато улыбнулся. Он выглядел уставшим. И даже немного больным.

– Миленько, – ответил он, завязывая браслет на левой руке. – А остальное кому? Эндрю и Дэмиану? И да, мне нравится. Спасибо. Где взял?

Я повёл плечом.

– Нашёл у себя кучу подобных значков и решил всё совместить в браслеты. Когда-то увлекался коллекционированием таких штук. Но больше мне это не нужно… Ты же вроде любишь воронов, да? Тем более твоё кодовое имя… Забавно, даже не знал.

Олеан кивнул.

– Ну вот. А для Дрю… На его браслете лошадь, Пасифик и надпись «freedom»[14]. Для Дэмиана – знак ядерной опасности, руна Чернобога и созвездие Дракон, похожее по оформлению на созвездие твоего Ворона.

Он разглядывал браслет на своей руке.

– А себе ты такой сделал?

– Да. За компанию. Вот, – я протянул ему браслет, который ещё не успел надеть. Олеан взял его и внимательно осмотрел. На нём было также три побрякушки медного цвета: знак бесконечности, кадуцей Гермеса и надпись «rescue»[15].

Он вернул мне браслет, изучив его, и устало потёр глаза. Но снова улыбнулся.

– Очень необычные подарки, Хэллебор. Иди, отдай их и Куинам.

Белый (?) Ворон

Меня трясло от гнева, как от горячки. Я кричал в подушку, бил постель кулаками.

Благо, соседа в комнате не было.

Я не совсем уверен, что у меня хватило бы сейчас сил на бессмысленное отрицание собственного безумия.

Я ударил себя по лицу. Разок. И ещё. Не помешает прийти в себя сейчас.

О, это всего лишь непонятные приступы агрессии и ненависти к самому себе, у кого их не случается. Это всё ерунда.

Сейчас важным было только наше будущее. О да.

Я всегда думал, будто бы будущее наступает как-то само. И зачастую так оно и есть, правда, вот… Иногда мы сами можем выбирать исход собственной жизни.

Я мог прожить обычную жизнь простого человека – может быть, даже написать пару книг, или сценариев, или что-то в этом роде. А мог спиться и повеситься на люстре – кто его знает.

Но миру наскучило просто существовать, наскучили войны, человеческие разборки и вся эта желчь. Мир решил посмотреть, что мы будем делать, обретя бессмертие, но получив взамен конец света.

О не так люди представляли себе переход на новый уровень жизни. Не так люди представляли себе собственное превращение из людей в бессмертных богов, ангелов, демонов, или кем мы там стали. Явно не супергероями.

О нет, совсем не так мир представлял себе это магическое, чудесное преображение.

Но вот они мы – шайка бессмертных, и вот он мир, который погибает.

Нет, мне действительно не верилось в то, что я могу посвятить жизнь чему-то подобному. Что я могу, возможно, вести за собой людей. Что я просто осмелюсь поставить на кон всё, что у меня было или есть, но на деле вся фишка в том, что терять мне нечего.

Разумеется, меня могут поймать, посадить в ящик Пандоры навечно, а это хуже, чем заточение в тюрьме для обычных людей, и, разумеется, куда хуже смерти. Но… в принципе, непонятно, зачем ждать кого-то, кто спасёт тебя, если ты сам можешь попытаться сделать это. Зачем ждать, пока власти окончательно сойдут с ума, зачем ждать, пока твою жизнь превратят в ад, пускай, возможно, это и спасёт людей, но что это будет за жизнь такая? Что будет за жизнь вообще в этом поганом мире, где мало того что возобновится подобие рабств, так ещё и правительство, почувствовав собственную безнаказанность, ожесточится, превратив мир далеко не в утопию, а в антиутопию, которых страшится каждый хоть немного фантазирующий о будущем человек?

Какой смысл существования такого мира?

Никакого.

Мне всегда казалось, что если мир – это ад, то мы должны сами превратить его в рай. Или же это всё нечто между адом и раем, весь наш мир – это золотая середина, правда, скорее середина в бублике. То есть бессмысленная пустота. Так вот, если наш мир – это бессмысленное колебание от ада к раю и обратно, не лучше ли будет сделать его более чистым, более правильным, более…

Как же много я думал о справедливости. О том, чтобы все были добрее друг к другу.

Когда сам не умел быть добрым. Может, в глубине души…

Но в той же глубине я порою мечтал о хаосе.

Чистый хаос, тьма на фоне света, безумие, сравнимое с гениальностью, – вот что было для меня заменой пустоты. Это – было моим всем. Разрушение. Полное отсутствие какой-либо закономерности, правил, всех этих тупых, дебильных устоев – зачем они, если все всё равно нарушают их, не думая о невинных, не думая о бедных, больных, несчастных и так далее.

Правда, вот тут загвоздка – если повергнуть весь мир в хаос, будет ли смысл в таком существовании? Нет смысла в несправедливости, справедливость же абсолютную создать нереально, но есть ли смысл в полном отсутствии справедливости, добра, зла, в отсутствии хорошего, плохого, бедного, богатого?

Как же порою я бываю лицемерен, и насколько безумными кажутся мне собственные мысли. Я путаюсь в них, я не понимаю, что верно, а что нет, и стоит ли быть праведным священником или безбожным анархистом, стоит ли быть примерным и верующим в лучшее или стремиться к воцарению гармонии в хаосе?

Чёртов хаос. А ведь сколько злодеев в различных историях к нему стремились просто потому, что ненавидели всех и вся, сколько таких же, как я, пытались сделать из мира чёрную дыру, но им не удавалось, ведь добро проломит тебе ребро…

А являюсь ли злодеем я?

И являются ли мои помыслы злодейскими, если я вообще задаюсь этим вопросом? Разве плохие парни размышляют над тем, плохо или хорошо они поступают, разве они боятся ошибиться и огорчить тем самым самих себя, подвергнув безумному страданию других, эти невинные души, которых пускай осталось и мало, но они всё же есть? А не плевать ли злодею на всё живое и всё сущее, а не в этом ли и заключено безумие – в отсутствии чувств к окружающим или безмерной ненависти к ним же?

И ненавижу ли я всех?

Думаю, что да.

Но я так отчаянно стараюсь найти свет.

Тот свет, который я пытался поймать за свою короткую жизнь, тот свет, который казался мне существующим лишь в какой-то иной реальности.

А есть ли всё же этот свет в нашей?

Я не знаю.

Как не знаю и истинной тьмы, которая затягивала меня с каждой подобной мыслью всё глубже и глубже.

Я не находил названия этой боли. Но мог предположить, что называлась в конце концов она не безумием, не злом, не тупым отчаянием, не одиночеством и не поиском смысла собственного существования, свободы или справедливости.

Эта боль могла бы называться моим именем. Именем, которое, честно говоря, я не особо любил, пускай редко говорил об этом, потому что меня всегда раздражало его значение.

Ядовитый цветок.

Волк

Кажется, Олеан окончательно сошёл с ума.

Он снова стоял на сцене в музыкальном классе. Вид у него был более уверенный, чем в прошлый раз. В его глазах будто бы вращались невидимые воронки, а синяки под ними только усиливали эффект космоса: чёрные дыры.

Он был растрёпан, но сосредоточен. Одет в клетчатую рубашку, на верхнем кармане которой красовалась надпись «cute but psyho»[16]. Очаровательно.

Поверх рубашки он надел мантию Сов. Ту самую, которую носили слуги этой таинственной организации, вылавливающей по миру таких, как мы, взрослых и детей, старых и молодых, и так далее и тому подобное.

Зачем? Кто знает.

В этот раз в классе собралось больше людей, кто-то даже выглядывал из коридора. Учителей не было. А, нет, был один – Бенджамин Преображенский, также известный всем как Гоголь-поджигатель.

Олеан нервно ухмыльнулся, но тут же снова принял несколько официальный вид.

– Многих из нас насильно увезли от наших семей. Эти люди приходили, надевали на нас вот эти самые плащи, если мы по счастливой случайности умирали более семи раз, и отправляли на службу. Или же хватали за шкирку, говорили нашим родителям, братьям, сёстрам, да хоть воспитателям в детдоме: «arrivederci!»[17] и отправляли в этот самый лицей в целях «безопасности вас и вашего ребёнка». Кого-то из вас поймали за разрушения, когда вы открыли в себе аномальные способности, а кого-то – таких, как наши учителя, забирали прямо с работы, от жён, мужей или детей. Хочу напомнить, что взрослые на этом острове тоже не всегда хотели быть нашими тюремщиками и сами являются заложниками. Да, заложниками. Однако! – Олеан повысил голос, и я почувствовал, что абсолютно все слушают его. Кто-то ухмылялся, кто-то внимал с благоговением, кто-то хмурился и согласно кивал, но факт оставался фактом: абсолютно все взгляды были прикованы к нему, будто загипнотизированные хриплым, но несколько мелодичным голосом. Олеан продолжал: – Однако такие бессмертные, как директор, кто действительно сотрудничает с Совами и не является такой уж несчастной жертвой, – виновны. Виновны в том, что предали нас, отдали на опыты правительству, которое, как мы тут все понимаем, собирается использовать нас в целях спасения человечества. Чёрт подери, спасения человечества! Не хочу показаться вам каким-то грязным и тупым диктатором, ребята, но это… – Он на секунду запнулся, но тут же, переведя дух, поправился: – Это не то, чего мы заслуживаем. Да, мы бессмертны. Даже не просто бессмертны – мы имеем выдающиеся способности, которые сами по себе многие века казались людям лишь фантазией для написания книжек и создания игр, а теперь – вот они вы, стоите тут, боясь даже лишний раз подумать о собственных силах. Мы… мы не просто лучше обычных людей, нет. Мы такие же, как они. У нас тоже есть права, которые почему-то в последние… да примерно столько, сколько вообще существует понятие «права», абсолютно обесценились. Никого не волнует, что ты можешь, а что нет, что ты думаешь и что тебе необходимо. А таких, как мы, ещё и боятся… Мы – монстры, пришельцы и неизведанная нечисть для собрания Сов, этого Собрания Объединенных Властей, которые возомнили, что действуют на благо всего мира. Да легче улететь на Юпитер, чем спасти это проклятое солнце посредством наших с вами жизней! И я говорю не о ценности физической оболочки, а о более длительном периоде. Они хотят, чтобы всё своё бессмертное существование мы вырабатывали энергию для простых смертных, наших семей, но захотели бы ваши семьи, чтобы вы, живя в наше время, стали рабами нового света? Хотели бы вы стать простым скотом, который будет заменять долбаную горящую звезду в небе просто потому, что это самый простой способ решения проблемы?

Он говорил уже настолько громко, что у меня начала болеть голова. Ученики загудели неуверенно:

– Нет…

Олеан ухмыльнулся, по своему обыкновению – нервно, и насмешливо переспросил:

– Вы хотите быть рабами нового света?

На этот раз ответ последовал более уверенный:

– Нет!

Ла Бэйл скинул с себя чёрную мантию и повторил свой вопрос ещё громче. Ответ:

– НЕТ!

И, заведя толпу, он выкрикнул фразу, которая показалась мне смутно знакомой, будто бы я уже слышал её, будто бы где-то в потоках информации мне удавалось уловить ритм этих слов…

– СМЕРТИ НЕТ! Рабства нет! Сов нет!

Я отошёл в сторону и облокотился спиной о стену. Мне стало плохо.

Да, я понял, где слышал эти слова. Эту фразу Олеан повторял очень часто, куря свою сигарету и глядя в окно.

Эта мысль настолько сильно вибрировала в его сознании, что даже неосознанно я считывал эту информацию своей аномальной, слышал её и чувствовал кончиками пальцев.

– СМЕРТИ НЕТ! Смерти нет! Смерти нет!

Кто-то развернулся и вышел вон. Кто-то продолжал скандировать новый девиз, уже не обращая внимания на Олеана, который несколько устало вытирал лоб и потерянно улыбался, глядя в пол.

Эти два слова повторяли снова и снова. Снова и снова.

Большинство остались. Ла Бэйл убедил их в том, что быть рабами они не хотят. Я был удивлён тому, на что был способен Олеандр, дай ему только волю и желание быть услышанным.

Август стоял возле другой стены и пристально всех разглядывал. Он остановил взгляд своих кроваво-вишнёвых глаз на мне, и я почувствовал резкий упадок сил.

– Коул? Коул, что с тобой?

Это Эндрю. Он оказался рядом, словно всегда был тут, и я повертел головой, не обращая внимания на то, что все люди, кричащие «СМЕРТИ НЕТ», плыли перед глазами, всё тряслось, и только искусственное сердце почему-то стучало, как бешеное, и кровь в висках барабанила с каждым ударом всё больнее и больнее.

– Коул?

Он заботливо приложил ладонь к моему лбу, но заметив, что я страшно побледнел, поднял глаза, ища источник проблемы.

Я проследил за его взглядом. Эндрю и Август смотрели друг на друга с некоторым разочарованием. Точнее, Сорокин – с разочарованием, а Дрю – подобием злости.

Они что, поссорились?

– Пойдём отсюда, Коул. Раз Олеан додумался так завести толпу, он додумается и как её остудить.

Я вяло кивнул, не особо уже слыша и понимая, о чём говорит Куин-старший. Я отыскал взглядом Дэмиана – он стоял рядом с соседом и о чём-то с ним разговаривал. Ла Бэйл посмотрел на меня.

Его волосы… совсем короткие. Для него. И косичка… заплетена иначе. Не как обычно, не от плеча, а прямо от виска. Она стала короче, как и сами волосы… Зачем он стрижётся каждый день? Ему не нравится стиль?

Он снова надел свою мантию Сов, и до меня дошло, что же в этом плаще поменялось.

Я не мог точно разглядеть, но на нём появился какой-то тонкий рисунок, с помутившимся рассудком было трудно понять какой. Странно, что я заметил это только сейчас. Впрочем, он мог сменить плащ. А… его волосы… они темнели.

С каждым разом.

Всё сильнее.

Как и его глаза.

Ох Олеан…

Как же тебя поглотила тьма.

Она сожрала даже твои белоснежные волосы.

Не до конца пока что.

Может, их ещё можно спасти?

Мы с Дрю покинули музыкальный класс, слушая возгласы недовольной толпы, которая продолжала скандировать два слова, словно уже пропитанные свежей кровью:

– СМЕРТИ НЕТ.

Призрак

А ведь не тебе одному так плохо.

Как же я хотел умереть. А ведь не мне одному так плохо.

А ведь всем так же плохо, как и тебе. Многим. Да, они так же плачут. Они так же кутаются в одеяло и не могут перестать ненавидеть себя, или мир, или других людей, или всё одновременно.

Когда я проснулся, возле двери валялась небольшая праздничная гирлянда. Я повесил её и включил. Теперь я лежал и смотрел на мигающие огоньки, пытаясь согреться, заматываясь в одеяло. В камере было очень холодно. Это место – для таких преступников, как я, самое то: промозгло и сыро, это ведь остров.

Наверняка гирлянду тут оставил Дэмиан.

«Не находишь в его заботе ничего подозрительного?» – Я вытер следы слёз со щёк, слушая Райана.

Может быть, он прав. Но зачем Дэмиану это нужно? Я ему явно не понравился с первого взгляда, он только рад был избавиться от меня. Так что же изменилось теперь? Почему в его глазах я вижу сочувствие? И этот брелок…

Я порылся в наволочке и достал оттуда спрятанный брелок в виде кошки, который он подарил мне на Рождество.

А ведь кому-то сейчас так же плохо, как и тебе, Джонатан. Кому-то… может, даже хуже. Нет, определённо точно кому-то хуже.

Кому-то хуже. Кому-то хуже. Кому-то хуже…

Это то, что я слышал на протяжении всей жизни.

Кому-то хуже… Да. Но мне всегда было интересно – как это приуменьшает мои собственные страдания? Как проблемы других, даже более крупные и масштабные, могут сделать меня счастливее? Это же надо быть полнейшим ублюдком…

Но если признаться самому себе, то меня все же утешала эта мысль. Что я не один такой… Даже не утешала, нет, я душил себя ею: не смей ныть. Не смей ныть, даже наедине с собой, не смей жалеть себя, чёртов урод, иначе…

В глазах потемнело. Райан смеялся.

Я смотрел на разноцветные огни, которые озаряли эту полупустую промёрзшую насквозь комнату.

Неужели я всё ещё несу наказание за своё безумие? Неужели я заслужил это всё? Неужели я виноват в том, что тронулся рассудком, что оказался недостаточно сильным для сохранения собственного разума?

«Я не наказание, я твоя благодать!»

Заткнись.

Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись. Заткнись.

А ведь не тебе одному так плохо, Джонатан…

Как же я хотел умереть.

Но не видел в этом смысла.

Волк

– Заключённых сегодня перевозят в другое место. Вернее, заключенного. Слишком опасно оставлять преступника с детьми, да и взрослыми, которые ещё только учатся владеть собственной аномальной магией, в то время, когда сам этот преступник не может управлять своей силой в полной мере.

Крозье говорил, как обычно, чересчур громко, почти кричал. Я поморщился, так как стоял не так далеко, и моим ушам сильно доставалась от этого пронизывающего баса.

Тут же послышались возмущённые возгласы.

– Но это абсурд.

– Он такой же подросток, как и мы.

– Да, мы его ненавидим, но это не повод отправлять его на службу к Совам!

– Именно, кто знает, что они с ним там сделают.

– Я слышала, что этот парень прибыл к нам прямиком из психбольницы. На что вы надеялись? Сами виноваты!

Поднялся гам. Олеан улыбался, пускай и выглядел более уставшим, чем обычно.

Ведь все оставшиеся каникулы после своей первой успешной речи он обсуждал с ребятами и некоторыми учителями, вроде Гоголя, что же нам теперь делать. Как я ни пытался уговорить Олеана оставить эти мысли, он стоял на своём, а в итоге и вовсе выгнал меня из долбаного музыкального зала.

Он хотел устроить бунт.

– А вы не думали, что это нелогично? Почему новенький устроил поджог, хотя у него даже нет такой силы? Скорее, надо думать, что лицей подпалил тот, кто владеет магией огня! Так вы поэтому забрали Юлиана? Он же владел пиропсионезом.

И вот первый урок. Учителя тоже что-то решили за каникулы и были готовы противостоять перевозбуждённым ученикам. Уж Крозье-то точно ожидал подобных недовольств.

– Тише, тише.

На самом деле Олеан велел им бунтовать и кричать на почти любую фразу, сказанную враждебно настроенными преподавателями. Крозье, разумеется, был из числа враждебных. Однако у нас, учеников, был свой агент – Бенджамин, который, по их логике, после всех своих злодеяний просто обязан был служить Совам верой и правдой, тем более закованный в наручники. Конечно, так только они и думали. На самом же деле он узнал заранее о переводе Джонатана Эрланда из лицея к тем же Совам на службу или в недавно созданную тюрьму, которая была окружена аномальной, подобной защитному полю вокруг стадиона на острове. Тюрьма специально для бессмертных. Внутри, разумеется, она как-то делилась на подростков и взрослых, но в целом это было одно крупное здание: всё же на подобные огромные защитные поля требуется много энергии уже овладевшего своей аномальной взрослого и обученного человека, и создавать их где попало – затруднительно.

Итак, Джонатан был поводом к бунту. И они его подняли.

После слов «тише», которые Крозье, кажется, сказал снова слишком уж громко, началось веселье. Лично я не хотел принимать в этом участие и думал позвать на помощь других учителей, но я не мог предать своих друзей. Да и они, скорее всего, сделали бы со мной то же, что и с Крозье. А что они с ним сделали?

Стадион, предназначенный для уроков по овладению аномальной. Толпа учеников, мрачно глядящих на преподавателя. И порядок действий для собравшихся. Иронично, но система была везде. Даже в бунте.

Август подошёл к Крозье впритык и попытался схватить за запястье, однако бывший моряк увернулся. Он возмущённо достал из кармана своего длинного потрёпанного пальто аномальную рукоять и задействовал её. Обратив свою силу в лезвие военной сабли, он направил её на учеников, нервно ухмыляясь, постепенно теряя контроль и становясь всё злее и злее.

– Ну же, мистер Крозье, – проворковала Эстер Уайльд, которая больше не сидела в своей коляске, а пришла якобы посмотреть на тренировку. – Почему вы достали оружие и направили его против толпы необученных детей? Хотя верно. Не такие уж они уже и необученные.

Она поднесла к губам небольшую флейту, которую всё это время держала в руке, и начала играть.

Я заткнул уши, так как знал, что сейчас произойдет. Олеан посвятил меня в планы, потому что продолжал переманивать на свою сторону и считал, что я должен знать всё, как член их команды, пускай и выгнал один раз.

Музыка этой девушки действовала как катализатор, который отправлял тебя в некий транс. Ты вспоминал всё самое прекрасное, красивое и поэтичное, счастливые моменты собственной жизни и даже не осознавал, что становился абсолютно беззащитным и ослеплённым.

Олеан внимательно наблюдал за Эстер, кивая и нервно поглядывая на вход в стадион, как бы кто ни прибежал спасать Крозье.

Теперь они фактически могли рассчитывать на более мягкий приговор, ведь происходящее перешло в разряд самозащиты: тренер взбесился и решил покромсать своих учеников, достав магическую саблю.

Август блестяще справился со своей задачей – просто-напросто напугать, ведь Крозье явно не хотел подвергнуться участи Туманной, упав в обморок от потери жизненных сил. Ну а Эстер… тем более.

Сам Олеан был чем-то недоволен и хмурился. Я наблюдал. И до меня дошло.

Дэмиан. Он всё ещё не сделал свой ход. У него был нож, который дал ему Олеан, и у него была злость, направленная в особенности на Крозье. Но он стоял за его спиной и молчал.

Тогда, смерив Куина-младшего ледяным взглядом, ла Бэйл выхватил из его рук нож и самостоятельно вонзил его в горло учителя.

Это видели все мы. На самом же деле, скорее всего, они оба переместились внутрь сознания Крозье, в сформированный в этот момент мир только для них двоих: убийцы и жертвы. И сосед, не сомневаюсь, веселился от души, убивая учителя в этой самой комнате, как он убивал меня и даже убивал его я: отчего у меня остались веснушки на щеках. Порою можно убивать, лишь внушая человеку мысленно эту смерть, а иногда можно убить… и в том, и в другом мире. Нашем и некоем междумирье.

Олеан убил Крозье и там, и там.

Я закрыл лицо рукой. Эндрю наблюдал за этим с отстранённым спокойствием. Я был удивлён, что он не в ужасе.

Но Дрю даже не смотрел на окровавленного Крозье. Он смотрел на своего брата. Брата, который не смог выполнить свою часть плана и теперь стоял за спинами других учеников, мрачно глядя на собственные руки.

И я понял, что это Эндрю попросил его.

И Дэмиан послушался. В самый последний момент.

Конечно, Крозье не мог умереть, потому что он был таким же, как и все мы на этом острове. Он был бессмертен.

Его тело со стуком упало на колени перед своим убийцей, а затем завалилось на бок. Олеан опустил руку и сурово улыбнулся. На его ладони оставались следы крови.

Ребята начали медленно расходиться. Я подождал, пока ла Бэйл налюбуется своим достижением и сам медленно уйдёт со стадиона. И молчал. Ком застыл в горле, но кричать смысла не было никакого.

Когда учитель пришёл в себя, все уже разошлись по своим комнатам. Но за ними пришли. За Августом, за Олеаном и за Эстер.

Сорокин мрачно улыбался, когда его проводили мимо нашей комнаты.

Почему-то мне казалось, что именно эти трое из всей школы меньше всего боятся попасть в ящик Пандоры.

Эстер умирает каждый день. Август почему-то смерть скорее любил, чем боялся. Ну а Олеан…

Сосед ухмылялся, однако я видел отвращение в его взгляде.

Его уводили из комнаты, заломив руки за спину, но он улыбнулся мне, хотя лицо его позеленело так, будто бы его сейчас стошнит.

Видимо, кошмар самого тёмного парня в школе был также самым тёмным.

– Не скучай, Хэллебор. Они отпустят меня…

– Сомневаюсь, ла Бэйл, – вставил своё охранник.

– … ты пока что думай над чертежами!

Я не знаю, удастся ли ему не попасть в тюремную камеру вслед за Джонатаном, но чёрт возьми. Если у него это выйдет, я начну сомневаться в том, может ли он вообще… хоть в чём-то… проигрывать.

Я слушал удаляющиеся шаги соседа и охранников, и в глубине коридора наконец прогремел новый клич Олеандра ла Бэйла, ознаменовавший вовсе не поражение, а первую гордую победу:

– Смерти нет!

XX

И прольётся кровь ближнего, подтверждая твои худшие опасения

Северный Олень

Я смотрел в окошко двери, за которой стоял Джонатан, и постукивал пальцами по решёткам, глядя на несчастного парня. Впрочем, сейчас эта камера являлась самым безопасным местом в лицее.

Не знаю, что со мной произошло бы, если бы я сделал то, что должен был. И Дрю оказался, как обычно, прав – да я просто физически не мог ослушаться его. Я и так уже успел угодить в ящик Пандоры, а второй раз туда отправляют только опасных преступников. Впрочем, я бы им и стал, убив учителя нашего великого лицея. Или меня посадили бы рядом с Джонатаном, в такую же камеру, пока я бы тут не тронулся рассудком. Джонни-то терять уже нечего, судя по всему…

Он смотрел на меня потерянным взглядом испуганного подростка, его зрачки сузились: он был в ужасе, слушая мой рассказ. Правда, как-то приободрился, когда я начал описывать то, что ждало Олеана.

Ну да. Джонатана я прекрасно понимал.

– Его, разумеется, отправили в ящик Пандоры. Они мучали его слишком долго. На ла Бэйле, конечно, следов никаких не осталось, подобных моим, потому что проявляются они в его общем состоянии. Никто не выходит из карцера целым. Но Олеан… Они явно сделали что-то с ним. Куда хуже, чем просто смерть от самого страшного для тебя кошмара – они будто бы заставляют его умирать снова и снова за пределами Пандоры… Короче, он сейчас болен, лежит в лазарете.

Эмоции Джонатана менялись. Да, поначалу в его глазах был блеск восторга, как только я заговорил про наказание Олеана, но, надо полагать, это был Райан. Теперь же вернулся кроткий и сочувствующий Джонни – его лицо заметно побледнело и погрустнело.

Я отвернулся.

– Боюсь, те, кого Олеан уже переманил на свою сторону, без него пропадут. Но одного мы точно добились своим протестом – тебя не перевезут в тюрьму для бессмертных или к Совам. Нет. Ты остаёшься тут, – я хмыкнул. – Отныне учителя боятся нас злить. Они в страхе, напуганы. Ведь кто знает, на что способны бессмертные, желающие спасти свою свободу… Так что злить нас не в их интересах. Ты остаёшься.

Он опустил взгляд. Джонатана Эрланда явно коробило, что это всё вызвано якобы желанием сбагрить преступника куда подальше. Но как было всем ясно, дело обстояло несколько иначе. Джонни был просто предлогом: вежливостью, которую проявили диссиденты, прежде чем нанести первый удар по правительству.

Да, мы в основном подростки, но среди нас были и взрослые. Бенджамин Преображенский, которому за двадцать, и другие инакомыслящие примерно его возраста. Учениками в лицее считались лица до двадцати одного года – типа, если ты старше, будь добр, сначала пройди обучение под контролем Сов, а потом отправляйся просвещать более слабых умом и силой воли мелких детишек от двенадцати до двадцати одного. А красиво получается, посмотрите.

Я развернулся, не желая задерживаться здесь слишком долго. Никто не должен был знать, что я навещаю этого парня. Никто.

– Даже ла Бэйл не заслуживает такого… – шёпотом произнес Джонни, нервно поглаживая прутья решётки в маленьком дверном окошке. – Никто не заслуживает.

– Я знаю, – я посмотрел на свои ботинки, не находя более места своему взгляду. – И помню, что ты тоже испытал эту муку на себе. Никто.

Я двинулся прочь по коридору, не зная и не совсем понимая, как в одном человеке умещаются одновременно две противоположные личности: Джонни и самопровозглашённый великий некто Райан Третий. Но, вспоминая бледное лицо с тёмными синяками под глазами и их взор, наполненный одновременно печалью, ненавистью и некой глубоко спрятанной теплотой, мне становилось понятно: намного сильнее пугают не две личности в одном человеке, а одна личность, содержащая в себе тысячи и тысячи различных никем не изведанных, никем не понятых людей.

Белый (?) Ворон

Пару дней назад

Я оказался в тёмной комнате. Меня приковали к железной кровати, или столу, или что это было – ремнями зафиксировали руки и ноги. Пока охранник закреплял ремни, я ухмыльнулся, прочистил горло и успел плюнуть ему в лицо.

Он отшатнулся, вытер слюну и принялся дальше завязывать путы, с хорошо сдерживаемой яростью затягивая ремешок на моей шее.

– Вас тоже это ждёт, вы в курсе? Вас всех это ждёт рано или поздно.

Он посмотрел мне в глаза, приподняв одну бровь. Кажется, он старался спрятать затаившийся глубоко внутри страх. Отвернувшись, он кивком головы поприветствовал Туманную, которая пришла убедиться, что всё пройдёт как надо, и, собственно, помочь мне погрузиться в ящик Пандоры.

– Олеандр ла Бэйл. Ты разочаровываешь меня…

Я мрачно засмеялся.

– О, так вы всё же встали с постели после представления Сорокина? Как жаль, я думал, вы проваляетесь без сознания хотя бы пару дней!

Женщина поправила очки и покачала головой.

– К счастью, с большого расстояния этот юноша не может отнять силы надолго. К тому же это лишь моя вина. Только моя… я знала, на что он способен, но свято верила, что он не осмелится встать на нашем пути. Молодой человек!

Это она зовёт того, кто нас усыпляет. Ведь чтобы попасть в ящик Пандоры, они сначала…

Я нахмурился.

Неужели я…

Фигура показалась в дверном проёме. Неслышная. Туманную-то я узнал по её невысоким каблучкам, и она почти сразу подошла ко мне, этот же человек оставался в тени.

– Ну же, юноша, не стесняйтесь. Обычно вы остаётесь там, но сегодня… нет, вас должны видеть.

Фигура сделала шаг вперёд. И ещё один. Я пытался получше разглядеть её, однако шею закрепили и правда слишком туго. Но вот парень подошёл совсем близко.

Алые глаза смотрели отрешённо.

Я вдохнул.

Да, они здорово его отделали. Я видел на шее парня красную полоску от такого же ремня, какой сейчас был на мне. У скулы виднелся тёмный синяк, алым пятном тянущийся к уголку губ. Глаз заклеили широким пластырем с повязкой и бинтом. Его руки слегка дрожали от пережитой боли.

– Август. Август, я понимаю.

Я злился. Злился, но подозревал, почему он это делает. Они его заставляли. Как заставляли всех нас.

– Они… угрожали Саше. Также они предупреждали, что, если я откажусь, провинившихся вместо ящика Пандоры будут усыплять совершенно иным способом. Болезненным. Избиение до потери абсолютно всех сил, – он попытался ухмыльнуться, но разбитое лицо ему не позволило.

Он говорил это шёпотом. Чтобы слышал только я. Туманная отошла подальше.

Отдаю ей должное. Она умеет веселиться.

А ведь она могла скрыть это… Впрочем, вряд ли. Август всё равно рассказал бы мне. Мы бы нашли способ. И она знала. Хотела сама насладиться представлением.

Он положил руку мне на шею.

– А я делаю всё безболезненно. Вы теряете силы и сознание за мгновение. Вы не испытываете боли. Только… в самом ящике. Я… просто делаю всё, чтобы вам было не так плохо.

Он быстрым движением незаметно ослабил ремень на моей шее. Я был благодарен за это, потому что начал постепенно задыхаться от натяжения.

– Мы им ещё покажем, ла Бэйл, – ещё более тихий шёпот. – Мы им покажем, что такое ящик Пандоры.

Я ухмыльнулся и закрыл глаза. Последние слова Августа показались уже далёкими, совершенно абстрактными…

– Старайся думать о жизни.

И я оказался мёртв.

* * *

Открываю глаза. Темно. Я что, проснулся среди ночи?

Как странно.

Странно, да, и я будто бы забыл какой-то важный сон… что же мне снилось?

Не важно. Я смотрю в потолок.

Голова. Да, я проснулся от головной боли.

Я встаю с кровати. А, нет. Я пытаюсь встать с кровати.

Что за чёрт?

Я продолжаю лежать. Странно.

Сонный паралич? Твою мать.

Я чувствую, будто в животе что-то ёрзает. Я голоден?

О нет.

О чёрт.

Я же не могу встать.

Я пытаюсь поднять хотя бы руку. Она так болит. Она только что начала болеть. Мурашки, она будто немеет… и так сильно болит.

И нога. Нога. Будто бы меня объедают пираньи. Будто бы в кожу впиваются тысячи иголок.

Я поворачиваю голову. Это мне удаётся.

Чтоб тебя.

Я вспомнил.

Я в ящике.

И я умираю.

Нет.

Я не хочу этого.

Только не этим способом.

Только не снова.

Только не сейчас.

Только не они.

Я вижу, как из бледной руки прорезается маленький, крохотный червячок.

Он не один.

О нет. Их много.

Как же их. Тут. Много!

Они жрут меня.

Как больно.

Я не могу двигаться.

Я стараюсь не кричать.

Меня тошнит.

Я не могу это видеть.

Я закрываю глаза. Нет, нет, не смотреть.

Я чувствую, как они пожирают мою плоть.

Чёрт, чёрт, они сжирают меня изнутри.

Мерзость. Отвратительно.

И так страшно.

Так страшно.

Не смотреть, нет, только не смотреть.

Нет…

Черви прогрызают мне плоть возле глаза.

Меня тошнит. Меня тошнит.

Он выползает из моей глазницы. Я не могу двигаться, а он – он движется по моему лицу, он начинает жрать моё глазное яблоко.

Я не могу думать. Я должен потерять сознание. Я не могу это терпеть. Я не могу.

Не могу больше закрывать глаза. Я вижу их повсюду. Они сжирают кожу. Они сжирают мясо. Они двигаются внутри меня, они поедают мои органы.

Я не могу больше. Я пытаюсь закричать, но моя глотка прогрызена теми же тварями. Они даже там. Они везде.

Меня тошнит прямо на подушку. Я могу только поворачивать голову. Я пачкаюсь в своей блевоте и плачу. Они возле меня, подползают все ближе. Я снова кричу, но давлюсь червями внутри глотки и кашляю. Кашляю.

Кровью. Кровью с этими отвратительными тварями в ней.

Они сожрут меня. Они меня уничтожат. Время, время… это длится вечность. Сколько ещё это может продолжаться?

Меня снова тошнит. Одной кровью. Я весь в ней. Я сжимаю зубы и чувствую, что черви прогрызают и дёсны. Я хочу плакать от отчаяния, но сил уже нет. Нет сил. Нет слёз.

Они сожрали всё.

Я пытаюсь молиться. Боже, боже… если ты есть… пошёл ты к черту… пошёл ты к черту…

Кажется, это не очень похоже на молитву. Червям плевать. Им плевать.

Я чувствую, как они пожирают моё сердце. Я чувствую боль в каждой клетке своего тела.

Лучше бы меня утопили. Лучше бы сожгли. Лучше бы расчленили на тысячи кусочков…

Я захожусь в последнем кровавом кашле и, дрожа от отвращения и ужаса, умираю.

Но черви будят меня почти сразу же.

Я кричу охрипшим голосом, и они ещё интенсивнее прогрызают моё горло.

Они съедят меня. Заживо.

Они сожрут плоть. Они сожрут меня.

О, господи. Могут ли они сожрать мою душу?

Волк

Казалось, что Олеан умирает.

Когда он вернулся в комнату, то еле стоял на ногах. Его провожала медсестра, которую, как я позже узнал, вызвали в карцер, так как Олеана начало жутко тошнить сгустками крови, как только он пришёл в себя после наказания.

Будто вот-вот упадёт в обморок, он нюхал ватку, пропитанную нашатырным спиртом, и его внешний вид подтверждал безнадежность случая – бледность и мёртвое море в глазах.

Я ничего не мог особо поделать, а потому, как Олеан мне и посоветовал перед уходом, а вернее – прежде чем его забрали, я думал над своими чертежами. Но мысли о том, где сейчас находился сосед, не давали покоя.

Его не было долго. Два дня. Они держали его в этом аду два проклятых дня.

Я не был уверен, законно ли это. Неудивительно, что Олеан еле дышит. Я действительно боялся, глядя на него, что действие ящика Пандоры не прошло и перенеслось в наше измерение, и ла Бэйл теперь застрял на границе жизни и смерти, как Эстер Уайльд.

Именно в тот момент, когда медсестра открыла дверь и завела Олеана, сказав мне помочь ему лечь, а позже – удаляясь, я ходил взад-вперёд по комнате, уже собираясь идти к учителям и требовать вернуть друга.

Но вот он здесь: они его, наконец, освободили. Я бросился к парню и схватил его за дрожащие плечи, стараясь удержать. Тряслись у него и руки, и колени, я чувствовал исходящий от него ужас, подавленность и нарастающую апатию. Молча он добрался до постели. Он лежал, не трогая одеяло, и тогда я укрыл его сам и принёс свою же бутылку с водой.

– Тебе стоит хотя бы попить, Олеан. Ты не ел два дня.

Он отрицательно помотал головой.

Я сделал вывод, что медсестра дала ему чая и хотя бы какой-то еды, ведь она оставалась одной из тех немногочисленных взрослых в лицее, кто обладал каплей человечности.

Тогда я оставил воду на полу рядом с кроватью и сел туда же, боясь отойти от него сейчас – вдруг станет хуже.

Зная Олеана, нетрудно было догадаться, что ему сейчас нужна была тишина, а не отвлекающий разговор. Потому я молчал. Не выразительно, не настороженно: я молчал, стараясь даже думать тише.

Ла Бэйл закрыл глаза и спрятал лицо в подушку, как часто делал, каким-то образом он находил способ дышать, уткнувшись лицом прямо в ткань. Я решил, что оставлю его, но не буду закрывать штору – пусть лучше будет в поле моего зрения.

Я в тот день долго лежал и тихо думал – что же они с ним сотворили? Да, он убил человека, но человека бессмертного. Это было действительно отвратительное наказание, и я решил, что план по спасению солнца может подождать. Надо бы придумать, как останавливать действие ящика Пандоры. Как взламывать это устройство изнутри, чтобы, попав туда, уметь выбраться самостоятельно.

Ведь, несмотря на аномальную магию, это было изобретением. А любое изобретение можно сломать.

Я уснул поздно, поспав от силы час под самое утро. Ла Бэйл лежал в той же позе, уткнувшись лицом в подушку. И как ему это удавалось? Я вскочил с постели, панически боясь, что он всё же умер.

– Олеан, – впервые после двух дней незнания судьбы соседа я позвал его. – Как ты?

Ответа, разумеется, не последовало. Тогда я аккуратно коснулся ладонью его шеи, попутно заметив красную полосу на ней. К счастью, сосед дышал, я чувствовал пальцами его пульс.

Ближе к восьми утра к нам пожаловал врач. Он проверил состояние Олеана, выдавив из него пару кивков и стонов, и после сделал укол в вену, отчего у парня задрожали и посинели губы. Врач также заставил его выпить какое-то лекарство, а потом со скорбным видом удалился.

– Что они сделали?

Я знал, что Олеан не скажет. И тогда я рискнул. Подошёл ближе, стараясь сосредоточиться на нужном мне объекте. Отключил чувства и мысли, забыл про всякий стыд или стеснение перед вторжением в чужое личное мысленное пространство.

Это было просто необходимо. Я должен был сделать это, ведь иначе он ни за что не расскажет. Никогда.

И я залез в сознание ослабевшего Олеандра, применив свою аномальную магию.

Я направил все силы и все знания о соседе в одну кучу в собственной черепной коробке и, улавливая некие потоки информации в своей голове, отыскал какие-то текучие слова, фразы, сведения, которые мне не принадлежали.

Они принадлежали Олеану.

Он недовольно поморщился.

– Прости.

«У парня неизлечимое заболевание. Эта дрянь распространилась ещё год назад – из-за нее куча смертных полегла, но случаев заражения бессмертных раньше не встречалось. Боюсь, что…»

Нет, я пока не был способен добраться до мыслей Олеана, не так я силен. Но это были чужие слова, которые ла Бэйл слышал, преобразованные уже в его мысли. Они обрывались и были не совсем чёткими, судя по всему, сосед слышал это, будучи в полуобморочном состоянии.

«…повлияло на самочувствие. Категорически противопоказано погружение в так называемый карцер, это может обернуться необъяснимой и внезапной гибелью. Да, Чарльз, силы бессмертных всё ещё изучены не до конца, чтобы точно оправдывать то, как мы себя называем. Бессмертными мы вполне можем и не быть».

Что-то тёплое защекотало кожу над верхней губой. Я открыл глаза, перестав прислушиваться к отрывкам фраз из потока информации, и прикоснулся к лицу, с удивлением замечая, что из носа у меня идёт кровь.

Такое бывало и раньше – с моим сердцем остальные сосуды в организме часто давали сбой, но эта кровь никак не унималась. Я чертыхнулся, в панике отошёл от Олеандра к стене и приложил к носу рукав кофты, но безуспешно: только ещё больше запачкал джемпер.

Сосед приоткрыл усталые и покрасневшие глаза, медленно обвёл меня взглядом и указал глазами на свою старую ватку от нашатыря. Я подошёл, взял её с уголка кровати, на котором она валялась, разделил на две части и заткнул кровоточащие ноздри.

Да, команда мы – хоть куда. Страдает один, пострадает и другой. Прям-таки ментальная связь.

Кажется, Олеан без слов понял, что я сделал. Почувствовал. Он нахмурился, но в глазах его стояла печаль. Я представил себе, как он ухмыляется, иронично замечая, что теперь я, Коул, узнал его секрет про смертельное заболевание, от которого страдает и уже, видимо, давно…

Но не сейчас. Сейчас сосед действительно выглядел как самый обычный человек, находящийся при смерти. Грустный, одинокий человек.

Я устало сел на пол возле его кровати.

Он устало закрыл глаза.

– Нет, – упрямо проговорил я. Это оказалось тяжело, но я закусил губу до боли, чтобы не дать себе остановить. – Нет, этого не случится. На хрен мне эти чертежи для спасения солнца, когда я не могу спасти даже собственного соседа?

Олеан слабо качнул головой. Его хриплый голос казался утомлённым и больным, но всё же не лишённым привычного сарказма.

– И что, теперь примешься рисовать себе чертеж нового Олеана? Сделаешь себе робота и заменишь меня?

В этих словах ясно читалась аллегория на то, что я хочу заменить механизмом и солнце, но я, проигнорировав это предположение, покачал головой в ответ.

– Нет, мракобес, – я облокотился спиной на кровать парня и запрокинул голову наверх, стараясь разглядеть его. – Я собираюсь вернуть тебя к жизни.

* * *

Я проследил за тем, чтобы Олеан уснул – ему прописали снотворное, так как боль не даёт ему нормально спать, – и отправился в свою часть комнаты. Взяв со стола свой старенький планшет, я вбил в поисковик несколько слов. Пролистав полученные результаты, я перефразировал запрос и снова нажал на «поиск». Вот теперь уже лучше, теперь есть нужные мне статьи.

Заголовки, как обычно, были вызывающими:

«ЭПИДЕМИЯ ОТ ПОГИБАЮЩЕГО СОЛНЦА: ПОЖРАННЫЕ ЗАЖИВО».

Умеют же они заинтриговать. И как только самообладание не теряют, узнавая каждый день подобные новости…

Статье было уже около нескольких месяцев.

Я начал читать.

Итак, это было пугающе. Буквы в какой-то момент начали наползать друг на друга во время чтения, но я продолжал, ибо в конце концов мы повидали и не такое. В статье говорилось о новом виде паразита, новом заболевании, которое распространилось в некоторых округах, особенно в деревнях и некрупных поселениях или за пределами городов. Упоминалась и одна частная школа, в которой погибли поголовно все ученики и учителя.

Сама болезнь проявлялась в том, что отравляла организм личинками, которые, почти моментально вырастая, превращались в мелких плотоядных червей, прогрызавших плоть, сжирающих органы, съедающих человека заживо. Смерть в большинстве случаев наступала спустя неделю, если не раньше, так как люди не выносили муки, умирали от внутренних кровотечений, может быть, от голода – пока тебя жрут черви, вряд ли захочется питаться самому, и, несомненно, вызвана болезнь была аномалией солнца. Эта напасть унесла много жизней, но всё равно являлась чрезвычайно редкой – заражались либо все находящиеся в каком-то месте, либо только один человек. Погибшие из той самой школы были единственным случаем, который унёс сразу всех, постепенно, конечно, но тем не менее. Я листал различные новости и другие статьи, смотрел на фотографии умерших, которых было принято сжигать, разумеется, пускай болезнь не являлась заразной – она сама выбирала, кого ей захватить, это было сродни облучению. Среди симптомов часто упоминались резкая потеря аппетита, бледность и даже посинение и отеки лица. Последней стадией было, естественно, появление паразитов в наружных покровах, когда они начинали прогрызать плоть. Также ещё живого человека охватывало трупное окоченение – от этого синели пальцы и губы.

Я посмотрел на Олеана, который лежал на боку на этот раз ко мне лицом, сомкнув веки. Его синяки под глазами напоминали сейчас не чёрные дыры, а скорее целую беззвёздную вселенную – настолько они были огромными. Одна его рука покоилась рядом с лицом на подушке – и правда, синие кончики пальцев, бледная кожа.

Определённо, это та самая болезнь.

И тогда я принялся искать информацию о лекарственных препаратах.

Разумеется, лечение упоминали во всех прочитанных мною статьях, однако же ни разу ещё я не наткнулся на действительно проверенную учёными информацию или хотя бы научный доклад. Все писали о том, что панацеи нет, и, поняв это, заражённые люди принимались кончать жизнь самоубийством либо даже в некоторых случаях добровольно усыплялись врачами. Этот феномен был непобедим, и, судя по всему, он был ещё одним наказанием за данное некоторым бессмертие – противовес, плата за чудо.

И вот наконец я наткнулся на самую новую информацию: почему она сразу не вылезла в поиске? Неважно. Она опубликована всего неделю назад: есть способ уничтожить паразита, не уничтожая при этом плоть, не сжигая её. Однако вместе с тварями отравится и сам больной – такова уж сила яда. То есть, грубо говоря, это был очередной способ суицида, уйти не так болезненно, как если лежать и ждать, пока тебя сожрут заживо.

Я снова подумал об Олеане. Это получается, он, как и Эстер, умирает изо дня в день; его каждый раз сжирают изнутри, уничтожают его органы, а он об этом не говорил ни слова?

Кто бы сомневался.

Чёрт побери, ла Бэйл.

Но тут в голову закрались заманчивые мысли.

Да, если отравить этих червей, умрёт и человек. Но почему они ничего не пишут о бессмертных? Неужели таких случаев действительно не было?

Я подумал о словах, которые услышал в памяти Олеана. Несомненно, врач разговаривал с этим… Чарльзом… Кажется, так звали директора. Итак, раз доктор в курсе подобной катастрофы, которая сродни чуме, если не хуже, почему он не сказал о способе лечения? Ведь Олеан, как-никак, бессмертен. Скорее всего. Так что ему стоит умереть еще один раз взамен на излечение от подобного кошмара наяву?

Но я понял, почему врач умолчал о яде. В конце концов, как он и сказал: «Бессмертными до конца мы вполне можем и не быть». А это значило, что, излечив болезнь ядом, который, по сути, был создан против порождения аномалии солнца, сам Олеан, будучи тоже порождением умирающей звезды, может отправиться вслед за своими же мучителями, этими червями. Он мог реально умереть.

И отныне это стало моей проблемой номер один. Если соседа не лечить, он будет страдать вечно, может впасть в кому, при этом испытывая всё те же страдания каждую секунду: чувствовать, как черви сжирают его органы. Если же ла Бэйла попробуют сжечь – его раны просто заживут, а черви будут продолжать грызть плоть, ведь они могут быть бессмертны, как и Олеан, поскольку, кроме его случая, подобных не было, и тогда… Сожжение действительно не поможет, а специальный яд – лекарство – просто убьёт его.

Это всё было невыносимо сложно.

Но я люблю сложные задачки. Да и не только их.

Белый (?) Ворон

Сны ведают о яви

– Ты ненормальный, – улыбнулся я, пихая друга в бок. – Абсолютно. С чего ты взял, что это вообще хорошая идея?

– От ненормального слышу, – с ответной улыбкой подтвердил собеседник. Зелёные глаза цвета лета искрились весельем. – Давай же, кто тут ещё называл меня большим ребенком, а? Это ты ребенок. Давай, пойдём.

Он потянул меня за рукав – всегда удивляло, почему он никогда не стеснялся прикасаться так к любому человеку, – и потащил за собой.

Было тепло, не очень жарко, но солнечно. Я не особо любил солнце – у меня от него появлялись веснушки, но ему это, наоборот, очень нравилось. Он говорил, что веснушки – это поцелуй солнца, а раз его имя означает «солнечный» – это ещё и напутствие от него.

– Хм, не думал, что будет всё так удачно. Ни души. Прекрасно. Давай, садись.

Он бросил рюкзак на траву, отпустив меня, и начал доставать оттуда контейнеры с едой.

Повсюду были цветы. Красиво. Я не любил цветы в вазах – они были мёртвыми, но цветы на природе, посреди поля… Такие цветы были прекрасны.

Я погладил один цветок, не срывая его. Лука – так я называл своего единственного друга, поскольку своё имя он никому не говорил и просил меня тоже молчать об этом: знаю я его или нет. И это прозвище ему нравилось – пускай он не был христианином.

От него необычно ясно пахло живыми цветами. Всегда. Довольно странный запах для парня – обычно все сверстники, да и я тоже, пользовались одеколоном или духами, имеющими более грубый аромат, а он даже если и пользовался ими, я чувствовал только приятный запах полевого букета, смесь простых, но прекрасных цветов.

Я почувствовал его взгляд. Парень казался сосредоточенным – наблюдал, как я глажу цветы. Я фыркнул, а он снова улыбнулся.

– Ты говоришь не только что я как ребёнок, но и что я как принцесса. А сам, посмотрите… Веночка тебе не хватает, – он засмеялся своим звонким смехом, который поначалу сильно меня раздражал, а потом я начал слышать в нём музыку.

– Заткнись, придурок, – я сел на разложенный им плед, который служил подстилкой. – Жаль всё же, что не пришли твои друзья. Как-то странно сидеть тут вдвоём.

Он недовольно поморщился и отмахнулся от этих слов.

– Да перестань. Я же знаю, что они тебе не очень нравятся. С моими друзьями я вижусь каждый день, а с тобой не так уж часто. Всё честно, переживут.

Я знал, что мне нравится этот ответ. Я хмыкнул, глядя на разложенные по контейнерам продукты. Лука готовил сам, и он превосходно это делал. Иногда я думал, чего этот субъект только не умеет? Ведь он к тому же превосходно рисовал. И делал это возмутительно редко. Ведь такой талант у человека, а он расценивает его как пустяк.

Я устремил взгляд вдаль. Внизу, пересекая поле и небольшую долину, протекал маленький ручеек. Я вспомнил кое-что.

– Однажды… – Лука кивнул, показывая, что слушает. – Однажды, когда мне было лет семь, у меня были знакомые за городом. Мы не были друзьями, но всё было очень легко – они плохо знали меня и потому не вели себя, как мои… одноклассники, ну, ты понимаешь. Нам просто было весело. Был отличный день, мы катались на велосипедах – и кто-то предложил устроить пикник. Что же, так и сделали – каждый принёс по какой-то вещи, мы купили еды, нашли чудесное место возле речки, под дубом. И, представляешь, только допили и доели всё – начался ливень…

Я сел поудобнее и подтянул колени к груди, обнимая их.

– Мы собрали вещи и поехали искать место, где можно спрятаться. Нашли какой-то магазинчик с навесом, там и переждали. Весело было – промокли все. Это одна из немногих вещей, хороших вещей, которые я помню из детства.

Слушатель снова кивнул и протянул мне бутылку со свежевыжатым соком.

– Это замечательно, Олли, – он сидел в позе лотоса, глядя то на меня, то на цветы. – Я рад, что в твоей жизни был подобный случай.

Он почти всегда так отвечал мне. Что он рад. Иногда это раздражало. Но сейчас я хмыкнул, отпил сок и протянул бутылку обратно.

– Да, забавно такое помнить. Ведь вся моя остальная жизнь была полным мрачным бредом обдолбанного шизофреника.

Он отвёл взгляд, задумчиво кивая головой.

– Я понимаю.

Опять стандартная фраза. Что же, это было лучше, чем ничего. Я посмотрел на контейнер, в котором лежал пирожок, и указал на него.

– Ты же не любишь сладости. И не умеешь печь пироги, – точно, вот чего он не умеет. – Ты купил его исключительно ради меня? Как мило. Ты точно псих.

Лука пожал плечами, откидывая голову назад и продолжая довольно улыбаться, как кот.

– И почему ты вечно так удивляешься, когда кто-то проявляет о тебе заботу?

Его вопрос звучал риторически и задумчиво. Я закатил глаза, но улыбнулся ему, взял кусочек пирога – надо же, с вишней, и надкусил.

Личный шеф-повар же почти не ел, только пил, ковырял вилкой в салате и рассказывал истории со своей работы. Она у него была интересная, ничего не скажешь.

Солнце начинало потихоньку припекать, и я отвлёкся, глядя в его сторону. Как странно… никогда тут не было так жарко.

Я услышал движение со стороны Луки, повернул голову: он подсел ближе, видимо, чтобы что-то мне показать.

– Ты испачкался. Здесь, – он указал на свою нижнюю губу. Я поспешно начал вытирать начинку пирога, но, кажется, только сильнее размазал её – всегда ненавидел свою неуклюжесть, и пока я пытался расправиться с вишневым джемом, Лука наклонился, достал салфетку и протянул мне.

Я поблагодарил его и наконец вытерся. Почему-то Лука выглядел печальным. Это солнце затмили тучи, и так падает тень. Но я решил убедиться:

– Что-то случилось? Извини, вообще – пирог очень вкусный.

– Я рад, – снова повторил он, открывая новый контейнер. – Держи, попробуй лучше… это.

Я убрал салфетку и неопределённо покачал головой.

– Нет, спасибо.

Мы молчали и просто наблюдали за природой. Потом он, всё так же молча, начал срывать цветы.

– Зачем? – вмешался я, нарушая тишину. – Они красивее живыми.

Лука согласно кивнул головой, но занятие не прекратил.

– Верно. Но как мне кажется, венок из мёртвой красоты очень бы подошел тебе, Олли…

Он грустно улыбнулся. Я отвернулся, усердно выглядывая птиц вдали.

Вскоре я почувствовал, как на голове появился небольшой венок.

– Да ладно, раз я принцесса, то ты – принц. Или король, как хочешь.

Я ухмыльнулся. Мне нравились такие прозвища, и я решил не ругать его за сорванные цветы. И мы продолжили разговор, пока он собирал колокольчики и ромашки для своих пациентов в больнице – это уже я предложил.

С тех пор, после мирного и спокойного пикника, всё начало ломаться и в конце концов перевернулось с ног на голову. Я же смотрел на увядший венок в своей комнате и тянулся к нему сильнее, как цветок тянется к солнцу.

Ядовитый цветок.

Он был моим другом. Не лучшим – нет, не подходит. Он просто был моим единственным другом, так что звание ещё и лучшего было ни к чему.

– Прости… Но ты бессмертен.

Слова, которые разрушили всё в одно мгновение. Поразительно.

– А я нет, – закончил Лука, качая головой. – Ты переживёшь это всё, я уверен. Ты будешь счастлив, но я… я умру, пока ты будешь жить. Ты вообще ещё вырастешь? До какого возраста вы можете расти…

Мы стояли на улице. Город. Половина солнца.

Да, всё случилось в одно мгновение.

Как же всё путается в голове. Я что, брежу?

Всё стало ясно, когда началась эта паника. Учёные давно уже отмечали странные аномалии вблизи солнца, но пока что это умалчивалось. Теперь же скрывать было нечего – все и так видели ждущую их смерть у порога.

Ещё и эта эпидемия.

Самый сильный удар пришёлся на мою школу. Откровенно говоря, я всегда её ненавидел, но о таком даже не мечтал.

Все начали умирать. Родители забрали меня оттуда.

Но я… я не умер. Хотя они уже почти похоронили меня.

Я умирал, но не умер.

И тогда они поняли.

Я один из них… Бессмертных.

Что же это такое, я уже всё это видел, я это всё прожил… Я сплю?

– Они ищут меня, – у меня дрожали руки. Я нервно теребил в них маленький ножик, который везде таскал для самозащиты. – Они хотят забрать меня. Открывается какой-то лицей на отдалённом острове… там, там будут такие, как я… Пожалуйста, помоги мне. Я не хочу быть там. Это плен, это не спасение… Даже домой не могу вернуться – там найдут…

Лука отрицательно покачал головой.

– Ты бессмертен. Это – элитное заведение, возведённое специально для вас, аномалий нового света. Ты должен быть там. Тебя там всему научат.

Прохладный июнь. Погода менялась как по мановению руки – и сейчас было не так жарко, как несколько дней назад. Но трава зеленела, и цветы дивно пахли…

– Нет. Это – тюрьма. Я… я сбежал от этих людей один раз, но второй – не выйдет. Они говорят, что установили, будто бы я умирал более семи раз. Я не… не хочу им прислуживать. Прежде чем отправиться в лицей, который открывается в конце лета, я должен отслужить в Собрании Объединенных Властей, и это вряд ли будет весело, Лука.

Зелёные глаза парня блеснули холодом.

– Пожалуйста, Лука, – я протянул руку вперёд, чтобы дотронуться до него. Он стоял на месте, и я коснулся его руки.

– Прости, Олли, – он смотрел куда-то за мою спину. – Кажется, уже слишком поздно.

Организация С. О.В., или как их уже начинали называть, просто Совы: двое ребят в тёмных плащах направлялись в нашу сторону. Я выругался, собираясь бежать, но Лука схватил меня за локоть, в котором я держал нож, предостерегающе качая головой.

– Ты бессмертен… Это отныне твоё бремя. Так неси его достойно.

Я смотрел на него. Его глаза, некогда сверкающие теплотой, не выражали ничего. Он явно впал в депрессию, как только узнал, чем я болен и что он никогда не сможет быть со мной рядом – по его мнению.

Наконец двое мужчин-Сов подошли совсем близко. Ума не приложу, как они меня выследили – нацепили какой-то датчик? Они сейчас не особо дорогие, тем более для только сформировавшейся и ставшей столь необходимой организации, которой заправляет куча государств одновременно.

– За… за что? – Лука постепенно растворялся…

Я сплю. Это уже было. Я сплю. Я должен проснуться. Прекратите этот кошмар…

Нет, Лука никуда не испарился. Он был передо мной, а Совы подхватили меня под локти и начали уводить, не обращая никакого внимания на зажатый в руке ножик.

– Отстаньте от меня. Оставьте меня в покое. Уберите руки.

Я кричал. Неведомая сила овладела мной, я был зол, я был разбит, моё сердце горело в огне от отчаяния и боли. Лука в шоке отступил назад, и ещё, подальше. Я слышал шаги, глаза мои были закрыты.

Всплеск энергии откинул стражников прочь от меня, они упали на почерневшую, увядшую траву, на умершие, моментально сгнившие цветы.

Что за черт? Что это было?

Вокруг меня почернела вся земля, я был в кругу из увядшей и гнилой травы.

И тогда, обернувшись на стражников, я побежал. К чёрту это всё. К чёрту.

Лука, кажется, смотрел мне вслед. Он прикрывал глаза рукой. Он сдерживал слёзы? Он плакал?

Я уже собирался свернуть за угол, как почувствовал внезапный укол будто бы прямо в мозгу. Будто бы меня ударила молния, и, кажется, меня это убило.

Я упал. Перед глазами был свет – а не темнота, как обычно бывает. Меня и в самом деле долбанул молнией один из этих Сов.

Лука дрожащим голосом пытался что-то спросить, и когда услышал, что я умер, то закричал.

Что он кричал, я уже не слышал.

Я действительно был мёртв.

И больше я Луку не видел.

– Олеан?

– Хэй, Олеан, просыпайся. Тебе нужно поесть. Врач говорил.

Это Эндрю. Он принёс еду, в этот раз на подносе, а не в бумажном пакетике, какой мы заносили уже давным-давно для самого Куина-старшего.

Я вспомнил, где я и что сейчас со мной происходило.

Меня затошнило.

Перед глазами всё ещё стоял этот раздражающий свет, который я видел в своём сне-воспоминании. Воспоминания… Никогда прежде мне не снились воспоминания.

Я поморщился.

И перевёл взгляд в сторону. Стоп, кто это… Не может быть.

– Лука? – тихо спросил я, вглядываясь в знакомые черты. – Что ты…

Нет. Стоп. Откуда ему тут быть? Нет. Глаза. Совсем не такие. И волосы. И ростом он пониже. Веснушки… Да, глаза не цвета лета. Они волчьи. Волк.

– Хэллебор.

Коул казался холодным. Удивительно холодным, прям как Лука тогда. Как он…

– Что он сказал, Дрю? Как он меня назвал? Я не расслышал.

Эндрю неодобрительно покачал головой.

– Должно быть, бредит. У него температура поднялась. Надо бы снова вызвать врача.

– Я в порядке.

Коул сверкнул своими волчьими очами.

– Нет, не в порядке. Я всё знаю. Про заражение паразитом Сomedenti corpus. Почему ты не сказал нам? Ведь мы бы…

– Мы бы что? Вылечили меня? Сомневаюсь. Средств не существует. Точно не для бессмертных… Нет.

Хэллебор не согласился.

– Это мы ещё увидим, ла Бэйл. Увидим. Эндрю, впихни в него немного еды.

Я ухмыльнулся, но это вызвало больше боли, чем я ожидал. В горле будто бы до сих пор копошились эти черви…

– Чёртова червовая чума. Я не могу есть, уж извините. Меня стошнит.

Эндрю дал мне в руки йогурт и ложку с надеждой в глазах. Я вздохнул.

– Ладно. Я попробую.

Пока я пытался расправиться с йогуртом, Коэлло расхаживал взад-вперёд по комнате, жестикулируя руками и проговаривая мысли вслух.

– Так вот, у меня есть идеи по поводу твоей болезни. И ты не будешь страдать вечно. Полдела ведь уже сделано – лекарство нашли, надо только уметь его применить…

Может быть, в его словах была толика смысла, но я не хотел обременять себя ложными надеждами. Потому молчал.

– Ладно, – сдался Коул, глядя на меня. – Ты не бессмертен, Олеан.

Я вздрогнул. Поднял глаза на Хэллебора. Он смотрел на меня в упор.

– Никто из нас не бессмертен до конца. Название-то красивое, но не совсем точно. Не бывает такого, чтобы нельзя было умереть. Все мы умираем в итоге. Это круговорот природы. Это естественно. И пускай наши с вами жизни так сильно изменились, что теперь мы невосприимчивы к большинству опасностей, однако… есть теория, что всё не так просто. И мы тоже можем умереть.

Кажется, Эндрю это заинтересовало. Я же слушал уже отстранённо.

– Это не важно, Хэллебор. Важно то, что происходит сейчас. У меня вопрос, – я указал ложкой на дверь, будто кто-то, вроде директора, мог сейчас через неё зайти. – Почему я здесь?

Коул на удивление понял меня сразу.

– Потому что Август и остальные твои ребята угрожали директору, что, если тебя посадят рядом с Джонни, они сообщат родителям, а оттуда пойдут проблемы. Наказали – и достаточно. Не нужны им скандалы, – он едко ухмыльнулся, даже как-то удовлетворённо. Совсем не похоже на привычного мне Коэлло.

– Ясно. Так Джонни оставили в камере?

Коул кивнул.

– Да. Ты выиграл эту битву, Олеан. Правда, какой ценой… какой ценой.

Эндрю печально покачал головой.

– Это возмутительно. Мне наплевать на Крозье, пускай это неправильно и аморально, но ты подверг опасности себя и других учеников.

Я не стал говорить, что они сами согласились, а просто кивнул.

– Не будем сейчас обсуждать мои методы изменения реальности. Просто дайте мне это чёртово лекарство. А мне ещё надо сходить в медпункт, должны сделать очередной укол.

Хэллебор протестующе замотал головой.

– Нет. Останешься тут, мы сами приведём врача. Ты еле стоял на ногах, когда тебя привели сюда. И сейчас выглядишь ходячим трупом.

Я ухмыльнулся. Дрю, кажется, тоже заметил эту перемену в друге. Он приподнял бровь, глядя на Коула. Я же спросил:

– Хэллебор, с тобой всё в порядке? Ты случаем сам не побывал в ящике Пандоры, пока я был тут в отключке?

Сосед, кажется, снова прикинулся дурачком и пожал плечами, качая головой.

– Нет, ла Бэйл, я пока что не настолько безрассуден. Я больше склоняюсь к словесному решению конфликтов, а не радикальным действиям. Ты знаешь моё мнение.

– Ну да, конечно. Ещё скажи, что никогда не дрался в…

Я согнулся пополам, сжав ложку в кулаке. Эндрю быстро выхватил йогурт, убрал поднос с моих колен и забрал столовый прибор, положив ладонь мне на спину.

– Что такое, Олеан? Что случилось? Тебе плохо? Боже, Коул, позови врача…

Я хотел сказать, что в порядке, но в горле безумно саднило, а в желудке будто бы плавало битое стекло.

Снова они.

Я плохо помнил себя и не замечал течения времени, потому что погрузился в некий транс из боли и опустошения, когда прибежали врач с медсестрой. Они сделали мне укол, и я провалился в небытие.

Правда, теперь в этой пустоте не было прошлого или хотя бы обычного сна. Я ничего не чувствовал и, когда открыл глаза, был рад, что ничего не видел, хотя отдохнувшим себя совсем не ощущал.

Наоборот.

Я был разбит.

Рядом никого не было. Я тихо попросил воды. Слишком тихо. Я попросил громче.

– Очнулся?

Медсестра заглянула ко мне, потом позвала врача. Я получил стакан воды.

С запозданием я понял, что мне ставили капельницу. Мерзкое чувство.

Доктор выглядел мрачным.

– Зачем… капельница…

– Чтобы ты не так сильно чувствовал паразита в собственной крови. Они уже и туда добираются. Лекарственные препараты их отгоняют, а потому добраться могут только до желудка и других органов. Так что тебе надо принимать лекарства и внутрь, и через капельницу – если полежишь с ней какое-то время, потом можешь даже сходить на уроки. С капельницей лекарство держится в крови дольше.

Я кивнул.

Интересно, сейчас ночь? Шторы завешаны.

Врача спрашивать ни о чем больше не хотелось.

Тогда я закрыл глаза и позволил себе уснуть.

Твари внутри меня действительно перестали так явно проявлять себя и будто бы наконец заснули вместе со мной…

Смерти нет?

XXI

Поломка смерти и жизни внутри живого мертвеца

Белый (?) Ворон

После пары дней в больничном крыле с капельницей в обнимку меня отпустили на заветные занятия. Как я по ним скучал, невероятно!

Всё болело от бесчисленных уколов, ввода препаратов и прочих радостей лечения, которое всё равно не поможет. Спасибо хоть, что не решились меня жечь или облучать в попытках избавить от недуга. Врач даже предложил мне коляску. Ага, не хватало нам ещё одной Эстер Уайльд в лицее. Первой достаточно.

Музыка. Вот что по-настоящему необходимо: не коляска. Музыка, мне нужна музыка.

Borderline, dead inside[18].

На грани, мёртв внутри.

О, как же я устал от этого. Как же я устал.

Я помню, кажется, что Коул приходил ко мне, пока я спал. Я проснулся, но лекарства действовали слишком сильно, так что не смог выдавить ни слова. Зато он – он-то не затыкался. Всё никак не затыкался. Этот Хэллебор.

Впрочем, его голос в голове отскакивал от стенок сознания, и фразы долетали лишь обрывками. Будто бы общались по плохой телефонной связи. Просто отвратительной связи.

I don’t mind falling to pieces.

Всё равно, если я распадусь на куски.

Лучше бы я остался в койке, чем попёрся на проклятую химию. Я надеялся угодить на какой-либо урок, посвященный… новому свету, а не стандартный.

Так, кажется, он это называл. Новый свет. Как из Евангелия какого-то. Только там был Завет, а не свет. Ну и старая же это сказка… Ещё когда-то земли Америки так называли. Бред.

Coming in, violin, let’s begin feeding the sickness.

Приближаюсь к концу, скрипка, давай начнём подпитывать болезнь.

Хотя бы наушники не сломались. Хорошо работают. Отлично подпитывают мою боль музыкой, которая разъедает меня изнутри вместе с червями.

Да, Эстер прекрасно понимала меня с самого начала. Она так же умирает и возвращается изо дня в день. Умирать и умирать, раз за разом, только и мечтая наконец не очнуться, не открыть глаза более никогда. Как же часто я умолял своё сердце перестать биться. Умолял его.

Оно останавливалось лишь на мгновение.

Я не мог более оставаться здесь. Ведь там, в коридорах этой школы, меня ждут люди, которые поверили в мои слова. Они поверили мне.

The enemy is on the way.

Враг в пути.

Учитель что-то занудно объяснял. А я сидел и думал: на кой чёрт нам знать всю эту хрень? Это как-то относится к бессмертию? Мир скоро вымрет. Зачем нам это надо?

Именно поэтому, пряча наушники под рубашкой и волосами, я слушал музыку, а не учителя.

Хороший мальчик, несомненно.

Я посмотрел на Коула, который, разумеется, сел со мной за одну парту. Он, к моему удивлению, учителя тоже не слушал, а что-то сосредоточенно искал в планшете, пряча его за пеналом, а после, выключив технику, записывал в тетрадь некие формулы.

Неужели правда пытается придумать лекарство? По формулам? Да ладно, кто так делает? Формулы? Киборг.

Человек без сердца пытается всех спасти.

Show me what it’s like to dream in black and white, so I can leave this world tonight.

Покажи мне, как это – мечтать в чёрно-белых цветах, чтобы я смог оставить этот мир сегодня.

Full of fear, ever clear, I’ll be here, fighting forever.

Полон страха, навсегда чист, я буду здесь сражаться вечно.

После всех этих манипуляций врача у меня действительно болело всё – ни черта не лучше, чем после ящика Пандоры, но червей по крайней мере я не чувствовал.

Болело всё, включая зубы. Мне показалось, чёрт возьми, что сейчас у меня выпадет один из них. Я вытащил наушники, но не поставил музыку на паузу и поднял руку, прося выйти. Голос ещё не в полной мере ко мне вернулся.

С удовольствием я заметил, как все смотрят на меня. Как на чудовище.

Как на уродца.

Кто-то даже с жалостью, смешанной со страхом.

А кто-то – с восхищением. Таких было меньше всего, но ухмыльнулся я всем. Многие вздрогнули.

И чем такие люди отличаются от червей?

Коул посмотрел на меня с беспокойством, отвлекаясь. Я редко выходил на уроках и уж точно не курил в школьных туалетах. Я наклонил голову набок, давая понять, что ненадолго.

Curious, venomous, you’ll find me climbing to heaven.

Любопытного, ядовитого, ты обнаружишь меня карабкающимся в рай.

Учитель смерил меня недовольным взглядом, в котором читались еле заметные страх и отвращение, может быть, даже какая-то насмешка, которой он прикрывал панику. Подумаешь, какой-то паренёк убил одного из учителей. Внимания хочет! Однако химик кивнул, разрешая выйти.

Всё же останавливаю музыку в плеере, от неприятного ощущения во рту желая побыть в кромешной тишине.

Зубная боль нарастала.

Это было просто невыносимо. Будто бы кто-то сверлит…

Нет, нет, только не это. Пожалуйста. Мне это не нужно. А кому это нужно? Им… Этим тварям.

Я вышел из кабинета и направился вдоль по коридору. Благо отсюда до места назначения довольно близко. Постепенно боль становилась всё более ощутимой. Я медленно понял, что сам уже расшатываю зуб языком, не выдерживая рези.

Зажимаю рукой рот. Потому что чувствую. Я чувствую это.

Наконец я забежал в туалет, глядя на оставляемые мною капли крови на полу.

Кровь, кровь, кровь изо рта. Кровь. Я ощущаю её на дёснах. Между зубов. На языке.

Не захлопнув дверь, я бросился к раковине и сплюнул выпавший зуб. Один. И второй тоже. По губам и подбородку стекала кровь, пачкая ворот рубашки. Я заляпал ещё и зеркало напротив раковины. Полез рукой в рот. Расшатал ещё один зуб. И его тоже выплюнул.

Как больно. Больно. Это невыносимо больно. Я захлебываюсь в крови. Кровь…

У меня кружилась голова. Подкосились колени. Я вцепился в бортик раковины. Один зуб упал на пол, запачкав кровью и его тоже. Я склонился над белым фарфором и начал сплёвывать остальные зубы.

Кровью испачкалась вся одежда. Форма лицея, эмблема на ней в виде цветка бессмертника. Штаны, ботинки, все рукава, вся грудь. Я с ног до головы был в алом, будто бы принял кровавый душ. Кончики волос тоже запачкались. Я не плакал. Не было сил. Только паника. Паника и привкус гнили во рту, помимо вкуса железа.

О, Хэллебор. Меня уже не спасти.

Случайно включилась музыка в телефоне. Кажется, я задел его. Тупые сенсорные экраны.

Never mind, turn back time. You’ll be fine, I will get left behind.

Забудь, поверни время вспять. Ты будешь в порядке, я же останусь позади.

Тут не было полотенец. Нечем вытереться. Да и смысл? Какой в этом смысл? Когда же я уже наконец сдохну, когда наконец прекратится эта мука?

Hold me, I’m too tight. Breathe the breath of life, so I can leave this world behind.

Держи меня, мне слишком тяжело. Вдыхай дыхание жизни, чтобы я смог оставить этот мир позади.

Я почувствовал движение во рту и снова сплюнул.

Червяк.

Или как там их называют. Этот паразит. Извиваясь, ускользнул внутрь раковины. Чёрт. Не успел прибить его.

Надеюсь, он сдохнет рано или поздно без доступа к пище. Впрочем, если он такой же, как и я…

А что, если он как раз таки такой же, как и я? Я ведь не пробовал испытать их бессмертие или смертность. Нет, полный бред. Какая разница, если мне уже не спастись?

It only hurts just once.

Больно только в самом начале.

Звук в наушниках стал громче. Отлично, сломался не только я, но и мой телефон.

Я смотрю на окровавленные зубы в раковине. Провожу языком внутри по ряду оставшихся зубов.

Остались клыки, как ни странно, а вот самых дальних, задних зубов – нет. О, они выпали с самым большим усилием и с самой жгучей болью… Нет, в детстве, при потере молочных, так больно никогда не было.

Сейчас же я жмурился и терял контроль от боли, только дотрагиваясь языком до пустых мест в дёснах.

Помимо клыков, уцелели передние зубы, как снизу, так и сверху. Я почувствовал, что мне снова больно…

И снова сплюнул.

Отлично. Минус ещё два.

Я услышал движение. Смотрю в сторону. Напротив двери стоит Коул. Ужас на лице. Непроницаемые волчьи глаза. Но паника читалась не в них – именно в выражении. Ну и морда.

Я сгрёб окровавленной ладонью все зубы. Кажется, теперь уж точно во рту остались только клыки.

Музыка заставляла меня не потерять сознание, потому что внезапно я ощутил непередаваемую слабость.

They’re only broken bones.

Это просто сломанные кости.

Коул увидел это и приоткрыл пошире дверь, давая мне выйти в коридор. Я побрел обратно в класс. Путь обратно был намного короче.

Все уставились на меня.

Учитель выронил из рук склянку с каким-то веществом. Он тоже смотрел на меня. Песня кончилась, но я помнил слова из неё наизусть.

Hide the hate inside.

Спрячь ненависть внутри.

Я улыбнулся им. Без зубов, естественно.

И развернулся.

Коэлло уже ждал меня, желая отвести в медпункт.

Волк

Как оказалось, пока лечили тело Олеана, забыли про зубы. Я заметил, что волосы у него тоже начали выпадать – а ещё заметил, что некоторые светлые пряди стали чёрными. Правда, вот насчёт связи цвета волос и болезни не уверен, может быть, это…

– Ты можешь уже идти.

Он говорил немного невнятно, так как ему ещё не вставили все зубы. Искусственные, разумеется. Несколько лет назад он ждал бы протезов около недели минимум, причём на каждый зуб по отдельности, но с солнцем пришла и научно-техническая революция, так что Олеану повезло. Потому что его последователи там уже с ума сходят. Вчера, например, кто-то пытался поджечь столовую – неудачно, к счастью, а потому его не отправили вслед за Джонатаном, просто посадили под арест на неделю. Но вот Август вполне неплохо заменял ла Бэйла, успокаивая людей, или скорее угрожая им.

«Не придумывай оправдания собственным слабостям, – говорил он парню, который пытался поджечь обеденный зал. – Ты отправляешься под арест не потому, что Олеан тебя попросил, а потому, что ты придурок. Скажи спасибо, что не в ящик Пандоры. Молись, чтобы ты никогда не попал туда. Хотя кто тебя услышит?»

Я вздрогнул, когда почувствовал на себе прожигающий и одновременно спокойный взгляд соседа. Нет. Не спокойный.

Пустой.

– Уйду уже скоро, не переживай. Я просто хочу проследить за тем, что тебе тут дают – не расценивай это так, будто бы мне приятно находиться с тобой в одной комнате.

Он издал звук, похожий на смешок, но не улыбнулся.

– Ладно.

И я правда изучал, что там врачи ему приносят. Вернее, медсестра. Для зубов ничего не давали, да и стоматологические операции проводили в другом кабинете, а лекарства не особо сменились с тех пор, как Олеану ставили капельницу, только теперь удвоили дозу. Сосед ещё больше стал похож на зомби.

– Когда тебе поставят последний зуб? У тебя ничего не болит? Нормально установили его там?

Он ответил кивком головы, не желая напрягаться сейчас для разговора. Впрочем, что я заметил в Олеане, так это то, что даже когда ему было невыносимо больно, он говорил больше, чем нормальные люди. Будто бы иногда ему было легче так не чувствовать горечь. Не уверен.

Наконец я встал и покинул палату, пожелав ему спокойной ночи.

Ни в чём для меня сейчас не было смысла, если я не смогу спасти этого человека.

Белый (?) Ворон

Не знаю, что они там устроили, пока я отлеживался в лазарете, но меня не выпускали. Прям-таки держали под замком, наблюдали. Да у меня и сил не было идти никуда – я либо не мог проснуться, либо не мог уснуть.

И порою, к великому несчастью, меня настигали воспоминания.

Солнечная улыбка и совершенно идеальные зубы, даже слегка пугающе неотразимые. Впрочем, они были не только белыми и ровными, но и достаточно крупными. Это делало улыбку Луки ещё более похожей на «голливудскую», или как это называли.

Нет, об этом нельзя думать. Это только делает меня слабее.

Я достал альбом, который принёс мне Эндрю. Он уже нарисовал внутри для меня один рисунок с цитатой:

«Всадник, кинь холодный взгляд на жизнь и на смерть – и скачи дальше».

Генрих Бёлль «Ирландский дневник».

Ирландский. Откуда родом Куины. Так мило с его стороны.

Да уж, вряд ли придётся защищать Эндрю с его-то способностями иллюзиониста и обращения видений в реальность, но с таким мягким характером, даже не то что мягким, а просто любящим людей, разве может он быть сильным в борьбе? Ведь любое сопротивление – это некий вид насилия. Разве может он, такой чуткий и спокойный, стать бойцом? Ну разумеется, нет. Он сражается с самим собой, со злом в людях – но своими, тихими способами.

Эндрю мог не быть бойцом, но он всё равно будет чертовски полезен.

Он будет полезен. Если я доживу. Если я просто доживу до того, как начну себя реализовывать.

Странно думать о таком бессмертному. Но в моём случае… всё очевидно.

Мне надо перестать думать. Я нарисую что-нибудь. Что-нибудь… Странно, получается Эндрю. Он в инвалидном кресле, как у Эстер. Лучше ему это не показывать. Он расстроится.

Я пишу какие-то слова. Пишу. Как обычно – просто захватываю одну мысль в своей голове и вывожу её на бумаге.

В палату стучатся. Я прикрываю альбом. Входит врач.

Светлые волосы, я бы сказал, почти золотистые. Огромное родимое пятно на левой стороне лица, глаза спрятаны под очками. Там, где пятно задевает волосы, они становятся совсем белыми, почти как у меня, но мои не настолько седые. Лет ему было около сорока, однако старым он не выглядел. Мудрость пережитых дней отражалась только в глазах и движениях – аккуратных, спокойных, даже умиротворяющих.

И всё же потрясное родимое пятно. Надо будет нарисовать лечащего врача.

Выбрит он правда сейчас был не идеально, но это было почти незаметно на бледноватом лице: только со стороны родимого пятна, где даже щетина росла седой. На мой взгляд, более или менее не раздражающим меня взрослым человеком в лицее был именно он. Пускай этот взрослый и бессмысленно накачивал меня тонной лекарств, чтобы мне не было настолько плохо… однако лучше не становилось – я просто будто был по ту сторону вселенной, в трансе.

Он начал задавать стандартные вопросы о моём самочувствии. Осмотрел меня. Руки у него были ухоженные, как у многих врачей.

Я вздрогнул от очередного воспоминания. Лука ведь учился на медицинском. У него были такие же изящные пальцы – только намного моложе.

К чёрту его. И почему я начал вспоминать этого идиота конкретно сейчас, когда я лежал один в палате и ни на что не мог отвлечься, кроме своих же сводящих с ума мыслей?

Молча кивнув, доктор отвернулся, выходя из палаты. Я, поздно сообразив, крикнул вслед:

– Всё нормально?

– Пока – да.

Ох уж эти врачи. «Пока». Вот уж точно, что «пока».

Спустя несколько минут он вернулся, велел мне надевать обувь и отправляться за ним в кабинет, где было нужное оборудование для стоматологических операций.

Всё, сейчас – последний зуб. Я торчу тут уже две недели, две проклятые недели. Впрочем, мне повезло – мог бы и месяц наслаждаться жизнью в компании медсестры и врача.

И будут все мои зубы на месте.

Разумеется, они позвонили моим родителям. Сказали, что они могут поставить мне новые зубы, искусственные, но самый дешёвый вариант, а такой вряд ли особо будет идти мне на пользу. Бедный отец, он точно не был в восторге от подобной суммы, несмотря на его вечное внешнее спокойствие.

Итак, скоро я буду свободен. Меня всё ещё будут пичкать лекарствами, но уже за пределами лазарета. Что не могло не радовать.

И вот наконец я находился у себя в комнате. Коул что-то писал у себя за столом. Он не особо обрадовался моей выписке – считал, что я должен оставаться там под капельницей. Ну, что же, может, так было бы лучше для моего физического самочувствия, но морально я бы уже точно свихнулся, проведи на койке хоть ещё один день.

Конечно, в основном я спал. Пытался читать, но от занятий всё ещё был освобожден, а даже если нет, вряд ли врач побежит говорить об этом всем учителям. Ему, кажется, было на всё наплевать в этой жизни, не считая работы.

Ближе к вечеру после моей выписки в дверь постучали. Видимо, Коул тоже не бегал говорить всем о том, что теперь я безжизненно валяюсь не в лазарете, а в комнате. Так что Эндрю, заглянув к нам, улыбнулся одними глазами, сказал, что скоро вернётся, и спустя минут пятнадцать уже стоял в дверях вместе с, кто бы мог подумать, Августом Сорокиным.

Биовампир выглядел недовольным. Он смешно наморщил нос, заходя к нам.

– От тебя несет болезнью, – сказал он, держа руки в карманах толстовки. – Я ощущаю ауры людей, а не только высасываю их жизненные силы, и твоя сейчас – полный отстой.

Эндрю как-то неодобрительно посмотрел на Августа, качая головой. Впрочем, по его спокойному выражению лица было трудно что-то понять.

– Август, ты должен рассказать Олеану, что ты сделал.

Кажется, Сорокин удивился. Он вопросительно выгнул бровь, что выглядело довольно эффектно – брови у него были очень густые, и перевёл взгляд на меня.

– Я просто пытался не дать людям забыть о наших мечтах. О революции, так это назовем. Прекрасное, красивое слово, пахнет старыми книгами и…

– И кровью, – закончил Эндрю, пускай я не был уверен, действительно ли хотел назвать Август именно это слово. Но Куин-старший был в этом уверен. – Ты должен… вы оба должны прекратить это. Я понимаю, что со стороны директора бесчеловечно отдавать учеников неизвестно куда и зачем, но пока мы всё не узнаем, действительно не узнаем, нам ничего не видать. И… – его тихий голос стал ещё тише, осторожнее, будто бы Эндрю о чём-то знал или догадывался. – И этот пожар. Вы думаете, это всё просто так? Вы оба, оба знаете нечто. Ох, Олеан, прости… тебе было плохо, и я не хотел поднимать эту тему, но об этом стоит побеседовать, раз тебе немножко получше. Потому что ты себя совсем угробишь и Августа тоже, всех! Посмотри на него, – это тоже ко мне. Он аккуратно взял Сорокина за локоть и повернул ко мне лицом. Длинные чёрные волосы прикрывали до сих пор не зажившие синяки и кровоподтеки на лице. Я удивился. Не зажило за две и даже больше недели? Как же они его избили… Август нахмурился и отвернул лицо.

– Ты видишь? – в хриплом голосе Дрю было слышно отчаяние. Он будто задыхался. – Тебе не больно?

Эндрю Куин редко бросался такими словами, как «боль». И редко спрашивал, потому что ненавидел лезть в чужие мысли, дела, чувства. Но сейчас… до чего же ему было не плевать на нас всех. На меня, на Сорокина, да даже на любого незнакомца из этого чертового лицея.

Я понимал его. Мне было больно. За всех них. За всех невинных…

Но что я мог поделать?

Я сел на кровати. Закружилась голова, но я не обратил на это особого внимания. Так часто бывает у всех.

– Именно потому, что вижу – и вижу всё, Эндрю, – я и поступаю так. Мы должны оказать сопротивление. Наша жизнь… она будет не то что жалкой, я бы с этим смирился, но нет, она будет хуже, чем жалкой или ничтожной. Её не будет вообще. Чего ты боишься больше всего, Эндрю? То, чего ты боишься, не сравнится с тем, на что нас, возможно, обрекут. Стать топливом, чтобы жили другие…

Эндрю всё ещё держался за локоть Августа, как утопающий держится за спасательный круг. Его губы слегка дрожали.

– Вот именно, что возможно, Олеан. Возможно. Пойми же, мы не знаем ровным счётом ничего об их планах. Да, Дэмиан слышал про это устройство, которое сможет функционировать только на аномальной энергии бессмертных, но как именно оно работает? Быть может, мы не будем никакими рабами и уж тем более топливом. Может быть, мы будем героями или, по крайней мере, поможем другим ими стать.

Незаметно для всех из-за шторы показался Коул. Он смотрел на Августа, а тот, почувствовав это, покосился на него.

– Дрю прав, – негромко признал Сорокин. Я смерил его непонимающим взглядом. А он продолжал смотреть на соседа. – И у нас есть способ всё узнать. Ты, кажется, Коэлло, верно? И ты только что прочитал мои мысли по поводу того, что мне нравятся Сашины волосы.

Коул прикрыл глаза, пожав плечами. Это, видимо, означало «да».

– Так ты почувствовал. Я не совсем читаю мысли… Просто могу порою получать нужную мне информацию. Ты сейчас думал об этом, потому что волосы Александры и Олеана похожи по цвету. Вот я и наткнулся на сказанную тобой фразу по отношению к твоей подруге, которую твой мозг, услышав в реальности, запомнил как простую информацию.

– Короче говоря, ты киборг, читающий мысли. Мы поняли.

Коул перевёл взгляд на меня.

– Можно и так сказать.

Август наконец выбрался из мёртвой хватки Куина-старшего и спокойным, но явно предупреждающим об опасности тоном подытожил:

– Ещё раз так сделаешь – будешь валяться в лазарете сам. И намного дольше двух недель. Абсолютно без сил.

Коул вскинул руки в примирительном жесте.

– Просто тестирую свои способности! Извини.

Эндрю устало вздохнул.

– Ладно. Раз вы так хотите… Ладно. Может быть, вы узнаете что-то полезное, вторгаясь в чужие жизни, в дела учителей и Сов. Пожалуйста.

Я же снова лёг в постель.

– Наш маленький волчонок Коэлло, кажется, отрастил клыки. Как бы волчонок не вырос в настоящего матёрого волка.

Коул выпроводил гостей вон, стараясь не слушать их тихий спор между собой, и закрыл дверь.

– Отдыхай, Олеан.

Я кивнул.

– Знаешь, Коул, чего-то в этой комнате не хватает.

– Запаха табака? – предположил он.

Я, поразившись, кивнул.

И правда. Я не курил больше двух недель. Совсем.

И мне не особо-то и хотелось.

– Надо же. Смерть отучает от курения. Вот так забава. Пожалуй, надо рассказать людям – пусть пишут на пачках: «Курение вызывает смерть, а смерть курение не вызывает». Что я только что сказал…

– Тебе точно надо поспать.

– Пожалуй.

Я посмотрел в окно, не вставая с кровати. С этого ракурса было видно мало, но всё же кое-что было ясным: звёзды в тёмном небе.

Я прикрыл глаза.

Хотелось бы мне сейчас быть кем-то другим. Чем-то другим, в другой вселенной, где всё хорошо. Но, скорее всего, такой вселенной просто нет. Точно не для Олеандра ла Бэйла.

Да и для Коэлло Хэллебора – тоже.

Волк

Быть одиноким порою легче. Нет, несомненно, очень больно и печально не иметь близких людей, друзей. Так что стоит уточнить: быть одиноким порою легче, чем, побывав одиноким, перестать им быть, а после снова оказаться в холоде пустой комнаты.

В этом и заключается тяжесть крепких и близких дружеских отношений: если ты слишком привязался, нити режут тебе пальцы и горло, потом остаются шрамы, даже когда эти нити рвутся.

И сближаться с кем-либо после потери становится невыносимо трудно, и ты думаешь: а не кончится ли всё так же?

В большинстве случаев так и происходит.

Впрочем, может быть, так было только у меня.

Я никогда не имел настоящих друзей. Всё было настолько в этом плане безнадёжно, что я начал сомневаться, существует ли это вообще. Такое понятие, как дружба, наука объяснить не в силах, и порою я думаю, что раз это не под силу ей, мне и пытаться не стоит, и даже время тратить на подобные переживания.

Но я просто не мог запретить себе чувствовать.

А потому я не знал, есть ли смысл в этих самых друзьях, никогда. И, кажется, не я один.

О друзьях не знал и Олеан. Это моё предположение, но… от него всегда так веет одиночеством. В каждом его движении чувствуется эта усиленно подавляемая зажатость; зажатость, присущая людям, которые смогли перебороть своё нежелание общаться. Но следы остаются. Следы остаются всегда.

Я же социофобом никогда не был. Но и не был больно падким на прогулки, бессмысленную болтовню. Кто-то даже порою называл меня человеком, которому нравится болтать с другими, быть принятым в обществе – так думал Олеан со своей точки зрения бывшего социофоба, но я никогда не считал себя душой компании. Таким мог быть, скорее, Генри, и то не совсем, просто шутник он неплохой, но…

Кстати, что там с Генри…

Стоп. Так вот. Забавно было видеть Олеана в роли стоящего перед публикой маленького диктатора. Олеана, который всё же испытывал сомнения, несмотря на вымученную уверенность в себе. У него могли трястись колени, пускай этого не замечал никто, глядя снизу вверх на сцену, его могла охватывать паника, но он всё это терпел.

Потому что выбора не было.

Не было выбора. И сколько же всего он уже натерпелся, раз убил в себе свой страх перед обществом, притом умудряясь выглядеть не тихой и мирной серой мышью, а загадочным, не от мира сего, человеком?

И всё же внутри Олеана жило слишком много боли, злости, горечи и потерянности, чтобы быть пустым местом.

Чёрная дыра – это не «ничего». Чёрная дыра – это «всё».

И это «всё» было моим другом. Или его подобием. Я не уверен, можно ли назвать так человека, который назло тебе постоянно повторяет твоё полное имя, человека, который пару раз тебя убивал… Пару раз в рамках игры и один раз покусившись на твою жизнь уже основательно.

Я прикоснулся к горлу ладонью, вспоминая тот отвратительный момент.

Даже если он был просто моим соседом по комнате, он оставался живым человеком. Человеком, который, грубо говоря, заменил мне здесь семью. Хотя родные на самом-то деле и семьей мне никогда не были.

Я отошёл от окна, вырывая себя из глубоких раздумий.

Стояла ночь. Холодно. Пора было будить ла Бэйла. Думаю, он уже достаточно отдохнул.

– Олеан, просыпайся, – я подобрался к его кровати и потряс за плечо. Он недовольно застонал и поморщился. Спустя какое-то время мне удалось заставить соседа разлепить глаза.

– Что за чёрт?

– Я не чёрт, я волк, забыл? И да. Умывайся и одевайся, мне нужна твоя помощь.

– Никуда не пойду, пока не скажешь зачем.

– Ладно. Тебе надо будет снова открыть свой теневой портал, или как это лучше назвать. Потому что мы отправляемся за лекарством.

Он уставился на меня. Я же взмахнул рукой, побуждая к действию, а Олеан, молча оттолкнув меня в сторону, слез с кровати, медленно направляясь в ванную.

У него на секунду подкосились ноги, но он устоял, схватившись за ручку. Выпрямившись, он скрылся за дверью.

Вот и началась моя маленькая авантюра.

* * *

– Ну так и в чём твоя проблема?

Я пожал плечами.

– В чём твоя проблема, Олеан? Итак, излагаю свой план…

Пока сосед был в ванной, я сбегал и разбудил Эндрю и Дэмиана. Сейчас они стояли передо мной сонные и недовольные. Эндрю, вернее, был сонным, а Дэмиан, кажется, только пытался уснуть, когда я постучался, но не спал.

Тем не менее они нужны были для подстраховки.

– Итак. Нам необходимо проникнуть в лабораторию в Женеве. Мы…

– Лабораторию? Ты серьёзно?

– Тихо, – прикрикнул я на Дэмиана. Он замолчал, смерив меня при этом ненавидящим взглядом. – Мы должны попробовать сделать лекарство для Олеана. Эта лаборатория не самая охраняемая в мире, но в ней, по моим расчётам, есть всё необходимое. Видимо, именно учёный из Швейцарии открыл это лекарство, по крайней мере его разработка сейчас находится там, и, кажется, у меня появились некоторые мысли на этот счет.

Ла Бэйл саркастично приподнял бровь, но всё же приглашающе махнул рукой, давая знак продолжать.

– Я думаю то, что Олеан был заражён паразитом в состоянии бессмертия, из-за чего черви тоже его обрели, не значит, что их нельзя убить, не лишившись пациента. Представьте себе обычный случай: да, крысиный яд может убить человека, но смертельная доза сильно превышает ту, которой можно было бы умертвить одну крысу. То есть, взяв, к примеру, немного яда, мы убьем как минимум две крысы, а человек получит максимум небольшие побочные эффекты. Так же и с паразитами – это в принципе часть медицины: первый препарат устраняет недомогание, но может вызывать другое, в силу того, что лекарство очень мощное. Однако новое недомогание можно устранить вторым средством, и так далее. Потому врачи часто и прописывают сразу несколько препаратов – одно, чтобы исцелить недуг, а второе, чтобы устранить последствия лекарства. И я предположил… Если вводить вакцину порциями, а не всё сразу – вполне может статься, что черви будут раз за разом умирать и не будут размножаться, так как лекарство всё время остается в крови, и пускай Олеану может быть нехорошо, он не умрёт. В смысле окончательно. Не погибнет навсегда.

Дрю смотрел на меня с легкой тенью неуверенной улыбки. Дэмиан таращился как на идиота. Олеан поглядывал с несвойственным ему выражением – неуверенностью и задумчивостью. Впрочем, о чём это я: такое выражение как раз таки было ему очень свойственно. Просто я давно подобного не замечал, видя только его помешательство на революции, а после – болезнь.

– Что ж. Ты и правда псих, Коэлло Хэллебор. Но мне нравится мысль о том, что мы взломаем крутую лабораторию в Швейцарии. Тем более я устал сидеть в четырёх стенах, не выходя даже за пределы лицея.

Куины молчали, начав переглядываться. Кажется, они оба были не уверены в том, всё ли у нас с моим соседом в порядке с мозгами. Я решил дать им подумать, снова посмотрев на Олеана.

Он выглядел усталым. Синяки под глазами начинали действительно пугать. Сами глаза покраснели. Кожа посерела. Он был будто бы призраком или зомби. Или и тем и тем. Призраком зомби.

Его чёрные глаза будто бы снова были серыми… И всё же, отчего они потемнели? Последствия его силы?

Сила…

– Олеан… – я видел, что у него снова слегка дрожали колени от усталости. Заметив, что я смотрю на его ноги, он сел на стул, заставив их перестать трястись. – Если ты всё ещё слаб…

Он поморщился, поведя плечом. Это жест заменил привычку отмахиваться, как от мухи, – так Олеан экономил силы, да и просто лучше скрывал раздражение.

– Я всегда был слабым, – тихо произнёс он так, чтобы слышал только я, пока Куины отошли в сторону к окну, о чём-то тихо переговариваясь. – Просто очень хорошо притворяюсь.

Я отрицательно помотал головой.

– Сомневаюсь, Олеан. Ты просто ставишь себе слишком завышенные цели. Ты – сильный человек, который способен на многое. Но только сейчас… ты болен. И тебе надо подумать объективно: действовать теперь или подождать. Потому что лаборатория никуда не убежит, я просто… – я повысил голос, также обращаясь к Куинам. – Беспокоюсь за ухудшение твоего состояния. Если мы промедлим ещё хотя бы день – всё может измениться и уже ничего нельзя будет исправить.

Он согласно кивнул.

– Я готов, Хэллебор. Прекрати ныть о моём здоровье и скажи, как нам попасть туда.

Он встал со стула, начав одеваться. Теперь на нём была длинная чёрная куртка с каким-то фирменным знаком на плече и нашивкой в виде черепа на другом. Ботинки – тёмно-коричневые, с застёжками-молниями, на высокой подошве. В них он был почти с меня ростом.

Куины тоже наконец взяли свои куртки со стульев, на которые их бросили, и начали одеваться. Я изложил план:

– Эндрю будет ответственен за камеры. Ты иллюзионист – а значит, без проблем заменишь изображение на компьютерах и мониторах, верно?

Он задумался.

– Я могу скрыть нас от посторонних глаз и камер, оставив вид пустого коридора или комнаты. Так что, думаю, может сработать…

Я кивнул.

– Отлично. Я смогу взломать замок – правда для этого понадобится вырубить одного сотрудника. Тут уже в дело вступит Дэмиан. Мне надо будет узнать из потока информации в сознании лаборанта код для дверей и что ещё нужно, зависит от уровня защиты лаборатории. Ну а Олеан…

– Хэллебор, я могу просто перенести нас внутрь.

– Твою… Точно. Только вот я подумал, что там наверняка стоит защита от бессмертных – как и у нас в лицее стоит на некоторых кабинетах и комнатах учителей… Ну, я автоматически и решил, что там тоже такая есть. Ты так не считаешь?

Он посмотрел в окно.

– Хм… Мне кажется, если это не тюрьма бессмертных и не комната нашего дорогого учителя – вряд ли там стоит защита.

– А как же преступники, которых ты упоминал? Они наверняка пытались проникнуть в лаборатории, так что учёные должны были что-то предпринять, установить аномальный барьер.

– А кто им позволит? Всех бессмертных либо Совы вербуют, либо отправляют на остров. Откуда там взяться бессмертным учёным, способным ставить барьеры?

Я почесал запястье.

– Короче, непонятно. Давайте прибудем туда и посмотрим, что да как.

– А если мы попробуем проникнуть с помощью Олеана, а там будет стоять барьер, и мы на том и попадёмся? Например, какая-нибудь аномальная сигнализация включится, – предположил Дэмиан.

Я ухмыльнулся, прыснув в кулак со смеху, хотя сейчас было не до веселья. Тут же откашлявшись, я кивнул:

– Аномальных сигнализаций ещё не изобрели, но охрана наверняка заметит изменения в защитном барьере. Они же не идиоты.

Куин-младший пожал плечами. Шрамы на его лице наверняка выглядели ещё более ужасными. Я в который раз задумался, нельзя ли как-то эти шрамы убрать… но ответ очевиден: нет. Разве что с помощью пластической операции. Но Дэмиан, скорее всего, отказался бы от этой возможности, даже бесплатно.

– В общем, чтобы не рисковать, проберёмся варварским путём. Ну а дальше – посмотрим. Насколько я знаю, таких способностей, как у Олеана, ни у кого нет. Наша аномальная магия вообще индивидуальна. Вряд ли существуют двое бессмертных с одинаковой силой.

Я закрыл рот, понимая, что мне тоже стоит одеться. Накинув свою куртку и схватив перчатки, я смерил Олеана недовольным взглядом.

– А шапку надеть забыл?

Он раздражённо фыркнул.

– У меня капюшон.

– Ты просто невыносим, Олеандр ла Бэйл.

– От такого слышу, Коэлло Хэллебор.

Дэмиан высунул язык, демонстрируя отвращение.

– Давайте вы будете обмениваться комплиментами после нашей анархической вылазки, а сейчас…

– Ты прав, – ответив Дэмиану, я посмотрел на Олеана. Он кивнул в ответ.

– Ладно. Сначала идём мы с Хэллебором, потому как он знает, куда нам отправляться. Я могу промахнуться, так как лично не был возле этой лаборатории, но представление о нужных… нужных данных, вроде вида местности, позволяет моему мозгу лучше сориентироваться. Не знаю, часть способностей. Тьма сама направляет меня. Очень забавно, учитывая, что на деле-то у меня полный топографический кретинизм. Аномалия.

Я хмыкнул.

– Аномалия.

– Мы все тут аномалии, – вставил Дэмиан.

Он протянул мне руку.

– Ну берись, спаситель мира. Только за локоть – мне не нравится контактировать с людьми. В прошлый раз я сделал исключение, у тебя был траур, как-никак…

– Больно мне хочется прикасаться к твоей ледяной мёртвой руке, зомби.

– Киборг.

Дэмиан демонстративно застонал-завыл, как медведь, закатив глаза.

Я улыбнулся и взял Олеана за локоть, крепко вцепившись. Спустя мгновение мы шагнули во тьму.

Каждый раз, пребывая тут, я будто бы терял смысл жизни. Я забывал, куда я направляюсь и почему я здесь, меня окутывал не то что холод, а глубинная пустота, освобождение от всего сущего, спокойствие и такое приятное, манящее одиночество… смерти?

Нет, смерть иная. Она болезненная. От неё хочется скорее избавиться и очутиться… здесь.

– Олеан, как ты это терпишь? Как ты не заблудишься в этом прекрасном вакууме пустоты…

– Это не пустота, – не знаю, кажется, будто бы пролетела вечность и мгновение разом. Мы оказались в каком-то лесу. – Чёрт.

Ла Бэйл склонил голову, схватившись за лоб ладонью. Я заметил кровь на земле, она капала с его лица.

– Это… не пустота. Тьма – это бесконечность и отсутствие чего-либо. Тьма – это начало всего. Это то, что было до начала существования вселенной. Погружаясь во тьму, мы переносимся на столько лет назад, что такому числу даже названия ещё не придумали. Мы окунаемся в иной мир. Мир, который существует в любом другом измерении, мир, который вечен и который непоколебим. Тьма выше рая или ада, по крайней мере хотя бы тем, что я точно знаю – она существует…

Он вытер кровь со рта рукавом.

– Не туда переместились. Но близко. Как мне кажется. Сосредоточься на местности, Хэллебор. Представь лабораторию так, будто ты там уже находишься. Вообрази, будто ты там был, будто это хорошо знакомое тебе место…

И я представил. И мы снова оказались во тьме. В этой бесконечности, сотканной из тысячи теней всех вообразимых миров и вещей, из знаний и незнания, из боли и счастья. Не знаю точно, из чего состоит тьма. Это интересный научный вопрос.

Наука? Что такое наука?

Как же тут хорошо. Я не совсем понимаю значение этого слова, но мои мысли легко плывут по течению, почти растворяясь в темноте и исчезая бесследно…

– Попал! – он ухмыльнулся, но тут же покачнулся и рухнул наземь. Я очнулся от дурманящего влияния мира ла Бэйла и, встрепенувшись, бросился к нему.

– Ол? Олеан? Тебе совсем хреново?

Из его рта текла кровь. И из носа. Я вспомнил, как и у меня так же шла кровь от перенапряжения после использования аномальной силы – так что сейчас Олеан явно испытывал примерно то же самое, только в несколько раз хуже. Я положил его голову к себе на колени, не слушая возражений, достал из рюкзака, который захватил с собой, бутылку воды и заставил его отпить. А потом, достав платок, протянул его соседу, чтобы он остановил кровь.

– Тебе нельзя возвращаться за Дэмианом и Эндрю. Это тебя совсем измотает. Ты не сможешь вернуть нас всех обратно, а если заметят наше отсутствие, все четверо окажемся в тюрьме для бессмертных. Оттуда-то точно никаких выходов нет, даже с твоими силами.

Он кивнул.

– Ладно. И как ты предлагаешь нам проникнуть внутрь без их помощи? Без иллюзий Эндрю?

Я почувствовал, как у меня начинает болеть голова. Но больше всего меня беспокоило состояние Олеана. Он явно был в ужасной форме. Как бы его совсем в гроб не свести.

– Твоим способом. Рискнём и просто переместимся внутрь.

Он убрал платок от носа, испачкав кровью всё лицо, и уставился на меня, как на полного кретина.

– И какой в этом смысл? Я всё равно тогда… Хотя погоди… Да, ты прав. Если бы я вернулся за Куинами, всё равно потом пришлось бы два или три раза перемещаться, потому что в моём состоянии я не могу перенести сразу троих, и мне бы просто не хватило сил. В итоге кто-то остался бы здесь. Один. М-да. Хреново.

Он привстал, после поднялся на ноги и огляделся.

– Удивительно. Тут идти совсем близко, скоро уже будем там, и отсюда нас совсем не видно, даже если охрана и смотрит на эти улицы для простых смертных… Тут же просто жилой квартал, да? Классная лаборатория.

– Я думаю, это лаборатория-больница. Что-то вроде лаборатории, где изготавливают новые виды медицинского оборудования, роботов для операций, например, и, собственно, сами лекарства. Так что вполне возможно, что там обслуживают людей. В общем, как в обычных больницах, так что понятное дело, что находится лаборатория не в глуши.

– Спасибо на том, что ночью тут хотя бы людей нет. Очень радует.

– Пойдём.

И мы направились вперёд.

Белый (?) Ворон

Женева чем-то напоминала мне Колчестер. Такие же старые улочки, хотя, разумеется, различный стиль архитектуры Англии и Швейцарии был заметен невооруженным взглядом. Но мне здесь нравилось. По бокам дороги лежал снег – совсем немного, не то что на нашем острове, а темнота меня успокаивала.

Я родился в Колчестере. Он был моим домом. И сейчас я очень хотел вернуться туда. А ещё было бы здорово поехать в Уэльс. Тишина, красота и спокойствие. В своё время мы с родителями часто ездили в Уэльс – времени путешествие занимает всего часов пять, если не меньше.

Мы шли по аллее внизу улицы. Сама больница-лаборатория находилась чуть выше – за деревьями по бокам дороги было видно здание. Стояли скамейки. Около четырёх утра – темно и ни души.

Коул шёл чуть позади – видимо, боялся, как бы я не вырубился за его спиной. Но было терпимо: по крайней мере, я не чувствовал себя так, будто прямо сейчас провалюсь во тьму и никогда больше не выберусь. Просто болела голова: так, будто бы тысячи ультразвуковых сигналов звенели в каждом ухе, давя на психику.

Но постепенно мы приближались к лаборатории. Оставалось только оценить обстановку, посмотреть, нет ли внутри кого-то ещё помимо охраны, рассчитать, как в итоге пробраться внутрь. В целом это должно было быть легче, чем переместиться в Женеву с острова – совсем недалеко же.

Подойдя ближе, Коул быстро перечислил, что мы имеем. Он снова погрузился в свой этот киборгский транс – видимо, пытался считать информацию не с человека, а непосредственно со здания, и у него что-то даже получалось.

– Внутри немного людей… странно… даже будто бы улавливаю нечто знакомое. Но это не важно: важно то, что все люди в лаборатории – охранники. Врачей и учёных нет. Невероятно чисто. Однако… Хочу попросить тебя перемещаться по теням как можно быстрее – чтобы мы попали в коридор, а оттуда сразу в нужный кабинет. Я его найду. Нужное отделение. Давай, – он взял меня за локоть. Я шмыгнул носом, но, найдя более густую тень под кроной деревьев, шагнул в неё, увлекая Хэллебора за собой.

Приятно было находиться здесь. Жаль, что чем дольше пребываешь в тенях, тем больше вероятность раствориться в них насовсем.

Выйдя из темноты, мы оказались в здании.

Отлично. Никаких защитных барьеров. Значит, на эту лабораторию всё же никто не нападал. Я действительно был единственным бессмертным, который умудрился подцепить этих паразитов. Так что никому, кроме меня, это лекарство и не может понадобиться.

– Отлично. Погоди, надо проникнуть в архив, посмотреть, что там да как с этим ядом для червей, какой сотрудник сейчас им занимается…

– Некогда, – я отрицательно покачал головой. – Тут ведь рано начинают работать. Искать ещё архивы твои… Просто снова считай информацию и найди нужное отделение.

Коул нахмурился.

– Я попробую, но получать сведения непосредственно со здания сложнее, чем вытаскивать их из головы человека. Строение ведь не может думать. Но я попытаюсь.

Он закрыл глаза и сосредоточился. Я внимательно наблюдал, но посчитав, что лучше не отвлекать человека, отвернулся, оглядывая коридоры. Я посмотрел наверх – даже камер нет. А, неправда, вон там, в конце, за углом…

Я схватил Хэллебора за предплечье и придавил к стене, прижимаясь и сам, и снова призвал тьму. Она окутала нас, скрывая от камер. Я выдохнул. Коул вытирал кровь, текущую из носа. Я только сейчас это заметил.

– Получилось. Камеры, да? Я забыл о них, думая обо всём здании в целом… Короче, мне удалось примерно понять планировку лаборатории. Мы просто пройдем по коридорам, скрываясь в твоих тенях, ну а когда найдём нужную дверь, я уверен, ты сможешь переместить нас за неё.

Я снова кивнул.

– Без проблем. Показывай, киборг.

И мы двинулись по коридору. Хэллебор осторожно шёл впереди, стараясь держаться ближе ко мне и моим теням, которые окутывали нас с головой. Холодно, но надёжно. Если кто-то следит за камерами в такой час, он либо не заметит, либо примет сгусток тьмы в углу экрана за глюк системы или свой собственный.

– Так… тут направо, кажется. Лабиринт, а не больница. Они все такие на самом деле, на мой взгляд…

Я молча с ним согласился, стараясь концентрироваться на тьме. Кончики пальцев еле заметно почернели, пульс замедлился, вены стали сине-чёрными на бледных запястьях. Вряд ли это могло означать что-то хорошее, но я старался сохранить как можно больше сил, а потому молчал и не обращал внимания на проявление симптомов.

– Стоп. Вот. Здесь. Ты посмотри на это – железная дверь. Как в тюрьму какую-то. Эх, любимые мои лаборатории.

Я снова промолчал. Сосредоточившись, я грубо схватил локоть Коула и снова погрузил нас в тень, очутившись в мире тьмы. Невероятно звучит.

Просто переместиться за дверь. Это нетрудно.

Проблема в том, что порою я не понимал, как действуют мои прогулки по теням. Может, стоит создать тоннель, подобный тому, какой я сделал во время пожара? Нет, слишком много сил. Впрочем…

Я протянул руку вперёд, стараясь воссоздать то, что уже делал. Только теперь тоннель мне держать надо намного короче, да и ситуация не такая экстренная.

Я представил, как вместо двери, которую мы только что видели, образуется пустота, подобная чёрной дыре. Только если у той нет начала и конца, у нашей было и то, и другое. Я просто создал дверь из тьмы посреди другой двери: двери, которую нам было открыть необычным способом.

Теневые тоннели. Так я прозвал их про себя. Вполне исчерпывающее название.

Кажется, у меня что-то течёт из глаз. Слёзы? Нет. Кровь. Прекрасно.

Я сморгнул её и расширил тоннель до нужных мне размеров. Коул посмотрел на меня своими волчьими глазами и кивнул. Он уже более-менее неплохо соображал внутри тени. Я пропихнул его вперед и прыгнул следом – прыгнул, потому что расстояние было маленькое, а у меня не оставалось сил на поддержание тоннеля. Всё же болезнь никого не красит.

Мы проникли внутрь. За железной дверью оказались ещё несколько дверей – и все вели в разные стороны. Коул уверенно зашагал вперёд, к самой дальней.

Даже не глядя на надпись на двери, он потянулся и нажал на ручку. И дверь подчинилась.

– Не заперто? – кажется, он был удивлён. – Вот это пренебрежение…

Я насторожился. Мы переглянулись.

Перешли на ещё более тихий шёпот.

– Думаешь, там кто-то есть?

– Кажется, я вижу свет за углом, вот там. Вряд ли их много… Но раз уж пришли, что теперь? Назад?

Коул чертыхнулся и попытался тихо затворить за собой дверь, но раздался чужой голос, уставший и сонный, даже хрипловатый, совершенно незнакомый:

– Уолтер, это вы? Я же сказал: всё в порядке. Я уже собирался уходить домой.

Что-то внутри дёрнулось.

Ага, значит, засиживается допоздна.

Коул поражённо пялился в сторону источника света и звука. На этот раз он сам схватил меня за локоть, требуя скрыть нас в тени.

Но что-то меня остановило.

Обладатель хриплого голоса вышел из-за угла. Я не успел ничего сделать, так как не сразу различил в полутьме черты лица незнакомца, но быстро привык к сумраку и смотрел на человека, не веря самому себе.

– Лука?

– Брат?

Я покосился на Коула. Он тоже посмотрел на меня. От удивления его волчьи глаза пугающе сузились, отчего он стал похож на хищника.

Мы снова перевели взгляд на парня, который смотрел на нас с не менее поражённым выражением. Его лицо побледнело, что в контрасте с тёмными вьющимися волосами и тёмными бровями выглядело ещё более жалко. Под глазами – тёмные мешки, белый халат врача запачкан чем-то вроде кофе.

Нет, совсем не тот голос. Такой уставший… Я просто обознался. Но… «брат»? Почему…

Так я думал до тех пор, пока парень не заговорил, оправившись от ужаса. Теперь я не сомневался – это был тот самый голос, который я сравнивал с музыкой и журчанием ручья, просто он был уставшим и даже чуточку простывшим.

Кажется, Коул в своей догадке тоже не усомнился.

– Что… вы… что вы здесь оба забыли? Чёрт. Я схожу с ума? Чёрт-чёрт-чёрт… – он схватился за голову, жмурясь и ероша волосы. Несмотря на усталость и неопрятность, вихры его по обыкновению были чистыми, и я даже отсюда чувствовал исходящий от него аромат цветов, но сейчас к нему примешивался ещё и запах лекарств.

«Брат».

Я вспомнил, кто однажды привиделся мне в Коуле.

Совсем недавно.

Вчера.

«Лука».

Кажется, Коул, всё осознав, был в ярости. Он перестал шептать и повысил голос, но не так, чтобы нас услышал кто-то ещё.

– Ты исчез, даже не закончив университет. Мне было четырнадцать лет. Четырнадцать! Как ты мог бросить… нашу семью. Ты… почему ты… Ты… Да что ты тут забыл? Неужели ты сбежал от нас именно сюда?

Лука, кажется, наконец осознал реальность происходящего. Я положил руку на плечо соседа.

– Он сбежал в Англию, Коул. Я знаю его. Он был моим… другом.

Хэллебор уставился на меня ещё более поражённо.

– Не может быть.

Но могло. Могло.

Лука смотрел на нас с полным отчаянием.

Так вот оно что. Он скрывал от меня своё имя, потому что он был беглецом из собственной семьи. Боялся, что я узнаю. А ведь я мог. Он действительно мне не доверял.

Ещё один Хэллебор…

– Коул, Коул… Я только недавно узнал, что ты… что ты бессмертен. Отец дозвонился до меня. Сказал о матери. О тебе. И повесил трубку. Ха-ха… – он начал тихо, но весьма истерично посмеиваться. – Я даже не мог подумать, что вы с… с Олли… знакомы… ха-ха…

Коул изумлённо выгнул бровь, глядя на меня после этого «Олли». Я нахмурился.

– Не называй меня так.

– Это просто невозможно! Это судьба! Ха-ха-ха… Это невероятно…

Сосед выбежал вперёд и схватил брата за грудки.

– Ты полный кретин. Что. Ты. Здесь. ЗАБЫЛ?

Я стоял на месте. Ненависть и боль Коула в данный момент обездвижили даже меня. На секунду мне показалось, что в глазах волка стоят слёзы, но это было не так. В них бушевала только буря. Гроза.

Лука даже не пытался сопротивляться. Он потерянно и с истеричной улыбкой смотрел вбок. Коул потряс его снова, требуя ответа.

– Ну что же… Раз судьба… Я всё вам расскажу, младший брат и… и Ол… Олеан. Ха-ха. Невероятно. Невер…

– Заткнись, – это произнёс уже я. – Я вроде как говорил тебе не работать по ночам. Тем более в стране, в которой ты, по сути, не числишься гражданином… Как?

– Командировка. Меня отправили сюда по моей просьбе. Я… это я занимаюсь лекарством от твоей болезни, Олеан. Это я.

Коул медленно отпустил Луку.

Я смотрел на парня во все глаза. Сейчас ему было около двадцати-двадцати одного. Старше меня на четыре года. Выглядел он на восемнадцать.

– Это… ты?

Лука смотрел на младшего брата. Они были почти одного роста, но всё же Лука несколько выше. Я смотрел на них.

Да, они похожи. И такие разные…

Глаза цвета волчьего одиночества и лесных нимф.

Совершенно разные.

И совершенно невозможно, чтобы на свете случались такие совпадения. Ведь их не бывает.

Я закрыл лицо ладонью, чувствуя, что у меня снова течёт кровь из глаз.

Это не слёзы. Это кровь. Кровь.

– Прости.

Коул пристально наблюдал за братом. Но Лука смотрел только на меня.

Я отвёл взгляд.

Сосед отвернулся.

– Ну а Хэллеборы друг перед другом не извиняются, Коул. Ты же помнишь.

Тот кивнул.

Молчание.

Полутьма.

– Мы всё ещё ждём ответов.

Коул оттолкнул брата и пошёл к источнику света. Я последовал за ним, бросая взгляд на парня с кофе на халате. Он приблизился, и в глазах его после исчезновения ужаса и истерики наконец-то появился лёд.

Я тоже толкнул его.

В голове играла песня.

I forgive you, forget you, the end.[19]

XXII

С кем ты борешься, ядовитый цветок?

Белый (?) Ворон

Оказалось, что мир, даже разрушаясь на части, всё ещё был удивительно тесен. Поскольку по рассказу Луки было нереально не поверить в это. В то, что тесен мир, разумеется, впрочем, как и в саму историю парня.

Потому что врать сейчас он просто не мог. Да и я чувствовал, что это правда. И всё было логично.

– Я переехал в Англию прямиком от вас, Коул. Я не мог больше оставаться в нашей семье, в тени отца, да и просто хотел добиться большего. Я знаю, что поступил неправильно, – он пожал плечами, как бы заменяя этим слово «прости». Лука не считал его важным и меняющим хоть что-то. Потому «Хэллеборы не извиняются друг перед другом». – Там я встретил Олеана. Мы, как он уже сказал, – вздох, – были друзьями. Потом настало время нового света, и он стал бессмертным, но я знал, что он болен. Всё время. Когда его… забрали, я принялся изучать эту болезнь, я навещал заражённых и даже наведывался в морги, хотя это было всего раз, ведь тела сразу сжигали. Я изучил вопрос. И, наконец, не так давно в больнице, где я работаю, меня отправили в командировку. Главврач и по совместительству заведующий больницей знал о моём интересе к Сomedenti corpus, а поскольку я и так работал сверхурочно несколько месяцев, он испытывал ко мне доверие. И вот я здесь, в лаборатории, где есть всё необходимое для работы, плюс помогаю иногда здешним врачам. А теперь вопрос к вам – как… нет, впрочем, я не удивлен. Я всегда знал, что мой брат и ты, Олли, те ещё психи.

Коул смотрел в сторону. Его взгляд не выражал никаких теплых эмоций. Наконец он уставился на брата с вселенской обидой и яростью.

– Ты бросил нас. Бросил.

Я молча облокотился о стену, разглядывая различные склянки с жидкостями на столе.

– Успокойся, Хэллебор. Бросил он не только тебя.

Лука отвернулся, словно избегая смотреть на брата. Взгляд самого Коула тоже стал слегка диким, злым. Лука собрался с силами и поинтересовался в замешательстве:

– Вы настолько уже овладели своими силами, что можете легко пробраться в охраняемое здание? Не так уж бдительно, конечно, как какая-нибудь тюрьма, но всё же.

Я кивнул.

– Да. Но ты тоже времени даром не терял, – я смотрел на него. – Не пойму только, зачем было так поступать?

Он знал, о чём я. Коул, конечно же, нет. Но он молчал.

В последнее время сосед вообще стал более молчаливым.

– Я думал, так будет лучше. Ты бессмертен, Олеан. Я – нет.

Лука сел за стол и упёрся взглядом в колбочки.

Коул наконец прервал молчание.

«Ты бессмертен».

– Он не бессмертен, – просто сказал Хэллебор-младший, хотя для меня он навсегда останется просто Хэллебором, а Лука – просто Лукой. – Впрочем, не особо понимаю, с чего вдруг тебя должно волновать бессмертие или смертность человека, если он важен тебе.

Лука поднял взгляд на брата. Снова молчание. Наконец он озорно улыбнулся, а после и вовсе засмеялся.

– А ты изменился, Коул! Стал таким мрачным. Бессмертие так повлияло?

Он с улыбкой посмотрел на меня. Я проигнорировал его намеки.

Коэлло же подошёл к брату и крутанул его вокруг своей оси на лабораторном стуле. Колесики завертелись, а Лука едва успел ухватиться за край стола, чтобы не грохнуться.

– Вот же… оба меня ненавидите, да?

– Абсолютно, – я.

– Несомненно, – Коул.

Лука снова истерично засмеялся. Это был совсем не тот веселый смех, который я помнил – чистый, искренний. Это же был совсем другой, словно исходил от человека уставшего, злого и… надменного. Да, он явно считал своего младшего брата полным кретином. Я слышал уже этот смех. Он принадлежал мне.

Но сейчас доносился из уст Луки.

Он посмотрел на Коула внимательнее.

– Ну и ну, братишка, – он снова засмеялся. – Ты правда ничего не видишь? Да ты ведь такой же придурок, как и я. У нас это семейное. Ты ведь не осознаёшь, насколько стал зависим от этого человека? – он указал на меня. – Ты правда не замечаешь, что ты уже даже повторяешь его слова, ты говоришь и ведёшь себя, как Олеан!

Хэллебор стоял в остолбенении. Его пальцы подрагивали. Волчьи глаза сузились. Это явно начинало переходить в аномалию…

Я подал голос:

– Ты не прав, Лука. Хэллебор постоянно спорит со мной и остается таким же киборгом, помешанным на технике, – ни капли в нём не прибавилось творчества или тьмы. Посмотри в его глаза – они сияют солнцем. Куда ярче, чем твоё «солнечное» имя, кретин.

Коул посмотрел на меня. За последние несколько минут мы только и делали, что перебрасывались взглядами.

Лука перестал смеяться. Он откашлялся и кивнул мне.

– Ты умён, Олеан. И я знаю, что мой брат тоже не дурак. Но ты… явно пользуешься его светом. Не хватает ведь былого, да?

У меня чесались кулаки, но я стоял на месте, вместо этого пустив в ход слова:

– Конечно, пользуюсь, ведь старое солнце уже не светит. Оно мертво.

Лука будто бы опешил от удара. Он погрустнел, и я на секунду снова заметил в нём лучик прежнего света. В его уставшем, сонном лице. Он был почти так же бледен, как я. Хотя не настолько. Ему нужен был отдых, и, может быть, тогда он снова бы засиял.

Но Лука оборвал этот бессмысленный поток обвинений. Коул сейчас казался мне почему-то ниже и несчастнее обычного. Я впервые обратил внимание на его причёску, глядя на него здесь, в полутьме лаборатории: волосы заметно отросли с тех пор, как мы впервые встретились в лицее. Они не закрывали уши, но ему явно стоило вскоре постричься, если он хочет сохранить свой привычный имидж.

Наконец мы оба оказались рядом с Лукой. Он встал со стула, порылся в шкафах поодаль от лабораторного стола и вернулся обратно с небольшой папкой.

– Я так полагаю, вам необходимо лекарство. Только я уже писал в статье, что это невозможно. Убив паразита, умрёт и человек. В случае бессмертия Олеана вряд ли это вообще поможет. Раз бессмертен он – бессмертны паразиты, судя по всему, они каким-то образом высасывают его силы. А яд, способный окончательно убить бессмертного, придумать невозможно.

Коул вырвал из рук брата папку и начал её просматривать. Я наблюдал за ними обоими, разглядывая схожие черты: форма глаз и носа, цвет волос, форма лица. Но по движениям они были нисколько не похожи: Коул был напряжен и зол, что чувствовалось по его зажатой позе, он словно отгородился сейчас от нас с Лукой. Старший брат же был грациозен, аккуратен, расслаблен, и только усталое лицо, помятый халат и лёгкая истеричность сейчас выдавали в нём неидеального человека.

Я откашлялся, почувствовав в горле неприятный ком. Я так ужасно устал и видел отражение своей усталости в лице Луки – он заработался, я – разболелся. В последние дни в моём сознании будто бы всё перестраивалось с места на место, я не мог разложить всё по полочкам, сосредоточиться. Перед глазами всё плыло от банальных попыток читать, еда казалось безвкусной. Я начал жевать собственную губу, уставившись в одну точку – на папку, которую листал Коул. И почувствовал навалившуюся слабость.

Я сегодня использовал много аномальной магии за один раз, был истощён помимо этого болезнью и не мог элементарно думать. Это причиняло физическую боль. Но я просто не могу перестать думать хотя бы на секунду. А потому сейчас мне было больно от болезни, от усталости, от встречи с Лукой и от мыслей.

Как же они резали мне мозг. И душу. Если она у меня была.

Несомненно, она есть…

– Олеан? Всё в… – он остановил себя, понимая, что вопрос прозвучал бы чертовски глупо. Коул сам всё понимал и чувствовал себя едва ли лучше моего – разве что физически. Но он не спал всю ночь или даже несколько последних ночей, и это отразилось на его и без того сломленной потерей матери психике.

Тяжело осознавать утрату любимого существа. Когда этот человек уезжает или просто уходит, вы расстаётесь по определённым причинам, то ты скучаешь, но тогда хотя бы знаешь, что с этим человеком происходит. Он не в аду, не в раю, не переродился, не стал ангелом или демоном, не стал призраком или зомби, не уснул навсегда – ты в курсе, что он жив. Хотя бы чувствуешь это. Но когда человека или даже любимое животное забирает смерть – ты объят этой неизвестностью и пустотой, которая одолевает тебя при мысли, что ты больше никогда не увидишь того, кого любил, к кому был привязан – и не просто не увидишь, а его больше на свете не существует.

Вот что давило на Коэлло. Плюс ко всему – вина. За нелюбовь к матери, за то, что он-то, её сын, бессмертен.

Я всё вижу в его сузившихся аномальных глазах. Они более походили теперь даже не на глаза волка, а на некую помесь узких кошачьих и волчьих голодных очей. О, видимо, на них влияла не только магия, но и новая сущность Хэллебора…

– Нам надо торопиться. Ты совсем побледнел. Даже посинел. Соарэлле, найди мне это, – он ткнул пальцем в папку, видимо, указывая на какое-то лекарство… Стоп, Соарэлле? Это и есть имя Луки? Коэлло – Соарэлле. Забавные у них родители.

Лука напряжённо посмотрел на меня. Ему явно было в новинку то, что я теперь знаю его имя. Мне тоже.

Соарэлле Хэллебор.

Я не упустил возможности и слабо улыбнулся.

– Соарэлле? Это и правда значит «солнце»? Похоже на то.

Коул отмахнулся.

– Soarele – значит «солнышко» с румынского. Он по стечению обстоятельств родился там. А ты его называл Лукой, верно? Что-то библейское.

– Евангелист такой был, – я пожал плечами. – Но происходит вроде как от греческого слова «свет». Или даже «восход». Вот и подумал, что имя подходящее.

– Неплохо, – сказал Коул, мы с ним говорили так, будто бы самого Луки тут не было. Ему явно не очень это нравилось, но он вздохнул, оставил папку брату и отошёл за нужным Хэллебору-младшему препаратом.

Сосед листал папку, отмечая что-то для себя ручкой, которую взял у Луки. Я же понял, что стоять больше не могу, и устало грохнулся на лабораторный стул.

В глазах начало двоиться ещё сильнее – я еле держался, чтобы не закрыть веки и не уснуть, провалиться в неизвестность прямо тут. Ощущение было такое, будто бы вот-вот пойдет кровь из носа, и я отключусь. Но нельзя было.

Коул заметил моё состояние, но промолчал. Он продолжил изучать информацию в папке, и когда закончил, отложил её и принялся что-то быстро писать на полях распечатанного текста. Разбирать его каракули нисколько не хотелось, так что я просто поставил локоть на стол, подпёр лицо рукой и прикрыл глаза на одно мгновение.

Пытаясь отвлечься от своей невероятной усталости, я хотел сконцентрироваться на чём-то, но не выходило. Открываю глаза – всё как в тумане. Весь мир дёргается, как в повреждённой видеокамере. Будто бы помехи в собственном сознании. Совсем не хватает энергии. Такая усталость настолько уничтожает, что ты даже не просто спать хочешь, а впасть в кому на пару месяцев.

Я не заметил, сколько прошло времени. Вернулся Лука. Казалось, что они что-то напряжённо обсуждали всего пару минут, Коул сдержанно жестикулировал, пытаясь что-то донести до брата, показывал внутрь папки, на написанные им каракули. Лука внимательно смотрел, но я плохо осознавал, как именно он реагировал – почти спал на ходу.

Происходило ещё что-то. Я не соображал. Плыл где-то в другом измерении. Я был словно призрак.

– Я попробую. Но это не быстрая процедура, даже если получится. Тебе надо будет вводить определенную дозу лекарства каждый день, несколько раз. Или когда ему будет становиться хуже. За этим надо постоянно следить, оценивать состояние. А как это сделать, имея только одного заражённого и не имея нужных…

– Я понял. Просто подготовь всё необходимое. Ему совсем плохо. И да… – Возникла пауза. Я не видел их, только слышал. Перед глазами плыли цветные пятна, мутные и спутанные. – Что бы между вами ни случилось, ты зря так поступил. Очень зря. Он не бессмертен. А ты – эгоист.

О, я знал, как Лука реагирует на такие заявления. Наверняка он сейчас смотрел на братца с неприязнью. Ведь Лука не считал себя эгоистом. Он считал эгоистами всех остальных.

В этом мы с ним похожи. Правда, для меня эгоистами были почти все, включая меня самого, – но именно почти.

– Это не так, Коул. Я просто хотел как лучше, – я попытался сконцентрировать зрение на нём. – Это просто пережитки прошлого. Олли… – кажется, я слышал тревогу в голосе. Отблеск прежней теплоты. – Ему нужно лечь. Проведи его к койке у стены, пусть ноги согнёт в коленях или вообще поднимет, я за ядом. То есть лекарством, ха.

Я почувствовал тяжесть на плече. Рука Коула. Он помог мне встать, дойти до койки и лечь на неё, хотя я был уверен, что смогу двигаться сам, он крепко меня удерживал, будто я должен был рухнуть в любую секунду. Мне не впервой было ощущать подобное – каждый раз, когда я оказывался на грани потери сознания, кто-то держал меня так. Ну, или же не держал никто.

Я лёг, но ноги не поднял, а Коул не стал настаивать. В конце концов у меня был не приступ, это было последствием долгой изнурительной болезни.

– Дело за малым, но будет больно, Олеан. И я хочу попросить тебя… – он присел напротив койки, так, чтобы его лицо было на одном уровне с моим. – Выдержи это.

Я секунду пытался сфокусироваться на нём, но безуспешно. Я открыл рот, пускай губы и дрожали от усталости:

– Я переносил и худшее. Ерунда.

Он положил ладонь на мою руку, похлопал по ней и встал, оглядываясь на вошедшего Луку.

– Пойдёмте в операционную. Там есть всё нужное.

Он кивнул. Я, медленно сев и так же медленно встав, подошёл к ним и прикрыл глаза ладонью.

– Лишь бы уже наконец это прекратилось.

Зрение наконец немного прояснилось, хотя картинка мира всё ещё эпилептически дрожала.

Коул отвёл взгляд, молча соглашаясь с моими словами. Только вот он хотел прекратить в своей жизни совсем иную боль.

Лука отвернулся. И я знал, что он тоже больше всего на свете хочет закончить начатое.

Хэллеборы всегда доводят обещанное до конца, кажется.

А я в принципе готов был умереть ещё разок.

Одной смертью меньше, одной больше – я уже потерял счет своим жизням.

В ушах жалобно заныла скрипка.

Волк

Брат положил Олеана на койку в операционной комнате медицинского отделения. Не знаю, что именно тут лечили, но зато мы нашли необходимые предметы: капельница, шприцы.

– Я не уверен, что стоит вводить лекарство через капельницу. Долго. И много. Первый раз надо пробовать ввести в вену.

Кажется, Олеан нервно дернулся, но промолчал.

Соарэлле кивнул. Он помыл руки, надел перчатки и достал шприцы. Я же держал в руках колбочку с лекарством-ядом, которое мы быстро отлили из уже существующего, хотя по пути ещё обсуждали, действительно ли наш пациент умрёт от яда для паразитов. В итоге только посоветовал добавить трамал, чтобы Олеан страдал чуть меньше от приёма препаратов внутривенно. Состав он менял не настолько кардинально, чтобы полностью устранить воздействие яда, но достаточно, чтобы для человека процедура была менее невыносима.

– Держи его руку, вдруг дёрнется. Кажется, Олеан не особо любит шприцы.

Я передал ему лекарство-яд, он наполнил им шприц и подошёл к ла Бэйлу. Одной рукой я придерживал запястье больного, второй – плечо.

Всё происходило быстро, но и безумно медленно одновременно. Тот самый момент, когда ты не знаешь, получится у вас что-то или нет.

Без предупреждения брат просто сразу вставил иглу в сильно посиневшую вену. Я держал ла Бэйла. Он начал содрогаться. Кажется, что-то бормотал.

– Нет, пожалуйста, не надо… Прекратите…

Настолько больно?

Он дёрнул головой.

Ну конечно больно. Мы же, грубо говоря, убиваем его. Вводим яд. Но иначе нельзя – кто знает, как подействует обезболивающий препарат в сочетании с новым, не испробованным веществом?

Олеан тяжело задышал. Лекарство теперь было в его крови и текло по венам, распространяясь по всему телу. Он издал рычащий звук, потом замолк, и я отпустил его, пока брат обрабатывал место укола, прижимая его ваткой со спиртом.

– Тише, тише. Коул, может, всё-таки стоило вколоть сразу же обезболивающее?

– Ты что, совсем идиот? Мы ведь добавили его в формулу твоего препарата. То, что у нас сейчас есть – лучший вариант.

Введение обезболивающего заранее могло плохо повлиять на действие яда, а потому легче было сначала всё рассчитать и соотнести дозу с общим количеством вводимого лекарства. Впрочем, может быть, я просто ошибся… В очередной раз.

Думать не было времени. Мы говорили быстро, без лишних сантиментов. Олеан молчал. Я наклонился, чтобы проверить его пульс, однако в этом не было надобности. Больной начал резко дёргаться, как от эпилептического припадка, но не успел Соарэлле что-то предпринять, как это тут же прекратилось. Пустые глаза мертвеца смотрели в потолок. У меня перехватило дыхание.

– Он… он…

Брат в ужасе смотрел на происходящее, будто бы видел такое не в первый раз и заново переживает какой-то страшный момент. Но я знал, я чувствовал, что это ещё не всё. Я не раз видел смерть Олеана, и сейчас…

– Так быстро? Почему подействовало так быстро? – Соарэлле схватился за волосы в своих докторских перчатках, потерянно глядя на тело.

– То, что я добавил в яд, видимо, ускоряет процесс распространения и размножения клеток. Ты и сам это осознаёшь. Ты просто в шоке.

– Да. Я в шоке.

Оставалось ждать. Возможно, попробовать помочь Олеану вернуться – порыться в информации у него в сознании, отыскать выход из состояния, в котором он находился. Ведь он пережил уже столько смертей, столько…

Мы с братом ждали около часа.

Он ходил по лаборатории, нервно поддёргивая рукав халата, я же ничуть не менее нервно писал что-то на листе бумаги.

Надо было себя занять, но думать не получалось. Потому я выводил какой-то бред:

«Пересчитывая в минутах последних мгновений жизни остатки собственных воспоминаний, он смеялся и бился лбом о стекло, пытаясь осознать тленность бытия и собственный смысл жизни, раздумывая над тем, может ли выйти из пробирок для оживления погибающей души необходимое лекарство, переосмысленное или же переделанное неопытным хирургом под названием сознание. Сколько бы ни было в наших смертях жизни и в наших жизнях смертей, всё в итоге приходит к одному финалу – смертельная жизнь и жизненная смерть. Смерть. Смерть. Смертьсмертьсмертьсмертьсмертьсмертьсмертьсмертьсмертьсмертьсмерть».

Я зачеркнул последние несколько слов «смерть» и заметил на себе внимательный взгляд старшего брата.

Впрочем, братом мне считать его уже не хотелось. Просто Соарэлле. Какой-то там начинающий врач.

Он имел опыт в психиатрии, а потому мне совсем не хотелось, чтобы тот видел мои терзания. Я скомкал лист и быстро засунул его к себе в задний карман джинсов.

Писал я это, стоя над раковиной, которая была в операционной. Теперь, отойдя от неё, я отвернулся от брата и снова подошёл к Олеану. В который раз проверил пульс.

Он был настолько бледен, что его светлые волосы сливались с оттенком кожи. Он был настолько холоден, что любой металлический операционный стол в этой лаборатории показался бы более тёплым. И, наконец, он был настолько неподвижен, что даже птица-падальщик облетела бы это тело стороной, перепутав его с мраморной статуей.

Холод трупа Олеана будто бы передался мне, разливаясь по венам и сдавливая механическое сердце, словно яд. Я опустил голову, отворачиваясь. Сначала от Соарэлле, теперь – от этого мертвеца.

Брат, мать, ты.

Вы все мертвы.

А я? У меня остались ещё поводы сохранять своё сердце в рабочем состоянии, остались ли поводы сохранять свой пульс стабильным, поводы просто-напросто делать вдохи и выдохи?

У меня на секунду не осталось даже мыслей.

Я никого не могу спасти. Я никого не спас. И не спасу.

Соарэлле сел на пол и, облокотившись спиной о стену, не торопясь, будто в раздумьях, уперся в неё затылком.

– Настолько долго не пребывает мёртвым никто из вас, да? Из вас, бессмертных.

Я опустил глаза в пол, из-за подступающих слёз не видя даже какого цвета он был – светло-серый, или просто белый, или ещё какой.

И кивнул.

Да, так долго никто ещё мёртвым не был. Кроме, разумеется, настоящих мёртвых. Тех, которые уже не возвращаются.

Которые не бессмертны.

Я закрыл глаза рукой, делая вид, что тру веки от усталости. Так и было, фактически. Просто я тёр их, пытаясь прогнать слёзы.

Плакать перед родственником? Что за унижение.

Он молчал. Я тоже. В мыслях – белый шум. В голове. И вокруг. В моей вселенной был белый шум. Последние недели моей жизни – сплошной белый шум.

Меня начало тошнить. Я прикрыл рот рукой, чтобы не заорать, но не выдержал и укусил собственный кулак. Свело живот, но даже если бы меня начало реально выворачивать, было нечем. Я не ел. Сейчас это казалось особенно логичной мыслью.

Я думаю о еде. Еде, сейчас.

Только не об Олеане. Не об Олеане.

Но думать о чём-то, кроме его смерти, было невозможно. Невозможно. Чёрная пелена отчаяния, как ливень, навалилась на меня, накрыла меня с головой. Я пошатнулся.

– Чёрт, предложение-то длинновато…

Я поднял голову, пытаясь рассмотреть в своём отчаянии Соарэлле, но его рот был закрыт. Я обернулся, всё ещё стоя рядом с койкой, на которой лежало тело Олеана. Нет, не тело. Лежал Олеан. Олеандр ла Бэйл.

В руках у него был развёрнутый листок бумаги, который я недавно сунул себе в карман.

– Но мне нравится. Так безумно выглядит. А мне нравится всё безумное.

Он посмотрел на меня и попытался улыбнуться, но я видел, что он весь мелко дрожит. Листок выпал из его белоснежных, как мрамор, рук ему на грудь, и он уронил голову обратно на койку, бессильно выдохнув.

Мы с братом одновременно подскочили к Олеану, но я оттолкнул Соарэлле прочь, указав на стол со шприцами и прочими медицинскими принадлежностями. Он понял, взял необходимое лекарство, нужный прибор, перевернул руку Олеана вверх запястьем, пока я его придерживал. Он установил венозный катетер, через который ввел дозу эпинефрина. Достал из халата нужный пластырь и залепил его, закрепляя трубки на руке.

– Это похоже на клиническую смерть… Только у бессмертных. В смысле, обычные люди могут умереть или быть близко к этому, но врачи успевают вернуть человека обратно, а тут… Обычные бессмертные могут умирать и почти сразу же воскресать, а у Олеана…

Соарэлле что-то быстро бормотал себе под нос, он был занят тем, чтобы облегчить состояние ла Бэйла, я же тупо смотрел на него, тяжело дышащего, бледного, но уже живого, и пытался осознать это. Что я его уже почти похоронил, а он жив. Жив. Ладно. Прекрасно. Хорошо.

Я опустил взгляд на листок, всё ещё лежащий на груди Олеана. Недолго думая, я взял его и вложил в ладонь только что по-настоящему воскресшего человека, и он на удивление снова попытался мне улыбнуться, сжимая записку в кулаке.

Я чувствовал себя разбитым и одновременно счастливым. Потому что я бы не смог выдержать ещё одной смерти.

Нет. Неправильно. Смог бы. Человек может пережить всё. Но со смертью Олеана умерла бы и половина моей новой жизни.

Ведь моя мать была прошлым. И она погибла. А Олеан был настоящим. Моим другом. И он пока оставался жив.

Значит, оставалось жить и моё настоящее.

Я отошёл от него, убирая волосы со лба. Казалось, что прошло несколько дней, хотя пробрались мы сюда всего пару часов назад. Я встретил брата. И мне вспомнились Дрю и Дэмиан. Переживают ли они или же уверены в наших силах? Чёрт, они наверняка могли уже забить тревогу. Через час у нас условный подъем и завтрак через два часа, так что нужно было торопиться. Но сначала Соарэлле должен был провести тесты. И ему следовало поспешить.

Он старался, насколько я понимаю. Просил Олеана потерпеть. Невозможно было быстро проверить все изменения организма после принятия лекарства-яда, но что-то явно должно было быть по-другому. Но не воскресли ли вместе с ла Бэйлом и эти паразиты? Удалось ли облегчить его боль посредством куда больших страданий?

– Невероятно, – кажется, это не сарказм. Соарэлле не был в этом силён. – Я не уверен, не могу точно определить что-либо по крови без предварительной подготовки и обработки, но она практически чиста. Никаких следов препарата, лишь небольшие остатки яда, которые уже почти исчезли, и адреналина, что я ввёл после воскрешения. Все клетки восстановлены, но по анализу крови мне не понять, стало ли меньше паразитов. Они ведь внутри… Но! Могу точно сказать, что личинок нет. А они у заражённых есть всегда – тем более если паразиты, как и больной, бессмертны… Но твоя кровь чиста, Олеан. А это уже что-то значит. Это хорошо!

Он устало кивал самому себе, но выглядел на самом деле радостным. Его глаза светились, а на губах блуждала довольная улыбка.

– Вполне вероятно, что, если мы не убили всех паразитов, их стало намного, намного меньше. И, возможно, они больше не смогут размножаться. То есть, пройдя целый курс лечения, ты сможешь окончательно… выздороветь.

Олеан кивнул, нехотя глядя на поставленный ему катетер. Он страдальчески зажмурился и отвернул голову.

– Но… нам надо… идти.

Я вздрогнул. Спросил у Соарэлле время.

Уже шесть часов утра. Шесть! Нам срочно пора уходить. Просто срочно.

– Мы уходим. Олеан, я знаю, что ты слаб, но… Я буду ставить тебе эти катетеры сам. Или скажу врачу о том, что нам удалось разузнать… Чёрт, Соарэлле, напиши липовый отчет, якобы вы нашли другого бессмертного с такой же проблемой и вылечили его… и прислали нам доказательство и саму вакцину заодно. Давай. Мы что-нибудь придумаем. Конечно, врач догадается, что это всё бред, но я уверен, он не станет жаловаться директору. Он вылечит Олеана. Будет ставить ему катетеры и наблюдать за прогрессом лечения… – Брат задумался. Затем неуверенно покачал головой.

– Это займёт некоторое время, но я попробую. Не знаю, правда, каким образом вы объясните, как получили такую посылку…

– Да скажем прямо, что Олеан использовал свои силы. Только без подробностей. Врач не скажет. Он не скажет… Я надеюсь. Я мог бы сам ставить катетеры, но это было бы слишком подозрительно. Кроме того, если Олеан выздоравливает… короче, лгать – не вариант. Скрывать – тоже. Скажем половину правды. Всё, иди пиши.

– Ладно. Не трогай ничего. Я скоро.

И он, запустив пальцы в волосы, ушёл из кабинета.

Олеан молча лежал, закрыв глаза.

Да, он справился.

Вот только… Назревает вопрос.

«Смерти нет!»

Спас я своего друга, просто человека, живое существо…

Или же…

Я спас от гибели чудовище?

Волк

Соарэлле принёс нам распечатанный рецепт с рекомендациями и чёткими указаниями. Я быстро пробежался по тексту глазами, запоминая информацию, и после сложил и убрал листок в карман, забирая у брата чемоданчик с колбочками, содержащими лекарство. Их было немного – всё же это яд, но достаточно для Олеана. Плюс другие препараты.

– У меня было несколько образцов на случай возобновления болезни. Многие люди предпочитают выпить яд, чем мучиться, пока их не сожрут заживо… Что же, вот и пригодилось. Будьте осторожны.

С этими словами он протянул мне руку. Я посмотрел на неё с раздражением, но из благодарности за лечение всё же пожал.

Он больше не мой брат, но он помог спасти моего друга.

Катетер Олеана уже был отцеплен, иначе врач лицея точно не смог бы делать вид, что верит в нашу историю, но сам больной всё ещё был бледным и будто бы сонным – даже адреналин не помогал, только поставил его на ноги. Не знаю, сможет ли он нас переместить…

– Олеан… Тебе не станет хуже?

– Нет… нет… я в порядке.

Соарэлле покачал головой.

– Надо было оставить катетер. Ты бы сам отцепил его, когда бы вы уже прибыли…

Я раздражённо закатил глаза.

– Ну так поставь его обратно!

– Ладно, ладно, – он быстро удалился, так же быстро прибежал обратно с катетером и установил его.

– Лучше много не двигаться. Переместитесь – и сразу ложись в кровать. Коул снимет его, как только тебе станет чуть-чуть легче. Ты всё равно не идёшь на занятия, как я понимаю.

– Не иду. Но отсутствие Коула их может насторожить. Впрочем, в комнаты к нам никто не вламывается. Могли бы и… подождать.

Я наклонил голову.

– Пойми, опасно оставаться тут дольше отведённого нам времени. Всё что угодно может пойти не так. Просто поверь мне. Мы и так полчаса ждали, пока Соарэлле всё соберет, а потом ещё полчаса на то, пока ты проснёшься. Ты ведь засыпал. Уже семь утра. Нам срочно пора идти. Обещаю, оставшийся день тебя никто трогать не будет. Я сам всё попробую объяснить врачу.

Брат кивнул. Он посмотрел на Олеана и внезапно потрепал его по волосам. Молча.

Ла Бэйл поднял на него затуманенный взгляд. И кивнул.

– Ну, типа, спасибо. Наверное.

Соарэлле беззлобно передразнил его, высмеивая эту чудесную благодарность, хотя следовало радоваться и такой, и помахал нам рукой.

Я крепко взял Олеана за плечо – так, чтобы ему было легче держаться на ногах. Второй рукой прижал к себе чемоданчик с адреналином, катетерами, обезболивающим и лекарством.

А Олеан призвал тень. В этот раз потребовалось куда больше времени, да и тьма казалось какой-то неуверенной, серовато-синей…

Но мы погрузились в неё. Последнее, что я видел, – усталая, измученная улыбка моего брата. И больше ничего.

Тьма. Наконец-то. Как я устал от этой лаборатории. Лишь бы больше никогда туда не возвращаться.

Я прикрыл глаза, сам не замечая того. Меня клонило в сон. Открыв их, я понял, что мы летим. И под нами тьма. Нет, синяя тьма. Нет, блестящая тьма… Нет. Это вода. Море.

О нет.

Сейчас зима, плюс аномальное солнце – короче, пускай уже и семь утра, но темно: в нашем лицее ещё не наступил рассвет. Однако Олеан, кажется, плохо сосредоточился. И мы оказались не на острове, а рядом с ним.

Впервые его так подводят собственные тени.

Я всё ещё держал его. Прижимал к себе чемодан. Мы уже близко. Летим. Я почувствовал брызги волн на лице…

Снова тьма. Он успел. Я увидел кровь. Она капала в пустоту и в ней же растворялась. Какой-то круговорот. Тьма начинала трещать по швам.

Комната. Наша комната.

Олеан упал на колени. Куины вскочили – Дэмиан с пола, Эндрю со стула. Я аккуратно кинул чемодан на кровать соседа и сел рядом с ним. У него текла кровь – из носа, из глаз, изо рта. Он закашлялся. Его пальцы были чёрными. И веки. И губы – тоже, и в крови. Я посмотрел на запястья – по ним словно текла чёрная кровь. Я выругался. Эндрю аккуратно оттолкнул меня и сурово оглядел нашего общего друга. Затем покачал головой, подхватил его на руки и указал на катетер:

– Так. Это. Сними. К врачу. Быстро.

Дрю – сильный. Я всегда это знал. Долговязый, тихий, но невероятно сильный. Я кивнул, неряшливо, но стараясь быть осторожным, снял катетер. Дэмиан открыл дверь и выпустил брата из комнаты. Я взял чемодан, нашарил в кармане нужный лист бумаги и поспешил за ними.

Когда я добрался до лечебного крыла, то услышал, что там уже паникует медсестра. Она только что пришла в кабинет, а тут такое, понимаю… Но она всё же взяла себя в руки и удалилась за врачом.

Он пришёл сонный и непричёсанный, но серьёзный, как никогда. Посмотрел на Олеана, которого положили на койку. После – на меня.

Скорее всего, я его достал похлеще соседа.

Он кивнул на чемодан.

– Что там?

– Лекарство. От его болезни… Почитайте. Ему плохо как раз потому, что он использовал перемещение и сильно устал. Чтобы забрать это. Почитайте. Прошу.

Доктор схватил протянутый мною лист, расправил его, поправил очки и принялся читать. Медленно перевёл взгляд на чемодан. Подошёл к Олеану, убрал лист и быстро осмотрел больного, расстёгивая куртку.

– Это перенапряжение и полупоглощение силами на основе физической истощённости бессмертного пользователя. Вас этому не учили ещё? Если ты физически или духовно слаб, не используй силы. Иначе они тебя сожрут. Вот вам и наглядный пример.

Он взмахнул рукой, требуя всем выйти. Дэмиан и так стоял в дверях, а вот Дрю был поближе, прямо в кабинете.

– Я знаю, что делать. Вон.

– Пожалуйста, не говорите директору…

– Разве я обязан говорить ему о своих пациентах всё, что мне известно? Врачебная тайна и всё такое. Уходите.

И мы ушли.

* * *

И врач сдержал своё обещание, если это можно так назвать.

Он вылечил Олеана.

И продолжал лечить, через день вводя лекарственный яд, как я его прозвал про себя. Вылечил его и явно не собирался уведомлять директора о том, что ученик покидал пределы острова. Что тут и говорить, но этот поступок был достоин уважения. Он ставил здоровье пациента превыше всего, и в этом отражалась его преданность работе, а не начальству.

Поскольку начальство – не работа. Начальство – это люди, которые легко могут помешать в работе. По крайней мере, так думал наш лицейский врач. Люди говорили, что он родом из города Фрейзера, штат Колорадо. А также упоминали, что там очень холодно. Что же, видимо, наш бессмертный доктор был воплощением стойкости собственного города.

Сейчас Олеан лежал на своей постели с катетером в руке. Свободной он что-то писал в тетради, и это было довольно странно – у него ведь есть ноутбук. Но, судя по всему, иногда хочется ощутить себя человеком из старых времён, прочувствовать запах бумаги, хотя таким образом мысли становились доступны каждому, ведь бумагу никак не запаролить, разве что писать прозрачными чернилами или шифром.

Врач приходил сам, следил за процессом смерти-возрождения. Надо заметить, в последующие разы Олеан больше не умирал на час, максимум – на полчаса.

Я пил чай, заходя в комнату, и держал чай для ла Бэйла – я сделал его в комнате Куинов, так как у них есть личный чайник. Подойдя к соседу, я протянул чашку.

– Держи. Что ты там пишешь, кстати? Тебе отдыхать надо. В тебе сейчас столько лекарственного яду, что хоть всю школу им перетрави.

Он посмотрел на меня, поправляя очки. Выглядел бледно, глаза будто бы слегка посиневшие и опухшие, но в целом был не совсем на грани смерти, да и живости во взгляде прибавилось. Чай он не взял.

– Хм, а неплохая мысль. Если вещество останется, можно таким образом перебить учителей… Спасибо за мысль, Хэллебор!

Я растерянно моргнул.

– Надеюсь, ты пошутил. Или… Стой, ты всё ещё строишь план по захвату лицея, свержению учителей и всё в этом духе? – Я отпил чай, настойчиво протягивая Олеану его кружку. Он, отложив тетрадку, всё же аккуратно взял чашку, стараясь не задеть катетер.

– Ну что же, Хэллебор… Ты говоришь без энтузиазма, но так и есть.

Я поперхнулся. Он пожал плечами, грея ладони о тёплый фарфор.

Эти кружки нам тоже привезла мама Куинов. Чудесная женщина.

– Олли, я понимаю, подростковый максимализм и всё такое, но…

Он злобно посмотрел на меня. Но, постепенно успокаиваясь, снова показался мне холодным.

– Подростковый максимализм – это вандализм, анархизм, желание набить кучу татуировок по всему телу, прокалывать каждое свободное от татуировок место на коже. Кстати, у меня был пирсинг пару лет назад… Но революция – это не максимализм. Не подростковый – уж точно. Это просто желание преобразить реальность, которой ты недоволен. Начни с себя? Разумеется, это тоже решение. Но даже если желать видеть только цветочки – и видеть их, начать любить жизнь, что-то изменится? Нет. Мы останемся в лапах этих… уродов. Мы будем унижены и забиты, как скот, мы будем падшими у их ног – тех, кто добивается всего жестокостью и насилием. Я не такой. Да, я убил Крозье, но он был частью плана по внушению уверенности в ребят лицея. Они должны были видеть, что мы не слабее наших мучителей. Они должны это знать!

Его голос сел и охрип после долгой речи, и он отпил ещё чаю. Его волосы были распущены и растрёпаны, не расчёсаны. Я постучал пальцами по своей чашке.

– Олеан, я вижу, что ты хочешь для мира… лучшего. Но ты не сможешь изменить его, крича об ужасе насилия и сам его применяя. Когда мы встретились… Ты убил тех ребят, что нападали на маленького мальчика. Насилие порождает…

– Большее насилие. Да. Я сам тебе это говорил, – он отвёл взгляд к окну. – Но как по мне, такие идиоты и гниль, как те хулиганы и Крозье, заслуживают умереть, хотя бы единожды. Они же не ушли с концами! Они бессмертны. При этом понятие гибели меняется. Ты, как никто другой, знаешь это, Коэлло Хэллебор…

Я читаю на его лице сожаление. Он подумал о моей матери. Я тоже подумал ней. И запил ком в горле чаем. Не особо помогло.

– Олеан… Хорошо, даже если кто-то заслуживает разок умереть. Это не значит, что ты должен калечить себя. Ты и так чуть не погиб. По-настоящему. А теперь ты рискуешь отправиться в Совиную тюрьму, откуда, как я и говорил, будет уже никак не выбраться…

Сосед хмыкнул. Он поставил чашку с чаем на пол и посмотрел на меня с вызовом.

– Пусть попробуют. Я выберусь откуда угодно, чтобы добиться своей цели. Так как жить я теперь буду вечно, Коул. Я бессмертен. Ты вылечил меня, и отныне… отныне мне не страшна смерть. По-настоящему не страшна.

В его глазах заиграли искорки радости, триумфа. А ведь он ещё никого не одолел! Ты ещё не победил, Олеандр ла Бэйл. Чему же ты так радуешься? Неужели осознал победу именно над смертью?

Что же, в таком случае это правда. Теперь ты наравне со всеми. Теперь ты – один из настоящих бессмертных, которые, возможно, только и ждут, чтобы скорее умереть.

Но вслух я не сказал ничего. Я отпил ещё чаю.

– Олеан, это неправильно. Неправильно убирать учителей с пути – ведь они такие же простые люди, попавшие в непростую ситуацию. Попавшие в этот умирающий мир. Точнее, живущие в нём. Они ведь…

– Вот именно! Ты абсолютно прав. Они – такие же, как и мы. Так с какой стати забирают на грязные опыты именно нас, учеников, а не их?

Я закрыл лицо рукой.

– Олеан, я не это…

– Именно это, Коул. Ты давай иди думай над чертежами, потому что, судя по всему, ты не настолько безнадёжен в своей науке. Ну а политические вопросы оставь мне. Оставь мне вопросы морали и этики, дорогой друг. Ты – мозг, а я – бессмертная, духовная и эмпирическая сила, ведущая людей за собой. Я знаю тебя и знаю, что ты не настолько безнадёжен, как мне казалось ранее. Так не предавай мои идеалы и продолжай идти к своей цели, не преграждая мне дорогу. Ты либо шагаешь в ногу со мной, прокладывая путь к светлому будущему, либо остаёшься позади, в одиночестве, без возможности реализовать собственные планы. Думаешь, когда ты изобретёшь «протез» солнца, точнее, продумаешь наконец каждую мелочь этого механизма, тебя будут слушать? О нет! Им всем будет плевать, ведь они измыслили свой способ спасения этого чёртового ада. Но со мной… со мной они услышат тебя. Это уж я тебе обещаю, Коэлло Хэллебор. С моими силами, с силами всех учеников лицея и не только, с нашим общим бессмертием – мы сможем всё. Ведь человек способен добиться чего угодно, дай ему силу и ум. И капельку уверенности. Всё это у нас есть. И сидеть, сложа руки, зубрить уроки – а есть ли смысл? Нет, Коул, его нет! Мы уже многому научились, мы слушали историю зарождения нового света, сидя за партами, хотя мы сами, сами воочию видели, как солнце умерло! Мы видели это своими глазами, кто-то был младше, как мы с тобой, кто-то старше, как учителя. Но мы всё это наблюдали. Этот апокалипсис начался не тысячу лет назад, он настал с моим и твоим приходом в этот мир, и мы сами всё знаем и понимаем. Зачем нам вечно выслушивать лекции о том, что мы создали самостоятельно, Коул? Да, мы создали этот мир сами. Мы – свидетели, мы – соучастники, мы – пострадавшие, и мы – цель, всё в одном.

Он сел на кровати, улыбаясь мне одними глазами. Я только сейчас заметил, что губы его именно шептали мне эту проповедь, что взгляд не был безумным, он был наполнен надеждой и верой.

А ведь когда мы только встретились, он желал одного – хаоса, апокалипсиса, конца. И что же теперь? Он сам не прочь спасти этот мир? Что с ним стало, что изменило его? Что его толкнуло…

– Олеан, ляг. С катетером лучше лежать. Ты слишком…

– Я прекрасно себя чувствую, Хэллебор. И я готов провести ещё одно собрание.

Я допил чай и поставил чашку на стол Олеана. Убрал волосы с лица, взъерошил их.

– Собрание? Снова это сборище твоих чокнутых последователей? Ты в курсе, что они наконец-то успокоились, перестали пытаться всё сжигать и кидаться в директора едой? Поскольку не видят тебя. Они в смятении, они забыли, что именно ты им пытался донести, и если ты сейчас снова начнёшь читать свои проповеди… назад пути не будет.

Тишина. Я слышал доносящиеся с улицы крики ребят. Они гоняли мяч на стадионе. На секунду мне показалось, будто бы всё было хорошо. Что мы учимся в обычной школе-интернате, мир не рассыпается на глазах, и дышится с лёгкостью, а не давящей на органы болью, вызванной утратой, потерей, собственными страхами и пустотой.

Пустотой механического сердца.

Олеан улыбнулся.

В его улыбке я заметил отражение половины солнца.

– О, назад пути нет. Назад пути нет уже очень давно, Хэллебор.

В его крови был яд. Его имя означало яд. И его слова несли в себе яд.

Я был отравлен.

– Понятно, – я больше не находил слов. Тупое, идиотское «понятно» – это всё, что я мог из себя выдавить. Я отвернулся и пошёл к шторе. Чёрт, чёрт, чёрт побери, она будто бы за тысячу километров отсюда, я ощущал прожигающий взгляд Олеана на своей спине, я всё ещё чувствовал этот привкус горечи яда на губах от его слов и всё никак не мог добраться до своей части комнаты.

И когда наконец добрался, я резко задёрнул штору и упал лицом на кровать.

Я упал на постель, но чувствовал себя так, словно падал в пропасть, ту пропасть, из которой ты бы безумно хотел выбраться, но не можешь. И не сможешь выбраться никогда.

Белый (?) Ворон

Я снова стоял на маленькой сцене в кабинете музыки. Меня уже начинала раздражать эта игра в диктатора, а потому я сел, свесив ноги со сцены, и принялся разглядывать приходящих учеников. Некоторых я узнал – мальчик Фабио, которому я когда-то помог справиться с хулиганами. Все наши с Коулом и Эндрю одноклассники. Дэмиан, разумеется, стоял на сцене за моей спиной, сосед топтался вблизи сцены, а Куин-старший – в самом конце кабинета, почти у двери. Он облокотился о стену, неодобрительно сверля взглядом младшего брата. Август тоже ошивался в стороне – людям он не нравился, они его боялись, но не так, как меня: боялись быть окутаны его сетями. А в моих же сетях они были не прочь запутаться.

Так что Сорокин стоял по другую сторону двери от Эндрю – они явно не хотели друг друга даже видеть.

Мейерхольда, конечно же, было не заметно. Зато Бенджамин Преображенский и его сестра находились среди людей, пускай от Гоголя тоже старались держаться подальше. Эстер сидела в кресле слева, тоже подальше от других, меланхолично глядя на меня. Наши взгляды встретились. Я улыбнулся ей.

Она покрутила пальцем у виска.

Я высунул язык.

Дэмиан наклонился ко мне.

– Я думаю, все, кто хотел, уже пришли. Можешь начинать.

И я начал.

– Я очень рад, что вы обо мне помнили всё это время. Не буду врать, какой-то период моей жизни мне было далеко не до всего этого дерьма. Но сейчас я в полном порядке, а потому хочу попросить вас: не совершайте впредь необдуманных действий в моё отсутствие. Разумеется, я вам не указ – это просто просьба. Впрочем, небольшой бунт в данном случае был даже кстати. Мы дали понять учителям, что мы не так просты. А теперь к делу. Итак, – я постучал ногой по стенке сцены и развёл руками. Текста у меня не было заготовлено. Я расслабился и позволил себе говорить искренне. Говорить то, что я думаю. Не сводить с ума обещаниями о светлом будущем или власти. Нет, я буду честен и даже груб. Но они должны чувствовать мою искренность. Иначе это всё не имеет смысла. – Ученики, учителя и… рабы, – я любезно кивнул Гоголю, который ядовито улыбнулся в ответ, – сего «прекрасного» лицея. Я хотел поговорить с вами в этот раз о такой вещи, как свобода. О да, знаю: на протяжении миллиона лет все люди разглагольствуют об этом, но ведь для каждого времени существует своя свобода. Значение этого слова постоянно меняется, и для каждого человека она разная. Так вот для меня свобода – это когда ты можешь распоряжаться своей жизнью сам.

Я сцепил руки в замок, прикрыв глаза.

– И вот, как вы все знаете, это право у меня отбирают. Не так давно произошедшее всё ещё никак не выходит у меня из головы. Нам не сообщают, что же случилось с теми сиротами из лицея, которых забрали на опыты, как крыс. Но с этим мы уже разобрались. Это – неприемлемо. И знаете, по моим подсчётам… совсем скоро нас ждёт новый удар. Я имею в виду, любого из вас, любого, могут забрать.

Ученики смотрели на меня с недоверием и тенью испуга. Их мёртвые глаза изучали мои движения и меня самого, пытаясь понять, правду ли говорю я или же окончательно спятил.

Но я продолжил:

– И я не позволю случиться этому вновь. Месть – дело неплохое, только вот предотвращать трагедии, мешать свершению планов врага – это намного слаще. И… – я поймал взгляд Августа и кивнул ему. – Я хочу предупредить: прошу выйти из класса тех, кто со мной не согласен или кто верен нашему директору. Уходите. Вон там дверь.

Я оглядел зал. Где-то попадались дрожащие мальчишки и хмурящиеся девчонки, но они, видя, что я смотрю на них, брали себя в руки и выпрямляли спины. Никто не ушёл. Спустя пару секунд послышались шаги. Это был Куин-старший. Он тихо развернулся и исчез за дверью.

Глянув ему вслед, я, кажется, немного грустно улыбнулся и снова посмотрел на Августа, качнув головой вбок.

Он кивнул в ответ и похлопал по плечу парня из самых старших классов. Я не помнил точно его имя, но вроде бы родом он был из Индонезии, только переехал в Европу. Нижние веки глаз он подкрашивал чёрным, и в принципе это всё, что было примечательного в данном субъекте. Он, почувствовав прикосновение Сорокина, молча взмахнул рукой, и двери захлопнулись. Лицейский повелитель ветра.

Кто-то вздрогнул, но они не были возмущены. И все понимали почему.

– Что же, тогда наша вечеринка становится секретной. Да, ребята, я расскажу вам, что придумал. Однако сначала выслушайте моё напутствие.

Я встал на сцену.

– Смерть – вот мой второй вопрос вам. Что такое смерть? Смерть – это то, что мы победили. А кто человек без смерти? Он сродни богу, мифическому существу. Однако полезно вспомнить, что делает человека человеком – не страх смерти, а чувства. И умение их преодолевать. Умение сострадать другим, понимать других. А также… – Я улыбнулся. – Легкое безумие. Его привкус. Конечно, можете говорить, что я сам сошёл с ума, однако… Могу признать это – ну разве что слегка. Но кто ещё признает своё сумасшествие, как не человек, который научился его контролировать и использовать во благо? Так вот послушайте, о чём я. Мы не обязаны служить Совам. Да, разумеется, людей должен кто-то вести, но вы, именно вы вправе выбирать, за кем вы пойдёте, или, может быть, вы выберете свой, уникальный, собственный путь и сами поведёте за собой людей? Вам решать. Но думайте лучше. Потому что сейчас у вас следующие варианты: вместе со мной и моими друзьями свергнуть к чертям директора этого проклятого лицея или же отправиться по его воле на вечные муки, стать рабом или подопытным, из которого будут выжимать все силы и аномальную энергию каждый чёртов день. Вот и решайте, что же справедливо и что лично для вас будет правильнее. Выбор за вами, не за мной. Без вас я просто такой же ученик, как и все остальные, а с вами – тот, кто поможет направить, кто организует нападение. Или защиту – тут уж как посмотреть! Мы не должны быть рабами. Мы не должны быть запуганы, забиты, загнаны в угол как самая уязвимая часть планеты и вселенной. Ведь мы, чёрт возьми, бессмертны! Мы – бессмертны! Боли нет. Страха нет. И смерти, смерти – тоже нет!

Дэмиан холодно подтвердил:

– Смерти нет.

Некоторые из зала крикнули хором:

– Смерти нет!

Смерти нет! Смерти нет! Смерти нет! Смерти нет!

Под крики группы я повернул голову в сторону Коула. Он смотрел на меня с мольбой в волчьих глазах. Я отвернулся.

– А теперь к плану. Не дадимся им на вечные муки. Ведь раз уж нам дали возможность избежать ада – к чему стремиться к нему теперь?

Волк

Пару раз кто-то выкрикивал слова вроде «псих», или «этот придурок совсем рехнулся», или «с первого взгляда поняла, что он ненормальный».

На эти слова Олеан смеялся и спрашивал:

– Так, может быть, ты прямо сейчас добровольно пойдёшь к директору и будешь следующей крысой?

И они замолкали.

План Олеана был простым, как дважды два, но, вероятно, действенным. Ведь не все тут были сиротами, а значит, просто так рисковать благополучием всех детей руководство лицея и Совы не могло.

Я быстро шёл по коридору за ла Бэйлом. Дэмиан отправился на поиски своего брата, я же, горя от ярости, пытался вразумить свихнувшегося соседа.

– Олеандр, дай мне время! Дай мне время на обдумывание возможностей создания моего механизма, сердца для солнца, просто немного времени…

Он продолжал шагать по коридору – необычно быстро, ведь он, как правило, никуда не торопился при ходьбе, а из-за болезни и вовсе был медлителен, и я запыхался, пытаясь поспевать за ним, чувствуя, как болит что-то под механическим сердцем. Но явно не оно само.

– И сколько же тебе надо времени? – лениво бросил он, не сбавляя шаг и не оборачиваясь.

Я на секунду задумался, но решил приврать насчёт реальных сроков:

– Месяц, один месяц, не больше.

Он прыснул со смеху. Потом обернулся ко мне, и я заметил, как слегка горят его щеки. Он что, под кайфом? Адреналин? Жар? Его чёрные глаза быстро изучили меня, бешено мелькая, как угасающие в ночи звёзды. Он неопределённо покачал головой и снова развернулся. Я чертыхнулся и догнал соседа, хватая за плечо.

Он с отвращением вздрогнул и снова обернулся, резко перехватив мою руку и заламывая её назад. Я зашипел от боли.

– Олеандр…

– Ты что-то часто произносил моё полное имя за последние несколько минут. Думаешь, меня это больше убедит? – Он заметил, что мои губы дрожат от боли, и поспешно отпустил захваченную в плен руку. Я заметил в его взгляде извинение. – Коул, пойми. Через месяц нас уже всех могут извести на топливо. А даже если и не всех, то самых сильных. И что мы будем делать с кучкой слабаков, которые не могут защитить себя? Ни ты, ни я таким образом не спасём вообще никого.

Я растирал запястье, которое побаливало от резкого вывиха Олеана. Снова подняв на него взгляд, я понял, что он прав.

Но я чувствовал какое-то противоречие в собственной душе от этой мысли. Раздумывая над тем, что ответить ему, я заметил интересную деталь: косичка соседа, которую он всегда заплетал набок, раньше доставала до плеча, а теперь едва ли доходила до подбородка. Но пускай это я отметил давно, в волосах его изменилась ещё одна деталь: в белой копне волос виднелась одна черная прядь. Ла Бэйл перехватил мой взгляд и хмыкнул.

– Последствия моей силы. После нашей вылазки тьма ещё больше меня пожирает. Разумеется, условно, если ты уже подумал, что я – порождение хаоса и разрушения, а темнота сводит меня с ума.

Я прикусил губу, осознавая, что действительно так подумал. Тогда я осмелился уточнить:

– Значит, твои глаза…

– Да, они тоже поменяли цвет из-за этого.

– И ты в ванной подстригал и подкрашивал волосы?

Он кивнул.

Мы всё ещё стояли в коридоре. По бокам не было дверей, и никто не мог нас подслушать. Разве что человек, имеющий особые способности для этого.

– Но… но зачем ты это скрывал?

Олеан отвернулся и направился дальше. Я поторопился за ним, ожидая ответа.

– А ты сам подумай. Учителя мигом бы заметили подобные изменения. Они бы тут же отвели меня на допрос и выяснили бы о могуществе моих способностей и о том, что я ежедневно делаю вылазки в реальный мир прочь с этого острова проклятых. Они бы заперли меня в ящике Пандоры на веки вечные.

Я смущённо взъерошил волосы, почёсывая затылок. Было стыдно, что я сам не догадался, пускай и подозревал.

– А я думал, знаешь… думал, что ты там что-то с собой мог сделать.

Мы уже переходили в ученический коридор с комнатами по бокам. До наших с ним апартаментов оставалось сделать всего несколько шагов. Он снова посмотрел на меня, останавливаясь. А потом рассмеялся.

Ну разумеется. И зачем я ему об этом сказал?

– О боже, Коэлло… – он, кажется, поперхнулся от смеха. – Серьёзно? Какой же ты… подросток… Не могу!

Я был рад, что в коридоре снова перегорели лампочки и он не увидел моего замешательства и стыда на лице.

– Чёрт, Олеан. Просто с твоим характером… мало ли что могло произойти.

Он, кажется, кое-как успокоился и быстрым шагом проскочил до нашей комнаты.

Открыв её ключом, он подождал, пока я, неуверенно ковыляя, потороплюсь за ним, и затащил меня в комнату с неожиданной силой и напором. Затем прижал меня к стене и ухмыльнулся.

– Ты был недалёк от истины. Но я уже это перерос.

Я думал было уже пнуть его в живот и выбежать в коридор, так как не хватало мне очередной попытки удушения, но, к моему великому удивлению, он отпустил меня и засучил рукава.

Я вспомнил, что сделал предположение о самовредительстве, так как Олеан с самого начала учёбы здесь носил кофты с длинными рукавами, пускай было не так уж и холодно, да и теперь на футболку всегда накидывал рубашку. Но на лечебной койке он всегда лежал в футболке – и я был так обеспокоен попытками найти лекарство, что не обратил внимания, есть ли у него порезы на руках или же нет.

И теперь я видел. Но это были следы вовсе не от самоистязания, как мне показалось. Это выглядело как шрамы от битвы или драки, и они белыми полосками местами сливались со светлыми редкими волосами на руках парня. Располагались они не на тыльной стороне, где обычно самоубийцы режут себе вены, а по большей части на всей поверхности предплечья. Я взял его за запястье и принялся придирчиво рассматривать шрамы.

– Это что, от драк? Разве такие мелкие порезы не должны заживать после очередного перерождения?

Я не смотрел ему в лицо, но по голосу понял, что прежний азарт ушёл, и теперь сосед был не то что серьёзен, скорее безразлично беспечен.

– Насколько я понял из бессмертия, что было нам дано свыше или сниже, – он слабо ухмыльнулся собственной шутке, чтобы я понял, что это была именно шутка, а не потому, что считал её смешной. – То шрамы, которые принесли человеку наиболее сильную боль, у бессмертного не исчезнут даже после сотни перерождений.

Я отпустил его руку. Он не торопился поправить рукава – так и остался с засученными, будто бы забыв об этом.

– Когда я был глуп и одинок, я резал себя. Резал лицо, руки и ноги, в принципе, всё, что только мне попадалось. Но всегда делал это так, чтобы родители, прохожие, да кто угодно, даже я сам, думали, что это последствие небольшой драки или падения с дерева. Я всегда умел отлично подтасовывать факты. Так что никто никогда не обращал на это внимания. Для меня же это были не следы самоистязания.

Олеан задумчиво посмотрел мне в глаза, и на секунду мне показалось, что они были такими же, как и прежде, – словно туман над зелёным полем после дождя.

– Это были следы борьбы с самим собой.

Он отвернулся, не спеша проследовал к столу и сел за него, напрочь забыв о моём существовании. Ещё минуту я стоял так, у двери, и наблюдал за ним, видя перед глазами только один сплошной туман, какими были глаза Олеандра для меня в этот момент.

После, медленно развернувшись, я направился к своему столу за штору и сдался. На сегодня. Так и не отговорив соседа от планов по свержению директора, но зато поняв, с кем ему, этому носителю имени ядовитого цветка, всю свою жизнь приходилось сражаться.

* * *

На следующий день Олеан снова собрал свою ораву и повторил им всё, что они должны были сделать.

Я же не пришёл на то собрание. В данном случае я был бесполезен со своей сомнительной способностью узнавать информацию. А потому я заваривал какао в комнате Куинов.

Эндрю не пустил Дэмиана на новую встречу, и теперь они ссорились, а я стоял между двух огней и пытался не обращать внимания на то, как они через меня орут друг на друга.

– Дэмиан… ты… ты никогда не убивал по-настоящему. А я убил! Убил нашего о-отца… – голос Дрю сильно задрожал и сорвался, и он опустил голову, пытаясь совладать с собой.

Его брат хмурился. Его длинные рыжие волосы были завязаны в хвост. Глаза потемнели от ярости.

– Дрю, ты не виноват. Ты был ребёнком. Виноваты только они – Совы, которые слишком поздно нашли нас. Если бы не эти…

– Не вини других в своих бедах. И тем более в моих! Виноват я один, глупый ребёнок, который не совладал с собой. Ты не знаешь, что чувствуешь после того, как на самом деле отнимешь у кого-то жизнь и будешь в этом виновен. Ты не знаешь…

Я, размешивая ложечкой какао, сгорбился, пытаясь не вмешиваться и убраться из зоны поражения рыжих братьев.

– Мы не собираемся никого убивать. По крайней мере он возродится…

– Нет! Дэмиан, я обязан тебя…

– Не говори это слово. Не смей.

Всё же я не выдержал.

– Ребята. Сейчас уже заканчивается собрание нашего юного фюрера, так что я пойду и попытаюсь его задобрить, – я приподнял кружку с какао, намекая.

Они застыли с приоткрытыми ртами. В глазах Дрю проскользнуло веселье, пускай лицо оставалось серьёзным и расстроенным. Дэмиан же хмуро ухмыльнулся.

– Ты пытаешься задобрить его какао? Серьёзно? Конечно, он любит его, но это просто жалко, Хэллебор.

Я отмахнулся от Куина-младшего и вышел в коридор. Они молчали, кажется, устав кричать друг на друга и беззвучно смеясь надо мной.

Я открыл дверь в комнату без усилий, так как не запирал её – всё равно я тут рядом, и чуть не врезался в спину Олеана, но успел остановиться. Он обернулся, приподняв брови.

– Я только что пришёл, жаль, что тебя не было в музыкальном классе. Иногда я не могу оценить точность их сил… Что это?

Он жадно посмотрел на кружку в моих руках. Его кружку.

– …И какого хрена ты взял мою кружку?

Я протянул её соседу.

– Это тебе. Я помню, ты говорил, что это твой любимый напиток и ты давно уже не пробовал его, ну, точнее не пробовал хорошее какао, а не то, что подают иногда вместо чая в столовой.

Он сощурился, взял в руки кружку и отпил. Олеан вдохнул приятный аромат шоколада и снова смерил меня подозрительным взглядом:

– Ты что, пришёл умолять меня никого не убивать?

Я пожал плечами.

– Ну… в общем-то, да. Пытаюсь задобрить тебя.

Он вздохнул.

– Коэлло, ты же знаешь, я не…

– Не отменишь свою революцию. Я знаю. Просто немного измени план. Не убивай. Прошу тебя. Хотя бы в этот раз.

Он ещё секунду пристально изучал меня. Напряжённо. Наконец он посмотрел на какао и отпил ещё.

– Ну что же, – он отрицательно помотал головой.

Я разочарованно щёлкнул языком и отвернулся.

– Раз уж ты постарался достать такое вкусное какао, я прислушаюсь к твоей просьбе. Мы никого не убьём.

Я обернулся.

– Спасибо.

Он прикрыл глаза и миролюбиво улыбнулся, наслаждаясь своим какао.

За дверью я услышал шорохи и, сконцентрировав внимание на получении информации, узнал, что там стояли братья Куины.

И они оба были в полнейшем шоке.

Да уж, что ещё можно ожидать от этого психа?

К обеду прилетел вертолёт. Все были в панике.

И только те, кто был на стороне Олеана и в курсе его замысла, оставались спокойны и холодны, как лёд, как сталь. Уроки проходили как обычно, но ученики почти не отвечали на вопросы преподавателей.

Физик, или же Эрнест Юниган, обучавший нас применению аномальных сил, был явно этим обеспокоен. Он не так много шутил и острил, как обычно, и старался быть вежливым со всеми учениками, будто знал, что их ждёт, но не был в курсе, кого именно. Точнее не «будто» знал, а точно знал. Все знали. Все уже поняли, что означает этот вертолёт.

Но ни одна душа не была в курсе, что кое-кто не только должен был улететь сегодня, но и кое-кто вернулся. Разве что, помимо врача.

На ужине чувствовалось особенно сильное напряжение. Олеан был молчалив.

Он пару раз переглянулся со своими заговорщиками – Дэмианом, Августом, Бенджамином, которому Олеан помог избавиться от сковывающих руки и ноги кандалов, Веймином, тем самым парнем, руководящим направлениями ветра, как я понял, и Аляской, среднего роста парнем с крашенными в серебряный цвет волосами.

И тут встал директор.

– О, небеса будут ненавидеть меня, – прошептал Олеан.

Он сдержанно улыбнулся. В глазах его блестели чёрные дыры. Как и под глазами.

– Юные ученики, хочу обратиться к вам. Буду благодарен, если вы выслушаете меня, не кидаясь едой, по крайней мере пока я не закончу.

Никто не двигался. Вилки остались в тарелках или возле них. Еда потеряла вкус, если она вообще имела его сегодняшним вечером.

– Итак, я знаю, что вы, молодёжь, склонны верить слухам. Да, вполне вероятно, что я в курсе того, что вы посчитали внезапный отъезд четырёх учеников нашего лицея предательством. Я могу сказать, – он обвёл обеденный зал рукам, – что я не буду вам лгать. Так и есть: Совы забрали бы либо учеников, чьи силы считают более полезными в связи с возможностью молодой крови давать больше энергии, либо, – он поправил свои почти седые волосы: серебряные, как и у Аляски, но натуральным образом, с тёмными прядями, – они забрали бы всех учителей и взяли бы лицей под контроль. Знаете, что это значит? Это значит, что тогда вы все оказались бы в ловушке. Все. Я принял единственное возможное решение.

Олеан смотрел на него, прищурившись. С интересом.

Директор и мой сосед встретились глазами.

И тут я всё понял.

Не знаю, может быть, я как-то, сам того не желая, узнал нужную мне информацию о директоре, Чарльзе Бернхарде.

Но так или иначе, я понял, чего он добивается.

Он хочет, чтобы подняли бунт. Ведь тогда ему придётся оставить при себе учеников, не отправляя их на очередные опыты, а Совы не отберут бразды правления лицеем у человека, который действительно, кажется, не хотел сдавать никого из детей, да и взрослых.

Я не знал точно, понял ли то же Олеан, но вид у него был хитрый и одновременно слегка раздражённый. Он понимал, что его провоцируют и используют. Но отступать было нельзя. Лучше директор, чем Совы.

И директор продолжал:

– Так что сегодня, дорогие, Совы потребовали привести к ним ещё некоторых из вас. – Он сел за свой стол и кивнул Туманной.

Женщина встала и, глядя в папку, назвала имена:

– Август Сорокин. Веймин Мэй. Аляска Винфелл. Эндрю Куин.

Она посмотрела на директора, явно ожидая реакции.

Тот сухо улыбнулся.

– Как вы можете понять, в этот раз список составляли не Совы. На этот раз его готовил я сам. – Это было очевидно. Теперь я был точно уверен – он ждёт бунта. Все или почти все названные им ученики имели родителей и даже родственников внутри лицея – тот же Эндрю. А я впервые порадовался задумке Олеана. Было трудно представить это мрачное место без тихого, но невероятно высокого Эндрю Куина, рисовавшего некрасивые лица так, будто бы они были ангелами.

У выхода показались люди в чёрных накидках Сов. Они ждали, пока названные ученики поднимутся.

Ла Бэйл сбросил со стола все приборы – еда упала на пол, тарелка разбилась вместе с чашкой. Столовые принадлежности зазвенели в тишине кафетерия.

Тогда повелитель ветра Веймин Мэй моментально вскочил. Скорее даже не вскочил, а просто стремительно встал. Эндрю устало закрыл лицо ладонями. Дэмиан подвинулся ближе к брату, похлопал его по плечу, поднялся на ноги вслед за Веймином и кивнул ему. Мэй одним движением распахнул все окна. На улице было достаточно холодно, пускай лёд в море был уже не везде. Ветер завыл, гуляя по помещению. Куин-младший вытянул руку, когда Веймин направил струю ледяного ветра прямо к нему. Из носа Дэмиана потекла кровь. Он будто схватил порыв ветра, но в итоге в его руке показался ледяной клинок. Перехватив оружие удобнее, он метнул его в одного из Сов. Кажется, от неожиданности тот растерялся и оказался припечатанным к двери. Дэмиан победно улыбнулся, но это было ещё не всё. Второй служитель в мантии не поддался панике и поднял руки, судя по всему, собираясь задействовать свои силы. Но тут на помощь подоспел Аляска. Насколько я понял из слов Олеана, он обладал аберрацией времени. Способностью искажать саму реальность. Что-то вроде иллюзий, только выводящей человека из себя намного сильнее, и Аляска просто искажал время, а не был способен превратить саму иллюзию в реальность.

Человек в мантии остановился в растерянности. Перед глазами поплыло даже у меня, ведь способность среброволосого парня действовала на всё помещение, если не на весь остров. Мир покачнулся, и я свалился со стула, отчаянно хватаясь за столешницу. Олеан рассмеялся. Кто-то стукнулся головой, я слышал крики. Но в остальном всё обошлось – просто это ставило в тупик. Время будто бы перевернулось и сложилось пополам. Меня начало тошнить, а механическое сердце будто бы дало сбой.

Пока Аляска искажал реальность, Бенджамин поджёг обоих Сов. И парня, пригвождённого ледяным клинком к стене, и его напарника. Я не заметил, как это произошло – меня мутило от действия сил предыдущего бунтовщика. Тут я понял, что никто из учителей не бежит на помощь, и заметил, что они все примерзли к полу. О, Дэмиан, ты постарался на славу.

Когда Совы оправились от искажения, они начали сбивать с себя огонь. Но тут к ним, не особо торопясь, подошёл Август. Он, равнодушно наблюдая за сгорающими заживо служителями, впился в них своим вишнёвым взглядом. Вскоре глаза Сорокина почти светились ярко-алым. Совы ослабели и потеряли все силы. Они больше не могли спасать себя от огня. Нет, неужели они их убьют? Олеан ведь обещал мне, что…

Я хотел обернуться и накричать на него, но понял, что соседа давно уже нет рядом. Он тоже подступил к горящим фигурам – один просил помощи, второй же молчал. Ла Бэйл открыл зияющий чернотой портал, коридор из тьмы. И отправил в него этих двоих Сов.

Затем обернулся к директору. Чарльз открыто улыбался ему в ответ. Старческой натянутой улыбкой, но всё же улыбкой.

Спустя несколько мгновений я услышал треск ломающегося льда. Сразу несколько человек вскочили с мест и побежали смотреть в окно, откуда доносился звук. Только сейчас я обратил внимание на поведение остальных, тех, кто был не в курсе планов Олеана. Кто-то тревожно перешёптывался, кто-то молча сидел в полнейшем шоке. Кто-то начал кричать, но когда и его ноги примерзли к полу, закрыл рот. Короче, все были явно в прострации после случившегося. Всё происходило невероятно быстро, но наверняка для тех, кто участвовал в данной афере, и для самих Сов эти мгновения казались очень долгими… Служители, видимо, сейчас остужались в ледяной воде и голосили вовсю. Даже тот второй, кажется, наконец-то открыл рот и перестал притворяться немым. Человек не в мантии, а одетый, как пилот, вылез из вертолёта и отправился на помощь товарищам, пытаясь отвязать лодку Туманной от причала. Также я заметил, что у самой женщины были заморожены руки, как и у некоторых прочих учителей, вроде Эрнеста.

Через другое окно я заметил Крозье с кучей помощников на подходе. Видимо, после того, что сделал Олеан, этот рыжий моряк избегал встречаться с учениками. Так что теперь он, поняв, что произошло, вылез из своей комнаты и спешил на помощь тонувшим Совам.

Ла Бэйл ухмыльнулся и развернулся, собираясь выйти прочь из столовой. И он вышел. Так же спокойно, как и все остальные участники – Дэмиан, Август, Аляска, Веймин и Бенджамин.

Я знал, что за ними скоро придут. Учителя избавятся от своих ледяных пут и, отправив домой простывших и измученных Сов, накажут всех шестерых.

Я посмотрел на Эндрю.

По его щекам текли слёзы.

Призрак

Я слышал, как в соседние комнаты, отведённые под своеобразные камеры, как и моя, заталкивают ребят.

И голоса двоих я узнал.

Это были Олеандр и Дэмиан.

Пытаясь увидеть что-нибудь через решётки на двери, я смог немного рассмотреть двоих других – высокого альбиноса в чёрной накидке и низкого темноволосого парня с аурой смерти.

Вроде бы я их видел, точно видел, когда только приехал. Но как-то пообщаться не удалось…

А вон и учитель Арчелл Крозье. Вид у него был злорадный.

Он заталкивал в камеру Олеандра.

О боже, что там такое произошло?

«Ты всё равно только этого и ждал. Не одним же нам тут гнить».

– Заткнись!

– Что ты сказал? – Крозье захлопнул дверь в камеру ла Бэйла и метнул на меня полный ярости взгляд.

– Я-я… Я не вам…

Он пристально посмотрел на меня своим выцветшим взглядом, а после нервно хохотнул.

– Точно, я забыл, что ты сумасшедший. Два сапога пара, ты и этот проклятый демон.

Он сплюнул в сторону двери Олеандра и, проверив, закрыты ли остальные камеры, удалился.

Дэмиан прислонился к решётке в своей двери. Так вышло, что она была прямо напротив моей. Он посмотрел на меня, и я отвёл взгляд.

Брелок с кошечкой – я всё время сжимал его в пальцах. Куин заметил это, и я поспешно опустил руки, а затем и вовсе сел под дверью, прячась от его глаз.

– Ла Бэйл. Где остальные? Их отправили в карцер?

Послышался хриплый голос этого парня.

– О да, им не повезло. Нас-то второй раз они уже не могут туда сунуть. Ни тебя, ни меня, ни Гоголя. Да и Августа тоже. Хотя он им нужен будет, чтобы усыплять остальных, да, Сорокин?

Тот, кого он назвал Сорокиным, мрачно ответил:

– Вероятно. Но почему меня сначала затолкали сюда, а не отправили помогать отнимать силы у обречённых на ящик Пандоры?

От последнего словосочетания у меня пробежали мурашки по коже.

– Думаю, они заняты установкой защиты на наши камеры. Хотят убедиться в том, что мы отсюда не сбежим. Но не переживайте, я всё предусмотрел, – усмешка Олеана напоминала дыхание умирающего животного. – Так что скоро мы отсюда свалим.

– Очень надеюсь, мальчик, – кажется, это говорил альбинос. – Потому что я уже насиделся в подобных камерах, и, поверь, мне это осточертело, – несмотря на серьёзность и мрачность фразы, он засмеялся.

Олеан поддержал его:

– Слышали, как старик Крозье меня назвал? Демон! Вот это комплимент так комплимент!

Сорокин, видимо, сидящий у двери, как и я, подал голос:

– А я вампир, ребята. Будьте осторожны, иначе во сне я выпью всю вашу кровь.

Дэмиан молчал. Мне стало интересно почему, может быть, он ранен?

«Тебя должно это радовать. Ведь это именно он…»

Замолчи.

Я медленно встал, опираясь на железную дверь. Высунувшись, я наткнулся прямо на взгляд Дэмиана, прикованного к моей решетке.

– Куин, с тобой всё в порядке? За брата переживаешь? Не бойся, мы отстояли своих. Теперь-то их не заберут. Точно не в мою смену.

Олеан поскрёб по своей решетке, пытаясь, видимо, осознать, в какую камеру заперли Дэмиана. И тут он заметил меня.

– О, как я мог забыть… Джонни! Привет, милый исландский парень!

Он постучал в стену своей комнаты, соседнюю со мной.

– Как тут твои дела?

Я молчал.

«О, да брось. Скажи им всё, что ты о них думаешь».

– Как там твоя кошка? Учитель не заходил к тебе рассказать, как она?

Я не слышал издёвки в его голосе, только простой, вежливый интерес. Его голос даже казался скучающим. Но мне жутко хотелось сказать ему, как ко мне приходил Дэмиан, как рассказывал мне, что с Мехькюр всё хорошо…

«Хахахахахаха!»

О нет.

Я упал на пол и захныкал.

Только не сейчас.

– Хахахахахаха! Что же вы натворили, придурки?

Это мой голос. Но я как будто в темноте. Ничего не чувствую. Постепенно отключаюсь.

– О, это, должно быть, Райан? Привет, давно не виделись. Впрочем, кажется, с тобой мы не виделись ни разу. Только Дэмиан о тебе рассказывал.

Тут подал голос этот рыжий дылда:

– Оставь его, ла Бэйл. Он тут в отличие от нас уже давно. Слышишь, как он хрипит? Небось, заболел.

Я снова рассмеялся, не понимая, как может быть Джонатан таким глупым. Настолько глупым, что даже со мной умудрился заболеть, будучи бессмертным.

– О да, это верно подмечено, рыжик, – я высунул пальцы через решетки, улыбаясь своему собрату по несчастью. – Джонатан заболел, а страдать за него приходится нам обоим. Как и сидеть в этой дыре, тоже из-за него…

Бенджамин хмыкнул.

– Да ладно, мелкий. Как будто бы это не ты заставил парня поджечь школу. Наверняка это всё из-за тебя. А теперь бедный пацан умирает от ненависти к себе. Тяжело жить с соседом, особенно когда этот сосед – в твоём собственном разуме.

Я собирался ответить ему, как меня отбросило во тьму.

Чёртов Джонни, он стал сильнее!

Я со злостью ударил дверь руками и оттолкнулся от стены, падая на кровать.

Закрыл глаза. Провалился.

Когда я их открыл, было уже тихо. Кажется, на улице даже стемнело, впрочем, трудно судить, ведь маленькое окошко было очень высоко, снаружи наверняка видно, что расположено оно в самом низу здания.

Я встал, чувствуя, как раскалывается голова. Выглянул в коридор.

Дверь в комнату того темноволосого парня была открыта. Видимо, его и вправду позвали проводить этот ритуал помещения в ящик Пандоры. Так значит, именно он тогда высосал все мои силы, и с его помощью я попал в тот кошмар наяву…

«Зачем ты это сделал, зачем?»

Райан смеётся надо мной. Перед глазами пожар. И Мехькюр. Моя милая кошка, единственное существо, что любило меня…

И эта ненависть. Эта ненависть, пожирающая всё.

И одиночество. Растерянность. Дэмиан, вытряхивающий из меня слова.

«Зачем ты это сделал, Джонатан?»

Ты знаешь зачем.

Я снова сполз на пол. И ударился головой о железную дверь.

Тьма комнаты казалась ещё более всепоглощающей, чем обычно. Интересно, почему?

XXIII

Затишье. Элегия

Волк

«Нам туго, пасмурно и тесно.

Мы друг друга предаём бесчестно.

И бог нам не владыка»[20].

Солнце встало. Сегодня оно было особенно алым – будто бы пролитая кровь замученных вчера Олеаном людей. И пролитая кровь других мёртвых, ныне упокоенных в земле или же сожжённых в пепел.

Я наблюдал за восходом с самого начала, потому как уснуть у меня не получалось. В голове стоял один сплошной белый шум – опять. Но не разжигающий во мне страх, нет, на этот раз он был предостерегающим, ожидающим.

Я думал о том, почему Олеан так изменил своё мнение о нашем мире. Я помнил, как он саркастически пожимал плечами и воротил нос от моих планов по спасению людей. Он был тихим и мрачным, исподтишка убивал других учеников, молча играл со мной в игру «кто кого». И вот постепенно, медленно, размеренно он превратился в Олеана, которого я знаю теперь. Действительно ли изменила его собственная сила или же…

Это был я?

Я помог спасти его. Он ведь знал всё это время о своей болезни. Понимал, что проиграл этот уровень. Как те шутки про апокалипсис, когда радуются, что умерли раньше остальных. Олеан как раз был персонажем этой шутки: все стали бессмертными, а ему не повезло, и он стал умирающим бессмертным. Единственным в своём роде. Но всё же – неудачливым.

И вот теперь он был как все мы – непобедим, не свергнут смертью, жив. Однако проводить свои собрания он решил до того, как ему сделалось совсем плохо. В какой же момент он обрёл эту веру в самого себя, надежду на будущее, на собственное спасение?

Я не знал. Я смотрел на половину солнца, поднявшуюся из-за горизонта моря, и нервно теребил в пальцах одну из сигарет моего соседа.

Как же горько.

Почему они смогли победить тех Сов – подготовленных взрослых? Скорее всего, они были не такими уж специалистами, насколько я понял, да и людей у Олеана больше. А сюда, недооценив директора, послали всего двоих бойцов, которых застали врасплох.

Неплохо, но откуда это мог знать ла Бэйл? Он оценил обстановку, опираясь на прошлый раз, когда никто из нас даже слова Совам против не сказал?

Я снова затянулся, почувствовал особо сильную горечь в горле и сплюнул.

Всё же это отвратительно.

Я сделал последний вдох и выбросил сигарету.

Казалось, что сейчас вовсе не восход, а закат. Мир казался красным, сломленным и перевернувшимся.

Может, на меня всё ещё влияют искажения реальности от Аляски?

Вряд ли. Мир сам себя искажал.

Лёд местами подтаял, что было весьма странно, но вполне объяснимо – климат часто давал сбои в связи с изменениями природы в целом.

Вдалеке, вглядываясь в пылающий огнём горизонт, я увидел мирно плывущее судно. Вряд ли оно направлялось сюда, так как заворачивать в сторону острова явно не намеревалось, устремившись прямо в сторону половинчатого солнца.

Я вдохнул морской воздух, стараясь прогнать мерзкий дым сигарет прочь из лёгких. Я не знал, зачем курил – может быть, отдавал дань своему недругу, сидящему ныне в тюрьме. Лицейской тюрьме, это им повезло. А ведь могли сослать и в менее приятное место.

Ветер сильнее натянул паруса корабля, плывущего навстречу новому дню, и растрепал мои волосы. С безразличием я смотрел сквозь неровную чёлку, спадающую на глаза, на этот мир. Как Олеан это называл? Новый свет?

Определенно, медленный, но верный апокалипсис вовсе не должен был становиться концом. Он был началом новой эпохи.

Мне хотелось в это верить. Ибо мне стало невероятно жаль тех достижений, которых человечество умудрилось добиться. Да и вряд ли даже с идеей обновления мира люди стали бы лучше. В мире существует добро, но неизменно тенью за ним следует зло; они могут переплетаться, и зло зачастую берёт верх. Только вот непонятно, что считать злом, а что – добром. Мир сейчас был настолько ярким в своей мрачности, что все грани размывались. Если они вообще когда-либо существовали.

Ветер снова взвыл, трепля мои волосы и охлаждая лицо свежестью моря. Мои тёмные вихры не мешали мне созерцать мир, увенчанный погибающей звездой, словно нимбом смертельно больного ангела. И несмотря на усталость, несмотря на то, что мой организм требовал сна, мой разум не мог успокоиться.

Он пылал. Подобно загорающемуся дню. Одному из тех дней, которые ознаменуют собой начало этого самого пресловутого нового света.

Я закрыл глаза, впитывая пейзаж остальными чувствами.

* * *

Я спускался в подвальную часть лицея. Обшарпанный пол бывшего за́мка здесь казался будто бы более сырым: складывалось впечатление, что вода просочилась сквозь стены. Даже запах был чуть более затхлый, но одновременно и более морской. Запах солёной пучины.

Несмотря на старый стиль строения, двери были поставлены вполне себе новые и крепкие. Специально оборудованные для таких, как Олеан, Гоголь, Дэмиан и так далее. Для преступников.

Впрочем, называть их так было неправильно. Скорее они любили нарушать закон. Одно и то же? Вероятно, не совсем. Но учитывая ситуацию, в которую попали мы все, трудно оценивать здраво, где ты перешагиваешь границы закона, а где нет.

Двое учителей – Крозье и Юниган: один был сильнее всех физически, а второй – в аномальной магии, стояли на страже юных дарований. Капитан смерил меня суровым взглядом, а физик лишь снисходительно улыбнулся, и пускай в этой ухмылке можно было уловить отблеск чего-то потустороннего, я не уделил этому факту особого внимания. Всё это не имело значения.

Я не смотрел по сторонам, идя мимо запертых дверей, – только прямо перед собой. Я знал, в какой камере сидит Олеан. Я почувствовал вкус крови на губах, но не перестал считывать информацию из исходящих повсюду волн и даже отблесков эмоций.

«Зачем, зачем, зачем ты это сделал?» – молитвенной исповедью доносилось со стороны Джонатана Эрланда.

Перед глазами встала стена огня, охватившего лицей пару-тройку недель назад. Я отогнал ненужные воспоминания, всё ещё не глядя по сторонам. Однако краем глаза заметил, что сквозь одну из решёток на меня с усмешкой воззрился Преображенский. Я пожалел о том, что не смог придерживаться правила не заглядывать в чужие камеры.

Вот от Джонни огнём и не пахло – только в его собственных мыслях, в его собственном безумии. От Гоголя же несло жаром – не теплом, а именно жаром. Тем жаром, которым окутало бы тебя в аду.

Нам так пусто, мрачно и уныло. Нам так мало, тихо и невнятно. Мы после счастья помним, что наступит расплата. В два раза превышающая объём счастья.

Бывает и так, что счастья нет вообще.

Я остановился. Повернулся к камере. Смерил взглядом маленькое окошко в двери.

Олеандр уткнулся лицом в решётки, оставляя от них следы на щеках. Синяки под его глазами казались нескончаемым кошмаром, явившимся прямиком из снов.

– Прилетела божественная птица…[21] Как тебе представление, Коэлло?

– Рысью конь прибежал. Я впечатлён. Я огорчён. Хочется плюнуть тебе в лицо.

– Это называется поцелуем, дружок.

– Забавно. Ты забавный.

Я смотрел на него, пряча руки в карманах куртки. Тут было прохладно. Олеан расплёл свою косичку, и теперь я отчетливее видел чёрные пряди, проступающие в его светлых волосах. Будто бы он поседел в обратную сторону.

– Хэй, слуга огня, ты скажешь мне, зачем пришёл, или продолжишь анализировать вид моей причёски?

– Это был ты, – прозвучало бесцветнее, чем я надеялся. Я мечтал выплюнуть эти слова ему в лицо, но вместо этого сказал их почти мирно, с ледяным оттенком в голосе. – Ты. Не он.

Олеандр сильнее вжался в прутья окошка. Кажется, даже будь они лезвиями, он бы сделал то же самое, исполосовав себе лицо.

Он расплылся в презрительной улыбке. Я снова подал голос. Теперь он звучал лишь холодно, даже сухо.

– Слишком много огня, Олеан. Ты сделал это специально, чтобы я убедился. Ты дразнил меня всё это время. Высовывал язык, как чёрт. Ты помешан на пламени. Дэмиан с его шрамами… Ты не просто так подружился с ним. Совпадений не бывает, бывают только стечения обстоятельств, формирующие жизнь. И их можно фальсифицировать. Так, как тебе надо. Ты управляешь своей жизнью. Ты собираешь её, как пазл.

Он смотрел на меня, и в его глазах-воронках кружился хаос.

– Ты любишь огонь, потому что издревле он был началом конца. Он источает свет, и как же забавно тебе было смотреть, как этот свет всё уничтожает. Но ты выглядишь жалко, ла Бэйл. Ведь ты – тень. И огнём тебе никогда не стать.

На лице Олеандра промелькнул намёк на обиду, но это было лишь мгновение. Наш разговор был тихим, почти сплошной шёпот, который для нас двоих сейчас был громче крика в ночи.

– Быть может, мне не стать огнём. Но тьма всегда зажигает рассвет.

Его улыбка исчезла с губ, и он прошептал ещё тише, чем раньше:

– И ты это знаешь.

Мне было мерзко ощущать бегущие по спине мурашки. Я стиснул зубы и с яростью ударил ладонью по решётке камеры. Олеан отпрянул, снова насмешливо ухмыляясь.

Но мне удалось вовремя просунуть руку и ухватить его за ворот рубашки.

Угроз не потребовалось. Кажется, Юниган встрепенулся, но Крозье остановил его, уверяя, что ла Бэйл заслуживал взбучки.

Я же утонул в потоке информации, вылившейся на меня из усмешки этого вечно скрытного человека, не рассказывающего о особственных секретах даже себе самому. Казалось, что за прошедшее время он слишком погрузился в свои тайны и теперь был рад ими поделиться.

Картинки мелькали перед глазами безумно долгими, нескончаемыми мгновениями.

– Здравствуй, Джонатан.

– Ох, это ты… Привет.

– Ты живёшь один? Как необычно. Впрочем, лицей огромен – Совы предусмотрели большое количество возможных учеников. Могу я зайти? Или лучше убраться? Я всё пойму.

Джонни колебался. Наконец он неуверенно открыл дверь чуть шире и отошёл.

– Да, конечно. Всё равно я только начал разбирать вещи.

Изображение сменилось.

Джонатан лежал в углу комнаты и дрожал. Я смотрел на него, иногда бросая взгляд на нож, который держал в руке. Другой я осторожно прижимал к себе кошку. Она недовольно вырывалась, но не от страха – ей просто не нравилось находиться на руках у кого-либо, кроме Джонни.

– Что ж, Джонатан, – я чувствовал, как дрожат мои руки. Я не всесилен. Мне было жаль животное. Я блефовал. Но убедительно. – Тебе придётся сделать мне одолжение, если ты не хочешь видеть Мехькюр поданной на обед в столовой.

Он едва сдержал слёзы, но кивнул, дрожа в углу. Я подавил облегчённый вздох и погладил кошку, стараясь не задеть её ножом.

– В качестве залога я заберу её. После признания жди её у себя в комнате.

Секунду подумав, я призвал тьму.

Картинка поблекла.

Я посмотрел в лицо Олеандра. Он казался бледным, и его чёрные дыры в глазах и под ними выглядели ещё более необъятными.

– Но зачем…

Олеан неопределённо пожал плечами.

– Я не суперзлодей, чтобы выдавать свои планы. Впрочем, без этого быть злодеем не так весело, – предположил он, никак не реагируя на то, что я всё ещё сжимал ворот его рубашки, вероятно, слегка придушив.

Я протянул сквозь решётку вторую руку и вжал парня в дверь, ближе к себе.

– Зачем. Ты. Поджёг. Лицей?

Кровь с подбородка стекала мне на куртку. Олеан заметил это с неприкрытым удовольствием. Я снова тряхнул его. Руки сильно болели. Но я сосредоточился.

И закрыл глаза.

Снова картины прошлого встали передо мной ожившим трупом.

Я рылся в столе директора. В папках, в отчетах. И тут заметил то, что искал: кучу документов на всех учеников. Пролистал их. Про себя отметил важные – Дэмиан Куин, Эндрю Куин, Август Сорокин и Коэлло Хэллебор. Я схватил бумаги и призвал тьму. Улыбаясь, вывел на столе директора послание перочинным ножиком:

«Смерти нет».

Я отпустил Олеана. Жутко болела голова. Я забыл, как звали мою мать. Чёрт. Тупые способности. Тупое равновесие.

Я отстранился от двери ла Бэйла и впечатался спиной в другую камеру. Попытался отдышаться, схватившись за голову.

– Молодой человек, вам плохо? Как вас там… Хэлл?

Эрнест Юниган уверенно шёл ко мне своей несколько расхлябанной и нерасторопной походкой. Я молчал. Он бы всё равно не поверил бы, если бы я сказал, что всё в порядке.

– Вас стоит отвести к врачу, – громко подытожил Юниган, беря меня за плечо. Олеан провёл пальцем по своей решетке, создавая тем самым режущую слух, унылую мелодию.

– Да, врача. Приведите врача, – он сухо улыбнулся. – Мне он тоже нужен.

* * *

Я стоял в ванной и умывался ледяной водой. Иногда приходилось переключать кран на тёплую, чтобы отмыть остатки присохшей крови возле носа. Обезболивающее не особо помогало, но голова перестала кружиться так, будто бы я летел прямиком в пропасть, на дне которой ждали миллионы источающих яд игл.

Я остановил взгляд на человеке, которого видел в отражении. С полной уверенностью я мог сказать, что это был Коэлло Хэллебор. Но был ли он мной?

Волосы стали длиннее, нечёсаные и оттого немного завивались. Глаза казались удивлёнными, и чем больше я себя рассматривал, тем больше они походили на зрачки кошки, разглядывающей добычу. Будто бы сужались. Лицо было бледным, и даже веснушки слегка выцвели, но всё равно виднелись россыпью созвездий на лице. И тени. Тени под глазами – куда крупнее и тяжелее, чернее, чем были в последний раз, когда я себя вот так разглядывал.

С ужасом я осознал, на кого стал теперь похож.

Я оттолкнулся руками от раковины и взял полотенце, но уже собираясь поднести его к лицу, заметил давно засохшее и въевшееся в ткань пятно крови. Моя или ла Бэйла?

Я кинул полотенце на пол и вышел из ванной, мрачно вытирая мокрые руки о собственные штаны.

«Ты знаешь, каково быть тенью, Коэлло. Ты знаешь».

Белый (?) Ворон

Врача они привели, так как Коул мрачно заверил, что мне и правда требуется помощь. Да и в принципе многие уже были в курсе, что я тяжело болен. Ведь я отсутствовал на занятиях долгое время.

Интересно было наблюдать за тем, как мир вокруг меняется, как только узнает что-то новое о тебе. А может, он и не менялся? Может быть, всё так и было. Отныне лишь всплыло наружу.

Пожалуй, так и есть.

Вселенная никогда не была благосклонна хоть к кому-нибудь. Точно не из нашего мира.

Меня вели в наручниках по школе. Врач шёл рядом, холодно глядя перед собой. Он меня не боялся, и я знал, что он окажется в итоге на моей стороне в этой войне. А даже если не будет – я ему вреда ни за что не причиню. Добро за добро.

Крозье остался внизу, а рядом, помимо врача, шагал Эрнест Юниган. Наручники сильно натирали запястья, но я старался игнорировать этот факт, глядя в лица учеников, которые повылезали из своих комнат, чтобы посмотреть на меня.

На меня.

Они все глазели на меня.

Внезапно мне захотелось спрятать взгляд, закрыться прочь от всех этих людей, исчезнуть, раствориться в тенях, но это противоречило моему плану…

Вместо этого я натянул улыбку, прекрасно чувствуя, что выглядит она вовсе не как улыбка, а как оскал дикого зверя, и расправил плечи, глядя перед собой.

Все они смотрят на меня.

На меня.

Будто бы меня ведут на расстрел.

Что же, до этого ещё далеко.

Кто-то выкрикнул:

– Смерти нет!

Кажется, теперь я улыбнулся искренне.

На того, кто озвучил лозунг, шикнул один из взрослых – охранник или учитель. Но с другой стороны раздался ещё один утвердительный возглас:

– Смерти нет, и вы нас не запугаете.

Молчание.

Никто не затыкал им глотки.

Мы зашли за угол, приближаясь к медицинскому кабинету. И только почувствовав дурманящий запах лекарств, я понял, насколько был слаб всё это время. Поэтому Хэллебор сумел прочесть мои воспоминания. Впрочем, ещё и потому, что я дал ему это сделать. Я хотел, чтобы он знал. Коул должен знать.

В дверь постучали. Врач уже хотел было прогнать очередного зеваку прочь, но в комнату зашёл человек с окровавленной рукой.

Разбитые костяшки. Взъерошенные волосы. Пустой взгляд синих глаз.

Он метнулся ко мне.

– Бэйл, – сказал он, опуская приставку «ла». Верх неуважения. Я нахмурился, не делая больше попыток улыбнуться.

– Хольд, – вернул ему грубость я.

Врач встал между нами, обрубая появившуюся нить электричества.

– Снова, Мейерхольд? Кажется, я уже говорил тебе: если сломаешь руку, я запру тебя в больничном крыле навечно. Будешь есть невкусные каши с ложечки и резать вены ей же.

Он пододвинул стул и кивнул на него парню. Мне же он указал на койку.

– Сейчас я подготовлю твоё лекарство. Эрнест! Будьте добры, снимите наручники. Они помешают установке катетера. А ты садись, не стой.

Аарон, явно сомневаясь, слушаться или нет, всё же опустился на стул. Его костяшки сильно кровоточили. Судя по всему, он избивал. Кого-то или что-то – нетрудно определить: был бы кто-то, то он тоже находился бы сейчас тут. Если, конечно, Аарон его не убил. Но вероятнее всего, швед молотил кулаками стену или дерево.

Достав из шкафчика лекарства, врач подозвал медсестру и велел ей обработать рану Аарона. Эта ссадина была чертовски страшной – меня бы не удивило, если он и правда сломал себе кости или…

– Вывихнул запястье, – подытожила медсестра. – Как и говорил доктор – доигрался.

– Это было не баловством, – безучастно заметил Аарон. – А попыткой никого не убить.

При слове «никого» он метнул ядовитый взгляд на меня. Его глаза были словно аконит – синие и отравляющие.

Юниган тем временем снял наручники и молча удалился. Он не выглядел озлобленным, но явно был настороже.

Пока медсестра отчитывала Аарона, попутно фиксируя запястье, врач достал один из пузырьков, не так давно выданный нам Лукой. Затем велел мне лечь на койку и закатать рукава, что я и сделал.

Снова последовала процедура установки катетера.

Чертовски неприятное действие.

– Готов?

Я неопределённо пожал плечами. Люди привыкли в ответ на это движение делать то, что считали нужным сами.

– Молодец.

Вскоре я отключился. Я знал, что мёртв.

Я мёртв.

Должен быть мёртвым какое-то время, чтобы жить…

Но что-то пошло не так.

Я ведь должен был уже проснуться, должен. Нечем дышать…

Я открыл глаза, пытаясь схватить ртом воздух.

Врач и медсестра валялись на полу без движения. Юниган тоже лежал у двери, не похожий сам на себя.

Аарон нависал надо мной, накрыв мне рот и нос ладонью, и больно зажимал катетер.

– Где. Генри?!

Он сильнее надавил на челюсть, едва не ломая её. Я пытался поднять руку, но у меня не хватало сил.

Чёртов Аарон. Вышло лишь слабо поднять ладонь, хлопая ею по изрезанной лезвиями руке Мейерхольда.

Он позволил мне говорить, но с катетера руку не убрал.

– Не узнаешь, пока не наступит время.

Его обычно спокойное и безразличное лицо пылало ненавистью. Он схватил меня за плечи и вдавил в койку.

– Ты знаешь, где он? Это всё же был ты, верно? Это всегда был ты.

Я тихо рассмеялся. Уже второй раз за день меня обвиняют в преступлении. Знают ли они хоть что-то, что могло бы помочь им выжить?

– Вяжите меня и казните меня, – просипел я, заливаясь кашлем и хохотом. Он был тихий и слабый, потому что я не пришёл в себя после смерти.

Аарон сдавил мне горло.

– Говори, иначе ты пожалеешь о том, что бессмертен.

– Бессмертие даёт нам возможность вытерпеть любые пытки, Аарон. Конечно, заведи ты меня в подвал и пытай сорок лет, я бы не выдержал, но у тебя нет возможности мучить меня дольше пяти минут, пока другие учителя не заметят беспорядок. А потому твои угрозы пусты и невинны, как шантаж ребёнка нажаловаться матери. К-ха… Генри жив, – его хватка ослабла. – Пока живу я.

Он нервно ухмыльнулся. Это была первая красноречивая эмоция, отразившаяся на его лице, помимо ненависти.

– Это бред. Ты не колдун, чтобы связывать свою жизнь с жизнями других людей.

– Откуда ты знаешь?

Я дотронулся до его уха, призывая тьму.

Взгляд Аарона застыл.

Он услышал исходящий из тьмы шёпот.

И отпустил меня.

– Ты… Я ещё приду за ним. Я его верну. Мне плевать на твои игры в восстания. Мне нужен только мой брат.

Теперь я заметил, что его рука всё-таки перебинтована. Аарон, глядя на медсестру, виновато поджал губы и, наклонившись, аккуратно положил её на свободную койку.

Не говоря ни слова, он вышел, отпихнув ногой Эрнеста.

Я тяжело вдохнул воздух, захрипев.

В комнате царила тишина. Никто не шевелился.

Только переливалось лекарство из катетера в некогда заражённую кровь.

Волк

В свете последних событий уроки были отменены. Всё это время любая учебная муть была для меня как в тумане.

Я рассматривал чертежи, чувствуя, как оно приближалось. То, от чего я так сильно старался сбежать всю свою жизнь, начиная с тринадцати лет.

Не подростковый возраст, конечно, нет. Впрочем, скорее всего, это было одной из причин.

Я так сильно старался избегать этого.

Чувства собственной беспомощности. Бесполезности.

«Почему ты не заплатил ещё вчера? В чем дело-то опять?!»

Не мог помочь финансово. Виновен.

«Сковырнулась».

Не мог спасти жизнь. Виновен.

«Он не отвечает на звонки. И никогда не ответит».

Не мог вернуть ушедшего брата. Виновен.

«Кем ты стал, Коэлло? В детстве ты был другим. За что мне всё это…»

Я не должен был даже быть на свете. Виновен.

С ненавистью посмотрел на зарисовки механизма. На краткие пояснения к деталям. На формулы и расчёты. На свой плод фантазии, судя по всему, продукт и в самом деле феерически провальной идеи.

Это чувство. Чувство жалости к самому себе. Оно бесило особенно сильно. Оно пожирало изнутри, заставляло бороться, подавить это, перешагнуть через него, через этого монстра. Заставить себя, скрипя зубами – заставить.

И я заставлял. Заставлял. Но сейчас…

Эти воспоминания такие мутные. Я лежал в постели. Кажется, светила луна. Может быть, это просто моя выдумка – насчёт луны. Может быть, ночь была непроглядна.

Точно помню, что это была зима. Ведь я продрог к утру.

Всё так хорошо спланировал, а в итоге… А в итоге – всё к чертям.

Никогда не думал: что было бы, если. Никогда. Не думал и теперь.

Я просто помнил чувство разрушающей пустоты.

И оно пожирало снова. Как чёрная желчь. Как кислота, но убивающая дольше и мучительнее. Убивающая бессмертного. Как эти проклятые паразиты…

Я выключил лампу на столе. В комнате царил полумрак. Ещё была не ночь и даже не вечер, но погода стояла пасмурная, как и настроение всего лицея, который дышал, как запертый в чулан игрок в прятки. Стараясь остаться незамеченным. Но еле-еле сдерживая смех.

Уткнулся головой в стол. Было неудобно. Я подложил руки и лёг на них, пялясь в освещённую темноту.

Я не хотел воскрешать в памяти те воспоминания. Но я их не боялся.

Я опасался того, что эта безысходность меня снова захватит. И больше не отпустит. Вот только вопрос: если сбежать от самого себя можно было тогда, как сделать это сейчас? Вот именно – да никак, Коул. Ты ведь бессмертен.

К худшему или к лучшему, но это так.

Ты бессмертен.

Нет, я не хочу вспоминать это.

Не собираюсь.

Но мои силы, кажется, заправляли балом в этот раз. Мои силы заставляли меня анализировать самого себя, вытаскивать информацию из собственного разума, заполненного туманом.

Моя собственная аномальность хотела причинить мне боль. А может, помочь увидеть что-то.

Но я вспомнил.

Я долго готовился. Как и все, кто собирался сделать это не в порыве чувств, а целенаправленно. Осознав, что больше ничто не имеет смысла. Что ты больше не выдерживаешь. Или выдерживать не хочешь.

Я был мал, но знал, как искать нужную информацию. Тринадцать лет – это тебе не девять. Ты уже умеешь находить всё, что необходимо.

Шкафчик с лекарствами никогда заперт не был – да им и редко пользовались. Таблетки там были либо слишком сильные для обычного гриппа, либо просроченные. Новых не покупали. Только Соарэлле об этом заботился. Но в последнее время даже он странновато себя вёл и редко бывал дома.

И среди этих медикаментов было достаточно тех, что я искал. К тому же, в залежах у знакомых родственников я позаимствовал точно такие же таблетки с теми же побочными действиями. А точнее, с таким же исходом при передозировке.

«Кома. Летальный исход».

Я лежал в постели и смотрел в потолок. В комнате было темно и промозгло. В окно светила луна. Падал снег. Но мне было всё равно.

Мне уже давно было всё равно.

Под подушкой лежали горы пачек с таблетками и одна банка. Я думал. Думал. О чём я думал? Почему я думал именно так? Всё просто. Тьма поглотила. Надежды не осталось. Спасителей не было. Был только холод. Холод и этот снег, напоминающий пепел.

Я присел на кровати, заговорщически посмотрел на дверь. Но она была закрыта. Нет, никто не придёт. Они никогда не заходят, если свет выключен. Если он выключен – значит, ребёнок спит.

Конечно же.

Я достал таблетки. Пересчитал их. Кивнул. Встал с постели, тихо прокрался на кухню. Квартирка у нас была небольшая – это не заняло много времени. Налил в бутылку воды. Прикинул, хватит ли столько.

Возвратился к себе. Снова сел на кровати. Посмотрел в окно. На луну. Хотелось завыть. Но я молчал.

Я открыл крышку и взял в руки упаковки с таблетками. Вывалил, сколько поместилось, на крышку. Как рюмку, опрокинул себе в горло. Мерзко. Часть застряла. Запил водой. Высыпал ещё таблеток. Запивал. Медленный ритуал. Сердце стучало. Оно хотело жить. Оно пыталось вырваться из груди, не желая находиться в этом отравленном теле и с этой отравленной душой. Оно стучало, хотя не могло делать это так сильно. Оно ведь механическое.

Фантазия?

Или могло?

Я всё глотал и глотал эти таблетки горстями и не мог понять, когда это кончится. Но всё только началось.

Я и представить себе не мог, что оно только начиналось.

Молча оценив своё состояние, я поставил бутылку на место и засунул пустые упаковки под подушку. Мне было не важно, если их найдут. Я собирался умереть. Какие тут секреты.

Я умру.

К утру я буду мёртв.

Я прижал руку к шее, ложась в постель. Укрылся, будто ничего не произошло. Будто бы всё в норме. Будто бы я принял лекарство на ночь.

Я пытался понять, участился ли пульс. Мне казалось, что да. Я прижал ладонь к запястью. Оно горело.

Я продолжал лежать. Мне было страшно. Луна просвечивала сквозь шторы. Мне было очень страшно. Я слушал собственное тяжёлое дыхание, свой скачущий пульс, чувствовал поднимающийся жар.

Всё тело горело. Сгорала и моя жизнь.

Я начал умолять.

«Пожалуйста, сердце. Остановись. Остановись наконец. Ты должно было остановиться уже давно. Прекрати. Хватит. Остановись, немедленно. Прошу».

Я продолжал молить неясно кого и неясно зачем. Может быть, самого себя.

«Перестань биться, хватит. Остановись, сердце. К утру ты перестанешь стучать, отсчитывать жизнь. Ты умрёшь. Я умру».

Это была самая длинная ночь в моей жизни.

Но теперь я помнил её смутно. Да и были ночки уже и длиннее.

Когда меня одолевали ужасы во тьме, к примеру.

Но сейчас я ворочался, пытаясь понять, когда наконец это прекратится. Мне было плохо. Я чувствовал, как жизнь уходит. И не знал, сколько времени прошло. Был слишком слаб, чтобы думать.

Потом все воспоминания расплылись. Меня тошнило, причём много раз. На одежду, на одеяла, постель. Я ничего не соображал. Валялся в конвульсиях. Не кричал. Никто не приходил. Все спали.

Снова тошнило. Снова захлёстывала боль. Поражение. Полное поражение.

Тело не хотело умирать. Оно выигрывало.

Я открыл окно. Было невозможно дышать. Воняло блевотиной. Что я не так сделал? Надо было запивать тёплым молоком? Недостаточно таблеток проглотил? Не те препараты?

Дрожащими руками и дрожащим телом я сорвал покрывала, одеяло, наволочку, лёг на голый, заблёванный матрас и обнял себя руками.

Было холодно. Снег залетал в комнату. Проснулся я от ворчания матери. Она закрывала окно. Я окоченел. Почти упал с кровати. Говорил, что, должно быть, что-то не то съел. Она разрешила, нахмурившись, не идти сегодня в школу.

Я ждал, дрожа, пока она поможет застелить постель. Мать убрала всё заблёванное бельё и отнесла в стирку.

Я укрылся с головой и запаниковал: где упаковки от таблеток?!

Вспомнил, что тогда почти бессознательно засунул улики в шкафчик. Я в тот миг уже понял, что всё же к утру не умру.

И я не хотел, чтобы мать поняла, что со мной случилось на самом деле. Чтобы кто-либо понял.

Боялся. Стеснялся. Стыдился. Кто знает?

Я уснул и когда снова проснулся – осознал.

«Я жив, – промелькнуло тогда в голове. – Чёрт побери. Я жив».

И рад этому я не был.

Я болезненно поморщился и потёр глаза одной рукой. Понял, что отключился от мира, задремал, возможно, на полчаса. За шторой мелькнула рыжая голова.

Я, отгоняя воспоминания, снова вытер капающую из носа кровь. Эндрю махнул рукой.

– Извини, ты не запер дверь, – его голос прозвучал безжизненно и вяло. – Аарон был в медпункте, пока там лечили Олеана. Вырубил всех. По слухам. Насколько я понял, это как-то связано с силами Аарона. Потому как я видел врача, и никаких заметных ран на нём не было…

Он устало замолчал. К концу его речи слова начали наезжать друг на друга, сливаясь в кашу.

Я попытался сесть ровнее, но болела шея. Тогда я жестом пригласил Эндрю располагаться на кровати.

Он кивнул. Вид Дрю, которому было не до вежливости, а вернее, было лень даже произнести благодарность вслух, причинял боль.

Я подумал о том, что и его демоны сейчас начали бунтовать.

Олеандр ла Бэйл действовал так на всех. Пробуждал демонов.

К собственному удивлению, я улыбнулся:

– Идиот этот Олеан, да?

Эндрю изумлённо приподнял брови. Но потом поник. Голос его был слаб и тих, словно эта версия Эндрю Куина поблекла и потёрлась, как потёрлась и его душа.

– Идиоты, Коул, – он вздохнул, – не бывают правы.

* * *

Врач запретил Олеану возвращаться в камеру. Оттуда было неудобно следить за пациентом, да и холод никому не идёт на пользу. Доктор также добавил, что недавно заметил симптомы простуды у Джонатана и требует перевести его в какое-нибудь более цивилизованное место либо провести вниз отопление.

Кажется, он был единственным адекватным взрослым человеком в лицее без скрытого безумия и собственных мотивов. Козырных тузов в рукаве. Или джокеров.

Я подумал снова.

Стоило повидать Дэмиана. Вместе с Эндрю. Он ещё не ходил, слишком нервничал, боялся смотреть на брата взаперти.

Я же боялся снова разглядеть в этой темнице собственное отражение.

Но Олеандр был в медицинском кабинете. Мои страхи не были оправданны. И потому я сказал Эндрю накинуть свитер потеплее и отправиться в это подземелье.

На страже теперь стояли не Эрнест с Крозье, а Туманная и один из лицейских охранников.

Суровая женщина смерила нас подозрительным взглядом, наполненным неприязнью, но пропустила на пять минут. На этот раз я без опаски всматривался в другие камеры.

Гоголя уже не было, как и Олеана. Джонатан же – бедный, спятивший парень – всё ещё находился на своём месте, а в комнатке напротив него располагался Дэмиан. Рядом с ним, кажется, была камера Августа.

Эндрю всё время смотрел только себе под ноги, что выглядело нелепо, учитывая его рост. Но когда он понял, что впереди ждёт брат, то бросился к двери, будто бы Дэмиана там держали в заложниках враги.

Постойте-ка…

Он погладил прутья решётки на маленьком окошке и шёпотом позвал брата. Куин-младший встал поближе и смерил Эндрю неприветливым взглядом.

– Я же просил, Дэмиан. Я ведь умолял тебя. Ты невыносим. Абсолютно, окончательно невыносим.

Эндрю опустил голову, не в силах смотреть на изуродованное лицо брата.

Дэмиан молчал. Наконец он поднял руку и сжал кулак на одном из прутьев решетки чуть выше руки Дрю.

– Мы почти ничего не значим. Теперь… мы смерти послушно не ждём.

Я предпочёл отойти подальше и дать им время побыть одним, насколько это было возможно. Я чувствовал себя лишним.

Август безразлично следил за моими передвижениями.

– От Олеана что-нибудь слышно? – наконец тихо спросил он своим хрипловатым голосом, похоже, севшим в расплату за его аномальность.

– Да. Он не вернётся сюда. Но вряд ли просто так вас тут оставит.

Сорокин ужасно выглядел. Весь избитый, с кровоподтёками и старым, до сих пор не зажившим фингалом, порезами на лице и шее.

Чёрные волосы, едва не достающие до плеч, спутаны, но не сильно взъерошены, может быть оттого, что были не самыми чистыми.

Но при всем этом выглядел он до сих пор внушительно. Как Олеан – но порождал не доверие. А страх и ужас перед неизвестным. Перед тем, что тебя сожрёт. Август держал руки в карманах толстовки, состоящей будто бы из заплаток – но в качестве дизайнерского решения, судя по всему.

В ответ он просто кивнул, что-то утвердительно промычав.

Я отвернулся, заметив, что Эндрю хочет поговорить с одноклассником. Я отошёл в сторону и решил пообщаться с Дэмианом сам.

Раздался несколько агрессивный шёпот Эндрю. Либо обеспокоенный. Август молчал, отвечая что-то коротко и сухо, с сарказмом.

Я посмотрел в камеру Дэмиана.

Он ответил мне продолжительным молчанием.

– И ты знал.

Куин-младший неопределённо пожал плечами. «Считай, как хочешь».

– Ты знал.

И я вспомнил. Не украл воспоминания. Размышлял сам.

Сидящий в углу трясущийся Дэмиан, вокруг которого шумели люди, предупреждая о пожаре. Везде царила паника. Человек, панически боящийся огня и не единожды от него пострадавший. Сидел в углу и трясся.

И никто, никто не мог его спасти.

Я не слышал, что Олеан сказал Куину-младшему, стараясь его успокоить. Но это сработало.

И теперь я понял, что он ему тогда сказал. Всего три слова.

«Это был я».

Ворон

Мрачное пение, разносящееся по всему помещению тюрьмы, отражалось от стен и образовывало причудливое эхо. Слов я не мог расслышать, но явно чувствовал, что там упоминается смерть.

– Та-да-та-да-та…[22] – Август тихо напевал на родном языке в своей камере, постукивая пальцами по стене. Наслушавшись, я остановился напротив его камеры. У прохода на лестницу стоял врач, но за мной не наблюдал. Этим были заняты двое охранников – уже не Крозье и не Эрнест. Я постучал костяшками по решётке, привлекая внимание Сорокина.

– К сожалению, выпустили они только меня в силу… физических особенностей. Болезни, в общем. А Гоголя забрал капитан Рыжая Борода – как своего подручного. Видимо, снова нацепит на него наручники или цепи. Проклятый мужик. Что же до вас с Куином… – я понизил голос. Август придвинулся ближе к двери. – Ждите.

Развернувшись, я заковылял по направлению к врачу. Он кивнул, охранники смерили нас настороженными взглядами, и мы начали подниматься по лестнице.

Из медицинского кабинета меня не отпускали – только раз, увидеться с моими друзьями, а Совы, связавшиеся с лицеем, требовали приковать к койке преступника наручниками. Было очень неудобно, ведь так я действительно не мог исчезнуть во тьме даже без установленного аномального защитного барьера. Либо пришлось бы тащить всю постель с собой.

Однако теперь, когда я чувствовал себя снова живым, меня перевели в отдельную комнату с несколькими койками – она была чуть больше стандартного кабинета. Но как только меня притащили из подземных камер и бросили сюда, приковав наручниками, у меня появился сосед. Я понял, что именно он лежал на второй койке – их и было всего две – в предыдущей комнате за шторой, подобной той, что висела у нас с Коэлло.

Я видел, что его ладони тщательно перебинтованы. Пустой взгляд. Потерянность в каждом движении. Не знаю, каким именно образом это можно было бы описать иначе.

Я узнал его. Он обжёг меня на одном из первых уроков по аномальной магии. И забрали его одним из первых.

Юлиан. Он вернулся. И он не в плену.

Но где остальные?

– Где?

Он поднял на меня взгляд. Обжигающий так же, как и его аномальность. Он промолчал и прошёл мимо.

Я просто смотрел. А на что ещё я был способен в данный момент?

Он лёг на кровать, за ним явилась медсестра.

Она помогла больному устроиться и вколола что-то в его вену.

Он уснул.

Я же остался в реальности. Но ненадолго.

* * *

Я вышел из комнаты Джонатана. В руках у меня всё ещё был нож, и я его поспешно убрал. Везде было тихо.

Но тишина не значит отсутствие.

И я заметил присутствие.

– Мориарти… – прошептал он и сделал шаг назад. Он стоял прямо возле двери с бумажным стаканчиком для кофе в руках. Сам напиток явно уже остыл.

В моей же душе было готово вспыхнуть пламя.

Но я попытался успокоиться.

Нет. Не сейчас. Не сейчас. Нет!

– Ты не убьёшь меня, – констатировал факт Генри Лаллукка, показывая на меня стаканчиком. – Спешу тебя огорчить. И что же ты будешь делать?

Кажется, он прочитал в моей ауре угрозу. Он занервничал, но не стал звать Аарона. Это было умно с его стороны. Или нет?

Они жили совсем рядом.

Было ясно, что Генри всё услышал. Все мои угрозы Джонатану. Моё косвенное признание. Хороший слух и не очень плотные двери.

Если он расскажет учителям, они легко проверят наличие Мехькюр у Джонни. Если я её верну, его ничто не остановит, чтобы сдать меня.

Окно было распахнуто. Я набросился на Генри. Он пролил на меня кофе и выронил стакан. Затем перехватил мой кулак, но ему не хватило проворности на то, чтобы увернуться от удара по животу коленом. Любитель кофе скрючился на полу, кашляя. Он кашлял всё сильнее, но, стараясь побороть это, ответил на мой очередной удар, схватив мои руки, сцапавшие его за ворот рубашки.

– Знания… Гонишься за ними, верно, Лаллукка? За словами? За историями?

Он продолжал кашлять. Его рука отпустила мою и потянулась в карман за ингалятором.

Генри не просил его отпустить. Он пытался отдышаться. Я слегка ослабил хватку, потому что его кашель мог привлечь лишнее внимание, да и потом, бить больного – не в моих интересах. Но я ошибся.

Его кашель был притворством. Все знали о его астме, и я попался. Он, наклонившись, накинулся на меня, как бык, головой ударив в грудь, и я оступился и упал в открытое окно. Я схватился за раму рукой так, что побелели костяшки. Генри, уже не кашляя, подтолкнул, оставив балансировать над морем. Я улыбнулся и призвал тьму. Когда я исчез в ней, мой соперник от неожиданности завалился вперёд. Слишком сильно. Он выпал. И свалился бы прямо в морскую пучину, если бы я не появился на его прежнем месте из своей же тьмы и не схватил за руку.

Он вцепился в неё мёртвой хваткой. Впрочем, это было ясно – мёртво вцепился, чтобы действительно не оказаться мёртвым.

– Джокер, – дрожащим голосом выдохнул он. Я схватил его руку сильнее. Я заметил только теперь, что его очки упали вниз, прямиком в воду.

– Ты отправишься к Совам, Генри. И если ты не будешь служить им, пока я за тобой не вернусь, если попробуешь кому-то рассказать – поверь, Аарона ждёт судьба твоих очков. Только в ящике Пандоры. Навечно.

Он смотрел в моё лицо, отчаянно хватаясь за руку. Было холодно. Он дрожал, как и его слова.

– Добро всегда побеждает?

Я призвал тьму вновь и отпустил руку Лаллукки, стряхнув его. Он провалился в темноту.

Я выдохнул и, прикрыв окно, двинулся прочь.

За моей спиной открылась дверь.

Я уже свернул в другой коридор, но услышал растерянный голос Мейерхольда, поднимающего брошенный кофейный стаканчик:

– Генри?

Я резко сел на кровати.

Коул и Эндрю стояли рядом с койкой, мрачно глядя на то, что осталось от их былого друга. Я выругался.

У соседа из ноздрей текла кровь. Её было не так много, как прежде, – уже прогресс. Я хотел было дать ему по носу, чтобы исправить это явление, но меня остановили наручники, всё ещё сковывающие меня и кровать узами брака.

Кажется, Коул научился не только считывать информацию, но и транслировать её в чужое сознание. Потому что во взгляде Куина-старшего читалось не меньше понимания, чем в глазах Хэллебора.

Я устало потёр глаза свободной рукой, которой было не достать до лица соседа.

– Он был прав. Ты и правда Вейдер, – пробормотал он.

Я лениво отмахнулся.

– Ерунда. Он сам хотел знаний. Он их приобрел.

Коул отвернулся. Эндрю безжизненно смотрел в сторону.

Я откинул голову назад и закрыл глаза.

– На смерть, на смерть держи равненье. На смерть.

Коэлло вышел.

Эндрю, с непереносимой болью и горечью на лице, заслонился ладонями, пальцами зачёсывая волосы назад.

* * *

– Затишье перед бурей, – проворчал Крозье, стоя рядом со мной, прямо над душой. На мне не было наручников, но следили теперь пристально. Я всё так же жил в медицинском крыле, но на завтраки, обеды и ужины меня решили пускать.

Я посмотрел на него. Он с презрением добавил:

– Бесполезный демон. Преступник.

Он отвернулся, всё ещё стоя рядом со мной. За столом сидел также Аарон – его после недавней выходки в медпункте отправили в карцер, а теперь тоже следят, особенно учитывая то, что за нами двоими, воюющими между собой, следить намного легче.

Мейерхольд ел, пускай без энтузиазма. Я тоже. Мне не хватало сил. Я был морально опустошён.

Коул и Эндрю на меня не смотрели. Им запрещали подходить ко мне вне палаты.

Тишина в столовой была удушающей.

Гоголя видно не было. Кроме меня с Аароном, рядом были Веймин и Аляска, которые тоже побывали в ящике Пандоры. Но после него – отпустили. Опрометчиво. Впрочем, был в этом какой-то коварный замысел.

Александра сидела со слегка понурым видом, но всё же натягивала улыбку и обсуждала что-то с соседями по столу. Рядом с ней маячила Эстер в коляске. Она перехватила мой взгляд и поглотила своим. Я лишь нахмурился в ответ.

Ребята молчали, но я знал и помнил о том, что мы недавно обсудили. Они навестили меня ночью тайком, и я дал им указания и советы.

Всё уже было более или менее организовано. Многие перешли на нашу сторону, глядя на меня теперь с двух сторон: либо разгуливающего в наручниках, либо лежащего в палате.

Кто-то не чувствовал, что я преступник. Кто-то же был в этом уверен. Кто-то вроде Мейерхольда.

Скоро Веймин и Аляска должны снова прийти ко мне, и я отправлю их туда, где они могли найти оружие. Нельзя использовать только аномальное оружие Гоголя – не все ребята овладели аномальной и не у всех она сильна, а значит, и оружие будет непрактично. Лично я не собирался пользоваться одним сомнительным кинжалом.

Я пообещал, что постараюсь открыть портал спустя пятнадцать минут на том же месте, откуда они бы попали на оружейный склад: для этого мне не нужно было самому покидать лицей. Это место я знал. Мой отец занимался этим. Он был неплохим охотником, и именно он научил меня стрелять. Жаль только, что бизнес по продаже оружия он прикрыл, так как занялся более доступным, прибыльным и легальным делом. Но склад остался. И я всё о нём знал.

Это и было то самое «затишье», о котором сказал Крозье. Он был прав.

Перед бурей.

Ох уж эти моряки.

* * *

Повелителю ветра и повелителю времени можно было доверять. Первый, то есть Веймин, был расчетлив и остроумен, а второй, Аляска, умел замедлять ход времени и менять саму его суть, что делало его чрезвычайно выносливым и осторожным.

Думаю, они будут одними из сильнейших в мире бессмертных.

Я отправил ребят в нужное место и, когда они вернулись, тем же самым способом перенёс их вместе со всем вооружением в одну из небольших пещер на острове – вряд ли кто-то из учителей о ней вообще знал, а если бы и знал, ни за что туда бы не полез. Они также прихватили с собой один из механизмов Гоголя. Аляска попросил закинуть его лично в оружейную непосредственно лицея, напоследок. Эта комната была защищена аномальным барьером, но сила помощника была способна на многое.

В итоге, когда парень активировал оружие, оно оказалось индо-персидским клевцем: сочетанием молота и заострённого наконечника, который выглядел как голова тигра. Сам молот был выполнен в форме руки, которая держала клевец длиной от локтя до кисти. Он пояснил, что ему очень понравилось его оружие, а потому и продемонстрировал его мне. Веймин же разрезал своим аномальным кинжалом наручники, так как уничтожить один магический предмет можно только другим.

Я размял запястья.

– Хорошо, ребята. Я пойду в свою комнату, а вы пока что готовьтесь и предупреждайте остальных. Этот лицей нашёл своих учеников. Он их обрёл.

Я переместился в нашу комнату – ключей у меня с собой не было, а Коул наверняка закрылся. Он сидел за своим столом, не задвинув шторы, и что-то яростно писал в дневнике.

Я тихо подошёл сзади и заглянул.

«Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что мне делать? Что».

Он не вздрогнул. Только закрыл ежедневник, который я ему подарил.

– Хэллебор. Коэлло. Коул.

Он погасил свет настольной лампы.

Я кивнул.

– Хочу тебе предложить одну вещь. Знаю, ты злишься. Думаешь – как я ужасен, как упал в твоих глазах… Но дело в том, что дальше всё будет лучше. Менее кроваво. Более справедливо. Просто некоторые люди по глупости не понимают сложившихся обстоятельств, и их приходится временно убирать. Это не страшно. Джонни ведь скоро будет освобождён из тюрьмы.

Он размеренно дышал.

– Так вот, я хочу спросить тебя: не встанешь ли ты на мою сторону? Не вступишь ли ты в мою тёмную уютную обитель? Я не зло, Коэлло. Зло – это ночные стражи.

Он, не задумываясь, ответил.

Я поражённо покачал головой, резко от него отстраняясь. Сказал ему в ответ тоже только одно слово:

– Предатель.

Он не возражал.

Я собрал вещи, переоделся, закинул рюкзак на плечо и призвал тьму, разъедающую всё моё сердце и душу.

– Я рад бы к чёрту провалиться, когда бы сам я не был чёрт![23] – Коул обернулся. Но меня уже не было.

* * *

Это место напоминало мне все те просмотренные фильмы про старинные времена с подземельями и тюрьмами в них, с крысами и прочими радостями. Впрочем, неудивительно – ведь это был дворец.

Рабочий дворец. Как музей.

Правда, по каким-то странным причинам никто не знал о существовавших здесь подземных ходах, тоннелях и переходах, абсолютно неухоженных, зато сохранивших чрезвычайно хорошую звукоизоляцию от внешних факторов. Уверен, внутри дворца из тоннелей тоже ничего не было слышно, даже с помощью возгласов нимфы Эхо. Я гладил пальцами сырые стены, шагая по крупным ступенькам – намного крупнее, чем строят ступени сейчас.

Это здание фактически было заброшено, но всё же иногда сюда заходили туристы. Бесплатный вход, мало кому известный за́́мок какого-то простого аристократа – ничего интересного. Неудивительно, что такую важную вещь, как потайные проходы, никто не заметил.

Я шагал дальше, разглядывал серые стены и слушал тишину этих таинственных переходов.

Лестница привела меня ещё дальше вглубь – в подземную церковь.

Я натянуто улыбнулся.

Вот оно. Очередное совпадение.

Волк

Я думал, что мы с Олеаном наконец-то смогли наладить контакт. Да, может быть, мы не были лучшими друзьями, но нас многое связывало в умирающей вселенной. Так вышло по стечению обстоятельств.

Но, кажется, это суждение было ошибочным.

Ла Бэйл один раз подметил, что моя фамилия обозначает «морозник» – цветок, в древности якобы лечащий от безумия.

Так и есть, но я знал другую версию происхождения моей фамилии.

Helleborus – это слово часто входило в название состава одного из древних лекарств. Отвар Helleborus niger или Helleborus viridus назначался при так называемой «меланхолии», которую тогда считали физиологическим заболеванием, или просто принимали от безумия.

Только вот чемерица, а именно ей эти отвары и были, никак больного не спасала. Она – своеобразный яд, раздражающий слизистую и вызывающий другие неприятные позывы. Но врачи думали, что таким способом они выводят «чёрную желчь» из организма, а не травят человека.

Вот в чём заключалась проблема.

Чемерица не лечила. Только делала вид.

Мы с Олеаном мало чем отличались, судя по нашим именам. Если они вообще хоть что-то значили.

Я устало опустил голову на стол. Меня душило дурное предчувствие, даже не то что дурное – самое главное, что оно по-настоящему душило.

Кажется, надо было предупредить Эндрю и вместе с ним отправиться к учителям.

Потому что мой сосед, Nerium oleander, явно не на прогулку по ночному острову собрался.

Я вспомнил его последние слова перед уходом.

Так вылечил ли я его?

Только сделал вид.

XXIV

Сам Господь ли, сам Дьявол ли?

Ворон

Охранник был способным.

Я увернулся от его кулака, успев пригнуться. Но почувствовал боль в ногах. Взглянув, я понял – он использовал аномальную. Мои стопы горели, будто бы их исполосовали гвоздями.

Думать было некогда, но мозг всё равно выдвинул предположение. Его аномальность увеличивала физические недуги, тем самым обращая лёгкое плоскостопие в адскую муку.

Что же, раз так.

Я достал пистолет и направил на мужчину. Его взгляд был тяжёлым. Я морщился от боли, руки дрожали. Но я стиснул зубы и заставил себя перехватить оружие крепче. Дрожь прошла. Прикладывал я для этого нечеловеческие усилия.

Вместо пальцев начали трястись колени. Еле заметно, но ощутимо лично для меня.

Он наконец поднял одну ладонь.

– Ты идёшь не по тому пути, мальчик.

– Просто я такой оптимист, что никто не понял какой. А ты был такой гуманист, такой пацифист, а потом… началась жизнь[24].

Я вспомнил переведённую однажды Августом песню. Эти строки мне особенно запомнились.

Я медленно подошёл ближе, ближе. Вздохнул, замахнулся и ударил.

Охранник издал тяжёлый хрип, отшатнувшись. Я ударил ещё раз. И ещё. Какой же хреновый план. Хреновый, хреновый. Как же всё неловко, нелепо, неуклюже.

Впрочем, только так настоящие преступления и выглядят.

Как же грязно.

Я ударил ещё раз. Ноги перестали болеть.

Я засмеялся.

Почему я его просто не застрелил? Почему, почему? Я убивал, и убивал не раз.

Я отмахнулся и оглянулся будто бы в ожидании второго охранника. Но его не было.

Присел рядом с бесчувственным человеком и порылся в его карманах. Ключи. Нашёл.

Встал и выдохнул.

И прошёл вглубь, убрав пистолет в рюкзак, продолжая нервно улыбаться собственной тупости. Осмотрелся по сторонам, ожидая увидеть знакомые лица. Джонатан Эрланд, кажется, спал. Дэмиан Куин… вскочил с постели и вопросительно поднял брови. Глаза заблестели льдом и пламенем. Я позвенел ключами и отпер его комнату. Он стоял в проходе, на самом пороге, и удивлённо таращился на меня.

– Добро пожаловать на волю, мой друг. Прощайся с маленькой комнатушкой, нас ждут дворцы и океаны.

Он нахмурился, но промолчал. Я приблизился к камере Августа – он валялся на полу и смотрел в потолок. Я открыл и эту дверь, прошёл внутрь и пнул парня в бок.

– Ты всё слышал. Поднимайся.

Он встал, также молча ухмыльнулся мне. Буду расценивать как благодарность.

– Только один охранник был?

Август встал с пола, хватаясь за мой локоть, и расправил плечи. Дэмиан кивнул.

– Да, один. Второй куда-то ушёл ещё вечером, первый даже не возражал.

Я пожал плечами.

– Без разницы. Сегодня – тот самый день. Все знают. Все готовы. Оружие есть.

Я порылся в своей безразмерной сумке и достал оттуда два пистолета, выдав их соратникам.

– Умеете пользоваться?

Дэмиан фыркнул.

– Конечно, каждый день стреляю. Мы чаще в деревне на лошадях ездили, а не ходили в тир.

Я толкнул его ладонью в плечо.

– Заткнись. Я покажу. Ты тоже смотри, Сорокин. Вам это пригодится сегодня ночью. Смотрите…

Северный Олень

Я точно не знал, почему я пошёл за ла Бэйлом. Потому что он не боялся огня? Потому что я мечтал, что рядом с ним перестану бояться сам? Потому что я верил, что смогу испугать собственный страх? Смогу стать огнём?

Я провёл рукой по лицу. Шрамы, покрывающие почти каждый сантиметр кожи, ощущались под пальцами как уродливый кусок маски. Руки тоже в ней. В этой субстанции. Всё в ней.

Сжал в руке пистолет, выданный Олеаном. Он мне не понадобится. Я посмотрел на оружие и наконец убрал его в набедренную сумку.

Порылся в остальных вещах, размышляя, правильно ли я поступаю.

Услышал еле различимое сопение брата. Он вздыхал и ворочался во сне. Какое-то время я разглядывал темноту, где должна была находиться кровать брата.

Кивнул.

Да, это ради него. Ради того, чтобы защитить. Они хотели забрать его. Если б только не Олеан, Дрю здесь уже не было бы.

И даже если бы они вернули его после, брат был бы сейчас в состоянии, схожем с Юлианом Мордерленом. По описанию ла Бэйла, вёл себя он теперь так, будто бы мир для этого парня существовал только в его мыслях.

Такого мне от брата не нужно.

Он и так натерпелся.

Старался тихо пробраться мимо, но всё же остановился рядом. Понаблюдал, как он морщится во сне и сжимает в кулаке одеяло. Оно почти упало на пол.

Заметил, что рука сама тянется его поднять. Остановил себя. Отвернулся. Прокрался к двери.

Ещё разбужу его. Пускай лучше чуть помёрзнет.

Пускай почувствует холод.

Вышел в коридор, где меня уже ждали остальные. Аляска Винфелл, держащий в руке странное оружие; Веймин, снаряжённый, по моим наблюдениям, автоматом Калашникова; Август Сорокин, взявший помимо пистолета аномальный арбалет; Александра Преображенская, повязавшая на себя сумку с медицинскими препаратами и держащая спортивное оружие для более точной стрельбы; её брат Гоголь со своим аномальным кастетом-кинжалом; Олеандр ла Бэйл, голова которого скрывалась под капюшоном мантии Сов, в одной руке держащий армейскую винтовку стволом вниз. Были тут и другие, чьих имён я не знал: у одной девушки был укороченный пистолет-пулемёт. Она заметила мой взгляд, ухмыльнулась и ответила: «МР5К». У многих парней и девушек были и просто охотничьи ружья, ручные пулемёты, пистолеты, у некоторых были повязаны сбоку ножи.

Я повернулся к Сорокину.

– Арбалет? В чём смысл? Лучше бы взял обычный огнестрел, это же логично…

Август презрительно фыркнул.

– Я с детства стреляю из лука и арбалета. С ними я управлюсь намного лучше, чем сейчас учиться целиться из ваших новомодных дробовиков.

Веймин задумчиво кивнул.

– Если человеку удобнее обращаться с арбалетом, пусть берёт арбалет. Уверен, половина из вас будет использовать свои аномальные силы чаще, чем оружие, которым пользоваться только учится.

Олеан раздраженно потёр переносицу.

– Хватит стоять тут, пока нас ночной патруль не нашёл. Только шумиху разводите. Все пользуются тем оружием, которое им больше подходит.

Я кивнул, направившись вслед за ла Бэйлом.

– Мы уже идём в наступление?

Он кивнул в ответ.

– Да. Ждать утра бесполезно. Выкуриваем их из комнат и… Август, что там с ящиками?

Парень-с-арбалетом подошёл ближе, переспросил Олеана, после обернулся, позвал одного из ребят, которые несли большие сумки, наполненные полезной утварью, и тот передал Сорокину небольшой механизм, от которого веяло безумием и тьмой.

– Возможно, если поместить человека в ящик Пандоры и перенаправить воздействие на механизм, предназначенный для заполнения аномальностью, можно будет оставить его там на какое-то время. Долгое время. Быть может, навечно. Короче, оно должно работать как погружение в искусственную реальность.

Я уточнил:

– Как вы создали этот механизм?

Олеан отмахнулся.

– Не мы, Куин-младший. Это дело рук одного из научных исследователей области аномальной магии. Они пытаются изучать само явление нереальности и как его расширить, чтобы использовать в качестве наказаний. Не знаю, что-то вроде смертной казни для бессмертного. Насколько мне известно, законом Сов эти исследования запрещены. Но мне удалось украсть несколько копий.

Август отдал механизм обратно парню и пояснил:

– Поскольку я работаю с человеческой энергией, я немного понял эти приспособления. Oни действуют, но это не факт.

Мы прошли коридор и вышли в общий холл. Далее находились комнаты учителей.

– Ничего, сегодня мы всё проверим.

Лицо Олеана озарила весёлая улыбка.

Боялся ли он? Я этого не заметил. Потому что даже если боялся, ла Бэйл не давал себя этому страху захватить.

– Мы бессмертны. Ожидание и смирение для нас ничего теперь не значат.

Он обращался ко всем.

Поднял собственный автомат вверх.

– Ибо смерти нет.

* * *

Олеан бросил мне сумку. Я поймал подачу и недоумённо уставился на него. Светловолосый дьявол ухмыльнулся и пояснил:

– Это рюкзак, внутри которого находится холодильник. Походная сумка. В неё я добавил ещё льда. Всё для тебя! – он шутливо отдал честь и развернулся, скрывшись в коридоре по направлению к комнатам учителей. Я расстегнул молнию и протянул руку ко льду.

Холодно. Думаю, мне этого достаточно.

Я прикрыл глаза и сосредоточил все силы в ладони. Представил оружие. Спустя какие-то мгновения я услышал звук заряжающихся винтовок и пистолетов. Закрыв рюкзак, закинув его на спину, я посмотрел в свою ладонь, которая сжимала ледяной предмет.

По форме он напоминал метательный нож. Я хмыкнул и пошёл вслед за шумом.

Кто-то закричал.

Раздался выстрел.

Ворон

Окна нараспашку.

Ветер завывал.

По иронии судьбы ветрено сегодня было неописуемо. И дело было не в Веймине, далеко не в нём.

Я не заплёл косичку. Волосы развевались, закрывая лицо. Мне это не мешало. Чувства обострились настолько, что я видел сквозь пряди, я мог бы разглядеть всё даже сквозь собственные руки. Капюшон мантии не слетал с головы, пускай ветер и мечтал это сделать.

Я вскинул винтовку и направил её на грудь Чарльза Бернхарда. Директора.

Его серые глаза искрились любопытством. Я выстрелил. Он упал, всё ещё с интересом за мной наблюдая.

Нет. Мёртвые не смотрят.

Впрочем, могут видеть.

Я заметил яркую вспышку и взглянул в сторону распахнувшегося окна. Крики, доносящиеся из коридора, стихли. Кажется, эта вспышка света отвлекла всех.

Она повторилась. Это была зарница. Всполохи молний разрезали почерневшее небо, освещая тем самым тёмные облака. Звуков не было – только бесконечно повторяющиеся отблески света во тьме.

Ничего – гром сегодняшней ночью устроим мы сами.

Я пнул тело директора так, чтобы оно легло лицом вниз. Достал из огромного кармана мантии верёвку. Принялся связывать ею руки и ноги многоуважаемого руководителя лицея.

Он не двигался. На воскрешение после убийства в реальности требовалось много времени.

Мимо открытой двери проплыла мутная фигура. Я вскочил с пола, наведя дуло на тень. Вспышка молнии озарила лицо человека: это была Эстер. Она выглядела похожей на мальчишку в своей тёмной свободной куртке. Глаза её горели.

– Акула, – поприветствовал я, осторожно отходя от тела директора и продолжая целиться в опасный объект.

– Ворон, – она задумалась. – Более не белый.

Зарница продолжала разгонять ночь белесыми пятнами света, и с каждым разом глаза Эстер становились всё более пустыми.

Я улыбнулся и еле слышно пропел:

– Тьма или свет? Ты выбирай. От смерти к жизни – сразу в Рай.

Она показала свои белоснежные, как свет вдали сегодняшнего тёмного моря, ладони. Просила оружие.

– Тьма не поглощает меня изо дня в день. Меня пожирает свет.

Я кивнул. Опустился на одно колено, чтобы достать оружие из мешка, который взял с собой у одного из ребят, и кинул ей небольшой дробовик. Она проворно его поймала.

Усталость на её лице соседствовала с триумфом.

– Ты желаешь разрушать только ради ощущения жизни? Того, что ты есть?

Эстер окинула меня взглядом, нехотя отводя его от оружия, а после засмеялась.

Хрипло.

Она ничего не ответила и отвернулась, уворачиваясь от пробегающего мимо учителя литературы. Улыбнувшись в последний раз, она прострелила ему ногу. Он закричал, обернулся к ней, вытягивая руку для активации аномальной, но Уайльд пробила его ладонь насквозь. Закончила она с ним выстрелом в сердце.

– Я разрушаю ради бури. Ради триумфа. Ради спасения. Ради ветра. Слёз моря. Песни огня.

Она перешагнула тело учителя и оттащила его ко мне. Я нагнулся, дабы связать и его. Повторил:

– Ради триумфа. Слёз моря. Песни огня.

Мне понравились эти слова. Они ласкали губы, окрашивая их в чёрный цвет.

Ночное небо за окном снова расцвело белым светом.

Но тьма поглотила его.

В конце концов она всё поглощает.

Я вышел из кабинета директора, проверяя, как дела у остальных.

Многие валялись связанными со стрелами в сердцах. Некоторые раны были нанесены в голову, но Август, видимо, решил вытаскивать некоторые боеприпасы, чтобы не остаться с пустыми руками. Но другие оставлял намеренно – таким образом, ожить со стрелой в сердце им будет очень непросто.

Но они могут. Теоретически. На то это и бессмертие.

Остальные лежали с пулевыми ранениями. Тоже связанными. Как я и приказал. Ещё кое-кто был убит ножом или кинжалом.

Кто-то издал стон. Я обернулся и всадил пулю в двинувшееся тело. Человек замолчал. Свет, льющийся из окон от грозы вдали острова, озарил павших: тут были и преподаватели, и охранники. Разумеется, все они были сражены за счёт неожиданности. Я прошёл дальше по коридору и увидел ученика. Он был мёртв. Другие тоже были здесь – судя по всему, они наткнулись на сильного противника. И правда – рядом с трупами бунтарей полусидел связанный Эрнест Юниган, бывший учитель физики и применения аномальных сил. Он, кажется, вырубал всех электричеством.

Я поднял голову, обратив внимание, что все лампочки полопались. Не оглядываясь, прошёл вперёд. Откуда доносились стоны, возгласы и крики. Я добрался до нынешнего поля битвы.

Бенджамин Преображенский, печально известный как Гоголь-поджигатель, без улыбки, которая была ему свойственна, наносил удары по Крозье аномальным кастетом-кинжалом, который, ко всему прочему, раны сразу же и прижигал.

Дэмиан боролся с Туманной, даже с пулями в руке и боку и порезами от ледяных ножей продолжала отталкивать учеников своей магией – она ведь умела двигать предметы в пространстве. Она отражала выстрелы пуль и не давала никому смертельно себя задеть.

Однако Туманная не учла нападения из тени. Стрела прилетела ей прямо в живот. Медленно изо рта женщины начала течь кровь, а Сорокин отправил ещё одну стрелу вдогонку первой – прямо в сердце. Туманная упала на бок, захлёбываясь в собственной крови.

Аляска задумчиво стоял в стороне, глядя на связанные тела. Его сила – искажение времени, была невероятно мощной, но и последствия от её применения были соответствующие. Потому он держал уже просто рукоять механизма и наблюдал за остальными – они успели разобраться практически со всеми, кто находился в здании. Лишь некоторые учителя находились на постах в башнях – в каждой было по двое человек, всего четыре башни. Лёд уже был не настолько крепок, как в начале зимы, а потому стоило выманить стражей непосредственно на остров. Кроме того, многие из учителей патрулировали ночью сам лицей и его территорию – и если кто-то из них услышал выстрелы, все они должны были скоро вернуться назад.

Я вскинул винтовку и бросил остальным:

– У кого руки свободнее – хватайте главных учителей и несите их тела с собой. Встретим остальных уже на выходе. Смерти нет.

Ребята молча принялись выполнять указания. Они были перепачканы в крови, пропитаны потом, а некоторые и слезами. Трудно было назвать это плачем, но, вероятно, кто-то не сдержал отчаяния: что их довели до такого.

Но что поделать? Либо их, либо нас.

Странный закон. Закон ли это?

Я вдохнул воздух дальней бури. Море явно было на нашей стороне, и небо непрекращающейся зарницей нас только подбадривало.

Я поспешил вперёд, ведя своих людей в сторону оставшейся битвы.

Могло показаться, что победа придёт к нам легко. Что никто не приносил в жертву собственные идеалы и собственную жизнь, что никто не боролся с собой.

Но я обернулся назад. И заметил разъярённый взгляд Августа. Видел слегка подрагивающие руки Дэмиана, испещрённые шрамами. Видел кровь на лице Бенджамина, на его одежде и ботинках. Видел на щеках Александры слёзы, которые смешались и с кровью. Видел печаль на лице Веймина и его побелевшие костяшки на прикладе автомата. Видел бледность и отстранённость Аляски. Видел ярость в походке Эстер.

Я видел остальных, чьих имён даже не запомнил, а может, и помнил всю вечность до этого. Но все они были на моей стороне, и все они выбирали жизнь. Эту жизнь: пустую и потерянную, бессмысленную и запутанную, отвратительную и безнадежную. Эту жизнь: тёплую и искрящуюся, озаряющую и вечную, непонятную и изувеченную.

Ведь смерти нет.

Нет же?

* * *

Проблема была вот в чём – возможно, остальные ученики тоже решат сражаться. За преподавателей? Сомнительно. Но всё-таки.

Выстрел. Уворачиваюсь от атаки какого-то охранника. Понимаю, что кончились патроны. Перезаряжаю магазин.

Снова выстрелил. На щеках кровь. На губах – тоже. Какие-то метательные ножи, не Дэмиана, из раскалённых камней прорезали губу и кожу на лице, но я увернулся, потому глаза не задеты. Руки почернели от тьмы, которую приходилось призывать всё чаще. Осталось совсем немного враждебных взрослых – и мы с успехом их одолевали.

Сорокин из тени стрелял учителям в руки и ноги, пронзал стрелами их сердца. Дэмиан орудовал ледяным клинком и пистолетом. Сражение не казалось законченным даже с кучей трупов учителей; оно было несколько неправильным. Ветер продолжал завывать – теперь мы находились на улице, и порою он был настолько силён, что я ощущал брызги морской воды на лице.

Веймин вовсю пользовался своей силой, он раскидывал взрослых, как марионеток. Из его ушей текла кровь, но он продолжал целеустремлённо уничтожать противников.

Меня не ужасала такая настойчивость и преданность сражению. Я это уважал.

Наконец из комнат вылезли остальные ученики, пока не принявшие чью-то сторону. Некоторые свешивались из окон, наблюдая за нами. Кто-то кричал. Остальные принялись доставать телефоны. Снимать. Звонить.

Зря.

Я обернулся к ним, громко призывая к тишине.

– Повесьте трубки и ответьте мне! – я переводил взгляд с одного ученика на другого. Я останавливался на каждом из них по отдельности. Я с каждым пытался наладить контакт. – Кому ты верен? – отвешиваю шутливый поклон, указывая на своих ребят и трупы учителей. – Выбирай. От тьмы к рассвету – сразу в Рай.

Я улыбнулся своим слушателям и расстрелял подходившего сзади бывшего учителя физкультуры, одного из слуг Сов. Бенджамин кисло ухмыльнулся.

Отвлёк меня от дела шум толпы со стороны лицея. В распахнутые двери, ведущие в здание, ворвался высокий человек с копной рыжих волос на голове.

– Ублюдок, – подытожил он, набросившись на меня. Я хохотнул и быстро отскочил в сторону, прижимая винтовку к себе. Дэмиан, Август, Аляска, Веймин и Гоголь моментально направили свои оружия в сторону Аарона, который уже схватился за мой рукав и подтянул к себе. Он дрожал от ярости.

Я отрицательно помотал головой, уверенно улыбаясь ребятам. Они опустили дула пистолетов и лезвия аномальных кинжалов, но продолжили наблюдать. Август выпустил последнюю стрелу в последнего учителя.

Все остальные оказались мертвы. Те, что патрулировали остров, вызвали стражей со скал – и в итоге все они оказались в нашей ловушке. Больше никого не оставалось.

Самые главные учителя, включая директора, валялись неподалеку кровавой кучкой, все связанные.

Бесконечная безмолвная гроза продолжала окрашивать наши лица в белый цвет, мелькая вдали. Всё стихло, и только Аарон Мейерхольд продолжал трясти меня за плечи.

– Что ты творишь…

Я постучал по его руке.

– У меня предложение, Мейерхольд, – сказал так, чтобы слышал только он. – Встанешь на нашу сторону – верну тебе брата.

Он перестал трясти меня. В его глазах читался вопрос, можно ли мне доверять.

Я постарался подавить улыбку.

– Ты слышал его голос в моей тьме. А если я не верну его… Что же, ты найдёшь способ отомстить.

Он неопределённо покачал головой.

Я направил винтовку в его подбородок. Вдавил её ему в шею. Он смотрел на меня без тени страха. Только с надеждой.

Мёртвой, еле шевелящейся надеждой.

– Я верю, – тихо ответил он, не пытаясь увернуться от дула. – В последний раз я верю тебе, ла Бэйл.

Я опустил оружие. Аарон отошёл назад. Достав из-за пояса нож, он одним движением, одним взмахом, распахнул его и встал рядом с остальными.

Я отвернулся и наблюдал, как и другие переходят на нашу сторону. Они переступали через трупы, которые мои ребята уже связывали веревками, и вставали рядом, беря для себя новое оружие. Они смотрели на знакомых и одноклассников, здоровались, молча кивали.

Я увидел в толпе Коула. Дэмиан заметил в толпе Эндрю.

В их глазах стоял ужас.

В наших глазах сожаления не было.

Из-за половины солнца ночи теперь всегда казались длиннее, дни же были короче.

Но эта ночь и в самом деле длилась вечность.

Когда люди перестали переходить на сторону нашей оппозиции, остальные встали в оборонительных позах, готовясь сражаться. У них не было оружия – только их способности. Вопрос только: насколько мощные?

Вряд ли у них был шанс.

Но я поднял руку. Подумал.

И махнул.

Мои ребята опустили оружие. Они убрали его за спину, положили обратно в мешок или сумку или же убрали в карман. В их руках появились ледяные мечи, огненные стилеты или же ядовитые лозы.

Я тоже опустил винтовку. И поднял руку.

Тьма порою бывает беспощадна. Но намного более беспощадные существа – это люди. А тьма лишь питается их злостью. И зачастую она поглощает всю боль.

Преподнося милосердие.

Медленно я направился в сторону Коэлло Хэллебора.

* * *

Коул казался потрясённым. Он отступил на шаг назад. Эндрю выступил вперёд.

– Олеан. Олеан, я прошу тебя! Прекрати всё это, Олеан… Ты погубишь себя. Всех нас. Себя!

Он, дрожащими руками, коснулся указательным и средним пальцами нижнего века под левым глазом. Внутри похолодело.

Наш знак. Который они выдумали, смеясь над моей манерой общения.

Один за всех, и все за Олеана.

Что же, теперь все и вправду были за меня.

Я запрокинул голову, не слушая шума сражения, и усмехнулся.

– В детстве я боялся людей. Но теперь они боятся меня!

Эндрю задрожал, глядя в мою сторону. Его отчаяние ощущалось физически.

– Это не стоит того, Олеан. Люди не должны бояться. Они должны любить. Уважать. И мы любим тебя. Мы – твоя семья. Ты знаешь это слово, правда? Оно тебе знакомо?

Я поморщился и взмахнул свободной рукой, отгоняя от себя речь Куина-старшего.

– Почему вы говорите так, будто бы я предаю кого-то из вас? Вы на моей стороне. Просто пока ещё не осознали этого. Пойдёмте со мной, и я всё вам объясню, если вы действительно не осознали до сих пор мою правоту. Убивать и уничтожать я никого не буду, я лишь желаю для всех безопасности и тепла. Я не разрушитель. Я создатель.

Коул затравленно усмехнулся.

– Создатель… Сам Господь, Олеан? Ты в курсе, что ты поступаешь так же глупо, как и десятки миллионов людей до тебя?

Я смерил его взглядом.

– Неужели. По-твоему, те, кто стремится что-то изменить, делали всё зря? Раз уж они были – значит, не зря. Может быть, это что-то дало миру. Но, Коул, я не из тех, о ком ты говоришь. Я не революционер и не ненавистник всех взрослых. Я просто человек, которого хотели снова сделать рабом. Хотели превратить в пыль. В двигатель. В топливо.

Я с отвращением сплюнул кровь на землю. Кажется, мне пора было принять лекарство. О, чёрт… Врач. Я забыл о нём. Он жив, не связан и может уже вызывать сюда подкрепление…

Я обернулся и подозвал к себе Аляску. Он тут же оказался рядом и понимающе кивнул. Я поспешно вернулся к разговору, когда он ушёл.

– Хэллебор, у тебя есть выбор. У вас обоих, – я перевёл взгляд на Эндрю. – Вы были самыми близкими мне людьми за то время, что объединяло нас в этом лицее. Мы словно братья по крови.

Я задумался, вспоминая одного не особо любимого Коулом брата, но промолчал. Они знали, что я имею в виду.

– Так это повод для нас убивать всех учителей? Что ты собираешься делать дальше, когда они вернутся?

Я вздохнул.

– Мой план касается только тех, кто оказался по нашу сторону баррикад. Мою сторону.

Эндрю покачал головой, тяжело втягивая ртом воздух.

– Олеан, это, разумеется, один из выходов, но слишком кровопролитный. Слишком жестокий. Что бы ты ни задумал дальше, это будет последствием смерти и разрушений. Хаоса. Это путь зла. Путь, который выбирают ценой собственной жизни и души. Ведь тьма в конце концов всегда проигрывает.

Он замолчал. Приложил руку к горлу. На него наскочил парень из старших классов, замертво упавший под ноги Эндрю. Задушенным. Веймин махнул мне рукой, извиняясь за то, что помешал.

У Дрю перехватило дыхание. Он отшатнулся от меня.

– Это, – тихо шептал он, задыхаясь. – Это сделал ты… Не верю. Не могу поверить.

Я посмотрел на труп ученика, который тоже, судя по всему, выбрал путь «света». Глупец.

– Это сделал я, но он вскоре оживёт, и я дам ему второй шанс. Я дам выбор каждому из вас! – я обвёл руками весь остров, открывающийся мне. – Не существует правильных или неправильных путей, Эндрю Куин! Существуют только те дороги, по которым боятся идти.

Я постарался улыбнуться, но тьма, обнимающая мои запястья, как браслеты, абсолютно лишила меня возможности делать это искренне.

Коул отрицательно помотал головой и поднял на меня тяжёлый взгляд янтарных глаз.

– Мы не пойдём по этому пути не потому, что страшно. А потому, что страх здесь воплощается в явь, и он убивает. Невинных. Запутавшихся. Потерянных. Избитых. Таких, как ты, Олеандр.

Я дал себе секунду на то, чтобы осознать услышанное.

Ярость вскипела во мне вулканической лавой. Я вскинул руку, и ноги Коула подкосились. Темнота впилась ему в колени, щиколотки, в шею и в грудь.

Это был мой секретный приём. Моя сила, необузданная и непонятная, вырвалась на свободу, обращаясь не перемещающими тенями, а диким зверем, голодным и свирепым. Коул не успел вскрикнуть, ведь тьма забралась к нему в глотку – она подавила его вопли, но они отдавались эхом в моей голове, как бесконечная мольба и обида на меня, на предателя, на человека, который первым причинял боль. Всегда первым.

Был я.

Я отшатнулся назад от собственной злости и осознания того, как страдал сейчас Коул. Он упал навзничь. Из его ушей, из-под ногтей, из носа, изо рта текла кровь. Его глаза были открыты и безжизненно смотрели в пустоту. Во тьму. Туда, где было то, что его убило. Тьма.

Моя тьма.

Я безрадостно засмеялся. Меня удивило то, как беспокойно, жалко и потерянно звучал собственный голос. Он казался смехом осиротевшего безумца, истерической просьбой закрыть меня в подвале и никогда, никогда оттуда не выпускать. Я замолчал.

Сердце Хэллебора остановилось, его чёртово механическое сердце, и сквозь одежду просвечивала кровь, две полосы в виде креста перечёркивали его грудь, кровавым месивом окропляя ту кофту, которую я видел каждый день, ту кофту, которая никогда не представала раньше окровавленной на самом деле, в реальности, но теперь она таковой была.

Дрю бросился к лежащему навзничь Коулу, падая на колени возле него в лужу крови. Он приподнял голову нашего друга и зажал ладонью рану, пускай закрыть её одной рукой было сложно.

Я смотрел на них, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. Всё переворачивалось и сверкало, будто я смотрел сквозь потрескавшееся зеркало. Впрочем, моя жизнь им и являлась. Разбитым зеркалом.

Я сжал кулаки и сделал шаг вперёд. Дрю вскинул голову и тихо вскрикнул:

– Не приближайся.

Я остановился. Мои руки всё ещё были угольными от тьмы. Кончики пальцев, ногти: они чернели в пустоте бесконечности, которую я научился призывать.

– Не приближайся к нему… – повторил он, видя, что я сделал ещё один нерешительный шаг вперёд. Дрю смотрел на меня: теперь уже весь грязный, уничтоженный, сломленный и слабый. Смотрел на меня, дрожащий, испуганный. Но во взгляде его обычно тёплых глаз сверкал металл.

Я вспомнил, как он улыбался мне. Как мы делились творчеством, как он рисовал мне татуировки на руках чёрной ручкой, как он смущённо смотрел, когда я подшучивал над Дэмианом.

Сейчас его губы повторяли только одну фразу.

– Не подходи. Не подходи.

Я посмотрел на свои ладони.

Он боялся меня. Он страшился, что этими руками я уничтожу их обоих. Опасался, что я уничтожу весь мир. И буду смеяться над этим.

Он боялся, что я прикоснусь к нему или Коулу и навсегда заберу их души. Навсегда их растопчу и сожгу.

Он боялся.

Я безжизненно опустил руки и отвернулся, кивая Дэмиану, который последние несколько секунд молча стоял за моей спиной и старался не смотреть в глаза своему брату. Куин-младший тоже был весь в крови, его руки и одежду покрывал иней.

За ним снова молча рассекла тёмно-синее небо молния, но грома по-прежнему слышно не было. Тишина.

Везде.

Мои ребята уже столпились в указанном ранее месте, связывая убитых и собирая их в одну кучу. Я накинул капюшон на голову, так как он успел свалиться.

– Пошли отсюда, – сказал я Дэмиану, кидая прощальный взгляд в сторону мёртвого Коула, который лежал на руках смотрящего с безмерной печалью и… не ненавистью, нет, с сожалением Эндрю.

Куин-младший молча кивнул, но всё же встретился взглядом с беспомощным художником. Дрю опустил голову. И заплакал.

– За твоим братом мы вернёмся, когда он осознает нашу правоту. Ну а слабые… – я вспомнил веснушчатое лицо, покрытое кровью. – Могут гнить.

Он кивнул и подошёл ко мне. Я открыл портал, призывая к себе родную тьму. И, взяв Дэмиана за запястье, шагнул внутрь, оставляя своё прошлое позади.

Оставляя позади саму жизнь.

* * *

Я вышел из тоннеля, ведя за собой своего помощника: Дэмиана Куина. Он был младше, но сильнее многих взрослых физически и морально. Рассмотрев новую местность, он удивлённо вскинул брови, но промолчал.

– Это, – я обвёл взглядом подземную церковь, которая находилась в моём тайном убежище за пределами острова, за пределами видимости любых учителей, за пределами видимости самих Сов, – наш новый дом. Наше гнездо. Наше убежище.

Я кивнул на ящики с оружием, которые Веймин и Аляска стащили со старого склада моего отца. Использовали в битве за лицей мы не всё, что было, а значит, запасы ещё оставались. Он коротко окинул взглядом коробки и кивнул.

– Хорошо. Значит, сюда мы переместимся после захвата учителей. Тут есть, где содержать пленников?

Я кивнул.

– Тут были комнаты, отведённые специально для молитв священнослужителей. И их покои, собственно. Там на дверях есть замки, а ключи я нашёл валяющимися под одним из крестов. Знаешь, эти кельи сами по себе похожи на темницы, но они ими не являются. Наши «герои» будут чувствовать себя как дома.

Дэмиан кивнул, прочищая горло. Я вопросительно выгнул бровь.

– Я… просто… мой брат. Я понимаю, что он ещё не заслужил доверия, но мог бы ты… поосторожнее с ним. Я делаю всё это ради Эндрю. Ради его безопасности.

Я кивнул.

– Конечно. Твой драгоценный Эндрю не будет заложником или пленным. Мы держим его рядом с собой для его же блага. Иначе его заберут Совы. Не знаю, как будет продолжаться учёба в лицее и не взбунтуются ли родители, но, вероятно, на время школу точно закроют. Да и контроль там будет ещё выше. Так что безопаснее всего Эндрю оставаться здесь. Но пока что он опасен для нас. Он может выдать наше местоположение, и тогда всё будет зря.

Я заглянул в глаза Дэмиану. Он смотрел неуверенно, как провинившаяся собака. Но я постарался его приободрить, похлопав по плечу.

– Не переживай, Куин-младший. Всё будет в порядке. Мы только должны набраться терпения, как говорят взрослые. И идти вперёд.

Он кивнул.

– Да, конечно. Вперёд.

Голос Дэмиана немного охрип. Он был в крови и грязи, но глаза его искрились надеждой. Они были светом небес в темноте подземной церкви.

– Нужно приготовить оборудование. Не знаю, получится ли у нас, но должно. А также я хотел попросить тебя привести сюда несогласных. Вот ключи, – я достал из кармана мантии старую связку тяжёлых, немного изуродованных ржавчиной ключей. – Я тебе верю.

Дэмиан принял из моей руки связку и сжал её в кулаке.

Открыв портал, я смотрел, как Дэмиан уходит и возвращается в убежище со своим старшим братом, который держал Коула на руках. Куин-младший хотел дотронуться до руки Дрю, но тот резко дёрнул плечом. Он не смотрел в мою сторону. Весь в земле и крови Коула, художник старался держаться ровно. Дэмиан указал им путь по лестнице, которая вела вниз неглубоко, так как мы и так находились под землей, открыл одну дверь и пропустил внутрь наших с ним общих друзей.

Он вернулся, и я снова открыл чёрную дыру, которая выводила вовсе не в никуда, а на остров. Мой помощник забирал несогласных учеников одного за другим, некоторые были связаны, но уже очнулись, некоторые были ещё мертвы.

Так мы и вытащили их всех. Комнат было достаточно, но многих приходилось сажать вместе по три-четыре человека. Ничего страшного, мы спросим у учителей, как создавать аномальную защиту, подобную камерам, где держали Джонатана Эрланда.

Пленных было не так уж и много – большинство ненавидели преподавателей и мечтали им отомстить.

Я кивнул Дэмиану, он же небрежно отдал честь, как бы не к месту ни были шутки сейчас.

– Учителей оставил на острове. За оборудованием придёт Винфелл. Он просил передать, что оставил Мэя с врачом. Он на нашей стороне.

Моя рука дрогнула. Но я сжал её на винтовке, которую всё ещё держал при себе.

– Хорошо. Нам необходим врач.

Дэмиан склонил голову и прошёл обратно в портал. Теперь он мог перемещаться через него, когда я уже показал наше новое убежище. В принципе я так же мог просто направить пару человек в место, которое мне необходимо, даже если они там не были. Но это требовало больше сил и осторожности.

Я нырнул во тьму за помощником.

Местность заметно изменилась. Кровь, лёд, сгоревшая земля остались несмываемым знаком после нашей маленькой битвы. Войны, можно сказать.

На скалах, близко-близко к воде, сидели учителя. Август навёл на них свой арбалет, Веймин держал дуло прямо возле виска директора. Он нервно улыбался. Это была сдержанная и раздражённая улыбка человека, который устал и хочет спать.

Многие уже ожили. Эрнест Юниган, наш бывший физик, сидел с мрачным видом и размышлял. Туманная, с кровавыми пятнами в тех местах, где её поразили стрелы – сами стрелы уже вытащили, – прожигала меня яростным взглядом. Пара человек из персонала не были бессмертными, потому их просто вырубили. Мистер Крозье, же, нервно дёргаясь, орал:

– Грёбаные мелкие крысы. Вы пожалеете о том, что совершили. Мы защищали вас! Мы вас оберегали. Неблагодарные сосунки… Я же говорил вам! – он обращался уже к директору. – Я говорил, что за шестьсот шестьдесят шестым идёт погибель. Думаете, число зверя придумали просто так? О нет, нет! Это чудовище явилось из тьмы и правит ею. Оно затащило во мглу и всех остальных, а нас оно просто уничтожит, сотрёт с пути. Морской шакал! Левиафан. Необузданный дьявол. Белиал, сокрушающий, соблазняющий на зло.

Он резко замолчал, заметив меня. И начал шептать молитву.

Я устало прикрыл ладонью глаза.

– Учителя, – я вздохнул. – И многоуважаемый директор. Честно говоря, план мой прост, но он включает в себя вашу смерть, а вернее, даже хуже – вечные мучения. Так что я просто спрошу в последний раз: вы выберете жизнь, помогать нам и слушать нас или же примете наказание и отправитесь страдать в пучину моря, умирая в ящике Пандоры изо дня в день?

Они молчали. Юниган подал голос первым:

– Господа, вы явно сошли с ума. К сожалению, я не боюсь вечных страданий, но страшусь за вас. Вы можете оступиться, приняв на себя такую ответственность. Пускай вы уже не ребёнок, – теперь он обращался не ко всем, а ко мне лично. – Но вы ещё и не взрослый. Принимать решения, нести такую непосильную ношу…

Август ухмыльнулся.

– Подростки часто творят странности. Из великих детей вырастают великие взрослые. Это только разминка, мистер.

Юниган перевёл взгляд на биовампира с арбалетом и хмыкнул:

– Что ж, вероятно, вы убеждены в своей правоте. Считаю тогда своим долгом хотя бы присмотреть за всеми вами, пока вы будете покорять этот мир.

В его словах явно читалась ирония, но я понял его намёк. Я кивнул Веймину, позади которого тихо стоял врач. Подле доктора находились три большие сумки с лекарственными препаратами. Оборудование, видимо, надо будет перенести чуть позже, ибо в подземных ходах нашего убежища ничего нет.

– Отпустите его.

Веймин Мэй кивнул, опустил автомат и потянул Юнигана к себе – он был по комплекции крупнее учителя. Длинные волосы слиплись от крови, но были собраны в низкий хвост.

Он толкнул Эрнеста к врачу, не развязывая его рук. Бывший физик не стал сопротивляться и лишь хитро глянул на лицейского доктора.

Туманная посмотрела на молодого учителя с сожалением. Я увидел Гоголя, который как раз, словно читая мои мысли, переносил медицинское оборудование. Велев ребятам следить за учителями, я подошёл к нему и открыл портал, перенеся в убежище. Обратно мы вынырнули прямо возле скал, где стояли мои люди с ружьями и лежали на скалах учителя.

– Кто-то ещё?

Чарльз медленно встал с камней. Все тут же направили на него оружие, но я остановил их взмахом руки.

– Вы тоже, директор? Вы с нами?

Он расправил плечи, разглядывая учеников. Среди них он даже сейчас, окровавленный и сломленный, выглядел поразительно уверенно и властно. Его окружали дети с ружьями, но он не боялся. Достойно себя вёл в любой ситуации.

– Что ж, молодые люди, – снова окинул взглядом каждого из нас. Посмотрел на меня. – Вы победили. Кажется, что всё довольно просто, верно? Но впереди предстоит ещё многое. Половина солнца, – он посмотрел в ночное небо на звёзды и до сих пор продолжающуюся зарницу вдали, – продолжает уменьшаться. Вскоре от светила не останется ничего. И тогда не будет важно, убьют вас или используют. Весь мир исчезнет во мгле.

Он на мгновение опустил голову и поднял её с новой силой и новой порцией достоинства.

– Ветер перемен всегда казался мне холодным. Но я также знал, что холод несёт за собой тепло. Пускай и тепло от пролитой крови.

Он прошёл к Юнигану и врачу.

– Я буду на твоей стороне, Олеандр ла Бэйл. Просто потому, что мне интересно, как ты выкрутишься из этой ситуации. И потому, что порою хочется верить в лучшее.

Он замолчал. Я велел остальным следить за директором, кивнув в его сторону. Оставшиеся учителя ничего не говорили. Крозье продолжал сбивчиво читать молитву, периодически нервно смеясь и распевая какие-то морские песни. Туманная закрыла глаза. Учителя по литературе и физкультуре всё ещё были мертвы. В голове пронеслась мысль, что они бесполезны… но я откинул её подальше.

Я не буду таким же, как и все они. Это – люди. Они ли принимали решения наказывать нас карцером, они ли посылали нас в ящик Пандоры?

Нет. Это были директор, Элеонора Смоукмист и Арчелл Крозье.

Я указал на них троих Августу. Он кивнул и передал информацию парню, ответственному за миниатюрные ящики Пандоры. Александра, которая вместе с ним занималась наказаниями, достала из рюкзака три приспособления, которые крепились на глаза и голову. Связывала их небольшая механическая коробочка.

Парень помог ей донести приборы до учителей. Крозье начал отбиваться. Тогда к нему подскочил Сорокин и схватил его за руку, моментально лишая его силы своей аномальной. Капитан обмяк, и Александра надела на его глаза прибор, закрепляя на голове остальные провода.

Она и Август проделали то же самое с Туманной и директором. Чарльз Бернхард освобождался от гибели, но наказание должен был понести.

Во мне кипела ярость при воспоминаниях о том, как я сам попал в ящик Пандоры. Как тряслись руки Эндрю, когда Дэмиан вернулся после такого же карцера. Как сильно избили Августа только потому, что он сам не мог лишить себя сил, чтобы ослабить для погружения в карцер. Я представил, как они заставляли его делать всё это с другими учениками, угрожая его подруге.

И я кивнул. Ярость переполняла меня, и я позволил этому случиться.

Должно быть, настоящий герой остановил бы всё это. Он бы простил всех и отпустил.

Но в моей вселенной не было героев.

Была только убаюкивающая тьма.

И напарник Александры по миниатюрным ящикам Пандоры сосредоточился на энергии, закрыл глаза. Крозье, Туманная и директор упали замертво. Их руки и ноги дёргались, как от тревожного сна.

– Они водостойкие?

Напарник Сандры кивнул. Из носа его текла кровь. Я не совсем разбирался, какой была его аномальная – но, судя по всему, он умел активировать подобные приспособления нового света.

– Да, но энергии в них не так много, как в карцере, который находится в школе. В котором был ты и Дэмиан Куин… Я думаю, что через какое-то время они выйдут из строя. Но помучиться Крозье и Туманная успеют…

Я кивнул и поблагодарил его.

– Хорошо. А теперь, – я хмыкнул, подозвал Гоголя, и мы вместе выкинули Крозье в море. Лёд не так давно растаял, и вода была холодной, но она приветливо поглотила рыжего капитана. За ним мы сбросили и Туманную. А потом и всех остальных учителей, которые принимали в этом участие и были бессмертны, но ещё не очнулись или промолчали. Пришлось заново их убивать, но они должны радоваться, что их тоже не засунули в ящики Пандоры. Выстрелы снова заменили неслышимый нами гром бури вдалеке.

И вот осталось только забрать все нужные вещи и Джонатана Эрланда с Юлианом Мордерленом.

– А теперь бегите за личным хламом и отправляйтесь к стадиону. Через сорок минут жду всех там.

Я отвернулся, и ветер подхватил чёрную накидку Сов, в которую я был одет.

Стоит изменить наряд на более подобающий тому, чем я собирался стать.

* * *

Джонатан стоял рядом со мной. Пришлось связать ему руки – видеть он меня явно был не рад. А если точнее, сейчас он был Райаном, угрюмо смотрящим под ноги. Аляска же придерживал за плечи Юлиана, который всё ещё отказывался верить в то, что его вернули назад после опытов Сов.

Я осматривал людей. Эрнест Юниган получил разрешение забрать свои вещи – для этого я специально выделил в помощь заложникам младших ребят, которые собственные вещи уже отнесли и теперь поставили рядом со связанным учителем его небольшой чемодан. На руках у Севил Данталион, которая плакала однажды на одном из аномальных уроков, сидела кошка Джонатана – Мехькюр.

Кажется, она была полностью здорова, цела, и ей нравилось, как Севил гладила её за ушком.

Остальные стояли со своими вещами возле стадиона и тихо переговаривались. Все они сильно устали, адреналин наконец отступил, и на смену ему пришло изнеможение. Азарт в моей же крови продолжал кипеть, так что я не чувствовал себя утомленным. Я жаждал действий.

И я действовал.

Свои собственные вещи я собрал заранее. Мой рюкзак и чемодан, с которыми я приехал на этот остров, стояли рядом. Я забрался на камень у входа на стадион и вскинул руки.

– Сейчас мы отправимся в убежище, которое я приготовил специально для вас, ребята. Где Совы нас не найдут. Где нас не найдёт никто, – я выдержал паузу, пока все замолчат. Они затихли. – Хочу сказать вам всем простое спасибо. Спасибо, что не предали. Спасибо, что помогли. Спасибо, что смогли за себя постоять.

Кто-то устало улыбнулся. Аарон стоял мрачный, как туча. Начинало рассветать.

– Мы воспевали смерть, и теперь у нас отняли даже её.

Я замолчал и спустился вниз.

Они прокричали в ответ:

– Смерти нет!

Я улыбнулся и сосредоточил все свои силы в одной точке. Почувствовал, как из носа течёт кровь. Портал надо было создать мощный, глубокий и долго держащийся. Уходить надо было поскорее, пока Совы не поняли, что с учителями что-то не так.

Директора Дэмиан уже перенёс в тюрьму, чтобы он не мешался здесь, обезвоженный под действием ящика Пандоры. Когда он вернулся, Бенджамин Преображенский и Куин-младший прошли в чёрный портал, образовавшийся под моими пальцами, первыми, ведя за собой остальных.

Я почувствовал, как ускользают силы. Словно Август вытягивал их из меня своим вампиризмом, но это был не он – это была моя тьма, пожирающая энергию жизни.

Все тащили за собой оружие и вещи – спортивные сумки, мешки, рюкзаки, чемоданы. Я закрыл глаза, думая только о тьме и о том, куда она должна их всех привести.

К убежищу.

Тьма продолжала высасывать мою энергию. Но я должен был выдержать это. После всего – я выдержу.

И я знал, что смогу.

Когда последний ученик прошёл внутрь, я уменьшил портал до собственных размеров и проскочил во тьму.

Теряясь, я постарался найти нужный выход, куда звал меня мрак, и пробраться к нему. Колени подкашивались, меня тошнило.

Как только увидел свет, я почувствовал, что не могу более держать глаза открытыми.

Я разглядел Аляску и Дэмиана, которые указывали остальным, куда идти и что делать, и как они обернулись ко мне. Губы Винфелла изогнулись в ужасе, он побледнел.

Я, наверное, тоже был бледен.

Поморщившись, я вырубился.

XXV

Обломки небесной тверди и цветов

Волк

Я умер в седьмой раз.

Удивительно, но я ожидал, что почувствую нечто большее. Просто смогу почувствовать больше вместе с этой смертью.

Смогу ощутить ценность жизни. Увидеть красоту ночного неба. Разглядеть лицо врага, искажённое болью и испугом.

Боязнью самого себя.

В его глазах явно читалось это. Таких тёмных глазах на невероятно светлом лице.

Почему?

Я посмотрел в стену и улыбнулся. Эндрю осмотрел рану на моей груди. Крест. Он остался после этой смерти. Настоящий шрам. Не жалкие веснушки, как после убийства в нереальности. Это было воспоминание об истинной боли и истинной потере.

Проблема в том, что больно мне не было.

Удивительно, как только две смерти могут отличаться друг от друга. Одна – всего лишь дружеское подтрунивание, вызов и спор, мимолётное мгновение беспечного юношества. И вторая – эта. Душераздирающий пыл нового врага и его блеск в глазах цвета хаоса, в которых отражалась моя смерть.

Куин-старший молча отстранился. Казалось, он почти не дышал.

– Все, кто был мне дорог, теперь носят шрамы, – его голос прогрохотал в маленькой комнатушке, где нас заперли. Мы сидели на каменной скамье, которая раньше служила постелью местным жильцам. Выглядела она невероятно уныло и жалко.

Я потянулся за джемпером и надел его. Впрочем, в этом не было смысла – теперь я вряд ли смогу это носить. Он был исполосован тьмой и посерел, как будто я разжигал им костёр.

Тьма Олеана действовала странно.

Эндрю начал было снимать свою кофту, но я его остановил.

– Не надо, – похлопал я друга по спине. – Здесь и так не жарко, а без свитера тебе станет ещё хуже.

Я замолчал и добавил тише:

– Хватит с тебя холода.

Он секунду смотрел на меня, опустив руки, а потом поднял их к лицу и закрылся ладонями.

– Этот мир… этот жестокий, тёмный мир.

Я отвернулся, возвращаясь к разглядыванию потрескавшейся и облупленной стены.

Эндрю трясся, и я представлял, что сейчас творится в его голове.

Как черви и птицы пожирают его сознание, как топчутся слоны внутри его тела, заставляя перед его взором всё дрожать и расплываться.

Дрожать и расплываться. Дрожать и расплываться. Дрожать…

Задрожала дверь.

Бледные пальцы показались под тёмными рукавами. Сбоку от их обладателя стоял Веймин Мэй, ответственный за охрану пленников.

Олеандр приспустил капюшон. Я не знал, сколько времени уже прошло, но, кажется, я не видел его вечность. Был готов не видеть и другую.

Он возвышался над нами, как отец возвышается над провинившимся ребёнком. Ходил в своих ботинках, которые действительно увеличивали рост, но превосходство достигалось не этим. Я чувствовал его в ауре и в выдержке. Искусанные губы соседа не изгибались в усмешке, как обычно. После того как он ослепил меня своим покровительственным взглядом, я смог увидеть на его лице мимолётную тень. Тень сожаления.

Он прикрыл за собой дверь, кивнув Веймину.

На случай, если мы набросимся на него? На случай, если мы – я и Эндрю, посмеем поднять на него руку?

О, мы не посмеем. О, мы не имеем права.

Он посмотрел на Куина-старшего, но, уловив его разочарование, перевёл взгляд на меня.

Тёмный плащ его казался предзнаменованием очередной смерти.

Я улыбнулся, пытаясь перестать горбиться. Не выходило. Тогда я облокотился о стену и наклонил голову, разглядывая предводителя с другого ракурса.

– Хэллебор.

Не слышу отвращения. Где оно? Куда оно исчезло? Я ведь был мусором. Я ведь должен был сгнить. Сгнить. Стать травой, по которой ходит Олеандр. Стать грязью на его ботинках.

– На.

Он бросает мне два яблока. Одно для Эндрю. Я только шире улыбаюсь, чувствуя, как от этой улыбки готово треснуть лицо.

– Вас должны были кормить в течение всего времени, но у меня не было возможности проследить за этим, – он помолчал, видимо, вспоминая, из-за чего у него «не было возможности». – Скоро принесут обед. Но я хотел поговорить не об этом.

Он подошёл ближе. Эндрю будто бы вжался в свой угол, забирая у меня из рук яблоко. Он сжал его в ладонях, избегая смотреть на Белиала. Ла Бэйла. Белиала. Ла Бэйла.

Олеандр наклонился. Я продолжал смотреть на него, опираясь головой о стену. Он заметил мою перечёркнутую крестом грудь и медленно поднял взгляд обратно. К моему лицу.

– Это смотрится даже лучше веснушек, – он еле заметно хмыкнул и выпрямился.

Я откусил яблоко.

– Ты любишь всё, что создал ты.

Он задумался.

– Ломая прочие мечты, – закончил Олеан, расплываясь в улыбке. – Но всё же их я тебе помогу воплотить в жизнь. Сегодня вас выведут в главный зал, чтобы вы услышали последние новости и приняли своё решение. Я многих могу простить, – он слегка обеспокоенно посмотрел на Эндрю. – Вам только надо сделать правильный выбор.

Я поднял голову, оторвав её от стены.

Он развернулся и вышел прочь.

Когда дверь закрылась, прозвенев ключами в скважине, я посмотрел на Куина-старшего.

Он вертел в руках яблоко, наполняя его иллюзиями. Теперь это был вовсе не фрукт, а маленький земной шарик, из которого прорастали миниатюрные деревья: дубы, буки, сосны. Они сплетались в один массивный ствол.

Я прошептал:

– Чего он хочет? Чего он ждёт?

Рыжий юноша, чьи растрёпанные волосы слегка лезли в лицо, горько изогнул дрожащие губы и прошептал в ответ:

– Он хочет нас. Он хочет силы. Ему нужно не только уважение. Но и любовь былых друзей, – его иллюзорное деревце превратилось в гнилую, посеревшую корягу. – Он хочет спасти мир.

И шарик в руках Эндрю рассыпался на куски.

Днями я пытался осознать, что держит меня здесь. Замкè́? О нет.

Позже к нам и правда зашёл Веймин и другой парень, оказавшийся под влиянием Олеана. Они связали нам руки верёвками и вывели из наших темниц по ступеням наверх. Оглядываясь по сторонам, я понял, что это церковь. Я читал эту информацию в мыслях Эндрю, но не пытался проверить и вникнуть. Но это действительно была церковь. Судя по всему, под землёй. Под каким-то иным зданием.

Тут уже были другие. Август Сорокин стоял в стороне от толпы с арбалетом на изготовку. Аляска Винфелл следил за остальными связанными, и я с удивлением заметил, что их не так уж и много. Большинство перешли на сторону Олеана, и даже Аарон Мейерхольд, ненавидящий ла Бэйла всей душой, стоял в отдалении от связанных ребят с винтовкой в опущенной руке.

Сам Олеан сидел на спинке потрёпанного кресла, свесив левую ногу на сиденье, а правую закинув на левую. Даже в этой забытой всеми церкви, на этом вытащенном с помойки кресле Олеандр умудрялся выглядеть как король. И в то же время он был словно король крыс. Король ничтожеств, отбросов, король без королевства, король с иллюзией власти.

Он поднял голову и обвёл собравшихся прищуренным взглядом. Это движение не было надменным – оно было продуманным действием человека, который пытался скрыть свои страхи от толпы.

– Спасибо всем, что собрались. Даже тем, кого заставили это сделать. Однако у вас ещё будет выбор! Но об этом в конце. Я хочу сказать вам, дорогие друзья, что это – тот момент, когда все мы можем спокойно выдохнуть. Мы можем выдохнуть, закрыть глаза и почувствовать биение жизни в наших жилах, теплоту и холод её в душе каждого. Итак, не буду затягивать. Моя идея, идея о бунте против спасения мира посредством наших с вами жизней, будет состоять в пяти словах. Высшая Организация Революционно-Оппозионерских Наступлений. Иначе просто В.О.Р.О.Н.

Зал, а вернее толпа, выдохнула. Кто-то нахмурил брови, кто-то улыбался. Сорокин так вообще чуть не подавился со смеху, за что его в бок ткнул стоящий рядом Аляска.

– Да, как вы уже поняли, получается некая аллюзия на Сов. Тоже птица, и какая… Во́́роны – не совсем вестники смерти, хотя известны и за это. Они создавали моря и океаны, они наказывали злодеев и сами творили тьму, но их философия – зло в ответ на зло. Да, ненависть породит большую ненависть – я согласен, но это только в основном! – он повысил голос, когда из толпы послышались возмущённые выкрики. И снова понизил его. – В любой системе можно найти изъян или отклонение. И не всегда оно губительно. Пускай и в меньшей степени, такая вероятность реальна.

Он замолк. Я впился взглядом в его пальцы, скрюченные на спинке кресла, на котором он восседал. Они были бледными и на кончиках словно испепелёнными тьмой – будто бы он окунул пальцы в чернила. И сжимали они кресло так потому, что его руки тряслись. Я-то знал. Я знал его.

– Во́́роны, то есть вы, – он улыбнулся, – будут работать по схеме Сов, только улучшенной. Мы не будем вербовать людей после семи смертей и заставлять их выполнять непосильные задачи. Мы будем спасать их от гнёта и судьбы оказаться в нашем с вами лицее-бессмертнике. Вы не выбросили свою форму? Оставьте её. Она будем вам напоминанием, почему теперь вы Во́́роны, а не будущее поколение рабов Сов. Я сам побывал на этой службе и могу сказать вам точно, что приятных эмоций не испытывал. Они учат людей принимать своё бессмертие и ценить жизнь только для того, чтобы потом сказать тебе: ты – герой и спасёшь мир, отдав себя в жертву новому солнцу. Так что Совы – обманщики, и они не имеют права брать себе титул столь мудрых и красивых существ. Но сходство есть: настоящие совы тоже хищники, тоже охотятся во тьме и тоже являются беспощадными. Во́́роны беспощадны лишь с теми, кто того заслужил.

Он спрыгнул с кресла и постучал носком обуви по полу.

– Так вот вам, мои временные заключённые, я хочу предложить передумать. Вы не сразу станете полноценными членами команды, но вскоре заслужите доверие и получите привилегии. Вы не будете злом и не будете убивать невинных. Вы будете им помогать. Почему вы не можете понять очевидного, понять, что только так можно спасти погибающий мир? Верно, речь идёт не об одной стране и не о несправедливой политике государства. Наш бунт был не типичной неудачной и кровавой битвой, он был шагом к спасению. Первым. Так что вам осталось только понять: мир и вся Солнечная система обречены на гибель. Отправленный в космос корабль до сих пор не вернулся. Никто не знает, есть ли ещё жилые планеты в зоне досягаемости, в нашем случае, пригодные для заселения вариации Млечного Пути, только догадки. А потому нам придётся спасать хотя бы эту планету без жертв, иначе каким, по-вашему, будет будущее человечества? Снова вернётся рабство, будут использоваться наши жизни, и…

Я улыбнулся.

– По-твоему, нельзя было бы организовать справедливую систему? Например, бессмертные, как доноры, отдавали бы часть силы, а потом уходили жить дальше с кучей привилегий, как настоящие герои. Возможно, Совы именно такую схему и хотят воплотить в жизнь. Почему ты не говоришь об этом?

Все обернулись ко мне. Кажется, только я осмелился перебить Олеана не возмущёнными выкриками, а спокойной логичной речью.

Он смотрел куда-то сквозь меня. Наконец, обуздав ярость, он захлопал в ладоши и медленно начал наступать на меня.

– Хэллебор! Наконец-то ты меня услышал. Что ж, твоя теория вероятна, но, как я уже говорил, вряд ли процесс сбора энергии может быть безболезненным и не имеющим последствий. Донор отдаёт кровь, которая никак не влияет на состояние души и разума. Нехватка же энергии может привести к безумию. Ты просто сойдёшь с ума. Тебя прельщает подобная перспектива?

Я попытался двинуть запястьями, так как верёвка натирала, но пожалел об этом. Неприятно.

– Не прельщает. Но я уверен, что мы сможем добиться результатов, если будем изучать тела бессмертных, их способности и прочее. А Совы именно этим и занимаются.

Олеан развёл руками.

– Хэллебор, такого не бывает! Доноры отдают кровь, а не частицы собственной души и жизни. Кровь – это физическая составляющая. Она восстанавливается.

– Энергия, возможно, тоже.

– Возможно! Коэлло, я о том и твержу. Откажись от своих непонятных принципов и перейди к Во́́ронам. Ты получишь доступ к исследованиям, я сам могу помочь тебе в этом. Мы найдем всё необходимое. И тогда ты сделаешь всё намного лучше и гуманнее Сов. Мы не будем никого красть – только по добровольному согласию. Всё будет справедливо. Совы же не показали себя теми, кому можно довериться.

Кто-то согласно закивал. Кто-то завыл от отчаяния. Кажется, кто-то плакал.

Кто-то начал спорить.

– Твои мысли наполнены горестью и страданиями, – я понизил голос. – И это видно.

Я отвернулся, заканчивая разговор. Олеан нахмурился, махнув рукой. Веймин, стоящий чуть позади, взял меня за предплечье и повёл обратно в камеру.

Собрание окончилось, когда ла Бэйл напомнил про обед и дал время пленникам обдумать его слова до завтра. Но наверняка он будет принимать к себе и тех, кто примет решение даже через месяц.

Я снова грохнулся на каменное ложе и посмотрел на Эндрю, которого завели вслед за мной. Он морщился, словно от боли и неприязни. Но взгляд его казался опустошённым. Как только дверь закрылась, я встрепенулся:

– Бежать никак, да?

– Никак. Они смогли установить небольшой аномальный барьер у каждой комнаты, который будет тебя убивать при попытке покинуть помещение. Да и какой смысл? Там почти вся школа с раззадоренными аномальными силами и обычным оружием. Не барьер убьет, так застрелят на месте. Отключают его, конечно, когда приносят еду или выводят… Может, в этот момент можно было бы проскочить, но как я уже сказал – смысла нет.

Я хмыкнул. Звучало безнадёжно, но Эндрю знал, о чём говорил. По его словам, всё это им объяснили на следующий день после их заключения – потому что только на следующий день удалось установить барьеры. С этим помог Юниган – не зря же он вызвался заботиться о бедном-несчастном Олеане.

– Кажется, привилегии тут бы не помешали.

Эндрю поднял взгляд, и я не ожидал, что он будет так спокоен. Ему бы стоило воззриться на меня с ужасом.

– Ты думаешь послушать Олеандра?

Ответа у меня не было. Были только вопросы.

Но задать их я не мог. Потому я просто подвинулся, чтобы со мной рядом сел сокамерник, и уткнулся головой в стену.

Совсем не скоро, отнюдь не скоро всё это кончится. Я чувствовал, что конец только начал проявлять себя, хаос только начал просыпаться.

Как же мне хотелось покончить со всем этим.

Но я не мог. Возможно, в глубине души я хотел жить. И только это поддерживало во мне бессмертие.

Ворон

Не знаю точно, были бы мы действительно оппозицией или революцией. Казалось, эти слова давно всем приелись, наскучили, всех тошнило от этих слов.

Тяжело выбирать правильный путь, тяжело признавать свою вину. Тяжело обдумывать собственные поступки как будто со стороны. Невозможно вытерпеть это, не пытаясь ненавидеть кроме себя и всех вокруг.

Ненавидел я всех и по другим причинам – из-за их отношения. Да, быть может, я просто был таким человеком – не заслуживающим доброты. Сострадания, понимания. Может быть, я просто был.

Я не знаю, что на самом деле должно случиться и чего я обязан избежать. Я не знаю, какая дорога верна, а какая ведёт к разрухе. И самое важное – я не знаю, действительно ли надо стремиться к доброте и свету или же нет. Или же хаос – то, чего никто не принимает, то, чью прелесть все небезразличные мне люди отрицают… что, если он просто не для всех? Что, если его красоту и истину понимают немногие, но что же мне думать, если эти некоторые мне кажутся изредка просто сумасшедшими, часто – уродами и иногда – близкими мне людьми?

Мне не нравится термин «близкий человек». Возможно, я его боюсь. Возможно, я опасаюсь, что, если я поверю в его значение, мне будет невыносимо их терять.

Возможно, я пытаюсь скрыться за холодностью собственных суждений от пламени, что сжигает внутренности, высушивая любые слёзы, выплаканные или невыплаканные.

Да, возможно, я боялся быть собой всё это время. Возможно, я до сих пор себя не знаю.

И это видно по всем моим «возможно» и «не знаю».

Дыхание Аарона казалось громом перед вспышкой молнии. Он стоял за мной и тяжело, нетерпеливо дышал.

– Держи слово, Бэйл.

– Держу, Хольд.

Я откашлялся и, поправив ворот мантии, направился подальше в тень, прочь от посторонних и стараясь быть ближе к мгле. Я погрузился в неё, Аарон же исчез в круговороте, ожидая меня теперь по ту сторону. Я протянул вперёд руку, играя пальцами с неизведанной субстанцией, до которой никто не был способен дотянуться, кроме меня. Я улыбнулся своему единственному провожатому в этот мир и единственному, чего боялся и чем успокаивался. Я утонул. Тьма пожрала меня, когтями неизведанности изрезав моё тело. После секунд или минут пустоты я очнулся и, впервые вздрогнув, направился по направлению к месту, о котором несколько месяцев старался не думать.

Я пробирался сквозь чернеющие тоннели. Они врывались в меня и с треском выползали из-под ногтей, волос и из глаз. Тьма была подобна ручью и подобна воздуху, подобна песку и подобна звуку. Она была всем.

По эху тихого бормотания я отыскал нужное место. В нужное время. В нужных обстоятельствах.

Он сидел на постели и что-то говорил себе под нос. Выкрашенные в алый кучерявые волосы померкли, теперь казавшись высушенной кровью. Он поднял взгляд. Комнатка была пустой и минималистично обставленной. Открыто окно, горит свеча. Я помнил, что он любит свечи. Удивительно, что они позволили держать ему тут огонь.

Генри умел уговаривать. Иногда.

Он замолчал на полуслове, ведь он говорил сам с собой, а тут появился реальный слушатель. Я прижал палец к губам, но он успел вскочить. Я молча потянулся к нему и схватил за кисть, случайно её вывернув, отчего парень прикусил себе язык и не успел сказать ничего, прежде чем его рот заткнула тьма. Она поглотила его слова и его молчание, и я заметил ужас в его глазах – от воспоминания о первом таком путешествии, и спокойствие – он понял, осознал, почувствовал, насколько эта сила бесконечная и умиротворяющая. Но Генри нахмурился, когда я отпустил его, ведь, глядя на меня, он понял, что эта сила ещё и разрушительная.

Я отыскал маленькое серое пятно в этой тьме – такова в моём тоннеле сейчас была реальная жизнь. Прильнув к ней ладонью, я заставил мир обрушиться на нас. Или нас обрушиться на мир.

Генри тяжело и пылко выдохнул, отшатываясь к стене. Он был одет в мантию, которую носили все служители Сов – кажется, он был подавлен так, что даже на ночь не мог переодеться.

Он смотрел на Аарона потускневшими глазами, избитыми руками хватаясь за стену. Он опирался на неё, но я видел, как он падал. Цепкие пальцы не спасают от падения.

– Генри.

Аарон прошёл мимо меня к своему брату. Он протянул руку, чтобы дать Лаллукке новую опору. Тот взялся за неё, крепко пожав. Поднявшись и оттолкнувшись прочь от стены, он обнял Мейерхольда, на что тот оживлённо начал хлопать его по спине.

Я наблюдал за ними, сдерживая раздражение. Когда они оба посмотрели на меня: Аарон – с ненавистью, Генри – с подозрением, я отвёл взгляд.

– Объясни ему всё, Мейерхольд. Вы теперь оба в В.О.Р.О.Н.е. Надеюсь, тут тебе понравится больше, Лаллукка, – я улыбнулся, оглядывая его мантию. – Сдашь одежду потом. Мы поменяем пару штрихов.

Я решил оставить их. Последнее, что я услышал:

– Он отправил тебя на службу к Совам?

– Да, – усталый смешок. – Это была каторга.

Призрак

Поверить в это было трудно, но я всегда попадал в нужное время и в нужное место. Хотя, кажется, не для себя самого.

Из одной клетки меня перевели в другую, а затем – в третью. Кажется, вся моя жизнь была клеткой.

Но вот он…

– Я отпускаю тебя.

Олеандр стоял посреди камеры Коэлло и Эндрю. Открыл дверь и теперь протягивал своему другу руку. Пальцы его еле заметно подрагивали.

– Возьми, и пройдёшь через барьер без проблем. Дрю… к сожалению, он бы всё равно не оставил Дэмиана.

Куин-старший согласно кивнул.

Я тяжело дышал, стоя в углу. Я мог пройти сквозь стены камер, между которыми не было барьера, но не мог выйти за пределы любой из камер в своём призрачном обличии. Да и толку бы особо в этом не было.

Но когда я совсем отчаялся выбраться, в голову пришла мысль следить за Олеандром хотя бы так. Он принёс вещи Коэлло и Эндрю, которые до этого, видимо, валялись где-то, как и багаж всех остальных пленных, который нам разрешили собрать перед уходом с острова. Я видел, как из потрёпанной спортивной сумки Коэлло торчат чертежи. Взгляд, которым прожигал их обладатель и создатель, казался голодным.

Олеандр отшатнулся, когда Коул отвернулся от его руки к стене, закрыв глаза. Он был ранен, как потерянное животное. Ла Бэйл сжал кулак и выдохнул, до скрежета зубов сжимая челюсть.

– Хорошо, я попрошу Юнигана отключить защиту этой камеры на несколько минут, и ты сможешь уйти без моей помощи. Раз я так тебе противен.

Я смотрел на Коэлло, слушая хрипловатый и в то же время певучий голос Олеана. Меня удивляло, почему Хэллебор молчит и не двигается. Он боялся западни? Думал, что сосед совсем сошёл с ума, просто дурачась подобным образом?

Он отошёл подальше. Его враг и друг поднял взгляд. Он еле заметно дрожал, переживая это мгновение, но я знал, что это за дрожь. Он дрожал не как я. Эта дрожь была вызвана яростью.

И он поднялся на ноги.

Олеан свободно махнул рукой в сторону выхода.

– Иди. Ты свободен. Ты был моим соседом на протяжении нескольких месяцев, а потому я делаю тебе скидку. Уходи.

Коул колебался. Я видел, как он сделал шаг вперёд к своим вещам, и слышал, как колыхнулось его дыхание. Его сомнение душило меня.

– Уходи… – прошептал я, не сдержавшись. Я закрыл рот, когда Олеан еле-еле повернул голову в мою сторону. Он не мог видеть меня, не мог…

Кажется, он улыбнулся. Натянуто, да, невероятно натянуто – как натягивают неподобающий аккорд к складной песне.

Коэлло посмотрел на Эндрю. А после – на Олеандра.

И сел на место.

Я закрыл руками глаза, безумно злясь. Ярость охватывала меня, и я удивлялся, почему Коэлло Хэллебор её обуздал.

Я шагнул назад, стараясь скрыться от нахлынувших эмоций и от увиденной сцены.

Последнее, что я услышал:

– Большее из зол.

Волк

Встать на колени или же просто надеть на себя эту мантию – казалось абсолютно одним и тем же. Разумеется, Олеан не просил нас кланяться перед ним или что-то в этом роде, но сама эта одежда пригибала нас к его ногам.

Я видел, как всё больше разных людей приносили нам еду – всё больше пленных соглашались на условия Олеана и становились Воронами. Новые и старые лица, новые и старые знакомые. Ученики. Ученики, ставшие теперь людьми. С какими-то неясными целями. С каким-то размытым будущим.

Я сидел на полу на коленях, наклонившись к чертежам, и добавлял всё новые линии. Изменениями, что пришли ко мне в голову теперь, когда я узнавал всё больше и больше об аномальной магии.

Казалось, прошла неделя. Я был в курсе, что Олеан уже пытается организовать тренировки для того, чтобы можно было противостоять Совам. Но шуметь тут нельзя было – ведь это убежище. Где же устраивать тир? Я не знал, что он придумал. Никто не знал.

Но он придумает. Олеан одержит победу над этим миром, одержит победу хотя бы на мгновение, прежде чем исчезнуть и прежде чем забрать с собой всех остальных на дно могилы и самое дно хаоса.

Эндрю продолжал вертеть в руках предметы и преобразовывать их в прекрасные вещи, которые после рассыпались прахом. Его иллюзии крепли, но он сам слабел. Он рисовал, расположившись рядом со мной на полу или же сидя на каменной койке. Я попросил его посмотреть, что он думает, и он ответил:

– Это невероятно, Коул. Но я боюсь, что это слишком недостижимо.

И я начал чертить заново. Заменяя на менее затратные материалы, что было почти невозможным, дорабатывая детали.

Солнце светит, солнце жжёт, и я изжёг бумагу своими каракулями.

Я думал о том, что Совы уже организовали поиски. И не думал об этом. О семье. Я пытался занять себя буквами и цифрами на листах. Я пытался выискивать информацию из окружающих меня вещей, и из памяти всё чаще и чаще стирались воспоминания, а льющиеся потоки красного ихора из носа и слабость одолевали мой разум, как голодные пиявки, высасывающие из человека кровь.

Мои мысли меня пугали. Они путались. На чертежах появились надписи, не относящиеся к изобретению. Я не знал, откуда они, и не помнил, кто их писал.

«Кровь в жилах людская остыла и обратилась в божественную кровь, кровь в жилах остыла и обратила свою силу против твоих мыслей», «Солнце не светит мне, солнце не светит нам всем, солнце оставило пределы этой вселенной и оставило её во тьме за тьму, что поглотила миллионы сердец, в том числе и механических», «Грязь грязь грязь грязь».

Я прятал эти надписи от Эндрю, но он и не смотрел. Он начал писать стихи на полях собственных рисунков, и однажды, утром или вечером, я нашёл изображение ворона, написанное кровью.

Я спрятал его к себе.

А после, когда нам в очередной раз принесли еду и воду, взял вошедшего за запястье и прошептал:

– Я согласен.

Когда Олеан протянул мне чёрную мантию, я почувствовал неизменность жизни: она течёт и будет течь вне зависимости от того, как я её проживу. Я принял мантию с довольно небрежно вышитым золотисто-серебряными нитками на спине контуром ворона и надел её, откидывая волосы назад. Они закрывали мои глаза и щекотали шею – стричься в плену не было возможности.

Ла Бэйл же теперь казался более высоким и более выдающимся. Он был заметнее, чем тот призрак его самого, что блуждал по коридорам лицея, смеясь над всеми живыми и проклиная мёртвых.

Он улыбнулся мне.

– Так всё, что тебе нужно взамен, – это возможность воплотить в жизнь твоё солнечное сердце?

Солнечное сердце. Сердце для солнца. Механизм нового света для дарования жизни. Сердце жизни.

– Это всё.

Он хмыкнул. Веймин, стоящий позади, взмахнул рукой, и капюшон порывом ветра укрыл мою голову.

Кажется, это была аналогия обряда посвящения.

– Что ж, Коэлло Хэллебор. Впервые за долгое время ты меня не разочаровываешь.

Он отошёл назад, оглядывая своё новое творение.

– Мнения о тебе своего я не изменил.

Олеандр усмехнулся.

– Иногда обидчикам надо отвечать тем же. Совсем не обязательно быть праведным до конца дней своих… До конца дней, – ухмылка сползла с его лица, но торжество в чёрных глазах жило и расцветало.

Я не удержался. И залез в его мысли.

Триумф.

Обломки мыслей. Обломки чувств. Потерянность. Боль, обида, злость.

Я прижат к стене. Взрослый парень смеётся надо мной, дергая за косичку. Он говорит какие-то мерзкие слова. Пытается поинтересоваться, кто же я. Его девушка велит ему перестать, и парень слушается, с усмешкой оглядываясь напоследок.

Обломки.

Я сижу в ванной и рыдаю, не волнуясь о промокшей насквозь одежде. Лицо и руки пылают пламенем, жидким пламенем, что течёт по жилам любого человека. Всё щиплет, и физическая боль не в силах перекричать боль, которая давит изнутри. Кто-то за дверью беззаботно смеётся.

Обломки.

Я тяжело дышу, выпрыгивая через окно первого этажа. Я бегу в лес. У меня болят лопатки и спина, у меня горит ссадина на щеке. Это друзья. Друзья. Друзей не бьют в ответ. Не бьют. Я пытаюсь найти в кармане сломанный телефон, зная, что они не пощадили и ноутбук. Я хочу уехать отсюда. Ведь сегодня мой день рождения. Я ненавижу этот день. Я проклинаю его. Я слышу, как хрустят под ногами ветки. Так хрустит и разрушенная душа.

Обломки.

Я стою на месте, глядя на Олеандра, на чьём лице читается облегчение и веселье.

Я молчу. Я не могу пошевелиться. Я всё ещё чувствую груз этой надломленной души, души ребёнка и души обычного человека, очередного человека, который просто жил.

Он подходит ближе и хватает меня за ворот кофты. Он трясёт.

– Досматривай.

Я закрываю глаза.

Но вижу только тьму.

– Не могу.

Он отпускает, будто бы задыхаясь и сам. Меня тошнит. Я наклоняюсь, зажимая ладонью рот. Мне дурно. Меня трясёт.

– Теперь я не боюсь. Они боятся, – он уже говорил похожую фразу тогда, в лицее. Я рад, что волосы мешают видеть. Я хочу побыть в тени. В темноте.

Олеан отворачивается.

– Миру, к сожалению, ещё не конец. Как не конец и нам.

И я задыхаюсь, падая наземь.

Мой дневник лежит в моих руках. Я перелистываю его, пытаясь понять, каким был раньше. Я плохо помню того себя. Я помню только себя теперешнего.

Я нахожусь в другой комнате. Она больше прежней камеры, но не намного светлее, зато менее сырая. Мой сосед аккуратно стрижёт волосы, смотря в большой осколок от зеркала.

Я поднимаю глаза и снова опускаю. Беру ручку. Открываю дневник.

«Он победил», – размышляю и, поймав взгляд Олеана в отражении, ухмыляюсь ему в ответ. Последним, что я пишу: «Раунд за тобой, Олеандр ла Бэйл».

Я смеюсь над самим собой.

Примечания

1

Дэмиан обращается к кельтскому божеству по имени Нуада «Серебряная Рука» – дважды королю Даннов. Нуада потерял свою руку в «Сражении Мойтуры», и Диан Кехт заменил её на механическую. Есть аналог в лице норвежского бога Тира. – (Прим. автора.)

2

Les Friction – «World On Fire».

3

Les Friction – «World On Fire».

4

Les Friction – «World On Fire».

5

Panic! At The Disco – Crazy = Genius.

6

Дэмиан выругался, заменив привычное «чёрт» на прозвище, данное своре сверхъестественных собак из скандинавской мифологии, преследующих грешников или предвещающих гибель тем, кто их увидит.

7

Проклятье! Где этот тупой идиот? (швед.)

8

Слуа – мёртвое воинство в шотландском и ирландском фольклоре.

9

Душа продана (англ.).

10

Серьёзно? (ит.)

11

Фахан – в шотландской и ирландской мифологии чудовищный великан с одним глазом, одной рукой и одной ногой.

12

«Не уходи покорно в сумрак смерти» / «Не уходи безропотно во тьму» – название стихотворения валлийского поэта Дилана Томаса.

13

Убийца (англ.).

14

Свобода (англ.).

15

Спасение (англ.).

16

Милый, но сумасшедший (англ.).

17

До свидания! (ит.)

18

Здесь и далее в этой главе до следующего примечания в плеере Олеана играет Breaking Benjamin – Unknown Soldier.

19

«Я прощаю тебя, забываю тебя, конец». Breaking Benjamin – Without You.

20

Федоров, Мартынов, Волков, Гринденко, «Opus Posth» – Элегия.

21

В главе использованы перефразированные слова из «Элегии» Федорова, Мартынова, Волкова, Гринденко, «Opus Posth».

22

Август поёт: «Ад – это время, и красота, и смерть, та-да-та-да-та… Спой мне про птиц, пока темница пуста…» из песни Григория Полухутенко «Имена».

23

Иоганн Гёте, «Фауст», перевод Н. Холодковского.

24

Григорий Полухутенко «Вещь».

Content

Ад Вороновский
Половина солнца

I Я умер. Раунд за тобой!

II Я слышу, как стонет море. Холодно от сего

III Поджигатель душ и лезвий

IV Раунд за… кем?

V Свет в конце тоннеля. Тьма вокруг него

VI Что может быть хуже смерти?

VII Туман сторожит нас

VIII Белый ворон в золе погибающего пламени

IX Во́роны – посланники дьявола

X Разрушение и немецкий священник

XI Кто виноват, что ты устал? Что ты не знал, забыл, пропал?

XII Солнечные псы

XIII Ещё безумнее можно стать всегда

XIV Очень странные дела

XV Дом. Выхода нет?

XVI С днём рождения, Коэлло

XVII Рождественские бессмертники цветут и благоухают

XVIII Он возвратился – на кладбище

XIХ Do not go gentle into that good night

XX И прольётся кровь ближнего, подтверждая твои худшие опасения

XXI Поломка смерти и жизни внутри живого мертвеца

XXII С кем ты борешься, ядовитый цветок?

XXIII Затишье. Элегия

XXIV Сам Господь ли, сам Дьявол ли?

XXV Обломки небесной тверди и цветов

Примечания