Александр Михайловский, Юлия Маркова

Народ Великого духа

Часть 17. На далеком берегу

19 июня 2-го года Миссии. Утро. Вторник. «Отважный» на побережье Корнуолла.

Сергей Петрович проснулся ранним утром на узкой койке и первое, что он услышал, были слова супруги:

– Ты помнишь, какой сегодня день, милый? – спросила Ляля. Она сидела на противоположной койке и кормила грудью Петра Сергеевича, важного, как испанский гранд.

Минуту-другую в мозгах мужчины спросонья натужно скрипели шестеренки, задевая шариками за ролики, потом до него, наконец, дошло.

– Совсем я старый стал, Ляля, – извиняющимся тоном сказал он, – запамятовал про годовщину нашей свадьбы. И подарка тебе никакого не приготовил, хотя должен был…

– А, ерунда, – отмахнулась молодая жена, – что значат какие-то там подарки, когда ты подарил мне новую жизнь. Теперь я леди Ляля, на меня с уважением смотрит даже такая зазнайка, как эта госпожа Гвендаллион… А ты помнишь, кем я была год назад? Вечно голодной детдомовской девчонкой Лариской Мышкиной, которой наша директриса Горилла Горилловна, да будет ей земля стекловатой, желала благополучно сдохнуть на помойке. Спасибо тебе, что вытащил меня из того кошмара и привел туда, где я сама стала хозяйкой своей судьбы. Как говорил один известный персонаж – «лучший мой подарочек – это ты».

– Ляль, – неожиданно спросил Сергей Петрович, – скажи, а хотела бы ты когда-нибудь вернуться обратно – скажем, для того, чтобы что-то доказать или там отомстить?

– Э, нет, Петрович! – воскликнула Ляля. – Слова «доказать» или «отомстить» совсем не из этой сказки. Сама себе я уже все доказала, и на этом тема считается закрытой, а месть… это не мой метод. Я счастлива тем, что имею здесь и сейчас. Но… – она сделала паузу, – годовщина нашей свадьбы – это только наше с тобой личное дело. Помимо этого, сегодня ровно год с момента нашего общего благополучного прибытия на обетованные берега, а следовательно, годовщина начала того движения, что захватило Ланей, полуфриканок и еще превеликое множество народа, жизнь которого теперь тоже уже не будет прежней. Если бы не ты, Петрович, большинство людей, окружающих тебя, были бы сейчас давно и безнадежно мертвы, а остальные умерли бы в ближайшее время. Понимаешь?

– Понимаю, – с серьезным видом кивнул тот.

– Ничего ты не понимаешь, милый, – улыбнулась Ляля, – ты у нас получаешься самый настоящий Спаситель, спасающий людей самим фактом своего существования. Причем спасающий не только от самой смерти, но и от тьмы невежества. Но это опять же твое личное свойство, которое не подлежит обсуждению. Оно есть – и точка.

– Я не понимаю, Ляля, к чему ты клонишь? – Петрович сел на кровати и зевнул.

– Не понимает он… – вздохнула супруга оттого, что благоверный так недогадлив, – праздник сегодня у нас. Не какой-то там погодно-климатический: зима, весна, лето, осень, – а самый обыкновенный, памятная дата и годовщина великого свершения. Причем, в отличие от нашей свадьбы, это всеобщий праздник, он касается даже только что обращенных тобой кельтов. Ведь если бы не ты, они подергались бы еще немного на этом берегу и к зиме все как один неизбежно умерли бы от голода и холода. Бежать-то им отсюда было некуда… Так что вставай, милый, одевайся, пойдем найдем Виктора и отнесем народам благую весть о предстоящем сегодня сабантуе! А этот касситерит от нас не убежит: местные знаешь как его шустро собирают, только успевай корзины таскать. Но ведь и им нужен отдых…

Тот же день, час спустя, временное становище клана Рохан.

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, временная глава клана Рохан.

Только что ко мне приходили Сергий ап Петр, леди Ляля и молодой воин Виктор. Они сообщили, что сегодня у их народа праздник, и поэтому в этот день следует не работать, а вкушать изысканные яства, петь и веселиться.

Тогда я с горечью ответила своему новому князю, что мы, конечно, были бы рады петь и веселиться, но изысканных яств у нас просто нет. запасы, взятые с собой из поместья, давно закончились, и теперь здесь, на этом бесплодном берегу, мы питаемся только морской рыбой, которую ловит Марвин-рыбак. И хоть эта рыба ужасно надоела нам, никакой другой еды у нас нет и не предвидится, поскольку единственный человек, который хоть что-то смыслит в охоте, Виллем-воин, стар хром и немощен, и пасущиеся на здешних пустошах[1] олени не подпускают его к себе на удар копья.

Выслушав перевод моих речей из уст отца Бонифация и молодого воина Виктора, Сергий ап Петр не раскричался, не затопал ногами, а лишь сухо кивнул и сказал что-то леди Ляле на своем языке. Явно это было какое-то поручение, потому что та вручила свое дитя одной из темнокожих служанок-наложниц, после чего широко, по-мужски, зашагала в сторону их корабля. Я не устаю удивляться этой молодой женщине. Иногда она предстает самим воплощением нежности, женственности и материнской любви, а лик ее, склонившейся над сыном, подобен лику Мадонны, светло улыбающейся младенцу-Христу. А порой, вот как сейчас, она является воплощением собранности и деловитости, и ее жесткости может позавидовать даже такая опытная хозяйка как я.

Некоторое время спустя леди Ляля вернулась вместе со вторым молодым воином по имени Гуг. Этот молодой мужчина (именно мужчина, а не юноша, потому что у него имелась жена леди Люсия), в одной руке легко, как прутик, нес свой рожон, а в другой у него имелось нечто вроде складной ручной баллисты. По крайней мере, на лук это изделие сумасшедшего ремесленника походило весьма отдаленно. Вторая такая штука была в руке у леди Ляли, а через плечо у нее висели тула[2] со стрелами и еще одна гром-палка – немного иного вида, чем та, которую носит Сергий ап Петр. Гуг отдал свой лук-баллисту своему товарищу Виктору и поудобнее перехватил свое великанское копье, и после этого Сергий ап Петр отвесил мне изысканный поклон, сказав, что просит прощения за ту недоработку, когда члены моей фамилии, уже став его людьми, были вынуждены питаться одной рыбой. И хоть с овощами в начале лета у них еще не особо хорошо, а крупы – это вообще задача нескольких последующих лет, но свежее оленье мясо на пропитание моим людям он гарантирует прямо сейчас. Для этого он просит послать с ними кого-нибудь из наших людей вместе с возом и упряжкой быков для перевозки добытого мяса.

Закончив переводить слова своего князя, молодой воин Виктор добавил от себя, что нам всем необычайно повезло, поскольку в мире нет лучшего сюзерена, чем Сергий ап Петр. И что нужно было сразу сказать ему, что у нашей фамилии проблема с едой – тогда мы уже два дня питались бы свежей жирной олениной. Этот человек настолько благороден, что сразу после окончания битвы начинает заботиться даже о семьях побежденных врагов – и потом, по прошествии недолгого времени, они непременно становятся его лучшими друзьями. Когда мы прибудем к их главному поселению, то сможем увидеть женщин из клана Волка, мужчины которого подверглись полному уничтожению за попытку нападения на людей народа Сергия ап Петра. Но когда закончилась битва, никто этих женщин не перебил, не подверг насилию и не обратил в рабство. Несмотря на то, что впереди была суровая местная зима, о них позаботились, выделили угол у огня и порцию хорошей еды – и теперь у князя Сергия ап Петра нет более преданных подданных, чем вчерашние Волчицы. А ведь у нас здесь даже не было битвы, и мы никогда не стояли в строю против строя его воинов – а потому его щедрое сердце будет делиться с нами не задумываясь. Ведь мы – все равно что сироты, которых следует подобрать, накормить и обогреть, а не подвергать насилию.

Закончив переводить речь Виктора, спевшего такой замечательный панегирик своему князю (значительно более многословный, чем его собственные слова), отец Бонифаций добавил, что будет счастлив бросать зерна истинной веры[3] в почву, так тщательно вспаханную и унавоженную князем Сергием ап Петром. Тут не то что какое-то одно зерно принесет плод сторичный – нет, все благие слова-зерна полыхнут невиданным урожаем людей, обращенных лицом к добру и свету.

На эти его восторженные слова я сухо ответила, что сейчас меня больше волнует не обращение в истинную веру абстрактных дикарей, которых я пока знать не знаю, а только благополучие моей фамилии, в которую, наряду с прочими, входит и сам отец Бонифаций. А особо тяжко мне потому, что я сама не дала моему князю полного отчета о состоянии дел в клане Рохан. Побоялась показаться жалобщицей и заработала упрек за то, что держала моего господина в неведении. По форме слова князя были извинениями старшего (сюзерена и родителя, якобы не выполнившего свои обязанности) перед младшим, а по сути – эти слова князя все же прозвучали как настоящий упрек…

Я стояла и смотрела в спины уходящим на охоту: Сергию ап Петру, леди Ляле, молодым воинам Виктору и Гугу, собаке князя, сопровождавшей их, а также молодому Вогану, сыну Тревора-управляющего, который понукал двух запряженных в повозку быков. И от этой картины, впервые с момента смерти Брендона ап Регана, мое сердце наполнялось ощущением надежности моего существования и уверенности в завтрашнем дне. Теперь у нашей фамилии есть человек, который решит наши проблемы и лишь одним своим видом утихомирит ссоры, которые нет-нет да вспыхивают среди нас. Теперь я могу прекратить отчаянную и безнадежную войну за выживание, которой была занята все последнее время, и, подняв очи к небу, задуматься о своей судьбе. Скажу честно, мне все еще не хотелось иметь Сергия ап Петра как своего мужчину, мне было достаточно, что он, не требуя от меня ложиться к нему в постель, принялся решать проблемы клана Рохан… Но все же меня будто грыз изнутри какой-то червячок сомнения.

– Падре Бонифаций, – повернулась я к капеллану клана, – скажите, а как нам быть после того, как мы присоединимся к народу Сергия ап Петра? Я имею в виду их ужасный богомерзкий обычай иметь по несколько жен…

– Сергий ап Петр, – пожал тот плечами, – говорит, что не человек для субботы, а суббота для человека, и что есть время разбрасывать камни, а есть время их собирать. Я должен еще все увидеть своими глазами, но, как я уже понимаю, не ради необузданного распутства ввел князь Сергий такой обычай, а только во имя исполнения завета Господня – заселить добрым, работящим и счастливым народом пустующие земли Шестого Дня Творения. А от большого количества незамужних женщин, число которых в несколько раз превышает число взрослых мужчин, большого счастья не добиться – так-то, леди Гвендаллион. Не все же способны блюсти себя во вдовстве с такой идеальной стойкостью, как вы. Дрязги, скандалы, разгул и разврат – как мыслию, так и плотию. Нет, леди Гвендаллион. Из всех возможных зол Сергий ап Петр выбрал наименьшее, и еще уменьшил его своим мудрым руководством… Никто никого не принуждает, и если у мужчины уже есть жена или жены, то их согласия спрашивают в первую очередь…

– Так, значит, – воскликнула я, чувствуя, как румянец заливает мои щеки, – и я тоже…

– Только если будет на то ваша добрая воля, леди Гвендаллион, – поспешил ответить отец Бонифаций, – а также добрая воля той семьи, куда вы вознамеритесь войти. По крайней мере, так мне рассказывал молодой человек по имени Виктор, который перед отплытием в этот поход женился сразу на трех смуглых красотках. Все эти темнокожие матроски, как он сказал, являются законными женами участвующих в этом предприятии князя и двух воинов; и девушка, которой леди Ляля передавала юного господина, это не служанка, а ее подруга и еще одна жена Сергия ап Петра. Впрочем, я считаю, что пока преждевременно вести разговоры на эту тему. Вот когда у вас возникнет желание войти в какую-либо семью, тогда и приходите – чтобы я, как ваш духовник, дал самый обстоятельный совет. А пока мне и самому далеко не все ясно, леди Гвендаллион…

Возможно, я бы еще что-нибудь спросила, но тут за прибрежными холмами три раза ударил гром из гром-палки Сергия ап Петра. Чтобы пришлось применять это абсолютное оружие вот так, три раза подряд, неведомый враг должен был обладать поистине сокрушительной мощью… Сердце у меня екнуло и подскочило под горло. Позже я убеждала себя, что испытывала такие сильные переживания оттого, что в случае если что-то случится с этим иноземным князем, спасение нашей фамилии может закончиться, так и не начавшись…

С тревогой мы наблюдали за ложбиной между двумя холмами, куда ушли охотники. Особенно волновалась моя дочь Шайлих, которая уже вбила себе в голову, что молодой воин Виктор непременно станет ее женихом… Каково же было наше облегчение, когда через некоторое время из-за холма показалась запряженная быками повозка Вогана, груженая какими-то тушами до самого верха. Рядом с ней шли своими ногами все четверо охотников… Радости нашей не было границ. Леди Ляля и Виктор были веселы, воин Гуг потрясал в воздухе своим копьем, больше похожим на оглоблю для повозки; и лишь Сергий ап Петр хранил обычное спокойствие. Быки тащили повозку с натугой, выбиваясь из сил; большие тяжелые колеса глубоко увязали в песке. Животные поминутно оборачивали головы назад и громко мычали, словно там, на повозке лежало нечто такое, что чрезвычайно смущало их ограниченный бычий ум.

Когда возвращающиеся приблизились, стало ясно, что это была не самая простая охота. Помимо двух оленей, которым предстояло пойти на пропитание нашей фамилии, в повозке громоздилась туша какого-то большого животного со шкурой серо-желтого цвета и оскаленной зубастой пастью, явно выдававшей свирепого хищника. Мне эта тварь показалась похожей на обыкновенную лесную рысь, только размером она была не с крупную собаку, а с небольшую лошадь. Зато Виллем-воин, в своих странствиях повидавший много всякого, сразу узнал зверя.

– Клянусь Спасением души, леди Гвендаллион, это же самый настоящий лев! – с восторгом и недоверием воскликнул он. – И какой большой! Наверное, поэтому даже гром-палка не смогла убить его с одного раза. Я видел похожего в зверинце у одного франкского князя, только тот был гораздо меньше…

– Тут все не так, как у нас дома, – сухо ответила я, – так что давайте прежде всего выслушаем историю, которую готовится поведать нам князь Сергий ап Петр…

Тот же день, вечер. временное становище клана Рохан.

отец Бонифаций, капеллан клана Рохан.

Чем больше капеллан клана Рохан наблюдал за князем Сергием ап Петром и его спутниками, тем интересней становилось ему это занятие. Колдуны? Да нет, как бы не так… Эта версия потерпела крах еще в самом начале. И дело не только в том, что чужеземный князь и его спутники были со всех сторон обвешаны холодным железом, явно предпочитая этот металл остальным. Помимо этого, новый знакомый отца Бонифация, в отличие от обычного колдуна, озабоченного только собственным благополучием, не греб все под себя, а раздавал добро направо и налево – и оно каким-то удивительным путем возвращалось к нему сторицей. Он никому не угрожал, не пугал силой и властью, и в то же время люди подчинялись ему беспрекословно; и даже клан Рохан с первых же дней стал втягиваться в эту орбиту. Быть может, происходило это из-за того, что предъявляемые им требования были разумны и не подразумевали излишних притеснений, а может, тут играл роль его огромный авторитет… впрочем, здесь, пожалуй, имели место сразу обе причины.

Вот, например, история со львом – о ней капеллану отчасти поведал бедняга Воган, который был ее свидетелем, а отчасти рассказал сам Сергий ап Петр. Почему Воган бедняга? А потому что парень перепугался так, что у него зуб на зуб не попадал. Сам же князь признал, что ожидал чего-то подобного: там, где пасутся дикие стада, часто ошиваются и крупные хищники, любители свежего мяса. Обычно эти твари охотятся на оленей стаями-фамилиями, состоящими из самца и нескольких подчиненных ему самок. Атакуя с разных направлений, самки выявляют в оленьем стаде самое слабое животное, загоняют его и убивают. И только потом вкушать положенную императорскую долю подойдет их супруг, господин и повелитель. Такая стая предпочтет не связываться с двуногими, больно тычущими острыми палками, а вместо того поищет добычу полегче… С людьми мало кто связывается – даже здесь, где оружие слабо, а хищники сильны.

В этот же раз все было не так. В засаде неподалеку от стада сидел старый самец, очевидно, изгнанный из своей стаи-фамилии молодым соперником. Не имея ни малейшей возможности без посторонней помощи поймать даже самого слабого оленя, старик нацелился на Вогана с его быками – они, должно быть, показались ему легкой добычей. Он напал в тот момент, когда леди Ляля и Виктор уже успели подстрелить по оленю из своих луков-баллист… Если бы не собака Сергия ап Петра, которая подняла тревогу, Воган, наверное, уже предстал бы перед престолом Бога-Отца (который, должно быть, в отсутствие Святого Петра сейчас лично отделяет агнцев от козлищ). Но даже несмотря на это, бедняге было не уцелеть. Когда собака истошно залаяла, сам князь сделал гром один раз, его супруга, леди Ляля, сделала гром два раза; а молодой воин Виктор пустил в эту тварь стрелу из лука-баллисты и успел обнажить свой длинный меч… И после этого молодой воин Гуг хладнокровно принял кинувшегося хищного зверя, уже получившего множество ран, на свой рожон[4] – и тот издох в ужасных муках.

Одним словом, они защищали Вогана так, будто он был один из них; а ведь между тем тот являлся одним из самых бесполезных людей в клане Рохан. Сын рыбака становится рыбаком, сын гончара – гончаром, сын кузнеца – кузнецом, сын воина – воином, сын лорда – лордом. И только сын управляющего может стать управляющим только в том случае, если у него к этому делу есть определенные наклонности. А так как у Вогана таких наклонностей нет, то ему прямая дорога была в монастырь или в писцы при короле Думнонии. Больше нигде грамотным и не обремененным иными талантами места в этой жизни нет. Самое интересное в том, что Сергий ап Петр даже не понял смысл вопроса, заданного леди Гвендаллион. Защищали, потому что поступить иначе было нельзя. Живой ведь человек мог погибнуть, а не какая-нибудь скотина бесчувственная…

А потом, когда леди Гвендаллион стала долго и сбивчиво (особенно в тройном переводе) благодарить за спасение члена ее фамилии, он взял и подарил ей шкуру этого льва. При этом еще и извинился – что сейчас, мол, лето, и шкура не особо хороша, годится только на коврик у кровати; если зверя добывают ради настоящего меха, то делать это положено зимой… А сейчас необходимо готовить угощение, у нас же праздник, вы не забыли, любезная леди Гвендаллион?

А потом он с леди Лялей появлялся то тут то там. Вместе со своими людьми вкушал горячую, истекающую соком оленину, зажаренную на углях, а потом пел с ними длинные протяжные песни. Было заметно, что из присутствующих только леди Ляля происходит из того же народа, что и сам князь Сергий ап Петр, остальное же общество, окружающее княжескую чету, первоначально было сложено из самых разнородных частей. Но, несмотря на это, сейчас отец Бонифаций уже не взялся бы разделять его на отдельные составляющие. Эти люди были спаяны между собой накрепко – так, что не раздерешь на части. Такая общность – наилучший вариант для создания первой общины. При этом священника ужасно расстраивала необходимость общаться с князем и его людьми через двух переводчиков, но тут пока нечего нельзя было поделать. Тем более что Виктор владел языком Сергия ап Петра даже менее чем посредственно, и в его изучении мог помочь слабо. Но тот, кто ставит себе цель (особенно если это упорный человек, как отец Бонифаций), своего добьется всегда… Капля за каплей камень точит; придет еще то время, когда он сам сможет обсудить с князем все животрепещущие вопросы бытия. А пока остается лишь наблюдать за происходящим в свете костров и делать далеко идущие выводы.

Вот темнокожие жены пришельцев водят свой дикий зажигательный хоровод вокруг костра, сложенного из цельных стволов плавника… А вот в этом хороводе уже кружат и дочь леди Гвендаллион Шайлих, и дочь Виллема-воина Фианна, и дочь Онгхуса-кузнеца, конопатая как рыжее солнце, Бриджит, а также дочь Корвина-плотника Эна. У двух последних только-только начали расти цыцки, но, несмотря на это, они отплясывают со всем возможным энтузиазмом… Сверкают босые пятки, летят по воздуху черные и рыжие волосы, распущенные для безумной пляски, ободрительно хлопают в ладоши мужчины и матроны пришельцев и клана Рохан. Жареное на углях сочное мясо после поднадоевшей рыбы делает людей дерзкими и раскованными.

И все знают, что завтра наступит новый день, снова надо будет собирать на морском берегу кристаллы оловянной руды, складывать их в корзины и таскать их на борт корабля с гордым названием «Фортис». От этой работы в клане Рохан освобождены только сама леди Гвендаллион, Виллем-воин и отец Бонифаций, а также супруга Виллема-воина Нара-повариха – в то время когда остальные работают, она варит им всем обед. Со стороны же пришельцев не заняты на работах только леди Люсия и леди Ляля – они занимаются тем, что сидят с детишками, причем не только своими, но и клана Рохан; и леди Гвендаллион в первый же день присоединилась к их компании. То, чем заняты леди пришельцев, не зазорно и для госпожи клана Рохан. И, кроме того, это отличная возможность взаимодействовать друг с другом без посредников. Пока общение идет на уровне «моя твоя не понимай», жестами и гримасами две молодые женщины (по понятиям двадцать первого века госпожа Гвендаллион довольно молода, ей всего тридцать пять лет) налаживают первый контакт и узнают друг друга.

19 июня 2-го года Миссии. Вечер. Вторник. Дом на Холме.

Ольга Слепцова.

Еще вчера, за общим ужином, Андрей Викторович от имени совета вождей объявил, что сегодня, девятнадцатого июня, у нас нерабочий день. Мол, ровно год назад наши вожди завершили свое эпическое путешествие на «Отважном» из Санкт-Петербурга сюда, на юг Франции, и как раз по этому поводу у нас будет праздник-сабантуй. Когда мой муж рассказывал обо всех деталях того предприятия, у меня всякий раз от ужаса волосы дыбом вставали. И в то же время его рассказы были мне несказанно интересны, ведь, кроме зимнего путешествия к клану Северных Оленей, я ни разу не покидала Большого Дома. Путешествие «Отважного» проходило по той части ледниковой Европы, которая максимально отличается от привычного нам состояния природы. Великая река, вытекающая из Балтийского озера и впадающая в Бискайский залив… По правому борту коча громоздились бесконечные ледники, хранящие огромные запасы пресного льда, а с противоположной стороны простирались бескрайние травянистые просторы, где паслись стада северных оленей, овцебыков, первобытных лошадей и даже мамонтов. Я была зимой в замерзшей и чуть припорошенной снегом тундростепи, так что могу представить, какими великолепными эти места были в начале лета, когда прогретый солнцем воздух полнится ароматами цветущих трав (а также жужжанием комаров, мошки и прочего гнуса).

Маленький кораблик посреди безлюдного и бескрайнего великолепия первобытной природы… Позади него – мир Будущего, а впереди – Великая Цель. Да нет, цель их стала Великой только потом, когда относительно роскошная усадьба, спроектированная Сергеем Петровичем для себя и своих немногочисленных спутников, превратилась в тесную казарму, укрывающую в своем чреве зародыш нового народа. Да, это поселение, основанное русскими, вмещает в себя людей, которые в будущем станут отдельным народом. У живущих здесь уже есть свой, наполненный специфической терминологией, язык, свои обычаи и верования, своя материальная культура и достаточно высокий уровень развития. Теперь все зависит от того, сумеет ли Антон Игоревич запустить производство собственного металла. Доменная печь для выплавки чугуна и переделки его в сталь находится в процессе строительства, но при этом основное внимание пока уделяется будущему производству стекла. Сергей Петрович у нас максималист: он хочет, чтобы в его поселении в окнах непременно имелись стекла, а не пленки от мочевых пузырей различных животных. Наш главный шаман говорит, что стоит только начать урезать осетра, как появится риск остаться с маленькой плотвичкой в руках.

Нет уж, все следует сделать в максимальном соответствии с заранее сверстанными планами, качественно и в срок, и с этим мнением согласны большинство из нас. Да и как же тут быть несогласным, если именно нам и нашим детям жить в том новом прекрасном мире, который строит Сергей Петрович с прочими вождями нашего народа. Раньше это выражение, «вожди народа», казалось мне до предела утрированным и карикатурным. Какие могут быть вожди у народа, если люди устроены так, что каждый тянет одеяло на себя? Стоит кому-то попасть на самый верх – и он тут же забывает все красивые слова, отгораживается от народа стеной полицейских и делает не то, что нужно его избирателям, а то, что велит личный интерес и классовая солидарность с иными власть имущими. Но здесь все совсем не так. Вожди не отделяют себя от народа, не требуют себе особенных привилегий. Валера рассказывал, что прошлым летом случилось так, что темненькие полуафриканки все вместе понесли наказание за грех людоедства, а большая часть взрослых женщин-Ланей – за неблагодарность и попытку бунта. Образовался эдакий ГУЛАГ в миниатюре, который вожди использовали на особо тяжелых работах. Так вот, даже тогда все, – и вожди, и обычные члены племени, и те, что считались заключенными, – питались из одного котла и одинаково тяжело работали по шестнадцать часов в сутки ради будущего общего блага.

И вот оно – это благо, как вполне очевидная вещь… Ведь, несмотря на скученность и тесноту в Большом Доме, наше племя благополучно перенесло суровую местную зиму и теперь готовится расширяться дальше… Доказательством тому являются пищащие младенцы и еще большее количество молодых женщин с животами разной степени оттопыренности. Когда я училась в университете, нам говорили, что когда человеческое сообщество попадает в благоприятное положение, его неизбежно настигает взрывной рост численности. Но если верна прямая теорема, то верна и обратная. Отрицательный прирост численности коренных европейцев в конце двадцатого и начале двадцать первого века говорят о том, что состояние общества в те времена было крайне неблагоприятным, вплоть до угрозы вымирания. И вина за это лежит на тогдашних вождях всех без исключения народов. Так называемую объединенную Европу строил не какой-то конкретный Наполеон, Гитлер или Гельмут Коль. Совсем нет. На самом деле это плод коллективного творчества, и ее образ – это предмет согласия всех европейских элит. Но хватит об этом; я здесь, на своей новой родине, и вожди ее сто очков вперед дадут привычным нам политиканам, а та Европа осталась в двадцать первом веке, куда мне хода нет… да, впрочем, и не надо.

Итак, ради мечты об оконных стеклах Сергей Петрович и его товарищи уплыли на «Отважном» к далеким британским берегам, ибо только там возможно добыть необходимое для их создания рассыпное рудное олово. Мы же остались дома, в своих трудах и заботах. Мой муж Валера (точнее, уже Валерий Андреевич) еще после отъезда Сергея Петровича в поход за белой глиной, как его ученик и помощник, принял под свое руководство деревообделочную мастерскую. С раннего утра до позднего вечера жужжит пилорама, перерабатывая доставляемые с лесосеки стволы. Лето только началось, а во дворе мастерской под импровизированными навесами уже громоздятся штабеля досок и бруса. То же самое творится и на кирпичном заводе у Антона Игоревича. Штабеля, штабеля, штабеля… Кирпич сырцовый, кирпич обожженный, кирпич огнеупорный кварцевый, а с недавних пор, в качестве эксперимента, кирпич каолиновый.

В этом году нам предстоит возвести еще несколько домов, пригодных для того, чтобы в них жили большие семьи по несколько десятков человек. С этой целью Андрей Викторович уже расчистил просеку от Большого Дома к Дальнему ручью, на берегу которого планируется построить поселок пока в одну улицу, подальше от вредных производств. Маленькие комнатушки с трехъярусными кроватями, позволившими нам пережить эту зиму, уйдут в прошлое. И мы с Валерой, и Сергей-младший, и Гуг, и маленький Антон, и Роланд с Оливье, и прочие наши французские мальчишки, включая новичка Виктора, получат собственные дома, которые позволят им иметь столько жен и детей, сколько получится. А Большой Дом, оказавшийся не таким уж и большим, останется только жилищем главных вождей и административным центром.

Но не все согласны с этим решением. Антон Игоревич, хоть и тоже главный вождь, просит построить ему маленький домик «на две жены» где-нибудь поближе к производству, чтобы не бить зря ноги. И в то же время Марина Витальевна как фельдшер должна находиться в новом поселке – там же, где будут жить ее потенциальные пациенты. Но у самой у нее свое мнение. Она говорит, что оказывать медицинскую помощь по месту жительства сможет и ее помощница Люся. А уж она сама будет находиться возле того места, где пилят бревна, таскают тяжести, обжигают глину, варят стекло и плавят металл – то есть там, где в предыдущий год члены племени Огня получили девяносто процентов своих мелких травм. А за то, что никто не покалечился по-крупному, следует благодарить Великого Духа и Сергея Петровича, который по-шамански обвешал все нарушения техники безопасности огромным количеством табу. Это подействовало даже на наших обуянных духом противоречия французских школьников из двадцать первого века. Что-то не находится среди них желающих смело сунуть пальцы в оголенные контакты распределительного щита или под бешено вращающуюся фрезу лесопильного станка. Дураков среди них немае, как говорит Марина Витальевна.

Кстати, о Люси д'Аркур, которую никто уже не называет Люськой, а именуют не иначе как Людмилой Марковной – это если официально; а если по-свойски, то Люсенькой. Она у нас – одно из главных чудес года. Выпускайся у нас журнал «Тайм» – быть ее портрету на обложке. Перековать завзятую стерву и мерзавку в полезного члена общества – это еще надо суметь, а уж «Сказ о том, как Люся выходила замуж» и вовсе достоин отдельного романа. Или, быть может, завзятой стервой и мерзавкой ее сделало, как любит выражаться Андрей Викторович, «буржуазное общество наживы и чистогана», а здесь, при первобытном коммунизме Сергея Петровича, вся эта шелуха и короста полезла с Люси клочьями, обнажая душу честного и ответственного человека. Так что она у нас теперь на передовой – плавает вместе с Сергеем Петровичем то за каолиновой белой глиной, то за оловянной рудой (Марине-то Витальевне не до того, да и возраст). Кстати, если в прошлой жизни мы с Люсей друг друга едва замечали, то теперь приятельствуем. Я с нетерпением жду ее из очередного путешествия, чтобы на дикой смеси русского и французского языков выслушать впечатления о далекой стране вечных туманов.

И, кстати, праздник без главных заводил (я имею в виду Сергея Петровича и диджея Сергея-младшего), не особенно удался. Праздничный обед был на высоте, а вот Андрею Викторовичу не удалось так завести народ, как это получалось у главного шамана племени. Не было некой искры – и из-за этого веселье выглядело натужно. Ну попели французских и русских песен, ну поплясали у костра (на который Валера не пожалел горбыля и бракованных бревен), поели жареного над углями мяса и рыбы (совершенно не дефицит), дополненных местными салатами из дикоросов – и разошлись, так и не поняв, на черта он нужен был, этот праздник. Важность благополучного завершения того путешествия осознавалась разумом, а не сердцем.

И это, кстати, тревожный звонок. Сергей Петрович мало того что оказался человеком, который за счет своих средств профинансировал эту экспедицию, заняв в ней должности капитана корабля и главного инженера; в дополнение к этому выяснилось, что он и есть та единственная личность, что скрепляет наше разнородное общество в единое целое. А так нельзя. Если с нашим незаменимым главным шаманом что-нибудь случится, то через некоторое время, несмотря на все успехи на материальной ниве, мы можем утратить единство, погрязнуть в дрязгах и неизбежно погибнуть. Ведь поодиночке мы никак не сможем противостоять этому жестокому миру, безжалостному к слабым и беззащитным. И тогда – прощайте, мои мечты о счастливом будущем и построении великой цивилизации. А мне этого очень не хочется… Надо для начала поговорить на эту тему с моим Валерой (ведь он знал Сергея Петровича еще до похода в прошлое), а потом идти с этим на совет вождей. Угроза-то нешуточная…

22 июня 2-го года Миссии. Утро. Пятница. «Отважный» на побережье Корнуолла.

Приняв в трюм полный груз оловянной руды, «Отважный» собирался в обратный путь. Помимо груза и первоначальной команды, на его борт поднялись некоторые члены клана Рохан. В первую очередь к новому месту жительства отправлялись дети до четырнадцати лет, неспособные приносить пользу на сборе кристаллов касситерита, отец Бонифаций, а также семейство леди Гвендаллион. Старшим в клане Рохан оставили Виллема-воина, которому вменялось контролировать Тревора-управляющего. А чтобы остающиеся на пустынном берегу рядовые члены клана Рохан не думали, что их бросают, с ними для руководства процессом сбора касситерита остались Гуг, Люси и три полуафриканских жены Гуга: Тиэлэ-Тина, Каэрэ-Кася и Суэрэ-Инна. Ярко-рыжий веснушчатый Гуг казался кельтам почти своим, да и пользы от его практической сметки и деловитости было гораздо больше, чем от важного вида Виктора де Леграна.

И если самой матроне и ее дочери Шайлих предстояло путешествовать на общих основаниях, имея в каюте одну койку на двоих, то Эмрис сидел в закутке, прежде предназначавшемся для собак, а позже использовавшемся для перевозки к Северным Оленям Марины Жебровской. Не самые удобные апартаменты, особенно если учесть, что на голову бедняги была натянута особая кожаная шапка, которая плотно закрывала глаза и уши, оставляя открытым только рот, чтобы он имел возможность дышать и принимать пищу и питье. Поскольку предполагалось, что отпрыск лорда просидит в этом заточении все пять дней, пока «Отважный» совершает путешествие из Корнуолла к пристани у Большого Дома, Корвин-плотник изготовил для него специальное сиденье с дыркой, под которым крепилась довольно объемистая деревянная кадушка. С учетом скудного покаянного рациона кающегося грешника и шестидневного подготовительного поста, полностью очистившего кишечник юноши, емкости этой кадушки должно было хватить до конца путешествия.

Помимо прочих грузов, Сергей Петрович отчаянно хотел прихватить на племя хоть одного быка клана Рохан: все же это какая-никакая культурная порода, которая позволит начинать селекцию крупного рогатого скота не на пустом месте. Но из-за ограниченных размеров люка опустить скотину в трюм оказалось невозможно, а находясь на палубе, бычья туша мешала бы перебрасывать гик бизань-мачты с одного борта на другой при перемене галса. Малость поразмыслив, бессменный капитан «Отважного» решил перед следующим рейсом демонтировать бизань и сходить до Корнуолла только под грот-мачтой и мотором. Если случится такая необходимость (например, в случае поломки мотора), до дома можно дотянуть и на шестидесяти процентах от полной парусности. Правда, если разыграется хоть сколь-нибудь серьезный шторм, то от скота на палубе придется избавляться, сбрасывая его за борт; но этот риск надо признать неизбежным, так как другого способа доставки быков к Большому Дому просто не существует.

И вот все предварительные приготовления завершены, сходни убраны, отбывающие заняли свои места, а провожающие машут им с берега руками и головными уборами. Подступающий прилив приподнимает кораблик, и полуафриканки наваливаются на шесты, отталкивая его от берега и одновременно разворачивая носом в открытое море. Обратный рейс к пристани у Большого Дома с грузом касситерита начался. Госпожа Гвендаллион стоит у правого борта, обращенного к берегу, и в волнении кусает губы. С берега ей машут оставшиеся на хозяйстве Виллем-воин и Тревор-управляющий, но на душе у госпожи клана Рохан неспокойно, хотя она старается не подавать виду. Впрочем, там неспокойно последние десять лет, после того как ее муж пал в бою и оставил фамилию без твердой мужской руки.

Совсем по-иному настроен отец Бонифаций. Оставляя позади прошлое, к которому уже нет возврата, он всей душой стремится вперед, к новым открытиям и новым свершениям. Ведь он действительно очень хороший священник, верящий в то, что он проповедует, и в то же время осознающий, что мир устроен Творцом значительно сложнее, чем кажется на первый взгляд. А еще он умен и никогда не выскажет своего мнения, прежде чем досконально не разберется в сути вопроса. Впереди его ждет титанический труд по окормлению нового народа и созданию нового Писания для нового мира.

Тогда же и там же, отправляющийся в плавание «Отважный».

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, временная глава клана Рохан.

Моя фамилия остается здесь, а сама я уплываю неведомо куда: быть может, и взаправду в самую настоящую страну колдунов. Да и прежде мы, думнонии, спасаясь от неумолимого саксонского прилива[5], переселялись за море в страну Арморику (нынешняя Бретань). Но то было совсем другое дело, то были известные нам земли, где жил родственный нам народ и о которых было хорошо известно по рассказам путешественников и купцов. Но тут, за морем, нас ожидает неизвестность, новая страна, о которой мы знаем только по рассказам нашего нового друга Виктора. Там главный воин ездит на рычащем чудовище, там прирученная молния светит в ночи на целые мили, а люди все как один говорят на неизвестном нам языке, который мне еще предстоит выучить, чтобы не быть глухой и немой в стране слышащих и говорящих.

Мое необузданное кельтское воображение показывает мне воистину ужасную картину. Я представляю себе, что оставшиеся на берегу Гуг, леди Люсия, а также три их темненькие спутницы нежданно оборачиваются морскими птицами, двумя белыми и тремя черными, и, с криками поднявшись ввысь, летят вослед уплывшему кораблю, оставив обреченных членов клана Рохан ждать смерти, не имея ни твердого руководства, ни последнего утешения верой… Я не знаю, почему согласилась на эту авантюру – видимо, Сергий ап Петр был очень убедителен; и вот берег с родными мне людьми скоро исчезнет в туманной дали. Но в этой печали я не одна. Вместе со мной родных им людей покидают дети клана Рохан, причем не только те, которые не доросли еще головой даже до плеча взрослого, но и почти зрелые девочки, которые так лихо отплясывали на празднике вместе с темненькими молоденькими женами пришельцев. Я попыталась возразить против их отъезда, но получила моментальный отпор.

– Не положено, – сурово сдвинув брови, сказал князь Сергий ап Петр, и эти слова были понятны даже без перевода, – эти девочки – будущее клана Рохан и всего нашего народа, и таскать тяжелые корзины на промозглом морском ветру – не лучший способ сохранить их здоровье…

Потом он через Виктора о чем-то переговорил с капелланом. Тот говорил на латыни, не переводя свои слова и слова чужеземного князя на язык думнониев. И наконец они пришли к определенному согласию – и отец Бонифаций посмотрел в мою сторону.

– Дочь моя, – нараспев произнес он, – князь Сергий ап Петр сказал, что, поскольку ты добрая христианка, то он не будет проводить над тобой шаманский обряд временного усыновления детей, порученных твоему попечению, как он сделал бы с любой из местных женщин. Но нечто подобное именем Бога-Отца проделать с тобой могу уже я. Поклянись же спасением своей души, что до тех пор, пока их матери не воссоединятся со своими чадами и не смогут снова исполнять свои родительские обязанности, ты будешь относиться к врученным тебе детям не только как госпожа клана, но и как их родная мать. Ты ответственна за них как за собственных детей и даже больше, ибо и дано тебе от рождения больше, чем их матерям. Клянись в том, что ты не будешь пренебрегать этими детьми, не обделишь их ни своей любовью, ни лаской, ни добрыми наставлениями по жизни, ведь они часть твоей фамилии, а значит, часть тебя самой!

И тут я поняла, кого мне напомнил князь Сергий ап Петр. Не покойного мужа, на которого он походил весьма мало и обликом и поведением, а моего отца Тристана ап Эмриса из клана Логан. У того всегда находилось доброе слово и хороший совет для всех членов большой фамилии, а смерды в окружавших наше поместье деревнях не уставали славить доброго господина.

– Хорошо, падре, – сказала я и тут же со всей серьезностью принесла требуемую клятву.

И вот сейчас, положив руки на плечи семилетней Дженнифер, дочери Альбина-гончара, и восьмилетней Уне, дочери Марвина-рыбака, я вдруг почувствовала, что эти девочки, которым тоже страшно расставаться с родными и отправляться в далекую и неизвестную страну, вдруг стали мне такими близкими и родными, почти как мои собственные дети. Другие девочки, постарше: дочь Тревора-управляющего Авалон, дочь Онгхуса-кузнеца Бриджит, дочь Корвина-плотника Эна, а также дочь Виллема-воина Фианна и моя дочь Шайлих, – стояли у меня по бокам и также смотрели на то, как берег, который только что был впереди, теперь оказывается позади. Я чувствовала, что, несмотря на разницу происхождения, все мы теперь одно целое, и это чувство наполняло меня непонятным трепетом.

В этот момент разворот корабля завершился, и нос его теперь смотрел прямо от берега; под палубой снова ожил тот урчащий зверь, голос которого мы слышали в тот день, когда судно Сергия ап Петра только прибыло к Берегу Нерожденных Душ. Босыми ногами (обувь даже у леди была только для холодного времени года) мы ощутили мелкую дрожь деревянных досок под ногами, отчего девочки вокруг меня испуганно завизжали. Потом Сергий ап Петр передвинул какой-то жезл, звук урчания изменился, а корабль сам, без гребцов и парусов, быстро поплыл в открытое море. Обернувшись назад, я увидела полосу вспененной воды, тянущуюся позади нас, а посмотрев на нашего нового князя, убедилась, что вид у него спокойный и даже скучающий, он уверенно держался руками за колесо с ручками, не демонстрируя особого волнения – а значит, и нам не нужно ничего бояться. Увидев, что я смотрю в его сторону, он ободряюще кивнул и что-то сказал на своем языке. Этот кивок окончательно вселил в меня уверенность, что все идет так, как надо.

– Прекратите визжать, девочки, и позорить клан Рохан! – сказала я своим временным дочерям. – Берите пример с местных – они не видят в этом рычании ничего опасного, как и мы с отцом Бонифацием. Ведите себя скромно и с достоинством, не заставляйте князя Сергия ап Петра пожалеть о том, что он вообще взял вас с собой, ведь даже темнокожие дикарки смотрят на вас с осуждением.

Пару часов спустя, открытое море, коч «Отважный», курс юго-юго-восток, скорость семь узлов.

отец Бонифаций, капеллан клана Рохан.

Для отца Бонифация это путешествие из безвременья Берега Нерожденных Душ оказалось не только величайшим испытанием в жизни, но и величайшей возможностью постигнуть замысел Творца. А чтобы использовать эту возможность надлежащим образом, он присоединился к урокам языка, которые леди Ляля давала леди Гвендаллион, обнаружив гораздо больше способностей к обучению, чем госпожа клана Рохан. Учить язык лучше у того, кто знает его с детства, а не у того, кто сам за пару месяцев нахватался верхов и по большому счету сам нуждается в переводчике.

Вот и сейчас священник стоял на палубе и старательно наблюдал за тем, что происходит вокруг, жалея, что не понимает смысла произносимых слов. Впрочем, Сергий ап Петр не отличался особым многословием, да и его команда не требовала длинных объяснений. Когда задул подходящий ветер, темнокожие девки ловко развернули паруса (священник даже удивился тому, как просто это было сделать), рычание зверя под палубой стихло – и корабль, почти не снижая скорости, ходко заскользил по глади вод под одними парусами. Потом князь Сергий ап Петр уступил место у колеса с ручками одной из своих темных жен по имени Алуанна, но сам при этом никуда не ушел, а, подняв к глазам странный прибор из двух соединенных между собой цилиндров, принялся смотреть через него на горизонт.

Вопросы распирали священника так, что казалось, голова его сейчас лопнет от возникшего внутри давления. А ведь путешествие только началось… Но тут, к его счастью, поблизости оказался Виктор, который смог удовлетворить хотя бы часть его любопытства.

[Тогда де и там же.

Виктор де Легран, французский дворянин 16-ти лет от роду, год рождения 1777-й]

За последние полтора месяца я уже успел более-менее изучить общество, членом которого оказался волею судьбы. Хотя, по правде говоря, общество, созданное русскими выходцами из двадцать первого века, далеко не худший вариант. Я ведь мог умереть на революционной гильотине или до конца дней влачить жалкое существование в племени дикарей. Здесь же я сыт, одет и обут во все новое. И пусть эти вещи грубой местной выделки, но они прочны, добротны и практичны. Никакого сравнения с вонючими шкурами дикарей. Помимо того, поскольку я грамотен и обладаю широким кругозором вкупе со многими полезными навыками, моя особа оказалась приближенной к русским вождям, что сулит мне дальнейшие перспективы.

Правда, с предложением обучать русских искусству фехтования вышла незадача. Отставной русский офицер господин Андре скептически посмотрел в мою сторону и предложил учебную схватку, где я буду вооружен шпагой и кинжалом, как и положено дворянину, а он будет иметь в распоряжении большой и малый нож. Эта схватка (правда, без свидетелей) состоялась перед самым нашим отъездом и принесла мне величайшее разочарование. Несмотря на то, что мое оружие было почти в два раза длиннее, чем у господина Андре, я почувствовал себя несчастным мышонком, с которым играет старый опытный кот. Хорошо, что этого не видел никто из посторонних. Теперь я верю в бытующие здесь рассказы, что год назад этот человек лишь при небольшой помощи месье Гуга и огневой поддержке со стороны остальных вождей лично зарезал больше десятка кровожадных дикарей, которые ничего не смогли с ним поделать своими дубинами. А потом, как это и диктуют традиции, он там же, на поле боя, произвел своего помощника в дворяне, торжественно вручив ему кривой меч вместо мужицкого топора.

Зато востребованным оказалось мое умение обращаться с лошадьми. Я хоть не конюх, но каждый дворянин, находясь в походе, должен уметь обиходить своего четвероногого боевого товарища. И хоть лошади у русских первобытные, – широкой, крепкой конституции, с короткими ногами, – все равно это благородные лошади, а не какие-нибудь тупые мужицкие ослы. Так что место главного коневода – мое. А то понабежали к табуну разные особы женского пола со своими нежностями. А в этом походе выяснилось и то, что не зря я с детства зубрил латынь под надзором духовника нашей семьи старого доброго пастора Эугенио, который, несмотря на всю свою доброту, беспощадно сек меня мочеными розгами по заднице за ошибки в склонениях и спряжениях. Вбитых в меня знаний оказалось достаточно для того, чтобы я смог вступить в разговор с британским священником из начала седьмого века от Рождества Христова. Подумать только – когда мы находились в своих родных мирах, нас разделяло почти тысяча двести лет! За это время изменилось все: государства, народы, языки; и только древняя латынь, которая была мертвым языком уже в те далекие времена[6], смогла наладить между нами нить взаимопонимания.

Мне падре Бонифаций ничуть не напоминал католических священников из нашего просвещенного века. Лучшие из них отправились за океан проповедовать дикарям, а на то, что осталось, и глаза бы мои не глядели. Стоило подуть ветру перемен – и только отдельные из них оказали сопротивление революционерам, а остальные либо бежали, либо покорились узурпаторам. Падре Бонифаций оказался священником совсем другой породы. Видно, что в нем яростным пламенем горит огонь Веры, и притушить это пламя не способны никакие обстоятельства, включая попадание в те времена, до рождения Девы Марии и младенца Иисуса, когда Творец единолично правит на небесах, не нуждаясь в помощниках. Человечество вельми еще невелико и неразумно, и пищит как новорожденное дитя в люльке.

Нельзя сказать, что я часто вступал в разговоры с падре Бонифациием; мы с ним все же были из разных веков. В начале седьмого века христианская церковь была единой, не делящейся на ортодоксальную и католическую, а уж о протестантских сектах никто и слыхом не слыхивал. История же кельтов меня интересовала мало; я знал, что эти люди проиграли свою войну с саксами и либо умерли, либо безвозвратно слились с победителями – и мне этого было достаточно. У нас во Франции было так же. Дворяне – это потомки франков-победителей, а простонародье происходит от побежденных галлов. История жестокая штука: если ты ослаб, то покорись тому, кто сильнее. Русские вожди нашего племени тоже сумеют без остатка переварить этих людей, так что уже через одно или два поколения их потомки и думать забудут о том, что когда-то их предки были думнониями из какого-то там клана Рохан.

Конечно, я заметил, что в меня по уши втрескалась знатная кельтская девушка по имени Шайлих. Девица хоть и крайне молода, но достаточно хороша собой, и в то же время мила и ненавязчива. К тому же она дочь лорда, а не какого-нибудь поселянина, что делает ее вполне подходящей кандидатурой в мои жены. Мы даже перебросились парой слов при посредстве того же падре Бонифация. Я задал прямой вопрос и в ответ получил скромный, но вполне определенный ответ. Вот бы сделать ее своей старшей женой вместо одной из двух моих соотечественниц, которые так и совали мне в нос своим женским естеством… Естество я нашел в другом месте, а их оставил не солоно хлебавши. Правда, о том, чтобы взять Шайлих в жены и о ее будущем статусе нужно говорить не с мужчинами, а с госпожой Мариной, так что это дело откладывается до возвращения к главному поселению, когда мы сможем заявить, что желаем вступить в брак по взаимному согласию. Моим темненьким женам новая кандидатка тоже понравилась и они сказали, что согласны взять ее в свою компанию и окружить всяческой заботой…

А кстати, они у меня тут же, на вахте. Мадам Алитина стоит впередсмотрящей на носу, а мадам Салитина и малышка Зася драят палубу, зачерпывая за бортом морскую воду деревянным ведром. Я не то чтобы надзираю за своими женами (они молодцы и делают все тщательно, не нуждаясь в понуканиях) – я их, как говорят русские, морально поддерживаю, а еще любуюсь на их стройные фигуры, пока они не понесли от меня первых детишек. Тут это просто: раз-два и готово. Вот об этих моих темных женах и задал свой первый вопрос падре Бонифаций, когда подошел ко мне, увидев, что я прохлаждаюсь без дела.

– Мой добрый друг Виктор, – издалека вкрадчиво начал он, – скажите, а почему все матросы на вашем корабле имеют кожу темного цвета? Я понимаю, что мужчин в эти времена не хватает, ведь они очень часто гибнут на войне и на охоте, но все равно, насколько я понимаю, в принявшем вас племени есть и белокожие дикарки…

– Знаете что, падре, – ответил я, – начать разговор следует с того, что в нашем племени нет дикарей и дикарок. У нас есть цивилизованные люди и те, кто стремятся таковыми стать; все дикари у нас снаружи, за пределом того круга, который называется «свои». И это было первым, что мне объяснили, когда я попал в общество созданное русскими вождями. Тут все, как когда-то сказал Христос: что нет ни эллина, ни иудея, и все между собой изначально равны: и темные, и светлые, и русские, и французы, прибывшие из двадцать первого века, и я, несчастный французский дворянин, попавший в этот Каменный век к началу начал из века восемнадцатого. У людей тут различаются только способности и заслуги. Лично я по итогам своей деятельности надеюсь быть оцененным достаточно высоко.

– Да, – кивнул отец Бонифаций, – я уже знаю, что князь Сергий ап Петр очень хороший христианин и создал почти идеальную общину, правда, пока не называя ее христианской. Но сейчас речь не о нем, а о ваших темнокожих спутницах, которые исполняют на этом корабле обязанности матросов…

– Дело в том, – сказал я, – что я сам знаю о них очень мало, так как являюсь членом этого племени совсем недавно. Госпожа Люсия, ну вы ее знаете, говорит, что эта народность приплыла в эти края на лодках прямо из самой Африки, минуя обычный путь распространения человеческих народов через Константинополь и Балканы. Они ловкие охотники на морского зверя и опытные морские путешественники, которые впали в грех людоедства, когда популяции тюленей и морской птицы на доступных им берегах пришли к истощению. У них даже нормальных копий не было, одни только дубины, поэтому люди показались им такой же доступной добычей, как и тюлени. Тогда соседи объединились и выгнали их из тех мест, где темнокожее племя обитало прежде, и оно стало странствовать, достранствовавшись до встречи с только что прибывшими из двадцать первого века русскими вождями. Перебив всех мужчин-людоедов, русские предложили несчастным темнокожим женщинам либо пройти тяжелый обряд очищения от скверны, либо остаться связанными, на произвол судьбы и хищных зверей. Говорят, что отказавшихся от очищения не было вовсе. Именно тогда из разнородных частей на свет появилось племя Огня, представителей которого вы видите сейчас перед собой. Так вот, когда вождь Петрович весной этого года стал снова собираться в плавание, выяснилось, что наших местных светлых жен, стоит им попасть на палубу плывущего корабля, начинает преследовать морская болезнь, а вот темные женщины, чьи предки проводили в лодках большую часть жизни, оказались прекрасными матросами, всегда бодрыми, сильными и готовыми сражаться с любым штормом… Посмотрите на мадам Алуанну, которая стоит сейчас на штурвале. Это не только старшая темная жена нашего вождя и просто красивая женщина, но еще и опытный моряк, а также авторитетный помощник капитана, которого все прочие темнокожие жены-матросы слушаются просто безукоризненно. Именно поэтому на ее бедре висит короткий меч, который указывает на то, что эта женщина вождя пригодна не только для постели, но еще и для многих великих дел. Надеюсь, падре Бонифаций, я достаточно подробно ответил на ваш вопрос?

– О, да, мой добрый друг Виктор, – сказал он, – вы были достаточно обстоятельны и дали моему уму достаточно пищи для размышлений. Это путешествие становится все более и более интересным… А теперь позвольте вас оставить, мне нужно немного подумать.

25 июня 2-го года Миссии. Вечер. Понедельник. Устье Гаронны, коч «Отважный».

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, временная глава клана Рохан.

Три дня и две ночи продолжалось наше плавание по бескрайним морским просторам. Все же мы, бритты, в отличие от саксов или ютов, совсем не морские люди и тяжело переносим качку и прочие безобразия морского путешествия. Правда, за эти дни не было ни шторма, ни даже сколь-нибудь ненастной погоды, поэтому корабль, поймав парусами ровный умеренно свежий ветер, стремительно резал волну своим острым носом. Все, включая князя Сергия ап Петра, были довольны таким обстоятельством и наслаждались путешествием. Я много раз видела, как он стоял за этим колесом с ручками, называемым штурвалом, и наслаждался ветром, морем и ощущением послушного его рукам корабля. И только нас, думнониев, за исключением отца Бонифация, от качки мутило так, что мы почти не могли есть.

Особенно страдала во время этого путешествия дочь Виллема-воина Фианна. То есть она страдала не только от качки, но и от того, что слышала, как страдает в своем заточении мой сын Эмрис – его стоны и молитвы к Господу доносились из маленькой комнатушки на корме корабля, иначе еще называемой «собачьим ящиком». Между прочим, как раз под этим местом расположено обиталище того зверя, который своим рычанием движет корабль, когда этого нельзя делать при помощи ветра. И в те моменты, когда этот ужас просыпается по приказу князя Сергия ап Петра, моему сыну приходится хуже всего, потому что тогда к качке добавляется мелкая противная дрожь во всем теле.

Я уже обращалась по этому поводу к отцу Бонифацию, прося смягчить участь моего ребенка, но тот только строго посмотрел в мою сторону и сказал, что этими мучениями мой сын искупает то, что я, как мать, не смогла дать ему правильного воспитания. Что этот мир крайне суров к избалованным засранцам, и если прямо сейчас не преподать Эмрису надлежащих жизненных уроков, судьба его будет печальной. Князь Сергий ап Петр суров, но справедлив, добавил он, и если мой сын сумеет перенести выпавшие на его долю испытания, в дальнейшем никто и не вспомнит, что он когда-то грешил мыслию и только чудо не позволило ему перейти от слов к делу.

Но теперь, хотя испытания Эмриса продолжаются, наши страдания почти закончились. Вечером, когда солнце только начало клониться к закату, корабль вошел в устье большой реки и повернул к ее левому берегу – там, за длинным песчаным мысом, пряталась уютная бухточка, а рядом с ней уютно расположились несколько плетеных из прутьев домиков, напомнивших мне пчелиные улья. Оказалось, что причалить с внешней стороны мыса невозможно. Как сказал Виктор отцу Бонифацию, там в берег бьют длинные тяжелые волны, хорошо разогнавшиеся на морском просторе, и любой корабль, который попробует причалить с той стороны, выбросит на сушу либо разобьет в щепки. И в самом деле, даже издали, со стороны моря, эти длинные пенистые волны, похожие на ряды воинов, идущих на штурм укрепленного лагеря, внушали почтение и определенное опасение, а тут, в бухте, под прикрытием песчаной косы, было тихо и уютно.

Не успел наш корабль подойти к берегу, как навстречу высыпали встречающие. Возглавлял их молодой воин – по внешнему виду такой же, как и Виктор с Гугом. Невысокого роста, широкоплечий и светловолосый, он напоминал типичного сакса… Но я успокоила себя, что саксов в этих краях нет и быть не может. Помимо воина, на берег вышла его старшая жена с маленьким ребенком на руках и десятка два молодых белокожих дикарок, которых уж точно нельзя было спутать ни с одним из известных мне народов. И хоть женщина с ребенком была одета почти так же, как леди Ляля и леди Люсия, посмотрев ей в лицо, и решила, что не буду торопиться называть ее леди. Быть может, потом, когда она станет соответствовать своему месту в обществе, но не сейчас…

Когда корабль мягко ткнулся носом в песчаный берег и с его борта опустились сходни, Сергий ап Петр объявил, что стоянка продлится до завтрашнего утра, а стало быть, всех, кто желает размять ноги на твердой земле, просят сойти на берег. А берег тут был далеко – не чета берегу Нерожденных Душ в Корнуолле. Здесь не было никаких пустошей, пронизывающего холодного ветра, песка, вечно скрипящего на зубах, и прочих мерзостей. Тут все напоминало привычный мир: деревья, кусты и пышная трава по кромке берега. И солнце тут светило гораздо ласковее… Одним словом, все было более чем хорошо.

Но когда я попыталась сойти на берег по сходням, у меня закружилась голова и я остановилась в растерянности, ожидая, когда пройдет приступ внезапной слабости. И тут… сильная мужская рука взяла меня за локоть, придав уверенности, которая и помогла мне сделать несколько шагов, необходимых, чтобы сойти на твердую землю. Конечно же, это был сам князь Сергий ап Петр, собственной персоной, и леди Ляля смотрела на своего мужа с одобряющим видом, словно считала, что он все сделал правильно и его не за что осуждать…

А потом я вспомнила, о чем через падре Бонифация рассказывал Виктор. Тут так принято, что если мужчина оказывает знаки внимания другой женщине, а его жена при этом не ревнует, то это значит, что эта посторонняя женщина на самом деле никакая не посторонняя, а просто еще одна будущая жена, но только об этом пока не объявили вслух. И тут я испугалась. Неужели чувства, которые я старательно таила и таю внутри себя, так очевидны окружающему миру, что их замечает даже главная жена предмета моей тайной влюбленности? Стыд-то какой… Да я и сама-то себе стыжусь признаться в том, что князь Сергий ап Петр все больше и больше занимает мои мысли, что я как можно больше времени стремлюсь находиться подле этого человека, видеть его, слышать голос, пусть даже не понимая слов. Я нормальная женщина, которая хочет сердечной привязанности, тепла домашнего очага, уюта и мужской ласки. А еще я хочу детей в доме, топота маленьких ног и того, чтобы эти дети не выросли кончеными засранцами, как мой сынок Эмрис.

Пока я, краснея, переживала все эти чувства, надеясь, что никто ничего не понял, следом за нами на берег сошел Виктор, который галантно, кончиками пальцев, вел за собой раскрасневшихся Шайлих и ее подружку Фианну. При этом все цветы в округе в его глазах цвели только для Шайлих, а Фианне он помог только потому, что нельзя оказать услугу одной из подружек и не оказать ее другой. Остальные девицы, происхождением попроще и возрастом помоложе, возбужденно разговаривая и оглядываясь по сторонам, ссыпались на берег сами.

Но тут началось нечто непотребное и невероятное… Леди Ляля отдала ребенка мужу и, ни слова не говоря, принялась стремительно раздеваться догола, как будто одежда жгла ей кожу. При этом она не теряла какого-то врожденного достоинства. Оглянувшись по сторонам, я увидела, что ее примеру последовали почто все присутствующие на берегу девицы: и те, что прибыли с нами, и те, что встретили нас здесь. И даже более того, было видно, что если бы не ребенок на руках, сам Сергий ап Петр подхватил бы инициативу примеру своей супруги. По крайней мере, Виктор торопливо раздевался вместе с остальными. Еще мгновенье – и леди Ляля, а также прочие окружающие ее девицы с визгом кинулись в воду рядом с кораблем и принялись с шумом и визгом плавать, нырять и плескаться в теплой прибрежной воде. Вот одна из темнокожих девок, (кажется, младшая жена князя), торопливо поплескавшись вместе со всеми, выскочила на берег, и, как есть, – голенькая, с каплями воды, застывшими на смуглой гладкой коже, – подбежала к Сергию ап Петру и взяла у него из рук малыша. По-моему, ребенок даже не проснулся, а князь стал сдирать с себя одежду теми же стремительными движениями, какими незадолго до этого разоблачались его подданные. Я смотрела на него искоса, чуть опустив ресницы, а потом и вовсе отвернулась в сторону – когда, скинув штаны, он с воинственным трубным кличем кинулся в воду.

– Что это такое?! – прошептала я, обращаясь к отцу Бонифацию. – Неужели эти люди внезапно сошли с ума?!

– Да нет же, леди Гвендаллион, – ответил тот, – вы просто невнимательно слушали рассказы нашего доброго друга Виктора. То, что вы наблюдаете – это так называемый ритуал совместного вечернего купания. Практикуется только летом, когда тепло и нет риска заморозить в холодной воде самые важные мужские и женские органы. Обратите внимание: люди только купаются вместе, и ничего больше. Конечно, по меркам нашей христианской церкви все это ужасный грех, но не стоит забывать, что сейчас еще идет шестой день творения, а следовательно, местные люди еще безгрешны и одежды свои носят не из стыда, а лишь для прикрытия тела от холода.

– Но мы-то, отче, христиане, а потому не безгрешны… – пролепетала сказала я, – мне ужасно стыдно смотреть на это купание, но я не могу отвести от него глаз…

Не знаю, что собирался ответить отец Бонифаций, но тут леди Ляля и несколько темнокожих красоток, остановившись по пояс в воде, принялись что-то кричать тонкими птичьими голосами и махать руками, явно приглашая нас присоединиться к их забаве. Они выглядели как русалки-ундины, которые своими прелестями заманивают случайных прохожих в глубокие омуты. Было в этом что-то колдовское и притягательное. Я-то смогла удержать себя силой воли, хотя руки уже тянулись к подолу, чтобы скинуть платье через голову, а ноги уже были готовы бежать туда, где творится колдовской ритуал, а вот молоденькие девчонки не выдержали, и в их числе моя Шайлих… Да и как она могла устоять, когда сам Виктор, красивый как римский бог Аполлон, улыбался ей и махал рукой, приглашая присоединиться к забаве? Она, моя доченька, первой развязала пояс и потянула через голову грубое шерстяное платье, обнажая белое, как сметана, тело, кожа которого никогда не видела солнца. И лишь потом за ней эти движения повторили другие девицы. Торопливо они сбросили одежду и бросились к воде, откуда им призывно махали руками коварные ундины.

Я даже глаза закрыла руками, чтобы не видеть, как будут топить мою добрую девочку, а разум мой разрывался между двумя желаниями. Одно звало меня кинуться в воду, как есть, прямо в одежде, и вытащить оттуда мою Шайлих, а другое требовало обнажиться как все и присоединиться к купающейся и веселящейся компании. Я стояла и смотрела, как они, смеясь, водят в воде хоровод: Виктор, три его темненьких жены и Шайлих. Моя обнаженная дочь с мокрыми рыжими косами, мотающимися по спине, теперь сама напоминала ундину, всплывшую из глубины вод. И лишь один трехлетний Иден, сын Альбина-гончара (тот самый, который пострадал от нападения орла) голенький, но с перевязанной головой, стоял у уреза воды и плакал оттого, что о нем все позабыли…

Но вот о нем вспомнили. Бриджит, дочь Онгхуса-кузнеца и Эна, дочь Корвина-плотника, выскочили из воды, подхватили малыша на руки и потащили в воду – купать. И вскоре он тоже, звонко визжа от восторга, колотил по воде руками и ногами, радуясь неожиданной забаве морского купания. А во мне тем временем что-то перегорело. Я смотрела на купающихся и не видела в них ничего грешного… Я просто любовалась на них.

Наплескавшись, девицы сначала поодиночке, а затем дружной толпой стали выходить на берег, а вслед за ними потянулись и мужчины. И в самом деле, что им делать в воде, когда все интересное уже закончилось?

Вышли из воды, держась за руки, и Виктор с Шайлих; я обратила внимание, что перед тем как моя дочь пошла туда, где валялось ее платье, темненькие жены Виктора по очереди дружески потерлись с ней щеками. Своего рода варварское выражение взаимной приязни и любви…

– Кажется, – сказал отец Бонифаций, – кандидатура вашей дочери рассмотрена и одобрена. Тут не как у некоторых народов юга, где мужчина, господин и повелитель, властвует над гаремом безгласных жен, по своему положению мало отличных от рабынь. Нет. Тут новую жену подбирают всей семьей, ибо все супруги должны быть друг дружке добрыми подругами, а у мужчины есть только право отвергнуть неподходящую для него кандидатуру.

И тут я вспомнила, как леди Ляля смотрела на меня после того, как Сергий ап Петр помог мне сойти по сходням. Ее взгляд был оценивающим и одобрительным, будто она уже утвердила мою кандидатуру и теперь готовилась представить ее на семейном совете. Какой ужас! Старшая жена сама подбирает своему мужу новых подруг. Да я умру со стыда, если она сама предложит мне войти в их семью! И в тоже время, если тут не приемлют праздных вдов, то рано или поздно от меня неизбежно потребуется выйти замуж. Как сказал однажды отец Бонифаций: если ты приехал в Рим, то и делай все так, как делают римляне. Впрочем, думать об этом пока рано, вот когда все определится, тогда и буду решать, как поступать дальше.

Резко обернувшись, я увидела, что Сергий ап Петр, уже одетый, с мокрыми волосами и в расстегнутой рубашке, внимательно смотрит в мою сторону, а леди Ляля, тоже уже одетая и с младенцем на руках, старательно ему что-то втолковывает на своем языке. От этого взгляда меня бросило в жар, и я отвернулась, чтобы не видеть этого оценивающего взгляда. Когда же я снова посмотрела на князя, он уже был занят разговором с молодым воином, похожим на сакса, который явно был начальником этого места. Этот человек, тоже мокрый от купания, показывал князю что-то отдаленно похожее на гром-палку, и при этом говорил таким напряженным голосом, что туда подошли и леди Ляля, и вторая белая жена Сергия ап Петра леди Сабина, обычно такая незаметная, будто ее вообще нет, а также наш добрый друг Виктор. Для них это явно было важно и интересно. И в то же время бывшие дикарки, – как темные, так и светлые, – остались к этой штуке совершенно равнодушными.

Наверное, вожди перед ужином решили затеять охоту, чтобы опять побаловать нас свежим мясом после длительного путешествия. А я бы не отказалась. Принимая пищу три последних дня из-за качки совсем понемногу, попав снова на твердую почву, я обнаружила в себе неплохой аппетит, и, наверное, с остальными происходило то же.

Ну что ж, я оказалась права: постоянные обитательницы этих мест жестами пригласили нас пройти туда, где вокруг ямы для костра на траве были расстелены плетеные из камыша циновки, а мужчины, включая леди Лялю, собравшись в кучу, взяли собак и с целеустремленным видом пошли куда-то в лес. Причем маленький сынок Сергия ап Петра и леди Ляли остался с одной из их темных жен, что говорило о том, что они пошли все же на охоту, а не по каким-то другим, менее опасным делам. В противном случае леди Ляля обязательно взяла бы сыночка с собой, ведь она с ним почти не расстается и передает его кому-то только тогда, когда ей необходимо что-то сделать.

25 июня 2-го года Миссии. Вечер. Понедельник. Устье Гаронны, временный лагерь бригады сборщиц водорослей.

Младший вождь и бригадир Сергей-младший, он же Сергей Васильевич Петров (18 лет).

Последние три дня я сидел как на иголках. У меня была новость, которую следовало немедленно сообщить в Большой Дом и Сергею Петровичу на коч, и при этом не имелось никаких средств связи. Собираясь в Каменный век, вожди просто не стали с этим морочиться. Маленькие компактные рации, доступные по цене, все равно не могли обеспечить связь на десятки или сотни километров. Они вообще-то работают только на расстоянии прямой видимости, а остальное может быть только у военных или у шпионов. Так что возвращения коча я ждал с нетерпением… ну как свидания с Катькой, когда мы еще были молодыми и глупыми детдомовскими детишками. Я, кстати, и сейчас ее люблю, но она, дура, этого не понимает и все время пытается учинить сцену ревности, и только предложение «дать в бубен» немного приводит ее в берега.

Поскольку двадцать молодых первобытных девок, назначенных сгребать деревянными граблями водоросли, расстилать их на песке для просушки, а потом тащить в сжигательные ямы, каждый день хотят есть по немаленькой порции мяса, мне приходилось делить свое время между руководством производственным процессом и добычей пропитания, то есть охотой в лесу, который начинался сразу за грядою холмов. Охотился я исключительно с арбалетом, а «Сайгу» на всякий случай оставлял Катюхе: мало ли какое двуногое или четвероногое зверье заглянет на огонек. У меня даже не было собаки, поскольку приемный сын Зары из волчьего племени с тривиальной кличкой Шарик, выданный мне в качестве вспомоществования, к охоте был мало предрасположен, предпочитая выполнять охранные функции. А у нас и охранять-то, кроме сухих водорослей, нечего. Но если к нам заглянет какой зверь, то Шарик обещал быть на высоте. Умный он у меня, только пока немного дурак.

Следует заметить, что если в первые дни подсвинка или лесную лань можно было подстрелить у самого лагеря, то с каждым новым днем мне приходилось удаляться от лагеря все дальше.

Итак, двадцать первого числа до места до места предполагаемой охоты, где дичь была еще непуганой, мне потребовалось идти около часа. Оказавшись там, я забрался на вершину дюны с целью оборзеть, – тьфу ты, обозреть – окрестности. В ходе этого обозрения я обратил внимание, что в ложбине между двумя холмами вершины сосен как-то странно обломаны. «Ага! – подумал я. – Тунгусский метеорит в миниатюре!» Про тунгусский метеорит я точно помнил, что там сила взрыва была как у хорошей водородной бомбы. Рвани здесь эта штука = и весь юг Франции и половина Испании превратились бы в пустыню. Но на всякий случай я решил проверить, как говорит Андрей Викторович, «что это там черненькое белеется или беленькое чернеется».

Ага, проверил… Потом благодарил товарища старшего прапорщика за вбитую прямо в мозг привычку к обстоятельности и дотошности.

Короче, когда я забрался на склон одного из двух холмов, между которых был повален лес, то даже присвистнул. Ну ничего ж себе! Вот такого я точно не ожидал… Больше всего картина напоминала грандиозную свалку металлолома посреди бурелома. Будто что-то такое, достаточно огромное и металлическое, какое-то время назад свалилось с высоты, переломав лес, да и само развалилось на части, так что было почти невозможно опознать, что это было. Но точно не самолет: алюминий-то не ржавеет. К тому же размер громоздящейся кучи обломков красноречиво свидетельствовал, что она способна вместить в себя не один десяток пассажирских самолетов, и еще останется место.

Поскольку свалки металлолома – не самое характерное явление для Каменного Века, то я решил спуститься вниз и попытаться во всем разобраться подробнее.

Внимательно осмотрев местность с некоторого расстояния, я пришел к выводу, что эта штука, скорее всего, свалилась сюда прошлой зимой. Случись это в теплое время года – обломки ушли бы глубоко в мягкий грунт, а не остались бы разбросанными фактически на поверхности. К нам сюда постоянно что-то падает из другого времени: то автобус французами, то этот дворянин-придурок Виктор Легран. Ну а поскольку в любое историческое время это место будет глубоко под водой, то, откройся эта дыра прямо перед кораблем – ему не миновать падения с солидной высоты… И кстати, если в эту дыру мог пролезть корабль, то вместе с ним должен был хлынуть неслабый поток воды – примерно как Ниагарский водопад.

И как только я подумал про корабль, встало на свои места. Я хоть и не инженер, но понимаю, что корабли не предназначены для того, чтобы падать носом вниз с высоты семьдесят или восемьдесят метров. Потом я подумал о пассажирах, которые могли быть внутри, и о том, какой ужас они должны были пережить перед смертью. Это я к тому, что после падения с такой высоты не выживают. Это вам не автобус с французской школотой, вписавшийся в первое попавшееся дерево. Мне представились тысячи гниющих трупов внутри этого корабля, и желание подойти и посмотреть на обломки поближе куда-то пропало. Но я взял это желание за шиворот и вытащил его обратно. Что я, покойников никогда не видел? В тот день, когда мы мочили людоедов, трупов было достаточно, да и клан Волков, штабелями лежавший на перепаханном картофельном поле, тоже доставил немало впечатлений по этой части. К тому же никто не помешает мне просто подойти поближе и осмотреться. В любом случае и Сергей Петрович, и Андрей Викторович потребуют от меня более-менее подробного доклада, и что я им скажу? «Не стал подходить ближе, так как испугался покойников»? И они мне ответят: «Детский сад, штаны на лямках»! Рисковать жизнью я не собирался, но приблизиться к месту катастрофы все одно требовалось.

И вот что получилось. Чем ближе я подходил, тем более сомнительной делалась мне версия с наличием в этой груде хлама большого количества мертвецов. В таком случае здесь и сейчас тусовался бы весь лесной бомонд из пожирателей падали; вороны уж точно слетелись бы со всей округи и гвалт стоял бы как на стадионе, когда сначала «Зенит» играет против «Спартака», а потом разогретые пивом пузатые болелы идут стенка на стенку как два римских легиона. Но над этой свалкой тишина. Лесу эти обломки явно не интересны. Нет в них ничего съедобного, только невкусное железо.

Пробраться внутрь оказалось затруднительно: рваный ржавый основательно перемешался с буреломом. Но кое-что мне выяснить удалось. Корма корабля, хоть и повалилась на бок, но сохранилась почти полностью, и, главное, на ней уцелел флагшток, с которого свисали выцветшие лохмотья – в них с трудом можно было опознать американский «матрас», а полустертое название заканчивалось на «… Bird» – то есть какая-то там «птица». То-то Андрей Викторович будет рад – он янкесов ненавидит до глубины души. Или нет: плыл себе мирный трамп в Бордо с грузом знаменитых американских джинсов и нарвался если не на мину времен войны, то на темпоральную ловушку, причем неслабых таких размеров… Проглотить целый корабль – это вам не засада на дороге с автобусом, и не та дыра, которую мы с Сергеем Петровичем обнаружили в прошлой жизни…

Рассуждая таким образом, я обо что-то споткнулся. С трудом я сумел удержаться на ногах, оглашая окрестности проклятьями. Правильно – смотреть надо не только по сторонам, но и под ноги, а то можно наступить на такое, что никто потом не узнает, где могилка твоя. Это «что-то» при ближайшем рассмотрении оказалось не пнем и не бревном, а симпатичным деревянным ящиком темно-зеленого цвета и вполне еще нового вида, он только слегка был присыпан всякой дрянью. И если судить по черной трафаретной надписи на крышке этого ящика, запечатали его на американском военном арсенале в достославном городе Спрингфилде в октябре достославного тысяча девятьсот семнадцатого года.

«Ну, – подумал я, – навряд ли в таких ящиках перевозят джинсы. Да и штамп «US Army» тоже пахнет довольно специфически. Лишь бы внутри не оказалась какая-нибудь лабуда – вроде выстрела к крупнокалиберной гаубице или пары десятков револьверов Кольта, которые в наших условиях годятся только для того, чтобы застрелиться.»

Подумав об этом, я отщелкнул замки и, с хрустом срывая свинцовую пломбу, поднял крышку. А там… там, в своих гнездах, одинаковые как братья-близнецы, лежали пять ружей, точь-в-точь похожих на неоднократно виденные мною в боевиках помповухи. Пять стволов, Карл, целых пять – больше всего того арсенала огнестрела, которым племя Огня владело до сего дня! Не веря своим глазам, я вытащил из ящика одно ружье. Оно увесисто оттягивало руку, пахло заводской смазкой и выглядело совсем как настоящее. Да оно и было настоящим: хоть сейчас заряжай, стоит только найти патроны. Прикинув калибр ствола, я подумал, что если это и в самом деле помповуха, то к ней подойдут наши патроны от «Сайги». А что: двенадцатый калибр – он и в Америке двенадцатый калибр. Рядом с каждым ружьем также лежал скатанный в рулон брезентовый ремень, ножевой штык в ножнах, больше похожий на небольшую саблю (лезвие длиной 42 сантиметра) и свернутый подсумок для переноса патронов. Штык-нож с подсумком я повесил на пояс, а дробовик, подсоединив к нему ремень, закинул на плечо. Годится!

После этого я аккуратно закрыл ящик, рассчитывая забрать его содержимое позже, и огляделся по сторонам. Вряд ли такой ящик на корабле был единственным и вряд ли оружие перевозилось отдельно от боеприпасов… И точно: похожие ящики, одни побольше, другие поменьше, были разбросаны то там, то сям. Видимо, первоначально корпус разломило прямо по грузовому трюму, из-за чего их разнесло по окрестностям, а быть может, дело в том, что вместе с пароходом сюда ухнул немалый поток морской воды, который тоже внес в это дело свою лепту. Так что, хоть основная часть груза оказалась погребенной под грудами металлолома, кое-что валялось по кустам, как говорится, в шаговой доступности.

Ради пущей уверенности я стал открывать все ящики подряд, чувствуя себя Аладдином, дорвавшимся до пещеры с сокровищами. Чего там только не было! Винтовки (вроде нашей трехлинейки, но американской системы), ручные пулеметы «Льюис» (точно такие, как я видел в кино), револьверы и автоматические пистолеты «Кольт», как в вестернах, и даже гранаты-лимонки, только почему-то помеченные меткой «МК II». Ручной пулемет, револьвер и гранаты мне были без надобности. Я вообще не понимаю, как их можно использовать в наших условиях, разве что вытопить из гранат тол и применить в промышленных целях. Взорвать какую-нибудь скалу… А вот одну американскую винтовку я тоже прикоммуниздил. Кто его знает, быть может, и пригодится, ведь дробовик против крупного зверя не всесилен. Второй штык-нож, почти такой же великанский, как и первый, только чуть покороче (лезвие 40 сантиметров), и цепочка пока пустых маленьких брезентовых подсумков для патронных обойм сделали меня похожим на партизана Великой Отечественной Войны из породы куркулей. Еще шмайсер на грудь – и полный абзац.

И тут я понял, что мне пора возвращаться, но в первую очередь все же следовало отыскать патроны, а иначе подобранные мною стволы окажутся не ценнее обычных палок. Нет, вру: штык-ножи к винтовкам и помповухам в Каменном Веке пойдут на ура, но все же это совсем не тот профит, который хотелось бы иметь с этой находки. Это все равно что найти машину водки, водку вылить, а бутылки сдать в стеклотару. Рассказывал мне Андрей Викторович такой анекдот времен его молодости.

И патроны нашлись! Ептить, с самого начала нужно было открывать самые маленькие ящики. Хотя сначала меня постиг конфуз, я же аглицкого языка не знаю. Патроны в ящике, промаркированном как «.45 АСР», оказались маленькими толстенькими засранцами, подходящими к револьверам или пистолетам. Получилось, что зря вскрыл цинк – считай что все патроны теперь испортил, а это бесхозяйственность. Пришлось из ящика с пистолетами прикомуниздить две штуки, себе и Катьке, набить основную и запасную обоймы, а остальное прямо в картонных пачках распихать по карманам. А это оказалось килограмм десять, не меньше.

Мне такая история нравилась все меньше и меньше, потому что если я найду еще патроны к дробовику и винтовке, то тащить на себе содержимое еще двух цинков я банально не смогу. Я, конечно, крепкий парнишка, но все же не Геракл. Но Каменный Век шепчет мне в ухо, что каждый патрон, пусть даже всего лишь для пистолета, может оказаться ценою в чью-то жизнь, и этот шепот нужно немедленно заглушить, потому что я и так вожусь тут непозволительно долго, день клонится к вечеру, а мою бабью бригаду еще нужно чем-то кормить. Вытряхиваю невскрытые бумажные пачки обратно в цинк, оставляя в карманах самый минимум патронов, а ящик вместе с вскрытым цинком, поплотнее завинтив барашковые гайки[7], оттаскиваю к тому месту, где оставил початый ящик с помповухами.

Потом иду искать дальше – и почти сразу натыкаюсь на такой же ящик, как с пистолетными патронами, но с маркировкой «12 GA SHOTSHELL». Ага, патронные ящики одинаковые, цинки тоже, и только количество патронов разное… Надо учесть. Отвинчиваю барашковые гайки на крышке, потом специальным ножом вскрываю один из двух цинков – и точно, расфасованные в маленьких провощенных картонных коробочках по пять штук, там лежат они, патроны к дробовику двенадцатого калибра, серо-зеленого маскировочного цвета. Внутри, насколько я понимаю, волчья картечь. Если с небольшого расстояния, то это страшное оружие. Даже целиться особо не надо, просто наводи примерно в сторону цели и стреляй не глядя. В боевиках крутые парни частенько стреляли из такие помповых ружбаек очередями. Не отпуская нажатого курка, они часто-часто передергивали затвор, из-за чего выстрелы шли один за другим. Пять патронов в обойме помповухи вырубят целую толпу или лося, который попер на тебя буром. Вот этими патронами, тем более что они подходят и к «Сайге», я набиваю и подствольный магазин ружья, и подсумок, и все карманы до упора, а то, что не поместилось, укладываю на освободившееся от ствола место в ящик с помповухами. Для пистолетных патронов там места уже нет, ну и хрен с ними. Не на разборки же собираемся и даже не на войну, а укрепляем возможности своего существования в диком Каменном Веке.

Патроны к американской винтовке нашлись в ящике, маркированном как «аммо 30-06». Вскрываю один цинк и беру оттуда только несколько пачек, каждая на две пятипатронных обоймы[8]. Патроны из одной обоймы сразу вставляю в винтовку, передергиваю затвор и опускаю флажок предохранителя. Готово! Остальные обоймы заталкиваю в подсумок, закрываю ящик и завинчиваю барашковые гайки до упора. Распрямляюсь и вздыхаю. Все! Теперь я вооружен до зубов (включая арбалет, который я не бросил) и нагружен как ишак. Мне бы просто дойти до лагеря, а тут еще и охотиться надо. Можно, конечно, поскорее добраться до лагеря, сбросить лишний груз и выйти на тропу войны с одной помповухой, но это долго. Можно не успеть к закату солнца. И вообще – какого черта я вообще увлекся этими исследованиями? И два пистолета с патронами, и винтовка нужны мне как зайцу стоп-сигнал. Между прочим, в лесу между деревьями на всех реальных дистанциях королем стрельбы будет именно помповое ружье.

Но все равно я ее не брошу, поскольку она моя, а я ее. До сих пор по-настоящему дальнобойный ствол был только у Сергея Петровича и еще отчасти у Антона Игоревича (потому что его «Симонов» тоже был достаточно неплох), а теперь есть еще и у меня. Хотя, если подумать по уму и как следует распотрошить эту пещеру Аладдина, то свои стволы появятся у каждого француза и француженки, каждой полуафриканки и каждой Волчицы (Лани для этого дела слишком миролюбивы). И запаса патронов хватит ой как надолго. В дело можно приспособить даже пулемет. Тут есть твари, вроде шерстистого носорога, которых одной пулей не проймешь. Их желательно бить очередью, направленной в одно и то же место.

И вот тут, когда я немного замечтался, прямо мне навстречу вышкандыбал лосяра. Обычно зверье (особенно травоядное) с человеком старается не встречаться, но взрослые лоси считают себя такими крутыми, что медведю морду набить могут, а потому в этот этикет особенно не вникают. А может, он тоже замечтался – например, о лосихе. С арбалетом я бы на этого зверя на пошел, ему одиночный болт как укол булавкой, а вот с «американкой» – почему бы и нет. Но дело в том, что у меня под правой рукой, то есть в моментальной готовности к стрельбе, висела как раз не винтовка, а помповый винчестер. Менять руки – это же столько грохота, да и время пройдет, так что лось либо удерет, либо кинется прямо на меня.

Тогда я с криком, ошарашившим несчастное животное, сорвал с плеча помповуху и кинулся к зверюге, часто дергая цевьем и производя выстрел за выстрелом. Как там говорил Суворов: «удивить – значит победить». Вот и лось удивился, а тут еще первый заряд волчьей дроби прилетел прямо в морду. Уже не только удивленное, но и испытывающее боль и испуганное животное, попыталось развернуться для бегства и получило еще три заряда дроби в бок и живот. Ноги лося подогнулись и он завалился на поврежденный бок, отчаянно перебирая копытами по палой хвое и пронзительно вопя. И вот тогда я подошел к павшему животному вплотную и с расстояния меньше двух метров выстрелил ему прямо в голову последним зарядом. Это помогло. Крик животного прекратился, а ноги перестали дергаться. После чего я сел на поверженную тушу, перезарядил подствольный магазин очередной порцией патронов и задумался о своей печальной судьбе – как я буду тащить это в лагерь, ведь в лосе весу будет побольше полутонны. А оставь его здесь без присмотра – так мигом набегут любители дармовщины, так что в итоге добычи мне не видать.

Но все разрешилось самым естественным путем. Полчаса спустя, когда я отдышался и решал, что делать, ко мне на выручки прискакала кавалерия, то есть моя черно-белая семейка, и прикомандированные волчицы, вооруженные всяким дрекольем: в основном граблями и подобранными по пути палками. При этом они громко и старательно вопили, так что казалось, что на выручку мне мчит целый рой разъяренных фурий. Они-то думали, что их мужа и господина требуется защищать, вот и спешили. И только в самом конце процессии присутствовала Катюха с Романом в одной руке и «Сайгой» – в другой. И, разумеется, Шарик с виноватым видом. Когда он нужен – его нет, а вот теперь нарисовался – любите его, любите.

Увидев, что я жив, здоров и невредим, девки станцевали вокруг меня с лосем дикий воинственный танец, потрясая в воздухе своим дрекольем. Потом, когда все успокоилось, я вручил двоим своим светлым женам, Дите и Тате, по штык-ножу и приказал расчленить лосяша этими режиками, а остальным велел таскать эти отчлененные части в лагерь во славу сегодняшнего ужина. Малоценные части: башку, хребет и прочие кишки не брать. Если будет надо, то я добуду еще столько мяса, сколько необходимо. Я теперь богатый и могу не экономить патронов.

Потом, отведя Катюху в сторону, я вручил ей пистолет с патронами. Тут надо сказать, что это был первый лично мой подарок своей жене. До попадания сюда я был безденежный детдомовский мальчишка, одетый в казенные шмотки, который ничего не мог подарить, потому что ничего не имел, а уже здесь я вкалывал на общее благо, и то, что было на мне надето, тоже было общее, но отнюдь не мое. И вот теперь ту вещь, которую я добыл сам и которую не требуется сдавать в общий котел, я дарю своей жене больше чем через год после того как Сергей Петрович перевязал нам руки… Катька упала на мое плечо и разрыдалась, а я гладил ее по спине и думал, что зря она, дура, ревнует. Ведь чего боятся бабы там, дома, в мире двадцать первого века? Правильно! Они боятся того, что другая уведет мужика из семьи. Но здесь это невозможно. Мужик в принципе из семьи не уходит, а то, что мое внимание немного рассеивается – так это совершенно не страшно. Любить и ценить можно нескольких жен сразу, а не только одну, единственную и ненаглядную.

Одним словом, на следующий день, чтобы Катюха не маялась дурью, я вручил ей бразды управления процессом сбора водорослей, а сам с четырьмя волчицами покрепче пошел к месту кораблекрушения. От идеи сразу начать перетаскивать добычу в лагерь я отказался после первого же размышления. Не осилим. Мы просто занялись сортировкой, складывая все по штабелям: ящики с дробовиками и патронами к ним – отдельно, винтовки и патроны к ним – отдельно, гранаты – отдельно; остальное я приказал не трогать и в нагромождение хлама за ящиками не лазить, ибо не до того. Табу! В эти времена людей очень сложно научить грамоте, но у них замечательная зрительная память. Один раз увидав картинку, они ее ни с чем не перепутают. И поэтому ошибок в сортировке у нас не было. А после того как дело бывало сделано, на обратном пути мы охотились, уже сами отыскивая добычу. Думаю, что эти четверо волчиц станут моими очередными женами, ибо право свободного выбора еще никто не отменял.

Вся это деятельность продолжалась четыре дня, я уже начал подумывать, что в лагерь следует начать таскать хотя бы патроны, но сегодня вечером к нам как снег на голову свалился Сергей Петрович со своим кочем, груженым оловянной рудой и – сюрприз! – представителями, точнее, представительницами древнего народа кельтов. Я просто не успел ничего сказать Петровичу, как соскучившаяся по вечерним купаниям Лялька учинила коллективный стриптиз с дальнейшим омовением. Ну что же моей семейке и волчицам тоже пришлось соответствовать, и только когда все успокоилось, я вынес из своего вигвама и показал Сергею Петровичу помповуху и «американку», попутно рассказав, как я дошел до жизни такой.

25 июня 2-го года Миссии. Вечер. Понедельник. Устье Гаронны, временный лагерь бригады сборщиц водорослей.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Когда Серега показывал мне свои нежданные трофеи и излагал соображения по этому поводу, то у меня на голове дыбом вставали последние волосы. Истину о том, что бесплатный сыр может быть только в мышеловке, я помнил хорошо. Сам по себе этот разбившийся о временной барьер корабль – это не только возможность, но и угроза. Угроза того, что, увлекшись разграблением нежданной пещеры Аладдина, мы чрезмерно начнем полагаться на трофеи, в том числе и на невосполнимые запасы оружия и патронов, отчего через некоторое время наша цивилизация разрушится, потому что этот источник могущества рано или поздно иссякнет.

Но, с другой стороны, что-то многовато в последнее время у нас гостей. Кроме нашего, это уже четвертый «документированный» случай провала в прошлое. Примечательно, что все эти провалы произошли уже после того, как мы отправились в свой вояж в Каменный Век. Нет никаких свидетельств (по крайней мере, поблизости), что кто-то переместился сюда раньше, и это наводит на определенные мысли. Что если так задумали изначально некие высшие силы? Что если они решили предоставить возможность нырнуть в мир до начала времен как раз тем, кто не только мечтал о свободе, но еще и мог, реализовав эту мечту, выжить и сохраниться как цивилизованный человек? Фантастика, конечно… Однако разве не фантастика вообще все эти пространственно-временные дыры? Да, над этим стоит еще крепко поразмыслить… Если рассуждать таким образом, то можно предположить, что «зародыш цивилизации», который нам удалось создать здесь своими трудами, послужил своего рода маяком для следующих провалов… Что ж, мысль о том, что в происходящем присутствует некая высшая логика (как сказали бы некоторые, «промысел»), с одной стороны, вдохновляет. Но, с другой стороны, накладывает огромную ответственность…

Ведь и вправду большинство так называемых цивилизованных людей, не подготовленных к жизни в дикой природе, либо погибнут за несколько дней, либо, прибившись к аборигенам, будут влачить жалкое существование и не оставят следа в истории, то есть не станут причиной ее начала. А мы, значит, сумели… Сумели прыгнуть выше головы и стать маяком для тех несчастных, что выпали из своего времени и теперь валятся на наши головы как парашютисты на призрачный свет партизанских костров. Ведь и Виктор Легран и кельты-думнонии оказались там и тогда, где мы смогли их подобрать, а автобус с французскими школьниками и вообще был доставлен прямо к нам на дом. Получите, распишитесь.

Но ни с французских школьников, ни с Виктора Леграна, ни с кельтов-думнониев мы не получили никакой материальной выгоды, только людей, в случае со школьниками – даже без полезных навыков. И вот этот материальный профит падает на наши головы отдельно от людей. Если Серега прав, то выжить в этой катастрофе не мог никто, только вот груз, который она принесла, уж больно специфический – оружие и патроны в большом количестве. Но, однако, бывает так, что на свет костров прилетают не только дружественные парашютисты. Иногда шальной юнкерс бомбами может сыпануть на огонек или выбросить десант из роты солдат СС.

До сих пор нам везло и мы встречались только с людьми, настроенными к нам вполне комплиментарно. А если завтра в окрестностях Большого Дома объявятся эсесовцы, преследующие французских партизан или советских военнопленных, или рота мушкетеров одного из Луев, или отряд крестоносцев времен альбигойских войн, которые сперва жгут еретиков живьем и только потом задают вопросы? Тут требуется признать, что, за исключением нас самих и автобуса с юными французами, остальные наши попаданцы происходили из весьма неспокойных периодов мировой истории. Первая Мировая Война, Великая Французская Революция, Великое Переселение Народов… Те же легионеры Цезаря, заблудившиеся во времени, тоже могут стать весьма неприятными гостями.

Единственное, чего нам не стоит опасаться – так это морских разбойников, пиратов, саксов, викингов и военных кораблей каких-либо держав. Всех их в случае попадания к нам ждет восьмидесятиметровый полет по воздуху и тошнотворный шмяк об воду или, как в данном случае, об сушу. И только вблизи тогдашней береговой линии последствия могут быть не столь катастрофическими, но до ближайшего моря расстояние будет составлять около сотни километров…

Так что накладывать табу на груз разбившегося корабля, как я хотел сделать первоначально, было бы неразумным легкомыслием. Дела пошли таким образом, что дом наш может оказаться построенным на песке. Чтобы избежать поражения, отныне мы должны быть готовы во всеоружии встретить любой вызов, – и еще посмотрим, кто кого скрутит в бараний рог, массаракш…

– Итак, – сказал я с самым серьезным видом, – когда на голову валятся подобные подарки, мы не имеем права не насторожиться.

– Петрович, – спросила Ляля, отжимая мокрые после купания волосы, – ты считаешь, что этот разбившийся корабль несет нам угрозу?

– Только в том случае, – сказал я, – если из-за него мы неправильно распределим свои силы. У нас на носу и сельхозработы, и очередная большая стройка, и производство собственного чугуна и стекла, и необходимость совершать вояжи то за содой, то за солью, то за оловянной рудой, то за белой глиной. И все это остро необходимо, потому что иначе нам не выжить. Народ и так уже натянут на различные работы, как сова на глобус. И в то же время есть у меня, товарищи, подозрение, что очередные гости из будущего могут доставить нам немалую головную боль, а посему недооценивать этот дар Великого Духа не стоит. Ферштейн?

– Ферштейн! – ответили Ляля и Сергей-младший, а Виктор Легран лишь пожал плечами. Мол, и без того ясно, что ворвись сюда вооруженные до зубов монтаньяры – и несдобровать никому из присутствующих.

– Ну, если вам понятно, – сказал я, – то тогда мы все вместе должны посмотреть на место этого крушения, а Катя тем временем пусть распорядится об ужине. Веди, Серега.

Дорога заняла где-то час времени или даже чуть меньше, потому что тропа под ногами была натоптана, и идти по ней было легко. И вот оно – место эпического хаоса, где переломанные стволы сосен перемешались с рваным ржавым железом. Меня охватила оторопь и благоговение. Да уж, тут возиться и возиться, пока удастся добраться до основной части груза, если, конечно, он уцелел при крушении… Полусгнивший «матрас», полощущийся на почти горизонтальном флагштоке, оставил меня равнодушным. Вот этих ребят я хотел бы видеть на наших землях с наименьшей охотой. Может, это и хорошо, что ни один из них не пережил этой катастрофы…

Но вслух я сказал другое:

– Не исключено, что если мы забросим все свои дела и кое-как разгребем это нагромождение, то обнаружим, что ящики разбились, оружие переломано и покрыто ржавчиной, патроны рассыпаны, перемешаны с грязью и испорчены, а все наши труды были зря…

– Весь груз, – сказал Сергей-младший, – погибнуть никак не мог. Ящики, оказавшиеся сверху, наверняка уцелели. И, кроме того, у патронов двойная упаковка – в ящики и цинки. И если ящик разбить сложно, но возможно, то цинк можно только помять. Разорвать толстый, луженый свинцом металл очень проблематично…

– Предположим, – сказал я, – и что из этого следует?

– А то, Сергей Петрович, – ответил один из лучших моих учеников, который труду мастера предпочел войну и охоту, – что патронов много не бывает, а лишних патронов не бывает вообще, особенно в наших условиях. Оружия много не надо. Сотня или две сотни стволов хватит нам по самые уши…

– Необходимо вооружить полуафриканок и волчиц, – деловито произнесла Ляля, – и обучать их стрельбе самым настоящим образом. Я имею в виду стрельбе из винтовки. Из дробовика целиться не надо, достаточно наводить ствол примерно в «ту сторону».

– А почему не Ланей? – спросил я.

– А потому, – ответила Ляля, – что женщины-Лани безразличны к оружию. Этим делом у них занимались мужчины, а их с нами нет. Их бабы действительно Лани – робкие и неуверенные. Вы можете раздать им что угодно, но это не принесет им ни малейшей пользы. То же касается кельтов. У них только три бойца: леди Гвендаллион, отец Бонифаций и старик Виллем… а остальные просто овцы, как любит говорить Серега.

– Ну… – сказал я, – среди Ланей тоже попадаются исключения, но в общем я согласен. Боеспособное ядро нашего народа – сто человек, в ближайшей перспективе двести. И усе. Именно на это количество оружия нам и следует рассчитывать. А ну, Серега, веди нас туда, где ты сложил уже добытые стволы…

И тот привел. Я осмотрел штабеля ящиков – как раз сотни три стволов там и было. Найдя ящики с дробовиками, извлек из одного из них помповое ружье и торжественно вручил его Виктору Леграну, вместе с подсумком и штыком. А то холодное оружие он принес с собой, а вот огнестрел ему вручаем уже мы.

– Держи, – сказал я, – теперь ты один из нас. Я хотел бы, чтобы это ружье стреляло только на охоте, но, скорее всего, это пожелание недостижимо, поэтому клянись в том, что когда мы встретимся с врагом, кем бы этот враг ни был, ты не колеблясь пойдешь в бой вместе с нами.

– Клянусь! – сказал Виктор, прижимая к груди помповуху и тут же спросил: – Петрович, а почему вы так сказали, что враг может быть любой?

– А потому, – ответил я, – что любой организованный отряд, откуда бы он сюда ни провалился, оторвавшись от породившего его государства, непременно превратится в банду, предводители которой пожелают убить нас, чтобы править тут самим. Если дисциплина в отряде держалась только на страхе наказания, то, едва этот страх исчезает, начинается такой праздник непослушания, что ваши монтаньяры покажутся милым детишками, которые лишь решили немного пошалить. Впрочем, если дисциплина в том отряде сохранится (за счет жестких мер или харизматичного командира), этом командир почувствует себя конквистадором и попытается завоевать единственную собственность, стоящую усилий, устранив возможных конкурентов. В любом случае, мы рассчитываем, что ты как человек чести будешь на нашей стороне, а не на чьей-нибудь еще.

– Да, Петрович, – сказал Виктор, – я клянусь быть с вами и делать все, что вы прикажете… это воистину так.

Потом, при виде Сереги, на поясе которого красовалась кобура с кольтом, мне пришла в голову еще одна мысль. Нет, я не жаждал отобрать его законный трофей. Совсем наоборот – я попросил его волчиц притащить к тому месту, где мы стояли, ящик с пистолетами и цинк с патронами, после чего вооружился сам и вручил по пистолету Ляле и тому же Виктору Леграну, объяснив, что, помимо меча, это теперь тоже знак офицерского достоинства. Еще одну пушку я прихватил с собой для Алохэ-Анны, попутно распорядившись, какое оружие и в каком количестве нужно доставить на «Отважный» в качестве образцов, для последующей доставки в Большой Дом. Вот обрадуется-то Андрей Викторович такому счастью…

27 июня 2-го года Миссии. Среда. Полдень. место слияния Гаронны и Дордони, коч «Отважный».

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

«Отважный» снова возвращается к родным берегам… Но настроение у его команды, особенно у меня самого, не особенно радостное. Вроде с момента отплытия прошло совсем немного времени, а мир вокруг изменился безвозвратно. Куда-то исчезло ощущение уединенности и безопасности. Теперь врагом племени Огня могла стать не только суровая природа Ледникового периода, но и пока неизвестные нам новые пришельцы из будущего. Угроза неопределенная, но оттого не менее реальная. И если от природы хотя бы знаешь чего ждать (зимы здесь ничуть не суровее, чем в историческое время на русском севере), то злые люди могут объявиться в любой момент и с любой стороны. И к этому надо быть готовыми. Необходимо еще больше ускорить развитие племени Огня, а также консолидацию аборигенов под нашим мудрым руководством. Мы должны превратить аморфное сообщество независимых кланов в первую в этой версии человечества единую нацию, способную противостоять угрозам любой силы…

Или нет. Консолидация кланов – это благие либеральные мечтания. Борьба всего прогрессивного со всем регрессивным. Ага, как же, держи карман шире… Как все прочие либеральные благоглупости, данная концепция обычно сбывается с точностью до наоборот. Ни один вождь, даже такой продвинутый персонаж, как Ксим из клана Северных Оленей, не согласится уступить свою власть, так сказать, на федеральный уровень, а остальное – это разговоры в пользу бедных. Тут необходимо пойти совсем другим путем. Требуется накачивать людьми и возможностями само племя Огня. Больше населения, больше сельского хозяйства и рыбной ловли, чтобы обеспечить прокорм этого самого населения, больше промышленности: производство стекла, стали, бронзы, керамики и прочего. Все излишки от того, что будет производиться в племени Огня, должны пойти на формирование обменного фонда предназначенного для выкупа из диких кланов вдов и сирот.

Зачем изгонять ненужных людей в лес? Приведи их в поселение племени Огня – и за каждого ненужного человека тебе дадут не глиняный горшок или деревянный гребень, а Настоящий Нож – крепкий, острый, сделанный из блестящего небьющегося камня, который с легкостью режет рыбу и мясо, а также способен строгать дерево… Тут как бы не начались набеги с целью захвата пленных для последующего обмена на ножи. Может даже организоваться система многозвенной меновой торговли, которая направит нам вдов и сирот со всех необъятных просторов Европы, возможно, даже и с Балкан. И этот же поток вынесет к нам всех попаданцев, так сказать, третьего класса. Это – люди, что сумели выжить и присоединиться к аборигенам этого времени, но оказались не только не в силах что-нибудь изменить в их жизни, но даже не решились самостоятельно отправиться на поиски племени Огня, как сделал Виктор Легран. Мы примем всех и каждому найдем место в жизни. И чем никчемнее покажется этот человек местным вождям, тем ценнее он будет для нас.

Но, кроме материальной стороны, существует и духовная. Я сам справлялся с этим делом – пока оно касалось нескольких десятков или пары сотен человек, но теперь я чувствую, что должен передать часть своих полномочий отцу Бонифацию. Он сейчас работает над созданием Писания Шестого дня Творения: должна получиться авраамическая религия без Авраама и прочих пророков, но с нами, любимыми, в главной роли. Я хотел уклониться от такой чести, как и от прилагающегося к ней тернового венца, но отец Бонифаций против. Без святых и пророков, мол, не сможет существовать ни одна порядочная религия. И наше желание тут не имеет никакого значения. Все равно после смерти наши образы залакируют до такой неузнаваемости, что мы и сами не смогли бы догадаться, что мы это мы. А посему, господа, извольте сдать по одной автобиографии – для последующего написания Жития, а также свои дневниковые записи, чтобы будущие монахи-летописцы превратили их в Евангелия.

Вот он – стоит и смотрит на берег, где к мосткам, с которых ловят рыбу девочки Антона-младшего, сбегается народ. Как я понимаю, кто-то глазастый, отслеживающий поворот реки, уже увидал наш парус и бегом помчался оповещать о нашем прибытии народ и начальство, так сказать, возвещая благую весть Граду и миру. Все, пора отстранять от штурвала Алохэ-Анну и брать управление на себя. «Отважный», как и в прошлый раз, опять в полном грузу. Поэтому ввести его в устье Ближнего, не посадив при этом на мель – непростая задача.

Тогда же и там же. Отец Бонифаций, капеллан клана Рохан.

Если для Сергея Петровича картина, открывающаяся с борта «Отважного», была вполне привычной и не вызывала никаких дополнительных эмоций, то отцу Бонифацию все было в диковинку. К команде «Отважного» и его капитану священник уже присмотрелся и составил свое мнение, но люди на берегу, быстро собирающиеся к импровизированному причалу, были пока для него величиной неизвестной. Все же в морские походы ходят люди совершенно особого склада, совсем не похожие на тех, кто остается дома. Надо сказать, что творящееся на берегу поначалу привело отца Бонифация в определенное недоумение. Поместье (или как еще можно было называть это место) выглядело как-то неправильно. Казалось, что строения и сооружения просто бестолково разбросаны на местности. С борта корабля были видны несколько беленых низких домов под деревянными крышами и рядом – квадратики полей, где только что копошились работники. Но сейчас эти люди уже изо всех сил спешили туда, где пристанет корабль. Но это какие-то странные работники (точнее, работницы): они одеты так же, как одевается команда корабля и женщины, выполнявшие какие-то работы в устье реки. А где тогда, простите, одетые в серые балахоны вилланы или вилланки, которым положено обрабатывать поля лорда? где тут господский дом и что это за густой дым поднимается из-за тех кустов?

– Добрый друг мой Виктор, – на латыни спросил священник стоявшего рядом французского дворянина, – быть может, вы просветите меня по поводу происходящего… Расскажите, что сейчас происходит, и в первую очередь я хотел бы знать, куда подевались вилланы, которые должны обрабатывать поля лордов… Неужели их прячут при приближении посторонних?

– Я же вам рассказывал, падре, – вздохнул Виктор, – что в этом народе нет ни рабов, ни колонов, ни вилланов. Месье Петрович считает, что зависимые работники не заинтересованы в результате своего труда и выполняют работы только под страхом наказания, что значительно уменьшает возможности для развития общества. Напротив, свободные члены племени, чье общественное положение очень похоже на положение граждан во времена Римской республики, трудятся не из-под палки, а во имя общего блага, зачастую даже перевыполняя предписанные им задания. В положении, похожем на положение вилланов, находятся только недавние военнопленные. Но это состояние носит временный статус и не касается обеспечения пищей, а также одеждой, обувью и другими вещами первой необходимости, которые эти псевдовилланки получают на общих основаниях. Если пленная хорошо себя ведет и трудится с полной отдачей, месье Петрович быстро уменьшает степень ее зависимости, постепенно переводя в разряд свободных граждан. Последней ступенью, свидетельствующей о полном исправлении вчерашнего врага, является разрешение войти в одну из семей в ранге полноправной жены… Но тут главным является желание исправляемой отринуть прошлые заблуждения, искупить грехи и превратиться в члена нашего племени, наделенного всеми правами и обязанностями.

– Понятно, мой добрый друг Виктор, – кивнул отец Бонифаций, – просто я никогда не думал, что когда-нибудь увижу столь диковинное общественное устройство, ведь всегда и везде имеются лорды, воины, свободные крестьяне и вилланы…

– На самом деле, – пожав плечами, ответил Виктор Легран, – для меня тоже было невероятно удивительно встретить такое общественное устройство – месье Петрович называет его социализмом. Но местные к такому образу жизни привычны, почти по тем же обычаям в это время живут все местные кланы. Только уровень развития у аборигенов настолько низок, что члены их кланов не способны добывать еды больше, чем необходимо для их собственного выживания. Поэтому пленных никто не берет, даже напротив: ненужных едоков (вдов и девочек-сирот) изгоняют в лес на верную смерть. Ценятся тут только взрослые мужчины-охотники и еще немного – мальчики-подростки, которые станут охотниками в ближайшее время. При этом добыча с охоты мизерная, а риск покалечиться или погибнуть чрезвычайно велик. В племени Огня все совсем наоборот. Тут мужчины могут добывать много мяса без всякого риска для жизни, а женщины, работая в поле или огороде, способны, кроме себя, самих прокормить еще десятерых едоков. Кроме того, эти женщины заняты прядением, ткачеством, изготовлением одежды и обуви, они же работают в кирпичном цеху и на той ужасной машине, которая делает из бревен доски. Этот агрегат заменяет сто плотников сразу – вот как. Вы слышали тот ужасный шум, который совсем недавно раздавался со стороны берега? Так вот – это так кричит та машина, когда разгрызает бревна на доски…

– Как разгрызает? – не понял отец Бонифаций.

– Понимаете, – ответил Виктор Легран, воодушевившись собственным повествованием, – я сам видел эту машину, в общем-то, мельком. Механика – это все же не вполне дворянское занятие. Но попробую объяснить. Вроде главная часть этой машины – быстро вращающийся диск с зубьями как на пиле, под него подсовывается бревно и он отрезает от этого бревна доски такой толщины, какой надо начальнику этой мастерской месье Валере. Вжик, вжик, вжик, вжик – и готово: бревно превратилось в несколько вполне годных досок и некоторое количество отходов, которые, впрочем, тоже найдут свое применение. Поэтому дома тут строят чуть ли не с такой же скоростью, как дети лепят свои замки из веточек и песка…

– Понятно, мой добрый друг Виктор, – сказал отец Бонифаций, несмотря на то, что до понимания было еще далеко, – а сейчас скажите, все ли довольны тем, как тут устроил дела князь Сергий ап Петр и его помощники?

– На самом деле, – осторожно ответил Виктор Легран, – месье Петрович не единственный руководитель этой колонии. Помимо него, есть военный вождь, месье Андре, кадровый офицер в отставке, а также месье Антон, который заведует кирпичным производством, и еще мадам Марина, в ведение которой входят медицина, кухня и семейные отношения. Именно она руководит той странной организацией, которая называется Советом Матрон. Месье Петрович тут заведует всеми строительными делами, он капитан этого корабля, а еще его зовут, когда необходимо провести какие-нибудь церемонии или обряды. Так вот, насчет довольства… Что касается местных женщин, то они всем довольны. Месье Петрович и другие князья этого народа устроили им такую жизнь, о которой в своем прежнем диком состоянии они не могли и мечтать. Они сыты, одеты, обуты, живут в тепле и уюте, их никто ни к чему не принуждает и не заставляет, а власть месье Петровича и других князей хоть и сильная, но такая мягкая и незаметная, что кажется, будто ее вообще нет. А она есть… когда это необходимо, ситуация разрешается ко всеобщей пользе со всей возможной быстротой и жесткостью. Общественный интерес тут выше частного, и это насущная необходимость. Ведь против нас, цивилизованных людей, стоит весь огромный дикий мир…

– Мой добрый друг Виктор, – быстро спросил отец Бонифаций, – неужели вы считаете себя заодно с князем Сергием ап Петром и его соправителями? Ведь вы же совсем не из их народа и совсем из другого времени…

– Сказать честно, – ответил Виктор Легран, – сначала я был далеко не в восторге от того общественного устройства, которое установил месье Петрович. Но путем длительных размышлений мне удалось прийти к выводу, что это единственно возможная форма существования цивилизованного общества в данных условиях. Альтернативой устроенному тут социализму была бы гибель этого очага цивилизации, после чего нам всем пришлось бы возвращаться к дикарям и жить с ними. А я уже хлебнул такого удовольствия и больше не хочу. Я достаточно образован, умен и молод, а также умею широко смотреть на вещи и замечать то, что не видят другие, поэтому месье Петрович приблизил меня к себе и даже вручил новое оружие. Думаю, что у меня есть все необходимые качества для того, чтобы сделать в этом обществе хорошую карьеру и умереть в собственной постели в окружении десятков жен, сотен детей, а также тысяч внуков и правнуков. Из маленькой искры можно раздуть большое пламя, и я надеюсь стать одним из Адамов нового народа, наряду с месье Петровичем и другими достойными мужчинами, которым Всевышний предоставил такую возможность.

«Честолюбец, – подумал отец Бонифаций, – впрочем, он достаточно мил и его мечта не вызывает какого-то особого отторжения. Каждому нормальному мужчине, если он не замечен в содомском грехе и иных противоестественных наклонностях, хочется воспроизвести себя в максимальном количестве потомков…»

Но вслух священник произнес нечто иное.

– Благодарю вас, мой добрый друг Виктор, – сказал отец Бонифация, – вы дали мне неплохую возможность поразмыслить над вашими словами и тем, что я вижу собственными глазами. Тем более что мы вот-вот причалим…

Тогда же, первая пристань у Большого Дома, коч «Отважный».

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, временная глава клана Рохан.

Корабль вошел в устье какого-то ручья и чуть наискосок мягко ткнулся носом в песчаную отмель. Радостные лица встречающих, улыбки, смех и приветственные крики сбегающихся со всех сторон людей. Так не встречают сурового господина и повелителя, с такой радостью бегут только к любимому отцу. При этом Сергий ап Петр – сама скромность, он не купается в поклонении, охватывающем его со всех сторон, а как бы игнорирует его, воспринимая знаки внимания как нечто незначащее и мимолетное. Но он не хочет обижать этих людей невниманием, поэтому выходит на нос и, как это положен князю, говорит небольшую речь. Я еще не понимаю его слов, но вижу, что люди воодушевлены: они разражаются радостными криками в ответ на это приветствие.

Возглавляют толпу несколько человек. Вот они поднимаются на палубу корабля в то время, как остальные остаются внизу. По одежде и другим приметам сразу видно, что это другие лорды этого народа и соплеменники Сергия ап Петра, а остальные, должно быть, его жены, которые оставались дома, пока их господин и повелитель плавал за оловянной рудой. И одна из них – уже матрона, а не девчонка, как остальные, полногрудая и светловолосая, чем-то похожая на меня. По описанию я узнаю леди Фэру, вторую старшую жену Сергия ап Петра. Единственное, что у нее не такое как у меня, это широкие скулы и чуть приплюснутый дикарский нос, но даже эти черты не мешают мне называть эту женщину леди. Она полна внутреннего достоинства и спокойствия, и думаю, могла бы украсить собой любой, даже самый важный клан. Мое впечатление оказалось верным. Вот к этой женщине подходит леди Ляля и сначала они жмут друг другу руки, а потом, по местным обычаям, начинают тереться носами. Потом леди Ляля таким же образом здоровается с еще двумя юными женщинами примерно ее возраста, бросив несколько слов, среди которых я уловила свое имя, после чего, совершенно неожиданно она подвела всю эту компанию ко мне.

– Леди Гвендаллион, – представляет она нас друг другу, – леди Фэра, леди Илин, леди Мани.

Понятно даже без перевода. Леди Ляля очень умная молодая женщина. Внимательно посмотрев на представленных мне жен Сергия ап Петра, я решила, что леди Илин и леди Мани, в общем, тоже «леди», как и леди Фэра, только им до полного соответствия еще нужно немало постараться. Впрочем, Сергий ап Петр как князь наверняка подобрал себе в жены лучших из лучших, остальные местные женщины должны быть несколько хуже…

– Очень приятно, – сказала я, сопроводив свои слова улыбкой для пущего понимания.

Произнеся эти слова, я просто не понимала, что мне следует делать дальше. Ведь, несмотря на наши взаимные улыбки, я пока не могу вступить с ними светскую беседу, потому что знаю всего несколько слов… Но, как оказалось, этого было достаточно.

– Леди Гвенндаллион, гость, идти с нами, – неожиданно сказала леди Фэра[9], – отдыхать, баня, купаться.

И тут я наконец все поняла. Вчера, после здешнего традиционного вечернего купания в реке, мы с отцом Бонифацием немного расспросили нашего друга Виктора по поводу царящих тут брачных обычаев – в первую очередь для того, чтобы понять брачные перспективы своих детей. Из этой беседы следовало, что приглашение претендентки в баню является последним этапом местного сватовства, за которым уже следует сам брак. Со старшей темной женой леди Алеанной и младшими темными женами леди Ляля могла договориться еще на корабле, и вот теперь меня представляют светлой половине семьи Сергия ап Петра, а я еще не знаю, хочу я этого брака или нет. С одной стороны, став моим мужем, Сергий ап Петр естественным путем укрепляет свою власть над кланом Рохан, а с другой, я обрету статус старшей жены в семействе главного князя этого племени, – точно так же, как обрели его старшие матроны его темной и светлой половин. Брак на таких условиях ничуть не уронит моего достоинства, потому что Сергий ап Петр не обычный лорд, а, можно сказать, цезарь здешнего народа.

Но такое положение – это не только честь, но и большая ответственность. Каждая старшая жена в этом племени играет большую общественную роль, помогая своему мужу в том, в чем она разбирается лучше всего. Леди Ляля – адъютант своего супруга и его правая рука. Как я уже говорила, она очень умна. Леди Алуанна является первым помощником Сергия ап Петра на корабле и старшей над всеми матросками, независимо от того, к какой семье они принадлежат. Леди Фэра, как сказал наш друг Виктор, заведует яслями для малышей. Так как все женщины в племени Огня заняты общественным трудом, то детей, уже отнятых от груди, каждое утро относят в специальное место, где под руководством леди Фэры с ними занимаются специально подобранные девушки. Леди Марина, с которой я только что вежливо раскланялась (не узнать ее по описанию было невозможно), заведует местом общего приготовления пищи, а еще выполняет обязанности главного лекаря. Леди Люсия, которая вместе со своим мужем осталась там, на Берегу Нерожденных Душ, считается вторым лекарем, сопровождающим князя в его походах. Леди Лизавета заведует швейной мастерской, а леди Ольга руководит ткачихами. Мне тоже предстоит решить, чем я займусь, став женой князя Сергия ап Петра, но прежде мне нужен совет отца Бонифация.

В растерянности я оглянулась по сторонам, но капеллан клана Рохан при посредстве нашего друга Виктора был занят разговором с Сергием ап Петром и другими здешними лордами. А леди Фэра все зовет меня проследовать за ней, и мне неудобно заставлять ее ждать. Я разрываюсь между двумя своими побуждениями и, наконец, решаюсь. Подозвав к себе Шайлих, я прошу передать отцу Бонифацию мою просьбу о встрече при первой же возможности, как только он станет свободен от истинно мужских дел, поскольку я очень нуждаюсь в его совете.

– Мама, – растерянно спросила моя дочь, – неужели ты все-таки решила выйти замуж за этого князя Сергия ап Петра? А как же мы с Эмрисом? Я все же надеюсь, что он излечится от этой своей дури и снова станет моим любимым старшим братом.

– Ваше положение, – ответила я, – не изменится ни при каких обстоятельствах. Ты помнишь, что говорил наш друг Виктор по поводу местных обычаев? По местным законам вы уже совсем взрослые. Кстати, самому Виктору столько же лет, сколько и Эмрису, но ты сравни своего брата со своим женихом, который уже совсем взрослый муж, пользующийся всемерным доверием своего князя и…

– … имеющий целых трех жен, – подхватила Шайлих, – а Эмрис со своей дурной головой не может отвечать даже сам за себя. Я об этом знаю, мама, но ведь речь шла не о нас, а о тебе…

– Вот именно что обо мне, – ответила я. – Это мне предстоит решать, выйти мне замуж еще один раз или хранить траур по вашему отцу до конца своих дней. Я не раба вам, дети мои, и ничем вам не обязана, а посему намерена решить, принимать мне предложение (которое, может быть, и не воспоследует) или же нет.

Тогда же, первая пристань у Большого Дома, коч «Отважный».

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Первое экспресс-совещание по самым животрепещущим вопросам нашей действительности я открыл прямо на борту «Отважного», ибо встречать нас прибыл, как говорится, весь бомонд, включая деда Антона. Наш директор кирпичного завода и главный металлург вместе с супругой, против всякого ожидания, прибыл не вместе с Андреем на УАЗе, а на одноосной одноколке с тентом из крапивной ткани, в которую была запряжена кобыла по кличке Маруся, отловленная нами прошлой зимой во время Большой охоты. Внешне агрегат немного напоминал колесницы древних египтян и всяких там ассирийцев, только был развернут наоборот, ибо его пассажиры не стояли на площадке за ограждением, а с удобством сидели в креслах, демонтированных с французского автобуса.

Помимо всего прочего, из самого факта существования этого агрегата можно было сделать вывод, что Валере все же удалось решить на местном оборудовании задачу производства цельных гнутых ободьев для деревянных колес со спицами. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это не так: обода колес на бричке деда Антона оказались не цельногнутыми, а косяковыми[10]. Такое колесо, конечно, проще в изготовлении, но оно тяжелее цельногнутого и не такое прочное. Однако, как говорится, дорога ложка к обеду, а «изобретение» сборного колеса (точнее, способа производства этого девайса из местных материалов) – большой шаг в развитии местной цивилизации. Цельноспиловые колеса тачек – это все же ужасный примитив. Я дал себе слово чуть позже поговорить с Валерой и разобраться с использованной им конструкцией.

Итак, с прибытием деда Антона и Витальевны Совет Вождей в узком составе оказался в сборе и можно было приступать к раздаче подарков, тем более что моих товарищей и так уже изрядно заинтриговало присутствие на нашем корабле людей явно не первобытного вида. Известие о том, что в конечной точке маршрута нас ожидала группа британских кельтов седьмого века, бежавших от набега немирных саксов и в итоге прибежавшая к нашему началу начал, заставило коллег-вождей определенным образом напрячься, а личность отца Бонифация, представленного собственной персоной, и вовсе привела их в состояние вопросительного недоумения. Мол, а зачем этот персонаж вообще нужен в нашей песочнице? И хоть никто не нарушал никаких правил приличия, не ругался и не размахивал руками, мне пришлось успокоить начинающиеся волнения заявлением, что никакого слома сложившейся идеологической системы не будет.

– Отче не фанатик, – сказал я, – и понимает, что мы сейчас находимся во временах гораздо более древних, чем официальная христианская дата[11] сотворения мира. Поэтому большая часть христианского Писания, за исключением Книги Бытия, утратила свою силу, так как описанные там события еще не произошли, а Писание Шестого Дня Творения еще предстоит создать. Может получиться классическая ситуация, в которой обычно оказываются добрые люди, приносящие просвещение в темные человеческие массы и забывающие, что помимо просвещения требуются еще и твердые нравственные основы, а также вера в то, что жизнь имеет смысл, выходящий за рамки удовлетворения первичных потребностей тела. Отец Бонифаций сказал, что человек без веры превращается сначала в зверя, потом в беса, и я с ним согласен. Двоих, точнее, троих, таких бесов в человеческом обличье нам уже пришлось истребить из состава своего общества, и я не хочу, чтобы в таких бесов превратились наши потомки.

– Так что же, – спросил дед Антон, – все, что мы делали, получается зря?

– Да нет, не зря, – ответил я, – мы все делали правильно, но недорабатывали по части духовного развития. Я давал нашим девочкам все что мог – и своими проповедями-притчами, и личным примером, но думаю, что этого было недостаточно и, как бы это сказать, фрагментарно и факультативно. Я же все-таки не специалист-миссионер, а любитель. Выше головы не прыгну. Нашему племени, – точнее, народу, – необходимо целостное мировоззрение, которые полностью объясняли бы существующую картину мира и побуждало бы общество и дальше двигаться по пути технического и духовного развития, невзирая на нашу неизбежную кончину.

Виктор Легран, который как мог переводил мои слова на латынь, вдруг поднял руку, призывая ко вниманию. Отец Бонифаций заговорил – и его слова оказались воистину важными.

– Когда на землю прийти Христос, – перевел Виктор, – человек был поражен множество духовный недуг, который мы называть грех. Алчность, честолюбие, гордыня, зависть, свирепство и похоть терзать его душу, не давать достичь, как это будет по-русски, перфексион…

– Совершенство, – подсказала Витальевна.

С тех пор как стало понятно, что новоприбывший священник не собирается внедрять тут средневековый взгляд на гигиену как на препятствие к спасению души, она успокоилась и слушала эту импровизированную проповедь с величайшим вниманием.

– О да, – сказал Виктор Легран, – совершенство. Христос прийти лечить тот грех, но получиться плохо, потому что болезнь быть очень старый. Тут такой не быть. Грех еще нет. Есть голод, который делать человек людоед или разбойник. Клан Волк не брать еда больше, чем может есть, а если сам охота хорош, он грабить нет. Племя Огня голод нет, алчность нет, честолюбие нет, гордыня нет, зависть нет, свирепство нет, и похоть тоже нет. Когда месье Андре убивать враг, он не делать это ради сам смерть, и не делать это самый страшный способ, а когда ваш голый мужчин и женщин купаться в реке там нет похоть, месье Бонифаций специально смотреть. Он видеть – никто не хотеть чужой жена. Красиво есть, любовь есть, похоть – нет!

– Хорошо, Виктор, – сказал Андрей, – мы тебя поняли. Теперь спроси у этого падре Бонифация: у него есть какие-нибудь конкретные предложения или только благие пожелания?

– Да, есть, – перевел Виктор, – он хотеть смотреть наше племя, чтобы пытаться понять. Все понять, как мы жить, во что верить и что сделать так, чтобы грех тут не появляться. Ведь если начать бороться с грех, который нет, так он обязательно и появится. Когда он понять, то говорить с вам, и мы все решить, быть или не быть.

– Очень хорошо, – сказал Андрей, – спасибо за перевод, Виктор. У кого есть какие мнения?

– Тут кое-кто заметил, – сказала Витальевна, – что когда с нами нет Петровича, из церемоний и всего прочего исчезает какой-то неуловимый объединяющий нас дух. Ты уж извини, Андрей, но из тебя исполняющий обязанности шамана примерно как из меня прима-балерина. Так что я только за. Душа – достаточно тонкая материя для того, чтобы ей занимались профессионалы. Мы же все по происхождению христиане, даже кодекс строителей коммунизма берет начало в десяти заповедях, и единственное, что нас в нем не устраивает – фанатизм некоторых деятелей, желающих быть святее самого Творца.

Мы с дедом Антоном переглянулись и кивнули, и тогда Андрей сказал:

– Предлагаю общим решением совета вождей одобрить такой подход и возложить ответственность за данные действия на товарища Грубина. Сроку падре Бонифацию – ровно до осеннего равноденствия, ибо к тому времени, когда осенью начнется ход лосося, надо будет уже начать проповедь. Или не начинать; но это зависит от того, как сложатся обстоятельства.

Мы подумали и дружно подняли руки, после чего вопрос был решен. Демократия же, ептить, причем с эпитетом «военная».

Но на этом разговор не закончился, ибо весь изюм был впереди. Когда компания уже собралась расходиться, (то есть разъезжаться) по рабочим местам, я попросил их всех задержаться еще немного и торжественно возгласил: «Черный ящик в студию!». Ну чисто Якубович, когда он дает победителю выбор между миллионом рублей и котом в мешке. А ящики и тащить никуда не надо. Еще когда мы были на подходе, их извлекли из трюма и аккуратно складировали под полубаком, для пущей незаметности задрапировав брезентом. И вот появляются Вауле-Валя и Орите-Оля и сдергивают эту драпировку, обнажая покрашенные оливково-зеленой краской ящики типа «от мала до велика», с натугой берут один из них и тащат под ноги всей честной компании. Отвинчиваются заранее отпущенные и смазанные барашковые гайки, снимается крышка – и глазам Совета Вождей предстают пять помповых дробовиков в армейском исполнении времен первой мировой войны. Но на этом шоу не заканчивается. Мои жены тащат еще один ящик, в котором обнаруживаются пять винтовок Спрингфилда образца третьего дробь шестого (под патрон с остроконечной пулей) года. За ним вытаскивают ящик с двумя пулеметами Льюиса и ящик с разобранным станковым пулеметом Браунинга (прихватил для полноты картины). Следом появляются два ящика поменьше: один с автоматическими пистолетами, другой с револьверами Кольта (впрочем, под один и тот же патрон). И в самом конце публике демонстрируют ящик с американскими гранатами, внешне похожими на лимонки, и ящики с патронами всех трех типов. Внутри каждого ящика один из двух цинков был заранее вскрыт для демонстрации публике смертоносного содержимого. Ну прямо какая-то оружейная выставка на выезде…

Товарищ старший прапорщик запаса, главный бенефициар всего этого мероприятия, сначала непонимающе смотрит на представленное его очам богатство, потом, коротко и емко выразив свои эмоции, при всеобщем молчании спрашивает низким голосом:

– Откуда все это, Петрович?

– Там, – говорю я, – у устья Гаронны, километрах в пяти от Серегиного лагеря, валяется груда металлического хлама, некогда бывшая американским грузовым пароходом начала двадцатого века. Провалившись во временную воронку, за счет разницы в уровнях океана, сия посудина упала с высоты нескольких десятков метров на прибрежный лес и разбилась при этом вдребезги. Случилось это в середине зимы, точнее сказать трудно. Падение с большой высоты, взрыв котлов и водопад хлынувшей следом морской воды не оставил команде ни единого шанса, так что похоже, что спасшихся не было. Серега обнаружил это безобразие несколько дней назад во время охоты и сам провел первичное обследование. Тогда же выяснилось, что в ходе этого крушения большая часть груза осталась под обломками, но часть ящиков разбросало по окрестностям, и в них находятся оружие и боеприпасы, и ничего более… Судя по всему, пароход перевозил американское оружие на первую мировую войну и должен был разгружаться в Бордо. Быть может, он и в самом деле совершал некий маневр, спасаясь от германской подводной лодки, после чего со страшным шумом загремел к нам сюда. Но и это далеко еще не все. В последнее время у нас тут стало буквально не протолкнуться от эмигрантов из различных эпох. Сначала в прошлое отправляемся мы, причем добровольно. Потом некто свыше подкидывает к нам на порог французских детишек. Потом совсем рядом с нами, в масштабах планеты, плюс-минус лапоть, падает пароход с оружием. Потом от гильотины монтаньяров к нам спасается Виктор де Легран с матушкой и маленьким братишкой, причем в итоге они оказываются в том месте и в то время, где мы сумели их подобрать. Потом на далеком берегу группа кельтов седьмого века, убегающая от саксонского военного отряда, оказывается в нашем времени – и, надо же, как раз там, куда некоторое время спустя причаливает «Отважный» в поисках кристаллов касситерита… Совпадений так много, что они наводят на размышления: а не задумка ли все это патрона отца Бонифация? И в то же время возникают подозрения, что следующий визит незваных гостей может оказаться и не таким приятным, как предыдущие. Нам что немцы из тысяча девятьсот сорок третьего года, что легионеры Цезаря, что крестоносцы из времен Альбигойских войн, что арабы и паладины Карла Великого времен битвы при Пуатье – все одно враги лютые, и разговор у нас с ними может быть только через прорезь прицела. Поэтому ради самостоятельного развития никакого табу на тот пароход и его груз я накладывать не буду. Возможно, это наша единственная возможность избежать серьезных неприятностей.

– Да уж, – сказал Андрей, когда я закончил толкать речь, – приплыли. Оборону в таких условиях придется строить по всем азимутам сразу. И то это поможет только если противник явится к нам силами до роты или совсем уж технически отсталый, вроде тех же римских легионеров. Но, в любом случае, мы еще поборемся – будь там хоть немцы с автоматами, хоть сам сатана с рогами и хвостом. Нужно будет организовать нечто вроде казачества, военные тренировки без отрыва от хозяйственной жизни.

– Да, это так, – согласился я. – В прошлом году мы лихорадочно пытались обогнать подступающую зиму и это у нас получилось. Теперь нам нужно бежать наперегонки с угрозой, которая неизвестно когда придет, и непонятно, будет ли вообще. А людские ресурсы у нас ограничены. Направим все силы на извлечение оружия с парохода – останемся без собственного металла, стекла, без построенных на зиму домов. Дорог в месте крушения нет, даже элементарной просеки, по которой можно было бы пустить бричку вроде той, на которой прибыл наш дед Антон. Каждый ящик придется вытаскивать на руках или на вьючных лошадках, в результате чего вывоз груза затянется до ишачьей пасхи. Разбирать руины опять же нечем. Автогена сдувать заклепки у нас нет, а сбивать их молотком и зубилом – мартышкин труд. Одним словом, нам необходимо взвешенное со всех сторон решение, какие силы мы нацелим на разборку парохода и какие – на остальные, не менее важные, дела. Поскольку ошибка в этом вопросе может стоить нам чрезвычайно дорого, я прошу сейчас не высказываться, а хорошенько все обдумать и собраться на еще одно совещание, на этот раз в расширенном составе, накануне дня летнего солнцестояния. Там каждый выскажет свое соображение, и мы выработаем такую средневзвешенную политику, чтобы нам и на елку можно было влезть, и не оцарапаться. Если вопросов больше нет, то давайте разойдемся по своим местам и займемся текущими делами, которые за нас никто делать не будет.

28 июня 2-го года Миссии. Четверг. Полдень. Большой Дом.

отец Бонифаций, капеллан племени Огня.

Вот уже почти сутки от рассвета до заката капеллан клана Рохан в сопровождении Виктора Леграна широкими шагами меряет дороги и тропки окрест поселения племени Огня. И взгляд его ложится не только на поля, мастерские и прочие чудеса, но и на работающий повсюду народ. Он слушает объяснения своего спутника, и окружающее нравится ему все больше и больше.

Больше всего это напоминает общину первых христиан или даже монастырь – странный смешанный монастырь, не накладывающий на насельников обета безбрачия. Общая собственность на все, что есть в племени, настоятель (то есть князь), вкушающий с братьями и сестрами за одним столом и из одного котла, как родной отец, а не как господин. В поте лица добывают они свой хлеб, и князь Сергий ап Петр – один из первейших тружеников этого народа. Он и заведует на стройке, он и начальник в деревообделочной мастерской, он и капитан корабля, совершающего плавания по разным надобностям, он и судья, он и князь, он и епископ, проводящий для племени важнейшие церемонии.

Побывал отец Бонифаций и в так называемых детских яслях, где под наблюдением леди Фэры более полусотни маленьких членов племени, поделенных на возрастные группы, под руководством совсем молоденьких девушек познавали жизнь, в которую им предстояло вступить в ближайшее время. Особенно священника поразила игра, когда целые группы детей под руководством своих воспитательниц из игрушечных брусков, досок, цилиндров и конусов возводили дома и целые дворцы. В эти же ясли были отданы вывезенные с Берега Нерожденных Душ дочь Марвина-рыбака восьмилетняя Уна и дети Альбина-гончара: семилетняя Дженнифер и трехлетний Иден. Прошел лишь один день, а они уже с азартом играли со своими сверстниками. Священник подумал, что, пожалуй, эти дети из клана Рохан первыми выучат новый язык – разумеется, на своем, доступном их детскому уму уровне. Дети постарше под руководством так называемых «вожатых» собирали в окрестных лесах, грибы, ягоды и прочие дикоросы, которые они потом относили на кухню.

Некоторые девушки-воспитательницы были темными и светлыми дикарками, другие являлись выходцами из далекого двадцать первого века. В первую очередь отец Бонифаций хотел побеседовать именно с ними, да только их знание латыни было гораздо худшим, чем у Виктора. Фактически он сам по-русски говорил лучше, чем эти девушки на языке древних римлян. Вот что значит полное погружение в языковую среду, а не один-два урока в неделю, да еще у преподавателя, которому этот язык неродной. Но, помимо них, в эту же группу следить за играми малышей были назначены дочь леди Гвендаллион четырнадцатилетняя Шайлих и ее сверстница и подруга, дочь Виллема-воина Фианна. Священник поговорил с девушками, выслушал их рассказ о жизни на новом месте и утешил словами, что им досталась не самая тяжелая работа. Мол, многие их сверстницы работают в поле, пропалывая грядки от сорняков или на кирпичном заводе формуют из глиняной массы кирпичи. Поэтому терпите, дети мои, и возлюбите порученных вашему присмотру малых сих как своих собственных чад, которые у вас, несомненно, еще будут.

Еще одним удивившим отца Бонифация фактом было то, что рыбу для пропитания племени ловили не взрослые мужчины, а совсем юные девочки-девушки, голоногие, в коротких кожаных юбочках. Распоряжался ими мальчик чуть постарше своих подчиненных – загорелый, с выгоревшими вихрами и вечно исцарапанными локтями и коленками. Кстати, трех девушек из клана Рохан, – дочь Тревора-управляющего Авалон, дочь Онгхуса-кузнеца Бриджит, а также дочь Корвина-плотника Эну, – определили как раз в рыбацкую бригаду, и теперь они наравне с остальными вытягивали снасти и наживляли на острые крючки противных дергающихся червяков. И с ними священник тоже с удовольствием побеседовал, собирая информацию. Вот юные рыбачки совсем не жаловались, этим девочкам все было интересно и в новинку, а начальствующий над бригадой юноша Антоний оказался очень интересным мальчиком.

Вот только знали эти девочки еще слишком мало и не смогли даже сказать, что четыре темненьких и четыре светленьких девушки, составляющие костяк бригады, на самом деле являются Антону-младшему будущими женами и исполняют в его отношении все супружеские обязанности, кроме постельных. Это удивительную новость отец Бонифаций узнал от Виктора, который сообщил о ней как бы между делом. В этом диком мире дети взрослеют рано, и вот эти совсем еще дети выполняют те же обязанности, какие в клане Рохан выполняет взрослый Марвин-рыбак. Несомненно, этого достойного человека еще ждет немалое удивление, когда он поймет, что его место в новом народе прочно занято двенадцатилетним мальчишкой, который достойно справляется со своими обязанностями; по крайней мере лошадь, своим ходом курсирующая между берегом и столовой, едва успевала отвозить добытый улов на разделку.

Навестил падре и леди Гвендаллион в Большом Доме – там, где проживало княжеское семейство. Точнее, застать ее там он смог только прошлым днем после ужина, поскольку новые подруги, жены Сергия ап Петра, увели ее на прогулку на луг, где паслось небольшое стадо племени Огня и бегала огромная лохматая собака.

Поняв, что хочет от него леди, капеллан клана Рохан даже несколько растерялся. Ну как он может дать совет в таком деликатном деле: выходить леди Гвендаллион замуж за местного князя или доживать дни вдовой (ибо другого, хотя бы близко подходящего, варианта нет и не предвидится)? В обоих случаях никто и ни к чему принуждать ее не будет. В случае отказа леди Ляля и другие жены князя, оказавшие ей доверие, могут высказать некоторое сожаление – и все.

Если немного подумать и осмотреться непредвзятым взглядом, то становится понятным, что жизнь в этом племени течет вполне праведно и благочестиво… Разумеется, если не считать некоторых вещей, которые могут шокировать любого честного христианина. Особенно падре смущали эти коллективные купания голышом перед ужином. Но еще позавчера вечером, – как и вчера, и в предыдущие два дня, – во время плавания по реке отец Бонифаций не нашел в этом мероприятии ни малейшего признака похоти. Виктор объяснил, что того, кто не совершил омовения и не смыл с себя трудовой пот и пыль, Марина ап Виталий просто не пустит за стол ужинать. Чистота – ее религия, и не будь эта женщина доброй христианкой, быть бы ей жрицей Гигии и Асклепия. Да и воистину, побывав в деревообделочной мастерской и на кирпичном заводе, священник признавал, что если умерщвление плоти не считается тут доблестью (а это действительно так), то без омовения тела после такой пыльной и грязной работы не обойтись. Да и работа в поле и на огороде тоже не самая чистая. Собственно, ему самому тоже пришлось, отойдя в сторонку за кусты, скинуть рясу и омыть еще совсем не старое жилистое тело в водах ручья. И ведь никто при этом его не побеспокоил.

В итоге, приняв исповедь и отпустив леди Гвендаллион грехи, которые она успела совершить мыслью (ибо телом эта почтенная матрона еще не грешила), капеллан клана Рохан разъяснил ей, что они по Воле Божьей очутились там, где не действуют установления отцов церкви, ибо не настало еще их время. Если ты приехал в Рим, то веди себя как римлянин. Единственное, что он может сказать – вступление в брак, каким бы он ни был – это благое дело и исполнение Господнего завета «плодиться и размножаться», а делать то же без брака – блуд. Решать же, соглашаться на предложение княжьих жен или нет, придется ей самой. Иначе зачем ей даны ясный разум и свободная воля?

Тогда же и там же.

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, временная глава клана Рохан.

Удивительно, но я тут всего лишь второй день, а вся прошлая жизнь кажется мне уже каким-то сном, когда страшным, когда не очень. Жены Сергия ап Петра с первых же минут окружили меня неподдельным участием и заботой. У меня никогда не было по-настоящему добрых подруг: виллы соседних фамилий находились от нас достаточно далеко, а в собственном доме у меня могли быть только служанки, и не более того. Здесь же все по-иному. Если тебе оказывают знаки приязни и уважения, то это потому, что ты – это ты, а не из-за социального положения и высокого происхождения. С другой стороны, кто я для Сергия ап Петра? Дочь давно вымершего народа, кости которого уже много веков занесены песком времени, и даже нации такой «корнцы» не осталось и в помине, все растворилось в англах и саксах… Но я смогла, я сумела уберечь свою фамилию от самого худшего, не дала ей предаться унынию и отчаянию, а потому, когда пришла присланная Господом помощь, мы встретили ее гордо, стоя на своих ногах с высоко поднятой головой. Я сделала для этого все, что могла, а потому мне оказывается почет и уважение.

К тому же оказалось, что совместный поход в банью еще не был тем местным сватовством, о котором мне рассказывал наш друг Виктор. Вместе со мной в это жаркое, похожее на Преисподнюю, место посетили только вернувшиеся из путешествия темные жены Сергия ап Петра, а также леди Фэра. А сам господин и повелитель пришел гораздо позже, когда меня, усталую, распаренную и едва переставляющую ноги, отвели туда, где я могла спокойно почивать до утра. Если я стану супругой этого русского князя, то мне придется привыкать к тому, что один-два раза в неделю меня будут обливать горячей водой, тереть жесткой лыковой мочалкой с мылом и нещадно избивать запаренными в кипятке связками березовых и дубовых веток. Сначала я наблюдала, как леди Фэра и леди Алуанна в четыре руки «наказывали» таким образом младших темных жен Сергия ап Петра, имена которых я никак не могу запомнить. Потом на широкую деревянную скамью легла Алуанна, и уже младшие жены довели ее до изнеможения. И лишь затем настала моя очередь. Когда старшие жены хлестали меня своими связками прутьев, то, против моего ожидания, больно не было, только весьма непривычно. Ну а потом мы все вместе пили холодный, чуть горьковатый травяной настой с медом, после чего я почувствовала необычайную слабость.

Тогда леди Фэра позвала леди Илин и леди Мани, которые помогли мне одеться в летнее местное платье (мои вещи отдали в стирку), и под руки проводили до гостевого летнего дома, что находился поблизости. Я упала на набитый свежим сеном чистый матрас и тут же провалилась в сон. Но еще перед этим, на полпути от баньи до гостевого дома, мы встретили Сергия ап Петра, который в сопровождении леди Ляли широкими шагами шел навстречу. И тут я подумала, что как раз сейчас, с моим уходом, в банье начнется все самое интересное… И от этой мысли в чреслах, давно не принимавших в себя мужчину, вспыхнул огонь и появилось желание развернуться кругом и броситься обратно. Но, во-первых, мне нужно было соблюдать достоинство, ибо ничто мое от меня не уйдет; а во-вторых, мне ужасно хотелось спать, и поэтому я не стала ничего предпринимать.

Когда я проснулась, кругом стояла такая тишина, что было слышно, как за окном пронзительными голосами стрекочут кузнечики. Несмотря на глубокую ночь, в комнате не было темно. Над дверью, не мигая, горел синеватый колдовской огонек, освещающий мою комнату призрачным потусторонним светом. В этом свете было видно, что на столе, накрытые чистой тканью, стоят миска с едой и высокая деревянная кружка с травяным напитком.

Тушеное мясо с овощами, хоть и остыло, но оказалось очень вкусным, особенно если запивать его настойкой из трав и ягод – иной, чем та, что мы пили в банье. Удовлетворив голод и жажду, я накинула на плечи свой плед, который висел тут же, выстиранный и, как ни странно, уже сухой. Мне захотелось увидеть небо и звезды, вдохнуть чистый ночной воздух – и я вышла на крыльцо гостевого дома, миновав по пути слабо освещенные синеватым колдовским светом коридор и холл.

А там было великолепно… На небе ярко сияла луна, ее свет отбрасывал четкие черные тени. С ней соперничал яркий колдовской огонь на высоком столбе, видный, наверное, на многие лиги. Этот огонь словно говорил, что здесь живут очень сильные и уверенные в себе люди, которые не боятся обозначить свое присутствие. Совсем неподалеку, в большом доме без окон, тихо урчал посаженный на цепь демон, вырабатывающий для Сергия ап Петра так нужные ему молнии, и одно это говорило о могуществе хозяев этих мест. Так выходить мне замуж за этого князя или нет? Бросив взгляд окрест, я решила, что все же лучше выходить. Он достаточно хорош собой, не злобен, ласков, и к тому же способен дать удовлетворение исстрадавшемуся в одиночестве женскому естеству. Ну и политические мотивы тоже имеют немаловажное значение. Став старшей женой Сергия ап Петра, я займу одно из самых высоких положений в этом обществе и, возможно, смогу родить сына, который будет более достоин возглавить нашу фамилию, чем непутевый бедняга Эмрис.

Часть 18. Летнее солнцестояние

29 июня 2-го года Миссии. Пятница. Полдень. Большой Дом.

Сегодня в левом холле второго этажа Большого Дома, откуда уже убрали трехъярусные нары и снова расставили столы со скамьями, вершились важные дела. Решалась судьба Шайлих Рохан и Виктора де Леграна, пожелавших вступить в законный брак. Присутствовали сами будущие новобрачные и все три темных жены Виктора де Леграна, за длинным столом почти в полном составе (за исключением Кати и Люси, находящихся в отлучке) расселись старшие жены племени Огня, возглавляемые Мариной Витальевной. Тут же присутствовала мать невесты леди Гвендаллион, и ее жених, Сергей Петрович, он же князь Сергий ап Петр. Брачные смотрины назначили на сегодняшний вечер, и поэтому мама невесты никуда не торопилась, потому что знала, что теперь всюду успеет.

Кроме того, рядом с будущими новобрачными стоял кельтский священник отец Бонифаций, который тут одновременно и духовное лицо, и переводчик.

Капеллан клана Рохан только что посетил на «Отважном» постящегося и молящегося Эмриса и пришел к выводу, что грешник уже почти дозрел до публичного покаяния, которое состоится послезавтра, в день летнего солнцестояния. Все-таки это торжественный момент, к которому следует подойти со всей ответственностью, чтобы все видели процесс очищения от скверны, а максимальной явки и полного внимания можно добиться только во время общенационального праздника. К тому же Сергей Петрович заверил леди Гвендаллион и падре Бонифация, что над Эмрисом никто не будет смеяться. Наоборот, все будут чрезвычайно серьезны и морально поддержат его преображение, ведь у каждой волчицы, полуфриканки и почти у каждой Лани за спиной своя похожая история, а французские школьники уже научились сопереживать и жалеть.

Но это будет через два дня, а нынче решается судьба его сестры. Марина Витальевна только что осмотрела потенциальную невесту на предмет зрелости тела и готовности к браку и деторождению. Разумеется, это произошло не здесь, при всем честном народе, а наедине, в комнате на первом этаже, выделенной под врачебный кабинет, и теперь, поднявшись вместе с девушкой на второй этаж, она выглядит мрачно и задумчиво.

– Я не могу дать разрешения на этот брак, – с хмурым видом говорит она, усевшись на свое место во главе женсовета, – ее организм не готов вынашивать и рожать детей. До полной биологической зрелости ей еще не меньше двух лет. Накладывай табу, Петрович, тут двух мнений быть не может. Должно пройти ровно два года, прежде чем я проведу следующий осмотр на пригодность к деторождению и, возможно, дам разрешение на свадьбу.

– Но вы не может запретить! – отчаянно вскричал несчастный жених, от которого вдруг ускользнула прекрасная мечта. – Эта девушка христианка и не находиться во власть ваши заклинания! Я делать этот… свободный выбор! Я знать про этот обычай! И тогда вы меня все равно женить!

– В таком случае, – сказал Сергей Петрович, – мы наложим это табу вместе с отцом Бонифацием. Переводи ему мои слова…

– Я нет переводить! – воскликнул Виктор де Легран, – так нельзя, мы любить друг друга…

– Пойми, Виктор, – веско произнесла Марина Витальевна, – если ты проявишь упрямство и нарушишь запрет, то очень велика вероятность, что через какое-то время на кладбище появится еще одна могилка, в которой будут лежать твоя жена и твое дитя. Зато у тебя появится прекрасная возможность поразмыслить над тем, какой ты был идиот.

– Я вам не верить! – воскликнул юноша, – не надо меня обманывать! Моя нынешний жена почти такой же возраст, как Шайлих, а вы разрешить этот брак.

– Сравнил! – хмыкнула Марина Витальевна. – Эти дикие штучки выжили в таком кошмаре, который твоей Шайлих даже и не снился. К тому же девушки этого народа и созревать начинают раньше, и само созревание проходит у них быстрее. Но даже им рожать еще рановато, поэтому я научила их как правильно и в каком порядке они должны к тебе подходить, чтобы у вас еще год-два не было детей. Ты уж извини, но эту троицу выдали за тебя только потому, что в них проснулось либидо, а сдержать их в таком случае можно было только на якорной цепи за каменной стеной монастыря, но это уже не наш метод. Замуж – это совсем другое дело.

– Пойми, Виктор, – сказал Сергей Петрович, – дело это серьезное. Мы вовсе не запрещаем тебе жениться на Шайлих, но мы не можем позволить, чтобы ты ради сиюминутных хотелок рисковал ее жизнью. У нас уже был один случай, когда преждевременная беременность привела к смерти матери, и единственное, что мы смогли сделать, это спасти новорожденного. О том, как это было, ты можешь спросить у своих темных жен…

Виктор вопросительно посмотрел на темную троицу – и Алитэ-Алина, чуть выступив вперед, сказала:

– Да это так, Уиктор! Футирэ умерла, потому что рожать даже два год моложе, чем мы сейчас. Мы горько плакать, потому что это была хороший девочка. Ты слушайся Витальевна, она тебе плохого не хотеть. Твой Шайлих хороший, не надо, чтобы она умирать.

– Но как же быть? – воскликнул Виктор, – ведь я горячо любит Шайлих и хотеть, чтобы она быть моя старший жена.

Сергей Петрович вздохнул и подумал, что шестнадцатилетнему парню, несмотря на отсутствие спермотоксикоза, должно быть, ударил в голову ранняя юношеская влюбленность. Полуфриканочки ему просто нравятся, а в юную Шайлих он втюрился со всем пылом молодого сердца. Тяжелый случай, который желательно разрешить со всей возможной деликатностью…

– Мы можем заключить между вами предварительный брак, – сказал главный шаман племени Огня, – подобный тому, в котором сейчас по малолетству состоит наш Антон-младший и его жены. Пройдет два года – и, если Марина Витальевна разрешит, ваш предварительный брак станет постоянным. А что касается того, чтобы сделать Шайлих старшей женой, то тут надо подумать.

– Но Шайлих дочь лорда, – сказал Виктор де Легран, – и вполне достойна этот честь.

– Помнишь, Виктор, – спросил Сергей Петрович, – что я тебе говорил по поводу того, как мы относимся к знатности?

– Я помнить, – опустил голову юный французский дворянин, – вы говорить, что это вам не нужно. Но ведь Шайлих родился в почти цивилизованный времена, а значит, он может быть главная жена.

– Вот именно что почти, – в сердцах сказала Марина Витальевна, – старшая жена – это не только важная персона, она еще наряду с мужем несет полную ответственность за семью и воспитание всех детей семьи, а не только своих, и должна заниматься в племени какой-либо ответственной работой. Вот, здесь сидят старшие жены других семейств: ты знаешь, кто они такие и что они делают для нашего племени. Они – это больше чем просто жены, вне зависимости от времени своего происхождения. Вон сидят Фэра и Алохэ-Анна, и здесь они совсем не потому, что являются женами Сергея Петровича, а потому, что Алохэ-Анна выполняет обязанности старшего помощника капитана на корабле, а на Фэре целиком лежит уход и воспитание нашего подрастающего поколения. Если твоя Шайлих за два года сумеет встать вровень с ними, то тогда ладно, так тому и быть, а если не сумеет, то нам придется подбирать тебе другую старшую жену…

– Я не хотеть иметь другую, – буркнул Виктор, – я хотеть Шайлих! Флоренс и Сесиль наглый. Я не хотеть жить ни с один из них. Пусть предлагают свой сокровище между ног кому-нибудь другой…

– Хорошо, – сказал Сергей Петрович, – если ты хочешь, чтобы Шайлих непременно стала твой старшей женой, то на правах ее законного жениха бери дело в свои руки. Сначала ты будешь учить ее всему тому, что знаешь сам, потом вы вместе будете ходить в школу и учиться у всех нас. Учиться всему, что должен знать цивилизованный человек и один из вождей в нашем племени. Согласен?

Виктор де Легран задумался. С одной стороны, это было совсем не то, что он хотел получить, а с другой, предварительный брак совсем не помешает им любить друг друга, и Шайлих уже не смогут отдать другому, ведь она уже будет его женой. Ему уже и так достаточно далеко пошли навстречу, а потому стоит соглашаться. Сказку о рыбаке и рыбке ему еще не рассказывали, но что такое разбитое корыто, он чувствовал чисто инстинктивно.

– Хорошо, месье Петрович, – после довольно-таки длинной паузы сказал Виктор де Легран, – я согласен на ваши условия, пусть будет предварительный брак. Скажите, что я должен делать и когда мы это сможем совершить?

– Для начала, – сказал Сергей Петрович, – ты переведи все, о чем мы сейчас с тобой говорили отцу Бонифацию, чтобы он смог сообщить о нашем решении твоей невесте и ее матери. Еще неизвестно, согласятся ли они на такой вариант.

– О да, месье Петрович, – сказал Виктор де Легран и быстро-быстро заговорил на латыни.

Леди Гвендаллион, которая, пока шел спор, напряженно прислушивалась к непонятным ей словам местного начальства и еще больше насторожилась, когда, выслушав Виктора, отец Бонифаций принялся переводить его слова с латыни на кельтский язык. Но по мере того как священник продолжал говорить, выражение беспокойства на ее лице сменялось спокойным удовлетворением. Выслушав перевод, она произнесла несколько слов с вопросительной интонацией и после двойного перевода Виктор де Легран произнес:

– Месье Петрович, мадам Гвендаллион говорит, что она согласна на предварительный брак. Ее дочь еще очень молода для того, чтобы самой иметь детей, и в то же время ей хочется определенности в своем будущем. Еще она спрашивает, когда состоится эта церемония и что ее дочь должна перед этим делать?

– Все брачные церемонии, – сказал Сергей Петрович, – состоятся послезавтра в полдень. Да, собственно массовых бракосочетаний на этот раз у нас не намечается. Брачующихся пар будет только две. Шайлих войдет в твою семью на правах предварительной жены. Церемонию мы будем проводить совместно с отцом Бонифацием: насколько я понял, он полностью согласен со смыслом обряда…

– О да, – перевел Виктор слова отца Бонифация, – он будет посмотреть, как вы это делать, и станет вам помогать, чтобы все получилось как правильно. Да, именно так.

– Очень хорошо, – кивнул Сергей Петрович, – еще скажи ему, что завтра к вечеру мы должны встретиться и окончательно обговорить все вопросы. Ведь после тебя и Шайлих он будет женить нас с Гвендаллион, и я тоже не хочу, чтобы что-нибудь пошло не так.

– Так вы теперь быть мой папа? – с оттенком ехидства спросил Виктор.

– Упаси меня Всемилостивейший Великий Дух! – ответил Сергей Петрович, – конечно же, нет. Именно поэтому сначала сочетаетесь браком вы с Шайлих, и только потом леди Гвендаллион выходит за меня замуж. Теперь давай поговорим о том положении, которое будет иметь в твоем доме Шайлих после заключения предварительного брака. В твоей семье она будет еще не хозяйка, но уже и не гостья. Жить ей придется в общежитии для незамужних девушек, но все время от ужина и до отбоя, а также все время бодрствования в выходные и праздничные дни она может проводить с тобой, и также вместе с тобой сможет посещать баню… Или, если ты не уверен в своей сдержанности, последнее лучше отменить? Ведь может быть достаточно одного раза, когда вы не сдержите свой порыв – и жизнь твоей жены окажется под угрозой.

– Да, месье Петрович, – сказал Виктор, – лучше не надо банью. Если лиса не пускать в курятник, то и курица тоже спать спокойно. Для баньи у меня есть мадам Алитина, мадам Салитина и мадам Зася. Вполне достаточно.

– Тогда, – сказал Сергей Петрович, – банные процедуры Шайлих будет принимать с незамужними девушками из своей казармы, Волчицами, Ланями и полуафриканками. Ответственной в вопросе обучения языку назначаю мадам Фэру. Без отрыва от производства, до первого октября[12], когда начнется учебный сезон, девушка уже должна знать русский язык в объеме, достаточном для того, чтобы понимать объяснения учителя.

29 июня 2-го года Миссии. Пятница. Вечер. Баня на промзоне у Большого Дома.

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, пока еще временная глава клана Рохан.

И вот настал день моего настоящего сватовства. Все вопросы обговорены, все согласия даны и как раз сегодня меня ожидает настоящий ритуал знакомства с моим будущим мужем. Я одновременно волнуюсь и в то же время мне стыдно. Когда моим мужем был Брендон, мы с ним все это делали по-быстрому под одеялом и тут же засыпали. Но его нет со мной больше десяти лет, и я уже почти забыла, как это делается. Да я была честной вдовой и не искала утех на стороне, потому что иначе мог рухнуть весь мой небольшой авторитет. Честная вдова – это одно, а вот женщина, которая не может укротить своих низменных желаний – совсем другое. И вот сегодня мне предстоит вспомнить, что именно должны делать мужчина и женщина, оставшись наедине. Ну, не совсем наедине, но я старательно убеждаю себя в том, что это не посторонние, а мои лучшие подруги, которые отнеслись ко мне с добротой и участием. Когда я с ними, я знаю, что вокруг меня только подруги, а делить одного мужчину между несколькими женщинами тут считается в порядке вещей, ибо женщин много, а мужчин мало.

Кстати, после того как мы решили судьбу моей дочери, которой из-за отсутствия зрелости Марина ап Виталий разрешила пока только обручение[13], отец Бонифаций имел со мной продолжительную беседу. Он поведал о том, что сумел узнать, наблюдая жизнь местного поселения. Оказывается – о чудо! – Шайлих тут будут учить грамоте, будто она готовится в монашки, но местные князья не видят в этом ничего странного. Они пытаются учить чертить буквы даже бывших дикарок, и, как сказал отцу Бонифацию Виктор, у них даже что-то получается. Но сейчас речь не о дикарках, а о моей дочери. Оказывается, наш друг Виктор захотел сделать ее старшей женой, а леди Марина ап Виталий и князь Сергий ап Петр выдвинули особое условие. За эти два года Шайлих следует выучить язык, обучиться грамоте, а также изучить некоторые другие науки, необходимые ей для того, чтобы стать полноценной леди племени Огня. Что же, думаю, это вполне справедливое условие.

Что же касается сегодняшнего мероприятия, то оно для меня радостно и волнительно. По счастью, я уже представляю, как это будет, и когда ко мне приходит леди Ляля в сопровождении двух других старших жен, то я без малейшего смущения следую вместе с ними к уже натопленной банье, где меня ждет будущий супруг. На самом деле у нас, думнониев, нет такого обычая. Конечно, в каждом поместье есть некоторое подобие римских терм, но ими пользуются нечасто. Но вот Сергий ап Петр берет меня за руку и вместе со своими женами вводит под жарко натопленные своды баньи, где так приятно пахнет распаренным березовым листом и разогретой сосновой доской. А дальше… могу лишь сказать, что все, что произошло внутри, касается только его жен, моих лучших подруг и моего нового мужа, который так хорош, насколько это возможно.

30 июня 2-го года Миссии. Суббота. Полдень. Большой Дом.

Итак, в канун Дня Летнего Солнцестояния в том же самом холле, где днем раньше решалась судьба брака Шайлих и Виктора де Леграна, собрался Совет Вождей племени Огня в самом расширенном составе. Помимо четырех вождей, присутствовали Валера, Ляля, Лиза, Ольга Слепцова, Фэра и Алохэ-Анна, а также недавние поселенцы, уже успевшие доказать свою значимость: Виктор де Легран, леди Гвендаллион и отец Бонифаций. Предметом совещания в столь разнообразном обществе должна была стать стратегия выживания племени Огня в условиях постоянной неопределенной угрозы иновременного вторжения и перспективы создания собственных вооруженных сил, необходимых для отражения этой опасности.

– Итак, – открыл совещание Андрей Викторович, – в настоящий момент можно сказать, что мы знаем только то, что ничего не знаем. Петрович и Серега кое-как учли только груз, выпавший из трюма и разбросанный вокруг места крушения, но нам даже в малейшей степени неизвестно, что там внутри, под грудами обломков, ибо основные нагромождения они только бегло осмотрели снаружи.

– Судя по тому, как лежат обломки, – сказал Сергей Петрович, – я предполагаю, что длина корпуса того корабля была больше, чем высота, с которой он падал, но разламываться на части он стал еще в воздухе. Сначала разлом корпуса произошел по переборке, разделявшей котельное отделение и носовой трюм, что заставило корабль фактически сложиться пополам, возможно, со взрывом котлов. А потом сверху на этот бутерброд еще и упала отломившаяся корма. В таком варианте, – скажу вам как инженер, – наиболее ценное и вкусное находится в самом низу этой кучи, и тому же оно изрядно повреждено падением с высоты, взрывом котлов и хлынувшей через портал водой…

– Ужас, – передернув плечами, произнесла Марина Витальевна, – я представляю, что пережили несчастные моряки, когда их корабль неожиданно начал валиться носом в какую-то дыру… Ни у кого из них не было ни малейшего шанса на спасение. Падение с восьмидесяти метров – это верная смерть.

– Как знать, как знать, – хмыкнул Андрей Викторович, – быть может, для них было лучше погибнуть вот так, сразу, чем медленно умирать от холода, голода и травм посреди дикого леса. Но это, собственно, не имеет никакого отношения к нашему делу; прежде всего, товарищи, мне необходимо взглянуть на место крушения лично.

– А кто тебя заменит на лесоповале? – спросил Петрович. – У нас сейчас вообще разгон полный: я на корабле мотаюсь туда-сюда, Серега на берегу соду добывает, Гуг – и тот в Британию за оловом отправился. Тебя с лесоповала снять – кто там командовать останется?

– Ты, Петрович, – проворчал Антон Игоревич, – мотаясь туда-сюда, совсем оторвался от нашей жизни. Французские мальчики у нас подросли, освоились и оперились. Роланд теперь моя правая рука, а Оливье у Андрея. Если ненадолго, то он на хозяйстве справится, тем более что бригада там подобралась боевая. Девки отчаянно хотят замуж, а потому бьют рекорды производительности…

– Но-но, – ответил тот, – только не надо нам бить рекорды. Такое обычно знаешь чем кончается? Или деревом кого-нибудь придавит второпях, или цепной пилой по ноге или руке резанет – греха, потом не оберешься. Если Андрей уверен в том, что без него дела не встанут и никакой катастрофы не случится, то тогда пожалуйста. Сразу после праздника я пойду обратно в Британию за оловянной рудой и могу прихватить его с собой.

– Только учти, Петрович, – сказал Андрей Викторович, – я буду не один. Лиза с малым останется здесь, Мита, Рана и Нили с остальными детьми – тоже. С собой я возьму Тами, Санрэ-Соню с Илэтэ-Ирой и еще четырех волчиц, самых сильных и бойких из своей бригады.

– Что, Андрей, – с ехидцей спросила главный врач племени, – уже есть кандидатки на расширение семьи?

– Конечно, есть, Витальевна, – с иронией подтвердил главный охотник племени Огня, – и конкурс при этом как в хороший институт – по три человека на место. Но сейчас это к делу отношения не имеет: не в свадебное путешествие едем, а на разведку. И только после этой поездки, когда сам посмотрю на это своими глазами, я смогу сказать, стоит пытаться откапывать груз в этом году или лучше отложить это на среднесрочную перспективу. Вы же не пытались разобрать эти обломки хотя бы частично; а вдруг там есть такое место, где стоит оторвать где-нибудь пару листов – и откроется прямой ход в трюм…

– И как ты их будешь отрывать, Андрей? – спросил Петрович. – Силой мысли, что ли, ведь ни термита, ни автогена у тебя нет.

– Зато, – усмехнулся тот, – у меня есть американские аналоги лимонок, из которых можно соорудить подрывные заряды. Дерни за веревочку, дверь и откроется… Впрочем, это еще надо посмотреть. Так что до того как я определюсь с этим вопросом, дело о разборке груза парохода лучше снова поставить на паузу. Все определится недели через две, когда Петрович сходит один раз в Британию, а я полностью разберусь с нашим, так сказать, подарком.

– Еще, – сказал Геолог, – нам совсем не повредит немного металлического лома транспортабельных, так сказать, габаритов. В таком случае мы смогли бы уже сейчас запустить кузницу, сняв рабочую силу и прочие ресурсы со строительства доменной печи и отложив это дело на будущий год…

– Если оценивать на глаз, – сказал Сергей Петрович, – то листы корабельной обшивки имеют толщину сантиметра по четыре, при габаритах примерно два на девять или около того. Если Андрей взрывами гранат и рычажной талью и сумеет оторвать один-два листа, особенно там, где швы и без того разошлись от удара, то весить такой лист будет от трех до пяти тонн. И если сдвинуть его с места и откантовать в сторону будет возможно той же талью, то дотащить эту громилу до берега и погрузить на корабль окажется весьма проблематичным.

– Кстати, – быстро сказал Андрей Викторович, – рычажная таль – это отличная идея. Одолжишь? Так сказать, во имя нашей государственной безопасности.

– Хорошо, одолжу, – поколебавшись некоторое время, сказал капитан «Отважного», которому очень не хотелось застрять где-нибудь на мели, не имея возможности сдернуть с нее корабль силой рычага. – Но даже таль не позволит тебе в разумные сроки откантовать к берегу металлический лист и погрузить его на палубу.

– Да сдались тебе, Петрович, эти листы обшивки, – в сердцах сказал Антон Игоревич, – помимо них, на корабле должны быть и внутренние переборки и конструкции надстройки, на которые листы идут потоньше и не такие габаритные. А это уже не тонны веса, а максимум сотни килограмм. Кроме того, следует поискать оторванные ударом части силового набора. И габариты у них более подходящие для транспортировки, и в кузне с ними будет работать легче. А вообще лет за пять, да при серьезном подходе, мы этот кораблик освоим полностью, до последнего болта и заклепки, была бы в этом только потребность…

– Очень хорошо, – сказал Петрович, – возможность прихватить несколько сотен килограмм металла для кузни мы предусмотрим. Кстати, у нас поблизости еще стоит недоутилизированный автобус, но при этом мы пытаемся притащить металл черт знает откуда. Но ладно, разборкой корабля, или хотя бы его груза, наши проблемы отнюдь не ограничиваются. Даже если Андрей вытащит на поверхность большую часть груза, а я перевезу его сюда, к Большому Дому (что будет не менее проблематично), то встает вопрос формирования вооруженных сил, ведь винтовки и дробовики стреляют не сами по себе, а только посредством тех, кто нажимает на спусковой крючок. В лояльности полуафриканок я лично уверен – они накинутся на любого, на кого мы укажем пальцем. Лани тоже полностью лояльны, но с боеспособностью у них намного хуже. Они будут драться на пороге своих домов, если будут чувствовать за спиной нашу поддержку, но без нее попросту разбегутся кто куда. Вопрос в волчицах. Они многочисленны, достаточно боеспособны и, можно сказать, злы; но можно ли им доверить оружие, хотя бы холодное, не говоря о дробовиках и винтовках?

– Не могу ручаться за всех, – ответил Андрей Викторович, – но в моей бригаде лояльны все подряд. Каждой лично, не колеблясь, выдам оружие, а некоторых еще и произведу в сержанты.

– У меня на кирпичном с лояльностью тоже все нормально, – подтвердил главный мелаллург, – девки стараются на совесть, хоть и знают, что замуж я их ни при каких обстоятельствах не возьму, старость не радость.

– Кстати, о замужестве, – сказал Петрович. – Валера, а каково твое мнение? Ведь у тебя, единственного из всех нас здесь присутствующих, в семье имеются жены из бывшего клана Волка…

– Я… – ответил засмущавшийся Валера, опуская глаза, – это… того… ничего…

– Хорошие девушки! – вместо Валеры бодро ответила Ольга Слепцова, – живем мы с ними дружно и вообще впечатления самые положительные. Насчет оружия я как-то не задумывалась, но вот своего ребенка, когда он родится, я им доверю обязательно, что Айнур, что Зыле… – Немного помолчав, она продолжила: – Вы понимаете, что подавляющему большинству волчиц вовсе не о чем скорбеть. Когда существовал их клан, их положение было гораздо хуже чем, например, в клане Северных Оленей у Ксима. Такого жестокого и хамского мачизма мы, пожалуй, за время исторического периода даже и не видели, поэтому мне не с чем сравнивать. Именно из-за этой своей изначальной забитости волчицы как должное восприняли издевательства Жебровской. Ничего странного, просто один ад сменился другим. И когда вы случайно зашли к ним в общежитие и, увидев это безобразие, навели порядок, садистку примерно наказали, а положение самих волчиц радикально улучшили, то у вас, пожалуй, с этого момента не было более преданных граждан.

– Нелояльными, – неожиданно сказала Лиза, исполнявшая обязанности физрука племени Огня, – может быть только часть самых старших мальчиков-подростков. Они уже готовились получить статус взрослых охотников и начать делать карьеру в этом диком обществе, как вдруг вроде бы рядовой набег на малочисленный клан, состоящий в своем большинстве из женщин, обратился катастрофой. Полный разгром, вождь и взрослые охотники убиты, клан ликвидирован и влился в состав победителей, которые завели свои странные порядки. И теперь – все. Никакой карьеры охотника, никакого господствующего положения и никакого помыкания женщинами и детьми. Будьте такими же, как все, и не высовывайтесь. Девочки говорят, что некоторых так прямо и корежит от злобы. Единственное, что их удерживает от прямого неповиновения – великий страх перед нашим главным охотником. Есть у Андрея такая привычка – сперва оторвать дурную голову, а потом задавать ей разные риторические вопросы. Они же все-таки не настоящие взрослые охотники, а пока щенки, способные кусать только того, кто не сможет дать сдачи. Но если Андрей уедет на две недели, десять дней или хотя бы на трое суток, и при отсутствии тут Гуга, то я не могу гарантировать ничего. Не исключен бунт…

– Да, – сказала Ольга, – такое явление тоже есть.

– Так-так, – сказал Сергей Петрович, переглянувшись с Андреем Викторовичем, – интересное наблюдение. Только вот интересно, почему я прежде не слышал о таких настроениях?

– Прежде, – ответила Лиза, – ваше шаманское преподобие пребывало в отъездах. Сначала за белой глиной к Северным оленям, потом за оловом в Британию. А еще прежде погода стояла неблагоприятная для проживания на лоне дикой природы, и эта братия просто помалкивала в тряпочку. А может, все дело в том, что с наступлением теплого времени их на общих основаниях стали выгонять на работы, и в диких самцах, ненавидящих всякий труд, вскипел гонор.

– Не исключено, – сухо кивнул Сергей Петрович. – Теперь скажи мне, Лиза, почему ты говоришь мне это только сейчас, а не предупредила нас о возникшей опасности во время прошлого нашего возвращения из похода или хотя бы сразу после прибытия, прямо у трапа?

– Я думала, – сказала покрасневшая от стыда Лиза, – что пока Андрей здесь, то большой опасности нет. Все равно они его боятся, а когда пошел разговор, что он хочет уехать, тут я и испугалась.

– А ты, Ольга, – спросил главный шаман, – что можешь сказать по данному поводу?

– Раньше я думала, – ответила Ольга, – что если бы была какая-то угроза, то Айнур и Зыле нас с Валерой обязательно предупредили бы. Но сейчас мне пришло в голову, что мальчишки волков должны были держать свои замыслы в тайне, не раскрывая их перед теми, над кем они собрались измываться, мстя за свое унижение.

– Ну, это же очевидно, – устало сказал Сергей Петрович, – только полный идиот или провокатор, составив заговор, начинает рассказывать о нем во всеуслышание. А ты, Лиза, учти, что хоть твой Андрей просто невероятно крут, но даже он смертен – например, от удара копьем в спину или укуса ядовитой змеи. Понятно?

– Понятно, – кивнула Лиза и всхлипнула. – Петрович, так что же теперь делать?

– Заговор, – сказал Сергей Петрович, – необходимо разоблачить, а с заговорщиками поступить так же, как уже поступили с мальчиком Тэром, который и навел на нас этих волков…

После этих слов наступила томительная тишина. Поступить так же, как с мальчиком Тэром, означало поставить на колени и отрубить голову. Тогда это было оправданным, ибо мальчик Тэр, несмотря на свои невеликие годы, успел причинить много зла. Но в данном случае, как казалось многим из присутствующих, это уже было слишком. Общее настроение высказала Марина Витальевна.

– Петрович, – осторожно сказала она, – а ты уверен, что это оправданное решение? Ведь это же совсем дети! Быть может лучше все же изгнание? И к тому же – как ты намерен соблюсти презумпцию невиновности? Мне бы не хотелось, чтобы по ошибке от вашей затеи пострадал кто-то непричастный.

– Не бойся, Витальевна! – ответил тот, – ошибки не будет. Это тебе гарантирую я, великий шаман племени Огня. Есть тут один замысел, как отделить агнцев от козлищ. Что касается изгнания, то толпу извергов[14] гнать понадобится далеко от Большого Дома: на пять, десять, пятнадцать дней пути, а нам это делать некем и некогда. Учтите, что на кону будет существование всего нашего племени. Если такая зараза завелась, то изводить ее требуется сразу и под корень!

– Петрович прав, – после некоторых размышлений сказал Андрей Викторович, – в данном случае я только за. Не потому, что я так люблю рубить головы, а потому что не хочу, чтобы моим родным хоть что-нибудь угрожало.

– Я тоже за, – сказал Геолог, – я знаю Петровича и уверен, что он сумеет вывести мерзавцев на чистую воду, не тронув тех, кто ни к чему не причастен.

– Девочки! – взмолилась Марина Витальевна, не оставляющая надежд, – ну хоть вы скажите этим бесчувственным болванам!

Девочки, – Лиза, Ляля, Ольга Слепцова, – только кивнули и немного вразнобой потянули вверх руки.

– Мы тоже за, – за всех сказала Ляля, – кто на нас зубы оскалит, тот пусть пеняет на себя.

Пока вожди плели беседу, Виктор переводил их слова на латынь для отца Бонифация, а уже тот время от времени давал пояснения для леди Гвендаллион. И вот, когда все вожди и старшие жены высказались и Марина Витальевна осталась в абсолютном меньшинстве, он неожиданно заговорил.

– Месье Петрович, – сказал он, – падре Бонифаций интересуется, каким образом вы будете определять тех козлищ, которых требуется извергнуть из стада агнцев – при помощи магии?

– О нет, – ответил тот, – никакой магии, но способ этот столь же действенен, сколь и безопасен. Еще вопросы будут? Нет? Тогда за работу!

1 июля 2-го года Миссии. Воскресенье. Утро. Окрестности Большого Дома.

Когда четыре сотни человек, возбужденно гомоня, собираются на ограниченной площади, то тут, в Каменном Веке, где и двадцать человек можно считать толпой, подобная масса народу кажется каким-то отражением будущих времен. С северной стороны расчищенная от камней и хорошо утоптанная площадка ограничена излучиной ручья Ближний, в заводи которого ежедневно проводятся вечерние купания. С запада – промзона и летняя столовая с навесами, – их количество с прошлого года почти удвоилось, тем не менее рабочие бригады все равно едят в две смены. С востока – картофельное поле, ограниченное плетнем. С юга площадка для праздников переходит в покрытую травой дикую пустошь, за которой растут кусты диких роз; там же начинается лес.

Подавляющее большинство собравшихся на этом пятачке принадлежит к лучшей половине человечества, для которой, как известно, характерно инстинктивное желание всячески себя украшать. В эти дикие времена, когда еще не существует понятия о праздничной одежде, каждый из присутствующих украсил себя в меру возможностей и фантазии. Впрочем, праздничной тут считается любая одежда, которая хоть приблизительно похожа на таковую в понимании выходцев из двадцать первого века. Ничего подобного девушки и женщины племени Огня в своем диком первозданном состоянии не носили. Антон Игоревич, когда организовывал производство меховых и кожаных вещей, привнес в это дело стальные инструменты и технологии высокого неолита. Местные, конечно, тоже шьют одежду из шкур, но по сравнению с изделиями мастерской племени Огня все это выглядит как рабочие спецовки рядом с модельной одеждой. Поэтому, выходя в поле, на кирпичный завод или лесопилку, работницы (при условии, что погода теплая и маловетреная) обычно разоблачаются почти донага, они аккуратно складывают одежду, и только потом приступают к труду. Значительно легче смыть грязь с тела, чем отстирать одежду из сыромятной кожи… Но сегодня все надели самое лучшее и, более того, украсили волосы цветами, а открытые участки тела – росписью по коже.

Это искусство в племени Огня было в большом ходу. Нет, местные к своим праздникам тоже разрисовывали тела различными красками, созданными на основе растительных и минеральных пигментов, но одно дело – проводить линии пальцами и совсем другое – использовать для этого дела тонкую кисть. Мастером этого искусства (и проводником поветрия) оказалась французская школьница арабского происхождения Камилла Азиз. Сначала Камилла по разным торжественным случаям расписывала своих подруг-француженок, а потом к мастерице потянулись и местные любительницы красоты. Кто за услугой, а кто и в ученицы. Вот и вышли к празднику Летнего Солнцестояния расписные красотки хоть куда. У светлокожих Ланей и Волчиц узор в основном был красно-черный, а по темнокожим телам полуафриканок переплетались красные и белые линии.

Конечно, тут, в прохладной Европе ледникового периода, не произрастали растения, из которых изготавливают хну или басму, но зато аборигенам были знакомы следующие материалы для «живописи»: белая краска на основе каолиновой глины, черная – на основе сажи, желтая – природная охра, красная – пережженная охра. Для набирающего ход текстильного производства в «лаборатории» мадам Патриции Базен (в девичестве Буаселье) готовились красители растительного происхождения. Петрович, собираясь в доисторическое прошлое, закачал на ноутбук, помимо прочего, и справочник по различным полезным растениям. Зеленую краску в этой лаборатории получали из листьев обыкновенной бузины, желтую – из коры яблони, красную – из корней подмаренника, более холодолюбивого, чем марена обыкновенная, а синюю – из стеблей плауна.

От такого многоцветия даже глаза разбегались, но рисунок, нанесенный минеральными пигментами, смывался при первом же купании в речке. А вот растительные краски для текстильного производства были гораздо более стойкими, и нанесенный ими узор сходил только вместе со слоями обновляющейся кожи. Производство растительных красителей было еще экспериментальным, их количество – небольшим, поэтому по большей части местным модницам для раскрашивания приходилось довольствоваться минеральными красками на жировой или водяной основе.

Но по особо торжественным случаям (обычно перед свадьбой) разрешалось взять немного текстильной краски, чтобы расписать счастливую невесту с ног до головы. Если у девушки нет свадебного платья, то пусть хотя бы будет свадебная роспись по телу. Кстати, эти же краски использовались и при окрашивании волос (вот заразная мода). Стрижкой при этом занималась одноклассница Камиллы по имени Полин Денев, худенькая светловолосая девочка в больших очках. Эти очки и были ее самой большой ценностью и самым большим беспокойством, потому что стоит им разбиться или потеряться – и Полин останется слепой как сова в яркий солнечный полдень.

Вообще-то первоначально Марина Витальевна была против существования салона красоты даже на общественных началах, но ее охранительский пыл быстро остудил главный шаман племени Огня.

– Пойми, Витальевна, – сказал он, – мы отогнали от этих девочек призраки голода, холода и безвременной смерти, одели и обули их так, как не одеваются ни в одном другом клане, а также дали им крышу над головой и чувство собственного достоинства. И вот теперь, наконец почувствовав себя людьми, они распустились как цветы на солнце и, как любые нормальные женщины, потянулись к красоте. А раз так, то пусть цветы цветут у них не только в душе, но и на теле.

– Эстет! – проворчала Марина Витальевна и больше не возражала, тем более что краски, применяющиеся для «голографии» (росписи голого тела), не были токсичными и едва ли могли вызвать аллергию.

С той поры, в связи с большой численностью женского населения, в будни салон красоты функционировал после обеда, а в предпраздничные и субботние дни – полный световой день. Талоны на посещение этого заведения были именными и выдавались девушкам в качестве награды за хороший труд, а также в качестве одного из свадебных подарков. Единственное условие, какое Петрович поставил хозяйке этого заведения – роспись должна быть позитивной и жизнеутверждающей, и ни в коем случае не должна затрагивать лицо. Умеренный макияж – да, боевая раскраска – нет! И никаких сатанинских или просто пугающих рисунков ни на какой части женского тела. Птицы и цветы – да, черепа и скелеты – нет. Как бы ни просили некоторые клиентки.

При этом ни Камилла с Полин, ни их помощницы из местных никогда не привлекались к тяжелым работам, и в то время, пока салон красоты бездействовал, работали на изготовлении меховых изделий. Шкур зимой было заготовлено более чем достаточно, теперь из них требовалось нашить столько вещей, чтобы к будущей зиме иметь не один комплект теплой одежды на двух-трех девушек, как это было у волчиц прошлой зимой, а одеть по сезону всех поголовно, а также создать неприкосновенный запас на случай нежданных пополнений.

По настоянию Фэры на следующий вечер после банного сватовства и леди Гвендаллион в сопровождении Илин и Мани, сходила в салон красоты к мадмуазель Камилле (в рамках подготовки к бракосочетанию). Стрижка, покраска волос, и, разумеется, праздничная роспись по телу. Невеста главного шамана, которого кельты уже нарекли верховным князем, должна быть самой красивой на том празднике жизни, каким является День Летнего Солнцестояния.

Рассказ леди Гвендаллион.

Когда вчера вечером леди Фэра предложила мне разрисовать свое тело, я пришла в сильнейшее замешательство. И это оказалось не шутка. Вторая по старшинству жена князя Сергия ап Петра говорила об этом совершенно серьезно, она просто настаивала! Она позвала ко мне одну из новеньких жен с римским именем Сабина (которой не было с нами во время банного сватовства, потому что она сидела с детьми) и попросила ее полностью обнажиться, продемонстрировав мне свою свадебную роспись. Тело этой совсем еще молодой девушки от пяток до шеи было разрисовано красными, синими и зелеными красками. Сабина поворачивалась передо мной с явным удовольствием, гордясь как своими юными формами, так и мастерством художника, тонкими изящными линиями нарисовавшего на ее теле пышные вьющиеся растения, яркие цветы, искрящиеся звезды и прочие элементы.

У меня же лишь глаза расширялись, и я все энергичнее мотала головой, в знак того, что я категорически против подобной затеи. Нет-нет, я не могу. Ни за что на свете! Что за ужасный обычай! От этого попахивает чем-то языческим, почти сатанинским… Никогда бы не подумала, что тут такое принято… Да уж, обычай этот стал истинным шоком для меня – вторым после созерцания совместного купания голышом. Но там-то никто не подталкивал меня к тому, чтобы я сама поучаствовала! Теперь же леди Фэра вела себя чрезвычайно настойчиво, потому что тут так принято – расписывать тело невесты перед свадьбой и поддерживать эти рисунки в течении первого месяца совместной семейной жизни.

– Надо, сестра! – уверенно говорит она, подкрепляя свои слова кивками. – Это красиво. Это хорошо на свадьба. Надо! Все смотрят тебя, говорят: о, невеста вождя какая прекрасная!

Сказав эти слова, леди Фэра схватила меня своей крепкой натруженной рукой за предплечье и принялась водить указательным пальцем по моей руке, выписывая разные завихрения. Я обратила внимание, что на ее руке тоже был рисунок. Стебель дикой розы с листьями простирался от кисти через запястье, у самого локтя распускаясь одним алым цветком и двумя маленькими бутонами. При этом она выразительно мне что-то объясняла и жестикулировала второй рукой – и, странное дело, я понимала ее! Может быть, это потому, что я внимательно вглядывалась в выводимые ею невидимые символы, наблюдала за ее жестами, ну и неделя пребывания в Племени Огня, конечно же, не прошла даром: я успела запомнить несколько слов на русском языке.

– Смотри, сестра, это хорошо будет: здесь цветок – это любовь твоя, здесь еще цветок – это любовь мужа, здесь ветка с другими цветами – это твоя связь в семье, а тут звезда – это счастье. Вот здесь волна – это мир, дружба, спокойный жизнь. Тут маленький цветок, много – это дети. Здесь красивый птица с пышный крыльями – это будущее…

Слово «будущее» она произнесла с особым придыханием, понизив голос и закатив глаза – было ясно, что она испытывает благоговение перед этим самым будущим. Собственно, это слово редко кто употреблял здесь. Как я только поняла его смысл – не знаю. Но была уверена, что поняла правильно. Да, интересно было бы узнать, каким образом текут мысли этой бывшей дикарки, когда она пытается осознать суть такого понятия как «время». Наверное, пытается, в меру своих возможностей. А может быть, и нет; может, принимает все как высший промысел, а Вождей считает вроде как за посланцев богов… Мне пока трудно об этом судить.

Но тем не менее прикосновения леди Фэры меня немного успокоили. Слова ее поневоле завораживали, а голос ее обладал каким-то особым приятным тембром, так что очень хотелось ей доверять. Я слушала ее и постепенно приходила к пониманию, что сделаю все так, как она говорит. Свой внутренний протест мне удалось почти полностью подавить. Пришлось все время твердить себе о том, что если я хочу занять достойное положение в этой общине, мне следует принять их обычаи. Да не такие уж они и плохие. На той же Сабине, которая все еще стояла передо мной, не было изображено ничего плохого или злого. Если бы эту картину нарисовали не на человеческом теле, а на холсте или деревянной доске, я бы с удовольствием повесила ее на стену и любовалась бы на нее каждый день.

Последние мои сомнения развеял отец Бонифаций. Он зашел в отведенную для меня комнату, пока леди Фэра продолжала свои уговоры. При его появлении Сабина испуганно пискнула и прикрылась руками. Видимо, в условиях, когда дело не касалось совместных купаний, ее бесстыдство распространялось только на таких же женщин, как она, да еще на моего будущего мужа. Впрочем, наш капеллан не стал, подобно мужлану, пялиться на обнаженные телеса чужой жены, а, смущенно кашлянув, отвернулся к стене, давая Сабине возможность одеться без лишней суеты и смущения. Потом, когда она привела себя в порядок, он снова повернулся к нам лицом и спокойно спросил, о чем идет такой буйный спор. В ответ я сообщила, что леди Фэра настойчиво предлагает мне разрисовать свое тело к дате бракосочетания и что я сомневаюсь, нет ли в этом действе чего языческого или бесовского.

– Дочь моя, – сказал он мне тогда, – языческого в этих росписях быть ничего не может. Дело в том, что грехопадения человечества еще не произошло, отдельные племенные верования еще не оформились, и все местные люди верят в Великого Духа, то есть Бога-Отца. Что же до бесовщины, то если ты внимательно рассмотрела тело своей новой сестры, то могла бы увидеть, что на нем не изображены какие-либо символы смерти, насилия и любых смертных грехов, – только аллегории жизни, надежды и любви людей к Господу и друг другу, ибо Господь и есть любовь. То, что в здешних семьях множество жен уживаются между собой без всяких скандалов, сильнее любых других свидетельств говорит о том, что здешние люди еще безгрешны, а то, что они тянутся к красоте и стремятся украшать свои тела, свидетельствует о том, что Господь уже вдохнул в них свою душу. Ибо как раз душа не может без красоты.

– Отче, – спросила я, – если местные люди безгрешны, то как же быть с князем Сергием ап Петром и другими его товарищами, которые называют себя Прогрессорами, ведь они пришли из очень грешных времен?

– Даже в Содоме, – строго сказал отец Бонифаций, – нашлось несколько праведников, которых Господь пожелал вывести из того обреченного града. Так же и князь Сергий ап Петр и сам чист душой, и вместе с собой вывел из того времени такие же чистые души. Не бойся, дочь моя, прикосновение к прекрасному не осквернит твою душу.

Выслушав слова моего духовного наставника, я вздохнула с облегчением и в сопровождении двух своих новых «сестер» леди Илин и леди Мани уверенно отправилась готовить себя к самому важному событию в моей новой жизни.

Эти девушки привели меня на какую-то лужайку, сплошь покрытую яркой зеленой травой, по которой, казалось, пару дней назад прошлась коса. Причем место это было огорожено плетеными из тростника щитами, так что посторонние глаза не могли сюда заглянуть. На этой лужайке в некотором беспорядке были расставлены искусно сплетенные из ивовых ветвей кресла и такие же легкие плетеные ложа – вроде тех, что старики-римляне ставили у себя в триклиниях, чтобы лежа вкушать пищу. Некоторые кресла и кушетки были заняты девушками и женщинами, которые, как и я, пришли готовиться к завтрашнему празднику, другие были свободны. Женщины, что сидели в креслах, как правило, были одеты, а возлежащие на кушетках лицом вверх или вниз оказались полностью обнажены. И вокруг них всех хлопотали помощницы главных мастериц: они что-то делали с волосами своих подопечных, сидевших в креслах, или наносили на тела, возлежащие на ложах, цветные узоры. В одной из этих девушек, привольно вытянувшейся на лежанке лицом вниз, я с удивлением узнала мою дочь Шайлих. Рисунок на ее спину, ягодицы и ноги был уже нанесен и, видимо, сейчас она ожидала, пока краска высохнет и можно будет переворачиваться на спину.

Осмотревшись вокруг, леди Илин и леди Мани усадили меня в одно из таких свободных кресел, после чего заговорили с подошедшими к нам двумя хозяйками этого места, которых можно было узнать по одеждам, частично схожим с одеждами Сергия ап Петра и леди Ляли. Очевидно, жены моего будущего мужа объясняли мастерицам, кто я такая и что со мной надо сделать. Потом они, посмотрев на меня, и, улыбнувшись, покинули поляну, сказав мне напоследок что-то ободряющее.

Девушки, попечению которых меня передали, выглядели весьма удивительно. Правда, одна из них сразу же, встав позади меня, принялась что-то делать с моими волосами. А я сидела и все думала, для чего ей на лице это нелепое сооружение в виде двух соединенных между собой стеклянных колес… Я даже толком не разглядела, как именно выглядит эта девушка: меня сразу захватила мысль об этом странном предмете, оседлавшем ее переносицу. Я лишь успела заметить, что у нее светлые, почти белые волосы с голубыми кончиками, остриженные ровной линией на уровне плеч.

Другую девушку я могла разглядывать сколько угодно, так как она тут же подсела ко мне поближе и, обставив себя разными чашечками с красками, принялась деловито меня разрисовывать. Она была смугла и носата, с полными губами и большими, навыкате, глазами. На крыле ее носа поблескивал какой-то маленький камешек – очевидно, нос ее был проколот в том месте (я мысленно поежилась). Уши ее также были проколоты, и не по одному разу, и в каждую дырочку была вдета серьга. Волосы ее, черные, пышные и кудрявые, на макушке были собраны в шишку, оплетенную невиданно яркой розовой лентой. И, конечно же, ее тело было покрыто рисунком… По ее рукам змеились, причудливо изгибаясь, ветви, украшенные цветами, листьями и бутонами… Я видела, круги, точки, спирали – и все это составляло довольно гармоничную картину. Увидев, что я ее разглядываю, она улыбнулась и показала мне свои руки с обеих сторон, что-то при этом воодушевленно говоря, но, увы – на этот раз я не смогла понять ни слова. Позже до меня дошло, что она говорила даже не по-русски…

Вообще процедура оказалась неожиданно приятной. Смуглянка, имя которой я не запомнила, начала с запястий. Она едва прикасалась к моей коже тонкими кисточками – и на руках моих, словно по волшебству, стали распускаться дивные узоры, в которых угадывалась некоторая символика (та, о которой говорила леди Фэра). О, эта дочь Востока оказалась настоящей мастерицей… Она рисовала уверенно и быстро, с явным удовольствием. В этот жаркий день прохладное прикосновение кисточки приносили отраду… А в это время нежные ручки второй девушки копошились у меня в голове, и я поневоле расслабилась. Я прикрыла глаза – и какие-то сладкие грезы стали проплывать передо мной… Девушки перебрасывались друг с другом фразами, и я с удовольствием слушала их необычную речь, похожую на щебет птиц… Мне было хорошо. Я поняла, что зря так сопротивлялась этой процедуре. И когда меня жестами попросили скинуть одежду и переместиться на кушетку для разрисовывания тела, я дала себе слово больше ничему не противиться в Племени Огня – ведь я непременно должна стать своей среди этих людей, еще не знающих греха…

1 июля 2-го года Миссии. Воскресенье. За час до полудня. Окрестности Большого Дома.

За час до полудня площадку для праздников заполнил нарядно одетый народ. Но не все было так гладко в племени Огня, как это казалось неискушенному наблюдателю. Еще с вечера на кухне обнаружилась пропажа трех стальных ножей, переданных туда из запаса, что первоначально предназначался для подарков вождям других кланов. Относили кухонный инструментарий в зимнюю столовую как раз подростки-волчата – они сами проявили инициативу, вызвавшись помочь. Перепуганная Марина Витальевна прибежала к Андрею Викторовичу и Сергею Петровичу, и те, убедившись, что все подозреваемые находятся внутри своей казармы, взяли с собой вооруженных дубинками полуафриканских жен и явились наводить порядок, в качестве средства огневой поддержки имея по одному американскому помповому винчестеру. Поняв, что дело не выгорело, потенциальные мятежники попытались сопротивляться. Но куда там! Против оголтелого отряда разъяренных вооруженных женщин под командованием вождей они ничего не смогли поделать и стушевались почти сразу. В итоге тех, кто слишком активно размахивал крадеными ножами, быстро нейтрализовали; у них отобрали оружие, избили и связали по рукам и ногам. Всех же остальных, кто не решился оказать открытое сопротивление, просто связали, не применяя к ним физической силы. Затем всех вместе оставили в таком виде до утра – думать о своей печальной судьбе.

Казалось бы, теперь не требуется никакой проверки. Те, кто сопротивлялся, это и есть заговорщики, остальных надо отпускать с извинениями или, по крайней мере, наказывать не так строго. Но Петрович решил по-иному. Ему было известно, что в тихих омутах водятся самые отборные черти, и поэтому среди тех, кто хотел показаться непричастным, могут обнаружиться вдохновители и организаторы этого заговора. А посему неподалеку от аккуратно сложенной поленницы бракованных бревен, заготовленной для вечернего костра, по его приказу был сооружен шалаш-типи, внутри которого, надетый вверх дном на вкопанную в землю массивную колоду-подставку для рубки мяса, стоял тяжелый чугунный казан, покрытый толстым слоем отборной сажи. Именно это сооружению и предназначалась роль детектора лжи, который позволит безошибочно отделить организаторов мятежа от их случайных попутчиков.

Итак, через раздавшийся в толпе коридор темные жены Андрея Викторовича Санрэ-Соня и Илэтэ-Ира, а также четыре хмурые женщины-волчицы, все вооруженные дубинками, ведут к месту будущего суда подозреваемых в организации бунта. Они идут, не поднимая головы, чувствуя на себе осуждающие взгляды собравшихся. Щенкам-волчатам всего по четырнадцать-пятнадцать лет, они худы, раздеты донага и связаны, а некоторые еще и жестоко избиты, но все равно красивы какой-то дикой красотой. На протяжении многих поколений клан Волка брал в жены своим охотникам самых красивых и здоровых девушек из числа тех, до кого мог дотянуться, и вот теперь результат этого отбора налицо. Длинные руки и ноги (что очень важно на охоте) правильные, почти европейские, черты лица. Гуг рядом с этими красавчиками покажется едва ли не питекантропом. Но Гуг – это прямая честная душа, а молодые волчата полны неистовой злобы.

Чтобы подозреваемые не могли бежать, на их ноги наложены путы. Эти веревки позволяют делать только небольшие шаги, но охранницы и не торопят подследственных. Туда, куда их ведут, они всегда успеют. Длинная широкая скамья из толстых досок прочно покоится на земле, рядом стоит Алохэ-Анна с обнаженным мачете в руках, а также ее ассистентки Ваулэ-Валя и Оритэ-Оля. Все три полуафриканки из одежды имеют на себе только маленький передничек из кожи; и с ног до головы девушки покрыты белой каолиновой росписью. Одним своим видом они вызывают мороз по коже. Все присутствующие понимают, зачем здесь все это. Разоблаченных преступников будут класть на скамью лицом вниз, после чего одна младшая полуафриканская жена шамана будет садиться казнимому на плечи, вторая на ноги, а Алохэ-Анна ноздри которой уже сейчас раздуваются от возбуждения, одним ловким ударом мачете будет отсекать приговоренному голову. Потом тела погрузят в УАЗ и отвезут к берегу реки, а уж там действительные и будущие жены Андрея Викторовича, стоя на недавно установленных рыбацких мостках, покидают их в вечно текущие воды, которые сомкнут над ними свои объятия, вычеркнув навсегда их имена из книги живых…

Со стороны других членов племени к раскрытым заговорщикам не наблюдалось ни малейшего сочувствия. Новость об украденных с кухни священных стальных ножах разнеслась по племени еще вчера вечером, а чуть позже стало известно и о визите вождей в казарму подростков-волчат. Разговоры о том, что волчата хотели то ли бежать (но вот только куда, кому они нужны), то ли убить вождей и устроить в племени переворот, всколыхнули общество. В первую очередь обеспокоились их же соплеменницы-волчицы, которые только-только привыкли к тому, что они такие же люди, как и все остальные, и что к их нуждам и пожеланиям тоже следует прислушиваться. И совершенно неважно, шла речь о недавних вдовах, рожденных в других кланах, или об урожденных волчицах – девушках, еще не побывавших замужем. Обратно в кошмар клана Волка не хотелось никому.

Провальной всю эту затею делало еще и то обстоятельство, что осуществить переворот пытались не взрослые охотники, а щенки-подростки. Осенью, когда начнется ход лосося, клан, где вместо охотников глупые щенки, смогут задавить даже Северные Олени вождя Ксима. Поэтому взгляды, которыми волчицы сопровождали своих бывших соплеменников, были испуганными и ненавидящими. Лани и полуафриканки относились к неудачливым мятежникам несколько спокойнее, так как верили в силу и мудрость вождей (а самое главное, шамана Петровича), но и они не могли обещать этим молодым людям ничего, кроме гнева и ярости, и приготовления к заслуженной казни выглядели в их глазах более чем уместными. Изгнать из клана можно одного или двух негодяев, но когда их целых два десятка и можно предполагать, что лето позволит им продержаться достаточно долго, чтобы попытаться отомстить – то в этом случае только смерть может быть заслуженным воздаянием за задуманное преступление. Ни малейшего намека на поддержку не читалось ни на одном лице. Смерть, и только смерть.

Поняли это и подозреваемые. И впервые их лица исказили гримасы страха и отчаяния. Одно дело – мечтать о будущем господстве и возможности творить произвол, насилуя, унижая и убивая, и совсем другое – предстать перед судом, который неизбежно вынесет виновным смертный приговор, и приговор это единодушно поддержит все племя. Прежде эти мальчишки думали, что все ограничится очередным порицанием, но, как выяснилось, это ошибались. Все они помнили мальчика Тэра, обезглавленного сразу после поражения клана Волка. Он был виновен перед местными вождями в неблагодарности – и голова его отлетела прочь так легко, будто и вовсе не держалась на плечах. Оказавшись перед лицом разгневанного шамана и других вождей, юные мятежники поняли, что их подростковые игры в заговорщиков кончились и началась суровая реальность, в которой им скоро не будет места. И от этого осознания многих из них начала колотить крупная дрожь.

Когда конвоирши пинками и тычками дубинок перед лицом вождей выровняли подозреваемых в две шеренги, вперед вышел шаман Петрович. Едва он начал свою речь, звучавшую веско и негромко, как на поле наступила тишина.

– Смотрите, – сказал он, обращаясь к слушателям, затаившим дыхание перед торжественностью момента вершащегося правосудия, – перед вами люди, не оценившие нашей доброты. Ведь мы могли убить их сразу после того, как убили всех, кто поднял на нас оружие… но мы не сделали этого уповая на то, что, очистившись от своих заблуждений, эти люди станут полноценными членами нашего племени. Большинство действительно оправдало наши надежды, но вот эти юноши решили, что они могут попытаться вернуть все вспять. И не только решили, но и начали претворять свое решение в жизнь. Может ли им быть прощение после этого?

– Нет! Нет! Нет! Нет! – на разные голоса взревели собравшиеся, польщенные тем, что к ним обратился сам великий шаман Петрович.

Сейчас они были готовы одобрить все что угодно, даже то, что потенциальных мятежников возведут на праздничный костер и сожгут живьем. Вождю даже стало как-то страшно от того, какую волну эмоций ему удалось поднять. Эту стихию требовалось не подстегивать, а немного притушить, иначе она помчит прямо по живым людям, не разбирая берегов. Ведь на фоне сегодняшней измены подростков-волчат завтра под подозрение народных масс могут попасть вполне лояльные волчицы. Надо было аккуратно ударить по тормозам, но Петрович не знал, как это сделать. Варианты того, как следует убеждать племя подвергнуть мятежников наказанию, у него были, а вот как воззвать к проявлению умеренности в этом вопросе – этого он не проработал.

На помощь шаману пришли люди, которые не поддались магии первобытного коллективного внушения. В основном это были сами вожди и некоторые из бывших французских школьников, которые в этот момент осознавали происходящее в полном объеме. Нет, они были совсем не против того, что опасность различных заговоров следует устранять быстро и со всей возможной решительностью, но подходили к этому вопросу сознательно, а не на уровне эмоций, как было свойственно аборигенкам.

– Месье Петрович, – сказал Роланд Базен, – скажите, а вы точно уверен, что все стоящие перед вами одинаково являются преступник и заговорщик? Я, например, знать некоторый из них и не верить, что они могли замышлять против нас что-нибудь дурной.

Все ждали, что пылающий праведным гневом шаман закричит, затопает ногами на дерзкого юношу, посмевшего прервать его речь. Но на самом деле он только мысленно сказал Роланду спасибо.

– Пока, – сказал шаман Петрович вслух, так чтобы все услышали, – мы уверены только в том, что среди этой группы находятся все заговорщики: и организаторы, и исполнители, и те, кто лишь молча соглашался с кровожадными планами. Соблазн подстричь их всех под одну гребенку весьма велик, но мы не будем ему поддаваться. У нас есть способ точно выявить, кто в чем виновен, и наказание смертью последует только для тех, кто решил, что имеет право сам лишать людей жизни… – Он вытянул руку к ритуальной постройке и, стараясь придать своему голосу побольше зловещей торжественности, произнес: – Вон там, в шалаше, стоит волшебный котел Истины…

Петрович обвел суровым взглядом подозреваемых, которые, непроизвольно вытягивая шеи, с опасением поглядывали в сторону постройки.

– Этот котел умеет читать мысли… – Медленно произнес Петрович и снова сделал паузу, для того, чтобы все прониклись. Он с удовлетворением отметил, что волчата-мятежники впечатлились и кое у кого из них забегали глаза. Затем он продолжил говорить: – Итак, нашей проверки на причастность к заговору будет состоять в следующем: каждый из подозреваемых с завязанными глазами вовнутрь шалаша и положит руки на этот котел. Потом он проходит шалаш насквозь и выходит с другой стороны, ожидая решения свой судьбы. Приговор будет вынесен после того, как я спрошу у волшебного котла, кто истинный заговорщик, а кто нет. Знавшие о заговоре и не сообщившие об этом мне отделаются дополнительными тяжелыми работами, все остальные, то есть укравшие ножи и непосредственно замышлявшие убийства, будут повинны смерти. Им отсекут головы, а тела выбросят в реку, чтобы она отнесла их подальше от этих мест. В то, что кто-то из этих мальчишек мог не знать о заговоре, я не верю. Скрыть тайну в этой маленькой компании просто невозможно. – И, уже тише, обращаясь к Ролану, он добавил: – И то, что твои так называемые друзья не предупредили тебя об опасности, тоже говорит очень о многом.

– О да, месье Петрович, – вздохнул тот, – наверное, вы прав, и этот человек, если и не быть активный заговорщик, то пассивный пособник быть точно. Начинайте свой проверка, мы будем вас поддерживать.

Полуафриканские жены Андрея Викторовича подготовили к проверке первого клиента. Руки его были привязаны к корпусу на уровне локтей, так чтобы бежать или драться этот персонаж не мог, а голову его укрывал кожаный колпак, плотно закрывающий глаза. Вот болезного довели до шалаша, откинули перед ним полог, прикрывавший вход, и втолкнули внутрь. При этом Петрович совсем не опасался, что кто-то случайно столкнет казан со своего места. Слишком уж тот был массивный.

Когда проверяемый, наконец, вышел с другой стороны шалаша, руки его были снова плотно связаны в запястьях за спиной, колпак же сорвали с его головы и передали для повторного употребления. И так – двадцать один раз. Некоторые, выходя из шалаша плотно сжимали губы, стараясь не показать своего страха, другие вполне откровенно плакали, третьи с ненавистью смотрели на окружающих. В виновности последних Сергей Петрович не сомневается ни на секунду и ждет только завершения общей проверки, чтобы отдать приказ к экзекуции. Время подходило к полудню, а ведь ритуал прохождения солнца через меридиан[15] необходимо провести вовремя, секунда в секунду.

И вот подозреваемые снова выстроились в одну шеренгу, они стоят лицом к смертному ложу и палачам. Шаман заходит в шатер посоветоваться с волшебным котлом. Потом он выходит с мрачным видом и говорит: «я знаю, кто преступник!». Наступает тишина. И в этом тяжелом безмолвии вожди и две полуафриканские жены Андрея Викторовича идут позади строя, осматривая ладони подвергшихся проверке. Тех, у кого ладони рук были измазаны сажей, оттаскивают назад, к безопасности и к жизни. Таких набралось всего шестеро, и среди них оказался один из тех, что вчера до последнего дрался с усмиряющими волчат полуафриканками. Загадка, однако. Те, кто не рискнул положить руки на котел Истины, и поэтому на ладонях отсутствовали следы сажи, получали тычок дубинкой между лопаток и вылетали из строя к той черте, за которой уже нет ничего, кроме загробного мира. И те трое «злобных», потенциальные организаторы мятежа, конечно же, вошли в число приговоренных к смерти. Сергей Петрович быстро прочел молитву, поручая души виновных в грехе неблагодарности Великому Духу, после чего процесс вышел на финишную прямую.

А дальше все было без сантиментов. Организаторов, уже явно заметных в толпе по поведению, казнили первыми. Вот Волчонка, яростно бьющегося в руках полуафриканок, силой укладывают на скамью и две женщины придавливают его своим весом. Сверкнуло мачете в руках Алохе-Анны – и голова, еще вчера воображавшая себя будущим вождем, отделилась от тела и покатилась по траве, а из перерубленной шеи хлынул ярко-алый фонтан крови. Полуафриканки Сергея Петровича скинули со скамьи еще конвульсивно подергивающееся тело, а их товарки из числа жен Андрея Викторовича уже подвели к месту казни следующего заговорщика – из числа тех, кто казался им наиболее опасным, – и все повторилось снова. Еще одна отрубленная голова, еще один фонтан крови и еще одно дергающееся в конвульсиях тело, из которого быстро уходит жизнь.

Марина Витальевна с ужасом смотрела на происходящее. Если первые трое приговоренных принимали смерть со злобным яростным сопротивлением до самого последнего момента, то четвертый заговорщик, вырываясь из рук Ваулэ-Вали и Оритэ-Оли, разрыдался и на двух языках, русском и местном кроманьонском, взмолился о пощаде – и тут же зарыдали и заголосили остальные приговоренные. И тут отец Бонифаций что-то сказал Виктору де Леграну на латыни. Все время от начала экзекуции священник был очень взволнован, он нервно тер пальцы и беспрестанно шевелил губами. Казалось, даже борода на его бледном лице встопорщилась под воздействием обуревавших его чувств.

– Моя тебя просить остановить казнь, – перевел Виктор слова отца Бонифация, – они раскаяться во имя милосердий и Бог-отец просить дать им шанс на жить!

Алохэ-Анна остановила очередной замах мачете как раз за секунду до того момента, после которого было бы уже поздно менять ход событий. Отрубленную голову назад не приставишь. Впрочем, осужденный, помилованный коротким жестом руки шамана, не успев понять, что он еще жив, ушел в глубокое беспамятство. Нервишки, стало быть, не выдержали.

– Мы один раз уже давали им шанс, – сказал Сергей Петрович, – но они использовали его во зло. Впрочем, если вы, отец Бонифаций, возьмете на себя ответственность по перевоспитанию этих молодых людей и превращению их в полезных членов общества, то я готов пойти вам навстречу. Эти молодые люди теперь все равно что умерли, поэтому их никчемные жизни и мелкие душонки принадлежат отныне только Великому Духу. Пусть они станут вашими первыми монахами… Но если они захотят изменить этот статус, бежать или каким-либо образом возвыситься, то будут немедленно убиты. Все, это мое последнее слово.

– Я принимать этот щедрый дар, – перевел Виктор ответ отца Бонифация, – у Христа быть дюжина апостолов, и у меня тоже быть столько же учеников. И пусть они не думать, что просто отделаться – настоящий мучение им только начинаться. Пост, молитва и, как это у вас говориться, лечение труд – вот что их ждать впереди. Первым делом мы строить храм и келья для служитель и они работать и молиться, работать и молиться, тогда грех в них больше нет.

Подростки-волчата из всех этих высокопарных речей понявшие только то, что их не будут прямо сейчас казнить смертью через отсечение головы, упали на колени и удвоили интенсивность рыданий. Вот и их приятеля, уже подготовленного к обезглавливанию, полуафриканские жены вождя-шамана уже поднимают со скамьи и, приводя в чувство, хлещут ладонями по щекам. А руки у них ой какие тяжелые: вот и голова у пацана мотается из стороны в сторону, как воздушный шарик на ветру. Ага, пришел в себя, убедился, что голова еще на плечах – и снова попытался уйти в аут, но очередная пощечина окончательно привела его в чувство. Ну, значит, можно подводить итоги.

– Итак, – сказал шаман Петрович, обращаясь к помилованным, – ответив презлейшим за предобрейшее, вы были повинны смерти, но добрый служитель Великого Духа попросил у меня ваши жизни, и я снизошел к его просьбе. Теперь вам не принадлежат даже ваши жизни, они уже отданы Великому Духу. Для всех остальных вы уже умерли, и ваши головы лежат отрубленными вон там, вместе с головами тех, кто подбил вас на мятеж. А сейчас подходите по одному к этому добрейшему человеку и кайтесь, кайтесь, кайтесь, несчастные, чтобы облегчить свои черные души…

Подростки-волчата, проигнорировав команду подходить по одному, гурьбой на коленях кинулись к своему спасителю. Полуфриканки, поняв, что казнь закончилась, без всякой команды покидали обезглавленные тела в кузов УАЗа, а вожди тихонько отошли в сторону, чтобы наскоро посовещаться.

– Ну ты могуч, однако, Петрович! – сказал Андрей Викторович, глядя на толпу кающихся грешников, буквально облепивших отца Бонифация, – так лихо разрулил вопрос, отрубив всего три головы… Я бы так не смог.

– Это не я, – пожал плечами шаман племени Огня, – это все отче Бонифаций. Он-то у нас настоящий Служитель Божий, истово верящий, и в то же время не боящийся смотреть в лицо реальности. Не то, что некоторые пузоносцы, преисполненные злобы и тщеславия. Другой бы на его месте давно впал в истерику или неумеренный миссионерский зуд, а он все держится молодцом. Думает над созданием Писания Шестого Дня Творения и просвещением аборигенов.

– Он прав, – кивнул Андрей Викторович, – без теории нам смерть. Помнишь, кто сказал?

– Помню, – кивнул Сергей Петрович, – Сталин.

– Вот-вот, – подтвердил Андрей Викторович, – он самый. Ты у нас, конечно, мастак разруливать острые ситуации в ручном режиме, но с этими плясками на канате пора заканчивать. В любом деле должен быть устав, и в духовном тоже…

– Да понимаю я все, – вздохнул Сергей Петрович, – была уже беседа на эту тему. Вот только отче Бонифаций русский язык подучит – и начнем…

– А все же, мальчики, – немного невпопад сказала Марина Витальевна, – лучше было бы нам обойтись вообще без убийств…

– Увы, не обошлись бы, – сказал Андрей Викторович, – эти, безголовые, были самыми упертыми, можно сказать, организаторами заговора, и если бы не мы их, то они нас. Живя в относительном покое и безмятежности, нам не следует расслабляться… Казнь послужит хорошим назиданием остальным и останется, так сказать, в анналах истории нашего племени как жестокий урок того, что гордыня и самонадеянность не способствуют долголетию. Ты же не можешь не понимать, что ситуация и вправду была чрезвычайно опасной: все наше великое начинание могло окончиться крахом и тленом – только потому, что у глупых, несознательных мальчишек разыгрались амбиции… К сожалению, это так, Марина. И не надо жалеть о пролитом молоке. Что сделано, то сделано.

Тогда же и там же. отец Бонифаций, капеллан племени Огня.

Несмотря на множество предстоящих дел, отец Бонифаций ничуть не опасался, что порученные его попечению подростки-волчата куда-нибудь потеряются или попробуют сбежать. Об этом не могло быть и речи. Несмотря на то, что от веревок их освободили, они и шагу боялись ступить в сторону: повсюду их окружали недоброжелательно-враждебные лица – такое бывает, когда кого-то изгоняют из клана за серьезный проступок. Но при изгнании несчастный терпит подобное недолго, вскоре следует бегство в лес и, как закономерный итог, смерть. Однако этим мальчишкам предстояло вечно терпеть неприязнь окружающих, по крайней мере, это будет продолжаться очень длительное время. Поэтому будущие послушники ни на шаг не отходили от своего защитника. Все волчата четко слышали слова шамана Петровича, что при попытке бежать они будут немедленно убиты, так что никто не желал проверять, какое расстояние между ними и их спасителем будет считаться попыткой побега.

Самому же спасителю было сейчас не до них. Нет, он, конечно же, помнил о их существовании, как и о том, что, выгоняя банду мятежников на судилище, Сергий ап Петр раздел их догола. Мол, покойникам одежда не нужна. Но все это были второстепенные дела. Главным сейчас было публичное покаяние Эмриса ап Брендона, который уже две недели проводит в посте и молитве. А ведь он не преступник, не злодей, а всего лишь слабый человек, который едва не сломался под давлением внешних обстоятельств. Он не собирался нападать из-за угла на свою мать и сестру, а честно объявил им о своих намерениях, а потом пошел и добровольно признался в своих замыслах ему, отцу Бонифацию. Эти обстоятельства облегчают его участь. И в то же время, в отличие от здешних диких аборигенов, родившихся и воспитанных в полном неведении о том, что есть добро, а что есть зло, Эмрис ап Брендон был крещен и просвещен, а следовательно, должен нести ответственность за свой грех.

Оставив место суда и казни, отец Бонифаций, князь Сергий ап Петр и сопровождающие их помилованные волчата быстрым шагом двинулись к берегу заводи для купания, где корабль «Фортис» чудесным образом стоял, не заваливаясь на бок, даже будучи наполовину вытащенным на берег. За те дни, что прошли с момента прибытия с Берега Нерожденных Душ, трюм освободили от груза, благодаря чему корабль смог подняться сюда, к верхней пристани. Идти тут было недалеко, всего шагов пятьдесят – и вот священник с шаманом поднимаются на палубу корабля – и поскуливающие волчата, боясь отдалиться от своего защитника, лезут за ними следом. Две темные княжеские жены ныряют в трюм и через пару минут выныривают обратно, держа под руки злосчастного Эмриса. Тот гол, чрезвычайно грязен и вонюч: видимо, в конце отсидки бак переполнился и содержимое расплескалось. А на голове сына леди Гвендаллион по-прежнему красуется кожаная шапка, лишающая зрения и слуха, из-за чего он даже не знает, на каком свете находится. Но, несмотря на все это, он не чертыхается и не проклинает судьбу, а продолжает бормотать молитвы – следовательно, стремится изменить свою жизнь к лучшему.

Обернувшись к своим будущим послушникам, отец Бонифаций только сказал: «мыть!» и указал на беднягу Эмриса, а князь Сергий ап Петр добавил еще несколько слов от себя, благодаря которым будущие послушники сгребли свою жертву под руки и ссыпались вместе с ним по сходням в заводь для купаний. И что удивительно: их, выполняющих прямое распоряжения князя Сергия ап Петра и самого отца Бонифация, никто не тронул и не обидел. Пока одни из бывших волчат набирали на берегу большие пучки травы, другие, зайдя по пояс, усиленно макали купаемого в воду, отчего по ручью вниз по течению медленно зазмеилась желто-коричневая мутная полоса. Народ смотрел на это действо молча, даже с некоторым оттенком сочувствия. Почти все из этих женщин в свое время пережили процесс покаяния за свои и чужие грехи, и теперь многие сочувствовали несчастному Эмрису: уж очень, видимо, был грешен этот парень, раз его не выпустили сразу после прибытия, а держали взаперти еще четыре дня.

Вот его, уже вымытого на скорую руку, но все еще слепого и глухого, выводят на мелководье, почти на самый берег, где глубина воды ладонь или две, а там его уже ждут все те же полуафриканские жены шамана Петровича. У Алохэ-Анны в руке баклага с жидким мылом, у Ваулэ-Вали лубяные мочалки, а у Оритэ-Оли деревянное ведро-кадушка, полное подогретой воды. Алохэ-Анна и Ваулэ-Валя расстегивают ремешки шапки-маски на голове Эмриса и стягивают ее прочь. Впрочем, кающийся все равно ничего не видит. Глаза его ослеплены ворвавшимся в них светом дня, которого он не видел почти две недели, и этот свет заставляет его плотно зажмуриться.

– Закрой глаза, вьюнош, и не открывай, пока я тебе не скажу, – слышит он голос отца Бонифация и тут же чувствует, как что-то теплое и липкое льется ему на голову.

Вылив на отмываемого изрядную порцию шампуня, Алохэ-Анна передает баклажку Оритэ-Оле, а сама, вместе с Ваулэ-Валей, начинает намывать несчастного с ног до головы жесткими мочалками с мылом, буквально до костей сдирая память о прошлой жизни. Он даже и пахнуть теперь должен совсем по-другому. Когда мытье закончено, Алохэ-Анна берет машинку для подстригания и решительными движениями оболванивает кающегося грешника «под ноль». Остается последний штрих, и в этот момент Оритэ-Оля возвращает баклагу с мылом Алохэ-Анне и с натугой, двумя руками подняв ведро, опрокидывает ушат умеренно горячей воды на голову кающегося грешника. Все, процесс помывки закончен. Отфыркивающийся и отплевывающийся Эмрис открывает слезящиеся глаза и оглядывается по сторонам непонимающим взглядом.

– Где я? – хрипло, с надрывом вопрошает он, – и кто все эти люди?

– Ты по ту сторону Узкого моря (Ламанша), – слышит он в ответ голос отца Бонифация, – в стране, принадлежащей князю Сергию ап Петру. Радуйся, Эмрис: твое первое испытание закончилось, и ты снова родился на этот свет, голый и чистый аки новорожденный младенец. Вода, мыло и мочало очистили твое тело, а молитва и покаяние – душу… И так же, как младенцу, тебе предстоит выучить все то, что человеку, приходящему в этот мир, следует знать для жизни. Тут все не такое, как то, к чему ты привык. Другой язык, другие обычаи, даже люди и то другие. Так что считай, что ты и в самом деле родился заново…

– Я не хочу заново! – кричит Эмрис, – я хочу обратно в наш дом к маме и сестре! Ну зачем вы меня так мучаете, убили бы лучше сразу!

– Твои мама и сестра тоже здесь, – ответил отец Бонифаций, – и сейчас смотрят на тебя. Но на их помощь ты можешь не рассчитывать, потому что они обе сегодня выходят замуж…

Эмрис замер на мгновение, словно не в силах поверить в услышанное, затем завопил:

– Нет, только не это, нет, нет, и еще раз нет!!! Они мои и только мои! Отче Бонифаций, скажите, что это неправда!

– Это правда, – ответил тот голосом, полным спокойствия, – твоя сестра выйдет замуж за Виктора де Леграна, а я буду ассистировать при этом обряде, а потом твоя мать в соответствии со своим статусом станет супругой князя Сергия ап Петра, и я сам соединю их руки…

С минуту Эмрис молчал, будто осмысливая услышанное, а потом сделал то, чего не ожидал никто.

Пронзительно завопив, он сделал быстрый шаг в направлении стоявшей поблизости Алохэ-Анны и молниеносно и выхватил нож из ножен на ее поясе, так что она даже и сообразить ничего не успела.

– Шайлих!!! – В этом крике было столько тоски, столько безнадежности и драматического накала, что присутствующие невольно поежились, а Алохэ-Анна, так и вообще застыла с воздетыми к лицу руками.

Чего уж там и говорить – все растерялись в этот момент и лишь в оцепенении смотрели на Эмриса. Прошло всего-то полсекунды – и, прежде чем кто-то сумел ему помешать, юноша резким и сильным движением вонзил нож себе прямо сердце.

Гулкий возглас изумления и ужаса прошел по толпе, и через мгновение все увидели, как Эмрис, откинув голову и развернувшись на пол-оборота, ничком рухнул в воду, подняв целый сноп брызг. И тут раздался пронзительный визг Шайлих – она поняла, как сильно ревновал ее брат. И сразу вслед за тем, исполненное горестного изумления, громко прошелестело «Ох!» – это выдохнула леди Гвендаллион; лицо ее вмиг стало смертельно бледным, она покачнулась и могла бы упасть, если бы ее не поддержали будущие «сестры». Широко раскрытыми глазами она смотрела туда, где лежало тело ее сына; грудь ее тяжело взымалась, но из приоткрытого рта не слетало больше ни звука. Очевидно, она пыталась осознать, как такое могло произойти – так неожиданно и страшно, как раз в тот момент, когда уже казалось, что все было хорошо… Все прочие зрители угрюмое молчали, ошарашенных столь ужасным концом очистительной процедуры.

Виктор де Легран, стоявший здесь же на случай, если надо будет переводить, вышел наконец из оцепенения и непроизвольно перекрестился.

Тогда же и там же.

Гвендаллион, вдова Брендона ап Регана, пока еще временная глава клана Рохан.

Нет! Это что, страшный сон? Мой сын, мой Эмрис! Он убил себя! Как ужасно, как дико и страшно! Визжит Шайлих. Лица окружающих людей неподвижны и похожи на маски. Я хочу кричать – так громко, чтобы вопль мой расколол небеса! Но уста мои не могут издать ни звука, из легких вырывается лишь тихое восклицание, – и вместе с ним из меня навеки вылетает нечто теплое, родное, некогда дорогое, оставляя вместо себя саднящую пустоту… Эмрис! Только в миг твоей смерти у меня, наконец, открылись глаза. Любовь к родной сестре! Излюбленная тема романтических баллад, которые ты слушал с таким упоением… Теперь мне многое стало понятно. О, если б я могла заметить это раньше… Я бы предотвратила… Я бы не позволила… Я бы позаботилась…

Но, Боже, что мне теперь в этих пустых сожалениях? Я не верну Эмриса обратно, не исцелю его сердца материнскими наставлениями – уже слишком поздно… Сын мой мертв – мой маленький глупый сын, который был влюблен в свою сестру… Ну почему это все произошло именно так? Ведь Эмрис уже очистился, осознал свои заблуждения, и я даже не сомневалась, что теперь все окончательно наладится.

Да, недаром у меня с утра была непонятная тяжесть на душе, которую я списывала на волнение в связи с предстоящим вступлением в брак. И что ж теперь? О Боже, что будет теперь?! К церемонии все готово… Неужели по злобной прихоти судьбы моя свадьба совпадет с днем смерти моего единственного сына?! Впрочем, все равно. Ведь брак этот заключается исключительно по политическим мотивам и мое женское желание обыкновенного счастья играет во всем этом деле минимальную роль. Нет, я не стану просить своего жениха отсрочить бракосочетание, тем более что я почти уверена, что он не поддастся на мои уговоры. Какой в этом смысл?

Но Шайлих… Как жалко Шайлих! Вон она бьется в рыданиях, выкрикивая имя брата и порывается подойти к его телу. Но ее удерживают. Как, впрочем, и меня. А в это время с телом Эмриса что-то делают. Его вытаскивают из воды и укладывают на берег… В моих глазах опять темнеет. И вдруг я вижу перед собой лицо отца Бонифация. О, его глаза! Они горят особенным светом, словно идущим изнутри. Наверное, это потому, что он Божий служитель. Я нуждаюсь в утешении, отец Бонифаций! Он без всяких слов читает в моей душе. Он прикасается к моей руке и начинает что-то говорить. Речь его тиха и размеренна, и ней звучит Божественная благодать. И боль моя, что только что была такой огромной и бушующей, начинает сжиматься, прячась внутрь моей души…

– Я… хочу попрощаться… – говорю я.

– Не стоит, леди Гведаллион, – отвечает капеллан. – Он совершил тяжкий грех. Он проклят Богом, хоть и тяжело это признать…

– Да-да, отец Бонифаций… – бормочу я, наблюдая в это время, как к телу Эмриса подъезжает самоездящая повозка. – Я понимаю… Я все понимаю… Но только… будьте со мной, умоляю…

– Конечно, я буду с вами, – отвечает он и гладит мою руку. – На все воля Господня. Крепитесь. Читайте молитву…

Я стала шептать первую молитву, что пришла мне к голову. Все это время я не отрывала глаз от тела моего сына, которое подняли с земли двое темнокожих девиц, довольно бесцеремонно бросив его вслед за тем в повозку к телам казненных мятежников.

– Осторожней, вы, там! – вырвалось у меня.

Отец Бонифаций бросил быстрый взгляд в ту же сторону и встал так, чтобы загораживать от меня происходящее с телом моего сына.

– Не смотрите, не надо… – сказал он, – самоубийц не хоронят на кладбище и здесь это правило тоже действует… Молитесь за его душу, ибо вы – единственная, кто имеет на это право, и. быть может, его участь будет смягчена.

– Хорошо… – прошептала я и вновь принялась молиться.

Когда звук отъехавшей повозки стал затихать, я подняла глаза на отца Бонифация.

– Как же теперь быть, скажите мне? Ведь я должна выйти замуж сегодня… От этого зависит подчинение моих людей его приказам и судьба нашего клана… Но как, как я смогу исполнять свой супружеский долг после такой ужасной трагедии?! Ах, Эмрис, Эмрис! Что же ты натворил, глупый мальчишка!

– Шш… тихо… не нужно… – отец Бонифаций понял, что я вновь близка к истерике и ласково погладил меня по плечу. – Я думаю, с князем можно договориться насчет того, что так вас беспокоит. Ведь он тоже все понимает и сочувствует вам. Он далеко не бездушен и, если вы попросите, вполне может дать вам отсрочку в исполнении супружеских обязанностей на один год до следующего такого же праздника… В остальном же ваши люди будут знать, что вы занимаете достойное положение в местным обществе, а князь Сергий ап Петр является вашим мужем – а значит, его приказы для них столь же обязательны, как и ваши.

Я подумала и кивнула.

– Да, наверное, это будет лучший выход. Но должна сказать, что я сама сейчас очень расстроена, чтобы пытаться вести разговоры на эту тему. Прошу вас, возьмите на себя этот труд и как мой духовник через Виктора попробуйте договориться с Сергием ап Петром о браке с отсрочкой. И утешьте, пожалуйста, Шайлих! Бедная девочка так страдает…

1 июля 2-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Окрестности Большого Дома.

Настроение после самоубийства Эмриса среди членов племени Огня было не самым веселым. Леди Гвендаллион и Шайлих, хоть и прекратили всхлипывать, но были мрачны как ночь, и жены их будущих мужей тоже были не веселы. Уже УАЗ съездил с телами казненных волчат и самоубийцы к реке и вернулся обратно пустым, уже все присутствующие собрались вокруг сложенного кострища, приготовившись внимать шаману Петровичу, который, в свою очередь, приготовился отметить середину лета речью. Но настроение было как на похоронах. Жизнь человеку пытались спасти и направить на путь истинный, а все оказалось зря…

– Да, и на старуху бывает проруха, – сказал Сергей Петрович, выслушав объяснения Виктора де Леграна по поводу причин этого самоубийства. – Недоглядели. Но ты, Виктор, не переживай. За три года Шайлих перегорюет свое горе и думать забудет о брате. Такие отношения – мерзость в любом веке: и у нас, и у вас, и там, где жили леди Гвендаллион с Шайлих и даже здесь. Если поймают брата на сестре, то изгоняют сразу обоих. Иначе нельзя.

– Я понимать все, – сказал Виктор, – но не понимать, почему? Лошадь брат сестра играть можно. Раз-раз порода усилить.

– А потому, – сказал Сергей Петрович, – что порода может не только усилиться, но и ослабнуть. Складываются не только положительные, но и отрицательные качества. Но если убогого жеребенка можно просто прирезать и не жалеть, то с больным ребенком так нельзя. Он Божья душа, и если уж родился, то должен жить. Те, что практиковали такие отношения, должны были совершать грех, пренебрегая этим правилом. Так, например, спартанцы бросали неправильных детей со скалы. К тому же близкородственное скрещивание вредно влияет на умственные способности потомства, ведь под конец их существования спартанцев иначе как «тупые» и не называли.

– Я понимать, – сказал Виктор, – я идти к Шайлих и говорить ей хорошие слова. Все быть хорошо.

– Иди, – сказал Сергей Петрович и повернулся к Андрею Викторовичу.

– В прошлый раз, – сказал тот, имея в виду день летнего солнцестояния год назад, – тоже было не все гладко.

– Да уж, – сказал Петрович, – но тогда вместе с умеренными по тяжести проблемами, мы получили и большие возможности, которыми с успехом воспользовались. Но теперь не вижу, каким образом смерть этого пацана сможет дать нашему обществу дополнительные преимущества.

– Возможно, – хмыкнул в бороду Антон Игоревич, – что это парень, вычеркнув себя из рядов живых, избавил нас от больших проблем. А если бы он убил не только себя, а еще и мать, сестру, Виктора, или кого-то из нас? Если в голове дурь, то недалеко и до беды, особенно если этой голове всего шестнадцать лет и в ней гуляет ветер. Возможно, мы еще отделались самым легким образом.

– Возможно, – нехотя согласился Петрович, – но я надеюсь, что только этим сегодняшние сюрпризы и ограничатся. Не хотелось бы, чтобы на наши головы упало что-нибудь большое и неприятное, а мы не были к этому готовы, как это случилось год назад. Ведь тогда людоеды чудом не застали нас со спущенными штанами.

– Людоеды, – заметил Андрей Викторович, погладив ложе новенькой «американки», – были чисто местной заморочкой, не имеющей отношения к провалам из будущего. Впрочем… оружие требуется держать под рукой, а порох сухим. Еще по стволу я отдал твоему Валере, Ролану, Оливье и Максимиллиану. Помповухи под рукой у наших с тобой темных жен, а обе «люськи» находятся в резерве, смазанные и готовые к бою. Но это для тяжелых случаев, которых я надеюсь избежать…

– Я тоже надеюсь избежать лишних проблем, – кивнул Сергей Петрович, так же машинально огладив свой «мосин», – ну да ладно, я пошел. Будем надеяться, что именно сегодня минет нас чаша сия.

Произнеся эти слова, главный шаман сделал несколько шагов вперед и остановился лицом к солнцу и собравшейся на другой стороне площадки почтеннейшей публики. Тень от гномона[16] медленно ползла по гладко утоптанной земле, пока не уперлась в камень, обозначающий линию прохождения солнца через меридиан. Тишина стояла такая, что было слышно, как пролетает по своим делам какой-то шальной овод.

– О Великий Дух, – говорит шаман Петрович, вскинув обе руки по направлению к солнцу, – сегодня в день середины лета, когда солнце поворачивает к зиме, позволь представить тебе твоего нового служителя, отца Бонифация, который будет помогать мне во всех важнейших церемониях.

Из рядов вождей выходит отец Бонифаций и, не мигая, смотрит на солнце, после чего обводит взглядом членов племени Огня, собравшихся на этой площадке. На самом деле как раз этим людям представил его шаман. Ведь в будущем именно он, отец Бонифаций, станет духовным лидером нового народа, а князь Сергий ап Петр сосредоточится на чисто светских обязанностях. Хотя священник признавал, что когда князь-шаман заговорил с Великим Духом, у него самого мурашки побежали по коже. А еще он подумал, что, быть может, Сергий ап Петр и есть Спаситель этого мира, принесший себя ему в жертву, но только без Голгофы и распятия на кресте. Он принес себя в жертву, просто придя в этот мир и став в нем жить, отдав ему всю свою жизнь, а также жизнь детей, внуков и правнуков.

Потом шаман Петрович представил племени его новых членов: леди Гвендаллион, Шайлих, а также других прибывших с берегов Британии, не исключая и малыша Идена. Последний был чрезвычайно доволен этой интересной игрой, но по знаку шамана Дженнифер и Уна утащили его туда, где играли малыши.

Дальше наступило время бракосочетания. Первая пара выглядела довольно грустной, но Сергей Петрович не колебался ни минуты. Выслушав согласие всех участвующих сторон, в том числе и всех трех темных жен, он быстро завязал брачный узел, объявив этих двух молодых людей мужем и женой. Отец Бонифаций при этом стоял рядом и внимательно наблюдал за тонкостями проведения обряда. Следующей парой должны были сталь леди Гвендаллион и сам Сергий ап Петр. Невеста была мрачна и заплакана, но самым решительным образом на двух языках подтвердила свое согласие. Остаться одной в такую минуту было бы для нее невыносимо, а новые сестры-подружки утешали ее как могли. Перевязав новобрачным руки (с непривычки это получилось несколько неловко), отец Бонифаций сначала поздравил новобрачных по-кельтски, а потом повторил эти слова на латыни, чтобы Виктор де Легран мог перевести их для присутствующих. Вот так клан Рохан через брак своей главы стал составной частью племени Огня.

И уже когда все церемонии были закончены, новобрачных и вождей усадили за праздничные столы, а народ начал вяло веселиться под музыку, льющуюся из динамиков, неподалеку, там, где тропа в сторону ручья Дальнего по кромке картофельного поля огибала лес на холме, раздался топот копыт. Казалось, что в сторону собравшихся быстрым галопом скакало несколько лошадей.

– Только этого еще не хватало! – прокричал Андрей Викторович, вскакивая с места и хватаясь за свою «американку». – Петрович, поднимай своих! Соня, Ира, к оружию!

Да только это оказалось какое-то странное вторжение. Одиночный боевой жеребец без всадника, но с притороченным к седлу двуручным мечом и прочими рыцарскими атрибутами, а также кобыла, навьюченная разным походным барахлом, – и никаких признаков владельца этого походного великолепия.

Андрей Викторович даже наскоро собрал небольшой отряд, который проследил следы этой парочки ровно до того места на лугу за дальним ручьем, где они исчезали, как говорится, на полушаге. Хозяин этого добра или его тело, по-видимому, остались в родном для себя времени, а портал, сглотнувший двух лошадей, или закрылся, или переместился.

Тем временем Виктор де Легран осмотрел жеребца и сказал, что это молодой трехлетка настоящей рыцарской породы, и с таким папашей в племени Огня скоро будут настоящие лошади. Кобыла тоже, конечно, хороша, но жеребец важнее. Несмотря на это, настроение у вождей в конце праздника Солнцестояния оказалось препоганым. Каждый из них думал: а что если бы это оказался враждебный кавалерийский отряд? Такой визит обошелся бы во множество жертв и разрушений… Требовалось выставлять вокруг поселения постоянные наблюдательные посты и начинать заниматься военным делом самым настоящим образом. Праздник там или не праздник, но народ должен бдеть и быть готовым ко всему.

2 июля 2-го года Миссии. Понедельник. Ранее утро. Большой Дом.

леди Гвендаллион, третья старшая жена Сергия ап Петра, главная в клане Рохан.

Проснувшись ранним утром, я некоторое время лежала и смотрела в потолок, точнее, в нависающую прямо надо мной полку второго яруса кровати. Через окошко над дверью сочился неверный сероватый свет. Соседние койки были уже пусты, ибо «сестры», проживавшие со мной в одной комнате, давно уже встали; меня же никто не потревожил. Все было сделано для того, чтобы, оставшись одна, я могла бы спокойно передумать свое горе. Эмрис… Он все что у меня осталось на память от Брендона, ибо Шайлих моя и только моя дочь, а вот сын принадлежал отцу. Вот именно – принадлежал. Брендон пал в бою за год до того, как Эмрис должен был поступить к нему на обучение и воспитание. Тогда я решила, что сама справлюсь с этим нелегким делом, как и со всем прочим хозяйством – и потерпела неудачу, самую большую в своей жизни. Мой сын – моя самая большая неудача, и его дурацкая смерть – на моей совести. Если бы я отдала его на воспитание в семью Виллема-воина, то, возможно, все было бы совсем по-другому.

Но, в любом случае, теперь мой сын мертв и я даже не могу его оплакать, потому что как самоубийца он был проклят, а тело его было брошено в реку. Такой уж тут обычай: тела врагов, преступников и самоубийц кидать в речные воды, чтобы те отнесли их подальше от поселения. Но я не в обиде ни на князя Сергия ап Петра, ни на других вождей этого народа. Они не убивали моего сына, это сделала его собственная глупость. Я представила себе, как все это время он сидел в тесном закутке, глухой и слепой, и лелеял только одну надежду, что в новом мире и новой жизни ему будет позволено сочетаться браком с собственной сестрой… Наверняка его мечты принимали самые конкретные очертания, он их холил и лелеял, надеясь на то, что князь-колдун, если его хорошенько попросить, сможет осуществить любой его каприз… А ведь это моя вина – в том, что мой сын вырос маленьким избалованным засранцем, который получал все, что только мог себе пожелать.

Но самое невинное и страдающее существо среди нас, безусловно, Фианна. Бедная девочка любила моего глупого сына, а он не только не ответил на ее любовь, да еще покончил с собой из-за греховной страсти к собственной сестре. Стыд-то какой! Наверное, я должна найти ее и сказать ей слова поддержки. Ведь она не виновата, что не смогла стать моей невесткой… Бедная девочка, теперь ей придется искать жениха среди местных молодых людей, и совершенно необязательно, что она будет счастлива с мужем, выбранным по необходимости. Даже не так: поскольку здешние молодые люди уже женаты, а многие не по одному разу, то несчастной девочке придется войти в готовую семью, где уже есть старшая жена. Не все же они такие разумные, как леди Ляля или ее товарка леди Лиза. Эх Эмрис, Эмрис, что же ты наделал? Почему заставил страдать любящих тебя людей? Но хватит об этом, иначе грусть-тоска полностью овладеют моим существом, а это неправильно. Я должна быть сильной и стойкой. Ради клана Рохан, ради тех, кто доверяет мне принимать за них решения, ради той же Фианны и моей дочери Шайлих.

Опустив ноги на гладко обструганный деревянный пол, я села на кровати. Надо быстро одеться и заняться делами. Все предыдущие дни, еще будучи гостьей этой семьи, я мучительно соображала, какой же род деятельности я могу избрать в качестве своего занятия, чтобы быть полезной людям и не потеснить никого из здешних леди или лордов. После недолгих размышлений я пришла к выводу, что это может быть только изготовление шерстяной ткани. Здесь, насколько я поняла, в ходу пока только изготовление нитей из дикорастущей крапивы и льна, причем первое льняное поле на семена было засеяно только в этом году. Таким темпом до первой настоящей льняной ткани пройдет еще несколько лет. Ткань же из крапивы (я машинально провела рукой по грубой ткани платья, висевшего на крючке), если сравнивать ее со шкурами, конечно, выше всяких похвал, но все равно не соответствует достоинству настоящей леди, и будет плохо хранить тепло в холодное время года. Настоящая ткань должна быть только шерстяной – мягкой и теплой.

Но тут нет ни овец, ни коз; хотя намедни, когда мои будущие «сестры» показывали мне хозяйство племени, я видела на лугу несколько подрастающих животных, отдаленно похожих на пушистых быков. Сейчас, летом, на них только остевая шерсть, грубая и пригодная разве что на изготовление кистей, но зимой эти животные одеваются просто замечательным пухом длиной до пальца, теплым и прочным, который сбрасывают с приходом весны, почесываясь боками об кусты и другие подобные предметы. Леди Илин даже показала мне несколько тюков такого пуха, часть которого им удалось собрать во время похода в так называемые северные степи, а часть – получить уже от прирученных животных. Он был грязный, засоренный всяким мусором, но в своем исходном качестве превосходил все, что я видела прежде. Из такого пуха получится прекрасная, тонкая и пушистая нить, которая в итоге станет теплой и легкой тканью, достойной не только лордов и леди, но и королей с королевами.

Решено: я займусь именно этим, поскольку никто (даже соратники моего нового мужа, которые должны знать все) не представляет себе, что со всем этим делать. А я знаю, ведь мы, женщины думнониев, – и леди, и простолюдинки, – буквально рождаемся с прялкой и веретеном в руках. Первым делом мне понадобятся помощницы, девочки с ловкими и легкими руками, чтобы они перебрали эту шесть, отделив ее от мусора, потом ее потребуется вычесать, очистить от ости, вымыть и еще раз вычесать. И только затем из всего, что останется можно будет спрясть нить, равно пригодную для ткачества и вязания. Вязаные вещи, пожалуй, будут даже полезней, ведь в первые годы такой нити не может быть много. По платью и пледу каждому члену нашего племени, пожалуй, не получится, а вот шарфы или теплые рукавицы вполне выйдут, хотя бы в качестве награды для лучших…

Приняв решение, я быстро оделась, немного сетуя на то, что здесь настоящей леди жить даже тяжелее, чем там, дома. Необходимо соответствовать и носить на теле разные непривычные вещи, натирающие кожу в самых неожиданных местах. Но иначе невместно. Также леди невместно ходить босой, когда каждая работница носит легкие деревянные сабо, от которых избавляются только тогда, когда необходимо влезть в грязь вспаханного поля или в глиняный замес на стройке или кирпичном заводе.

Итак, одевшись, я вышла из комнаты и тут же в коридоре столкнулась с леди Фэрой.

– Леди Гвен, – обрадовалась она, – ты идти со мной. Кушать завтрак. Пожалуйста.

Едят тут все вместе, и членам семьи князя не рекомендуется опаздывать. Кто-нибудь другой может прийти позже и также получить свою порцию жареной рыбы с ранними овощами, но для нас это тоже невместно. У нас дома тоже было что-то похожее, когда вещи, позволительные для простолюдинов, оказывались недопустимы для леди, но тут таких правил много больше, ибо, как перевели мне Виктор и отец Бонифаций слова моего мужа, «не господа мы этому народу, а любящие и справедливые родители». От Большого дома до летней столовой, где проходил совместный завтрак, было пять сотен двойных шагов, но мы с леди Фэрой успели добежать раньше, чем наш капеллан совместно с моим мужем благословили трапезу, после чего все приступили к еде. Последовала общему примеру и я.

После завтрака я подошла к отцу Бонифацию и попросила его довести до моего мужа, леди Ляли и леди Феры мои мысли по поводу обработки шерсти. Для решения этой задачи наш капеллан даже не стал прибегать к помощи жениха моей дочери. Разговор занял совсем немного времени, после чего мой муж кивнул и сказал несколько слов с одобряющей интонацией, а отец Бонифаций перевел, что князь Сергий ап Петр согласен с моим планом и что теперь я должна обратиться к леди Фэре. А сами они (то есть мой муж и капеллан) завтра рано утром уходят обратно к Британии за еще одним грузом оловянной руды, вместе с которой сюда прибудет и очередная часть нашего клана. Совет вождей решил закончить сбор оловянной руды на берегу моря, а клан Рохан перевезти в полном составе к новому месту жизни. При этом моя явка на проводы обязательна. Все должны видеть, что новая жена тоже провожает их князя в дальний поход.

3 июля 2-го года Миссии. Вечер. Вторник. Неподалеку от устья Гаронны, примерно в пяти километрах от временного лагеря бригады сборщиц водорослей.

Андрей Викторович Орлов, прапорщик запаса, главный охотник и военный вождь племени Огня.

Высадив нашу команду и выгрузив пару лошадок с соответствующей вьючной сбруей, Петрович даже не стал делать остановку на ночь, а сразу вышел в открытое море, желая как можно скорее оказаться на Оловянном берегу. Операцию «Олово» следовало завершить в кратчайшие сроки. Бросать уже собранное на берегу никто не собирается, но и впадать в приступы неумеренной жадности тоже, но всех кельтов нужно поскорее доставить к Большому Дому. Первыми там ждут семейства кузнеца и гончара. Дед Антон аж слюной исходит, ожидая специалистов-практиков. Если гончар в своем деле будет вне конкуренции, то кузнецу предстоит хороший обмен опытом, ибо его методы получения и обработке металла мягко выражаясь отсталые, даже для нашего уровня. К тому моменту, когда Петрович будет проходить мимо нас обратным рейсом, мы, у нас уже должно быть подготовлено некоторое количество пригодного к транспортировке стального лома, который потребуется отправить к Большому Дому на переработку. Дел было – вагон и маленькая тележка.

Поэтому, закончив выгрузку, мы всего лишь перевели дух, провожая взглядами удаляющийся «Отважный». Несколько непривычно было видеть силуэт коча лишь с одной грот-мачтой, удаляющийся в ту сторону, где через несколько часов вспыхнет закат. Но и у нас времени было меньше, чем хотелось бы, поэтому наш отряд из восьми человек при двух навьюченных лошадях, в сопровождении Сереги в качестве проводника и его четырех волчиц, выступил в сторону места крушения. Одного взгляда на Серегиных спутниц было понятно, что если он с ними еще не спит, то скоро будет, и Катька ему в этом деле не указ. Взгляды, которые эти молодки бросали на своего временного начальника, были особенными – собственническими, что ли… То ли они уже реализовали право свободного выбора, то ли только собираются это сделать, но все равно было видно, что «вопрос решен»..

Лиза уже много раз говорила, что Катька ревнует мужа к другим женам и вообще не соответствует высокому званию старшей супруги. Однажды у Сереги лопнет терпение – и он даст согласие сохнущей по нему француженке Мадлен Морель. Девушка она хоть куда, и внешностью, и умом, и характером, так что, поскольку Катька не соответствует должности старшей жены, ее отставка с этой позиции будет молниеносной и оглушительной. Ну да ладно. У меня и свои красотки есть: симпатичные, гладкие и умеренно упитанные, и своя старшая жена, вменяемая и адекватная. Так что Катины проблемы – это только ее проблемы, и если она отгребет их полной ложкой, то будет виновата в этом сама. Никто ее полной дурой быть не заставлял. И хватит об этом.

Лагерь мы решили разбить прямо на месте, на небольшой поляне поблизости от места катастрофы, и единственной небольшой проблемой могло стать отсутствие поблизости пресной воды: единственным ее источником был небольшой ручей метрах в трехстах от места крушения. Пока женский коллектив под руководством Тами ставил палатки и по всем правилам оборудовал кострище, чтобы с ходу приступить к готовке ужина, мы с Серегой, пошли посмотреть на предстоящий фронт работ (поскольку до заката было еще далеко).

Увиденная картина впечатлила. В нагромождении стальных балок, листов и прочего лома едва ли можно было узнать то, что когда-то называлось кораблем. При первом же осмотре стало ясно, что заказ деда Антона на некоторое количество стального лома вполне исполним. При крушении образовалось множество мелких обломков, которые разбросало по окрестностям, – Петрович при первом визите просто не обратил них внимания. Тут этого добра столько, что его еще вывозить и вывозить: при крушении парохода в три-пять тысяч тонн суммарный вес мелких обломков, подлежащих транспортировке, будет исчисляться сотнями тонн. Нам столько не выпить, то есть не переработать, по крайней мере, на первом этапе. Нам сейчас сотню-другую килограмм, а не тонн – больше коч не поднимет. Он и так будет гружен оловянной рудой и барахлом эвакуируемых кельтов если не доверху, то близко к тому. Тут я могу рассчитывать только на благоразумие Петровича. Лучше сделать вдвое больше рейсов, чем рисковать перевернуться посреди Бискайского залива. Таким образом собирать и вывозить следует только самые легкотранспортируемые обломки, и то в количествах, минимально необходимых. А остальное по возможности сваливать в кучи.

Поставив на этом месте галочку, я перешел к осмотру места предстоящих работ. При первом обходе легких мест, где можно было бы прокопаться под обломки, не просматривалось. Петрович сразу так и сказал: чтобы попытаться растащить эту свалку, требуется хороший гусеничный трактор и веселые парни с автогенами наперевес. Можно без автогенов: срубать заклепки зубилами, как это делали на заре стального судостроения, – только это долго и требует больших затрат физического труда. Неандерталки, конечно, могут поработать зубилами и кувалдами, но насущная необходимость такого извращения пока не очевидна.

Продолжив осмотр с обходом по кругу, я обнаружил, что с трех сторон место крушения относительно доступно, ибо легкий бурелом не в счет, но с четвертой стороны находился склон холма, поросший густыми зарослями ежевики. Некоторые обломки придавили ежевичник, но основная часть их лежала на чистом месте, и у меня возникло сильное желание добраться до них с той стороны или хотя бы повнимательнее рассмотреть их оттуда. По счастью, склон холма опускался достаточно круто, представляя собой естественный амфитеатр, а по верхней кромке зарослей проходила звериная тропа, которая требовала лишь небольших дополнительных усилий по расчистке от колючих ежевичных ветвей, карабкающихся вверх по склону, чтобы стать проходимой и для человека[17].

И вот, когда просвечивающее сквозь стволы сосен солнце коснулось горизонта, я наконец занял такую позицию на склоне, с которой через стволы деревьев с относительно небольшого расстояния смог рассмотреть место крушения с четвертой недостающей стороны – и тут же понял кое-что важное.

– Смотри, молодой, – сказал я сопровождавшему меня Сереге, – ваша с Петровичем ошибка была в том, что вы посчитали, что машинное отделение у этой лоханки находилось в центре; но это не так, котлы и машины у нее были в корме, которая как бы лежит почти отдельно. А носовая часть с грузовыми трюмами – вот она, лежит на правом борту палубой к нам. Борт, на который все эту упало, разумеется, смяло от удара, но грузовые люки в палубе целы и теперь к ним надо только прорубиться через заросли. А то, что мы видели с той стороны, это средняя часть корпуса со вторым грузовым трюмом, разрушенная до неузнаваемости. Не исключено, что пароход все же не увернулся от немецкой торпеды, и в этот момент его и настигла временная воронка. Первым отломился нос, потом кусками посыпалось то, что осталось от середины корпуса, а уже потом на эту кучу хлама упала корма с котлами и машинным отделением. Теперь понятно?

– Понятно, – сказал Серега, – черт его знает, как так получилось, Андрей Викторович…

И это вместо извинений. Ну да ладно. Солнце совсем спряталось за горизонт, стремительно наступает вечер, и нам с Серегой нужно отступать обратно в лагерь, где мои жены, и нынешние и будущие, уже готовят ужин из привезенных с собой продуктов. А делами мы займемся завтра с утра. Еще предстоит подумать о том, как прорубиться к трюму через самую сердцевину ежевичника, затратив минимальное количество усилий.

4 июля 2-го года Миссии. Среда. За час до полудня. Примерно в пяти километрах от устья Гаронны, временный лагерь исследователей обломков парохода.

Андрей Викторович Орлов, прапорщик запаса, главный охотник и военный вождь племени Огня.

Прорубаться через плотные колючие заросли ежевики оказалось занятием не таким простым, как мне казалось первоначально. Это не одиночные ветви, которые легко можно отсечь ловким ударом. Больше всего эти заросли напоминали спутанную в клубок колючую проволоку. Рубить такое препятствие мачете, конечно, можно, но результат получается сомнительным. После нескольких болезненных царапин, при мизерных результатах, стало ясно, что прорубиться напрямую можно только в защитном костюме из толстой кожи или брезента. Ну, или в средневековой кольчуге и латных рукавицах. В противном случае задолго до конца работы все мои легко одетые нынешние и будущие жены окажутся израненными до полной утраты трудоспособности, да и мой камуфляж превратится в лохмотья. Тут больше подошел бы инструмент для проделывания проходов в проволочных заграждениях, ножницы для резки проволоки с метровыми рукоятями, – но, увы, ничего подобного у нас не имеется.

Идея Тами развести костер и, постепенно продвигая его вглубь зарослей, прожечь себе проход, я отверг на корню. Лесной пожар нам тут совсем не нужен. Местные, когда таким образом пережигают стволы деревьев на свои знаменитые челноки-однодревки, принимают просто эпические меры пожарной безопасности, со всех сторон окапывая обреченное дерево и следя, чтобы от кольцевого костра даже искорка не отлетела в сторону. А тут – начало июля, палая ежевичная листва, и сосновые иглы сухо шуршат под ногами. Стоит развести костер – и все это сначала затлеет, а потом, не разбирая дороги, полыхнет низовым пожаром. Нет, это точно не наш метод.

Так же я не одобрил и идею свалить в сторону обломков корабля одну из вековых сосен и использовать ее ствол в качестве моста. Нет, идея сама по себе неплохая, не сулящая неприятностей вроде лесного пожара, но она неосуществима – в силу того, что свалить такую сосну мы можем только цепной электропилой, которой, ее во-первых, при нас нет, а во-вторых, даже если бы она и была, ее тут совершенно нечем запитать. И вообще, всемогущество нашего электроинструмента ограничено длиной электрического кабеля или возможностью доставить к месту проведения работ генератор вместе с приводом. Пора переходить на мускульную силу. Топор лесоруба или пила «Дружба-2», конечно, замедлят темп проведения работ, но одновременно снимут нас с электрического поводка; но опять же – чего пока нет, того нет.

Отступаем от проблемы не солоно хлебавши, поскольку пробиться к грузовому люку со стороны ежевичных зарослей в лоб не представляется возможным. Необходимо искать другой путь или другие методы.

Еще раз как можно ближе обхожу место крушения по кругу. Со стороны лагеря сборщиков водорослей, откуда Серега и начинал свою эпопею – бесформенное нагромождение фрагментов корпуса, листы обшивки, частью с балками[18], частью без. Упади корабль не в лес, а на ровное место – и эти обломки рассыпались бы в разные стороны, открывая доступ к грузу, выпавшему на место крушения. Но стволы деревьев ограничили их распространение ближайшими окрестностями. Кое-где они растут так тесно, что похожи на ограждающий эту свалку забор. За пределы этого нерукотворного ограждения выпали только небольшие фрагменты – вроде мелких обломков и ящиков с оружием и боеприпасами, которые хранились в разрушенном трюме или надстройке (а быть может, увязанные в штабель и укрытые брезентом, были складированы прямо на палубе).

Рецепт тут прост. Необходимо спилить деревья, которые ограждают место крушения, а потом мощной техникой растащить обломки. Но вот техники у нас нет, а рычажная таль, работающая через полиспаст, которая может ее заменить, оказывается бесполезной из-за того, что деревья пилить нам все-таки нечем. Нет, в конечном итоге за год-другой мы с этим справимся. Соберем валяющийся тут повсюду металлический лом и перекуем его в топоры и прочие дельные вещи. Потом явимся сюда во всеоружии зимой по санному пути и первым делом пробьем к месту крушения просеку, используя срубленные деревья для строительства склада-пакгауза в устье Гаронны. И лишь после этого, расчистив окрестности, приступим к методичному растаскиванию обломков при помощи рычажной тали или даже самодельных кабестанов на конной тяге. Зимой и ежевичник можно будет прожечь безо всякой опаски. Когда кругом сугробы, лесных пожаров не бывает по определению. Если подойти к вопросу по-хозяйски, то в итоге этот пароход будет утилизирован как свинья у хохла, от которой по обычаю после разделки остаются только зубы да дерьмо.

Но я в какой-то мере заразился паранойей Петровича и оттого вынужден задать себе главный вопрос. Есть у нас время для столь кропотливого подхода к снаряду или уже завтра нас настигнет нечто такое, отбиваться от чего нам придется, используя любые доступные возможности? И еще один вопрос. Что такое лежало во втором трюме, что эту халабуду буквально разнесло вдребезги и пополам? Я-то не Петрович и не Серега, и представляю себе суть вопроса во всем его многообразии. Начинка тогдашних торпед была так себе. Знаменитая «Лузитания» никогда бы не утопла, если бы немецкой торпеде не помог внутренний взрыв. Этот пароход, в десять раз меньшего водоизмещения, будь он гружен инертным железом, от одной торпеды, возможно, тоже пошел бы на дно, но то, что мы видим здесь, больше подходит под определение «разнесло на куски». Видел я такое в хронике, когда после сильнейшего взрыва нос транспорта тонет отдельно, корма отдельно, а того, что посередине, просто нет. Корпус, разломившийся пополам и сложившийся «перочинным ножиком», выглядел бы совсем иначе. Хрен его знает, что там могло быть: фугасные снаряды к тогдашним гаубицам или просто тротил «в ящиках» для дальнейшей расфасовки на французских снарядных заводах.

Но впрочем, это совсем неважно. Важно, что эти груды металлического хлама, в которые превратилась средняя часть корпуса, могут оказаться пустышкой, и под ними не окажется ровным счетом ничего ценного. Лезть в корму тоже не имеет смысла. Груза там не может быть по определению, а только мертвое ржавое железо. А оно нам пока глубоко параллельно. Остается только носовая часть, если судить по количеству грузовых люков, с двумя трюмами. Если добраться до них через бывшую палубу со стороны ежевичника не получается, то остается только форштевень и место перелома. При этом надо учитывать, что даже упав на землю с сохранением относительной целостности, носовая часть корпуса все равно изрядно деформировалась. Подбойный нижний борт смяло, отчего форштевень оказался фактически на уровне земли. И он тоже лежит в ежевичнике, только тут заросли не столь густые, как те, что со стороны палубы, и ширина полосы кустарника не несколько десятков, а три-четыре метра. Если перекинуть через эту полосу кустов щит из связанных между собой сыромятными ремнями стволиков молодых сосен (которых тут более чем достаточно), то можно взобраться на вздымающийся бугром борт и пройти по нему до конца, чтобы в итоге понять, откуда тут растут ноги и откуда руки. А также глянуть сверху на слегка заваленное обломками место излома корпуса на предмет того, стоит ли пытаться его разгребать.

Теперь зададим себе вопрос, есть ли смысл вообще туда лезть. Что на войне расходуется быстрее всего? Есть две вещи, которые солдат потребляет каждый день: еда и патроны. Снаряды и взрывчатка, кстати, тоже относятся ко второй категории. Новое оружие в больших количествах обычно поступает на фронт только вместе с воинскими контингентами. Не исключено, что оружие, которое мы нашли разбросанным в окрестностях места крушения, предназначалось исключительно для замены утраченного в боях. Несмотря на то, что зачастую патроны-снаряды идут в ущерб еде, носовые трюмы вполне могут быть заполнены ящиками с банками тушенки. Самый бесполезный груз, какой я только могу вообразить. Хотя будем все же надеяться на лучшее. На ту же саперную взрывчатку (которая поинертнее, чем тротил), а еще лучше, чтобы там оказались патроны или, в крайнем случае, медикаменты… Хотя в Первую Мировую, кажется, антибиотиков еще не было, сульфамидов тоже, и лечили раненых, как говорится, чем попало. Но все равно, как мне кажется, лезть стоит.

Два часа спустя, там же.

Андрей Викторович – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Пока Тами, Санрэ-Соня и Илэтэ-Ира готовили обед, волчицы Сиху, Туле, Рейэн и Аяша мастерили заказанные мною мостки. Собственно, по рождению они никакие не волчицы, а все взятые в клан Волка из других кланов в качестве то ли жен, то ли наложниц. Фраза «Ты идти с нами» – вот и все ухаживание. Слишком вежливо для похищения и слишком грубо для предложения руки и сердца. В родных кланах этих молодух никто не ждет, ведь для того, чтобы их там признали чем-то отличным от нуля, они должны как минимум стать женщинами вождей. Ну что же, у этих четырех мечта скоро исполнится; но они уже понимают (не такие уж дурочки), что их бывшие кланы в их же будущем не играют уже никакой роли.

Племя Огня, возглавляемое кланом Прогрессоров, получая одно вливание за другим, быстро превращается в народ. И эти женщины вместе со своими детьми (теми, которые уже рождены и живы, и теми, которые еще только будут), уже находятся внутри этого народа. А вот потомкам членов прочих кланов потребуется еще побороться за этот привилегированный статус, который их детям достанется по праву рождения. А потому волчицы, вне зависимости от происхождения, лояльны, старательны, и их ничуть не пугает перспектива стать девятой, десятой (и так далее) женой вождя этого народа. Тем более что у нас в семьях есть первые (то есть старшие) жены, но последних по определению не бывает. В моем личном женском подразделении есть сержант – Лиза, а все остальные рядовые равны между собой, без всякой дедовщины или землячества. Вот закончим с разведкой парохода – и я сразу начну учить своих личных волчиц стрелять из «американки». Таким чем больше делаешь знаков высокого доверия, тем они тебе вернее.

И вот, вкусив положенного обеда, мы все впятером берем пятиметровое сооружение, собранное из стволиков сосен-подростков (которых буквально душат соседи-великаны) и топаем к тому месту, где я еще утром наметил форсировать колючие заросли. При этом собранные бывшими волчицами мостки оказываются такими тяжелыми и неудобными для переноски, что я честно подставляю под них свое плечо. Для моих будущих жен это так же невероятно, как если бы олень вышел из леса и заговорил человеческим голосом. Вежливое обращение и слова приязни и участия они перенести еще могут, а вот прямую физическую помощь пока нет. Их прошлые благоверные, пока мы их не убили и не выкинули в реку, вели себя совершенно иначе. Охотники в походе несут свои благородные копья и мешки с охотничьими принадлежностями, а прочую необходимую для жизни «ерунду» должны перетаскивать женщины и подростки.

Впрочем, идти предстояло совсем недалеко, – и вот уже поверх колючих кустов между тропой и форштевнем брошены мостки. Надо сказать, это весьма зыбкая конструкция. Колючие кусты, которые она придавила, ходят ходуном, и для пущей страховки ближний конец привязан к вбитым в землю кольям. Аяша вызывается идти первой. Она у нас самая маленькая и легкая, раза в два легче меня самого, и я, скрепя сердце, даю ей согласие. Экс-волчица разувается, я подкидываю ее под легкий задик – и она, легко шлепая босыми пятками, взбегает по мосткам до самого форштевня, и те даже ничуть не прогибаются. И вот Аяша уже там, на корпусе корабля; она наклоняется и чуть поправляет мостки.

– Любимый! – кричит она мне, – я держать, ты идти, быть хорошо!

Ну нифига себе заявочки. Я им уже любимый. И всего-то для этого требовалось немного чисто отеческой заботы и человеческого отношения без придирок и скидок любимцам, то есть любимицам. А если я их начну холить и лелеять, как это положено в отношении законных жен, то в кого я тогда превращусь? В солнцеликое божество? Ну да ладно… Сообщаю Сиху, Туле и Рейэн, чтобы они ждали нас здесь, потому что мы с Аяшей всего лишь идем на первую разведку и скоро вернемся. Затем взбираюсь на мостки. Те колышутся, но я в несколько осторожных шагов пересекаю опасное место – и вот уже мои ноги в ботинках стоят на ржавой шершавой поверхности корабельного борта. Впереди – с полтора десятка метров крутого подъема на скулу носовой части, после которой должен уже начаться ровный борт.

Вскарабкавшись на самый верх, останавливаюсь, чтобы осмотреться. Во-первых – высота как минимум трехэтажного дома, с соответствующим обзором во все стороны. Во-вторых – дальше дороги просто нет. Когда эта бандура зимой грохнулась правым бортом на твердый мерзлый грунт, носовая часть отломилась ровно по той переборке, что отделяет собственно носовой отсек[19] от первого грузового трюма; заклепки повылетали, листы обшивки разошлись – и сейчас перед нами зияет разрыв почти двухметровой ширины, одним краем уходящий под нагромождение обломков, придавивших киль. Прыгать через этот провал опасно, да и не нужно. Зато он дает возможность заглянуть в трюм и выяснить, что там находится. Хотя бы приблизительно. Встаю на одно колено на краю провала и снимаю с пояса мощный светодиодный фонарь, аккумулятор которого я дополнительно зарядил[20] до упора перед отплытием из Большого дома. Луч яркого бело-голубого света рассекает темноту. Надо сказать, что тут не один трюм, а два: верхний[21] и нижний. И эти трюмы далеко не пусты, на дне у них груды деревянных ящиков. В верхнем – ящики побольше и на вид явно полегче, со стенками из фанеры, а вот в нижнем – как раз похожие на те, что используются для упаковки патронов или гранат. Оружейных ящиков не видно, но это еще ничего не значит. Они могут оказаться на самом дне этой кучи, могут быть и в следующем трюме, но ясно одно – оружия много не бывает. Сражающийся фронт требует снарядов и патронов; и, несомненно, именно это, пусть и в некоторой пересортице, преимущественно и отправлялось на войну через океан.

Но это в общих чертах. А вот чтобы точно разобраться, что к чему, необходимо спуститься вниз и хотя бы бегло обследовать эти нагромождения. Но это не так-то просто сделать – отсюда до ящиков не меньше четырех-пяти метров, а это значит, что для спуска потребуется лестница. И изготавливать ее опять же придется при помощи мачете-кукри, американских ножевидных штыков и такой-то матери. Полцарства за нормальный саперно-строительный инструмент: пилы, топоры, молотки, а также лопаты и прочие киркомотыги… Но думаю, что в итоге мы со всем справимся, ведь решена главная задача: найти ход в трюм этой лежащей на боку лоханки.

– Возвращаемся, – говорю я Аяше, – нам нужно спуститься вниз, а для этого потребуется проделать еще очень много работы.

Спустившись по мосткам обратно на землю, я оглянулся на носовую часть потерпевшего времякрушение корабля, и подумал, что все это выглядело бы совсем по-другому, если бы временная ловушка открылась у него прямо по курсу. Тогда был бы неизбежен удар о землю этим самым носом, в результате чего его бы смяло в гармошку, или вообще свернуло на бок. А тут явно земли первой коснулась задняя часть, и только потом приложилось все остальное. С кормовой частью картина аналогичная. Из этого можно сделать вывод, что события развивались в следующей последовательности: атака подводной лодки, попадание торпеды в середину корпуса, взрыв груза снарядов или взрывчатки, разлом корпуса пополам с полным разрушением трюмов и надстройки в средней части… И только после этого под практически утонувшим кораблем открывается ловушка, куда его и засасывает, как дерьмо в слив унитаза – весь, без остатка, включая даже самые мелкие фрагменты. При этом открыться эта ловушка должна была сразу после взрыва, практически мгновенно, и также быстро закрыться после того, как все обломки оказались в нашем мире. Прав Петрович, прав… Нас сюда заманивали как детей на сладкое, да еще поторапливали исчезновением возможности сбежать из своего мира… а вот остальных грубо ловили – как бабочек сачком. Впрочем, это ничуть не изменяет нашей задачи выжить и все же попытаться создать свою цивилизацию. Совершенно не важно, естественны происходящие с нами события или это чей-то эксперимент; жить и сражаться мы будем по-настоящему.

6 июля 2-го года Миссии. Пятница. Полдень. Временный лагерь думнониев на побережье Корнуолла.

Люси д`Аркур – медсестра и замужняя женщина

Сегодня мы наконец дождались возвращения месье Петровича. Без задней мачты его корабль выглядел непривычно, но только так можно было попытаться вывезти отсюда быков, которых думнонии запрягают в свои повозки. Их тут три пары и интересуют они наших вождей не только в качестве тягловой силы, но в основном – в качестве племенных производителей. С нас – прирученные дикие бизонихи, а с леди Гвендаллион домашние быки, годные ходить под ярмом, ведь машины рано или поздно сломаются. Но главной новостью оказалось не это, а то, что наша деятельность по добыче оловянной руды заканчивается. Нет, все собранное будет вывезено до последнего кристаллика, – но и только. Наш вождь месье Петрович говорит, что на первое время, пока мы не занимаемся выплавкой бронзы, олова месье Антону хватит с избытком, но зато некоторых кельтских специалистов с нетерпением ждут в Большом Доме. В первую очередь это Онгхус-кузнец и Альбин-гончар – работы им там хоть отбавляй, особенно кузнецу…

Но самым шокирующим известием для меня было то, ДЛЯ ЧЕГО в Большом доме срочно понадобился кельтский кузнец. Пароход с американским оружием времен первой мировой войны, потерпевший времякрушение недалеко от устья Гаронны. Вся команда погибла, но смертоносный груз уцелел. И эта новость так встревожила наших вождей, что они объявили племя Огня практически на осадном положении.

– Понимаешь, Люся, – сказал месье Петрович, – к нам что-то зачастили визитеры из иных времен. И это, вероятно, мы еще не обо всех знаем. Кто-то, быть может, был менее удачлив, чем Виктор Легран, а кто-то пока не вышел с нами на контакт. И это хорошо, что не вышел. Ведь провалиться к нам могут не только мирные туристы и беженцы от большой беды, но и нехорошие люди. У нас, у русских, говорят, что если кто-то повесил на стену ружье, то скоро обязательно начнется стрельба. Поэтому следует быть наготове, оружие держать заряженным, а порох сухим.

После этих объяснений он торжественно вручил мне и мужу по пистолету Кольта вместе с кобурой – как он выразился, «в качестве знака офицерского достоинства». Кривой кинжал для подтверждения статуса у меня уже есть, и вот теперь появился еще и пистолет, который я совершенно спокойно повесила на пояс, как еще одно подтверждение своего высокого положения в обществе. С другой стороны… Люси д`Аркур, в кого ты превратилась?! Ты же теперь совершенно не похожа на себя прежнюю… даже слово «вожди» не вызывает в тебе того яростного сопротивления, как прежде. Твои прежние подруги по фем-движению были бы в шоке, увидь они сейчас тебя такую: с короткой стрижкой, обветренным лицом, мозолистыми руками, пистолетом на поясе и мужем-дикарем. «У тебя есть муж?!» – удивленно-испуганно восклицали бы они. А уж вид моего чуть оттопыренного живота и вовсе привел бы их в состояние неконтролируемой паники. Выйти замуж за дикаря, да еще родить от него ребенка! Ужас! Немыслимо! И никого бы не волновало, что этот дикарь в сто раз умнее любой из моих подруг, потому что здесь, в Каменном Веке, где еще нет ни школ, ни университетов, до всего требуется доходить своим умом…

Но я теперь смотрю на все по-другому и вижу, как слепы и глупы были мои прежние единомышленницы, и в то же время я поддерживаю все действия русских вождей, нацеленные на то, чтобы охранить и усилить наше пока что маленькое и слабое цивилизованное общество. Теперь я понимаю, что для достижения этой цели хороши все средства, и поэтому известие о казни трех подростков-волчат, ставших организаторами мятежа, не вызвало в моем уме ни малейшего протеста. Ведь эти маленькие дикари строили злодейские планы, ради возврата к приятным им порядкам; они хотели затоптать наш очаг цивилизации и убить нас всех. Русские говорят «как аукнется, так и откликнется» и я повторю за ними эти слова. А еще полгода назад я совершенно искренне возмутилась бы такой нечеловеческой жестокости – отрубить трем несовершеннолетним мальчишкам головы. Но теперь я думаю обо всем этом точно так же, как и русские вожди. Общество должно иметь право защищаться от малолетних отморозков, желающих ниспровергнуть его основы, потому что иначе плохо будет всем. И что такое на фоне сохраненной цивилизации несколько отрубленных ради этого глупых голов?

Вместе с месье Петровичем и его кораблем к нам прибыл и падре Бонифаций. Неутомимый труженик, он старательно учит русский язык, и всего через две с половиной недели уже способен общаться с русскими вождями без посредничества Виктора Леграна. По крайней мере, все выглядит так, что эти двое, шаман и священник, между собой полностью спелись. Первым делом падре собрал всех местных и устроил с ними странное мероприятие: наполовину богослужение, наполовину митинг. Как сказал месье Петрович, это он разъяснял людям их будущее положение, а также сообщал, кто выезжает на новое место жительства первым рейсом, а кто потом. Одним словом, суета воцарилась необыкновенная, тем более что месье Петрович распорядился погрузить сначала рабочий инструментарий отбывающих мастеров и возвести на борт первую пару быков, и только потом грузить касситерит.

При этом выяснилось, что наше семейство: мой муж, я, Тиэлэ-Тина, Каэрэ-Кася и Суэрэ-Инна, – останемся здесь до конца и покинем этот берег только с последним рейсом, – это нужно было для того, чтобы все местные видели, что их не бросают и не покидают на произвол судьбы. В качестве утешительного приза месье Петрович, кроме пистолетов, вручил нашей семье оружие с того парохода: американский помповый дробовик и армейскую винтовку, к которым прилагалось по большой металлической консервной банке с патронами. Теперь мы более качественно могли добывать мясо и защищать местных от крупных хищников. Несмотря на то, что эта унылая местность мне смертельно надоела, я приняла решение распоряжение вождя со всем возможным стоицизмом. Если так необходимо, чтобы мы оставались здесь, то мы останемся и продолжим играть роль представителей высшей власти.

Это – еще одно отличие меня нынешней от прежней Люси д`Аркур, которая непременно устроила бы скандал, требуя, чтобы ее вывезли первым же рейсом, и не желала бы ничего слышать о государственных интересах. Правда и в том, что племя Огня для меня куда дороже Пятой республики: оно ко мне значительно ближе, и в нем, несмотря на всю авторитарность русских вождей, моего мнения спрашивают гораздо чаще, чем в двадцать первом веке… Точнее, не так: Пятая республика спрашивает моего мнения только тогда, когда нужно из нескольких абсолютно одинаковых марионеток выбрать одного депутата или президента, а в племени Огня, несмотря на всю авторитарность вождей, постоянно учитывают мои интересы. Поэтому я охотнее буду выполнять распоряжения месье Петровича, который думает обо мне каждый день и час, чем приказы месье Саркози и его министров, – идут они все куда подале, ведь я за них не голосовала, а они даже не подозревают о моем существовании.

Тогда же и там же. Отец Бонифаций, капеллан племени Огня.

Нельзя сказать, что отцу Бонифацию было легко наставить на истинный путь членов клана Рохан. Хоть это не было так очевидно для сторонних наблюдателей, но с момента отъезда несгибаемой леди Гвендаллион и самого священника настроения среди оставшихся думнониев становились все более упадническими. Некоторые даже поговаривали, что лучше было бы попасть в рабство к саксам, чем сгинуть здесь, на Берегу Нерожденных Душ, оказавшись во временах задолго до Рождества Христова. Другим было непонятно, кому и как им следует молиться, и они опасались нагрешить при этом вольно или невольно. Третьих тревожило, что их заставят поклоняться неведомым богам князя-колдуна, взять по несколько жен и вообще вести себя не так, как подобает добрым христианам. Основным питательным продуктом для подобных брожений являлись законные жены глав семейств, которые опасались, что при новых порядках их положение будет поколеблено или они вообще утратят свой статус. Отцу Бонифацию пришлось потратить немало усилий прежде чем эта пена была укрощена, а зачинщицы скандалов начали каяться по всем правилам.

Только два человека из остававшихся на этом берегу вели себя достаточно безмятежно и почти с радостью подчинились распоряжению собирать манатки и готовиться к отъезду в главное поселение князя Сергия ап Петра. У Онгхуса-кузнеца просто не было жены, которая ежечасно сосала бы его мозг и клевала печень. Он и раньше-то был на привилегированном положении, ибо кузнецы, хоть у кельтов, хоть у саксов с англами, явление не настолько уж частое. Не каждый может обучиться тонкостям работы с железом, а уж хороших кузнецов было еще меньше, чем тех, кто просто был способен бить молотом по наковальне. Так же, как его отец и наставник, был спокоен и молодой человек по имени Одхан. Перспектива оказаться женатым примерно на десятке молодых красоток не пугала, а скорее, возбуждала этого совсем еще молодого человека. Так что семейная бригада кузнецов, не колеблясь даже в малейшей степени, принялась готовиться к отъезду.

С семьями Альбина-гончара и Корвина-плотника было сложнее. Жена гончара, двадцатитрехлетняя Винни, и жена плотника, тридцатидвухлетняя Кассади, упирались переезду изо всех сил, ибо здесь была хоть страшная, но привычная жизнь, а там, в стране князя-колдуна, им придется подчиниться чуждым и непонятным правилам. Открыто выражать свое мнение они опасались, так как Виллем-воин, фанатично преданный леди Гвендаллион, был готов оторвать любую глупую голову, которая только попытались бы раскрыть рот против распоряжений главы клана. А распоряжение были однозначны. Клан Рохан должен переселиться за море в земли князя-колдуна и без остатка влиться в подчиненное ему племя Огня. А тут еще – новость о том, что леди Гвендаллион по всем правилам вышла замуж за князя-колдуна и передала ему полную власть над кланом Рохан. Поэтому кумушки гадили исподтишка. В разговорах с товарками по несчастью и мужьями они говорили, что обычаи племени Огня должны быть противны любой честной христианке. Подумать только: там мужчинам принято иметь несколько жен, а мужчины и женщины каждый Божий день совместно голышом купаются в реке…

Узнав о таких разговорах, отец Бонифаций собрал свою паству и прочитал ей большую проповедь, просвещая, увещевая и грозя ослушникам разными карами. Он говорил, что сейчас еще идет Шестой День Творения, в условиях которого неприменимы законы и установления, действительные в седьмом веке от Рождества Христова. На первое место в нынешнее время, когда не родился еще ни Христос, ни Дева Мария, ни апостолы, выходят первейшие заповеди Творца: плодиться и размножаться, а также добывать хлеб в поте лица своего. При этом, чтобы не возник блуд, которым обычно занимаются желающие мужчину вдовы и бобылки, в племени Огня установлено, что все женщины должны иметь своих мужей и, кроме того, чтобы все жены одного мужа были меж собой добрыми подругами и не испытывали друг к другу ни злобы, ни ревности.

А если кто вздумает бунтовать против таких установлений, продолжал отец Бонифаций, или будет замечен в их злобном игнорировании, того постигнет кара князя Сергия ап Петра, который никакой не колдун, а просто умнейший человек, осененный благодатью самого Творца. Бунтовщиков в племени Огня подвергают духовной казни, при этом человек считается мертвым, все браки, в которых он состоял, считаются расторгнутыми, а тело, еще живое и дышащее, но уже не имеющее ничего, даже собственного имени, поступает на перевоспитание тяжелым физическим трудом. Потом, по мере излечения и взросления обновленной души, ей постепенно возвращается имя и человеческое достоинство, но только это будет уже совершенно другой человек, который никак не сможет претендовать на наследство от своего прежнего «я». Ни брак, ни какое-либо имущество не может перейти к новой сущности от ее предшественников, и ей все придется начинать сначала.

Надо сказать, что эта проповедь если не убедила, то хотя бы напугала мятежниц. Повергаться столь ужасному наказанию – жить и видеть, как тебя считают мертвой и хоронят, и никто даже случайно не перебросится с тобой даже словом, заставила их держать свои мысли при себе и не высказывать их вслух. Одни потом поменяют свое мнение, другие до глубокой старости будут скрывать внутри себя ненависть к тем порядкам, среди которых они имеют честь жить. Поэтому отплытие «Отважного» в очередной рейс к Большому Дому не обещало каких-либо серьезных катаклизмов. Все шло своим чередом.

11 июля 2-го года Миссии. Среда. За час до полудня. Примерно в пяти километрах от устья Гаронны, временный лагерь исследователей обломков парохода.

Обратный переход к устью Гаронны с быками на палубе никто не назвал бы приятным путешествием. Испуганная скотина рвалась с привязи, мычала и гадила в неумеренных объемах, так что казалось, весь «Отважный» снизу доверху провонял навозом. Словом за трое суток перехода Сергей Петрович проклял все на свете. Хорошо хоть погода была благоприятной и Бискайский залив не ревел штормовым ветром, а ласково плескался солнечными бликами. Курорт, да и только. В седьмом веке климат в Корнуолле тоже был далеко не полярный, но нечто подобное из всего клана Рохан мог видеть только Виллем-воин, когда в качестве наемника странствовал по дальним южным землям.

Но Виллем-воин оставался пока в лагере на побережье Корнуолла, остальным же, не имевшим его жизненного опыта, оставалось лишь дивиться, глядя по сторонам. Немалое удивление вызвало и устье Гаронны. Обрывистые скалы, круто падающие в море по левому борту и отлогий берег, поросший густым сосновым лесом – по правому. Вся эта картина словно говорила, что они и в самом деле где-то в море пересекли некую границу и приплыли в еще один новый мир, колдовскую страну князя Сергия ап Петра, который вовсе никакой не человек, а самый всамоделишный эльф. И подданные у него тоже эльфы, светлые и темные, а потому все у них не как у людей. Впрочем, поле трехсуточного путешествия члены клана Рохан, ни разу не моряки, были согласны даже на эльфов, лишь бы встать ногами на твердую землю.

Впрочем, не только пассажиры и экипаж «Отважного» с нетерпением ждали момента, когда они смогут сойти на берег, и, самое главное, свести на него скотину. Ибо замучила уже своим мычанием и беспрестанными попытками сигануть за борт. Встречающие также находились в нетерпении, ибо им было чем похвастаться перед Сергеем Петровичем; кроме того, на берегу имелся груз, который требовалось срочно отправить к селению у Большого Дома, так сказать, попутным рейсом. А то в самом деле – кузнеца везете, так захватите вместе с ним и необходимый для его работы металл. Поэтому, как только означенный князь-шаман вместе с отцом Бонифацием сошли на берег, навстречу им устремились Андрей Викторович и Сергей-младший. И тут же выяснилось, что даже семейство Корвина-плотника, прихваченное только для того, чтобы разбить кельтов на более-менее равномерные группы по числу рейсов, оказалось даже более чем в тему. Причем не у Большого Дома, а прямо здесь, в устье Гаронны. Но обо всем по порядку.

Тогда же и там же.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Увидев Андрея, по его загадочному виду я сразу понял, что ему удалось нечто, на что прежде и не надеялись. Штабель ящиков (скорее всего, с оружием) с одной стороны от главного охотника и военного вождя вроде бы подтверждал это соображение. По другую сторону громоздилась приличная куча металлолома, при виде которой у Онгхуса-кузнеца завистливо вспыхнули глаза. В его время железо хоть было уже и не на вес золота, но все же не валялось на земле бесформенными кучами. Длинные мечи, целиком откованные из стали, в то время могли себе позволить только лорды и князья, а простые дружинники обходились оружием попроще – копьями и топорами. И вдруг прямо на земле совершенно без дела лежит огромная куча железа, которой бы хватило, чтобы отковать оружие для немалой княжеской дружины.

Андрей тоже оценил этот взгляд и кивнул.

– Скажите этому человеку, – сказал он после обычных приветствий, – что я могу показать ему такое большое чудо, которое оставит его в удивлении на многие-многие годы.

– Что, господин предлагает мне увидеть еще больше железа? – спросил Онгхус-кузнец, когда отец Бонифаций перевел ему слова Андрея.

– Да, – с загадочным видом ответил Андрей, – гораздо больше. И ты, Петрович, тоже иди вместе с нами, честное слово, не пожалеешь. А твои пусть пока сводят бычков на берег. Мы тут о них позаботимся, а у тебя вместо них будет куда более важный груз, который с нетерпением ждут в Большом Доме.

– Металл и патроны? – попытался догадаться я.

– Не только, – загадочно улыбнулся Андрей, – иди с нами и на месте сам все увидишь. И, кстати, очень хорошо, что ты захватил с собою плотника. В Большом Доме ему делать нечего, а вот тут он, пожалуй, пригодится. Так что бери и его тоже.

И мы пошли: Андрей, я, отец Бонифаций, Онгхус-кузнец со своим сыном и Корвин-плотник. При этом Сергей-Младший, показавший мне плотный плетеный лыковый короб, до верха заполненный серой ноздреватой массой (то есть натуральной натриевой содой) и отправился пасти свой бабий батальон. Правильно, у него есть фронт работ, и он его делает, а добытая им сода позволит нам производить листовое стекло, а также варить кусковое мыло вместо изрядно поднадоевших жидких «соплей». И эту соду вместе с металлоломом мне также предстоит срочно доставить к Большому дому, потому что ее с нетерпением ждут и дед Антон, и его супруга. Но коч у меня не резиновый и запас плавучести у него не бесконечный. Как взять на борть все, что требуется, и при этом не потопнуть по дороге?

Додумать эту мысль я не успел – мы уже пришли. На меня это нагромождение металлолома не произвело особенного впечатления, видел я уже; а вот Корвин-плотник и, главное Онгхус-кузнец застыли в состоянии, близком к полному обалдению. Столько металла валяется просто так. После некоторой паузы, истраченной на благоговейное молчание, кузнец повернул голову и задал несколько вопросов отцу Бонифацию, а тот уже переадресовал их мне:

– Откуда здесь такой богатство? Там у нас, по вся Британия, не было разом так много железа!

– Это потерпевший крушение корабль из будущих времен, – ответил я, – когда сталь сделалась таким же простым и доступным материалом, как дерево. Теперь это все твой материал для работы. Дерзай, мастер, и люди тебя не забудут!

– Тут, – перевел отец Бонифаций ответ кузнеца, – железа хватит на сто жизней – такой как мой. Или, может, на тысячу, я не мастер считать такой вещи.

– Я имел в виду не только тебя, – сказал я, – но и твоих будущих учеников. К хорошему люди привыкают быстро, поэтому железа потребуется много. Не только того металла, который сейчас ты видишь перед собой, но и полученного путем собственной выделки Ты у нас единственный настоящий мастер, потому то тот, на кого мы возлагали работу по металлу, скорее, специалист по поиску и добыче руд, чем по искусству молота и наковальни. В случае успеха могу обещать тебе долгую безбедную жизнь, а твоим детям блестящее будущее.

– У меня только один сын, князь Сергий ап Петр, – буркнул в ответ Онгхус-кузнец, – и лорд ему не быть. А за добрый слова тебе спасибо, я делать что могу.

– Твой сын, – сказал я, – не смог бы стать лордом в вашей Британии, а у нас и ты и он могут занять самые высокие места в обществе. Все зависит от того, сколько вы для этого общества сделали. Заработаете на лордство – станете лордами.

– Благодарствуем, князь Сергий ап Петр, – перевел священник ответ поклонившегося кузнеца. – Я думать над твои слова. Очень хорошо думать.

И тут я поймал заинтересованный взгляд Корвина-плотника, и подумал, что как раз ему, чтобы стать лучшим, придется буквально выпрыгнуть из штанов, ибо перед ним стоим мы с Валерой. Впрочем, если он будет не лучшим, а просто хорошим специалистом, то и тогда в нашем обществе он будет жить ничуть не хуже любого корнуолльского лорда, ибо нас с Валерой в самом ближайшем будущем банально не хватит, чтобы закрыть весь фронт работ, и придется брать учеников. Использование женщин в качестве рабочей силы – это все же вынужденный экспромт и экзотика; я бы предпочел, чтобы на лесопилке и прочих подобных местах, работали нормальные работяги, которых среди аборигенов этого времени меньше, чем альбиносов. Увы, это действительно так.

Итак, оставив Онгхуса-кузнеца ковыряться в груде ржавого железа, предупредив лишь, чтобы он не лез в дебри, мы (все прочие, включая того же самого Корвина-плотника) проследовали за Андреем по тропе куда-то в обход груды обломков, куда мы в прошлый раз и не лазили. Не до того было. И вот наша честная компания подошла к корявому деревянному трапу, ведущему с тропы на форштевень лежащей на боку носовой части. Жерди, связанные сыромятными ремнями – технологии как раз на уровне каменного века.

– Вот, – сказал наш главный охотник, – сделано при помощи мачете-кукри, американских ножевых штыков и такой-то матери. Да и не специалисты мы. Подниматься рекомендуется по одному, двоих эта конструкция может и не выдержать. Именно поэтому мне сюда нужен настоящий плотник с инструментом, ибо вход в пещеру Аладдина следует обустроить как минимум по-царски.

Да, слова о пещере Аладдина внушили мне оптимизм. Очевидно, за ту неделю, пока я мотался туда-обратно, наш главный охотник все-таки сумел добраться до секретов этого парохода. И точно: когда мы (по одному, как и советовал Андрей) поднялись на борт лежащей на боку носовой части и, преодолевая довольно крутой подъем, дошли до трещины, рассекающей обшивку от палубы почти до киля, то увидели две деревянные лестницы: одна из них вела в твиндек, а другая в нижний трюм. Там наш главный военный вождь и изложил свою версию этого времякораблекрушения – достаточно непротиворечивую, на мой непритязательный взгляд.

– Там, – закончил он говорить, махнув рукой направо в сторону нагромождения обломков, – ловить нечего. Ну или почти нечего. Все, что уцелело при взрыве и дальнейшем провале в прошлое – или здесь, в трюмах, или валяется по окрестностям. А теперь идем, то есть лезем, и опять же по одному…

Мы полезли. М-да, действительно пещера Аладдина… Разборка ящиков, сваленных в беспорядочную кучу, только началась, но уже сейчас было видно, что тут много всего: и комплекты новенькой военной формы со снаряжением, и медикаменты, применявшиеся для лечения раненых во время первой мировой войны, армейские палатки, полотнища брезента для тентов и прочие приятные бонусы. Разборка всего этого богатства только началась, и чтобы не проваливаться в легкие и непрочные ящики из тонких дощечек и фанеры, тут были проложены деревянные мостки, которые увеличивали площадь опоры. Ну чисто как на болоте. Трещина во второй палубе на уровне ящиков была еще довольно широка, и через нее мы проникли в нижний трюм. А там было то, что на войне расходуется быстрее всего – патроны винтовочного калибра. Много патронов. Считай, весь трюм был забит только ими, причем в подавляющем числе ящиков эти патроны были уложены не в обоймы, а в матерчатые пулеметные ленты для станковых пулеметов Браунинга. Андрей сказал, что ящиков с патронами к дробовикам совсем немного, а пистолетных, можно сказать, что и нет. Ну да, правильно. До изобретения пистолета-пулемета пистолетные патроны на линии фронта не есть предмет первой необходимости, ибо из своего табельного оружия господа офицеры могут только застрелиться или пристрелить дезертира и мародера. Действительно, запас как на небольшую войну. В наших условиях – величайшее сокровища и величайшая опасность, ибо даже столь большое количество патронов однажды кончится, и тогда наши потомки, которые будут рассчитывать на этот ресурс, останутся безоружными перед этим ужасным и беспощадным миром каменного века. Но двух мнений быть не может: брать это надо обязательно, и при этом наложить табу для использования всего этого богатства на охоте. Самодельные луки, арбалеты и прочее – пожалуйста, а вот это – только против людей, причем тех людей, которые угрожают будущему нашей цивилизации. Поэтому следует тут все вытащить, разобрать и переместить на склад, который еще предстоит построить, а часть перебросить для использования в Большом Доме. Пожалуй, Андрей прав: Корвин-плотник со своими инструментами нужен именно здесь. Значит, быть посему.

Приняв это решение, я попросил отца Бонифация довести его до того несчастного, которому предстояло работать под началом Андрея Викторовича, а сам заторопился на берег. Нужно было проследить за выгрузкой имущества семьи Корвинов и за погрузкой всего того, что Андрей собирался немедленно отправить в Большой Дом. А чтобы не булькнуть по дороге, я решил оставить на здешнем прибрежном лужку и быков. Потом я их быстренько переброшу вверх по течению, а сейчас пусть побудут здесь, под присмотром Сереги и его девчачьего коллектива.

Часть 19. Пришествие потерявшегося легиона

24 августа 2-го года Миссии. Пятница. Утро. Окрестности Большого Дома.

В хлопотах и заботах прошли две последние декады июля, за ними начался и почти закончился август. За это время ожидание неминуемой беды немного притухло, сменившись твердой уверенностью в благополучном исходе любого поворота событий. А как же иначе, ведь все члены племени, включая двенадцатилетних детей, в меру своих сил трудились во имя увеличения его мощи. И не важно, где был востребован их труд: в поле, где выращивались овощи, картошка, первые зерновые и лен на семена, в мастерских, на стройках, на разборке обломков парохода или в составе команды коча. «Отважный» еще в начале августа закончил вывоз оловянной руды и членов клана Рохан с их багажом, и теперь непрестанно курсировал туда-сюда между Большим Домом и устьем Гаронны. Каждый рейс – это до десяти тонн груза, в основном оружия и боеприпасов, а также медикаментов и прочего снаряжения, которым были заполнены твиндеки потерпевшего времякрушение парохода. Теперь племя Огня не застанет врасплох ни неизбежная зима Ледникового периода, ни неожиданный визит неприятных гостей.

Что касается прихода зимы, то в Большом Доме с этого года останутся жить только четыре семьи: Сергея Петровича, Андрея Викторовича, Валеры и Антона-младшего. Деду Антону с супругой Витальевне отстроили «небольшой» домик прямо рядом с расположением его кирпичного завода, а всем остальным предстояло переселиться в специальный жилой поселок, заложенный с противоположной промзоне стороны леса на Холме, на берегу Дальнего ручья. Это поселение уже могло похвастаться рядом из девяти больших домов под высокими острыми тесовыми крышами. Это так называемая Французская улица, потому что только дом номер один предназначался семье Сергея-младшего, дом номер два – семье Люси и Гуга, дом номер три – семье Виктора Леграна, остальные же предназначались для семей, созданных бывшими французскими школьниками. Когда их автобус «провалился» в Каменный век, это были совсем еще мальчишки, насмерть избалованные мультикультурной постиндустриальной евродемократией, но теперь, после одиннадцати месяцев проживания в племени Огня, все они окрепли, заматерели и в чем-то стали похожи на своих наставников. Трое из этих юношей, которым на момент «попадания» исполнилось шестнадцать лет, уже успели обзавестись женами (и некоторые даже не одной), а трое младших обретут статус совершеннолетних и вступят в свой первый брак на празднике осеннего равноденствия. Тогда же эти юноши покинут казарму холостяков и вместе со своими половинами вселятся в предназначенные для них дома.

Последним штрихом и вишенкой на торте в этих домах станут оконные стекла собственного изготовления. Как раз над этим и колдует сейчас дед Антон, полностью сбросивший кирпичный завод на Ролана Базена и Альбина-гончара; кузницу же он вверил попечению Онгхуса-кузнеца, оказавшегося весьма хорошим специалистом своего дела. Конечно, Ролан сам хотел бы заняться кузнечным ремеслом, но обстоятельства были таковы, что его участие требовалось как раз на керамическом производстве. Сам же дед Антон уже выплавил из касситерита все олово, изготовил из отрихтованных стальных листов формы, а также провел несколько пробных варок стекла и даже наштамповал из этого стекла при помощи заранее изготовленных форм некоторое количество изделий, весьма напоминающих классические граненые стаканы. Таким образом, к изготовлению первых оконных стекол все уже было готово. Если верить уверениям деда Антона, пройдет еще совсем немного времени, и он сможет изготавливать их по несколько штук в день.

По другую сторону от дороги к Большому Дому та же самая улица приобрела название Кельтской. И дома на ней – это пока лишь двойные деревянные каркасы на кирпичных цоколях, где наполовину, а где только на треть (первый метр от земли) одетые жженым и сырцовым кирпичом. А это все из-за того, что после откопки погребов и выкладки кирпичных цоколей потребовалось ждать около месяца, пока известковый раствор схватится хотя бы в первом приближении, чтобы на него можно ставить каркас. Но к осеннему равноденствию и эти дома, скорее всего, уже будут готовы. По крайней мере, так обещал бригадир строителей Жермен д`Готье – один из тех мальчиков, которые уже заслужили право называться достойными мужами. Избранницами этого юноши стала его ровесница, парикмахерша Полин Денев, а также две молодые волчицы из его строительной бригады, Вико и Нэша. Ни Ланей, ни полуафриканок подходящего для брака возраста в племени Огня сейчас просто не было.

Кстати, именно на стройке, таская стопки кирпичей и бадьи с раствором, отбывают свою епитимью бывшие волчата-мятежники. Безымянные и бесправные, одетые только в короткие кожаные шорты, они от рассвета до заката надрываются на тяжелой работе и единственной отрадой для них являются лишь полуторные порции сытного трехразового питания. Работа, молитва, еда и сон – вот четыре компонента того лекарства, которым отец Бонифаций потчует грешные души, и прогресс в этом лечении уже налицо. К осеннему равноденствию духовный наставник обещал дать этим мальчишкам новые имена, после чего они снова станут настоящими людьми, а не живыми мертвецами, к которым обращаются просто «эй ты». И это обещание является тем светом в окошке, который позволяет этим молодым людям сжать зубы и держаться, несмотря на нечеловеческую тяжесть труда, надеясь, что дальше все повернется к лучшему.

Пример волчат-мятежников так впечатлил даже самых «свободолюбивых» кельтских баб, что они благоразумно засунули языки в задницы и дали себе слово больше никогда не возражать против порядков, заведенных в племени Огня князем Сергием ап Петром. Если нужно князю, чтобы у их благоверных было по нескольку жен, пусть так и будет. Вон сколько вокруг ходит вдов-волчиц, смотрит голодными глазами на их мужей. Уже, небось, сговорились, кто к кому подкатит с предложением руки и сердца… Попробуй не дай им согласия – мигом побегут к князю и начнут жаловаться на нарушение своих прав. Или не к князю, а, что еще более страшно, к главной матроне Марине ап Виталий, – а эта может так проработать по женской линии, что потом в приличном обществе и не покажешься. Марину ап Виталий тут уважают, и все ее указания бросаются исполнять сломя голову.

Кстати, не так давно она вместе с супругом совершила короткий трехдневный вояж к разбившемуся пароходу. Антон Игоревич собирался собственными глазами глянуть на обломки судна, чтобы составить хотя бы приблизительный план их утилизации, а Марине Витальевне требовалось глянуть на извлеченные из трюмов медикаменты. А еще, как председатель женсовета, она хотела переговорить с Катюхой, ибо явление, в которое превратилась старшая супруга Сергея-младшего, в племени Огня было нетерпимо и требовало немедленной корректировки. Никто из выходцев из двадцать первого века не имеет права, сложив ручки и свесив ножки, ехать на шее у коллектива. Развода, разумеется не будет, а вот дисквалификация из старших жен – это пожалуйста, тем более что мадмуазель Мадлен Морель не оставила своего желания выйти замуж за Серегу, пусть даже в статусе обычной жены, – и это вопрос, решеный как другими его женами, которым надоела Катина истеричность, так и самим Серегой и женсоветом. А там одна Катина ошибка – и все ее старшинство в семье закончится в одночасье.

Эта душеспасительная беседа заставила Катю наконец-то взяться за ум, в результате чего Андрей Викторович вернулся к Большому Дому, Сергей-младший занялся разборкой груза с парохода, а процесс сбора и пережигания водорослей отошел под начало его супруги. Она и раньше могла это делать, да только тогда большая часть ее сил и времени уходила на тщательно лелеемое чувство ревности и обиды. Но отныне у нее должна начаться новая жизнь – такая же важная и ответственная, как у ее подруг Ляли и Лизы, если она, конечно, найдет в себе силы не возвращаться к старым привычкам, как бы они ни были ей приятны.

Что касается медикаментов, то главный фельдшер одобрила только пирамидон, аспирин, настойку йода и, с предосторожностями, медицинский эфир, строго-настрого запретив тащить в племя продукты переработки опийного мака: морфий и героин. А то еще кто-нибудь пристрастится к нехорошей привычке – греха потом не оберешься. Зато вате, бинтам, белым медицинским халатам, наборам хирургических инструментов, а также уцелевшим бутылям с чистым спиртом Марина Витальевна дала полный респект. А уцелело медикаментов, в том числе и спирта не так уж и мало. Уж больно тщательно американцы упаковали груз, перед тем как сподобились отправить его в воюющую Европу морем: порошки и таблетки помещались в прочные жестяные банки, жидкости – в пяти и десятилитровые бутыли из толстого стекла, после чего все это укладывалось в толстостенные деревянные ящики, плотно набитые древесной стружкой. Захочешь, не сломаешь. А все оттого, что хороший шторм в Атлантике – это считай что половина кораблекрушения.

Но все же «Отважный» по большей части перетаскивал к Большому Дому снаряжение, оружие и, самое главное, патроны. Много оружия и еще больше патронов. На вооружении племени Огня в настоящий момент имеются: три станковых пулемета Браунинга, один из которых установлен на «Отважном», шесть «Льюисов» (которые тут фамильярно называют «Люськами»), почти две сотни винтовок и сотня ружей-дробовиков. Все это в случае настоящего боя потребует просто прорвы боеприпасов.

Конечно, была возможность притащить к Большому Дому еще пулеметов, которых у парохода оставалось достаточно, но вожди сочли это излишним. А причина того была банальной – в племени Огня закончились годные пулеметчики. И если один станкач находился в распоряжении главного охотника, то за вторым, в зависимости от обстоятельств во время боя, мог оказаться и Сергей Петрович, и Валера, и Антон Игоревич – любой, кто окажется ближе к месту событий. Что касается наличных «люсек», то они доставались молодым французским парням, готовым стрелять в любого врага, напавшего на родное теперь для них племя Огня. Кроме того, в народном ополчении у Андрея Викторовича появились три лейтенанта, которым можно было доверить командование самостоятельными отрядами. И если Сергей-младший со своей командой все еще находился у потерпевшего времякрушение парохода, то Гуг и Виктор де Легран пребывали в Большом Доме, с каждым днем и часом перенимая у старшего прапорщика запаса его знания и умения.

Но не только оружием единым сильна армия. Все призванные в ряды дамы и девицы, а также их командиры, были обмундированы в американскую военную форму, доработанную путем пятнистой прокраски черным красителем в стиле «варенка». Только варенка за счет вываривания в хлорке создавала белые пятна и разводы, а данный процесс создавал черно-коричневый узор. При этом взвод Гуга, который считался разведывательным, был обут в чулки-мокасины для бесшумного передвижения по лесу, остальные же были обуты в американские армейские ботинки с кожаными крагами. До берцев, к сожалению, в начале двадцатого века еще не додумались.

Так что, если двуногие неприятности все же явятся к племени Огня, то они будут премного удивлены жаркой и умелой встречей.

Тот же день. Полдень. Двадцать километров к югу от Большого Дома, холм в центре современного Бордо, временный полевой лагерь 8-й, 9-й и 10-й когорт VII легиона.

Командующий отрядом военный трибун Секст Лукреций Карр

Три чувства боролись в душе Секста Лукреция Карра: досада, страх и недоумение. Совсем еще молодой человек, двадцати пяти лет от роду, шестой сын почтенного отца-сенатора, он никак не мог рассчитывать на наследство и все свои виды на будущее связывал со службой Римской Республике. Но никаких благих мыслей о принесении пользы Отечеству или о просвещении диких и темных варваров и устройстве их жизни на римский лад в его голове не водилось. Он просто надеялся путем службы составить себе солидное состояние, а также добиться выгодной должности в одной из завоеванных провинций. Почему бы ему, имеющему непосредственные заслуги перед Римской Республикой, не войти в число должностных лиц, которые будут обустраивать управление по римскому образцу? В этом ему должно было помочь близкое приятельство с таким же молодым, как и он сам, Публием Лицинием Крассом, сыном знаменитого триумвира, победителя Спартака, легатом седьмого легиона и его непосредственным начальником. Даже устремления у этих молодых людей были схожи, только сын Красса рассчитывал подняться в Риме, а его не настолько пробивной приятель был готов довольствоваться должностью в новозавоеванной провинции.

Что касается возможности нажить на войне состояние, то во время Галльской войны на побежденных делали деньги все: начиная от самого Цезаря, продававшего галлов в рабство целыми племенами, и заканчивая последними солдатами, не гнушавшимися обшаривать трупы побежденных врагов. В силу грабительского характера этой войны, подобно тому как шакалы бегут за прайдом львов, надеясь на легкую добычу, за римскими легионами неотвязно следовали разного рода скупщики награбленного и работорговцы. Эти добрые люди максимально безболезненно помогали солдатам превратить военную добычу в звонкую монету.

Так было и на этот раз. Приказ легата Публия Лициния Красса был прост. Пока основные силы седьмого легиона и вспомогательные силы осаждали укрепленное городище аквитанского племени вокатов[22], Сексту Лукрецию Карру требовалось взять с собой три когорты и совершить короткий марш-бросок, преследуя небольшой отряд аквитанов, который при приближении римлян бросился в бегство в безнадежной попытке спасти казну племени и семью племенного вождя Тибалта. Беглецов сильно сдерживали повозки, груженные драгоценным скарбом, а римская пехота, воспользовавшись полнолунием, против своего обыкновения шагала по дороге в строю всю ночь. Поэтому беглецов, вставших на ночной привал, получилось захватить врасплох ранним утром, когда слоистый туман дикими космами струился по лесу и воины аквитанов только-только продрали глаза после сладкого сна под теплыми шерстяными одеялами. Правильного сражения не получилось, да не могло получиться, ведь настоящих воинов в этом аквитанском обозе было не больше сотни; остальные оказались разным мужичьем, необходимым для того, чтобы погонять быков, запряженных в повозки, а также бабами и детьми воинов, оставшихся сражаться против римлян.

Тех аквитанов, что попытались схватиться за оружие, римские легионеры закололи недрогнувшей рукой, а остальных связали и согнали в кучу. По большому счету весь этот сброд, чтобы он не путался под ногами, тоже следовало бы перерезать без всякой пощады, но Секста Лукреция Карра одолела жадность, а посему он приказал заколоть кинжалами-пугио только стариков и старух, не имеющих никакой рыночной стоимости, а всех остальных оптом продал присоединившемуся к его отряду работорговцу. Этот малопочтенный персонаж, по имени Тит Спурий Нерва, не моргнув глазом выписал на ситовнике аккредитив, по которому банкир седьмого легиона Маний Луций Сабин должен отсыпать предъявителю астрономическую сумму в тридцать тысяч полновесных сестерциев (почти 35 кг. серебра). Около трети от этой суммы будет роздана участвующим в экспедиции солдатам (примерно по десять сестерциев на нос), остаток же пополнит благосостояние господина военного трибуна. Правда, по меркам римского рынка, эти тридцать тысяч за такой товар считались сущими копейками и наглым демпингом. Если Тит Спурий Нерва сумеет доставить свой говорящий товар в Вечный город, то его прибыль превзойдет затраты как минимум десятикратно. Но все это мелочь по сравнению с тем масштабом, которым оперировал сам Цезарь, продававший галлов в рабство целыми племенами. Прибыли работорговцев и скупщиков краденого (простите, награбленного) превосходили все мыслимые и немыслимые пределы. Но это так, к слову.

Закончив процедуру обмена живого товара на расписку-аккредитив и передав собственность новому владельцу, Секст Лукреций Карр приказал выступать в обратный путь, ибо маленькая поляна посреди заболоченного леса, которую аквитаны выбрали для ночевки, совершенно не годилась для того, чтобы разбить на ней укрепленный лагерь для более чем тысячи легионеров. А вставать на отдых, не оборудовав такой лагерь – это же неоправданный риск. Ведь враг не дремлет, не правда ли? И вот во время этого марша, когда усталые и сонные легионеры, зевая, шагали в утреннем тумане, едва глядя под ноги, римский отряд неожиданно заблудился. Высокий холм с обрывистыми склонами, к которому они вышли около полудня, как две капли воды походил на тот, на котором прежде находилось городище упрямых вокатов. Но ни городища проклятых аквитанов, ни укрепленного лагеря осаждавшего его седьмого легиона – ничего не было на этом холме, кроме густой травы и раскидистого дуба, в кроне которого мрачно каркали вороны.

Разошедшиеся во все стороны разведчики-следопыты, – и собственные римские, и нанятые в Бурдигале[23] проводники из галльского племени вибисков, – через некоторое время в один голос обескураженно доложили, что на этом холме никогда не стояло ничье городище и римляне никогда не разбивали поблизости свой военный лагерь. К тому же из поздней осени они неожиданно попали в конец лета, о чем явственно говорит ощутимо припекающее с небес солнце… Те же разведчики, что ушли на север вдоль реки Бев дальше всех, сообщили, что обнаружили крупную реку, которой в этих краях может быть только текущая на запад величавая Гарумна. Но ничего, кроме реки, они не нашли. Никаких признаков присутствия людей, брошенных или обитаемых селений, зданий и укрепленных пунктов. Странное дело…

Так же, как утопающий хватается за соломинку, Тит Лукреций Карр ухватился за предположение, что это странное опустошение охватило только земли проклятых всеми богами аквитанов, и приказал после короткого отдыха на следующее утро выступать в сторону Бурдигалы. Надо ли говорить, что никаких дорог римляне не обнаружили, и местами легионерам по очереди приходилось прорубать топорами дорогу в сплошных зарослях, сначала вдоль русла реки Бев до слияния ее с Гарумной, а потом и вдоль берега этой величавой реки. Теперь повозки с казной вокатов сдерживали уже продвижение римского отряда. В результате путь, на который у легионеров должно было уйти самое большее два дня, растянулся чуть ли не на неделю. За это время римляне почти полностью подъели взятые с собой съестные запасы и сидели только на том, что удавалось добыть их охотникам.

И даже вступив в земли вибисков, римляне не приметили в окружающей природе никаких изменений. Земли вокруг по-прежнему выглядели такими пустынными, будто на них никогда не ступала нога человека. А вчера около полудня, выйдя к цели своего похода, римляне обнаружили самое ужасное – Бурдигалы тоже не было на своем месте! Холм напротив гавани Луны, на котором стоял город, оказался поросшим густым лесом, и только у его подножия обнаружилась стоянка каких-то дикарей, одетых в штаны и рубахи из шкур. Не колеблясь ни минуты, легионеры набросились на этих несчастных и убили всех, кто пытался оказать сопротивление.

Но добыча оказалась крайне скудна. Несколько сот фунтов вяленой рыбы, немного зерен дикорастущих злаков и два десятка диких баб и ребятишек. И никто не обратил особого внимания на то, что в самый разгар сумятицы двое одетых в шкуры подростков запрыгнули в деревянный челнок, который тут же понесло вниз по течению. Легионеры, конечно, метали в них пиллумы, но точность бросков была сомнительной; лишь один раз удалось попасть только в сам челнок, не задев никого из двоих беглецов, а потом расстояние стало слишком велико, и суденышко скрылся за поворотом реки.

Что касается пленников, то Секст Лукреций Карр даже возиться отказался с такой мелочевкой, и тогда легионеры попробовали сбыть товар самостоятельно. Но Тит Спурий Нерва только покачал головой. Куда ему еще рабов, когда и тех, что есть, кормить уже нечем. Еды хватает только ему и надсмотрщикам. Тогда все пленники были убиты самым жестоким образом, зарезаны кинжалами-пугио – только потому, что скупщик живого товара не дал за них несколько серебряных монет или банковскую расписку на желтоватом клочке ситовника. Вот она – цена человеческой жизни в цивилизованном Риме.

Тем не менее легионерам все же было несладко. Когда остыла бестолковая суета, то стало ясно, что боги разгневались на римлян и забросили их в эти пустынные земли для того, чтобы те погибли с голоду и одичали. Тут же стали возникать идеи о том, кто виноват в таком положении дел и как умилостивить склочных и мстительных олимпийцев. На самом деле вопрос «как» на повестке даже не стоял. Всем было понятно, что требуется жертва, и этой жертвой должен стать виновник происшествия. Версии назывались разные. Одни говорили, что боги рассердились на кого-то из аквитанов, другие указывали на двоих проводников-вибисков, третьи же высказывали предположение, что во всем виновен трибун, который выделяет солдатам слишком маленькую долю от своих комбинаций.

И как раз в тот момент, когда обсуждение дошло до высшей точки кипения, явились центурионы и «вежливо» напомнили собравшимся, что здесь не народное собрание на форуме; строиться, раз-два. Топоры, мотыги и заступы разобрать – и шагом марш строить укрепленный лагерь, ибо до заката еще несколько часов. За это время дурь вылетит из головы, а кашевары смастерят из награбленного продовольствия и того, что осталось в закромах, хоть какой-нибудь ужин.

Но когда лагерь был построен, палатки поставлены и ужин сварен, выяснилось, что вылетела не только дурь из головы, но также с территории лагеря скромно «потерялись» оба проводника-вибиска. Только что они были тут – и вот их не стало, растворились в сгущающейся темноте. Но вы простите, господа римляне – какой нормальный человек захочет, чтобы его принесли в жертву по первому же вздорному подозрению или хотя бы зарезали без суда и следствия только за то, что из него нельзя извлечь никакой мзды?

При этом сразу все римляне уверились, что все их несчастья – дело рук этих двух галлов, колдовством заманивших их в этот странный потерянный мир и теперь бросившихся наутек. Утвердился в этом мнении и сам Секст Лукреций Карр. Однако время было позднее, и он решил отложить поисковые мероприятия до утра. Разведчики вышли в поиск с рассветом и, обнаружив ведущие на север следы, отправились преследовать предателей. Теперь и сам военный трибун, и весь лагерь с нетерпением ожидали рассказа, куда и к кому побежали изменники-вибиски.

24 августа 2-го года Миссии. Пятница. Примерно в 17:00. Окрестности Большого Дома.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Правило, что все нежеланные гости появляются внезапно, я помню хорошо, но тем не менее давно предполаемый визит нехороших людей оказался для меня полной неожиданностью. Хорошо хоть это случилось не в четыре утра, и чтобы отразить вражеское нападение, нам не пришлось выскакивать из домов в одних подштанниках. Как и в случае с тюленями-людоедами, нас опять предупредили, и только это спасло наши задницы от больших неприятностей. Все завертелось после того, как к нам явились двое подростков из клана Плотвички: мальчишка Канги и девчонка Найра – брат и сестра, разнояйцевые близнецы двенадцати-тринадцати лет; в катастрофе, постигшей их клан, они спаслись только благодаря своей сообразительности и решимости. Этот маленький и безобидный клан обитал выше нас по реке, примерно там, где в нашем мире находится город Бордо. В силу небольшого количества охотников Плотвички не были способны на зимние загонные охоты (разве что возьмут в компанию соседи), и поэтому промышляли ловлей всякой рыбной мелочи при помощи чрезвычайно искусно сплетенных вершей, а потом меняли вяленую рыбку на шкуры и кремневые желваки. Если, конечно, было что менять.

И вот, по словам Тами, беседовавшей с не знающими русского языка мальцами, этот безобиднейший клан уничтожен, вырезан до последнего человека какими-то нездешними людьми, которые, в противоположность нам, очень злые. Даже Волки, в отличие от них, не устраивали беспричинной резни. Они вообще не убивали побежденных и всегда оставляли им минимум еды, чтобы те могли выжить. С покойников нет никакого прока, а вот с живых есть – их можно ограбить еще раз и еще. Кроме того, беспричинные убийства могли бы вызвать консолидацию прочих кланов, и тогда во время хода лосося, когда все аборигены собираются на Реку, Волков начали бы гонять так же, как гоняли людоедов-тюленей. Даже без нас сумасшедший темнокожий клан не дожил бы до зимнего солнцестояния. Так что, можно сказать, мы спасли клан Тюленя, – по крайней мере, его женскую половину.

Но эти пришельцы совсем не Волки, и вообще ни в каком смысле не местные, то есть совсем не хроноаборигены. В доказательство своих слов мальцы притащили к нам штуку, напомнившую мне древнеримский пилум. Будучи брошенным навесом (видимо, швырял настоящий Геркулес) железный наконечник этого копья пробил днище их челнока, и молодым людям пришлось изрядно постараться, вычерпывая воду, чтобы не утонуть, пока течение относит челнок за поворот реки. Скрывшись из виду нападавших, они причалили к берегу и совместными усилиями кое-как вырвали упрямую железку из днища челнока, отчего тот вовсе утратил плавучесть. Потом мальчишка разделся, с ног до головы вымазался грязью и по кустам вплотную незаметно подобрался к своему бывшему стойбищу – но он лишь успел увидеть, как одетые в блестящий камень незнакомцы беспощадно убивают его родных и близких.

Тогда он поклялся отомстить и, вернувшись к сестре, сказал, что их клана больше нет, а потому надо идти к людям Огня, то есть к нам. Такая уж у нас тут, оказывается, репутация – истребителей всяческих негодяев. Не знаю, чем бы мы могли им помочь в подобной ситуации, если бы не тот пароход, ибо, судя по словам пацана, врагов было много-много-много и еще раз много. Тами даже затруднилась, как правильно перевести это число. Скорее всего, молодой человек никогда не видел такого большого количества народа, даже во время лососевого лова, а это значило, что врагов могло быть больше тысячи[24]. И это наверняка были римские легионеры – парни достаточно крутые и жестокие для того, чтобы мочить их не глядя, согласно всем достижениям прогресса. По крайней мере, об этом говорили пилум и весьма подробное словесное описание внешности супостатов – их не перепутаешь ни с кем.

Едва я закончил разбираться с Канги и Найрой, отправив их с запиской в столовую к Марине Витальевне (пусть даст малым заморить червячка) и объявил общий сбор для обсуждения сложившейся ситуации, как у нас объявились новые гости. Правда, на это раз никакой неожиданности не случилось. Как только из разговора с Плотвичками стало понятно, что к нам явились неприятности, я приказал Гугу выставить в южном направлении заслон из подготовленных волчиц – им вменялось обнаружить и по возможности нейтрализовать угрозу. Этот-то заслон, бойцыцы которого, выходя на задание, по всем правилам обмундировались в камуфляж и покрыли лица зеленым и черным боевым гримом, и перехватил двух подозрительных типов, которые тихонько, стараясь не привлекать внимания, крались по следу за Плотвичками.

Но это было еще не все. Когда «шпионов» скрутили и те уже обнюхали тяжелый кулак Гуга, убеждающего их соблюдать тишину, у нас обнаружились новые гости. Не менее десятка половозрелых мужских особей в полном римском доспехе (только без щитов) крались следом за кельтами в своем незабываемом стиле «слон в посудной лавке». И тут мирно не получилось. В сторону бойцыц из отряда Гуга полетели несколько пилумов, в результате чего одна из Волчиц была ранена железным штырем в плечо. В ответ девки произвели несколько выстрелов из дробовиков и явно в кого-то попали, – по крайней мере, вопили пораженные долго и со вкусом. В результате вышла боевая ничья с ранеными с обеих сторон. По-хорошему следовало бы догнать вражин и добить или взять в плен, но Гуг предпочел не рисковать. А то начнешь догонять в азарте и нарвешься на засаду, – а это уже совсем не гут. Я всецело одобрил его решение: задача разведки – не воевать с противником, а своевременно вскрывать его замыслы и информировать о них командование (то есть меня).

Удовольствовавшись первыми двумя языками, Гуг выставил секреты, строго-настрого приказав в случае обнаружения подозрительных людей, не раскрывая себя, немедленно отступать к поселку на ручье Дальнем, где я собирался строить оборону. После этого оба пленных и раненая были отправлены к Большому Дому, куда уже мчались на всех порах Люся и Марина Витальевна, узнавшие об экстраординарном происшествии из записки, которую я отослал в столовую вместе с Плотвичками. Только, как выяснилось, разговаривать с пленными мне требовалось уже через кельтского переводчика, поскольку эти рыжеватые вислоусые хлопцы, похожие на глубоко провинциальных хохлов-селюков, оказались сбежавшими от римлян кельтами-вибисками, дальними родственниками, почти предками, кельтов-думнониев. На выбор в качестве переводчиков у меня была леди Гвендаллион, а также отец Бонифаций. Нет, вру – падре подошел позже, поскольку в тот момент, когда он мне потребовался, он находился в самой народной гуще, так что начинать допрос пришлось только при помощи леди Гвендаллион.

Так вот: эти два типа, Кокидус и Таранис (первый постарше, второй помоложе) оказались весьма скользкими субчиками. Я сразу почувствовал, что есть нечто, что они предпочли бы оставить в тайне. Но леди Гвендаллион помогла мне раскрутить этих двоих до исподнего – и выяснилось, что они совсем не были военнопленными, а добровольно поступили проводниками на римскую службу… Ну что ж – и ко мне поступят, если мы сговоримся в цене. И тут я им сказал, что цена здесь – это не золотые или серебряные монеты (все это не имеет хождения в этой местности), а их собственные жизни, сохранность которых зависит от правдивости ответов на мои вопросы. И дальше разговор перешел уже в деловое русло: где, когда и сколько. Этих субчиков даже не пришлось бить, раскололись они от макушки и до пупа, а уж когда пришел отец Бонифаций и начал добрым голосом рассказывать им об адских муках, раскаяние этих двух бандитов стало совершенно искренним. Теперь они, наверное, уже жалели, что убежали из легиона, ведь в случае необходимости мы могли измыслить для них куда более страшную казнь, чем придумали бы тупоголовые потомки Ромула и Рема. Но у меня нет к ним жалости: предатели – это всегда предатели, даже если пока предали они только наших врагов.

Больше всего меня беспокоила только пара вопросов. Первый: попрется этот Секст Лукреций Карр к нам на ночь глядя или же дождется утра? Если он осознает серьезность того, с чем столкнулся, то попробует застать нас ночью врасплох, а если нет, то его надо ждать уже утром. Возможен комбинированный вариант – выступление затемно и атака ровно на рассвете. С учетом почти тридцатикилометрового пути вдоль извивающейся реки шагать легионерам придется всю ночь, на полное истощение. Второй вопрос: каким путем римский военный трибун двинет на нас свое бесштанное войско: через пока еще не распаханный нами заливной луг или через лес? Лес, конечно, дает иллюзию скрытого перемещения, но именно что только иллюзию. Мои разведчики среди деревьев дадут сто очков вперед любому Чингачгуку. К тому же по плотному лесному массиву невозможно провести сколь-нибудь крупное подразделение без утраты организованности и порядка. Так что по всему выходит, что римские когорты двинутся к нам как раз через луг, а не через лес.

А чтобы подстраховаться, я вызвал к себе Виктора Леграна и приказал ему взять свой взвод, двойной боекомплект и вместе с взводом Гуга встать на ночевку в лесу. И никаких дробовиков в обоих взводах; тяжелые скутумы наверняка защитят этих засранцев от картечи. На вооружении у бойцыц, вышедших навстречу врагу, будут исключительно «американки». Остроконечная пуля прошьет любой щит навылет. Но геройствовать я им категорически воспрещаю. Если легионеры попрутся на них через лес, то следует вести арьергардный бой и отступать на основные позиции. Если же враг их не обнаружит, то им потребуется совершить обходной маневр и зайти к противнику с тыла. Два станкача и два ручника с фронта, а также четыре ручника во взводах у Гуга и Виктора с фланга и тыла позволят нам при необходимости нашинковать тут хоть всю тысячу. Хватило бы патронов в набитых дисках к «люськам». Чем этот пулемет хорош – в его диске нет пружины, которая может ослабнуть, поэтому снаряженные про запас диски способны храниться длительное время. А чтобы враг неожиданно не прилез к нам ночью со стороны луга, я распорядился установить там растяжку, смастеренную из лыковой веревки и американской реплики «лимонки». При этом я рассчитывал на эту растяжку скорее как на сигналку, чем как на серьезное средство поражения. В противном случае там следовало минировать весь луг подряд.

Кстати, необходимо предупредить и Петровича. Еще один пулемет в деле лишним не будет. «Отважный» сейчас в рейсе к Сереге за очередным грузом и может получиться неприятная коллизия: вот он подходит (ни сном, ни духом, что тут происходит), и неожиданно становится свидетелем того, что нас на берегу идет жестокий бой. Поэтому нужно написать ему записку и отправить ее навстречу кочу на челноке с парой незамужних девиц-полуафриканок. Миновать друг друга у них никак не получится.

Тот же день. Поздний вечер. Двадцать километров к югу от Большого Дома, холм в центре современного Бордо, временный полевой лагерь 8-й, 9-й и 10-й когорт VII легиона.

Командующий отрядом военный трибун Секст Лукреций Карр.

Разведчики вернулись только поздно вечером, и возвращение их было печальным. Двое из них пострадали: у одного была окровавлена половина лица, другого, с раной в ноге, товарищи несли на самодельных носилках. Эти несчастные встретились с превосходящими силами врага и были вынуждены отступить, опасаясь полного окружения и уничтожения. Декан разведчиков, старый воин Луций Сабин, счел, что в его обязанности входит обнаружить врага и отступить в относительном порядке. В противном случае, если разведка погибнет в сражении, командование останется в неведении по поводу возможной угрозы.

Он же рассказал трибуну о том, как разведка столкнулась со странными воинами врага. Те были одеты во все зеленое с черными пятнами, и даже лица их были размалеваны зеленой и черной краской. Настоящие лесные духи, о присутствии которых можно скорее догадываться, чем видеть. И оружие их непонятно и внушает опасения. Оглушительный грохот и яркие вспышки, хорошо видимые под пологом леса, пронзительный визг летящих прямо в лицо мелких свинцовых шариков. Правда, эти шарики не в состоянии пробить даже пластинчатый доспех и поддетую под него кольчугу, не говоря уже о щитах, и поэтому опасны только для открытых частей тела, в то время как римские пилумы пробивают врагов насквозь. Он, Луций Сабин, сам видел, как упал вражеский воин, пораженный римским копьем в плечо, – а значит, это все-таки не духи или иные сверхъестественные существа, а живые люди. По-видимому, подобно галлам, неизвестные враги не знают, что такое доспехи, и сражаются, не обременяя свои тела защитой.

Сказав это, декан высыпал в руку трибуна горсть мелких свинцовых шариков, значительно более мелких, чем те свинцовые «желуди», которые мечут во врага болеарские пращники.

– И в то же время, – продолжил старшина разведчиков, – не создается впечатления, что поблизости расквартированы хоть сколь-нибудь значительные силы врага. Местность выглядит совершенно пустынной и необжитой, нет ни селений, ни дорог, ни даже приличных троп, а это значит, что имело место столкновение с очень небольшим гарнизоном дальнего форпоста, численность которого составляет центурия или две, что значительно меньше наличных сил нашего отряда…

– Свои соображения, дорогой Луций Сабин, – недовольным тоном сказал Секст Лукреций Карр, – можете оставить при себе. От разведки мне хотелось бы получить более подробные и достоверные сведения о силах врага, а не сплошные догадки и предположения.

– Из достоверных сведений, – сказал Луций Сабин, – можно упомянуть, что галлы, которых мы преследовали, встретили странные чужеземцы – причем не как друзей, а как вражеских лазутчиков. До того как мы сумели их догнать, они уже были схвачены, избиты и связаны и лежали на земле. Я подозреваю, что галлы сами шли по чьему-то следу, который и привел их к незнакомцам, а вот этого кого-то вражеские солдаты наверняка встретили как своих и специально ожидали в том месте, не будет ли за ними погони. Просто с двумя галлами они смогли справиться, напав из засады, а целый котуберний[25] римских солдат оказался им не по силам.

– Вы думаете, что, когда мы разбивали лагерь, поблизости от нас был вражеский лазутчик? – с сомнением произнес Секст Лукреций Карр. – Что же, это вполне возможно. В последнее время наши солдаты расслабились и не несли службу должным образом. А ведь на нас лежит огромная ответственность: мы должны доставить добытую нами казну племени васатов в распоряжение легата Публия Лициния Красса или даже самого проконсула Юлия Цезаря. Так что еще одна такая ошибка – и я буду вынужден просить о децимации[26] для всего нашего отряда.

Тут надо сказать, что лучше бы Секст Лукреций Карр не произносил этих слов, ведь разговор был не наедине и, помимо собравшихся на лагерном форуме центурионов, его слышало множество простых солдат и деканов. А быть казненными без вины, только по капризу слепого жребия и стремящегося выслужиться заносчивого сенаторского сынка, не хочет никто. Однако это не вылилось в какие-то конкретные действия, потому что пока брошенная для красного словца фраза трибуна не разошлась еще широко в солдатской массе. Но в перспективе это заявление могло иметь серьезные последствия, ибо до Юлия Цезаря и вообще до родной им Римской Республики не ближе, чем до Альфы Центавра (если бы «дорогие» римляне еще знали, что это такое). При этом некоторые центурионы обладают в солдатской массе достаточным авторитетом, чтобы претендовать на лидерство и самое главное имеют соответствующие амбиции.

Вот, например старший центурион Гай Юний Брут – стоит, сложив поверх панциря огромные волосатые руки. Из сорока двух лет прожитой жизни двадцать четыре года он находится в строю легионов. Его авторитет у солдат высок, но амбиций при этом не много. Хотя в случае необходимости старший центурион способен взвалить на себя ответственность и тянуть этот воз. Если бы решать пришлось ему, то он бы организовал все по-другому. Попав в незнакомую местность, прежде чем махать мечом и предаваться неумеренному грабежу (тем более что и профит с того грошовый), он бы сначала осмотрелся по сторонам и ознакомился с соседями. Но чего нет, того нет. Пока командует нынешний трибун, враги вокруг будут множиться как кролики под кустами, а перспектива печального исхода будет непрерывно увеличиваться.

Второй претендент на лидерство – это Марк Сергий Германик, сын германского военного вождя (о чем говорит третье имя Германик), попавший в римский плен и ставший рабом-телохранителем одного из сенаторов из рода Сергиев. Однажды он спас жизнь своему хозяину и был им отпущен на свободу с причислением к фамилии Сергиев. Обычное дело по тем временам. Не пожелав возвращаться на дикую родину, Марк Сергий Германик поступил в легионы и, используя свои способности и знания, быстро выслужился до декана, потом до опциона, а совсем недавно, перед самой Галльской войной – до центуриона. Авторитета у солдат он имел все же поменьше, чем Гай Юний Брут, а вот амбиции у него были большие. Если кто и задумался о том, чтобы сунуть проклятому Сексту Лукрецию Карру лезвие меча между ребер и натянуть все одеяло на себя – так это он, Марк Сергий Германик. Были у него сторонники и среди других центурионов. Прокл Корнелий Фавст, сын вольноотпущенника, «крестника» Суллы[27], записанного в римские граждане, приятельствовал с классово близким Марком Сергием Германиком и был готов поддержать во всех его начинаниях. Единственное, что до поры сдерживало двух авантюристов – это то, что пока жив Гай Юний Брут, большая часть легионеров пойдет как раз за ним и поддерживающими его центурионами-ветеранами. Но если старший центурион вдруг падет в бою, перед молодыми приятелями откроется великолепная возможность вскарабкаться на вершину власти. В отличие от военного трибуна, они уже поняли, что возвращения в Рим не будет (да не очень-то им и хотелось этого Рима).

А Секст Лукреций Карр тем временем думал над задачей, которую для него не сумел решить Луций Сабин, так и не выяснивший о новом враге ничего конкретного. Посылать туда разведку еще раз не имеет смысла. Сейчас там все наготове, и еще одна попытка окончится так же, если не хуже. Нет, надо поступить по-иному: промаршировать до места вражеского поселения максимально возможными силами, оставив в лагере одну или две центурии, после чего, увидев вражеские силы, принять решение на месте: атаковать или договариваться о мире. В поход следует выступать завтра на рассвете, с таким расчетом, чтобы оказаться на месте не позднее полудня. Если силы врага окажутся незначительными, как о том говорил Луций Сабин, а поселение будет выглядеть слабо укрепленным и достойным разграбления, то тогда следует атаковать, потому что есть надежда, что хоть там найдется так необходимое римскому отряду продовольствие.

Тот же день и час. сорок километров к северу от Большого Дома, ночная якорная стоянка «Отважного»

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Известие, которое мне привезли маленькие храбрые девочки Гаитэ-Герта и Фаитэ-Фая, в буквальном смысле ошарашивало. Сказать честно, о римских легионерах я говорил немного в шутку, опасаясь выходцев из более поздних времен; и вот она, новость: эти самые легионеры у нас уже на пороге, и если не сегодня ночью, то завтра утром придется с ними сражаться. И это неизбежно. Враг будет разбит, победа будет за нами, а живые мерзавцы позавидуют мертвым. Только так, и никак иначе. Люди, которые без всякой пощады истребили один из самых безобидных кланов, не достойны иного отношения. И при этом даже не возникает вопроса, откуда они тут взялись. Понятно, что оттуда же, что и остальные. Вопрос, который стоит передо мной, несколько иного рода. Не стоит ли мне сейчас плюнуть на риск, сняться с якоря и прямо так, ночью, полагаясь только на показания сонара, отправиться в плавание к Большому Дому? А вдруг враг нападет достаточно рано, и Андрей, сражаясь с ворами и грабителями, будет нуждаться в моей помощи и поддержке? К тому же потом мне потребуется своевременно принять участие в разделении побежденных на фракции агнцев и козлищ. А то нашему главному охотнику только дай порулить – потом костей не соберешь, ибо агнцев у него не будет, одни козлища.

Итак, решено: сейчас я окликну Алохэ-Анну, пусть готовит «Отважный» к отплытию. Надеюсь, у Большого Дома мы будем вовремя или даже чуть раньше и при этом сонар нас не выдаст, а Гаронна не съест.

25 августа 2-го года Миссии. Суббота. Утро. Окрестности Большого Дома.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Ночь прошла без происшествий. Никто не потревожил наших растяжек и не попытался проникнуть к нам через лес, который, помимо бойцыц Виктора де Леграна и Гуга, охраняли приемные Зарины дети из волчьего племени. Правда, рассвет все-таки ознаменовался некоторым беспокойством, но оно, так сказать, было приятного толка. Это прибыл Петрович на своем «Отважном», – он всю ночь гнал судно вверх по течению. Говорит, что боялся не успеть к главным событиям: к самому сражению и тому, что за ним неизбежно последует. Так вот кто у нас истинный авантюрист! А ведь всю жизнь прикидывался мирным учителем труда…

Поскольку ночью никто не явился, необходимость в сигналке отпала, так что я лично снял растяжку, а Тами смотала лубяную веревку. В хозяйстве пригодится. Кроме того, я вызвал к себе Гуга и приказал выдвинуть вперед дальний разведывательный дозор – с тем, чтобы быть заранее осведомленными о подходе противника. Но при этом я добавил, что не стоит зарываться и забывать о том, что против нас действуют профессионалы, отлично сведущие в том, что такое разведка и боковые дозоры… Поэтому важно не только выследить приближающегося врага, но и не позволить вражеским разведчикам обнаружить себя. В противном случае это будет считаться поражением, ибо вражеский командир должен быть уверен в нашей беспечности и внезапности своего появления.

А дальше наступил некоторый ступор. Ну хоть убей, не помню я, как там воевали римские легионы, и потому даже не догадываюсь, какую тактику применит Секст Лукреций Карр. Нас на службе как-то не натаскивали на войну с римскими легионами. И вот тут мне на помощь пришел Петрович. Он же учитель не только труда, но и истории…

– Значит так, – сказал он, выслушав мои вопросы, – основная тактическая единица в римской армии – это манипула. По смыслу это сто двадцать солдат, построенных квадратом пятнадцать на пятнадцать метров: двадцать солдат по фронту и шесть рядов в глубину. Поскольку сознание у римлян включает в себя только прямые линии и такие же прямые углы, то атака на наш поселок будет вестись вдоль оси дороги, соединяющей жилой поселок с Большим домом, те более что она имеет продолжение в виде брода через ручей и уводящей к лесу натоптанной тропы. Метров на четыреста ниже по течению, в пойменной зоне, берега Дальнего становятся топкими и всплошную зарастают камышом, да так, что там увязнет даже атакующий носорог. Выше по течению от брода на таком же расстоянии по обоим берегам ручья начинаются сплошные заросли крапивы. Сейчас она как раз в самой силе. Легионеры, которых при движении эта крапива будет хлестать по голым ногам до самых фаберже, тоже ничем не прикрытых, несомненно, оценят это препятствие по достоинству. Вот эти-то восемьсот метров по фронту и двести метров в глубину (от ручья до опушки леса) и станут нашим полем боя, где и будут маневрировать коробки римских манипул. Обычно полный легион строится по когортам в три эшелона: четыре когорты в первой линии и по три во второй и третьей. Но это для полномасштабного сражения. Мы же, со своей сотней вооруженных непонятно чем баб, этому трибуну покажемся легкой добычей и, скорее всего, он, не извращаясь, развернет свое войско в классические три шеренги – как говорится, от края до края. Или выстроит их коробками с интервалами, постаравшись перекрыть все доступное пространство, чтобы никто не ушел из-под удара…

– Не надо считать врага глупее, чем он есть, – сказал в ответ я, – и умнее его считать тоже не стоит. Если мы соберем свою сотню в коробку прямо у дороги, как бы преграждая путь к Большому Дому и его сокровищам, то этот Секст Лукреций и нанесет удар в том направлении, свернув свои войска в штурмующую колонну, чтобы поскорее смять немногочисленных защитников и поскорее дорваться до грабежа. А это очень хорошо для пулеметного огня с флангов. Надо будет только эти фланговые пулеметные точки как следует замаскировать и уставить еще один станкач в центре, чтобы бил атакующим прямо в лоб. И ручники поставить там же: расстрел атакующей колонны продольным огнем – это то, что доктор прописал. Но кульминация произойдет тогда, когда Гуг и Виктор замкнут кольцо окружения и откроют огонь с тыла. Ох и начнется же тогда веселье; думаю, что ни одна тварь не уйдет живой…

– Постой, Андрей, – сказал Петрович, – ты что, хочешь истребить этих римских легионеров до последнего человека, не разбирая правых и виноватых? Их же там больше тысячи…

– Вот потому и хочу, – сказал я, – что их больше тысячи. Они даже без оружия нас толпою задавят. Все наше племя сейчас раза в три меньше и на девяносто процентов является бабами.

– Вот этого я и боялся, – вздохнул коллега, – но не в смысле того, что нас задавят толпой, а боялся твоего испуга перед слишком многочисленным врагом. Есть у меня чувство, что это не только угроза, но и возможность. Если мы тупо перебьем эту толпу, на что особого ума не надо, то никакого развития у нас категорически не получится. Я не говорю о том, что мы по-толстовски принялись миндальничать с этими субчиками, но после того как они признают свое поражение и взмолятся о пощаде, никаких расстрелов обреченных и добивания раненых быть не должно, сколько бы их там ни осталось. И отец Бонифаций, и Витальевна скажут тебе то же самое. Черт возьми, Андрей, дело тут не в одной гуманности. Неужели ты не хочешь, чтобы у тебя в строю стояли настоящие кадровые солдаты, а не бабы с девками, как сейчас? На худой конец, будет кому обычными топорами прорубать сто двадцать километров просеки к пароходу.

Я обкатал эту идею в уме и счел ее вполне привлекательной. Должны же быть среди сплошных козлищ свои агнцы? Но дело в том, что агнцы, исполняя свой воинский долг, как они его понимают, могут погибнуть в самом начале сражения, а козлища, в силу своей козлиной натуры, выживут и продолжат гадить. А с такими в одном обществе нам не ужиться…

– Не все так просто, Петрович, – сказал я, – и в легионах тоже разные люди служили. Те, кто будут спасать свою жизнь любой ценой, нам тоже ни к чему. Ты помнишь историю, как Спартак после одного из сражений, взяв в плен легионеров, заставил их на потеху своим бойцам сражаться между собой. И ведь почти никто не отказался, большинство забыли о своем фронтовом товариществе и дрались с яростью и азартом.

– Спартак, – сказал Петрович, – использовал привычку легионеров беспрекословно подчиняться неукоснительным приказам командиров. Он приказал как имеющий такое право, а они, выдрессированные муштрой, исполнили даже против своей воли. В армии много чего приходится делать против своей воли. Мы тоже можем использовать это свойство: римские солдаты, оставшись без командования, именно в тебе увидят достойного отца-командира.

– Ну, – сказал я, – до этого нужно еще дожить. Сейчас нам надо думать о том, чтобы нанести врагу поражение и заставить его сдаться, а строить планы, что делать с этими сдавшимися, будем после. Единственное, что могу тебе обещать: стрелять (по крайней мере, на первых порах) я буду стараться по ногам. А там кому как повезет. Кому ранение мягких тканей бедра, выводящее из строя, но не опасное при минимальной медицинской помощи, а кому осколочный огнестрельный перелом или попадание в коленную чашечку, а это, знаешь ли, не лечится. С другой стороны, никто их не заставлял вести себя как последние бандиты и начинать свое пребывание в этом мире с грабежей и убийств.

– И это правильно, – одобрил коллега, – тогда давай за работу, гости незваные могут явиться в любую минуту. Имеются тут некоторые соображения, как можно быстро и со вкусом улучшить твою позицию. Есть у легионеров одна фишка. Свои копья они мечут метров с двадцати-тридцати, а чтобы поскорее сблизиться на эту дистанцию, с некоторого момента переходят на бег. Веревка, а еще лучше проволока, натянутая на колышках, на пути их забега, будет для них очень неприятным сюрпризом.

– Тогда, – сказал я, – вместо стрельбы по ногам выйдет расстрел из пулемета бесформенной кучи-малы, когда даже приблизительно не угадаешь, в какую часть тела попадет твоя пуля: то ли в лоб, то ли в пятку. Хотя, признаю – остановить натиск таким способом будет гораздо проще.

Петрович в ответ пожал плечами (мол, кисмет) и сказал:

– По ногам будут бить фланговые пулеметы, а у тебя, Андрей, задача будет проста – остановить натиск и заставить легионеров бежать не вперед, а назад. Остальное, как ты правильно сказал, доделают Гуг с Виктором. Ну что, за дело?

– Да, – ответил я, – за дело.

И мы, торопясь, пока не поступил сигнал о приближении врага, принялись мастерить ловушку для легионеров из нескольких мотков колючей проволоки, которые Серега нашел скромно валяющимися по кустам в окрестностях времякрушения. Видимо, они были складированы прямо над эпицентром взрыва, так что разбросало их более чем прилично. Витальевна заказала доставить все, что мы сможем найти, чтобы обтянуть огород оградой от наглых оленей. Пока удалось найти и привезти четыре бухты, по триста пятьдесят метров каждая, да только до ограды огорода руки у нас пока не доходили. И слава Великому Духу, что не доходили, потому что иначе мы были бы лишены возможности сделать врагу такую замечательную пакость. Побегают они еще у меня…

Тот же день. Два часа после полудня. Луг за ручьем Дальним.

Командующий римским отрядом военный трибун Секст Лукреций Карр.

Выступили мы сразу после того, как легионеры, поднявшиеся еще до восхода, кое-как позавтракали вяленой рыбой и водой из ручья (ничего другого в запасах уже не было). В лагере остался только один центурий под командованием этого бездельника Марка Сергия Германика, остальные выступили в поход грабить форпост неведомого народа. При этом оборванные и ослабевшие от голода аквитаны, которых надсмотрщики Тита Спурия Нервы посадили в самодельные деревянные клетки, провожали своих пленителей проклятиями и пожеланиями скорой смерти. Но никто из римлян не обращал на эти крики внимания, потому что по донесениям разведки враг был малочислен, а его оружие было бессильно против воинов, облаченных в доспехи и к тому же прикрывающихся щитами.

В такой уверенности легионеры пребывали до последнего момента, пока манипулы маршировали по прибрежному заливному лугу, время от времени форсируя вброд впадающие в Гарумну ручьи и небольшие речки. При этом боковой дозор не выставлялся. Луций Сабин, конечно, влез с неуместной инициативой разведать лес по маршруту движения, но Секст Лукреций Карр так цыкнул на старого воина, чтобы не лез со своими предложениями, когда не просят, что тот стушевался и в дальнейшем старался больше не показываться начальству на глаза. И в самом деле, если чужаки снова применят свое оружие, которое мечет свинцовые шарики, то легионеры легко избегнут опасности, выполнив команду «тестудо» и собрав щиты «черепахой», защищающей строй со всех сторон. Но никто за время марша на римлян так и не напал.

В то же время, маршируя вместе с остальными легионерами к предполагаемому месту расположения форпоста чужаков, военный трибун на все лады задавал себе самый главный и самый страшный вопрос: А каков на самом деле смысл этого нападения, и чем оно поможет решить главную задачу: вернуться обратно в нормальный мир, где существует седьмой легион, войско Цезаря, воюющее с галлами, да и сама Римская Республика? И ответ был только один: ничем. Надежды на то, что чужаки владеют ключом от двери в нормальный мир, не было. Напрасны будут эти труды и пролитая кровь. И даже более того. Подобно жертвенным баранам, предназначенным на заклание, и он сам, и его легионеры, будучи брошенными на алтарь беспощадной неизбежности, за секунду до гибели все еще пытаются дотянуться губами до нескольких чахлых кустиков травы, оказавшихся поблизости. Все они обречены, а иначе к чему эти местные ужасные закаты, которые каждый вечер заливают небо кровавым багрянцем… Такое предзнаменование не сулит римлянам ничего хорошего. Зачем они еще больше грабежом и убийствами усугубляют гнев олимпийских богов, и без того засунувших их в этот пустой мир? Ответа на этот последний вопрос военный трибун то ли не смог себе дать, то ли не захотел, то ли не успел. Они пришли. И вообще, не учили Секста Лукреция отвечать на подобные вопросы, даже риторические. Тем более что это оказалось ненужным.

Трибун оглядел окрестности: луг вдоль русла ручья глубоко вдавался здесь в лесной массив, так что становилось понятно, что это именно то место, которое им и нужно. Поселок хоть и выглядел достаточно цивилизованно[28], но имел лишь одну улицу-декуманус[29]. Причем часть домов на ней еще находилась в процессе постройки. Дорога-кардо[30], которая должна пересекать город с юга на север, не имела строений и вела куда-то дальше через лес. И никакой ограды или защиты. Не выкопан ров, не насыпан вал, не установлен частокол, а так называемые воины, которых можно было узнать по описанию, данному Луцием Сабином, не имеют щитов, шлемов и доспехов. В количестве около сотни человек они выстроились в ряд поперек кардо, как бы приготовившись преградить римлянам путь дальше, в то время как здесь больше тысячи легионеров. Да как они посмели встать на пути у непобедимой римской армии?! Либо они наивные безумцы, либо отчаянные храбрецы. Ну ничего, сейчас он выстроит свое воинство для боя – и тогда эти наглецы узнают, что такое ярость легионеров…

Секст Лукреций Карр выстроил свое войско в девять колонн-манипул, и только в средней колонне вместо двух была только одна манипула. Сражению быть – и это должно быть понятно самым даже тупоголовым чужакам. Но почему эти тупицы не бегут, а остаются на месте, будто их всего лишь собрались поприветствовать торжественным маршем?

И вот, когда римляне почти закончили перестроение из походного в боевой порядок, из середины строя чужаков вдруг вышел мужчина средних лет с чуть седоватой бородой и в коричневом балахоне и, перейдя через ручей вброд, быстро пошел навстречу римлянам. Подойдя шагов на сто к римскому строю, он поднял руку в приветственном жесте и заговорил на испорченной варварским выговором, но вполне понятной латыни.

– Мир вам, добрые незнакомцы, – только и успел сказать этот человек.

– Они говорят о мире, а значит, они слабы, – сказал военный трибун старшему центуриону, криво ухмыляясь в горделивом осознании своего превосходства. – Прикажи убить сначала этого наглеца, забросав его пилумами, а потом убейте и всех остальных. Пусть знают, что мы совсем не добрые люди.

Гай Юний Брут плечами пожал, но команду отдал. Несколько легионеров выскочили из передовых рядов средней когорты и, подбежав к незнакомцу в балахоне на бросок копья, метнули в него свои пилумы. Первые три пролетели мимо, а четвертое ударила чужака в правую сторону груди. Он пошатнулся и упал навзничь.

Над строем чужаков раздался горестный вздох.

– Вперед и только вперед! – скомандовал Секст Лукреций Карр своим солдатам. – Покажите этим недоумкам, как могут сражаться римские легионеры!

Римляне быстрым шагом двинулись вперед, готовясь перейти на бег. Они уже предвкушали легкую победу, будучи солидарными со своим командиром в его беспечной уверенности… Но что это?! В центре и по обоим краям строя чужаков запорхали огненные бабочки и раздался резкий прерывистый грохот, ни на что не похожий и от того повергающий в растерянность. С изумлением озираясь вокруг, легионеры стали валиться с ног как подкошенные невидимой гигантской косой.

Тогда же и там же.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Со стороны отца Бонифация идти и заговаривать легионеров на мир было чистейшей воды художественной самодеятельностью и авантюрой. Знал бы я об этом его намерении – запретил бы категорически. В любом случае вместо мира получилось нечто прямо противоположное, и едва священник рухнул с пилумом в груди, как я, сидя на земле перед установленным на треноге пулеметом Браунинга, указательным пальцем надавил спусковой крючок вверх (на станкачах Браунинга именно так). Пулемет отозвался яростным «трата-та-та-та» и повел строчку очереди поперек строя набегающих на меня легионеров. Руки и глаз, который алмаз, сами вспомнили, что положено делать в таком случае. Да, бывших спецназовцев не бывает и мастерство не пропьешь… Мгновение спустя на голос моего пулемета отозвались станкачи Петровича и деда Антона, а еще чуть позже – ручники Оливье и Роланда; и мы впятером, под аккомпанемент резких щелчков винтовочных выстрелов, которыми римскую сволочь приветствовали волчицы и полуафриканки, начали творить Большое Смертоубийство. Око за око, зуб за зуб, жизнь за жизнь.

Но даже пулеметные очереди не смогли до конца остановить наступательный порыв римских легионеров. Окончательно они встали, только напоровшись на два ряда колючей проволоки, протянутой на колышках вдоль русла ручья на уровне ровно посередине голени. Видимо, реальность, данная им в ощущениях, оказалась несколько отличной от запланированного результата этой атаки, потому что те из них, что еще оставались на ногах, пока мы перезаряжали пулеметы, развернулись и бросились наутек в сторону леса. И тут от опушки раздался крик на латыни и несколько коротких очередей поверх голов.

Это вступил в дело наш засадный полк, а кричал наверняка Виктор де Легран – последний человек в нашей кампании, который хоть сколько-нибудь ботал на языке противника. И – о чудо! – пока еще боеспособные римские солдаты принялись швырять на землю щиты, копья и мечи, снимать с себя шлемы и всяческими другими способами демонстрировать нам свое расположение и дружеские намерения. При этом молодой человек среднего роста, выряженный в роскошные доспехи и шлем с пышным плюмажем, вытянул из ножен свой меч и протянул его рукоятью вперед одетому в серое слуге. А тот недолго думая взял этот меч и ткнул им пижона под кирасу – и раз, и два, и три… Пипец котенку, гадить больше не будет. Я читал, что некоторые римские полководцы, потерпев поражение, с отчаяния бросались на меч, а тех, у кого на эту операцию не хватало воли, резали слуги – и вот теперь увидел это воочию.

И, кстати, римляне на поле боя так жалостливо орут на разные голоса: «misericordiae!», «misericordiae!», «misericordiae!». Это, как я понимаю, нашкодившие представители древней цивилизации требуют, чтобы к ним отнеслись со всей возможной гуманностью. Будет им гуманность и милосердие… а также кол в голую задницу и прочие достижения цивилизации, – за отца Бонифация мы им такое устроим, что им после смерти даже ад покажется настоящим раем. Это я им обещаю!

Тот же день и час. Там же, на смертном поле боя, за ручьем Дальний.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Когда отец Бонифаций упал, сраженный метательным копьем, у меня тут же пропало всяческое миролюбие, и огонь я открыл лишь секундой позже, чем Андрей. Стоило приподнять спусковой крючок, как пулемет загрохотал; из вскрытого цинка, установленного на специальной подставке, в приемник полезла ощетинившаяся зубами патронов матерчатая лента, а над надульником забилось яростное ярко-оранжевое пламя. Очередь стеганула по сплошной стене надвигающихся щитов, и легионеры стали падать. Зря они выставляли перед собой свои щиты – с тем же успехом они могли бы прикрываться газетками или фиговыми листами. Неудивительно, что при таком одномоментном истреблении задора у них хватило ненадолго. Не успела у меня закончиться первая лента, как они уже бежали обратно, причем с тем же энтузиазмом. А стоило Гугу и Виктору Леграну обозначить окружение короткими очередями из ручников поверх голов, как эта кодла принялась швырять оружие на землю и сдаваться. Все было кончено, горячая фаза боя не продлилась и трех минут… Как-то резко наступила тишина, прерываемая только стонами раненных.

Первыми к отцу Бонифацию, поскуливая, кинулись его волчата-послушники. Они, мокрые и дрожащие, склонились, над лежащим телом и тут же наперебой заголосили все сразу.

– Жив, жив! – переполненные счастьем, кричали они. – Скорее все сюда, наш отец и наставник жив! Зовите на помощь Марин Витальевна, зовите Люся, зовите лекарь Ли!

Поднявшись на ноги и подхватив «мосинку», я двинулся к броду, куда появившиеся из-за домов неандерталки уже тащили снятые перед приходом римлян временные мостки. Ведь нет же никакой необходимости влезать в воду до середины бедра, как это сделал отец Бонифаций в попытке уговорить римских солдат жить мирно. Мне, например, с самого начала было очевидно, что такие уговоры могут иметь смысл только после хорошей трепки, когда голые трупы налетчиков сотнями кидают в реку на предмет подкормки местной популяции раков. Вот как раз сейчас его проповедь имела бы полный успех. Пулеметы в упор – это мощное средство убеждения заблудших душ. Ну ладно – что сделано, то сделано. Видимо, совесть не позволяла отцу Бонифацию поступить по-иному, а у того, кто приказал своим солдатам кидаться копьями в говорящего о мире безоружного человека, совести нет по определению.

Пока я шел со своего места на фланге к уже наведенным мосткам, ручей успели пересечь примыкающие на ходу к своим «американкам» штыки полсотни полуафриканок и волчиц из сдвоенного взвода, подчиненного лично Андрею, сам наш главный охотник и верховный главнокомандующий, тоже вооружившийся «американкой», ну а также медицинская бригада в составе Витальевны, Люси и кельтского лекаря по имени Ли – худого седовласого мужчины в возрасте «за сорок», которого Витальевна успешно натаскивала на медбрата. С другой стороны поля сюда ковылял дед Антон, но ему было еще далековато…

Витальевна со своими помощниками в первую очередь кинулась осматривать священника. Судя по всему, ранение тот получил серьезное. Дело в том, что наконечник пилума имеет «ерш», как на рыболовном крючке, и прежде чем вытаскивать копье из груди, наконечник следует срубить зубилом или спилить болгаркой. Но сначала – анестезия.

Отец Бонифаций находился в сознании и пытался отказаться от обезболивания. Но в таких случаях с медициной у нас не спорят. Люся, не глядя на пациента, достала из кармана халата чистую марлю, на которую Витальевна стала лить медицинский эфир из стеклянной бутылки. Потом Люся приложила марлю ко рту и носу лежащего на боку раненого. Раз, два, три, четыре … девять, десять. Готово, спит!

Ага, а вот и Онгхус-кузнец и его сын Одхан-подмастерье торопятся сюда вместе с необходимым инструментом: молот, зубило, откованное из рессоры «Москвича» деда Антона и походная наковальня. Благо что опыт уже имелся: после того как вчера во время стычки с отрядом римской разведки похожее ранение пилумом в плечо получила девушка-волчица, – о том, как это было, я узнал от Андрея. Когда кузнец и его сын увидели, кому именно нужна их помощь… Словом, с этого момента римлянам лучше обходить этих двоих за седьмую версту, потому что когда мозолистая рука кузнеца хватает виновного за «бубенчики» и травматическим образом отрывает их с корнем, то это очень и очень больно. По крайней мере, именно это обещали взгляды кузнецов, бросаемые в сторону побежденных легионеров. За такого человека и трех казней сукиным котам мало будет! Но сначала дело…

Безвольное тело раненого священника укладывают на бок – так, чтобы наконечник ровно лег на наковальню. Одхан-подмастерье, примерившись, ставит зубило на самую тонкую часть стебля наконечника, у самого шипа, а Онгхус-кузнец сильно и точно бьет по зубилу молотом. Наконечники пилумов делаются из мягкого железа – и после удара раздается «бздинь!», и шип отлетает в траву.

Ли-лекарь протирает обрубок железа спиртом, а потом аккуратно вытягивает из раны «обезглавленное» копье. После этого Витальевна и Люся через голову стягивают со священника его коричневый балахон и, смазав кожу рядом с ранами настойкой йода, начинают бинтовать верхнюю часть его туловища американским индивидуальным пакетом.

– Как он там? – спрашиваю я у Витальевны, когда раненый уже лежит на носилках, перевязанный и укрытый собственным балахоном; четверо послушников стоят рядом, готовые отнести своего патрона и учителя туда, куда скажет госпожа доктор.

– Будем надеяться, – хмыкает та, – в равной степени на милость Великого Духа, народные средства и мощь антибиотиков, что у нас еще остались. А пока раненому нужен покой и только покой. Ты мне лучше скажи, Петрович – что мы с этими делать будем? Наломали вы своими пулеметами дров, всю зиму печь топить хватит.

Говоря это, она обвела взглядом смертное поле, где только что атаковали и умирали под перекрестным огнем римские легионеры. Все время, пока я наблюдал за тем, как спасают жизнь отцу Бонифацию, суровые бойцыцы по команде Андрея и при посредстве Виктора де Леграна «убеждали» капитулировавших легионеров разоблачаться и отходить в сторону от того места, где остались валяться их раненые и убитые товарищи, а также тряпье и железки. Теперь их статус – живые мертвецы, нагие и безгласные. А то вдруг кто из них передумает сдаваться, схватит валяющийся на земле нож или меч – и выйдет прескверно. Если судить на глаз, то на ногах осталось около трети нападавших (легкие ранения не в счет). Процентов десять, наверное, было убито наповал, остальные же (а это до половины всех нападавших) имели ранения, не позволяющие им самостоятельно передвигаться. Некоторые из них умрут через несколько часов, что ты с ними ни делай, у других все заживет до свадьбы даже при здешнем лечении, ну а остальные находятся в состоянии так себе. И вообще, прежде чем решать, что делать с ранеными легионерами, необходимо понять, что Андрей собрался предпринять в отношении их здоровых товарищей. А то создаваемая им мизансцена подозрительно напоминает подготовку к массовому расстрелу.

– Ты что, Андрей, – спросил я, – решил их всех перестрелять и умыть руки, как Понтий Пилат?

– Да нет, – мотнул головой мой приятель, – расстрела не будет, можешь не беспокоиться. Я что, дурак – истреблять такое количество дармовой рабочей силы мужского пола? К тому же, посмотри на их лица: по большей части это еще не солдаты, а самые настоящие телята, только что от сохи, а у некоторых даже мамкино молоко на губах не обсохло. Есть среди них, конечно, и прожженные гады, блатота из римских подворотен, вот их-то мы и должны изблевать с наших уст, изгнав голыми и босыми под сень осеннего леса. Но не думаю, что таких будет много.

– Ты не забывай, – сказал я, – что эти, с позволения сказать, телята хладнокровно вырезали весь клан Плотвички. Они, не моргнув глазом, убивали женщин и детей – только потому, что скупающий пленников работорговец отказался дать за них несколько мелких монет…

– Я это помню, – сказал Андрей, – но тут такое дело: каков поп, таков и приход. И к армии эта поговорка относится даже больше, чем к церкви. Вот, полюбуйся… судя по всему, это и есть Секст Лукреций Карр собственной персоной.

С этими словами Андрей подвел меня к трупу богато одетого молодого мажора. Один бронзовый позолоченный панцирь, имитирующий обнаженное человеческое тело, наверное, стоил целого состояния. Дополняли картину такой же пышный шлем с алым плюмажем, одежды из шелка и батиста, а также пальцы, унизанные перстнями с драгоценными камнями. Тьфу ты, гадость! Вокруг трупа пижона разлилась громадная лужа крови, однако при первом же взгляде становилось ясно, что наши пули тут ни при чем. Молодца уложили несколькими ударами длинного меча снизу под кирасу. Меч присутствовал тут же. Слуга, зарезавший господина по его собственному приказу, сам бросился на его острие, сводя счеты с жизнью и теперь, скорчившись, лежал у ног своего господина.

– М-да… – сказал я, – даже если этот персонаж виновен во всех совершенных злодеяниях, это не решает основной проблемы. Мы с тобой, Андрей, как и все наши товарищи, являемся варварами, то есть людьми дикими и неполноценными, которых вполне допустимо грабить, убивать и брать в рабство. На этом же основании твои телятки перерезали Плотвичек. И я даже не знаю, как их можно убедить в обратном, какими словами сказать, что нет ни римлянина, ни дикаря, и что все мы люди, равные в правах и обязанностях, невзирая на то, что отличаемся друг от друга.

– Знаешь, Петрович, – сказал вдруг Андрей, – а ведь это мне следует гореть желанием перестрелять этих римлян без суда и следствия, а ты должен уговаривать меня этого не делать. Но сейчас у нас все наоборот. Я доказываю тебе полезность этих парней, а ты сопротивляешься изо всех сил…

– Я тоже не хочу перестрелять их без суда и следствия, – ответил я, – и одновременно опасаюсь впускать их в наше общество. Если мы не учтем всех негативных нюансов, то в перспективе нас может ждать бунт, гораздо более опасный, чем тот заговор, что составили молодые волчата. Чтобы все прошло безопасно, этим людям нужно быть уверенными, что мы круче римлян. И не только в плане оружия, но и относительно общей организации общества, которое должно быть значительно более справедливым и упорядоченным, чем Римская Республика.

– На самом деле, – сказал Андрей, – ларчик открывается просто. В глазах римлян мы уже значительно больше похожи на них самих, чем на каких-либо варваров. И в пользу этого работают следующие факторы. Во-первых, наши бойцыцы одеты в одинаковую униформу, выполняют команды и ведут себя как нормальные солдаты, а не как сборище диких бабуинов; единообразие в армии – это признак цивилизации, варвары же наряжаются кто во что горазд и вытворяют такое, что нормальному человеку и в голову прийти не может. Во-вторых – даже здесь, в Каменном Веке, мы с тобой не бросили привычки брить морды и стричься, и этот факт тоже делает нас больше похожими на римлян, чем на варварских вождей. В-третьих – наш поселок, который они видят прямо сейчас, построен по любимой ими линейно-прямоугольной схеме, в то время как варвары ляпают свои дома куда попало… Кроме того, это не они нас победили, а мы их; причем победили, четко рассчитав свои действия, а не навалившись толпой, – это обстоятельство они должны понимать более чем четко.

Да… а Андрей у нас, оказывается, знаток душ человеческих (точнее, армейских). Или в самом деле за две тысячи лет ничего не изменилось в этом подлунном мире? Контрактники остаются контрактниками, сержанты сержантами, офицеры офицерами. И если где-то начальствуют достойные старшие командиры: «слуга Республике, отец солдатам», то где-то к командованию пробиваются блатные сынки сенаторов, губернаторов и первых секретарей. Так что, кто видел одну кадровую армию, тот, можно сказать, видел их все.

– Ну что же, – сказал я вслух, – дерзай, Андрей, но будь осторожен. Если я правильно помню историю, то эти ребята весьма склонны к бунтам, переворотам и участию в гражданских войнах. А нам этой заразы тут не надо. Нам нужны соратники и сотрудники, которые вместе с нами впрягутся в воз и потащат его изо всех сил, а не разбойники, которые, подобно шакалам, примутся делить его содержимое. Впрочем, другие варианты развития событий нравятся мне еще меньше. От мысли об убийстве беспомощных раненых и сдавшихся в плен меня начинает тошнить. Идея изгнать их прочь с одним ножом на четверых тоже попахивает тухлятиной. Если они не выживут, это будет ничуть не лучше прямого убийства; а если выживут и укрепятся среди местных, то мы получим долговременный серьезный геморрой, потому что такие вещи не прощают. Они будут нам мстить, а мы будем тратить на защиту от этой мести весьма серьезные ресурсы, людские и материальные. Так что если у тебя получится найти ключик и от этого ларчика, чтобы лучшие из римских легионеров тоже смогли влиться в состав нашего народа, я буду только рад. В противном случае нам следует перебить этих людей всех до единого, и нам это тоже не пройдет даром.

Тогда же и там же, старший центурион[31] Гай Юний Брут

Пока мы маршировали в наш последний поход, меня грызли страшные сомнения. Кидаться вот так вперед, без нормальной разведки и тщательно обдуманного плана – недопустимо, даже если бы на этих чужаков собирался напасть весь наш седьмой легион в пике свой силы, а не тот, что теперь, потерявший треть солдат в ожесточенном сражении. Да что там говорить: после кровавой битве на Сабисе из восемнадцати центурионов по списку в трех наших когортах в наличии осталось только пятеро, а в остальных центуриях заправляют опционы[32] или вовсе простые легионеры. Сейчас это сулило обернуться катастрофой, ведь нами командовал не проверенный легат, и даже не военный трибун[33] с опытом и талантом, а такое ничтожество, как сенаторский сынок Секст Лукреций Карр. Командиры такого рода, как правило, предаются неумеренным убийствам и грабежам, тем самым развращая своих солдат, – так что те начинают больше думать не о службе, а о том, как бы набить мошну и удовлетворить зов похотливых чресл.

Вот и на этот раз настроения в марширующих навстречу гибели манипулах были самыми залихватскими. Ведь враг был слаб и малочислен, и впереди солдат не ждало ничего, кроме убийств, грабежа и безудержного насилия. В этом Секст Лукреций Карр уверовал сам и уверил солдат. Но что же вышло на деле? А на деле неожиданно выяснилось, что враг страшен и опасен, как голодный нильский крокодил, залегший в зарослях тростника. Мы сами влезли в его пасть и сами дали сигнал к своему истреблению, забросав пилумами местного жреца, заговорившего с нами о мире. Видимо, их религия не позволяет первыми нападать на незнакомцев, и мы сами дали повод к тому, чтобы они обрушили на нас всю мощь своего оружия.

Засада, не в пример тому, как это делают галлы и прочие варвары, была организована по всем правилам, причем силами, которые раз в десять уступали нам численно, но превосходили искусством истребления врага на поле боя. Стрелы их оружия, по принципу действия аналогичного греческому полиболу[34], а по силе выстрела равного римским однозарядным скорпионам[35], навылет пробивали наши щиты, доспехи и человеческие тела, отчего пораженные легионеры валились наземь целыми рядами. На всю жизнь я запомнил ужасный грохот вражеского оружия, посылавшего нам в лицо сотни стрел, противный посвист пролетающей мимо смерти, глухие удары болтов о щиты, треск расщепляемого дерева, вскрики и стоны раненых, которых не смогли защитить римские доспехи. Первые шеренги, по команде Секста Лукреция Карра бросившиеся вперед, полегли в полном составе, и вместе с ними погиб прохвост и карьерист Прокл Корнелий Фавст – в его тело вонзилось сразу несколько дротиков. А ведь он так старался выделиться и доказать, что сын отпущенника, милостью великого Суллы причисленного к римским гражданам, ничуть не хуже коренных римлян. Именно он метнул тот дротик, который поразил жреца, и именно на него первого обрушивалась ярость возмездия.

Я не могу утверждать, что остальные солдаты, выполняя дурацкий и преступный приказ трибуна, промахивались намеренно… но все же при жизни это были простые сельские парни, почитающие пожилых людей и тем более жрецов. Если бы этот жрец пытался заговорить с нами на одном из варварских наречий или его слова были бы словами ненависти и проклятия – тогда все, что произошло далее, было бы правильно и логично. Но нет – он заговорил с нами на латыни, о мире и дружбе, и именно за это Секст Лукреций Карр приказал его убить. Как и многие облеченные властью, лично никогда не стоявшие в первой линии легионов, он считал, что мира может просить только слабая, побежденная сторона. Увы, это опасное заблуждение. Я, отлично зная, чем пахнет и своя и чужая кровь, тоже не рвался бы в драку ради самой драки, – по крайней мере, пока не будут ясны последствия того или иного решения.

Но сейчас поздно об этом рассуждать: вражеское оружие поразило меня в обе ноги, и теперь я не смогу встать, даже опираясь на копье. Это совсем маленькие дырочки, в которые не пролезет и мой мизинец, но, несмотря на это, кровь из них хлещет фонтаном. Еще немного повыше, примерно на полторы ладони – и я бы лишился самого дорогого для мужчины. Чтобы не истечь кровью, я перетянул ноги выше ран ремнями портупеи и приготовился ждать, что будет дальше. Я же не какой-то там патриций и бросаться на меч по такому нелепому поводу, как поражение, не собираюсь. Либо меня добьют, либо нет, – и в последнем случае возможны самые благоприятные варианты, но, однако, торопить свою смерть я не собирался. Не то что этот Секст Лукреций Карр, который начал бой с того, что приказал убить чужеземного жреца, а закончил тем, что приказал убить самого себя.

Впрочем, никто меня не добил. С интересом я наблюдал за вражескими солдатами, одетыми в зеленые штаны и рубахи, – это одеяние сплошь было покрыто черно-зелеными пятнами, производя очень странное впечатление. И в какой-то момент я отчетливо и с изумлением осознал, что в подавляющем большинстве это женщины и совсем молодые девицы. А то, что это были именно солдаты, а не варварское племенное ополчение, я могу сказать определенно. Было видно, что их тренировки начались недавно, но, несмотря на это, они уже далеко зашли по тому пути, что ведет от взятой на улице деревенщины к настоящему солдату, готовому беспрекословно выполнять приказы. Настоящими же профессионалами там были командиры, или, точнее, главный командир. Двое других явно служили в легионах, но достаточно давно и на невысоких должностях. Впрочем, знакомство с ними мне еще только предстояло.

Перейдя через ручей, женщины-солдаты принялись осматривать место битвы; при этом их интересовали исключительно те наши легионеры, которые вовсе не были ранены или были ранены настолько легко, что оставались на ногах. Тех, кто не подчинялся их командам, они «нежно» покалывали пониже спины наконечниками своих копий. А команда была проста: разоблачиться догола и отойти в сторону в ожидании решения своей участи (правильно, голому человеку значительно сложнее спрятать оружие). Тех безрассудных упрямцев, кто отказывался выполнить это требование, убивали на месте. Эти женщины, темные и светлые, были суровы, как богини мести Эриннии, и поэтому после нескольких случаев смерти за неповиновение к ним стали относиться с чрезвычайной серьезностью. Невозможно было не отметить, что среди них попадались и премиленькие, и сложно было смириться с мыслью, что такая красотка способна проткнуть тебя наконечником своего копья или сделать грохот, который со страшной силой метнет в тебя маленький, но смертоносный дротик… Но, увы, их хладнокровные действия вынуждали относиться к ним соответствующе.

А потом ко мне подошли трое, и все они были представителями сильного пола. Тот, что стоял в центре, выглядел как типичнейший центурион, подобно мне выслуживший в легионах много лет. Таких как мы можно безошибочно узнать даже когда они одеты в серую тунику и коричневый шерстяной плащ обычного горожанина. Легионы накладывают на нас печать, которую не стереть до конца жизни.

Второй человек в этой компании тоже когда-то ходил под орлами, но совсем не долго. Было видно, что он не забыл, как держать в руках оружие, но сейчас он тут магистрат[36] или даже сенатор. Хотя нет: для сенатора в нем недостает напыщенности, мелочного зазнайства и осознания собственной важности. Чувствовалось, что это очень занятой человек и он чрезвычайно недоволен тем, что наше нападение оторвало его от важных дел.

Третьим в этой компании был совсем еще юноша, гм, патрицианского происхождения. Несмотря на это, общение с людьми дела, похоже, вышибло из него ту дурь, которой он пропитался в отчем доме, что сделало его весьма полезным членом общества. Впрочем, тут он был не ровня Центуриону и Магистрату, просто он говорил на латыни, а они нет.

– Вы Гай Юний Брут, – осведомился у меня молодой человек, – самый старший из всех центурионов этого отряда, не так ли?

– Да, – проворчал я, – это и в самом деле так. Не вижу необходимости скрывать этот факт. Вон мой шлем с поперечным плюмажем, а это мой доспех вместе со всеми знаками центурионского достоинства…

– Я рад, что мы не ошиблись, – кивнул юноша, – некие мутные личности, назвавшие себя Кокидус и Таранис, именно вас назвали в качестве человека, с которым можно вести дело. Секст Лукреций Карр поступил весьма умно, когда приказал своему слуге несколько раз проткнуть себя мечом. Как раз с ним мы никаких дел вести не собирались, и он благоразумно избавил нас от необходимости самолично лишать его жизни.

– Эти двое галлов, – сказал я, – как и все представители их народа, просто мелкие прохвосты и предатели. Впрочем, даже они, наверное, должны были вам сказать, что я не беру взяток и не предаю Римскую Республику.

– Римская Республика, – с некоторым пренебрежением сказал юноша, – для вас сейчас даже дальше, чем звезды. Ее просто еще нет в этом мире до начала времен, поэтому предать вы ее не сможете, даже если захотите. Что же касается взяток, то их вам никто и не предлагает. Разговор у нас будет очень серьезным, и обсуждать мы будем жизнь и смерть всего вашего отряда. Если мы договоримся, то для вас возможны наилучшие варианты, если же нет, всех вас ждет только смерть.

Некоторое время после этих слов я молчал, пытаясь осознать услышанное. Почему-то я сразу поверил в слова Центуриона о том, что Рим сейчас для нас даже дальше, чем звезды. Такие люди не врут, точно так же, как и я сам. Ложь вредит не только обманутому, но и тому, кто ее изрекает. При этом юноша перевел мне слова Центуриона так, что можно было понять, что Рим не потерпел поражение, не разрушен и не пал в прах, а просто удалился от нас на недосягаемое расстояние. Или, быть может, это мы удалились от Рима так далеко, что теперь никогда не сможем вернуться…

– Но как так может быть? – спросил я, забыв обо всем. – За что нам такое наказанье?!

– Вы, – ответил мне юноша, – как и все прочие, попали в этот мир до начала истории волей могущественного божества. Теперь расстояние, которое отделяет вас от Рима, измеряется не в милях и не в суточных переходах, а в годах и тысячелетиях. До основания Рима, плюс-минус локоть, осталось еще примерно тридцать шесть тысяч лет. И наказаны вы за дело. За алчность, кровожадность, неисполнение договоров и обман доверившихся. Всемогущий Бог суров, но справедлив, так что можете считать свою судьбу чем-то вроде децимации. И вот теперь, когда вы побеждены и унижены, у нас возникли сомнения, стоит доводить дело до логического конца или имеет смысл попытаться сохранить вам жизнь.

– Лучше умереть свободным, чем жить рабом, – хрипло произнес я, – это говорю вам я, центурион Гай Юний Брут.

Центурион что-то сказал юноше на своем языке – и тот утвердительно кивнул.

– Мы не держим рабов, – сказал молодой человек, – они плохо работают и требуют постоянного присмотра. Пленные враги у нас либо умирают сразу, либо проходят несколько фаз состояния различной степени зависимости, и конечным итогом всех этих метаморфоз должен стать свободный гражданин нашего общества, действующий в соответствии с осознанной необходимостью… Но этот статус, как и все промежуточные, нужно еще заслужить. А вас (в смысле, всех римлян), дорогой Гай Юний Брут, это касается вдвойне, потому что, не успев прийти в этот мир, вы уже смогли крупно нагадить. Жрец Верховного[37] Бога, которого вы стремились убить, весьма уважаем среди местного народа, да и жестокое истребление женщин и детей одного из самых безобидных местных кланов тоже изрядно подпортило вашу будущность. Не стоило вам этого делать, ой как не стоило. Там, где другие должны были бы сделать один шаг по пути очищения от скверны, вам теперь предстоит пройти два или три…

Молодой человек замолчал, а мне опять пришлось осмысливать услышанное. Представить себе народ, который не имеет рабов, было так же трудно, как и людей летающих по воздуху. Естественное желание любого человека схватить своего врага, надеть на него оковы и заставить его делать за себя тяжелую, грязную и неприятную работу. С другой стороны, Центурион тоже прав. Когда легион находится в походе, никаких рабов в нем быть не может, как, собственно, и тогда, когда он стоит лагерем. Легионеры, даже центурионы, все делают сами: сами разбивают лагерь и ставят палатки, сами собирают дрова для костра и варят обед на свой котуберний[38]. Необходимость в рабах – это удел крупных поместий, шахт и каменоломен, а простому землепашцу и ремесленнику они как-то без надобности. Сенаторский сынок Секст Лукреций Карр, пока был жив, конечно, без рабов обходиться не мог, но вряд ли Центурион прислушался бы к его мнению.

Впрочем, какая мне разница? У меня у самого и у моей семьи никогда не было рабов, и я не собирался ими обзаводиться. Да и зачем – чтобы получить удар ножом в спину или шнурок удавки, накинутый на шею? Таким образом задушить человека сможет даже слабая женщина. И неважно, что потом магистраты распнут всех домашних рабов до единого – покойнику будет уже все равно. А уж парни, которые сейчас ждут решения своей судьбы, переминаясь с ноги на ногу, уж точно никогда даже не задумывались насчет обзаведения говорящим инвентарем. Более того, семьи многих из них были настолько бедны, что они сами могли оказаться рабами за долги или по каким-то другим обстоятельствам[39]. Так и сейчас, всем римлянам следует благодарить богов за то, что странные чужаки отрицают рабство. А то гнуть бы им до конца жизни спины в каменоломне или на шахте, под присмотром самых гнусных из своих товарищей, которых новые господа непременно обратили бы в надсмотрщиков. По крайней мере, именно так поступили бы римляне…

– Да, господа незнакомцы, – после приличествующих случаю размышлений сказал я, – ваши предложения кажутся мне вполне разумными и достойными рассмотрения. Единственное, что я хотел бы знать: предложенное вами соглашение касается только тех наших товарищей, которые сами стоят на своих ногах, или вы также окажете помощь нашим раненым?

– Разумеется, – перевел слова Центуриона молодой человек, – мы окажем помощь всем, чью жизнь можно спасти в полевых условиях. Остальным, увы, мы можем только помочь максимально безболезненно перейти в иной мир, чтобы не длились их страдания, непозволительные живым существам.

– Мы это понимаем, – кивнул я, – и думаю, что эту работу лучше всего поручить нашему врачу, греку Ефимию, он уже не раз помогал нашим солдатам отходить в мир иной, когда их раны были неизлечимы. И еще я попросил бы вас не глумиться над телами павших, ведь в таком случае веры в ваши слова о будущем гражданстве будет гораздо меньше.

– Хорошо, – сказал Центурион, – вас устроит, если похоронами займутся сами ваши товарищи? Они выроют яму на этом поле и захоронят в ней своих погибших, а также всю одежду и снаряжение, которые вы принесли с собой из своего мира. Это тоже часть очищения от скверны. Нагими, как новорожденные младенцы, вы пришли в этот мир и при вас не должно оставаться ничего, что могло бы напомнить вам о прошлой жизни. Единственное исключение из этого правила – это железо: ваши гладии, кинжалы-пугио, доспехи и наконечники пилумов; они будут перекованы для повторного использования. На этом давайте закончим наш разговор. Сейчас вам окажут медицинскую помощь, после чего на носилках отнесут к вашим товарищам, чтобы вы могли приступить к исполнению своих новых обязанностей.

Тот же день. Четыре часа вечера. На смертном поле боя, за ручьем Дальний.

Совет Вождей в узком составе.

Присутствуют:

Сергей Петрович Грубин – духовный лидер, вождь и учитель племени Огня;

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня;

Антон Игоревич Юрчевский – главный геолог, металлург и директор кирпичного завода;

Марина Витальевна Храмова – председатель женсовета и главный фельдшер;

Виллем-воин – помощник военного вождя, член Совета с совещательным голосом;

Леди Гвендаллион – глава клана Рохан, член Совета с совещательным голосом.

Убедившись, что Гуг и Виктор де Легран вполне справляются с задачей организации похорон убитых легионеров и создания временного лагеря военнопленных, Сергей Петрович и Андрей Викторович тут же, на смертном поле, организовали импровизированное совещание. Сначала неандерталки, пыхтя, приволокли все необходимое из Большого Дома, а потом к Столу Совета стали собираться вожди. Им было необходимо определиться, что делать дальше. Договоренность со старшим центурионом Гаем Юнием Брутом – это, конечно, хорошо, но она не решает всех проблем. В двадцати километрах отсюда, как раз там, где в будущем вырастет славный город Бордо, остался укрепленный лагерь римлян с гарнизоном, и в нем около трех сотен порабощенных аквитанов[40], которым уже четыре дня не давали ничего, кроме воды. Там же находилась и казна аквитанского племени васатов.

Конечно, сами по себе монеты не имели в этом мире вообще никакого значения, но Антон Игоревич сказал, что металлическое серебро может послужить ценным химическим ингредиентом, из которого, например, можно будет получить детонирующее вещество для собственных капсюлей. Так что брать лагерь нужно однозначно, пока оставшийся на хозяйстве младший центурион Марк Сергий Германик не заподозрил неладное и не додумался до того, что рабов следует зарезать, казну утопить в реке, а самому вместе с малым отрядом скрыться в неизвестном направлении. Старший центурион расписал этого Германика в самых черных красках и сказал, что если от кого и стоит ждать гадостей, так это от него – этого сына германского вождя, воображающего себя великим хитрецом.

Последней к импровизированному столу совета подошла Марина Витальевна. Выглядела она ужасно. Только что ей пришлось заниматься страшным делом: решать, за жизнь каких раненых легионеров еще стоит побороться, а кого лучше отпустить с иной мир без лишних мучений. Прикомандированный к отряду младший врач VII легиона Ефимий как привязанный таскался за суровой матроной чужаков, и если она опускала большой палец вниз, вскрывал раненому своим ланцетом сонную артерию. В любом случае ни один из приговоренных к эвтаназии не прожил бы в местных условиях и трех дней. Был бы здоров отец Бонифаций – он непременно читал бы при этом заупокойные молитвы, несмотря на то, что упокаиваемые являлись закоренелыми язычниками; но его собственная жизнь стояла сейчас под вопросом, так что умирающим приходилось обходиться без последнего утешения.

Если же большой палец Марины Витальевны был поднят вверх, то Ефимий помогал лекарю Ли и его сыну Лейсу раздеть и перевязать раненого, а двое специально прикомандированных Гаем Юнием Брутом пленных на носилках относили его в сторону – туда, где позже пленные легионеры построят для себя лагерь военнопленных, включая и импровизированный госпиталь. Всего после сортировки набралось около двухсот раненых, имеющих шанс на выздоровление. Итак, в ходе попытки нападения погибли или было смертельно ранены около половины нападавших. И вот теперь примерно сотня пленных, сменяя друг друга, рыла для них большую братскую могилу. Единственной персоной, чья голова, отделенная от тела, украсила собой пилум, а раздетая догола тушка отправилась в Гаронну, был Секст Лукреций Карр – бывший военный трибун, патриций и сын сенатора. Но по нему не скорбели ни победители, ни побежденные.

При этом пленные (не только раненые и санитары, но и вообще все) выглядели необычайно тихими и послушными. Гай Юний Брут, единственный из римлян, кто сохранил свою тунику, даже передвигаясь на носилках, выглядел вполне дееспособным командиром. Более того, посмеиваясь, он через Виктора де Леграна передал Андрею Викторовичу, что никогда не предполагал, что его, будто какого-то сенатора, будут повсюду таскать на руках четверо здоровенных бугаев. Старший центурион уже успел собрать вокруг себя тех пленных, что оставались на ногах, и провести с ними политинформацию. Полное гражданство по завершению относительно короткого периода искупления было как раз той морковкой, за которой мулы Мария, как еще называли легионеров, были согласны бежать хоть на край света. Дорога в Рим закрыта, говорил им старший центурион, но мы можем стать частью нового Рима, который прямо сейчас образуется на этих холмах. Тут нет ни заносчивых патрициев, ни жадных сенаторов, и если мы выдержим испытания очищения, то станем в этом народе равными из равных.

Кстати, когда Виктор де Легран, наконец, полностью представил ему военного вождя племени Огня, то Гай Юний Брут долго чесал в затылке, ибо вполне обыкновенные для нас слова: «Андрей Викторович Орлов» на латынь переводились как «мужественный и победоносный носитель аквилы (знамени легиона в виде раскинувшего крылья орла)». Вот и задумайся, кого тебе судьба подкинула в качестве нового командира. В легионах центурион трапезитов (древнеримского спецназа) на равных разговаривал с легатами, признавая над собой только власть консулов и проконсулов. Теперь старшему центуриону стал понятна тактика, которой их встретили и отоварили, отражая попытку нападения. Волк, прикинувшийся овечкой – это как раз штучки в стиле трапезитов. На поле боя новый командир, пожалуй, мог бы передумать и самого Цезаря.

И вот все приглашенные в сборе. На лице леди Гвендаллион написана непробиваемая величавость (еще давным-давно, только попав в эту волшебную страну, она дала себе слово ничему не удивляться и все воспринимать как должное). Она и неандерталок-то заметила не сразу, тем более что те были скромны и никогда не лезли в первые ряды. Зато на лице Виллема-воина после сражения застыло неизбывное удивление. Прямо на его глазах в течение ста ударов сердца потерпел полный разгром тысячный отряд латной пехоты, причем одна половина его была уничтожена, а вторая попала в плен. На мгновение он представил орду диких саксов, высаживающихся со своих ладей, и как по ним в упор бьют пулеметы, устилая песок холодных пляжей Корнуолла мертвыми телами диких налетчиков. Проведя тут почти два месяца, он уже знал, что однажды саксонский прилив окончательно затопит Британию и гордые бритты неизбежно растворятся в своих завоевателях. Но при этом и ему тоже хотелось своего чуда, но, к его сожалению, это было невозможно. И даже более того – даже здесь клану Рохан так же неизбежно предстояло раствориться в новом народе, создаваемом присутствующими здесь великими лордами. С одной стороны, думнонии исчезали, а с другой стороны, в составе нового народа обеспечивали себе жизнь вечную… Однако сейчас речь должна была пойти совсем о другом.

Итак, как только Марина Витальевна присоединилась к честной кампании, Андрей Викторович обвел присутствующих суровым взглядом и сказал:

– По сведениям, полученным от пленных, в укрепленном лагере, который римляне называют новой Бурдигалой, находятся полсотни легионеров, обоз с казной, отбитый у одного из племен того времени, а также работорговец, десяток подчиненных ему надсмотрщиков и около трех сотен обращенных в рабство аквитанов-басков. Если нам удастся их освободить и привлечь на свою сторону, то, с учетом уже имеющихся у нас сил, они составят противовес римлянам.

– Единственный вопрос, – хмыкнул Антон Игоревич, – чем мы будем эту орду кормить, во что одевать и куда селить? Ведь по самым скромным прикидкам, насколько я понимаю, вместе это будет без малого восемьсот человек…

– Справимся, – сказал Сергей Петрович, – тем более что рабочих рук, причем мужских рук, не боящихся никакой работы, у нас будет хоть отбавляй. Легионерам на первый год построим казарму-времянку, для аквитанов тоже что-нибудь придумаем. С большим энтузиазмом навалимся на путину, а уходя зимой в тундростепи, устроим еще большую охоту, чем в прошлом году. Одним словом, будет тяжело, но мы не умрем; а все остальное от лукавого.

– Петрович, – строго сказала Марина Витальевна, – верни бедным римлянам их туники. Побаловался – и хватит. А то ходят, трясут перед девушками своими причиндалами. Кому-то, может, нравится, а мне не очень. Их лучше отдать нашим волчицам в стирку, а потом высушить – прожарить в деревосушилке, освободив от присутствия насекомых. Да и самих пленных не мешало бы остричь наголо во всех местах и тщательно вымыть с мылом. Нам только вшей и блох от них подхватить не хватало…

– Хорошо, – сказал Сергей Петрович, – сделаем. Вот вернемся из похода на Бурдигалу и все организуем. Тут вот ведь какое дело. Виктора де Леграна мы у вас забираем. И Гуга тоже. Виктор нам с Андреем может понадобиться для того, чтобы при случае вести переговоры, да и Гуг тоже может пригодиться. Парень, как та птица Говорун – умен и сообразителен, и новые знания, которые мы помещаем в его голову, отнюдь не умаляют его таланта.

– Гуг необходим мне, – сказал Андрей Викторович, – с ним в паре я при необходимости смогу провернуть некоторые приемы из времен моей бурной молодости. Этому мальчику еще расти и расти…

Главный охотник посмотрел на часы и добавил:

– Выступление через полчаса, форма одежды походная. Остальным заниматься своими делами согласно распорядка и текущих задач. А теперь расходимся и начинаем готовиться к походу.

Тот же день. На закате. Окрестности римского укрепленного лагеря «Новая Бурдигала».

Сергей Петрович Грубин – духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Выступили мы, когда солнце еще довольно высоко стояло над горизонтом. Первым в колонне, управляемый мной, ехал УАЗ, на капоте которого на своей треноге был установлен пулемет Браунинга. Точнее, там, в походном положении, прикрученная к капоту болтовыми струбцинами, красовалась только тренога, а сам пулемет на ложе из мягких шкур ехал в кузове, но установить его на место было минутным делом. Пулеметчиком при мне был Ролан Базен. Хороший парень и надежный боец. В засадном полку Гуга ему пострелять почти не пришлось, очередь поверх голов была не в счет, но теперь он – второй номер в моем расчете, и первый, если я сам за рулем.

Еще с нами была насаженная на копье голова Секста Лукреция. Своего рода верительная грамота, чтобы при переговорах гарнизон военного лагеря сразу понял, что мы более чем серьезны и что их легион потерпел полное поражение.

Также в кузове УАЗа находилось все необходимое в походе снаряжение и дополнительное оружие, чтобы наши волчицы и полуафриканки могли бежать вместе с Андреем за машиной налегке, только с «американками» на плече и первым боекомплектом в импровизированных «лифчиках»-патронташах. «Волчий скок» – сто метров быстрым шагом, сто бегом, потом снова сто метров быстрым шагом. Местность пересеченная, дорога ровная только условно, так что двигаться приходится на первой пониженной передаче, а иначе не миновать неприятностей в стиле американского родео. До определенной степени нам помогало то, что прежде по этому пути уже протопала тысяча легионеров, оставившая за собой «дорогу» почти десятиметровой ширины, которая при всем желании не давала нам сбиться с пути. Но все равно этой полосе утоптанной травы было далеко даже до обычного проселка, насмерть выбитого на местности колесами повозок, копытами лошадей и ногами путников.

Единственный, кто не ехал на машине и не топал пешком, был Виктор Легран. Он скакал рядом с машиной на том самом рыцарском жеребце, которого нам «подарили» на день летнего солнцестояния. Этот жеребец, получивший имя Роберт, быстро придя в себя после перемещения между временами, уже успел «познакомиться» со всеми нашими кобылами, оставив в чреве каждой из них по подарку, который через девять-десять месяцев станет маленьким жеребенком. Так уж вышло, что Роберт в нашем табуне не просто первый, но и единственный половозрелый жеребец. Ну да ладно, сейчас речь не о нем, а о Викторе, который одновременно у нас и переводчик, и главный конезаводчик, а также перспективный офицер войск нашей самообороны.

На самом деле этот юноша очень амбициозен, и в то же время понимает, что первые роли ему не потянуть. Предел его мечтаний – это должность графа, то есть одного из ближайших помощников будущего верховного вождя. А такового среди нашего молодого поколения пока не просматривается, и это откровенно тревожит. Никто из нас не бессмертен: и я, и Андрей со временем отойдем в мир иной, – и кто же тогда примет бразды правления? Гуг даже не рассматривается: он хоть и очень умен, но все же не впитал в себя цивилизацию с молоком матери, Валера – чистый исполнитель, Серега-младший – тоже, но только с уклоном в военно-охотничью тематику. Виктора Леграна я уже поминал, и даже мальчишки-французы, включая лучших из них, Оливье и Ролана, скорее предпочтут подчиняться, чем командовать, а уж задача определить изменения в политике для них и вовсе темный лес.

Единственная надежда – на Антошу: он за этот год сильно окреп и поумнел, и руководит своей рыбацкой бригадой с ухватками опытного начальника. Сначала я думал, что при появлении в нашем племени Марвина-рыбака начнутся проблемы с подчинением и конфликты, но нет. Тот принял главенство Антоши как само собой разумеющееся, – возможно, из-за того, что тот выглядел в его глазах как сын лорда, а возможно, потому что Марвин-рыбак все же спец по морской рыбе и в условиях рыболовства в крупной реке уступает в мастерстве нашему молодому специалисту. Но, несмотря на все это, Антоше только двенадцать лет, и чтобы он мог вырасти и возмужать, мы должны продержаться еще пятнадцать или двадцать лет. А тут пошли такие скачки, что и не знаешь, как дело повернется уже завтра и кого нам «подарят» в следующий раз. Ну да ладно, я верю и в свои силы, и в добрые намерения того, кто насылает на нас испытания, и надеюсь, что он не взвалит на нас груз не по силам. А то, что не в состоянии нас убить, обязательно сделает нас сильнее, и от испытания к испытанию мы будем только набирать свою мощь. Но это что-то я отвлекся – бывает в монотонной дороге. Глаза смотрят вперед, руки сами крутят баранку, а мысли думают о чем-то о своем.

Дорога, с одним получасовым привалом, заняла у нас примерно четыре часа, и прибыли мы в окрестности вражеского укрепления еще засветло, когда огромное багровое солнце клонилось к горизонту. Насколько я понимаю, легионеры к нам шагали вдвое дольше и с двумя привалами, – но это уже их проблемы, что они все свое были вынуждены тащить на себе. Потому их и зовут мулами Мария. Ну да ладно…

Остановившись за небольшим леском, чтобы не смущать будущих клиентов, мы встали на привал и выслали Гуга вместе с его взводом в разведку. Девки там в основном совсем молоденькие, урожденные волчицы: по лесу ходят так, что даже веточка не хрустнет. А уж в полной маскировке, в черно-зеленом гриме и камуфляже они и вовсе как тени. У нас с Андреем была надежда застать часть гарнизона за стенами: например, за сбором хвороста и за охотой, но этот замысел так и остался нереализованным, поскольку гарнизон укрепленного лагеря сидел за запертыми воротами и не отсвечивал. Как только Гуг доложил, что противника поблизости не наблюдается, то мы, два вождя, и сами двинулись на рекогносцировку, прояснить обстановку на месте предстоящей операции.

Кстати, сам укрепленный лагерь располагался отнюдь не на холме, где, с небольшого поселения, когда-то началась Бордо-Бурдигала, а у его подножия. Холм порос лесом, и его вырубка могла потребовать изрядного количества времени. Вот если бы римляне устраивались на зиму, со всеми вытекающими из того последствиями, они бы очистили холм и возвели на нем настоящий укрепленный лагерь. А пока, честно говоря, внешний вид римской фортеции не впечатлял. Хотя, если подумать – что можно было сделать за одни сутки, прежде чем Секст Лукреций погнал свое войско к нам на убой? Правильно: что успели, то и сделали. На глаз римский военный лагерь походил на футбольное поле, окопанное по периметру дренажной канавой метровой глубины и окруженное таким же метровым валом, поверх которого шел даже не частокол, как мы его понимаем в древнерусском стиле, а какой-то реденький плетень на колышках толщиной в человеческую руку. Интересно – если набросить на этот плетень крюк на буксировочном тросе и дернуть УАЗом, эта плетенка рассыплется на отдельные палки или ее вырвет из пока еще рыхлого грунта целиком?

Но такие действия тоже можно было считать экстремизмом, потому что подгонять УАЗ ближе, чем на тридцать метров, совершенно не рекомендовалось, ибо можно запросто схлопотать пилум и отойти в лучший мир, что несколько преждевременно. Хотя на самом деле такого и не требовалось. Достаточно было немного пошуметь – в этом случае римские легионеры сами вылезут на вал, чтобы отразить приступ, и там их разом можно будет скосить из пулемета.

– Погоди, Петрович, – сказал Андрей, когда я высказал ему эту идею, – этого Марка Германика Гай Юний охарактеризовал как умного засранца без всяких зачатков совести. Не исключено, что вместе с легионерами он выставит на вал заложников, то есть рабов, и даже более того, это окажутся не взрослые мужчины, а женщины и дети. Сможешь ты стрелять в них из пулемета или отдать такой приказ Ролану?

В ответ я только отрицательно покачал головой. Стрелять по женщинам и детям, которых используют в качестве живого щита, я бы не смог, и тем более не смог бы стрелять в них из пулемета, который не разбирает правых и виноватых.

– Тогда, – сказал Андрей, – сделаем так. Часа через два после наступления темноты мы с тобой разыграем следующую мизансцену. Ты со всей торжественностью подъедешь со стороны главного входа, продемонстрируешь голову этого придурка Секста Лукреция, и пусть Виктор потребует от этого Германика сдаваться на милость победителя. Побольше шума, помпы и пыли в глаза. Главное – шума. Гуди в клаксон, стреляй в воздух, стучи в барабаны и так далее, а вместо пыли хорошо подойдет свет фар прямо в глаза. Пусть только попробует не подчиниться. А мы с Гугом и его головорезками тем временем обойдем этот балаган по большому кругу и попробуем пробраться в него, так сказать, огородами, со стороны южных ворот. Если ты хорошо сделаешь свое дело, то там будет один или два часовых, и те оглохнут от производимой тобой какфонии, что очень важно, а остальные сбегутся смотреть на твое представление… А уж после того как мы окажемся внутри, господа легионеры и узнают, что такое спецназ на тропе войны.

Тот же день. Поздний вечер. Большой Дом, комната на первом этаже рядом с медицинским кабинетом, в которой лежит раненый отец Бонифаций.

Люси д`Аркур – медсестра и замужняя женщина

Вот и закончился этот длинный, наполненный событиями, день, и первобытная ночь воцарилась над юной землей. Наверное, сейчас около девяти часов вечера – за время своей жизни здесь я научилась с точностью до пяти минут чувствовать время. За пределами нашего поселения – непроглядная тьма, полная неведомых тайн и смутных угроз. Тьма эта – абсолютная, густая и величественная; в этом мире ее еще не научились разгонять достаточно эффективными способами, а потому испытывают перед ней мистический трепет и наделяют злыми свойствами. Считается, что во тьме бродят недобрые духи, которые могут завладеть душой человека… Ночью не стоит опасаться нападения себе подобных, ведь все действия люди совершают только при свете дня. Но тьмы боятся все. И даже в нас, детях двадцатого века, живет это иррациональное чувство, которое никогда не удается заглушить до конца…

Тускло горит синяя дежурная лампа, – этакое подобие ночника, – бросая на стены неверные тени. Электричество дает электрогенератор, подсоединенный к автомобильному мотору, работающему на древесном газе. Отсюда его не слышно, но я знаю, что он есть. Это последний привет нам из двадцать первого века, потому что русские вожди, собираясь в далекое прошлое, решили устроиться тут со всем комфортом. Благодаря этому еще некоторое время мы будем иметь возможность пользоваться плодами цивилизации, а не жечь жировые лампы. Сейчас я на медицинском дежурстве – мадам Марин попросила меня проследить за состоянием здоровья кельтского священника, которого сегодня тяжело ранили римские легионеры. Отец Бонифаций бледен и хрипло дышит. Несмотря на то, что при его лечении было сделано исключение из правил и, как при лечении одного из нас, были применены антибиотики, я не замечаю, что ему лучше. Время от времени я обтираю его мокрый от испарины лоб и проверяю температуру, страдаю от того, что не могу сделать ничего большего. Сейчас его организм при поддержке лекарств борется за жизнь, и нам устается уповать только на то, что эта борьба закончится благополучно.

То, что произошло сегодня днем, сильно потрясло всех нас. Отец Бонифаций… Мы успели уже полюбить его – из всех кельтов-думнониев он казался наиболее искренним и открытым; да что там казался, он и был таковым: честным, дружелюбным, простым. И теперь жизнь его висит на волоске. Ранение серьезное. Трудно сказать, выживет ли он, и оттого я постоянно нахожусь в состоянии тягостного беспокойства…

Кроме того, что я испытываю тревогу, ребенок внутри меня чересчур активен: он ворочается и брыкается, так что мой живот ходит ходуном. Наверное, чувствует мое состояние. Так-то я стараюсь не нервничать, но сегодня пришлось. Кроме того, я очень переживаю за мужа. Ведь он отправился даже не на охоту, нет, – вместе с другими он ушел на войну! На войну с жестоким, вероломным противником, неожиданно вторгшимся в наш мир из времен Римской Империи. Как у них все там сложится? А что если эти воинственные римляне еще кого-нибудь ранят? Только не моего супруга… Я не хочу остаться вдовой. Я сильно люблю его, моего дикаря. Нет-нет, не нужно думать о плохом. Месье Андре – опытный воин, хладнокровный и расчетливый, который бережет своих людей и не допускает ненужного риска. Они уцелеют… Все будет хорошо. Они все вернутся целыми и невредимыми… Правда же, сыночек?

Последние слова я тихо проговариваю вслух, поглаживая свой остро выступающий животик.

Это «общение» с ребенком несколько успокаивает меня. Я пытаюсь представить, каким он будет, наш малыш… Он непременно будет красивым и смышленым. А еще крепким и сильным. И счастливым… Он вырастет настоящим мужчиной, достойным преемником своего отца и уважаемым членом племени Огня. Теплая волна разливается внутри меня – и я невольно улыбаюсь.

Но тревожные мысли не отступают полностью. Они мерзко скребутся в моей голове, словно надоедливые мыши. Я просто не могу быть хладнокровной при таких обстоятельствах, когда над моим мужем, да и вообще над всем нашим племенем, нависла реальная опасность! Я вообще стала ощущать все гораздо острее с тех пор как забеременела. Могу предположить, что подобное происходит со всеми женщинами, кто носит под сердцем ребенка. Каждая эмоция словно усиливается в десятки раз… Это, с одной стороны, хорошо – ведь краски жизни при этом становятся ярче. Но в то же время свойство это таит в себе и опасность, так как в случае нервной встряски успокоить себя становится уже гораздо труднее… Впрочем, на общее самочувствие я не жаловалась. Мне даже не хотелось спать. Еще часика три – и меня сменит мадам Марин. А пока я буду добросовестно исполнять свои обязанности, которые мне совсем не в тягость. Тем более что в данный момент я выполняю очень важное дело, следя за состоянием отца Бонифация. Я точно знаю, что смогу сделать все от меня зависящее, если ему вдруг станет хуже. Но пока все стабильно, и остается только ждать… Постоянно говорю себе, что на все воля Божья, но понимаю при этом, что если вдруг мой пациент умрет, это станет катастрофой как для меня, так и для всего нашего племени. С таким ранением сложно справиться в наших условиях. Не имея необходимого диагностического оборудования, нельзя дать точного прогноза, и остается только надеяться…

Мне совсем не хочется вспоминать подробности сегодняшнего дня, но мозг мой независимо от меня прокручивает страшные картины: поле сражения, трупы, кровь, ужасные раны, крики боли, мольбы о пощаде, агония умирающих… Я видела подобное впервые, и оно меня сильно впечатлило, несмотря на мое обычное хладнокровие. Для беременной, конечно же, это было не то зрелище, которое бы ей рекомендовали врачи… Но что мне оставалось делать?! Я была просто обязана быть мужественной. Я должна была спасать раненых, перевязывать их… Главное, что первым мы постарались спасти отца Бонифация.

Вообще все произошло совершенно неожиданно. Никто не думал, что кельтский священник проявит инициативу и выйдет к легионерам с речью, и потому ему не успели помешать. Я наблюдала за всем этим издалека, в числе еще нескольких девушек; у нас просто дух захватило, когда мы увидели, как этот отважный муж вдруг пошел к этим воинственным чужакам и начал свою речь… Я не могла ни слышать, ни понимать, о чем он говорил, но по его осанке, жестикуляции, становилось совершенно ясно, что он пытается вразумить этих нежданных гостей, пришедших к нам с войной. Он говорил им о мире. Он призывал их к благоразумию… Но они, в своей гордой самоуверенности, отвергли его призыв и пресекли его миротворческий порыв броском копья. И он упал, сраженный в грудь. Впервые против нас была проявлена такая очевидная агрессия, и на какое-то мгновение мы замерли, ошеломленные…

Но месье Андре среагировал молниеносно. И вот тогда-то и началась кровавая бойня в стиле той войны, с которой к нам и попал тот пароход. Наши вожди, охваченные священной русской яростью, в упор расстреляли римских легионеров из пулеметов, сторицей взяв плату за одну-единственную жизнь. Ну а когда, через каких-то две-три минуты, все закончилось, было уже совсем не до размышлений. Действовать приходилось быстро и четко. Мадам Марин, суровая как сама Немезида, в сопровождении легионного врача ходила по смертному полю и показывала, за жизнь каких раненых мы будем бороться, а кого лучше отпустить в иной мир без лишних мучений. И когда большой палец ее правой руки смотрел вниз, бедолага доктор, не глядя в глаза обреченному, наклонялся и вскрывал ему сонную артерию своим бронзовым ланцетом. Тем же, кто оставался жить, я и несколько помощниц тут же бросались оказывать помощь.

И вот теперь, когда я сижу здесь, у постели раненого, настало время для того, чтобы подумать о случившемся и проанализировать все это. И первый же вывод, сделанный мной, гласил: война отвратительна. Ужасно, когда множество молодых и полных сил мужчин умирают просто так, только из-за неразумного поведения своего командира, обуянного гордыней и алчностью. Вся суть любой войны вдруг предстала передо мной с ужасающей отчетливостью: тот, кто нападает, всегда делает это из низменных побуждений, а в результате погибают те, кто ни в чем не повинен, но вынужден исполнять приказы злобного дурака. Мерзко! Страшно! И ужасно несправедливо. Ведь люди – самый ценный ресурс! И такая бессмысленная гибель огромного количества молодых и сильных мужчин вызывает у меня горечь и сожаление.

Сделала я и еще одно умозаключение, и было оно довольно печальным: войн не избежать. Увы, ситуации, подобные той, что произошла с отцом Бонифацием, не оставляют выбора… Поступить по-другому было просто нельзя. Ведь чужаки имели намерение истребить нас или поработить. Такие уж у нах обычаи. И вот тут-то и проявили себя в полной мере единство и мощь нашего племени, подкрепленные грозным оружием.

А еще я думала о мужестве и самоотверженности кельтского священника и не могла не восхищаться его поступком. Вот он – настоящий служитель Бога! Он не имеет страха в сердце своем, уповая во всем на Господа. Вот что такое вера. Вот что такое доверие Богу… Конечно, некоторым могло показаться, что поступок священника был опрометчивым, необдуманным, импульсивным, но я-то точно знала, что это не так. В этом поступке была заключена вся сущность этого человека как истинного христианина. «Блаженны миротворцы», – так, кажется, сказано в Библии. И я думаю, что, что, хоть призыв священника не нашел отклика в сердцах нападавших, поступок этот непременно окажет влияние на всех тех, кто был тому свидетелем. Иначе и быть не может. Ведь с тех пор, как во мне стали происходить перемены, я раз от разу убеждаюсь, что все происходящее имеет свой глубокий смысл.

И, размышляя об этом, я испытала желание помолиться. Сложив руки у груди и прикрыв глаза, в полумраке и тишине, я просила Господа исцелить отца Бонифация, я просила Его вразумить наших врагов и наставить их на путь истинный. Молитва моя, пусть неумелая, была искренней и горячей и шла от самого сердца. И я почувствовала тепло в груди, и меня будто бы обволокла мягким коконом неведомая благодать, – и тогда я поняла, что Бог отвечает мне. Я остро осознала, что Он с нами. Здесь, в Каменном Веке, на этой юной Земле, где еще не родился Христос, Господь простирал над нами величие Свое и питал сердца наши Своей любовью. Отвечая мне, он утешал меня и наполнял уверенностью, что все будет хорошо. Точнее, все будет так, как угодно Ему. Держа открытыми свои сердца, мы справимся с возложенной на нас миссией…

Молитва прояснила мой разум и избавила от беспокойства. И мысль моя устремилась в будущее… Теперь сложившаяся ситуация представлялась мне испытанием, которое мы прошли с честью – каждый выполнил в нем свою роль и внес некоторый заклад в будущность нашего клана, в том числе и в духовном плане. Теперь все эти пленные мужчины-римляне, которые поначалу имели намерение истребить нас, вдохновляемые на это своим командиром, должны пройти обряд очищения и влиться в наши ряды. Совершенно очевидно, что Господу было угодно, чтобы наше племя пополнилось молодыми и здоровыми мужчинами. И то, что изначально они явились убивать нас – тоже своего рода знак. Они понесли поражение и убедились, что притязания их себя не оправдали. И теперь, через раскаяние, осознание и примирение, они вольются в наш народ, составят существенную часть его, проникнувшись духом нашего племени. Поверженные и сокрушенные, они будут готовы к этому. Смирившись с необратимостью, они будут вынуждены принять Божью волю, направившую их к нам.

Тот же день. За час до полуночи. Окрестности римского укрепленного лагеря «Новая Бурдигала».

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

– Ну что, девочки, попрыгали? – спрашиваю я, и «девочки»: Санрэ-Соня, Илэтэ-Ира, Сиху, Туле, Рейэн и Аяша – послушно подпрыгивают, сверкая белозубыми улыбками на черных как ночь лицах. Чуть поодаль со своими девицами ту же операцию проделывает Гуг. У него жены-полуафриканки сидят дома брюхатые, так что в штурмовой группе исключительно волчицы, причем урожденные волчицы, пятнадцати-шестнадцати лет от роду. Я знаю, что Люся уже одобрила четыре кандидатуры и согласовала их с Витальевной. Как и все прочие, семья Гуга и Люси к осеннему равноденствию получит новый большой дом на Французской улице (слишком большой, как она говорит, для шести человек, вот они и решили расшириться). Девки, на которых пал выбор, чуть ли не кипятком писают от счастья, а Люся… она вообще в последнее время изменилась до неузнаваемости. Еще совсем недавно она ни в какую не хотела вступать в «гарем» даже в статусе старшей жены, считая это унижением своего достоинства, то теперь сама тестирует и одобряет пополнение в свою семью.

У меня все точно также, но это и не удивительно. Моя Лиза сразу протестировала и одобрила кандидаток, сочтя их вполне достойными, но все же попросила невест-волчиц подождать до осеннего равноденствия – так сказать, для подтверждения чувств. С одной стороны, правильно, конечно, а с другой Сиху, Туле, Рейэн и Аяша не хотят себе никакого иного мужа. Любимый – и все тут. Для меня они тоже теперь значат гораздо больше, чем бойцы и сотрудницы в одном флаконе, и все мои мысли – только о том, чтобы наш нахальный рейд обошелся без потерь.

Я еще раз пристально посмотрел на своих бойцыц. Сейчас они выглядели для меня как серые силуэты на фоне темного неба, но я знал, что они сильны, ловки, выносливы и находятся в пике своей формы, ибо последние семь месяцев получали полноценное питание, а не объедки, оставшиеся после насыщения их мужчин. Мне было стыдно за то, что первый месяц после разгрома клана Волка мы пустили дела на самотек и доверили потерянных и беззащитных волчиц властолюбивой садистке Жебровской. Знал бы я тогда то, что знаю сейчас – не доверил бы дело пещерным львам, а лично бы выпотрошил эту гадину тупым ножом; но, к сожалению, того что сделано, уже не вернешь.

Итак, мы обошли лагерь лесом и теперь готовы к выступлению. Ничего на нас не стукнет, не грюкнет; а Гуг и его бойцыцы, в дополнение ко всему прочему, вместо грубых ботинок обуты в мягкие мокасины. Глаза привыкли к полной темноте, – и света звезд, а особенно свечения Млечного Пути, в таких условиях вполне достаточно, чтобы четко различать контуры предметов.

К тому моменту, когда мы заняли позиции прямо напротив южных ворот (которые было решено считать задними), с северной стороны римского лагеря началась запланированная нами с Петровичем катавасия. Ну и противный же голос у УАЗовского клаксона! И, кстати, из чего Петрович умудрился сымпровизировать барабаны, вроде ничего подходящего мы с собой не брали? Ну все, теперь от этого грохота вскочат даже мертвые – и все внимание не особо большого гарнизона обратится в противоположную от нас сторону. Тем временем стихли мявканье клаксона и грохот барабанов, и Виктор де Легран в полный голос принялся зачитывать осажденным предложение капитуляции. Как только он закончил, снова загрохотали барабаны и загудел клаксон. Отрубленную башку своего бывшего командующего легионеры и, главное, упоминавшийся ранее центурион Германик уже разглядели и, стало быть, прониклись. А это значило, что и нам пора туда, где творятся исторические события.

Южные ворота только назывались воротами, на самом деле это был такой же плетень, как и тот, что изображал стены, только его в случае необходимости можно было оттащить в сторону. Лагерь этот был еще явлением временным, и до капитальных сооружений с хотя бы дерево-земляными укреплениями руки у легионеров пока не дошли. Предполагалось, что дикие варвары будут штурмовать этот забор с голой грудью, в крайнем случае, с кожаными щитами, а римляне будут их колоть сквозь частокол своими мечами-гладиями и копьями-пилумами. Но мы-то не дикие варвары… Убить часового, хорошо видимого, через такую плетенку было проще простого, потому что она не защищала ни от чего, даже от нескромных взглядов, а факелы, установленные в специальных подставках, хорошо подсвечивали цель. Единственной проблемой было то, что звук выстрела, – хоть из винтовки, хоть из пистолета, – будет немедленно обнаружен противником, со всеми вытекающими из того последствиями.

Но, по счастью, наш арсенал огнестрелом не исчерпывался. Блочные арбалеты, прихваченные из будущего, были еще вполне дееспособны, и один такой имелся у нас при себе. Тихой хлопок тетивы, придушенный хрип солдата, которому стрела-срезень пробила горло (я главный охотник или просто погулять вышел), тихое звяканье откатившегося в сторону шлема, – и вот уже две невесты Гуга, легкие как ночные тени, перемахнули через ров и теперь лезут через забор, чтобы хотя бы немного приоткрыть для нас дорогу. Ну и нам тоже пора последовать за ними и перебраться через ров, с целью оказаться в нужном месте в нужное время.

Если бы у убитого был напарник, то все не кончилось бы так просто; но когда в лагере, рассчитанном на тысячу легионеров, находятся всего сорок или пятьдесят солдат – тут-то у их командира начинаются настоящие проблемы. Из-за нехватки людей он вынужден вместо парных постов посылать легионеров в караул по одному. И посты эти находятся не на расстоянии прямой видимости друг от друга, как требует устав, а только в самых важных местах. Совсем перед смертью расслабился Секст Лукреций; тут нужно было оставлять не центурию неполного состава, и даже не манипулу, а целую когорту, – вот тогда бы мы их без правильного сражения и не взяли бы.

Вот раздался слабый скрип – и одна сторона плетня стала потихоньку отодвигаться в сторону. Мы с Гугом со своей стороны немного помогли девочкам, и, переступая через снятое «с ушей» бревно, проникли внутрь. Тишина… То есть тишина была чисто условной. На той стороне лагеря выло, грохотало и мяукало, будто там собралась тысяча болельщиков «Зенита», отмечающих победу над «Спартаком», но в нашу сторону никто не бежал, ни шел и даже не полз. Все бодрствующие и свободные от караулов смотрели спектакль Петровича и наверняка состязались в ругани с Виктором де Леграном. Если до врага нельзя докинуть пилумом или иной утварью для убийства, то тогда с ним начинают браниться. Ну ладно – и нам хорошо, и легионерам приятно. Весь этот шум маскировал наше тихое проникновение внутрь, но только до поры до времени.

Едва только мы пересекли метров пятнадцать открытого пространства, разделяющие вал с частоколом и первый ряд палаток, как из-за роскошнейшего шатра с левой стороны выглянула легионерская морда в полном прикиде и даже со щитом. Из арбалета я выстрелил навскидку, но поскольку мастерство не пропьешь, то болт с каких-то десяти метров[41] влетел клиенту в лоб прямо под обрез шлема. Больше проблем этот легионер нам не доставлял, но, как оказалось, он был там не один. Его напарник был поумнее своего приятеля, а потому кинулся прочь со всех ног, вопя на ходу что-то вроде: «Вторжение, нападение, варвары, демоны, караул, убивают!». Передав арбалет Санрэ-Соне, я вытащил из кобуры верный кольт (ну чем не ковбой) и с двух рук троекратно шмальнул в спину беглецу. Тот замолчал, сделал еще несколько неуверенных шагов на подгибающихся ногах и рухнул мордой вперед. Готовченко. Итого – минус три.

Но на этом цирк только начинался. Кажется, Марк Сергий Германик понял, что мы его жестоко нае… (ну вы меня поняли) и теперь в нашу сторону, изображая разгоняющихся спринтеров, уже топало не менее двух десятков легионеров в полном боевом. Тренированные все-таки парни римляне. Пока еще было несколько секунд времени, я бросил взгляд в одну сторону и в другую. Шатер слева, возле которого стояли на часах двое, скорее всего, был резиденцией военного трибуна. Там казна, там знаки власти и все драгоценное барахло, присущее каждому порядочному патрицию. Дальше и еще левее располагались палатки центурионов, справа же находились явно нежилые палатки, похожие на склады военного имущества. Прямо перед нами стелилась широкая улица (примерно такая же, как то пространство, что отделяло частокол от палаток), а за ней слева находились палатки одной из центурий (сейчас пустые). Справа можно было заметить так называемый эргаструл – то есть грубо сляпанные клетки из древесных стволов толщиной в руку, в которых находились порабощенные аквитаны.

Эти аквитаны, как и все прочие, проснулись от производимого Петровичем спектакля, поняли, что к их поработителям на огонек заглянули неприятности – и теперь от осознания этого факта находились в приподнято-возбужденном состоянии. Они бы и сами поучаствовали в грядущих событиях, но сделать это, находясь в клетках, было затруднительно, и поэтому они сопровождали все видимые события криками и улюлюканьем. Ну что же, пусть смотрят… Я убрал пистолет в кобуру; Илэтэ-Ира, как верный оруженосец, подала мне «люську» с уже примкнутым полным диском на сорок семь патронов, а остальные волчицы развернулись в стрелковую цепь справа и слева от меня, с кольтами наизготовку. И своих, и Гуговых невест быстрой стрельбе с двух рук я обучил. Разведка они или нет?! Диспозиция такая: я осуществляю общую зачистку поляны, а они гасят всех, кто хотя бы попытается замахнуться для броска копьем.

Когда передовые легионеры с шумом и топотом приблизились к нам метров на шестьдесят-пятьдесят, я дал очередь в полдиска, перечеркивая их толпу от края до края, а потом стал бить короткими очередями, выпиливая в набегающей на нас людской массе сердцевину, а справа и слева от меня защелкали пистолетные выстрелы. Конечно, это было картинно, по-пижонски, на публику, но внутреннее устройство временно римского лагеря не представляло нам возможности вести огонь из-за прикрытия. Ну не считать же прикрытием полотняные стенки палаток. Зато аквитаны, особенно в крайней клетке, которая у дороги, видели картину во всей ее красе. Мастер-класс по кегельбану на выезде. Тем более что, как бы откликаясь на стрельбу, в нашей половине лагеря (там, у Петровича) гулко загрохотал станкач. Если легионеры, переругивающиеся с Виктором Леграном, по неграмотности вылезли на частокол, то тогда с ними все ясно, какать эти котята больше не будут. Если же нас пыталась атаковать половина наличных легионеров, то остальных, сгрудившихся у частокола, можно срезать одной очередью.

Да и у нас тут дела обстояли далеко не худшим образом. Когда в диске «люськи» закончились патроны, атакующие уже валялись в разнообразных позах. Некоторые еще живые, но это было ненадолго. Не будучи уверенными, что пули кольтов пробьют щиты и доспехи, волчицы стреляли по ясно видимым в полутьме лицам и немало в этом преуспели. Только один легионер изловчился метнуть пилум, но, видно, делал он это из задних рядов или был уже раненым – поэтому метательное копье упало со значительным недолетом. Только теперь до центуриона Марка Германика должно было дойти, в насколько глубокую задницу он угодил… но, к сожалению, это было невозможно. Как выяснилось позже, он одним из первых пал жертвой пулеметной очереди и теперь уже торговался с Хароном (или как там зовут бога смерти у германцев).

А потом из прохода между палатками нам навстречу вышло шестеро странных типов. Ни в коем случае не военные: в серых туниках, препоясанных кожаными ремнями, и таких же серых плащах с капюшонами. На ремнях у этих людей висели широкие ножи в кожаных ножнах, а в руках они сжимали витые кожаные плети. Очевидно, это был работорговец Тит Нервий и его подельники-надсмотрщики, не испытывающие сомнений в том, что они люди нужные и сумеют договориться с любой властью. Они ведь даже не пытались скрыться и уйти огородами, а перли прямо на нас, уверенные в своей безнаказанности. Поскольку у меня не было никакого желания вершить суд по всем правилам, да и за сегодняшний день мы уже изрядно наломали дров и оттого ожесточились, я просто принял из рук Илэтэ-Иры «люську» с установленным на ней свежим диском и срезал эту банду одной очередью. Не надо нам тут этой заразы ни в каком виде.

Тогда же и там же. Сагари (27 лет), супруга Тибалта, князя васатов-аквитанов.

Ночь – это время, когда на земле владычествуют злые духи, и только богиня луны Иллагри способна хоть немного уменьшить их силу. Но сегодня ее нет с нами на небосклоне и тьма господствует вокруг во всем своем великолепии. В такую ночь в очаге дома непрерывно должен гореть огонь, чтобы помешать проникнуть внутрь злому духу Майде, способному разрушить человеческую обитель. Но у нас больше нет домов, злые римляне изгнали нас из них и заставили бежать, спасая свою свободу и жизнь. У нас больше нет даже нашего родного мира, мы перешли в другой мир – такой же материальный, как и наш, но намного более таинственный и необжитый. Безлюдные земли, багровые закаты и витающие повсюду духи предков. Я, с детства посвященная богине Амалур, чувствую их присутствие так же, как присутствие еще неизвестных мне божеств. Этот мир, лежащий на границе между мирами людей и мирами духов, наполнен силой и похож на перекресток множества дорог. По одной дороге пришли сюда мы, а по другим пришли другие… И их тут много. И только римляне, – такие же прямые, как их копья, – не чувствовали, как вокруг них сплетались нити колдовства.

Когда они утром уходили в свой поход, я чувствовала, что там, куда они идут, их поджидает смерть, – смерть не от копья или меча, о нет – а более изысканная, от грома и молнии. Они маршировали мимо нас, а я видела, что это уже идут мертвецы, принадлежащие не к миру живых, но к миру мертвых. Смерть уже наложила на них свою печать, и мертвее всех прочих был их самодовольный предводитель Секст Лукреций Карр. Они ушли, а мы стали ждать смерти, ибо оставшиеся в лагере были много хуже ушедших. Но случилось так, что смерть сама пришла за ними на следующую ночь. Как я и предчувствовала, поход римлян на неизвестного врага закончился полным разгромом. Около полуночи к римскому лагерю прибыли воины победителей – они потребовали от гарнизона немедленной капитуляции и в качестве верительных грамот и доказательства того, что римское войско действительно разгромлено, привезли с собой отрубленную голову заносчивого римского трибуна.

Никогда не забуду, как он обещал насиловать и пытать меня и моих дочерей на виду у всех до тех пор, пока наш муж и отец не сдастся и не сложит оружия перед их ужасным Римом. И вот теперь это чудовище мертво, голова его отделена от тела и воздета на копье, а горделивый герольд повествует о том, как нахальные римляне были поражены молниями и пали в прах, и о том, и что только добровольная сдача поможет им сохранить никчемные жизни. Нет, сидя в клетках эргастула, сами мы этого не видели, зато слова герольда слышали очень хорошо, как и ответы на них римлян. Ничего умного в этих ответах не было. Римские солдаты, так и не осознавшие, что остались один на один с могущественными силами, состязались с победителями их товарищей в ругани, чем и подготавливали себе внезапный и ужасный конец.

А потом пришли ОНИ. Мне из крайней клетки было видно, как бесформенной кучей упал часовой у южных ворот. Потом две черные тени невесомыми облачками перемахнули через частокол, скрипнули створки ворот – и воины ночи проникли внутрь римского лагеря. Они несли с собой погибель – и все римляне, оказавшиеся у них на пути, умирали страшной смертью. В воздухе гремел гром без грозы, во тьме метались молнии, которые посылал во врагов главный воин ночи, который, как мне тогда казалось, был самим Орци, богом неба, грома и молний, и римские легионеры ложились перед ним на землю как колосья ячменя под взмахом острого серпа. Последними умерли работорговцы. Они думали, что им ничего не угрожает, но молнии поразили их так же, как до этого поражали солдат… И наступила тишина.

Мы тоже ждали смерти, потому что потусторонние силы обычно не щадят живых. Подтверждением этой истины были раздающиеся то тут то там звуки грома без грозы, после которых еще живые римляне становились мертвыми. А потом к моей клетке подошел на вид вполне обычный молодой человек – с силу этой своей обычности он выглядел очень странно среди порождений ночи. Он окинул меня взглядом с ног до головы и на неплохой латыни спросил:

– Ты быть княгиня Сагари?

– Да, – ответила я на гораздо лучшей латыни, чем у него, – это я княгиня Сагари, дочь князя Беласко и жена князя Тибалта.

– Очень хорошо, – сказал юноша, – ты идти со мной. Наш главный хочет с тобой говорить.

– Я не могу идти, – ответила я, – моя клетка заперта.

– Ерунда, госпожа Сагари, – беспечно произнес юноша, – мы ее ломать. Раз-два – и готово. Все тут надо сломать.

Потом он что-то сказал стоявшим вокруг черным порождениям ночи – и они принялись резать скрепляющие клетку ремни большими острыми ножами, освобождая мне выход. И вот тогда, когда они подошли поближе, я вдруг увидела, что это никакие не порождения ночи… Это были женщины. Да-да, просто молодые женщины, чьи лица и руки были вымазаны черной краской. Когда проход открылся и я хотела уже было позвать вместе с собой своих дочерей, юноша покачал головой и сказал:

– Не надо. Они ждать тут. Ты говорить и договориться, и им быть хорошо. Если ты не договориться, то им тоже быть хорошо, но уже не так. Ты идти, они остаться, ты идти скорей, раз-два, раз-два.

Человек, к которому меня привел тот юноша, больше всего был похож на того, кого мы, аквитаны, и родственные нам народы называем Эцай. Это могущественное существо, которое знает все, что возможно знать, и обычно охотно делится своими знаниями с людьми. Но весь страх в том, что делает оно это не бескорыстно, оставляя часть учеников в вечном услужении в своей пещере. Сейчас Эцай был хмур и деловит, хотя обычно он не скупится на улыбки. Поневоле я преисполнилась перед ним трепетом и не смела взглянуть ему в глаза. Я стояла перед ним, опустив голову, хорошо ощущая исходящую от него мощь.

Он заговорил на незнакомом языке, обращаясь ко мне по имени.

– Приветствую тебя, госпожа Сагари, – перевел его слова юноша, – я рад нашему знакомству, хотя хотел бы, чтобы оно произошло при лучших обстоятельствах.

– Я тоже приветствую тебя, Эцай, – сказала я, слегка склоняясь в почтительном поклоне, – хотя ты и пытаешься скрыться за личиной простого смертного. Теперь скажи мне, какие знания ты нам дашь, кого из нас оставишь в своих учениках, а кого отпустишь восвояси по домам…

Ответ его, переведенный молодым человеком, ошеломил меня и заставил впасть в оцепенение.

– Я не Эцай, – перевел мне юноша, – ты можешь звать меня Петрович. Но это далеко не все. Из этого мира нет выхода, а только вход, а посему вы все до последнего останетесь здесь, с нами. Другого пути у вас нет. Вы нам не враги, какими были римляне, но и пока не друзья. Если мы договоримся с тобой, как с княгиней твоего народа, о том, что мы будем друзьями, то вы получите все знания, какие сможете усвоить, и займете в нашем обществе достойное место равных среди равных. Если же не договоримся, тогда тоже неплохо, потому что я буду говорить с каждым твоим человеком по отдельности – и, поверь, мы сумеем поладить со многими и многими.

– Погоди, Петрович, – спросила я, – ты что, хочешь вернуть мне власть над моими людьми, а не будешь подобно римлянам обращать всех нас в рабство?

– Разумеется, госпожа Сагари, – кивнул тот, – если ты согласишься вместе со своими людьми войти в состав нашего народа, признать его законы и обычаи, и быть с ним как в дни праздников и веселья, так и в дни горестей и испытаний, то мы признаем за тобой право руководить твоими людьми. И будет так до тех пор, пока они сами будут признавать право твоего руководства. Возможно, что это продлится месяц или два, а возможно, и всю твою жизнь.

Нет, это точно Эцай. Только он может говорить о знаниях, так будто это вполне ощутимая вещь – вроде куска хлеба, острого ножа или теплого плаща. Но неисповедима воля могущественного бога – зачем-то ему надо, чтобы его считали простым смертным по имени Петрович. И я решила еще раз его проверить, задав вопрос, на который Эцай ответит одним образом, а смертный – непременно другим.

– А нельзя как-нибудь так, отдельно? – спросила я, – чтобы мы, аквитаны, жили по своим обычаям и законам, а ваш народ по своим…

– Нет, нельзя, – ответил Эцай (и я еще больше уверилась, что это именно он), – отделившись от нас, вы погибнете в первую же зиму, потому что ничего тут не знаете. И поэтому, чтобы спасти твоим людям жизнь, я буду вынужден делать это предложение каждому из них.

Эцай всегда уверен, что главную силу всегда и во всем составляют знания, и спорить с ним на эту тему бесполезно, ведь он же как-никак именно бог знаний. Да и не собиралась я с ним спорить. Неблагодарное это занятие – спорить с тем, кто все знает значительно лучше тебя. Сама же потом себе дурой покажешься. Да и что мне терять? Ведь мы и так все застряли тут, в мире Эцая.

– Хорошо, Петрович, – сказала я, – я согласна с твоим предложением. Я принесу тебе присягу и дам клятву верности, если ты пообещаешь не оставлять мой народ своими милостями.

– Это я обещаю, – ответил Эцай. – Мои милости всегда будут с вами. А теперь давай займемся делами. Римский лагерь необходимо свернуть, самое ценное уложить на ваши повозки, а все остальное складировать так, чтобы за этим можно было еще вернуться, и не раз.

26 августа 2-го года Миссии. Воскресенье. Утро. Окрестности Новой Бурдигалы.

Узнав, что среди освобожденных из рабства есть дети, совсем ослабевшие от голода, Петрович приказал оставить часть уже уложенных вещей, разместив вместо них на повозках малышей. Кроме того, часть рва была использована в качестве братской могилы, куда мужчины аквитанов побросали тела убитых легионеров и надсмотрщиков за рабами, и присыпали их землей. И вот, – не так быстро, как того хотелось, – но обоз из запряженных ослами повозок, предводительствуемый УАЗом, на котором восседали вожди, двинулся в путь к новой жизни. На этот раз никто никуда не бежал. Для этого просто не было причины. Ровно урчал мотор автомобиля, на который косились флегматичные, но озадаченные ослы, уныло скрипели деревянные оси повозок, и с таким же мрачным видом брели люди, которые потеряли в этой жизни все; впереди же их теперь ждала неизвестная жизнь в царстве Эцая.

Часть 20. Книга отца Бонифация

1 сентября 2-го года Миссии. Суббота. Утро. Большой Дом, комната на первом этаже, в которой лежит раненый отец Бонифаций.

Медленно, но верно раненый священник шел на поправку. Кризис миновал, температура больше не поднималась, и даже дышать ему удавалось почти без боли. Вместе с тем отцу Бонифацию довелось узнать, как сильно его любят в племени Огня, причем не только кельты-думнонии, но и все прочие. К самому священнику депутации поклонников, разумеется, не пускали, но вот переданные ими букеты полевых цветов и полные лесных ягод плетеные лыковые туески доставляли исправно. Цветы ставили в узкогорлые керамические вазы, которые в количестве нескольких штук изготовил Альбин-гончар, а ягоды леди Люсия вежливо и настойчиво заставляла есть. Во-первых – от души дарено, и во вторых – полезно для выздоравливающего организма. «Господь, – говорила она ему, – хочет видеть вас живым и в добром здравии. А посему – кушайте…»

В силу своих удивительных способностей очень быстро осваивать все новое отец Бонифаций уже вполне неплохо владел русским языком – точнее, тем его вариантом, на котором происходило общение членов племени Огня между собой. Естественно, это был уже не совсем тот русский язык, на котором писали Пушкин и Толстой. «Великий и могучий» в разговорном варианте представлял собой так называемый «креольский диалект»[42], с обилием разных специфических слов – частично перенятых у аборигенов-кроманьонцев, французов или кельтов, а частично самостоятельно возникших на стыке культур. Медленное, но верное изменение языка было неизбежным явлением в данных условиях. Петрович, наблюдая эту тенденцию, поначалу беспокоился и даже пытался остановить ее, но потом понял, что с этим ничего не поделаешь. Через несколько веков русский язык будет едва узнаваем, но все же можно надеяться, что основа его сохранится и потомки смогут прочитать то, что будет написано первыми поселенцами им в назидание… Для них, – тех, что придут после, – необходимо оставить богатое наследие. И в первую очередь это должны быть духовные заветы. Иначе высок риск, что все пойдет прахом. И вот тут-то появление потенциального духовного лидера, – не дилетанта, а, можно сказать, профессионала (главное, имеющего Призвание), – было очень кстати. Правда, племя Огня едва не потеряло этого человека, но, к счастью, все обошлось: не иначе как Господь проявил свою заботу, сохранив его жизнь. Сами же обстоятельства, при которых пострадал священник, непременно должны были прибавить ему авторитета и определенной репутации в народе.

У постели раненого, уже после того как тому полегчало, побывал и Андрей ап Виктор. Аккуратно, чтобы не доставить ненужных волнений, он пропесочил его по поводу проявлений излишней инициативы – пожурил, так сказать. Мол, жертв в результате миротворческого порыва стало даже больше, а сам отче сейчас, вместо того чтобы приводить заблудших язычников к истинной вере, валяется в постели с тяжелым ранением… Да и повезло ему невероятно. Еще немного – и душеспасительные беседы пришлось бы вести уже на небесах.

Услышав такие речи, в комнату вбежала леди Люсия. Она немедленно выгнала главного охотника, чтобы тот не волновал пациента. Она буквально выталкивала одного из главных вождей своим огромным животом, и тот, подняв вверх руки, безропотно подчинялся. Лев – на поле боя, и кроткий агнец – перед слабой женщиной… Со стороны эта картина могла показаться весьма забавной, хотя никто, кроме отца Бонифация, этого не видел.

После этого священник задумался, чутко прислушиваясь к своему душевному состоянию. Он пытался понять, присутствует ли в нем та истинная вера Шестого дня творения, в которую он мог бы обращать язычников. По всему выходило, что пока вместо стройной системы у него есть только чувство сопричастности к какому-то великому замыслу Господа. Это, конечно, немало, когда находишься внутри своей общины, охваченной тем же чувством, и в то же время совершенно недостаточно, когда речь идет о проповеди закоренелым язычникам. И если аборигены (а точнее, аборигенки) этого времени уже восприняли заготовку учения, созданного Сергием ап Петром, и их ни в чем убеждать не требовалось (достаточно было точно сформулировать догматы), то римляне и аквитаны являлись настоящими, закоренелыми язычниками. При этом в их запутанных и хаотичных системах верований нельзя было обнаружить никаких предпосылок, пригодных для трансформации в добротный монотеизм, веру в Бога-Отца. Иначе чем с непротиворечивым Писанием, которое можно растолковывать по пунктам, к ним лучше не подходить.

Еще больше священника озадачил рассказ леди Гвендаллион о том, аквитанская княгиня леди Сагари увидела в Сергии ап Петре земное воплощение одного из их баскских божеств, покровителя знаний Эцая. Эта информация хорошо накладывалась на ощущения самого отца Бонифация, который видел в главном князе племени Огня человека, что наделен горящей внутри божественной искрой. Да тот и сам не отрицал своей функции нести в мир знания, называя себя главным учителем племени Огня. Если Сергий ап Петр сам не является пророком, то он, вероятно, апостол, который должен сопутствовать настоящему пророку. Но кто же тот человек, которому, если следовать аналогии, предстоит исполнить роль Христа и зажечь жаркий факел новой веры?

Едва он задал себе этот вопрос, как его ум прострелила стремительная догадка.

«Нет, Господи, нет! – взмолился он. – Недостоин я такой милости, уж прости ты меня, грешного…»

Но перст, указующий с небес, был направлен именно на него, и нельзя было спрятаться от него или укрыться, или переложить свою ношу на другого. Ведь сам же взялся за гуж – теперь не говори, что не дюж. И еще одно понял отец Бонифаций. Не будет ему в этом мире креста или какой иной мученической смерти. Этот народ следует учить и воспитывать собственным примером, а не жертвовать ради него своей жизнью. Прав Андрей ап Виктор, прав. Если бы попадание того римского копья было смертельным, то прахом бы пошли многие планы и начинания, и ничего, кроме горя для любящих его, не принес бы тот душевный порыв, что толкнул его проповедовать мир закоренелым язычникам и убийцам. Но этот опыт тоже был необходим. Теперь отец Бонифаций совсем другой, чем тот, что был до прихода в этот мир римлян. Он символически умер и воскрес, усилиями медиков вернувшись к жизни, и теперь видит многое, что было недоступно ему прежде. Теперь у него есть возможность, передумав все заново, наконец, приступить к работе по созданию Писания Шестого Дня Творения. И ведь даже Книга Бытия должна быть в нем несколько иной. При ее создании грех будет не воспользоваться знаниями, которыми владеют Сергий ап Петр и его товарищи.

– Леди Люсия… – слабым голосом позвал он свою сиделку, – будьте добры, позовите ко мне, пожалуйста, Сергия ап Петра… или, если он занят, любого другого, кто мог бы обсудить со мной процесс сотворения и устройство мира, причем не с христианской, а с научной точки зрения. То, что по этому поводу думали христианские теологи, я уже знаю, но очевидно, что во многом они сильно ошибались и неправильно понимали замысел Творца. Я бы вовсе не хотел, чтобы в новое Писание тоже вкрались досадные ошибки, которые могли бы дискредитировать его позже, когда человечество повзрослеет и на практике сможет проверить преподанные ему истины.

Но леди Люсия не пошла и не стала никого звать. Вместо этого она села на табурет, стоявший возле кровати, аккуратно умостив свой большой живот на коленях.

– Падре Бонифаций, – сказала она, – месье Петрович сейчас в плавании и вернется только завтра. Но на эту тему вы можете поговорить со мной. Ведь я тоже учитель, только не такой успешный, как месье Петрович… А на него сейчас свалилось столько дел, что не по силам и десятерым обычным людям.

– О да, – подтвердил отец Бонифаций, – меня поражает то количество дел, которое одновременно делает Сергий ап Петр, и я преклоняюсь перед его способностью с блеском разрешать самые сложные ситуации. Поэтому я не буду иметь ничего против того, чтобы поговорить на интересующие меня темы с вами.

Он улыбнулся, вглядевшись в лицо сидящей возле него женщины. Она была приятна ему: что-то было в ней такое, что говорило о внутренней силе духа и умении побеждать своих демонов. Кроме того, она явно была умна и любознательна; разум ее наверняка отличался гибкостью, как и его собственный. Грядущее материнство озаряло нежным светом ее черты, делало их мягче, чем они, должно быть, были ранее, до того как Господь благословил ее чрево. Это была счастливая женщина, полная умиротворения и уверенного спокойствия. Все свои бури она уже пережила. И теперь, имея за своими плечами хороший опыт становления духа, она могла бы делиться им и помогать тем, кто продолжает идти тропой заблуждений…

Все эти мысли быстро пронеслись в голове священника, и он продолжил говорить:

– Скажите, леди Люсия… Как там, в вашем будущем, наука представляет себе устройство Мироздания и процесс его Сотворения Господом?

– Вселенная, – с придыханием ответила та, и щечки ее загорелись еще ярче, – огромна и полна звезд, которые, по сути, есть такие же солнца, как и та звезда, которая светит нам с небес каждый Божий день. Она на самом деле гораздо больше, чем тот наглухо заколоченный ящик с муравьями, который представлялся вашим теологам. Мы даже не знаем, где находятся ее границы, ведь видимый для наших астрономов горизонт событий сопоставим с предположительным возрастом всего Мироздания, и, быть может, свет из более дальних уголков еще не успел долететь до наших глаз…

– Да… – согласился отец Бонифаций, устремляя задумчивый взор куда-то вдаль, сквозь стену, – и это величие огромной и до конца непознаваемой даже для вашей науки Вселенной еще больше доказывает величие Творца. Но скажите… – Он посмотрел в глаза своей сиделке, – почему вы сопоставили размер видимой вашими астрономами Вселенной и ее возраст – разве между этими понятиями есть какая-либо связь?

– Связь есть, – уверенно кивнула женщина, – и самая прямая. Дело в том, что свет тоже распространяется не мгновенно, а с очень большой, но все же конечной, скоростью. От Луны до Земли свет летит две секунды, от Солнца до Земли – восемь минут, а от ближайшей к нам чужой звезды – примерно четыре года. Границы же видимой Вселенной удалены от нас на такое расстояние, что свет оттуда летел к нам двадцать миллиардов лет. И в этом огромном пространстве – неисчислимое число звезд, мириады планет, на многих из которых обитают живые существа, в том числе и те, которые подобно нам наделены разумом и божественной искрой сознания. Дел у Творца, который присутствует в каждой точке созданной им Вселенной, при таком раскладе должно быть уж наверняка побольше, даже чем у месье Петровича.

Некоторое время отец Бонифаций молчал, пораженный масштабом изложенной ему картины, а потом кивнул и тихо, но с чувством произнес:

– О, леди Люсия, теперь я гораздо лучше понимаю и замысел Творца, и все его величие. А теперь расскажите мне вот что: как, по вашим представлениям, создавалась та Вселенная, в которой мы с вами и обитаем?

– Сначала, – проговорила та таким голосом, словно это было начало интригующей сказки, – была тьма. Тьма жадная, всеобъемлющая и беспощадная. И сказал Господь: «Да будет свет!» И тьма обратилась в свет; и несколько микросекунд вся Вселенная состояла только из чистого первозданного света Первого Дня Творения…

Там же, два часа спустя, Люси д`Аркур – медсестра и замужняя женщина

Утомленный длинным, но очень интересным разговором, отец Бонифаций уснул, а я осталась сидеть у его постели, задумавшись о том, что должны будут значить для всех нас и этот человек, и Писание Шестого дня Творения, которое он решил написать.

Вообще, читая лекцию о Мироздании человеку, который совершенно ничего не знает о достижениях науки моего времени, я испытывала небывалое вдохновение. Более того – во мне проснулась учительница, старающаяся донести новые знания до ученика. Правда, мне все время приходилось себя одергивать, чтобы не забыть о том, что отец Бонифаций – не какой-то там школяр, а человек довольно развитый для своего времени, с пытливым умом. Потому я не стала особо углубляться. И когда он задал мне вопрос о том, как я представляю себе возникновение Вселенной, я высказала точку зрения, которую приобрела только здесь. И это было мое искреннее, непоколебимое мнение. Если бы я все еще оставалась феминисткой, то ответила бы примерно так: «Все произошло случайно. Был Большой Взрыв и Вселенная начала расширяться. Никакого Бога нет. Все происходит само по себе.»

Но какой же глупостью все это казалось мне теперь, когда я на себе испытала волю Божью! Когда все вокруг меня ясно свидетельствовало о том, что Он есть, что Он все контролирует, что Он с любовью творит свои миры… И поэтому я ответила отцу Бонифацию почти точно по Библии – может быть, у меня получилось несколько пафосно, но это было той истиной, которую я постигла самостоятельно, не только путем умозаключений, но и в результате некоего откровения в тот период, когда моя личность претерпевала кардинальные изменения…

И вот теперь я смотрю на спящего священника и все больше проникаюсь уверенностью в том, что Господь намеренно послал его сюда. Духовное наставничество – вот что нам необходимо. Любой народ, не имеющий крепкого стержня в виде духовных идеалов, рано или поздно выродится – и начнется все с распрей и анархии. Ведь сильных лидеров недостаточно для того, чтобы сохранять единство. И чем больше увеличивается количество тех, кто составляет народ, тем ощутимее становится необходимость дать этим людям такие морально-этические установки, которые действовали бы на их умы из поколения в поколение. Божки и идолы неизбежно уходят в прошлое, и на обломках темных культов, основанных на страхе и невежестве, восстает религия Любви. Вера в Бога-Творца, заботящегося о творении своем – только она способна освещать сердца сиянием Истины. Стройная, логичная концепция сделает наш народ непобедимым не только в физическом плане, она сделает дух его таким стойким, что никакие веяния не смогут повлиять на него…

И вот, апологетом и проповедником этой веры предстоит стать отцу Бонифацию – вожди, кажется, поняли это уже с самого начала. Все, что необходимо для выполнения этой нелегкой миссии, имеется с избытком в этом человеке. Живой ум, пытливость и жажда к познанию сочетаются в нем с самоотверженностью, горячая вера делает его дух неуязвимым. По сути, он – уникальная личность среди всех нас. Конечно, вожди как могли старались привить отличным друг от друга людям некие общие морально-этические представления, – но это могло работать до поры до времени. И потому появление в нашем племени потенциального духовного лидера стало как нельзя больше своевременным.

Что ж, пусть будет так! А я, если только мне будет позволено, стану помощницей отца Бонифация. Отныне между нами установилась некая связь, я отчетливо чувствую это. И еще чувствую, что все больше растет во мне жажда познания. Мне кажется, будто я нахожусь на пороге чудесных открытий…

2 сентября 2-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Окрестности Большого Дома.

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня.

Это был второй рейс к устью Гаронны – с момента неудачной попытки нападения римских легионеров. Перед тем как возобновить походы к устью, «Отважному» пришлось потратить два дня, совершая рейсы к Новой Бурдигале. С учетом погрузки и разгрузки, один рейс – один день. В ходе этих коротких челночных путешествий Сергей Петрович преследовал задачу вывезти все брошенное в бывшем лагере римское военное имущество. В основном вождей племени Огня интересовали палатки и шанцевый инструмент, но и остальное тоже не хотелось бросать, даже простую конопляную веревочку или литой бронзовый гвоздь. Все это имело определенную материальную ценность и подлежало вывозу и дальнейшему использованию.

Правда, эта задержка чуть не свела с ума Сергея-младшего и Катюху, которые изволновались из-за длительного отсутствия «Отважного». Мало ли что могло случиться во время плавания, да и успешное нападение на Большой дом неких враждебных сил не исключалось. И вот, когда коч, как ни в чем не бывало, вошел в знакомый заливчик, радости молодой четы не было предела, а уж рассказ о событиях последних нескольких дней и вовсе привел их в шок. Особо сокрушался Сергей-младший: мол, такое событие, почти что настоящая война, а меня там и не было. Беда, беда… В ответ Петрович сказал, что чует его сердце – это не последнее подобное происшествие, и в чем-то подобном Сергею-младшему еще непременно придется поучаствовать, а пока надо со всей отдачей работать на том участке, куда поставили. После этого он протянул список того, что теперь требуется грузить в первую очередь.

В окрестностях Большого Дома дела тоже шли, или, точнее, мчались галопом. Получив обратно свои палатки и шанцевый инструмент, римляне разбили временный лагерь за ручьем Дальним, прямо напротив поселка, похоронили своих убитых в длинной братской могиле на опушке леса, пересыпав тела древесной золой из очагов и негашеной известью, после чего приступили к строительству зимней казармы. Стройка эта велась на слишком скорую руку, в темпе «держи вора», поскольку к решению этой задачи римляне, обычно основательные, на этот раз подошли легкомысленно. По этому поводу сразу после возвращения из последнего плавания Сергей Петрович вызвал к себе Виктора де Леграна и при его посредничестве имел особый разговор со старшим центурионом Гаем Юнием Брутом.

– Приличной погоды, когда можно будет жить в палатках, осталось максимум на месяц, – сказал главный строитель племени Огня, осматривая ряды палаток и суетившихся на стройке легионеров, – а потом все, начнутся дожди, холода, за ними выпадет снег и ударят морозы. Пройдет еще два-три месяца – и тут будет погодка как на ваших альпийских перевалах зимой.

– Разве так? – удивился центурион. – Насколько мы слышали от проводников, зимы в этих краях не намного холоднее, чем в Риме. В палатках, конечно, будет неуютно, но мы же строим себе казарму, так что не вижу необходимости особо волноваться по этому поводу. Станет холодно – что-нибудь придумаем.

– Нет, вы не правы, уважаемый Гай Юний, – ответил Сергей Петрович, – края тут те же, но времена-то совсем другие. Вы уж поверьте нашему знанию. Сейчас на дворе стоит так называемый Ледниковый Период, когда климат значительно суше и холоднее, чем в ваши и наши времена. Сугробы в человеческий рост тут посредине зимы – самое обычное дело, также как и морозы, когда плевок замерзает на лету, не долетев до земли. Так что, если бы вы просто оказались предоставлены сами себе, то не дожили бы даже до зимнего солнцестояния. Местная зима убила бы вас с равнодушием профессионального палача, без ненависти и гнева, но зато с полной гарантией.

Немного помолчав, он добавил:

– Так что проект того легкого дощатого сарая с одной лишь маленькой печью, который вы тут себе нарисовали, можете выкинуть на свалку истории, потому что задолго до наступления весны он станет для вас одной большой коллективной могилой. Даже временная казарма, только на одну зиму, должна быть построена по значительно более основательному проекту, чем вы тут себе запланировали. Жженый и сырцовый кирпич, известковый раствор и все прочее, что необходимо для постройки казармы на пятьсот человек, мы вам выделим… и помощь в тех видах работ, которые вас затруднят, окажем.

– Но как же вы сами, уважаемый Сергий, – хмыкнул старший центурион, – сумели справиться с эдакой-то напастью и выжить в этой жестокой стране? Сугробы в рост человека… даже слушать такое страшно, как и рассказы о землях псоглавцев, где лед и снег лежат на земле круглый год, а люди питаются сырым мясом, точно звери…

– Эта жестокая страна, – ответил Сергей Петрович, – климатом очень похожа на нашу Родину, потому мы здесь как дома. Есть в развитии человечества закономерность: что цивилизация, зародившаяся в тех местах, где люди могут круглый год ходить голышом, лишь обмотав свои чресла куском ткани, постепенно продвигается на север, в области со все более суровым климатом. В ваши времена этот процесс находится на середине пути. Междуречье Тигра и Ефрата, а также Египет, которые были светочами цивилизации еще какие-то пять сотен лет до вас, уже угасли, а то, что станет ядром цивилизованного мира две тысячи лет спустя, пока еще является землями диких варваров, бриттов, галлов, германцев и неведомых никому гипербореев. Возможно, дело в том, что в холодном климате люди более деятельны и активны, и как только развитие науки освобождает их от непосредственной борьбы за выживание, они начинают опережать в развитии своих более изнеженных южных соседей.

И тут к разговору подключился врач легионеров Ефимий, незаметно подошедший к беседующему начальству.

– И теперь вы, господин Сергий, – кривя губы в недоверчивой усмешке, сказал этот молодой человек, – собрались построить в этом суровом краю цивилизацию вашего типа: сильную, жестокую и равнодушную, состоящую из жестких как вяленое мясо людей? Я на всю жизнь запомню, как госпожа Марина ходила среди раненых и с суровым выражением лица опускала вниз свой палец, обрекая их на смерть… Мороз по коже.

– Эти раненые, – резко ответил Сергей Петрович, – как и те, что остались живы и здоровы, пришли сюда исключительно затем, чтобы грабить и убивать. И за это они были повержены нами в прах. Это Римское государство ассоциируется в истории с идеологией завоеваний, жестокости и грубой силы; мы можем приговорить врага к смерти, можем пожелать воспитать из него союзника, но мы никогда не будем наслаждаться его болью и мучениями. К тому же те, кого Марина Витальевна, как вы говорите, обрекла на смерть, и без того неизбежно должны были сдохнуть в ужасных мучениях. Мы знаем свое оружие, знаем, насколько разрушительно его воздействие на человеческое тело, – и можете мне поверить, что такие ранения в полевых условиях и тем более при нашем скудном наборе медикаментов неизлечимы. Впрочем, это не тема нашего сегодняшнего разговора, мы и без того отнеслись к вам крайне гуманно, так что не наглейте и не заставляйте нас пожалеть о своей доброте.

Выслушав перевод этих слов, врач легиона дернулся как от удара кнутом и, выкрикнув: «Я не римлянин, я грек!», поспешно развернулся и стремительно удалился прочь.

– Ефимий, – хмыкнул старший центурион, – мнит себя великим знатоком цивилизации. А то как же: ведь он культурный грек, а мы грубые завоеватели, растоптавшие его родную Грецию и лишившие ее свободы. И тут появляетесь вы, и ставите его, такого культурного и утонченного, на одну доску с нами, римлянами, недалеко ушедшими от диких варваров… И ведь он ничуть не гнушался служить в нашем легионе врачом и принимать полновесные сестерции в качестве жалованья от нашего Сената. В придачу ко всему вы ставите над всеми нами, а значит, и над ним, тоже дикую аквитанскую штучку, жену мелкого племенного вождя, которая, правда, неплохо говорит на латыни, но ни бельмеса не разумеет на любезном для него койне. И еще она ни в грош не ставит образованность Ефимия, без всякой пощады шпыняя этого господина за малейшую грязь или беспорядок в его хозяйстве.

– Княгиня Сагари, – сказал Сергей Петрович, – не просто жена и дочь аквитанских племенных вождей, но и хорошо образованная, волевая и целеустремленная особа. Насколько я помню, ее отец, прежде чем принять власть над своим племенем, служил у вас в ауксилариях, и именно он обучил дочь той добротной латыни, которую вы так хвалили. С волками жить, дорогой Гай Юний, по-волчьи выть. А сама княгиня Сагари не только не сломалась в клетке вашего эргастула, но и, в отличие от других своих соплеменников, мужественно пережила факт невозможности вернуться на родину, и к тому же, получив это назначение, не стала вымещать на вас вполне законные обиды мелочными придирками.

– Действительно, – согласился Гай Юний, – если не в центурионы, то в жены я бы эту особу непременно взял. Хозяйство у нее всегда было бы образцовом порядке, так что гвоздика не потеряется. С тех пор как госпожа Сагари стала нашим куратором, я могу не думать о том, вовремя ли накормлены наши парни, во что они одеты и нет ли в хозяйстве еще каких проблем. К тому же Ефимий, как оказалось, не такой уж и хороший врач. Из тех раненых, которых госпожа Марина приказала ему лечить, тридцать два человека все равно умерли, хотя остальные, ничего не могу сказать, быстро идут на поправку.

– По мне, – сказал Сергей Петрович, – чем меньше утончен тот или иной народ, тем приятнее иметь с ним дело. Яд обычно прячут именно в сладком вине. Что касается лечения раненых, то тут я полагаюсь на нашего специалиста. Если она сочтет, что у этого вашего Ефимия недостаточная квалификация или он недобросовестно относится к своим обязанностям, то он в один миг потеряет привилегированное место врача и отправится на лесоповал на общих основаниях…

Тут надо заметить, что только сотня здоровых легионеров суетилась непосредственно на месте постройки казармы. Остальные, разобрав топоры и пилы, отправились валить лес под командой младшего центуриона Луция Фостуса. На самом деле этот человек был старше всех остальных, и это звание он получил, повторно записавшись в легионы после полного срока службы.

Делянку легионерам нарезали там, где из-за недостаточной длины кабеля не могла работать оснащенная электропилами бригада Андрея Викторовича и Оливье Жонсьера. При этом вывоз древесины своими упряжными ослами осуществляли аквитаны княгини Сагари, а римских пленных никто не охранял. А зачем? Каждый котуберний коллективно отвечает за своих членов, и поэтому сам остановит потенциального беглеца, который захочет податься в темный лес и пожертвовать свое тело на корм диким зверям.

Да и, собствено, желающих бежать или как-то бунтовать не было, потому что жизнь легионеров почти не изменилась. У них только отобрали мечи и кинжалы, но командиры по большей части остались прежними, а вместо тренировочных занятий их направляли на работы по постройке казармы и валке леса. Кормили их при этом от пуза, густой похлебкой из овощей, мяса и рыбы, так что на голод никто не жаловался. Одну и ту же еду ели и вожди, и их подопечные, и пленные римляне, и освобожденные из римского плена аквитаны. Единственное, чего в рационе не хватало, это круп. Все зерно урожая этого года, включая бобовые, было оставлено на семена. Пройдет еще несколько лет, прежде чем в рационе племени Огня появятся различные каши.

Конечно, древесина, поступившая напрямую с лесоповала, была сырой, и постройки из нее должны были быстро прийти в негодность, – но ведь на появление римлян никто не рассчитывал, а потому лишнего запаса сухого леса у племени Огня не было, возможности же сушилки для дерева были крайне ограничены по объемам. Поэтому строить, причем без всяких хитростей, приходилось из того, что имелось под рукой. Такое же, только разбитое на маленькие клетушки, сооружение предстояло возвести и для аквитанов. Главное, чтобы эти люди, не болея и не умирая, пережили зиму, а по весне эти постройки можно разобрать, чтобы потом в течение лета возвести заново, на более капитальном основании и из качественных материалов.

При этом Петрович помнил, что, помимо постройки казармы для римлян и общежития для аквитанов, понадобится пошить восемьсот комплектов настоящей зимней одежды, в подавляющем большинстве рассчитанных на плечистых, мускулистых мужиков, а по этому вопросу придется планировать отдельную спецоперацию с походом на охоту в тундростепи. И это тоже было важно, но до самой этой зимней охоты задача не могла быть решена никаким образом. Пока шкур набиралось чуть более чем на сто комплектов зимней одежды, а местные ресурсы в смысле пушной охоты были почти исчерпаны. Основной дичью в этих краях были быстро редеющие дикие свиньи, а если вдруг охотничьим партиям и попадется олень или лось, то по летнему времени его шкура будет годиться только на ремни и подметки. Для пошива настоящей зимней одежды предпочтительней всего были шкуры северных оленей, убитых как раз в холодное время года.

Кстати, аквитаны, в отличие от римлян, несмотря на внешнее благополучие своего положения, грозили стать для племени Огня определенной проблемой. Подчиненные Гая Юния, убедившись, что на них не собираются надевать колодок, цепей, а также приставлять к ним надсмотрщиков и экономить на их питании, махнули рукой на все случившееся и активно влились в новую жизнь; тем более что она не очень отличалась от того, что они знали в легионах, разве что шагистики стало поменьше, а хозяйственных работ побольше – только и всего. Тем более что эти работы были нацелены на улучшение их собственного благополучия.

Аквитаны же, наоборот, в своей массе впали в какое-то вялое безразличие и лишь чисто механически выполняли указания княгини Сагари, которая на их фоне держалась в общем-то молодцом. Они потеряли свой дом, родных и близких, попали в чужой и враждебный мир, и теперь с трудом привыкали к его обычаям и порядкам. Подумать только: они попали в мир бога Эцая, покровителя знаний, где чудеса на каждом шагу… и чудеса эти не всегда добрые и могут больно укусить за пальцы, если умудриться сунуть их не туда куда следует.

И только дети, которых среди аквитанов было достаточно, попав под мудрое руководство Фэры и вернув себе силы обильным питанием, отошли от шока последних событий и принялись активно знакомиться со сверстниками, исследовать новый для них мир и учиться, учиться, учиться – пока что только новому языку. Теперь Петровичу следовало взять с собой переводчика (Виктора де Леграна или леди Гвендаллион) и переговорить с княгиней Сагари по поводу того, что период первичной адаптации закончен и, поскольку дети уже пошли в школу, взрослым тоже требуется начать учить священный язык знаний. Без этого никак: в стране бога Эцая жить – на его языке и говорить. И неважно, хотят аквитаны этого или нет – княгиня дала за них слово, и теперь они должны выполнять договоренность.

2 сентября 2-го года Миссии. Воскресенье. Два часа дня. Окрестности Большого Дома.

Княгиня Сагари (27 лет), темпоральная вдова и глава клана васатов-аквитанов.

Мир Эцая, как и ожидалось, встретил нас удивительными чудесами, по сравнению с которыми самодвижущаяся повозка, в которой ехали Эцай и Орци, а также гром без грозы, сделались самыми обыкновенными вещами. Не было никакой пещеры с заточенными внутри учениками. Было довольно большое поселение, где, вместе с богом знаний Эцаем, богом грома Орци, богиней Амалур и незнакомым мне божеством по имени Антон, покровительствовавшим кузнецам и гончарам, жило множество их учеников и последователей, принадлежавшим к самым разным народам. В мою бедную аквитанскую голову все никак не помещалось, как такое может быть, чтобы темные и светлые аборигены, пришлые кельты и люди из далеких краев могли жить и работать вместе, не ссорясь и не вступая в долгие бесплодные споры. Наверняка это все регулирует сам Эцай, который держит своих учеников в невидимой, но жесткой узде.

Кстати, римляне тоже были там, в поселении богов; не всех их убили гром и молнии бога Орци. Но теперь они ходили тихие и покорные, с опущенными головами. Былых горделивых победителей было не узнать. А то как же – могила с их приятелями, убиенными оружием богов, была еще не закрыта, и недостающая половина римского воинства лежала там, нагая и пересыпанная от моровых поветрий негашеной известью и золой из очагов. Ну что ж – достойная участь для собак, укусивших мой народ, а потом набравшихся наглости вторгнуться в обитель богов…

Но римляне были совсем не главным из того, что я увидела в этом удивительном поселении. Убедившись в их униженном и побежденном положении, я временно выкинула этих людей из головы, ибо они мне были больше не интересны. Гораздо большее любопытство представляли те, кто встречал наших освободителей из боевого похода. Первым были две ламии, которых звали Лялла и Лиза. У них не было ни рыбьих хвостов, ни крыльев, они не несли в себе зла, но все равно они представлялись сверхъестественными вечно юными существами, родственными Эцаю и Орци, а следовательно, были опасны для нас, простых смертных. Их adur[43] сиял почти так же ярко, как и у главных богов. При этом женщины-воины, которые с наступлением утра смыли черную окраску со своих лиц и рук (что означало, что они не были настоящими порождениями ночи) встретили ламий по-дружески и в какой-то мере даже по-родственному, как младшие сестры старших. При этом ничего сверхъестественного в наших освободительницах я не обнаружила. Обычные молодые женщины, только какие-то слишком уж резкие и бойкие, запросто держащие себя и с ламиями, и с богами. Но чего можно ждать от тех, кто живет вместе с сверхъестественными существами и рожает от них детей? Толкалась только у меня в голове какая-то неопределенная мысль, что часть из этих женщин мне совсем не чужие по крови, но только я никак не могла взять в толк, почему это так.

Но главное началось, когда мы пришли туда, где нам предстояло жить. Там нас встретила богиня Амалур и ее помощница из смертных по имени Фэра, примерно одного со мной возраста и положения. Нет, эта Фэра была уже не совсем смертной, но пока еще не стала полностью похожей на ламию. Ее adur уже пробивался откуда-то изнутри, будто первые язычки огня из-под груды сухого хвороста. Да, действительно так. Возможно, что ламиями не рождаются, а становятся, вступив в связь со сверхъестественными существами… и я тоже, пожив рядом с Эцаем и другими, обрету способность творить волшебство. Мне откровенно страшно от такой перспективы, она меня пугает до дрожи, но, сказать честно, у меня совершенно нет выбора. Я уже заключила договор с Эцаем и отныне должна исполнять его со всем возможным тщанием.

Под строгим взглядом богини госпожа Фэра и ее юные помощницы, появившиеся чуть позже, забрали у нас всех детей, уже способных обходиться без непосредственного ухода матери, и присоединили их к разноплеменным детям своего народа. Исключений из этого правила не было. Отправились вместе с госпожой Фэрой и две моих дочери: Алэйа (11 лет) и Оррига (8 лет). Когда они уходили, то богиня Амалур обещала, что мы сможем видеться со своими детьми каждый день, но воспитываться они будут по тем правилам, которые для своих людей определил сам Эцай. При этом никто не посмел не то чтобы сопротивляться, но даже протестовать. А как же иначе, ведь Орци, Эцай и их воительницы все еще были здесь, а еще потому, что я за всех за них дала Эцаю слово жить по обычаям и законам его народа, – и неважно, что это слово было дано под давлением обстоятельств. Последнее было важнее, потому что мы, аквитаны, не часто даем свое слово чужакам; но если даем, то соблюдаем его вне зависимости от обстоятельств.

Впрочем, с отделения детей все только началось. Взрослых и подростков обоих полов (которых было совсем немного) тоже разделили на три части. Взрослых мужчин (воинов среди них не было, только погонщики ослов) отправили обустраиваться в выделенных для них палатках, а старшим среди них назначили погонщика по имени Игон, рассудительного седовласого мужчину старшего возраста, к которому обычно все обращались за советом. Поскольку никто из нас не знал языка богов, но зато очень многие были знакомы с речью наших северных соседей кельтов-вибисков, то в помощь Игону в качестве толмача был назначен новообращенный в веру Эцая юноша-кельт по имени Воган. Он был одним из тех, кто пришел в мир Эцая другой дорогой и, пробыв тут две луны, уже успел немного освоить священный язык богов.

Закончив с детьми и мужчинами, как с существами, изначально нуждающимися в заботе в первую очередь, богиня Амалур, которую тут звали обычным для римлян именем Марина дочь Виталия, принялась за взрослых женщин. Одних, у которых были малые дети, поселили в гостевом доме, разделенным на несколько комнат; других, молодых девушек и женщин, чьи дети были старше и теперь воспитывались госпожой Фэрой, поселили в доме, разделенном на правую и левую половину. Это, конечно, не был наш родной дом, этхе, но там мы чувствовали себя гораздо лучше, чем в римском эргастуле, где нас держали подобно двуногим животным.

Но сначала нам всем пришлось познакомиться с тем, что такое banya, и пройти осмотр и беседу с богиней Амалур. Так же, как и Эцай, она хотела, чтобы ее считали обычной смертной, поэтому почти не использовала adur, а в делах ей помогала светловолосая женщина, хорошо владевшая языком кельтов-вибисков. Звали ее леди Гвендаллион и здесь она была почти равна мне по положению… Но сначала была banya. У нас, аквитанов, нет обычая мучать друг друга горячей водой и едкой белой пеной, не то что у полусумасшедших римлян с их термами; но, как оказалось, в мире Эцая эта забава тоже в большом почете. Я уже стала сомневаться, что выдержу пытку ужасной жарой, шершавой мочалкой и горячей водой, которой меня поливали две темные девицы, похожие на детей ночи (только немного светлее и не такие дикие), но тут мне дали знак, что все закончено и я могу покинуть это страшное место. Сразу после banya меня ждала встреча с богиней Амалур. Удивительно то, что после ужасных процедур я стала чувствовать себя гораздо лучше – дышалось легко, появилась бодрость и даже какая-то приподнятость.

Не буду говорить о том, что я пережила за то время, пока прикидывающаяся смертной целительницей богиня осматривала мое тело и задавала вопросы о моей прошлой жизни. Лишь после беседы с богиней я наконец поняла, какая пропасть разделяет нас, увлеченных римлянами в мир Эцая, и весь остальной народ аквитанов. Теперь я вдова, даже несмотря на то, что мой супруг Тибалт на момент нашего расставания был жив и здоров и у меня нет никаких известий о его смерти. Но та пропасть, которая теперь лежит между нами, равносильна смерти. Я умерла для него, а он умер для меня. Первое значит, что ни Секст Лукреций Карр, ни кто-нибудь еще не сможет шантажировать моего мужа, терзая на глазах всех мою плоть и душу, а также плоть и душу моих дочерей, которых римляне тоже не постеснялись бы прилюдно изнасиловать.

Второе означает, что теперь мне нужно сделать выбор: блюсти свое вдовство дальше или сделать новый выбор. Здесь принято, чтобы вдова снова выходила замуж, хотя никто ее к этому не принуждает. Здесь от тебя ждут, что ты сделаешь все, что необходимо для общего блага, но твое личное останется только твоим и больше ничьим. Здесь у одного мужчины может быть множество жен, но все они входят в семью по доброй воле и взаимному согласию, и если кто-то один скажет «нет», то брак не состоится. Поэтому я буду думать и смотреть, позовет мое сердце к какому-либо мужчине или же оно навсегда останется немым. А пока я жду; мне нужно решить, какое дело я изберу для себя в будущем, ибо тут трудятся даже облеченные властью. Когда все вокруг заняты, княгине Сагари тоже негоже бездельничать. Лучше всего я разбираюсь в людях, в том, кто чем живет и какие мотивы у него настоящие, а какие только для отвода глаз. Но я не знаю, пригодятся ли мои таланты там, где уже есть Эцай и Амалур. Ведь они все сделают лучше меня, а мне, наверное, лучше взяться за исконный женский инструмент – прялку.

Но, как оказалось, я поторопилась с решением. Амалур, Эцай, Орци и Антон собрались на совет и постановили сделать княгиню Сагари… управляющей над пленными римлянами, пока они не закончат свое искупление. Их старший центурион при этом назначается моим помощником и должен беспрекословно исполнять все мои указания. В мои обязанности входит, чтобы эти оглоеды были всегда чисто выкупаны, сыты, аккуратно одеты и не имели в одеждах и головах мерзких насекомых. Да уж, шутки богов, конечно, бывают смешны… но не всегда и не для всех. Но с их решениями не спорят… Не спорил Гай Юний Брут. Он лишь тяжело вздохнул, глядя на длинный нож[44], который теперь украшал мою баску[45] в знак того, что я теперь имею право отдавать приказы. Я тоже вздохнула, глядя на него, вспомнив при этом Тибалта. К чему это я… они же ни капельки не похожи, даже наоборот. Наверное, это минутная слабость и неосознанное желание устроить свою жизнь за широкой мужской спиной. Возможно, Гай Юний и не худший из римлян, а может быть, и самый лучший, – но он римлянин, и этим все сказано. Я буду суровой, хотя и справедливой госпожой, и пусть никто из римлян не надеется на снисхождение, если ему доведется согрешить. Да будет так.

А сегодня утром я смогла увидеться со своими дочерями, отданными на попечение госпожи Фэры. Они выглядели вполне довольными своей жизнью и такими же бойкими, как и взрослые люди народа Эцая. Конечно, они по мне скучали и были рады увидеть свою мать, но, поприветствовав меня, девочки сразу же наперебой стали рассказывать о том, как им хорошо в новой компании. Много детей, много новых друзей, много разных интересных игр, в которые они еще никогда не играли, а госпожа Фэра – klassnaya[46] тетка.

– А еще, – сказала Алэйа, – теперь мы ходим учиться в школу.

– Да, ходим, – подтвердила Оррига, – но только пока в подготовительную группу.

– Мы пока не можем говорить так же, как и все, – сказала Алэйа.

– Мы знаем слишком мало слов, – вздохнула Оррига, – а поэтому нам надо много учиться.

– Тебе, мамочка, – сказала Алэйа, – тоже надо ходить в школу, – тогда для того, чтобы что-то сказать тебе, не нужно будет звать человек, который знает слова.

– Когда мы выучим слова, – добавила Оррига, – мы будем учиться дальше, и станем знать все-все-все… Господин Петрович говорит, что знание – это великая сила.

Я была в ужасе. Учить наукам маленьких детей!? До такого мог додуматься только Эцай! Наверное, ему некуда девать свои знания, раз он разбрасывает их направо и налево. Но, несмотря на все свое возмущение, я ничего не могла сделать, потому что дала Эцаю слово жить по правилам его народа. А данное слово, – особенно слово, данное богу, – не так-то просто взять обратно. Собственно, это просто невозможно; и когда я клялась, я должна была догадаться, что все кончится этим и ум моих девочек будет насмерть отравлен знаниями.

Но не успела я понять, что мне в таком случае следует делать, как увидела, что в мою сторону, собран и деловит, в сопровождении госпожи Гвендаллион направляется тот, кого я так страшусь. Некоторые уже шушукаются за моей спиной и говорят, что наверняка я стану еще одной женой этого существа, уже собравшего под кров своей семьи таких замечательных женщин, как Аланна, Фэра и Гвендаллион. И это не говоря уже о ламии Лялла, способной любого мужчину заставить на носках ног побежать за ней куда угодно. Когда она, нагая, купается в ручье вместе с остальными, даже такой женщине как я трудно отвести от нее глаз. А ведь я тоже недурна собой… У меня белая кожа, черные, как крыло ворона, волосы, стройные ноги, не огрузневшие бедра и упругая, пышная грудь. Но все смотрят только на Ляллу; сама же она смотрит только на Эцая, и все его прочие жены тоже обращают свои взгляды только на него. Их всех тянет к нему, как ночных бабочек тянет на мерцающий огонек, а я его боюсь до дрожи в коленях… Никогда и ни за что я не стану его женой, как бы там ни сложились обстоятельства! И женой Отци тоже не стану, как и любого другого, кто живет сразу в двух мирах – материальном и магическом. И не надо меня убеждать, что все они простые смертные, – я же вижу, что это совсем не так. Я скорее выйду замуж за кого-нибудь из римлян, чем за сверхъестественное существо, какой бы облик оно ни обрело, потому что не хочу становиться ламией и терять свою человеческую сущность…

Но сейчас бежать от Эцая мне не было особого смысла, ведь он направлялся в мою сторону не для того, чтобы позвать меня замуж. Тогда бы он взял с собой ламию Ляллу или вообще она сама подошла ко мне вместе с госпожой Гвендаллион, ибо почетная обязанность сделать предложение новой кандидатке принадлежит как раз старшей жене. Было видно, что сейчас у Эцая ко мне какой-то совсем не личный разговор. Неужели что-то случилось с подопечными мне римлянами?

– Госпожа Сагари, – сказал Эцай, остановившись в нескольких шагах от меня, и я поняла эти слова без перевода, – у меня есть к вам очень важный разговор…

Выслушав сначала слова господина этих мест, а потом и их перевод, я снова была шокирована. Мало ему было наших детей, на которых он уже наложил свои лапы. Эцай теперь хочет заграбастать в свои сети еще и взрослых! Потом, вспомнив свою клятву, а также слова дочерей о том, как это неудобно – разговаривать либо через кельтского, либо через латинского переводчика, – я немного успокоилась. Если зуд Эцая по передаче знаний ограничится только обучением священному языку, то, пожалуй, мы сможем это выдержать. Действительно, говорить через переводчика неудобно, общаться без посредников было бы гораздо приятнее.

12 сентября 2-го года Миссии. Среда. Полдень. Окрестности Большого Дома.

К середине сентября ощутимо похолодало. Листья на березах начали желтеть, а поверхность луж к утру покрывается ледком. На утреннюю зарядку народ теперь выходит не позевывая и потягиваясь, а бодренько подпрыгивая, лишь бы только согреться. Раз-два, раз-два. При этом так же бодренько за ручьем Дальним поднимаются над кирпичным цоколем деревянные каркасы большой бани[47] и казармы легионеров, внутри которых уже явственно обрисовываются массивные очертания печей. Сразу за промзоной в том же темпе строится так называемый аквитанский дом. Работают на стройках все вперемешку. Римляне в основном являют собой подсобную рабочую силу, аквитаны со своими ослами и повозками составляют транспортный цех, аквитанки по команде своей княгини кормят и своих мужчин, и бывших легионеров, а непосредственно на постройке сооружений трудятся прошлогодние бригады кирпичеукладчиц – лани и полуафрикани. Юные девицы в кожаных фартуках и рукавицах шустро и умело ряд за рядом укладывают кирпичи в ячейки деревянного каркаса, так что легионерам остается только подносить стройматериалы да раскрывать рты от удивления, как быстро растут стены их нового жилья.

При этом Гай Юний Брут, который уже неделю довольно бойко скачет на самодельных костылях, строго-настрого запретил своим оглоедам оказывать девушкам хоть сколь-нибудь оскорбительные знаки внимания. Тем не менее до некоторых слова начальства не дошли, как будто их и не говорили на чистом латинском языке. Одному типу по имени Тит Муммий деканы (сержанты) уже настучали до полусмерти дубинками по ягодицам – за то, что тот походя шлепнул стоящую на козлах лань Кару по упругой молодой попке. Старший центурион, как это положено в легионах за оскорбление римской гражданки, после порки хотел обезглавить придурка, но Андрей Викторович декапутацию не одобрил. Как встанет на ноги, так получит бессменный наряд на чистку общего сортира сроком на два месяца, а там будет видно. Поумнеет – человеком станет, не поумнеет – сдохнет как собака.

Дополнительно дисциплину среди римлян подкрепил случай, произошедший с их бывшими галльскими проводниками Кокидусом и Таранисом, которым надоела тяжелая жизнь в племени Огня. Какому свободолюбивому галлу понравится выходить на тяжелые работы наравне с этими дуболомами-римлянами? Поэтому, напросившись в состав охотничьей партии, они, имея при себе копья и ножи, отбились от охотничьей команды и постарались затеряться в холмах к югу от Гаронны. Когда к вечеру Андрею Викторовичу стало ясно, что галлы не заблудились (этого не быть не могло в принципе: как-никак проводники), он дождался утра и пустил по следу Гуга с его командой головорезок и с собаками, дав приказ живыми не брать. Понятно же, что, побродив по окрестностям и не найдя никаких источников пропитания, эта парочка вернется к Большому Дому для того, чтобы воровать и грабить. Гуговы головорезки из волчиц выследили беглецов, которые и не собирались далеко уходить, и пристрелили их прямо на месте их лежки. Обратно к Большому Дому принесли два свертка с одеждой, два копья, а также две отрезанные головы, – девицы тащили их за длинные галльские патлы так, как хозяйки тащат в авоськах с базара капусту. Еще полчаса спустя эти головы на этих же копьях заняли свое законное место рядом с головой трибуна Секста Лукреция Карра, которую к тому времени уже основательно объели вороны.

И вообще, заполучив в свое распоряжение значительный и дисциплинированный мужской контингент, вожди племени Огня стали задумываться над прожектами, прежде отложенными из-за недостатка рабочей силы. Так, например, лесорубная бригада Луция Фостуса уже бьет просеку в направлении к застрявшему за грядой холмов французскому автобусу. Толпа в триста человек при необходимости способна выкатить его хоть на руках, лишь бы колеса по самые ступицы не вязли в грязи. Помимо просеки, в самых болотистых местах предполагалось настелить гать, после чего выкатить махину с места стоянки при помощи мотора на «раз-два, взяли». Автобус – это не только куча ценных материалов (в том числе и колеса большого диаметра, которые удалось сберечь, поставив корпус на чурбаки при консервации год назад), но и мощный дизельный мотор.

Правда, у этого мотора есть одна, но довольно серьезная проблема – топливо. Доступные источники нефти для производства соляра в окрестностях отсутствуют, а производство биодизеля в ближайшее время на повестке дня не стоит. И без того продукты питания, необходимые для производства биотоплива, находятся в вечном дефиците. Едва только люди порадуются большому урожаю, как тут же взрывообразно увеличивается количество едоков. Так было с волчицами, удвоившими численность племени Огня, так стало и с римлянами и аквитанами, увеличившими количество народа не менее чем в три раза. Так что после прибытия к Большому Дому дизельный мотор попадет на склад надолго, если не навсегда. Но пусть будет – а вдруг однажды пригодится.

Еще одним направлением, куда можно было бросить сильные мужские руки, была проблема вывозки груза с места времякрушения. Одним «Отважным», по десять тонн раз в три дня, этот вопрос не решался. Сергей Петрович подсчитал, что только груз, находящийся в трюмах и разбросанный по окрестностям, с учетом периода навигации в шесть месяцев потребует для вывоза сто пятьдесят-двести рейсов[48] – или три-четыре года времени. И это при том, что единственное судно от ледохода и до ледостава будет заниматься только перевозками между устьем и Большим Домом. А если потребуется совершать плавания за солью, белой глиной, оловянной рудой или куда еще, то вывоз содержимого парохода растянется до ишачьей пасхи.

Альтернативой этой эпопее, больше похожей на мастурбацию всухую, могла бы стать прокладка к пароходу просеки длинной в сто шестьдесят километров и вывоз всего ценного на быках сухим путем. Но и этот прожект требовал одного-двух лет времени и большого количества бычьих упряжек для вывоза срубленного леса, который тоже было желательно использовать с толком. И не факт, что такой эпический труд в стиле Петра Великого в итоге окупится материальным результатом, соответствующим понесенным затратам. Поэтому самым реалистичным вариантом вожди сочли прокладку пятикилометровой просеки от устья Гаронны до места времякрушения, а также постройку в безопасном от разливов месте большого склада-пакгауза для временного хранения всего ценного, что удастся найти в процессе разбора обломков парохода. Да и сами эти обломки тоже представляют собой определенную материальную ценность, ведь на месте крушения просто так валяются около двух тысяч тонн негабаритных металлоконструкций, которые желательно вывезти к Большому Дому и переработать в кузнице. А иначе жаба душит. Но это отдельная история, о которой пока никто даже и не задумывается. Для ручной кузницы хватает и мелочи.

А пока, прежде чем отправлять бригаду римлян бить просеку от устья к месту крушения, строить пакгауз и разбирать обломки, требуется сделать две вещи. Во-первых – обшить эту бригаду теплыми и демисезонными вещами. В противном случае они там все слягут уже после осеннего равноденствия. Во-вторых – окончательно очистить окрестности крушения от все еще попадающихся то тут то там ящиков с оружием. А то черт его знает, какие мысли могут прийти римлянам в голову при обнаружении, например, ящика с дробовиками. Люди они глубоко практичные, не в пример мистически настроенным кельтам-думнониям и аквитанам, а потому быстро догадаются, куда суются патроны (которых там горы ящиков) и как нажимать на спуск. А такого уровня доверия, когда им можно давать в руки огнестрельное оружие, они еще не достигли.

Действительно, все было пока еще не так однозначно, и настороженность по отношению к римлянам не была напрасной перестраховкой вождей. Дело в том, что одним из важнейших факторов, способствующих искуплению и исправлению римлян, должно было стать их обращение в новую веру в Великого Духа Творца Всего Сущего. Но эту веру, уже родившуюся как томительное ощущение открывшейся Истины, еще предстояло облечь в железную форму непререкаемых догматов, и именно над этим сейчас работал отец Бонифаций, которому Марина Витальевна пока запрещала вставать с постели. После той беседы с Люси д`Аркур он очень много думал, беседовал с Сергием ап Петром, Мариной ап Виталий, Виктором де Леграном и даже с княгиней Сагари, после чего пришел к выводу, что изложенная вождями племени Огня научная картина мира никак не противоречит идее Бога-Творца. Наука, которую будут двигать вперед последователи Сергия ап Петра, будет изучать мир как результат божественного творения, а его, отца Бонифация, последователи-священнослужители займутся улучшением человеческих душ и их взаимоотношений. Ученые (в местной интерпретации шаманы) и священники станут двумя руками единой Матери-Церкви Шестого дня Творения. Человек, созданный по образу и подобию Творца, научится созидать, а не разрушать; творить доброе, а не злое; и быть достойным Того, Кто вдохнул в него свою душу.

Еще святой отец ужаснулся рассказам Виктора де Леграна о жестокостях, к которым приводили вроде бы благие пожелания христианских теологов и государей будущих для него времен. Если Западная Европа в начале седьмого века в религиозном смысле пока оставалась достаточно спокойным местом, то Византийский Восток буквально кипел религиозными страстями. Из-за споров о природе Христа скрещивались мечи, пылали пожары и лилась кровь. В результате смут и гонений в пустыню превращались процветающие земли, а убийства громоздились на убийства. А потом та же участь ждет и европейские страны, которым еще предстоит пережить альбигойскую смуту, мадридские аутодафе и войны Реформации. И снова кровь, горе и пожары из-за кучки злобных дураков, жаждущих драки. Необходимо воспрепятствовать тому, чтобы нечто подобное повторилось и в новом мире. А потому догматы веры должны быть короткими, ясными и не допускать двоякого толкования, а высшей мерой социальной защиты для еретиков и смутьянов следует определить изгнание прочь из обитаемых земель. И вообще, такие вещи, как наказание и воздаяние за поступки, необходимо поручить Ордену последователей Андрея ап Виктор, чтобы они, действуя без гнева и пристрастия, с горячим сердцем, холодной головой и чистыми руками несли в мир божественную справедливость.

Да-да, в результате синтеза научного и божественного на свет было готово появиться нечто вроде просвещенной теократии с социалистическим уклоном. Не уравниловка, но минимально необходимые средства для здоровой и полноценной жизни должны быть у каждого. Эгоизм при этом порицается, а представители учения социал-дарвинистов с их мантрой о «не вписавшихся в рынок» высылаются в необитаемые земли, где они никому не смогут причинить зла. Сильное государство, примат общественного над частным, – но в идейном обосновании такого государственного устройства вместо марксистско-ленинской теории лежат божественные откровения. Согласно предварительных планов, первую официальную проповедь отец Бонифаций готовился произнести на празднике осеннего равноденствия. А пока он просто решил побеседовать с Гаем Юнием Брутом – чтобы поискать точки соприкосновения. Возможно, будучи оторванными от тех сущностей, которыми им представлялись олимпийские боги, римляне почувствуют себя осиротевшими и охотней пойдут навстречу новой для них религии. С аквитанами, кстати, отец Бонифаций, имевший сегодня с утра беседу с княгиней Сагари, вопрос уже решил. В их пантеоне присутствовал верховный Бог-Творец – Йайн Гойкоа. Для обращения их в новую веру требовалось сделать так, чтобы он стал главным и единственным богом, которому поклонялось бы это племя, а остальные снизошли бы до уровня ангелов и архангелов (если добрые) и демонов (если злые). Тем более что начало этому процессу положила сама княгиня аквитанов, сопоставившая известных ей богов с будущими апостолами (или архангелами) новой веры.

В конце этой беседы княгиня, убежденная красноречием священника, склонила перед ним свою голову и сказала, что уверовала в Единого для всех людей Бога.

В тот же час и миг. Окрестности Большого Дома.

Княгиня Сагари (27 лет), темпоральная вдова и глава клана васатов-аквитанов.

Сегодня утром я виделась с еще одним сверхъестественным существом. Когда я глянула на его adur, то чуть не ослепла, настолько ярким было сияние вокруг его головы. Насколько я понимаю, это земное воплощение верховного бога Йайна Гойкоа, который создал все сущее, и в первую очередь три основы жизни: Эгиа – мир духов, Экхиа – Солнце и Бегиа – свет тела. Сделав это, он почти не вмешивался в жизнь людей, поэтому его стали забывать. Но я, посвященная богине Амалур, помню все. И при этом неважно, что находящееся передо мной существо пытается изображать простого смертного, жреца самого себя, которого тяжело ранили римские легионеры, когда он вздумал заговорить с ними о любви и мире. Напрасные старания. Витая у себя в небесах, верховный Бог-Создатель забыл, как жестоки, жадны и самонадеянны бывают люди, а римляне по этим качествам далеко опередили другие народы. Право силы, грабеж и убийства – вот те божества, которым на самом деле поклоняются эти люди, до тех пор, пока не будут побеждены еще большей силой.

Именно поэтому Отци провел ту же проповедь мира куда успешней, чем Йайна Гойкоа. Язык несущих смерть громов и молний эти недоумки поняли гораздо лучше, чем слова о мире и любви, и теперь они стали такие мирные, что их и не узнать. После того как половину из них забрала смерть, они не только согласны жить в мире с обитателями селения богов, но и признали над собой их полную власть, и в первую очередь власть бога Отци, обрушившего на них ярость уничтожения. А Отци отдал часть этой власти мне, ибо заниматься некоторыми вещами богу-мужчине просто невместно. И теперь стоит прийти к ним в лагерь (например, проверить чистоту) – дежурные по палаткам встают навытяжку у своих жилищ и буквально едят меня глазами, опасаясь, что я найду у них какой-нибудь беспорядок. А я помню, что эти римляне вытворяли, когда только захватили нас в плен. Меня и моих дочерей, как высокопоставленных заложниц, чаша сия избежала, а вот многие мои спутницы, жены и дочери простых воинов, были изнасилованы с самой скотской жестокостью. А сейчас эти «герои» буквально шелковые. Или это всего лишь привычка к повиновению начальству, в которой они, как и во всем прочем, не знают никакой меры. Например, они до полусмерти излупили палками своего же товарища только за то, что тот просто шлепнул девушку по попе. И мнение девушки при этом совершенно никого не волновало. Они бы вдобавок отрубили этому несчастному голову, но Отци не дал им на то своего разрешения. Жизнь и смерть людей, давших клятву повиновения, это исключительно его прерогатива.

Но вернемся к жрецу, воплощающему в себе само верховное божество, которое тут называют Великим Духом, Творцом всего Сущего. С ним я могла беседовать и на латыни и на языке вибисков, и даже немного на том языке, на котором Эцай направо и налево раздает свои знания. Учит этому языку ламия Лялла, и получается это у нее хорошо. Почти так же хорошо, как соблазнять мужчин, и значительно лучше, чем изображать из себя простую смертную.

– Здравствуй, дочь моя, – сказало мне при встрече воплощение Йайна Гойкоа, – садись вон туда на табурет и давай поговорим.

Нет, это точно он, бог-создатель, какие могут быть сомнения… С виду такой кроткий, а внутри – неугасимый огонь. И смотрит так ласково, как не смотрел на меня даже родной отец. Ведь не зря говорят, что Йайна Гойкоа всех живых существ считает своими детьми. Правда, не очень-то он этих детей воспитывал, устранившись от всяческих дел, но тут, в диком и юном мире, когда люди еще совсем неразумны, все может быть совсем по-иному. И мы, попав сюда, тоже оказались под его опекой: и римляне, и все прочие; а Эцай, Отци, богиня Амалур – это только его помощники, претворяющие в жизнь какой-то великий план.

– Здравствуй, Создатель, – сказала я, садясь на табурет, – твоя недостойная дочь слушает тебя.

– Я не Создатель, леди Сагари, – ответило возлежащее на кровати существо, – я только его слуга. Ты можешь звать меня отцом Бонифацием, скромным служителем Божьим.

Ну точно как Эцай, Отци и Амалур – они тоже отказываются от своих имен и называют себя обычными людьми, хотя их суть видна каждому, кто умеет смотреть. Что ж, так, наверное, задумано…

– Хорошо, отец Бонифаций, – сказала я, сложив руки на коленях и опустив глаза в пол, потому что меня слепил его adur, – если ты хочешь, то я буду звать тебя именно так. Как бы тебя ни звали, твоя дочь ждет твоих речей…

Немного помолчав (возможно для того, чтобы собраться с силами своего смертного тела), воплощение Йайна Гойкоа заговорило.

– Времена изменились, – сказал бог-создатель, – и теперь у нас будут новые правила. Пройдет еще немного времени – и не будет ни римлянина, ни аквитана, ни русского ни француза, ни темных ни светлых аборигенов этих мест. Все сольются в один народ, во главе которого будут стоять умные, честные и добродетельные вожди, ибо так будет правильно. И Бог у нас будет только один – Великий Дух, Творец всего Сущего, прочие же боги станут либо добрыми ангелами при нем, либо злобными демонами, слугами Князя Тьмы. Скажи мне, леди Сагари – на чьей стороне будешь ты? На нашей стороне, или на стороне нашего оппонента из Мрака, который желает, чтобы люди жили отдельными, маленькими и слабыми племенами? Скажи, к чему склоняется твоя душа? Веруешь ли ты в Великого Духа, Творца всего Сущего, Небесного Отца, единого Бога для людей всех рас и племен?

Да уж – чего мы, аквитаны, не любим и боимся, так это Тьму. Во тьме живет все то злое, что делает нас несчастными, и даже римляне напали на нас когда тьма еще не успела рассеяться. Кстати, о том же, только другими словами, говорил и Эцай, не делающий различий между нами, римлянами, своими сподвижниками и жителями этих мест. А раз так, если боги сговорились между собой, то у меня просто нет иного выбора, ведь я дала слово жить по законам этого народа. Но воплощение Йайна Гойкоа спрашивает меня о другом. Рада ли я буду жить по этим правилам? Наверное, да. Как это ни удивительно, но, подчинившись правилам Эцая, я почувствовала покой и свободу, которую никогда не имела прежде. Да, я по-прежнему боюсь его и не хочу становиться ламией как Лялла, Лиза, Фэра и многие другие женщины, которые поменяли свою человеческую сущность на сверхъестественное могущество знаний…

Да-да, я поняла. Чтобы стать ламией, не обязательно спать с кем-то из богов в одной постели. И даже более того – этого будет совершенно недостаточно. Для этого необходимо с благодарностью принять из рук Эцая его отравленный дар и начать все больше и больше стремиться к раздаваемым им знаниям. Мы, аквитаны, все время полагались на защиту добрых богов и чурались лишних знаний лишь чуть меньше, чем тьмы. Но Эцай говорит, что отсутствие знаний – это и есть сама Тьма… Одним словом, я совсем запуталась в своих рассуждениях, но меня никто не стал торопить или принуждать. Недавно я, только чуть выучившись говорить на языке богов, осторожно спросила богиню Амалур, то есть Марину дочь Виталия, что будет, если я захочу выйти замуж за римлянина, а не за одного из местных вождей, то есть Эцая или Отци?

– Выходи, – ответила та, – Гай Юний Брут – хороший человек и сумеет сделать тебя счастливой… Надо только дождаться, когда у него закончится срок искупления, и тогда вы сможете соединить свои руки и сердца перед Богом и людьми.

Услышав это, я покраснела как овощ помидор, который Амалур выращивает на грядках, прикрытых особой прозрачной пленкой, и ничего не сказала богине. Этот Гай Юний Брут – он все время на меня так смотрит, как будто я – это не я, а ламия Лялла, которая голая купается в ручье, – смотри, но не тронь. А ведь он римлянин – значит, человек, который причинил аквитанам много горя. И пусть Отци, Эцай и их ученики уже сотворили священную месть, поставив римлян на место, но все равно другие женщины аквитанов, претерпевшие от римлян значительно больше меня, могут не одобрить, если я выберу в новые мужья кого-то из римлян, тем более их командира. А кого мне еще выбирать – пропахшего навозом погонщика ослов? Или юношу с быстро растущим adur, который в два счета сделает меня ламией, ибо, как говорит та же Лялла – «с кем поведешься, от того и наберешься»?

Нет, наверное, Амалур все же права, и Гай Юний Брут – как раз тот человек, который нужен для счастья усталой вдове. А то, что он не похож на Тибалта, это даже к лучшему. Я же все-таки не девочка, чтобы прятаться за иллюзии, тем более что мой бывший муж по соглашению с моим отцом владел только моим телом, но не сердцем. Тогда оно так и осталось холодным. Зато теперь, когда я ловлю на себе якобы случайный восхищенный взгляд, оно начинает биться часто-часто, будто хочет выскочить из груди. А может, это какое-то колдовство Эцая или самого верховного божества, которые хотят свести вчерашних врагов, положить их в одну постель и посмотреть, какое у них будет потомство… Но я не верю в эту мысль – такое было бы невместно для этих достойных существ. Сейчас я знаю Эцая значительно лучше, чем когда-то, в самом начале, и понимаю, что когда он говорит «белое», то это действительно белое, а когда говорит «черное», то это действительно черное. Ум в нем есть, и знания тоже (будь они прокляты), но хитрость отсутствует полностью.

И вот теперь воплощение Йайна Гойкоа предлагает мне, пожалуй, наилучший выход из всех возможных. Если не будет римлян и аквитанов, то никто не сможет осудить меня за чувства ко вчерашнему врагу.

– Да, Создатель… то есть отец Бонифаций, – сказала я, не поднимая головы, чтобы не ослепнуть от сияния adur, – я буду вместе с вами, ибо вижу, что нет иного пути из Мрака. Но ответь мне на один вопрос. Новые времена наступили только здесь или в нашем родном мире тоже?

– Там, – сказало воплощение Йайна Гойкоа, – они тоже наступят, ибо предчувствие перемен уже носится в воздухе. Только, с точки зрения обычных людей, это будет нескоро, и лишь для госпожи Истории девяносто лет – всего один миг. Но ты сейчас не там и никогда туда не вернешься, а потому тебе не следует печалиться по этому поводу.

А я и не печалилась. Первое решение, – согласиться на предложение Эцая, сделанное мне на месте разгромленного римского лагеря, – я приняла по велению долга, поскольку несла ответственность за оказавшихся здесь вместе со мной соплеменников и считала, что без моего согласия им грозят разброд и шатания. Второе решение, – обратиться в новую веру, проповедуемую воплощением Йайна Гойкоа, пришло по велению души, которая требовала, чтобы я изменила не только образ жизни (раз уж случились все эти события), но и образ своих мыслей. Отныне я верую в Великого Духа, Творца всего Сущего, Небесного Отца, единого Бога для людей всех рас и племен!

16 сентября 2-го года Миссии. Воскресенье. Полдень. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Присутствуют:

Сергей Петрович Грубин, духовный лидер, вождь и учитель племени Огня;

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня;

Антон Игоревич Юрчевский – главный геолог, металлург и директор кирпичного завода;

Марина Витальевна Храмова – председатель женсовета и главный фельдшер;

Отец Бонифаций – капеллан и вероучитель племени Огня;

Гай Юний Брут – бывший старший центурион римского отряда.

Это не был в полном смысле этого слова совет вождей в расширенном составе, иначе тогда на эту встречу пришлось бы также пригласить младших вождей: Валеру, Гуга, Ролана Базена, выдвинувшегося в лидеры французского клана, Виктора де Леграна, госпожу Гвендаллион и госпожу Сагари. И в то же время это не были пустые посиделки – по поводу распития бочонка пива, к примеру… Нет. Это был совет старших вождей (включая отца Бонифация), куда пригласили бывшего старшего центуриона Гая Юния Брута, поскольку вопрос шел как раз о римлянах. Казалось бы, с момента разгрома римского отряда прошло всего три недели, но уже можно было делать о них определенные выводы, тем более что в костюмах Адама (с подачи Марины Витальевны) бывшие легионеры щеголяли всего один день, а после этого стали выглядеть почти как цивилизованные люди.

Поведение бывших легионеров характеризовалось как приличное, конфликтов с прочими группами, составляющими племя Огня, они не допускали, а инциденты со стороны отдельных буйных личностей ликвидировали собственными силами. И все же вождей настораживало, что на настоящий момент римляне с их условной лояльностью составляют сорок процентов от общего населения поселения и почти девяносто – от общего количества всех взрослых мужчин. Конечно, волчицы и полуафриканки, вооруженные огнестрельным оружием и приученные к такой же, как у римлян, дисциплине, могут составить им серьезный противовес, но таких моментов, когда одну группу населения, пусть пока и не равноправную, требовалось бы уравновешивать другой вооруженной группой, желательно все-таки избегать. Сергей Петрович таких методик не одобрял, и остальные вожди придерживались той же позиции. Все-таки не полицейское государство.

Поэтому можно сказать, что эта встреча продолжала тему той беседы, которую два главных вождя имели на окровавленном поле сразу после капитуляции остатков римского отряда: «казнить нельзя помиловать», – но только на новом, расширенном уровне. В условиях, когда в любой момент «сверху» мог быть сброшен следующий джокер, процесс интеграции и, главное, лоялизации римлян следовало ускорить; но пока никто не представлял себе, как это можно сделать. Бывшие легионеры продолжали быть вещью в себе – скорее, подчиняющиеся по необходимости, чем искренне лояльные, – и чтобы прояснить эту ситуацию, на Совет и пригласили бывшего старшего центуриона Гая Юния Брута. Ведь теперь это не поверженный враг, которому победители будут диктовать условия капитуляции, а пусть и неравноправный, но все же партнер. Он по-прежнему передвигался на костылях, в сопровождении совсем молоденького коротко стриженного лопоухого паренька, имевшего такую субтильную внешность, что даже удивительно, как того вообще взяли в армию.

– Терций Силон, – говорил по этому поводу сам Гай Юний, – приписал себе два года, чтобы записаться в легионы. Тогда на войну в Галлии римских граждан гребли всех без разбора. Выбор-то у бедняги был не велик. Или встать под орла, или самому продать себя в рабство, либо же сдохнуть от голода на помойке. Если бы парень знал хотя бы грамоту и имел хорошо поставленный почерк, то мог бы рассчитывать на должность писца с перспективой выкупиться обратно лет через десять-пятнадцать уже состоятельным человеком… Но чего не было, того не было, вот и пришлось малышу Терцию учиться махать мечом; хотя, сказать честно, мечник из него как из дерьма дротик…

Вот и сейчас молодой человек со всем почтением помог своему начальнику сесть на скамью, после чего принял из его рук костыли.

– Поставь их вон там, сынок, – ворчливо сказал Гай Юний Брут, указывая на угол, – и подожди меня за дверью. Когда ты будешь нужен, тебя позовут.

При этом, входя в помещение, бывший старший центурион не приветствовал присутствующих традиционным римским салютом, потому что уже был наслышан, что этот жест далеко в будущем был опоганен человеком настолько нехорошим, что по сравнению с ним Секст Лукреций Карр выглядел почти святым. «Проклятые германские варвары, – проворчал он, когда узнал об этом факте, – что им в руки не дай, все изгадят!»

Поэтому, усевшись на скамью и отпустив денщика, бывший центурион только вяло махнул рукой и на ломаном русском языке, будто хвастаясь своей способностью обходиться без переводчика, сказал:

– Я приветствовать вас все. Особенно ты, амиго Сергий. Крыша на казарма почти закончен. Еще один день, и мы больше не бояться дождь.

– И мы приветствуем тебя, Гай Юний Брут! – ответил Сергей Петрович. – Я рад, что постройка вашей казармы идет по плану, но сегодня мы позвали тебя, чтобы поговорить совсем на другую тему.

– Да, амиго Сергий, – насторожился бывший центурион, – я слушать тебя?

– Скажи мне, друг Гай Юний, – вместо коллеги спросил Андрей Викторович, – как настроение среди твоих людей? Что они думают по поводу своего положения и к чему стремятся?

– Дело в том, – добавил Сергей Петрович, – что мы ожидали определенных трений и недовольства с вашей стороны… а вместо того – тишина и все усердно трудятся. Нет ли тут какого-либо подвоха?

– Я не думать, что есть повод для тревога, – проворчал Гай Юний, покосившись на Андрея Викторовича, – парни вполне доволен. Кушать легионер иметь, много кушать и вкусно. Каструм строить. Хороший каструм, в Риме быть хуже. Вы делать свой договор, мы нравится или не нравится, должен выполнять. А кто недоволен, того мы сами бух-бух-бух, – как это будет правильно, – воспитывать. Тут им не заведение госпожа Фэра, нянька нет.

– И что, – спросил Антон Игоревич, – никто из твоих солдат не ворчит из-за того, что им надо подчинять варварам, носящим длинные штаны?

– О нет! – замахал руками бывший центурион, – вы все неправильно понимать. Варвар – он не в штанах, варвар в головах. Варвар не строить, варвар ломать. Варвар делать нападений, чтобы украсть сестерций, а сломать на миллион. Варвар не знать дисциплина, он сам за себя. Сегодня варвар с тобой дружить, завтра он враг навсегда, а потом наоборот. Варвар не знать порядок, он всегда сам по себя. Вождя он слушать, если захотеть, не захотеть – не слушать. Варвар не иметь план, а все делать как получиться. Варвар ничего не хотеть знать. Вы не варвар. Вы не нападать, а только строить, много строить. У вас крепкий дисциплина. Вы всегда делать план, ваш дом стоит один ряд, а не как у варвар…

Движением руки бывший центурион изобразил нечто прихотливое, похожее на след ползущей змеи, перевел дух и продолжил:

– Вы всегда соблюдать договор и знать порядок. Ваш порядок не такой как Рим, но он есть. Он лучше Рим. Вы всегда помогать друг друга, вы помогать даже бывший враг. Вы не иметь сенатор, патриций и плебей. Когда амиго Сергий или амиго Андрей давать команда, за ним не стоят ликтор с розги и топор, но все делать все быстро и сразу. Вы много знать и хотеть знать еще больше. У вас замечательный место, все хорошо устроен, а скоро быть еще лучше, потому что вы только начать. Я думать так!

– Тогда, – произнесла Марина Витальевна, пристально глядя в глаза Гаю Юнию, – быть может, кто-то из ваших солдат думает, не устроить ли мятеж, чтобы убить всех нас и самому стать тут господином?

– Снова неправильно, госпожа Марина Антонина[49], – ответил бывший центурион, уверенно глядя в глаза женщине. – Мы не разбойник, чтобы нарушить договор. Но главный мысль в такой, что все понимать, что лучше вас не делать никто. Сломать можно легко, но все сразу станет нам враг. Когда такой разговор в самый начало, я сказать, что если я жив, то это нет. Я не уметь и не хотеть власть, и не давать делать это другой. Легионер меня слушать и уважать, и другой центурион тоже говорить да. Секст Лукреций Карр власть хотеть, но он уйти к Харон, а больше патриций тут нет… Мы готовы принести клятва верность, как когда вступать легион. Давай делать так.

На некоторое время в помещении воцарилась тишина. Предложение было сделано, и надо было думать, как к этому относиться.

– Клятва – это хорошо, – наконец произнес Андрей Викторович, – но чем вы, римляне, будете клясться, дорогой Гай Юний Брут? Ведь тут нет ни ваших римских олимпийских богов, ни родных очагов и даже ваши собственные жизни вам пока не принадлежат до конца…

– Да, действительно, – поддержал товарища Сергей Петрович, – отсутствие неких сакральных понятий, на которых вы могли бы поклясться, лишает всю эту затею смысла. Пустая клятва и с нашей и вашей стороны будет цениться не больше чем пустое сотрясение воздуха.

– Но как же не быть олимпийский боги? – возмутился Гай Юний, – они быть всегда, ибо они есть бессмертный.

– Не всегда и не везде, – с серьезным видом покачал головой Сергей Петрович, – до того как среди нас появился отец Бонифаций, я много раз исполнял обязанности верховного жреца и проводил различные обряды, и при этом чувствовал только присутствие изначального Великого Духа, Творца всего Сущего, который покровительствует нашему народу. А вы можете избрать из своей среды жрецов, построить храмы, совершать в них обряды и приносить какие угодно жертвы каким угодно богам, но не получите взамен никакого ответа. Если из вашего мира олимпийские боги уходят, оставляя после себя пустоту, то здесь их никогда и не было. Не так ли, уважаемый отче Бонифаций?

– Да, это так, – кивнул священник, глядя на бывшего центуриона гипнотизирующим взглядом, – ваши олимпийцы не ходить за вами сюда, они ходить совсем другое место.

– Боги уходить? – переспросил Гай Юний, с трудом скрывая свое замешательство. – Но как так может быть?

– А разве вы там, у себя в Риме, не замечали, – сказал Сергей Петрович, – что чем дальше, тем меньше соблюдаются клятвы, падает нравственность, женщины становятся жадными и распутными, а мужчины слабыми и трусливыми? Самый верный признак этого процесса – гражданские войны, когда римляне забывают об интересах Рима и начинают убивать других римлян. Там тоже грядет новый Бог, единый для всего человечества и оттого очень могучий; и ваши олимпийцы, не желая схватки, просто освобождают ему место. А может, им просто надоели эти игры, и новый Бог придет для того, чтобы заполнить появившуюся пустоту?

Ответом на эти слова была тишина. Бывший центурион сидел неподвижно, полностью погрузившись в свои мысли. Вожди племени Огня и священник тоже молчали, не мешая ему принять единственно правильное решение. Состоящее из отдельных кланов племя Огня не сможет превратиться в ядро будущего народа, пока римляне не будут обращены в общую веру и все компоненты паззла не сложатся в единое и нераздельное целое…

– Да, – после длительной паузы сказал бывший центурион, – наверное, вы прав, если это другой мир, то тут хозяин другой Бог. Наши бог остаться там, в Рим, а может, как вы сказать, совсем уходить от мы прочь. Сначала я не понимать, а теперь да. Если бог нет, тогда клятва не стоить ничего. У меня быть друг, мы вместе расти, вместе идти легион. Потом мы пойти разный дорога, я за Сулла, он за Марий. Встретил бы – убил. Потом все кончиться, мы снова встретиться таверна и пить вино. Зачем мы воевать? Я не знать! И Секст Лукреций Карр… Он не верить в Юпитер, Гера, Марс, Меркурий или Венера, он верить только в собственный жадность и звонкие сестерции. Сейчас я не знать, что делать. Я хотеть принести вам клятва, но не знать как.

Гай Юний снова замолчал. Молчали и остальные. До таких решений, какое предстояло принять бывшему римскому центуриону, каждый должен доходить сам. Затянувшуюся томительную паузу прервал отец Бонифаций.

– Сын мой, – на латыни сказал он, – придя в этот мир, готов ли ты уверовать в Великого Духа, Творца всего Сущего и принять над собой его покровительство, точно так же, как он покровительствует этим людям? От тебя даже не требуется отвергать твоих прежних богов, потому что они сами оставили тебя, не последовав за тобой в этот мир…

Бывший центурион поднял голову и тяжелым взглядом посмотрел на священника, но тот не отвел глаз.

– Да, – также на латыни сказал он, – я знаю, что ты храбрый человек. Ты один и без оружия вышел говорить о мире Сексту Лукрецию Карру. Сказать честно, безопаснее было бы довериться бешеному шакалу, потому что любой разговор о мире этот человек воспримет как признак слабости. Но ты все равно пошел, несмотря на то, что знал, что мы можем забросать тебя пилумами. Если бы не это, и не то, что за этим последовало, я не стал бы слушать твоих слов. Но теперь я сомневаюсь, быть может, ты и прав. Я, конечно, не хотел бы предавать своих богов, но ваш Бог – очень могущественный Бог, раз уж вы стали победителями, а не мы; и, кроме того, он хозяин в этом мире, а как можно прийти в дом и не поклониться его хозяину?

– Скажи, Гай Юний Брут, – спросил отец Бонифаций, – веришь ли ты, что Великий Дух существует и оказывает покровительство тем, кто исполняет его заветы и заповеди, по которым живет посвященный ему местный народ?

– Верю, жрец, – сказал бывший центурион, и в голосе его послышалась некая торжественность, – потому что вижу то, что происходит вокруг меня. А теперь позвольте узнать, какие такие заветы и заповеди мне придется исполнять, если я решу поклониться твоему Богу?

– Он такой же мой Бог, как и твой, – ответил отец Бонифаций, – Он Творец, Создатель всего Сущего и Небесный Отец, вдохнувший в нас то, что отличает нас от зверей и называется душой. И поклоняться ему не надо, потому что Он выше этого. А заповеди его просты: не убий никого, если он не грозит убить тебя, не лишай никого его свободы, никогда не лги, не укради и не возжелай чужого добра, не возжелай себе чужой жены и не прелюбодействуй с незамужней девицей, стойко переноси трудности и не жалуйся, соблюдай законы, будь справедлив, честен и благоразумен. Живи этими заповедями, и ты всегда будешь его любимым сыном. Аминь!

– Такие заповеди, жрец, – медленно сказал Гай Юний Брут, – не грех исполнять каждому порядочному человеку. Я согласен стать адептом вашего Великого Духа и понудить к тому же моих парней. Хуже от этого они не станут.

– Только никого не надо понуждать, – вздохнул отец Бонифаций, – каждый должен сам прийти к Богу, и исключительно по собственной воле. Вы можете только воодушевить своих солдат личным примером…

– Хорошо, – с тяжелым вздохом сказал бывший центурион, – да будет так.

– Итак, друзья, – произнес повеселевший священник, перейдя на русский язык, – должен сказать, что господин Гай Юний Брут уверовал в Великого Духа Творца всего Сущего и согласился подать личный пример своим солдатам.

– Да, – сказал тот и снова вздохнул – теперь уже как будто с облегчением, – я верить!

И в этот момент, когда и все остальные облегченно вздохнули и переглянулись, в помещение вдруг ввалился Виктор де Легран. Он тяжело дышал, а глаза его возбужденно блестели. По его виду сразу становилось понятно, что случилось что-то из ряда вон выходящее, и благостное настроение вмиг улетучилось, сменившись тревогой.

– Там, – прерывающимся голосом сказал парень, махнув рукой, – в западных холмах слышен лай собак. Чужих собак, а не наших! Мы туда охота с собака не посылали. Я много раз охотиться со своим отцом, и поэтому могу сказать, что этот собак гонит не кролика, лису или олень. Этот собак и их хозяин охотиться на человек. Я сказать это Гуг, и тот послать вперед разведка, а мне сказать скакать к вы и сказать, что у нас снова прийти незванный гость.

Час спустя. Лес в холмах к западу от Большого Дома.

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, холостой.

Мне, можно сказать, повезло. Когда в первых числах июля сорок второго года ошметки наших войск от Прилеп драпали к Старому Осколу, который на самом деле был уже захвачен немецкими танками, в диком хаосе отступления смешалось все: медсанбат, артиллерия, пехота. Это было по-настоящему страшно. Опять, как и год назад, летом сорок первого, были жара, июль, и клинья немецких танковых армад глубоко рассекали советскую оборону. Тогда-то мне, наслушавшемуся страшных рассказов более опытных товарищей об ужасах окружения, и удалось сменить свое командирское обмундирование и документы на гимнастерку и красноармейскую книжку рядового бойца. Так я стал Сергеем Никодимовичем Синеевым, уроженцем деревни Лихоманово из далекой Новосибирской области.

Потом был плен – когда нас, почти безоружных и растерянных, в чистой степи недалеко от деревни Лукьяновка окружили немецкие бронемашины. По счастью, поблизости не было «земляков», которые могли бы раскрыть мой обман, поэтому я не оказался в числе тех «командиров», «комиссаров» и «евреев», которые сразу же были выдернуты немецкими солдатами из толпы и расстреляны в назидание остальным. Сразу после окончания экзекуции нас всех обыскали и, помимо ремней, документов, оружия и прочего, отобрали фляги и все съестное до последней крошки; с этих пор голод и жажда стали моими постоянными спутниками во время нахождения в плену. После этого нас пять суток пешком гнали до станции Дьяконовка (170 км), где и погрузили в товарные вагоны. Как сказал через переводчика жирный гауптман-тыловик в трещащем на пузе мундире – Великому Германскому Рейху нужны рабы, а посему нас не утилизируют на месте, а отправят на работы в Германию.

Нас отправили значительно дальше Германии, на атлантическое побережье Франции, на строительство так называемого Атлантического вала. Незадолго до нашего прибытия англичане в Дьеппе игриво ущипнули Гитлера за задницу, и теперь по всей линии берега немцы лихорадочно возводили укрепления, строили дороги, замаскированные склады и командные пункты. Я сменил несколько так называемых рабочих рот, пока в конце октября не попал в рабочую команду, которую бросали туда, где в ней возникала нужда. Иногда, за определенную мзду начальству, нас даже использовали на стороне. Октябрь – это самый разгар сбора винограда, а если учитывать, что в сороковом году многие плантации поменяли владельцев на чистокровных арийцев, то стоило такому арийцу сунуть начальнику рабочего лагеря некоторое количество рейхсмарок или сослаться на влиятельных родственников и знакомых – и дело было в шляпе. «Они ваши, герр Боске, вместе с охраной на всю наделю…»

Компания у нас была самая пестрая: я, сержант-артиллерист Иван Седов из кадровых сверхсрочников, молоденький хлопчик Мыкола Голубенко (правоверный комсомолец откуда-то с Полтавщины), двое французов: Жорж Броссар и Паскаль Камбер (вроде бы арестованных за участие в Сопротивлении) и сбитый английский летчик Джонни Гудвин. Хотя на самом деле этот Джонни никакой не летчик, а бортстрелок. Летчиков, говорят, держат в специальных лагерях и не спускают с них глаз.

Побег нам спроворил Жорж Броссар. То ли он встретил кого-то знакомого, то ли эти люди сами вышли на него, но за день до того, как нас должны были перевести обратно в рабочей лагерь, все было уже сделано в лучшем виде. Две соседние доски в стене сарая, куда нас загоняли по ночам, держались каждая на одном гвозде, также были ослаблены доски в заборе, а наши охранники (два ветерана прошлой войны) вместе с ужином получили по бутылке крепчайшей граппы (виноградная водка).

Проводником нам должен был послужить совсем молодой парень, – как сказали бы у нас в СССР, «комсомольского возраста». Он работал тут же, на плантации, где из винограда выжималось вино, и его присутствие не вызывало бы ни у кого подозрений. Именно он бросил собакам кости, отвлекшие этих тварей на то время, пока мы перебегали цепочкой через двор и пролезали через дырку в заборе. Дальше нам предстояло пройти через плантацию, пересечь небольшой лесок и на другой его стороне сесть в небольшой грузовичок, который, прежде чем кто-то успеет спохватиться, отвезет нас в местечко неподалеку от демаркационной линии между оккупированной и свободной зоной. Кстати, в последний момент наш Мыкола неожиданно заартачился. Как выяснилось, наш проводник Александр Шмидт был сыном беглого из Советской России белогвардейца (тоже сын лейтенанта Шмидта, но не того) и наш комсомолец не пожелал принимать спасение из рук классового врага. Ага, работа на немцев под дулом винтовки его не смущает, а вот помощью бывшего врага, гляди-ка ты, побрезговал… Однако Жорж Броссар и сержант Седов кое-как уговорили упрямца, правда, на это ушло какое-то время.

Когда мы выбрались за забор, было уже далеко за полночь. Через плантацию мы перебежали без особых проблем, а вот в леске банально заблудились: сколько бы мы ни шли вперед (дорога с ожидающей нас машиной должна была быть по другую его сторону), он все никак не кончался. Несмотря на то, что темень стояла хоть глаз выколи, это было банально невозможно, поскольку тот лесок представлялся лишь чуть больше обычного городского сквера. Мы шли в полной темноте, спотыкались, падали, чертыхались на трех языках, поднимались и опять шли, но проклятая дорога никак не появлялась, – и каждый и нас про себя дивился этой непонятной чертовщине, стараясь не поддаться панике. Было ужасно холодно – значительно холоднее, чем тогда, когда мы только двинулись в путь. И имелась еще одна зловещая странность: неожиданно стало светать… Небо на востоке окрасилось серым часа за четыре до того, как рассвет должен был наступить по нашим расчетам! Мы лишь недоуменно переглядывались друг с другом и сосредоточенно молчали, опасаясь высказывать свои соображения, поскольку объяснить происходящее можно было только мистикой и колдовством, верить в которые нас давно отучили. Тем не менее рационального объяснения наш ум не находил, и оттого мы ощущали некоторую подавленность, граничащую с беспомощностью… Но тем не менее мы старались сохранять выдержку и надеяться на лучшее – на то, что скоро все прояснится и мы выпутаемся из этой переделки.

Но когда рассвело полностью, мы окончательно поняли, что влипли в очень странную историю, которая не укладывалась ни какие рамки объяснимого с человеческой точки зрения. Вокруг нас был лес, дикий лес – такой, словно в нем не ступала нога человека. Он напоминал не леса на юге Франции, а густые непролазные дебри где-нибудь у нас на Вологодчине… Никто ничего не понимал, в том числе и наш юный проводник, который то и дело в недоумении почесывал затылок, уже даже не особо пытаясь скрыть свою растерянность. А ведь его задача была, казалось, наипростейшей, – и вот, гляди-ка ты, как оно получилось…

Так или иначе, но нам пришлось посовещаться на предмет того, как отсюда выбраться. От идеи пройти обратно по своим же следам мы все дружно отказались. Если мы даже и найдем этот выход, то, судя по расчету времени, возле него мы рискуем нос к носу столкнуться с погоней. А за попытку побега – однозначно расстрел или повешение, а то ведь еще могут затравить собаками…

И тут Мыкола снова устроил истерику. Ох уж горячая головушка… Однако на этот раз он повел себя просто отвратительно. Он обвинил нашего проводника в том, что тот специально завел нас в эту ловушку. Выпучивая глаза и брызгая слюной, он тыкал дрожащим пальцем во француза и исторгал какой-то хрипловатый визг, точно мерзкая злобная собачонка. Всем нам при этом становилось как-то гадливо. Хорошо, что истерику вовремя пресек Иван Седов – недолго думая, он одним точным ударом он отправил нашу барышню в штанах в нокаут. «Пусть отдохнет», – лаконично прокомментировал он свои действия под наше молчаливое одобрение.

Когда бузотер очнулся, старший сержант, как старший по званию, ледяным тоном разъяснил ему, что такие действия ставят под угрозу жизнь всех людей в группе. Мыкола выслушал наставления с мрачным видом, потирая челюсть и не поднимая глаз от земли. Весь его праведно-комсомольский пыл куда-то улетучился, и сам он сдулся и сник, хорошенько для себя уяснив, чем чреваты паникерские настроения.

После этого Иван и стал как бы командиром нашего отряда, и даже Жорж Броссар, который был чуть ли не вдвое старше, подчинился его лидерству. Иван решил, что на первых порах нам надо найти такое место, где мы могли бы осмотреть окрестности и увидеть хоть что-нибудь, кроме сплошной чащи, окружающей нас со всех сторон.

Но претворить это план в жизнь не получилось. Где то вдалеке, – там, откуда мы пришли, – послышался едва слышный лай собак… Мы поняли, что погоня нашла то место, где мы сбились с истинного пути, и теперь движется за нами. Теперь единственной нашей возможностью спастись было найти хоть сколь-нибудь серьезный ручей и попытаться разделиться… Но тут же пришло горестное осознание, что этого будет совершенно недостаточно, поскольку мы слышали голоса как минимум двух собак. Если на ручье одна группа двинется вверх по течению, а другая направится в противоположную сторону, то за каждой из них пойдет половина преследователей, каждая со своей собакой.

И тогда мы побежали. Тем самым мы даже не надеялись уйти от погони, а всего лишь хотели как можно дальше отодвинуть преследующую нас неизбежность. Служебные собаки след не бросают. Чтобы от них уйти, надо либо уехать на машине (как мы и планировали изначально), либо они должны внезапно умереть, – например, от пули в голову.

Наши отчаянные попытки отдалить свою гибель продолжались довольно длительное время. Расстояние между нами и преследователями сокращалось, лай становился все ближе, но какое-то время нам удавалось удерживать дистанцию. Наконец мы совершенно выбились из сил. Тяжело дыша, мы остановились на небольшой поляне, над которой ярким бледно-голубым кружком равнодушно сияло осеннее небо. Погоня была близка – и мы поняли, что проиграли схватку за жизнь. Сейчас нас настигнут, изобьют до полусмерти, а потом отведут обратно в лагерь – для того, чтобы повесить в назидание остальным заключенным. Правда, у нашего проводника, ввиду его молодости и относительно лучшего питания, силы еще были, но Мыкола вцепился ему в ногу подобно ожившей гире, к какой в старину приковывали каторжника. Видя такое дело, мы мрачно переглянулись, объединенные похожей мыслью: ж лучше бы тогда, перед побегом, при первых же его выкрутасах, сразу свернули этому типу шею.

Так нас и настигли – сидящих на земле и в отчаянии прикрывающих головы руками. Немцев было десятка полтора, при двух собаках, и возглавлял их дебелый, матерый фельдфебель. Остальные были или безусыми молокососами, или стариками – вроде наших давешних охранников, которым теперь, после нашего побега, боком выйдет их граппа.

Немцы, не сводя с нас глаз, торжествующе прохаживались по поляне, злобно ухмыляясь и перекидываясь короткими фразами. Первым делом они собрались пристрелить проводника, ибо у него единственного (в отличие от нас, одетых в полосатые лагерные «пижамы» и деревянные башмаки) имелся полный штатский костюм. Потом один из подчиненных (вроде бы унтер-офицер) принялся спорить со своим начальником. Насколько я понял с пятого на десятое немецкую речь (уроки в школе и институте все же не пропали даром), командиру напомнили о том, что прежде чем расстрелять, агента маки требуется допросить в ГФП[50]. Быть может, мальчишка выдаст еще кого-нибудь, а те еще… Так, глядишь, и на отпуск в фатерлянд удастся заработать. И вообще – беглецов они догнали, надо разворачиваться и двигать обратно из этого странного леса, которого тут просто не должно быть. Подумать только, посреди теплой благословенной Франции – вдруг дикий русский лес… Это напоминание заставило фельдфебеля внимательно осмотреться по сторонам, после чего он чуть скривился и явно озадачился, окончательно убедившись в необычайности окружающей обстановки.

И вот тут события закрутились таким образом, какого не могли предполагать ни мы, ни немцы. Это напоминало какую-то фантасмагорию. Один из немцев вдруг испуганно крикнул: «Шайзе!», они все дернулись, хватаясь за оружие, и тут же отовсюду (как мне казалось, со всех сторон поляны) бегло загремели выстрелы. В основном стреляли из пистолетов, но несколько выстрелов было сделано явно из винтовок и даже, кажется, из дробовиков. По крайней мере, над моей головой с незабываемым визгом прошел сноп картечи, – он заставил стоявших надо мной двоих немцев заорать и схватиться за окровавленные лица, превратившиеся в сплошную размозженную кашу. Только что два этих ублюдка лыбились и реготали, утверждая преимущество своей германской расы – и вот они уже воют от боли и отчаяния, потому что штопать их рожи теперь не возьмется ни один хирург, я это утверждаю как специалист. И вообще не факт, что у каждого из них сохранилось хотя бы по одному глазу, а вытекший глаз – это уже не лечится. Впрочем, мучились немцы недолго. Не прошло и десяти-пятнадцати секунд, как неведомые стрелки милосердно пристрелили сначала одного, а потом другого.

Но первыми были убиты фельдфебель и споривший с ним унтер, после чего каждый немецкий солдат оказался предоставлен самому себе. Одну из овчарок пристрелили сразу – тоже, кажется, из дробовика. Вторая псина, здоровенный кобель, вырвавшись из уже мертвой руки проводника, бросилась куда-то в кусты на нападавших. Одно мгновение – и пес оказался ухвачен за глотку и вздернут в воздух мускулистой рукой крепыша в черно-зеленом маскировочном костюме; другой рукой этот человек пронзил собаку насквозь через сердце очень длинным ножом. Отбросив в сторону окровавленный труп животного, крепыш засмеялся – дерзко и торжествующе, как будто делал вызов врагам. Но к тому моменту принять это вызов было уже некому: все немцы были или мертвы или умирали. И только один из них был жив. Совсем молоденький, вроде нашего Мыколы, он, бросив оружие, задрал вверх руки и просил его не убивать; трясясь от ужаса, он скулил, что очень хочет жить… Ах ты ж падла… а мои товарищи, которых немецкие конвоиры пристреливали, когда они отставали от колонны пленных – они разве не хотели жить?! Жаль, но только решать судьбу этого конкретного немца предстояло совсем не мне.

Тем временем неизвестные, напавшие на немцев, бесшумно ступая, стали выходить на поляну из-за деревьев. И неудивительно, что наши преследователи до последнего момента не подозревали о нависшей над ними угрозе. В черно-зеленых камуфляжных костюмах без знаков различия, с лицами, раскрашенными полосами черной и зеленой краски, вооруженные пистолетами, винтовками и ружьями-дробовиками, эти бойцы производили странное впечатление, поскольку невозможно было не отметить, что повадки у них такие, каких я еще не видел на этой войне. Немцы думают про себя, что они самые лучшие солдаты… Но тут в лесу, у себя дома, ЭТИ гораздо страшнее и беспощаднее немцев – и данный факт представал перед нами со всей отчетливостью. С изумлением в какой-то момент я понял, что, за исключением мускулистого крепыша (который, оглядывая результат своего вмешательства, улыбался очень нехорошей улыбкой), остальные – это совсем молоденькие девушки… Даже под своей боевой раскраской они были красивы и милы, при этом в их внешности смутно угадывалось нечто экзотическое. Эти девушки не улыбались. Их губы были плотно сжаты, а глаза смотрели с суровым прищуром. Они окружили нас и стояли молча, будто не знали, что делать дальше с нами и с дрожащим и плачущим немцем.

И тут на поляне появилось новое действующее лицо – этот человек, очевидно, возглавлял прибывшее подкрепление. Это был мужчина, и выглядел он значительно старше и солиднее своих бойцов. На нем не наблюдалось боевой раскраски, но зато имелись: полный камуфляжный комплект без знаков различия, а также пистолет в кобуре и винтовка за плечом. От него исходила грозная сила и властная уверенность, хорошо ощутимые даже на расстоянии, и становилось понятно, что по званию он не менее чем капитан или майор – причем даже не армейский, а каких-то специальных войск, вроде ОСНАЗА НКВД. Этот человек окинул взглядом поляну, мертвых немцев в самых разнообразных позах, несчастных нас и мрачно-торжествующих победителей – и кивнул с удовлетворенным выражением лица. Очевидно, зрелище уничтоженной ягдкоманды ему понравилось, и в особенности пришелся по душе вид перепуганного, ноющего и трясущегося немца. А потом его внимание переключилось на нас.

И тут я понял, что в этот момент решается не только участь этого немца, но и наша собственная судьба. Возможно, что эти бойцы имеют обычай убивать всех чужаков, которые отважились проникнуть в их заповедные земли. Вот он сейчас повернет голову, скажет тому крепышу пару слов – и нас перестреляют с тем же презрительным равнодушием, с каким эти люди только что перебили наших преследователей.

Впрочем, его изучающий взгляд, направленный на нас, продолжался только мгновение, а потом Командир, как я мысленно стал называть его про себя, отвернулся и заговорил со своими подчиненными на чистом русском языке.

Тогда же и там же,

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Получив тревожный сигнал от Виктора де Леграна, я не мешкал ни минуты. Приказав Петровичу вооружать всех военнообязанных и готовиться к обороне, я собрал группу усиления, включив в нее двух лучших пулеметчиков: Ролана и Оливье; и вместе со взводом Виктора, ориентируясь на собачий лай, выступил на помощь взводу Гуга. Люди мы все тренированные и не избалованные кабинетной работой, так что я рассчитывал успеть вовремя и прибыть на место раньше, чем начнется стрельба.

Но не срослось. События развивались так, что Гуг был вынужден поделать все дела несколько раньше, чем мы успели прийти к нему на помощь. Но я впоследствии по этому поводу не сказал ему ни полслова. Ни в коем случае. Как командир подразделения, находящегося в отрыве от основных сил, он имел полное право на самостоятельные решения.

Мы были уже совсем близко, когда впереди вспыхнула короткая, но очень интенсивная перестрелка, раздались крики ярости и отчаяния (кажется, даже на немецком языке), – и вдруг наступила тишина. Все было кончено, и лишь слышалось, как кто-то причитает… точно, по-немецки, – скулит, чтобы его не убивали. Где-то я уже такое слышал. А, вспомнил. То же самое, только по-русски с чеченским акцентом, орал последний оставшийся в живых из той Басаевской кодлы, которая захватила школу в Беслане. Неужели и тут персонаж с нечистой совестью примерно того же порядка?

Приблизившись к поляне, где происходили события, последний десяток метров я прошел шагом, на ходу оправляясь и приводя себя в порядок; то же самое сделали Виктор Легран и сопровождавшие нас бойцы и бойцыцы. Начальник, выбегающий к шапочному разбору, когда уже некуда спешить, в всклокоченном виде будет выглядеть перед подчиненными смешно и нелепо, а нам тут такого не надо. Авторитет в массах – для нас это все.

И вот она, картина маслом… И ведь точно, попались нам не какие-нибудь германские ландскнехты, расползшиеся по средневековой Европе, точно вши по бомжу, а самые настоящие белокурые бестии гитлеровского разлива – солдаты группы «Центр», или как там называлась группировка, оккупирующая Францию. Старший группы, фельдфебель, матерый зверюга-людоед, был застрелен несколькими выстрелами с разных направлений и сейчас не представлял собой ничего, кроме куска мертвой протоплазмы. Тут же валялся такой же нафаршированный свинцом мертвый унтер, а вокруг в художественном беспорядке в разных позах были разбросаны их подчиненные. Вряд ли Гуг и его девочки хоть сколько-нибудь разбираются в погонах вермахта, – просто они вычислили в вражеской группе тех, кто отдает приказы, и уничтожили их в первую очередь. Кстати, у фельдфебеля МП-40 с деревянным прикладом (раритет, однако), но эта штука, страшная на короткой дистанции, теперь годится только в музей, поскольку парабеллумовских патронов к нам не завезли. То есть следует учитывать только тот запас, который имелся при себе у фельдфебеля и унтера. Но его надолго не хватит.

Но главное, что среди девчонок Гуга нет ни раненых, ни тем более убитых, а потому эта победа не омрачена негативными нюансами. Правда, еще имеет место группа людей в полосатых «пижамах» (заключенных германских концлагерей) и еще – один штатский мальчишка, едва ли не ровесник наших младших французских школьников, – за этими людьми, очевидно, и гнались поклонники бесноватого фюрера… Но их, пожалуй, стоит сбросить на Петровича и Витальевну, а самому заняться более важными делами. Так сказать, по профилю. Но сначала – разбор полетов, в положительном смысле. Доброе слово – оно и кошке приятно, а уж людям и подавно.

– Хорошо сделано, – сказал я Гугу и его девчонкам, – самое главное, чисто. Никто из вас не погиб, все живы-здоровы. Рукопожатие вам перед строем и благодарность в приказе от лица командования! Молодцы!

– Спасибо, товарища командир, Андрей Викторович! – загомонили девки. – Мы очень рада стараться. Гуг тоже хороший командир.

И тут я заметил, как вдруг задергались лица у троих из той компании в полосатых «пижамах». Да и пацан в штатском тоже явно понял наш «русский языка». Так… интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд… Отставить Петровича, мы сами должны разобраться, что тут к чему и кого нам на этот раз скинул в прикупе неведомый Посредник[51].

Но сначала займемся главным. Я отозвал в сторону Гуга с Виктором и сказал (вполголоса, но так чтобы слышали те, «в полосатом»):

– Значит так, товарищи лейтенанты. Дело сделано, но остались недоделки. Ты, Гуг, бери свой взвод, обоих пулеметчиков и иди по следам этой банды до самой точки перехода. Если точка перехода закрыта, то, получается, этот экзамен мы сдали нормально и вы можете возвращаться. Если открыта, то вам необходимо организовать оборону и ждать нас с Виктором, потому что мы двинемся за вами следом. В случае если вы столкнетесь с противником на нашей стороне, в бой не ввязываться и продолжать вести разведку, даже если вражеский отряд покажется очень немногочисленным. Лучше бой завяжем мы, а вы ударите врагу в спину в решающий момент. Тебе это понятно?

– Так точно, командир! – последовал бодрый ответ.

После этого Гуг собрал своих людей, включая Ролана с Оливье, и они цепочкой удались в том направлении, откуда ведут следы преследуемых и погони. Это простой дачник там ничего не разберет, а для меня и тем более для Гуга все эти следы читались не хуже, чем запись черными чернилами по белой бумаге.

– А я что делать? – спросил меня Виктор де Легран, когда Гуг и его девицы бесшумными тенями растворились среди деревьев.

– А мы с тобой, друг мой, – ответил я, понизив голос, – займемся выяснением личностей присутствующих тут господ. Трое из них явно являются моими земляками, а вот трое других вполне могут оказаться французами, ведь точка перехода ведет на территорию Франции, которая тогда была оккупирована немцами.

– Немцы это эти? – с оттенком ненависти и презрения к поверженному врагу спросил меня Виктор, указывая на раскиданные по поляне трупы в серых мундирах и на дрожащего от страха молоденького немчика, который, стоя с поднятыми руками, бормотал что-то вроде: «Bitte nicht schießen, töte mich nicht, Ich möchte leben!». (Пожалуйста, не стреляй, не убивай меня, я хочу жить!).

– Да, эти, – кивнул я, – а еще их зовут пруссаками, швабами, бошами и германцами…

– Я понимать, – сказал Виктор, – ты рассказывать, что они каналья, хуже даже, чем монтаньяр.

При этом он ожег пленного таким взглядом, что тот еще больше сгорбился и быстрее забормотал свою скороговорку про то, что не надо его убивать, такого бедного и несчастного, как он хочет жить, и прочее бла-бла-бла.

У меня не было никакого желания убивать этого молокососа, и в то же время я понимал, что он наверняка состоял в Гитлерюгенде, впадал в экстаз от речей своего фюрера, считал все другие народы недочеловеками и мечтал о большом поместье с послушными рабами. Ну и был на хорошем счету у начальства – в результате чего очутился в южной Франции, а не в мясорубке Восточного фронта. И только сейчас, в момент внезапного и жестокого разгрома, это существо, возможно, раскаялось и осознало всю свою греховность. Но нет никаких сомнений, что если ситуация вдруг переменится, эта мокрая курица снова расправит перья и закукарекает по-петушиному… А посему… а вообще отставить. Если этот тип остался жив в перестрелке, то, быть может, он зачем-то нам нужен… ибо неисповедимы пути Великого Духа. Пусть его судьбу решает Совет Вождей. Если моя догадка правильная, то он будет жить долго и счастливо, а если нет, то ошибку недолго и исправить. Но об этом мы пока думать не будем…

– Его не трожь, – сказал я, – пока не трожь. Если девки Гуга не пристрелили его при захвате, то теперь судьба этого немца в руках Совета Вождей – как скажут, так и будет. А пока свяжите ему за спиной руки и отведите в сторонку. Путь подождет своей участи там. Негоже ему видеть то, что сейчас будет твориться на этой поляне. А вздумает сбежать – так что же: лес тут большой и звери в нем голодные…

– А что здесь будет твориться? – с интересом спросил Виктор.

– Во-первых, – сказал я, – необходимо собрать с покойников оружие и все прочее, что положено. Лес примет их и в том виде, в каком они родились на свет. Во-вторых – поскольку это настоящие враги, то их головы должны быть отрезаны – для того чтобы торчать на колу. Иначе наши соседи нас не поймут. Так что скажи своим, чтобы начинали, а сам ступай со мной. Пойдем, посмотрим, кто в этой компании есть кто.

Итак, девицы из взвода Виктора занялись сбором трофеев и отрезанием голов, а мы с Виктором, а также мои невесты-волчицы и жены-полуафриканки, подошли поближе к бежавшим в наш мир заключенным гитлеровского концлагеря. Я обратил внимание, с каким удивлением эта публика глазеет на Сонрэ-Соню и Илэтэ-Иру, держащих пальцы на спуске своих дробовиков. Если что не так – пальнут не глядя и фамилии не спросят.

– Ну что, приятели… – с легкой усмешкой сказал я, чуть наклонившись и внимательно обведя взглядом «полосатую» компанию, – рассказывайте – кто вы, откуда и как дошли до такой жизни? Только честно рассказывайте. Я же вижу, что некоторые из вас меня понимают. А ты, Виктор, повтори мои слова на французском языке.

Тогда же и там же,

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, холостой.

После этих слов Командира, обращенных к нам, мы все застыли в испуге от того, что так и не поняли, что происходит. То, что этот человек не любит немцев, еще ничего не значит. А вдруг он беляк, который люто ненавидит все советское… Хотя нет, не может быть… ведь он же назвал своих помощников, – того крепыша с неприятным взглядом и этого, который сейчас с такой ненавистью смотрел на немца, – товарищами лейтенантами. Беляк бы сказал: «господа поручики»… Видимо, в таком же недоумении был и старший сержант Седов, – он совершенно не знал, что отвечать на такие речи. А про Голубенко и разговора не было – после всей этой истории он находился как бы не в себе, и потому сжался в комок и смотрел загнанным волчонком. Да и все мы прочие тоже были не в лучшем состоянии. Убитые немцы – это хорошо, но что будет с нами самими? Правда, тот факт, что сдавшегося немца немедленно не расстреливают, вселял некоторую надежду на благополучное разрешение этого вопроса… Но все же слова обратившегося к нам Командира были не очень-то любезны, а тон его голоса подразумевал насмешку.

И вдруг один из лейтенантов, стоявший рядом с Командиром, заговорил по-французски. Я не понял, что он сказал, но тут пришла пора переглядываться уже нашим французским товарищам; и только англичанин, который и по-русски и по-французски был «ни бэ ни мэ», продолжал недоуменно крутить головой.

Наконец решившись, подзатянувшееся молчание прервал сержант Седов (у меня, честно говоря, не хватало духу).

– Советские мы, – сказал он, подняв голову, стараясь говорить с достоинством; но его хрипловатый голос все равно звучал напряженно. – Я вот старший сержант Седов, это боец Синеев и боец Голубенко, вон те двое – французские товарищи Жорж Броссар и Паскаль Камбер, а тот парень – сбитый английский летчик Джонни Гудвин…

– Замечательно, товарищи, – с явным облегчением вздохнул Командир; мне показалось, что взгляд его холодных глаз слегка потеплел, в нем промелькнула искорка доброй иронии. – А то я уж думал, что вы все тут немые. – Он внимательно оглядел каждого из нас и добавил: – В плен, надеюсь, вы все сдавались под давлением обстоятельств, а не по своей воле?

– Предателей среди нас нет, – резко ответил Седов и тут же спросил: – А вы сами-то кто будете, товарищ, не знаю вашего имени и звания? И где вообще мы, черт возьми, оказались?

– Мое звание вам знать ни к чему, – хмыкнул Командир, – тем более что здесь оно и не в ходу. А попали вы, братцы, можно сказать, по-настоящему… – он странно усмехнулся, – в очень интересное место. – Тут последовала пауза, явно означавшая, что последующие объяснения непременно должны ошеломить нас и шокировать. – Это – та же Франция, где вы и были, только за сорок тысяч лет до новой эры. Вас и этих вот немцев поймали как бабочек сачком и сбросили сюда к нам – в Каменный Век и ледниковый период в одном экономичном флаконе… А я тут главный охотник и военный вождь, а называть меня вы можете Андреем Викторовичем Орловым.

Несколько секунд мы оставались в неподвижности, пытаясь воспринять разумом столь неожиданные новости. Однако я поймал себя на том, что у меня на душе от услышанных слов как-то полегчало. Как бы невероятно ни звучало это объяснение, оно, по крайней мере, было вполне логичным при данных обстоятельствах. Так уж устроен человек: он испытывает растерянность тогда, когда не понимает, что происходит, но стоит разуму уцепиться за какую-нибудь убедительную версию, и словно бы появляется почва под ногами – то, от чего можно отталкиваться в дальнейших умозаключениях.

– Так значит, – настороженно спросил Седов, – получается, что вы сбежали сюда от войны?

– Никак, не получается, – ответил Командир, – в тот год, когда мы отправились в путешествие в далекое прошлое, страна как раз отметила шестьдесят пять лет нашей Великой Победы…

– Победы? – недоверчиво переспросил старший сержант. Он растерянно моргнул и провел рукой по горлу.

– Да, победы, – подтвердил Командир, – девятое мая сорок пятого года, раздолбанный вдребезги и взятый штурмом Берлин, алое знамя над Рейхстагом, Гитлер, как загнанная в угол крыса сожравший яд в своем бункере, немцы, согнувшие свои спины перед советским солдатом в поклоне «чего изволите»…

Это слово, – «Победа», – было подобно магическому заклинанию для всех советских людей, кто в меру сил боролся с немецкими захватчиками – для бойцов и тыловиков, женщин, стариков, детей. Победа! Это была Цель, тяжкий путь к которой проходил сквозь горе и смерть. Слово это стало святым для нас. И каждый глубоко верил, что жизнь его, отданная во имя того, чтобы навсегда победить фашистскую гадину, хоть на миг приблизит то светлое будущее, когда и Советская страна, и весь остальной мир смогут вздохнуть свободно. Слово это, сказанное странным человеком при странных обстоятельствах, как утверждение чего-то уже свершившегося, вызвало в нас сильнейший отклик. Я ощущал, как сердце бьется сильно и радостно, и в этот момент я искренне поверил, что все сказанное этим Орловым – правда. Кроме того, я внезапно понял, что этот человек – наш. По-настоящему наш. Я бы даже сказал «наш, советский» – что-то такое было во всем его облике, что всегда характеризовало «наших» людей. Так, значит, мы победили! Мне хотелось тут же расспросить о подробностях. Но я сдержался, зная, что для этого еще будет и время, и возможность.

Думаю, что нечто похожее на эти мысли пронеслось и в головах моих спутников. Я даже уловил какой-то тихий вздох, который издали мои товарищи, выслушав последнее сообщение Орлова.

– Победа… – наконец расплылся в улыбке старший сержант; голос его звучал удивленно-радостно, хотя и сдержанно, – это хорошо. Только ждать долго, почти три года. Нам говорили, что в лагерях дольше года мало кто выживает. Но, несмотря на все сказанное, я не понимаю, почему вы, товарищ Орлов, тогда здесь, а не у себя в счастливом будущем?

И тут Командир как-то резко помрачнел.

– А вот этот вопрос сейчас не обсуждается, – довольно грубо ответил он, – на то была причина, и она довольно веская, но сейчас не место и не время для этого разговора. – Взгляд, которым он обвел нас, снова стал тяжелым. – Сейчас речь о вас, товарищи экспатрианты[52]. Если точка перехода, через которую вы проникли в этот мир, уже закрылась, то вы здесь с нами навсегда, обратно мышеловка не выпускает. Если она еще открыта, то попасть обратно вы сможете только туда, откуда пришли – то есть в объятия жаждущей вас видеть ягдкоманды. Поскольку вы нам не враги, то сами можете сделать выбор; уйти при возможности обратно или остаться с нами. – Он помолчал, давая нам возможность оценить перспективы. – Ну что, каково будет ваше самое верное решение?

Мы со старшим сержантом переглянулись и кивнули друг другу. Понятно же, что мы остаемся, иначе не стоило даже пытаться бежать из плена. Пусть даже в Каменном Веке. Тем более тут русские, потомки, как это ни дико осознавать, почти свои… А их быстрота и свирепость при расправе с преследующими нас немцами внушали уверенность, что и дальше у них все будет хорошо. С такими командирами, как этот товарищ Орлов, можно выиграть любую войну. Явно же он из кадровых и видал войну не только на картинках и в кино. Одним словом, мы полностью за. Но это решение касалось только нас двоих, Голубенко со всеми его истериками был уже побоку. Пусть делает что хочет.

– Мы остаемся, – твердо сказал я, – в любом случае. Можете нами располагать по своему усмотрению… товарищ Орлов.

– Да, – поддержал меня старший сержант Седов, – мы с вами, товарищи.

– Очень хорошо, – удовлетворенно кивнул товарищ Орлов, – те, кто уже принял решение, встают, опускают руки и отходят вон в ту сторону. Давайте, товарищи, быстрее, быстрее.

Мы с Седовым встали и отошли куда было сказано, и тут наш проводник, который до того все слушал молча, как-то судорожно вздохнул, встал и сказал:

– Я тоже остаюсь, господин Орлов. Идти обратно было бы очень опасно. Мой несчастный папа, конечно, будет думать, что меня убили, но если я вернусь и попаду в руки бошам, то тогда меня убьют по-настоящему. А я еще молодой и не хочу умирать, – особенно умирать вот так, без пользы Родине и вреда врагу.

– Отлично, – сухо кивнул Командир, явно проигнорировавший слово «господин». – А теперь, молодой человек, кратко о себе: кто такой, откуда, почему оказался в этой компании. Но только быстро, без лишних слов.

– Я Александр Иванович Шмидт, – сказал проводник, – русский, родился во Франции, возраст шестнадцать лет, скаут, участник Сопротивления. Мой папа, Иван Шмидт, офицер Русского Императорского флота, уехал из России в двадцатом году. Он, как говорят в Совдепии, белоэмигрант. Но это неправильно… тогда выходит, что они сейчас, – мальчишка показал на нас, – красноэмигранты. Мой папа Иван Шмидт не совершал никаких преступлений, мужиков не порол, никого не карал и не расстреливал, он просто не хотел, чтобы его самого расстреляли комиссары за то, что он дворянин. Бошей я ненавижу, потому что они напали на Россию, – и тогда и сейчас, – и поэтому по заданию командования Сопротивления хотел помочь бежать от них этим людям. Я умею водить машину и мотоцикл, стрелять из винтовки и из нагана. Все. – Он выдохнул. Щеки его чуть раскраснелись от его взволнованной речи, и теперь он, моргая, смотрел на Командира в ожидании того, как тот оценит предоставленную информацию.

– Молодец, парень, – ответил проводнику товарищ Орлов каким-то теплым, душевным тоном, – такие нам нужны, ты принят. Я, конечно, с тобой еще раз побеседую, но в ряды ты годен. Только сразу тебе скажу, что твоя ненависть к бошам тут не пригодится. Тут вообще никого не надо ненавидеть, поскольку реалии таковы, что сегодняшний враг может стать завтрашним союзником. От этого никто не застрахован.

– Это неправильно! – с сильным малороссийским акцентом вдруг выкрикнул Голубенко, и его неприятный фальцет произвел некоторый диссонанс в спокойной и размеренной беседе. – Вы же называете себя товарищем, а он враг, белогвардеец и дворянская сволочь! Это он завел нас в этот лес. Я его за это ненавижу…

– Стоп, хлопчик… – Командир тоже перешел на малороссийский акцент; он вприщур смотрел на парня и его взгляд выражал явственную неприязнь. – Это шо еще за выкрики с места? Вы шо, хотите быть святее товарища Сталина, который объявил амнистию всем бывшим белогвардейцам, которые не участвовали в борьбе против советской власти? А ну давай, докладывай, кто ты есть такой на этом свете, только по-быстрому. Швыдче, швыдче!

– Я Миколай Васильевич Голубенко, – заикаясь, начал наш бузотер, – украинец, родился двенадцатого февраля одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года в селе Санжары Харьковской области, комсомолец, призван в Красную Армию военкоматом города Бузулука, рядовой боец…

– Стоп, – сказал товарищ Орлов, – сейчас твой статус называется «военнопленный», и ты его пока не переменил. Скажи – что лично ты сделал для общей Победы? Ударно трудился в интересах Третьего Рейха?

– Товарищ командир, – неожиданно сказал старший сержант Седов, – он уже три раза поднимал бучу по этому поводу. Первый раз перед побегом – и тогда нам пришлось долго его уговаривать; второй раз – уже здесь, когда стало ясно, что проводник завел нас незнамо куда; и третий раз – перед тем как нас настигли немцы. У Александра еще оставались силы, чтобы бежать, но этот Микола схватил его за ногу и не отпускал, пока нас не догнали. Мол, сдохнем, так вместе…

– Предатель! – окрысился на старшего сержанта Голубенко.

– Нет, любезный, – жестко ответил товарищ Орлов, – предатель – это ты! Три раза – этого, как говорят в русских сказках, вполне достаточно. У нас с этим тут просто. Расстрельных команд нет, честь быть казненным по приговору суда еще надо заслужить, – поэтому ты можешь встать и идти отсюда на все четыре стороны. Никто тебя не держит. Лес тебя примет и похоронит. Мы об тебя руки марать не будем, зато звери тоже хотят жрать. Вали отсюда – живей, раз-два, раз-два! Мы и так потратили на тебя слишком много времени.

– Товарищ командир, – примиряющим тоном сказал я, – быть может, вы простите товарища Голубенко на первый раз? Человек он молодой, горячий, политграмоту понимает только в самом примитивном разрезе…

И вот тут суровый взгляд Командира обратился на меня – и я проклял свою неуместную инициативу. Я увидел, что этого занятого человека ужасно раздражает ситуация, когда ему надо бежать вслед за своей разведкой, а вместо того он вынужден возиться с нами как с малыми детьми.

– Боец Синеев, – неожиданно спросил меня он, – скажи мне как на духу – ты интеллигент?

– Товарищ командир, – немного помявшись, ответил я, – разрешите признаться. На самом деле я не рядовой боец Сергей Никодимович Синеев, а военврач третьего ранга Сергей Александрович Блохин. В общей суматохе окружения, когда стало ясно, что немцы уже захлопнули ловушку, я присвоил себе гимнастерку и документы погибшего бойца, чтобы меня не расстреляли сразу как командира. Ходили, знаете ли, разговоры среди опытных товарищей…

– О как! – удивился товарищ Орлов, – целый военврач! А специализация у тебя какая, товарищ Блохин?

– Хирург, товарищ командир, – ответил я, – окончил институт перед самой войной…

– Хирург – это хорошо… – задумчиво произнес товарищ Орлов, – хирург – это просто замечательно… но на эту тему мы с вами поговорим позже, а сейчас пора заканчивать эту говорильню… Осталось выяснить только позицию ваших французских товарищей и англичанина, после чего вы с сопровождающими отправитесь к нашему поселению, прихватив по пути немецкий хабар, а мы двинемся на соединение с нашей разведкой.

Один из помощников товарища Орлова, которого он раньше назвал лейтенантом, кашлянул и сказал:

– Французский товарищ говорить, что он хотеть идти во французский поселений. Я ему сказать, что такой тут нет, что есть только один, наш поселений, а он мне не верить.

Командир сначала выругался от души нашим добротным русским матом (от которого даже потеплело на душе, потому что никакие иностранцы так не могут), а потом сказал:

– Знаешь, что, Виктор, объясни этим культурным европейцам, что если они не хотят пойти с нами, то останутся одни. Этот мир суров и неласков к одиночкам – их он воспринимает только в качестве корма для диких зверей и удобрения для растений. Тут есть только мы и первобытные племена, которые, может, примут их к себе, а может, и нет. И я уговаривать их не буду; товарищей Блохина, Седова и Шмидта вполне достаточно, чтобы считать заброс успешным.

– Господин Орлов, – неожиданно встрял в разговор наш бывший проводник, – разрешите обратиться?

– Обращайтесь, – кивнул Командир, – но на будущее имейте в виду, что если вам трудно выговорить слово «товарищ», то можете называть меня просто по имени-отчеству. Надеюсь, выговаривать «Андрей Викторович» вам религия не запрещает? И еще раз повторю для всех, чтобы потом не было обид. У нас тут нет «господ» и «товарищей», есть свои и чужие. Свои у нас зовутся товарищами, а с чужими мы говорим исключительно на языке оружия. Пример такого разговора валяется рядом с вами. Еще в самом начале этой эпопеи я дал себе слово, что у нас будут либо добрые соседи, либо не будет никого, и теперь по ходу дела придерживаюсь этого принципа. Понятно?

– Понятно, Андрей Викторович, – ответил Александр Шмидт. – Прошу Вас, разрешите мне переговорить с месье Броссаром? А то ваш товарищ немного неправильно подбирает аргументы.

– Разрешаю, – кивнул Командир, – но только быстро.

Уж не знаю как (разговор был довольно жаркий), но наш молодой проводник убедил французских товарищей добровольно проследовать вместе с нами в поселение, о котором говорил товарищ Орлов. И рядового Голубенко тоже не стали прогонять в лес. Только он теперь был на положении арестованного, как и пленный немец. Товарищу Орлову очень не понравилось его поведение, и он сказал, что будет ходатайствовать на суде о том, чтобы ему отрубили голову. Сначала я думал, что товарищ командир так шутит, но когда подчиненные ему девки-солдатки длинными ножами стали отрезать головы убитым немецким солдатам, то я переменил свое мнение. Черт его знает, что может быть в этом диком Каменном Веке… Товарищ Орлов сказал, что тут так принято – чтобы головы настоящих врагов всегда стояли на пиках на видном месте. А всем остальным, мол, пусть полакомятся дикие любители падали – им, мол, тоже кушать надо, тем более что это место достаточно далеко от поселения. Если падаль случилась рядом с домом, ее не оставляют валяться где попало, а кидают в реку. Сомы тут сейчас, говорят, попадаются с подводную лодку, никак не меньше, – поэтому в большой реке летом никто не купается, только во впадающих в нее речках.

И вот мы тронулись в путь к нашему новому дому, нагруженные как ослы всем тем, что было снято с тел мертвых германских солдат. А на пленного немца и Голубенко, кажется, нагрузили двойную норму. В сопровождение в качестве проводников, чтобы мы не заплутали, Командир выделил нам двух смешливых темнокожих девиц, местных аборигенок, которые сменили свои строго поджатые губы на доброжелательные улыбки. Девушки достаточно неплохо болтали по-русски, и от них мы узнали множество интересных и просто шокирующих вещей, которые творятся в так называемом племени Огня. Подумать только: у всех местных мужчин две-три, а у кого и по десятку жен! Товарищ Орлов в рамках борьбы за дружественных соседей разгромил несколько немирных соседних племен, а их женщин и детей перевоспитал и включил в свое племя. Благодаря этому мужчин в племени мало, а женщин много. А если учесть, что по местному закону все взрослые бабы (то есть товарищи женщины) непременно должны быть замужем, чтобы их дети всегда знали своих отцов – получается самое настоящее многоженство… И нас тоже, едва мы пройдем начальный карантин, тоже будут стараться оженить. Даже такого юнца как наш проводник. Поскольку ему уже шестнадцать лет, то тут он уже считается по настоящему взрослым мужчиной, который обязан трудиться, сражаться и размножаться на благо создаваемого вождями нового народа. Ну и дела! Впрочем, я догадывался, что впереди нас ждет еще масса удивительных открытий.

Тот же день, вечер, Лес в окрестностях Большого Дома.

Андрей Викторович Орлов – главный охотник и военный вождь племени Огня.

Больше ничего хоть сколь-нибудь знаменательного или хотя бы интересного в этот день не случилось. Мы даже не успели догнать группу Гуга, как все стало ясно. Следы беглецов и следовавшей за ними погони, слегка петляя из стороны в сторону, привели нас к неприметному месту на склоне холма, где они и оборвались, словно обрезанные ножом. Все, поезд дальше не идет. Наш первейший следопыт чуть ли не обнюхал окрестности этого места и не обнаружил никаких дополнительных следов, идущих от точки перехода. Спите спокойно, дорогие товарищи. В наш мир проследовали только беглецы, а за ними погоня; и больше никого.

И вот теперь пришло время обдумать вопрос: а что же это все-таки было? Даже на первый взгляд все произошедшее выглядело более чем странно и по некоторым параметрам изрядно отличалось от предыдущих случаев забросов. Точка перехода не только поймала беглецов будто сачком, но после этого еще оставалась открытой некоторое время – по крайней мере, до тех пор, пока сюда не проследовала ослепленная преследованием ягдкоманда, влекомая идущими по следу собаками на поводках. Прежде не было ничего подобного. Саксы, которые гнались за кельтами-думнониями, своих жертв не догнали. Монтаньяры, преследовавшие Виктора де Леграна, тоже остались ни с чем. Римляне своих аквитанов поймали и попали сюда уже вместе с ними. Германская подлодка, торпедировавшая «Гордую Птицу», осталась в стороне от темпоральной воронки, иначе ее обломки тоже валялись бы где-нибудь поблизости.

Интересно, что думали немцы, когда проходили точку перехода – не в полной темноте, как беглецы (когда непонятно, на каком ты свете: на том или на этом), а ясным днем, когда видна плоскость, разделяющая миры. Любой нормальный командир в таких условиях остановится, осмотрится по сторонам, свяжется с командованием и потребует вызвать подкрепление. Неужели охотничий инстинкт гончих возобладал в этих немцах над человеческим разумом, и они были готовы преследовать своих жертв даже в глубинах ада? А что, это вполне возможно. Читал я в мемуарах наших разведчиков и партизан из тех времен, что стряхнуть такую ягдкоманду с хвоста попросту невозможно. Чтобы избавиться от этой дряни, ее надо уничтожить до последнего солдата. Во Франции, наверное, то же самое. Целью таких ягдкоманд были маки, беглые заключенные и британские парашютисты. Последние – в особенности. САС – фирма серьезная и сопляков к себе не набирала, так что солдаты немецкой ягдкоманды должны были понимать, что могут встретиться с самым серьезным противником. В таком случае непонятна роль сломавшегося юнца. Или этот тип не сломался, а лишь прикидывается? В таком случае избавляться от него требуется как можно скорее, иначе он наломает нам дров… а у нас и контрразведки никакой нет.

Из рассказа Гуга следовало, что только догнав свою добычу и выполнив, таким образом, заложенную программу, немцы стали осматриваться и из двуногих гончих псов хоть частично превращаться в людей. Ему это непонятно. Он, конечно, первоклассный охотник, не чета этим, но гнать добычу вслепую, не оглядываясь по сторонам, в его глазах выглядит неоправданной глупостью, потому что так вполне можно прибежать в объятия вышедшего на охотничью тропу прайда пещерных львов. Что, собственно, с немцами и случилось: преследуя беглецов, они не поняли, что сами оказались на прицеле у людей, которые сначала метко стреляют, а потом уже смотрят, в кого.

Если бы Гуг позволил им собраться и переключиться с программы преследования на программу боя, то ранения и даже потери в его девчачьей команде были бы неизбежны. У фельдфебеля и у унтера были пистолеты-пулеметы МП-40, в просторечии чаще называемы «шмайсерами» – так что, даже не видя целей, они могли врезать по кустам длинными очередями, обязательно кого-нибудь там зацепив. Но красавы-волчицы (совсем ведь еще девчонки, по пятнадцать-шестнадцать лет) вычислили в толпе немцев самых опасных и грохнули их в первую очередь, после чего вся замечательная из себя арийская организационная структура рассыпалась как карточный домик.

И из этого тоже надо было делать выводы. В истории с римской разведкой суеты было больше, а эффективности меньше. Или, быть может, римляне на непокоренных землях еще не чувствовали себя господами-повелителями, отчего вели себя гораздо осторожней немцев из ягдкоманды? Или сработали оба фактора: и подчиненные Гуга со времен пришествия римлян кое-чему научились, и немцы, считая, что они действуют во вполне безопасной оккупированной Франции, несколько расслабились. Если бы они думали, что находятся где-нибудь в белорусской пуще, то вряд ли бы проявили подобную небрежность, граничащую с суицидом.

Но по поводу этих немцев возникает еще один законный вопрос. А вдруг это была такая попытка забросить к нам немного германоязычного контингента, а мы его – того… немного постреляли, даже не спросив фамилий? В таком случае товарищ Всевышний слегка ошибся, ибо мы тут, на земле, прекрасно знаем, что такое пополнение годится только для удобрения полей. Но если принять непогрешимость Всевышнего как рабочую гипотезу, то получается, что ошибаемся уже мы, неправильно определив Его намерения. Германская ягдкоманда была прислана нам не в качестве пополнения, а как инструмент, который должен был проверить нашу способность быстро реагировать на внезапно возникшую угрозу. В таком случае все было сделано правильно: отреагировали мы как надо. Чингачкук и его родня нервно курят в сторонке трубку мира. Угроза даже пикнуть не успела, как уже валялась, раскинув мозгами по кустам. И ведь это дело даже не дошло до пулеметов.

После этого я подумал, что в дальнейшем забросы могут быть трех типов: на пополнение нас людьми и материальным имуществом (вроде того парохода), для испытания наших сил и способности к мобилизации, а также комбинированные. Не помню, ходили когда-нибудь в эти края викинги, но могу себе представить толпу в несколько тысяч крестьян, спасающихся от набега викингов, а за ними тысячи две бородатых отморозков с окровавленными топорами. Впрочем, такие же отморозки из более поздних времен (например, альбигойских войн, столетней войны, или периода формирования централизованного французского государства) будут ничуть не лучше. И кому из гасконцев, вырезанных победившими французами, было дело до того, что поражение англичан при Кастильоне (этот момент я помню) носило вполне прогрессивный характер, ибо ставило точку в кровавой столетней войне с англичанами и открывало дорогу к созданию централизованного французского государства? В те времена тоже война всегда означала грабеж и резню побежденных. По-другому тогда воевать просто не умели. И правила трех дней на разграбление города – это еще мелочь по сравнению с тем, что творилось в долгосрочном масштабе. И народ об этом знал, а потому и бежал из зон боевых действий куда глаза глядят.

Чем больше я обдумывал этот вопрос, тем сильнее мне становилось ясно, что именно так все и будет. И даже, возможно, не один раз. Посредник – он ведь у нас такой шутник… А если подходить к этому делу серьезно, то без пулеметов на флангах и выстроенных в полный боевой порядок легионеров Гая Юния с напастью справиться в таком случае будет весьма затруднительно. Поэтому требуется держать порох сухим, неустанно повышать боевое мастерство наших волчиц и полуафриканок, а самое главное – немедленно привести к присяге легион, потому что только Посредник знает, когда он нашлет на нас очередную жаждущую крови орду. Исходя из всего этого, можно считать, что сегодняшний заброс, не считая всего прочего, был для нас своеобразной тренировкой – чтобы мы были готовы к решению подобных задач, но в более широком масштабе. А тут, как у пионеров – «Будь готов – всегда готов!».

Примерно тогда же. Большой Дом на Холме.

Отец Бонифаций, капеллан племени Огня.

Когда отец Бонифаций узнал, что произошло в лесу к западу от Большого Дома, его еще раз пронзило острое чувство причастности к некоему великому замыслу. И дело было даже не в том, что эти люди прибыли с одного из самых высоких[53] уровней Творения. Причиной его волнения был Господний Замысел, который кельтский священник силился разгадать с тех пор, как узнал о том, что оказался в далеком прошлом, среди людей, которые в его время, или еще не родились, или уже давным-давно умерли. Язычник-сакс по рождению, он был обращен и крещен уже в сознательном возрасте, после того как подростком попал в плен к воинам герцога Думнонии. В Отца и Сына и Святого Духа он уверовал истово, а вот прочие установки, которые обычно впечатываются в подсознание при воспитании в вере с младенческого возраста, не имели на него столь сильного влияния, как на урожденных христиан.

Именно поэтому, очутившись в мире, где шел Шестой день Творения, а люди еще не пережили своего грехопадения и добывали хлеб насущный не трудом, а охотой и собирательством, он не сломался, не закрылся в себе, отгородившись от мира слепым догматизмом. Вместо того он поставил себе целью разгадать Замысел и создать на его основе Новое Писание, ибо слова старого Писания на девять десятых утратили свою силу, поскольку события, о которых в нем говорилось, еще не произошли, и, самое главное, не произойдут. Вместо долгого поэтапного развития с длительными паузами, продолжающимися множество тысячелетий, теперь, исходя из уже разгаданной части Замысла, предполагался стремительный рывок, вздымающий человечество из первобытной дикости куда-то прямо к звездам. Когда Всевышний творил Адама с Евой, он хотел получить не забавных домашних зверушек и не покорных слуг, слепо восхваляющих Создателя, а своих истинных детей-созидателей, в которых он вдохнул часть своего духа, верных помощников, несущих во Вселенную порядок и мощный заряд негативной энтропии[54].

Но человек у Творца получился слаб и ленив. Слабы оказались даже Основатели, слаб и он сам, отец Бонифаций. В тихих и спокойных условиях, когда нет ни угроз, ни испытаний, не будет никакого стремительного рывка, потому что все растворится в стремлении людей к стабильности и покою. Ведь сам Сергий ап Петр признался, что первоначально у него и его товарищей не было никаких иных планов, кроме того, чтобы, взяв с собой все необходимое, уйти от суеты двадцать первого столетия от Рождества Христова в Каменный век. Тихая и спокойная эпоха, когда до ближайшего геологического катаклизма, меняющего облик Земли, остается еще двадцать пять тысяч лет и человечество еще невинно и безгрешно. Преодолев тяжелейший путь вокруг всего континента, Основатели не хотели ничего иного, кроме как построить себе дом и зажить спокойной жизнью в мире и гармонии с окружающей природой и местным человечеством. То есть и Основатели, затевая свой поход в прошлое, тоже стремились лишь к покою, а о том, что будет в этом мире после них, они даже не задумывались.

Но человек предполагает, а Господь располагает. За каждым значительным событием, случившимся с Основателями, отец Бонифаций видел руку Творца, незаметно направлявшего развитие племени Огня в нужном направлении. Ни появление французских школьников, ни Виктор де Легран, ни даже кельты-думнонии никого не насторожили. Все это виделось как последствия того же якобы естественного процесса, который позволил уйти в прошлое и самим Основателям. Но вся эта незаметность закончилась в тот момент, когда были найдены обломки корабля с дьявольским оружием будущих времен. Нет, с одной стороны, ничего дьявольского в самом этом оружии не было. Холодное железо, из которого оно сделано, несовместимо с любым колдовством. С другой стороны, дьявольским было само предназначение этих предметов – истреблять людей тысячами и даже миллионами. И ведь не христиане собирались воевать с язычниками, отбиваясь от волн подступающей Тьмы, как это было в его мире, когда романизированные кельты-христиане отбивались от наседающих языческих полчищ саксов, англов и ютов. Нет, это была война христиан между собой, без всякой святой цели, всего лишь за источники сырья, рынки сбыта и политическое доминирование.

Так как обнаружение корабля Сергием-младшим и решение самого отца Бонифация исследовать Замысел и создать Новое Писание произошли практически одновременно, то два этих события можно считать связанными все той же причинно-следственной цепью. И неважно, в какой момент в прошлом очутился сам этот корабль. Он мог проваляться там, никем не найденный, еще неизвестно сколько времени, постепенно истлевая до полной непригодности. Так как Сергий-младший случайно пошел охотиться именно в ту сторону, где совершил свою находку, можно было считать, что этот корабль был обнаружен по Наитию Божьему.

Неудивительно, что Сергий ап Петр встревожился, получив свыше такой «подарок». Если тебе под руку кладут топор, это может значить только то, что в ближайшее время им кого-то придется зарубить. Впоследствии, при появлении римского легиона, эти подозрения полностью подтвердились. С того момента не могло быть и речи о тихой и спокойной жизни. Ведь стало ясно, что Господь будет и дальше испытывать на стойкость, силу, мужество и способность к свершениям и Основателей с отцом Бонифацием, и сам создаваемый ими новый народ. Будут и еще нашествия орд грабителей, и толпы беженцев, и появления новых непонятных людей, будут случаться тяжелые ситуации, которые потребуют для разрешения употребления твердой власти, храбрости, ума и мудрого предвидения.

И, кстати, об испытаниях. Одно из них предстояло пройти и ему самому. По правилам, заведенным в племени Огня основателями, каждому мужчине от шестнадцати лет и старше, если он крепок членами и здрав духом, надлежит создать семью и следовать главному завету Господнему для Шестого Дня Творения: «плодиться и размножаться». И чем более яркой и неординарной личностью был тот мужчина, тем большее количество жен он должен был иметь, чтобы дать жизнь наибольшему количеству детей. Таланты, привнесенные в этот мир мужчинами из других времен, должны не пропасть втуне, а по возможности продлиться в потомстве, соединившись с острым и быстрым умом людей Шестого дня Творения. Но к нему, отцу Бонифацию, все сказанное выше также относится, о чем уже неоднократно намекала Марина ап Виталий. Он тоже должен, просто обязан, оставить свои таланты в потомстве, исполняя первичную заповедь Творца. И в тоже время он священник, давший обет безбрачия, а потому ему воспрещено вступать в брак и возлегать с женщиной.

Но он чувствовал, что замысел Творца требует от него совершенно иного. Ведь от того, как поведет себя он сам, зависит то, какой жизнью будут жить будущие священники. Еще находясь в своем мире, он знал, что многие из его коллег, несмотря на обеты, все равно продолжают блудить на стороне и плодить бастардов. Не лучше ли разрешить священникам вступать в брак и не создавать греха там, где его не должно быть? То, что мужчину влечет к женщине, а женщину к мужчине, и чувство это называется любовь – есть один из Господних замыслов и тот, кто хочет «исправить» это положение, есть еретик хуже Сатаны, оскорбивший своим сомнением самого Творца. Но для себя лично по этому вопросу отец Бонифаций все еще колебался. Чтобы жениться, он должен сложить с себя сан. Но какой сан был у Христа? Что вообще значит сан в том мире, где идет Шестой день Творения, и, кроме него, в этом мире нет других священников (хотя, возможно, они еще появятся)? При этом догматы христианской церкви утратили свою силу, ибо не одно решение не может действовать до того, как было принято.

Но пока отец Бонифаций колебался между следованием обетам и Замыслу творца, не понимая, по какую сторону границы между ними лежит спасение его души. И хорошо, что его никто не торопит, такие решения не терпят суеты. В тот момент, когда племя Огня, подобно гусенице в коконе, готово превратиться в единый народ, уверовавший в Великого Духа, в этом мире опять появились новые непонятные люди… И обстоятельства их появления сложились так, что снова прозвучали выстрелы и пролилась кровь. Но важно не это. Если верить словам Сергия ап Петра (а не верить им нет никаких оснований), убитые были бандитами хуже любых диких саксов. Смерть их в этом мире была закономерна и неизбежна, потому что в ином случае закономерна и неизбежна была бы гибель Племени Огня. При этом священник понимал, что любой и каждый из новоприбывших может играть в Замысле особую, только ему предназначенную роль. Он интуитивно чувствовал, что еще не все люди, необходимые для исполнения Предназначенного (их он условно называл «апостолами») уже собрались в Большом Доме на Холме, и ждал недостающих людей с нетерпением и опаской, даже приблизительно не представляя, кто они и что собой представляют.

Он присутствовал при встрече Сергия ап Петра с новичками и не смог сделать из нее никаких определенных выводов. Тех, кого привели под арестом, пока еще не допрашивали, потому что это дело отложили до возвращения Андрея ап Виктор. С шестью другими новичками вождь племени Огня беседовал в присутствии Ольги Валерии (Ольга жена Валерия лат.) и из этого разговора отец Бонифаций не смог сделать никакого определенного вывода. Двое из присутствующих (кстати, соплеменники Основателей) смотрели на священника с легкой неприязнью и раздражением (мол, а ты зачем тут нужен, долгогривый?), остальные четверо взирали на него с интересом, переходящим в любопытство. Из тех четверых один был потомком англов – такой же рыжий и долговязый, двое – потомками континентальных галлов, а один, совсем молодой юноша, с одной стороны, был соплеменником Основателей, с другой стороны, являлся потомком германцев, а с третьей, всю свою жизнь прожил среди потомков галлов (как Ольга Валерия).

Вот в этом юноше, единственном из всех, отец Бонифаций ухватил проблески того, что изнутри этот человек значительно больше, чем снаружи. Но если этот юноша и сможет стать «апостолом» и принимать судьбоносные решения, то только в некотором будущем, когда полностью созреет и наберется опыта. При этом все прочие (при всех своих достоинствах, взрослые и опытные) были не более чем исполнителями, достаточно ценными на своих местах, но сверх того не представляющими собой ничего особенного.

Окончательное решение по поводу этих людей пришлось отложить на следующее утро, ибо, как говорят Основатели: «утро вечера мудренее», что в переводе с русского на латынь означает, что все важные решения необходимо принимать свежей, а не уставшей к вечеру головой. Но несомненно одно – все шестеро найдут свое место, и, – кто больше, кто меньше, – внесут в будущее общество свой положительный вклад. Он, отец Бонифаций, разбирается в людях и видит это совершенно отчетливо. Завтрашний Расширенный Совет – это не более чем формальность, которая только подтвердит уже принятые решения.

17 сентября 2-го года Миссии. Понедельник. Утро. Первый этаж, правая столовая Большого Дома.

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, холостой.

После разговора с человеком по имени Сергей Петрович, который был здесь кем-то вроде предисполкома, весь остальной вечер вчерашнего дня прошел для нас как в русской сказке: «в баню сводили, напоили, накормили и спать уложили». Правда, вместо Бабы-Яги нами занималась очень милая русская женщина по имени Марина Витальевна, которая в какой-то мере оказалась моей коллегой, фельдшером. Пока мы мылись в бане, наше лагерное тряпье сожгли в топке, и по выходу из мыльни нас, распаренных и скрипящих от чистоты, ждали стопки чистого белья и американской формы – еще без нанесенных на нее камуфляжных пятен. Сначала я подумал: «ленд-лизовская», но потом понял, что ленд-лиза в Каменном Веке быть никак не может, и эта форма у этих людей (в своем времени частных лиц), наверняка взялась оттуда же, откуда у них появилось и большое количество оружия с патронами.

Но прежде чем нам позволили облачиться в новую одежду, Марина Витальевна провела краткий медицинский осмотр, после которого сказала, что жить мы все будем. Потом, немного помолчав, она добавила, что на самом деле ожидала худшего, но в первые дни во время обеда нам все-таки не рекомендуется налегать на добавку. А все дело в герре Боске, – точнее, не в нем, а в его французских работниках и работницах, которые, каждый понемногу, делились с нами взятой на работу едой. Попади мы сюда прямо из лагеря – и дело было бы гораздо хуже, хотя бы потому, что сил у нас тогда было бы меньше и поймали бы нас немцы значительно быстрее.

А кормят тут от пуза, не жалея ни мяса, ни рыбы. Обед мы уже не застали, а на ужин была тушеная рыба с овощами, подливка и большая кружка взвара из диких ягод. На вкус – брусника пополам с черникой, немного приправленные медом. При этом я сказал своим товарищам, чтобы они последовали совету нашей любезной хозяйки и не налегали на добавку, которую экзотическая и очень молоденькая девушка у котла готова была предоставить по первому требованию. Александр перевел мои слова французам и англичанину, после чего Джонни, который уже пошел со своей миской к раздаче, вернулся обратно и с тихим вздохом сел на свое место.

Для ночевки нам выделили комнату в так называемом «гостевом здании». Здесь возвышались двухъярусные нары на восемь спальных мест, но на этих нарах имелось все необходимое для комфорта: набитые свежим сеном матрацы и подушки, простыни из грубого домотканого холста и одеяла из довольно мягких оленьих шкур.

Надо ли говорить, что, учитывая все переживания и события вчерашнего дня, мы все, даже Александр, провалились в сон, едва только головы коснулись подушек, и проспали так всю ночь до позднего утра, когда нас разбудили, чтобы мы не пропустили завтрак. А вот после завтрака нас всех позвали пред светлые очи местного начальства. В большой комнате за длинным столом сидели Андрей Викторович, Сергей Петрович, а также давешний поп по имени отец Бонифаций, который вообще непонятно зачем был тут нужен. Также из мужчин присутствовали: седой с рыжиной крепкий дед по имени Антон Игоревич, а также молодые, моложе Голубенки, парни: русский, которого звали мастер Валера (отчего он ужасно смущался), абориген по имени Гуг, тот самый крепыш, которому мы по гроб жизни должны за спасение, а также французы: Ролан Базен и уже знакомый нам Виктор Легран. Теперь эти люди (и даже французы были тут свои) смотрели на нас оценивающе, и было очевидно, что голос каждого из них имел определенный вес в этом собрании. Женскую часть общества возглавляла Марина Витальевна, а рядом с ней сидели молоденькие русские девушки: Ляля, Лиза, Ольга, а также француженки: Патриция и Люси. Люси была на сносях и огромный живот едва умещался у нее на коленях. Рядом с ней сидели две женщины постарше, которых почему-то называли «леди»: леди Гвендаллион и леди Сагари. Все это вместе называлось Большой Совет и было призвано решить нашу судьбу. Такой уж тут, наверное, обычай.

– Ну что же, – открывая заседание, сказал Андрей Викторович, – вот, товарищи, очередное наше пополнение. Двое, можно даже сказать, трое – наши соотечественники, а значит, в какой-то степени единомышленники. Одним словом, прошу любить и жаловать. Теперь начнем по порядку. Сергей Александрович Блохин, военврач. – (Я сделал шаг вперед.) – Предлагаю на две недели до первого октября прикомандировать товарища Блохина к Витальевне с испытательным сроком. Если квалификация подтвердится, то будет работать врачом, если нет, то для шарлатана работа у нас всегда найдется. Например, нужники чистить. У кого-нибудь есть возражения?

После этих слов та, которую называли леди Сагари, уколола меня взглядом черных как ночь глаз и что-то сказала своей соседки Гвендаллион. «Ведьма», – подумал я, испытывая желание почесаться как после ожога крапивой.

– Леди Сагари, – сказала та по-русски, – не подтверждать твои слова, Андрей ап Виктор. Этот человек не есть шарлатан, а действительно лекарь. Сейчас он не очень сильный, но он еще расти. Много расти.

– Тем лучше, – сказал Сергей Петрович, – кто за то, чтобы направить доктора Блохина на стажировку в медблок, прошу поднять руки. Кто против, кто воздержался, принято единогласно.

Вслед за моей точно так же были решены судьбы сержанта Седова и юного Александра Шмидта. Их без всяких возражений с чьей-либо стороны Андрей Викторович забрал к себе. Юношу – в разведчики, а старшего сержанта – в командиры пулеметного взвода. У них что, еще и пулеметы имеются? Также, но только после некоторых колебаний, в пулеметчики попал и англичанин Джонни. «Ведьма» попросила свою соседку передать, что это честный человек и не предаст тех, кто сделал ему добро.

А вот на французах процесс затормозился. Они оба никак не хотели выдавать свою специальность, называя себя то таксистами, то коммивояжерами, то разносчиками газет (совсем смешно). И каждый раз Ведьма говорила, что они лгут. Все это продолжалось ровно до тех пор, пока Сергей Петрович (а ведь он казался мне мягким человеком) не пообещал обоим умникам пожизненного назначения на чистку сортиров, после чего любая девушка будет обходить их за километр. Тогда эти двое подумали и признались, что оба они инженеры и офицеры запаса. Жорж Броссар до войны работал на авиазаводе в Тулузе, а Паскаль Камбер только перед самой войной окончил университет по специальности «инженер-химик». И ведь врали, при этом даже не понимая зачем. Означенных французов определили к деду Антону на стажировку и вообще… Если самолетов в племени Огня еще не строят, то химику работа по специальности уже найдется.

Российская Федерация, Новосибирская область, рабочий поселок Сузун.

04 марта 2020 года

Сноски 2

12

В связи с тем, что лето – это период напряженных работ, учебный год для «старшеклассников» продолжается с первого октября до тридцатого апреля. Дети до двенадцати лет, не участвующие в трудовой деятельности, учатся, как положено, с сентября по май.

13

Это сейчас обручение и венчание проводятся в ходе одного обряда, а прежде между двумя этими церемониями могло пройти несколько лет. Иногда обручение ради будущего брака «sponsalia de futuro» проводили над совсем маленькими детьми. Обычай это пошел еще с языческих времен Римской империи, так что в начале седьмого века от Рождества Христова его точно практиковали. Так что Сергей Петрович, получается, изобрел велосипед, а его объяснения и леди Гвендаллион и отец Бонифаций восприняли должным образом.

14

Изверг – это не какой-то там особенный маньяк, садист и насильник, а просто человек, изгнанный из клана-племени.

15

Солнце через меридиан проходит точно в астрономический (солнечный) полдень, который для нулевого меридиана, проходящего через Большой Дом, наступает ровно в 12:00.

16

Гномон (др.-греч. указатель) – древнейший астрономический инструмент, вертикальный предмет (обелиск, колонна, шест), позволяющий по наименьшей длине его тени (в полдень) определить угловую высоту Солнца. Кратчайшая тень указывает и направление истинного меридиана. Гномоном также называют часть солнечных часов, по тени от которой определяется время. Нет, тень от гномона ложится на этот камень каждый день ровно в астрономический полдень, но только в день летнего солнцестояния, когда тень в полдень самая короткая, она едва касается края камня.

17

Когда тропу в зарослях прокладывает человек, то ее высота примерно на голову больше его роста; когда тропу протаптывают звери, то, в зависимости от их роста, высота сводов в зарослях от «по колено» до «по пояс».

18

Мы знаем, что «балки» называются бимсами, стрингерами и шпангоутами, но Андрей Викторович не моряк, а потому выражается как умеет.

19

У моряков отсек от форштевня до того места, где корпус перестает расширяться, называется форпик, но Андрей Викторович не моряк, а потому не знает этого названия.

20

Аккумуляторы современных светодиодных фонарей, если эпизодически пользоваться ими по делу, а не для того, чтобы в ночи газету читать, способны держать заряд очень долго. Иногда получается растянуть это удовольствие до двух месяцев.

21

У моряков такой верхний трюм называется твиндеком. Обычно такую конструкцию имеют грузопассажирские суда, и тогда в твиндеках, в зависимости от обстоятельств, перевозят либо пассажиров, либо груз (переборки кают декоративны и легко подвергаются демонтажу). В Америку из Европы, к примеру, в твиндеке плывут пассажиры-эмигранты третьего класса, а обратно везут готовые товары на продажу европейским покупателям.

22

В некоторых источниках название этого племени транскрибируется как васаты.

23

Бурдигала – современный Бордо.

24

Когорта полного состава во времена Юлия Цезаря включала в себя 480 человек; значит, отряд из трех когорт будет иметь численность почти в полторы тысячи бойцов. Но седьмой легион, перед тем как быть отправленным в поход против аквитанов, принимал участие в кровопролитной битве на Сабисе, в результате чего понес тяжелые потери примерно в треть личного состава, следовательно, три когорты неполного штата должны составлять по численности около тысячи пехотинцев.

25

Котуберний – отделение.

26

Децимация – коллективное дисциплинарное наказание в римской армии, казнь по жребию каждого десятого солдата. Приговоренных бедняг, на которых пал жребий, либо забивали камнями и дубинками собственные товарищи, либо пороли и обезглавливали ликторы.

На самом деле трибун просто пугает, такое исключительное наказание накладывается в том случае, если данное соединение неоднократно обращалось в бегство на подле боя, и наложить такое наказание может только проконсул, то есть в данном случае Юлий Цезарь.

27

Диктатор Сулла, пуская в расход тогдашних врагов народа (см. проскрипционные списки), освободил десять тысяч рабов, принадлежавших этим людям, и дал им свободу, причисления к фамилии Корнелиев, и права римского гражданства, чтобы, опираясь на их голоса, проводить нужную ему политику.

28

Цивилизованность поселка римляне оценивают по наличию прямоугольной планировки.

29

Декуманус – дорога в римском военном лагере или городе, которая проходит с запада на восток.

30

Кардо – дорога в римском военном лагере или городе, проходящая с севера на юг.

31

Как такового звания «старший центурион» в легионах не существовало, формально все центурионы были равны межу собой, но при этом существовала негласная иерархия, что чем меньше номер центурии (а всего их было пятьдесят девять), тем центурион старше. Самый старший центурион командовал первой центурией, а самый младший пятьдесят девятой.

32

Опцион – внештатный заместитель и помощник центуриона, выбирался командиром из числа своих солдат.

33

Военные трибуны, в количестве пяти голов на легион, играли роль скорее не помощников легата, а политических представителей, своего рода комиссаров, прикомандированных к легиону Сенатом. Они могли исполнять какие-либо обязанности (например, командовать частями легиона в одну или несколько когорт, действующих в отрыве от основных сил), а могли и не делать ничего. Таким образом, вертикаль власти в республиканские времена выглядела так: Сенат назначает (избирает) проконсулов, проконсулы командуют легатами, легаты – центурионами, центурионы – деканами, деканы – солдатами. Но и военные трибуны в римской армии тоже были не совсем просто так. Все успешные легаты и проконсулы (командующие войсками провинций) обязательно проходили через эту фазу в своей карьере.

34

Полибол – автоматический стреломет, изобретённый александрийским инженером Дионисием в III веке до н. э. Применялся больше как оружие устрашения, ибо машина была сложна, капризна и требовала больших усилий для вращения колеса, приводящего механизм в движение.

35

Скорпион (лат. scorpio) – древнеримское название станкового двухплечевого стреломёта торсионного действия, обслуживаемого одним человеком. Боеприпасы – цельнометаллические болты с легкость пробивавшие тяжелые скутумы римлян, о чем недвусмысленно писали и Полибий (II век до. н. э.), и Вегеций (IV век н. э.).

36

Магистрат – в Древнем Риме так называлось должностное лицо, избираемое населением на один год для безвозмездного исполнения государственных функций, а также общее название этих должностей.

37

Виктор де Легран, конечно, сказал не «Верховный Бог», а «Всевышний», но закоренелый язычник, никогда не слышавший о Христе, понял его по-своему.

38

Котуберний – римское армейское отделение состоящее из семи легионеров и декана-сержанта.

39

О рабстве в Римской Республике. Так называемые законы двенадцати таблиц, старейшая древнеримская «конституция» V века до н. э., предусматривали продажу римских граждан в рабство за долги, но требовали, чтобы должник был продан за пределы Рима. В 326 г. до н. э. консул Гай Петелий Либон Визол провёл через сенат закон, впоследствии названный в его честь «законом Петелия». По этому закону римский гражданин, публично объявлявший о своём банкротстве, лишался всего имущества, которое отбирали в уплату долгов, но сохранял личную свободу. При этом он был обязан отработать ту часть долга, которая не была покрыта продажей его имущества, и попадал к своему заимодавцу в кабалу, которая мало чем отличалась от рабства. Формально должник при этом был свободным, но не мог покинуть дом (или мастерскую, латифундию и т. д.) заимодавца, пока не отработает всю сумму. Его единственным отличием от обычного раба было то, что хозяин не имел права убить, бичевать или калечить такого должника, тот по-прежнему оставался под защитой законов, как римский гражданин.

Кроме того, отец семейства, то есть «dominus» (в буквальном переводе «глава дома»), имел право продать в рабство своих несовершеннолетних детей. Это не было нарушением «закона Петелия», поскольку полноправным гражданином римлянин становился лишь после достижения совершеннолетия (мальчики в 14 лет, девочки в 12). Наконец, римский гражданин мог сам продаться в рабство, заключив купчую с рабовладельцем на самого себя. Как вы понимаете, такие сделки заключались не от хорошей жизни. И последняя вишенка на торте. Граждан в римской империи было абсолютное меньшинство. Остальных жителей римские законы защищали значительно меньше. Неграждан в рабство за долги продавали без всяких ограничений, и большинство деревенских парней стремились завербоваться в легионы только для того, чтобы при выходе в отставку получить права полного римского гражданства.

40

Аквитаны по языку и генетике относились к первичному доиндоевропейскому населению Европы и были потомками ее коренного населения кроманьонцев и предками современных басков.

41

Ширина ряда палаток в римском лагере – примерно девять метров.

42

Креольский диалект (язык) – один из промежуточных этапов языкового синтеза на равноправной или неравноправной основе, следующий за начальной стадией пиджин-языка. В племени Огня стадия пиджин-языка была пройдена ускоренным темпом, поскольку вожди не пустили языковый вопрос на самотек, как какие-нибудь колонизаторы, а продолжали преподавать своим подопечным «правильный» русский язык, допуская по возможности только расширение словарного запаса. Конечным итогом такого синтеза должен стать новый язык, возможно, утративший взаимопонятность с исходными языковыми субстратами. Так, например, современный русский язык – это результат смешения славянских, финно-угорских, тюркских и франко-англо-германских языковых субстратов. Английский язык в своей основе имеет франко-германские субстраты, латынь, греческий язык и только 5 % слов унаследовано от диалектов коренного кельтского населения.

43

Adur (баск.) – магическая сила при помощи которой осуществляется колдовство и другие сверхъестественные манипуляции.

44

Длинный нож – штык-нож от дробовика, которому он нужен как корове седло. «Американка» – это совсем другое дело.

45

Баска – очень широкий кожаный женский пояс, плотно облегающий верхнюю часть бедер. В данном случае служит креплением для ножен.

46

Поскольку французские школьники, по понятиям племени Огня, поголовно оказались старше детского возраста (от 13 лет и старше) и не попали под опеку Фэры, то с самого начала существования этого гибрида детского сада с начальной школой в компании юных аборигенов и аборигенок верховодили Марина-младшая и Вероника. Они-то и привнесли в детский лексикон некоторые словечки, которые теперь не выцарапать оттуда самыми строгими нотациями.

47

Римляне ничуть не меньшие любители бани, чем русские, и поэтому их понукать регулярно посещать это заведение не потребуется.

48

Грузоподъемность парохода – около двух тысяч тонн; пятьсот тонн боеприпасов было уничтожено при взрыве, иного осталось около полутора тысяч тонн, частью в уцелевших трюмах, частью разбросанных по окрестностям. Еще часть груза могут составить пригодные для транспортировки металлические обломки, необходимые для того, чтобы дед Антон и Онгхус-кузнец с подмастерьями переработали их в разные дельные вещи.

49

По латыни дословно «Марина жена Антона».

50

ГФП – тайная полевая полиция, или гестапо вермахта. Гестапо действовало только на территории самого Рейха, а на оккупированных землях свирепствовало ГФП.

51

Посредник (армейское) – нейтральное лицо на двухстороннем войсковом или командно штабном учении, назначаемое для руководства проигрышем боевых действий и оценки действий командиров, подразделений (частей, соединений) и офицеров штабов, участвующих в учении.

52

Экспатриант – дословно (покинувший родину), то есть человек, добровольно или нет, проживающий вне пределов своего отечества.

53

В племени Огня по умолчанию считалось, что время, из которого прибыли Основатели, является самым высоким уровнем, откуда могут осуществляться забросы. Даже заброс французских школьников произошел из того же мира, потому что к тому моменту в обоих мирах со времени прибытия Основателей прошло почти одинаковое время. Все прочие незваные и недобровольные «гости» прибывали из гораздо более поздних времен.

54

Негэнтропи́я – философский и физический термин, образованный добавлением отрицательной приставки нег- (от лат. negativus – отрицательный) к понятию «энтропия», и обозначающий его противоположность. В самом общем смысле противоположен по смыслу энтропии и означает увеличение меры упорядоченности и организованности системы или качества имеющейся в системе энергии. Термин иногда используется в физике и математике (теории информации, математической статистике) для обозначения величины, математически противоположной величине энтропии.

В простом понимании, энтропия – хаос, саморазрушение и саморазложение. Соответственно, негэнтропия – движение к упорядочиванию, к организации системы. По отношению к живым системам: чтобы не погибнуть, живая система борется с окружающим хаосом путём организации и упорядочивания последнего, то есть импортируя негэнтропию. Таким образом объясняется поведение самоорганизующихся систем.

Сноски

1

Пустошь – почвенно-географический термин, обозначающий участок открытой, незащищённой от ветра земли, с очень бедными почвами. Различают травянистые пустоши, лишайниковые, мховые и кустарниковые. В данном случае леди Гвендаллион называет этим словом участок земли, непригодный для хозяйственной деятельности: пашни или сенокоса.

2

Тула – колчан.

3

Отец Бонифаций имеет в виду притчу о Сеятеле из Евангелия от Луки, в иносказательной форме повествующей о миссионерской проповеднической деятельности членов первой христианской общины, от дома к дому вширь разносивших благую весть о первом пришествии Христа.

4

Рожон – тяжелое копье, упертое пяткой в землю и удерживаемое в наклонном положении, чтобы кинувшийся на охотника зверь сам насадил себя на острие. Лезть (идти) на рожон (разг.) – предпринимать заведомо рискованные действия, обреченные на неудачу и сулящие неприятности.

5

Саксонский прилив – так поэтически кельты Британии называли натиск англов, саксов, ютов и данов, в эпоху Великого Переселения Народов приплывавших на их земли из-за моря на длинных и узких военных ладьях.

6

Виктор Легран ошибается. В начале седьмого века латынь являлась государственным языком Византийской империи, да и Рим не обратился еще окончательно в руины, а следовательно, латинский язык был еще вполне жив.

7

Судя по обнаруженным в сети изображениям американских патронных ящиков, крышка у них держалась не на замках, а на шпильках с барашковыми гайками. Чтобы такое дурацкое крепление в полевых условиях не прихватила ржа, все это следовало густо смазывать солидолом.

8

Обойма – специальная планка с направляющими, в которые вставлены донца гильз пяти патронов, что облегчает заряжание встроенного, неотъемного магазина винтовки. Затвор открывается до упора, направляющие обоймы вставляются в специальный паз, а потом патроны одним движением пальца перегоняются из обоймы во внутренний магазин. Пустая обойма снимается и выбрасывается, затвор закрывается – и винтовка готова к стрельбе.

9

Это не Фэра так плохо говорит по-русски, это Гвендаллион из-за своего более чем ограниченного знания русского языка воспринимает ее речь с пятого на десятое.

10

Косяковое колесо – колесо, обод которого изготовлен не из цельногнутого куска дерева, а из отдельных сегментов-косяков, каждому из которых соответствует своя спица. Между собой косяки скреплялись деревянными и металлическими накладками.

11

Если отталкиваться от ориентировочной даты в пять с половиной тысяч лет до Рождества Христова, то это получается зазор между мезолитом и неолитом. То есть примерно в то время, когда был изобретен костяной рыболовный крючок, по виду почти идентичный современному, передовые человеческие культуры перешли от охоты и собирательства к примитивному земледелию, а оружие разделилось на охотничье и боевое. Именно тогда люди, резко увеличив свою численность, начали массово убивать других людей.

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Народ Великого духа

Часть 17. На далеком берегу

Часть 18. Летнее солнцестояние

Часть 19. Пришествие потерявшегося легиона

Часть 20. Книга отца Бонифация

Сноски 2

Сноски