Сергей Венедов

Улики против улик

Часть первая

В каждой избушке свои погремушки

Если работа следователя заключается прежде всего в том, чтобы много думать, то Геннадий Буров как раз находился в разгаре трудовых усилий. Сидя за служебным столом в позе прилежного ученика, оба локтя перед собой, он невидящим взглядом упирался в уродливые ржавые железяки за окном, — наследство, надо надеяться, временное, механического цеха, располагавшегося ещё недавно во дворе нового офиса районного следственного отдела.

Размышления его были прерваны стуком в дверь, через которую, не дожидаясь ответа, в пока ещё пустоватый кабинет проникла внешне миловидная, но суровая лицом девушка.

— Мне бы Бурова, — тихо произнесла она, пристально глядя на единственного хозяина кабинета, уже оторвавшего взгляд от окна и разворачивающегося в сторону двери.

— Он самый, госпожа Вохмина, чем могу… присаживайтесь, — сразу откликнулся из-за пустого стола молодой, неатлетического сложения мужчина, галантно выходя навстречу посетительнице.

На суровом лице девушки отразилось удивление.

— Как? Вы меня знаете?!

— Видите ли… мой долг — знать всех… и всё, что связано с тем или иным делом… Я видел вас несколько раз… издалека… Валерия… Вы — дочь Павла Сергеевича Рубцова, приёмная дочь…

В глазах у девушки вспыхнул сердитый огонёк.

— В таком случае вам, наверное, доложили, что я ненормальная, взбалмошная особа и «любительница ворошить старые могилы».

— Нет, об этом, представьте, мне не сообщали, — понизил голос Буров, показывая на стул.

Девушка присела, помолчала для виду и сразу же перешла в наступление:

— Мой отец невиновен!

Она, видимо, рассчитывала произнести эту фразу бесстрастно, как юридическое заключение, но ей не удалось скрыть дрожь в голосе. На Бурова смотрели серые глаза, полные отчаяния в ожидании хоть какого-нибудь знака одобрения, чтобы продолжить.

Он не стал отводить взгляд.

— Мой отец невиновен, — повторила девушка уже решительнее. — Однако его обвиняют в хищении и убийстве. Вы удивитесь, конечно, определению «обвиняют», когда его уже… нет на свете. Но я нарочно употребляю настоящее время, потому что подозрение продолжает висеть над ним и сегодня. А я не могу допустить, чтобы оскорбляли его память…

Девушка не говорила, а стреляла словами, глядя Бурову прямо в глаза и с тревогой пытаясь уловить реакцию буровских зрачков. Похоже, она давно готовилась к этому разговору и сегодня явилась к зав. аналитическим отделом в двойном качестве: как приёмная дочь обвиняемого и как будущий юрист. Семейная драма, закончившаяся смертью её отчима пять лет назад, и неодолимое желание разобраться в путаном деле привели Леру Вохмину-Рубцову на юрфак. И всё это время в голове занозой сидела мысль о той минуте, когда она сможет взять в руки запылённую папку с делом того, кого она звала отцом, чтобы наверняка обнаружить в нём массу ошибок и натяжек. Неточностей и нелепостей. А может, и подтасовок.

Поэтому сегодня перед Буровым сидело не частное лицо, а законный стажёр следственного архива. И в том, что милая девушка явилась без предварительной записи, свалилась как снег на голову, виноват был в конечном счёте непосредственный шеф Бурова из центрального управления полковник Назарук, старый друг семьи Рубцовых, который просто-напросто забыл накануне отзвонить подчинённому и предупредить о согласованной «наверху» стажировке.

Все эти подробности Буров выяснил уже в первые десять минут беседы с Валерией Вохминой. «Блатнички, позвоночнички, всё по-старому», — недовольно подумал он, но девушке изобразил невнятную улыбку, разглядывая по-мужски её стройные ноги. «Архивариус чёртов, сухарь», — думала в этот момент девушка. Но тоже отметила, что у сидевшего перед ней чиновника, воплощавшего сегодня все её надежды, было открытое лицо не нахального и даже не самоуверенного человека и смешная манера то и дело сдвигать очки на кончик носа плавным движением.

— Вы меня понимаете? — спросила она, понизив голос. — Даже если мой отец покончил с собой… Я хочу… Я должна… То есть вы должны мне помочь…

— Я прекрасно вас понимаю: хотя Рубцов был вам приёмным отцом, но, судя по всему, был вам особенно дорог.

Бурову показалось, что он нашёл нужный тон разговора и нужную формулу, рассчитывая снять осаду устремлённых на него глаз.

Девушка на секунду замешкалась и ответила, глядя куда-то в сторону, как бы между прочим:

— Биологического отца я не помню, Рубцов был мне больше, чем отец, любил, вырастил меня, и вообще… я думаю, что он вовсе не покончил с собой… как некоторые считают, а что его убил… настоящий виновный… Вы понимаете?

Бурова так и подмывало опять ответить «конечно, понимаю», он с тоской вспомнил об уговоре с подругой Варей отвезти её сегодня на дачу к родителям, погрустнел, но, встретившись с благородно-тревожным взглядом девушки, ёрничать не стал.

— Вы знаете кого-то, кто не поддерживает версию убийства… то есть ваше утверждение… то есть предположение?

— Знаю, — девушка снова повысила тон, — этот кто-то — распространённое общественное мнение. Насколько мне известно, теперь следственные органы принимают это в расчёт. Я не права?

— Абсолютно правы, — едва заметно Буров передразнил готовность собеседницы к спору. — Вот нам Госдума и дала поручение пересмотреть некоторые старые дела.

* * *

Он прекрасно помнил дело Рубцова. Пять лет назад в загородном пансионате скоропостижно скончался главный ревизор фирмы «Донатор» Игорь Матвеевич Ларичев. Некоторые обстоятельства, связанные с его смертью, позволяли предполагать, что речь шла об убийстве. И когда, после сложных поисков, казалось, личность убийцы была установлена, бухгалтер Рубцов умирает буквально перед самым своим арестом — повесился в душевой пансионата. Все улики были налицо, и дело быстро закрыли. Приёмная дочь подозреваемого, считая своего отчима невиновным, несколько раз подавала апелляцию на пересмотр дела, но ей отказывали.

— Меня направил к вам полковник Назарук… Сказал, что вы как раз копаетесь в старых делах, заключения по которым могут вызывать сомнения.

— Что да, то да. — Буров досадливо кашлянул, вспомнив об этом своём дурацком, как он считал, поручении. «Дело особой политической важности, — втолковывал ему полковник Назарук, навешивая своему любимчику нудную обязанность, — поступил запрос депутатов, требуют действий по делам после 92-го года на предмет липы, не иначе каких-то дружков рассчитывают отмыть. Всё ясно?»

Конечно, Бурову было всё ясно, но утешением это не служило, и радости особой это задание у него не вызвало. Ему стукнуло 34, а пригласили его в розыск, когда он ещё был студентом юрфака. Приглашали и в ФСБ, но он выбрал уголовку — романтик хренов. Его диплом «Разработка и проверка версий тяжких преступлений» привлёк внимание, и новоиспечённому выпускнику сразу же предложили работу в аналитическом отделе Главного управления. С тех пор вот уже семь лет его редко посылали на место преступления, использовали в основном мозги, вроде как у его книжной коллеги Каменской, и, надо сказать, Буров ещё ни разу не подвёл, всякий раз находил неожиданные ходы и решения. Он ещё мальчиком легко разбирал популярные тогда металлические головоломки и зачитывался детективами — Агата Кристи, Сименон. Дела, которыми ему предстояло теперь заниматься, были сложены кипами в железном шкафу и успели изрядно пропылиться, несмотря на героические усилия честной и старательной уборщицы Зины.

— Вот они, полюбуйтесь: закрытые дела давно минувших дней, — кивнул он девушке, — но инстанции, пресса, родственники, друзья осаждают заявлениями, жалобами, манают, просят пересмотреть, разобраться, сообщают «новые» данные, уверяют в невиновности своих знакомых и близких. Как вам это? Вдохновляет?

Серые глаза девушки просияли и, казалось, поголубели.

— Значит, мы будем работать вместе?

— А что с вами делать, если сам Назарук вас прислал… впрочем, такой объём вдвоём легче осилить… «В конце концов, — подумал Буров, — в чём вопрос? Задание занудное, девушка симпатичная, начальство поручило…» — и он опять украдкой пробежал глазами по стройной, а скорее даже хрупкой фигуре посетительницы.

— Я на последнем курсе юрфака и пришла как будущий специалист. Пусть это дело будет моей дипломной работой.

— Твёрдо верите в невиновность отчима?

— Верю, и не только как дочь, но и как юрист…

Буров посмотрел на неё в упор и мягко улыбнулся:

— И основываетесь вы, конечно, исключительно на интуиции, на вашем личном впечатлении… Так сказать, предчувствии…

— Не только, стараюсь быть беспристрастной и рассуждать прежде всего как специалист.

— Вам известны подробности дела?

— Да, в общих чертах… Один знакомый адвокат изучал его.

— Ну и?..

— И остановился на полпути, сошёл с дистанции. К сожалению, он тоже считает, что мой отец — я привыкла называть Рубцова отцом — виновен и что именно поэтому покончил с собой.

— Ну а вы что думаете? Как… специалист?

— Действительно, все обстоятельства, изложенные в деле, говорят не в пользу Рубцова. Но расследование провели небрежно и не довели до конца. По крайней мере, я так считаю. Остались вопросы, причём отнюдь не праздные.

Буров встал, подошёл к шкафу и, порывшись в кипе, вытащил папку с надписью «Дело 558». Украдкой смахнул пыль с обложки и повернулся:

— Ладно, я так понимаю, вы мне просто передаёте распоряжение начальства. Хорошо, я займусь этим делом.

— Мы займёмся… — В твёрдом голосе девушки прозвучал не столько вопрос, сколько утверждение.

«С виду скромная, тихая, но напор…» — подумал Буров и почему-то с облегчением вздохнул:

— Чтобы иметь доступ к документам, вам надо сначала оформить постоянный пропуск в контору, небось по одноразовому пришли, потом оформить допуск в установленном порядке, извольте запастись на этот счёт бумагой из института, одного имени Назарука тут недостаточно. Ну и выходите на работу, товарищ специалист, — уже без всякой иронии улыбнулся он одной из своих естественных, из серии «неотразимых» улыбок. Девушка ему определённо понравилась.

На следующий день, туманным ноябрьским утром, в толпе, выброшенной из чрева станции метро «Краснопресненская», никто не обратил внимания на худенькую девушку с блаженной улыбкой на лице. Никому и дела не было до того, что противная ноябрьская слякоть не вызывала у неё прежнего уныния.

— С чего начнём? — приветливо встретил её Буров, ставя чайник и всем своим видом показывая, что вчерашняя посетительница находится здесь по полному праву. Он кивнул на длинный стол вдоль стены, справа от окна: — Расчистите себе рабочее место, кресло найдём, лампа есть, канцтовары спросите в канцелярии, женщины там нормальные, не озабоченные…

Было видно, что девушка сдерживает волнение, похоже, она долго ждала этой минуты.

— В нашем деле главное — не на́чать, а углуб́ ить и закончить хорошо. — Буров пытался двусмысленно, как всегда, шутить, чтобы снять возникшее напряжение. — Вот сейчас чайку попьём, покалякаем, покумекаем… Валерия Павловна, можно я буду звать просто Лера? Ну а я Геннадий или Геннадий Васильевич, как вам удобнее…. Можно даже Гена, если получится.

— Думаю, что Лера и Геннадий будет нормально, — без особого смущения сказала девушка, принимая из рук Бурова пластиковую кружку с чаем.

На чём и порешили.

— Где всё произошло? — спросил Буров, отхлёбывая горячий зелёный чай.

Он признавал только зелёный, заваривал крепко, до потемнения, и пил с одним кусочком сахара. Хотя надо бы без. Вот только фаянсовые кружки всё забывал принести из дома, не было повода.

Лера вздохнула, как бы собираясь с силами, и, помедлив, произнесла:

— В лесу… в пансионате Главка, где работал отец, на 54-м километре по Минке, называется «Опушка».

— Когда?

— В одно воскресное утро, пять лет тому назад…

* * *

В тот день сестру-хозяйку Маргариту Зуеву некстати разбудил ранний телефонный звонок. Административный домик стоял действительно на опушке, спиной к лесу, лицом к кривой дорожке, кончавшейся через два километра платформой электрички. Ногой от буквы Т, через холл со стеклянным потолком, к адмблоку примыкал основной корпус, включавший в себя все атрибуты современного «цивилизованного» отдыха: баньку-сауну с небольшим бассейном, спортзал со снарядами для толстых животов, «трапезную», то есть место для набивания тех же самых животов обильной едой и напитками, терраску под навесом с грилем для шашлыков и восемь люксовых номеров, предназначавшихся исключительно для наезжавшего, налетавшего, набегавшего внезапно начальства или для других важных и дорогих во всех смыслах персон. Остальные смертные селились либо в собственных благоприобретённых домиках дачного типа, либо в заблаговременно снятых коттеджах этого пансионата, когда-то принадлежавшего Главку, а ныне выкупленного в собственность фирмой «Донатор». Крытая красной металлочерепицей крыша корпуса выглядела кровавым пятном и почти терялась в густой зелёной листве старых лип, которыми когда-то, в лучшие, дореволюционные времена была обсажена опушка, выстриженная посреди красивого смешанного лесного массива между Звенигородом и Рузой.

Длинный звонок странно и даже зловеще прозвучал в полумраке утра. Звук прокатился по пустому дому, заполняя все уголки. Ворча спросонья, Маргарита Зуева, сестра-хозяйка, спустилась в прихожую в ночной рубахе, сняла трубку, зевнула и недовольно выдохнула: «Да?!»

Голос на другом конце звучал невнятно, хрипло, а может, причиной тому были помехи на допотопной телефонной линии. Голос был низкий, трудно было даже разобрать, мужчина говорил или женщина.

— Говорите громче! — недовольно прокричала в трубку сердитая сестра-хозяйка. — Громче! Зла на вас нет…

— Мне нужен Ларичев, Игорь Матвеевич, — наконец услышала она.

— В эдакую рань ему лично по мобильнику надо звонить, — не удержалась от комментариев вредная Зуева, — нашли время ля-ля разводить по телефону…

— У меня срочное и важное дело, — отчётливо произнёс голос.

— А кто спрашивает? — строго поинтересовалась Зуева.

Из трубки в ответ донеслось какое-то бульканье, шуршанье, потом голос настойчиво повторил:

— Прошу вас, очень срочно…

Сестра-хозяйка помешкала, здравомыслие взяло верх, и сказала:

— Не вешайте трубку, это в другом конце здания.

Она потянулась, чтобы размяться, спрашивая себя, кому это в половине шестого понадобился невзрачный, немолодой ревизор, которого она никогда не видела на отдыхе в обществе разбитных девиц, как, например, в случае с другими ответственными сотрудниками, не будем называть вслух их имён, да и простит их, грешных, Господь. Кряхтя, она прошлёпала по винтовой лестнице на второй этаж, прошла вглубь коридора и постучалась в комнату, где со вчерашнего дня должен был находиться Ларичев, во всяком случае, она его туда заселяла. Не получив ответа, постучала настойчивее, потом снова, ещё сильнее. От отсутствия результата вновь вспыхнуло раздражение российского обслуживающего персонала — ходи тут, мол, зови спозаранку, а сами, баре, не отвечают, глаза залил, небось, в одиночку и дрыхнет без задних ног. Тишина в заселённой комнате всё же смущала. Непорядок, мало ли кто звонит, а вдруг ещё поважней персона.

Ревизор регулярно наведывался в пансионат, и Зуева знала, что спит тот чутко, как все пожилые, встаёт рано и потом, до завтрака, делает на балконе чудну́ю зарядку — вдыхает и выдыхает громко воздух, водит руками и ногами, принимает дурацкие позы. Нет бы просто бегал, как все.

Вспомнив всё это, она решительно нажала бронзовую ручку двери и обнаружила, что дверь не заперта. Выждав секунду, негромко позвала: «Господин Ларичев!» — но поскольку ответом было молчание, решила войти.

Мужчина лежал в постели и вроде бы спал. Зуева наклонилась над ним и не услышала дыхания спящего. Она отпрянула, ей стало не по себе, шестое чувство подсказало, что в комнате покойник. Несколько секунд она стояла не двигаясь, словно заворожённая, потом на цыпочках опять приблизилась к кровати, обливаясь холодным потом. Ларичев — мужчина лет шестидесяти, в пижаме, лежал на спине с закрытыми глазами. Женщина взяла его руку и поискала пульс. Пульса не было.

Первой реакцией сестры-хозяйки было убежать, чтобы её не заподозрили в причастности к смерти постояльца, сразу же показавшейся ей неестественной. Но она быстро опомнилась и решила, что шум спозаранку поднимать не стоит и что первым делом надо сообщить о случившемся бухгалтеру Рубцову, который уже с неделю жил в корпусе и был с покойным, кажется, в приятельских отношениях. Про снятую трубку Зуева совершенно забыла. Она вышла в коридор и спустилась на первый этаж к комнате Рубцова, расположенной как раз под номером Ларичева. Остановилась перед дверью и приложила ухо к замочной скважине. В комнате стояла давящая тишина. Она постучалась, но ответа не получила. Её охватил испуг: «Все подряд, что ли, мрут в одночасье?!» Страх сковал её движения, но она всё же приоткрыла дверь, тихонько протиснулась в щель и, к своему удивлению, обнаружила Рубцова на ногах, одетым и выбритым.

— Я стучала… Извините…

Рубцов смотрел на неё молча, словно ничего не понимая.

— Вроде как бы помер господин Ларичев, — выдавила наконец сестра-хозяйка, но Рубцов, казалось, по-прежнему её не слышал. — Ларичев умер, говорю, — повторила Зуева громче, и её снова охватило неприятное чувство, как в морге.

— Да, да… конечно… сейчас пойдём, — глухо произнёс наконец Рубцов.

— Надо бы милицию вызвать, — подсказала сестра-хозяйка.

— Да… нужно вызвать милицию, — машинально повторил тот.

— Сказывали, что у Ларичева было больное сердце, — напомнила Зуева, чтобы разорвать тягостное молчание. Сестра-хозяйка много чего знала о постояльцах.

— Да, было больное сердце, — повторил Рубцов, как робот.

Они вышли в коридор и спустились в холл. Увидев на столе телефонную трубку, Зуева вспомнила про ранний звонок.

— Алло! — закричала она в трубку, но из аппарата доносились только прерывистые гудки.

Трясущимся пальцем она набрала номер милиции и, сбивчиво объяснив, в чём дело, получила указание ни к чему не притрагиваться в комнате покойного. Зуева хотела было сказать, что не прикоснулась бы и за деньги, но сдержалась. Едва она повесила трубку, как телефон зазвонил. Это был другой голос, на этот раз слышимый ещё хуже. Не иначе как звонили из другого подмосковного посёлка. Опять спрашивали Ларичева.

— Вы знаете… он не может… с ним… случилась неприятность, а кто спрашивает?

— А что случилось?

— Он… умер… от сердечного приступа… а кто спрашивает?

Ответа не последовало. Трубку на другом конце тут же повесили. Зуева постояла несколько секунд, оторопело глядя на телефон. Потом повернулась к Рубцову:

— Батюшки-светы, что делать-то, — запричитала она неестественно громким голосом. — У нас ещё никто не умирал. Только этого не хватало. Слава Господу, обходились без покойников до сих пор.

Рубцов вздрогнул, словно очнулся.

— Да, да… конечно же… надо что-то предпринять. Но что?

* * *

Буров заметил, что Лера старается излагать всё с точностью до деталей. Он прервал её.

— Откуда вам известны эти подробности?

— Мне рассказала сестра-хозяйка.

— Вы полностью верите её словам?

— И да и нет.

— Больше да или больше нет?

— Уверена, что Зуева здесь ни при чём. Не врёт. Просто всё не помнит.

Буров задумался.

— Мы скверно начинаем, скверно. Вам не следовало мне ничего рассказывать. Нужно было посмотреть и послушать всё по порядку, с самого начала, пользуясь только данными, содержащимися в деле, только материалами расследования. Не следует забегать вперёд.

И он нажал кнопку диктофона.

Запись показаний сестры-хозяйки

— Ваше имя, отчество, фамилия?

— Зуева Маргарита Тихоновна.

— Место работы и жительства?

— Сестра-хозяйка оздоровительного комплекса «Опушка», здесь и живу в основном, хотя в Москве есть двухкомнатная квартира. Дальше я знаю все вопросы.

— Что, уже были под следствием?

— Что вы! Упаси бог! Из книжек. Люблю детективы — вон их сколько сейчас продают. Все прилавки завалены.

— Вам нравится детективная литература?

— Очень. А что? Не розовые же романы читать в моём-то возрасте!

— А где вы раньше работали?

— В школе-интернате Министерства внешней торговли, здесь же, неподалёку, кастеляншей.

— Когда Ларичев прибыл в пансионат?

— В пятницу утром. Поездом в одиннадцать тридцать. Я дала ему лучшую комнату, мне звонили насчёт. Людей у нас тут пока негусто.

— В котором часу вы обнаружили труп?

— Сегодня утром, около шести.

— При каких обстоятельствах?

— Пошла его будить…

— Он просил об этом?

— Нет… Его позвали к телефону.

— Кто?

— Не назвались. Думаю, кто-то из Подмосковья.

— Почему вы так думаете?

— Связь плохая, треск сплошной стоял, с Москвой лучше… в общем, мне так показалось…

— Тоже детективные романы?

— Да при чём тут это…

— Это был мужчина или женщина?

— ???

— Разве не вы сняли трубку?

— Я-то я, но плохо было слышно… расстояние… знаете ли… я ж сказала, плохая связь… или неблагоприятные атмосферные условия.

— Дальше…

— Потом я пошла его будить. Постучала. Никто не ответил. Нажала на ручку — дверь открылась.

— Он часто приезжал сюда?

— Частенько. К нам ведь не только отдыхать приезжают. Многие работают здесь, залетают на пару-тройку дней — доклады, рефераты, отчёты, сами знаете.

— Ну и?..

— Значит, нажала я ручку, обёрнутую марлей…

— Почему марлей?

— Да так… знаете… дурная привычка…

— Что? Так принято в «Опушке»? Или здесь была эпидемия?

— Да нет же, не было никакой эпидемии. Просто одно из чудачеств Игоря Матвеича.

— Поясните.

— Он боялся микробов…

— Вы полагаете, эта боязнь у него проявлялась только в поездках или же была и дома?

— Дома тоже.

— Откуда вы знаете? Приходилось бывать у него?

— Нет. Никогда. Но он мне как-то излагал свою теорию насчёт микробов. Он и ключи держал в полиэтиленовом пакете.

— И ручку всегда оборачивал марлей?

— Да. Привозил с собой стакан, ложки, вилки — всё.

— Почему он, по-вашему, так поступал?

— Думаю, болел, ипохондрия, так, что ли, называется… Хотя поговаривали и что он боится смерти. То есть не только микробов, но и убийц. Но это, конечно, чушь собачья. Говорили также, что у него много врагов. Говорили, Игорь Матвеич был въедливый, дотошный ревизор. Требовательный и знавший все их хитрости. Вот те, у кого он обнаружил недостачу, и… Понимаете… Суд… Тюрьма… На казённые харчи кому охота, попросту выражаясь.

— То есть ходили слухи, что он боялся, как бы его не убили в отместку за разоблачение махинаций?

— Да… так говорили… я же думаю, что он был просто мнительным.

— Почему вы решили, что он мёртв?

— Обычно он спал чутко. Просыпался при малейшем шуме.

— Откуда вы это знаете?

— Я вам уже говорила, что он частенько наведывался к нам, всегда один, не как другие, и не раз просил меня его будить по утрам. Обычно он сразу же просыпался.

— Итак, вам показалось, что он мёртв. Что же вы сделали?

— Положила руку ему на лоб. Лоб был холодный.

— В комнате вам что-нибудь бросилось в глаза?

— Нет, ничего… То есть… не знаю… Игорь Матвеич был очень аккуратным, как «сама цифра» — это я где-то читала.

— Оставьте литературу. Он знал кого-нибудь из отдыхающих?

— Всех. Здесь чужих не бывает, все из одной конторы. Ларичев был на фирме одним из самых старых и уважаемых работников. Ещё со времён Главка. Его все знали, хотя и пошучивали насчёт… микробов.

— Рассказывайте по порядку. Увидев, что он мёртв, что вы сделали?

— Перво-наперво я сообщила об этом господину Рубцову.

— Почему именно ему?

— Они были друзьями. Давними друзьями.

— Кем работает Рубцов?

— Павел Сергеич? Бухгалтером. Уже двадцать лет. С перерывом в год.

— Почему с перерывом?

— Как вам сказать… Эта история… в общем, бумаги оказались не в порядке… год пришлось ему отсидеть. Потом вроде бы установили, что произошла ошибка или что-то в этом духе. Кто-то подстроил так, чтобы виновным выглядел Рубцов. Через год его взяли опять в министерство, но уже простым бухгалтером… Вы же знаете… пятна даже бензином не всегда оттираются… Может, ты и не виноват, но раз уже тебе такое к делу подкололи… не вылижешь, как говорил один мой знакомец…

— Итак, первым вы известили Рубцова. Вы отправились к нему в комнату и разбудили его?

— Нет, я его не будила. Я постучалась, ответа не было, мне показалось это странным, и я вошла. Он был одет, уже на ногах, посреди комнаты.

— Собирался уйти?

— Вроде того. И казался рассеянным. Я же вам сказала — даже стука моего не услышал. Смотрел на меня и, похоже было, не видел.

— Как он воспринял весть о смерти друга?

— Разволновался, стал озабоченным.

— Разволновался, услышав известие?

— Нет. Я таким его уже застала.

— Почему вам так показалось?

— Всё, что я говорила, он повторял, как эхо. Это его состояние меня крайне озадачило. В общем-то он симпатичный человек, хотя тоже немного чудной.

— Вы не спросили его, не болен ли он?

— Нет, не спрашивала. Он сам сказал, что всю ночь не мог уснуть из-за головной боли, точнее, мигрени.

— Что вы ещё заметили необычного в поведении Рубцова?

— Что заметила? Да ничего… Только что он повторяет, как попугай, мои слова… Но…

— Вы что-то хотите добавить?

— Его поведение показалось мне странным. В комнате пахло дымом, в этой комнате есть камин, там дымилось.

— Огонь, что ли, горел?

— Нет. Дни стояли тёплые, так что разводить огонь не было нужды.

— Но вы же говорите, дымилось?

— Да… Мне не хотелось бы… Понимаете… Пахло горелой бумагой…

— Что вы сделали после того, как сообщили Рубцову о смерти ревизора?

— Позвонила в милицию. Потому что считала своим долгом…

— Вы сказали, что кто-то спрашивал Ларичева по телефону?

— Да, но между делом я об этом забыла. Когда же пошла звонить в милицию, то увидела снятую трубку и вспомнила. Но там трубку уже повесили.

— Потом снова кто-то звонил?

— Да, звонили опять как бы из Подмосковья. Когда я сказала, что Ларичев умер, трубку тут же повесили, так и не назвавшись.

— Вы повторили, что из Подмосковья. Откуда вы это знаете?

— Слышимость плохая, такая с Москвой не бывает.

— Вы спросили, кто это, но вам не ответили?

— В общем-то я даже не успела толком спросить, едва я сказала, что Ларичев умер, раздался щелчок. Коротко и ясно.

— Вам показалось, что разговор резко оборвали?

— Точно не могу сказать… То есть… вот именно… резко оборвали… Припоминаю… потому что я стала кричать «алло»…

— Но связь не возобновилась?

— Нет.

— Вы можете сказать, кто ещё живет сейчас в корпусе? В частности, кто находился здесь с пятницы?

— В пятницу здесь были господин Рубцов, он приехал ещё в понедельник. К обеду прибыли Ларичев и Вера Прохина, она работает в финотделе. К вечеру подъехал господин Жаркович, замдиректора фирмы, с женой.

— Когда прибыла Прохина?

— В одиннадцать тридцать. Одним поездом с Ларичевым. Но она оставила чемодан в комнате и тут же скрылась.

— Куда?

— Бог её знает. Мало ли здесь рядом дач. Она вечно колобродит и всё никак не прибудет к месту назначения. Как кошки, когда их ночью жара одолеет…

— В сторону неуместные шутки… Эта дама сейчас разве не здесь?

— Нет, ещё не возвращалась. Объявила, что отправляется на экскурсию и вернётся сегодня к обеду.

— Кто ещё живет в пансионате?

— Во дворе, в пристройке, живет уборщица, пожилая женщина, Ефросинья Петровна.

— Ларичев проверял когда-нибудь ваше хозяйство?

— Да, дважды. Один раз даже обнаружил недостачу, в тысячу рублей. Простыней не хватало. У меня удержали из зарплаты. Хотя пусть меня разразит гром, если я…

— Когда вы в последний раз видели Ларичева?

— Вчера вечером, за ужином.

— А Рубцова?

— Тоже вчера вечером. Он спустился вниз вместе с Игорем Матвеичем, вместе и ужинали.

— Спасибо за информацию. Просьба не покидать корпус. Вы ещё можете понадобиться.

— С превеликим удовольствием. Долг — он для всех долг.

* * *

Буров выключил диктофон. Дело «Опушка» начало, как в фильме, раскручиваться перед ним. Фильм был не очень захватывающим, а может, всё портил вид нагромождённых железяк во дворе. Он взглянул на девушку и почувствовал, что та вся погрузилась в события, стоившие жизни её отцу.

— Что ж… вот мы и на месте преступления, товарищ «специалист», — попытался пошутить Буров, но понял, что некстати, и закашлялся. — То есть… я хотел сказать… — Присутствие девушки его немного сковывало. Он предпочёл бы сейчас говорить совсем о другом, хохмить, проверять свои мужские чары. — Прошу вас снова, насколько возможно, забудьте, что у вас есть личные мотивы, и постарайтесь быть абсолютно беспристрастной. Иначе мы не сможем работать вместе. — И добавил с усмешкой: — Помните, что субъективизм опасен.

— Я постараюсь, — кротко, но с ехидцей ответила Лера.

— Тогда я ставлю первые вопросы. А вы попробуйте выступать как адвокат. Нас интересуют прежде всего сведения о душевном состоянии Ларичева. Сестра-хозяйка утверждает, что Ларичев боялся.

— Он был ипохондриком.

— Да, его привычки подкрепляют это предположение. Столовые приборы из дома, свой стакан, марля на дверной ручке… Всё это, однако, не исключает второй гипотезы: он боялся заразы или покушения на свою жизнь?

— Я считаю, что Ларичев был просто ипохондриком, и всё.

— Чем подтвердите? Что у вас есть? Я имею в виду, из тех данных, которыми мы располагаем сейчас.

— Кое-что есть, — утвердительно кивнула Лера. — Как вы, видимо, заметили, Зуева утверждает, что Ларичев спал с незапертой дверью.

— Ну и о чём это нам говорит? — Буров сделал вид, что не понимает справедливого замечания девушки.

— Ну как же? — воодушевилась она. — Это привычка всех людей, которые боятся, как бы с ними чего-нибудь не случилось во сне. Тяжелобольные, особенно сердечники, не запирают дверей, потому что боятся приступа.

Буров оценил про себя доводы и наблюдательность напарницы, но продолжал ровным голосом:

— Кто мог звонить Ларичеву в половине шестого утра? И зачем его искал неизвестный в такое время? Может быть, чтобы проверить, жив ли он ещё или нет? Значит, этот неизвестный что-то знал?

Буров вытащил несколько отпечатанных на машинке листов из папки и, прежде чем перейти к чтению, бросил:

— Пометьте себе. Проверить, была ли в действительности Вера Прохина на экскурсии и не ехала ли она в одном вагоне с Ларичевым.

Он ещё не закончил фразу, как понял, что этот вопрос преждевременен, его лучше было приберечь до окончания расследования. И он снова нажал кнопку диктофона.

Показания Павла Сергеевича Рубцова

— Когда вы приехали в пансионат, господин Рубцов?

— В понедельник утром, поездом в одиннадцать тридцать. Это самый удобный, попадаешь к обеду.

— Вы приехали сюда по служебным делам?

— Нет, провести свой законный отпуск.

— Вы были в приятельских отношениях с Игорем Матвеевичем Ларичевым?

— Да.

— И давно вы его знаете?

— Много лет. Вместе учились в Плехановке. Потом работали в одном министерстве, в Главке, теперь на фирме.

— Вы работали в министерстве с самого начала вашей карьеры, без перерыва?

— Нет, перерыв был… один год. Судебная волокита… люди злы, а закон суров, одним словом.

— Продолжайте.

— Когда… когда я вышел, все меня сторонились, хотя дело оказалось ошибкой… так что трудно было устроиться вновь на работу. Вы знаете, даже если ты не виноват… всё равно клеймо на лбу… никто тебе не верит.

— А вы сами верите в то, что говорите?..

Тут Лера прервала запись:

— Он был раздавлен этим подозрением, никто и ничто не могло его заставить снова обрести веру в себя… и в людей. Ни мама, ни я. Жил как сыч. Даже мне не верил, когда я говорила, что убеждена в его невиновности.

Буров дал ей закончить и снова включил диктофон.

— А вы сами верите в то, что говорите?

— Жизнь меня многому научила, но не будем это обсуждать сейчас. Смерть Ларичева меня глубоко потрясла, это был для меня настоящий удар, клянусь вам…

— У меня нет оснований вам не верить. Скажите, что вы думаете об этой смерти?

— Игорь, то есть господин Ларичев, всегда был натурой болезненной, ещё со времен студенчества.

— Чем он болел?

— Сердце. Насколько мне известно, аритмия и ещё повышенное давление. И страхи. Приступы паники. Он считал, что в любую минуту может умереть.

— И что же? Лечился как-нибудь?

— Он обычно принимал сразу кучу лекарств.

— Может быть, вы знаете, какие именно?

— От сердца — гекардин. В ампулах, иногда сам делал себе уколы.

— И вчера вечером делал?

— Это мне не известно.

— А другие лекарства у него были?

— Были, конечно, масса таблеток… Он часто что-то принимал от предполагаемой болезни или недомогания. А когда слышал о какой-нибудь эпидемии, то просто места себе не находил. И начинал лечиться, хотя данной болезнью не болел.

— В субботу, когда Ларичев приехал в пансионат, вы разговаривали с ним?

— Да, конечно… Я вам уже говорил — он был моим добрым приятелем. Не побоюсь сказать — другом. Взял меня обратно в министерство под свою ответственность. Я год просидел без работы. Ему я обязан всем.

— Вы не знаете, зачем он приехал в пансионат в эту пятницу? Он вам не сказал?

— Не-ет… Вроде бы отдохнуть… я так думаю…

— А что? Он проводил в последнее время какую-нибудь трудную ревизию?

— Не знаю.

— Документы какие-нибудь он привёз с собой?

— Откуда мне знать. У него было сколько привычек, столько и чудачеств. Я говорю это не затем, чтобы бросить на него тень. Он был единственным человеком, который помог мне в трудную минуту. Без его ручательства… А можно вас спросить? Я вижу, вы расследуете причину смерти Ларичева, как если бы…

— Как если бы речь шла об убийстве? Наш долг — проверить все версии.

— Я вам ещё нужен?

— Пока нет. Но если вы что-либо ещё вспомните…

— Мне нечего вспоминать. Всё, что знал, я изложил.

— Ну, может, какую-нибудь подробность, которая была бы полезна для следствия. Покамест мы ждём, что покажет вскрытие.

— То есть результатов вскрытия у вас нет, а вы всё же расследуете это как убийство…

— Когда человек умирает при подобных обстоятельствах, мы обязаны с самого начала принять все необходимые меры предосторожности. Бывают улики, которые можно обнаружить только сразу. Потом они исчезают.

— А почему речь непременно должна идти об убийстве?

— Умер человек. Вы это понимаете?

— А зачем его обязательно кому-то убивать? Это означает подозрение на всех оставшихся в живых?

— Мы выполняем свой долг по отношению как к живым, так и к мёртвым, и между прочим, не только из желания найти виновных, но и ради того, чтобы доказать невиновность остальных. Скажите лучше, что вам известно об отношениях в семье Ларичева?

— Дома у них я бывал редко, но могу сказать, что между ними всё ладилось, разве только…

— Разве только?

— Всего лишь личное мнение. Они не ссорились с женой, не говорили друг другу резких слов, но мне показалось, что в последнее время между ними произошло охлаждение.

— И почему, как вы полагаете?

— Может быть, из-за Кирилла. Кирилла Ларичева — их сына.

— Да, мы пытались известить его о смерти отца, но не нашли. Вы знали, что он тоже отправился отдохнуть в эти края?

— Как я мог об этом узнать?

— А что за человек Кирилл?

— Что за человек?! Я бы лично не хотел иметь такого сына.

— Почему? Какой-нибудь шалопай?

— Я сожалею, что так отозвался о нём. Нет, не шалопай. Даже наоборот, работает на таможне, хлебное место, а вот родителями совсем не интересуется. Только и всего.

— С Верой Прохиной вы знакомы?

— Да… Вера работает в финотделе.

— Она появилась в пансионате одновременно с Ларичевым. Не вместе ли они ехали, не знаете?

— Я даже не знал, что Прохина находится здесь. Нет, Игорь мне ничего не говорил.

— Что вы ещё знаете о Вере Прохиной?

— Ничего. Знаю её только в лицо.

— Приходилось ли вам с ней работать?

— Всего пару раз. В финотделе она находится в распоряжении Ларичева.

— Может быть, Ларичев привез её… для работы?

— Не знаю. Не думаю…

— Спасибо, извините, что пришлось столько вас держать.

* * *

В просторном кабинете Бурова повисла напряжённая тишина. Показания Рубцова явно витали в воздухе, выдавая его желание как-то оправдаться, объясниться. От внимания Бурова не ускользнул также тот факт, что следователь, ведший допрос, пытался установить связь между приездом Ларичева на отдых и ревизией, которую тот якобы заканчивал на фирме. Это наблюдение подкреплялось и вопросами, касавшимися приезда Прохиной. Их одновременный с Ларичевым приезд. Что это? Простое совпадение? Маловероятно.

— Вы знаете, мне нравится следователь, нравятся его личные интонации, — сказал он как бы между прочим.

— А мне не нравятся, хотя, может, он действительно умелый следователь, но… — Лера замялась, — давайте лучше посмотрим, что там дальше.

— Есть вопросы, — изрёк Буров, вставая из-за стола и не очень элегантно потягиваясь. — Почему Рубцов так настойчиво повторяет, что был другом Ларичева? Зачем он так старается вбить это в голову следователю? И почему хочет себя защитить?

— Потому что был уже однажды несправедливо обвинён.

— Мы договорились без субъективизма! Откуда Рубцову известно, что следствие выявит неестественность смерти Ларичева, и почему он пытается прикрыться дружбой с ним? Выходит, он что-то знает?!

Они помолчали. Буров попытался представить себе, как выглядел Рубцов. Поджарый, высокий, постоянно опасающийся, что его в чём-то заподозрят или обвинят. Недоверчивый к окружающим, потому что, как он считал, они не верят ему. Капитан заметил также, что, когда вопросы следователя, казалось, задевали Рубцова, он тут же уходил в себя и выставлял наружу шипы, ершился. Но следователя совершенно нельзя было обвинить в отсутствии такта. Наоборот, его поведение ясно свидетельствовало о том, что он всё время имел в виду душевное состояние Рубцова и действовал достаточно деликатно и доброжелательно.

Лера вытащила блокнот и записала:

1. Для чего Ларичев приехал в пансионат?

2. Действительно ли он опасался за свою жизнь?

3. Кто искал Ларичева по телефону?

4. Почему Рубцов так настойчиво хочет себя выгородить?

5. Что мог знать Рубцов в связи со смертью Ларичева, и почему он боится, что его могут в чем-то обвинить?

6. Зачем приехала в пансионат Вера Прохина?

7. Приехала ли она вместе с Ларичевым, или они прибыли порознь?

Буров посмотрел запись, кивнул и, не глядя на Леру, бросил:

— Пишите, вопрос восьмой: «Что жёг Рубцов в камине спозаранку?» Так или иначе, а показания сестры-хозяйки приходится учитывать, — и резким движением достал из папки очередной документ.

Заключение судебно-медицинской экспертизы

Мною, Б.Л. Германом, врачом судебно-медицинской экспертизы районного управления милиции г. Одинцово, на основании постановления областной прокуратуры № 73 от … июня 20.. года в морге г. Звенигород произведено вскрытие тела умершего гражданина И.М. Ларичева, в результате чего установлено следующее:

Обстоятельства смерти

По данным следственных органов, Игорь Матвеевич Ларичев, 59 лет, профессия — финансовый ревизор, адрес: Москва, ул. Очаковская, 112, кв. 4, был найден мёртвым в своей комнате в пансионате «Опушка» … июня 20.. года, около 6 часов утра. Согласно тем же источникам, гражданин И.М. Ларичев страдал коронарной недостаточностью, сердечной аритмией и в последний период жизни проходил курс лечения гекардином.

Предполагаемые следы насилия

На внутренней стороне левого предплечья имеются два продолговатых синяка, расположенные вверх по вертикали, размером до 3 см каждый, имеют слегка изогнутую форму и выпуклой стороной направлены к внешнему краю предплечья. Предположительно, такие синяки могут быть оставлены ногтями третьего лица, которое пыталось резко повернуть пострадавшего при жизни или сразу после смерти. Показания лаборатории скажут точнее.

Следы лечения

На внутренней стороне обоих бёдер обнаружены многочисленные следы от уколов, покрытые коркой запёкшейся крови буроватого цвета.

Анатомо-патологический анализ

— Следы от уколов на бёдрах;

— Синяки на левом предплечье;

— Посинение лица и ногтей;

— Прекращение деятельности мозга;

— Склеро-эмфизема лёгких;

— Кардиосклероз;

— Остановка сердца.

Заключение лаборатории

1. Смерть гражданина И.М. Ларичева наступила в результате сердечно-коронарной недостаточности на фоне давнего заболевания сердца и лёгких (аритмия, кардиосклероз, склеро-эмфизема лёгких). Кризис и смерть были вызваны употреблением гекардина в недопустимом сочетании с ксенородоном, препаратом для борьбы с морфиевой зависимостью.

2. Следы на левом предплечье могли явиться следствием сильного сжатия рукой.

— Ксенородон! То есть он принял или его заставили принять запрещённое, негодное лекарство! С его-то сердцем, — чересчур радостно воскликнул Буров. — Выходит, он и морфием баловался. Это лекарство для морфиевой блокады.

Лера запротестовала:

— Почему вы считаете, что его заставили?

— Вроде так показало вскрытие.

— Неужели непременно силой человеку надо вводить какой-то препарат? Разве не мог он сам это сделать, вполне сознательно, или произойти просто несчастный случай, какая-то ошибка?

Буров взглянул на девушку озадаченно. И в самом деле, почему следует заранее предполагать, что смерть Ларичева была насильственной. Вот только синяки на руке…

— Я… поторопился, извините… — признал он. — Покамест оставим только вопрос: сам он принял опасный препарат, чтобы покончить с собой, или же речь идёт о трагической оплошности? Но остаются следы на левом предплечье. Ещё один вопрос. Интересно было бы выяснить, соответствуют ли эти следы руке кому-нибудь из подозреваемых.

— Ну как же мы смеем сейчас кого-то подозревать? Ведь ещё ничего не установлено.

— Но эти следы кому-то всё же принадлежат?

— Разумеется, но почему именно этого «кого-то» нужно обвинять в убийстве?

— Согласен. Знаете, Лера, уже поздно. Для первого дня мы нарыли больше чем достаточно. У меня ведь ещё и другие дела висят. Предлагаю прерваться и начать завтра на свежую голову. Идёт?

— Как угодно. Вы старший.

— Тогда приказываю: по домам, — с улыбкой закончил Буров, сожалея, что не может вот так сразу пригласить малознакомую, но симпатичную девушку куда-нибудь выпить чего-нибудь, потому что уже договорился о встрече с Варей. А с Варей пора было бы закругляться, так как их отношения не прогрессируют, она ждёт предложения, а Буров телится — куда спешить, если сердце ничего не подсказывает, и вообще, зависимость надоела, ещё не женат, а уже что-то должен. А как хорошо бы было закрутить сейчас роман с Лерой, такой трепетной и беззащитной…

* * *

Они вышли на улицу. В конце ноября быстро темнеет и к вечеру воздух становится по-зимнему промозглым. Но, несмотря на сумерки и холод, улицы были полны народу. Как всегда, москвичи куда-то спешили: кто на метро, кто в магазин, кто в театр… а кто с Ваганьковского кладбища домой. Пресня была для Бурова новым районом, и он пока ещё не чувствовал его «душу». Он считал, что у каждого района в Москве есть своя душа, и Пресня ему нравилась. Огорчало лишь соседство ультрасовременного Международного торгового центра и модных ресторанов вперемежку с затрапезными кирпичными домами и допотопной трамвайной линией. Напротив районного следственного отдела раньше времени пылал неон Дома паркетов. «Куда столько паркета для Москвы? — каждый раз думал он, глядя на огромное палаццо магазина. — Деньги, что ли, отмывают?»

Искоса взглянув на спутницу, Буров дал себе слово сейчас не вспоминать о деле «Опушка». Лера говорила, что живёт где-то недалеко от Никитских Ворот. Он взялся проводить её, но по дороге они обменялись всего двумя-тремя фразами. Уверенность в себе и игривость, необходимые мужчине для успешного ухаживания, всё никак не приходили.

У дома Леры Буров предложил:

— Завтра я заберу машину из ремонта… Вы не против, если утром я заскочу за вами по пути на работу, часов эдак в восемь?

— Ну что ж… заскакивайте.

Буров хотел сказать ещё что-то, но Лера уже спешила по направлению к дому, стуча каблуками по дорожке из модной импортной плитки. Его вдруг охватило такое чувство, будто он в чём-то провинился перед этой прямой, легко ранимой, закрытой, но в то же время такой разумной и целеустремлённой девушкой. «Странное существо», — произнёс он про себя и неожиданно подумал, что был бы рад доказать невиновность Рубцова и увидеть счастливую улыбку на суровом лице «стажёрки». Но это казалось ему маловероятным. Сколько было случаев, когда преступник, припёртый к стенке неопровержимыми доказательствами, не видел иного выхода, кроме самоубийства.

Утром, около восьми, Буров уже ждал Леру в машине перед домом девушки, рассеянно слушая энную серию отечественной танцевальной музыки под красноречивым названием «Двигай попой». Он был в штатском, и если бы не очки, то чувствовал бы себя совсем раскованно. Ровно в восемь Лера вышла из дому, села к нему в машину, и под шуршание колёс по асфальту капитан вспомнил скомканный вчерашний вечер.

— Вы имеете что-нибудь против чашечки кофе, для начала?

— Что ж, давайте, для начала!.. — усмехнулась девушка. — От кофе лучше думается. — Краем глаз она наблюдала за капитаном, тайно любуясь его бравым штатским видом. Буров же нервничал при мысли, что, наверно, выглядит ухажёром или ещё хуже — женихом. К чему было стричься, напяливать этот облегающий костюм. И парфюма надо было поменьше лить, дышать нечем в машине.

Кофе им удалось попить в популярной среди московской богемы «Кофемании» на Кудринской площади.

— Ну и как, есть новые мысли о нашем деле? — начала первой Лера.

— В общем-то есть, но предлагаю поговорить об этом в кабинете, — ответил он, помедлив. И не солгал. Подробности дела теперь прочно сидели в его голове и сверлили мозги. Он обратил внимание на то, что, хотя расследование было далеко не закончено, он зачем-то настроил себя не в пользу Рубцова и под этим углом смотрел на все данные, относящиеся к делу. С одной стороны, этот Рубцов с самого начала навлекал на себя подозрения, с другой стороны, Буров чувствовал, что над его мнением довлеют конечные результаты расследования.

В девять часов они вновь уже склонились над диктофоном. Следующим по порядку шёл допрос уборщицы.

Показания Ефросиньи Левшиной

— Товарищ майор, что ж это делается, прямо страсти господни! Не иначе! Чтоб такое случилось у нас! Впервой здесь помирает человек! У соседей, министерство металлургии, старичок преставился, было дело, печенью страдал, а у нас впервой! Вы сами подумайте — срам-то какой! Что до меня, так в комнату эту нога моя больше не ступит ни за что на свете! Ни подметать, ни воду менять. Пусть сестра-хозяйка метёт, если ей охота! Пусть там хоть всё пылью запорошит, а только в комнату, где помер господин Ларичев, не войду! Ладно бы я его не знала… А то ведь… Пусть хоть расчёт дают, а не войду! Пятнадцать лет в этом доме, и вот те на! А господин Ларичев так и маячит перед глазами, успокой его душу грешную, Господи. Милый был дядечка, боязливый, это верно, но душа-человек. А уж аккуратист! Муха у него в окно не залетит! В дрожь его бросало при одной мысли об них. Мухи, говаривал, садятся на всяческую грязь и таскают на лапах своих микробов! Мильон на каждой! Будто у них заботы другой нет, у мух-то! Прости господи! А так человек он был почтительный, приличный… Уж ежели тебе час пробил, так никакой аспирин, никакая химия — ничего не спасёт! Отвечай «готов!» и собирайся на тот свет…

— Не перебей её следователь, Ефросинья Левшина до сих пор, наверно, тараторила бы, — заметил Буров, приостановив запись.

— Вы давно знаете Ларичева?

— Как не знать. Ещё со времён министерства, с той поры и знаю его…

— А точнее?

— Вспомнить бы. Погоди маленько… В 1985 году дело было…

— С того времени вы и работаете на вилле?

— С того самого времени.

— Про историю с простынями знаете?

— Какими ещё простынями? Ах, этими! Господи помилуй, сколько хлопот на нашу голову свалилось с этими тряпками. Игорь Матвеевич тогда ещё контроль у нас проводил…

— Когда?

— Уже три года как. В тысячу целковых встали простынки-то. А кто в них нужду имел, и по сей день неведомо. Сестра-хозяйка, стало быть, уплатила, грешная…

— Ну и как? Держала зло сестра-хозяйка на Ларичева?

— А чего ей зло держать? Хотя бог её знает. Говорила, не держит. И верно, ещё пуще сдружилась с ревизором. Сиживали на крыльце вместе, чаи гоняли, толковали…

— Ларичев часто приезжал к вам?

— А куда ж ему приезжать, как не к нам, горе ты моё? Мадам Ксения, супруга покойного, говорила как-то, что нигде такой чистоты да тишины, кроме как у нас, не найти. Даже в самой разлучшей гостинице. Что ни лето, господин Ларичев до нас приезжал и только здесь проводил свой отпуск. А то, бывало, в субботу или воскресенье нагрянет, поработать, значит, потому как трудолюбивый был человек, не то что другие — с виду для работы прибудут, а сами шатаются по лесу цельный день без толку или с девками в бассейне куролесят, срамота, а господин Ларичев в комнате запирался, к столу только и выходил.

— И в этот раз он приехал работать?

— Именно.

— Не показалось ли вам необычным его поведение или вид?

— Да нет. Такой, как и всегда, явился. Вот только пишущую машинку не прихватил. Раньше, бывало, по субботам всегда привозил. Я его как увижу, сама себе и говорю: «Горе ты моё! Не иначе своё тук-тук-тук опять заведёт». Некоторые жаловались. Мол, приехали для отдыха, а такая музыка им и на службе осточертела. Их слова. Отдых, говорят, есть отдых.

— И как он вам показался без машинки?

— А чего казаться? «Игорь Матвеич, — говорю, — а что, стукать сегодня не будете?» «Нет, — отвечает, — есть другие дела». И приуныл.

— Почему вы думаете, приуныл?

— А потому как сразу видать, ежели человек приуныл.

— Он спросил вас, кто ещё живет в доме?

— Нет, не спрашивал, не как другие, едва успеют чемоданы поставить, а уж расспросы ведут, кто приехал да с кем приехал, с женой ли, а может, ещё с кем… Спросил только, в какой комнате помещается господин Рубцов, и пулей к нему.

— Как? Даже к себе не зашёл?

— Дружки они были. Зашёл он, значит, к нему, побыли там, после вышли и в комнату к господину Ларичеву удалились, где и сидели, покуда я их к обеду не покликала.

— Сколько времени они пробыли в комнате Рубцова?

— Эдак с полчаса.

— Вы заметили что-нибудь необычное?

— Когда это?

— Когда они вышли из комнаты Рубцова?

— Нет, ничегошеньки…

— Они не показались вам рассерженными, поссорившимися?

— Нет, а чего им сердиться? Дружки ведь были, никогда не ссорились.

— Вспомните получше, Ефросинья Петровна, это очень важно. Скажите точно, как они выглядели, когда выходили от Рубцова?

— Вышли они, значит, и как есть в комнату к господину Ларичеву направились. Он ещё, бедолага, по́ртфель под мышкой держал, чёрный такой, и бумаги все наружу, без бумаг-то он ни часу не мог обойтись.

— То есть как бумаги наружу?

— Да вот так… по́ртфель нараспашку — бумаги торчат. Почитай лет десять он с этим самым портфелем всё ходил. Уж я-то его знаю как облупленного.

— Что ещё было в портфеле?

— А почём мне знать? Пижама, ложки-вилки свои, стакан… То да сё… После еды давал мне их кипятком ополоснуть, а в остальном человек он был приличный…

— Что они делали в комнате Ларичева?

— Господи помилуй, вы что же это, никак в голову взяли, что я под дверями подсматриваю? Я, которая…

— И всё же, может быть, вы что-то заметили, когда открыли дверь, чтобы позвать их на обед?

— А я и не открывала, кто сказал, что я открывала? Кликнула через дверь: пожалуйте к столу! И ушла.

— А после этого вы их видели?

— Как пообедали они, так опять к господину Ларичеву в комнату удалились. Только к ужину и вышли. А тогда-то вот, да, кажись, и вправду сердитые оба были или расстроенные чем. К еде не притронулись. Повар ещё мяса нажарил с подливой, а ещё запеканку рисовую подавали. Любил её раньше господин Ларичев, а в тот вечер даже не притронулся.

— После ужина они продолжали совещаться?

— Ну да, опять у господина Ларичева в комнате.

— И как долго сидели?

— Точно не припомню, во сколько вышли, вроде и не выходили вовсе — так всю ночь и просидели. Я к себе ушла, домишко-то мой во дворе.

— А утром что вы делали?

— А чего мне делать, грехи мои тяжкие! То, что всю свою жизнь делала, — в пять встала курям корм задать, а после за хлебом да молоком в ларёк подалась, там в шесть открывают. А когда уходила, свет-то ещё горел у Ларичева, а господин Рубцов у окна стоял. Возвернулась — и на тебе! — доктора, милиция и господин Ларичев — покойник.

— Постойте-ка. Вы сказали, что видели утром гражданина Рубцова в комнате у Ларичева?

— Мои слова. Так оно и было. Видела его, как вас вижу. Окно этой комнаты прямо на тропку выходит, по которой я на улицу следую.

— Попытайтесь хорошенько вспомнить. Как вы всё видели, что они делали?

— Чего делали, говорите? Так вот: господин Рубцов стоял посередь комнаты, руки протягивал, как в театре, вот так! И стоял как столб.

— А Ларичев?

— Этот ничего не делал, потому как я его не видела. Не видно его было в окно-то. Может, на стуле сидел, а может, лежал. А вот господина Рубцова видела…

— А когда приехала Вера Прохина, вы видели?

— Как не видеть её, кралю? Я ж ей чемодан ещё подсобила в комнату занести. Только быстро она умчалась. С экскурсией, — отдыхать, это у них так называется. По молодому делу.

— Спасибо вам. Возможно, придётся вас ещё побеспокоить.

— Что ж мы, не люди? Должны помочь друг дружке, как добрые христьяне…

* * *

Этим показания уборщицы исчерпывались, и Бурову прямо загорелось поприсутствовать при допросе, понаблюдать за реакцией этой женщины, за непосредственностью, с которой та отвечала. В показаниях Левшиной содержались некоторые новые детали. Прежде всего, свидетельство о том, что ранним утром, между пятью и шестью, Рубцов находился в комнате у Ларичева. А поскольку, как показало вскрытие, смерть наступила между 24 и 3 часами ночи, получалось, что в то время, когда Рубцов находился у Ларичева, тот был уже мёртв. Лера напряжённо следила за ходом мыслей допрашивающего следователя, понимая, что кольцо всё больше сужается вокруг её отца. Ей стоило большого труда продолжить как ни в чём не бывало:

— Итак, вопрос первый: какое такое дело было у Ларичева к Рубцову? Второй: почему Рубцов скрыл, что утром наведывался к Ларичеву? Третий: был ли Ларичев уже мёртв в это время? Если верить заключению врача, то был.

Буров внимательно посмотрел на напарницу. В нём всё больше крепло чувство более чем глубокой симпатии к этой девушке, которая столько времени бьётся со всеми вокруг, пытаясь отстоять невиновность своего покойного отчима. Как не оценить её искреннее стремление быть объективной, беспристрастной. Ей, видимо, стоило немалых усилий казаться спокойной, выслушивая вопросы, фатальные для Рубцова. Буров сразу уловил новую ниточку, которую нащупывал следователь, — ту, что была связана с прежней ревизией, проводившейся Ларичевым в подведомственном пансионате. Чувствовалось, правда, что вопросы на эту тему следователь задавал больше по долгу службы. Наверно, хотел с самого начала прояснить и отмести эту версию — не убивают же человека за то, что пару лет назад он обнаружил недостачу на смехотворную сумму в тысячу рублей, простынки какие-то. А вот с ревизией на фирме «Донатор» пока ещё ничего не было ясно.

— Ну что, товарищ начальник, есть ещё вопросы? — ироничный голос девушки слегка оживился.

— Нет, товарищ помощник, — в тон ей ответил Буров. — Вот вам следующая запись, слушайте…

Допрос Ларисы Жаркович

— Умоляю вас, ради бога, не впутывайте нас в эту историю. Мы с мужем ничего не знаем, никак не связаны ни с кем из этих людей, абсолютно ни с кем. Нас не интересует чужая жизнь, а преступления приводят в ужас. В конце концов, мы приехали на своей машине, чтобы отдыхать, бродить по лесу, а не тратить своё свободное время попусту из-за того, что кто-то умер.

— Во-первых, впутывать вас никто не собирается, если вы сами не впутались…

— Да бросьте, знаю я милицию! Если бы всё чисто было, то вы бы и расследование не проводили. А раз начали, значит, есть подозрения, что тут пахнет убийством. Мы совершенно к этому непричастны. Ни муж, ни я!

— У нас никаких и нет подозрений на ваш счёт. Мы хотим лишь точно выяснить обстоятельства, при которых умер гражданин Ларичев Игорь Матвеевич.

— Вот и я говорю, не впутывайте нас. Мы его близко даже не знали. «Здрасте-здрасте» обменивались. Не больше. Он всё время был с Рубцовым. Можете к нему и обращаться. Мой муж хоть и замдиректора фирмы, но тесных отношений не имел ни с одним из этих… стариков. По кабакам не шляется, по бабам тоже. Ещё меньше по друзьям-приятелям. Нет у нас нужды в таких приятелях. Чего там объяснять, храни Господь… сами знаете…

— Прошу вас прекратить разговаривать в таком тоне, я вас не для дискуссии пригласил, а намерен задать вам несколько вопросов.

— Но мы…

— Говорить вам придётся сейчас только за себя. Ваш муж пока ожидает в холле.

— Но мы с мужем…

— Ваше имя?

— Лариса Жаркович.

— Год рождения?

— Это не важно… Мне 36.

— Место работы?

— Домохозяйка.

— Сколько раз вы видели Ларичева с момента вашего приезда сюда?

— Вообще не видела.

— Не забывайте — за ложные показания вы несёте ответственность перед законом.

— То есть… видела его за обедом. И за ужином. Нас кормят всех за одним столом, поэтому и видела. Как и всех других. Может быть, мне вовсе не нравится сидеть за одним столом с малознакомыми. А теперь вот что получается… допытывают как последнюю…

— Вы видели, как Рубцов входил к комнату к Ларичеву?

— Нет.

— А утром вы его, случайно, не встретили?

— Нет.

— Где вы познакомились с Ларичевым? Здесь, в пансионате?

— Не помню.

— Когда вы видели Ларичева в последний раз?

— Не помню.

— Вы могли бы ответить — «за ужином».

— Нет! Я не желаю ничего отвечать! Я ни при чём! Задавайте вопросы Рубцову, он с ним имел дела! Или сестре-хозяйке, потому что все знают про эту историю с простынями. Или эту из финотдела допрашивайте, а не меня.

— А почему её?

— Потому что не будь она связана с этим Ларичевым, то ей, по идее, в пансионате нечего было бы делать в эту пору.

— Прошу вас хорошенько продумать своё отношение к следствию, а для этого пройдите в холл и посидите там, поостыньте, соберитесь с мыслями. И когда вам покажется, что вы в состоянии отвечать спокойно, тогда, пожалуйста, и приходите.

— Следователь вышел из себя, — отметил вслух Буров. — И немудрено. Постойте-ка, сейчас опишу вам эту дамочку. Значит, так: волосы крашеные, под седину, накладные ресницы, на губах мокрая помада, лет сорок, а не тридцать шесть, начинает расплываться, голос истерический. Подходит?

Но Лера, казалось, не слушала его. Буров быстро перебрал в памяти всё сказанное Ларисой Жаркович. Ничего полезного для дела. И смотри-ка ты, всего по нескольким фразам можно составить представление о человеке. Чем больше он о ней задумывался, тем больше проникался неприязнью следователя к этой даме.

— Вам не бросилась в глаза одна деталь? — прервала его размышления девушка. — Что следователь концентрирует вопросы вокруг моего отца?

— Вполне возможно, хотя я в этом и не убеждён.

— А я считаю, что с его стороны это предвзятость.

— Не вижу почему.

— Разве у нас есть основания именно Рубцова ставить под знак вопроса? — пылко произнесла девушка.

— Такое же, как и в отношении любого другого.

— А может быть, в отношении моего отца чуточку побольше? — съязвила Лера.

— Следователю не запретишь прислушиваться к своей интуиции.

— Даже когда эта интуиция мешает ему быть объективным?

— Пока что его не в чем упрекнуть.

— Да, но разве не ясно, что все вопросы у него имеют одну конкретную цель, одну идею.

— У нас нет некоторых данных, которые имел в распоряжении следователь: описание комнаты, позиция мёртвого, окружающие предметы. Всё это может о многом рассказать. Перед нами же ребус с ограниченным числом подробностей…

— Следователь сразу повёл дело так, как если бы речь наверняка шла об убийстве.

— Здесь вы не правы. — Буров взял под защиту своего коллегу. — Объяснения Рубцова на этот счёт весьма неудовлетворительны. Сама обстановка, как и поведение вашего отчима, возможно, наталкивали следователя на определённые домыслы. Вот вы побывали тогда на вилле?

— Да… меня срочно вызвали туда… Допрашивали…

— Вы могли бы её описать?

— Да… в общем-то… Двухэтажный особняк, от развилки возле станции — направо, в конец посёлка, где домов становится меньше, ближе к лесу. Окружён железной оградой и садом. Если смотреть с фасада — в нём два этажа, а с тыльной стороны — три, потому что дом стоит на пригорке. На первом этаже — большой холл, куда выходят двери четырёх комнат, длинный коридор с подсобными помещениями. Из холла на верхний этаж ведёт лестница резного орехового дерева — там остальные шесть комнат. В подвальном помещении — столовая, она же трапезная, спортзал и так называемая водолечебница, точнее, баня-сауна с бассейном. Оба здания смотрят окнами в лес. Во дворе — домик, где обитает уборщица, там же хранится бельё, посуда, бытовая химия, хозтовары… Вот, собственно, и всё…

— Каково расположение комнаты Ларичева по отношению к комнате Рубцова?

— Мой отец снимал комнату как раз под комнатой Ларичева. Обе комнаты выходят окнами в сад, ведущий к реке. Прямо у дома растут три большие ели… но не вижу связи… Никаких выстрелов не было, чтобы можно было проследить траекторию полёта пули, никто не влезал в окно, на стволах елей ничего подозрительного не обнаружено…

— Давайте-ка взглянем на снимки с места происшествия. — Буров вытащил несколько фотографий: общий вид комнаты, труп Ларичева на кровати, Ларичев крупным планом, детали комнаты — окно, подоконник, стол, стулья, шкаф. Всюду идеальный порядок. Ничто не привлекало к себе особого внимания. Что же такое увидел здесь следователь, заставившее его пойти за нитью, которая вела к Рубцову?

— Может быть, последующие вопросы покажут, что именно обратило на себя внимание следователя? — сказала Лера, когда Буров поделился с ней своим недоумением. — И потом, я бы попила чаю…

— Будет сделано, — откликнулся капитан, втыкая в розетку вилку корейского чайника-нагревателя с кипячёной водой и не переставая говорить: — Всё равно наша информация останется однобокой… Но вот следователя мне так и не в чем упрекнуть… Не вижу… Да, скажите-ка, а супругов Жаркович вы знаете?

— Да. Я встречалась с ними тогда…

— Как они выглядели?

— Как вам сказать… Она — внешне с вашим описанием совсем не совпадает — жгучая, яркая брюнетка, миловидная, полная жизни, но характер — точно такой, какой она показала в беседе со следователем… Муж — мужчина лет сорока, высокий, плотный, почти атлет, добродушное, овальное лицо, вечная улыбка на губах, адресованная не встречным… а, как бы это сказать, самому себе, понимаете?

Бурова рассмешило это замечание.

— Да, да, — настаивала та. — Его добродушная и довольная улыбка адресована лично его персоне…

В этот момент щёлкнул нагреватель, и Буров, доливая заварочный чайник, уже включал диктофон.

Допрос Аркадия Жарковича

— Что вы сделали с моей женой, товарищ майор? Похоже, она немного перенервничала, да? Хо-хо! Вышла от вас — просто комок нервов. Ха-ха! Ужасно не любит, когда её впутывают в подобные истории. В книжках — другое дело. Детективные романы обожает! Держит в изголовье целую пачку. Надеюсь, её поведение не было… как бы это сказать… В целом это порядочная женщина… если абстрагироваться от её пагубной страсти к автомобилевождению… И чего их всех автомобили с ума сводят, понятия не имею. Может, из любви и уважения к современной технике, хо-хо!

— Всё это к следствию отношения не имеет, господин Жаркович. Это ваши личные дела. Мы же вас вызвали, как вы догадываетесь, совсем для другого.

— Да-да… конечно… о чём речь…

— Разрешите задать вам несколько вопросов?

— Я в вашем распоряжении, хотя известно нам очень немного…

— Кому это «нам»?

— Нам… с женой…

— Так вы и за неё отвечаете?

— То есть… нет… я за себя… Хорошенькое дело, ничего не скажешь! Вы меня поймали, хотя я сам юрист по образованию! Ха-ха! Конечно же, я говорю только от своего имени. Естественно, и Рубцов, и Ларичев мне знакомы, но не более.

— Почему вы упомянули о Рубцове?

— Так я думал, это он вас интересует.

— По-вашему, он должен как-то особо нас интересовать?

— Но он ведь уже имел дело с вашей конторой… то есть следственными органами…

— Выражайтесь яснее, пожалуйста.

— Пожалуйста! В подобных случаях рецидивист для вас — просто находка!

— У вас есть конкретные обвинения против Рубцова со времени его выхода из тюрьмы?

— Нет… этого я не могу сказать, но тому, кто ошибся однажды, не трудно опять сбиться с пути.

— Подобные воззрения опасны, когда на карту поставлена свобода или жизнь человека.

— Да, но…

— Прошу вас отвечать только на вопросы, которые задаю я. Когда вы в последний раз видели Ларичева?

— За ужином.

— Он пришёл один?

— Нет, с Рубцовым.

— После этого вы его видели ещё?

— Нет, они с Ларичевым заперлись в комнате и работали.

— Вы сказали «работали»?

— Да, именно.

— Над чем работали?

— Не знаю. Спросите лучше у Рубцова.

— Тогда почему же вы утверждаете, что они работали? А может, разгадывали кроссворды, играли в карты, в шахматы, в кости или просто разговаривали?..

— Признаюсь, я не точно выразился. Как юрист, я понимаю, что значит точность в выражениях, извините. Но я не могу вообразить себе, чтобы играть в шахматы можно было десять часов кряду.

— И над чем же они работали, по-вашему?

— Думаю, над чем-то, связанным с ревизией, проводимой в нашей фирме. Может, Ларичев приехал посоветоваться с Рубцовым по каким-нибудь трудным вопросам.

— Вы юрист, говорите?

— Да, юрист.

— В таком случае прошу вас быть как можно объективнее и отвечать предельно точно.

— Постараюсь.

— Когда началась ревизия?

— Несколько дней назад.

— До ухода Рубцова в отпуск?

— А?! Вот почему вы спрашиваете… Ну, через два дня после ухода. Значит, вы всё-таки Рубцовым интересуетесь? Я же вам сказал, что этот на всё способен. Замкнутый тип. А его отсидка…

— Как выяснилось, это была судебная ошибка.

— Ошибка! Хо-хо! Дыма без огня не бывает!

— Он свободный гражданин, с такими же правами…

— Ничего себе! Бывший заключённый имеет равные права со мной! Ха-ха! Со мной — человеком, который никогда никаких дел с… органами не имел и вообще знает о суде понаслышке.

— А я вам повторяю, что вы не вправе подменять правосудие страны своим собственным и превращать отбытое наказание в пожизненное.

— Не знаю, во что я его превращаю, но только Рубцов не может иметь одинаковые права со мной, честным, незапятнанным гражданином! Я вправе рассчитывать на большее доверие, большее…

— Минуточку!

— В чём дело?

— Я хочу поблагодарить вас за оказанное содействие и сказать, что вы свободны.

— То есть как?

— К сожалению, я вынужден повторить то, что сказал вашей жене: поразмыслите ещё и тогда приходите, поговорим. Большего я ждал от вас…

* * *

— Ну вот! Показания Жарковича тоже не принесли ничего особо нового. Единственное, что можно почерпнуть из его самовлюблённой болтовни, — это что на фирме «Донатор» после отъезда Рубцова началась ревизия. Вопрос: не связан ли приезд Ларичева в пансионат с этой ревизией? Вопрос законный, независимо от того, какое это имеет отношение к Рубцову.

Лера пометила что-то в блокноте. Буров продолжил:

— Но тогда вот ещё что нужно выяснить: зачем ревизору понадобился Рубцов? Может, была обнаружена недостача и Ларичев приехал поставить его об этом в известность?

Он задумчиво посмотрел на девушку. Та, словно пытаясь угадать его мысли, произнесла:

— Ну почему обязательно должен быть виновный? И почему опять вопросы вокруг Рубцова?

— Это единственное лицо, близкое к Ларичеву, — неуверенно произнёс Буров. — И потом, существует какая-то общность профессиональных интересов. Вскрытая недостача наверняка могла интересовать бухгалтера Рубцова, в качестве консультанта он мог помочь советом или… Чего бы это вам ни стоило, нужно признать, что покамест для следователя — это единственная ниточка, за которую можно ухватиться.

— Так, наверное, думал и следователь, о чём свидетельствует его запрос в главк, которому подчиняется «Донатор».

— Ну и что в этом странного? Я бы действовал точно так же…

Глаза девушки метнули молнии, но Буров уже нажимал кнопку следующей записи.

— А вот и наша барышня Вера Прохина!

— Она появилась в пансионате в субботу, примерно к полудню, — сказала Лера, — я уже находилась там в это время.

— И как же она себя вела? — поинтересовался Буров. — Волновалась?

— Волновалась — это не то слово. Была как в воду опущенная. Места себе не находила, плакала, руки дрожали… В общем… выглядела совершенно убитой.

— Чем вы это объясняли?

— Тем, что она приехала в пансионат без разрешения, отпуска ей никто не давал. Боялась скандала…

Показания Веры Прохиной

— Когда вы прибыли в пансионат?

— В пятницу, поездом в одиннадцать тридцать.

— У вас отгул, отпуск?

— Нет… Я отпросилась… на работе…

— Вам дали путёвку в «Опушку»?

— Да, я очень просила… мне дали на два дня… Потому что пансионат пустует в это время… Я хотела провести здесь выходные.

— Вы приехали вместе с Ларичевым?

— Каким Ларичевым? Что вы?

— Как с каким? С ревизором!

— Ах да. Мы ехали вместе… то есть… не совсем вместе… когда я сошла с поезда, то встретила его на перроне…

— А в поезде вы его разве не встречали?

— Нет… в поезде нет…

— Вы приехали и сразу куда-то исчезли?

— Да… я отправилась с приятелями на излучину реки, на катере…

— С кем это?

— С приятелями… В общем-то я их даже толком не знаю, познакомились в поезде… Знаете, как это бывает на отдыхе…

— Когда вы добрались до излучины?

— К часу дня…

— А где вы заночевали?

— Где ночевала? Да там же… на реке… на турбазе…

— На турбазе или нет?

— Ну конечно, на турбазе… Не понимаю вашего вопроса.

— Когда вы узнали о смерти Ларичева?

— Полчаса назад, когда вернулась в пансионат… это ужасно… так внезапно умереть…

— Вы хорошо его знали?

— Кто не знает Ларичева в главке? Его все любили, хотя никто не хотел бы иметь с ним дела.

— Почему?

— Я хочу сказать, по службе… Он был очень строг во время проверок… и придирчив. Но справедлив.

— Вы сказали, что встретились с ним на перроне. По дороге в пансионат вы о чём-нибудь беседовали?

— Да нет… ни о чём… Он был чем-то озабочен…

— Вы работаете в финансовом отделе. Вам известно что-нибудь о ходе ревизии, которую проводил в эти дни Ларичев?

— Ну так… в общих чертах. Во всяком случае, все очень взбудоражены.

— Вам приходилось смотреть какие-либо документы в этой связи?

— Нет… этим занималась секретарша директора… Меня просили только дать кое-какие документы из папки Рубцова. Больше я ничего не знаю.

— Какие документы?

— Я их хорошенько даже не посмотрела. Полистала, и только. Мне назвали номер дела.

— Подумайте немного. Значит, у вас попросили какую-то папку?

— Да.

— И что было в ней?

— Не знаю.

— Но ведь на папках бывают надписи, если я не ошибаюсь…

— Вы знаете… мы пользуемся номерами… Дело номер 5, 12 и т. д.

— Вспомните, какой это был номер.

— Это был… номер сто один. Помню, потому что у меня такой же номер квартиры. …Документы, подготовленные Рубцовым. Это точно. А какие именно — понятия не имею. Не вчитывалась.

— А чего-нибудь более конкретного вы не слышали в связи с этой ревизией?

— Нет… Я же вам сказала, что все волновались… А большего даже Зоя не знала.

— Кто такая Зоя?

— Зоя Прыгина, секретарша директора. Она знает всё. Мы её расспрашивали. Она заявила, что не может нам сказать. Это неправда. Просто не знала ничего. Ларичев и директор держали в секрете цель ревизии.

— Спасибо. Вы нам ещё понадобитесь, а если что-то вспомните — загляните к нам. Не сочтите за труд.

— Не нравится мне эта Вера Прохина! — воскликнул Буров. — Путается, запинается, думает над ответами…

— Чего же вы хотите! Человек возвращается с экскурсии и попадает прямо на допрос! Думаю, особой радости она от этого не испытала.

— Да… может, вы и правы… Хотя… Посмотрите, вот её билет на поезд, — подшит к делу. Зачем им понадобился её билет? Вопросов с ним вроде бы нет. Постой-постой… был ещё билет, найденный в вещах Ларичева. — Буров порылся в бумагах и действительно нашёл лист бумаги с приколотым к нему билетом. Оба билета были в четвёртый вагон, место 26 и 30. Оба билета были не на электричку, а на пассажирский поезд Москва — Смоленск.

Капитан порылся в справочнике, снял трубку и набрал номер кассы Белорусского вокзала.

— Извините, пожалуйста, 26-е и 30-е места находятся в одном купе?

— Зависит от вагона.

— Четвёртый.

— Да… в одном.

Буров повесил трубку.

— Значит, Вера Прохина солгала. Поскольку в этот промежуток времени электрички редки, билеты взяты на ближайший уходящий поезд дальнего следования, который останавливается на станции Лесные Дали. Торопились уехать.

— Совсем не обязательно, — возразила Лера. — До нашей станции всего час езды, в таких случаях рассадка свободная, нет необходимости занимать места, указанные в билете. Предположим, место рядом с Ларичевым кто-то занял и Вера пошла в другое купе… Там, по её рассказам, и познакомилась с группой отдыхающих.

Буров сложил губы трубочкой и вынул из папки новый документ.

Донесение старшины райотделения милиции Николая Ченцова

«Настоящим докладываю, что, согласно проведённому на излучине реки Ворскла расследованию, запрашиваемая Вера Прохина вечером с субботы на воскресенье на турбазе не находилась. Заведующий турбазой, гр. Полуванов, утверждает, что у него провели ночь десять человек по путёвкам турбюро. Среди них фамилия Прохиной не значится. В ответ на представленное описание вышеназванной гражданки заведующий ответил, что таковая на турбазе не появлялась. Старшина Н. Ченцов»

— Совсем запуталась Верунчик, — протянул Буров. — Опять наврала.

— Вы думаете, она имеет какое-то отношение к смерти Ларичева?

— В любом случае ведёт она себя по меньшей мере странно.

— Может, она всё-таки была на турбазе, но не сообщила своего имени… Вы понимаете, что я хочу сказать… может, она была с мужчиной… кто знает?..

— Как бы то ни было, вопрос остаётся.

— Итак… — начала Лера. — Прохина ехала по крайней мере в одном вагоне с Ларичевым? Если так, то почему солгала? Вопрос второй: была ли она на турбазе? Если верить донесению старшины, а я не вижу, почему мы не должны ему верить, то барышня что-то скрывает. Поехали дальше.

В допросе Веры Прохиной был ещё пункт, который привлёк внимание Бурова. Он перемотал плёнку, нашёл нужное место:

«— Вы приехали вместе с Ларичевым?

— С каким Ларичевым? Что вы?

— Как с каким? С ревизором!

— Ах да… Мы ехали вместе… то есть… не совсем вместе… Когда я сошла с поезда, то встретила его на перроне…»

Лера смотрела вопросительно.

— Здесь два момента. Первый: на вопрос «Какой Ларичев?» она спешит ответить отрицательно. Ларичева она безусловно знает, вместе работают в главке, она приезжает с ним в пансионат, возвращается с экскурсии и узнаёт о его смерти, её допрашивают по этому поводу, а она вопрошает: «Какой Ларичев?» Второй момент касается её заявления насчёт вагона, даже если бы не существовали билеты, по ответам чувствуется, что она лжёт.

— Согласна… здесь что-то не так.

— Вернёмся к этому позже, — предложил Буров и привычным жестом включил диктофон.

Второй допрос П.С. Рубцова

— Прошу извинить, что мы вас опять побеспокоили. Павел Сергеевич, мне хотелось бы, чтобы вы ответили на несколько вопросов. Думаю, вы единственный, кто в состоянии мне помочь.

— Вы так считаете?

— Вы что-то обсуждали с Ларичевым с момента его появления в пансионате?

— Да… обсуждали.

— Что именно?

— Разное.

— Конкретнее. Вы не помните?

— Я не предполагал, что меня будут об этом спрашивать.

— Он сообщил вам о ревизии, проводимой в главке?

— Нет.

— Ничего не говорил о трудностях, с которыми ему пришлось столкнуться в этой связи?

— Я же вам сказал: нет!

— Позвольте сделать одно замечание?

— Вы не нуждаетесь в моём разрешении.

— Если кто-то допустил ошибку в отношении вас, то, мне кажется, вы повторяете ту же ошибку. Зачем идти к нам с предвзятым мнением?

— У вас ещё есть вопросы?

— Вы не хотите, чтобы мы поняли друг друга? Жаль… А вопросы у меня есть. Сколько времени вы провели в обществе Ларичева?

— Полагаю, вам уже стало известно, что я был у него до поздней ночи.

— В котором часу утром вы вышли от него?

— Я вышел не утром, а ночью. Утром я пошёл туда уже с сестрой-хозяйкой.

— Это точно?

— Точно.

— Вы знали, что у него больное сердце?

— Знал. Я вам, собственно, об этом и сказал. Мне известно и про гекардин. Знаю также, что по этой причине любая доза ксенородона для него была бы летальна… Так и случилось… впрочем.

— Должен вам сказать, что ваши ответы оставляют желать лучшего. Вот вы, например, ничего не сказали про морфий. Употреблял его Ларичев или нет.

— Не сказал, потому что не знаю… И потом, я должен как-то защищаться…

— Просьба учесть, что никакой параллели между данным случаем и тем другим прискорбным происшествием в вашей жизни я не провожу.

— Сам факт, что вы об этом упоминаете, доказывает обратное.

— Может быть, в вашу пользу.

— Тогда бы вы не спрашивали меня о ревизии и тем более о морфии.

— Пора забыть о несчастье, которое случилось с вами.

— Окружающие стараются напоминать мне об этом постоянно новыми подозрениями, новыми обвинениями, а подчас даже чрезмерным участием.

— Вы уверены, что не заблуждаетесь, именно так истолковывая это участие?

— Очень может быть… об этом можно только пожалеть.

— И последняя просьба. Загляните-ка в портфель Ларичева. Может быть, там чего-то, на ваш взгляд, недостает?

— Не думаю, что смогу ответить на этот вопрос.

— И всё же попробуйте.

— Мне кажется, всё на месте… Хотя… впрочем, не знаю…

— Спасибо. Я бы посоветовал вам больше доверять следствию.

— Не думаю, что оно нуждается в моём доверии.

* * *

Лера сердито нахмурилась, глаза сузились.

— Я знаю, вас начало бесить поведение моего отца. Может быть, даже захотелось больше не слушать эти записи, выбросить все эти бумажки, разорвать их и убежать подальше от такого человека, — пусть, мол, пеняет на себя! Или мораль ему прочитать!

— Ну, это вы перегнули… Лера, — медленно, с расстановкой произнёс Буров, пытаясь её успокоить. — Конечно, поведение Рубцова не может вызвать у меня восхищения… но то, что вы предложили, это не наш метод. Терпение и ещё раз терпение.

— Он держал себя ужасно, — продолжала Лера. — Он был просто снедаем своим комплексом, но это не оправдание. Его можно сравнить только с человеком, который вот-вот утонет, ему бросают спасательный круг, а он предпочитает погибнуть из абсурдного и смехотворного опасения, что к этому кругу прикреплён свинец!

Буров тоже согласился в душе, что недоверие Рубцова переходило черту разумного, слишком владело всем его существом. Может быть, следователю стоило как раз проявить большую жёсткость, выложить все факты, говорящие против него, и тем самым заставить Рубцова активно защищаться. Может, и вправду «чрезмерное участие», о котором тот говорил, возмущало его больше, чем открытая враждебность или недоверие. Во всяком случае, на фоне дружелюбного тона следователя Рубцов выглядел упрямым и заносчивым. Кроме раздражения, его поведение ничего не могло вызвать.

Некоторое время они молчали. Бурову казалось, что он понимает душевное состояние девушки. «До чего же она симпатичная, когда злится».

— Было бы интересно поприсутствовать на этом допросе, — сказал он, понизив тон до задушевного, — увидеть воочию мимику, жесты, прислушаться к скрытым интонациям, к дыханию людей — всё это может о многом рассказать.

Ухватившись за эту идею, Буров, не сходя с места, позвонил в архив и, кратко объяснив, в чём дело, воодушевлённый, полетел к начальнику архивного отдела.

На этом месте уже пятнадцать лет сидел вечно занятый, ворчливый, но всегда готовый помочь майор Жостов, всех посетителей встречавший укорами и выговорами. Для любого оперсотрудника этот ветеран сыска с его поразительной памятью был просто незаменимым помощником. Бурова он тоже встретил своим обычным ворчанием:

— До сих пор только тебя мне для ровного счёта не хватало, и вот, пожалуйста, припожаловал! Слыхал, слыхал я, как же, дали тебе в пыли повозиться, я тогда же и сказал себе: «Вот ещё один клиент, который пока что тебя обходил стороной». Вы мои мозги пользуете как электронно-счётную машину. «Опушка», говоришь… Делать мне больше нечего, как хранить всю эту муть, можно подумать, тут редкий концерт Петра Лещенко записан. Какой-то старикан умер то ли от морфия, то ли от лекарства в пансионате, другой — повесился, чтобы его не арестовали. Так, кажется? На вот, получай свою «Опушку», и чтоб я тебя здесь в течение квартала не видел! Придержи благодарности для другого случая. Сейчас запоёшь про «идеальный порядок, который у вас здесь царит» или станешь расписывать мою проницательность. Угадал? Сто раз на дню одно и то же слышу. Привет и наилучшие пожелания! Ладно, ладно, договорились!

Буров, обрадованный, с видеокассетой в руке, подталкиваемый любопытством, в три прыжка преодолел лестницу. Лере тоже не терпелось поскорее услышать запись. Они торопливо поставили кассету и включили видеомагнитофон. Удача! Плёнка сохранила ту часть допроса, которая особенно интересовала Бурова.

У Рубцова был мягкий баритон, слова он произносил медленно и даже когда отбивался, то не повышал голоса. Недоверие, сквозившее в его словах, на слух воспринималось ещё более отчётливо. Особое внимание Буров обратил на две реплики, точнее, на то, как они были произнесены. Одна из них касалась морфия. Не заметно было, чтобы Рубцова удивил этот вопрос. Он отвечал без запинки, решительно, с оттенком горькой иронии. Да, мол, знаю, что ксенородон — препарат для морфиевой блокады, а вот принимал ли Ларичев морфий — не знаю. Не похоже на него. В ответе на вопрос о ревизии Буров уловил поспешность, плохо скрываемое беспокойство. Интересным было и то место, где Рубцов, с недовольным лицом, поправлял следователя, который, формулируя вопрос, использовал показания уборщицы о том, что около шести часов утра она видела бухгалтера в окне комнаты Ларичева. Дважды просмотрев это место, Буров остановил кассету.

— Ну вот… — прошептала Лера под впечатлением голоса своего отчима. — Ясно видно, что вопросы начинают досаждать ему, я бы сказала, он чувствует себя загнанным. Конечно, здесь не только боязнь быть обвинённым, — он что-то скрывает.

— Он ждал этих вопросов.

— Он ждал, что его обвинят, — поправила девушка.

— Нет, именно вопросов. Вспомните, когда сестра-хозяйка вошла в комнату к Рубцову, чтобы сообщить ему о смерти приятеля, то застала его одетым, бодрствующим, встревоженным…

— Что вы хотите сказать? — забеспокоилась Лера.

— Не говорит ли это о том, что Рубцов уже знал о смерти Ларичева? И ждал с минуты на минуту стука в дверь?

— Согласна… — невольно признала Лера. — Если заявление сестры-хозяйки соответствует действительности, как и показания о том, что отец находился в комнате Ларичева ранним утром, то он, конечно, знал, что Ларичев умер. Но сам по себе этот факт ещё ни в чём его не уличает.

— Да, в убийстве не уличает, — уточнил Буров, — а в недобросовестности — вполне. А также во лжи и в даче ложных показаний. Ваш отчим солгал, сказав, что не был утром в комнате Ларичева, солгал, видимо, и когда якобы не знал, чего недостает в портфеле бухгалтера, а ещё он лгал, утверждая, будто они не говорили о ревизии в главке. Просто немыслимо, чтобы два друга, коллеги, и не затронули хотя бы мимоходом такой важный вопрос. Они же столько времени провели вместе, и что же? Рубцов не спросил хотя бы, как идут дела? Короче — упорство, с которым ваш отчим отказывается отвечать по существу даже на такой невинный вопрос, доказывает, что он многое скрывает. Пометьте себе, — продолжал Буров сухо, служебным тоном, пытаясь заставить этим Леру думать более объективно. — Первое: почему Рубцов скрывает предмет своего разговора с Ларичевым? Второе: что заставляет его держать в тайне свой утренний визит в комнату друга?

— Но он же ясно сказал, что хочет обезопасить себя! — с жаром воскликнула девушка.

— Обезопасить себя от чего? Или от кого? У следователя нет в руках конкретных вещественных доказательств, чтобы обвинить его, да он ни в чём и не обвиняет Рубцова. Следователь располагает только набором отдельных фактов. Видимо, Рубцов знает больше, чем говорит, и боится, что рано или поздно всё выйдет наружу. Иначе как можно объяснить, почему он так неистово отвергает протягиваемую ему руку помощи и не отвечает на самые элементарные вопросы?

— Так может поступать невиновный человек, охваченный паникой.

— Или, наоборот, виновный, который, чтобы не запутаться окончательно, отвечает только отрицательно, — развил Буров громкое заявление Леры.

Поморщившись, девушка занесла вопросы в блокнот, повторив их вслух тоном, полным иронии, и ушла, а Буров, отодвинув видик, повернулся к диктофону и снова нажал кнопку. Следующей была запись показаний жены Ларичева.

Допрос Ксении Ларичевой

— Я попросил бы вас в интересах следствия ответить, если сможете, на несколько вопросов. Понимаю, что должен был бы дать вам время успокоиться, прийти в себя после такого тяжёлого удара, но, к сожалению, некоторые детали требуют немедленного уточнения.

— Я готова ответить на ваши вопросы… В общем… я ожидала, что меня вызовут.

— Скажите, пожалуйста, накануне отъезда ваш муж не сообщил вам цель своей поездки в пансионат?

— Погода была отвратительная, и я спросила, нельзя ли отложить поездку, а он мне ответил, что должен решить один важный вопрос.

— Он не сообщил вам, не связан ли этот вопрос с проводимой в главке ревизией?

— Да, речь шла об этом.

— А о чём именно, не знаете?

— Он не уточнил, хотя я специально спрашивала. Но я видела, что он чем-то озабочен.

— Почему вы так решили?

— С тех пор как началась эта ревизия, он совсем покоя лишился. На мои расспросы отвечал, что у них там не всё в порядке.

— Вы держите в доме морфий?

Возникла пауза.

— …Так вот, значит, от чего он умер!

Буров остановил плёнку. Этот момент показался ему чрезвычайно важным. Он весь напрягся, словно сам вёл допрос. Чутьё подсказывало ему, что где-то здесь близко находится ключ от всех нагромождающихся неясностей этого дела. Он перемотал плёнку и стал слушать снова. Допрос шёл своим чередом.

— Будьте любезны, загляните в портфель вашего мужа и скажите, не отсутствует ли там что-либо?

— Нет стакана из небьющегося стекла и…

— И?!

— Но… его документы! Их тоже нет!

— Вы уверены, что он брал с собой документы?

— Абсолютно уверена. Когда я клала ему пижаму в портфель, я их увидела и, чтобы не помять, переложила в первое отделение, которое поуже. Это была мягкая папка, а в ней несколько листов с цифрами.

— Кто сообщил вам о смерти мужа?

— Милиция, по телефону.

— Вы звонили в пансионат утром и спрашивали Ларичева?

— Да… звонила, но… никто не брал трубку…

— Сколько раз вы звонили и в котором часу?

— Один-единственный. Часов в пять или полшестого.

— И вам никто не ответил?

— Никто.

— Кто ему делал уколы во время сердечных приступов?

— Он сам. У него всё необходимое было под рукой.

— Спасибо… вы нам ещё понадобитесь.

Буров задумался. Ясно, что следователь допустил ошибку. Нельзя было столь легко пройти мимо этого восклицания: «Так вот, значит, от чего он умер!»

Лера, напрягшись и затаив дыхание, смотрела на своего наставника. Наконец тот прервал молчание:

— Запишите — что означает фраза: «Так вот, значит, от чего он умер!»? Вы не заметили одну общую черту в ответах вашего отца и жены Ларичева? Она тоже что-то знает, но скрывает. Она тоже боится, что ей предъявят какие-то обвинения. У Рубцова это чувствуется больше по отрывистым репликам, а у мадам Ларичевой — по колебаниям при ответах, по дрожи в голосе…

— Но откуда она может что-то знать и что именно?

— В этом-то как раз и загвоздка!

У Бурова было такое ощущение, что ответы Ксении Ларичевой содержали в себе большее, нежели показывала запись допроса. Почему-то эти два допроса — Рубцова и жены Ларичева — показались ему наиболее важными как раз потому, что их можно было воспроизвести. На плёнке был записан ещё один диалог между следователем и Жарковичем. Неприятный смешок последнего на этот раз показался ему ещё противнее. Жаркович, похоже, явился на допрос в прекрасном расположении духа, держал себя непринуждённо и делал вид, будто не понял, что накануне следователь фактически выставил его за дверь. Он был явно из породы людей, которые никогда ни с кем не ссорятся, даже когда есть к тому причина, чтобы не заводить себе врагов — «на всякий пожарный…». И поэтому производил впечатление труса, способного снести с улыбкой — разумеется, презрительной — даже оскорбления в свой адрес.

— Разрешите, товарищ майор?

— Вы хотите что-нибудь сообщить?

— Что-нибудь? Ха-ха! Ничего нового. Впрочем, я вам уже говорил, что мы с женой ничего не знаем обо всей этой истории. Я пришёл попросить, чтобы вы нас отпустили. Понимаете… моя супруга… Хо-хо…

— К сожалению, отпустить я вас не могу. Расследование только началось, и, возможно, вы нам ещё понадобитесь.

— Да чего там, майор! Я же знаю, что вам я больше не нужен. Ха-ха! Видите, я запомнил урок — больше не говорю «мы»!

— И всё же мой вам совет: подумайте ещё о вашем содействии этому расследованию.

— Увы, я ничем не могу помочь. И вообще, это не в моей компетенции. Я здесь нахожусь не по служебной надобности.

— Я пытаюсь понять ваше поведение и не могу… Вы же, говорите, юрист по образованию и в состоянии были бы оказать нам помощь.

— От меня вы ничего не дождётесь. Я ничего не знаю.

— Вы очень скромны, хотя ведь именно вы сообщили нам первые важные данные.

— Я?

— Да, вы!

— Я ничего такого не говорил!

— Вы заявили, что Рубцов — человек, способный на всё.

— Я? Такое говорил? Я только сказал, что…

— То, что вы сказали, записано на плёнку и занесено в протокол. Отрицать вы это уже не можете. Или вы это заявили, основываясь на конкретных фактах, которые вам придётся изложить, или вы сказали это просто так, бездоказательно, и в таком случае вас могут привлечь к ответственности за дачу ложных показаний и клевету.

— Товарищ майор! Вы меня неправильно поняли! Ни о чём конкретно я не заявлял. Прошу вас, не впутывайте меня в это дело, я юрист и… мое положение…

— Очень сожалею, господин Жаркович. Я бы лично не хотел иметь с вами дела даже по долгу службы!

Было видно, что следователь, возмущённый поведением Жарковича, решил просто потешиться над ним, поддавшись своим непростительно сильным субъективным ощущениям.

На этом магнитофонная запись обрывалась.

Следующей шла запись новых показаний уборщицы.

— Вот посмотрите, господин следователь, что я нашла. Выхожу во двор, гляжу — свёрток. Газета, стало быть. А в газете… отгадайте что? Я вам скажу: стакан господина Ларичева! Вот, вот — стакан Игоря Матвеича!

— Вы уверены, что это именно его стакан?

— Могу поклясться, хотя клясться — грех. Не впервой его вижу-то. Все вещички господина Ларичева мне знакомы, чего там. Всякий раз, когда он…

— Скажите точно — где вы его нашли?

— Во дворе! Бельё пошла вешать, гляжу — свёрток! Как раз где ёлка, что поменьше, растёт. Прямо на нижних ветках и лежал свёрток-то!

— Где, говорите, ель растёт?

— На заднем дворе… разве не говорила вам, что там тропка ещё есть, спуск к реке.

— Какие комнаты туда выходят?

— Комната господина Ларичева и, да простит его Боженька, господина Рубцова, а после… как его, ну… Жарковича этого.

— Кто-нибудь видел, как вы нашли свёрток? Вы никому об этом не говорили?

— Упаси Бог. Никому. Смекнула, что, дескать, будет лучше, ежели никто про то знать не будет, кому не положено…

— Вы прикасались к стакану?

— Э-э… совсем, думаете, глупая баба, не понимаю, что к чему? Как же можно его трогать-то, стакан этот, господин следователь? А вдруг на нём отпечатки пальцев злоумышленников, — думаете, ничего я на своём веку не видела, не слыхивала?

— Спасибо большое. Вы очень наблюдательная женщина.

— Видеть-то вижу, да только не из тех я, кто языком любит без толку трепать…

В последнем Буров как раз сомневался, но ничего не добавил, а только улыбнулся этой славной тётушке, которую распирала гордость от содеянного.

* * *

Найденный стакан, несомненно, представлял собой важную улику, но, с другой стороны, усложнял дело. Криминалисты до этого сообщали, что во дворе не было обнаружено никаких следов, ни малейшего признака того, что кто-то залезал в окно. Смешно было предполагать, что свёрток со стаканом мог ускользнуть от их внимания. Это не иголка в стоге сена. И теперь появление стакана доказывало, что кто-то пытался избавиться от улики уже после начала поисков, значит, прятал, ждал удобного момента, чтобы выбросить. Но зачем он это сделал? И кто «он»?

Буров стал думать вслух, как бы поступил он сам в этом случае — пожалуй, прибегнул бы к старому приёму: положил пакет со стаканом на стол, вызывал бы всех по очереди и понаблюдал за реакцией.

— Думаю, что точно так же поступил и следователь, — сказала Лера.

— Да, это избитый трюк, но даёт хорошие результаты, — подтвердил Буров. — Особенно если верить уборщице, что никто не знал о находке.

— Знал тот, кто выбросил стакан и потом наверняка искал его во дворе, чтобы совсем избавиться от него.

Второй допрос Ксении Ларичевой

— Хочу вас спросить только одну вещь: в какой аптеке вы покупаете лекарства?

— В какой аптеке?

— Да, мы хотим установить всё же, покупал ваш муж морфий или нет.

— Нет… не покупал… зачем ему морфий… Не вижу зачем…

— И всё-таки?

— В… аптеке номер 12, недалеко от дома.

— В последний раз, к примеру, где вы покупали лекарства?

— Всё там же.

— А что именно вы покупали?

— Дай бог памяти… аспирин, капли от кашля… и… по рецепту мужа… для сердца…этот гекардин в ампулах.

— Что вы делали вчера, во второй половине дня?

— Сидела дома… потом пошла в кино.

— В котором часу?

— Между семью и девятью вечера.

— А потом?

— Вернулась домой и легла спать. У меня мигрени, так что фильм меня только утомил.

— И из дому больше не выходили?

— Нет, не выходила.

— И к вам никто не приходил?

— Никто.

— Ваш сын знает о смерти отца?

— Когда мне сообщили, я тут же позвонила ему. Разговаривала с невесткой. Она сказала, что Кирилла нет в Москве.

— А вы разве не знали, что он уехал?

— Нет… по правде говоря… к нашему великому огорчению… мы не очень ладим… хотя с нашей стороны нет совершено ничего такого, что могло бы оправдать его отчуждённость…

— Значит, дома его не было?

— Невестка сказала, что Кирилл поехал за город, отдохнуть. В какой пансионат, она точно не знала, поэтому я послала телеграмму на дирекцию всего комплекса этой зоны в надежде, что его разыщут и он приедет. В телеграмме я сообщала, что выезжаю в «Опушку».

Буров с удовлетворением заметил, что следователь начал наконец интересоваться морфием. Его вопрос к жене Ларичева имел гораздо большее значение, чем трюк со стаканом на столе.

— У меня такое впечатление, что следователь хочет установить, имеет ли алиби госпожа Ларичева, — удивилась Лера.

— Да… Кажется, он пошёл по новому следу или, по крайней мере, проверяет возможность новой версии.

— Не знаю, вправе ли мы предположить, что Рубцов и Ларичев знали одно и то же и скрывали одно и то же…

— Не понимаю…

— Это пока идея… очень туманно…

— Значит, вы считаете, что вопрос насчёт морфия — решающий?

— Да, жену Ларичева допрашивали вторично, и это доказывает, что она вызывает у следователя особый интерес.

Буров перебрал мысленно все ниточки, которые прощупывались в настоящий момент. Одна тянулась к Рубцову, другая — к Вере Прохиной, третья — к жене Ларичева. Во всех трёх случаях имелись кое-какие факты, показания, а вот вещественных доказательств не было. Данные об отпечатках пальцев на стакане ещё не поступили. Значит, пока что его приходилось изъять из числа возможных улик. Кроме того, Буров вынужден был признать, что следствие не очень-то продвинулось и по части определения возможных мотивов убийства.

— Вы знали Кирилла Ларичева? — спросил он Леру.

— Нет, никогда не видела.

— Он разве так и не приехал в «Опушку»?

— Насколько мне известно, нет.

— А проверяли, действительно ли он был за городом?

— Не знаю… и не понимаю, собственно, почему вы спрашиваете.

— Да просто так… ничего конкретного… пометьте пока у себя… мы ещё вернемся к этому.

Второй допрос сестры-хозяйки Маргариты Зуевой

— Может ли кто-то ночью проникнуть в дом незаметно для вас?

— В общем… это возможно… совсем не обязательно мне всех видеть. Васька, например.

— Какой ещё Васька?

— Василий, работник, бомж или бич, как там правильнее. Алкаш, одним словом, но добрый малый. Он у нас как бы и за слесаря, и за грузчика. За еду помогает сторожам по хозяйству, за деньги — трудится на соседних дачах, у него свой ключ для входа в здание, низом с речки, через спортзал, эта дверь на ночь запирается. Тихий мужик, слабый, ходит — травинка не шелохнётся. А с реки, должно быть, всё здание видно как на взгорке…

— Что ж вы раньше-то про него не сказали. А где он живёт?

— А нигде толком не живёт, разве что в вагончике заброшенном ночует с Володькой, сторожем, собутыльник его, беженец из Молдавии, тоже почти бомж, пьянь безбожная, а вагончик им от строителей остался, сразу за территорией пансионата, ближе к реке, они рыбу там дни напролёт ловят, на продажу в основном… А не сказала потому, что речь не зашла, Васька персонаж привычный и мелкий, чтобы я его в голове держала…

— Ладно, допустим. А остальные сотрудники или постояльцы что-то могут увидеть в окно?

— Как вам сказать. То же самое, что и я. Вполне кто-то может пройти незамеченным. Не сидим же мы целый день в холле или на террасе у входа.

— А вы уверены, что вчера никто больше в дом не проникал?

— Раз такое дело… полной уверенности нет… Не могла бы побожиться, что кто-то приходил, но и что не приходил тоже не могу.

— Когда Ларичев бывал здесь?

— Чаще всего летом.

— По-вашему, супруги Ларичевы ладили между собой?

— Ничего дурного о них сказать не могу.

— А я и не прошу… дурного.

— Они свыклись со своим образом жизни. В их возрасте уже не до нежностей — как и не до ссор… А в целом они были внимательны друг к другу.

— Не видели ли вы, чтобы кто-нибудь выбрасывал в окно свёрток или нечто подобное?

— Нет, не видела.

— А во двор погулять никто не выходил?

— Нет. То есть да… господин Жаркович. Похлопотал возле своего автомобиля, потом сел и уехал.

— Как вам этот Жаркович?

— Подругой его не стала бы.

— У вас на то есть особые причины?

— Нет… но он, похоже, человек, который живёт только ради себя… Так же и супружница его. Мне кажется, что, загорись всё вокруг, им и тогда было бы до лампочки! Пальцем не пошевелят, чтоб помочь. Думаю, что он и жену пихнул бы в огонь, лишь бы самому спастись.

— А сына Ларичева вы знаете?

— Нет. Никогда не видела.

— Но что-нибудь слышали?

— Ничего. Не слыхала, чтоб о нём говорили.

— Супруга Ларичева Ксения Николаевна… как у неё со здоровьем?

— Точно не знаю. Слыхала, что она тяжело болела… Провела полгода в больнице…

— А чем болела?

— Ходили слухи, что рак.

— А поточнее вы не знаете?

— Нет… видите ли… когда у людей такой недуг… это скрывают…

— Спасибо.

* * *

Откашлявшись, Буров вынул из папки протокол осмотра места происшествия. Из него явствовало, что в комнате Ларичева ничьих отпечатков пальцев не обнаружено, кроме принадлежащих Рубцову, самому Ларичеву и уборщице, которая прибирала накануне. На оконном стекле, на подоконнике, под окном комнаты Ларичева и на всём прилегавшем участке двора — тоже никаких следов.

На металлической застёжке портфеля обнаружены отпечатки пальцев Рубцова. На шприце — отпечатки пальцев покойного. В портфеле найдены билет на поезд Москва — Смоленск и два рецепта — один на гекардин, для сердечников, другой на ксенородон — для антиморфиевой блокады. Портфель был найден раскрытым, и, по всей видимости, в нём кто-то поспешно рылся.

В комнате Рубцова, в камине, работавшем на газе, найдены остатки сгоревших бумаг. Пепел был настолько рыхлым, что брать его на экспертизу было бесполезно. Однако на одном чудом уцелевшем кусочке бумаги можно было различить почерк Ларичева.

В комнате Веры Прохиной был обнаружен железнодорожный билет, свидетельствующий, что данная гражданка следовала в том же поезде, что и Ларичев, возможно, но не обязательно, в одном с ним купе, в тот же самый день и час.

Словом, протокол всего-навсего подтверждал наличие кое-каких уже известных данных. Ничто в нём не привлекало особого внимания. Об отпечатках пальцев на стакане вообще не упоминалось. Видимо, протокол составляли до того, как был найден стакан.

Буров вернулся к диктофону.

Второй допрос Ларисы Жаркович

— В котором часу вы встали сегодня?

— В шесть утра.

— Вы выходили во дворик?

— Нет. А почему вы меня об этом спрашиваете? Почему, скажите на милость? Какое отношение имеем мы к этому делу, что вы нас всё вызываете, допрашиваете? Почему вы не даёте нам уехать? Мы честные люди и ни во что не вмешиваемся. А с этими стариками дружбы не водим… Уверяю вас… отнюдь не бухгалтеры составляют круг наших знакомств.

— Вы закончили?

— Что?

— Я спрашиваю, вы закончили?

— Да… но я…

— Итак, в котором часу вы встали?

— В шесть.

— Во дворе были?

— Нет.

— А ваш муж?

— Э-это… пожалуйста, извините, что я вчера так разговаривала, я немного нервничала. В конце концов, мы даже из комнаты не выходили. У нас алиби — так ведь это называется?

— Разумеется, у вас алиби. Ваш муж выходил во двор?

— Да.

— А вы стояли у окна и смотрели на него?

— Да, но не вижу, к чему вы клоните…

— Вы его не теряли из виду ни на минуту?

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы всё время его видели?

— Нет… не всё время.

— Был момент, когда вы его потеряли из виду?

— Кажется, был.

— Вы его звали?

— Звала… господи… а что?

— А его всё не было… эдак с четверть часа?

— Да, возможно, именно столько.

— Могу сказать, что он в это время делал. Поднялся наверх, потихоньку открыл комнату Ларичева и увидел, что тот спит. Подошёл на цыпочках к кровати, вынул из кармана яд и бросил в стакан…

— Да вы что такое говорите?!

— А стакан оставил на тумбочке, чтобы Ларичев…

— Господь с вами! Мой муж не мог такое совершить. Я… ничего не знаю. Впрочем… я лично даже не выходила из комнаты… Это его дело!

— Вот видите, у вашего мужа нет алиби.

— Я ничего не знаю… Я здесь ни при чём… Что делал муж, я понятия не имею… Во всяком случае, я…

— А у вас, между прочим, тоже с алиби… туговато. Так что нечего вину на других сваливать.

— Мы… мы честные и уважаемые люди.

— Да… я видел… Готовы были отречься от мужа. Честные люди, смотрите-ка! Убеждён, что и муж ваш точно так же поступил бы.

— Значит, вы потешались надо мной, проверяли? Немудрено, все нам завидуют, потому что… живём как люди, квартира, машина… и не лезем в чужие дела…

— Я продолжаю задавать вопросы. Итак, вы стояли у окна?

— Да.

— Вы видели кого-нибудь во дворе, кроме вашего мужа?

— Фросю, уборщицу.

— Вы не заметили — окно не открывалось и не выбрасывал ли кто-нибудь во двор свёрток?

— Нет.

— Можете идти.

— Я признаю, что ошибалась… но…

— Можете идти.

Леру, судя по всему, отнюдь не позабавил вторичный допрос Ларисы Жаркович. А Бурову вообще не понравилась эта игра следователя. Что бы там ни было, а тот не имел права так вести себя. Следователь действовал субъективно, нервничал, шёл на поводу у своих пристрастий, явно хотел поставить допрашиваемую на место, припугнуть её, уличить. Видимо, слишком уж предвзятое мнение сложилось у него об этой чете.

Третий допрос П.С. Рубцова

— К вам есть несколько вопросов, Павел Сергеевич… Нам не всё ясно.

— Я в вашем распоряжении. Так и знал, что вы опять меня вызовете.

— Откуда знали? Почему вы решили, что я стану вас специально вызывать?

— Расследование — дело тонкое, не одного дня.

— Оставьте свою иронию. Мой тон и всё моё поведение по отношению к вам не дают вам права так говорить.

— Да… конечно… я ценю ваши усилия…

— У вас нет оснований до бесконечности подозревать окружающих и видеть в них только людей, желающих вам зла. Вам ведь тоже не нравится быть на подозрении.

— Я попробую… Я бы сам хотел думать по-другому…

— Итак, дайте точный ответ: вчера вечером вы разводили огонь в камине?

— Нет.

— И ничего не жгли?

— Нет… ничего… Даже не подходил к камину…

— Вам известно что-нибудь о деле номер 101?

— Нет, ничего.

— В котором часу вы сегодня встали?

— Я уже говорил… незадолго до прихода сестры-хозяйки с известием о смерти Ларичева.

— А до этого вы не покидали комнаты?

— Нет.

— И во двор не выходили?

— Я ж говорю, что не покидал комнаты.

— Вы подходили к окну, к балкону? Может быть, вы видели, как кто-то выбрасывал во двор какой-нибудь свёрток?

— Нет… То есть вы пришли к выводу, что речь идёт об убийстве.

— Человек, который был одним из ваших друзей…

— Моим единственным настоящим другом.

— …единственным вашим другом, умер из-за того, что принял препарат, который категорически не должен быть принимать. Это могло быть ошибкой, трагической случайностью, но точно так же могло статься, что препарат был подложен ему кем-то, кто был в этом заинтересован.

— А почему обязательно нужно такое предполагать?

— Необязательно, конечно, но наш долг проработать и эту гипотезу. Так вот, не знаете ли вы кого-либо, кто мог бы иметь такой интерес…

— Нет… никого такого я не знаю… И потом… я… это был мой единственный друг… Я бы никогда не смог…

— Вас никто не обвиняет. Почему же вы остановились?

— Всё, что я вам говорю, не может представлять для вас интереса… Вам нужны доказательства, улики.

— Доказательства нужны не только, чтобы обвинять, но и чтобы защищать. И потом, вещественные доказательства помогают нам устранить субъективное начало при вынесении обвинения.

— Когда меня обвинили и осудили в прошлый раз, доказательства говорили против меня.

— Увы, так бывает. Но это значит, что нужно не складывать оружие, а, наоборот, продолжать смело бороться за то, чтобы восторжествовала истина. В таких случаях недоверие к людям, предвзятость, замалчивание правды могут иметь печальные последствия.

— Я это испытал на собственном горьком опыте.

— Что ж… Это прискорбно… Но не исключено, что в этом была какая-то доля и вашей вины.

— Моей вины? Выходит, я с рождения повинен во всём, что бы ни случилось вокруг…

— Господин Рубцов, давайте говорить начистоту. Вы увязаете всё глубже из-за страха перед уликами. Так дайте же нам возможность правильно истолковать существующие улики.

— Не вижу, чем могу вам помочь.

— Улики против вас и на этот раз. Вы утверждаете, что не разжигали огня, а на самом деле разжигали. В камине найдены металлические части сгоревшей папки и недогоревшая бумажка. На портфеле Ларичева — отпечатки ваших пальцев. Думаю, что и приезд ревизора сюда имеет к вам непосредственное отношение: вот-вот из главка должен поступить ответ на наш запрос. Потом вдруг этот свёрток… Увидев стакан на моём столе, вы заволновались… Нет, нет, отвечать пока не обязательно… Другая половина газеты, в которую был обёрнут стакан, обнаружена в вашей комнате. Убеждён, что и на ней будут отпечатки ваших пальцев. Всё ваше поведение, Рубцов, подозрительность, недоверие могут сослужить вам плохую службу.

— Гражданин следователь… Я… мне хотелось бы…

— Смелее! Говорите прямо. Чего вы боитесь?

— Мне страшно… я опять попал в…

— В?..

— Нет, это уже не имеет смысла… Я ничего не могу вам сказать.

— Подумайте хорошенько, господин Рубцов. Я понимаю, что вы попали в переплёт… Ради себя в первую очередь, ради своей семьи, а потом и ради общества вы обязаны помочь мне распутать этот узел.

— Ладно… дайте мне собраться с мыслями.

Буров остановил плёнку и первым нарушил молчание:

— Похоже, ваш отчим был одержим навязчивой идеей, что его обвинят в убийстве. На этом сосредоточено всё его внимание. Все ответы. Он небось даже предпринял уже что-нибудь в этом направлении.

— Что вы имеете в виду?

— Опасаясь, что его обвинят… он, предположим, взял бумаги Ларичева и сжёг их… Вот вам и остатки пепла в камине… Но для этого надо было знать наверняка, что в бумагах.

— Увы, он знал это наверняка, — прервала его Лера, вынимая из папки следующий документ.

«Министерство лесной промышленности

№ 117

Главному управлению милиции

На ваш запрос сообщаем, что бухгалтер И.М. Ларичев приступил к ревизии финансовой отчётности Главного экспортно-импортного управления министерства в начале мая с. г. По документам итоговый баланс по бюджету фирмы „Донатор“ не сошёлся на сумму в триста тысяч рублей. Упомянутое несоответствие проходит по сектору, находящемуся в ведении бухгалтера П.С. Рубцова. Гр. Ларичев испросил разрешения обсудить этот вопрос с вышеназванным бухгалтером с целью сообща выяснить причины несоответствия. Сообщаем также, что в делах П.С. Рубцова отсутствуют как раз те документы, которые могли бы прояснить картину.

Нач. финансового отдела.

Подпись»

* * *

— Значит, Ларичев приехал в пансионат, чтобы поговорить с Рубцовым о вскрывшейся недостаче. И, видимо, привёз с собой соответствующие документы, — вслух размышлял Буров. — Никакой ошибки в расчётах не было обнаружено, и Рубцов оказался припёртым к стенке. Ведь если бы речь шла просто об ошибке, он не испугался бы никаких обвинений. Не было бы и повода для убийства.

— Вы что же, считаете его настолько глупым? А что, если Ларичев уже говорил об этом с кем-нибудь? И потом… триста тысяч рублей — где эти деньги?

Буров предпочёл рассуждать от обратного. Это было не трудно, ибо виновность Рубцова казалась ему очевидной.

— Что, если Рубцов рассчитывал на дружбу с Ларичевым? Скажем, похитили другие, а он был просто невнимателен…

— У вас есть факты, которые изобличают Рубцова?

— Во-первых, мы нашли то, чего недоставало раньше, — повод для убийства. Ларичев обнаруживает недостачу: триста тысяч рублей — это солидный повод для убийства. Даже если Рубцов не похищал этой суммы и не был соучастником, патологическая боязнь разоблачения могла толкнуть его на отчаянный поступок.

— Значит, вы считаете, что если даже, предположим, убил он, его поступок свидетельствует об отчаянии, овладевшем им? — спросила Лера, внезапно погрустнев. — Так ли это? Не думаю.

— Да… это могло бы служить смягчающим обстоятельством.

Буров был убеждён, что, рассуждая от обратного, он сможет прийти к какому-либо правдоподобному заключению. Лера же, приняв обвинения Бурова за чистую монету, вспыхнула и молча посмотрела на напарника. В её взгляде промелькнула враждебность. Но Буров, как бы не замечая этого, продолжал:

— Сделав роковой шаг, Рубцов приходит в себя и понимает, что будет первым, на кого падёт подозрение. Тогда он берёт бумаги у Ларичева и, чтобы…

— Чтобы усилить подозрения, — с иронией подхватила девушка.

— Почему бы нет? — Буров сделал вид, что не понял иронии. — Охваченный паникой, он не мог себе представить, что этот шаг ещё больше затянет вокруг него кольцо расследования… Итак, он берёт бумаги…

— И стакан… — подсказала Лера тем же тоном.

— Возможно, и стакан… Не забывайте о второй половине газеты, найденной в его комнате.

— А зачем ему было брать стакан?

— Если, предположим, он клал туда ксенородон, на стакане могли остаться отпечатки его пальцев.

— А не проще было бы их стереть?

— Стакан без всяких отпечатков вызовет ещё больше подозрений. Если на стакане, найденном на месте преступления, не обнаружено следов, значит, кто-то своевременно позаботился о том, чтобы их устранить…

— Вы противоречите сами себе… Только что вы говорили, что Рубцов действовал как человек, охваченный паникой.

— И тем не менее я считаю, что стакан взял Рубцов.

— Значит, он взял его, чтобы потом бросить посреди двора на самом виду — на всеобщее обозрение. Невероятно!

— И всё же стакан был выброшен — это доказано. И отпечатки чьих пальцев на нём обнаружены? Ну-ка! Вам ведь это известно давно.

— Моего отца, — мрачно подтвердила Лера.

Буров вскочил и принялся шагать взад-вперёд по комнате. У него было чувство, что наличие отпечатков пальцев Рубцова на стакане только запутывало дело, вместо того чтобы прояснить. Он попытался упорядочить свои мысли.

— Отпечатки на стакане не могут принадлежать убийце, если таковой существовал, — наконец выдавил он. — Это невозможно, особенно если предположить, что убийцей был Рубцов.

— Почему? — удивилась Лера.

— Вот послушайте. Если убийца, назовём его так, выбросил стакан, значит, он знал, что на стакане остались отпечатки его пальцев. Следовательно, первым делом он должен был бы стереть их. После этой операции ему не нужно было даже далеко ходить, достаточно было бросить стакан у нас под самым носом. Он мог бы с таким же успехом оставить стакан на своём месте в комнате Ларичева, а мог и уничтожить совсем. У него для этого было достаточно времени с трёх часов ночи — то есть установленного момента смерти Ларичева. Даже если, предположим, у него не было времени, всё равно он ни за что так не оставил бы свои собственные отпечатки пальцев. Наличие же таковых наталкивает на две гипотезы: первая — кто-то знал, что на стакане есть отпечатки пальцев Рубцова, и был заинтересован в том, чтобы подбросить их нам, чтобы мы обвинили того, кому они принадлежат. В этом случае тот, кому они принадлежат, не является убийцей. Некий Икс плетёт вокруг него паутину… Вы понимаете меня?

Лера слушала затаив дыхание.

— Вторая гипотеза сложнее. Простите, что я повторяюсь, но нужно точно оговорить условия: будем исходить из предположения, что убийца существовал. Отпечатки могут принадлежать и убийце, но в этом случае мы имеем дело с искусным преступником, который долго вынашивал это преступление и сумел продумать все возможные варианты своей защиты. Он нарочно сохранил отпечатки пальцев на стакане, чтобы следствие пришло к тому же выводу, к которому мы с вами только что пришли: убийца не настолько глуп и, следовательно, хочет бросить тень на невиновного. Но этим преступником, я думаю, не мог быть Рубцов. Нужно признать, что человек, терзаемый навязчивой идеей, в состоянии задумать и осуществить совершенное убийство. Но для этого нужно время. А Рубцову, даже если предположить, что у него были причины желать смерти Ларичева, такой случай представился неожиданно, и времени для разработки столь дьявольски хитрого плана у него не было. Нужно учесть и то, что они практически всё время были вместе. И опять же Рубцов не похож на человека, действующего трезво. Он в панике.

— Да… если судить по его ответам, — согласилась Лера.

— Значит, если Рубцов выбросил стакан, зная, что на нём его отпечатки пальцев, убийца не он. Можно предположить, конечно, что при таком диком стечении обстоятельств он чувствует, что его могут обвинить, и знает, что на стакане его отпечатки. И когда все улики сходятся к нему, он в панике выбрасывает стакан, забыв их стереть. Таким образом, если исключить гипотезу существования некоего ловкого преступника, который всё это мастерски инсценировал, чтобы запутать расследование, остаётся гипотеза несчастного случая. Нелепой случайности, повлёкшей за собой смерть Ларичева и поставившей под удар людей, которые его окружали.

Буров воодушевился, собственные рассуждения казались ему вполне логичными и обоснованными психологически. Но с другой стороны, существовал конкретный факт, который выпадал из обеих гипотез. Ларичев умер от большой дозы ксенородона, блокатора морфия, в сочетании с гекардином. И следствие должно было сосредоточить всё своё внимание, все усилия, чтобы выяснить, как этот препарат оказался в стакане у Ларичева.

— Вам не показалось, что ваш отчим был на грани признания?

— Да… Это заметил и следователь.

— Надо признать, что следователь вложил много чувства в свой призыв к Рубцову. Может быть, даже слишком много, и это обескуражило вашего отчима.

— И всё же он зря не воспользовался этой оказией. Почему? Видимо, столь очевидные улики сломили его волю к самозащите.

После продолжительного молчания Буров спросил:

— Вашего отца ещё раз допрашивали?

— Нет, — тихо ответила Лера.

— И что же последовало?

— Его искали по всему дому, чтобы ещё раз допросить. Не нашли… И в конце концов наткнулись на него в общей душевой, на первом этаже здания… Повешенным.

Лера зябко поёжилась. Буров попытался представить, как Рубцов, загнанный в угол, в отчаянии совершает один необдуманный поступок за другим. Ему ещё не могли предъявить обвинений, но все факты говорили против него. Расхаживая из угла в угол, Буров снова и снова возвращался к своей гипотезе, возникшей после того, как на стакане были обнаружены отпечатки пальцев Рубцова. Он определил эту гипотезу как субъективную. Нужно было найти для неё помимо психологических обоснований мощные опорные пункты из фактов. К какому же заключению пришёл тогда следователь?

Забыв о присутствии Леры, Буров схватил папку и начал снова лихорадочно перелистывать дело. В папке оставалось всего несколько непросмотренных документов. Он проглотил их в один присест и вернулся к диктофону.

Третий допрос Аркадия Жарковича

— Надеюсь, майор, теперь вы убеждены в виновности этого Рубцова. Сам свершил над собой суд. Увидел, что ни одной лазейки для спасения нет, и простился с жизнью.

— Выносить вердикты я вас не просил.

— Простите? Что вы сказали?

— Я говорю, что высказывать суждения, о которых вас никто не просит, неуместно.

— Значит, вы ставите под сомнение мои показания? Я юрист по образованию и знаю законы своей страны. Да будет вам известно, что я отдаю себе отчёт в том, что говорю.

— Сидите-сидите. Что вы всё время вскакиваете со стула и машете руками, как на базаре.

— Господин следователь, здесь, кажется, произошло убийство. Все улики указывают на подлинного убийцу, а вы допускаете, чтобы подозрения висели над честными людьми.

— Я хочу, чтобы эти подозрения привели к настоящему преступнику, а вы их истолковываете превратным способом.

— А что я должен, по-вашему, делать?

— Не поливать грязью людей.

— Грязью! Ха-ха! Скажете тоже! Только потому, что я сказал, будто Рубцов способен на всё? Да я своими глазами видел, как он тянул за руку Ларичева и тряс его.

— Что вы хотите сказать?

— Только то, что сказал.

— Господин Жаркович, хочу заметить вам, что вы не в подкидного играете «в своём кругу», как выразилась ваша жена. Прошу вас отвечать прямо на вопрос. В котором часу происходила сцена, о которой вы упомянули?

— В первом часу ночи. Я услышал шум во дворе и спустился посмотреть, в чём дело, потому что автомобильных воров сейчас расплодилось тьма-тьмущая… И тогда я их увидел через окно. Оба стояли посреди комнаты и жарко о чём-то спорили. Не знаю, о чём, естественно. Вдруг Рубцов схватил Ларичева за руку и давай его трясти. Вероятно, угрожал.

— Покажите, как он его держал.

— Вот так… правой рукой Рубцов схватил Ларичева за левую руку.

— Значит, вы знали это и скрывали.

— Вам скажи, ха-ха! Вы и без того уже пытались меня… Кстати, я найду способ сообщить вашему начальству об этом.

— Пока суд да дело, я мог бы вам предъявить обвинение в том, что вы сознательно скрыли важные сведения, которые могли бы содействовать успешному ходу расследования.

— Полагаю, вы шутите.

— Совершенно не шучу. Когда вас вызовут к прокурору, вы сможете убедиться, что это вовсе не шутка. Так что впредь прошу вести себя благоразумнее…

— Но я… товарищ майор… я же…

— Знаю, — честный гражданин. Вы свободны.

Показания Валерии Рубцовой/Вохминой

— Если вы не в состоянии отвечать на вопросы, мы можем отложить разговор.

— Нет… я могу… слушаю вас.

— Вы замужем?

— Нет.

— Просто я вижу, что у вас другой адрес, чем у вашего отчима.

— Хотя Рубцов мой отчим, я называю и считаю его отцом — биологического отца я не помню. Но мы не живём вместе. Мы живём вдвоём с мамой.

— Ваши родители разошлись?

— Да, развелись.

— Не понимали друг друга?

— Нет, почему же… ладили… никогда не ссорились.

— Почему же они расстались?

— После этой ужасной истории. Вы знаете, наверно. Отец сидел в тюрьме.

— Да… потом выяснилось — это была ошибка… он не был виновен.

— После тюрьмы он домой не вернулся. Ему было стыдно. Потребовал развода. Вначале жил у друзей. Потом снимал комнату. Жил одиноко.

— Вы часто с ним виделись?

— Да… почти каждый день.

— Вы верите в его невиновность?

— Да.

— Как же вам не удалось повлиять на него?

— Мне не удавалось его переубедить. Он вернулся из тюрьмы с укоренившимся чувством, что никто ему не верит. Считал, что любой, кто был доброжелателен по отношению к нему, делал это не потому, что верил в его невиновность, а из жалости.

— До его отъезда в пансионат вы с ним виделись?

— Да, я была у него. Принесла ему рубашки из стирки и собрала чемодан.

— Он был взволнован, обеспокоен? Не показалось ли вам что-нибудь странным в его поведении?

— Да нет, ничего особенного. У отца после тюрьмы вообще был загнанный вид.

— Он не упоминал о какой-нибудь проверке в главке?

— Нет. О служебных делах он вообще никогда со мной не говорил.

— Что вам известно о его отношениях с Ларичевым?

— Это был его единственный друг. Надеюсь, вы не думаете, что мой отец…

— Вскрыта недостача в триста тысяч рублей… Ларичев приехал поговорить с ним об этом.

— Господи… неужели же вы думаете, что…

— Боюсь, что ваш отец сам дал повод сделать такое заключение.

— Это невозможно! Просто невозможно! Если он и дал такой повод, как вы говорите, значит, знал, что его будут подозревать.

— Откуда он мог это знать?

— Вы же сказали, что обнаружена недостача…

— Мне очень жаль, девушка… Но все улики против вашего отчима. Ничего определённого пока нельзя сказать, но…

— Понимаю…

— Что вы знаете о супругах Ларичевых?

— Не слишком много… Только то, что рассказывал отец. Видела их всего несколько раз. Отец их очень уважал.

— Как они жили?

— Точно затрудняюсь сказать… Знаю, что она долго болела… оперировалась… подозрение на рак… Вот и всё.

— А что вы знаете об их сыне?

— Видела пару раз. Отец плохо о нём отзывался. Типичный шалопай. Родителям не помогает. Живёт разгульно, путается с кавказцами. Отец как-то сказал с возмущением, что за целых три месяца, пока Ксения Николаевна находилась в больнице, их сын ни разу не пришёл её навестить.

— Спасибо.

— Вы не знаете… Отец… случайно… никакого письма не оставил?

— Нет… ничего не оставил.

Второй допрос Веры Прохиной

— Мы вас разыскивали и не могли найти. Вы отлучались куда-нибудь?

— Да… ходила в посёлок.

— А вам известно, что покидать корпус было запрещено с утра?

— Но меня ведь здесь не было… я вернулась только сегодня, вы же знаете… вот я и подумала, что…

— Скажите точно, куда вы ходили?

— Я никуда конкретно не ходила… так, прогуливалась…

— Вы встречались с кем-нибудь за это время?

— Нет! Ни с кем! Абсолютно ни с кем. Да у меня и знакомых-то нет в посёлке.

— Вы же говорили, что встретили группу приятелей.

— Это вчера… но они уже уехали… да и притом моими приятелями особо не были… Я ведь вам объясняла.

— Вы мне ничего не объясняли. Всё, что вы сказали, — неправда.

— Я? Не понимаю…

— Где вы были вчера вечером?

— Я же сказала… На турбазе.

— Вас на турбазе не было. Мы проверяли — ваше имя не значится в списках тех, кто там ночевал.

— То есть как меня не было? Может… Наверно, меня не зарегистрировали, потому что я была не с группой?

— Вас там не было. Вам следует подумать и сказать нам всю правду.

— Я… сказала правду… Не вижу, почему меня нужно допрашивать, как будто я…

— Только без слёз, прошу вас.

— Я была на турбазе, но назвала другую фамилию, потому что была с мужчиной.

— Его фамилия?

— Я не могу назвать… Это моё личное дело и никак не связано с этим… событием.

— Вас тоже личные дела заставили солгать, будто вы Ларичева увидели только на платформе, сходя с поезда?

— Я не лгала.

— А это разве не ваш билет? Место указано как раз в одном вагоне с Ларичевым.

— Не знаю… возможно… я нашла другое купе, где было посвободнее… Я ничего не знаю. Зачем вы хотите приплести сюда и меня?

— «Приплетать» вас никто не намерен. Вы сами запутались в собственной лжи.

— Я не лгу… я была с мужчиной… Он женат и… прошу вас.

— На этой вилле умерли два человека… Предполагается, что это убийство, а вы прикрываетесь «личными делами». Не надо плакать… Платок у вас есть? Вот, пожалуйста, мой… Пойдите, посидите тут поблизости, успокойтесь и подумайте, о каких своих «личных делах» вы могли бы мне рассказать.

Донесение старшины Величко

«Товарищ командир,

докладываю, что в результате проверки заявления гражданки В. Прохиной о том, что она находилась в посёлке 2 июня с. г., мной установлено следующее: в посёлке она действительно была, но прогуливалась не одна, как говорит, а в сопровождении мужчины, с которым около 20.00 проследовала в кафе при гостинице «Ёлки». Они предъявили паспорта, но фамилии были записаны потом по памяти. Прохина провела ночь в этой гостинице, а не на турбазе. Мужчина, с которым её видели в ресторане, в гостинице и на улице, ниже среднего роста, худощавый, лицо смугловатое.

Старшина Л. Величко»

Нить, тянувшаяся к Вере Прохиной и неизвестному из гостиницы «Ёлки», обрывалась на этом донесении. Эта нить, как и та, что вела к Ксении Ларичевой, была сочтена в ходе следствия ложной и отброшена. Самоубийство Рубцова, казалось, упростило дело. К тому же судебно-медицинская экспертиза подтвердила, что синяки на левой руке Ларичева полностью соответствуют размерам пальцев правой руки Рубцова. Заявление Жарковича, таким образом, подтверждалось.

Вспомнив о Жарковиче, Буров, пожевав губами, сказал:

— Следователь перегнул в отношении супругов Жаркович. Он обязан был держать себя в руках в любом случае. А судя по его поведению, он поддался личным пристрастиям.

— Здесь я не согласна с вами. Следователь, как человек справедливый, понял, что эти Жарковичи, оба — трусы и эгоисты, которые не видят дальше собственного носа.

— Возможно… не спорю… но что же было дальше?

— Дальше? — повторила Лера, как эхо. — Следователя неожиданно заменили другим, этому поручили какой-то срочный случай. Остался его рапорт, в котором он предлагал прекратить дело в соответствии с правилом процедуры, гласящим, что в случае смерти виновного уголовное преследование прекращается. В рапорте перечислялись основные обстоятельства дела — они со всей очевидностью подводили к тому, что Рубцов виновен. Вот эти обстоятельства:

1. В камине, который находится в комнате Рубцова, найдены остатки сгоревшей бумаги, являвшиеся более чем наверняка документами Ларичева.

2. Отпечатки пальцев Рубцова обнаружены на стакане Ларичева.

3. Следы пальцев Рубцова на левом предплечье Ларичева подтверждают сцену, описанную Аркадием Жарковичем.

4. Пребывание Рубцова в комнате покойного в шесть утра установлено.

5. Самоубийство Рубцова последовало после того, как перед ним были выложены все эти улики.

Буров настроился оправдать решение следователя, но в душе у него зародились весьма и весьма серьёзные сомнения. Он чувствовал, что ряд деталей так и не был выяснен до конца, а «решение», предложенное Рубцовым, ускорило прекращение дела.

На эти вопросы предстояло ответить уже ему самому — новому следователю по делу «Опушка», — стряхнув во имя истины архивную пыль с фактов и действующих лиц этой печальной истории.

Часть вторая

Мы люди маленькие

Утром следующего дня в кабинете Бурова встретил собачий холод. Видимо, ночью вырубилось отопление или его нечаянно выключила уборщица. Но на этот случай всегда имелся масляный обогреватель. Поёжившись, Буров включил его, а заодно и чайник с оставшейся со вчерашнего дня уже кипячёной водой. В ожидании появления Леры он вздохнул и в сотый раз взглянул в окно. Количество железяк во дворе напротив явно уменьшилось. Стало быть, новые владельцы бывшего цеха — теперь мастерской по ремонту компьютеров — действительно намерены расчистить завалы и, даст бог, засадят ныне безобразный двор кустами и деревьями. Сегодня это пара пустяков — плати деньги и заказывай растения. А может, сделают там зал ожидания, поставят итальянскую кофеварку, тогда и кофейку можно будет попить… с Лерой.

В этом месте мысль Бурова остановилась, и он пристрастно стал разбирать вчерашний вечер с Лерой. Девушка была напрочь лишена искусственного ломливого кокетства, всегда держалась просто, строго, но с юмором, оставлявшим заветную лазейку для ухаживания. От этого Бурову ещё больше захотелось поскорее прикоснуться к её волосам, щекам, плечам, спине, провести ладонью по стройным ногам… Стоп… стоп… Учитывая строгость манер девушки и служебные рамки их отношений, он пока ещё не решился на активные действия. То есть мужское начало толкало вперёд, а человеческое просило погодить, потому что Лера, помимо соблазна её тонкого тела, обладала той самой кроткой твёрдостью духа, которая охлаждает пыл самых ретивых мужланов. Буров же мужланом себя не считал и терпеть не мог демонстрировать женщинам своё кобелиное нетерпение. Через неделю их ежедневного общения он ясно осознавал, что напарница, несмотря на её суровость, вызывает у него прежде всего стойкое чувство уважения и приливы нежности, когда хочется и получается вести себя благородно, изысканно, то есть налицо были все опасные признаки влюблённости. Тем не менее позавчера она согласилась зайти к нему домой, в холостяцкую, но добротно меблированную квартиру, с восторгом пила кофе с черри, посыпанный какао-порошком, весело грызла хитрое печенье, потом без ломания пробовала сорокаградусный ликёр шартрез, прижимаясь к обалдевающему Бурову упругим электрическим бедром без всякого намерения соблазнять его или быть соблазнённой. А когда он, по наработанной схеме, таки обнял её за открытое плечо и развернул для поцелуя, она не отпрянула гневно и не отстранилась с отвращением, а просто положила ему ладошку на губы и тихо сказала с усмешкой: «Не торопитесь, товарищ начальник, избегайте банальных ходов, у нас ещё уйма трудных дел впереди…»

Разумеется, проявлять настойчивость при таком раскладе было бы глупостью, ещё и на «сексуальные домогательства» потянет… Тише едешь — дальше будешь. Ясно было одно, что прагматичная и приземлённая Варя уже улетучилась из его грёз… Мысли Бурова вернулись к земным делам.

Здесь, на грешной земле, трудности, видимо, ещё только начинались. Относительная лёгкость, с которой вначале можно было формулировать вопросы и давать нужные ответы, исчезла, так как данные, содержащиеся в деле, были исчерпаны, а новых не поступало. Пока не срабатывали фантазия, интуиция и вдохновение, не раз выручавшие Бурова при работе «по горячим следам». Собственно, речь теперь шла не столько о расследовании преступления, сколько о разгадке ребуса, усложнявшегося тем, что ему предлагали не только целый набор данных, но и готовое решение, которое притягивало, как магнит, как бы он ни старался от него отвертеться. И потом, под рукой не было главных участников, которым можно было бы задавать вопросы. А идти беспокоить их он не вправе до тех пор, пока не будет располагать для этого вескими основаниями. «Отрешиться, надо отрешиться во что бы то ни стало от прежних выводов по делу, — подстёгивал себя капитан, — истолковать факты по-новому, по-другому. Слишком уж всё очевидно».

Если бы он смотрел это дело сам, без Леры, не узнав с её помощью чуть больше о Рубцове, то ни секунды не сомневался бы в правильности конечных выводов, при всех остававшихся неясностях. Их можно было бы списать на счёт ошибочных версий. С другой стороны, у него вызывала настороженность категоричность прокурора при ответе на ключевой вопрос — кто виноват.

После домашнего кофе они с Лерой долго прогуливались по парку. Буров то и дело поправлял очки на носу, думая о том, что пора было бы их сменить. Было на удивление тепло и тихо для конца ноября — но не бабье же лето. Просто абсолютное, ничем не нарушаемое спокойствие осеннего вечера. Деревья вокруг, казалось, специально сдерживали дыхание, чтобы было слышно, как звенит прозрачный, ещё не совсем промёрзший воздух. Буров опять был в штатском. Он внимательно смотрел на Леру, зная, что она страдает.

Словно откликаясь на его мысли, девушка сказала, глядя прямо перед собой:

— Не подумайте… что у меня тоже навязчивая идея. Я считаю своим долгом открыть правду… Прошло больше пяти лет, и я впервые вижу, чтобы к этому делу относились серьёзно. Понимаю, что моя настойчивость может показаться неуместной… Но я ищу правду, настоящую правду, а не собираюсь любой ценой выгородить своего отца.

Буров не решился возразить.

— Что ж, — сказал он, чуть выждав, — надо продолжать работу, напрячь мозги и… воображение. Возможно, мы обнаружим что-нибудь новенькое. Где там наши вопросы?

Вытаскивать блокнот не было нужды — Лера знала все вопросы наизусть. В этот момент её отношение к Бурову было близко к благоговению: вдумчивость, уравновешенность, стиль мышления, чуткость, с которой напарник отнёсся к этому делу и к ней самой, вселяли в неё безграничную уверенность и крепнущую симпатию к этому молодому, ещё и привлекательному мужчине. Который к тому же желал её…

— Первый вопрос относится к Ларичеву. Действительно ли он был ипохондриком? Боязнь микробов или опасения за свою жизнь?

— По всем признакам и показаниям Ларичев и впрямь был человеком мнительным. Это подтверждают и его жена, и каждый понемногу. Сестра-хозяйка, уборщица… — сказал Буров и внезапно замолчал. В голове отчётливо вырисовалась новая идея. — Давайте-ка попробуем найти связь между заявлением Жарковича и мнительностью Ларичева.

— Вы о чём это?

— Сейчас увидите… — Буров принялся рассуждать вслух. — Возьмём, к примеру, сцену, о которой сообщил Жаркович. У Рубцова происходит бурное объяснение с Ларичевым. Так показалось Жарковичу. Он утверждает, что Рубцов тряс Ларичева за руку. Они вроде бы ссорились. Вскрытие и экспертиза показали, что действительно на руке Ларичева — следы от пальцев Рубцова. Но, несмотря на всё это, Ларичев лёг спать, оставив дверь незапертой.

— Не понимаю, — призналась Лера.

— Выходит, после «бурного объяснения» или «ссоры» мнительный Ларичев не запирает на ночь дверь. Вопрос: действительно ли сцена происходила именно так, как изобразил Жаркович? Вернее, так, как он её охарактеризовал, — «бурно»?

— Можно я продолжу? — Лера обрадованно вскочила на ноги. — Если на самом деле разговор между ними проходил в острой форме и мой отец угрожал Ларичеву, тот наверняка принял бы меры предосторожности и должен был запереться на три ключа.

— Если мы будем отвечать на каждый вопрос, формулируя ещё два новых, то никогда не закончим, — усмехнулся Буров.

— Что вы имеете в виду?

— Да вот… смотрите. На вопрос, был ли Ларичев ипохондриком, мы отвечаем утвердительно. В этом случае отпадает предположение о бурном характере сцены между ним и Рубцовым. Тогда встаёт другой вопрос: о чём они толковали? Постойте-ка! Значит, он держит его за руку, трясёт, громко говорит, — тому, кто наблюдает через окно, это кажется ссорой. А что, если Рубцов не угрожал, а, наоборот, умолял Ларичева поверить ему, клялся, что он не замешан в этом деле? Тот факт, что Ларичев был человеком, который взял его в главк под свою ответственность, мог привести Рубцова в полное отчаяние и усугубить чувство вины перед товарищем.

— Да… наверное, — согласилась Лера.

— Но всё это пока байки. Наши предположения не есть доказательства. Но могут быть использованы при воссоздании картины, когда у нас будут другие, более веские улики. Вот вам и ещё один вопрос. Что там у нас дальше?

— Кто спрашивал Ларичева утром по телефону? Вопрос простой. Ксения Ларичева сказала, что это она искала мужа по телефону.

— Можете стереть вопрос… — начал было Буров и запнулся. — Здесь была какая-то неясность. Если звонила жена Ларичева, то почему она никак не среагировала на сообщение о том, что её муж умер? Ведь сестра-хозяйка утверждает, что тот, кто спрашивал Ларичева, повесил трубку, не назвав себя.

— Может, что-то прервалось на линии? — сказала Лера.

— Зуева весьма точна в этом отношении. И следователь внимательно отнёсся к этому заявлению. По её словам, трубку повесили сразу же, как услышали о смерти Ларичева.

— Но ведь жена Ларичева сказала, что она действительно звонила, но только один раз. Зачем же ей было вешать трубку? — недоумевала Лера.

Помолчав, Буров вдруг воскликнул:

— Поехали!

* * *

Они вышли из парка, остановили такси, и Буров назвал адрес следственного управления. Сумерки сгустились, но на улицах было ещё людно. По лестнице до кабинета Бурова они промчались бегом. Лера едва поспевала за капитаном. Добравшись до папки, Буров торопливо принялся ворошить бумаги и что-то читать. Потом присел прямо на стол и удовлетворённо вздохнул.

— Вот, значит, как! — едва слышно произнёс он и обратился к Лере, смотревшей на него широко раскрытыми глазами: — Послушайте, — и Буров зачитал:

«— Кто вам сообщил о смерти мужа?

— Звонили из милиции.

— Вы звонили утром и спрашивали Ларичева?

— Да, звонила… часов в пять или полшестого… но мне никто не ответил.

— Вы хотели сообщить ему что-то важное?

— В общем нет…»

— Так, так… — задумчиво протянул Буров. — В истории с телефоном нет ясности. Жену Ларичева не спрашивали конкретно о двух звонках. Она ответила «да, звонила», а не «звонила дважды». Следователь это упустил.

Только сейчас Лера поняла, куда метил капитан.

— Вопрос: кто звонил во второй раз? Мадам Ларичева или кто-то другой? Если бы это была она, то ответ сам собой подразумевается: «Да, я звонила дважды». Она же ничего на этот счёт не говорит, то есть звонила один раз. Вопрос можно видоизменить: если это жена Ларичева звонила во второй раз, то почему она это скрывает? А если не она — тогда кому понадобился Ларичев ни свет ни заря? Следствие чересчур легко пропустило мимо ушей эту подробность.

Буров вдруг почувствовал, что нащупал одну из самых важных ниточек. Пока не будет обнаружен этот загадочный «некто», звонивший во второй раз, подозрение будет висеть над мадам Ларичевой.

Лера заглянула в блокнот:

— Следующий вопрос: зачем Ларичев приехал в пансионат?

— Ответ у нас есть. Точный. Дальше.

— Почему Рубцов так настойчиво пытается защитить себя?

— И на это ответ у нас имеется, — поспешил заметить Буров.

— Что знал Рубцов о смерти Ларичева и почему так боялся, что обвинят его?

— Да… из его показаний видно, что он что-то скрывает.

— Но ведь Ларичев приехал из-за него.

— Этого мало, чтобы оправдать поведение Рубцова. Он что-то знал о том, как умер Ларичев. Возможно, и о морфии и о ксенородоне.

— Вы хотите связать это со стаканом, который он взял?

— Вывод о такой связи напрашивается так или иначе. Значит, этот вопрос мы пока не снимаем, он не выяснен до конца. Можно, конечно, предположить: Рубцов приходит утром к Ларичеву, чтобы продолжить разговор, находит того мёртвым, видит на тумбочке ампулу от гекардина и упаковку ксенородона и понимает, отчего тот умер. Тогда ваш отчим, одержимый идеей своей виновности, заключает, что Ларичев покончил с собой, охваченный испугом, а ещё больше горечью оттого, что его друг, за которого он ручался, совершил хищение. Впав в отчаяние, Рубцов тут же решает, что его обвинят в убийстве. После этого хватает стакан, идёт к себе в номер, в панике пытается уничтожить компрометирующие его документы, потом заворачивает стакан в газету и выбрасывает его в окно и наконец в изнеможении бросается в кресло и ждёт рокового мига, когда объявят о смерти его друга. В этом случае вполне можно объяснить и самоубийство Рубцова как шаг, совершённый не только из страха, но и оттого, что друг его покончил с собой по его вине. Вот вам, пожалуйста, — улыбнулся Буров, — досужие размышления, беллетристика, а нам нужны доказательства.

Лера взволнованно слушала его. Эта версия ей очень пришлась по душе и отвечала тому, что она привыкла думать об отце. Но она понимала также, что без доказательств всё это — пустые фантазии добряка-следователя. А доказательств-то как раз и не хватало.

Буров продолжал развивать свои доводы. Каким было последнее действие Рубцова перед смертью? Неужели просто взял и ушёл из жизни? Это он-то, снедаемый комплексом виновности, только и искавший, как бы защитить себя, доказать свою невиновность, покидает арену, не сделав последней попытки? Не обратив к людям свой «крик души», что я, мол, не виноват?

— Насколько мне известно, ваш отчим никакого письма не оставил, — сказал Буров.

Лера вспомнила, что этот вопрос возник у неё ещё тогда, сразу после смерти Рубцова. Она ждала, что ей дадут письмо. Потом забыла спросить.

— Нет… не оставил, — ответила она.

— Это просто невероятно! — воскликнул Буров. — Чтобы такой человек, как Рубцов, и не попытался в последний раз оправдаться, убедить окружающих в своей невиновности. Хотя бы своих близких и семью Ларичева.

— Да… Вы правы… я думала об этом.

— Кто обнаружил вашего отца?

— Лариса Жаркович!

— Пометьте себе большими буквами: ПИСЬМО.

Теперь Буров думал уже о морфиевой блокаде: Ларичев принял ксенородон потому, что был морфиезависимым, или по ошибке? Или же умышленно, решив покончить с собой? Что маловероятно. Или же ему сознательно и насильно ввели препарат, чтобы убить?

Чтобы не блуждать в лабиринте вопросов, Буров решил оставаться последовательным и придерживаться версии невиновности Рубцова, то есть «литературного варианта», как он его называл. В этом случае выходило, что Ларичев сам принял ксенородон. По ошибке или умышленно, это пока было не важно и не ясно. Вопрос в том, где он его достал и зачем. Этот препарат отпускается в аптеках только по рецепту с подписью и печатью. Каждый рецепт регистрируется и потом все сведения отсылаются в Главное аптекоуправление. Следовательно, предстояло выяснить, в какой аптеке отпускался ксенородон кому-либо из главных участников этой истории или их близким.

— Есть и ещё вопросы в связи с морфием, — подала голос Лера. — Прежде всего восклицание госпожи Ларичевой: «Так вот, значит, от чего он умер…» Действительно, следствие тут не продвинулось ни на йоту.

— На вопрос, держат ли они дома морфий, Ларичева ответила отрицательно. Но тут есть одна зацепка. Операция, которую она перенесла. Почти наверняка в тот период она употребляла морфий, вполне могла стать зависимой и, значит, нуждалась в ксенородоне.

Буров вспомнил рецепты, найденные в портфеле Ларичева. Насколько он помнил, там был рецепт именно на ксенородон, а не на морфий. «Надо перепроверить, что там были за лекарства», — отметил он про себя.

— Следующий вопрос — о деле, которое Ларичев имел к моему отцу, — сказала Лера.

— Ответ получен.

— А зачем Рубцов ходил утром к Ларичеву? Этот вопрос остаётся в силе, только если мы точно знаем, что он ходил. А мы знаем это только со слов уборщицы.

— Мы придерживаемся нашей версии, — поправил её Буров, — и поэтому «знаем», что Рубцов там был утром.

— Тогда зачем он скрыл это?

— Опять же, если следовать нашей версии, то мы знаем, что он обнаружил Ларичева мёртвым и испугался. Вскрытие подтвердило время смерти.

— Нужны доказательства для нашей версии.

— Обещайте, что не станете отмежёвываться от меня, если этот вариант не пройдёт, — пошутил Буров. — Поехали дальше. Материалы, которые у нас есть, дают ответ на вопрос, куда делись документы из портфеля Ларичева. Рано или поздно этот вопрос приходится задать. И в нашем случае мы тоже можем на него ответить, как и на вопрос, знал ли Рубцов, что Ларичев умер.

Получалось, что гипотеза Бурова о невиновности Рубцова давала больше ответов, чем путь, по которому пошло следствие. Была ли это искомая версия? Надо было набраться терпения. И заодно отвлечься. Сегодня вечером Лера согласилась пойти с ним в театр, что-то модное в «Ленкоме», никак нельзя пропустить.

* * *

На следующий день Буров твёрдо решил, что настало время посетить «Опушку» и «прикоснуться» к месту, где разыгралась драма. Леру он решил с собой не брать. С одной стороны, присутствие девушки не будет влиять на него, с другой — Буров не хотел, чтобы она снова попала в обстановку, напоминающую о смерти её отчима. Рано утром он позвонил Лере домой и, сославшись на срочные дела, сообщил, что продолжить работу вместе сегодня не удастся. Машину решил зря не гонять и сел на первую электричку с остановкой на платформе Лесные Дали. В душе он рассчитывал, что знакомство с местом происшествия вскроет новые факты, подкрепляющие его версию. По прошествии пяти лет люди, отрешившись от этих событий, возможно, стали объективнее. И тогда вдруг в их памяти при очередном пересказе всплывут новые интересные подробности.

На нужную платформу Буров прибыл в полдвенадцатого. Зашёл в вокзальный буфет, пожевал бутерброды с загадочной колбасой, запил кефиром и двинулся вверх по дороге, ведущей к посёлку. Чуть левее, по словам Леры, дорога разветвлялась. И к дому отдыха «Опушка» уже вела лесная тропа. Он нашёл его без труда. Обсаженный липами двухэтажный особняк в гуще леса. Калитка на воротах не заперта. Во дворе бегали куры — смешно для современного пансионата, но это, видимо, хозяйство Левшиной. Сама уборщица тоже оказалась во дворе.

— День добрый, гражданочка.

— И тебе пусть будет добрый, мил человек, — ответила пожилая женщина, меряя его взглядом с головы до ног.

— Можно войти?

— Входи, милок, не бойся, злых собак не держим.

Буров шагнул во двор, поприветствовал хозяйку уже вблизи и сразу же приступил к делу.

— Если у вас найдётся свободная минута, я бы хотел кое о чём с вами поговорить.

— Изложи сперва, что за дело твоё такое, тогда, может, и время найдётся, — ответила женщина.

— Тогда, может, вы меня и в дом пригласите, — улыбнулся Буров.

— Прошу, сделай милость.

В холле капитан предъявил удостоверение и признался, что приехал уточнить некоторые подробности о происшествии, случившемся здесь пять лет назад.

— Вы помните это?

— Грех не помнить! Суматоха ведь какая была, с ног все сбились: сразу двое померли, шуточное ли дело! А после ещё пожар по соседству…

Буров отметил про себя, что в происшествии, которое ей некогда казалось ужасным, пожилая женщина теперь усматривала предмет гордости. «Сразу двое померли!»

— Вы помните, как всё произошло?

— Помню ли? Давешнее и то хуже помню, вот так-то. Чистое столпотворение. Милиция, люди, слёзы, страхи! Куда там! А после кто ни придёт — сызнова выкладывай им всё как было, потому как люди-то, э-хе-хе, про хорошее, поди, не спросят, а ежели с битьем или того пуще с убийством — всё знать желают в подробностях, что ты будешь делать! А всё потому, что нравится нервы пощекотать. Самих страх берёт, а нравится. Притом всяк со своим мнением лезет. То этот виноват, то не виноват! То двойное убийство, то…

— То есть как двойное? — вмешался Буров.

— А вот так, — продолжала женщина. — Нашлись и такие, кто уверовал, будто не только Ларичева, но и Рубцова того тоже убили. Дескать, убийца так подстроил, чтобы подозрение на Павла Сергеича пало. А после и его самого к ногтю, чтобы подумали, будто виноватый он был, оттого и порешил сам себя.

— Кто так говорил? — с натянутой улыбкой спросил Буров.

— Да эти, отдыхающие. Как ни приедут, только об этом у них разговор. В дождик-то податься некуда, а в шашки-шахматы играть наскучит, вот и чешут языки.

— А вы-то сами хорошо помните, как дело было?

— А то как же.

— Я читал ваше заявление насчёт стакана и очень оценил ваше чистосердечие. Поэтому и приехал сюда… — Буров поднажал еще, — поговорить с вами, хотя, может, и без пользы.

Он попал в точку — разговорчивая уборщица охотно принялась рассказывать всё по порядку. Говорила она о вещах известных, но Буров её не перебивал. И услышал такое, о чём до этого понятия не имел и не слышал. Пожилая женщина взялась вдруг расписывать, как Рубцов «выпрыгнул из окна с ножом в руке, чтобы, значит, поймать настоящего убийцу, а тот выстрелил дважды из револьвера».

Тут Буров в недоумении её остановил:

— Когда же это случилось?

— А в тот самый вечер, когда ливень разразился.

— Какой ещё ливень? — вытаращил глаза капитан.

— Ну как же, народ собрался в холле, а на дворе ливень, молния, гром, и каждый излагал по-своему, как всё это произошло.

— Так вы мне просто-напросто всё это пересказали?

— Ну да. И был ещё один такой… вроде сыщика — Холмис его все величали — так он тоже своим мнением делился.

— Ладно, ладно, — рассмеялся Буров. — Я вас ещё кое о чём хотел спросить… Да, о каком-то пожаре вы говорили?

— Прежде испробуй моего чаю, с травами заварен — польза здоровью, только не отказывайся, уважь старуху. Вы в городе всё кофий пьёте, знаю.

— Что ж, чашечку чаю выпью с удовольствием.

Буров прошёл с ней в подсобку, и, пока женщина хлопотала у плиты, он перечислил вслух основные подробности дела, чтоб отвлечь её от всяких легенд и выдумок. Когда они уселись за низкий столик в холле, он спросил:

— Из тех людей, что жили тогда в главном корпусе, кто-нибудь потом приезжал сюда?

— Ни один! Как же можно приехать! Такое не забывается. Одно дело — слышать про покойников, а другое — увидеть их своими собственными глазами.

— И даже мимоходом никто не заглядывал?

— Наезжал господин Жаркович на машине раза два-три с супругой своей. Она ещё меня расспрашивала, что, мол, слышно и не беспокоит ли нас милиция. А ещё несколько раз Лера Рубцова наведывалась, дочка покойного, порядочная девушка, доложу я вам, но уж больно сокрушалась. И всё приговаривала: не виноват мой отец и всё, что ты будешь делать! И то ведь верно, — разве отца родного-то обвинишь?! Всяк, кто знал Павла Сергеича, присягнул бы, что не из этих он был, злодеев. Душа-человек был! Да вот взял Бог и лишил его рассудка.

— А что хотела выяснить госпожа Жаркович?

— Так я же вам сказала… Не беспокоит ли нас милиция. Приезжает ли к нам дочка Рубцова. А сама с виду совсем убитая была. Следователь-то её тогда отчехвостил, так она аж слегла, бедняжка. После смерти Рубцова три дня в постели пролежала, в этом самом доме… Температурила, как бы бредила… убийства с языка у неё не сходили… Дама эта мне не шибко-то по нутру приходилась, и то жалость меня взяла.

— Чем же она заболела? — поинтересовался Буров.

— Нерьвное потрясение, говаривали. Супруг её так заявил. Как увидела господина Рубцова в петле, так и…

— А что, разве она его обнаружила? — Буров весь обратился в слух.

— А кто же?

— Откуда вы знаете?

— Так мы же все в зале сидели, потому как следователь никому не велел отлучаться, а господина Жарковича так пропесочил, что тот аж трясся, когда из комнаты вышел весь красный…

— Ну и?..

— Дело было уже наутро в понедельник, сидим мы, значит, в холле, ждём вызова к следователю, и тут госпожа Жаркович и говорит старшине, что у дверей стоял: «А в туалет хоть разрешите пройти, или, может, господин следователь боится, как бы мы в окно не выскочили». Язык-то у неё без костей был. И пошла-таки в туалет при душевой, что на первом этаже, как раз рядом с комнатой Рубцова. Как вдруг слышим крик, не иначе режут кого-то. Кровь в жилах застыла. А потом снова как закричат. Мы — бегом, а сержант приказывает: «Всем оставаться на местах!» А сам уходит со следователем. Чуть погодя ведут под руки госпожу Жаркович. Дрожит она вся, как осиновый лист, и белая, что твой мел. Тогда-то и объявили, что господин Рубцов повесился.

— А бумаги Ларичева, часом, не нашлись? — спросил наугад Буров.

— Не-а… не нашлись. Поговаривали, будто спалил их господин Рубцов.

— И письма никакого не нашли?

— Письма, говоришь? Какого ещё письма? — удивилась женщина.

— Ну… Рубцов, не оставил ли чего, записки какой?

— Ох, и вы, вижу, тоже в игры играете, — засмеялась она.

— То есть какие игры?

— Да в тот самый вечер, когда ливень был, Холмис из министерства игру тут устраивал и даже письмецо составил. Дескать, письмо повешенного укажет на убийцу.

— И больше никто не приезжал с расспросами? Например, Вера Прохина?

— Девушка из главка? Нет, не приезжала. Только говорили, что это она Ларичева убила, потому как тот благословения ей своего не давал на свадьбу с его сыном.

— Кто это говорил?

— Опять же Холмис! Сынка-то Ларичева видели в тот день в посёлке. Гуляли-гуляли они с Веркой, а сами тёмное дело замышляли. С ним ведь она, с Кириллом, была, когда говорила, что на турбазе время проводила.

— Это тоже сказал Холмис? — усмехнулся Буров.

— Не, это старшина наш, Величко, разузнал. Так дело было.

Буров окончательно запутался. Он уже не знал, чему верить, а чему нет из рассказа разговорчивой Левшиной, где была выдумка какого-то Холмса, а где — ценная информация.

— Значит, старшина сказал, что убийство — дело рук сына Ларичева и Прохиной?

— Зачем же?! Он сказал, что они прогуливались вместе и что сынок Ларичева в этот день в нашем посёлке обретался, а не на Валдае, как матушка его заявила. А что они убили Ларичева, так то Холмис сказал. Барышня ему отраву в поезде подсунула — вместе они ехали — тот и умер, а как стали дело раскручивать, так явился сын Ларичева и убил Павла Сергеича, чтобы всё на него, бедного, свалить. Недаром он на ночь глядя в корпус с чёрного хода входил…

— То есть как? Когда это было? Вы что, сами видели?

— А как тут не видеть-то… Окна сторожки моей прямо на чёрный ход глядят, а я женщина старая, одинокая, поздно у телевизора сижу, сплю плохо… Вот и видела ненароком, как сперва молодой Ларичев в корпус проник, а какое-то время спустя с Веркой и вышел. Володька, поди, чёрный ход запереть позабыл на ночь.

— Когда это было, помните?

— Когда, когда… В ночь с пятницы на субботу и было.

— А почему же в деле ничего нет? Вы тогда милиции об этом говорили?

Буров почувствовал, что у него голова идёт кругом.

— А кто меня спрашивал? Никто. Мы люди маленькие, незначительные… Кому до нас дело?.. Не самой же бежать докладывать — я не милиция… А тут ещё пожар случился…

Буров тяжело вздохнул. Все вопросы и ответы перемешались в голове, он проклинал в душе «Холмиса» с его идиотскими догадками и сетовал на «застенчивую» уборщицу.

— Ну, хорошо, а пожар тут при чём? — спросил он на всякий случай.

— А ни при чём, просто больно много уж событий для трёх дней. Володька, сторож наш, сгорел в вагончике, пьянь разэтакая, а с ним и всё его барахло. Райке ничего не досталось, надо же нажраться так было. Васька, напарник его, чудом уцелел, тоже пьяный, только до вагончика не добрался — в кустах заснул вместе с удочкой своей… Все говорили, что добром эти мужики окаянные не кончат…

Хотя у него возникла уйма новых вопросов, Буров почувствовал, что от уборщицы больше ничего не добиться, и решил прервать беседу. Его интересовала теперь сестра-хозяйка, но та, как назло, ушла в посёлок за покупками и, по заверениям уборщицы, должна была вернуться часа в три.

— У вас сейчас много постояльцев? — спросил Буров.

— Хватает.

— А комнаты, где жили Ларичев и Рубцов, заняты?

— Только комната господина Рубцова, прости его душу, Господи. А комната господина Ларичева свободна.

— Проведите меня туда, пожалуйста.

— С превеликим удовольствием.

* * *

Конечно, Буров не ожидал найти что-нибудь существенное в номере Ларичева. Но ему не терпелось окунуться в атмосферу того рокового дня. Следователя, впервые столкнувшегося с этим делом всего пять дней назад, влекла и впечатляла каждая подробность, которая имела отношение к преступлению.

Пожилая женщина не стала входить в комнату вместе с ним. Войдя, Буров огляделся. Помещение ни о чём ему не говорило. Стены давно забыли о печальном событии, с тех пор их, должно быть, дважды белили. И всё же Буров заставил себя сосредоточиться и представить позицию покойного, расположение предметов, суматоху тех дней. Нет, комната ровным счётом ничего ему не говорила. Он спустился в холл и, решив не разыскивать уборщицу, вышел на улицу и двинулся в обход здания, внимательно вглядываясь в каждый закоулок, как будто ещё надеялся обнаружить какие-нибудь следы.

Так он незаметно спустился вниз к реке, а пройдя лесом ещё метров двести, через дырку в заборе вступил в пределы посёлка. Здесь было оживлённо, местные жители и обитатели трёх дачных участков сновали туда-сюда вокруг главного объекта их интересов — торгового павильона, вмещавшего под своей размашистой крышей продовольственный, промтоварный, хозяйственный и мебельный магазины, а также большой винный отдел, радующий глаз разнообразием бутылок и пестротой этикеток. Бурову тоже захотелось вдруг отвлечься, окунуться в эту суету праздношатающихся отдыхающих, побродить в тишине леса, посидеть у реки и потом завалиться спать в уютном номере в ожидании полдника или ужина. Но, увы, ему надо было искать старшину Величко, чтобы установить, какая доля правды содержалась в рассказе уборщицы.

В отделении милиции Буров узнал, что бывший старшина, а ныне сержант Величко в настоящий момент находится на посту в районе автовокзала, и отправился туда. Сержант оказался высоким, ладным здоровяком лет тридцати пяти. Его голубые глаза выдавали спокойный нрав.

— Товарищ сержант, у вас не найдётся для меня свободной минуты? — Буров предъявил удостоверение. — Мне надо с вами кое о чём поговорить.

Сержант внимательно рассмотрел удостоверение и дружелюбно улыбнулся:

— Я в вашем распоряжении, капитан.

— Пройдёмся немного пешком?

— Да, конечно… Я сам люблю разговаривать… на ходу. Так в чём же дело?

— Вы помните эту историю… в пансионате «Опушка»?

Сержант остановился и многозначительно хмыкнул:

— Я так и знал, что рано или поздно этим делом снова заинтересуются!

— Это почему?

— Да как вам сказать. Слишком уж быстро черту подвели. Нет, я не то чтобы против определения, которое вынес прокурор, а просто нужно было до конца выяснить кое-какие подробности.

— Я читал ваши донесения…

— Было дело. Следователь поручил мне провести расследование на турбазе. Я провёл и узнал, что Веры Прохиной там и в помине не было. А потом наш товарищ мне сообщил, что видел её в гостинице, в посёлке.

— Ну и как, вы проверяли, соответствовало ли это действительности?

— Конечно, проверял. Я просил, чтобы мне дали разрешение ещё покопаться, но всем было уже не до меня. Тот, которого звали Рубцов, повесился, и расследование прекратили.

— Ну, а самостоятельно вы ничего не предпринимали? Так… для очистки совести?

— Раз уж вы спросили, капитан, врать не стану. Приказа я не получал, но кое-что сам разузнал. Поговорил, например, с приятелем своим из гостиницы…

— Ну и?.. — Бурову не терпелось.

— Тот мне сказал, что Вера Прохина была у них с каким-то Ларичевым Кириллом. Я решил, что это, верно, был сын покойного, находившийся, по словам его матери, на Валдае, но делом этим уже никто не интересовался. Так что я никому не стал и докладывать. Известно ведь, что вокруг любого преступления и без того столько ложных версий — запутаться можно в два счёта. Да и кто меня стал бы слушать… после драки.

— Но то, что вы сказали о Кирилле Ларичеве, — доказано?

— А зачем бы я стал вам о недоказанном говорить? Своими глазами видел его фамилию в регистрационной книге и номер паспорта в придачу, у нас с этим строго — много пришлых, а поблизости зона ПВО.

— А ещё что-нибудь вам удалось узнать?

— Ой-ой-ой! Послушать все разговоры в то время, так ушей не хватило бы! Стрельба, пятеро убитых, не знаю, сколько раненых, кража ценностей из местного музея плюс найденный клад. — Сержант от души рассмеялся.

Несомненным было одно: сын Ларичева в тот день находился в посёлке, то есть в непосредственной близости от «Опушки». В пансионате у него тоже был забронирован номер, и уборщица видела его накануне вместе с Верой Прохиной, но после смерти отца он в «Опушке» вроде бы не появлялся. Зато встретился и провёл ночь почему-то в гостинице по соседству с той же Прохиной, которая ехала с его отцом в одном вагоне. И потом этот странный пожар в ночь на понедельник и гибель сторожа. Не много ли совпадений.

— Ещё минуточку, сержант! Сразу же после событий в «Опушке» был ещё пожар по соседству — человек сгорел… Что вы об этом скажете?

— А чего тут говорить! Дело ясное. Сколько раз хотели этот бомжатник закрыть и обоих молодцов за сотый километр услать: пили как проклятые, гулянки в вагончиках устраивали, шум-гам… Хорошим это не могло кончиться. Да администрация пансионата всякий раз упрашивала, мол, без них как без рук, когда трезвые — и сварщики, и грузчики, и столяры, и траву покосят, на все руки мастера, да и тихие оба, чего с хроников взять, беженцы из Молдавии, возвращаться им некуда, паспортов нет… Раиса вон после Володьки осталась, работящая баба, сторожиха в соседнем дачном кооперативе, дочурка Светлана, горбатятся на частников, деньги зарабатывают… Одним словом, так и записали: смерть от несчастного случая, в данном случае пожара, в состоянии тяжёлого опьянения. Беженец или бомж — разница небольшая, какой от него прок… И какая тут ещё связь с «Опушкой» — там дело посерьёзней.

— Ну а товарища его и жену допрашивали?

— Спрашивали для порядка. Василий, пьянь, ничего не видел, говорит, потому как спал, а проснулся — вагончик-то, тю-тю, сгорел, а в нём закадычный друг Володя, как заснул среди бутыльцов, так и не проснулся. А жена Рая вообще в отъезде была, у родственников на Украине — проверяли, правду сказала.

— Ну что ж, и на том огромное спасибо за разъяснения, — поблагодарил Буров. — Вы мне сообщили бесценные сведения. Жаль, что вас тогда некому было внимательно выслушать. Примите мои извинения от имени моих московских коллег.

— Ладно… чего там, — довольно улыбнулся сержант. — Меня досада брала, когда думал, что эта информация могла бы пригодиться. А вовсе не для того, чтобы выставиться, понятно?

— Понимаю, но «выставиться» таким образом тоже иной раз не вредно, — успокоил его Буров.

Попрощавшись, он направился назад к дому отдыха и через десять минут уже стучался в дверь сторожки, где обитала уборщица.

— А я было подумала, что ты уехал, милок, не простившись, — с ехидцей сказала женщина.

— Как можно? — запротестовал Буров. — Я только прошёлся немного, всё равно ведь сестры-хозяйки нет.

— Нет, не явилась пока. Зато вот кое-кто другой к нам приехал.

— Это кто же?

— Дочка господина Рубцова собственной персоной пожаловала.

— И где она? — поспешил он спросить.

— Я ей сообщила, что следователь приехал, она ещё переспросила, как, мол, выглядит. Я описала, и тогда она полетела тебя разыскивать.

— Пойду попробую её перехватить, — бросил Буров уже у двери. — Если вернётся, пусть без меня не уезжает. Я скоро вернусь.

Буров не сердился, что приехала Лера, даже наоборот, он уже несколько раз укорял себя за то, что не взял девушку с собой. Он настиг её в конце дороги, ведущей от «Опушки» к железнодорожной станции.

— Так, значит, следите за мной, — засмеялся он.

— Так, значит, вот какие мы напарники.

Вид у девушки был не на шутку огорчённый.

— Предпочитаете действовать в одиночку. Наврали с три короба — заседание, срочное дело, то да сё!

— Поймите, мне не хотелось, чтобы вы опять… — оправдывался Буров.

— Мы напарники или нет? — попыталась улыбнуться Лера, хотя было видно, что встреча с местом смерти отца пробудила в ней прежнюю боль.

— Ладно, напарники! Это в последний раз! — вымолил Буров прощение.

Вдвоём они вернулись в главный корпус.

— А как вы сообразили приехать сюда?

— Я решила — чего сидеть без дела? Дай, думаю, съезжу в «Опушку», может, раскопаю что-нибудь новенькое, что тогда упустили.

— И что же?

— Мне не даёт покоя мысль о письме. Я всё хожу и думаю. Невозможно, чтобы отец не оставил письма. На самом ли деле он невиновен? Письмо могло дать ответ на вопрос, который так важен для меня… для нас. До сих пор я жила в убеждении, что мой отец не виноват, но если я узнаю обратное…

Девушка запнулась, хотела добавить, что это повлияло бы на всю её последующую жизнь, но промолчала.

— Бросьте думать о глупостях! — только и нашёл Буров, чем её утешить, и тут же устыдился своей неловкости.

Около трёх часов появилась сестра-хозяйка. Буров беседовал с ней всего полчаса. Ничего нового эта беседа не принесла. Он попросил Зуеву чуть подробнее рассказать о недомогании Ларисы Жаркович.

— Как же… припоминаю… она испытала сильный шок тогда. Мы все очень перепугались. Господин Жаркович был вне себя от ярости и винил во всём следователя. Вид повешенного, говорил, доконал его жену совсем. Она чуть не потеряла дар речи. Вечером у неё поднялась температура, ночью бредила. Вызвали скорую, и доктор сказал, что женщина она очень нервная, но, слава богу, легко отделалась. Могло быть и хуже.

— Они приезжали сюда потом?

— Да… бывали несколько раз. Спрашивали, что новенького.

— Что вы думаете о госпоже Жаркович?

— Хорошего мнения никогда не имела… ни о ней, ни о её супруге…

— Вы говорите, не имели… Как это следует понимать?

— Да… видите ли… мне показалось, что после этой истории госпожа Жаркович заметно изменилась.

— В каком смысле?

— Раньше она, бывало, разговаривать кое с кем посчитала бы ниже своего достоинства. А теперь вроде бы ближе стала к людям… Мягче, что ли… Как человек, который сожалеет о своём некрасивом поведении. Раскаивается. В последние разы она уже не повышала голоса, не язвила, не заносилась…

— Когда вы успели заметить все эти перемены? Уборщица сказала, что Жарковичи больше не приезжали сюда надолго.

— Да, это верно, — подтвердила сестра-хозяйка. — Но госпожа Жаркович — женщина, о которой уже по нескольким словам можно было составить вполне определённое мнение.

— Вы заходили к ней в комнату во время её недомогания… болезни?

— Всего раз или два.

— Вы сказали, что она бредила. О чём именно, не помните?

— Нет… Меня не было рядом… и никто точно не рассказывал. Кто придаёт значение бреду больной женщины.

— Вы говорите, что приезжал врач?

— Да, из местной поликлиники. Ещё была медсестра — она не отходила от больной почти сутки.

— Сколько времени та проболела?

— Дня три.

— Так быстро выздоровела?

— Не совсем.

— Тогда почему же она уехала?

— Доктор посчитала, что больной нужно покинуть пансионат, чтобы забыть о происшествии, выбившем её из колеи.

— Как фамилия врача?

— Она больше здесь не работает. В прошлом году перебралась в Москву.

— А фамилию медсестры вы не помните?

— Помню, неужели. Нина Шапошникова. Молоденькая. Здешняя. По-прежнему работает у нас в поликлинике.

— Вы знаете, где она живёт?

— Все знают.

* * *

Медсестра жила с родителями на окраине посёлка, ближе к реке. Буров с Лерой застали её дома. Когда капитан вытащил удостоверение, отец девушки, железнодорожник, забеспокоился.

— Проходите… чем могу… прошу садиться… но я… моя дочь…

— Не волнуйтесь, ничего серьёзного, — поспешил успокоить его Буров. — Я хочу задать всего несколько вопросов по поводу одной её бывшей пациентки. Но сделать это лучше с глазу на глаз.

— Ну да, конечно…

Когда они остались в комнате втроём, Буров спросил:

— Вы помните женщину, заболевшую в пансионате «Опушка» пять лет назад?

— В «Опушке»? Дайте подумать… Ах да! Ну конечно! Как же, помню-помню, — охотно заговорила медсестра. — Хорошо даже помню, она испытала сильное потрясение и заболела. Очень нервная женщина, по фамилии Жаркович, если не ошибаюсь. Это случилось после того, как она нашла убийцу повешенным…

— Скажите, пожалуйста… — попытался Буров её прервать, помня о присутствии Леры.

Но тут вмешалась сама Лера:

— Продолжайте: после того, как нашла убийцу…

Но Бурову всё-таки хотелось увести беседу от этой темы.

— Вы ухаживали за ней три дня?

— Да. Почти не отходила. Доктор сказала, что могут быть осложнения. Нервный криз. Я вам уже сказала, что госпожа Жаркович была натурой очень впечатлительной.

— Мне говорили, что она бредила по ночам.

— Не только по ночам.

— Вы не помните, случайно, хотя бы обрывки её слов?

— Вряд ли…

— Попробуйте всё же вспомнить… Это очень важно для нас.

— Сейчас… постойте… Да… она говорила о мёртвом… потом о своём муже… Боялась, как бы его не обвинили в убийстве… потом ещё говорила о каких-то письмах… или письме… вот и всё, кажется. — Медсестра умолкла.

Леру бросило в жар.

— Прошу вас, — продолжал Буров, тоже на нервах, — попытайтесь вспомнить что-нибудь ещё про это письмо.

— Да нет… больше ничего не помню… Она произносила имена Ларичева, Рубцова, своего мужа… Бессвязно. Да… и когда она заговорила про письмо, муж её всполошился. Подумал, видно, что любовное письмо… приревновал… — Сестра неловко улыбнулась.

— Вам так показалось?

— А что?

— Да ничего, просто спросил. Спасибо.

Они вышли в переднюю. Старик уже ждал их, с трудом скрывая испуг.

— Извините нас, ради бога, — обратился к нему Буров. — Ваша дочь — медсестра на все сто! Прекрасная память, — счёл он нужным её похвалить.

Старик успокоился и согласно закивал головой:

— Это да… это уж точно…

* * *

Оба ушли с этой встречи озабоченными ещё больше, и на улице Буров сказал, что надо поговорить ещё с двумя людьми. Лера молча последовала за ним. Они вернулись в пансионат через всё ту же дырку в заборе, пересекли всю территорию и, продолжая держаться реки, по берегу вышли на окраину дачного посёлка «Транспортник». В десяти метрах от забора они сразу же увидели странное строение — не то шалаш, не то курятник. Буров сразу узнал в нём металлический каркас брошенного строительного вагончика, облицованный наспех досками, фанерой, чем попало и кое-как покрытый размотанным рулоном толя, грубо прибитым по краям крупными гвоздями. Скособоченная дверь была приоткрыта, капитан заглянул внутрь и постучал по обшивке вагончика. Ответили не сразу, сначала раздалось недовольное бормотание, обильно пересыпанное матерком, затем наружу по пояс высунулся заспанный и, судя по всему, с похмелья мужик лет сорока пяти, с одутловатым лицом пьяницы и взлохмаченными, давно немытыми волосами.

— Чё надо? Если за сваркой — то я выходной, — недовольно начал он, но, увидев удостоверение Бурова, сразу осёкся, подобрался и принял подобострастный вид.

— Нам бы поговорить, Василий, долго не задержим, — сказал Буров, и мужчина послушно вышел из сооружения и, не задавая вопросов, уставился на пришельцев.

— Речь пойдёт о событиях пятилетней давности: двое мёртвых в пансионате, потом почти одновременно — и третий, ваш товарищ Володя, сгорел в своём вагончике. Вам есть что сказать по этому поводу?

Было видно, что тема разговора и поставленный вопрос повергли мужчину в полное смятение. Он завертел головой, запустил руку в грязные волосы, немного помолчал, потупившись, и только потом наконец произнёс:

— А чё тут рассказывать, коли рассказывать нечего. Сгорел Вовка, дружок мой, и дело с концом, пожарные и милиция, кажись, так и записали: ожог третьей степени в состоянии тяжёлого опьянения… Чего ещё?

— Да перепроверяем мы факты, не всё ясно в этом деле, может, вы что-то ещё видели и припомните сейчас. Это оказало бы нам неоценимую услугу, постарайтесь, а!

Было видно, что с мужчиной так вежливо и серьёзно никто никогда не говорил, а уж о его полезности вообще речь никогда не заходила. В нём, похоже, проснулось самоуважение, по лицу пробежала тень мыслительного усилия, и он, смешно растягивая слова и пошатываясь, стал рассказывать:

— Говорил я Вовчику — не пей с незнакомыми, ну да разве его удержишь при виде даровой бутылки…Я ещё в кустах сидел на бережку, вон там, метрах в пятнадцати отседа, ну, тоже свой пузырёк посасывал, клёва ждал, обещал тут одному хмырю рыбки к ужину… Смеркалось, как сейчас помню, ну да на зрение не жалуюсь, вижу, две коренастые, вроде как знакомые, фигуры в спорткостюмах мимо прошелестели на полусогнутых и к Вовке в вагончик — шмыг, а у самих стекло в сумке так зазывно позвякивает. Слышу Вовкин голос — он всегда горло рвал, — разговор, значит, пошёл. Ну, думаю, падла, без меня, кореша своего верного, внутрь принимать будешь… Что это у тебя за гости такие-растакие? А бросить рыбалку не могу, раз обещал, а тут как раз и клёв пошёл, ну, наловил я с дюжину карасиков и рванул отнести заказчику — тот в своём доме живёт, ладный такой мужчина. Ну, как водится, налил он мне полный и ещё денег дал, как уговаривались, я по дороге в ларёк заскочил, взял ещё пузырь и, думаю, с Володькой выпью, пример дружбы ему покажу. Возвращаюсь на место, а там уже костёр пылает, и никто, ни одна б… об этом не знает, кому этот сраный вагончик нужен, его и не видно-то из домов, горит себе. А сам из горла всё добавляю, ну и перебрал, откатился куда подальше от огня, к реке, да и заснул. А очухался через пару-тройку часов, вылез из кустов, гляжу, каркас дымится, дотла всё сгорело в вагончике вместе с Володькой, пожарники, мать их, менты уже суетятся, и Райка в голос рыдает, жена Вовкина, сгорел, говорит, Володька. Ну, меня для вида порасспрошали, а потом все разъехались, да и дело с концом. Только я вот тогда про гостей Вовкиных не вспомнил, как отбило память спьяну-то. А когда вспомнил, то много воды утекло, не бежать же к ментам, чё я у них забыл, да и что рассказывать-то. Лиц толком не разглядел, имён не знаю. Да и люди мы маленькие, какая нам вера…

Буров напряжённо вслушивался в каждое слово пьяницы, а Лера тоже слушала обомлев и аж открыв рот. У них вырвалось одновременно:

— Может, вы всё-таки запомнили гостей, могли бы их опознать, если понадобится?

— Всего делов-то, как не запомнить таких спортсменов, я в армии зенитчиком был, у меня глаз — алмаз. Признаю, если потребуется. Один чёрный весь такой, здоровый обалдуй, другой, напротив, белобрысый, ёжиком стрижен, помельче будет… Помню, что похожие костюмы спортивные были на тех ребятах, что в пансионат ночью наезжали перед тем, как бухгалтер повесился… Пришли по мостику с той стороны, речка-то в нашем месте, Переплюевка, неширокая, а на той стороне их, похоже, третий дружок дожидался, за деревьями маячил, того, прямо скажу, не разглядел толком. И какое, думаю, у них к Володьке дело, пошабашить, небось, предлагают у кого-нибудь на даче…

Сказать, что Буров испытывал счастье, — ничего не сказать. Он испытывал прилив безумной радости — вот она, зацепка. Сияла и Лера. Они посмотрели друг другу в глаза и широко понимающе улыбнулись.

— Прошу вас о нашем разговоре никому пока не рассказывать… Никому, понятно? Так будет лучше… для вас, — сурово, но дружелюбно сказал на прощание капитан и, вспомнив свой изысканный ход, добавил: — Вы действительно оказали нам неоценимую услугу, спасибо вам огромное, Василий. Денег возьмёте по дружбе?

— А чего ж не взять у добрых людей, — осклабился бомж, — башли, они всегда к месту, ежели заработанные… и по дружбе.

Итак, к сторожу Володе приходили незнакомые люди. В гости.

Чтобы выпить с ним? С какой стати? Поговорить? О чём? Теперь об этом не узнать — Володя сгорел. Но что-то тут не так? У работяги — собутыльники спортсмены? Не вяжется… Буров задумчиво посмотрел на Леру.

Молча они прошли в глубь территории «Транспортника» и в первом же доме, где в саду кто-то копошился, спросили, как найти сторожиху Раю.

— Идите прямо по линии электропередачи, у девятого столба будут ворота, рядом сторожка, а там и Рая должна обретаться, — объяснила добродушная женщина, приставив лицо к щели в заборе.

Через десять минут ходьбы следователи стояли возле миниатюрной, свежевыкрашенной сторожки и стучали в железную банку, прикреплённую к калитке. Дверь домика, разместившегося посреди распаханных на зиму грядок, открылась, и на пороге появилась миловидная женщина, с рыжей копной непокорных волос и загоревшим явно не на пляже лицом.

— Вам кого? — спросила она, щурясь.

— Если вы — Рая, то вас, — улыбаясь как можно шире, ответил Буров.

— На какой, интересно узнать, предмет?

В голосе женщины сквозили испуг и недоверие.

— Мы из милиции, и нам хотелось бы поговорить об обстоятельствах гибели вашего мужа.

— Приятного мало в таком разговоре, скончался и похоронен… как жил, так и помер… по пьянке… никудышный муж был, никудышный отец, хотя о мёртвых плохо не говорят… А что? Неужели тянется за ним что-нибудь? Что именно вы узнать хотели бы?

— Ну, может, какие-то подробности, которые вы упустили сообщить тогда милиции… Что делал, что говорил накануне смерти?

— Матерился, как всегда… на бутылку искал… Хотя грех на душу беру… не совсем худой мужик он был, дочку любил, а когда трезвый — даже заботливый… Вот как раз перед самой смертью денег дал. Целую тыщу рублей. Я обалдела, говорю: украл, что ли. А он: ты чё, мать, заработал… есть дураки… Подвалил надысь парень молодой-кудрявый… отопри, говорит, мужик, чёрный ход на ночь, мы тут девчонок решили пригласить, так, чтоб никто не видел, а то нагоняй нам от администрации будет, а за услугу вот тебе, говорит, полторы тыщи, это же бешеные деньги, почитай, сотня долларов, не меньше. Да и услуга-то невелика, хоть и нарушение режима, да только другие, которым всё можно, открыто девок привозят и в бане так резвятся, что стены трясуться… Отчего же не помочь молодёжи, говорит. С виду парень интеллигентный был, в очках, прикид крутой, курточка такая фасонистая, кроссовочки, то да сё. Так вот, говорит мой Володька, тыщу вам со Светкой приберёг, купите чего надо, а на пятьсот рубликов я уж погуляю, по справедливости, нет? Жалко, конечно, было полтыщи ему на пропой отдавать, ну да с ним не поспоришь, чуть что, и в морду…

— Ну а дальше?

— А дальше… Не на счастье деньги приплыли… Гости к нему наведались дня через два… видно, добавили, а он уже и так хорош был… из вагончика вылезти не мог… гудел… Ну а дальше пожар… В общем, сгорел наш Володя, как жил, так и сгинул… кое-как… Ещё и похороны обошлись…

— Вы всего этого милиции не рассказывали?

— А меня и спрашивать особо не спрашивали… протокольчик быстро составили, сгорел, мол, так и так. И вся канитель… Мы ведь люди маленькие… А что? Не надо было этих денег брать?

— Может, и не надо было… ну да теперь поздно, — глухо сказал Буров и стал прощаться.

Через десять минут быстрой ходьбы и получасового ожидания они, стиснутые говорливым народом со всех сторон, уже стояли в электричке на Москву. Вновь вскрывшиеся подробности переполняли сознание, беспорядочно роились в голове, их следовало организовать и выстроить в систему. История с письмом подтверждала «литературную» версию Бурова. Причём именно в части, связанной с невиновностью Рубцова. В то же время проблема усложнялась: если Рубцов оставил какое-то письмо и Лариса Жаркович его нашла, то почему она его не отдала? Неужели в болтовне отдыхающих под руководством какого-то Холмса была доля истины? А вдруг в письме упоминалось имя убийцы? Буров усмехнулся при этой мысли. Ему стало стыдно, что он клюнул на удочку небылиц, которыми обросло дело, и всяких там игр в казаки-разбойники. Но какой смысл именно Ларисе Жаркович утаивать или, не дай бог, уничтожать письмо, если она таковое действительно находила? Невероятно, чтобы в письме не говорилось об убийце. Скорее это был последний «крик души» Рубцова в надежде оправдать себя. К чему Ларисе Жаркович было его прятать? Чтобы следствие прекратили? А зачем ей это? Уж не интуиция ли заставила следователя столь резко обойтись с этой дамочкой?

Они стояли тесно прижатые друг к другу толпой несвежих пассажиров. Буров во всю длину ощущал подвижное, упругое тело спутницы, и это мешало ему сосредоточиться на деле. Как бы возвращая его к реалиям, Лера задумчиво произнесла:

— Вы помните, я вам говорила, что Лариса Жаркович несколько раз звонила мне, спрашивала, как мои дела и не нуждаюсь ли я в чём-либо?

— Да… помню… Меня это удивило. Не похоже на неё, во всяком случае, если судить по допросу.

— А вы слышали, что сказала сестра-хозяйка?

— Да… я думал об этом. Она, говорит, сильно изменилась. Как будто поняла, что ошиблась. Но тот факт, что она звонила вам, предлагала помощь, сам по себе непонятен. Может, она чувствует какую-то вину перед вами?

— Почему?

Когда поезд прибыл в Москву, Бурова и Леру, не желавших отдаляться друг от друга, вынесло на платформу в толчее пассажиров. Молодой человек не посмел напрашиваться в гости в такой важный, полный открытий трудовой день, и они расстались у дома Леры. «А может, наоборот — надо было напроситься, и теперь обсуждали бы всё это», — сомневался он, руля к себе домой на проспект Вернадского.

* * *

На следующее утро Буров решил во что бы то ни стало повидать следователя, который вёл дело «Опушка» пять лет назад. Может быть, существовали какие-то подробности, не попавшие в досье. Фамилия следователя значилась на обложке дела: Анатолий Садчиков. Бурову это имя ничего не говорило, и он позвонил начальству, полковнику Назаруку.

— Есть такой, — ответил тот. — А что у тебя к нему?

— Хочу поговорить об одном деле.

— Если только тебе удастся поймать его, — усмехнулся начальник в трубку. — Вечно в бегах, занят по уши. А о каком деле идёт речь?

— Да всё та же старая история… с Рубцовым. Он ею тогда занимался… и мне сейчас надо кое-что провентилировать…

— Раскопал какую-нибудь погрешность?

— Нет… ничего особенного, так, по мелочи…

— Ну давай, действуй, вентилируй, потом доложишь, как полагается…

И действительно, встретиться с Садчиковым Бурову удалось только на третий день. Он предпочёл бы остаться с ним наедине, но тот торопился и не хотел терять даром время.

— Ну, валяй, что там у тебя? — произнёс коллега в своей обычной, чуть насмешливой манере.

— Вы знаете… у меня… — начал Буров.

— Знаю, знаю… вдовы и сироты, — засмеялся Садчиков.

Буров тоже расплылся в улыбке.

— Дело «Опушка»… пять лет назад… пансионат… старики-бухгалтеры… один… умер, другой повесился, — несвязно начал он.

Садчиков сразу перестал улыбаться и внимательно посмотрел на следователя:

— М-да…

— Вы помните?

— Пошли! Мне как раз надо уходить. Дело есть… тут километров двадцать от Москвы. Поедешь со мной?

— Поеду.

В машине Буров рассказал, что занимается этим делом по поручению полковника Назарука в связи с парламентским запросом по некоторым старым делам.

— А что не понравилось шефу? — осторожно спросил Садчиков.

— Не то чтобы не понравилось… ничего конкретного… просто разбираем давние дела.

— Хм… ну и что у тебя с «Опушкой»?

— Девушка… приёмная дочь Рубцова… написала заявление.

— Какая девушка? С серыми глазами? Помню. Класс!

— Вы ведь занимались этим делом?

— Да… это была история… как тебе сказать… не совсем простая… Между нами говоря, я не очень доволен… потому что занимался только до… «Fine del primo tempo!» — конца первого акта! Понимаешь? И что же тебе показалось неясным?

— На мой взгляд, заключение чересчур поспешное…

— Чересчур поспешное… Хм…

— До определённого момента следствие велось неплохо.

— Так, значит, «Опушка»… Что ж… Помню хорошо. Подозрение вызвала смерть первого старика. То ли несчастный случай, то ли самоубийство, то ли убийство. В любом случае убийца был или дурак, или паникёр и уж точно — дебютант. Потом другой старик — повесился. Чудной тип. Намучился я с ним. Закомплексованный весь, патологический случай. Взял да и повесился, и все улики свалились на его голову…

— Из материалов дела видно, что вы не считали его виновным.

— Сначала нужно было иметь доказательства или…

— Или?..

— Видишь ли, люди с такими комплексами, как Рубцов…

— Но заключение по делу?

— А что там говорится? Ну-ка напомни. Кого-то приговорили?

— Нет…

— Значит, упустили настоящего убийцу?

— Нет… так тоже нельзя сказать… Однако вскрылось множество дополнительных подробностей…

— Тогда всё ясно, — хмыкнул Садчиков. — Значит, всё в порядке, никого безвинно не осудили, никто не ушёл от правосудия? Чего тебе ещё надо, капитан? Рвение проявляешь?

— Видите ли… вина лежит на мёртвом…

— На старичке, который повесился, если не ошибаюсь?

— Да, так сказано в заключении…

— Помню… Но он сам подвёл нас к такому заключению… У тебя есть другие варианты?

— Думаю, кое-что упущено… Как бы это вам сказать… Некоторые доказательства недостаточно проработаны… И потом письмо.

— Какое письмо?

— Должно было быть письмо… Такие типы не уходят просто так… виноват — не виноват… им обязательно нужно, чтобы…

Буров замолчал. Садчиков повернулся к нему. Глаза его иронически поблёскивали. Беседа велась в машине. Буров сидел сзади, а Садчиков — возле водителя и до этого момента разговаривал через плечо. А сейчас впервые обернулся к Бурову и в упор посмотрел на него. Потом вернулся в прежнее положение и задумался.

Буров чувствовал себя отвратительно и проклинал свою робость перед старшим коллегой.

Когда они добрались до места, Садчиков взял его за руку:

— Послушай, Буров… Я здесь задержусь на пару часов… Возьми машину и дуй в Москву… И пусть заключение на тебя не давит… Иди дальше… Эту историю на самом деле поспешили прикрыть… Твои предположения насчёт письма мне нравятся. Признаюсь, что мне не пришло это в голову. Действуй в том же духе… Строй версию на этом… Проверишь по ходу дела.

Буров внимательно смотрел на него. Опять иронизирует? Нет. В глазах Садчикова не было ни тени иронии. Тот даже рассердился:

— Чего ты так на меня уставился? Думаешь, шучу? Говорю вполне серьёзно. Жми вперёд! Мёртвый — живой. Но если человек не виновен, нужно воздать ему по справедливости… И держи меня в курсе. Успеха! — Потом обратился к шофёру: — Коля! Отвези-ка товарища в Москву и живо назад!

Буров остался доволен встречей с Садчиковым. Признавал, что держал себя с ним жалким образом — ничего толком не сказал, не развил ни одной идеи, бубнил что-то себе под нос. А Садчиков ему понравился своим лёгким согласием с тем, что расследование по делу Рубцова действительно прекратили раньше времени. «Не перестраховщик, редкое качество в нашей среде, видно, перед пенсией уже ничего не боится», — думал он. И рассуждения Бурова о письме одобрил.

Водитель мчал по Калужскому шоссе со скоростью больше сотни километров в час. Неожиданно сыпанул крупный снег. Коротко, как бывает поздней осенью, шоссе враз стало белым. Водитель чертыхнулся и сбавил скорость, но в Москву всё равно они прибыли через полчаса. Буров немного жалел, что не остался посмотреть на Садчикова в деле. Поддержка старшего коллеги его явно воодушевила. Тот был абсолютно прав: сейчас надо было начать всё сначала и построить новую гипотезу на предположении о том, что письмо существовало. А для этого перво-наперво нужно было выйти на непосредственных участников драмы.

* * *

На следующий день утром, вооружившись соответствующим письмом, Буров направился в Минлеспром. Его интересовал начальник финансового отдела Главного управления по экспорту-импорту. Пять лет назад тот сидел на этом же месте. Фамилия оригинальная, не забудешь — Зарайко. Буров объяснил цель своего визита. Начальник, толстый человек с апоплексическим, мрачным лицом, всё превосходно помнил.

— Как же не помнить?! Для нас это дело закончилось только в позапрошлом году… С финансовой точки зрения…

— И что же? Вскрылась погрешность? — спросил Буров.

— Было темноватое кредитование фирмы «Донатор» на триста тысяч, но половину недостачи те покрыли из прибыли, с опозданием, но покрыли, отделались небольшим штрафом. А вторую половину не удалось обнаружить. Документы, уничтоженные Рубцовым, восстановить оказалось невозможным.

— Ну и чем всё закончилось?

— Была образована специальная арбитражная комиссия… вместе с представителем Счётной палаты… Из-за отсутствия документов и доказательств отсутствующую на бумаге сумму решили провести по статье «убытки».

— Значит, закрыли…

— Да… Думали взыскать… но у Рубцова не оказалось никакого состояния.

— А у его семьи? — поинтересовался Буров.

— Нет… у семьи тоже. Его жену я знаю… и приёмная дочь. Могу сказать о них только хорошее. Никаких сомнений быть не может, что Рубцов не имел к недостаче ни малейшего отношения.

— А господин Жаркович вам знаком?

— Конечно. Он был заместителем директора фирмы «Донатор».

— Был?

— Да… Он больше у нас не работает. Перешёл в строительную компанию.

— Не в качестве ли взыскания был переведён?

— Нет. У нас не было для этого достаточных оснований.

— Он был связан как-нибудь с финансами?

— Косвенно, как замдиректора.

— А непосредственно?

— Нет, ни малейшим образом. Кроме случаев, когда мы судились, — он выступал от имени фирмы.

— Не было ли в уничтоженных Рубцовым документах чего-то, имевшего отношение к Жарковичу?

— Нет. Мы проверили всех, кто мог иметь дело с этими документами.

— То есть никакой связи с пропавшими документами Жаркович не имел?

— Абсолютно никакой. Я догадываюсь, почему вы спрашиваете. Это, конечно, ваше право, но, повторяю, Жаркович не мог быть связан с исчезнувшей суммой, на это есть директор и куча финансистов.

— А почему, как вы полагаете, он ушёл из фирмы?

— Говорят, из-за этой истории. Он направил расследование против Рубцова, и поэтому люди стали косо смотреть на него, хотя и до этого… как вам сказать… Жаркович не пользовался особой симпатией… В какой-то степени он был даже вынужден уйти. Вот он и подал заявление… по собственному желанию.

— А что думают у вас люди об этом деле?

— Никто не верил, что речь идёт о сознательном преступлении, и тем более, что этот подлог совершил Рубцов. Впрочем, таково и моё мнение. Рубцова у нас любили, уважали и верили в его невиновность.

— А вот он не верил людям, — заметил Буров. — И за это недоверие заплатил жизнью.

— Он был странный, довольно замкнутый человек, — продолжал начальник отдела. — Думал, что все его считают виновным в проступках, которых он не совершал. При всякой проверке, ревизии у него менялся цвет лица, случались даже сердечные приступы. Он был убеждён, что проверку затеяли ради него, и, пока она не кончалась, ходил больной. Видимо, боялся, что если обнаружат недостачу, то обвинят его. Мы знали об этой его слабости и каждый раз, когда намечалась проверка, отсылали его в командировку.

— И как же он не ценил такого отношения?

— Я вам сказал… он был немного… с чудинкой.

— Но к нему ведь относились с симпатией.

— Он истолковывал её иначе. Отказывался ехать, считал, что в его отсутствие произойдёт бог весть что!

— Понимаю…

Буров покинул министерство в недоумении. Жарковича можно сбрасывать со счетов. Выходит, у его жены не было никаких причин прятать письмо, если бы она его и нашла. Или же ей было известно то, чего не знает начфинотдела. Тогда что именно?

В полдень они договорились с Лерой перекусить неподалёку от их офиса, в ресторане «Золотой телёнок». Когда Буров прибыл на место встречи, Лера уже ждала его.

— Ну и?.. — спросила девушка, как только он подошёл поближе.

— Сначала давайте закажем поесть, а потом я вам всё расскажу. Умираю с голоду.

Они выбрали уединённый столик, где можно было свободно поговорить.

— Жаркович не был прямо связан с финансами министерства. Там проверили всех, кто так или иначе имел доступ к документам вашего отчима.

— Ничего не понимаю…

— Конечно, было бы идеально, если бы каждая наша гипотеза блестяще подтверждалась!

— Тогда, значит, бред Ларисы Жаркович никак не связан с действительностью… А что, если существование и обнаружение письма — всего лишь наше желание… То есть моё.

— И моё тоже.

— Наверно, его всё же не было…

— Письмо должно было быть, — с убеждением произнёс Буров. — Иначе Рубцов — не Рубцов.

— А если?..

— Что если?

— Если отец виновен…

— Всё равно он оставил бы письмо, в котором или признавался бы во всём, объясняя свои страхи, или же продолжал лгать, что он не виноват. Ради вас, Лера.

— И что же нам теперь делать? — Вид у девушки был удручённый.

Буров изложил свой план. Линию Жарковича следует разрабатывать дальше. Может, у Ларисы был другой повод спрятать письмо.

— Вы говорили, что она звонила вам? — спросил Буров.

— Да, три-четыре раза.

— Что ж, теперь позвоните ей вы!

— И что я скажу? — удивилась Лера.

— «Здравствуйте, как дела? Давно вас не видела». Что говорят по телефону, когда нечего сказать?

— Но у нас как раз есть что сказать…

— Не сейчас… И держите ухо востро. Нужно посмотреть, как она будет реагировать.

— Я попробую… — пробормотала Лера неуверенно.

Они встали и, пробравшись между столиками, вышли в холл. Там Лера, повертев головой, сразу же направилась к телефонной кабине, куда втиснулся и Буров. Телефон квартиры Жарковичей был у девушки в записной книжке.

— Мне, пожалуйста, Ларису Жаркович.

— Слушаю, а кто это спрашивает?

Лера на секунду замешкалась.

— Валерия Вохмина, то есть Рубцова… Вы помните меня?

Звонок Леры вызвал на другом конце провода бурную реакцию. Даже Буров услышал радостные восклицания Ларисы. Та, долго объясняя, как она рада, что Лера ей позвонила, в итоге пригласила девушку к себе домой, на чай, «поболтать».

— О'кей, — удовлетворённо воскликнул Буров, как только Лера повесила трубку. — Завтра же отправитесь к ней.

— Это необходимо?

— Пренепременно. У меня чувство, что от этого визита многое зависит.

— Боюсь, что я не смогу смотреть ей в глаза.

— Нужно смочь. Вам ничего не надо будет ей рассказывать. Пусть говорит она, а вы послушайте, попытайтесь угадать, почему она так ведёт себя с вами.

— Вы хотите слишком многого.

— Вовсе нет. Я не жду, например, что она вас обнимет, прослезится и признается невесть в каких грехах… Хотя кто знает.

— Что ж… я попробую…

* * *

Вечером следующего дня Лера отправилась к Жарковичам. Чета обитала в просторной трёхкомнатной квартире в старинном доме на Рождественском бульваре. В самом центре Москвы. Все комнаты были обставлены со вкусом, обильно присутствовал антиквариат, и даже в прихожей, где Лариса встретила Леру, стояла мебель в настоящем флорентийском стиле. «Вполне буржуйская квартирка», — подумала Лера. В квартире царила какая-то особенная тишина. Видимо, из-за толстых стен, скрадывающих шум, и новомодных звуконепроницаемых стеклопакетов. С кухни доносился аромат выпечки. Сама Лариса казалась взволнованной. Не знала, куда деть руки, смущённо улыбалась, говорила невпопад. Лера, не ожидавшая столь нежного приёма, обескураженно молчала. Потом наконец хозяйка сказала:

— Я очень рада, что ты пришла.

— Вы были так добры… столько раз мне звонили, а у меня всё никак не получалось вас проведать.

Лере пришлось сделать усилие над собой, чтобы выдавить эти условности. Ей хотелось кричать, раскрыть настоящую цель своего прихода. Удерживала только боязнь всё испортить.

Оправдания девушки, казалось, развязали Ларисе язык.

— Да… я звонила тебе… думала, как ты там живёшь одна… Понимаешь? Вдруг ты в чём-то нуждаешься…

Стараясь казаться непринуждённой, Лера произнесла:

— Мне надо было заканчивать университет… но теперь, пока не устроюсь на работу, у меня будет больше свободного времени.

Лариса оживилась.

— А где ты хотела бы работать? Куда тебя распределили? В Москве или куда-то ещё?

— Все желающие не могут остаться в Москве, — уклончиво ответила Лера.

— Да нет же, могут, если сильно захотеть! Скажи только, что ты этого хочешь, и я тебе помогу. У нас с мужем неплохие связи, должно получиться. Зачем хоронить себя в провинции?

— Нет… речь не об этом… Меня в общем-то обещали распределить в Москве… У меня есть прописка…

— Тем лучше!

Лере было ясно, что Лариса Жаркович готова сделать что угодно, чтобы оказать ей хоть какую-то услугу. Но почему, собственно говоря? Чем Лариса ей так обязана?

— Спасибо, ни о чём не нужно хлопотать.

— Как не нужно? — запротестовала Лариса. — В столице у тебя прекрасная перспектива… Не то что в провинции. Мы и без твоего согласия подыщем тебе хорошее местечко. Вот увидишь. Юристы везде нужны. Подожди, сейчас я приготовлю кофе и угощу тебя своим пирогом. С черникой. Канадский рецепт. Пекла к твоему приходу. Будешь? — И, не дожидаясь ответа, помчалась на кухню.

Лере пришла на память реплика Ларисы во время допроса: «Уверяю вас, не бухгалтеры составляют круг наших знакомых… С такими людьми мы дружбы не ищем». И вдруг… В чём причина, что её поведение так изменилось? И тем более по отношению к ней, дочери скромного бухгалтера Рубцова? Никакого вразумительного объяснения Лера пока не нашла. «А почему обязательно нужно искать какое-то сложное объяснение? — подумала она. — Реакция Ларисы вполне естественна — это поведение человека по отношению к другому, попавшему в беду».

Вскоре Лариса вернулась, держа поднос с двумя чашками кофе и двумя рюмками коньяка.

— «Хайн», классный французский коньяк. Чувствуй себя как дома, — обратилась хозяйка к девушке. — Выпей немного. Взбадривает.

Лера молчала, перебирая в уме реплики допроса. Если бы Лариса вдруг не смолкла, гостья нарушила бы обещание, данное Бурову, и всё бы выложила этой даме. Но Лариса замолчала и, сложив руки на коленях, сосредоточенно всматривалась в большие, чуть удивлённые глаза девушки. Лера вынуждена была признать, что наблюдения сестры-хозяйки насчёт этой дамы подтверждались. Та заметно преобразилась и действительно выглядела как человек, снедаемый тайной мыслью…

— Я рада тебя видеть… — повторила она.

Лера решилась пойти чуть дальше.

— Скажите, чем я заслужила такое доброе расположение с вашей стороны? — спросила она напрямик и с неподдельным удивлением.

Вопрос испугал собеседницу. В этом Лера не сомневалась. Ларису выдали глаза. Ответила она не сразу. Сначала взяла чашку с кофе и подала девушке. Лера заметила, что руки у неё подрагивали. Только потом хозяйка дома смущённо улыбнулась:

— Мы познакомились при обстоятельствах столь… И потом вообще… люди должны помогать друг другу…

— Да… конечно… — понизив голос, сказала Лера.

— Я хочу, чтобы ты свободно себя чувствовала у нас… понимаешь?

Фраза, оброненная Ларисой, была не похожа на простую формулу вежливости. В её голосе слышалась мольба, словно этим решалась её судьба. Было такое впечатление, будто отказ Леры мог разрушить её счастье.

— Я… я попытаюсь… — прошептала девушка. — И вообще… я чувствую себя хорошо у вас.

Лера не солгала. Она почти забыла о личных обидах и планах, о той точной цели, с которой пришла к Жарковичам. Её тронуло внутреннее беспокойство этой женщины, которое сквозило в каждом её жесте, в каждом слове.

Несколько минут обе молча смотрели друг на друга. Каждая внимательно изучала собеседницу. Потом Лариса принялась расспрашивать Леру о её жизни, о матери, о повседневных заботах.

— Мама моя работает в детском саду, воспитателем… — сказала Лера. — Нам было трудно… Но теперь у меня будет своя зарплата…

— В общем, распределение остаётся за мной! — с жаром произнесла Лариса.

— Да меня уже обещали распределить в Москве, — будто вспомнила гостья, и огонь в глазах Ларисы тут же погас, как будто у неё отобрали только что преподнесённый подарок.

— Жаль… однако… Ну, ладно… Просто мне хотелось что-то сделать для тебя… понимаешь? Хочу, чтобы ты приходила ко мне запросто, когда вздумается, в любое время дня и ночи. Обещаешь?

— Да, — едва слышно сказала девушка, опустив голову.

Непонятно почему в ней проснулась прежняя неприязнь, которую она испытывала к этой женщине.

В прихожей щёлкнула входная дверь, обе женщины вздрогнули. Их беседу прервал приход Аркадия Жарковича, судя по всему, неожиданный. По изменившемуся лицу Ларисы Лера поняла, что присутствие мужа было для той нежелательным. Явно смутившись, Лариса невнятно произнесла:

— Вот… Лера… дочь Рубцова… ты помнишь?

Жаркович недоуменно смотрел то на жену, то на девушку, очевидно силясь отгадать тему их беседы. «Значит, он не знал, что я должна была прийти. Лариса скрыла это от мужа», — подумала Лера.

И поднялась, чтобы уйти.

— Посиди ещё, — всполошилась Лариса. — Моему мужу это доставит удовольствие, правда, Аркаша?

— Да, конечно, конечно, — машинально ответил тот, думая совсем о другом.

— Ну вот! Видишь! Что я тебе говорю?! Не уходи!

Но Лера была уже у дверей. Она не испытывала никакой злости по отношению к этим людям. Скорее жалость. Оба казались ей ужасно неискренними и несчастливыми.

Выйдя на улицу, Лера тут же позвонила Бурову. Его не было на месте, но ей передали, что капитан просил звонить ему домой. Но дома его тоже не оказалось. Добрый старческий голос — очевидно, матери — предложил ей позвонить через полчаса. Через полчаса Буров появился.

— У меня есть новости, — сказала Лера.

— Минуточку. Вы откуда звоните?

— Из автомата… у кафе «Бригантина»… но разговор можно оставить и до завтра…

— Нет-нет, я должен знать… сейчас. Ждите меня. Я мигом.

— Ладно. — Лера положила трубку и направилась к кафе. Вошла, села за столик лицом к входу и заказала кока-колу. Она подумала, что встречи с капитаном почему-то стали особенно волновать её, и вдруг устыдилась, что она фактически затащила его в кафе. Могли бы и на улице встретиться, а то ещё вообразит себе что-нибудь…

Буров появился быстро, присел рядом и вопросительно посмотрел на девушку. Но та молчала, ей так хотелось поговорить с ним ещё о чём-нибудь, кроме дел. Ну есть же другие темы! Буров тоже молчал. Так они и сидели, пригубляя ядовитую кока-колу, и молчали. Наконец Буров поморщился и сказал:

— Может, коньячку на самом деле… разбавим эту бурду… и для поднятия настроения?

— Ну давайте, пожалуй, — махнула рукой Лера и приблизила своё лицо к лицу собеседника: — Я ходила туда…

— Ну и?..

— Ничего…

— То есть как ничего?

— Про письмо ничего…

— Изложите всё по порядку, — попросил Буров.

Лера рассказала о том, как её приняла Лариса и как та была смущена и любезна в то же время, короче — обо всём. Потом вспомнила про приход супруга. Только сейчас, воскресив в памяти ту сцену, она поняла — тут было что-то не то. Почему Лариса так изменилась в лице с приходом мужа, испугалась, как ребёнок, которого застали за шалостью?

— Она не сказала мужу, что пригласила меня.

— И что вы видите в этом подозрительного?

— Когда пришёл Жаркович, жена не знала, как оправдаться.

Эта деталь заинтересовала Бурова, и он попросил поподробнее рассказать о реакции обоих супругов.

— Мне трудно это выразить… но я почувствовала…

— И что вы думаете об этом?

— В любом случае поведение Ларисы Жаркович трудно объяснить.

— То есть вы считаете, что это поведение человека, который совершил ошибку в отношении другого и ищет, как бы её исправить.

— Да… но, может, это только впечатление…

— Если впечатление вас не обманывает, то, значит… мы на верном пути, — заключил Буров. — А что касается Аркадия Жарковича… как бы это сформулировать… Я иду сейчас по следам некоего «мистера Холмса» из министерства. Я разве не говорил? — усмехнулся капитан.

— Нет, а кто это такой? — удивилась Лера.

— Некий приятель Жарковича и, судя по всему, всю историю излагал с его слов. — И Бурову пришлось повторить рассказ уборщицы об игре в убийство на вилле «в ночь, когда шёл проливной дождь».

* * *

Следуя намеченному плану — узнать поближе всех, кто связан с драмой в пансионате «Опушка», — Буров решил повидать сына Ларичева.

Кирилл Ларичев занимал должность заведующего отделом сырьевых ресурсов Одинцовского таможенного терминала. Направляясь к нему, Буров перебрал в памяти всё, что знал об этом человеке. Возраст — тридцать пять лет. Закончил три курса таможенного отделения Института торговли. С четвёртого, выпускного, ушёл, стал работать. Благодаря связям отца — сначала в Мосторге, потом на таможне, где и закрепился. Говорили, что он деловой человек, а в работе — педант, прочили ему большое будущее на этом поприще. Женат. Двое маленьких детей.

По дороге Буров заглянул вначале в административный отдел. Там, при первых же вопросах, заведующая воскликнула:

— О, это прекрасный работник! Обходительный, воспитанный молодой человек! Жаль, что бросил институт, но вроде собрался продолжать и получить диплом! Из него получился бы великолепный бизнесмен.

Больше Буров ничего не стал спрашивать. Почему-то заявление заведующей только усилило его антипатию к этому труженику таможенных полей. С таким чувством он вошёл и в кабинет к Кириллу Ларичеву. Вопреки ожиданиям, тот оказался довольно плюгавым, хотя и загорелым молодым человеком. Его бесстрастное, никакое лицо украшали разве что необычные кудри, как у Ильича в детстве. Он вышел навстречу капитану, производя много шума, — слишком много для его роста и объёма, — заискивающе улыбаясь, как перед человеком, которому он чем-то обязан или будет обязан.

— Входите, присаживайтесь, пожалуйста, капитан. Чем могу быть полезен? Да садитесь же…

Буров огляделся. Кабинет был с претензией — помпезный длинный стол, цветы, стильная мебель, крутой компьютер, модный телевизор.

— Чем могу быть полезен сыщикам? — повторил хозяин кабинета.

Буров испытывал лёгкое смущение.

— Дело довольно запутанное… — начал он.

— Да… да… я понимаю.

Буров физически ощущал, как тот пытается угадать цель его визита.

— Это связано с тем давним происшествием, когда ваш отец…

— Ого! Да ведь прошло столько времени! Какой смысл имеет?..

«Он испугался или мне показалось?» — подумал Буров.

— Есть кое-какие неясности, и мне понадобится ваша помощь.

— Прежде всего, учтите, что я никакой связи со стариками не имел и не имею. У меня свой дом… жена, дети… табачок врозь, как говорится.

— И всё же… Я хочу спросить вас, не бросалось ли вам в глаза что-либо особенное в поведении родителей в тот период? Так, в общем?

— Господи, да они всегда были недотёпами, оба! Всегда! Сами толком не понимали, что делали и что надо было делать! Размазня какая-то!

— Прошу вас ответить на вопрос, — сухо прервал его Буров.

Он снова ощутил прилив антипатии к этому молодому человеку. От резкого тона Бурова улыбка с губ Кирилла Ларичева слетела. Он часто и испуганно заморгал.

— Да… пожалуйста… какой вопрос?

— Вы замечали что-нибудь необычное в поведении вашей матери после операции?

— Нет. Разве только что она стала ещё нервознее, чем прежде.

— А после смерти вашего отца?

— А с тех пор — ещё хуже. Из дома не выходит и никого не желает видеть. Во всяком случае у нас с ней — никаких контактов. Деньги — отдельно, дом — отдельно! Уверяю вас!

— Не понимаю, — удивился Буров, пытаясь уловить, к чему клонит собеседник.

— Буду откровенен — я рассуждал так: папаша мой — дряхлый старик. Не сегодня завтра у него обнаружится недостача, и… давай, Кирилл, выкладывай денежки, — мы ведь ближайшие родственники!

— «Давай, Кирилл, выкладывай…» — машинально повторил Буров.

— А что? Я не прав? — осклабился Ларичев-младший, как при удачной шутке.

— Вот так, значит, вы рассуждали…

— А что… Неверно? Чего стоит эта история с ревизией… И что, если бы он вовремя не умер, а с ним и тот, другой ненормальный старик, как его то бишь?..

Буров смотрел на белые и крепкие зубы собеседника, так не вязавшиеся со всем его обликом. К своему ужасу, он подумал, что не прочь был бы двинуть по этим белым зубам кулаком — вот бы разлетелись они! — но тут же взял себя в руки. «Прекрасный работник, обходительный, тонкий молодой человек», — вспомнились рекомендации заведующей. «Где же его манеры?» — поражался Буров.

А Кирилл Ларичев тем временем продолжал:

— Никогда не знаешь, что тебя ждёт, ведь так? Я буду здесь вкалывать с утра до ночи, а ко мне милиция заявится по вине родаков? Пф-ф, они же тёмные… старики-то… Что вы думаете?

Буров молчал. Долго молчал, изучая взглядом собеседника, не в силах уяснить себе, откуда взялся такой фрукт. Замолк и тот, вопросительно поглядывая на визитёра. «В конце концов, чего этому менту от меня нужно?» — лихорадочно гадал он.

А Буров уже приготовился атаковать.

— Где вы находились в день смерти вашего отца?

Кирилл ответил не сразу. «Если отвечу точно, то это будет означать, что я продумал ответ заранее».

— Бог ты мой! Разве вспомнишь, капитан? Столько времени прошло!

Буров разгадал игру собеседника. «Не помнишь? Ой ли! Такую дату забыть невозможно!» И, помолчав секунду, он спросил напрямик:

— Что вы делали в посёлке Крайнее в день смерти вашего отца?

Кирилл застыл с разинутым ртом. Было ясно, что такого вопроса он не ожидал.

Буров развивал наступление, не давая противнику опомниться:

— Что вы делали в этом посёлке, то есть недалеко от «Опушки», в обществе Веры Прохиной?

— Я… в посёлке… — забормотал Кирилл. — Я не был в Крайнем… Я был на Валдае… Мать посылала мне телеграмму, я знаю, но я её не получил.

— Вы же сказали, что ничего не помните, так как прошло пять лет.

— Да, но я вспомнил. Конечно же, я был на Валдае.

— Вы были в посёлке Крайнее, рядом с домом отдыха. Ваш отец умер в ночь на воскресенье, а вечером в субботу вы были в своём номере в «Опушке», и не один, а с Верой Прохиной. Всё воскресенье вы тоже находились неподалёку, в гостинице посёлка, и уехали оттуда, возможно, и на Валдай, только в понедельник утром, простившись с подругой.

— Товарищ капитан…

— Отрицать бесполезно. В «Опушке» вас видели, а когда вы ночевали в гостинице, вас и там узнали. Лучше сказать правду.

Чувствуя, как почва уходит из-под ног, Кирилл всё же попытался уцепиться за демагогический «аргумент».

— Что же, выходит, товарищ капитан, я был в «Опушке» и в посёлке и не навестил отца, как вы это себе представляете?

— Вы об этом сами только что сказали: «Давай, Кирилл, выкладывай денежки!» — язвительно заметил Буров.

Лицо у Кирилла стало серым, но он тщился улыбаться. «Что ж, придётся держаться за это объяснение. В общем, оно подходящее».

— Э-э… по правде говоря… я действительно провёл часть ночи в «Опушке», а потом в поселковой гостинице… признаю. Но я был не один, как вам стало известно, а я женат… вот и судите сами, надо ли было мне светиться. В общем-то мы поехали проветриться с приятелями… А Вера случайно приехала… Какое-то дело у неё было к отцу… Утром в субботу я узнал о смерти старика… Ну и решил своего носа в это дело не совать… Откуда я знаю, что он там натворил? Так ведь? Поэтому я больше и не явился в «Опушку». А вы как бы в моём положении поступили?

— Значит, вы продолжаете отрицать…

— Клянусь, что сказал истинную правду.

— А с Верой Прохиной вы были тогда в каких отношениях?

— Так, шапочное знакомство, смазливая бабёнка, готовая на авантюры, вот вам моё честное мужское слово!

— Предупреждаю, что лгать бесполезно. Есть свидетели, которые заявляют, что видели вас повсюду вместе. И в том числе выходящими из здания через чёрный ход утром в субботу.

— Теперь утверждают? Через столько времени? — вырвалось у Кирилла.

— Да, и теперь, и тогда, пять лет назад! — Тут Буров решил блефануть. — Сохранились их показания. Вы провели вместе ночь в «Опушке» и рано утром ушли в посёлок, а к полудню Прохина возвратилась в пансионат. Потом вы снова виделись и следующую ночь почему-то провели в гостинице посёлка, хотя номер в «Опушке» за вами числился. Так что для вашего же блага лучше сказать правду.

— А я вам и говорю правду, но вы… — Кирилл осёкся. Он понял, что препираться дальше бессмысленно — им известно, что он был в Крайнем до понедельника.

Но Бурова дальнейший рассказ Кирилла Ларичева уже не интересовал. У него сложилась и чётко запечатлелась в мозгу собственная картина. Центральное место в ней занимал ангелок с кудрявой головой, который целился в кого-то из лука, а лук, как в мультике, плавно превращался в револьвер. Буров ждал, когда Кирилл начнёт разыгрывать очередной ход защиты: что, мол, его привели в посёлок в тот день «амурные похождения», и он, дескать, панически боялся, как бы это не выплыло наружу, ведь Ларичев-младший — «порядочный семьянин», «прекрасный работник» и т. д. Поэтому, когда Кирилл начал путано оправдываться, Буров уже не слушал его. Тот принялся ныть и скулить, пытаясь разжалобить следователя, но крепкие белые зубы как-то не вязались с нытьём. «Струхнул парень здорово, это правда», — подумал с неприязнью Буров. Есть отчего! А вдруг в его деле — деле «перспективного работника» — останется вся эта неприглядная история с похождениями плюс бессердечное отношение к старикам-родителям. Кто же будет доверять тогда человеку, который, будучи поблизости от места, где умер его отец, не объявился, не пришёл, боясь быть «впутанным в дело», а если, кроме всего прочего, вскроется его связь с Верой Прохиной…

Буров больше не злился. Ему стало противно. Этот молодой человек вызывал у него тошноту, и он прервал его причитания:

— Ладно… довольно. Всё, что вы тут мне порассказали, — низость, иначе не назовёшь… А покамест придётся изложить всю эту прекрасную историю на бумаге… Занесёте мне на работу… вот адрес.

С этими словами он выложил на стол свою визитную карточку, после чего встал и ушёл, оставив Ларичева-младшего в полной растерянности.

Уже закрывая за собой дверь кабинета, Буров услышал грохот. Наверно, хозяин кабинета в сердцах швырнул что-то на пол. Скорее всего, вазу с цветами. На шум прибежала секретарша и укоризненно посмотрела на следователя. Тот лукаво улыбнулся:

— Шеф… просит вас сменить цветы! А заодно и вазу!

* * *

Тем не менее Лера была разочарована результатами похода Бурова к Кириллу Ларичеву. Она надеялась, что линия Вера — Кирилл продвинет дело в нужном направлении. Такой банальной истории она не ожидала. Её разгорячённому уму уже виделись сложные нагромождения улик: соучастие в убийстве, встреча сообщников после преступления и прочие козни, которые щедро напридумали отдыхающие «Опушки» в связи с этой историей. Но приходилось довольствоваться тем, что капитан принёс от Кирилла. В конце концов, одной версией становилось меньше. В тот день Буров и Лера не смогли продолжать работу вместе. Девушке нужно было явиться в институт завершить формальности, связанные с получением диплома.

Оставшись один, Буров решил наведаться к вдове Ларичева. Нужно было прояснить до конца эту историю со вторым телефонным звонком и вопрос о морфии. Перед уходом он ещё раз пробежал интересовавшую его часть показаний Ларичевой.

«— Вы держите в доме морфий?

— Так вот, значит, от чего он умер!»

И второй кусок:

«— В какой аптеке вы покупаете лекарства?

— В какой аптеке?

— Да. Мы хотели бы установить всё же, не покупал ли ваш муж морфий или ксенородон.

— Нет… не покупал… зачем ему морфий… Не вижу зачем…

— И все-таки, скажите.

— В аптеке 101… недалеко от нашего дома…

— В последний раз, к примеру, где вы покупали лекарства?

— Всё там же…

— А что именно?

— Дай бог памяти… аспирин, капли от кашля… Да… и по рецепту мужа… для сердца… этот… гекардин».

В уме у Бурова уже начали вертеться и вырисовываться кое-какие идеи, которые в случае подтверждения могли бы привести поиски к успешному концу. Он нашёл адрес Ларичевых и вскоре стоял перед шикарным кирпичным домом на Песчаной улице. Стучать пришлось долго, пока не послышалась какая-то возня в прихожей. Дверь ему открыла пожилая женщина.

— Вам кого?

— Госпожу Ларичеву?

— А вы кто будете?

— Я из милиции. Хотел бы уточнить кое-какую информацию. — Буров уклонился от прямого ответа.

— Обождите немного…

Женщина повернулась, чтобы уйти, но Буров остановил ее:

— Мне хотелось бы…

Он собрался было поговорить с этой женщиной, как вдруг изнутри донёсся хриплый, низкий голос:

— Кого там ещё нелёгкая принесла?

«Ничего себе! — подумал Буров. — Из такой ничего не вытянуть!»

— Мадам сегодня нервничает, — быстро шепнула гостю домработница, проводя его в прихожую.

— К вам господин…

— Здравствуйте, я из милиции, — громко произнёс Буров, но ответа не получил.

— Ну и… в чём дело?

Ксения Ларичева стояла в дверях гостиной, скрестив руки на груди, и ждала продолжения. Это была очень высокая, массивная и очень старая женщина. Глубоко посаженные глаза почти не выделялись на фоне тёмно-фиолетовых кругов. Бурова поразил землистый цвет её лица, и он подумал, что не должен обращать внимания на воинственный вид женщины. Он медлил с ответом, оглядываясь по сторонам. Довольно просторная прихожая была заставлена всякой антикварной рухлядью, очевидно собранной со всей квартиры. Так обычно выглядели обиталища бывших хозяев, которых уплотнили.

— Значит, вы не собираетесь сообщать мне цель вашего прихода? — сурово спросила хозяйка.

Тогда Буров решил перейти прямо к делу.

— Я пришёл по поводу смерти вашего мужа. Кое-что нужно, наконец, прояснить.

Буров сразу же ощутил, что говорить об этом в лоб не совсем человечно, но выхода у него не было. Иначе он рисковал быть выставленным за дверь. И потому ударил наотмашь. Странный свет зажёгся в глазах мадам Ларичевой. Воинственный вид слетел с неё, как по волшебству. Казалось, она собирается с мыслями, мучительно пытаясь что-то вспомнить. Потом она опустилась на край стула, не приглашая гостя последовать её примеру. С остановившимся взглядом она сидела и отрешённо молчала. Через несколько минут послышалось какое-то бормотание:

— Прошу вас меня извинить… смерть моего мужа… тогда… с этим лекарством… это я звонила.

Буров не тормошил её, ждал, когда женщина придёт в себя.

— Да… — так же бессвязно продолжала старуха. — Что-то было… было… Он позвонил мне накануне, сказал, что у Кирилла неприятности… что едет в «Опушку» разбираться… я предупредила мальчика…

— Разрешите присесть? — спросил Буров с одной лишь целью разрядить сгустившуюся атмосферу.

Женщина не ответила. Не слышала? Очень может быть. Похоже было, что она погрузилась в свои мысли. Надо сказать, что Ксения Ларичева производила странное впечатление: время от времени она вздрагивала или, испуганно озираясь, делала непонятные знаки рукой, словно какие-то голоса или смутные воспоминания мешали ей сосредоточиться. Подобные состояния Буров замечал только у больных диабетом. Диабетом или… Затаив дыхание, он следил за женщиной. Та словно впала в горячку.

— Да… так случилось… но я не убивала… нет… А вы всё ходите, выспрашиваете… Это не я… А вы приходите и допытываетесь, хотите меня поймать… Что я такого сделала? Да, я звонила… он уже умер… А вы всё ходите ко мне…

— Успокойтесь, прошу вас, — пытался усмирить её Буров.

Женщина посмотрела на него остекленевшими глазами и монотонно продолжала:

— …Его чёрный портфель… я ждала мужа, а он не приехал…

Буров забыл, зачем пришёл. Он видел перед собой больную женщину и не знал, как помочь ей прийти в себя. Вдруг Ксения Ларичева вскочила на ноги с поразительной живостью и пронзительно закричала:

— Вон! Убирайтесь вон! Вон!

Буров понял, что ничем не сможет ей помочь, а его дальнейшее пребывание здесь только усилит приступ, и направился к выходу. С минуту он в нерешительности постоял в прихожей, и ему вдруг показалось, что резкий голос хозяйки сливается у него в голове с приглушённым ритмичным шумом, похожим на тиканье часов, и два этих разных звука, расширяясь в черепной коробке, угрожают взорвать её. От напряжения он даже почувствовал лёгкое головокружение, но тут же взял себя в руки и огляделся. Любопытство пересилило, он осторожно просунул голову в стеклянную дверь гостиной и обомлел. Вся огромная комната была заставлена, увешана, заполнена часами всех видов и систем: десятки видов ходиков, настольных часов в бронзе, мраморе и дереве, настенных и напольных часов с боем и с гирями. Всё это царство минут двигалось и тикало, производя тот мерный гул, который поначалу он принял за слуховую галлюцинацию.

— Игоря Матвеевича коллекция, ещё дедушка собирал, чудом сохранилась… — услышал он позади себя голос домработницы, прошаркавшей мимо него, недовольно ворча. — Опять припадок… ни днем ни ночью покоя нет.

— Зовите доктора, — посоветовал Буров.

— Доктор был вчера… он знает… на неё такое находит иногда… Не трогайте её, говорит, само пройдёт… Но уж когда прихватит, лучше к ней не соваться.

— Это после операции?

— И после операции, и после этого случая с её супругом… бедняжка. Доктор Зусман обещал в больницу её устроить, в Центральную…

Из комнаты продолжал доноситься хриплый, сдавленный голос Ларичевой. Она безостановочно повторяла одно и то же:

— Вон! Вон! Вон!

— Ладно, будет вам, уходите, — проворчала домработница, заговорщически подмигнув Бурову, и проводила его до двери.

Молодой человек терялся в догадках. Чем вызван приступ Ларичевой? Он чувствовал, что ошибся, выбрав «резкую атаку», но сам себя оправдывал: «Откуда я мог знать, что женщина не в своём уме? Нужно будет ещё поговорить и с ней, и с домработницей», — решил он. Потом вспомнил: «Итак, доктор Зусман из Центральной больницы… Надеюсь, у них не десять Зусманов там. Ничего. Найдём».

Врачей с фамилией Зусман в больнице значилось двое: Владимир Михайлович, онколог, и Давид Абрамович, кожник. Кожник отпадает, решил Буров и набрал номер телефона.

— Мне доктора Зусмана.

— Его нет в больнице. Отъехал к больному.

— Не к госпоже ли Ларичевой, часом?

— Я не в курсе, извините, я практикантка, сестра тоже отлучилась…

— Спасибо.

«Похоже, что доктор тот самый. Больница Центральная, в которой оперировали Ларичеву и куда он снова обещает её положить».

Буров не мешкая отправился в больницу. Первым препятствием был вахтёр.

— Вам куда, гражданин?

— К доктору.

— Вот как? Вы думали, здесь так — заходи-выходи? Надо записаться на приём.

— Да мне так…

— Так сюда не ходят!

Буров принципиально решил не показывать удостоверение, чтобы не вызвать панику, и ещё пятнадцать минут потратил в очереди, оформляя запись к врачу.

— Вот сейчас другое дело, проходите.

В вестибюле третьего этажа его поджидал другой страж порядка — дежурная медсестра. С ней было проще — всё решили улыбка и несколько комплиментов. Потом ещё одна — в предбаннике кабинета доктора. И люди в очереди перед дверью. Сгоравшего от нетерпения Бурова покинули силы. Он в душе поклялся никогда больше не употреблять кофе, не курить, пить кефир по утрам и слушаться маму, которая вечно заставляет его надевать шарф, чтобы не простыть, — лишь бы не угодить в больницу!

Владимир Михайлович Зусман оказался пожилым человеком, открытым и дружелюбным.

— М-да… вдова Ларичева… — протянул он, глядя из-под опущенных век. — Она больна… А вы, простите, почему интересуетесь? По долгу службы?

Буров приготовился вытащить удостоверение, но врач остановил его.

— Спасибо… Она недомогает со времени операции…

— А что за операцию она перенесла?

— Новообразование в груди… Болезненно, но… и только… Вы удовлетворены?

— Вам известно, что случилось с её мужем? Доктор снова посмотрел на него испытующе.

— Хм… Да… конечно, известно…

— Ну и?..

— И всё.

— Ларичевой давали много морфия?

— Что давали?

— Морфий.

— Морфий? Да, как при любой подобной операции…

— Чуть побольше… — Буров слегка повысил тон.

— Как при любой подобной операции, а может, чуть больше. Что ещё вас интересует?

— Больше ничего. Спасибо.

— Вы не зря приходили?

— Нет… не зря… Спасибо.

Буров заразился телеграфным стилем доктора:

— Моё почтение.

У двери он спросил:

— В каких случаях вы раскрываете профессиональную тайну?

Доктор часто заморгал:

— В каких случаях… в тяжёлых… да… в особо тяжёлых… особо… понимаете?

— Понимаю… Благодарю вас…

— А я вас… за то, что не очень настаивали… Привет… И не забывайте: в особо тяжёлых…

Буров вышел на улицу и жадно втянул чистый воздух. Доктор что-то знает. И явно недоговаривает. Это чувствуется по его тону. В частности, по его ответу: «в особо тяжёлых случаях».

Он позвонил Лере и сказал, что встретиться с ней вечером не сможет, так как ему нужно ещё зайти на службу.

— На службу или опять в «Опушку»?

— Нет, не в «Опушку», — рассмеялся он. — Позвоню завтра утром.

«А почему, собственно, завтра утром?» Он решил, что закончит дело «Опушка» сегодня. Только надо поднажать.

Буров направился прямо к себе в кабинет. Взял дело, плюхнулся в кресло, и стал перечитывать все материалы в папке, и до изнеможения слушал диктофон. Потом выпил большую чашку кофе, откинул голову на спинку кресла и прикрыл глаза.

В его воображении чётко предстали основные действующие лица драмы. У каждого из них была своя доля вины, но ни одного нельзя было назвать главным виновным. Прежде всего потому, что ни у одного из них не было весомых причин для убийства. Отсутствие таковых, которое вначале запутывало дело, теперь становилось основным аргументом в пользу обозначившейся развязки.

Проще всего дело обстояло с Кириллом Ларичевым и Верой Прохиной. Они вроде бы вообще никакого отношения к делу «Опушка» не имели, а, говоря суконным языком, просто находились в половой связи, что было простительно, учитывая их молодой возраст, даже если они эту связь пытались скрыть.

Супруги Жаркович и Ксения Ларичева. На каждом из них лежала существенная доля вины, но, во-первых, причины желать исчезновения Ларичева или Рубцова у них напрочь отсутствовали, а во-вторых, не похоже, чтобы кто-то из них был в состоянии совершить убийство. Тем не менее неприглядное лицо главного виновника, как его назвал Буров, начало вырисовываться всё отчетливее. Оставалось проверить предположение насчёт письма. Потом ещё был второй телефонный звонок. И наконец — морфий, ксенородон и гекардин.

Несмотря на поздний час, Буров отправился прямиком на телефонную станцию. Просьба показать дискету с регистрацией звонков пятилетней давности в сопровождении развёрнутого удостоверения не вызвала возражений и даже удивления — записи полагалось хранить десять лет. Компьютер показал, что в ту субботу из квартиры Ларичевых действительно звонили в «Опушку» в 5.46. А второй раз звонили после шести утра из поселка Крайнее. Итак, вторично звонила не Ларичева. Ясно кто. Услышали, что Ларичев умер, и повесили трубку.

Выйдя от телефонистов, Буров обнаружил, что в родном жигуле не осталось бензина. Он решил не терять время на поиск заправки и, поймав такси, назвал адрес Жарковичей. Прибыв на место, поспешно расплатился, вбежал в подъезд. Лифт оказался на самом верху, но ждать его не было терпения. На третьем этаже Буров несколько секунд постоял перед дверью, переводя дух. Потом осторожно позвонил. Звонок окончательно привёл его в чувство.

Открыл ему Аркадий Жаркович. Он был точно таким, каким Буров его себе представлял. Высокий, полноватый, круглолицый, холёный, лощёный. Только глаза не отвечали облику, созданному воображением. Сейчас они выдавали беспокойство. Уверенности, которую предполагал Буров, в них не было.

— Господин Жаркович?

— Да… С кем имею честь? — спросил хозяин, смерив его взглядом с ног до головы.

— Я из милиции, капитан… — представился Буров.

— Прошу. — Жаркович отступил, нехотя пропуская следователя в комнату. Потом закрыл входную дверь. — Что вам угодно?

— Вы можете уделить мне несколько минут?

— А в чём дело?

— Я вам объясню…

— Проходите, — так же нехотя пригласил Жаркович, видя, что деваться некуда.

Лариса уже стояла в холле с каменным лицом. Когда Буров вошёл, она испуганно-вопросительно посмотрела на него. Да, точно, это был испуг.

— Не волнуйся, дорогая, — улыбаясь, сказал муж. — Товарищ желает поговорить со мной. Ты можешь идти, как собиралась…

— Нет, — остановил гость. — Попрошу вас тоже остаться. У меня вопрос к вам обоим.

Супруги удивлённо переглянулись. Буров выдохнул:

— Я пришёл за письмом Рубцова.

Эффект от этих слов он предвидел. Лариса Жаркович вскинула голову, глаза её широко раскрылись, и она буквально рухнула на стул. Руки у неё мелко тряслись.

— Не понимаю… что вы хотите сказать… Какое письмо… — делано удивился муж.

— Для начала присядем, — пригласил Буров, как если бы хозяином дома был он.

Аркадий Жаркович сел как деревянный, не забыв при этом ободряюще улыбнуться жене.

— Замолчи… не плачь… — сказал он не очень нежно.

— Я хочу, чтобы вы отдали мне письмо Рубцова, — повторил Буров. — То самое, которое ваша супруга взяла, когда обнаружила Рубцова в душевой.

Муж с женой молчали. Но это не было молчанием упрямства. Было ясно, что они ждали от случайного гостя чего угодно, только не этого вопроса и были сражены наповал.

Буров почувствовал, что попал в точку, и не стал тянуть время:

— Лариса вошла в душевую. Увидела Рубцова. Рядом лежало письмо. Преодолев первый приступ страха, она схватила его. Зачем? Вначале она сама не знала. Её всё пугало в этом расследовании. Кто знает, что было в этом письме? Может быть, что-то против её мужа? Потом-то она его прочла и хотела было отдать, но испугалась и передумала. Решение «виновный — Рубцов» её вполне устраивало. По крайней мере, от них с мужем отвяжутся. А то — допросы, подозрения, расследование, напрасная трата времени. В конце концов, Рубцов мог и солгать. В любом случае ему уже ничем нельзя было помочь. Человек умер.

Глядя Ларисе прямо в глаза, Буров по наитию продолжал:

— И вы спрятали письмо. Но мысль о нём грызла вас неотступно, и вы признались во всём своему мужу. Но было поздно. Он испугался последствий. Утаить улику, которая могла повлиять на исход следствия, — это уголовно наказуемое деяние. Плюс подозрения. Следовательно: «ничего не будем говорить». И всё же вы чувствовали себя виновной перед кем-то. Этим человеком была приёмная дочь Рубцова Лера. Вы жалели её и пытались с ней сблизиться, как-то помочь ей. Она отказывалась. Вчера, когда она пришла к вам, вы обрадовались. Но ваш муж испугался: уж не признались ли вы девушке во всём? Ведь этот поступок не даёт покоя вашей душе все эти годы. Слишком дорогая плата за пару часов, потраченных на дачу показаний.

По мере того как Буров излагал ход событий, Лариса Жаркович приходила в себя. Капитан уловил её состояние. Она пять лет ждала этого момента. Ежедневно жила в мучительном ожидании. И теперь наконец всё вышло наружу. Аркадий, тот ещё нервничал, пытался юлить. Для него главным было выгородить себя. На карту поставлены его служебное положение, его репутация, всё.

— У вас нет доказательств… Всё это вы очень складно придумали, но доказательств у вас нет. Письма не существует. Жена сожгла его в тот же день… Ничего доказать невозможно, — неуверенно отбивался Жаркович. — И потом можно понять её испуг, вчера умер её дядя, сегодня — близкий друг дяди. Ларичев любил Ларису, и она была совершенно не в себе… Больше всего на свете мы не хотели во всё это впутываться…

Буров вопросительно взглянул на Ларису: «Итак, оказывается, Ларичев приходился ей дядей, почему же об этом ни слова не сказано в деле — не докопались, что ли?». Лариса, чуть замешкавшись, встала и юркнула в свою комнату. Мужчины недоуменно переглянулись и, напрягшись, замерли в ожидании. Через минуту она вернулась и протянула Бурову бежевый служебный конверт. Это было письмо Рубцова.

— Значит, ты его сохранила, идиотка? — изумился муж.

— Прости, Аркадий, — кротко ответила женщина, — я не могла иначе. И так совестью маялась…

Буров с любопытством смотрел на супруга. Изумление Жарковича было неподдельным. Значит, Лариса солгала ему, что сожгла письмо. Хотела сохранить единственную улику, которая могла освободить её от страхов и мук совести. Она окончательно успокоилась. Вытерла слёзы и начала говорить:

— Я испугалась… Мы приехали в пансионат для разговора с дядей. Разговор касался наследства. Муж одолжил Ларичеву относительно большую сумму денег в долларах… Не своих, конечно… и надо было поскорее вернуть её в кассу фирмы… иначе… сами понимаете… В разговоре дядя сказал, что пока нужной суммы у него нет, но он оставляет мне в наследство часы: одни настольные, овальные, восемнадцатого века, в бронзе, приписываемые швейцарскому мастеру Пьеру Жаке-Дрозу, другие — карманные, мастера Бреге, начала девятнадцатого, попроще, но тоже ценные. Стоимость обоих, сказал он, с лихвой покроет взятую в долг сумму, а необходимые распоряжения в завещании он якобы уже сделал, но мы можем взять часы хоть сейчас… Кириллу, своему сыну и моему двоюродному брату, он тоже часы завещал, не запомнила какие… Кто же знал, что он так быстро умрёт… И каково всё это было пережить, находиться рядом и сохранить в тайне… Можете себе представить, что я испытала, когда увидела висящего в душевой Рубцова… А письмо было не в душевой… Оно лежало на полу в комнате Рубцова, куда я зашла перед душем в расчёте на разговор. Любопытство действительно взяло верх, я схватила конверт и уже потом наткнулась на Рубцова в душевой… Следователь говорил, что виновным может оказаться и мой муж… Я боялась, как бы нас с мужем не обвинили. Хотела посмотреть, что написано в письме. А теперь — будь что будет. Так оно лучше. Я больше не могла всё это в себе носить…

Аркадий Жаркович сидел в кресле, обхватив голову руками, и, судя по всему, впал в отчаяние. Желания подбодрить его Буров не испытывал. Он встал и, ничего больше не говоря, направился к выходу. В холле остались двое совершенно раздавленных людей. Страх, пять лет лишавший их радости и спокойствия, отнял у них последние силы.

— И что же теперь будет? — произнёс Жаркович дрожащим голосом.

— Теперь? — Буров пожал плечами. — Не знаю… Поживём — увидим…

* * *

Во второй половине того же дня Буров стоял у подъезда дома Ларичевых, не рискуя позвонить. Попадаться на глаза вдове ему не хотелось, и он решил обождать — вдруг кто-то будет выходить из дома, — чтобы войти и подняться на нужный этаж. На его счастье, вскоре появилась домработница с кошёлкой в руке. Буров обошёл её спереди по другой стороне улицы и выскочил у женщины перед самым носом.

— Вот так встреча, — разыграл он удивление.

— Да уж… — откликнулась она. — Говорят, если с кем повстречаешься в начале недели, то потом увидишь его ещё трижды.

— Как дела у больной?

— Прошло. С ней такое случается иногда… потом отпускает… мается, бедная душа…

— А всё операция?

— Да… ну и как супруг помер…

— Вы были тогда в квартире?

— Я, почитай, пятнадцать лет без малого у них… Мы приходимся друг другу как бы дальними родственниками… Полина меня зовут.

— Бедный Ларичев… — протянул Буров.

— Он-то что, ведь отмучился… прости его господи… а вот Ксения Филипповна…

— А как это случилось?

— Да, сказывали, от сердца он помер… Говорят, что, мол, его Павел Сергеич Рубцов убил… Знала я и Рубцова… Светлой души был человек… Мухи не обижал… Дружили они…

Бурова опять взяла досада за Рубцова. Все как один отзывались о нём хорошо, и что стоило ему чуточку вылезти из своей скорлупы, больше доверять людям.

— Ксения Филипповна очень переживала? — продолжал расспрашивать он.

— Тогда-то? Переживала, говорите? Да она прямо ума лишилась, ей-богу, места себе не находила. Такой я её никогда не видывала.

— У неё ведь была тяжёлая операция?

— Э-э… не столько болезнь её допекла, сколько… изъян вот у неё после операции остался. Закрывается в комнате и спит… Спит и плачет… Часто плачет… После смерти супруга всё время как пьяная ходит.

— Может, она выпивает?

— А кто её знает? Волосы распустит и бродит по квартире как привидение… Сдавалось и мне, что выпивает тайком… да только хоть бы одну бутылку после я нашла… так ведь нет. Куда же она их девает, скажите на милость?

— Ну и как же вы тогда объясняете?

— А как объясняю? Изъян после болезни… У каждого после болезни что-нибудь да не так… А уже что было, когда Игорь Матвеич в пансионат отправился, лучше бы не уезжал…

— И что же тогда произошло?

— Приходит она ко мне в комнату утром. «Доброе утро», — говорю я. «Какое там доброе, — отвечает. — Где ампула?» «Какая ампула?» — спрашиваю. «Ну та, что лежала на моём ночном столике». — «Не видела, — говорю, — никакой ампулы». «Она была на моём столике», — говорит, а саму будто озноб бьёт. Страсти господни.

— Ну и?.. — нетерпеливо спросил Буров.

— Потом я вспомнила. «Да, — говорю, — попадалась мне такая». — «И куда же ты её дела, горе ты моё?» — «На место, — говорю, — положила, в корзиночку, где все лекарства, на тумбочке в гостиной». Она бегом к тумбочке. «Нет ампулы ксенородона, куда делась?» — кричит. Я отвечаю: «Небось, хозяин их забрал с собой вместе с остальными лекарствами. Я её в коробку положила, где разные лекарства хранятся». Тут хозяйку словно гром поразил. Свалилась как подкошенная! Я давай её в чувство приводить, а она глаза открыла и кричит: «Идиотка несчастная!» — меня, значит, обзывает — и стремглав к телефону! А было это утром, часов эдак в шесть. Мы рано встаём…

Дальше Буров не стал её слушать. Он торопливо попрощался и побежал на остановку. Женщина удивлённо поглядела ему вслед и перекрестилась:

— Храни меня, Господи. Ну и народ пошёл, как чумные…

Капитан Буров спешил в свой кабинет. Смеркалось. Он знал, что в деле есть важное доказательство, и направился за ним. Улика, оставшаяся незамеченной. Ворвавшись в здание Следственного управления, он едва не сшиб с ног дежурного.

— Что это с вами? — улыбнулся тот. — Никак международное дело, террористы?

Буров влетел в кабинет, вынул знакомую папку и в который раз стал её лихорадочно листать. Вот они, два рецепта. Один подписан доктором Зусманом, другой неразборчиво. Буров позвонил приятелю — врачу судмедэкспертизы.

— Прости, если помешал, я к тебе с просьбой!

— Выкладывай быстрее, а то мы с женой уходим.

— У меня есть один рецепт, и я хотел бы знать, от какой болезни это лекарство. Читаю.

— Мда… гекардин — это от сердца, регулирует сердечный ритм… и одновременно сильное анксиолитическое, успокоительное. И всё? А ты, видно, решил, что обнаружил неизвестный яд?

— Нет… Вот ещё… Читаю…

— Мда… ксенородон — это препарат, который применяется для лечения морфиевой зависимости, требует особого обращения, в больших дозах категорически противопоказан сердечникам, может вызвать остановку сердца…

— Спасибо! — прокричал Буров, вешая трубку.

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали половину шестого. Времени полно. Или оставить всё на завтра? Нет, откладывать он был просто не в состоянии. И через четверть часа снова звонил в квартиру Ксении Ларичевой. Встретила его всё та же Полина.

— Ох, снова вы, молодой человек?

— Снова я.

— А чего ж убежали-то давеча?

— Да так, вспомнил кое-что… Вот, пришёл извиниться.

— Так я вам и поверила… Проходите, Ксения Филипповна про вас спрашивала.

— Про меня? — удивился Буров.

— Не про меня же, я-то здесь. Сказала, когда придёт этот господин в толстых очках, проведи его ко мне.

— Как она себя чувствует?

— Получше… Приходил доктор Зусман, и она поуспокоилась.

Буров вошёл в холл. Ксения Ларичева даже не обернулась, чтобы посмотреть на него. Она сидела в кресле-качалке, укутав ноги чёрной шерстяной шалью.

— Садитесь, — предложила она, по-прежнему не поворачивая головы. — И простите меня за вчерашнее… Я неважно себя чувствовала…

Буров не стал садиться. Он раздумывал, чем вызвано такое резкое изменение в поведении вдовы. Она его ждала? Зачем? Может быть, пожаловалась доктору на его визит, а тот в свою очередь рассказал о своей встрече с ним в больнице? Или в голове старой женщины родился новый план, и она будет продолжать изворачиваться?

— Что вас привело ко мне? — спросила она вдруг и в первый раз повернулась, чтобы посмотреть на следователя.

Буров тоже в упор смотрел на женщину. На секунду ему показалось, что Ксения Ларичева сейчас сама признается во всём. Но страх быть втянутой в новое расследование, видимо, взял верх. Она передумала. И Буров это почувствовал.

— Вы меня ждали…

— Я? Нет… Мне ни к чему вас ждать, — наигранно произнесла старуха.

Буров достал из кармана листок бумаги.

— Этот рецепт нашли в портфеле вашего мужа.

Ларичева взяла рецепт дрожащей рукой.

— Да… возможно… Я не знаю… Мой муж принимал уйму лекарств одновременно.

Буров внимательно и сурово смотрел на неё. Потом сел.

— Я вам расскажу одну историю… — тихо начал он. — Вы страдали от опухоли. Было больно и страшно. Вам сделали операцию. За время болезни вы пристрастились к морфию и незаметно для себя стали зависимой… наркоманкой. Иногда вам удавалось достать морфий, иногда нет. До тех пор пока вы наконец не осознали опасность, которая вас подстерегала. Посоветовались с доктором Зусманом. Он назначил вам курс дезинтоксикации. Наряду с блокирующими препаратами ксенородон содержит небольшую дозу морфия, чтобы отвыкать постепенно. Вы принимали курс, но время от времени не выдерживали и снова прибегали к морфию. Может быть, вам удалось бы скрывать это и дальше, но вот однажды вы не обнаружили ампулу с ксенородоном, которая похожа на ампулу с гекардином, который принимал ваш муж. Все ампулы похожи, если не читать название лекарства. Обыскали весь дом. Спросили домработницу. Она предположила, что ампулу взял муж. Вы знали, что сочетание этих препаратов означало для него смерть. Но больше всего на свете вам не хотелось, чтобы вскрылось ваше пристрастие к морфию. Рано утром вы позвонили в «Опушку». Но не в пять, как вы сказали, а около шести и говорили с сестрой-хозяйкой. Вы не назвали себя. Повесили трубку. Почему? Догадались, что муж умер? Волнение? Страх? Скорее второе. Боялись, что вас обвинят и будут судить. И опять же, чтобы не обнаружилась ваша зависимость. И скрыли, что держали в доме морфийный препарат.

Слушая следователя, Ксения Ларичева с остановившимся взглядом замерла в кресле, не издавая ни звука. Затем она подняла голову и посмотрела на Бурова:

— Я никого не убивала. Вы, наверное, очень способный следователь, молодой человек, но не Шерлок Холмс. Все тайны, которые хранят люди, дано разгадать немногим, а то и никому. В жизни каждого, тем более в жизни двух близких людей есть секреты, которые принадлежат только им двоим и должны были бы уйти с ними в могилу. Коль скоро Игорю не удалось унести наш секрет в могилу, дополню и я картину тем, что знаю и о чём скорбно догадываюсь, ради справедливости… А вас пусть начальство похвалит за успешное расследование…

Ларичева тяжело вздохнула, как бы освобождаясь от остающихся сомнений:

— Никакой растраты не было… Игорь Матвеевич распорядился перевести деньги в рублях в «Донатор» Жарковичу, чтобы тот выдал ему эту сумму в долларах наличными… Требование на перевод валюты выписал Паша Рубцов, они давно дружили с Игорем. Деньги предназначались для нашего сына — у него возникли проблемы с людьми… которые, в частности, доставали мне… и ему морфий… Однажды он пришёл совершенно подавленный… в страхе… просил выручить… и побыстрее… Говорил, что его жизнь под угрозой. Ничего другого нам не оставалось… Пятнадцать тысяч долларов — сумма по нынешним временам небольшая, но мы привыкли жить на зарплату… А речь шла о благополучии сына… и Игорь, казалось бы, нашёл выход… Жарковичи наши родственники… Деньги мой муж должен был вернуть, как только продадут часы в комиссионном… у него много ценных часов… наследство… Многие от деда чудом сохранились… И сам собирал, начал ещё во время командировки в Швейцарии… Но тут произошло непредвиденное… сверху поступило распоряжение срочно провести ревизию по счетам фирмы… на Рубцове и Жарковиче зависала недостача… вот Игорь и отправился в пансионат предупредить Рубцова… и выработать план действий… Попросил подъехать и Жарковича. Тот для конспирации взял жену… Я рассказала об этом Кириллу… он был страшно недоволен… нервничал… сказал, что ему надо ненадолго исчезнуть из Москвы… отдохнуть… и что он на несколько дней уедет на Валдай. И уехал… И тут я обнаружила, что пропала ампула с моим лекарством, ксенородоном. Игорь хорошо знал, что это за препарат, и не мог выпить его по ошибке… Я испугалась совсем другого… и позвонила в «Опушку» действительно в пять с чем-то… сестра-хозяйка перепутала время, она была заметно раздражена… Но было уже поздно…

Буров медлил с ответом. Успокоить, сказать Ларичевой, что действительно не она убила мужа? Но она приговорила другого человека — Рубцова. Приговорила своим молчанием. Наверное, подними она шум в полшестого утра, можно было бы ещё предупредить дальнейшее развитие событий. Конечно, Рубцов себя скомпрометировал. Жаркович тоже оказался под ударом. Но не погибли бы ещё два ни в чём не повинных человека — Рубцов, на котором осталось висеть подозрение в убийстве, и сторож Володя, затянутый в водоворот смерти волею случая, как нечаянный свидетель. Буров уже чётко представлял себе картину событий и знал, как будет действовать дальше. Он видел перед собой женщину, выглядевшую намного старше своих лет, совершенно больную, которая облегчила свою совесть, но это уже ничего не могло поправить. Он встал, чтобы попрощаться.

— Вы верите, что я не нарочно? — умоляюще бросила она ему вслед. — Павел Сергеевич сам выбрал это решение…

Буров постоял с минуту в задумчивости.

— Я оставил вам рецепт… возобновите лечение… Доктор Зусман — золотой человек… И прекрасный специалист… До свидания.

* * *

Спешить было некуда. Все карты разложены по полочкам. Вот теперь Бурову наконец нестерпимо захотелось увидеть Леру. И он поехал к ней без звонка. Девушка открыла молча, впустила его внутрь и так же молча, жестом пригласила пройти в комнату.

— Чаю хочешь… хотите? — Она смутилась от своей ошибки.

— А есть чего-нибудь покрепче? — спросил Буров, ошибкой весьма и весьма приободрённый. Левой рукой он пощупал в нагрудном кармане бежевый конверт. Письмо жгло ему грудь.

Лера вернулась со стаканом, до половины наполненным красноватой жидкостью.

— Есть какой-то старый портвейн, — смущённо сказала она, но Буров молча взял стакан, выпил одним махом и неожиданно предложил:

— Прогуляемся? Воздуха глотнуть хочется.

— Что, опять новая версия? — улыбнулась девушка.

— Да, вроде того.

Они вышли на улицу, перешли на другую сторону и медленно стали спускаться по Комсомольскому проспекту в сторону Лужников, за всю дорогу не проронив ни слова.

— Сюда, — сказал Буров, когда они поравнялись с кинотеатром «Горизонт».

— В сквер? — удивилась девушка. — Мы же собирались погулять.

— Посидим немного…

Они вошли в сквер и присели на лавочку. Лера уже догадалась, что Буров хочет сообщить ей что-то важное, и выжидала. А тот никак не мог собраться с духом, чтобы отдать ей письмо, содержание которого было ему уже известно.

— Приступим? — наконец глупо произнёс он и протянул ей письмо.

Девушка молча взяла конверт. Ей всё сразу стало ясно. На конверте было написано от руки «Моим близким». Круглый старательный бухгалтерский почерк. На глазах у Леры выступили слёзы, и Буров затаил дыхание, чтобы никак не напоминать о своём присутствии. Он предпочёл бы даже уйти и дать ей в одиночестве прочитать письмо, но остался из боязни, что своим движением потревожит девушку.

Лера развернула бумагу и жадно стала читать:

«Родные!.. Наверно, это не по-мужски, но я болен и сил продолжать бороться уже нет … Вы должны знать правду… Судьба снова жестоко обошлась со мной. Когда вас вызовут, то, наверно, сообщат, что я обвиняюсь в растрате и, возможно, в убийстве. Около месяца назад я проверял отчётность и обнаружил ошибку в накладных на поставку партии древесины Волжанским леспромхозом. Древесина эта пошла на экспорт, а её провели по статье поставок на внутренний рынок. Видимо, ошиблась ЭВМ, а никто не проверил. Триста тысяч рублей повисли в воздухе. Присвоить эту сумму не составляло никакого труда. Достаточно было оформить распоряжение о перечислении её на депонентский счёт, а потом … Остальное — дело техники. Но кошмарная цепь ошибок на этом не кончалась. Мой друг попросил на время выписать липовую заявку на эту сумму. Документы прошли через меня, но по ошибке копию, к своему ужасу, девушки дали на подпись Ларичеву, и он машинально подмахнул — тогда он временно замещал главного бухгалтера. Любая оплошность грозила нам обоим судом. О себе я в тот момент не думал, моя песенка была спета, — как доказать, что я не собирался присваивать эту сумму, — важнее было отвести удар от человека, который взял меня в министерство под свою ответственность. Ему я был обязан всем. И я не придумал ничего лучшего, чем изъять из папки эти злосчастные документы, лишь бы не вскрылось, что он визировал их. С тех пор я держал документы при себе и всё время ждал, что мне предъявят обвинения, потому что, вы знаете, за мной тянется „прошлое“.

А потом всё убыстрилось. Игорь приехал ко мне в „Опушку“ и объяснил, что это не недостача, а он специально просил оформить перевод денег „Донатору“, как бы в залог, „по личной необходимости“, временно. Убеждал меня не торопиться с признанием в подлоге. Собирался быстро вернуть деньги. Мы прервались на ужин, потом разошлись по своим комнатам, а поздно вечером продолжили разговор. И когда я напомнил, что на всех документах стоит его виза и, следовательно, нас могут обвинить в сговоре, он не на шутку испугался. Ему стало плохо с сердцем, он слёг и с трудом двигался. Потом попросил меня взять у него из портфеля лекарство. Я достал ампулу гекардина, положил на тумбочку и поставил рядом стакан с водой. Потом погасил свет и ушёл. Ночью мне не спалось, и утром я пораньше встал, чтобы проведать друга и ещё раз убедить его оставить всё дело на мне. Но я обнаружил Ларичева мёртвым. И уже собрался позвать администратора, как вдруг увидел на полу пустую ампулу, поднял её, машинально повертел в руках, пригляделся и обнаружил, что это был не гекардин, а ксенородон — препарат для морфийной блокады. Название было неразборчиво в темноте, и я его толком, конечно, не рассмотрел, да и не знал в тот момент, что он сердечникам противопоказан. Каким же образом он оказался в коробке с лекарствами? Меня поразила ужасная мысль: Ларичев специально попросил меня дать ему препарат. Решил, что раз от наказания ему всё равно не уйти, так пусть хоть вина целиком ляжет на меня, а он будет выглядеть жертвой. Тем более что я первый, на кого может пасть подозрение. Меня охватила паника. Я зачем-то схватил стакан, взял его бумаги из портфеля, спустился к себе и сжёг их в камине. Потом выбросил стакан в окно, но тут же сообразил, что этим только всё усугубил — на нём ведь должны были остаться отпечатки моих пальцев. Надо было их просто вытереть или совсем уничтожить стакан. Затем уселся в кресло и стал ждать, когда объявят о смерти Ларичева. За оставшееся время я немного успокоился, так как понял, что это конец. В министерстве, конечно, узнают о недостаче и догадаются, зачем Ларичев поехал в пансионат. Исправить что-либо было уже невозможно. На последнем допросе я увидел перед следователем свёрток со стаканом. Меня расспрашивали про ревизию в главке и про пепел в камине. Круг замыкался, и иного выхода у меня не было. Я выбрал сильное снотворное — ренофен. Это не больно. Простите меня. В какой-то момент я хотел признаться во всём следователю. Но не смог. Это не имело уже никакого смысла. Простите…»

* * *

Прошло примерно полчаса, прежде чем Лера кончила читать письмо. Она не высказала удивления, не проронила ни слова. Она выплакалась и, видимо, успокоилась. Невиновность её отца доказана. Казалось бы, можно вздохнуть с облегчением. Она посмотрела на Бурова, изобразив некое подобие улыбки. Тот поднялся.

— Письмо было у Ларисы Жаркович, — пояснил он. — В принципе, вы могли бы подать на неё в суд, хотя главного виновника арестовать невозможно… Неверие, трусость, эгоизм… — отчётливо произнёс он. — Ксения Ларичева не верила, что муж поймёт её, и скрывала свою болезнь. Муж не подозревал о существовании в доме ксенородона, иначе был бы осторожнее. Он узнал об этом, только когда увидел и захватил с собой рецепт. Супругам Жаркович было наплевать на окружающих, они дрожали только за свою шкуру. И спрятали письмо, чтобы избавиться от следствия и чтобы улики, паче чаяния, не истолковали против них. Рубцов вообще не верил никому. Вот и разберись, кого судить… Но есть человек, который в этих обстоятельствах действовал если не хладнокровно, то вполне расчётливо — ему было что скрывать.

На улице Лера остановилась у телефона-автомата.

— Мне надо позвонить.

Она набрала номер.

— Лариса? Вы меня слышите?

— Да… — еле слышно прозвучало в трубке.

— Я хотела бы с вами увидеться…

— А разве тот товарищ вам ничего не сказал?

— Да… сказал… Так когда мы увидимся?

Из трубки донеслись только всхлипывания Ларисы.

У дома Леры Буров стал прощаться. Девушка внимательно посмотрела на него:

— Прямо уж так не терпится расстаться? Разве наше сотрудничество на этом закончилось? А как же другие забытые дела…

Вместо ответа Буров резко обнял её и стал беспорядочно целовать в глаза, в щёки, в губы, в шею, куда попадал. Он почувствовал, как тело девушки напряглось и подалось вперёд, словно исчез какой-то разделявший их барьер, а руки её крепко обвили его плечи. В таком странном сплетении они медленно продвигались к подъезду, а потом так же неуклюже втиснулись в лифт.

— Только завтра придётся рано вставать, нас ждёт главное дело — подготовка к аресту преступника, — не к месту успел прошептать Буров.

Лера вскинула на него удивлённые глаза, но ничего не спросила. Не обсуждать же сейчас служебные дела.

В прихожей они стали снимать, но не срывать, как это часто показывают в фильмах, друг с друга одежду — пальто, пиджак и водолазку с Бурова, куртку, свитерок и блузку с Леры. Делали это так же медленно, наслаждаясь каждым мгновением растущего доверия и неодолимого притяжения. А куда было спешить? Никаких показных бокалов с шампанским, никакой суеты, неторопливое и полное овладение друг другом. Нежно целуя Лерину шею, Буров уже не очень соображал, что надо говорить и надо ли вообще, вперёд его толкали мужской инстинкт, природная интуиция и его великое преклонение перед женской красотой, полное соответствие которой он находил в каждом изгибе тела, всё больше и больше открывавшего ему свои тайны. В некоем подобии замедленного танца они наконец достигли кромки по-восточному широкого дивана и присели, так же осторожно, на самый краешек. И когда Буров бережно, на руках, опустил Леру на пушистое покрывало и обнаружил, что из одежды на его избраннице осталась последняя тряпочка, он, крутой следак, аналитик и вообще мент, на минуту замешкался, словно засомневался или опасался, что его неправильно поймут, вернее, не поймут, что это — НАВСЕГДА. Но его поняли и уже ждали.

Ночь была коротка и прекрасна.

Следующий день Буров начал со звонка криминалистам. Лера слышала, как он что-то тихо пробурчал про анализ ДНК, про отпечатки пальцев, потом спросил: «Ну и удалось ли найти что-нибудь интересное?» и удовлетворённо хмыкнул. Через полчаса он стал собираться, объявив:

— Известно ли вам, уважаемая Валерия Павловна, о достижениях современной науки? Что анализ ДНК может сработать даже через пятьдесят лет, не то что через пять? В общем, мне надо быстро смотаться в «Опушку», прояснить одну деталь с этим пьянчужкой, Василием. Попрошу машину у начальства. Пожалуйста, оформи на послезавтра вызов Кирилла Ларичева и Веры Прохиной, но не к нам, конечно, в архив, а в Главное управление, как положено. Проведём очную ставочку. Распоряжение прокурора я заказал. И ещё кое-что надо проверить. Подробности — когда вернусь.

Лера, ещё не привыкшая слышать от Бурова «ты», не обиделась на телеграфную манеру напарника, уже зная, что тот «вступил в процесс дедукции», как он сам выражался, и в его голове вертятся, как в калейдоскопе, складываясь в причудливую, но гармоничную картину, разрозненные элементы головоломки. Потом он, конечно же, поделится с ней итогами своих размышлений, а может, и окончательными выводами. Она томно поёжилась, вспомнив пылкие ласки, которыми этот смешной и милый мужчина одарил её прошлой ночью.

Cледующий день пролетел незаметно. Буров то появлялся, то исчезал с загадочной улыбкой. Лера стала терять терпение и была готова уже обидеться, когда он предложил:

— Сегодня идём ужинать в «Бухару», тащусь по узбекской кухне.

Между пловом и кебабом они выпили бутылку неплохого чилийского красного сухого, а потом чуть-чуть узбекского десертного. И только тогда Буров, посуровев, объявил:

— Завтра у нас в руках будет виновник всех твоих мук. Лишь бы не подвели свидетели.

Ночью Лера долго не могла уснуть, переваривая подробности версии, изложенной Буровым. Она не жалела, что не осталась с ним этой ночью. Было не до любовных объятий.

* * *

Утром третьего дня, ровно в 8.45, они с Буровым поднялись по широкой парадной лестнице Главного управления в указанную комнату, оказавшуюся вовсе не казённой, а даже с фикусом и претензией на уют, что располагало к спокойному разговору. Прежде чем зайти в эту комнату, Буров заглянул в соседнее помещение, гораздо более обшарпанное, и убедился, что свидетели на месте. Сквозь приоткрытую дверь Лера мельком увидела напряжённое лицо Раисы, жены сгоревшего сторожа. Василий тоже должен был быть где-то рядом. Как и Вера Прохина.

Ровно в 9.00 в комнату резко вошёл Кирилл Ларичев. Вид у него был недовольный, если не злой. Он сразу бросился в атаку:

— С какой стати вы меня дёргаете по делу, которое было закрыто пять лет назад?? Уже всё было сказано, пересказано и доказано. Я буду жаловаться уполномоченному по правам человека.

Буров не потерял своего обычного хладнокровия.

— Жаловаться вы имеете полное право. А вызвали вас по старому делу потому, что оно рассматривается вновь наряду с другими делами по указанию Госдумы и, как выясняется, не всё в нём сказано и не всё доказано. Поэтому разрешите перейти к вопросам и прошу вас терпеливо на них отвечать. Это в ваших же интересах.

На лбу у Кирилла вздулись вены, в глазах впервые мелькнуло беспокойство.

— Итак, господин Ларичев, вы утверждали в своё время, что не поддерживали тесных отношений со своими родителями и редко навещали их. Позвольте задать вопрос, который вам забыли задать в ходе предыдущего расследования: «Были ли вы в доме родителей накануне отъезда вашего отца в пансионат?»

Лицо Ларичева-младшего изобразило подобие мучительных раздумий.

— А как вы сами думаете — реально ли вспомнить такую мелкую деталь?

— Деталь не мелкая, а если знать, с чем она связана, то и вспоминать не захочется… Мама рассказала вам о неприятностях отца. В тот день, уже после отъезда отца, вы появились в квартире родителей — у вас есть свой ключ, но к больной матери не наведались. Вас интересовала смежная комната, точнее, столик в ней, на котором обычно лежала корзинка с лекарствами, а ещё точнее — коробочка с ампулами ксенородона, очень похожими на ампулы гекардина — лекарства от сердечной аритмии, которым пользовался ваш отец в экстремальных случаях. Вы действовали быстро и тихо, полагая, видимо, что мать спит, а домработница уже ушла. Она действительно собиралась уже уходить и вышла на пару минут на чёрную лестницу — вынести мусор. Потому вы и решили, что её нет дома. Но она вернулась поставить ведро и видела вас в проёме двери, хотя и не придала этому значения. И её об этом следователи не спрашивали.

Ларичев-младший гневно встрепенулся:

— Мало ли что может наговорить полоумная тётка. Она меня никогда не любила, но и я её не жаловал. Да она просто убожество.

— Увы, в данном случае этот факт подтвержден не только очевидцем. На коробке с лекарствами вашего отца, найденной в его вещах после смерти, есть отпечатки и ваших пальцев. Как ни странно, они были сняты тогда же, но в дело не пошли. Тогда, по свежим следам, этому почему-то не придали значения. Мол, сын может бывать у родителей и всё трогать. Как вы думаете, когда они появились? Не тогда ли, когда вы брали из неё ампулу ксенородона? Или уже в пансионате, когда вы её подкладывали отцу вместо гекардина? Но там у нас будут другие аргументы. Позавчера криминалисты подтвердили, что анализ ДНК показал наличие ваших клеток в комнате Ларичева в «Опушке», что-то похожее на разлетевшиеся капли мокроты на поверхности рабочего стола и на ножке настольной лампы. Похоже, что вы чихнули, находясь в комнате. Причём это дополнительно говорит о том, что в комнате в этот момент никого не было. Потрясающая вещь этот анализ — может установить даже родство с мумией. Что вы на это скажете?

На лбу у Кирилла выступила испарина, а лицо приняло заискивающее выражение.

— Ну, возможно, я и был тогда у родителей, что-то искал, обычно у них там лежали деньги на текущее расходы, я иногда брал понемногу.

— Да нет, Кирилл, боюсь, что в тот раз вы точно знали, что именно хотели взять — ксенородон, лекарство вашей матери для морфиевой блокады.

— Это ещё зачем же?

— А затем, что в голове у вас уже созрел план действий. Вы же были должны отцу приличную сумму долларов. Отдать в срок не получалось. Да и кредиторы угрожали наехать на фирму и на вас лично. А это страшно. Да и зачем вообще отдавать столько денег «никому не нужному старику» — так, наверное, вы думали, — когда его можно просто устранить за ненадобностью. Итак, удобное орудие убийства добыто. У ампул стандартная упаковка, надпись нечёткая, в случае чего следователи решат, что пациент сам перепутал лекарства. Надо просто ухитриться их подменить. Но для того, чтобы незаметно проникнуть в комнату отца в пансионате, вам, к сожалению, необходимы были сообщники. Причём такие, которым можно лапшу на уши навешать. Таковые нашлись — влюблённая в вас барышня и сторож-пьяница. Связь с Верой как бы оправдывала ваше появление в «Опушке» в случае, если заметят. Мол, по молодому делу приехали.

Буров повернулся к милиционеру, застывшему у дверей:

— Пригласите, пожалуйста, Веру Прохину.

Прохина вошла в комнату с каменным лицом, не глядя на Ларичева, а тот бросил на неё испепеляющий гневный взгляд.

— Гражданка Прохина, повторите, о чём просил вас Кирилл Ларичев накануне событий в «Опушке»?

Вера зарделась и медленно, но твёрдо чеканя слова, заговорила:

— Я приехала в «Опушку» раньше Кирилла и пошла его встречать на турбазе, как договорились. Там он предложил мне вернуться в «Опушку», назвал номер, который он заказал, и велел ждать его. Сказал, что немного опоздает и что мы потом сможем побыть вдвоём… признавался в любви… Ну, я и согласилась… А ещё он просил пройти через чёрную дверь, что позади здания… чтобы избежать посторонних глаз… Я так и сделала, на чёрной лестнице мне тоже никто не встретился, и я прошла прямо в номер Кирилла… Я ждала его до вечера, смотрела телевизор… Он пришёл перед самым ужином и, как мне показалось, был не в духе. Мы сели выпить, закусили фруктами, есть не хотелось и на ужин решили не идти, когда он вдруг спохватился и сказал, что ждёт важного звонка, но забыл мобильник в машине, на той стороне реки… и пошёл за ним. А мне ещё показалось, что телефон в его борсетке, я мельком видела, такой необычный, крутой. Но до этого ли мне было… Кирилл отсутствовал с полчаса… Потом вернулся, и мы были вместе до утра, спали всего часа два-три, встали ни свет ни заря. Завтрака ждать в пансионате Кирилл не захотел, мы спустились вниз и ушли опять через чёрный ход… А потом, когда мы перешли на ту сторону реки, кажется, уже в машине, Кирилл попросил меня никому не говорить, что он отлучался, потому что его искали партнеры по телефону, а он не отвечал и поэтому, мол, у него могут возникнуть неприятности. Ну, неприятностей я ему тогда, естественно, не желала… А после этого мы больше ни разу не встречались, ну, чтобы побыть вместе… Сначала он всё на занятость ссылался, а потом просто перестал звонить… Было страшно обидно.

В этом месте Ларичева как будто передёрнуло, он снова метнул гневный взгляд на Прохину и повернулся к Бурову:

— Вот видите, сама призналась… хотела отомстить мне за обиду… вот и несёт всякую чушь… — и, повернувшись к Прохиной, произнёс: — Давно придумала весь этот бред?

Лицо Бурова осталось невозмутимым. Он жестом остановил Прохину, готовую возразить, и перевёл взгляд на дежурного милиционера:

— Пригласите, пожалуйста, Раису Кулик.

Рыжеволосая, статная Рая вошла, растерянно, даже отрешённо оглядываясь, не зная, куда приткнуться. Буров указал ей на место за столом. «Совсем не похожа на жену пьяницы, — подумал он, — и что только судьба с людьми не делает».

— Пожалуйста, гражданка Кулик, что вы можете сообщить дополнительно в связи с делом «Опушки» и гибелью вашего мужа Владимира?

Раиса немного помялась, но начала на удивление твёрдым голосом:

— Ну, в общем… как-то вечером в те дни… незадолго до смерти господина Ларичева и… до своей гибели… Володька сообщил, что у нас скоро могут появиться средства… в смысле деньги… Я ещё удивилась откуда, работу, что ли, левую какую с Васькой взяли. Нет, говорит, пустячное дело, один добрый молодец попросил вечером чёрный ход оставить открытым, мол, ему к зазнобе своей надобно пройти, но не хочет, чтоб видели… понятное дело, потому как и родитель его, господин Ларичев, в это время в пансионате обретался. И всего-то делов, я говорю… А Володька посмеялся и отвечает: дело молодое, хочет незаметно пройти, полторы тыщи дал, чего не открыть ход-то. Эко преступление. Пусть молодёжь потешится… Вот эти деньги, не знаю, сколько на самом деле он получил, его и сгубили… Мне, правда, честно тыщу отдал, а на остальные гулять начал… с перепою и загорелся. Хотя и странно, отчего вспыхнул вагончик, ведь Володя-то не курил, Васька курит, а он давно бросил, кашель у него пошёл страшный в последнее время. И еще… Милиция на то внимания не обратила и никто меня подробности не спрашивал… Сгорел и сгорел бродяга по пьянке. Да вот только за вагончиком потом бутылку иностранную обнаружили с жёлтой такой наклейкой… недопитую… вроде как от джина. Ну, во-первых, мы эту иностранную гадость не пьём, не по нутру, да и не по карману нам, а потом… если уж он её пить взялся, так чтобы оставить треть бутылки… Да ни в жисть. Но бутылка красивая, и я её сохранила…

Раиса Кулик торжествующе-убеждённо оглядела присутствующих.

— Вот и думается мне, что в тот вечер гости у Володи были непростые… угощали иностранным… а от угощения разве алкаш откажется… В общем, споили мужика.

Буров откашлялся, просмотрел лежавшие перед ним листы бумаги и вытащил один.

— Отпечатки пальцев и недавний анализ ДНК на бутылке от джина показал, что обнаруженные следы принадлежат Юрию (Ясиру) Шаматову и Валерию Осипенко, оба сейчас находятся под следствием по делу о торговле наркотиками. Отпечатки двух ныне подследственных были сняты уж после гибели разнорабочего Кулика, и поэтому тогда они в картотеке МУРа не числились. Сопоставить их удалось только сейчас, при повторном рассмотрении дела. За прошедшие пять лет хлопчики поднаторели в преступных делах, можно сказать, разбушевались. Будем делать вам очную ставку с ними, Ларичев…

— Это ещё почему… — встрепенулся Кирилл, нервно теребя бейсболку.

Буров вздохнул: «Он ещё не знает всего, что мы накопали, вот и хорохорится».

— А потому, что эти двое ваших подручных по вашей наводке убили Рубцова… вернее, инсценировали его самоубийство… Но перестарались. И, видимо, так накурились травы, что, когда вешали Рубцова в душевой, не удивились, что он крепко спит. Вешали спящего. Всех вас, ребята, подвела страсть к наркоте и яркой спортивной форме… На преступление надо было одеваться как-то поскромнее… потемнее… неприметнее, что ли… и с употреблением дури повременить. Но, видимо, трусили на мокруху идти…

На лице Ларичева застыло недоумение. Он явно не понимал, что известно следователю и куда тот клонит. Но ощущал, что почва постепенно уходит из-под ног. «Всё. Хана. Эти бандитские суки меня сразу сдадут, чтобы свои шкуры спасти… Но не признаваться же сразу. Пусть сперва докажут».

Буров как будто прочитал его мысли и махнул караульному:

— Пригласите, пожалуйста, гражданина Федянина.

Василий Федянин вошёл в комнату со своей обычной блаженной улыбкой добряка на испитом лице, проворно шмыгнул к столу и сел на свободное место.

— Гражданин Федянин, расскажите, пожалуйста, о том, что вы видели в ночь смерти господина Рубцова, в ночь на воскресенье.

Василий помялся, словно размышляя, с чего начать, и своим тихим голосом, нараспев, стал говорить, часто отпивая предложенную воду из стакана:

— Помню всё хорошо, будто вчера приключилось… Многие думают, что бомж Василий мозги совсем пропил, ан нет, в завязке я давно… Но, правда, в тот вечер, накануне, с Володькой малость развязал, самую малость… Развезло меня, и я двинул не в свой вагончик, там Володька залёг, а в кусты, что у речки, недалеко от мостика… У меня там местечко заветное… я там часто кантуюсь, то сплю ночами, когда не холодно, а то рыбачу. Вот и тогда я задумал было удочку закинуть… Один дачник просил. А у меня червячки заранее накопаны… клёв вечером бывает неплохой… да только сморило меня от выпитого, и закемарил я, сам не заметил как… А среди ночи просыпаюсь… луна светит… видать вокруг всё на метры. Вижу, через мостик какие-то спортсмены тихонечко так, трусцой, перебираются. Я ещё подумал, что, наверное, тренировки такие… специальные.

Буров нетерпеливо, но вежливо попросил:

— Василий, давайте ближе к делу, кого конкретно видели, почему спортсмены, во что были одеты, что делали? Нам тут некогда повесть временных лет слушать…

— Так я и говорю… спортсмены, потому как одеты были в костюмчики такие фирменные, позавидуешь, при луне даже цвет можно было различить — один синий с жёлтой полосой вдоль рукавов, на груди и на штанах, второй вроде как чёрный или тёмно-серый, но с оранжевыми мелкими полосками по бокам, полоски ещё прямо-таки светились в темноте, а третий — тёмно-зелёный с иностранными буквами на груди и на спине… Я в школе немецкий учил, так что прочитать смог… название футбольной команды… вроде как шотландской… Скефилд… Да её любой мальчишка знает. Смотрю, куда это спортсмены путь держат, а сам тихонечко в кустах залёг, не моглось мне от выпитого, а любопытство разбирало. Ну, первый к чёрному ходу прямиком, и тут я его признал в свете луны — господина Ларичева сынок… Бывал у нас в «Опушке» не раз… кто ж его не знает. Дал знак другим ждать и исчез в проходе, стало быть, чёрный ход был открыт, а те двое сели на корточки у дома, где потемнее, и один вроде как закурил, незаметно так… только зажигалка вспыхнула раз, а потом красная точка в темноте осталась… Часов-то у меня нет… время точно не скажу… да и спросонку я был… Но примерно минут через пятнадцать первый вынырнул из дома, наклонился к тем двоим, что-то сказал, спустился к реке и потрусил обратно через мостик. А на той стороне ещё березничек такой молодой. А там у него машина… Ну, посидел он там сколько-то минут и вернулся в дом… Номер авто я, конечно, в ночи и через речку не разглядел, а вот марку сразу признал по характерному силуэту — спортивная «Мазда». Вы думаете, небось, Василий всю жизнь бомжевал, так нет, всего лет шесть, как жена выгнала, а до того водителем работал в одной стройфирме… Там у начальника такая же «Мазда» была… Классная тачка… тёлки балдеют. А те двое не мешкая в здание вошли, но выхода их я не дождался… опять заснул.

В этом месте Буров неожиданно для всех прервал рассказ бомжа:

— Вы говорили об этом милиционерам, когда те приехали после смерти Ларичева и Рубцова?

— Так меня никто ничегошеньки и не спрашивал… Я, правда, не совсем в форме был после давешнего, но менты… то есть милиционеры поставили пару общих вопросов и отпустили с богом, кто бомжу с бодуна поверит. Мы люди маленькие. А по своей инициативе я не стал рассказывать… впутываться в ментовские дела не дай бог… да и не придавал тогда важности увиденному. Вот вы стали спрашивать, я и рассказал всё как есть на ясную голову…

Буров жестом остановил говорившего, огляделся по сторонам и хмуро взглянул на сидевшего перед ним Кирилла Ларичева.

— Господин Ларичев, вы можете прокомментировать сказанное?

— А что тут комментировать… Через чёрный ход я заходил, уже знаете зачем. Меня в моём номере Вера ждала… А те двое… я и фамилий их даже не знаю, только имена… познакомились на турбазе. Выпивали вместе… а потом, раз уж вам всё надобно знать… договорились к Вере поехать, мол, она девушка добрая, без комплексов, до любви охочая… Выпьем, глядишь, всем достанется, чай, не убудет, бывало и такое…

Лицо жадно слушавшей Веры Прохиной вспыхнуло и стало пунцовым.

— Да как ты смеешь, скотина, — не сдержалась она, — кем ты меня тут выставляешь??? Да за этот поклёп ответишь по суду… Негодяй!

— А что, скажи, не было, не было?? — вяло огрызнулся Кирилл, явно хватаясь за вспомнившееся, как утопающий за соломинку.

— Что было — никого не касается. Это моя личная жизнь. И никакого отношения к тому, что обсуждается, не имеет.

Буров одним плавным, дирижёрским взмахом руки погасил вспышку гнева Прохиной и, порывшись в папке, достал ещё какой-то документ.

— Мы располагаем результатами обыска на квартире Шаматова, Осипенко и Ларичева.

— То есть как?! Вы производили у меня обыск без моего ведома? — На лице Кирилла появилось выражение оскорблённого достоинства. — По какому праву?

Буров вздохнул.

— Ордера на обыск у нас были. В квартире всех троих обнаружены спортивные костюмы, совпадающие с описанием Василия Федянина. На одном — фосфоресцирующие оранжевые полоски. А обыск у вас, господин Ларичев, действительно пришлось делать без вашего ведома, так как с вами связаться не удалось, а время поджимало. Это, конечно, не очень по правилам, но вы можете пожаловаться. Хотя я бы на вашем месте лучше подумал, как построить защиту от обвинений, которые вам сейчас будут предъявлены. У вас единственного — полный набор мотивов для убийства: необходимость расплатиться с долгами, желание получить богатое наследство и нежелание делиться им с матерью и кузиной, Ларисой Жаркович. Заодно отпадала и необходимость отдавать долг в валюте. Если чистосердечное признание и облегчит вашу вину, то не намного, учитывая, что ваши преступные действия были преднамеренными и тщательно продуманными. Но даже самые гениальные преступники в конечном счёте не могут продумать всё и совершают ошибки.

На этих словах дверь приоткрылась и в комнату вошла стройная молодая, но достаточно суровая дама в прокурорской форме. Она села рядом с Буровым, достала из своей папки бумагу и, откашлявшись, хорошо поставленным голосом зачитала заключение прокуратуры для передачи в суд.

— …на основании вышеизложенного гражданин Ларичев Кирилл Игоревич обвиняется в преднамеренном убийстве Ларичева Игоря Матвеевича и в организации убийства Рубцова Павла Сергеевича. В качестве меры пресечения и в интересах следствия прокуратура постановляет взять гражданина Ларичева под стражу до суда.

Судя по всему, Кирилл уже подготовился к такому исходу. Лицо его посерело, но не отразило никаких эмоций.

— Надеюсь, я могу связаться со своим адвокатом.

— Это ваше полное право, — ответила прокурор, жестом приглашая караульного заняться обвиняемым.

Как и следовало ожидать, Шаматов и Осипенко сразу сдали Ларичева-младшего. Они признались, что доставали морфий матери Кирилла и действовали по его наущению, но в тумане, потому что накурились дури. Лишь потом удивлялись, что Рубцов не проснулся, когда они подвешивали его к трубе. И тем более не заметили бежевый конверт, валявшийся на полу в комнате Рубцова. Короче, сработали топорно. Кроме торговли наркотиками на них висела ещё пара заказных убийств, так что «чистосердечное» признание позволило им скостить года три долгой отсидки. На суде Кирилл вёл себя вполне достойно, все обвинения признал и не пытался выкручиваться. Все свидетели подтвердили свои прежние показания. Было похоже, что внутри у Ларичева-младшего сломался какой-то стержень, поселилось безразличие к собственной судьбе, и он немало удивил своего адвоката полным отсутствием желания сопротивляться. Смягчающих обстоятельств в его деле суд не нашёл. Даже не учёл тот факт, что у подсудимого оставалась престарелая мать. Ксения Филипповна отказалась разговаривать с сыном до и после суда. Сказала, что он для неё просто умер. Жарковичи обещали ухаживать за больной, немощной женщиной.

Дочитав выписку из протокола суда, Буров удовлетворённо хлопнул ладонью по лежавшей перед ним стопке бумаг и почему-то смущённо посмотрел на сидевшую напротив Леру.

— Вот теперь всё можно отправлять в архив… Думаю, что такое надо отметить, как того требует русская традиция. Причём сразу…

Он достал из стола изящный флакон французского коньяка.

— Друзья подарили… на день рождения… У меня был три месяца назад… Мы ещё не общались… Выпьем, Лера. И закусим конфеткой, как полагается пьяндылыгам.

К его удивлению, Лера подняла маленький стакан, как заправский пьяница, и залпом выпила драгоценную жидкость. Щёки её моментально зарделись, а глаза вспыхнули озорным огнём.

— Предлагаю прогуляться по первой пороше, господин Шерлок Холмс. Это освежает.

Миновав неухоженный двор, они вышли за служебные ворота и остановились на заснеженном тротуаре в нерешительности. Буров не отрываясь минуты три смотрел на девушку, как перед расставанием навеки, потом вытоптал на свежем снегу сердце, пронзённое стрелой, и негромко, но внятно произнёс:

— Ну что ж! Наша команда неплохо справилась с заданием — надо бы оформить наше успешное сотрудничество и взаимопонимание официально. У меня есть знакомые в одном загсе, не придётся ждать три месяца.

И поскольку Лера медлила с ответом, Буров смутился, стал что-то бормотать про метели, снега, зимнюю стужу и окончательно запутался. А потом, неловко приподняв заснеженную шляпу как бы в знак прощания, ссутулившись, зашагал прочь по белому ковру, оставляя чёрные большие следы. И ушёл бы, если бы девушка его не окликнула:

— А куда мы поедем в свадебное путешествие?

Буров резко развернулся, и лицо его озарилось самой счастливой, глуповатой улыбкой. В это время Лера уже крепко хватала его под руку, чтобы никогда не расставаться. И от этого места на девственно чистом снегу зазмеилась мокроватая дорожка следов уже от двух пар крепких ног.

КОНЕЦ

Content

Сергей Венедов
Улики против улик

Часть первая В каждой избушке свои погремушки

Часть вторая Мы люди маленькие